Янис Варуфакис

Часть первая

Черный суперящик

Йоргос Чацис пропал без вести 29 августа 2012 года. В последний раз его видели в офисе социального страхования в маленьком северном греческом городе Сиатиста, где он узнал, что выплата ежемесячного пособия по нетрудоспособности в размере 280 евро приостановлена. Очевидцы сообщали, что Йоргос не стал жаловаться. «Казалось, он настолько обескуражен случившимся, что лишился дара речи», – говорилось в газетной заметке. Вскоре после того он воспользовался своим мобильным телефоном, чтобы позвонить жене. Дома никого не оказалось, поэтому он оставил голосовое сообщение: «Чувствую себя бесполезным. Мне больше нечего дать тебе. Позаботься о детях». Спустя несколько дней его тело обнаружили в отдаленной лесистой местности – он повесился над обрывом; мобильный телефон лежал на земле поблизости.

Волна самоубийств, вызванная греческой великой депрессией, привлекла внимание международной прессы несколькими месяцами ранее, когда Димитрис Христулас, семидесятисемилетний фармацевт на пенсии, застрелился под деревом посреди площади Синтагма в Афинах; он оставил трогательный, берущий за душу посмертный политический манифест против нищеты. В кои-то веки горе близких Христуласа и Чациса – горе, с которым они справлялись весьма достойно, – заставило бы устыдиться и угомониться даже самых настырных судебных приставов; вот только в Подкормистане (так я иронически называл Грецию после 2010 года) судебные приставы предпочитали держаться подальше от своих жертв, баррикадироваться в пятизвездочных отелях, пролетать по улицам кортежами и время от времени укреплять душевное равновесие не подкрепленными статистикой прогнозами восстановления экономики.

В том же 2012 году, за три долгих года до лекции об аутсайдерах и инсайдерах, прочитанной мне Ларри Саммерсом, мой партнер Даная Страту устроила художественную инсталляцию в галерее в центре Афин. Она назвала инсталляцию «Пора открывать черные ящики!». Зрителей приглашали полюбоваться сотней черных металлических ящиков, расставленных в геометрическом узоре. В каждом из ящиков была записка с тем или иным словом; эти слова Даная выбрала из тысяч ответов афинян в социальных сетях на вопрос: «Как бы вы определили одним словом, чего вы больше всего боитесь и что сильнее всего хотите сохранить?»

Идея Данаи противоречила принципу, на котором основано действие «черных ящиков», скажем, в самолетах: она предлагала открыть ящики, пока не стало слишком поздно, пока самолет не упал. Словом, которое афиняне выбирали чаще всего, оказалось не слово «работа», «пенсия» или «сбережения». Главным страхом жителей Афин было утратить достоинство. Остров Крит, чьи обитатели славятся своей гордостью по всей стране, показал наибольшее количество самоубийств с началом кризиса. По мере усугубления депрессии, по мере того как на гроздьях гнева «созревали ягоды»^[5], именно утрата достоинства повергала людей в отчаяние.

В предисловии к каталогу выставки я позволил себе привести сравнение с другой разновидностью «черного ящика». В инженерной среде, писал я, «черным ящиком» принято называть устройство или систему, чьи принципы действия совершенно непонятны наблюдателю, однако это нисколько не мешает понимать и пользоваться результатами деятельности такого устройства. Например, мобильный телефон успешно преобразует движения пальцев в телефонные звонки или в вызов такси, хотя для большинства из нас, не считая инженеров-электриков, происходящее внутри телефона или смартфона представляет собой загадку. Как отмечали философы, чужие умы суть квинтэссенция «черных ящиков»: мы не имеем ни малейшего понятия о том, что творится в головах других людей. (На протяжении тех 162 дней, хроникой которых выступает настоящая книга, я часто ловил себя на желании того, чтобы люди, меня окружавшие, мои товарищи и соратники, меньше походили на пресловутые «черные ящики».)

А есть, помимо того, и «суперящики», чьи размеры и масштаб действий таковы, что даже тем, кто их сконструировал и кто ими будто бы управляет, не под силу постичь принципы их деятельности; примером тут могут служить финансовые деривативы, последствий внедрения которых не осознавали даже финансисты, их придумавшие, или мировые банки и транснациональные корпорации, полноту деятельности которых редко воспринимают их руководители, а также, конечно, правительства и наднациональные институты наподобие Международного валютного фонда во главе с политиками и влиятельными бюрократами, которые занимают те или иные должности, но редко обладают реальной властью. Эти «суперящики» тоже преобразуют входящие сигналы – деньги, долги, налоги, голоса – в исходящие, то есть в прибыль, в более сложные формы задолженности, в сокращение социальных выплат и расходов на здравоохранение и образование. Разница между этими «суперящиками» и обычным смартфоном (или другими людьми) заключается в том, что большинство из нас едва ли контролирует входящие сигналы, тогда как сигналы исходящие определяют всю нашу жизнь.

Это различие можно выразить коротко в единственном слове: власть. Речь идет не о том могуществе, которым наделено электричество или которое проявляет себя в сокрушительном натиске океанских волн; нет, речь о менее броской, но более зловещей силе: о власти, которая принадлежит «инсайдерам», упомянутым Ларри Саммерсом (напомню, он опасался, что я не выказываю намерения ее принять). Это сила и власть тайной информированности.

Пока я занимал министерский пост и после того люди постоянно спрашивали меня: «Чего МВФ хотел от Греции? Неужели те, кто сопротивлялся облегчению долгового бремени, поступали так потому, что вынашивали некие незаконные тайные планы? Неужели они действовали на благо корпораций, заинтересованных в разграблении инфраструктуры Греции – ее аэропортов, морских курортов, телефонных компаний и так далее?» Увы, будь дело лишь в этом, все было бы намного проще.

Когда разражается крупномасштабный кризис, велик соблазн приписать его заговору могущественных сил. Перед мысленным взором сразу встает заполненная сигарным дымом комната, где сидят хитроумные мужчины (и немногочисленные женщины), прикидывающие, как получить прибыль в ущерб общему благу и выживанию слабых. Однако подобные мысленные картинки – не более чем заблуждение. Если резкое ухудшение наших жизненных обстоятельств и можно приписать какому-либо заговору, то это будет заговор, участники которого даже не подозревают о своем участии. Явление, воспринимаемое многими как заговор могущественных сил, в действительности представляет собой неотъемлемое свойство любой сети «черных суперящиков».

Ключами к пониманию этих сетей могущества выступают такие понятия, как «недопущение» и «непрозрачность». Вспомним этос «Слава алчности», характерный для Уолл-стрит и лондонского Сити в годы до краха 2008 года. Многие достойные банковские работники были обеспокоены тем, что происходило вокруг, и тем, что приходилось делать им самим. Но когда им в руки попадали доказательства, сулившие жестокие потрясения, они сталкивались с «дилеммой Саммерса»: допустить утечку информации к аутсайдерам и утратить влияние; сохранить информацию при себе и стать соучастниками грядущего кризиса – либо укрепить свое влияние, обменять эту информацию на какую-то другую, которой владеет кто-то еще (итогом обмена виделся импровизированный союз двоих людей, существенно укреплявший позиции обоих в широкой инсайдерской сети). Чем насыщеннее дополнительной конфиденциальной информацией такой обмен, тем легче этому двухстороннему союзу налаживать контакты с другими подобными альянсами. В результате появляется сеть власти внутри уже существующих сетей, и ее участники фактически вовлекаются в заговор, отнюдь не являясь сознательными заговорщиками, понимающими, что они творят.

Всякий раз, когда какой-либо политический деятель дает журналисту эксклюзивное интервью в обмен на обещание «подать» его мысли в наилучших интересах этого политика, журналист оказывается, пусть, так сказать, бессознательно, причисленным к сети инсайдеров. Всякий раз, когда журналист отказывается «сместить акценты» в материале в пользу политика, ему грозит опасность лишиться ценного источника информации и быть исключенным из упомянутой сети. Таким образом властные сети контролируют потоки информации, привлекая к сотрудничеству аутсайдеров и изгоняя тех, кто отказывается играть по принятым правилам. Эти сети возникают и развиваются органически, ими движет некое «внутреннее сверхстремление», не подвластное никакому человеку, даже президенту Соединенных Штатов Америки, генеральному директору банковской корпорации «Барклайс» или людям, занимающим ключевые посты в МВФ или национальных правительствах.

Если однажды угодил в эту паутину власти, требуется поистине героическое усилие над собой, чтобы из нее вырваться, в особенности когда уже не слышишь самого себя среди какофонии делания больших денег. Те немногие, кто отваживается, как говорится, выбиться из рядов, быстро становятся «сбитыми летчиками», и о них рассеянный мир скоро забывает.

Удивительно большое число инсайдеров, особенно тех, кто еще не успел увязнуть всем телом во властной сети, не обращает внимания на паутину, которую они помогают распространять; это объясняется относительной скудостью их контактов с данной сетью. Точно так же те, кто располагается в самом сердце этой сети, как правило, находятся слишком глубоко, чтобы замечать, что существует мир вовне. Редко кто-либо из них обладает достаточной проницательностью, чтобы заметить «черный ящик», в котором он живет и работает. К таким уникальным людям относится Ларри Саммерс. Вопрос, который он задал мне, был на самом деле призывом отвергнуть искусы мира вовне. А в основе его системы убеждений лежало убеждение, что мир возможно сделать лучше только изнутри «черного ящика».

Но в этом, как мне казалось, он сильно заблуждался.

Тесей перед лабиринтом

До 2008 года, пока «черные суперящики» функционировали стабильно, мы жили в мире, который казался сбалансированным и самовосстанавливающимся. Это были времена, когда британский премьер Гордон Браун восхвалял завершение цикла «подъема и спада»^[6], а будущий – в скором времени – председатель Федеральной резервной комиссии Бен Бернанке предрекал период великого спокойствия^[7]. Конечно, это была иллюзия, порожденная «черными суперящиками», чьи принципы действия не понимал никто – и уж тем более инсайдеры, ими якобы управлявшие. А затем, в 2008 году, случился великолепный крах, этакий 1929 год нашего поколения, на фоне которого кризис в маленькой Греции выглядел смешным.

На мой взгляд, финансовый кризис 2008 года, который ощущается до сих пор, почти десятилетие спустя, возник вследствие окончательного краха мировых «черных суперящиков», то есть сетей власти, заговоров без заговорщиков, определяющих наши жизни. Слепая вера Саммерса в то, что лекарство для этого кризиса появится в тех же самых рухнувших сетях, посредством обычной, повседневной деятельности инсайдеров, поражала меня уже тогда своей трогательной наивностью. Возможно, в ней не было ничего удивительного. В конце концов, тремя годами ранее я в предисловии к каталогу Данаи писал, что «открытие этих черных суперящиков становится необходимым условием для выживания нашего достоинства, для спасения изрядного числа наших собратьев-людей, даже для спасения нашей планеты. Проще говоря, у нас кончились оправдания. Поэтому пора открывать черные ящики!» Но чем это могло обернуться в реальности?

Во-первых, нужно взращивать в себе готовность признать, что мы, каждый из нас, вполне способны оказаться узлом в сети власти, быть, сами того не ведая, фактическими заговорщиками. Во-вторых – что наглядно продемонстрировал скандал с «Викиликс», – если мы попадем в такую сеть, вступим, подобно Тесею, в лабиринт и нарушим прохождение информации; если мы вселим страх перед неконтролируемым распространением информации в умы как можно большего числа участников сети, тогда такие «бессознательные», неуправляемые сети власти попросту рухнут под собственным весом и от собственной ненадежности. В-третьих, нужно сопротивляться любым попыткам заместить старые уничтоженные сети новыми.

К тому моменту, когда я вошел в вашингтонский бар три года спустя, я уже успел укрепиться в своих воззрениях. Для меня главным было не передавать информацию аутсайдерам, а сделать все возможное, чтобы избавить Грецию от долговой кабалы. Если для того следовало притворяться инсайдером, значит, так тому и быть. Но когда ценой за попадание в круг инсайдеров станет согласие с постоянным унижением Греции, я сразу уйду. Прокладывать нить Ариадны внутри инсайдерского лабиринта и желание следовать за нею к выходу есть, по-моему, предпосылка для сохранения достоинства, на котором зиждется счастье греческого народа.

На следующий день после моей встречи с Ларри Саммерсом я встретил Джека Лью, будущего министра финансов США. После наших переговоров в министерстве финансов этот чиновник удивил меня своим дружелюбием: «Министр, считаю своим долгом предупредить вас, что буквально через неделю вас ожидает публичная порка, затеянная Брюсселем». Слова Ларри насчет важности надежного укрытия, а также его предупреждение, что мы проигрываем войну в средствах массовой информации, внезапно сделались чрезвычайно актуальными.

Конечно, это не стало большим сюрпризом. Инсайдеры, как я писал в 2012 году, агрессивно реагируют на всех, кто осмеливается открывать их «черные суперящики» для общественности: «Легко нам не будет. Сети власти отреагируют сурово и быстро, свидетелями чему мы являемся. Они сделаются более авторитарными, более закрытыми, более фрагментированными. Их все больше станет заботить собственная «безопасность» и монополия на информацию, а их доверие к людям с улицы ослабнет сильнее прежнего»^[8].

Далее я расскажу о бурной и жесткой реакции сетей власти на мое упорное нежелание променять свободу Греции на привилегированное место внутри одного из «черных ящиков». Подпишите здесь

Все сводилось к одному крохотному росчерку на листе бумаги – к тому, готов ли я подписать над пунктиром новое соглашение о предоставлении займа, который окончательно запрет Грецию в долговой тюрьме.

Причина, по которой моя подпись имела такое значение, состояла в том, что, как ни странно, ни президенты, ни премьер-министры «убыточных» стран не подписывают кредитные соглашения с МВФ или с Европейским союзом. Эта сомнительная честь выпадает на долю несчастных министров финансов. Именно поэтому для кредиторов Греции было принципиально важно, чтобы я склонился перед их волей, чтобы меня вовлекли в число «своих» – или, в противном случае, сместили и заменили более гибким и понятливым преемником. Подпиши я соглашение, очередной аутсайдер превратился бы в инсайдера, и меня завалили бы похвалами и материальными благами. Поток мерзких обвинений в мой адрес в международной прессе, хлынувший, как по заказу, чуть больше недели спустя после моего визита в Вашингтон, как и предупреждал американский чиновник, никогда бы не вылился на мою голову. Наоборот, меня именовали бы «ответственным» и «надежным партнером», «образумившимся мятежником», который сумел поставить интересы своего народа выше собственного «нарциссизма».

Судя по выражению лица Ларри Саммерса, когда мы выходили из бара под проливной дождь, он меня вроде бы понял. Он догадывался, что «европейцы» не заинтересованы в честной сделке со мной или с греческим правительством. Он понимал, что рано или поздно на меня надавят, принуждая подписать капитуляцию за принятие в «клуб» полноценных инсайдеров. Он знал, что я не хочу этого делать. И искренне полагал мой отказ глупостью – во всяком случае, лично для меня.

Со своей стороны, я понимал, что он хочет помочь мне заключить справедливую (по возможности) сделку. Еще я понимал, что он сделает все возможное, чтобы помочь нам, если это не нарушит его золотого правила: инсайдеры никогда не выступают против других инсайдеров и никогда не обсуждают с аутсайдерами действия и слова инсайдеров. Но я сомневался в том, что хоть когда-нибудь он поймет, почему нет ни единого шанса – ни на земле, ни в небесах, если уж на то пошло, – получить мою подпись на новом кабальном соглашении о предоставлении займа. Потребовалось бы слишком много времени, чтобы я внятно смог объяснить свои причины, но даже располагай мы этим временем, боюсь, мы слишком по-разному смотрели на мир для того, чтобы мое объяснение имело для Ларри какой-то смысл.

Доведись мне все-таки объясняться, я бы поведал ему две истории.

Первая произошла, если меня не подводит память, в афинском полицейском участке осенью 1946 года, когда Греция оказалась на грани коммунистического мятежа и второй фазы катастрофической гражданской войны. Двадцатилетний студент-химик из Афинского университета по имени Йоргос был арестован тайной полицией, избит и брошен в стылую камеру, где провел несколько часов. Наконец некий старший офицер вызвал его в свой кабинет, чтобы сдержанно извиниться. Сожалею о грубом обращении, которому вы подверглись, сказал он. Вы хороший человек и пострадали незаслуженно. Сами понимаете, времена нынче непростые, вот мои люди и сорвались. Простите их. Просто подпишите здесь – и можете идти. Примите мои извинения.

Полицейский казался искренним, и Йоргос порадовался тому, что побои и мучения, которым подвергли его головорезы-агенты, завершились. Но затем он прочитал машинописный текст, который офицер попросил его подписать, и юношу, что называется, пробрало холодом до самого нутра. В тексте говорилось: мол, я, такой-то, всем сердцем и всей душой осуждаю коммунизм, тех, кто его пропагандирует, а также их соратников.

Дрожа от страха, он отложил ручку, постарался успокоиться – и со всей вежливостью, которую ему на протяжении многих лет прививала его мать Анна, ответил: «Господин офицер, я ни в коем случае не буддист, но я ни за что не подпишу государственный документ, осуждающий буддизм. Также я не мусульманин, но я не думаю, что государство вправе просить меня осуждать ислам. И я нисколько не коммунист, но не вижу причин, по которым мне следует осуждать коммунизм».

Это заступничество за гражданские свободы было, разумеется, бессмысленным. «Подписывай! – велел разъяренный офицер. – Или тебя ждут пытки и бессрочный арест. Выбор за тобой». Ярость офицера объяснялась провалом вполне разумных и естественных с его стороны ожиданий. У Йоргоса были все задатки прирожденного инсайдера. Он родился в Каире в семье среднего класса в большой греческой общине, которая имела прочные связи в космополитическом европейском анклаве, среди французов, итальянцев и англичан, а рос рядом с образованными армянами, евреями и арабами. На французском говорили у них дома, благодаря заботам матери, по-гречески преподавали в школе; английский он изучал на работе, арабский на улице, а итальянский в опере.

В возрасте двадцати лет, исполненный решимости вернуться к своим корням, Йоргос отказался от непыльной должности в каирском банке и перебрался в Грецию, где собирался изучать химию. Он прибыл в Афины в январе 1945 года на корабле «Коринтия», всего через месяц после окончания первого этапа гражданской войны в Греции, этого первого эпизода холодной войны^[9]. В стране наступило временное перемирие, и потому Йоргосу показалось разумным, когда к нему обратились как левые, так и правые студенты стать компромиссным кандидатом в президенты студенческой ассоциации факультета.

Однако вскоре после его избрания университетское начальство повысило плату за обучение, хотя студенты и без того прозябали в абсолютной нищете. Йоргос пошел к декану факультета, попытался, насколько мог, объяснить, почему плату повышать не нужно. На обратном пути его подстерегли полицейские, жестоко избили юношу на мраморных ступенях здания факультета, а потом его поставили перед выбором, по сравнению с которым дилемма Саммерса выглядела прогулкой в парке.

Учитывая буржуазное происхождение молодого человека, полиция имела все основания полагать, что Йоргос либо подпишет документ, либо сломается, едва ему пригрозят пытками. Однако с каждым новым избиением Йоргос ощущал все меньше желания подписывать заявление, покончить с болью и вернуться домой. В результате он перебывал во множестве камер и множестве тюрем, откуда мог бы вырваться в любой миг, просто черкнув закорючку-подпись на листе бумаги. Четыре года спустя Йоргос, успевший превратиться в тень себя прежнего, вышел из тюрьмы – и очутился в угрюмом обществе, которое не знало о муках его выбора (и не очень-то хотело знать).

Между тем, пока Йоргос находился в заключении, молодая женщина (младше его на четыре года) стала первой студенткой, принятой на химический факультет Афинского университета – вопреки всем попыткам этого не допустить. Элени, так ее звали, начала учебу в университете как мятежная натура и протофеминистка, но ощущала при этом глубокую неприязнь к левым: в годы нацистской оккупации ее, совсем еще девочку, похитили леваки-партизаны, ошибочно принявшие Элени за родственницу пособника нацистов. После зачисления в университет фашистская организация под названием «Х» завербовала девушку из-за ее ярых антикоммунистических чувств. Первым – и, как оказалось, последним – ее заданием было следить за другим студентом-химиком, недавно освободившимся из тюрьмы.

Такова, если коротко, история моего появления на свет. Йоргос стал моим отцом, а Элени, лидер феминистского движения 1970-х годов, была моей матерью. При такой «наследственности» я вряд ли мог рассматривать всерьез возможность стать инсайдером за подпись на документе. Понял бы меня Ларри Саммерс? Честно сказать, сомневаюсь.

Не для меня

Другая история такова. Я повстречал Ламброса в афинской квартире, которую мы делили с Данаей, за неделю или около того до выборов января 2015 года, завершившихся моим назначением на пост министра. Стоял прохладный зимний день, кампания была в разгаре, и я согласился дать интервью испанской журналистке Ирен. Она прибыла к нам в сопровождении фотографа и Ламброса, грека-переводчика из Афин. Как выяснилось, услуги Ламброса были излишними, поскольку мы с Ирен общались по-английски. Но он остался, внимательно наблюдал и слушал.

После интервью, пока Ирен и фотограф собирали свое снаряжение и шли к выходу, Ламброс подошел ко мне. Он пожал мне руку и не отпускал мои пальцы, втолковывая с сосредоточенностью человека, чья жизнь зависит от того, услышат ли его слова: «Надеюсь, вы не заметили этого по моему внешнему виду. Я стараюсь, как могу, чтобы это не бросалось в глаза, но на самом деле я бездомный». Далее он поведал мне свою историю, по возможности коротко.

У Ламброса была квартира, была работа с иностранными языками и была семья. В 2010 году, когда экономика Греции рухнула, он потерял работу, а потом, когда их выселили из квартиры, лишился и семьи. Весь последний год он жил на улице. Его единственным источником дохода было предоставление переводческих услуг иностранным журналистам, прибывшим в Афины ради освещения очередной демонстрации на площади Синтагма, спровоцировавшей скандал и, следовательно, заслуживавшей упоминания в печати. Главная забота Ламброса теперь заключалась в том, чтобы найти несколько евро на зарядку дешевого мобильного телефона, дабы иностранные работодатели могли с ним связаться.

Поняв, что пора заканчивать монолог, он поспешил перейти к сути, то есть к тому, чего он хотел от меня:

Умоляю, пообещайте мне кое-что! Я знаю, что вы выиграете выборы. Я разговариваю с людьми на улице, и никто не сомневается в вашей победе. Когда вы победите, когда займете пост в правительстве, прошу – не забудьте об этих людях. Сделайте что-нибудь для них. Не для меня! Меня спасать уже поздно. Те из нас, кого погубил кризис, не сумеют вернуться к прежней жизни. Мы остались в прошлом. Но сделайте, пожалуйста, что-нибудь для тех, кто все еще держится. Кто цепляется ногтями за край обрыва. Кто еще не упал. Сделайте это для них. Не позволяйте им упасть. Не поворачивайтесь к ним спиной. Не подписывайте то, что вам подсовывают, как поступали другие до вас. Поклянитесь, что вы не станете подписывать. Клянетесь?

«Клянусь», – ответил я без обиняков.

Спустя неделю я принимал присягу в качестве министра финансов страны. В последующие месяцы всякий раз, когда моя решимость ослабевала, достаточно было вспомнить этот разговор. Ламброс никогда не узнает о том, как его слова помогали мне в самые мрачные часы этих 162 дней. Глава 2

Узники собственных планов

Став министром финансов пять лет спустя, я услышал это от них прямым текстом. Высшие должностные лица МВФ, министр финансов Германии, ключевые фигуры ЕЦБ и Европейской комиссии – все признавали, каждый по-своему, что это правда, что они предлагают Греции помощь, которую нельзя принимать. Более того, сделав свое предложение, они лишили себя возможности отступить.

Менее чем через месяц после моего избрания, в феврале 2015 года, в одном из тех гнетущих помещений без окон, залитых светом неоновых ламп, которыми изобилуют здания комплекса ЕС в Брюсселе, я обнаружил, что сижу напротив Кристин Лагард, директора-распорядителя МВФ, бывшего министра финансов Франции и бывшего вашингтонского адвоката высокого полета. В тот день она грациозной походкой вплыла в здание, облаченная в гламурную кожаную куртку, и рядом с нею я выглядел серым и скучным в своем деловом костюме. Это была наша первая встреча, мы дружелюбно побеседовали в коридоре, а затем перешли в зал заседаний для серьезного разговора.

За закрытыми дверями, в присутствии нескольких помощников с каждой стороны, предмет беседы сделался серьезным, но тон оставался дружелюбным. Кристин позволила мне обрисовать в основных чертах собственное видение причин и характера ситуации в Греции, а также выдвинуть ряд предложений по исправлению текущего положения. Некоторое время она согласно кивала. Казалось, мы нашли общий язык и оба стремились установить хорошие отношения. Под занавес переговоров, уже направляясь к двери, нам выпал шанс на короткий, мимолетный, но полезный во всех отношениях тет-а-тет. Кристин одобрила предпринятые мною шаги, поддержала мое стремление облегчить долговое бремя страны и понизить налоговые ставки в качестве необходимых условий для восстановления экономики Греции. Но затем она поведала мне кое-что еще, спокойно и откровенно. Вы, конечно, правы, Янис, сказала она. Цели, которые перед вами ставят, попросту недостижимы. Но вы должны понимать, что мы слишком много вложили в эту программу. Мы не можем отступить. Доверие к вам зависит от вашего согласия выполнять намеченную программу^[11].

Именно так и было сказано. Директор МВФ призналась министру финансов обанкротившейся страны в том, что политика, навязанная его стране, никуда не годится. Не потому, что ее трудно реализовать. Не потому, что вероятность успеха невелика. Нет, Кристин честно признала, что эта политика не спасет нас ни при каких условиях.

С каждой встречей, особенно с умнейшими и менее сдержанными в оценках чиновниками «Тройки», у меня укреплялось ощущение, что я наблюдаю не просто противостояние «их» и «нас», хороших и плохих. Скорее, на моих глазах разворачивалась подлинная драма, достойная гения Эсхила или Шекспира, драма, по сюжету которой заядлые интриганы попадали в ловушку собственных планов. В этой жизненной драме, очевидцем которой мне выпало быть, сакральное правило Саммерса насчет инсайдеров сработало в тот самый миг, когда они признали свое бессилие. Все чиновники старательно уходили от комментариев, официальная позиция сводилась к отрицанию всего и вся, а трагические последствия тупика, куда нас загнали, копились и множились, как говорится, на автопилоте, усугубляя растерянность «европейцев», возненавидевших саму ситуацию за то, что та лишила их власти над событиями.

Ведь они – директорат МВФ, ЕС, правительства Германии и Франции – вложили изрядный политический капитал в программу, которая ввергала Грецию в пучину банкротства, обрекала греческий народ на невыразимые страдания и вынуждала нашу молодежь массово эмигрировать; как следствие, альтернативы не было: греческий народ, по их мнению, обязан страдать дальше. Что касается меня, политического выскочки, доверие ко мне зависело от того, соглашусь ли я проводить эту политику (бесполезную, как считали сами инсайдеры) и стану ли пропагандировать ее среди аутсайдеров, которые меня избрали, поверив, что я отличаюсь от былых политиков-неудачников.

Трудно объяснить это ощущение, но я не испытывал враждебности по отношению к Кристин Лагард. Наоборот, мне было приятно общаться с этой умной, доброжелательной, очевидно уважавшей меня женщиной. Моя вера в человечество нисколько не пошатнулась бы, доведись мне узнать, что лично она всегда выступала за более гуманное решение «греческой проблемы». Но личные отношения не имели значения. Она была ведущим инсайдером, и потому ее главным приоритетом являлись сохранение политического капитала инсайдеров и минимизация любого вызова их коллективной власти.

Доверие, как и торговля, опирается на достижение компромиссов. Для каждой покупки существует вариант выбросить деньги на ветер. Укрепление моего положения в контактах с Кристин и прочими ключевыми фигурами означало, что придется пожертвовать доверием Ламброса, того бездомного переводчика, который заставил меня поклясться, что я позабочусь о людях, в отличие от него самого, еще не утонувших в пучине банкротств, поглощавшей нашу страну. Подобную сделку, как ни крути, никогда не свести к персональному выбору. А потому в раскладе, который стал оформляться достаточно рано, мое удаление со сцены рисовалось все более необходимым.

Чуть больше года спустя, накануне референдума в Великобритании 23 июня 2016 года, я находился на британской земле и выступал с речами в поддержку тех «радикалов», кто считал, что Великобритания должна остаться в ЕС – чтобы противодействовать нынешнему ЕС, чтобы спасти его от краха и реформировать. Это была непростая задача. Убеждать британских аутсайдеров в том, что они должны проголосовать за сохранение ЕС, было нелегко, особенно на севере Англии, ибо даже мои сторонники в Великобритании, женщины и мужчины, близкие по духу и взглядам к Ламбросу, а не к Кристин, говорили, что должны «донести правду» до глобального истеблишмента. Как-то вечером я услышал по Би-би-си, что Кристин Лагард примкнула к руководителям прочих ведущих финансовых институтов мира (Всемирный банк, ОЭСР, ЕЦБ, Банк Англии и т. д.), которые предостерегали британских аутсайдеров от соблазнов и искусов «Брексита». Я немедленно отправил Данае эсэмэс из Лидса, где выступал тем вечером: «С такими союзниками кому нужны враги?»

«Брексит» состоялся потому, что инсайдеры перешли границы приличий. После десятилетий контактов с людьми вроде меня, которым предлагалось доверие в обмен на готовность предать аутсайдеров, которые голосовали за нас, истеблишмент продолжал путать аутсайдеров с теми, кто прислушивается к их советам. По всей Америке, в Великобритании, во Франции и в Германии – повсюду инсайдеры чувствовали, что их власть ослабевает. Узники собственных планов, рабы дилеммы Саммерса, они были обречены, подобно Макбету, совершать ошибку за ошибкой, пока не осознают, что корона больше не символизирует реальную власть, а лишь напоминает об ускользнувшей власти. За несколько месяцев моих переговоров с ними мне случилось наблюдать проблески осознания этой трагической ситуации.

Глупцы, это же (французские и немецкие) банки!

Друзья и журналисты часто просят меня описать наихудшие подробности переговоров с кредиторами Греции. Не иметь возможности прокричать с крыши о том, что сильные и могучие говорили мне наедине, конечно, разочаровывало, но гораздо хуже было общаться с кредиторами, которые на самом деле не желали возвращать вложенные средства. Переговоры с ними и попытки их вразумить походили на переговоры о мире с генералами, преисполненными решимости продолжать войну, поскольку они твердо знают, что они сами, их сыновья и их дочери находятся в полной безопасности.

Какова была природа этой войны? Почему кредиторы Греции вели себя так, словно не хотели вернуть свои деньги? Что побудило их сконструировать западню, в которой они в итоге оказались? Отгадка станет очевидной за считаные секунды, если оценить состояние французских и германских банков после 2008 года.

Хронические пороки Греции (отставание в развитии, бесхозяйственность и коррупция) вполне способны объяснить ее стабильную экономическую слабость. Однако недавняя несостоятельность была спровоцирована фундаментальными недостатками самого проекта ЕС и его валютного союза, основанного на евро. ЕС зарождался как картель крупных бизнесов, стремившихся ограничить конкуренцию между тяжелой индустрией стран Центральной Европы и обеспечить для них экспортные рынки в таких периферийных странах, как Италия или Греция. Дефицит бюджета в Греции и прочих малых странах отражал излишки в бюджетах стран наподобие Германии. Пока драхма девальвировалась, этот дефицит удавалось держать под контролем. Но когда национальную валюту сменил евро, кредиты от немецких и французских банков привели к тому, что греческий бюджетный дефицит вознесся в стратосферу^[12].

Кредитный кризис 2008 года, последовавший за крахом Уолл-стрит, обанкротил банкиров Европы, которые полностью свернули кредитование к следующему году. Лишенная возможности рефинансировать свои долги, Греция в том же году угодила в пропасть неплатежеспособности. Три французских банка неожиданно столкнулись с убытками от периферийного долга, превышавшими по крайней мере вдвое объем средств во французской экономике. Данные, предоставленные Банком международных расчетов, рисуют поистине ужасающую картину: на каждые тридцать вложенных евро они получали всего один. Это означало, что даже при 3 % невозврата (а это 106 миллиардов евро в займах, выданных периферийным правительствам, домохозяйствам и компаниям) тройку ведущих банков Франции потребуется спасать французскому государству.

Совокупный кредит, выданный теми же тремя французскими банками правительствам Италии, Испании и Португалии, составлял 34 % от общей стоимости экономики Франции – 627 миллиардов евро, если приводить точные цифры. Ради справедливости отмечу, что эти банки в предыдущие годы также предоставили не менее 102 миллиардов евро Греции. Если греческое правительство не сможет погасить кредиты, денежные дельцы по всему миру испугаются – и перестанут кредитовать португальцев, а также, возможно, итальянцев и испанцев, опасаясь, что эти страны окажутся следующими, кто объявит дефолт. При невозможности рефинансировать их объединенный долг в размере почти 1,76 триллиона евро по доступным процентным ставкам правительства Италии, Испании и Португалии вряд ли смогут выполнить свои обязательства перед тройкой ведущих банков Франции, и у тех возникнут зияющие дыры в балансе. За одну ночь основные банки Франции рисковали потерять 19 % своих «активов» – при том, что потеря всего 3 % уже грозила им крахом.

Чтобы ликвидировать эту дыру, французскому правительству понадобилось бы срочно отыскать ровно 562 миллиарда евро. В отличие от федерального правительства Соединенных Штатов Америки, которое способно переложить такие расходы на свой центральный банк (ФРС), Франция избавилась от собственного центрального банка в 2000 году, когда присоединилась к соглашению о валютном союзе, поэтому ей пришлось бы полагаться на доброту общего центробанка Европы – Европейского центрального банка. Увы, в уставе ЕЦБ четко прописан запрет не принимать на баланс плохие «греко-латинские» долги, частные и государственные. Вот так. На этом условии настояла Германия, только так согласная поделиться своей драгоценной немецкой маркой, переименовав ее в евро, с европейским «охвостьем».

Легко вообразить ту панику, в которую ударились президент Франции Саркози и ее министр финансов Кристин Лагард, когда они сообразили, что им, возможно, придется добывать из ниоткуда 562 миллиарда евро. Не менее легко вообразить страх одного из предшественников Лагард во французском министерстве финансов, печально известного Доминика Стросс-Кана, который тогда был директором-распорядителем МВФ и намеревался использовать свое положение как основу для начала предвыборной кампании на пост президента Франции через два года. Высшие должностные лица Франции понимали, что банкротство Греции потребует от французского государства заимствовать в шесть раз больше ежегодных налоговых поступлений, чтобы спасти три банка, совершивших очевидную глупость.

Это было попросту невозможно. Узнай рынок о том, как развивается ситуация, процентные ставки по собственному государственному долгу Франции взметнулись бы в стратосферу, а 1,29 триллиона евро французского государственного долга в мгновение ока попали бы в категорию плохих долгов. Для страны, которая отказалась от возможности печатать банкноты – это единственный нынешний способ извлекать деньги из воздуха – итогом стал бы экономический крах, повлекший бы за собой крах Европейского союза и его общей валюты.

В Германии между тем затруднительное положение канцлера оказалось не менее тревожным. В 2008 году, когда банки Уолл-стрит и лондонского Сити падали один за другим, Ангела Меркель старательно сохраняла имидж сурового и заботящегося о финансах «Железного канцлера». Морализаторски грозя пальчиком расточительным банкирам «англосферы», она привела в восторг прессу своим выступлением в Штутгарте, когда заявила, что банкирам Америки стоило бы поучиться у швабской домохозяйки умению управлять финансами. Вообразите же ее ужас, когда вскоре после того на нее обрушился шквал пугающих телефонных звонков из министерства финансов, из центрального банка и от экономических советников; все они наперебой твердили одно и то же – причем в их слова невозможно было поверить: госпожа канцлер, наши банки разоряются! Чтобы их спасти, требуются 406 миллиардов евро из денег швабских домохозяек – и не завтра, а вчера!

Признаться в таком публично было равносильно политическому самоубийству. Как она вышла бы к тем парламентариям, которым много лет читала нравоучительные лекции о бережливости применительно к больницам, школам, расходам на инфраструктуру, социальное обеспечение и охрану окружающей среды; как взялась бы умолять их согласиться на столь существенную «подпитку» банкиров, которые до сих пор фактически купались в деньгах? Как известно, необходимость – мать принудительного смирения. Канцлер Меркель глубоко вздохнула, вошла в великолепное, спроектированное Норманом Фостером здание федерального парламента в Берлине (бундестаг), изложила ошеломленным парламентариям дурные вести – и удалилась с запрошенной субсидией. По крайней мере, наверняка думала она, с этим-то я справилась. Вот только она ошибалась. Несколько месяцев спустя прилетел новый шквал телефонных звонков с просьбой выделить еще столько же миллиардов евро для тех же банков.

Почему «Дойчебанку», «Финанцбанку», прочим базирующимся во Франкфурте столпам финансовой некомпетентности понадобилось больше средств? Потому что суммы в размере 406 миллиардов евро, полученной от госпожи Меркель в 2009 году, оказалось едва достаточно для покрытия сделок с обесценившимися американскими деривативами. Конечно, этой суммы не хватило на покрытие банковских кредитов правительствам Италии, Ирландии, Португалии, Испании и Греции (в общей сложности на 477 миллиардов евро, из которых Афинам достался солидный кусок – 102 миллиарда евро). Лишись Греция возможности возвращать кредиты, три немецких банка столкнулись бы с очередной дырой в балансе, и от госпожи Меркель потребовался бы новый чек на сумму от 340 до 406 миллиардов евро. Будучи опытным политиком, госпожа канцлер прекрасно понимала, что теперь уже точно совершит политическое самоубийство, если снова придет в бундестаг и попросит у парламента такую сумму.

В общем, лидеры Франции и Германии потратили около 1 триллиона евро, чтобы не позволить греческому правительству открыть правду – то есть сознаться в банкротстве страны. При этом им следовало изыскать какой-то способ спасти своих банкиров во второй раз, не поставив в известность парламенты. Как сказал Жан-Клод Юнкер, тогдашний премьер-министр Люксембурга, а затем президент Европейской комиссии: «Когда дело становится серьезным, приходится лгать»^[13].

Спустя несколько недель удалось кое-что придумать: второй транш помощи собственным банкам будет представлен как акт солидарности с расточительными и ленивыми греками, которые, пусть невоспитанные и вообще невыносимые, по-прежнему остаются членами большой европейской семьи, а потому их нужно спасать. Весьма удобно, что это спасение подразумевало выделение нового гаргантюанского кредита, посредством которого греки смогли бы расплатиться с кредиторами из Франции и Германии, то бишь с провинившимися банками. Однако возникло техническое затруднение, которое необходимо было устранить: пункт учредительного договора еврозоны запрещал финансирование государственного долга со стороны ЕС. Как это обойти? Головоломку решили с типичной брюссельской хитрецой (это неаппетитное блюдо европейцы, в особенности англичане, успели научиться ненавидеть).

Во-первых, новые кредиты объявили не европейскими, а международными, любезно разрешив МВФ участвовать в сделке. Для этого от МВФ потребовалось нарушить свое самое священное правило: никогда не выделять кредит стране-банкроту до тех пор, пока она не «сострижет», то есть не рефинансирует, свой долг. Тогдашний директор-распорядитель МВФ Доминик Стросс-Кан, отчаянно желая спасти банки страны, президентом которой он собирался стать через два года, охотно пошел на сотрудничество и убедил внутреннюю бюрократию МВФ смириться с этим нарушением. Привлечение МВФ позволяло заявить, что все международное сообщество, а не только ЕС, кредитует греков во имя реализации высокой цели – поддержки мировой финансовой системы. Рекомендую запомнить, что речь шла о попытке ЕС спасти государство-члена ЕС, не говоря уже о немецких и французских банках!

Во-вторых, крупнейшая доля займов, которую следовало изыскать в Европе, поступит не от ЕС как такового; нет, их решили оформить в виде ряда двусторонних займов Греции – от Германии, от Ирландии, от Словении и так далее, причем каждый двусторонний договор должен отражать относительную экономическую силу кредитора (налицо любопытное применение знаменитой максимы Карла Маркса «От каждого по способностям, каждому по потребностям»^[14]). Как следствие, из каждых 1000 евро, выделенных Афинам на возмещение долга французским и немецким банкам, Германия гарантировала 270 евро, Франция – 200 евро, а остаток в 530 евро гарантировали малые и бедные (в сравнении с первыми двумя) страны^[15]. Такова была суть уловки по «спасению» Греции – по крайней мере, для Франции и Германии: тем самым большая часть бремени по санации французских и немецких банков перекладывалась на налогоплательщиков из стран, что были даже беднее Греции, например из Португалии и Словакии. Вместе с ни о чем не подозревающими налогоплательщиками из числа членов МВФ, скажем из Бразилии и Индонезии, этим налогоплательщикам предстояло перечислять средства в банки Парижа и Франкфурта.

Не ведая, что они, по сути, расплачиваются за промахи и ошибки французских и немецких банкиров, словаки и финны, подобно простым немцам и французам, верили, что они помогают стране-соседу избавиться от долгов. Так, во имя солидарности с невыносимыми греками, франко-германская «ось» посеяла семена ненависти между гордыми народами.

От операции «Спасение» до банкротства

Едва «спасительные» ссуды потекли в министерство финансов Греции, началась операция «Спасение»: процесс немедленного перенаправления денег обратно во французские и немецкие банки. К октябрю 2011 года вложения немецких банков в государственный долг Греции сократились на целых 27,8 миллиарда евро – до 91,4 миллиарда евро. Пять месяцев спустя, к марту 2012 года, они уже составляли менее 795 миллионов евро. А французские банки выходили из обеспечения долга еще быстрее: к сентябрю 2011 года они избавились от греческих государственных облигаций на сумму 63,6 миллиарда евро – и полностью исключили греческий долг из своего баланса к декабрю 2012 года. То есть операцию провернули менее чем за два года. Вот к чему, собственно, свелась помощь Греции.

Неужели Кристин Лагард, Николя Саркози и Ангела Меркель были настолько наивны, что ожидали от обанкротившегося греческого государства возврата этих денег и процентов по кредитам? Разумеется, нет. Они воспринимали все происходящее именно так, как следовало – как циничное перекладывание потерь французских и немецких банков на плечи самых слабых налогоплательщиков Европы. В том-то и заключалась суть: кредиторы из ЕС, с которыми я вел переговоры, не уделяли первостепенного внимания возвращению своих денег потому, что на самом деле это были не их деньги^[16].

Социалисты, как любила повторять Маргарет Тэтчер, просто обязаны привести финансы в беспорядок, потому что рано или поздно у них заканчиваются чужие деньги^[17]. Что бы сказала, интересно, Железная леди, доведись ей узнать, что эта фраза будет отлично характеризовать ее собственных самопровозглашенных учеников, неолиберальных бюрократов, управлявших банкротством Греции? Разве эта «помощь» Греции была чем-то еще, кроме спасения французских и немецких банков за счет чужих денег?

В своей книге «Глобальный Минотавр», которую я писал в 2010 году, когда Греция вступала в период кризиса, я утверждал, что капиталистическая идеология свободного рынка пала в 2008 году, спустя семнадцать лет после крушения коммунизма. До 2008 года апологеты свободного рынка изображали капитализм этакими дарвиновскими джунглями, где происходит естественный отбор наиболее успешных предпринимателей. Но после финансового краха 2008 года дарвиновский естественный отбор словно перевернули с ног на голову: чем более несостоятельным оказывался банкир, особенно в Европе, тем больше у него появлялось шансов присвоить доходы всех остальных – простых трудяг, инноваторов, бедняков и, конечно, политически бессильных. Банкротократия – вот имя, которое я дал этому новому режиму.

Большинству европейцев приятно думать, будто американская банкротократия хуже своей европейской «кузины», вследствие могущества Уолл-стрит и печально известной «открытой двери» между американскими банками и правительством США. Что ж, они сильно, очень сильно ошибаются. Банками Европы перед 2008 годом управляли столь бездарно, что банкиры-неудачники с Уолл-стрит выглядят на этом фоне едва ли не образцом добродетели. Когда начался кризис, банки Франции, Германии, Нидерландов и Великобритании располагали активами на более чем 30 триллионов долларов США; это в два с лишним раза выше государственного дохода Соединенных Штатов Америки, в восемь раз выше государственного дохода Германии и почти в три раза выше государственных доходов Великобритании, Германии, Франции и Нидерландов, взятых вместе^[18]. Греческое банкротство 2010 года потребовало бы немедленного вмешательства правительств Германии, Франции, Нидерландов и Великобритании на сумму примерно 10 000 долларов США на каждого ребенка, женщину и мужчину, проживающих в этих четырех странах. Для сравнения, аналогичная ситуация применительно к Уолл-стрит потребовала бы относительно скромного вмешательства в размере не более 258 долларов на одного гражданина США. Если уж Уолл-стрит заслуживает ярости американской общественности, европейские банки заслуживают этого в 38,8 раза больше.

Но это еще не все. Вашингтон мог бы передать плохие активы Уолл-стрит на баланс Федеральной резервной комиссии и оставить их там, пока банки не оправятся – или пока они не канут в забвение, из которого их однажды извлекут археологи будущего. Проще говоря, американцам не нужно оплачивать даже эти сравнительно скромные 258 долларов на душу населения. Но в Европе, где такие страны, как Франция и Греция, отказались от собственных центральных банков в 2000 году, а ЕЦБ запрещено приобретать плохие долги, деньги, необходимые для спасения банков, приходилось изымать у граждан. Если вы когда-нибудь задумывались о том, почему европейский истеблишмент уделяет нищете куда больше внимания, нежели американский или японский, причина именно в этом. Все дело в том, что ЕЦБ запрещено хоронить грехи банков в своем балансе, а это означает, что у европейских правительств нет выбора: они вынуждены финансировать спасение банков через сокращение льгот и повышение налогов.

Было ли недостойное обращение с греками заговором? Если да, то это, если угодно, был бессознательный заговор – во всяком случае, поначалу. Кристин Лагард и ее присные вовсе не собирались основывать европейскую банкротократию. Когда французские банки очутились на краю гибели, какой у нее был выбор, в качестве министра финансов Франции, и какой выбор был у ее европейских коллег и МВФ, кроме как сделать все, чтобы спасти эти банки – пускай ради того понадобилось солгать девятнадцати европейским парламентам о назначении греческих кредитов? Солгав единожды, причем с размахом, они вскоре осознали, что должны скрывать эту ложь под все новыми и новыми слоями обмана. Ведь признаться во лжи значило совершить профессиональное самоубийство. Они не успели спохватиться, а банкротократия уже подчинила их себе, наряду с аутсайдерами всей Европы.

Об этом говорила мне Кристин, признаваясь, что вложено слишком много в неудачную греческую программу, чтобы от нее отказываться. Пожалуй, ей стоило бы процитировать емкие слова леди Макбет: «Что свершено, то свершено»^[19].

«Предатель нации»: истоки диковинного обвинения

Моя карьера «предателя нации» восходит к декабрю 2006 года. На публичных дебатах, организованных аналитическим центром бывшего премьер-министра, меня попросили прокомментировать государственный бюджет 2007 года. При взгляде на цифры что-то заставило меня отмахнуться от них как от жалкой маскировки, вроде тюля на окнах бедной квартиры:

Сегодня… нам угрожает пузырь американской недвижимости и рынка деривативов… Если этот пузырь лопнет, а он точно лопнет, никакое снижение процентных ставок не активизирует приток инвестиций в нашу страну, а потому глупо рассчитывать на восполнение потерь и думать, что хотя бы один из приведенных параметров бюджета удастся реализовать… Вопрос не в том, случится ли крах, а в том, насколько быстро он спровоцирует нашу следующую Великую депрессию.

Мои коллеги-эксперты, среди которых было два бывших министра финансов, смотрели на меня так, как обычно смотрят на глупца, несущего откровенную чушь^[20]. На протяжении следующих двух лет мне предстояло наталкиваться на такой взгляд снова и снова. Даже после того как перевернулась кверху брюхом корпорация «Леман бразерс», произошел крах Уолл-стрит, разразился кредитный кризис, а Запад оказался в тисках депрессии, греческая элита продолжала наслаждаться самообманом и пребывать в блаженстве. На званых обедах, на академических семинарах и в художественных галереях рассуждали о неуязвимости Греции перед «английской болезнью», верили, что наши банки достаточно консервативны, а греческая экономика полностью защищена от последствий охватившей Америку бури. Утверждая, что это чрезвычайно далеко от истины, я вносил резкий диссонанс в общие рассуждения, а дела между тем становились все хуже.

На самом деле государства никогда не возвращают свои долги. Они оттягивают выплаты, то есть откладывают погашение до бесконечности, возмещают только проценты по кредитам. Пока у них получается это делать, они остаются платежеспособными^[21]. Имеет смысл сравнить государственный долг с ямой в земле рядом с горой, олицетворяющей общий доход страны. День за днем яма становится все глубже, поскольку на долг начисляются проценты, даже если государство больше не заимствует. Но в тучные времена, по мере роста экономики, гора дохода неуклонно повышается. Пока гора растет быстрее, чем углубляется долговая яма, дополнительный доход с вершины этой горы можно «ссыпать» в соседнюю яму, дабы ее глубина оставалась прежней, а состояние государства – стабильным. Неплатежеспособность возникает, когда экономика перестает расти или начинает сокращаться: рецессия «прогрызает» гору дохода страны, никак не помогая замедлить темпы углубления долговой ямы. В этот момент встревоженные денежные дельцы начинают требовать более высоких процентных ставок по своим кредитам за готовность продолжать финансирование государства, а повышение ставок словно подгоняет к яме экскаватор, который начинает копать быстрее и делает долговую яму глубже и глубже.

До кризиса 2008 года Греция, если судить по горе годового дохода, имела самую глубокую долговую яму среди всех стран Европейского союза. Но тогда гора доходов росла быстрее, чем углублялась эта яма, создавая видимость устойчивости^[22]. Все изменилось в начале 2009 года, когда почва ушла из-под ног французских и немецких банков в результате того, что они активно вкладывались в обесценившиеся американские деривативы, в одночасье денонсированные Уолл-стрит. Для Греции беда заключалась еще в том, что рост доходов в стране до сих пор поддерживался кредитованием корпораций (зачастую через греческое правительство) со стороны тех же французских и немецких банков, которые кредитовали государство^[23]. В миг, когда эти банки запаникуют и прекратят кредитование государственного и частного секторов Греции одновременно, игра закончится. Греческая гора доходов повалится, а яма государственного долга превратится в пропасть^[24]. Именно об этом я предупреждал всех, кто хотел меня слушать.

Осенью 2009 года новое греческое правительство пришло к власти с обещанием увеличить государственные расходы в качестве способа восстановления горы доходов страны, но новый премьер-министр и министр финансов, представители социал-демократической партии ПАСОК, не добились желаемого. Страна оказалась банкротом еще до того, как они успели принять присягу. Мировой кредитный кризис, который вроде бы никак не затрагивал Грецию, вот-вот должен был остановить работу европейских банков, которые нас кредитовали. Для страны с развитием на фоне роста долга – причем долга, зафиксированного, по сути, в иностранной валюте, поскольку финансовую политику еврозоны Греция никоим образом не контролировала, – да еще окруженной европейскими экономиками, переживающими глубокую рецессию и неспособными к девальвации национальных валют, это означало, что гора доходов будет уменьшаться со скоростью, грозящей скинуть всю страну в долговую яму.

В январе 2010 года в радиоинтервью я предупредил премьер-министра, с которым был лично знаком и даже состоял в дружеских отношениях: «Что бы вы ни делали, не берите от имени государства кредитов у наших европейских партнеров в тщетном стремлении предотвратить наше банкротство». В ту пору греческое государство предпринимало невероятные усилия для того, чтобы сделать именно это. Спустя всего несколько секунд правительственные СМИ принялись обзывать меня предателем и глупцом, который не понимает, что подобные прогнозы имеют свойство сбываться: мол, сохранение уверенности рынка в финансовом благополучии государства – это единственный способ обеспечить приток ссуд. Убежденный в том, что наше банкротство неизбежно, сколько бы ни прятать голову в песок, я не желал угомониться. Тот факт, что я когда-то писал речи для премьер-министра Папандреу, стал известен Би-би-си и другим зарубежным новостным агентствам. Заголовки наподобие такого: «Бывший греческий парламентарий называет Грецию банкротом» расползлись по средствам массовой информации и укрепили за мной репутацию злейшего врага греческого истеблишмента.

Эптон Синклер однажды сказал: «Трудно заставить человека что-то понять, когда его зарплата зависит от того, что он этого не поймет»^[25]. В нашем случае доходы и богатство греческого правящего класса зависели от того, что они не будут признавать факта банкротства Греции. Если каждому мужчине, женщине и ребенку нынешнего поколения, а также следующего, придется брать необеспеченные кредиты, чтобы поддерживать отношения греческих олигархов с иностранными банкирами и правительствами, значит, так тому и быть. Их не убеждали никакие аргументы, никакие призывы вспомнить об интересах остальных 99 % греческого населения. Но чем старательнее они игнорировали тревожные признаки и факты, тем больше я ощущал себя обязанным предупредить наших сограждан о том, что кредиты, которые истеблишмент берет от их имени, ради спасения от банкротства, лишь усугубляют положение и, как следствие, ввергают Грецию в долговую кабалу. Друзья и коллеги говорили, что, возможно, я прав в своих прогнозах, но все-таки не стоит публично рассуждать о банкротстве. Не будучи прирожденным политиком, я отвечал словами Джона Кеннета Гэлбрейта: «В политике бывают времена, когда ты на правильной стороне, но проигрываешь». Я и не догадывался, насколько пророческой окажется эта цитата.

Что ж, я продолжал бороться в одиночку, продолжал призывать страну признать банкротство, чтобы избежать работного дома, который был ей уготован, если она не пожелает смириться с очевидным. В феврале 2010 года по национальному телевидению я сказал, что проблема всех продлеваемых кредитов в том, что, как в игре, когда под музыку пересаживаешься со стула на стул, рано или поздно музыка обрывается. В данном случае это будет тот момент, когда беднейшие европейцы, чьи налоги и льготы идут на финансирование кредитов, вскричат: «Хватит!» Но к тому времени мы станем намного беднее, намного обремененнее долгами – и наши соседи нас возненавидят. В апреле 2010 года, за месяц до выделения кредита, я опубликовал подряд три статьи. В первой из них, от 9 апреля, под названием «Банкроты ли мы?», утверждалось, что, если государство продолжит притворяться стабильным, благодаря полученным займам греков ожидает «самое зрелищное банкротство семей и предприятий в нашей послевоенной истории». Но вот если государство сознается в банкротстве и вступит в переговоры с кредиторами, большую часть долгового бремени мы разделим с теми, кто несет ответственность за наши долги, то есть с банками, что предавались хищническому кредитованию до 2008 года.

Ответ истеблишмента был простым и однозначным: если наше правительство пожелает реструктуризировать долг, Европа, недолго думая, выкинет нас из еврозоны. Мое возражение на это тоже было простым и очевидным: такой шаг приведет к разрушению банковских систем Франции и Германии, а также самой еврозоны. Они никогда этого не сделают. Но даже если сделают, какой смысл состоять в валютном союзе, уничтожающем экономики своих членов? Словом, в отличие от тех противников евро, которые воспринимали кризис как возможность добиться «Грексита», моя позиция заключалась в том, что единственный способ сохранить стабильность еврозоны есть сопротивление директивам ее институтов.

Менее чем за десять дней до подписания кредитного соглашения я сделал еще два залпа по правительству. 26 апреля в статье под названием «Последнее танго Европы» я сравнил усилия нашего правительства по привлечению кредитов с усилиями сменявших друг друга правительств Аргентины, которые стремились через крупные долларовые займы от МВФ обеспечить паритет своей валюты с американским долларом достаточно долго для того, чтобы богачи и корпорации успели ликвидировать свои аргентинские активы, перевести поступления в доллары и переправить их на Уолл-стрит – затем же экономика и валюта рухнули, а накопленный долларовый долг попросту придавил к земле несчастное население Аргентины. Через два дня я выпустил статью, название которой говорило само за себя: «Преимущества банкротства».

Спустя пять дней кредитное соглашение было подписано. Премьер-министр, выбрав идиллический остров в качестве фона для своего обращения к нации, восхвалял этот шаг как второй шанс Греции, доказательство европейской солидарности, основу для восстановления нашей экономики, бла-бла-бла. На самом же деле это была фактическая измена, а страна получила общий билет в работный дом.

Поборник жесткой экономии

В сентябре 2015 года, когда мое пребывание в должности министра завершилось, я впервые появился в программе Би-би-си «Вопрос времени», которую снимали в студии со зрителями в Кембридже. Ведущий шоу Дэвид Димблби представил меня как чемпиона Европы по борьбе с экономией; это было открытое приглашение к дискуссии, обращенное к молодому человеку из числа зрителей, приверженцу философии экономии и бережливости. «Экономика очень проста, – заявил он. – У меня в кармане десять фунтов. Если я выйду на улицу и куплю три пинты пива в Кембридже, то фактически стану занимать деньги. Если продолжу в том же духе, тогда деньги у меня кончатся, и я разорюсь. Все просто».

Одна из величайших загадок жизни – во всяком случае, моей жизни – заключается в том, насколько обычные люди восприимчивы к этой жуткой логике. По сути, личный финансовый опыт нисколько не помогает разобраться в управлении государственными финансами, что я и объяснил в ответ. «Каждый человек может похвастаться замечательной независимостью расходов и доходов. Так что, когда вы урезаете свои расходы, ваш доход не страдает. Но вот если целая страна начнет ужиматься и экономить, ее совокупный доход станет снижаться».

Причина в том, что на государственном уровне общие расходы и доходы принципиально равны, поскольку все полученное берется из трат кого-то другого. Поэтому, если каждый человек, каждый бизнес в стране начинает экономить, государство ни в коем случае не должно сокращать свои расходы. Если же это произойдет, резкое падение общих расходов приведет к столь же резкому падению государственного дохода, а последнее, в свою очередь, обернется снижением налоговых поступлений в казначейство и к достижению собственной цели жесткой экономии: к постоянно сокращающемуся государственному доходу, который делает невозможным погашение текущего государственного долга. Вот почему аскетизм – это абсолютно неправильное решение.

Если тут вообще требуются доказательства, Греция предоставила их сполна. Наше «спасение» в 2010 году опиралось на два столпа: во-первых, на колоссальные ссуды для финансирования французских и немецких банков, а во-вторых, на резкое сокращение потребления. Оценим греческую экономию в перспективе: за два года после «спасения» Греции Испания, еще одна страна еврозоны, оказавшаяся в таком же хаосе, ввела меры экономии, которые выразились в том числе в 3,5-процентном сокращении государственных расходов. За тот же двухлетний период (2010–2012) Греция подверглась принудительному и грандиозному сокращению государственных расходов на 15 %. Каков был результат? Государственный доход Испании сократился на 6,4 %, а доход Греции – на 16 %. В Великобритании между тем новоназначенный канцлер казначейства Джордж Осборн ратовал за скромную экономию как средство достижения мечты, то бишь сбалансированного государственного бюджета к 2020 году^[26]. Он был среди тех министров финансов, с кем я встречался вскоре после моего назначения. Поразительнее всего – по крайней мере, для тех представителей прессы, кто ожидал холодности или откровенной враждебности, – было почти полное совпадение наших взглядов. Уже в самом начале нашей беседы я спросил: «Джордж, мы с вами можем расходиться в оценке аскетизма, но вы ведь не торопитесь реализовывать его на практике, верно?»^[27]

Он улыбнулся и согласно кивнул. Еще бы! Проводись бы олимпиада по аскетизму, Греция заняла бы весь пьедестал, а вот Великобритания Осборна находилась бы в нижней части медальной таблицы. Осборн также, похоже, высоко ценил помощь, которую ему оказывал Банк Англии, с момента, когда Сити содрогнулся от кредитных конвульсий в 2008 году, напечатавший миллиарды фунтов для сохранения на плаву банков и спасения «текучей» экономики. Осборн именовал эту «щедрость» Банка Англии в сочетании со снижением государственных расходов «экспансионистским сокращением».

«Это определяет каждый мой шаг», – прибавил он, явно довольный тем, что ему не грозит оказаться в моей ситуации, стать заложником Европейского центробанка, который делает совершенно противоположное.

«Я завидую вам, Джордж, – признался я. – В отличие от вас, мой центральный банк так и норовит уколоть побольнее. Можете представить, что творилось бы у вас в Британии, если вместо вашего экспансионистского сокращения вам пришлось бы, как мне, терпеть сужаемое, так сказать, сокращение?»

Он кивнул и улыбкой выразил если не солидарность, то хотя бы сочувствие.

Тот факт, что переговоры между канцлером-тори и министром финансов от радикальной левой партии Греции прошли удивительно гладко, на самом деле не столь озадачивает, вопреки стараниям прессы, раздувавшей мнимый конфликт интересов. Тремя годами ранее, в разгар кризиса евро, палата дипломированных бухгалтеров из Австралии решила развлечь участников своей ежегодной конференции в Мельбурне дебатами между представителями левых и правых из Европы. Они пригласили лорда Нормана Ламонта, канцлера казначейства в правительстве Джона Мейджора, и меня, не сомневаясь, что наши прения перерастут в публичный скандал. К сожалению для них, они выбрали неверную тему – кризис еврозоны. Выйдя на сцену перед многочисленной аудиторией, предвкушавшей петушиные бои, мы с Ламонтом быстро выяснили, что наши позиции сходятся почти во всем.

Обсуждение оказалось настолько дружелюбным, что по завершении дебатов мы покинули сцену вместе, встретили Данаю на улице и втроем пообедали в ресторане на берегу реки. Благодаря яркому солнечному свету наша дружба расцвела – впрочем, как Норман продолжает напоминать мне, не стоит забывать и о восхитительном австралийском вине. Мы продолжали поддерживать связь и обмениваться мнениями, а наше общение подтверждало, что общего у нас больше, чем мы могли вообразить. В декабре 2014 года я потряс Нормана заявлением, что через месяц приму на себя обязанности министра финансов Греции. С того дня, на протяжении бурных месяцев на посту министра и впоследствии, Норман неоднократно служил мне опорой, надежным другом и верным сторонником. Открою маленький секрет: перед тем как я прибыл на Даунинг-стрит, чтобы встретиться с Джорджем Осборном в 2015 году, Норман позвонил Осборну и несколькими теплыми словами в мой адрес задал тон нашим переговорам.

Моя дружба с лордом Ламонтом многим казалась странной (в особенности недоумевали мои левые товарищи в правительстве), однако ее хорошо воспринимали в более широком контексте. На протяжении мрачнейших для Греции лет, с 2010 года по сей день, я не переставал поражаться поддержке, которую мне, гордому леваку, оказывало множество правых – банкиры с Уолл-стрит и из лондонского Сити, правые немецкие экономисты, даже американские либертарианцы. Всего один пример поистине невероятного стечения обстоятельств: однажды, в конце 2011 года, я выступал перед тремя различными аудиториями в Нью-Йорке – перед лагерем «Оккупируй Уолл-стрит», в здании Федеральной резервной комиссии и перед менеджерами хедж-фондов; всем этим людям я излагал одну и ту же историю европейского кризиса – и везде был тепло принят этими, казалось бы, нашими заклятыми врагами.

Истинным либертарианцам, приходящим в себя банкирам с Уолл-стрит и правым англо-кельтам нравилось в моей – в остальном сугубо левой – позиции именно то, что было в ней ненавистно греческому и европейскому истеблишменту: открытое противодействие навязыванию неприемлемых кредитов, которые маскируют банкротство под проблему отсутствия ликвидности. Убежденные апологеты свободного рынка испытывают аллергию на благотворительность, финансируемую налогоплательщиками. Они искренне отвергают мою убежденность в желательности существенных государственных инвестиций в кризисные времена и в необходимости регулируемого налогами распределения доходов при любых обстоятельствах. Но мы с ними согласны в том, что растягивание банкротства через кредиты, финансируемые налогоплательщиками, есть бесполезная трата ресурсов и залог массовых страданий. Прежде всего, либертарианцы понимают суть долга. В результате мы с ними отчетливо видели мизантропическую ошибку в основе программы, которую Кристин Лагард убеждала меня принять четыре года назад.

Официальное объяснение того, каким образом одобренная истеблишментом программа должна помочь Греции восстановиться в 2015 году, можно назвать операцией по восстановлению конкурентоспособности. Основная ее идея заключалась в следующем: Греция перешла на евро и потому не может привлекать инвестиции из-за рубежа, девальвируя свою валюту, что является обычной стратегией восстановления международной конкурентоспособности. Вместо того она может достичь аналогичного результата благодаря так называемой внутренней девальвации, то есть посредством массовой экономии. Как именно? Сокращение государственных расходов приведет к снижению цен и заработной платы. Греческое оливковое масло, гостиничные услуги на острове Миконос и греческие сборы за транспортную доставку окажутся значительно дешевле для немецких, французских и китайских клиентов. Благодаря восстановлению конкурентоспособности Греции начнут расти экспорт и туризм, а тем самым, вследствие этой чудесной трансформации, инвестиции потекут стремительным потоком, и экономика стабилизируется. Со временем возобновится развитие и доходы населения вырастут. Дело сделано.

Возможно, этот довод показался бы убедительным, когда бы не слон в посудной лавке – тот самый слон, которого видели либертарианцы: ни один здравомыслящий инвестор не пойдет в страну, правительство которой, банки, компании и домохозяйства – все являются неплатежеспособными. По мере снижения цен, заработной платы и доходов долг, лежащий в основе их несостоятельности, не будет сокращаться; наоборот, он начнет расти. Сокращение доходов и накопление долгов лишь ускорят процесс. Конечно же, так в Греции и происходило с 2010 года.

В 2010 году за каждые 100 долларов дохода грека государство было обязано возмещать 146 евро иностранным банкам. Год спустя покупательная способность каждых 100 евро дохода, полученного в 2010 году, уменьшилась до 91 евро, а затем упала до 79 евро к 2012 году. Между тем, поскольку официальные кредиты от европейских налогоплательщиков продолжали поступать в страну, прежде чем оказаться на счетах французских и немецких банков, государственный долг вырос со 146 евро в 2010 году до 156 евро в 2011 году. Даже если Бог и все ангелы на небесах сумели бы воззвать к совести каждого греческого уклониста от налогов, превратив нас в нацию скупых пресвитериан-шотландцев, наши доходы были слишком малыми, а наши долги – слишком большими, чтобы обратить вспять процесс банкротства. Инвесторы это поняли и не пожелали вкладываться в греческие инвестиционные проекты. Разразился гуманитарный кризис, который и привел людей вроде меня в правительство.

Заняв свой пост, я обнаружил, что международное левое движение поглощено внутренними склоками, а вот американские либертарианцы и британские апологеты свободной торговли принадлежат к числу самых надежных моих сторонников. Любопытно, что именно идеологическая, этакая квазидарвиновская приверженность тезису о том, что проигравшие на рынке должны сгинуть, подталкивала их ко мне. Они помнили об опасностях закредитованности, и потому их максима, гласившая, что на каждого безответственного заемщика найдется безответственный кредитор, убеждала: плохие кредиты должны быть бременем безответственных кредиторов, а никак не налогоплательщиков. Что касается безответственных заемщиков, те тоже должны расплачиваться за свою безответственность, главным образом через отказ в кредитовании до тех пор, пока они не подтвердят свою надежность.

В черном списке

На протяжении 2010 и 2011 годов я почти каждый день появлялся на радио и телевидении, умоляя правительство смириться с реальностью и признать, как бы тяжело это ни было, что греческий государственный долг подлежит реструктуризации. В моем предложении не было ничего сверхрадикального, ничего такого левацкого. Банки реструктурируют долги корпораций, оказавшихся в стесненных обстоятельствах, вовсе не из филантропии, а руководствуясь, так сказать, просвещенным эгоизмом. Но проблема заключалась в том, что теперь, когда мы согласились на «спасение» от ЕС и МВФ, нам предстояло иметь дело не с банками, а с политиками, которые лгали своим парламентам, чтобы избавить банки от греческих долгов и принять это бремя на государственные счета. Реструктуризация нашего долга подразумевала, что политики должны вернуться в парламенты и покаяться в ранее совершенном грехе, а на подобное они никогда бы не пошли добровольно, опасаясь справедливого возмездия. Единственная альтернатива состояла в том, чтобы продолжать лгать и притворяться, выделяя греческому правительству новые транши, чтобы оно могло погасить долг перед ЕС и МВФ: словом, надвигалось второе «спасение».

Я намеревался испортить им вечеринку и кричал со всех трибун, что наихудшим выбором с нашей стороны будет согласие на новые кредиты. Я прибегал к метафорам: «Это все равно что взять кредитную карту, – сказал я однажды в телеинтервью, – чтобы погасить ипотеку, которая вам больше не по карману из-за снижения вашей заработной платы. Это преступление против логики. Давайте просто скажем нет. Рецессия – противная штука, но вечная долговая кабала куда хуже».

Как-то вечером, когда я вернулся домой после записи очередной программы на ERT, канале греческой государственной радиотелевизионной сети, мне позвонили на домашний телефон. Я поднял трубку и услышал знакомый голос. Звонил Антонис Самарас, тогдашний лидер консервативной партии «Новая демократия», которая считалась официальной оппозицией; этого человека я помог победить четырьмя годами ранее, на всеобщих выборах в январе 2015 года.

– Мы не встречались лично, господин Варуфакис, – сказал Самарас, – но я только что смотрел ваше выступление на ERT и ощутил желание позвонить. Честно сказать, не припомню, когда в последний раз чьи-либо слова по телевизору затрагивали меня так же сильно, как ваши. Спасибо за вашу позицию.

Антонис Самарас не был единственным представителем греческого истеблишмента, который выразил мне свою поддержку. Скажу так: моя кампания обернулась множеством тайных встреч с министрами-социалистами, с оппозиционными консервативными парламентариями, с профсоюзными боссами и так далее; все они чувствовали, что я во многом прав. Никто из них не оспаривал тот диагноз, который я ставил нашему обществу. Социалисты рассуждали как младшие офицеры, которые сознают, что корабль идет прямиком на скалы, но которые слишком боятся капитана, чтобы отказаться выполнять его приказы. Консерваторы – по крайней мере, до ноября 2011 года – держались увереннее: их лидер Антонис Самарас публично выступал против экономии и против «спасения», и потому они ощущали себя вправе примыкать к моим сторонникам.

Несколько дней спустя я приехал в студию ERT, чтобы подготовиться к очередному появлению в главной новостной программе. Генеральный директор сети ранее сделал мне интригующее предложение: вести почти ежедневно короткую программу, которая будет освещать основные новости дня, и сопровождать эти новости моими комментариями о разворачивающейся экономической драме. «Правительству это не понравится, но ваши взгляды важны и заслуживают того, чтобы о них знали», – сказал он решительно. Приятно удивленный (и обрадованный приверженностью главы государственного телевидения плюрализму, вопреки категорическому несогласию правительства с моими взглядами), я ответил, что возьму время на размышление.

Тем вечером, за десять минут до эфира, генеральный директор позвал меня в свой кабинет на разговор. Напротив него сидела главная ведущая канала, журналистка, которая на протяжении двух десятилетий оставалась любимицей истеблишмента ПАСОК и запомнилась зрителям своими крашеными светлыми волосами, голубыми глазами, чарующим голосом и кокетливыми манерами. Генеральный директор напомнил мне о своем предложении насчет регулярно выходящей программы, а журналистка с энтузиазмом его поддержала. Перед тем как мы направились в студию, она, под бдительным взглядом директора, попросила меня: «Знаю, для вас это важно, но, пожалуйста, не говорите сегодня о реструктуризации долга. Нам все труднее допускать вас в эфир. Правительство просто бесится, когда слышит это слово».

Я улыбнулся и пошел на съемочную площадку. Сначала был обзор новостей, журналистка перечислила основные события дня, а потом обратилась ко мне – с привычным кокетством – и спросила: «Господин Варуфакис, правительство утверждает, что программа спасения обречена на успех. Но существуют и другие мнения. Что скажете вы?»

Я немедленно ответил: «Без реструктуризации долга никакая программа на свете не принесет успеха». По-моему, у журналистки задергалось веко под густым слоем макияжа.

Едва передача завершилась, я вышел на автостоянку, сел на свой мотоцикл и поехал домой, уверенный, что меня больше никогда не пригласят на программы ERT. Ожидания сбылись: по распоряжению министра прессы (должность которого заставляет всякого либерала тревожиться заблаговременно) меня неофициально внесли в черный список^[28]. Четыре года спустя тот же самый грех – требование реструктуризации долга – обернулся тем, что ключевые европейские фигуры стали требовать моего выдворения из министерства финансов Греции и из Еврогруппы. Кто там говорит, что европейский истеблишмент разобщен?

Запрет 2011 года на появление в передачах ERT стал для меня первым – испытанным на собственной шкуре – проявлением того некомпетентного авторитаризма, который был характерен для попыток Европейского союза справиться с кризисом еврозоны. Отношение ЕС к этому кризису опиралось прежде всего на морализаторство. Строгая экономия, как объяснялось выше, представляет собой крайне неудачную экономическую политику, которая обречена на провал в периоды испытаний. Вдобавок такая экономия на самом деле не является экономической политикой. Это всего-навсего дидактическая игра, моралите, если угодно, призванная легитимизировать циничное перераспределение богатств от неимущих к имущим в период кризиса, когда должники выставляются грешниками, которых нужно заставить заплатить за свои мнимые проступки. Не удовлетворившись расправой над греками и над испанцами, а также подчинением собственных народов своей власти, «Тройка» потребовала заодно, чтобы другие «слабаки» Европы, в том числе многие немцы, сражавшиеся с нищетой, тоже приняли на себя вину за кризис.

Министр финансов Германии доктор Вольфганг Шойбле однажды сказал мне, что мое противодействие экономии выбросило меня в ряды европейского меньшинства – и сослался на опросы общественного мнения, которые демонстрировали общественную поддержку идеи сокращения государственных расходов. Я ответил, что пускай так, но большинство способно ошибаться насчет причины недомогания. В разгар эпидемии Черной смерти в четырнадцатом столетии, прибавил я, большинство европейцев верило, что чума есть воздаяние небес за греховную жизнь и ее можно прогнать кровопусканием и самобичеванием. Когда же выяснилось, что кровопускание и самобичевание не помогают, это восприняли как свидетельство того, что покаяние не было достаточно искренним, что пролилось недостаточно крови, что бичующие хлещут себя недостаточно истово. А сегодня мы видим, как провал политики аскетизма приписывается тому обстоятельству, что эту политику применяли недостаточно решительно.

Если Вольфганг и удивился, он этого не показал. Но ведь в том-то и дело: лишенная моральной опоры, жесткая экономия предстает во всей неприглядной красе – как провальная экономическая политика, основанная на неэтичной морализации. Причина, по которой истеблишмент затаил на меня злобу, состояла в том, что я добился определенного успеха в приложении холодной логики к текущим проблемам и тем самым «де-морализировал» обсуждение греческого долга, используя аргументы, которые игнорировали противоречия между левыми и правыми и находили поддержку у тех и у других.

Вот почему, будь у них такая возможность, представители истеблишмента изгнали бы меня не только с ERT, но вообще с любой трибуны на континенте.

Площадь надежды

Пока греческое телевидение вносило меня в черный список за мое упорное нежелание отказаться от призывов к реструктуризации долга, МВФ начал работать над… правильно, над той самой реструктуризацией. Немецкое правительство вроде бы не желало об этом и слышать, но МВФ, все более недовольный тем, в какой угол его загоняют европейцы, стоял на своем. Чтобы успокоить МВФ, министр финансов Греции вынужденно проводил в Вашингтоне консультации с экспертами по реструктуризации задолженности (хотя сам был твердо намерен придерживаться линии Берлина)^[29]. Тем временем Берлин и Париж пришли к выводу, что Греции нужны новый кредит на спасение, частичное сокращение долга – и новое правительство.

Мыслили они весьма просто: первый кредит на «спасение» почти целиком потрачен на поддержку французских и немецких банков, значит, греческому государству в скором времени понадобится больше – гораздо больше – денег на то, чтобы продолжать притворяться платежеспособным. Напомню: когда вы пользуетесь кредитной картой для оплаты ипотечных взносов, ваш общий долг только увеличивается; посему размер попавшей в газетные заголовки суммы нового кредита Афинам в рамках второй программы финансовой помощи в 2012 году способен довести и без того встревоженных парламентариев по всей Европе до удара – следовательно, нужно добиться каких-то уступок. Президент Саркози и канцлер Меркель смирились с идеей реструктуризации греческого долга, но при условии, что затронуты будут только те кредиторы, интересы которых не сильно противоречат интересам Франции и Германии. К лету 2011 года было решено, что сокращения коснутся в основном греческих пенсионных фондов, греческих частно-государственных институтов и греческих вкладчиков, скупивших государственные облигации, а вот кредиты, предоставленные МВФ и европейскими организациями в 2010 году, останутся неприкосновенными^[30].

Это решение сулило бесславный конец жалкому правительству Папандреу, которое добилось от парламента согласия на первую «спасительную» сделку; такую цену посчитали вполне приемлемой. В конце концов, премьер-министр Папандреу, его министр финансов и весь греческий истеблишмент едва сумели уговорить парламент на первую сделку, неустанно повторяя, что лишь так Греция спасется, что реструктуризация долга не является ни необходимой, ни желательной, и что любой, кто утверждает иное, заслуживает побивания камнями – или хотя бы остракизма^[31], как было заведено у древних афинян. Минуло менее чем два года; разве то же правительство в состоянии снова переубедить утомленный, униженный парламент, уговорить его на реструктуризацию долга и на новый кредит, даже больше первого? Если коротко, кабинет был обречен.

Импотенция правительства Папандреу была очевидна не только для Парламентского дома; куда яснее она виделась снаружи, на площади Синтагма. Слово «Синтагма» означает «конституция», и название площади восходит к событиям 1843 года, к восстанию против короля Оттона, урожденного баварца, когда повстанцы сумели навязать иноземному монарху письменную конституцию. Площадь зажата между зданием парламента, бывшим дворцом короля Оттона, с одной стороны и уродливым строением 1970-х годов, где располагается министерство финансов, с другой стороны. Из определенных точек на площади виден Акрополь, горькое напоминание о былой славе Греции, а также олицетворение идеи о значимости демоса, то есть народа. С 1843 года, когда королю Оттону пришлось уступить, почти всякая демонстрация или митинг в Афинах начинаются, проходят или завершаются на площади Синтагма, перед зданием парламента. На этой площади я сам, вместе с миллионами других греков моего поколения, участвовал в своей первой демонстрации в начале 1970-х годов, от души надышался газом CS^[32] – и отрастил, образно выражаясь, политические клыки.

Весной 2011 года, когда страна уже стала жертвой свирепой рецессии, началась спонтанная оккупация площади Синтагма – возможно, в подражание аналогичным захватам общественных мест в Испании так называемыми indignados, «негодующими», которые протестовали против политики экономии и требовали, чтобы с ними впредь считались. С наступлением темноты на площади собиралось не больше двух тысяч человек. Ночь за ночью люди возвращались, и каждую ночь к ним присоединялись все новые сторонники. Так продолжалось три месяца. На пике акции площадь приютила сотню тысяч человек. Несмотря на случайные и кратковременные вспышки насилия (из-за провокаций, устраиваемых фашистами, полицией и анархистами в капюшонах), эта акция сильно отличалась от прочих – в первую очередь безупречно организованными выступлениями. Никому не разрешали говорить дольше трех минут; последовательность выступлений определялась жребием; каждые несколько часов тема обсуждения менялась. (Помню, как размышлял, что было бы очень неплохо установить такие же правила дискуссий в наших университетах.) Возможно, это не была демократия в чистом виде, поскольку никаких обязательных решений не выносилось, но, по крайней мере, в городе вдруг появилась огромная агора^[33], бурлившая жизнью и резко контрастировавшая с Парламентским домом рядом, местом нашего национального унижения и капитуляции перед великой депрессией.

Мы с Данаей обычно шли десять минут пешком от нашей квартиры до площади Синтагма, чтобы вдохнуть воздух надежды. Дважды меня просили выступить. Прямо перед тем, как подняться на импровизированную трибуну, помнится, я подумал, что в последний раз выступал на демонстрации где-то в Ноттингемшире, у линии пикетов во время забастовки шахтеров 1984 года. Что ж, на Синтагме было куда теплее, людей собралось намного больше, а сам я уже не «назойливый иностранец», как обозвал меня когда-то британский полисмен. Но волновался я ничуть не меньше. Когда я вышел на трибуну, явно смущенный, Даная подалась ко мне и спросила: «Ты уверен, что не хочешь баллотироваться в парламент?» Я ответил, что уверен. Каковы бы ни были мои личные чувства, пояснил я, лучший вклад в общее дело с моей стороны – это обеспечение коммуникаций с политиками разных партий и стремление преодолеть партийные разногласия. Но в глубине души я сомневался, что у меня получится, ибо политические раздоры неуклонно усугублялись.

В июне 2011 года хилое правительство Греции по настоянию «Тройки» принялось проталкивать через парламент один агрессивный законопроект за другим, в том числе закон о фактическом запрете профсоюзов. По сути, кабинет Папандреу организовал собственные похороны, вытерпел последнее унижение, а гвоздь в крышку гроба забил второй «спасительный» кредит. Предвкушая скорую развязку, толпа на площади Синтагма становилась все гуще и суровее; очень скоро люди вообще перестали расходиться с площади. К несчастью, вспыхнули дрязги между националистами и фашистами, доходило до рукоприкладства, а лозунги противников свидетельствовали об их ненависти ко всем политикам разом, да и к самой парламентской демократии (это были зримые признаки грядущего возвышения «Золотой зари»^[34]). В нижней части площади собирались гораздо более многочисленные прогрессисты, выступавшие как против истеблишмента, так и против насилия в верхней части площади, продолжавшие соблюдать традицию хорошо организованных плюралистических дискуссий.

Члены парламента, особенно от правящей социалистической партии, рассказывали мне по телефону (или горько признавались за чашечкой кофе за закрытыми дверями), что больше не в силах терпеть. Идти в здание мимо разъяренных и униженных людей и голосовать за законопроекты, ненавистные любому греку, было невыносимо тяжело. Парламентарии неоднократно говорили мне, что довольно часто навязанные «Тройкой» законопроекты правительства одобряются, что называется, едва-едва, но все-таки большинство, не считая одного или двух человек, выказывает солидарность с правительством. В итоге всего за год социалистическая партия, которая на протяжении трех десятилетий уверенно набирала примерно 40 % голосов избирателей, осталась с жалкими 5 % голосов.

Однажды в конце июня пять тысяч полицейских окружили площадь Синтагма в ходе тщательно продуманной операции, призванной очистить площадь от митингующих. Активно применяя газ CS, который никогда раньше не использовался в относительно ограниченном городском пространстве, а также оглушающие и дымовые гранаты, водяные пушки и старое доброе полицейское насилие, силы правопорядка превратили площадь и прилегающие к ней улицы в безлюдную пустыню. Бывалые военные корреспонденты, мои знакомые, говорили, что никогда не предполагали стать свидетелями государственного насилия в городе вроде Афин. Стены и тротуары почернели от дыма, весь город пропах химикатами на несколько недель. В тот день правительство окончательно лишилось последних остатков своей легитимности.

Подкормистан 2.0

Технические детали смещения премьер-министра Папандреу слишком печальны для того, чтобы воспроизводить их здесь. Достаточно сказать, что, как бывает в любой правильной драме, «Тройка» низвергла его посредством политических махинаций и с участием «придворных», окружавших шаткий трон. Вполне показательно для жестокого безразличия «Тройки» по отношению к тем, кто служит ей лояльно, что, прежде чем сместить Георгиоса Папандреу, его заставили испить до дна чашу позора: в октябре 2011 года ему пришлось в последний раз отправиться в Брюссель, чтобы поставить свою подпись под проектом второго кредита – и той самой реструктуризации долга, которую он так долго осуждал от имени «Тройки» как «ненужную и нежелательную».

Подбор правительства-преемника, способного продавить проект второго кредита через греческий парламент, был непростой задачей. Смещение Папандреу и очевидная импотенция правящих парламентариев-социалистов вроде бы сулили новые выборы. Но воля избирателей непредсказуема, а подготовка выборов обещала занять не меньше месяца; ЕС, МВФ и греческая элита полагали, что такого запаса времени у них нет. Потому было предложено сформировать временное коалиционное правительство и лишь после одобрения второго кредита провести рискованные выборы весной 2012 года. Чтобы сформировать эту «великую коалицию», понадобилось призвать Антониса Самараса, лидера оппозиционной консервативной партии, и убедить его в полезности кредита (в чем он до сих пор сомневался).

Потребовалась всего одна встреча – 23 июня 2011 года в Берлине с госпожой Меркель, – чтобы заставить господина Самараса отказаться от того страстного неприятия идеи «Подкормистана», которое он выразил в нашем телефонном разговоре после моего выступления на канале ERT. Приманка в виде возможного переезда в Максимос, официальную резиденцию премьер-министра Греции, оказалась чересчур соблазнительной. Самарас, впрочем, не последний лидер, променявший принципиальное сопротивление «Подкормистану» на должность. План составили следующий: после отставки Папандреу назначается «технический» премьер-министр, а левые (ПАСОК) и правые («Новая демократия») центристы предлагают министров в правительство и обеспечивают необходимое количество голосов в парламенте. Сразу после прохождения законопроекта о втором кредите через парламент это правительство назначит новые выборы, которые «Новая демократия» господина Самараса должна легко выиграть, учитывая слабость ПАСОК, прямое следствие морального и политического упадка партии из-за лоббирования первого кредита. Антонису Самарасу нужно всего-навсего временно забыть о собственной борьбе против кредитования, добиться одобрения второго кредита и поддержать временное правительство; тогда, через шесть-восемь месяцев, он благополучно станет премьер-министром. Именно так и произошло^[35].

Лишнее доказательство циничности этого сговора: джентльменом, поставленным во главе коалиционного правительства, был не кто иной, как недавно вышедший в отставку вице-президент Европейского центрального банка. Бывшему профессору экономики с моего факультета Афинского университета Лукасу Пападемосу пришлось забыть некоторые свои «неудачные» мысли, прежде чем переехать в Максимос. Всего за три дня до вступления в должность Пападемос еще заученно вторил «Тройке»: мол, реструктуризация долга Греции не является «ни необходимой, ни желательной». Но стоило ему очутиться на пороге Максимоса, в окружении журналистов, ловящих его первое официальное заявление, как он заявил, с совершенно непроницаемым лицом, что своей главной обязанностью на посту премьер-министра считает контроль за реструктуризацией долга Греции.

Теперь мы подходим к тому восхитительному моменту нашей истории, когда люди, которые осуждали как предателей и глупцов тех из нас, кто осмеливался требовать реструктуризации долга, вдруг очутились по велению «Тройки» на постах, необходимых для проведения этой реструктуризации. Сам по себе этот факт был бы, пожалуй, забавен, если бы реструктуризация действительно помогла Греции восстановиться. Но восстановление нашей страны никогда не было истинной целью.

Отказаться платить по кредиту, объявить дефолт, официально признать себя банкротом – в этом, конечно, нет ничего приятного, но здесь имеется потенциал роста: твой долг уменьшается, снова появляется возможность упорно трудиться, вернуть себе утраченные позиции и доверие потенциальных инвесторов. Именно так, например, компания «Дженерал моторс» восстанавливалась после краха 2009 года; именно так Германия вернулась в ряды развитых стран в 1950-х годах за счет существенного сокращения долгового бремени. Но Греции было суждено войти в историю. В соответствии с условиями второго кредита в 2012 году новому правительству предстояло объявить о крупнейшем неплатеже в мировой истории – и одновременно оставить страну в долговой тюрьме благодаря крупнейшему кредиту в мировой истории.

Невообразимые 100 миллиардов заведомо «невозвратных» евро по кредиту легли на плечи беспомощных греческих пенсионеров, профессиональных союзов Греции и мелких держателей гособлигаций, которым пришлось попрощаться со своими деньгами, зато рекордные мнимо «спасительные» 130 миллиардов евро затолкали, фигурально выражаясь, стране в глотку. Из них почти ни цента не пошло греческому государству как таковому. Большая часть этих денег досталась греческим банкирам (в качестве компенсации за потери на обесценивании государственных облигаций); за ними выстроились частные иностранные кредиторы (им кинули этот «кусок», чтобы они смирились с обесцениванием облигаций), а остаток пошел на обслуживание кредитов ЕС и МВФ из первого «спасительного» пакета^[36].

По сравнению со своим предыдущим воплощением Подкормистан 2.0 стал еще более зловещим режимом благодаря трем новым институтам, внедрение которых, без одобрения парламента, фактически уничтожило демократический суверенитет Греции. Речь о механизме спасения банкиров, новой форме управления государственными доходами и налогами и появлении департамента распродажи, в интересах кредиторов, «семейного серебра» (иными словами, приватизации по-гречески). Пробежимся по всем трем, чтобы составить общее представление о сути Подкормистана 2.0.

Вероятно, порочнейший среди этих институтов – первый из них, механизм спасения банкиров. Когда деньги вкладываются в частную фирму, организация, которая предоставляет средства, должна получать долю в фирме пропорционально вложенному капиталу и соответствующее влияние на управление фирмой. Условия второго кредита предусматривали, что сумма в размере 41–50 миллиардов евро будет выплачена банкирам, то есть возникнет новый государственный долг, новое бремя для налогоплательщиков. Однако вместо обеспечения общественного контроля над банками-банкротами в обмен на эти вложения была придумана хитроумная схема, позволяющая игнорировать общественный контроль. Появился новый фонд, целиком в собственности греческого правительства, – фонд финансовой стабильности Греции (ГФФС), куда направили 50 из 130 миллиардов евро второго пакета финансовой помощи; перечисление сопровождалось недвусмысленным указанием передать эту сумму банкам. По закону банкирам полагалось перечислить фонду ГФФС долю в размере около 80 % собственного капитала банков, но два фактора гарантировали, что парламент никоим образом не сможет влиять на управление этими средствами. Во-первых, парламент проголосовал за то, чтобы акции, принадлежащие ГФФС, не считались голосующими. Во-вторых, совет директоров ГФФС должен был включать иностранных директоров, которых назначала непосредственно «Тройка», и граждан Греции (в том числе генерального директора и председателя правления), чье назначение требовало одобрения «Тройки». Более того, ни один из директоров фонда не подлежал увольнению правительством или парламентом без одобрения «Тройки». Когда парламент принял этот законопроект, его последние значимые действия в отношении банков, которые уцелели благодаря долговой кабале страны, свелись к фактическому отказу от управления этими банками.

Обратившись к доходам и сборам греческого государства, парламент снова дал слабину: отныне кандидатура главы ведомства одобрялась «Тройкой», и его нельзя было уволить без согласия «Тройки». Во многих странах налоговое управление (Налоговая служба ее величества в Великобритании, Внутренняя налоговая служба в Соединенных Штатах Америки) является независимым от министерства финансов или казначейства, подчиняется непосредственно законодателям. В Подкормистане 2.0 налоговая служба, как выяснилось, неподотчетна вообще никому^[37].

Наконец, в довершение череды прямых оскорблений, приватизацию поручили проводить независимой структуре, возглавляемой еще одним ставленником «Тройки»; девиз этой структуры точнее всего передают слова: «Все на продажу!» Глянцевые буклеты, на страницах которых присутствовало все, от портов и железных дорог до нетронутых пляжей и малых островов, предлагали потенциальным покупателям назвать свою цену. В общем, «семейное серебро» распродавалось, а выручку предстояло перечислять иностранным кредиторам Греции через местных назначенцев^[38]. Ничто не передает лучше разочарования и негодования греков, чем выражения их лиц, когда они рассматривали эти буклеты.

Каким образом парламентариев убедили проголосовать за законы, отбиравшие у парламента юрисдикцию над тремя важнейшими опорами государственного управления? Их попросту шантажированы угрозой выгнать Грецию из еврозоны. Проведенное голосование было из разряда тех, каких не допускает ни одна система юриспруденции; лишь смертельно усталый парламент мог согласиться на такое.

Кем надо быть?

«Вы не имеете права делать это. Просто голосуйте против!»

Молодая женщина кричала эти слова парламентарию, который шагал мимо людей на площади Синтагма в Парламентский дом, чтобы проголосовать за Подкормистан 2.0.

«Кто вы такая, чтобы решать, как мне голосовать?» – огрызнулся он, раздвигая толпу локтями; пот обильно струился по его лицу.

Ее изничтожающий ответ последовал незамедлительно:

«А кем мне надо быть?»

Подкормистан – уродливое словечко, но оно вполне отражает гнусную реальность, в которой Греция оказалась в долговой тюрьме стараниями банков Северной Европы. Те ночи на площади Синтагма стали фоном для дальнейшего перехода страны из статуса узника долговой тюрьмы в статус колонии с институциализированным долгом – а еще они ознаменовали кризис европейской легитимности, наступивший вслед за кредитным кризисом. Европейская страна, участвующая в большом континентальном эксперименте по введению общей валюты, в конечном счете оказалась низведена до положения банановой республики; это обвинительное заключение, настоящий приговор союзу, якобы основанному на движении к совместному процветанию и принципе взаимоуважения.

Конечно, европейский истеблишмент ничего этого не хотел. До 2008 года элиты в Берлине, Брюсселе, Париже и Франкфурте верили собственной риторике, как и элиты в Соединенных Штатах и в лондонском Сити: капитализм породил «Великую умеренность»^[39]; цикл бума и спада остался в прошлом; банки отыскали волшебный способ работать с «безрисковыми рисками» и стали саморегулируемыми. Люди у власти верили, что конец истории наступил, что отныне их работа заключается в микроменеджменте, что от них требуется лишь «подправлять» порой великолепную, самонаводящуюся и самоуправляемую систему в заранее определенном, рациональном направлении.

Но когда европейская финансовая система врезалась в завал, устроенный на ее пути саморазрушением Уолл-стрит, европейские элиты ударились в панику. Зрелище французских и немецких банков, тонущих на глазах, заставил их залезть в мусорную корзину истории в поисках «духа» дипломатии канонерок и присущей той эпохе неэффективной экономики. Греции просто «повезло» стать тем местом, где снова решили применить эти методы, и результатом оказался Подкормистан.

Если хрупкий мост подвергается чрезмерной нагрузке, первой ломается самая хилая опора. Греция стала той самой опорой. Причина, по которой это произошло, никак не связана с Европейским союзом, зато неразрывно связана с печальной историей современной греческой государственности и той олигархией, которая управляла страной; но вот поводом к катастрофе послужила непродуманная конструкция моста. Даже если бы Грецию заменили на более надежную опору, мост все равно бы рухнул.

Верно, что в 2010 году государственный и частный сектора Греции заслуженно характеризовались такими определениями, как «некомпетентный», «коррумпированный», «раздутый» и «обремененный долгами». Вот почему еврокризис начался именно здесь. Мы, греки, ухитрились накопить необеспеченный долг еще до официального возникновения нашего государства в 1827 году, и с тех самых пор уклонение от уплаты налогов является для нас чем-то вроде олимпийского вида спорта и патриотического долга. Восставая против этого позора и против мучительной некомпетентности греческой олигархии, которая часто перерастала в деспотизм, мы, прогрессисты, осваивали политику в 1960-х и 1970-х годах, организовывали демонстрации на улицах Афин, в частности, на площади Синтагма. Но все же ничто из перечисленного не объясняет ни глубину кризиса Греции после 2010 года, ни последующее создание Подкормистана, печальной колонии должников в Средиземноморье.

Что было бы с нами, откажись Греция переходить на евро в 2000 году? За первые восемь лет существования общей европейской валюты наши государственный и частный сектор заимствовали бы крошечную сумму у французских и немецких банков, а те проявляли бы бдительность, кредитуя страну с дефицитом бюджета, страну, чья валюта постоянно слабеет. В результате в период с 2000 по 2008 год Греция развивалась бы черепашьими темпами, особенно в сравнении с тем бумом, который мы фактически пережили. Когда в 2008 году разразился кредитный кризис, Греция столкнулась бы с небольшой, короткой, незначительной рецессией, подобно Румынии или Болгарии. Такая же коррумпированная и неэффективная, как всегда, Греция поживала бы себе, как в 1950-х и 1960-х годах, даже без намеков на тот гуманитарный кризис, в котором она вынуждена барахтаться ныне. Прогрессисты, уставшие от болезней и пороков нашего общества, продолжали бы митинговать на площади Синтагма, и никто за пределами страны не обращал бы на них внимания, а заголовки мировых СМИ не пестрели бы броскими фразами насчет «Новой греческой трагедии», «Греции как угрозы мировым финансам» и т. п. И, конечно, эта книга никогда не увидела бы свет.

Человеку свойственно ошибаться, как принято говорить, но чтобы провалиться максимально громко и с немалыми человеческими потерями, нам понадобился, похоже, самый крупный экономический проект Европы – евро. Греция стала этакой канарейкой в угольной шахте еврозоны, гибель этой птицы должна была послужить предупреждением о смертоносном финансовом газе в денежной системе континента. Вместо того в 2010 году небольшая, слабая и расточительная Греция сделалась козлом отпущения для Европы и ее банков. Греков принудили к заимствованию немыслимых сумм ради французских и немецких банков, заставили вести скорбную жизнь в постмодернистском работном доме, дабы иностранные парламенты не узнали всей подноготной грязной сделки, а также обвинили во всех смертных грехах. Однако в те долгие и славные ночи на площади Синтагма европейский истеблишмент утратил контроль за развитием игры в виноватых. Молодая женщина, та самая, что провозгласила свое право ставить под сомнение авторитеты этим коротким вопросом: «А кем мне надо быть?», олицетворяет собой поворотный момент истории. Да, наше общество поражено обилием злокачественных новообразований, но нет, жестокое и несправедливое наказание нельзя признать обоснованным. Мы не согласны с ним мириться.

Екатерина Великая однажды обронила, что, коль уж не можешь быть хорошим примером, тогда просто будь жутким предупреждением^[40]. Греция своей участью действительно предостерегла все прочие отстающие в развитии европейские страны: железная клетка из прутьев долга и аскетизма уготована жертвам финансовых принципов, соблюдать которые в кризис оказалось невозможным. Но молодая женщина с площади Синтагма, бездомный переводчик Ламброс, миллионы других людей, готовых затянуть пояса, однако не желающих тонуть в бездонной пучине греческого долга, полны решимости показать остальной Европе, что существуют гуманные альтернативы, что бедствия Европы, пускай суровые, не должны перерастать в трагедию, что наши судьбы по-прежнему в наших руках.

После жестокого изгнания демонстрантов с площади Синтагма греческий летний зной стал собирать свою жатву, и демонстранты на площадь уже не вернулись. Вместо того они растворились в греческом обществе, где принялись распространять свои воззрения, дожидаясь, пока случится следующий пожар. В этот миг дух Синтагмы трансформируется в несокрушимое политическое движение, которое через урны для голосования создаст новое правительство, чьей простой задачей будет ликвидировать Подкормистан и разрушить тюремные стены. На ожидание ушло четыре года упорного труда.

Глава 3

О языках и луках

Когда иностранные журналисты берут интервью, обычно они пытаются заставить меня признать существование в Греции «врожденной» коррупции и норовят услышать, что, дескать, я слегка преувеличивал роль ЕС, МВФ и «Тройки» в рождении нашей великой депрессии. Любопытно, что никому из них не интересно обсуждать важную роль, сыгранную в этом процессе СМИ.

На посту министра финансов я дал множество интервью, и в одном из них, по греческому телевидению, прозвучало замечательное признание. Это длинное интервью охватывало почти все мыслимые темы. На первом этапе интервьюер, что называется, палил из всех пушек, в каждом его вопросе таилось зловещее обвинение, а мне позволяли произнести всего четыре-пять слов, прежде чем нанести новый словесный удар. В перерыве на рекламу журналист подошел ко мне и прошептал на ухо: «Министр, мне очень жаль, честно, но сами понимаете, какая у нас сегодня ситуация. Банк Ариса – наш единственный источник рекламы». Я ответил, что понимаю. После перерыва темп интервью сделался более размеренным, и это дало мне шанс быть услышанным. У меня сложилось ощущение, что студия, по крайней мере, сделала все возможное, чтобы отработать свой ежедневный хлеб перед рекламодателем.

Справедливости ради скажу, что этого следовало ожидать. Греческие телеканалы находились под угрозой закрытия даже до 2008 года. Действительно, никто из них никогда не декларировал прибыль – одни убытки. То же самое верно в отношении греческих газет и радиостанций. Будь они самостоятельными компаниями, им давно пришлось бы объявить себя банкротами. Вот только они таковыми не были. В период неустойчивого, обремененного долгами роста средства массовой информации Греции стали важным средством влияния на общество для тех структур, которые ими владели. Министры правительства либо «спускали» владельцам СМИ выгодные государственные контракты, либо рисковали тем, что их примутся публично терзать в печати и в эфире. Это одна из многих причин, по которым греческие шоссе в строительстве втрое дороже, чем в Германии, по которым лекарства в больницах стоят бешеных денег, субмарины кренятся на ходу, как Пизанская башня, денежные реки текут на офшорные банковские счета, а средства массовой информации постоянно несут убытки, но никогда не закрываются.

«Подноготная» банкротства Греции в 2010 году заключалась в том, что ручей, из которого привыкли пить дельцы, внезапно иссяк, и этих людей и структуры бросили на произвол судьбы, предоставили выживать самостоятельно, что было попросту невыполнимо, учитывая исчезновение доходов от рекламы и саму бизнес-модель, которая никогда не была жизнеспособной. При этом всего одна сеть закрылась в кризисные годы, остальные продолжали функционировать, несмотря на рост убытков. Как такое вообще возможно? За ответом нужно идти к Арису и парочке других банкиров.

Все достаточно просто: банкиры взялись финансировать средства массовой информации с тем, чтобы манипулировать общественным мнением и тем самым контролировать ход политической игры, которая оставляет их у кормила банков-банкротов. Но, в отличие от прежних владельцев, банкиры были осторожны и умны; они не хотели владеть неплатежеспособными телеканалами и газетами. Вместо того они поддерживали существование СМИ, выплачивая тем баснословные суммы за рекламу своих услуг и, что еще важнее, предоставляя тем крупные кредиты по той же схеме, какую применяли при кредитовании друг друга (и какую использовали ЕС и МВФ при кредитовании греческого государства).

Так «треугольник греха» замкнулся: неплатежеспособные СМИ существовали в состоянии зомби стараниями банков-зомби, которых поддерживало в этом состоянии полутрупов правительство-банкрот, а само государство искусственно и неуклонно загонялось в условия постоянного банкротства «спасительными» займами ЕС и МВФ. Стоит ли удивляться тому, что средства массовой информации Подкормистана восхваляли блага «спасения» и выставляли банкиров жертвами не оправдавшего доверия государства, а также демонизировали всех, кто осмеливался раскрывать, что происходит на самом деле?

Я находился в гуще борьбы, а Билл Блэк, мой американский коллега, который сыграл ведущую роль в разоблачении подобных махинаций в Соединенных Штатах Америки в 1980-х и 1990-х годах, как-то заставил меня посмеяться, прислав мне электронное письмо, содержавшее только короткую цитату. Я воспринял его письмо как проявление солидарности. Цитата из Книги пророка Иеремии гласила: «Как лук, напрягают язык свой для лжи, усиливаются на земле неправдою; ибо переходят от одного зла к другому» (Иер. 9:3). Молодой принц

Псири, афинский район, оккупируемый по ночам разгульной молодежью, днем производит совсем другое впечатление. Крошечные мастерские продолжают бороться за выживание, клепая винты и гайки, пуговицы, инструменты и прочую мелочь, стоимость которой резко снизилась в условиях глобализации экономики. Уши раздирает какофония грохота и стука, а в нос бьют восхитительные ароматы из пекарен, порой перемежаемые запахом жасмина от случайно уцелевшего кустика; к шуму примешивается меланхолическое пение цыган, что блуждают по узким улочкам со своими аккордеонами, рогами и скрипками, собирая редкие монеты с обуянных ностальгией прохожих.

Я хорошо знаю Псири, поскольку мой университетский кабинет находился всего в нескольких сотнях метров от этого района, а студия Данаи располагалась в самом сердце его кварталов. Поблизости, на краю Псири, влачил скудное существование офис коалиции радикальных левых, повсеместно известной как СИРИЗА. Поэтому, когда в начале 2011 года Никос Паппас, ближайший помощник молодого лидера коалиции, позвонил мне с просьбой встретиться и предложил побеседовать втроем в Псири, это предложение было принято мною на «ура».

Мы встретились в скромном бутик-отеле, плоде инвестиций в этот район, олицетворении тех ложных чаяний джентрификации^[44], что были грубо растоптаны в 2010 году. Этот отельчик впоследствии сделался обычным местом наших встреч, его стены пастельных тонов были свидетелями наших бесед, которые начались в этот день в расслабленном, почти академическом темпе, но стали серьезнее и, если угодно, предметнее, в начале 2012 года. Тем не менее, в ходе первой встречи (и некоторое время после нее) у меня не возникало оснований полагать, что мы будем встречаться снова и снова.

Впервые я увидел Алексиса Ципраса на плакате, которыми завесили все Афины, призывая избрать его на пост мэра на местных выборах 2008 года. Даная, давняя сторонница этого движения среди греческих левых, восторгалась тридцатичетырехлетним кандидатом, отважившимся притязать на должность, которую обычно занимают умудренные жизнью пожилые политики, рассчитывающие на нее как на трамплин перед переселением в Максимос^[45]. На выборах Алексис удвоил голоса, отданные за СИРИЗА в центре Афин, и очень скоро старая гвардия коалиции организовала внутренний путч, который вознес его наверх как лидера движения и оттеснил того, кто раньше продвигал Алексиса как своего потенциального преемника. Однако на всеобщих выборах в следующем году, когда Алексис возглавил партийный список в первый раз, заголовки СМИ превозносили победу злополучных социалистов и Георгиоса Папандреу, а СИРИЗА^[46] стала пятой, набрав жалкие 4,6 % голосов, вполовину меньше, чем в 2007 году.

Когда я вошел в холл отеля, Алексис и Паппас уже сидели за столиком в ресторане. Алексис радушно приветствовал меня, его улыбка казалась искренней, неподдельной, а рукопожатие словно приглашало подружиться. Паппас же постоянно озирался, а голос у него был высокий и тонкий; он непрерывно шутил, не важно, о чем шла речь – о чем-то забавном или печальном; еще он пытался излучать властность и одновременно услужить всем и каждому. С самого начала было очевидно, что Паппас руководит «молодым принцем», наставляет того, сдерживает и подталкивает в нужном направлении; это мое первоначальное впечатление сохранялось на протяжении последующего бурного периода: внешне два человека казались сверстниками, различались темпераментом, но действовали и думали заодно.

– Я слежу за вашей деятельностью уже много лет, с тех самых пор, как прочитал ваши «Основания», – начал Паппас, подразумевая учебник по экономике, который я опубликовал в 1998 году^[47]. Должно быть, он наткнулся на эту книгу, когда изучал экономику в Шотландии, а после того прочел «Скромное предложение по урегулированию кризиса евро», составленное мною в соавторстве со Стюартом Холландом, бывшим британским депутатом-лейбористом и профессором экономики в Университете Сассекса. Мы со Стюартом работали над «Скромным предложением» с 2005 года, руководствуясь убеждением в том, что евро рано или поздно спровоцирует всеобщий кризис, способный погубить Европу^[48]. Когда европейский кризис в итоге разразился, мы предприняли все возможное, чтобы уточнить наши взгляды и всюду рекламировать свою работу, поскольку не сомневались в том, что ее рекомендации – лучший шанс Европы избежать гибели. – Прошу, изложите Алексису те принципы, которые вы отстаивали в «Скромном предложении».

Я кратко объяснил логику своих рассуждений, а затем разговор перешел на обсуждение политической экономии Подкормистана и стратегий, доступных прогрессистам, которые желают спасти страну от долговой кабалы.

Вскоре стало ясно, что, по политическим причинам, Алексис никак не может решить для себя базовый вопрос – должна ли Греция оставаться в зоне евро. Даже в 2011 году СИРИЗА раздирали внутренние разногласия по поводу того, должна ли партия добиваться «Грексита» (выхода из еврозоны, хотя и не обязательно из ЕС), должна ли она включать этот пункт в свою официальную программу. Пока мы беседовали, мне показалось, что отношение Алексиса к этому вопросу можно назвать высокомерно-незрелым. Его куда больше заботила необходимость удерживать под контролем враждующие крылья партии; выяснение для себя самого, какова правильная политика, было для него второстепенным. Судя по многозначительным взглядам, которые бросал на Алексиса Паппас, второй активист СИРИЗА думал так же – и надеялся, что я помогу ему уговорить лидера партии отказаться от ненужных экспериментов с идеей «Грексита».

За час или около того нашей беседы я приложил все усилия, чтобы донести до Алексиса следующее: провозглашение «Грексита» целью будет такой же большой ошибкой, как и отказ подготовиться к этому событию. Еще я раскритиковал СИРИЗА за глупые обещания, например за посул в случае победы на выборах разорвать кредитное соглашение с ЕС и МВФ в одностороннем порядке.

– Почему мы не можем сказать им, что, если они не примут наш односторонний отказ от их программы, мы выйдем из евро? – спросил Алексис.

Я объяснил, что существуют три возможных результата конфронтации с «Тройкой». Лучшим результатом станет новая сделка для Греции – сделка, предусматривающая серьезную реструктуризацию долга, завершение мер жесткой экономии и ряд реформ, направленных против олигархии, при сохранении членства в еврозоне. Наихудший возможный результат заключается в сохранении членства в еврозоне в том же статусе, то есть в долговой тюрьме и при сокращении доходов, перспектив и надежд. «Грексит» занимает промежуточное положение между этими вариантами: он гораздо хуже, чем полноценное восстановление в пределах еврозоны, но лучше, в среднесрочной и долгосрочной перспективах, чем растягивание порочной политики «спасения», депрессии и добровольно-вынужденного аскетизма на новые пять лет и более.

Я прибавил, что Берлин, Франкфурт, Брюссель и МВФ не согласятся с ультиматумом – мол, принимайте наше решение или убирайтесь; они просто отвернутся от нас. Посему выдвижение такого ультиматума гарантированно обеспечит третий результат – выдворение из еврозоны – и навсегда лишит нас возможности действий по первому варианту. Чтобы оставить шанс на поиски наилучшего возможного решения, следует принудить другую сторону к переговорам. Отчасти это будет означать отказ от «Грексита» как угрозы (не говоря уже о цели), а отчасти станет сигналом миру, что худший страх Алексиса – не навязанный «Грексит», а пролонгирование текущей ситуации. Трудно было сказать, заинтересовался ли он этими нюансами.

– Знаете, Янис, многие люди, к примеру Пол Кругман, говорят, что при всех раскладах нам было бы лучше без евро, – в конце концов возразил Алексис.

Я согласился с тем, что для нас было бы лучше вообще не вступать в еврозону, но поспешил добавить, что одно дело – держаться подальше от евро и совсем другое – покидать еврозону. Выход ведь не приведет нас туда, где бы мы оказались, если бы не соглашались на единую европейскую валюту.

Чтобы хоть как-то его встряхнуть и заставить мыслить живее, я принялся обрисовывать ближайшие последствия объявления о «Грексите». В отличие от Аргентины, страны, которая отменила привязку своей национальной валюты к доллару, у Греции нет собственных банкнот и монет в обращении. «Грексит» потребует куда большего, нежели установления обменного паритета между драхмой и евро. Результатом подобного разрыва для Аргентины стала резкая девальвация национальной валюты, которая обернулась всплеском экспорта. Это обстоятельство, в свою очередь, привело к значительному сокращению торгового дефицита и, в конечном счете, к восстановлению экономики страны. Однако нам, в отличие от аргентинцев, придется создать новую драхму, а затем отвязать ее от евро^[49]. На создание валюты понадобится несколько месяцев. Другими словами, «Грексит» будет напоминать объявление о девальвации валюты за несколько месяцев до ее проведения; такая стратегия чревата самыми печальными последствиями – оттоком евро и отсутствием своей валюты для проведения повседневных финансовых операций.

Готовы ли вы, спросил я у Алексиса, встать перед своими избирателями в ходе предвыборной кампании и сказать им, что вот такие шаги вы им предлагаете? Что таков будет «план А»? Или, быть может, лучше сказать избирателям следующее: мы будем требовать новых переговоров, которые позволят Греции заключить новую сделку, гарантирующую устойчивость нашей социальной экономики в пределах еврозоны, но если ЕС и МВФ откажутся от содержательных переговоров, тогда мы перестанем принимать «спасительные» кредиты от европейских налогоплательщиков. А если они захотят нанести ответный удар, выгоняя нас из еврозоны (и нанося урон одновременно нам и себе) – что ж, пускай сами роют себе могилу.

Паппас с энтузиазмом кивал, но Алексис как будто думал о чем-то другом. Когда я попросил его объяснить свое молчание, ответ подтвердил, что его заботят внутренние дела СИРИЗА, а вовсе не перспективная политическая стратегия. Я мысленно пожал плечами. Когда встреча подошла к концу, я, рискуя показаться высокомерно-снисходительным, предложил ему некий хорошо продуманный, но непрошеный совет по отдельному вопросу; возможно, он счел этот совет оскорбительным. Алексис, сказал я, если вы хотите стать премьер-министром, учите английский; наймите учителя, это очень важно.

Дома Даная спросила меня, как прошла беседа.

– Он очень приятный человек, – ответил я, – но не думаю, что он годится в лидеры.

Эти первые встречи с Алексисом и Паппасом оказались поворотным моментом во многих отношениях. За предыдущие два года я привык общаться с встревоженными представителями всего политического спектра страны (за исключением членов коммунистической партии, которые, похоже, обитали в этаком прочном пузыре самоуспокоенности и веры в свои идеалы). Но по мере завершения 2011 года и приближения срока второго кредита оставалось все меньше возможностей для искреннего диалога с представителями политического центра, будь то терявшие влияние социалисты из ПАСОК, многие из которых попросту попрятались в личных убежищах, или консерваторы из «Новой демократии», среди которых многие прежде разделяли мои опасения, но теперь примкнули к бедолагам из ПАСОК, добиваясь выделения второго пакета финансовой помощи – и, как следствие, прихода своей партии к власти. Неожиданно исчезло всякое пространство для межпартийного диалога, словно его смыло отливом. В парламенте только СИРИЗА продолжала воевать с утверждением Подкормистана 2.0. Вот почему, когда Паппас позвонил после одобрения второго кредита и предложил встретиться снова, я не раздумывал долго: при всех своих сомнениях я принял его приглашение.

При нашей второй встрече и при последующих я оказался приятно удивлен: Алексис словно преобразился. Куда-то подевалась былая самоуспокоенность, фиксация на внутренних проблемах СИРИЗА и пофигистское, уж простите, отношение к «Грекситу». Он явно выполнил домашнее задание, даже прочитал «Скромное предложение»^[50]. Он с гордостью поведал мне, что нанял репетитора английского языка и добился значительных успехов. (Несколько лет спустя, когда он впервые возглавил правительство, я слушал телеконференцию с участием Алексиса, канцлера Германии Меркель и французского президента Олланда; что ж, английский Алексиса был лучше, чем у двух других участников.)

Главным в наших встречах была предельная откровенность и осознание общей цели. Я приложил много сил к тому, чтобы убедить Алексиса и Паппаса: на любых переговорах с ЕС и МВФ успех Алексиса будет зависеть, среди прочего, от его способности и умения контролировать греческие банки. Между тем Алексис как будто полностью воспринял мою идею трехсторонней политики конструктивного неповиновения, которая заключалась, во-первых, в твердом отказе от дальнейшего кредитования и от мер жесткой экономии, сопровождающих это кредитование; во-вторых, она выдвигала умеренные предложения по реструктуризации долга, снижению налоговых ставок и проведению реформ, затрагивающих «треугольник греха»; в-третьих, следовало постоянно помнить о том, что в какой-то момент, в отчаянной попытке покончить с требованием реструктуризации долга и избежать для госпожи Меркель необходимости сознаваться перед парламентариями в обмане в 2010 году, Берлин вполне способен пригрозить выдворением Греции из еврозоны.

Архимедова точка

Поначалу я не хотел рассказывать Данае о телефонном звонке с угрозами в адрес ее сына. Прежде чем пугать ее (быть может, без причины), мне хотелось каким-то образом оценить риск. Наверняка это всего-навсего пустая угроза, посредством которой мне стремились заткнуть рот? Но потом я понял, что не имею права принимать решение в одиночку. Чем ближе становился срок выделения второго пакета финансовой помощи, тем активнее средства массовой информации, банки и правительство готовились к последнему противостоянию. Кто знает, на что они способны. Поэтому я наконец решился и рассказал Данае все.

Она неодобрительно оглядела меня и поставила лаконичный ультиматум:

– Либо ты идешь в политику, чтобы защитить нас, либо мы покидаем страну.

Без малейших колебаний я ответил:

– Значит, мы уезжаем.

Несколько дней спустя мне предстояло отправиться в турне по Соединенным Штатам Америки с рекламой своей новой книги о глобальном кризисе^[51]. За это время я получил два приглашения на работу, что вполне позволяло мне сдержать слово, данное Данае. К началу 2012 года наш переезд в Соединенные Штаты был в разгаре^[52].

В тот день, когда мы сели на самолет, агентство «Блумберг» оповестило финансовый мир о двух важных новостях из еврозоны. Первое сообщение гласило: «Меркель готова на компромисс по долгу, Монти нашел способ ее переубедить»^[53]. Второе сообщение касалось наших домашних дел: «Греки выгоняют из страны профессора университета за правду об экономической ситуации». Если бы первое сообщение оказалось правдой – увы, увы! – второе вполне могло быть ошибочным!

В общем, мы с Данаей приземлились в Сиэтле, где я проработал несколько месяцев в качестве приглашенного экономиста в корпорации «Вэлв»^[54], а затем перебрались в Остин, где мой замечательный друг и коллега Джейми Гэлбрейт договорился о возможности преподавания в школе имени Линдона Б. Джонсона по связям с общественностью при Университете Техаса: мне предстояло прочесть несколько курсов, в том числе курс под названием «Финансовый кризис в Европе». Несмотря на присущую Гэлбрейту способность предвидения, сомневаюсь, что он знал, во что ввязывается, предлагая мне эту должность: три года спустя Джейми присоединился ко мне в министерстве финансов Греции и возглавил работу над жизненно важным и сверхсекретным проектом.

Более двух лет Остин обеспечивал мне этакую архимедову точку преимущества, идеальное место для наблюдения и для действий. Было крайне тяжело смотреть издалека, как «Тройка» и ее местные миньоны официально превращают Грецию в Подкормистан 2.0, но взгляд из Остина позволял составить непредвзятое впечатление о происходящем.

Также мое новое положение способствовало установлению отношений между Вашингтоном и моими новыми друзьями из СИРИЗА (далеко не самыми очевидными союзниками). Казалось вполне разумным допускать, что будущее правительство СИРИЗА спровоцирует громкий конфликт с Германией, Европейской комиссией и Европейским центральным банком. Последним, что было нужно Алексису и Паппасу, являлись враждебные отношения с президентской администрацией Соединенных Штатов. Поэтому с 2012 по 2015 год, с помощью Джейми Гэлбрейта и его связей, я делал все, от меня зависящее, чтобы объяснить американским политикам и администрации Обамы: США не стоит опасаться правительства СИРИЗА, ибо приоритетом последнего станет освобождение Греции от сокрушительного долга.

Остин – странный город, но странный в самом приятном смысле: это поистине рай для любителей живой музыки и прекрасное место, чтобы забыть о суете и всяческих невзгодах. К сожалению, ни то, ни другое не было мне доступно. Днем, пока Греция спала, я готовился к лекциям и работал над своей книгой о глубинных причинах «безуспешной борьбы Европы с неизбежным кризисом»^[55]. Ночью, пользуясь разницей во времени, я появлялся через «Скайп» на греческом телевидении, участвовал в текущих дебатах и писал статьи, продолжая взывать к разуму греков.

Зима и весна 2012 года в Греции были исполнены тихой тоски и приглушенного негодования. На площади Синтагма не случилось даже подобия массовых мероприятий 2011 года. Рецессия усугублялась, люди, так сказать, приватизировали свою боль, сидели по домам, зализывая раны и заботясь о близких. Правительство технократической коалиции, навязанное «Тройкой», во главе с бывшим вице-президентом Европейского центрального банка, при поддержке ПАСОК и «Новой демократии» завершало строительство Подкормистана 2.0^[56]. Стремительно приближался тот час, когда работа правительства будет выполнена, и тогда Антонис Самарас, лидер «Новой демократии», потребует всеобщих выборов, на которых он надеялся победить – и триумфально въехать в Максимос. Всеобщие выборы назначили на май 2012 года.

До майских выборов мое общение с Алексисом и Паппасом получалось редким и случайным из-за расстояния, нас разделявшего. Социалисты из ПАСОК, сторонники Папандреу, не были конкурентами, главными соперниками стали «Новая демократия» Самараса и СИРИЗА Ципраса. Ни я сам, ни Алексис с Паппасом не предполагали, что партия, набравшая всего 4,6 % голосов на предыдущих выборах, способна выиграть и получить шанс на формирование правительства, какому бы серьезному смещению ни подверглись политические тектонические плиты.

Я предлагал СИРИЗА представить избирателям основополагающую, прогрессистскую, «европейскую», логически последовательную, антипопулистскую программу, которая станет фундаментом для построения образа надежного правительства, способного вести переговоры с ЕС и МВФ об избавлении страны от долговой кабалы. Алексис и Паппас склонялись к другому политическому курсу, к стремлению максимизировать краткосрочные электоральные выгоды в ущерб (на мой взгляд) долгосрочной логической последовательности действий. Ознакомившись с экономическим разделом манифеста СИРИЗА 2012 года, я пришел в такое раздражение, что бросил читать после нескольких первых страниц. На следующий день меня попросили прокомментировать этот манифест греческому телевидению. Я заявил, что хотел бы поддержать СИРИЗА, но отдам свой голос за эту партию только в том случае, если они потрудятся изменить свою экономическую программу.

Майские выборы породили бессильный парламент. Политический центр, состоявший из представителей ПАСОК и «Новой демократии», партий, которые ранее вместе контролировали до 80 % народной поддержки, лишился голосов более чем половины своих избирателей. Такова была цена, которую заплатили две партии истеблишмента за строительство Подкормистана^[57]. Сказать, что это было политическим катаклизмом, значит существенно преуменьшить впечатление. Как часто бывает, когда государственный долг заставляет политический центр отступить, показал свое уродливое лицо нацизм: «Золотая заря» набрала 7 % голосов и оказалась четвертой по числу мест парламентской партией. Между тем крошечная СИРИЗА вчетверо увеличила свое прежде ничтожное представительство, недобрав всего 2 % до результата «Новой демократии» Антониса Самараса. Впервые с 1958 года левые добились высокого статуса официальной оппозиции. У Алексиса и Паппаса были все основания торжествовать – и игнорировать презрение, которым я облил экономическую программу СИРИЗА.

Но парламент, в котором крупнейшая партия контролирует менее чем 19 % мест, не в силах создать жизнеспособного правительства. Неизбежный роспуск открыл дорогу к новым выборам месяц спустя, в июне 2012 года. Это был интересный месяц. В отсутствие правительства и дееспособного парламента ЕС и МВФ пришлось состряпать ряд захватывающих иллюзий, чтобы поддерживать впечатление, будто греческое государство выполняет условия погашения долга. Тем временем единственными партиями, сохранившими электоральный импульс, остались СИРИЗА и «Новая демократия», причем СИРИЗА набирала сторонников быстрее, при изначально малочисленной базе. Если бы тенденции предыдущих недель сохранились, Алексису мог выпасть шанс сформировать очередное правительство. Осознание этого факта потрясло олигархию, «Тройку», политический истеблишмент Германии – и самих Алексиса с Паппасом, которые, по понятным причинам, запаниковали, сообразив, что жестокие боги готовы осуществить их самое заветное желание.

Тревожный звонок

Я вернулся в Афины, чтобы проголосовать на майских выборах, и тут позвонил Паппас и предложил встретиться. Втроем, считая Ципраса, мы собрались в том же самом отеле в Псири, все чрезвычайно взволнованные: СИРИЗА перестала быть маргиналом политической игры, получила широкую народную поддержку, и эта поддержка сулила реальные перемены в ближайшие несколько недель, а не лет. Но именно на этой встрече в моей голове прозвенел тревожный звонок.

– Вы понимаете, что, если мы победим, вам предстоит вести переговоры с ЕС и МВФ? – спросил Паппас своим тонким голоском.

У меня засосало под ложечкой. Готовность Паппаса привлечь меня к переговорам с ЕС и МВФ противоречила тому факту, что экономический портфель в теневом правительстве СИРИЗА принадлежал Яннису Драгасакису, партийному министру финансов, ветерану политического движения левых, который сыграл важнейшую роль в приходе Алексиса к руководству партией и к самому созданию СИРИЗА. Алексис с Паппасом, по-видимому, не рассматривали Драгасакиса как кандидата в переговорщики с ЕС и МВФ, однако он отвечал за составление экономической повестки партии и был политическим тяжеловесом, конфликтовать с которым себе дороже. Я предположил, что очевидное нежелание Алексиса и Паппаса обращаться к нему продиктовано их непродуманным, скоропалительным решением разделить роли главного переговорщика и министра финансов.

Я помолчал, прежде чем ответить на вопрос Паппаса. Затем, устремив взгляд на Алексиса, я сказал, что безусловно польщен этим предложением, но не вижу возможности корректно распределить полномочия. Все переговоры будут проходить в рамках Еврогруппы, где каждое правительство представляет министр финансов; чтобы заручиться каким-либо статусом и авторитетом, этот министр должен располагать не только безоговорочным доверием премьер-министра, но и поддержкой кабинета в целом, парламента и электората. Отправлять постороннего технократа на переговоры с кредиторами об экономическом освобождении страны, пока кто-то другой руководит внутренней экономической политикой, – это прямой путь к катастрофе.

Поняв, что Алексис согласен со мной, Паппас попытался исправить положение и попросил подготовить документ с изложением оптимальной переговорной позиции нового греческого правительства – на случай, если СИРИЗА победит на выборах 14 июня, через три недели. Той же ночью я сел за стол, чтобы набросать первую из множества версий этого стратегического документа.

По сути, я сформулировал два предложения, которые следует выдвинуть ЕС и МВФ для реструктуризации долга Греции. Во-первых, банкротство государства, признание его долга, нужно отделить от банкротства банков и убытков этих банков. Тем самым государство-банкрот снимает с себя ответственность за деньги европейских налогоплательщиков, которых оно не получало. Что важнее, восстановление банков не будет тормозиться государственным долгом: в конце концов, как греческое государство может спасти банки, если оно само – банкрот? Без такого разделения греческое государство и банки, действующие в Греции, продолжат топить друг друга, словно пара ослабевших пловцов в бурных водах; обнимая один другого, они вместе уйдут на дно. Как этого добиться? Сделать налогоплательщиков Европы владельцами греческих банков, чтобы те перестали быть обузой для греческого государства, чтобы их отныне поддерживали европейские народы, а институты ЕС управляли нашими банками от имени европейских народов^[58]. Лишь так возможно восстановить доверие к банковской системе.

Во-вторых, любые выплаты греческого государственного долга ЕС и МВФ, связанные с погашением двух кредитов, должны быть обусловлены тем фактом, что предварительно требуется определенная степень восстановление экономики страны^[59]. Это единственный способ возрождения национальной экономики.

В совокупности эти два фактора, связанные с реструктуризацией долга, ознаменуют начало новой эры: ЕС и МВФ больше не будут вести себя как Эбенезер Скрудж^[60] накануне Рождества. Наоборот, они станут партнерами Греции и будут содействовать ее экономическому подъему, без которого в любом случае их безумные кредиты придется беспощадно списывать.

В своей записке, предназначавшейся только для глаз Алексиса и Паппаса, я в завершение указал, какой реакции следует ожидать от ЕС и МВФ, а также от местной греческой олигархии. Конечно, ядовитой враждебности. Пускай эти два предложения идеально соответствуют намерениям по восстановлению Греции (и, следовательно, по максимальному погашению невыплаченных долгов), они будут восприняты как смертоносная отрава – и внутри Греции, и за ее пределами. Мой совет заключался в следующем:

Что надлежит делать Афинам, если европейские официальные лица категорически отвергнут эти два предложения и будут настаивать на новых кредитах с прежними условиями?

Если правительство СИРИЗА не готово отказываться от каких-либо новых кредитов до тех пор, пока задолженность не будет эффективно реструктурирована, нет вообще никакого смысла побеждать на выборах. Разумеется, отказ от новых займов будет чего-то стоить. «Тройка» станет угрожать закрытием банков, то есть государству придется выплачивать зарплаты и пенсии в государственном секторе из собранных налогов. Это означает, что ваше правительство должно приготовиться к жестким и трудным переговорам, на протяжении которых государству предстоит жить строго по средствам (сокращая, если понадобится, самые высокие зарплаты и пенсии до устранения первичного дефицита), а операции с бумажными деньгами придется заменить дебетовыми картами, веб-банкингом и какими-то долговыми расписками от имени государства. Да, будет непросто, однако отчаянная борьба за восстановление суверенитета требует экстраординарных мер. Но есть и хорошая новость: если вы готовы выдвигать умеренные, разумные требования и одновременно отказываться от новых кредитов на прежних условиях (причем всерьез!), ЕС и МВФ наверняка сядут за стол переговоров – иные действия обойдутся им слишком дорого, как в финансовом, так и в политическом плане.

Я прекрасно знал, что с 2010 года на любое предложение, связанное с реструктуризацией долга, «Тройка» реагировала негативно, поскольку иначе канцлеру Меркель пришлось бы сознаться в манипуляциях общественным мнением, которые стояли за разговорами о «спасении» Греции. Аналогичной реакции стоило ожидать и внутри страны. В представлении греческих банкиров моя кампания за реструктуризацию долга сводилась к ликвидации банков, ибо управление этими банками я предлагал передать институтам ЕС, а владение ими – европейским налогоплательщикам. Более того, за банками стоял целый политический класс, который привык получать крупные займы от своих приятелей-банкиров – без залога, гарантий и проверок. Не могу вспомнить, насколько хорошо Алексис осознавал последствия предложенной стратегии, но припоминаю, что подробно изложил ему, чего следует ожидать, если он примет мои рекомендации. Ожидать следует открытой войны. Неудивительно, что он не спешил со мною соглашаться.

– Вы советуете мне призывать к тому, чтобы отдать греческие банки иностранцам? Как, по-вашему, я скажу это своим товарищам по СИРИЗА? – спросил меня Алексис уже позже, на собрании в штаб-квартире партии.

– Да, именно это вы и должны сделать, – ответил я.

Если ему нужно разумное соглашение в рамках еврозоны, объяснил я, тогда придется признать неприглядную истину: у греческого государства нет денег на спасение греческих банков. Ergo^[61], единственный выход – либо «Грексит», когда будут разорваны все связи, либо продолжение долговой кабалы, наихудший из всех возможных сценариев; альтернатива одна – передача наших банков во владение европейцам. Фактически, прибавил я, это должно произойти в любом случае: бессмысленно говорить о калифорнийской или техасской банковской системах в зоне официального хождения доллара – и смешно предполагать, что возможны самостоятельные национальные банковские системы внутри еврозоны.

Алексис меня понял. Но это отнюдь не означало, что мое предложение ему понравилось. Ведь центральный комитет СИРИЗА по убеждениям своих членов естественно склонялся к идее национализации банков. Греческие СМИ наверняка истошно бы завопили: «Алексис отдает наши банки иностранцам!», а леваки из СИРИЗА осудили бы своего лидера за отказ от давнишнего крестового похода по переводу финансовой сферы под контроль государства. Заметив, как он ужаснулся при мысли о неизбежной склоке, я предупредил, что освобождение Греции неизбежно подразумевает появление могущественных врагов, и не просто тех, у кого есть политический императив сохранить страну в статусе долговой колонии, но и тех в составе СИРИЗА, кто хочет, чтобы он построил социалистический рай в еврозоне. Но это невозможно. Единственное, что возможно в рамках еврозоны, – это избавить Грецию от долговой тюрьмы. Чтобы добиться этого, он может лишь убедить большинство немцев в том, что они должны стать партнерами в нашем восстановлении, а не последовательными спонсорами нашей черной дыры. Они собираются вкладывать свои деньги в греческие банки, поэтому он должен предложить им доли в этих банках. Только тогда они ощутят собственную заинтересованность в возрождении Греции. Так, одним ударом он разрушит «треугольник греха».

Алексис улыбнулся. Он сказал, что вовсе не возражает против конфликта с банкирами, однако, не обладая хоть каким-то влиянием на коммерческие банки, действующие в Греции, попросту невозможно для правительства проводить конкретную отраслевую политику или реализовывать конкретный план реконструкции и развития. Да и центральный комитет СИРИЗА не согласится. Тут он был прав.

Изложите им все следующим образом, ответил я. Как истинные интернационалисты, как прогрессивные европейцы, мы заберем обанкротившиеся банки у коррумпированных греческих «пиратов» и передадим их простым людям Европы, чтобы сами граждане Европы могли вкладывать свои средства в эти банки. В настоящее время банки не способны обеспечить инвестиционный капитал, необходимый для восстановления и развития Греции, поэтому мы только выиграем, передав их, со всеми долгами, в чужие руки. Между тем, продолжал я, можно создать с нуля новый банк общественного развития, в котором разместить оставшиеся государственные активы Греции. Эти активы можно использовать в качестве залога для привлечения новых инвестиций на цели развития, быть может, в сотрудничестве с Европейским инвестиционным банком.

Алексису понравилась интернационалистская и прогрессистская составляющая моей идеи, но вот настолько ли, чтобы он сумел убедить в ее обоснованности центральный комитет СИРИЗА и заставил смириться с нею Драгасакиса? Дилемма, вставшая перед молодым партийным лидером, усугублялась множеством проблем, которые в конечном счете погубили наш план сражения весной 2015 года. Я прочитал это по лицу Алексиса в тот день в штаб-квартире СИРИЗА. С одной стороны, он понимал, что мое предложение – единственный путь к спасению в рамках еврозоны. Но с другой стороны, он не мог заставить себя пойти на разрыв с внутренним партийным истеблишментом.

Лично я был убежден, что мои предложения будут отвергнуты, и это был отличный предлог держаться на расстоянии от СИРИЗА. Пока Алексис оставался заложником внутренних заблуждений СИРИЗА, я твердо намеревался оставаться, так сказать, на обочине, давать советы и критиковать, если попросят, но активно в процессе не участвовать. Три дня спустя, 24 мая, я вздохнул с облегчением, прочитав речь Алексиса, где подробно излагалась экономическая политика СИРИЗА. Пропасть между тем, что они предлагали, и тем, что действительно могло быть достигнуто в рамках еврозоны, виделась непреодолимой. В течение часа я отправил длинное язвительное письмо Алексису и Паппасу, отмечая многочисленные логические несуразности в их посулах избирателям, а также приложил свою оценку умений Драгасакиса составлять внятные и убедительные экономические программы^[62].

Невразумительные публичные заявления Алексиса, развязанная греческой олигархией истерия против СИРИЗА и неприкрытые угрозы канцлера Меркель в адрес греческих избирателей, готовых поддержать левых, в совокупности обеспечили тот результат выборов, который оставил Алексиса в оппозиции^[63]. Я был одновременно обрадован и опечален: радовался, что он снова попал в парламент и сможет продолжать борьбу, а печалился оттого, что Подкормистан 2.0 теперь, скорее всего, утвердится на долгий срок стараниями нового коалиционного правительства, пляшущего под дудку «Тройки»^[64].

Последние дни дружбы

С Яннисом Стурнарасом мы сблизились вскоре после того, как я вернулся в Грецию из Австралии. Это случилось в 2000 году: я ушел из Сиднейского университета ради профессуры в Афинском университете, где Стурнарас числился профессором экономики^[65]. У нас сложился неофициальный квартет экономистов-академиков: мы двое, старший профессор Георгос Кримпас и Николас Теокаракис, великолепный ученый и верный друг. Кримпас был для Стурнараса и Теокаракиса наставником, учил их еще студентами, а меня воспринял как нового ученика. Я сменил Кримпаса на посту директора отделения политической экономии: все мы четверо преподавали и развивали эту дисциплину.

Стурнарас работал в университете на неполную ставку, поскольку числился правительственным экспертом при той администрации ПАСОК, при которой Греция вступила в еврозону. Более того, в период переговоров о вступлении в зону евро в 1990-х годах, когда Берлин всячески обхаживал Грецию, Стурнарас занимал пост председателя группы экономических советников, важного органа министерства финансов, и использовал свое положение, чтобы убедить Берлин и Брюссель в готовности Греции к введению евро^[66]. Когда Греция наряду с другими европейскими странами перешла на единую валюту в 2000 году, премьер-министр от ПАСОК вознаградил Стурнараса работой в Коммерческом банке Греции, где Яннис стал председателем правления и генеральным директором^[67]. Именно на этом последнем этапе его карьеры мы впервые встретились.

Несмотря на свой напряженный график, Стурнарас исправно выполнял обязанности преподавателя – и делал это искренне и с радостью. Наши взгляды на экономические перспективы страны принципиально различались, как и политические воззрения, однако его приверженность университету и теплые личные отношения заложили основу для дружбы. Когда я поступал в международную докторантуру, Стурнарас поддержал мою заявку, уповая на то, что это позволит привлекать студентов с более высоким уровнем знаний и амбиций. В учебные планы и расписания внесли изменения, которые вызвали возмущение со стороны коррумпированных студентов-политиков – и активное противодействие коллег, чьи мелочные интересы оказались под угрозой^[68]. Но наш квартет не отступался, и нашей решимости способствовала позиция многих других коллег. Вскоре мы с Яннисом стали частенько общаться вне работы и даже проводить вместе выходные.

В ночь всеобщих выборов в сентябре 2009 года, когда к власти пришел Георгиос Папандреу, мы с Данаей сидели в квартире Стурнараса на севере Афин, следили за результатами голосования по телевизору. Кроме нас присутствовали Яннис, его жена и еще одна пара. Из восьми человек в квартире мы со Стурнарасом единственные не голосовали за ПАСОК в тот день – возможно, потому, что знали подоплеку; это как с сосисками – если знаешь, из чего их делают, есть не станешь…^[69] Несколько месяцев спустя Греция обанкротилась и ей уже выделили первый кредит.

На протяжении 2010-го, этого знаменательного для Греции года Стурнарас круто поменял карьеру, заставив знакомых в изумлении заломить брови: стал директором экономического аналитического центра, первоначально учрежденного Национальной конфедерацией промышленности Греции, самой большой и самой известной «гильдией боссов» в стране, традиционно аффилированной с консерваторами из «Новой демократии». Вскоре после назначения Стурнарас принялся лоббировать типовые решения в духе свободного рынка, противоречившие социал-демократическим принципам, которых он долгое время придерживался, когда сотрудничал с ПАСОК. Впрочем, его шаг был не столько отступничеством от социалистов ПАСОК, бывших работодателей, сколько указанием на то, что должно было произойти позднее, когда выделение второго кредита потребовало создания коалиционного правительства. Стурнарас был пионером коллапса центристов, равно левых и правых, которые объединились в неделимое, откровенно дружественное «Тройке» и истеблишменту правительство; окончательную форму оно приобрело после выборов в июне 2012 года.

За месяц до выборов, в мае 2012 года, я заглянул в Афины на обратном пути в США из Берлина, где выступил на конференции, посвященной кризису евро. Приехав в Афины, я позвонил Стурнарасу. Мы встретились на следующий день в кафе в холле отеля у подножия Акрополя; обнялись, расцеловались и обменялись новостями о наших дочерях и партнерах. Переходя к делам, я проинформировал его о своих недавних беседах в Берлине с официальными лицами из Европейского центрального банка и правительства Германии, с финансовыми журналистами и так далее. Еще я упомянул о разговоре, который у меня состоялся с финансистом Джорджем Соросом. Я сказал, что Сорос согласился с моей оценкой греческой ситуации, а также с сутью моих предложений по экономической политике для Европы в целом.

Далее мы со Стурнарасом стали обсуждать греческую программу «Тройки». Было очевидно, что банкротство Греции создало трещину между нами, превратив былые разногласия в пропасть между нашими теоретическими, эмпирическими и политическими взглядами. Стурнарас настаивал на том, что программа «Тройки» вполне жизнеспособна, если взяться за ее реализацию энергично. Я попросил объяснить. Он пустился вещать со своим обычным пафосом.

– Все очень просто, – заявил он. – Программу можно выполнить, исходя из принципа трех четверок: 4-процентный годовой прирост, первичный профицит государственного бюджета на 4 % и 4 % выплачиваются кредиторам в погашение долга по пакету финансовой помощи^[70].

– Ну да, это просто здорово, – ответил я. – За исключением того, что греческая экономика никак не сможет достичь одновременного 4-процентного роста и 4-процентного первичного профицита бюджета.

Если правительство публично объявит, что намерено достичь 4-процентного профицита бюджета, в мозгах любого инвестора сразу же возникнет мысль о повышении налоговых ставок – и появится естественное желание не связываться с таким правительством.

Наш разговор оказался бесплодным. Но я по-прежнему верил, что наша дружба, один из немногих сохранившихся мостов между противостоящими лагерями, является достоянием, которое можно использовать на общее благо. Прямо перед завершением беседы я сказал, что мы оба попросту обязаны оставаться друзьями. Яннис, похоже, рассчитывал на какую-то важную позицию в правительстве, тогда как мои идеи вели меня в противоположном направлении, к оппозиции. Но прежде всего мы не должны допустить вражды в наших личных отношениях. Он кивнул в знак согласия, и мы расстались, обнявшись на прощание; оглядываясь назад, думаю, что в этом объятии было мало искренности.

Два месяца спустя, незадолго до выборов в июне 2012 года, факультет экономики Университета Афин рассматривал мое заявление на отпуск за свой счет: я хотел вернуться в Остин и возобновить преподавание там. Подобное было в порядке вещей, и голосование обычно являлось сугубой формальностью, но в данном случае вдруг вспыхнула бурная дискуссия. Причина заключалась в том, что Стурнарас задал руководству факультета следующий вопрос: с какой стати Афинскому университету давать мне разрешение вернуться в Соединенные Штаты Америки, если моя цель состоит в сотрудничестве с Джорджем Соросом, который намерен шортить греческие государственные облигации?

Шортить облигацию значит сделать ставку на то, что ее стоимость упадет, фактически спекулировать, предполагая, что вложения в государственный долг страны сделаются непривлекательными для инвесторов. Если достаточное количество людей потратит достаточно средств на шортинг облигаций, доверие к последним снизится, они потеряют в стоимости, а спекулянт тем самым получит прибыль. Дикое обвинение Стурнараса состояло в том, что я будто бы спекулировал на нью-йоркских финансовых площадках в сговоре с Джорджем Соросом, дабы поживиться на понижении кредитоспособности греческого государства.

Вообще подобные обвинения – что я, будучи завзятым оппортунистом, тружусь не покладая рук над банкротством греческого государства – были излюбленным оружием моих противников. Правые антисемиты, приверженцы теории заговоров, нападали на Сороса как на иудея, замыслившего погубить христианскую (православную) Грецию. С 2010 года, с тех самых пор, как я стал публично рассуждать о банкротстве греческого государства и требовать, чтобы мы признали этот факт, упомянутые правые обратили внимание и на меня, а позже объявили меня марионеткой Сороса. Впервые услышав это обвинение в 2011 году, я немало удивился. А теперь Стурнарас добавил «перчика» к этим смехотворным обвинениям, опираясь, по-видимому, на мой рассказ о спорах с Джорджем Соросом в Берлине.

Однако факты говорили сами за себя: я никогда не покупал или не продавал – и уж тем более не шортил – облигации или акции и никогда раньше не встречался и не общался с Соросом до того группового мероприятия в Берлине весной 2012 года.

Когда мне предъявили это возмутительное обвинение, я схватился за телефон и позвонил Стурнарасу, обуздав свой гнев, насколько мог, чтобы как можно спокойнее спросить, зачем Яннис это делает. Он немедленно извинился, сославшись на «стресс» и на «дурное влияние» СМИ, якобы писавших, что я работаю на Сороса. Я сказал, что принимаю его извинения, но в глубине души сознавал, что Стурнарас пересек, как говорится, Рубикон и отныне никаких мостов между нами не существует.

Через несколько дней после выборов в июне 2012 года, когда спешно собиралось коалиционное правительство Антониса Самараса, я услышал, что Стурнараса хотят назначить новым технократическим – то есть не избранным – министром финансов страны. Он занимал этот пост два года, используя свои полномочия для реализации условий второго «спасительного» кредита настолько скрупулезно, насколько было в его силах, – а в итоге жесткая экономия, введенная сразу после волны сокращений и повышения налогов, ускорила рецессию и окончательно дестабилизировала положение правительства Самараса. Менее чем через два года после победы на выборах, в мае 2014 года, на выборах в Европейский парламент «Новая демократия» Самараса набрала голосов меньше, чем СИРИЗА, и значительно отстала от последней по опросам общественного мнения. Спустя месяц истек срок полномочий управляющего греческим центральным банком, и Самарас воспользовался этой возможностью, чтобы назначить в банк Стурнараса. Если партии истеблишмента проиграют следующие всеобщие выборы, у них, по крайней мере, останется свой человек в центральном банке, способный и готовый мешать планам нового правительства СИРИЗА. Именно так и поступил Стурнарас.

Кафе при отеле, где мы встречались в апреле 2012 года, оказалось, как выяснилось, свидетелем последнего дня нашей дружбы.

История успеха

Пока Стурнарас заправлял министерством финансов жарким летом 2012 года, представители ЕС и МВФ пытались разрешить любопытную загадку. Выделение кредитов по второму пакету финансовой помощи отложили из-за сдвоенных греческих выборов; деньги в итоге ожидались только осенью. К сожалению, Афинам предстояло 20 августа перевести чуть менее 3,5 миллиарда евро в ЕЦБ, погашая одно из множества своих неподъемных обязательств. Но как это сделать при пустой казне?

При необходимости «Тройка» демонстрировала волю и находила способы решения проблем. Вот каким волшебством воспользовались для порождения требуемой иллюзии (я нарочно расписываю все замедленно и подробно, чтобы читатель мог в полной мере восхититься мастерством чародеев «Тройки»).

– ЕЦБ предоставил обанкротившимся банкам Греции право выпускать новые облигации номинальной стоимостью 5,2 миллиарда евро (бесполезные бумажки, учитывая, что банковские хранилища пустовали).

– Поскольку ни один здравомыслящий человек не стал бы приобретать эти облигации, банкиры обратились к министру финансов Стурнарасу, который присовокупил к облигациям «железобетонные» гарантии обанкротившегося государства; этот шаг был бесполезен, ведь никакой банкрот (а здесь речь о государстве) не в состоянии предоставить гарантии по облигациям другого банкрота (то есть банков).

– Затем банкиры переправили свои облигации-пустышки в центральный банк Греции, который, будучи, разумеется, подразделением ЕЦБ, объявил их обеспечением новых кредитов.

– Еврогруппа дала ЕЦБ зеленый свет, разрешив греческому подразделению Европейского центробанка принять эти облигации в качестве залога и предоставить банкам взамен реальные денежные средства в размере 70 % от номинальной стоимости долговых обязательств (чуть более 3,5 миллиарда евро).

– Затем ЕЦБ и Еврогруппа позволили министерству финансов Стурнараса выпустить новые казначейские векселя номинальной стоимостью 3,5 миллиарда евро; фактически это были долговые расписки государства, на которые, конечно же, не польстился бы ни один инвестор, с учетом пустоты в государственной казне.

– Далее банкиры потратили 3,5 миллиарда евро, полученных от центрального банка Греции (а по сути, от ЕЦБ), обменяв собственные бессмысленные долговые обязательства на столь же бессмысленные долговые обязательства государства.

– В завершение греческое правительство потратило эти 3,5 миллиарда евро на погашение… долга перед ЕЦБ!

Такая изобретательность сродни хитроумию Арта с Конном, вознесенному на потрясающие новые высоты. Она способна затмить собой многие махинации из числа тех, которые сделали банкиров с Уолл-стрит мишенями для негодования по всему миру. Она наполняет новым смыслом знаменитое изречение Вальтера Скотта: «Да, видно, тот, кто начал лгать, // Не обойдется ложью малой»^[71]. Опять же, без этой многоуровневой лжи разве возможно было обмануть весь мир, убедить его, что Греция восстановила платежеспособность и потихоньку поправляется, благодаря приходу к власти правильного правительства? Одна большая ложь немедленно повлекла за собой другую.

Приблизительно в те же сроки, когда это происходило, Кристин Лагард очутилась под давлением со стороны неевропейских стран-членов МВФ – в частности, Бразилии, Индии, Японии и Малайзии, – которые призывали прекратить подковерные игры и прямо сказать Берлину, что, если долг Греции не будет реструктурирован, МВФ откажется от сотрудничества. Осенью 2012 года, когда завершалось оформление второго пакета помощи, Лагард предприняла поистине замечательный шаг, раскрывший, сколь велико было это давление: она обратилась к Стурнарасу и предложила тому вместе выступить перед Еврогруппой и потребовать от министра финансов Германии Вольфганга Шойбле резкого уменьшения греческого долга.

Увы, вместо того, чтобы ухватиться обеими руками за эту уникальную возможность составить альянс с МВФ, Стурнарас проинформировал Шойбле о предложении Лагард объединиться против него и попросил разрешения министра финансов Германии принять это предложение. Разумеется, Шойбле велел Стурнарасу «забыть о всяких глупостях». Что Стурнарас и сделал^[72].

В то время мне довелось оказаться на банковской конференции в Соединенных Штатах. Там я столкнулся с одним из главных чинов МВФ. «О чем он [Стурнарас] только думает? – сердито спросил он. – Или у них есть идея получше, как свести концы с концами? Есть какой-то свой план? Я просто не понимаю».

Нет у них никакого плана, ответил я. Точнее, план имеется, но очень простой: оставаться у власти как можно дольше под предлогом того, что ситуация понемногу выправляется. Кодовым названием этого плана было (как мне нравится думать) «История успеха Греции».

Этот план, эта «История успеха» опиралась на четыре последовательных шага: «меркелевский пинок», спекулятивный пузырь, вмешательство ЕЦБ и мнимая реструктуризация долга. Первый шаг, то бишь «меркелевский пинок», уже реализовывался. В сентябре 2012 года канцлер Меркель, подстрекаемая Марио Драги, президентом ЕЦБ, и, вероятно, Пекином, заглянула в Афины по пути из Китая в Берлин^[73]. За несколько часов своего пребывания в городе она наговорила немало добрых слов премьер-министру Самарасу, давая понять мировым СМИ, что «Грексит» исчез из повестки дня и что Греция, выбрав правильное правительство, получила разрешение остаться в еврозоне.

Этого короткого спектакля вполне хватило для кратковременного и незначительного всплеска интереса инвесторов к греческим активам в мае и июне 2012 года, когда мир полнился рассуждениями о возможности «Грексита» на фоне роста популярности СИРИЗА и очевидной недееспособности парламента в Афинах. Как объяснялось выше, если бы Грецию вышвырнули из еврозоны, все цены пришлось бы назначать в новых драхмах, обменный курс которых мгновенно обрушился бы, существенно снизив стоимость акций, вилл и яхт. Как известно, рынки склонны к чрезмерной реакции. Когда они падают, то падают, что называется, от души, а когда приходят хорошие новости, рынки растут неоправданно бурно. «Меркелевский пинок» был именно такой новостью, и греческий рынок, который почти умер, внезапно отреагировал на него иррациональным подъемом.

Второй элемент плана, безусловно, санкционированный «Тройкой», заключался в том, чтобы подстегнуть этот подъем, сконструировав спекулятивный пузырь применительно к греческим банкам. Идея была проста. Поскольку финансисты теперь воспринимали Грецию как недооцененную инвестиционную возможность благодаря «меркелевскому пинку», правительство захотело предложить им сделку, от которой они не могли отказаться: скупать доли в обанкротившихся банках Греции прямо сейчас; если в будущем их стоимость возрастет, финансистам гарантировалось больше акций по первоначальной низкой цене, а если стоимость упадет, их потери должны были щедро компенсировать греческие налогоплательщики. Какой настоящий финансист стал бы сопротивляться?

Это предложение предусматривало приток спекулятивных средств в полумертвую банковскую систему Греции, и данный факт намеревались выставить свидетельством восстановления экономики, тем самым привлекая других спекулянтов недвижимостью, естественных союзников любого финансового пузыря. Продемонстрировав Берлину и ЕЦБ, что новое правительство, подотчетное «Тройке», сумело направить к спасительному берегу терпящий бедствие корабль, Афины затем обратились в ЕЦБ с просьбой поддержать страну так, как Европейский центробанк уже поддержал Ирландию, Португалию, Испанию и Италию^[74]. Если премьер-министр Самарас и министр финансов Стурнарас добьются такой поддержки, ничто не помешает продавать новый греческий долг частным инвесторам: даже если Греция продолжит тонуть в зыбучих песках кризиса, инвесторы получат гарантии возврата вложенных средств от ЕЦБ. А греческим избирателям сообщат, что страна вернула себе доверие международных инвесторов, следовательно, она больше не является банкротом. Это уже третий элемент плана, вовлечение ЕЦБ.

Четвертый и последний элемент плана представлял собой совершенно неадекватную, но символически важную мнимую реструктуризацию долга. На совещании Еврогруппы в ноябре 2012 года, как раз когда Стурнарас благополучно предал Лагард, Шойбле посулил Стурнарасу возможность, пускай не слишком определенную, реструктуризации греческого долга к концу декабря 2014 года. Условие сделки гласило, что Афины должны сохранять верность программе «Тройки», выполнить ее по намеченным лекалам и восстановить платежеспособность^[75].

Имелась надежда, что эти четыре элемента греческой «истории успеха» породят ощущение восстановления, которое перерастет в уверенность и достигнет кульминации к концу 2014 года, накануне новых выборов в начале 2015 года^[76]. Но после решительного начала, когда финансовый рынок отреагировал на «меркелевский пинок», а спекулятивный пузырь начал надуваться, планы правительства столкнулись с отрезвляющей и неумолимой реальностью. Финансовый всплеск привлек на греческий рынок спекулянтов с Уолл-стрит, например, печально известного Джона Полсона^[77], который ворвался к нам в надежде получить прибыль от пузыря акций греческих банков, но повседневная жизнь обыкновенных греков становилась все более тоскливой и невыносимой.

Правительство принялось пропагандировать греческую «историю успеха» в начале 2013 года. В том году совокупный доход греков упал более чем на 5,6 %; подобная жестокая цифра наверняка спровоцировала бы революцию в таких странах, как Великобритания, Германия или Соединенные Штаты Америки. В Греции же это падение длилось пятый год подряд. Не только бедняки смели сомневаться в пропаганде, исходившей от правительства. Чтобы продемонстрировать профицит бюджета, обещанный Шойбле в обмен на реструктуризацию долга в следующем году, правительство ввело новый земельный налог, который лишил его поддержки высших слоев среднего класса, которые, возможно, сохранили свои активы, но которых рецессия обеднила в доходах, как и всех прочих. Получила хождение новая шутка: мол, родители грозят детям завещать им всю собственность, если они не будут хорошо себя вести.

По-видимому, правительство осознало, что пропаганда не достигает цели, ибо приблизительно в это время влиятельные консерваторы из ближайшего окружения премьер-министра Самараса стали размышлять о сближении с партией «Золотая заря» ради ее возвышения и даже ради избирательного пакта с нацистами (пускай те провели некий ребрендинг своей нацистской сути).

В апреле 2014 года, когда опросы общественного мнения показывали категорическое неприятие политики правительства, а выборы в Европейский парламент надвигались, правительство Самараса приступило к вовлечению ЕЦБ. Благодаря закулисной помощи ЕЦБ, который намекал на свою готовность поддержать новые греческие гособлигации, министерство финансов гордо отрапортовало о возвращении на рынок частного долга и о завершении банкротства, заимствовав несколько миллиардов евро у институциональных инвесторов, которые заранее договорились об участии в сделке. Это никого не обмануло. Инвесторы и избиратели видели, что доходы продолжают сокращаться, а долги растут. Месяц спустя, на выборах в Европарламент, СИРИЗА возглавила списки. Впервые греческие левые выиграли общенациональные выборы, пускай в общеевропейском формате, и проложили себе путь к победе в начале 2015 года.

На одной из моих встреч с министром финансов Германии после краха греческой «Истории успеха» в январе 2015 года и возвышения СИРИЗА, я спросил, из чистого любопытства и не ожидая ответа: «Вольфганг, когда вы решили перестать поддерживать правительство [Самараса]?»

Он ответил без колебаний и обезоруживающе честно: «В июне 2014 года».

Это имело смысл. Самарас проиграл выборы в Европарламент в мае 2014 года, несмотря на стимулы, полученные в апреле от продажи облигаций при посредничестве ЕЦБ. В глазах Шойбле Самарас оказался хромой уткой. Вероятно, Шойбле был по горло сыт тем беспокойством, которое доставляло прохождение законопроектов через греческий парламент: всякий раз существовавшее лишь на бумаге «большинство» сторонников Самараса куда-то испарялось. Более того, после поражения на европейских выборах Самарас отчасти утратил свой пыл и стал медлить с исполнением директив «Тройки». Несомненно, Шойбле был сильно недоволен. Не удивительно, что в том же месяце он отказался поддерживать правительство Самараса.

Нисколько не случайно, что в июне 2014 года также состоялся побег Стурнараса из министерства финансов в центральный банк Греции, где освободилась должность управляющего. Стурнарас тоже спешил покинуть тонущий корабль.

Пятиступенчатая стратегия

На протяжении 2013 года, оставаясь в своем прибежище в Остине, я делал все, что мог, чтобы помочь Алексису разработать надежную стратегию, но держался подальше от внутренних распрей СИРИЗА. Год начался с появления возможности помочь ему найти друзей в Вашингтоне, округ Колумбия, где Алексису предстояло выступить перед публикой из престижного института Брукингса. Паппас попросил меня написать речь, и я охотно согласился, дабы донести до творцов американской политики два основополагающих факта, которые с тех пор сделались общеизвестными. Во-первых, СИРИЗА – проевропейская партия, готовая прилагать все усилия для сохранения Греции в еврозоне, но это не означает продолжения неудачной, опорочившей себя политики; чтобы остаться в еврозоне, более того, чтобы сохранить еврозону, требуется новая программа, которая ставит на первое место реальную реструктуризацию долга, а затем предлагает реформы, подрывающие положение греческой олигархии, что душит экономику страны^[78]. Во-вторых, США нечего опасаться ни экономической, ни внешней политики правительства СИРИЗА; это соображение я позволил себе уточнить немного позже в статье для «Нью-Йорк таймс», написанной совместно с Джейми Гэлбрейтом^[79]. Как уже упоминалось, я мыслил так: когда мы собираемся воевать против Брюсселя, Франкфурта, Берлина и Парижа, открывать второй фронт против Вашингтона попросту бессмысленно – однако, разумеется, многие в Греции, в том числе члены СИРИЗА, воспользовались этим случаем, чтобы выставить меня американской марионеткой.

Два месяца спустя, в марте 2013 года, пришли новости с Кипра^[80], которые поразили меня до глубины души. Я сразу же сел писать длинное рассерженное письмо Паппасу, предназначенное для него и для Алексиса. «Умоляю вас предельно серьезно отнестись к событиям на Кипре, – писал я. – Считайте это генеральной репетицией того, что «Тройка» учинит с вами на следующий день после победы на выборах». На Кипре, напомню, избрали новое правительство. На следующий день «Тройка» закрыла островные банки и стала диктовать новому президенту условия возобновления их работы. Не веривший собственным ушам, но не готовый к такому развитию событий, новый президент капитулировал.

«Они испробовали эту тактику сегодня в Никосии, – объяснял я, – не потому, что Кипр настолько важен, а потому, скорее, что он сравнительно маловажен, что делает его идеальной мишенью и идеальным полигоном для новой базуки, которую проверяют, прежде чем нацелить ее на вас и на ваших коллег из Испании, Италии и прочих стран. Это должно произвести нужное впечатление, теперь вы в курсе, что «Тройка» готова и может закрыть банки какой-либо страны, чтобы навязать свою волю ее правительству, в особенности новоизбранному, настаивающему на хотя бы частичном возвращении суверенитета. Смотрите и учитесь!»

На следующий день мы с Алексисом разговаривали по телефону, и его голос выдавал сильное волнение.

– Можно ли что-то сделать, чтобы им помешать? – спросил он.

– Да, но вам понадобится не только стратегия правильного сдерживания, но и сплоченная команда для ее применения, – ответил я.

– Жду ваших предложений, – отреагировал он.

Я пообещал доставить эти предложения лично.

В майских Афинах, в просторном кабинете Ципраса в Парламентском доме, я впервые познакомился с экономической командой Алексиса. Помимо Паппаса и Драгасакиса, теневого министра финансов, она включала двух других членов парламента от СИРИЗА, которых я хорошо знал и уважал: Евклида Цакалотоса, моего коллегу из Афинского университета, и Йоргоса Стафакиса, профессора экономики из Критского университета. На этой встрече я изложил свои соображения, о которых просил Алексис, расширенную версию того стратегического документа, который был составлен в июне 2012 года: пятистороннюю стратегию стабильной Греции в стабильной еврозоне.

Настроение собравшихся было сугубо деловым, что подтверждало: мои прежние попытки отговорить Алексиса от превращения «Грексита» в политическую цель и от использования его в качестве угрозы возымели действие. Я потерял многих друзей из числа левых вообще и внутри СИРИЗА в частности, которые не могли простить мне мое участие в устранении «Грексита» из политической повестки СИРИЗА. Внутренний экономический круг Алексиса явно намеревался отыскать достойное решение проблем в рамках еврозоны. Цель пятиступенчатой стратегии заключалась в том, чтобы убедить их: это не просто желательно, а действительно возможно, и Греция способна избежать повторения кипрского сценария, – а также показать пути ее реализации. Первой шла стратегия сдерживания.

Терзаясь в сомнениях

Вечером в июне 2013 года, за час до полуночи, экраны телевизоров словно застыли. Два часа подряд они демонстрировали лицо журналиста, которого прервали на полуслове, когда он рассказывал, что правительство решило закрыть три государственных телеканала, все региональные и национальные радиостанции и спутниковую службу, которая вещала на греческую диаспору по миру и транслировала греческие передачи. Впечатление было такое, как если бы все телевизионные каналы Би-би-си внезапно прервали вещание, а все радиостанции Би-би-си вдруг замолчали.

Не в силах поверить своим глазам и ушам, я невольно вспоминал времена фашистской диктатуры в Греции, когда первым шагом после переворота оказалось взятие под контроль государственных телевизионных каналов. Но фашисты, по крайней мере, демонстрировали зрителям изображение греческого флага, пускай под аккомпанемент военных маршей. В Подкормистане же правительство, подчиненное «Тройке», просто-напросто прервало вещание на два часа. Затем экраны телевизоров Греции почернели. Эта чернота была подходящей метафорой для поворота нового правительства к авторитаризму, поскольку провал его «Истории успеха» был очевиден для всех.

Через несколько минут после этого «блэкаута» демонстранты вторглись в здание ERT, из которого меня изгнали в 2011 году, и началась месячная оккупация здания, этакое возрождение духа площади Синтагма. На следующее утро мы с Данаей и Джейми Гэлбрейтом прилетели в Салоники, чтобы поддержать местный персонал ERT. Там я произнес речь (следом за мной выступили Джейми и Алексис) перед битком набитым большим залом. Мое возвращение на ERT – как одного из участников многотысячных демонстраций и гостя неофициальных программ, которые сотрудники канала транслировали через Интернет, – не могло, пожалуй, быть более печальным и горьким.

По итогам этих событий и после моей встречи с экономической командой СИРИЗА летом начало складываться что-то вроде последовательной программы действий. В ноябре 2013 года мы с Джейми провели в Техасском университете двухдневную конференцию «Можно ли сохранить еврозону?» с участием Алексиса, Паппаса и Стафакиса, которые все выступили с докладами; приняли их очень хорошо. Наша идея состояла в том, чтобы представить трех лидеров СИРИЗА истеблишменту Европы и Соединенных Штатов, профсоюзным лидерам, ученым и журналистам.

Вдобавок это была хорошая возможность проверить приверженность Алексиса логике пятиступенчатой стратегии. В ходе конференции они с Паппасом присутствовали на горячих дебатах между мной и Хайнером Флассбеком, левым немецким экономистом и бывшим младшим министром финансов в администрации Шредера; Флассбек утверждал, что освобождение Греции от долговой кабалы в рамках пребывания в еврозоне невозможно. Он считал, что «Грексит» является адекватной целью для правительства СИРИЗА – во всяком случае, наилучшей угрозой против кредиторов Греции; ту же позицию занимала «Левая платформа», официальная фракция СИРИЗА, среди сторонников которой числилась треть центрального комитета партии^[84]. Именно в Остине я убедился в том, что Алексис отвергает эту позицию, зато убежден, что инициатором «Грексита» должна, при наихудшем раскладе, стать «Тройка», а никак не СИРИЗА.

Зима прошла в попытках правительства Самараса продать свою «историю успеха» кредиторам, а греческое общество между тем все глубже погружалось в экономическое болото. Апрель 2014 года ознаменовался последним «триумфом» Самараса: Стурнарас продал государственные облигации инвесторам, которых успокаивала молчаливая гарантия ЕЦБ. Однако уже в мае СИРИЗА возглавила списки кандидатов в Европарламент, подтвердив тем самым, что «триумф» никого не обманул. Месяц спустя Вольфганг Шойбле отказался от поддержки правительства Самараса. Перемены, что называется, витали в воздухе.

В июне того года, снова очутившись в Греции, я встретился с Алексисом и его экономической командой, чтобы предупредить их о новой угрозе. В очередном, безобидном на первый взгляд пресс-релизе ЕЦБ только что объявил, что в ближайшем будущем прекратит принимать долговые обязательства, выпущенные банками и обеспеченные правительствами «подкармливаемых» стран, в качестве залога под дальнейшие кредиты. Иными словами, жизненно важный элемент тактики «замыливания», к которой прибегали четыре крупнейших банка Греции для обеспечения текущей ликвидности, подлежал ликвидации. Дата, с которой новая политика ЕЦБ вступала в силу, заставила меня насторожиться: это был март 2015 года – месяц, в который истекал срок полномочий президента Греции, то есть период, когда, по всей вероятности, состоятся новые выборы и когда, судя по всему, формировать правительство предстоит СИРИЗА.

– Понимаете, к чему я клоню? – спросил я у Алексиса; помимо него присутствовали Паппас, Драгасакис, Евклид и Стафакис, честно пытавшиеся осмыслить суть «подарочка» от ЕЦБ. На следующий день после их победы на выборах, предупредил я, Марио Драги позвонит им с новостью о том, что, как и было объявлено ранее, ЕЦБ немедленно откажется от капитала банков Греции. Если коротко, ЕЦБ создает условия, необходимые для закрытия банков без каких-либо предупреждений или причин, – на фоне победного шествия СИРИЗА.

Лицо Драгасакиса вытянулось. Что я предлагаю?

Я ответил, что единственный, на мой взгляд, способ обеспечить дальнейшее функционирование банков – это помощь центрального банка Греции, который может кредитовать их по схеме, известной как накачка ликвидностью в чрезвычайных ситуациях (ELA). Ведь центральный банк Греции фактически является подразделением Европейского центробанка, значит, денежные средства будут поступать из ЕЦБ, пускай косвенно и по более высокой процентной ставке, а в конечном счете их приток может быть прерван^[85]. Но раньше, чем это случится, нужно преодолеть более близкие препятствия.

– Разве можно считать совпадением, что за три дня до сегодня премьер-министр Самарас перевел Стурнараса из министерства финансов в управляющие центральным банком? – задал я риторический вопрос. – Очевидно же, что эта рокировка накануне вашей победы на выборах.

Тут Алексис разозлился.

– Первое, что я сделаю на посту премьер-министра, – потребую отставки Стурнараса. Если понадобится, лично вытащу его из центрального банка за уши.

Паппас предложил еще несколько радикальных способов решения этой проблемы.

Я указал, что не слишком важно, кто именно занимает кабинет управляющего центральным банком; для правительства СИРИЗА куда важнее помешать Драги закрыть греческие банки. Согласно первому этапу моей пятиступенчатой стратегии, представленной в прошлом году, нужно разъяснить Драги, что закрытие банков по инициативе ЕЦБ обернется такими шагами Афин, которые вполне могут уничтожить еврозону. Вопрос заключается в следующем: ощущают ли они в себе силы и желание идти по этому пути и поквитаться со всеми, кто на стороне Драги, не только со Стурнарасом, но и с местными банкирами, вроде наших знакомцев Ариса и Зорбы?

Алексис и Паппас отреагировали с энтузиазмом: они рвались в бой и не колебались. Евклид, которого общественное мнение признавало наиболее воинственным левым, тоже ожидаемо согласился. Стафакис утвердительно закивал. А вот Драгасакис произнес те слова, которых я от него ждал.

– Давайте действовать, исходя из лучшего, – сказал он, а потом прибавил: – Если нас вынудят, там решим, как поступать.

Неделю спустя, в роскошных садах афинского музея византийского и христианского искусства, мы с Алексисом снова выступали перед большой аудиторией, презентуя перевод на греческий моего «Скромного предложения по урегулированию кризиса евро». Присутствовала вся команда Алексиса, Драгасакис сидел в первом ряду, и это мероприятие оказалось отличным шоу в поддержку стратегии.

Через пару дней мы с Алексисом и Паппасом встретились снова.

– Вы понимаете, – спросил Паппас, – что никто, кроме вас, не в состоянии контролировать реализацию тактики переговоров, вами же предложенной? Вы к этому готовы?

Я ответил, что моя решимость сражаться не подлежит сомнению, однако я не верю в технократов, вовлекаемых в участие в политических процессах. На самом деле меня продолжали терзать серьезные сомнения. Вести переговоры от имени страны – для этого требуется демократический мандат. «Скромное предложение» содержало мой личный взгляд на происходящее, и у меня не было желания легитимизировать деполитизацию экономической политики, этой самой политической среди всех политик. Кроме того, Драгасакис, Евклид и Стафакис строили СИРИЗА с нуля на протяжении десятилетий. Они пользовались авторитетом и уважением своих однопартийцев. Я же, в сравнении с ними, всегда был посторонним, посредником, и это обстоятельство лишало меня полномочий, необходимых для переговоров. Вдобавок не стоило забывать о сомнениях относительно несоответствия между внутренними приоритетами СИРИЗА и правильной, по моему мнению, правительственной повесткой.

Через неделю Вассилис Кафурос, верный друг с моих аспирантских лет в Англии, укрепил мои опасения. Он спросил меня, неужели я единственный не знаю, что Драгасакис весьма близок к банкирам. Я сказал, что не верю в это обвинение.

– Где доказательства, Вассилис? – сурово справился я.

– Твердых доказательств нет, – признал он, – но широко известно, что Драгасакис ведет с ними бизнес, еще с тех пор, как состоял в компартии, и всячески старается им помогать.

Что ж, я решил не обращать внимания на это обвинение; пускай меня по-прежнему обуревали сомнения и тревоги, не дававшие мне покоя, не было смысла изводить себя размышлениями о проблемах, с которыми я все равно не в состоянии разобраться. Люди, получившие избирательные мандаты, должны сами напрягать свои языки. Я обозначил для них ловушки и описал способы избежать западни, остальное не в моей власти.

Глава 4

Честный и откровенный разговор

Настроение в квартире Алексиса и Бетти было жизнерадостным. Правительство Самараса сильно проигрывало по опросам общественного мнения, победа СИРИЗА на выборах казалась предрешенной, и все рвались обсудить стратегию дальнейших действий.

Я не разделял их веселости и оптимизма. Салоникская программа лишь укрепила мои опасения по поводу того, что Алексис собирается впустую профукать, так сказать, последний шанс нашего поколения избавить Грецию от долговой кабалы, поэтому я постарался обратить их внимание на трудности и риски впереди, повторил во многом все те аргументы, которые уже приводил (желая произвести впечатление) на нашей встрече в июне. Безусловно, можно уповать «на лучшее», как неустанно предлагал Драгасакис, но требовалось все же приготовиться к более вероятному – и достаточно малоприятному – варианту развития событий.

– Позвольте объяснить, с чем вы, скорее всего, столкнетесь в первый же день работы вашей администрации, – начал я, едва все расселись в гостиной. – Думаю, банковский крах разразится уже в понедельник, после вашей победы в воскресенье^[88].

Слухи о том, что ЕЦБ может закрыть банки, приведут к тому, что вкладчики кинутся снимать свои евро и прятать их под матрацы – или переводить за границу. Именно это, продолжал я, случилось с нами в 2012 году и на Кипре на следующий год. Чиновники ЕС и МВФ не станут спешить с переговорами с правительством, которое их не устраивает. Они будут сидеть ровно и тянуть время, дожидаясь момента, когда Алексис и его команда будут вынуждены что-то делать с первой выплатой по кредиту МВФ и ЕЦБ, которую невозможно произвести, в марте 2015 года^[89]. Как мы уже обсуждали в июне, правительству СИРИЗА следует поэтому изначально готовиться к конфронтации и заявить, если придется, что, коль скоро ЕС и МВФ отказываются вести переговоры, никаких выплат попросту не будет. Если так и произойдет, ЕС и МВФ наверняка скажут, что ЕЦБ больше не в состоянии обеспечивать греческие банки денежными средствами, поскольку их обязательства гарантировались правительством, объявившим дефолт; это будет равносильно завершению программы экстренной помощи и приведет к закрытию банков.

Оптимизма в гостиной поубавилось.

– Надеюсь, ничего из этого не случится. Очень надеюсь. Но глупо не предусматривать такую возможность, – сказал я. – Если они встанут на путь войны, их целью будет выяснить, насколько вы податливы и убеждаемы, насколько склонны к блефу и каковы ваши настоящие приоритеты.

– Чего, по-вашему, хочет Меркель? – спросил Алексис. – Не могу поверить, будто она думает, что в ее интересах породить еще один кризис.

«Берлин не осмелится обвалить рынки, закрыв греческие банки, – вмешался Паппас. – Греция – это вам не Кипр. Нас не посмеют загонять в угол, опасаясь последствий».

Я призвал не валить все в одну кучу. На мой взгляд, у Меркель и Шойбле нет никакого желания призывать свой парламент облегчить долговое бремя Греции, ведь это будет означать фактическое признание в том, что первые два «спасительных» кредита были выделены грекам под ложным предлогом. Единственный способ, которым Берлин может избежать такого признания, состоит в том, чтобы навязать Греции третий кредит и тем самым удержать страну в долговой тюрьме, но официально никакого дефолта не произойдет. Однако поскольку при каждом кредите в жертву приносится греческий премьер-министр (Папандреу в первом случае, Самарас во втором), а новому правительству придется продавливать принятие кредита через парламент, наши противники либо попытаются привлечь Алексиса на свою сторону, либо устроят такой хаос, что его правительство падет, и к власти придет «понимающая» технократическая администрация, как было в 2012 году.

Алексис помрачнел.

– Что насчет слов Паппаса? – спросил он. – Разве эти люди не боятся паники на рынках?

– Боятся, конечно, – ответил я, – но стоит вам въехать в Максимос, как ЕЦБ примется активно печатать деньги, чтобы стабилизировать еврозону.

Такая программа количественного смягчения предусматривала массовый выкуп государственных облигаций за счет свеженапечатанных банкнот. Это приведет к снижению процентных ставок в затронутых государствах, таких как Италия, Испания и Франция. По сути, перед нами все та же стратегия Марио Драги двухлетней давности, сулящая евро временное спасение.

– Глупо видеть в этом чистой воды совпадение, – прибавил я. – Меркель вполне может считать, что в тот миг, когда на рынки хлынут деньги ЕЦБ, принудительные банковские каникулы в Греции по воле ЕЦБ не сильно скажутся на ней самой и на европейских финансистах.

– Как же нам расстроить их планы? – поинтересовался Алексис.

– Чтобы добиться от них хотя бы частичных уступок, нужно заставить ЕЦБ усомниться в пользе закрытия банков, – ответил я. Ключевой сдерживающий фактор: греческий долг на балансе ЕЦБ

Стратегия предотвращения закрытия банка, о которой мы говорили в июне (основанная на пятиступенчатой стратегии, которую я представил на первой встрече с экономической командой Алексиса в мае 2013 года и опирающаяся, в свою очередь, на первоначальный набросок от июня 2012 года), строилась на юридической битве между Марио Драги из ЕЦБ и Бундесбанком под руководством Йенса Вайдмана. Драги пообещал выкупать государственные облигации слабых экономик Европы, чтобы поддержать еврозону. Бундесбанк подал на него в суд по этому поводу, заявив, что Драги нарушает устав ЕЦБ. В феврале 2014 года немецкий суд передал рассмотрение этого вопроса в Европейский суд, который вынес решение в пользу Драги, но с оговорками; именно эти оговорки, как мне представлялось, дают будущему правительству СИРИЗА шанс на успех в противостоянии. Из решения суда я вынес убеждение, что возможность для Драги продолжать скупать государственные долги обусловлена необходимостью защиты ЕЦБ от любых списаний государственного долга, уже находящегося на балансе центробанка. Сюда относились так называемые облигации SMP, то есть греческие государственные облигации, которые ЕЦБ приобрел у частных инвесторов по так называемой программе рынка ценных бумаг.

Сумма, которую греческое государство по-прежнему было должно ЕЦБ в форме этих непогашенных облигаций, достигала 33 миллиардов долларов. С точки зрения Греции, это были большие деньги, особенно учитывая, что в июле и августе 2015 года предстояло выплатить 6,6 миллиарда долларов. Однако с точки зрения ЕЦБ это была сущая мелочь по сравнению с 1 триллионом евро и даже больше, которые ЕЦБ планировал напечатать. Тем не менее, эти скудные миллиарды греческого долга перед ЕЦБ были важны юридически: любое уменьшение этой суммы или задержка в ее погашении сулили Драги и ЕЦБ юридические проблемы со стороны Бундесбанка и Конституционного суда Германии, подрывали доверие к программе выкупа задолженности как таковой и были чреваты расхождением во взглядах с канцлером Меркель, которая вряд ли захочет воевать одновременно с Бундесбанком и немецким Конституционным судом. Столкнувшись с этакой могучей силой, Драги наверняка обнаружит, что его свобода действий резко сократилась, а это обернется утратой доверия рынков к его актуальному магическому посулу сделать «все, что нужно», чтобы спасти евро (только этот посул еще спасал общеевропейскую валюту).

– Марио Драги намерен запустить в марте 2015 года крупную программу скупки долгов, без которой евро конец, – сказал я. – Последним, что ему нужно, будут какие-либо помехи данному плану^[90].

Поэтому правительство СИРИЗА должно уведомить Драги о том, что хочет заключить выгодную сделку с ЕС, ЕЦБ и МВФ и готово к компромиссам ради нее. А еще оно должно сообщить, вежливо, но твердо, что если Драги начнет закрывать греческие банки в качестве реакции на победу СИРИЗА, правительство посчитает такие действия casus belli^[91] и незамедлительно примет решение отложить выкуп греческих государственных облигаций на балансе ЕЦБ, скажем, на два десятилетия. Я не сомневался, что, если правительство СИРИЗА заблаговременно оповестит о своем намерении нанести ответный удар подобными действиями в отношении облигаций SMP на балансе ЕЦБ, это помешает ЕЦБ закрыть наши банки.

– Драги слишком хитер, это опытный финансист, он не пойдет на такой риск просто ради того, чтобы позволить Берлину вас растоптать, – сказал я Алексису. – Конечно, с другой стороны, если вы не убедите его в серьезности своих намерений относительно облигаций SMP, у него не будет причин враждовать с Берлином и отказывать в удовлетворении его просьбы устроить Греции принудительные банковские каникулы.

Как и в 2012 году, в квартире Алексиса тем вечером я изо всех сил пытался втолковать очевидное: и здесь, и во всех прочих аспектах переговоров, с которыми им предстоит столкнуться, СИРИЗА не может себе позволить блефовать. Даже если Драги закроет наши банки, правительство Алексиса должно было быть готово к удержанию экономики на плаву на протяжении нескольких недель. Если Алексис выстоит – сигнализируя Берлину и Франкфурту, что, пускай целью его правительства является справедливое соглашение с кредиторами, он предпочтет дорогостоящий и нежелательный «Грексит» кошмару капитуляции и долговой кабале, – вот тогда начнутся настоящие переговоры.

Готовы ли они сражаться в этой битве до конца?

Паппас как будто обиделся на мой вопрос. Более сдержанный Алексис сказал с видом мученика: «У нас нет выбора». Драгасакис промолчал.

Крайне важно составить план, позволяющий выиграть время, прибавил я, это позволит обеспечить правительству несколько недель, когда не придется выбирать между «Грекситом» и капитуляцией в тот самый миг, как отключатся банкоматы. А Меркель и Драги это даст шанс отступить, если все поймут, что у СИРИЗА слова не расходятся с делами. Для этого понадобится система платежей, готовая пережить закрытие банков.

Система параллельных платежей

Схема, которую я изложил, ссылаясь на наметки июня 2012 года и на пятиступенчатую стратегию мая 2013 года, опиралась на мою раннюю теоретическую работу, посвященную способам стрессовых экономик еврозоны добиться определенной свободы маневра за счет нового использования сайтов налоговых органов. Суть ее сводилась к следующему.

Допустим, что государство должно компании A 1 миллион евро, но откладывает платеж из-за дефицита государственного бюджета. Допустим также, что компания A должна 30 000 евро Джилл, одной из своих сотрудниц, а еще 500 000 евро – компании Б, поставщику сырья. Между тем Джилл и компания Б сами должны, соответственно, 10 000 евро и 200 000 евро государству в виде налогов. Теперь представим, что налоговая служба создает резервный счет для каждого налогоплательщика (по ИНН, чтобы избежать ошибок), в том числе для компаний A и Б и для Джилл. Далее государство может просто «депонировать» 1 миллион евро на резервный счет компании А, прописав наличие этой суммы и предоставив каждому налогоплательщику ПИН-код, который будет использоваться для перевода «средств» с резервного счета одного налогоплательщика на счет другого. Компания A затем перечисляет 30 000 евро на резервный счет Джилл и 500 000 евро на резервный счет компании Б, а Джилл и компания Б, в свою очередь, погашают свои долги перед государством в размере 10 000 евро и 200 000 евро. Тем самым получится мгновенно ликвидировать множество задолженностей.

Такая система великолепно подошла бы для Португалии, Италии, даже для Франции в лучшие времена, а для Греции она представлялась насущно необходимой в наших чрезвычайных обстоятельствах, под угрозой принудительных банковских каникул, и допускала проведение всевозможных транзакций для всех, а не только для тех, кто состоит на госслужбе. Например, пенсии возможно частично выплачивать перечислением на резервные счета налогоплательщика, а пенсионеры затем могут передавать долю «полученных» сумм, скажем, арендодателям своих квартир; у этих арендодателей тоже появятся средства на уплату налогов. Пускай эти кредитные средства нельзя изъять из системы в виде наличных, схема будет работать до тех пор, пока государство продолжит принимать «кредитные деньги» в качестве налогов. А если применить два дополнительных фактора, она будет работать поистине замечательно.

У каждого гражданина Греции уже есть удостоверение личности. Вообразим, что эти удостоверения перевыпущены в виде смарт-карт с микрочипами, наподобие тех, что используются в современных дебетовых и кредитных банковских картах. Идентификационные карточки пенсионеров, работников государственного сектора, льготников, государственных поставщиков – всех, кто состоит в финансовых отношениях с государством – можно привязать к резервным счетам в налоговых органах и использовать для оплаты товаров и услуг в супермаркетах, на заправках и так далее. Иными словами, даже если банки закроются, даже если государство объявит дефолт, правительство окажется в состоянии выполнять свои обязательства, просто перечисляя «кредитные деньги» на персональные смарт-карты – разумеется, пока общая стоимость выделенного кредита не приведет к бюджетному дефициту.

Кроме того, та же система может позволить правительству заимствовать у граждан страны, в обход коммерческих банков, враждебных и подозрительных финансовых рынков – и, конечно же, в обход «Тройки». Помимо получения «кредитных денег» от государства, граждане получат возможность покупать «кредитки» в налоговой службе через Интернет при помощи веб-банкинга, с обычных банковских счетов. С какой стати они захотят это делать? Да с той, что правительство предложит им скидку в размере, скажем, 10 %, если они впоследствии используют эти «кредитки» для уплаты налогов – например, через год. Фактически государство будет заимствовать у своих граждан по процентной ставке (10 %), которую ни один европеец сегодня не получит ни в одном банке. Пока общий объем «кредитных денег», выданных правительством, будет оставаться ограниченным и полностью прозрачным, мы вправе ожидать финансово обоснованного роста платежеспособности правительства, большей свободы от указаний «Тройки», а следовательно, путь к конечной цели – к подписанию нового, справедливого соглашения с ЕС и МВФ – укорачивается.

Очевидно пораженный услышанным, Драгасакис попросил меня подготовить проект в письменном виде, а Алексис с Паппасом, похоже, радовались шансу получить драгоценное время на организацию выживания страны после конфликта с кредиторами. Не прошло и двух суток после моего возвращения в Остин, как я отправил Паппасу десятистраничный документ, предназначенный для Алексиса и Драгасакиса.

Давайте перенесемся на четыре месяца вперед, в март 2015 года, на заседание кабинета СИРИЗА с Алексисом на посту премьер-министра. Изложив свою оценку конфронтации с «Тройкой», которая начала мстить в первый же день после выборов, как и ожидалось, я представил законопроект, который мое министерство направило в парламент: проект завершения гуманитарного кризиса через выделение дебетовых карт тремстам тысячам семей, проживающим ниже черты бедности; на каждую карту предлагалось начислять несколько сот «кредитных» евро ежемесячно для удовлетворения основных потребностей людей.

– Эти карты – лишь начало, – прибавил я. – Вскоре они заменят собой удостоверения личности и обеспечат основу системы платежей, которая будет функционировать параллельно банковской.

Объяснив, как будет работать эта система, я перешел к описанию ее многочисленных преимуществ: она обеспечит правительству свободу финансового маневра, поддержит бедных, не принуждая их к унизительному использованию купонов, а также – прежде всего – подаст «Тройке» сигнал о том, что Греция располагает платежной системой, позволяющей нашей экономике функционировать даже при закрытых банках. В завершение я отметил, что, если «Тройка» вознамерится изгнать Грецию из еврозоны, о чем министр финансов Германии грезил многие годы^[92], эту же платежную систему можно переориентировать на новую валюту одним нажатием кнопки.

Когда заседание кабинета закончилось, большинство присутствовавших министров подошли ко мне, выражая свое одобрение; одни хлопали по плечу, другие обнимали меня и говорили, что я подарил им надежду.

Пять месяцев спустя, после моей отставки, пресса принялась критиковать меня за вступление в жесткие переговоры без «плана Б» в кармане. Много дней подряд меня высмеивали в средствах массовой информации не только оппозиционные политики, но и многие депутаты от СИРИЗА: якобы я сунулся в логово льва, не представляя, что делать, если греческие банки закроются. Я ждал, что Алексис или кто-то другой из министров выйдет к людям и поведает им правду. Ожидания оказались напрасными. Тогда, в ходе телеконференции, организованной Дэвидом Маршем, представителем Официального форума денежных и финансовых институтов, я, отвечая на вопросы о том, почему провалились переговоры греческого правительства с ЕС и МВФ, подробно изложил свои предложения по поводу системы параллельных платежей.

Вообще-то обсуждение планировалось вести в соответствии с правилами Чатем-хауса^[93], когда участникам разрешено цитировать других, но не допускается раскрывать источники цитирования, однако это правило было проигнорировано. Полную запись моего выступления вскоре опубликовали. Сразу же те самые журналисты и политики, которые высмеивали меня за отсутствие «плана Б», ринулись обвинять меня в проступке, прямо противоположном первому. «Тайный план Варуфакиса по «Грекситу» раскрыт!» – вот типичный газетный заголовок тех дней; из материалов прессы следовало, что я прятался за спиной Алексиса, стряпая дьявольские козни по выходу Греции из еврозоны. Чередой шли телефонные звонки, в которых мне угрожали уголовным преследованием. Более того, сейчас, когда я пишу эти строки, парламент Греции намеревается обвинить меня в государственной измене за организацию «тайного заговора» против премьер-министра Ципраса.

Для меня честь и повод для гордости то обстоятельство, что сторонники и чирлидеры «Тройки» в Греции используют всякую возможность сделать мне гадость. Их нападки я воспринимаю как знак отличия, которым меня наградили за твердое «нет» их требованиям на заседаниях Еврогруппы. Увы, тот факт, что бывшие коллеги по кабинету, те самые люди, которые восхищались мной и расхваливали предложенную мной систему параллельных платежей, либо притворяются, что никогда не слышали о ней, либо присоединились к ее дезавуированию, наполняет мое сердце грустью.

Предложение

Предложение застало меня врасплох. Около полуночи обсуждение в квартире Алексиса перешло от тактик сдерживания и системы параллельных платежей к практической политике. Алексис поведал о высокой вероятности досрочных выборов. Формально полномочия нынешнего правительства истекали через два года, но имелось достаточно сомнений относительно того, что оно переживет март 2015 года, когда истечет пятилетний срок пребывания на посту президента республики. Если премьер-министр Самарас не наберет полноценное парламентское большинство вокруг «своего» кандидата в президенты, произойдет автоматический роспуск парламента и будут назначены новые выборы^[94]. А затем Алексис изложил свое предложение – прямо под бдительным оком Драгасакиса.

– Если мы победим, в чем нет сомнений, мы хотим, чтобы вы стали нашим министром финансов.

Всю дорогу из Остина в Афины я перебирал в уме формулировки, посредством которых мне следовало бы отказаться от его предложения; правда, признаюсь, что я ожидал совершенно другого предложения – предложения возглавить штат переговорщиков при министре финансов Драгасакисе. А теперь Алексис предлагал объединить два поста и наделить меня двойной ответственностью.

Искренне озадаченный и желая потянуть время, я повернулся к Драгасакису.

– Я был уверен, что министерство финансов за вами.

Ответил мне Алексис:

– Драгасакис будет вице-премьером, курирующим три экономических министерства, то есть министерство финансов, министерство экономики и новое министерство восстановления промышленности^[95].

Это разъяснение все меняло. Предлагаемая структура кабинета казалась разумной. Единственной причиной отказаться от сотрудничества с Алексисом теперь оставалась для меня неуверенность в истинных намерениях Ципраса, в устремлениях и характере Драгасакиса. Но было бы неудобно, мягко говоря, без обиняков излагать эти фундаментальные сомнения. Вместо того я поднял еще один принципиальный вопрос.

– Как вы знаете, – сказал я, – ваша салоникская программа мне категорически не нравится. Проще говоря, я считаю ее ахинеей; тот факт, что вы представили ее как предвыборное обещание греческому народу по экономическим вопросам, заставляет меня думать, что я не могу, при всем уважении, взять на себя ответственность за реализацию этой программы на посту министра финансов.

Как я и ожидал, вмешался Паппас, повторив, что никто не будет требовать от меня реализации салоникской программы.

– Вы ведь даже не член СИРИЗА, – уточнил он.

– А разве мне не придется вступить в партию, если я стану вашим министром финансов? – спросил я.

На это Алексис дал явно отрепетированный ответ:

– Нет, ни при каких обстоятельствах. Я не хочу, чтобы вы становились членом СИРИЗА. Нужно, чтобы вас не обременяли плоды наших коллективных партийных решений.

В моей голове прозвенел тревожный звонок. Слова Алексиса звучали разумно, вот только они сулили немалые риски. С одной стороны, оставаясь поблизости, но вне СИРИЗА, то есть партии, чью инфантильную экономическую доктрину я критиковал многие годы, я обретаю определенную драгоценную свободу и позволяю Алексису приписывать те мои решения, которые будут противоречить политике партии, именно моей независимости. С другой стороны, та же независимость способна сделать меня очевидной жертвой, если это будет выгодно Алексису или Драгасакису, способна вызвать враждебность партии, чья поддержка необходима для борьбы с «Тройкой» и с греческой олигархией. Впрочем, этими соображениями делиться с собравшимися тоже не стоило.

От меня ждали ответа, причем все настойчивее демонстрировали это, но я хотел убедиться наверняка, что мы с партийным руководством мыслим в одном направлении относительно целей и средств. Если нет, значит, я продолжу прежнее, почти блаженное существование.

– Давайте прикинем, как мы оцениваем текущее положение, а уж потом будем обсуждать мою роль в правительстве, – сказал я.

Этим ходом я намеревался подтолкнуть их к согласию на применение новой, доработанной и уточненной версии пятиступенчатой стратегии, ранний вариант которой я предлагал Алексису в 2012 году (а он этот вариант бесцеремонно растоптал)^[96]. Соглашение

Прежде всего, начал я, нужно немедленно разобраться с реструктуризацией долга^[97]. Мы должны принять как данность, что это – важнейший шаг для правительства СИРИЗА. Избавление Греции от долговой кабалы намного важнее недопущения приватизации и всех прочих целей в повестке партии. Со мною согласились.

Благодаря реструктуризации долга, продолжал я, станет возможным наконец отказаться от жесткой экономии и запланировать достижение небольшого профицита бюджета; на мой взгляд, максимум 1,5 % государственного дохода. Понадобится резкое сокращение ставок НДС и налога на прибыль, чтобы оживить частный сектор.

– Почему бизнес должен платить меньше? – возмутился Алексис.

Я объяснил, что, с моей точки зрения, частный сектор будет платить больше в общем объеме налоговых поступлений, но единственный способ добиться увеличения его вклада в благосостояние страны при почти полном отсутствии продаж и при банках-банкротах, которые не в силах выдать кредит даже прибыльной компании, состоит в снижении ставок корпоративных налогов. Тут меня поддержал Драгасакис, что очевидно смутило Алексиса и явно озаботило Паппаса.

Когда займемся приватизацией, говорил я, нам придется идти на компромиссы, если мы хотим добиться сотрудничества с ЕС и МВФ. Категорический отказ от приватизации в программе партии следует заменить пунктом об отдельном рассмотрения каждого конкретного случая. Активные распродажи государственных холдингов должны закончиться, конечно, но имеется ряд активов, например, порты и железные дороги, которые можно предлагать инвесторам при условии соблюдения минимального порога вложений, обещания покупателя предоставить работникам достойные контракты и право на представительство через профсоюзы, а также при условии, что государство сохранит значимую, пускай миноритарную долю во владении: дивиденды от этой доли пойдут на оказание помощи пенсионным фондам. Между тем активы, остающиеся в государственной собственности, надо передать на баланс нового банка развития, который будет привлекать под эти активы средства для вложения в ту же государственную собственность, повышая ее стоимость, создавая рабочие места и наращивая доходы в перспективе. Со мною снова согласились.

Далее есть деликатная проблема Ариса, Зорбы и их собратьев-банкиров. Припомнив нашу неловкую беседу с Алексисом у Камня, я постарался тщательно подбирать слова в присутствии Драгасакиса. Я спросил, до какой степени они готовы приструнить банкиров вроде Ариса и Зорбы, чтобы заставить тех «поделиться» своими банками, которые, по сути, находятся в собственности налогоплательщиков. Еще я напомнил о любопытном союзе между нашими банкирами и Европейским центральным банком, который поддерживает банки в живых через обязательства, финансируемые правительством. Сами банки и ЕЦБ вполне способны «придушить» правительство СИРИЗА.

Паппас, охваченный революционным пылом, воскликнул, что всех банкиров нужно попросту выгнать из страны. Более сдержанный, но в целом разделявший его точку зрения Алексис прибавил, что именно поэтому важно располагать значимой фигурой на посту вице-премьера – он явно намекал на Драгасакиса, – чтобы обуздать банкиров.

Но готовы ли вы, спросил я, принять мое предложение и перевести банки-банкроты в управление и владение ЕС? Я сознавал, что это предложение видится малоприемлемым для левой партии, тяготевшей к национализации банковского сектора. В комнате установилась многозначительная тишина.

Алексис нарушил молчание, справившись в ответ:

– Но почему мы не можем национализировать банки? Государству ведь принадлежат в них мажоритарные доли. Разве нельзя просто принять закон, который сделает наши акции голосующими?

Я возразил, что, если не отдадим наши банки Европейскому союзу, мы не сможем избавить греческое государство от обязательств, навязанных ему мнимой банковской докапитализацией. Национализация банков будет иметь смысл только в случае «Грексита».

– Но мы же решили отказаться от «Грексита» как цели, верно?

– Верно, – сразу же отозвался Алексис.

– Следовательно, нам надлежит признать, что наша позиция в переговорах по поводу банков должна быть вот такой: их акции вместе с обязательствами по докапитализации передаются Европейскому союзу, а у руля становятся новые советы директоров, которые больше не будут кормиться с рук греческих банкиров.

Алексис и Паппас утвердительно закивали, но Драгасакис, как я мысленно отметил, отреагировал уклончиво, обронил лишь, что важно оставаться в рамках законности – что было, разумеется, вполне очевидно. Его уклончивость укрепила мои подозрения. Тем не менее, все трое как будто одобрили мои идеи. Однако я ощущал необходимость лишний раз проговорить вслух наши общие цели.

– Во-первых, приоритетом является реструктуризация долга. Во-вторых, первичный профицит бюджета должен составлять не более 1,5 % государственного дохода при полном отказе от новых мер жесткой экономии. В-третьих, предполагается масштабное снижение ставок НДС и корпоративных налогов. В-четвертых, ведется стратегическая приватизация при сохранении прав работников и стимулировании инвестиций. В-пятых, создается банк развития, который станет использовать оставшиеся государственные активы в качестве залога для активизации внутренних инвестиций, а его дивиденды будут направляться в государственные пенсионные фонды. В-шестых, мы передаем акции банков и управление ими Европейскому союзу и одновременно учреждаем государственный «плохой банк» для работы с необеспеченными банковскими кредитами, дабы предотвратить массовую экспроприацию предприятий малого бизнеса фондами-стервятниками.

Все согласились, на сей раз с большей убежденностью.

Но я еще не закончил. Мне требовалось их согласие на предложенную мной стратегию переговоров с ее ключевым сдерживающим фактором, то есть с угрозой сократить наши вложения в облигации SMP, и с системой параллельных платежей, посредством которой мы могли бы выиграть время, если все-таки произойдет закрытие греческих банков. Я перечислил эти условия, и партийцы единодушно все подтвердили.

Настал черед последнего, наиболее насущного вопроса.

– Добиться справедливого договора возможно в единственном случае – если мы не будем блефовать против «Тройки». Все это сознают?

Драгасакис уточнил, что конкретно я имею в виду. Ему вправду непонятно или это, так сказать, тактическая амнезия? Одолеваемый сомнениями и беспокойством, я не стал огрызаться и снова повторил тот же довод, который не стал приводить с нашей первой встречи:

– Не будет блефом выступить с заявлением о намерениях, если вы всерьез собираетесь так поступить, что бы ни предприняла другая сторона.

Алексис меня понял:

– То есть мы не должны подписывать договор, даже если нам пригрозят «Грекситом». Правильно?

Я подтвердил его правоту. Нет ни малейшего смысла ввязываться в жесткие переговоры с наиболее могущественными кредитными организациями мира, если мы не стремимся к обеспечению стабильности страны в рамках еврозоны, если не станем избегать действий, ставящих такое соглашение под угрозу, но не дадим понять однозначно и честно, что между капитуляцией (новым сроком в долговой тюрьме) и «Грекситом» предпочтем последнее.

– Все согласны? – снова спросил я.

– Еще бы! – ответил Алексис. Ему принялся многословно вторить говорливый Паппас. Драгасакис промолчал, только устало улыбнулся в знак согласия. В общем, мне выразили поддержку и одобрение.

Теперь настала моя очередь решать.

Да или нет?

Наступил момент истины. Мне сделали предложение, от которого так и подмывало отказаться. Риски, с ним связанные, выглядели существенными и ясными. Я уважал Алексиса и был готов поверить в него, но события 2012 года, вкупе с тем фактом, что недавно он «забыл», нарушив нашу договоренность у Камня, привлечь меня к составлению салоникской программы СИРИЗА, давали более чем достаточно причин сомневаться. Как сказала Даная после моего возвращения в Остин, меня эксплуатировали, видя во мне расходный материал: «Если ты обеспечишь достойную сделку, они примажутся к славе. А если нет, обвинят во всем тебя».

Будучи посторонним и для СИРИЗА, и для истеблишмента, я был идеальной мишенью нападок «Тройки», греческого истеблишмента, лоялистов СИРИЗА и простых партийцев; моя фигура отвлекала их от Алексиса и его присных. Я не возражал побыть мишенью; такова участь министров финансов – отводить удар от премьер-министров и кабинетов. Это было бы достойным уделом, но только в том случае, если наши договоренности будут соблюдаться и если все поймут, что не нужно ввязываться в битву, коль не намерен сражаться до конца, каким бы тот ни был. Лично я был готов, а вот другие… На этот вопрос у меня не было достаточного количества фактов для ответа.

Вдобавок я столкнулся с этической дилеммой. Вправе ли я отклонить предложение Алексиса? Будущий премьер-министр предлагал мне, что называется, доказать делами свои слова – реализовывать стратегию переговоров и программу экономических реформ, за которые я ратовал со стороны с тех самых пор, как Греция угодила в долговую кабалу. Сократ говаривал, что праведной жизнью живет тот, кто ни о чем не жалеет на смертном одре. Как я буду себя чувствовать в старости, рассказывая, как отвернулся от открывшейся возможности?

Вот бы посоветоваться с Данаей, подумалось мне. Но нас разделяли тысячи километров, а после долгого обсуждения в гостиной квартиры Алексиса от меня ждали решения здесь и сейчас. Поэтому я решился. Но все-таки счел необходимым выдвинуть последнее условие: сперва я хочу избраться в парламент. Не хотелось становиться очередным «внепарламентским» министром финансов наподобие Стурнараса и его преемника^[98].

– Янис, вы же раньше не участвовали в выборах! – возразил Алексис. – У вас нет штаба и инфраструктуры, а выборы совсем скоро. Кроме того, вы живете в Техасе!

Паппас предложил компромисс: меня можно включить в список мест в парламенте, выделяемых лидеру партии^[99]. Алексис ответил, что, возможно, разумнее вписать мое имя в низ партийного списка, среди «почетных» членов; это не позволяет претендовать на место в парламенте, но сигнализирует об уважении со стороны СИРИЗА.

Я был непреклонен.

– Не пойдет. Либо я получаю прямой мандат электората, не поблажку от руководства партии, либо отказываюсь от работы. – Дело было вовсе не в принципах. – Коли мне предстоит сидеть лицом к лицу с Вольфгангом Шойбле в Еврогруппе, с этим опытным политиком, который десятилетиями пользовался поддержкой своего народа, нужно ощущать за собой тысячи голосов. В противном случае мне может не хватить необходимой легитимности.

– Но что, если вас не выберут? – не сдавался Алексис.

– Тогда станет ясно, что люди не хотят, чтобы я представлял их интересы в Еврогруппе. Все просто! Технократы, обсуждающие экономические проблемы от имени невежественных масс, – поистине омерзительная картина, я не желаю для себя подобного статуса.

– В каком округе вы хотите избираться? – уточнил Драгасакис.

– В Больших Афинах. Я голосовал там с юных лет, так что выбираю их. – Слова будто сами слетели с моего языка.

– Большие Афины – очень непростой округ, Янис. Вы уверены? – спросил Алексис.

– Уж какой есть, – ответил я.

В большинстве избирательных округов Греции выбирают более одного члена парламента. Большие Афины – крупнейший в стране избирательный округ, где числится более 1,5 миллиона зарегистрированных избирателей, а в парламенте их представляют 44 из 300 депутатов. Признаюсь, я отчетливо сознавал, что в том же округе будут избираться Паппас и Драгасакис^[100].

Оценив мою решимость, Паппас вынес положительный вердикт.

– Он легко изберется, – сказал он, положив конец обсуждению (но не моим тревогам).

Их нежелание видеть меня в рядах СИРИЗА было вполне объяснимо. Сопротивление моему избранию в парламент было очевидным; я даже спрашивал себя, насколько моя полезность для Алексиса пропорциональна моей политической, так сказать, автономии. Впрочем, в равной степени могло быть и так, что Алексис просто беспокоился, поддержат ли меня избиратели в день голосования. Именно эта мысль – и наша договоренность – удерживали меня от отказа играть в политические игры, несмотря на море сомнений.

Когда мы шли к входной двери, Алексис задумчиво произнес:

– Вам потребуется команда для подготовки к возможному изгнанию Греции из еврозоны. Начинайте работать над этим в ближайшее время.

– Конечно, Алексис, – откликнулся я. Так состоялось рождение плана, впоследствии известного как «План X», к которому следовало прибегнуть, только если и когда Берлин и ЕЦБ используют собственный «план Z», подталкивая Грецию к обрыву «Грексита»^[101]. – Но знайте, что лучший и единственный способ сохранить место в еврозоне в долгосрочной перспективе – это заставить кредиторов умерить аппетиты и одновременно показать нашу непреклонную решимость применить стратегию сдерживания, если они попытаются нас раздавить.

Алексис кивнул в знак согласия. Утомленный Драгасакис слабо улыбнулся и попросил держать его в курсе. Я пообещал так и делать.

Хроника предсказанной западни

Время понеслось вскачь в конце ноября в 2014 году. Мы с Данаей незамедлительно начали планировать переезд обратно в Афины в конце января, чтобы успеть к возможным выборам в марте. Однако у премьер-министра Самараса был другой план.

Восьмого декабря он объявил о подготовке к президентским выборам, причем первое – по существу, ритуальное – голосование хотели устроить всего через девять дней, 17 декабря, второе, тоже ритуальное голосование – 22 декабря, а третье, решающее – 27 декабря^[102]. Услышав об этом, я предположил, что Самарас рассчитывает каким-то образом получить голоса, необходимые для следующих двух лет пребывания в правительстве. Иначе зачем ему устраивать голосование, которое способно сократить срок его полномочий на два месяца?

На следующий день я начал сомневаться в своей теории. 9 декабря министр финансов Греции обратился к Еврогруппе с просьбой о двухмесячном продлении второго кредитного соглашения, срок которого истекал 31 декабря 2014 года. Почему речь шла только о двух месяцах, если «Тройка» ранее предлагала полугодичное пролонгирование? Если Самарас располагал нужным числом голосов и мог продержаться на своем посту еще два года, ему следовало бы просить, по крайней мере, о шестимесячном продлении кредитной линии, прежде чем выходить в парламент с проектом третьего «спасительного» соглашения, по условиям «Тройки». С какой стати он вздумал укорачивать собственную веревку? Единственное объяснение, пришедшее мне на ум, заключалось в том, что веревку он режет не для себя, а для нас.

Побеседовав из Остина с Паппасом и Алексисом, я понял, что это действительно так. Самарас знал, что у него нет достаточной поддержки электората; он заранее смирился с проигрышем на выборах в конце января, но рассчитывал, что «Тройка» закроет греческие банки по истечении срока действия кредитного соглашения, которое его усилиями продлили до 28 февраля 2015 года, – и тем самым погубит правительство СИРИЗА, что пробудет у власти всего четыре недели. В результате будет созвана технократическая администрация, как и в 2012 году, дабы одобрить третье кредитное соглашение, после чего Самарас триумфально вернется в Максимос. Между собой мы стали именовать эту уловку «полевением Самараса».

Наши догадки получили подтверждение в последующих событиях. Реагируя на опросы общественного мнения, предрекавшие победу СИРИЗА, Самарас и его министры начали раздавать панические интервью: мол, на следующее утро после их отставки все греческие банки закроются. По сути, текущее правительство страны провоцировало банковский кризис. Затем, 15 декабря, Стурнарас, до июня министр финансов в кабинете Самараса, а ныне управляющий центральным банком страны, включил в текст своего официального выступления фразу, не имевшую прецедентов в анналах работы центральных банков.

Исполняя обязанности управляющего банком Греции и будучи членом Совета управляющих Европейским центральным банком, я должен отметить, что кризис последних дней усугубляется, количество средств на рынках неуклонно снижается, а это чревато не только уменьшением темпов экономического роста, который недавно возобновился, но и необратимыми ухудшениями для экономики Греции^[103].

Никогда ранее главный банкир какой-либо страны не попирал столь грубо свой мандат по обеспечению финансовой стабильности. Центральные банки создавались в свое время для предотвращения банковских кризисов в периоды дефицита средств, они внушали рынкам уверенность в том, что средств у страны достаточно. Своим заявлением Стурнарас добился ровно противоположного: развитие банковского кризиса ускорилось, и нынешнее правительство тем самым подложило, образно выражаясь, изрядную свинью будущему правительству СИРИЗА.

Двадцатого декабря правительство Самараса протолкнуло через парламент двухмесячное продление второго кредитного соглашения, определив 28 февраля 2015 года в качестве даты, когда банки должны будут закрыться, если не удастся достичь нового соглашения с ЕС и МВФ. Через неделю кандидат премьер-министра Самараса на пост президента не смог набрать необходимого большинства голосов. Выборы назначили на 25 января 2015 года. Мне пришлось срочно вернуться в Афины, располагая считаными днями на подготовку к своим первым выборам, да еще в стране, где я не прожил подряд и трех лет.

Наблюдая за происходящим из Остина, я довольно отчетливо различал очертания ожидавшей меня ловушки. Не то чтобы ее появление стало для меня неожиданностью. Но все же бывает в жизни так, когда ты ждешь проявлений чьей-то злобы, однако, следя, как они проступают на твоих глазах, твое сердце полнится печалью. Я вспоминал старую шутку: два игрока беседуют за жизнь, переходя от лунки к лунке. Первый признается, что сколотил состояние, когда его ветхая фабрика сгорела, и он смог получить страховку. Второй в ответ говорит, что он наварился, когда его предприятие было уничтожено потопом, а страховая выплатила солидное возмещение. Первый впадает в недоумение и спрашивает: «А как вы устроили наводнение?»

Премьер-министр Самарас и управляющий Стурнарас развели костер в нашем доме, спровоцировав банковский кризис, и нам требовалось потушить это пламя – и одновременно вести переговоры с могущественными иностранными кредиторами, которые фактически не желали получать обратно свои деньги. Между тем наш собственный центральный банк, Европейский центробанк, греческие олигархи и даже средства массовой информации усиленно подбрасывали дровишек в этот костер. Нашим единственным союзником против их альянса оставался потрепанный, сытый по горло ложью, но, как мы надеялись, не утративший решительности демос.

Правда без страха

С тех самых пор, как Греция угодила в кабалу благодаря задолженности, которую невозможно было погасить, меня выставляли глупцом. Представители истеблишмента называли меня так, поскольку я не соглашался признавать, что отказ от «спасительных» кредитов непременно повлечет за собой выход из еврозоны. Демонстрируя трогательное двухпартийное единодушие, многие левые тоже попрекали меня глупостью по аналогичной причине: они полагали, что моя заветная цель заключается в избавлении Греции от евро.

Это поистине невероятное единодушие правых и левых показывало грекам, что им предстоит простой выбор: смолчать и остаться в долговой тюрьме, но при нескольких евро в кармане, или выйти из еврозоны (а также, возможно, из состава Европейского союза). Расходясь во мнениях относительно того, какой из двух вариантов предпочтительнее, «Тройка» и ее греческие сторонники, греческая коммунистическая партия и члены левой СИРИЗА сходились в одном: Варуфакис в лучшем случае полезный идиот, призывающий мятежное население Греции к признанию катастрофического поражения (точка зрения непримиримых левых), а в худшем случае – опасный нарциссист, чуть ли не агент сатанинских сил, желающий дестабилизировать Европу по наущению Джорджа Сороса и прочих американо-еврейских противников евро (инсинуации истеблишмента). Эти две точки зрения добивались невозможного: одновременно рисовали одного и того же человека врагом «европейской» Греции и агентом Брюсселя.

Памятуя о реальных опасностях, которые способно породить это могучее единодушие, я в начале 2014 года написал книгу, опубликованную на греческом языке под названием «История спасения Греции». В книге я повторил тот довод, который отстаивал на протяжении многих лет: Греции ни к чему стремиться к «Грекситу», она должна добиваться справедливого соглашения в рамках еврозоны. Это вполне осуществимо, пускай придется немало потрудиться, если нас не запугают угрозы принудительного «Грексита».

За неделю до всеобщих выборов, назначенных на 25 января 2015 года, я представлял эту книгу в афинском концертном зале «Мегарон» сотням человек – а еще двести тысяч наблюдали за презентацией дистанционно. Это было мое единственное предвыборное мероприятие, поэтому я воспользовался случаем, чтобы изложить слушателям свои цели и стратегию переговоров (в точности так, как было с Алексисом, Паппасом и Драгасакисом). В завершение я сказал следующее:

Единственный вывод, который можно сделать сейчас, состоит в том, что, если капитуляция не начнет нас пугать сильнее, чем «Грексит», нам нет смысла вести переговоры с ЕС и МВФ. Если СИРИЗА, глубоко в своей партийной душе, полагает, что «Грексит» хуже нового кредита, ей проще сдаться заблаговременно или даже попросту не побеждать на выборах. Это не означает, что мы должны хотеть «Грексита», должны предпринимать шаги в его направлении. Это означает, что у нас нет другого способа обеспечить себе достойное соглашение в рамках еврозоны, кроме как предъявить нашим кредиторам умеренные предложения относительно компромиссной новой сделки, демонстрируя готовность не капитулировать под угрозой «Грексита».

Если рассуждать о вероятных предпочтениях наших кредиторов, я действительно считаю, что «Грексит» – пустая угроза, ибо он обойдется ЕС в сумму около триллиона евро, которые придется списать как государственные и частные долги, а еще это событие приведет к цепной реакции, вызывая волну банкротств в финансовых лабиринтах Европы. Любопытно, что те же самые люди, которые в 2010 году корили меня за дерзость, когда я заявлял, что у правительства Папандреу была возможность ответить «нет» Берлину и Брюсселю, ибо «Грексит» в 2010 году покончил бы с банками Франции и Германии, – те же самые люди ныне бранят меня сегодня, в 2015 году, за стратегию, которая могла бы сработать в 2010-м. Что ж, отвечу им так: я был прав тогда, они сами это признают, и я вполне могу оказаться правым сегодня. «Грексит» все равно, сколько бы они ни старались застраховаться от его последствий, лишит их немалых доходов – а потому я продолжаю считать его пустой угрозой.

Конечно, я могу ошибаться. Быть может, компромисса с нами боятся сильнее, чем «Грексита». Но даже если я ошибаюсь, спросите себя: несмотря на колоссальную стоимость «Грексита», является ли сохранение места в еврозоне в условиях постоянной долговой кабалы и вечной рецессии идеалом, к которому мы стремимся?

Дамы и господа, миролюбивые люди не хотят войны, но не сдадутся, не пожертвуют своей свободой, сколько бы им ни грозили войной. Да, опасаться «Грексита» стоит, это совершенно рационально, но лично я не готов жить в состоянии нескончаемой великой депрессии лишь потому, что нам грозят таким исходом^[104].

По мере приближения выборов стали распространяться слухи, что я буду следующим министром финансов, и мне пришлось, как говорится, балансировать на канате. Традиционно министры финансов аккуратны в словах. Более того, они мнят своим долгом отрицать планируемые изменения, будь то процентные ставки или обменный курс, даже если эти изменения вот-вот вступят в силу, чтобы предотвратить ненужную превентивную реакцию рынков, способную свести на нет желаемый эффект перемен. В моем случае требовалось донести до греческого народа правду о грядущей финансовой агрессии наших кредиторов, не спровоцировав новый банковский кризис, который лишит меня возможности вести переговоры о справедливой сделке.

Я выбрал тактику откровенного рассказа, с оптимизмом предвкушая хорошие результаты, которые непременно воспоследуют, если мы сохраним приверженность нашим договоренностям. Утром в интервью коммерческому телеканалу я сказал: «Если СИРИЗА не отреагирует на угрозы Марио Драги закрыть банки и отключить банкоматы, бросив телефонную трубку после того, как напомнит ему, что эта агрессия нарушает устав и противоречит самому духу Европейского союза, нам нет смысла идти на выборы. Народ должен быть готовым к таким угрозам со стороны ЕЦБ, который вел себя аналогичным образом по отношению к ирландцам и киприотам».

Нельзя сказать, что приятно было слышать такие слова от человека, которому слухи прочили пост министра финансов, но народ оставался нашим единственным союзником, а потому я не мог себе позволить вводить его в заблуждение. Людям следовало готовиться к худшему. При этом мне нужно было их ободрять. Отвечая на вопрос другого телевизионного интервью, как быть, если ЕЦБ действительно закроет наши банки, я выразился образно: «Если мы разыграем свои карты правильно, шанс на то, что это произойдет, столь же велик, как и тот, что солнце не взойдет на востоке завтра утром».

В статье, опубликованной на следующий день после этого интервью, я был еще более откровенен и предупреждал, что в ходе наших переговоров фондовая биржа, стоимость акций и всех финансовые инструментов будут падать, но постарался смягчить свою откровенность толикой оптимизма: «Пока эти переговоры длятся, апоплексия станет пожирать рынки и рыночных спекулянтов. Но когда переговоры завершатся, и Греция выйдет из них платежеспособной страной, рынки начнут плясать под нашу дудку»^[105].

Найти правильный баланс между информированием и паникой, между предупреждением и запугиванием было мучительно непросто.

Другие задачи были куда проще.

Отвергая оружие противника

Многие мои друзья-экономисты, подозревавшие, что я собираюсь согласиться на худшую работу во вселенной, писали мне по электронной почте и звонили, выражая готовность поддержать. Некоторые предлагали, чтобы в первый же день моего пребывания в должности я ввел процедуру контроля за капиталами. То есть не ждать, пока ЕЦБ закроет наши банки и отключит банкоматы ради преодоления банковского кризиса, который сам же устроил, а упредить эти действия, введя ограничения на объем средств, доступных к снятию со счетов или к выводу за границу. Идея заключалась в том, что, замедлив развитие банковского кризиса, мы выиграли бы себе больше времени до закрытия банков, а потому смогли бы вести переговоры в более спокойных условиях. Существовало три причины отклонить этот совет.

Во-первых, введение контроля за движением капитала стало бы очевидным первым шагом партии, намеренной вернуться к национальной валюте, дабы ее девальвировать и тем самым повысить конкурентоспособность страны: в этом случае введение контроля за капиталами будет иметь важное значение для предотвращения оттока средств, вызванного ожиданием девальвации. Иными словами, введение контроля за капиталами будет правильным шагом только в том случае, если мы соберемся выйти из еврозоны, то есть выберем «Грексит», следовательно, оно противоречит моей цели на переговорах и моей тактике наглядного подтверждения того, какова эта цель. Вдобавок даже сумей мы убедить Брюссель в своем искреннем желании остаться в еврозоне, контроль за движением капитала означал бы готовность сделаться второсортными гражданами еврозоны: евро имеются, но не в том количестве, чтобы тратить их на то, на что хочется. Я же стремился к тому, чтобы сигнализировать истеблишменту Европы об обратном.

Вторая причина состояла в том, что время, доступное для переговоров, определялось графиком погашения задолженности, посему контроль за капиталами на самом деле не обеспечил бы нам дополнительный срок. Погашение должно было начаться в апреле 2015 года и продолжаться до августа, что требовало заключения нового соглашения к июню 2015 года. Даже будь у меня волшебная палочка, взмах которой остановил бы банковский кризис, переговоры все равно следовало завершить за четыре-пять месяцев. Контроль за движением капитала не добавлял нам ни дня.

Третья причина заключалась в том, что контроль за движением капитала был несовместим с валютным союзом, чей дух и букву он нарушал. Весь смысл еврозоны (и любой другой зоны с общей валютой) сводится к тому, что деньги перемещаются в ней беспрепятственно. Если я введу контроль за капиталами в первый же день работы нашей администрации, как мне осуждать ЕЦБ за угрозы проделать то же самое? В миг, когда я это сделаю, все обвинения против меня и правительства СИРИЗА – в нежелании присоединяться к единой Европе, в стремлении подготовить страну к «Грекситу», в намерении разрушить еврозону – окажутся оправданными. Более того, наши собственные граждане станут недоумевать: почему правительство, которое вроде бы хотело добиться справедливого соглашения в рамках единой валютной зоны, мешает снимать деньги с банковских счетов и переводить их в другие страны того же валютного союза? Словом, мы проиграем еще до начала переговоров.

Другое предложение о том, как правительству СИРИЗА выиграть время в ходе переговоров, поступило – это важно – от Томаса Майера, бывшего главного экономиста «Дойче банк». Он советовал ввести в Греции вторую валюту параллельно евро, чтобы обеспечить оборот капитала и обрести свободу маневра. Идея была интересной, но я уже рассмотрел ее как способ победить кризис еврозоны и отверг в 2010 году^[106]. Суть идеи заключалась в том, что повышение заработной платы, призванное компенсировать меры жесткой экономии, должно быть привязано к новой валюте, обеспеченной государственным долгом. Конечно, новая валюта немедленно девальвируется по отношению к евро. Таким образом, греческие зарплаты и пенсии немного подрастут, а стоимость греческого труда в евро снизится в сравнении с трудом немецким, французским или португальским, что сделает Грецию более конкурентоспособной.

Я назвал Томасу Майеру две причины, по которым мы не могли согласиться на введение параллельной валюты. Во-первых, «партии и интересы, нам противостоящие, уже сеют панику, утверждая, что у нас имеются тайные планы вывести Грецию из еврозоны, лишить людей их сбережений и направить Грецию по пути превращения в новую Аргентину. Пропагандистская ценность вашего предложения для наших оппонентов будет поистине занебесной». Во-вторых, в параллельной валюте не было необходимости, поскольку система параллельных платежей, над которой я работал, обеспечивала нам необходимую гибкость.

Много месяцев спустя мне стало ясно, что эти две меры – контроль за движением капитала и параллельная валюта – будут использованы против меня министром финансов Германии доктором Вольфгангом Шойбле. Принятое на раннем этапе решение отказаться от использования оружия противника доказало свою правоту, однако вскоре после того, как я подал в отставку с поста министра финансов, меня обвинили в составлении «дьявольских» планов по внедрению этих мер.

C’est la vie^[107] в Подкормистане. Умеренная сосредоточенность

По мере приближения выборов становилось все важнее отправить два сообщения Марио Драги и остальному «официозу» ЕС и МВФ: об умеренности и о нашей сосредоточенности на цели; мол, можете считать, что я располагаю нужными полномочиями для переговоров о реструктуризации долга, и у всех нас есть неплохой шанс изящно решить проблему, предоставив Греции возможность развиваться, но не нарушая правил ЕЦБ, и, что немаловажно, это решение может быть подано Ангелой Меркель упрямому бундестагу как ее собственная wunderbar^[108] идея. Но не стоит заблуждаться: мы не сдадимся, даже если вы закроете греческие банки.

Семнадцатого января 2015 года, за неделю до выборов, я опубликовал в официальном статусе кандидата в члены парламента от Больших Афин пресс-релиз, в котором изложил свои предложения по реструктуризации государственного долга Греции. Во-первых, следовало разделить его на четыре основные составляющие:

1. Деньги, положенные ЕЦБ в форме облигаций, приобретенных в 2010/2011 годах (так называемые облигации SMP, которые обесценились бы на 90 % в 2012 году без вмешательства ЕЦБ)^[109].

2. Самая крупная доля (60 % от нашей общей задолженности), причитающаяся остальной Европе по двум кредитам.

3. Малая доля МВФ (около 10 % нашей горы долгов).

4. Долги перед частными инвесторами после ревизии 2012 года (около 15 % от общей суммы долга).

Вот что я предлагал сделать с каждой из этих составляющих. Наши долги перед МВФ и частными инвесторами нужно погасить в полном объеме. Сумма последнего долга слишком мала для того, чтобы открывать второй фронт против хедж-фондов, способный привести к международным конфликтам а-ля аргентинский и с сомнительными потенциальными выгодами. Кроме того, эти инвесторы уже потеряли 90 % от суммы, которая подлежала выплате в 2012 году. Что касается МВФ, то, несмотря на его соучастие в махинациях Брюсселя и Берлина по долговому закабалению Греции (посредством предоставления заведомо ложных экономических прогнозов), мы не желаем противостояния с Соединенными Штатами Америки (которые считают МВФ своим институтом) в дополнение к конфликту с Берлином. Кроме того, ревизия кредитов МВФ затронет и неевропейские страны, например Малайзию и Японию, которые никак не связаны с внутренними распрями и дрязгами Европы и которые вполне могут, выкажи мы добрую волю, поддержать при случае наше правительство.

Долг перед ЕЦБ (наследие Трише, как я его называл, по имени тогдашнего президента центробанка, который одобрил покупку облигаций SMP) является абсурдным. Мы обязаны им ошибочной тактике ЕЦБ, что приобрел греческие облигации, когда Греция утратила платежеспособность, за примерно 70 % номинальной стоимости (а рыночная цена едва ли превышала 10 % номинальной стоимости). С тех пор мы с ЕЦБ вместе исполняем душещипательный ритуал, подробно описанный в главе 3 (см. раздел «История успеха»), заимствуя у ЕЦБ на выплаты ЕЦБ за сохранение этих облигаций на балансе, но притворяемся, что ничего такого не делаем. С этими реверансами пора заканчивать.

В рациональной Европе этот абсурдный долг давно бы попросту списали. Увы, устав ЕЦБ этого не позволял. Для соответствия правилам ЕЦБ я сослался на документ британского казначейства. Правительство Великобритании долгое время выпускало открытые, или бессрочные облигации. На них начислялись проценты, но правительство обязывалось выплатить основную сумму покрытия в момент востребования. Действительно, бессрочные облигации, выпущенные в годы «пузыря Южных морей»^[110] 1720-х годов, а также облигации кабинетов Невилла Чемберлена и Уинстона Черчилля времен Великой войны, были погашены британским казначейством только в конце 2014 и в начале 2015 года. Я предложил следующее: правительство выпускает новые бессрочные облигации той же номинальной стоимости, что и облигации на балансе ЕЦБ, и с небольшой процентной ставкой, но без истечения срока действия или погашения. Эти облигации затем будут переданы ЕЦБ, который аккуратно занесет их в свои активы ценных бумаг вместо облигаций SMP; на них будут капать проценты, что позволит Марио Драги выказать уважение уставу центробанка, ибо греческий долг формально не будет списан и даже не уменьшится.

Что касается крупнейшей доли долга, по двум кредитам от налогоплательщиков Европы, я предложил другой обмен. Текущие долговые обязательства перед «спасительницей»-Европой следует обменять на новые облигации греческого правительства с тридцатилетним сроком погашения, опять-таки равные по стоимости нынешней задолженности (то есть без ревизии), но при соблюдении двух условий: во-первых, ежегодные платежи должны быть приостановлены до тех пор, пока государственный доход не перешагнет конкретное пороговое значение; во-вторых, процентная ставка должна быть увязана с темпами роста греческой экономики^[111]. Тем самым наши кредиторы станут настоящими партнерами Греции в ее восстановлении и получат стимул дожидаться возвращения вложенных средств.

Эти предложения по обмену долга, представленные до выборов, станут основой фактических предложений кредиторам Греции после того, как я окажусь на министерском посту. Они были умеренными и политически приемлемыми для кредиторов, поскольку не подразумевали прямых сокращений долга. Еще они сообщали общественности и потенциальным инвесторам, что ЕС принимает на себя новую роль: уже не сурового кредитора несостоятельного государства, а партнера в развитии Греции, поскольку его доходы будут пропорциональны росту номинального дохода Греции. Этих предложений было вполне достаточно для того, чтобы вызвать приток инвестиций в страну, остро в них нуждавшуюся. Они покончили бы с греческой рецессией, и плоды победы пожинали бы все, за единственным исключением тараканов, что множились в грязи, вызванной длительными страданиями народа.

Ни один из чиновников ЕС или МВФ не посмел критиковать логику этих предложений. С какой стати? Как заметил исполнительный директор одного из крупнейших инвестиционных банков Америки: «Вы предложили им сделку, которую мог бы придумать адвокат банкротов с Уолл-стрит». Вот именно. Понадобилось избрать в Афинах радикальное левое правительство, чтобы Брюссель, Франкфурт и Берлин начали прислушиваться к умеренным предложениям по поводу долга; это ли не свидетельство того коллективного помешательства, в которое впал Европейский союз с началом финансового кризиса в Европе.

Однако в январе 2015 года я ни на секунду не верил в то, что неоспоримая логика и очевидная умеренность моих предложений убедят наших кредиторов. Как я говорил Алексису в 2012 году, любое наше предложение, противоречившее греческой программе «Тройки», встречалось с неприкрытой агрессивностью и оборачивалось угрозой закрыть наши банки. Логика, похоже, не имела никакого значения. Взаимные экономические выгоды никого не интересовали. Кредиторы не желали возвращать вложенные средства. Для них был важен собственный авторитет, собственная власть, на которую покушалось левое правительство маленькой страны, чей успех на переговорах о новом кредитном соглашении был величайшим кошмаром кредиторов, ибо он мог стать примером для других европейцев, страдавших от того же самого кризиса и той же иррациональной политики.

Скромные, разумные, технически обоснованные предложения по обмену долга были важны, но к ним все не сводилось. Требовалось, еще до того, как пересечь порог министерства финансов, сообщить другой стороне, чего будет ей стоить ее агрессия; что в тот самый миг, когда они примутся закрывать греческие банки, я прибегну к нашему ключевому средству сдерживания и введу систему параллельных платежей, как мы неофициально договорились с руководством СИРИЗА. С этой целью я сделал заявление в январе 2015 года, в ходе интервью Би-би-си.

Мой совет следующему министру финансов [Греции] таков: если ЕЦБ пригрозит закрыть национальные банки страны, нужно немедленно отреагировать на это обесцениванием греческих облигаций на балансе ЕЦБ. Они по-прежнему действуют согласно греческому законодательству, поэтому ЕЦБ придется судиться с Грецией в греческих судах, а не в Лондоне или Люксембурге. Одновременно министру следует внедрить платежную систему, которая будет функционировать параллельно банкам, дабы создать привязанную к евро внутреннюю ликвидность и, что важнее, позволить экономике работать даже при закрытии банков по указанию ЕЦБ.

Как мне было суждено узнать позднее, мое сообщение услышали. Войска выстроились перед боем^[112].

Глава 5

Запустение

Без таланта Т. С. Элиота или Джона Стейнбека трудно достоверно передать масштабы катастрофы в Греции на январь 2015 года. Поэтому обойдусь численными показателями и сопоставлениями.

Великобритания в начале 1980-х годов испытала сильное потрясение, когда безработица выросла четырехкратно. Ущерб нанесла рецессия, продлившаяся всего год, 1980–1981, когда национальный доход упал на 1,26 %. Следующая рецессия, поразившая Великобританию, пришла десять лет спустя и тоже длилась один год (1990–1991), а национальный доход сократился на 1,78 %. Совсем недавно, после кредитного кризиса, в стране начался очередной однолетний спад (2008–2009), в результате которого национальный доход сократился на 5,15 %. Сравните эти цифры с «травматическими» показателями Греции.

К 2010 году, когда нам выделили первый кредит, национальный доход сократился на колоссальные 7,5 % по сравнению с предыдущим годом. Улучшилось ли положение страны по выделении кредита? Вовсе нет. Напротив, в 2010–2011 годах доходы упали еще на 8,9 %. Для сравнения, финансовый 2011/2012 год был хорошим, экономика сократилась всего-навсего на ничтожные 1,1 %. Чем мы были обязаны этому относительному затишью? По иронии судьбы, виной был политический кризис, вызванный депрессией; у нас либо не было правительства, либо оно было слишком слабым для того, чтобы принимать законы, вводящие новые меры жесткой экономии!

Но едва премьер-министр Самарас пришел к власти в июне 2012 года, опираясь на небольшое, но крепкое парламентское большинство, «Тройка» потребовала от него наверстать упущенное, и политика жесткой экономии стала реализовываться с удвоенным рвением. Результат? Наступил самый кошмарный год, когда национальный доход упал на 14 % к концу 2013-го и еще на 3,3 % в 2014 году.

Когда британские друзья сочувственно замечали, что Греция сегодня находится там, где Великобритания была во времена Великой депрессии, я благодарил их за продиктованное благими намерениями сравнение, но считал себя обязанным указать на различия. С 1929 по 1932 год экономика Великобритании сократилась на 4,9 %, а безработица выросла с 8 до 17 %. (Тут так и просится на ум греческий вариант персонажа Джона Клиза из скетча труппы «Монти Пайтон» о четырех йоркширцах, восклицающий: «Вот это да! Как вам повезло!») Для сравнения: Греция пережила рецессию, затянувшуюся на шесть лет, потеряла 28 % своего национального дохода, минимум каждый пятый работник лишился занятости, а уровень безработицы повысился с 7 до 27 %, при этом безработица среди молодежи составила более 65 %.

Но все же сегодня, когда я пишу эти строки, остаются те, кто верит, будто к концу 2014 года экономика Греции начала поправляться – и обрела бы отменное здоровье к концу 2015 года, если бы не идиотизм греческих избирателей, что пренебрегли восстановлением страны, проголосовав 25 января 2015 года за людей вроде меня. Подобно непослушным детям, что кричат с заднего сиденья: «Мы уже приехали?» и отвлекают водителя, греческий электорат заставил страну свернуть с дороги к восстановлению, когда уже (якобы) показалась финальная прямая. Словом, если бы не старания гнусного министра финансов в правительстве греческих популистов, которые пришли к власти по итогам выборов, третий кредит вовсе бы не понадобился. Насколько обосновано это мнение?

Ломаная серая линия на рисунке 1 показывает общий брутто-доход Греции без учета статистических уловок, выраженный в евро. Черная линия поверх серой репрезентирует среднее значение за четыре месяца, более четко иллюстрируя общую тенденцию. Затененный овал относится к тому периоду 2014 года, когда будто бы началось восстановление. Вы его замечаете? Греческие избиратели не разглядели.

Греко-становление?

Тем не менее, в декабре 2014 года правительство и «Тройка» категорически заявили, что успех неизбежен, а экономика демонстрирует явные признаки возрождения. Даже родился неологизм: «греко-становление». Уровень производства в обрабатывающей промышленности, который в 2011 году сократился на 4 %, а в 2012 году упал еще на 15 % (что сопоставимо с общим падением производства в период Великой депрессии в Великобритании), слегка подрос в 2013 году, но в 2014 году снова стал уменьшаться. Между тем промышленное производство в 2014 году сократилось на 3 %, а чистые инвестиции оказались отрицательными^[122]. Что касается занятости: пускай минимальная заработная плата снизилась на 40 %, превратив Грецию в страну мечты для неолибералов всего мира, занятость на полный рабочий день продолжила сокращаться, частичная занятость выросла на несколько процентов, а общее количество отработанных часов снизилось^[123]. Разве перед нами и вправду доказательства восстановления экономики?

Можно ответить утвердительно, если опираться на трюки со статистическими данными. Технически, реальный доход – на жаргоне экономистов это доход, скорректированный с учетом изменения цен на товары – и вправду вырос. Но это был мираж, спровоцированный резким снижением цен, из-за чего покупательная способность заметно укрепилась, но не учитывавший компенсации и громадную стоимость общего долга. В приложении 1 приводится подробное развенчание этого миража.

В основном же рассуждения о восстановлении сводились к тому факту, что к 2013 году Греция стала страной с положительным сальдо; это означало, что экспорт превысил импорт, отсюда и домыслы об улучшении ситуации в целом. С 2010 года «Тройка» обещала грекам, что положительным следствием снижения заработной платы станет рост экспорта, так как сокращение издержек для греческого бизнеса повысит конкурентоспособность страны. К концу 2014 года «Тройка» и правительство наперебой твердили: «Мы же вам говорили», и эти заявления подхватывали иностранные СМИ, финансовая периодика, правительственные экономисты и представители ЕС. «Греция демонстрирует первый профицит за многие десятилетия!» – кричали заголовки.

Если бы хоть кто-то удосужился проверить, когда в последний раз у Греции было положительное сальдо торгового баланса, ему не составило бы труда понять, что ситуация на самом деле ужасающая. Профицит был зафиксирован в 1943 году, при нацистской оккупации, когда грекам не хватало средств на еду, не говоря уже о ввозе товаров из-за рубежа, но страна все же умудрялась вывозить какое-то количество апельсинов, яблок и тому подобных товаров. В 2014 году экономический коллапс привел к аналогичному итогу. Наш мнимый профицит баланса объяснялся углублением рецессии, которая обрушила импорт, тогда как экспорт оставался прежним, несмотря на массовое снижение трудовых затрат^[124]. Словом, повод для траура использовали как повод для празднования.

Реальность же бросалась в глаза повсюду. Даже когда правительство выставило на продажу оставшиеся королевские драгоценности Греции, на них не нашлось покупателей (не считая представителей теневой экономики). Еще пример: когда на рынок вывели национальную лотерею, самая высокая ставка поступила от консорциума, чью деятельность мне предстояло хорошо изучить на посту министра финансов; бросая сущие гроши на пустой государственный счет, эта организация демонстрировала затем удивительную способность наживаться на людской безысходности. Усугубила положение продажа государственной газовой монополии, к которой проявил интерес только любимый концерн господина Путина, российский гигант «Газпром». За несколько часов до объявления о продаже «Газпром» принял решение не соглашаться на крошечную запрашиваемую цену, а его представитель сослался на дефляционную спираль, подрывавшую греческую экономику, как на причину такого решения. Как можно платить даже сегодняшнюю цену, если завтра она запросто может упасть вдвое?

Недвижимость, довольно надежная сфера инвестиций в обычные времена, тоже отнюдь не процветала. Участок старого аэропорта Афин в Хеллиниконе виделся отличным местом: по площади в два с лишним раза больше лондонского Гайд-парка, расположен рядом с престижными пригородами Афин и на побережье Саронического залива с его бирюзовыми водами. На торги заявился всего один претендент – который потребовал от государства вложить в развитие участка почти столько же средств, сколько соглашался дать он сам.

Тем временем правительство Самараса и международная финансовая пресса лирически восхваляли успехи «великой рекапитализации» греческих банков на средства второго кредита. Но в феврале 2014 года, через несколько месяцев после получения денег от «Тройки», компания «Блэкрок», управляющая активами, сообщила, что греческие банки обременены невозвратными кредитами и им требуется намного больше денег. К июню 2014 года, когда у Шойбле заканчивалось терпение в отношении правительства Самараса, МВФ дал понять, что греческим банкам нужно дополнительно 15 миллиардов евро, то есть куда больше приблизительно 11 миллиардов евро, остававшихся от второго кредита. К концу 2014 года, когда заканчивался срок второго кредита (и сам кредит), а правительство обнаружило, что в следующем году получит 22 миллиарда евро необеспеченных долгов, у «Тройки» не осталось ни малейших сомнений в необходимости третьего кредита. Другими словами, МВФ и доктор Шойбле прекрасно знали, что третий кредит потребуется, а правительство Самараса продолжало уверять: мол, если избиратели проголосуют за них на следующих всеобщих выборах, ни о каком третьем кредите даже речи не зайдет.

Сказка о начале выздоровления – или о посулах его наступления в ближайшем будущем – видится идеальной иллюстрацией к одной из моих любимых английских идиом: «дополнять травму оскорблениями». Но зачем еще оскорблять? Разве травмы недостаточно? Ответ на вопрос имеется, и он не слишком-то приятен.

Двадцать первого января 2015 года, за четыре дня до дня выборов, я разговаривал по телефону с Джейми Гэлбрейтом, который разделял мои самые глубокие опасения. Первоначально греко-становление казалось стратегией, призванной обеспечить победу на выборах, но теперь Самарас и его министры смирились с проигрышем и «переформатировали» сказку о восстановлении таким образом, чтобы подготовить себе почву для обвинений в адрес своих соперников. Притворяясь, будто в третьем кредите нет необходимости, хотя истина была очевидна для всех, они получали возможность утверждать, что кредит стал следствием шагов нового правительства. Действительно, с точки зрения «Тройки» обращение правительства СИРИЗА за третьим кредитом выглядело идеальным политическим результатом, поскольку оно снимало с ЕС всякую ответственность за надругательство над Грецией с 2010 года. Все последующие страдания, включая обслуживание неподъемного долга и новые меры жесткой экономии, можно было возложить на безрассудную политику СИРИЗА, которая попыталась противостоять ЕС, и на конкретного человека в частности.

Джейми согласился с тем, что, если мы не проявим твердости на переговорах, лично мне неприятности гарантированы, однако он был уверен, что Алексис будет стоять на своем до конца. После возбуждения, испытанного в июне 2013 года в Салониках, когда мы втроем выступали перед восторженным многолюдьем, Джейми не разделял моих сомнений относительно Ципраса, а до открытия избирательных участков оставалось всего несколько дней, и нам требовались все доверие и весь энтузиазм, который мы могли отыскать.

Лично я полагал, что на протяжении многих лет Вольфганг Шойбле, министр финансов Германии, подталкивал нас к «Грекситу», но всякий раз его усилия наталкивались на сопротивление со стороны оппозиции канцлеру Меркель. Я бы ничуть не удивился, узнав, что Шойбле воспринял решимость правительства СИРИЗА пойти на конфликт с «Тройкой» как идеальную возможность убедить Ангелу Меркель наконец-то вышвырнуть греков из еврозоны. Риск для него заключался в том, что СИРИЗА могла пойти на принцип, а Марио Драги и Меркель в конечном счете предпочли бы уступить и гарантировать Алексису честную сделку. Для Вольфганга Шойбле это был кошмарный сценарий, поскольку тем самым у испанцев, португальцев, итальянцев и всех прочих европейских народов появился бы прецедент добиваться восстановления хотя бы частичного контроля над своей экономической жизнью.

Если коротко, в данном случае все вроде бы упиралось в меня. Но какова была альтернатива? Историческая катастрофа дала нам редкий шанс поступить правильно, сказать правду в глаза власти и приступить к подлинному восстановлению нашего запустения. Было бы поистине непростительно пренебречь таким шансом.

Грекономия

Имя нашим проблемам было легион, но и «Тройка» тоже хлебнула немалую их долю. МВФ с самого начала ощущал некоторое беспокойство по поводу того, что европейские лидеры заманили его в болото Подкормистана (для европейцев французские банки и их личные связи с руководством Германии имели большее значение, чем внутренние правила и инструкции фонда). С 2011 года МВФ регулярно заводил речь о насущности списания долгов и безуспешно пытался объединиться с Афинами против Берлина в 2012 году, а в июне 2013-го выпустил, так сказать, кота из мешка, заявив, что рекапитализация греческих банков 2012 года «была проведена неумело и неадекватно»; в конце же мая 2014 года фонд выпустил доклад, где говорилось, что «приемлемый уровень задолженности по-прежнему вызывает серьезную озабоченность» (в переводе с бюрократического это означало, что мы балансируем на краю пропасти)^[125]. После многих лет спекулятивных аналитических и прогностических выкладок аналитики МВФ – то бишь все чиновники «Тройки» с начатками экономических познаний – наконец-то осознали, что сам фундамент их греческой программы ненадежен, а потому эту программу невозможно реализовать.

В приложении 2 приводится полное объяснение ошибочности анализа МВФ, но для простой демонстрации того, почему политика жесткой экономии обречена на провал, достаточно рисунка 2.

Демократия под дулом пистолета

За две ночи до открытия избирательных участков 25 января 2015 года мои друзья из СИРИЗА обсуждали только масштабы нашей грядущей победы и спорили, обеспечит ли она нам абсолютное большинство в парламенте. Меня же заботило иное.

Тремя днями ранее Гленн отправил мне по электронной почте подтверждение – дескать, петля затягивается. С 15 декабря, когда Стурнарас ускорил «банковскую лихорадку», затеянную премьер-министром Самарасом, вкладчики вывели из греческих банков 9,3 миллиарда евро, а уровень изъятия достиг 1 миллиарда евро в день. К моменту выборов 11 миллиардов евро вполне могли оказаться за границей или под матрацами^[137]. Чтобы выдать такое количество денег, банкам пришлось увеличить свою зависимость от ЕЦБ на сумму в размере более 60 миллиардов евро. Угроза Марио Драги закрыть греческие банки обеспечивала именно те условия, которые ему требовались для ее осуществления^[138].

В преддверии дня голосования единственным будущим коллегой по правительству, с которым мне удалось поделиться своими опасениями, оказался Спирос Сагиас. Мы с Данаей навестили его квартиру в афинском пригороде на побережье (в этом пригороде я, собственно, вырос). Подивившись охранникам вокруг многоквартирного жилого дома, мы поднялись на лифте в просторный пентхаус, украшенный несколькими хорошо подобранными произведениями современного греческого искусства; сверху открывался чудесный вид на марину. Сагиас, пухлый мужчина средних лет, низким, утробным голосом, обертоны которого успокаивали, извинился за то, что принимает нас дома. Всему виной жаркая погода и нелады с сердцем, объяснил он. Хворь нисколько не притупила его интеллект и не мешала ему демонстрировать свою проницательность.

Он был не политиком, а, как сам шутливо представился, системообразующим юристом (на политическом жаргоне «системообразующими» после 2008 года стали называть банки, слишком крупные, чтобы допускать их банкротство). Пожалуй, не было такой крупномасштабной сделки частного капитала и государственного сектора, в которую не был бы вовлечен Сагиас и его преуспевавшая контора: приватизация, масштабные строительные проекты, слияния и поглощения – он занимался всем. До недавнего времени он даже оказывал юридическую поддержку «Коско», китайскому конгломерату, который приобрел часть порта Пирей и желал присвоить все остальное (СИРИЗА была категорически против этой приватизации). Когда Паппас сообщил мне, что Сагиаса хотят назначить секретарем нашего кабинета министров, я одновременно удивился и обрадовался; по крайней мере, у нас в команде будет «орел от юриспруденции», консультант, знающий, как составлять законы, и осведомленный обо всех секретах ancien regime^[139].

Сагиас сразу взял быка за рога и заговорил именно о том, что меня беспокоило, – он захотел уточнить, каким конкретно образом ЕЦБ намерен нас задушить. Во-первых, ответил я, Драги прервет поток прямых поступлений средств ЕЦБ в наши банки, перенаправит средства в центральный банк Греции Стурнарасу, чтобы тот выдавал более дорогие краткосрочные кредиты (это так называемая программа экстренной помощи, или механизм ELA, косвенно финансируемый ЕЦБ). Далее, на втором этапе, правление ЕЦБ запретит Стурнарасу оказывать любую дополнительную экстренную помощь банкам; деньги закончатся, вкладчики начнут бунтовать, а банки закроются. К 21 января 2015 года, продолжал я, два из четырех системообразующих банков Греции уже обратились к Стурнарасу за помощью. «Декорации готовы, – подытожил я. – Теперь все просто ждут, когда мы выйдем на сцену»^[140].

Затем я изложил ключевые моменты нашей стратегии сдерживания и суть договоренностей с Алексисом, Паппасом и Драгасакисом, опираясь на которые я согласился возглавить министерство финансов. Сагиас одобрил этот план.

– А вас что привело в правительство? – спросил я. – По вашей карьере трудно было предвидеть такой шаг.

– Я поступаю так потому, что верю в Алексиса, – сказал он. И добавил, что в молодости симпатизировал левым. Даже очутившись в самом сердце истеблишмента, смазывая, так сказать, винтики системы, в глубине души он всегда поддерживал эту романтическую связь с левыми. – Когда я познакомился с Алексисом, меня как громом ударило: мне захотелось предоставить свой опыт в его распоряжение. Я пришел в правительство не ради СИРИЗА. Я пришел защищать Алексиса. Ему наверняка понадобится защита. И вам тоже, Янис. Не обманывайте себя: все вокруг станут совать вам палки в колеса, буквально все, от прогоревших банкиров до Драгасакиса и прочих членов СИРИЗА. Вас ждет непростое испытание.

Так и выяснилось, что я не единственный, кого одолевает страх накануне нашего прихода во власть.

Я решил, что Сагиас мне нравится. Да, он запятнал себя многими десятилетиями контактов с олигархией, но не собирался скрывать свое прошлое. Лично мне всегда было проще доверять людям, которые прежде работали на истеблишмент, чем молодым фанатикам, которые тяготеют к духовному перерождению и к превращению в верных слуг того самого истеблишмента. Искренность Сагиаса, откровенность, с которой он перечислил причины своего выбора, предупреждения насчет Драгасакиса и активистов СИРИЗА, а также картины на стенах его квартиры – все это побуждало меня ощущать, что мы с ним заодно.

Тем не менее, когда мы собрались уходить, он признался, что еще раздумывает.

– Я до конца не уверен, что приму эту должность, – сказал он мне.

– Прочь сомнения! – воскликнул я. – Это же как 28 октября! – Я подразумевал день 1940 года, когда греческое правительство отвергло ультиматум Муссолини о сдаче. – Нельзя оставаться в стороне.

– Я подумаю, – ответил он таким тоном, что я поверил в его готовность согласиться.

Когда мы вернулись домой, пришло письмо от Джейми, который спрашивал, какова, насколько мне известно, программа действий.

Я написал ему в ответ:

«Не подавиться первым криком при рождении по милости «Тройки» и местных банкиров».

С помощью Гленна я подсчитал, что в одном только 2015 году греческому государству понадобится 42,4 миллиарда евро, чтобы возвратить свои долги (без процентов); это 24 % национального дохода. Даже если «Тройка» перечислит нам все деньги по второму кредитному договору, нам не будет хватать 12 миллиардов евро. Для страны, лишенной возможности заимствований у частных инвесторов, страны с пустой казной и нищим населением необходимость погашения этого долга означала одно: придется выскребать до дна резерв пенсионных фондов, муниципалитетов, больниц и коммунальных служб, одновременно идя на поклон к «Тройке» и выпрашивая новые подачки, с обязательством выжать последнее из наших пенсионеров, муниципалитетов, больниц и коммунальных служб, дабы вернуть эти средства кредиторам. Разве что лоботомия могла убедить меня в том, что подобное – в интересах нашего народа.

В день голосования люди подходили ко мне на улице, хлопали по плечу и заставляли обещать, что я не откажусь от предвыборных лозунгов. Мы поддерживаем вас, но не вздумайте повернуться к нам спиной; если вы так сделаете, мы вас уничтожим. Таково было общее настроение.

Партнеры за гранью приличий

Пока Алексис строил планы по составу своего кабинета, я пытался сократить число наших потенциальных врагов. Гленн предложил мне привлечь на нашу сторону ряд частных финансовых воротил. Он назвал две причины такого шага: во-первых, им причиталась весьма малая толика греческого долга, поскольку этим кредиторам почти все оплатили за счет «спасительного» кредита (фактически частным лицам теперь принадлежало всего 15 % государственного долга); во-вторых, эти люди разбирались в арифметике и явно соглашались с основными моими аргументами. Почему бы не попробовать посотрудничать с этими богатыми и могущественными людьми, обладающими хорошими связями? Зачем вступать с ними в конфронтацию? Гленн посоветовал сделать, так сказать, шаг навстречу, заявить, что мы не видим ни малейшей необходимости проводить какую-либо дальнейшую реструктуризацию той части греческого государственного долга, которая находится в руках частных инвесторов. Поразмыслив, я кое-что поправил в этом тексте – сказал не просто, что мы не видим необходимости, но что мы категорически против подобных действий.

Между тем, насладившись короткой паузой на размышления, я был вынужден присоединиться к дискуссиям о составе правительства. Если мы не получим рабочего большинства, придется создавать правящую коалицию. Но кто окажется нашими партнерами? Если исключить партии, которые правили страной до сих пор и обрекли Грецию на кабалу, оставались только коммунисты – их коалиция нисколько не интересовала – и, конечно, фашисты из «Золотой зари», а также еще два варианта.

Первым виделась либерально-социалистическая центристская партия «Река» (Το Ποτάμι) во главе с журналистом, с которым мы с Данаей поддерживали дружеские отношения и для новостного сайта которого я написал сотни статей. Словом, с персональной точки зрения это была самая подходящая партия; ее ключевыми фигурами являлись люди, которых я знал и с которыми хорошо ладил. Но имелась одна серьезная загвоздка: они целиком и полностью поддерживали действия «Тройки».

Договаривайтесь настолько жестко, насколько вам угодно, скажут они мне, но даже не смейте задумываться о том, чтобы прервать сотрудничество с ЕС. А я им отвечу, что нет смысла входить в переговорную, если ты не готов ее покинуть… Нет, коалиция с «Рекой» представлялась стратегическим самоубийством и была, по сути, бессмысленной. «Тройка» будет знать, что в тот момент, когда они дадут отмашку на закрытие банков, «Река» порвет с нами, а меня осудят в парламенте за то, что я спровоцировал разрыв с кредиторами.

Впрочем, руководство СИРИЗА и Алексис, в частности, уже определились с выбором. Я сознавал их правоту, однако сама идея такой коалиции вызывала у меня тошноту. Алексис заключил сделку с Паносом Камменосом, лидером «Независимых греков». Основатель партии занимал пост младшего министра от «Новой демократии» в предыдущих правительствах, но в 2011 году, воздам ему должное, проголосовал против технократической коалиции во главе с бывшим вице-президентом ЕЦБ (миссия этой администрации заключалась в продавливании через парламент второго «спасительного» кредита). Изгнанный из «Новой демократии» за свой поступок, Камменос вместе с несколькими другими перебежчиками основал партию «Независимые греки». Не побоюсь отметить, что созданная ими партия могла родиться только в охваченном тоской и безумием Подкормистане. Она яростно сопротивлялась всякому кредитованию и в этом отношении стояла левее социалистов из ПАСОК, «Реки» и консерваторов «Новой демократии», но в области социальной политики и в сфере международных отношений занимала ультраправые позиции, декларируя национализм, тонко завуалированный расизм, интенсивный сексизм и гомофобию.

Как будто этого было недостаточно, Камменос имел привычку обвинять политиков, которые ему не нравились, во множестве грехов без всяких оснований – поневоле вспоминаются антисемитские теории заговора, где мелкие истины нагромождаются ради сотворения большой лжи. Вряд ли он проникся ко мне добрыми чувствами, когда я, в ответ на обвинения в адрес Георгиоса Папандреу и его семьи, дал показания на успешных слушаниях по их иску о клевете против него^[141]. Мысль о работе в составе кабинета, где будет числиться и Камменос, не доставляла никакого удовольствия.

Алексис объяснил свое решение о коалиции с Камменосом просто и лаконично. Нам пришлось выбирать, сказал он. Можно было быстро и безболезненно сформировать коалиционное правительство с «Независимыми греками», а Камменоса назначить министром обороны при условии, что он не станет вмешиваться в какие-либо решения, касающиеся переговоров с кредиторами или социальных вопросов; в этих решениях приоритет за прогрессивной повесткой СИРИЗА. Или можно было вступить в длительные переговоры с «Рекой» и в итоге сформировать правительство, которое «Тройка» способна свергнуть в любой момент.

– Проблемой независимые не будут, – заключил Алексис.

Как показали последующие месяцы, Алексис оказался прав. Камменос и его коллеги сдержали слово и полностью поддерживали нас в ходе переговоров. Более того, когда мы с ним в первый раз встретились, Камменос вовсе не выказал враждебности. Наоборот, он обнял меня, обратился ко мне с уважительными словами и посулил безоговорочную поддержку моей стратегии. Признаюсь, что прагматическая необходимость примириться не ослабила моего отвращения к той комбинации национализма и ксенофобии, которая характеризовала идеологию наших партнеров, и к их архаической приверженности идее неразрывной связи между церковью, армией и государством. Из всех вопросов, которые иностранные журналисты задавали мне после выборов, тяжелее всего, мучительнее всего было отвечать на вопросы относительно этого непростого союза.

«Умей мечтать, не став рабом мечтанья…»^[142]

Около 8 часов вечера 25 января 2015 года мы узнали, что выиграли с солидным запасом. Спустя несколько часов стало ясно, что нам не хватает всего двух мест для абсолютного большинства в парламенте^[143]. Улицы греческих городов заполнили ликующие толпы.

Прежде чем присоединиться к празднику, я решил написать два сообщения в блоге – благодарность на греческом языке моим избирателям и исполненное надежды послание на английском языке для всего мира. В первом тексте я рассказал о своей недавней встрече с Ламбросом: «Когда я войду в двери министерства финансов, то буду думать о его словах. Не о спредах, не о доходности казначейских облигаций, не о составлении меморандума по взаимопониманию с «Тройкой». Нет, я буду думать о словах Ламброса». Что касается людей за пределами Греции, озадаченных нашей победой, для них я составил послание с цитатами из Дилана Томаса:

Сегодня народ Греции подарил вотум доверия надежде. Люди воспользовались урнами для голосования ради великолепного торжества демократии, ради того, чтобы положить конец кризису, который питает сам себя, который унижает достоинство греков – и кормит наитемнейшие силы Европы.

Сегодня народ Греции отправил весточку солидарности северу, югу, востоку и западу нашего континента. Это простая весть о том, что время отрицания кризиса, время поиска виновных и тыканья пальцами завершилось. Настала пора возродить идеалы свободы, рациональности, демократического процесса и справедливости на том самом континенте, который их когда-то сотворил.

Греческая демократия сегодня отказалась далее уходить безропотно во тьму. Греческая демократия отказалась гасить свой свет^[144].

Обретя наш демократический мандат на власть, мы призываем народы Европы и всего мира присоединиться к нам во имя общего и устойчивого процветания.

Меня часто спрашивают, как я справлялся с невероятным стрессом последующих дней и месяцев. Что ж, я, как правило, объясняю, что уже 9 января, в тот день, когда объявил о желании баллотироваться в парламент от Больших Афин, я написал и подписал заявление об отставке, только без даты. В своем блоге я признавался:

Я никогда не собирался участвовать в предвыборных игрищах. С самого начала кризиса я надеялся на открытый диалог с разумными представителями разных политических партий. Увы, кредиты сделали этот открытый диалог невозможным… Теперь, когда я кинул свою шапку на ринг, мой самый большой страх заключается в том, чтобы не превратиться в политикана. В качестве противоядия от этого вируса я намерен написать заявление об отставке и хранить его при себе, в кармане пиджака, чтобы выложить на стол в тот самый миг, когда почувствую, что меня начинает тяготить обязательство говорить правду власти.

Двадцать пятого января, перед тем как мы с Данаей вышли из квартиры, чтобы присоединиться к празднику на улицах и попробовать прорваться сквозь ликующие толпы в штаб-квартиру СИРИЗА, я убедился, что это письмо лежит в моем нагрудном кармане. С того воскресного вечера я носил его с собой везде, куда бы ни шел, будь то встречи в Максимосе, совещания в министерстве финансов или переговоры с Еврогруппой и Вольфгангом Шойбле. Присутствие этого клочка бумаги дарило мне утешение и ощущение свободы. Но, как и все свободы, эта стоила дорого: наиболее проницательные из моих противников чувствовали мою свободу и ненавидели меня за нее.

В 6 утра в понедельник, когда подсчет закончился, я получил сообщение от моего друга Вассилиса: «Не верю своим глазам! У тебя 142 000 голосов». Однако удовлетворение тем фактом, что я победил с солидным преимуществом, быстро уступило место прежним опасениям: я проверил общие результаты голосования и убедился, что ни один кандидат от СИРИЗА (да и вообще от любой партии) по всей Греции не получил голосов больше. За такой успех, я не сомневался, мне предстоит расплатиться.

В то утро Алексиса привели к присяге в резиденции уходящего президента, а затем он отправился в Максимос; предполагалось, что бывший премьер-министр торжественно передаст полномочия преемнику. Но Антонис Самарас предпочел не появляться, так что Алексис просто вошел в кабинет и приступил к работе. С составом министров еще не определились до конца, а правительству следовало принимать присягу на следующий день.

Примирившись с необходимостью коалиции с Камменосом и его «Независимыми греками», я практически устранился из обсуждения кандидатур, лишь настоял на том, чтобы два других министерства, ведающие решением ключевых экономических вопросов, достались Евклиду и Стафакису. Основное бремя переговоров с Еврогруппой ложилось на меня, и я был заинтересован в том, чтобы Евклид играл важную роль в кабинете министров и в министерстве, связанном с экономической политикой; так мы могли поддерживать друг друга в Берлине, Париже, Брюсселе и Франкфурте.

Ближе к вечеру Сагиас, который в конце концов согласился занять должность секретаря кабинета, позвонил для обсуждения процедурных вопросов. В ходе беседы он, что называется, бросил бомбу: Алексис убрал Евклида из числа министров.

– Какого дьявола?.. – процедил я.

Чтобы сохранить внутренний баланс СИРИЗА, объяснил он. Алексис назначил вместо Евклида Панайотиса Лафазаниса. Это было поистине ужасно. Подобно Драгасакису, Лафазанис был активистом коммунистической партии Греции на протяжении многих лет; затем Драгасакис поправел, а вот Лафазанис хранил приверженность советскому менталитету и руководил левой платформой, которая контролировала треть центрального комитета СИРИЗА. Хуже всего было то, что Лафазанис и его сторонники призывали к «Грекситу» в качестве одной из целей партийной политики. Он снова и снова утверждал, что мы, если не пригрозим покинуть еврозону, никогда не добьемся достойной сделки от ЕС. При Лафазанисе во главе одного из ключевых министерств и при отсутствии Евклида (вопреки нашим договоренностям с Алексисом) моя стратегия переговоров с ЕС оказалась под угрозой.

Едва Сагиас положил трубку, я позвонил Алексису: назначение Лафазаниса – это ошибка и я возражаю против исключения Евклида из состава кабинета. Алексис ответил, что предложил Евклиду должность моего заместителя, ответственного за налоговую политику, но тот наотрез отказался под предлогом, будто у него нет соответствующего опыта.

– Вы бы слышали, Янис, как он со мной разговаривал! Да чтоб его! Пусть он потомится в парламенте как представитель СИРИЗА.

– Во-первых, Евклид прав, – сказал я Алексису. – В налоговой политике он разбирается не слишком хорошо. Напомню, мы ведь договаривались, что он встанет во главе министерства, которое ныне досталось Лафазанису, чтобы поддерживать меня в ходе переговоров с ЕС. – Согласись Евклид отвечать за налоговую политику, он бы наглухо застрял в Афинах, а мне пришлось бы ездить на переговоры одному. – Вдвоем с ним мы составили бы крепкую команду, Алексис. Это серьезная потеря.

– Уже слишком поздно что-то менять, – ответил Алексис. – Мне нужно, чтобы Лафазанис вошел в состав кабинета и получил министерство экономики, иначе крика не оберешься. Если я его уберу, да еще перед присягой, он окончательно сделается моим врагом. Левая платформа затеет внутрипартийную войну.

Он был прав. Следовало придумать иной способ ввести Евклида в кабинет.

– Как вам такое? – спросил я. В министерстве иностранных дел существовала должность генерального секретаря по внешнеэкономическим связям. Я предложил повысить ее ранг до заместителя министра иностранных дел, отвечающего за внешнеэкономические отношения. Так Евклид мог бы сопровождать меня повсюду в качестве полноправного министра с портфелем и участвовать в переговорах с Германией, ЕС и МВФ. – Что скажете?

– Звучит неплохо. Но согласится ли Евклид? Когда мы разговаривали с ним несколько часов назад, он выбранил меня, и я ответил тем же.

– Даете слово, что создадите такую должность и назначите его на нее, если я обеспечу его согласие? – Алексис не стал отнекиваться. – Тогда я разберусь.

Я позвонил Евклиду. В его голосе сквозили печаль и гнев. Когда я объяснил ему суть своей идеи, он оживился, но не преминул заметить:

– Янис, Алексис повел себя некрасиво. Он растоптал собственные обязательства – и ради чего? Чтобы поставить Лафазаниса, человека, желающего сорвать переговоры, прежде чем они даже начнутся, во главе ключевого экономического министерства! Я больше не желаю иметь с ним дело.

Мне удалось слегка успокоить Евклида, напомнить, какой поистине исторический момент мы сейчас переживаем, и замолвить словечко за Алексиса, которому приходилось отчаянно лавировать и балансировать.

– Я тоже на него зол, – продолжал я, – но пора уже заняться реальными делами. – Далее я объяснил, что предложенная должность идеально подходит для проведения переговоров на уровне министров. – Пожалуйста, согласись.

– Я не могу доверять Алексису и принимать от него должности, – проворчал Евклид.

– Тогда поверь мне. Готов?

– Да, – ответил он.

Спустя несколько минут я позвонил Сагиасу, имя Евклида добавили к составу кабинета. Присяга должна была состояться на следующее утро.

Часть вторая

Бережливость против экономии

После достойной речи уходящего министра мне выпал шанс устроить легкий переполох. «Государство должно сохранять преемственность, – сказал я, поблагодарив своего предшественника за работу. – Но нельзя допускать преемственности в том, чтобы и далее осознанно совершать ошибку, которая впервые была сделана в 2010 году и которая с тех пор постоянно повторяется, уничтожая нашу страну. Нельзя воспринимать банкротство Греции как следствие дефицита ликвидности».

Изложив свою версию того, как невозвратные долги и отрицание банкротства Греции привели к депрессии, я остановился на важном различии, которым левые и кейнсианцы зачастую пренебрегают, – на различии между бережливостью и аскезой.

– Мы за бережливость, – сказал я, очевидно удивив многих слушателей.

Греки прекрасно справлялись, когда мы жили экономно, когда тратили меньше, чем зарабатывали, когда направляли наши сбережения на образование детей, когда гордились тем, что у нас нет долгов… Но экономная жизнь – это одно, а жесткая экономия по Понци^[147] – совсем другое. В последние годы страна жила в условиях мнимой жесткой экономии, урезая скудные доходы бедных и непрерывно добавляя новые груды к горе непогашенного долга. Мы положим конец этой практике и начнем с себя, то есть с нашего министерства, где бережливость вытеснит жесткую экономию.

При колоссальном падении частных расходов и массовом сокращении расходов государственных семьи и компании попросту лишились возможности сводить концы с концами. Иными словами, стремление правительства «создать» недостижимый профицит бюджета не позволяло народу жить по средствам. Проще говоря, с государственной экономией следовало заканчивать, поскольку она убивала частную бережливость. Возьмем хотя бы счета министерства финансов. Чтобы мои слова не расходились с делами, я пошел на символический шаг: объявил о немедленной продаже двух бронированных лимузинов «BMW 7», которые предыдущий министр заказал для себя по скандальной цене в 750 000 евро. Мне вполне хватало мотоцикла, особенно с учетом сумасшедшего движения в Афинах. Также я сообщил, что министр и два его заместителя воздержатся от найма полчищ дорогостоящих советников, как было заведено в министерстве при предыдущих администрациях, и не станем привлекать к сотрудничеству транснациональные консалтинговые компании, гонорары которых за катастрофические советы исчислялись десятками миллионов евро. Так бережливость вернулась в министерство финансов, а новая администрация продемонстрировала движение к главной своей цели – отказу от политики жесткой экономии.

Когда несколько дней спустя я поехал в Брюссель и Берлин, чтобы начать переговоры с официальными лицами, мне практически с порога напомнили о другом моем заявлении на этой первой пресс-конференции, а именно – о намерении снова принять на работу три сотни уборщиц, уволенных предыдущим правительством (некоторые из них кричали мне вслед, когда я входил в министерство). Меня критиковали за «отступление от реформ». Нашлись те, кто увидел в повторном найме уборщиц casus belli^[148]. Тот факт, что нам удалось изрядно сэкономить на заработной плате за счет подлинной бережливости, не имел никакого значения; извращенная мораль допускала выплату десятков миллионов евро за несколько дней катастрофических советов, но не одобряла предоставления рабочих мест женщинам, которые убирались за консультантами всего за 400 евро в месяц. (Тот факт, что нормы гигиены не соблюдались, тоже, по-видимому, признавался несущественным.) Если банкротство страны приписывалось жертвам этого банкротства, то понятно, что уборщицы министерства оказались идеальными «козами» отпущения.

Пол и классовая принадлежность уборщиц, их очевидное бессилие, их полная зависимость от государства с точки зрения работы, их возмущение и готовность месяцами митинговать у министерства финансов были, на мой взгляд, символами чего-то большего. Я вспоминал британских женщин, которые в 1981 году разбили палаточный лагерь в Гринэм-Коммон, протестуя против развертывания американских ядерных ракет средней дальности. Эти женщины вызвали гнев и навлекли на себя ненависть истеблишмента, который увидел в их протесте вызов своей патриархальной власти. Так же обстояло дело с уборщицами моего министерства: они не просто олицетворяли общественное негодование мерами жесткой экономии, но угрожали «феминизировать» протест – подобно партизанкам в годы нацистской оккупации Греции.

В любом случае, их увольнение, буквально и метафорически, сделалось образчиком политики виктимизации жертв депрессии; на этом примере грекам старались внушить, что они сами виноваты в крахе государства. Уволив уборщиц, предыдущее правительство назначило их виноватыми. Вернув этих женщин на работу, я согрешил даже сильнее, чем когда отстаивал бережливость в ущерб аскезе. Умеренность и послушание

Я считал первоочередной задачей министра финансов обанкротившейся страны не внушение ложных надежд и фальшивого оптимизма, а реализацию политики бережливости и приучение людей к реалистичным ожиданиям. Поэтому мне было приятно завершить свою первую пресс-конференцию по-настоящему хорошей новостью касательно предстоящих переговоров.

– Телевизионные евангелисты послушания уже несколько недель призывают нас поклясться верности «Тройке» и ее программе, ибо, мол, в противном случае Европа даже не станет с нами говорить, – сказал я. – Любой, кто позволяет себе такие заявления, слишком плохо думает о Европе.

Далее я рассказал журналистам о своем телефонном разговоре в день выборов с Йеруном Дейсселблумом, президентом Еврогруппы и министром финансов Нидерландов.

Он позвонил поздравить меня с победой, но быстро перешел к делу и задал очевидный вопрос: каковы наши намерения по поводу исполнения текущей кредитной программы? Я постарался ответить как можно более вежливо и обозначить необходимые, на наш взгляд, шаги: новое правительство признает определенные обязательства страны перед Еврогруппой, но надеется, что наши партнеры отдают себе отчет в том, что нас избрали под обещания пересмотра ключевых условий кредитного соглашения и программы по его реализации. Поэтому нам следует искать точки соприкосновения, налаживать мосты между текущей программой с ее приоритетами и позицией нового правительства. Йерун сразу согласился со мной: «Очень хорошо» – и предложил встретиться в следующую пятницу, 30 января 2015 года. Из вежливости я ответил, что готов прибыть в Брюссель, если такой вариант больше ему подходит, но он сказал, что будет рад нанести визит своим новым греческим коллегам.

Воодушевленный готовностью Йеруна решать общую задачу – строить надежный мост через пропасть между кредитной программой и нашей идеологией, – я, памятуя о продолжающейся банковской лихорадке, которую спровоцировали предыдущая администрация и Банк Греции, подчеркнул свою решимость прилагать все усилия к достижению компромисса. Что же касается конфронтации, слухи о которой усиленно раздували СМИ, я не поленился развеять эти слухи на пресс-конференции:

Журналисты любят новости о конфликтах. Они повсюду видят перестрелки и скандалы. По-моему, Би-би-си назвала мою предстоящую встречу с Йеруном Дейсселблумом ковбойской перестрелкой, где проиграет тот, у кого первым сдадут нервы. Мне понятна привлекательность таких образов, повышающих рейтинг материалов. Но мы с Йеруном согласились уничтожить ту основу, на которой базируются все прогнозы столкновений. Не будет никаких угроз. Вопрос не в том, кто уступит первым. У кризиса евро нет победителей, есть только жертвы. Единственные, кто от него в выигрыше, – это мошенники, расисты, те, кто инвестирует в страхи и раскол, вкладывается в змеиное яйцо, как мог бы сказать Ингмар Бергман^[149]. В пятницу мы с Йеруном Дейсселблумом начнем выстраивать отношения, которые позволят сохранить целостность Европы.

Я говорил ровно то, что думал.

После пресс-конференции я вернулся к себе на шестой этаж и обнаружил, что в кабинетах царит жуткая пустота. Мой предшественник убыл вместе со своим персоналом, оставив двух молодых женщин, которых чуть ли не трясло от страха – они ждали, что новый босс из «левых радикалов» немедленно их уволит. Я заверил этих женщин, что совершенно не собираюсь тратить время на избавление от сотрудников предыдущего состава, закрыл за собой дверь и подтащил стул к большому столу для переговоров. Потом достал из рюкзака ноутбук, включил его в сеть и, пока он загружался, уставился в окно, на здание парламента. Мысли неслись вскачь, требовалось ставить список самых насущных дел.

Затем я вспомнил, что у меня нет пароля для Wi-Fi. Я встал, открыл дверь кабинета и окликнул: «Эй, есть тут кто-нибудь?»

Вскоре из дальней комнаты появилась одна из тех двух женщин, заметно успокоившаяся и несколько смущенная. Через полчаса мы отыскали кого-то, кто знал кого-то, кому был известен пароль. Таким вот образом новый министр получил в свое распоряжение очень, очень медленное подключение к Интернету. Что сказать – не самое благоприятное начало долгого и одинокого противостояния шайке наиболее хорошо вооруженных и подготовленных кредиторов в истории капитализма.

Американский друг

Первый телефонный звонок, который я получил в тот вечер из-за границы, поступил с неопознанного американского номера. Это оказалась Даная, которая добралась до Остина и позвонила узнать, как я справляюсь. Едва мы закончили разговаривать, телефон зазвонил снова. Опять неизвестный номер на экране, первые цифры – префикс телефонной сети США. Я ответил на звонок и услышал далекий и ровный мужской голос с выговором Новой Англии.

– Мы с вами незнакомы, мистер Варуфакис, но я чувствовал, что должен позвонить вам, поздравить с избранием и сказать, что вы можете рассчитывать на мою поддержку. Меня зовут Берни Сандерс, я сенатор от штата Вермонт. Общие друзья дали мне ваш номер; надеюсь, вы не против такой дерзости с моей стороны.

Против ли я? Конечно, нет, ведь поддержка была нам отчаянно необходима. Поблагодарив Сандерса, я сказал, что, разумеется, слышал о нем: Джейми Гэлбрейт подробно просвещал меня насчет политиков штата Вермонт^[150]. Берни поведал, что собирается написать Кристин Лагард и недвусмысленно предупредить ее: он будет следить за действиями МВФ в отношении Греции. Есть ли что-то конкретное, о чем, с моей точки зрения, стоило бы упомянуть в этом письме?

Как не быть? Во-первых, я попросил четко сформулировать, что греческая программа, которую МВФ реализовывал с 2010 года, провалилась в результате доведенных до абсурда мер жесткой экономии, навязанных нам в том числе по воле фонда. Во-вторых, я попросил отметить, что порожденная аскезой жуткая депрессия привела к появлению фашистской партии «Золотая заря» и что, если наше демократическое проевропейское правительство будет смято кредиторами, весьма вероятно, сама демократия будет задушена в той стране, где она когда-то появилась на свет, как уже было в годы Второй мировой войны. Берни пообещал, что внесет в текст оба моих замечания, и добавил, что от себя выскажет соображение, которое Международный валютный фонд должен воспринять всерьез: если МВФ продолжит прежнюю политику по отношению к Греции, он будет настаивать на том, чтобы американский сенат сократил финансирование фонда.

С 2012 года мы с Джейми Гэлбрейтом упорно старались привлечь американских прогрессистов к демонтажу Подкормистана. Когда я позвонил Алексису и рассказал ему о предложении Берни, Алексис сообщил мне новости, доказывавшие, что эти наши усилия не оказались напрасными. Президент Обама позвонил Ципрасу с поздравлениями, а также предложил устроить мою встречу с Джеком Лью, министром финансов США. Я попросил Алексиса передать американской стороне, что готов встретиться с Лью при первой же возможности. Вскоре после этого президент Обама сделал чрезвычайно важное публичное заявление. «Нельзя продолжать давить на страны, которые охвачены депрессией, – сказал он в эфире Си-эн-эн, в программе Фарида Закарии, и добавил: – Нужна некая стратегия развития, чтобы такие страны могли погасить свои долги и ликвидировать хотя бы часть дефицита».

Через час или около того на мой мобильный телефон снова позвонили с очередного американского номера. Звонил Джефф Сакс, профессор экономики Колумбийского университета и директор Института Земли. Он выразил желание «примкнуть к нашей достойной борьбе» (цитирую) и убедить кредиторов Греции в необходимости задуматься о крупномасштабном облегчении долгового бремени страны и поступательной реализации грамотной финансовой политики. Джефф принадлежал к тем американским экономистам, которые с возрастом и опытом становились все более прогрессивными во взглядах. Всегда близкий к МВФ по идеологии и в практических действиях, он участвовал в кредитных программах фонда 1990-х годов; большинство этих программ провалилось (как, например, в ельцинской России), но были и исключения, скажем, Польша. Подобно экономисту Джо Стиглицу, который сделался ярым критиком «Вашингтонского консенсуса», когда воочию узрел катастрофические последствия реализации программ МВФ в ходе кризиса в Юго-Восточной Азии в 1998 году, Джефф изменил свою точку зрения, наблюдая изнутри за махинациями международных кредиторов и самого МВФ в отношении таких государств-банкротов, как Аргентина. Оба этих экономиста стали благодаря полученному опыту гражданскими активистами и рвались доказать делом свою преданность нашим устремлениям.

Мой последний телефонный разговор с Америкой был с Джейми Гэлбрейтом. Я рассказал ему о знаменательных сигналах от Берни, Джеффа и президента Обамы, а затем мы стали обговаривать переезд Джейми в Афины: я хотел, чтобы он немедленно начал трудиться над «планом Х» – тем самым, который Алексис впервые попросил меня подготовить после нашей встречи поздно вечером на его квартире в ноябре 2014 года и который предстояло осуществить лишь в том случае, если Грецию принудят к выходу из еврозоны. Учитывая, что у ЕЦБ имелся план «Грексита», разработанный, в частности, Томасом Визером и Йоргом Асмуссеном^[151] (схожие планы наличествовали у каждого крупного европейского банка), нам требовалась собственная программа действий. Более того, премьер-министр прямо поручил мне составить такую программу. Мое желание поставить именно Джейми во главе команды разработчиков проистекало из необходимости соблюдения полнейшей тайны, ведь узнай банки о разработке такой программы, это, несомненно, ускорит банковскую лихорадку и приведет к девальвации и деноминации валюты, что, в свою очередь, даст ЕЦБ отличный повод закрыть наши банки и тем самым принудить нас к «Грекситу»: тогда «план Х» сбудется сам собой. Если поставить во главе команды кого-то из сотрудников министерства финансов, роковая утечка информации была бы неизбежна. Кроме того, найти в Греции человека с опытом Джейми и его осмотрительностью попросту невозможно. В итоге, забегая вперед, скажу, что он проработал над «планом Х» несколько месяцев буквально рядом со мной, в помещении при моем министерском кабинете.

Через пару часов в моем почтовом ящике очутилась копия письма, отправленного Берни Сандерсом на имя Кристин Лагард. Это был поистине шедевр! Приведу цитату, которая полностью передает суть послания.

На этой неделе греческий народ избрал новое правительство и поручил ему отказаться от провальной политики жесткой экономии последних шести лет. Жесткая экономия не только привела к обнищанию греческого народа, увеличив безработицу на 25 %, но и создала политический вакуум, настолько опасный сам по себе, что неонацистская партия «Золотая заря» получила представительство в парламенте… Народы Испании, Италии и Португалии наблюдают за происходящим; если текущая ситуация не будет проанализирована надлежащим образом, если не будут учтены потребности работников и граждан, то в дальнейшем политика жесткой экономии способна привести к более серьезным политическим последствиям и к мировому финансовому кризису. К счастью, такой исход не является неизбежным.

Международный валютный фонд, будучи многосторонним институтом и одним из членов «Тройки»… может сыграть важную роль. Как старший член бюджетного комитета, я обеспокоен тем, что МВФ, используя ресурсы правительства США, навязывает жесткую экономию народам, которые не в силах терпеть далее, и рискует серьезными финансовыми потерями… В настоящее время активно обсуждается вопрос, должно ли американское правительство увеличить объем средств, выделяемых МВФ на кредитование иностранных государств, а также ведутся споры относительно оценки стоимости таких обязательств для США. Не вдаваясь в эти прения, я хотел бы уточнить, как наши средства используются в конкретном случае. Не используются ли они для того, чтобы провоцировать финансовую разруху и стимулировать правый политический экстремизм, порожденный чрезмерной экономией? Либо они на самом деле используются для того, чтобы помочь Греции справиться с бюджетным дефицитом и обрести стабильную экономику?

К тому времени, как я закончил восхищаться этим письмом, было уже 3 часа ночи; настала пора на время забыть о благожелательных американцах и сосредоточиться на внутренних приоритетах на следующий день: следовало встретиться с членами правительства, которых надлежало информировать о ситуации с казной; назначить секретарей и пресс-атташе; провести совещание с налоговой службой и обсудить стратегию борьбы с уклонением от уплаты налогов; наладить плотные рабочие отношения с моими заместителями по налоговой политике и управлению бюджетом; избавить министерских макроэкономистов и статистиков от императивов «Тройки» и поставить перед ними задачу перестать маскировать реальность и максимально точно ее отображать в своих отчетах. Наконец, имелась деликатная задача составления малой группы для начала работы над системой параллельных платежей.

За следующие сорок восемь часов кабинет на шестом этаже, который до недавнего времени являлся жупелом для греческого народа, стал моим домом. Поскольку Даная улетела в Остин накануне, чтобы забрать вещи и переправить их в Грецию, у меня не было весомых причин покидать этот кабинет. Обшарпанного красного дивана вполне хватало для трехчасового сна, а затем министерство начинало просыпаться. Силы обеспечивал адреналин. В ту первую ночь я видел, как яркое солнце взошло над зданием парламента, и стены кабинета озарились золотом. Рассвет нового дня сулил надежду.

Что значит «не так уж плохо»

День начался с совещания, в котором участвовали сотрудники казначейства и агентства по управлению государственным долгом. Я приветствовал их в своем кабинете, памятуя о необходимости развеивать любые опасения по поводу того, что этих людей могут уволить или задвинуть, так сказать, ради партийных активистов СИРИЗА. В короткой вступительной речи я сказал, что личные политические пристрастия и былое сотрудничество с «Тройкой», сколь угодно искреннее, не имеют для меня ни малейшего значения^[152]. Я добавил, что готов защищать их от любых нападок, пока они трудятся усердно и преданно, однако превращусь в их наихудший кошмар, если выяснится, что они преследуют иные интересы. Зал выдохнул с облегчением, и далее обсуждение велось с взаимным уважением и конструктивно.

На большом столе разложили табличные выкладки, люди рассматривали графики и диаграммы, изучали списки платежей и обязательств, вглядывались в обозначенные сроки (с середины февраля на диаграммах преобладал красный цвет). После уточнения всех спорных моментов и выдвижения малообоснованных гипотез я задал единственный, самый важный вопрос:

– Как долго?

На дворе было 28 января 2015 года. Меня интересовало, сколько дней у нас осталось до того момента, когда государственная казна полностью опустеет и нам придется выбирать между дефолтом по обязательствам перед нашим главным кредитором, МВФ, и невозможностью выплачивать пенсии и зарплаты бюджетникам раз в две недели. Последовало несколько секунд молчания. Когда мы встретились взглядами с высокопоставленным чиновником казначейства, он выдвинул вперед подбородок и произнес:

– Все не так уж плохо, министр.

– Что значит «не так уж плохо? – осведомился я.

– У нас от одиннадцати суток до пяти недель, – ответил он, сверяясь со своими записями (видимо, чтобы не смотреть мне в глаза). – Срок зависит от темпов налоговых поступлений и от ряда операций, которые мы можем провернуть, временно продавая различные активы.

Вот она, истинная суть греко-становления и мнимого профицита бюджета, которыми похвалялось прежнее правительство Самараса, пытаясь убедить себя и других, что греческий народ ошибся, отдав предпочтение на выборах не им. Не скажу, что я ожидал чего-то иного, но изучать цифры на электрическом стуле – совсем новое для меня ощущение. Избавь меня от тюрьмы!

Телефонный звонок другу и коллеге, который был министром в предыдущих правительствах, позволил найти секретарей. Призванные бывшим боссом, Фотини Бакадима и Анна Калогеропулу появились в министерстве и крепко взяли бразды правления. Их опыт бросался в глаза сразу: казалось, они всегда работали в министерстве. В последующие месяцы они не раз доказывали свою лояльность и надежность.

О другом ключевом назначении – начальнике канцелярии – позаботились до меня, еще раньше, чем я принялся его подыскивать. На эту должность канцелярия вице-премьера направила члена СИРИЗА и юриста по образованию Йоргоса Куцукоса, который ранее подвизался в министерстве финансов в качестве гражданского служащего. Меня смущали его возможные связи с Драгасакисом, но Йоргос мне понравился – не в последнюю очередь тем, что публиковал романы. Я решил, что человек, ухитряющийся писать и издавать художественные произведения, состоя на службе в министерстве финансов Греции, всяко заслуживает доверия.

Впрочем, выражая готовность сотрудничать с навязанным мне главой канцелярии – на самом деле мы очень хорошо сработались, – я ощущал настоятельную необходимость в человеке, чью лояльность мне не придется делить ни с одним из новых товарищей по СИРИЗА, не говоря уже о вице-премьере. Поэтому я взялся за телефон и позвонил Вассилису, своему близкому другу, который предупреждал меня насчет Драгасакиса около года назад.

Я познакомился с Вассилисом в 1978 году, на первом курсе Эссекского университета. Наша первая встреча состоялась на баскетбольной площадке. Играя за противоположные стороны, мы сражались за мяч, обмениваясь репликами, которые не принято воспроизводить ни в печати, ни в обществе, и другим игрокам пришлось даже нас успокаивать. В последующие месяцы мое отношение к Вассилису точнее всего было охарактеризовать как острую неприязнь – думаю, он испытывал схожие чувства. Но после долгой «Зимы недовольства», когда госпожа Тэтчер в апреле въехала на Даунинг-стрит, 10, а июньские экзамены становились все ближе, общее уныние, охватившее университет, странным образом ослабило эту взаимную ненависть. Как-то вечером на заседании студенческого собрания мы договорились вместе поработать над заданием по экономике. К раннему утру, когда с заданием было покончено, антипатия переросла в крепкую дружбу, которая сохранялась вот уже на протяжении многих лет^[153].

– Чего ты хочешь от меня? – спросил Вассилис, когда мы остались одни в моем кабинете, явно нисколько не впечатлившийся ни обстановкой, ни тем фактом, что его друг стал министром финансов.

– Избавь меня от тюрьмы, Вассилис, – ответил я. Он меня понял. Министры финансов целиком во власти своих персональных помощников. Ежедневно они подписывают десятки документов, указов, контрактов и назначений. Выше человеческих сил вникать во все, что подписываешь. Достаточно, чтобы твой помощник недосмотрел (по оплошности или по злобе) – и тебя ждут гнев общественности и повестка в суд.

Вассилис без раздумий согласился и, едва я добился его перевода в мой штат из правительственного Центра экономических и плановых исследований, приступил к работе. Встречи сменяли одна другую, а Вассилис бродил по коридорам министерства, выясняя, как сказал бы Ленин, с чего начать и что делать, и оценивал, разделяют ли сотрудники министерства мои идеи или препятствуют их реализации.

Швейцарский сыр

Норман Ламонт однажды обронил ставшую знаменитой фразу: дескать, правительство Джона Мейджора, из состава которого его недавно вывели, осталось «при власти, но без власти». Как мне выпало объяснять ему несколько лет спустя, уместность его замечания достигла максимума применительно к греческому правительству в целом и к моему министерству в частности. Дело было не только в том, что, подобно любому другому правительству, мы действовали, подчиняясь яростным прихотям рынка. Все было намного, намного хуже.

Как рассказывалось в разделе «Подкормистан 2.0» главы 2, условия второго кредита, который выделялся поэтапно в 2012–2014 годах, предусматривали сокращение социальных расходов, а также покушение на суверенность греческого государства, например на контроль над основными департаментами министерства финансов. Помимо создания Всегреческого фонда финансовой стабильности (HFSF), который после 2012 года завладел мажоритарными долями в капитале банков от имени государства, и приватизационного департамента, работа которого заключалась в спешной распродаже государственных активов Греции (деятельность обеих структур была направлена на благо не греческого народа, а «Тройки»), наши кредиторы подчинили себе управление налоговой политикой – конкретно налогами ведала рабочая группа Еврогруппы, которую возглавлял Томас Визер. Отобрав три этих важных направления у министерства финансов и выведя их за юрисдикцию греческой демократии, «Тройка» фактически превратила министерство в нечто наподобие швейцарского сыра с дырками.

Налоговая служба Греции являлась одним из выдающихся образцов неоколониального управления нашего времени. Формально налоговый департамент подчинялся министру финансов и номинально контролировался мной, а потому, случись скандал по поводу уклонения от уплаты налогов, я понесу ответственность – и перед парламентом, и перед общественностью. При этом я не располагал реальными полномочиями по управлению департаментом, не имел прав вмешиваться в работу, увольнять или менять его руководителя; со мной даже не консультировались относительно текущей деятельности департамента – и это в стране, известной всему миру своей виртуозностью в уклонении от уплаты налогов и налоговой неприкосновенностью олигархов. Вдобавок и статистический департамент, произведенные которым расчеты бюджета и баланса использовались для установления того, соответствуют ли наши достижения, согласованные с кредиторами, целевым показателям в бюджетной сфере, тоже отвечал не передо мной, а перед «Тройкой». Короче говоря, я нес ответственность за налоги, банки, имущество и государственную статистику, но ничем из перечисленного не управлял.

В первые сорок восемь часов на должности министра, размышляя о предстоящем визите президента Еврогруппы, я вдруг осознал, что для многих сотрудников министерства совершенно очевидно: их карьера куда сильнее зависит от послушания Брюсселю, чем от воли их министра или парламента. В последующие месяцы многие из этих служащих проявили себя прилежными работниками и искренними патриотами, трудились не покладая рук, самоотверженно, не обращая внимания на все усиливавшееся давление «Тройки». Тем не менее, восстановление национального суверенитета и демократического контроля нашего парламента над министерствами – и лояльностью их сотрудников – должно было стать не менее приоритетной задачей, чем реструктуризация источника этой кабалы, нашего государственного долга. С этой целью я договорился о встрече с главой тайной службы Греции^[154].

Яннис Рубатис невелик ростом, но производит поразительное впечатление. Говорит он негромко, но чрезвычайно четко и, кажется, тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести. Начинал он как журналист, в 1980-х годах был официальным представителем социалистического правительства Андреаса Папандреу, а в 1990-е годы стал депутатом Европарламента от социалистов^[155]. Послужной список вроде бы сулил, что из него получится неплохой глава тайной службы, которая славилась, скорее, расследованием (на американские деньги) подрывной деятельности греческих демократов и левых, а вовсе не успехами в защите Греции от иностранного влияния. В молодости он защитил докторскую диссертацию в Университете Джонса Хопкинса, посвященную проникновению агентов ЦРУ в греческое правительство, а администрация, в которой он трудился в 1980-е, многое сделала для того, чтобы разрушить альянс изменников-греков и иностранных агентов.

С первых же слов нашего разговора мне стало комфортно – во всяком случае, настолько комфортно, насколько может быть, когда общаешься с начальником всех шпионов. Анализ Рубатисом ситуации, в которой очутилось новое правительство, во многом совпадал с моим. Поэтому я порадовался его заявлению о верности правительству и обещанию не мешать реформам. Его советы относительно тех простых мер, которые возможно предпринять, чтобы сгладить потенциальные последствия грязных трюков со стороны наших оппонентов в ходе переговоров, оказались весьма здравыми. А больше всего мне польстило, что он не сомневался – лояльность нескольких департаментов моего министерства принадлежит не Греции. Кроме того, Рубатис просветил меня насчет почти дружеских отношений между руководителями этих департаментов и чиновниками «Тройки».

После этой первой встречи я регулярно сталкивался с Рубатисом в Максимосе, в зале рядом с кабинетом премьер-министра: он частенько дожидался встречи с Алексисом до или после регулярного заседания нашего «военного кабинета» – так мы называли команду переговорщиков, и в этом названии присутствовала лишь доля шутки^[156]. Рубатис сообщал мне последние новости и советовал, как гарантировать безопасность контактов с премьер-министром. Но вскоре мне предстояло узнать, что глава тайной службы способен совершенно незаметно превратиться из полезного друга в смертельного врага.

Ультиматум

В пятницу, 30 января, через три дня после того, как я принял министерство, к нам прибыл президент Еврогруппы и министр финансов Нидерландов Йерун Дейсселблум. Его сопровождала немалая свита, в том числе Томас Визер, председатель рабочей группы Еврогруппы и истинный распорядитель власти в еврозоне. Я ждал их у лифта на шестом этаже. Мы встретились, тепло пожали друг другу руки и отправились в мой кабинет перекусить, прежде чем перейти в соседний конференц-зал, где две команды расположились друг напротив друга за большим прямоугольным столом.

С моей стороны сидели два моих заместителя, Хулиаракис, председатель совета экономических консультантов, Стафакис, министр экономики, чей кабинет находился этажом выше моего, и Евклид. Среди чиновников-тяжеловесов «Тройки» на стороне Дейсселблума и Визера был ирландец Деклан Костелло, прославившийся даже в Ирландии своей непримиримой позицией в отношении стран-должников, а ныне глава миссии Европейской комиссии в Греции, и посол Нидерландов в Греции. Драгасакис после короткого обмена приветствиями сразу же покинул зал. Я тоже произнес приветственную речь, а Йерун Дейсселблум сказал несколько слов от имени Еврогруппы. Любезности и высказанные вслух благие намерения предваряли по-настоящему напряженную встречу. Наконец настал момент истины, и я пригласил Йеруна в свой кабинет на переговоры тет-а-тет.

Когда дверь за нами закрылась, я попытался растопить лед, повторив то оптимистическое заявление, которым завершил свою первую министерскую пресс-конференцию несколькими днями ранее. Давайте оспорим предсказания пророков конфронтации, сказал я. Давайте докажем, что ошибаются СМИ, которые рисуют наш контакт как неизбежный конфликт интересов. Я заверил Йеруна, что новое правительство Греции всемерно заинтересовано в достижении компромисса на пути к взаимовыгодному соглашению. Но для формирования этого нового партнерства требуется разработать более эффективное взаимодействие, которое не пойдет во вред достоинству греческого народа. Методы, которыми «Тройка» заправляла в Греции последние пять лет, очевидно контрпродуктивны.

– Верно, – согласился он. – «Тройка» оставила о себе не лучшее впечатление.

– Это очень мягко сказано, Йерун, – ответил я с улыбкой. Далее я настоятельно призвал его взглянуть на происходящее с точки зрения обычных греков. На протяжении многих лет группы технократов, направляемые МВФ, Европейской комиссией и Европейским центральным банком, прибывали в аэропорт Афин, откуда их везли с полицейским эскортом на «Мерседесах» в греческие министерства, где они принимались наставлять избранных министров и диктовать тем политику, что затрагивала жизни миллионов людей. Даже будь эта политика успешной и замечательной, люди бы возмутились.

– Мы должны найти другой способ сотрудничества, – прибавил я, – такой, который позволит нашему народу принять все шаги, какие мы согласуем. По крайней мере, не следует ждать, что новоизбранные министры Греции станут иметь дело с кем-либо, кроме таких же полномочных коллег; технократы могут готовить почву, выяснять факты и собирать цифры, но они не должны вести переговоры на уровне министров.

Я был счастлив услышать от Йеруна, что он согласен, что процесс взаимодействия действительно следует пересмотреть; впрочем, задним числом я заподозрил, что его сговорчивость объяснялась не столько пониманием моей боли, сколько очевидным желанием сменить тему и вернуться к тому же вопросу, который он задал мне по телефону несколько дней назад: «Каковы ваши намерения по поводу греческой программы?»

– Вы планируете ее завершить? – наконец спросил он.

Я повторил тот ответ, который уже дал в телефонном разговоре: наше новое правительство признает наличие определенных обязательств перед Еврогруппой, но рассчитывает, что наши партнеры примут во внимание тот факт, что новые министры заняли свои посты всего несколько дней назад и попросту не готовы к обсуждению ключевых условий этой программы.

Реакция Йеруна была резкой, агрессивной.

– Так не пойдет! – заявил он.

Я напомнил, что три дня назад дал ему такой же ответ на этот вопрос, а он ответил: «Очень хорошо». Йерун отмахнулся от моего напоминания. Греческая программа, размышлял он вслух, все равно что лошадь. Она или жива, или мертва. Если она жива, мы садимся на нее и едем до места назначения. Если она мертва, так тому и быть. Не зная, как воспринимать эту метафору и не желая с ней соглашаться, я постарался воззвать к голосу разума.

Есть причина, объяснил я, по которой предыдущее правительство было вынуждено назначить досрочные выборы. Есть причина, по которой Антонис Самарас оказался в оппозиции по воле избирателей, что поддержали нас. Эта причина проста: завершить вторую греческую программу невозможно, и избиратели это понимают.

– Будь иначе, Йерун, вы давно бы ее завершили с предыдущим правительством, – закончил я.

На мгновение он словно растерялся, и потому я продолжил говорить: собственные подсчеты «Тройки» показывают, что даже по завершении программы, по получении Грецией остатка из обещанных миллиардов евро по второму «спасительному» кредиту, нам все равно будет недоставать 12 миллиардов евро. Где взять эти недостающие 12 миллиардов евро? Просто прикиньте, какое влияние этот вопрос без ответа оказывает на частных инвесторов; они категорически отказываются спонсировать греческое государство до тех пор, пока не произойдет полноценная реструктуризация нашего долга. А еще попробуйте взглянуть шире, умолял я: только в 2015 году государственные выплаты по долгам составили 45 % от всех налогов, которые Греция надеялась собрать; между тем национальный доход в евро продолжает падать, и все ждут роста налогов для погашения кредитов. Ни один инвестор в здравом уме не станет вкладываться в экономику, где спрос сокращается, а налоги растут.

Я добавил, что у нас всего три варианта. Либо третий кредит, маскирующий провал второго, который, в свою очередь, маскировал провал первого. Либо новый курс развития Греции, предложенный мной: новое соглашение с ЕС и МВФ, основанное на реструктуризации долга, которая уменьшает нашу кредитозависимость и заменяет неэффективную программу реформ на ту, которая и вправду выгодна греческому народу. Либо – это третий вариант – все оказываются в тупике, который никому не нужен.

– Вы не понимаете, – снисходительно сообщил мне Йерун. – Текущая программа должна быть завершена, тут нечего обсуждать!

Это было поразительное заявление. Министр министров финансов еврозоны отказался обсуждать простой вопрос перераспределения финансирования. Что ж, он вынудил меня повторить прозвучавшую ранее фразу.

– Но откуда возьмутся недостающие 12 миллиардов евро, Йерун? Я ведь не ошибаюсь, вторая программа может быть завершена только при условии переговоров по выделению третьего кредита? Вы видите какой-либо способ сделать ее завершение финансово приемлемым без новой программы, которая может быть одобрена лишь после длительных переговоров между всеми девятнадцатью министрами финансов [Еврогруппы]? Лично я сомневаюсь, что смогу завершить эту программу, даже будь я готов пойти наперекор воле греческих избирателей.

Йерун отказался отвечать на мои вопросы и не стал комментировать факты, на которые эти вопросы опирались. По всей видимости, он прибыл в Афины не для того, чтобы обсуждать цифры или условия финансирования. Получалось, что он явился к нам в надежде, будто я мгновенно перестроюсь и подарю ему блистательную победу, а он затем сядет на свой самолет и улетит, увозя из Афин мою клятву верности самой программе, Еврогруппе и ее кредиторам.

Тот факт, что президент Еврогруппы оказался настолько подвержен самообману и считал подобное развитие событий возможным, выглядит отличной иллюстрацией к современной истории Европейского союза. Отсюда следует, что практика приучила функционеров, действующих от имени «коренного» истеблишмента Европы, ожидать: новоизбранные министры, премьер-министры, даже президент Франции становятся покорными при первом же намеке на ультиматум, подкрепленном тяжелой артиллерией ЕЦБ^[157]. С 2008 года, когда единственным спасением для коммерческих банков большинства государств-членов еврозоны стала добрая воля Еврогруппы – в которой ЕЦБ Марио Драги нуждался, чтобы приступить к политике принятия на свой баланс плохих банковских активов в обмен на наличность – сразу несколько стран принудили к покорности аналогичными действиями: прибалтийские государства, Ирландию, Испанию, Кипр, Португалию – всех запугали и подчинили^[158]. Вообще-то Дейсселблум как-то похвастался, что способ, каким «спасли» Кипр в 2013 году, вскоре после его назначения на пост, стал «лекалом» на перспективу, на случай будущих кризисов. Все сводилось к угрозе закрытия банков – это был туз в рукаве, с которым он приехал ко мне, – и теперь он выложил карты на стол.

Он сказал, что существует альтернатива обязательству завершить программу. Рад слышать это, осторожно ответил я. Отводя глаза, чтобы не встречаться со мной взглядом, Йерун твердым голосом произнес:

– Мы с вами проводим совместную конференцию, на которой объявляем, что программа потерпела крах.

Я заметил, что слово «крах» вряд ли успокоит рынки и простых людей. Каким словом можно его заменить?

Йерун пожал плечами и притворился, будто озадачен.

– Признайтесь, Йерун, вы угрожаете мне принудительным изгнанием Греции из еврозоны? – спокойно уточнил я.

– Нет, я этого не говорил, – возразил он.

– Давайте будем откровенны. Слишком многое поставлено на карту, чтобы ходить вокруг да около. Вы сами сказали, если я буду настаивать на пересмотре условий, значит, программа провалилась. Вывод из этого только один. Мы оба знаем, какой именно.

Все очевидно: ЕЦБ, своим распоряжением или через центральный банк Греции, отказывается принимать на баланс активы греческих банков и вынуждает те закрываться. В таких обстоятельствах у нашего правительства не останется иного выбора, кроме как выпустить собственную валюту. Если конфронтация продолжится, эта валюта, номинально привязанная к евро, рано или поздно станет самостоятельной. «Грексит» налицо.

– Итак, вы ставите мне ультиматум, – продолжал я. – По сути, вы говорите мне: возьмите на себя обязательства по программе, которая не работает, или валите из еврозоны. Хотите что-нибудь добавить?

Президент Еврогруппы снова пожал плечами и усмехнулся.

– Печальный день для Европы, раз президент Еврогруппы предъявляет новоизбранному министру финансов европейской страны заведомо невыполнимый ультиматум, – сказал я. – Нас избирали не для вражды с Еврогруппой, и мне неприятно конфликтовать с вами. Но мы шли к власти не для того, чтобы отрекаться от нее в первую же неделю ради провальной программы, условия которой избиратели поручили нам пересмотреть.

Наши взгляды встретились, мы оба сознавали, что зашли в тупик. Единственное, что оставалось сделать, – это договориться о том, что каждый из нас скажет на пресс-конференции после встречи, чтобы замаскировать срыв переговоров и тем самым предотвратить новую панику на финансовых рынках. Йерун кое-что предложил; я внес несколько исправлений; согласие было достигнуто. Я сказал, что после наших выступлений лучше бы обойтись без вопросов из зала. Он возразил – мол, лучше ответить хотя бы на парочку. Ответы на вопросы журналистов позволят слегка пощекотать нервы финансистам (и ускорить на один-два градуса банковскую лихорадку, которую «Тройка» запустила несколько недель назад). Я не стал спорить, чтобы меня не обвинили в попытках задушить свободу прессы.

Пресс-центр был переполнен. Едва включились телевизионные камеры и стих гул голосов, я начал с предсказуемых любезностей, которые вполне сочетались с моим рассказом о начале новых отношений Греции с кредиторами и Еврогруппой. Каждое слово было согласовано заранее. Йерун, соблюдая наше соглашение, тоже не отклонялся от сценария, который, по существу, сводился к скучным формальностям. Наконец настал черед вопросов.

Первый адресовали Дейсселблуму. Согласен ли он, что нужно созвать международную конференцию по задолженности Греции, наподобие той, что состоялась в Лондоне в 1953 году и привела к существенному облегчению долгового бремени Германии?^[159] Йерун довольно легкомысленно ответил, что в Европе уже есть постоянная действующая конференция по долгам – Еврогруппа! Я улыбнулся его ответу и мысленно отметил, что стоит воспользоваться этой метафорой, когда представится подходящий момент.

Второй вопрос достался мне. Готов ли я сотрудничать с «Тройкой»? Мой ответ ничем не отличался от слов, сказанных Дейсселблуму в моем кабинете:

– Мы должны научиться различать надлежащим образом сформированные институты Европейского союза, такие как Европейская комиссия и Европейский центральный банк, а также международные организации наподобие МВФ, то есть организации и институты, в состав которых Греция с гордостью входит, и трехстороннюю комиссию, отвечающую за выполнение программы, каковую наше правительство по поручению избирателей намерено оспорить. Наше правительство намерено стремиться к максимально широкому и плодотворному сотрудничеству с официальными институтами Европейского союза и, конечно же, МВФ. Но с трехсторонней комиссией, чья деятельность направлена на осуществление программы, логику которой мы считаем антиевропейской, с комиссией, которую даже Европейский парламент считает полузаконной, мы сотрудничать не станем.

То же самое я чуть ранее сообщил Йеруну в своем кабинете, и он неохотно со мной согласился: да, мы будем плотно сотрудничать с официальными институтами, но откажемся от унизительного подчинения «Тройке». Однако, стоило ему услышать мой ответ журналисту, его лицо выразило крайнее неодобрение. Когда перевод закончился, он раздраженно выдернул из уха наушник и прошептал:

– Вы только что прикончили «Тройку»!

– Вау! – ответил я. – Вот здорово!

Дейсселблум отвернулся и было вскочил, чтобы уйти. Но мне удалось подняться одновременно с ним, и я протянул ему руку. Несколько смущенный – к тому же ему пришлось бы проталкиваться к выходу мимо меня, – он неловко ответил на рукопожатие, но не задержался. Фотографы снимали не переставая. На всех фото невоспитанный президент Еврогруппы чуть ли не на бегу грубо вырывал свою руку из моей.

Улицы Афин перестали быть для меня прежними после этой пресс-конференции. Таксисты, солидные господа в костюмах, пожилые женщины, школьники, полицейские, консервативные семьянины, националисты и крайне левые – все общество, гордость и достоинство которого были растоптаны раболепием предыдущих администраций перед «Тройкой» и ее политическими боссами – останавливали меня на улице и благодарили за этот короткий эпизод. Один водитель даже затормозил свой автобус, чтобы выйти и пожать мне руку.

Как за все хорошее, за это пришлось заплатить. СМИ, истеблишмент и олигархи теперь признали меня врагом общества номер один. Один из членов парламента опубликовал сообщение о поддержке президента Еврогруппы в «Фейсбуке»; оно гласило: «Держись, Йерун!» То же самое выражение греческие контрабандисты в свое время адресовали Роммелю, затеявшему североафриканскую кампанию (они опасались, что победа союзников положит конец оккупации Греции и навредит их бизнесу^[160].) Поток обвинений в нарциссизме, хамстве и социопатии нарастал пропорционально моей популярности на улицах.

Помимо жгучей ненависти ко мне со стороны греческого «треугольника греха», поведение Дейсселблума на пресс-конференции имело и более печальные последствия: ожидания скорого финансового краха Греции стали нарастать. Афинская фондовая биржа упала до новых минимумов; акции банков стремительно теряли в цене, изъятие средств ускорилось. Покидая пресс-конференцию, я понимал, что нельзя терять ни минуты. Пришло время паковать сумку и отправляться в поездку по Северной Европе, как я и планировал. Во-первых, чтобы успокоить нервы финансистов, а во-вторых, чтобы выяснить, до какой степени ультиматум Йеруна подкреплен авторитетом МВФ и остальной Еврогруппы – правительства Франции в частности^[161].

Когда я вернулся в свой кабинет, секретарь сообщила мне, что министр финансов Франции очень хочет встретиться со мной в Париже. Решено, это будет первая остановка на моем пути; помимо официальных встреч с моими французскими коллегами мы наметили четыре тайных совещания – с Поулом Томсеном, главой Европейского департамента МВФ, с Пьером Московичи, еврокомиссаром, отвечавшим за экономику и финансы ЕС, с Бенуа Кере, вторым по старшинству в руководстве ЕЦБ, и с главой администрации президента Олланда. Следующей остановкой планировался Лондон, сердце финансового мира. Последние несколько дней я постоянно был на связи с Норманом Ламонтом, который устроил мне встречи с представителями лондонского Сити, Мартином Вулфом из «Файненшл таймс» и Джорджем Осборном на Даунинг-стрит, 11. Кроме того – как выяснилось, это было очень важно – лондонский филиал «Дойче банк» пригласил более двухсот финансистов, жаждавших поговорить со мной. После Лондона дорога вела в Рим, на рандеву с Пьером Карло Падоаном, министром финансов Италии. В завершение турне предполагался визит во Франкфурт для переговоров с Марио Драги и остальными членами правления ЕЦБ в их новенькой башне.

По пути я позвонил Евклиду, чтобы сообщить новость: выезжаем послезавтра. Он было запротестовал, мол, ему нужно сначала привести в порядок дела. Я прервал его: ведь суть спора с Алексисом по поводу назначения Евклида состояла именно в том, чтобы он ездил вместе со мной по Европе.

– Ладно, так я хоть прослежу за твоими правыми поползновениями, особенно в кругу твоих дружков-тори, – сказал Евклид. Думаю, он шутил лишь отчасти.

Очутившись в кабинете, я сел перевести дух. Зазвонил мобильник. Это оказалась Даная из Остина. Как мои дела? Все отлично, горько пошутил я. Кратко перечислил основные события дня и сообщил, что собираюсь уехать. Она в ответ рассказала о своих стычках с мелкими тиранами, которые управляли в Остине зданием, где находилась наша квартира, и посетовала на бюрократическую волокиту. А потом спросила, чувствую ли я себя подавленным. Я признался, что больше всего меня пугает враг поблизости – наш домашний истеблишмент, глубоко запустивший свои щупальца в мое министерство. Данаю же заботило наше единство.

– Если вы с Алексисом будете вместе, то со всем справитесь.

По сей день я думаю, что она была права.

Внутренний фронт

У меня было всего двадцать четыре часа до вылета в Париж, но война против внутреннего истеблишмента не могла ждать до возвращения из командировки. Около 8 вечера ко мне присоединились мой начальник канцелярии Куцукос и Вассилис. Вообще войну олигархии мы объявили еще до выборов. В интервью Полу Мэйсону с британского телеканала «Чэннел 4» я заявил, что «мы намерены разрушить сам фундамент, на котором десятилетие за десятилетием строилась порочная система, высасывающая энергию и экономическую мощь из каждого члена общества». Куцукос и Вассилис записывали, а я перечислял неотложные меры: вывести на чистую воду сотни тысяч любителей не платить налоги, шоком заставить греков забыть о привычных налоговых уловках, покончить со сговорами торговых сетей, которые наживаются на потребителях и поставщиках, защитить обнищавшее население от эпидемии распространения игровых автоматов (к ней тоже приложило руку предыдущее правительство), расширить список прав и возможностей антикоррупционного омбудсмена при правительстве, а также запланировать атаку на «столпы аморальности», то есть на четыре системообразующих банка Греции.

– Что насчет СМИ? – спросил Вассилис.

Я ответил, что с этим рассадником сплетен разбираться назначили Паппаса.

– Ага. Твоего хорошего друга, верно? – уточнил мой помощник и скорчил многозначительную гримасу.

– Это что, сарказм, Вассилис? – справился я.

– Вопрос в том, когда ты заметишь, что твой дружок активно распространяет слухи по твоему поводу, – отозвался он. Не скажу, что мне пришлись по душе его слова, не в последнюю очередь потому, что я сам опасался подобного развития событий.

Мы последовательно обсуждали поля сражений и определяли стратегию и тактику. На борьбу с уклонением от налогов Куцукос предложил направить Панайотиса Даниса, дав ему полномочия комиссара при подразделении министерства, которое занималось расследованием финансово-экономических преступлений. Это подразделение оказалось единственным департаментом государственной налоговой службы, не попавшим под «опеку» «Тройки». Да, его лишили многих прерогатив и сократили штат, но подразделение все же уцелело, а тот факт, что оно полностью подчинялось мне, превращал его в идеальную основу для построения команды «неприкасаемых»^[162] во главе с Данисом^[163].

Преследование налоговых уклонистов с использованием обычных процедур даже не рассматривалось. Потребовались бы десятилетия, чтобы опознать и отловить большинство из них, и целое столетие ушло бы на то, чтобы с ними разобраться (ведь чем больше мы будем ловить, тем медленнее станет работать судебная система). Нет, здесь требовался другой подход. После привлечения Даниса мы с ним пару дней спустя придумали следующее: надо отслеживать в реальном времени (а также поднимать данные за прошлые годы) все банковские переводы средств внутри Греции, равно как поступления извне и переводы за рубеж, и с помощью специального программного обеспечения сравнивать денежные потоки каждого налогоплательщика с его налоговыми декларациями. Придется написать программу, которая будет мониторить случаи, когда задекларированный доход окажется заведомо ниже фактического дохода. Выявив таким образом наиболее вероятных нарушителей, мы, как говорится, сделаем им предложение, от которого они не смогут отказаться.

Я хотел устроить пресс-конференцию, на которой дать четко понять, что любой, попавший на заметку этой программе, будет вынужден заплатить налог в размере 45 % заодно со штрафом в размере 100 % от неучтенных доходов – и рискует уголовным преследованием. С другой стороны, поскольку наше правительство желает установить доверительные отношения между государством и гражданами, имеется возможность возместить ущерб бюджету анонимно и с минимальными затратами. В течение следующих двух недель на сайте министерства появится новый раздел, где любой желающий сможет зарегистрировать свой незадекларированный доход за 2000–2014 годы. Ему достаточно уплатить 15 % от этой суммы для погашения налоговой задолженности, платить можно через мобильный банк или картой. По факту оплаты налогоплательщик получает электронную квитанцию, гарантировавшую иммунитет от судебного преследования за предыдущие «шалости»^[164].

Кроме того, я решил предложить простую сделку министру финансов Швейцарии, страны, где множество налоговых уклонистов из Греции хранили свои не облагаемые налогами средства^[165]. Швейцарию не так давно обязали раскрыть всю банковскую информацию по гражданам ЕС к 2017 году (редкий пример разумных и полезных действий руководства Европейского союза). Естественно, швейцарцы опасались, что крупные вкладчики из стран ЕС, не желавшие, чтобы об их капиталах узнали налоговые органы соответствующих стран, захотят заблаговременно вывести деньги в какую-либо другую юрисдикцию, например на Каймановы острова, в Сингапур или Панаму. В целом мои предложения в значительной степени отвечали интересам швейцарского министра финансов: 15-процентная ставка виделась сравнительно малой ценой за легализацию тайных капиталов и позволяла провинившемуся и дальше хранить свои средства в безопасной центральноевропейской стране. Я хотел провести через греческий парламент закон, который предусматривал бы налогообложение средств на счетах в швейцарском банке (под этот низкий процент), и предложил швейцарскому министру финансов рекомендовать всем банкам Швейцарии, чтобы те направили своим греческим клиентам уведомление: мол, если не представите электронную квитанцию и сертификат «иммунитета» от греческого минфина, ваш банковский счет будет закрыт в течение недели. К моему большому удивлению и радости, швейцарский коллега согласился с этим предложением^[166].

Достоинством данной схемы была ее простота. Мы не собирались просить людей вернуть на родину деньги из иностранных банков, не собирались даже уточнять, где именно они хранят свои капиталы – в Швейцарии или под матрасом. Вместо того мы предлагали низкую налоговую ставку, нулевые штрафы и отсутствие бюрократической волокиты, рассчитывая существенно пополнить пустую государственную казну, слегка развязать себе руки и избавить министерство от лишней головной боли.

Обсуждение этого плана завершилось за полночь, но до конца совещания было еще далеко. Мы заговорили о великом бедствии, которое грозило вот-вот обрушиться на головы наших нищих сограждан: речь о почти 16 000 лотерейных видеотерминалов, которые приватизированная лотерейная компания OPAP по государственной лицензии размещала по всей Греции. Предыдущее правительство намеревалось бессовестно обобрать население страны, изнуренное нищетой и потерей источников дохода в разгар нашей психологической и экономической депрессии, выманить у людей последние оставшиеся деньги посредством этих игровых автоматов. У меня попросту не укладывалось в голову, как подобное возможно в якобы цивилизованном государстве.

Первоначально я думал аннулировать лицензию, выданную компании. Но проблема заключалась в том, что компания наверняка подаст в суд и, весьма вероятно, выиграет процесс, а государству снова придется тратить деньги, которых и так нет. Но потом возник другой способ. Министерству финансов был подотчетен регулятор азартных игр, носивший наименование Греческой игровой комиссии^[167]. Раз уж мы не смогли предотвратить эпидемию, надо попробовать ее сдержать. Были предложены два ограничения: во-первых, предел максимальных трат на человека в сутки (цифра в 60 евро выглядела вполне разумной); во-вторых, допуск к игре по ИНН – чем не сдерживающий фактор для тех, кто не хочет оставлять официальное доказательство своего увлечения азартными играми? Вдобавок так мы отсечем от автоматов несовершеннолетних и получим возможность облагать выигрыши налогом в соответствии с действующим законодательством. Куцукос одобрил эту идею и предложил кандидатуру на пост председателя комиссии по азартным играм. Два месяца спустя, после многочисленных препирательств, назначение Антониса Стергиотиса было одобрено парламентом по моей рекомендации^[168].

Далее обсуждение затронуло коррупционные действия влиятельных компаний. Доброхоты из ассоциации промышленников Северной Греции предупредили меня о предположительном картельном сговоре ряда торговых сетей, нефтеперерабатывающих и прочих компаний – под предлогом того, что такие действия вредят экономике. К примеру, торговые сети требовали от мелких производителей платить за размещение товаров на полках – за «рекламу», как это называлось, – фактически вынуждая снижать цену. В результате производителей облагали налогами, отталкиваясь от объявленных, более высоких цен, а сети клали разницу себе в карман. Также у меня были весомые основания считать, что один нефтеперерабатывающий завод экспортирует в Болгарию очищенный бензин на 300 миллионов евро в год, хотя Болгария сообщала об импорте не более 100 миллионов евро. «Куда деваются еще двести миллионов?» – спросил я у своего информатора. Он саркастически ответил: «Видимо, их выливают в канаву на ничейной территории между Грецией и Болгарией». Имелось в виду, что автоцистерны благополучно покидают Грецию с полным комплектом документов на экспорт, а затем возвращаются обратно по тайной грунтовой дороге, не пересекая болгарскую границу. Затем бензин продается в Греции без уплаты НДС и налога на топливо.

Коррупция в наших министерствах позволяла этим схемам функционировать исправно на протяжении многих лет. Вассилис рассказал, что корпорациям на этом фронте противостоит одиночка по фамилии Ракинцис, официальный государственный омбудсмен, чьи обязанности предполагали координацию борьбы с взяточничеством. Я пометил себе, что нужно с ним встретиться, увеличить объем ресурсов в его распоряжении, а также сделать то, чего не делали ранее: устроить совместную пресс-конференцию и объявить, что министерство финансов отныне оказывает всемерную поддержку омбудсмену и его аппарату.

Последним пунктом нашей повестки в ту ночь стали греческие банки. Я попросил коллег поделиться мыслями о том, чего ждать от неизбежной конфронтации, которая начнется, когда я представлю план «европеизации» наших банков в ЕС. Вассилис по своему обыкновению перебил меня: «Они уже взбрыкнули, Янис», – сказал он и предъявил указ, доставленный из офиса вице-премьера и зарегистрированный секретарем кабинета министров. В этом документе говорилось, что все вопросы касательно греческих банков передаются из министерства финансов в ведение канцелярии вице-премьера.

– Не говори, что я тебя не предупреждал, – добавил Вассилис. – Драгасакис взял своих дружков-банкиров под крыло, чтобы прикрыть их от тебя.

Что ж, он вряд ли преувеличивал, однако у меня по-прежнему не было рычагов воздействия, и приходилось подчиняться Драгасакису.

Перед завершением совещания я попросил заглянуть к нам председателя совета экономических консультантов Хулиаракиса. Он явился через четверть часа, явно недовольный тем, что ему пришлось покинуть собственный кабинет дальше по коридору. Мне предстоят тайные встречи с ведущими представителями «Тройки», сказал я, потому не помешало бы иметь в своем распоряжении черновик аналитического отчета по приемлемому уровню задолженности (DSA), на основании которого можно затевать переговоры по реструктуризации долга, приоритетные для нашего правительства. Хулиаракис вышел и вскоре вернулся с двухстраничным документом – отчетом DSA, составленным МВФ. Учитывая, что мы взялись за работу всего три дня назад, никто и не ждал от него собственноручно подготовленного отчета. Но меня поразило, что он принялся отстаивать точность и значимость документа МВФ, хотя я знал, что сам фонд считает этот отчет некорректным. Очень вежливо я попросил Хулиаракиса перепроверить цифры и принести исправленный отчет. Он молча кивнул и удалился.

Наконец-то этот день закончился. Я рухнул на красный диван, рядом с Вассилисом. Давно наступила суббота, 31 января, на часах было 3 ночи.

– Думаю, мы сегодня хорошо поработали, Вассилис, – произнес я.

Он покосился на меня.

– Да, ты справился неплохо, но я готов поспорить, что через полгода Драгасакис будет премьером, а Хулиаракис займет твое место.

– Может быть, – я улыбнулся. – По крайней мере, мы будем знать, что сделали все возможное, а они только пакостили.

Тем вечером я вернулся домой впервые за семьдесят два часа. Позволил себе прогуляться в одиночестве. Прогулка заняла не более двадцати минут: мимо большого бюста Мелины Меркури напротив ворот Адриана, направо к театру Ирода, затем круто налево у нового музея Акрополя – и я дома. Несколько пешеходов и один таксист заметили меня и приветствовали, показывая большие пальцы. Эти одинокие прогулки от министерства до квартиры и от Максимоса до площади Синтагма быстро стали для меня источником вдохновения и надежды.

Размышляя о минувшем дне и раздумывая на предстоящим заграничным турне, я вспомнил слова Т. С. Элиота: «Если не подняться над собой, как узнать, какого ты роста?»

Затишье

Разбудил меня стук в дверь около 11 утра. Это пришла Эсмеральда, дочь Данаи, проверить, как я обхожусь один. Где я провел последние три дня? Все ли со мной в порядке? Я заверил ее, что у меня все хорошо. Она сказала, что зеваки толпятся на улице, норовят заглянуть в окна нашей квартиры на первом этаже, пытаясь разглядеть интерьеры, а самые смелые из них фотографируют друг друга верхом на моем мотоцикле. Еще Эсмеральда по-матерински предупредила меня, чтобы я оделся, прежде чем идти на кухню и варить кофе.

В Париж предстояло выдвигаться ближе к вечеру, а пока я собирался подготовить одностраничный технический, совершенно неофициальный документ по реструктуризации долга. Я знал, что чиновники, с которыми меня ждала встреча, всячески стараются создать впечатление, будто наше правительство намерено потребовать списания всех долгов (разумеется, для них это было политически невыполнимо). В своем неофициальном документе я стремился показать, что мы вполне можем договориться ко взаимной выгоде. На протяжении многих лет я руководствовался, насколько получалось, знаменитыми строками Адама Смита^[169]: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах»^[170].

В данном случае было бы напрасной тратой времени взывать к кредиторам с мольбами проявить снисхождение, утверждать, что с Грецией обращались несправедливо, или ссылаться на некое моральное право греков притязать на облегчение долгового бремени. «Тройка» и ее присные прекрасно знали, как ЕС вел себя с греками, и, по большому счету, им было на это наплевать. Моя задача состояла в том, чтобы выиграть войну, а не устраивать публичные дебаты. Потому пришлось перечислить для кредиторов их собственные выгоды от реструктуризации.

В своей неофициальной записке (см. Приложение 4) я постарался показать, что отказ от продления текущих мнимо спасительных кредитов послужит интересам кредиторов. В документе обосновывалась простая идея размена долгов, реализация которой обошлась бы кредиторам, в политическом и финансовом отношении, гораздо дешевле сохранения того порочного круга, что сформировался в 2010 году, или свержения нашего правительства, о чем Йерун Дейсселблум намекал накануне.

Закончив, я позвонил Ксении, своей одиннадцатилетней дочери, которая живет в Сиднее.

– Папа, – сказала она, прежде чем я успел поздороваться, – ты понимаешь, что разрушил мою жизнь?

По всей видимости, папарацци разыскали ее школу и теперь бродили толпами под окнами, ловя случай сделать снимок дочери министра финансов Греции. Я попытался утешить Ксению, но мои попытки провалились.

– Почему ты не можешь просто подать в отставку? Так жить невыносимо, – пожаловалась она. Я попросил ее не переживать: уже очень много людей упорно добиваются моей отставки. Почему-то мои слова нисколько Ксению не порадовали.

Когда Ксения отключилась, тишиной квартиры мне помешало наслаждаться нараставшее беспокойство. Поддержат ли Алексис, Паппас и Драгасакис мои предложения по реструктуризации долга? Да, они соглашались с исходной логикой в рамках наших договоренностей и вроде бы дали мне карт-бланш на выставление таких предложений ЕС. Однако до моего назначения позиция СИРИЗА по государственному долгу сводилась, по сути, к требованию незамедлительного и безоговорочного его списания. Минимум половина партийцев до сих пор настаивала на одностороннем урезании долга, большинство даже не понимало необходимости реструктуризации, а руководство партии ограничивалось договоренностью со мною на словах; несложно было вообразить, как у меня выбивают почву из-под ног, пока я веду схватки за границей.

Единственным коллегой, которому я полностью доверял и который целиком поддерживал мои предложения по реструктуризации долга, был Евклид Цакалотос. Будучи активистом СИРИЗА, он мог бы изложить суть моих идей однопартийцам, объяснить, что это на самом деле разумная стратегия по облегчению долгового бремени Греции, в котором страна нуждалась, а канцлер Меркель при таком раскладе не окажется в политически невозможной для нее ситуации. Еще час я готовил обзор для Алексиса, с копией на Паппаса и Драгасакиса, рассчитывая заручиться их поддержкой, поясняя свои предложения и приводя доводы, которые могут понадобиться троим лидерам на заседании центрального комитета СИРИЗА и кабинета министров, чтобы успокоить тех, кому вздумается упрекнуть меня в недостаточном революционном пыле или в желании капитулировать.

Миновал полдень, когда я наконец покончил с делами, дописал неофициальную записку и обзор для Алексиса, а также ответил на несколько срочных телефонных звонков. Я прикинул, что у меня есть около полутора часов, а затем придется вернуться в министерство, откуда мы на машине (крохотный десятилетний «Хендэ» вместо былого «BMW») поедем в аэропорт. Моя сестра прислала эсэмэску: наш девяностолетний отец гостит у нее, может, я выкрою время и тоже заеду? Хорошая мысль, так я повидаю сразу всех родственников – отца, сестру, ее мужа и мою восьмилетнюю племянницу. Я прыгнул на мотоцикл и пять минут лавировал по улицам, благо днем субботы трафик был невелик.

У дверей квартиры сестры я постарался выйти из образа государственного деятеля и стать простым человеком, обитающим в куда более приятном и утешительном мире. Мои родственники занимались повседневными семейными делами, и, глядя на них, я осознал, насколько болезненно мое одиночество: Даная в Остине, в политике я тоже одинок, а хуже всего кончина матушки, о чьем уходе я предпочитал не вспоминать последние семь лет – разве что изредка, расчувствовавшись, давал, что называется, слабину.

Глава 7

Многообещающие связи: человек «Тройки»

Поул Томсен, мой следующий гость в подземелье отеля, был, пожалуй, самым презираемым иностранцем в Греции. Фамилия этого высокого датчанина прочно ассоциировалась с «Тройкой» и Подкормистаном. В 2010 году, когда учредили «Тройку», МВФ назначил его ответственным за греческое направление.

В отличие от ЕЦБ или Европейской комиссии, МВФ обладает многолетним опытом осуществления таких миссий. В 1970-х годах технократы фонда принесли ему печальную известность своей работой в государствах-банкротах Африке и Латинской Америки: они повсюду вводили меры жесткой экономии, проводили приватизацию, закрывали школы и больницы, требовали либерализации цен на продовольствие и топливо в обмен на кредиты МВФ. Когда Берлин учредил «Тройку» для реализации аналогичной программы на периферии Европы, начав с Греции, технократов МВФ, вполне естественно, привлекли к сотрудничеству на руководящих ролях. Однако, в отличие от предыдущих руководителей миссий МВФ, Томсену доверили судьбу страны «первого мира»^[172].

В награду за полный провал в Греции Томсена позднее назначили главой Европейского департамента МВФ. Поэтому переговоры с ним были сопряжены с особыми трудностями: он-то был лично заинтересован в том, чтобы всячески противиться признанию краха программы греческих реформ. Если проводить аналогию, походило на переговоры о ликвидации схемы Понци, по которой действовал Берни Мейдофф, с самим Берни Мейдоффом^[173].

К моему немалому удивлению, Томсена не пришлось убеждать. Выслушав мой анализ текущего затруднительного положения Греции и мои предложения, он ответил формулировкой, которая заставляет меня улыбаться по сей день:

– Послушайте, мы знаем, что нельзя ожидать от левого правительства тех действий, которых не позволяли себе даже ваши правые предшественники. Понимаю, вы должны привлекать общественную поддержку, и никто не ждет, что вы согласитесь на полную приватизацию^[174]. Но мы ждем от вас того, что вы выполните собственные обещания и попробуете приструнить ваших олигархов, в частности, найдете способы справиться с уклонением от уплаты налогов.

Я что, сплю? Если ему угодно будет ее принять, сказал я, даю железную гарантию того, что мы спустим с олигархов семь шкур. Еще мы будем продавать частному сектору те активы, приватизация которых пойдет на пользу нашей экономике, при условии, что новые владельцы примут на себя обязательство обеспечить достаточный уровень прямых инвестиций и надлежащую защиту работников и окружающей среды. Но, добавил я, чтобы программа реформ, эта или любая другая, сработала, нам понадобится предписание об освобождении из долговой тюрьмы. Тут я достал из папки ту самую одностраничную неофициальную записку относительно реструктуризации долга и протянул Томсену. Он проглядел ее, улыбнулся – и снова меня ошарашил.

– Хорошо, но этого мало. Необходимо немедленно аннулировать часть вашего долга. Никакого откладывания, никаких переносов. Просто спишите 53 миллиарда евро – все.

Нет, я точно сплю! Томсен предлагал ликвидировать единым махом весь долг Греции государствам-членам ЕС с момента выделения первого «спасительного» кредита в 2010 году. Неужто кто-то из членов левой платформы СИРИЗА подчинил себе разум Томсена? Или этот человек вдруг сделался одержимым каким-то радикальным духом?

Внезапно для меня пришлось занять оборону. Я обеими руками «за», конечно, сказал я, но разве Берлин сподобится согласиться на такой вариант? А как быть с остальными правительствами стран ЕС? Разве возможно политически для них провести подобное решение через свои парламенты?

Томсен в ответ углубился в технические подробности: средства, выделенные Афинам по первому кредитному соглашению, представляли собой исключительный шаг в том отношении, что они предоставлялись по двусторонним кредитам от других столиц стран еврозоны; напротив, второй «спасительный» кредит поступил от Европейского фонда финансовой стабильности (EFSF), который также одалживал деньги Ирландии, Португалии, Испании и Кипру. Если мы реструктурируем долг Греции перед EFSF, Дублин, Лиссабон, Мадрид и Никосия начнут требовать аналогичных послаблений, а вот первый «спасительный» кредит возможно аннулировать без того, чтобы прочие проблемные страны увидели в этой операции полезный прецедент.

Предложение выглядело весьма заманчивым, признал я, но мне было непонятно, каким образом МВФ собирается убедить Берлин – и как сам Томсен планирует избежать обвинений в том, что он пролоббировал списание долга перед Европой, но не перед фондом.

– Я просто излагаю вам позицию МВФ, – ответил он, пожимая плечами.

Не желая портить столь замечательную встречу, я перевел разговор на целевые показатели бюджетного профицита Греции и подчеркнул важность того, что они должны составлять около 1,5 % национального дохода.

– Согласен, – лаконично ответил Томсен.

Воскресенье в Париже не могло начаться лучше. Не испортит ли праздник мой следующий гость? Многообещающие связи: француз из ЕЦБ

Третьим в списке был Бенуа Кере, повсеместно считавшийся человеком Франции в правлении ЕЦБ; сам он терпеть не мог такую характеристику, но она была неизбежной, учитывая, что до того, как перебраться во Франкфурт, он сделал карьеру во французском казначействе. Милый и приятный в общении, Кере, казалось, хорошо понимал проблемы, с которыми столкнулся ЕЦБ, если принимать в расчет жуткую экономическую и финансовую архитектуру еврозоны.

Меня порадовало содержание его первого вопроса: действительно ли я намереваюсь в одностороннем порядке реструктурировать облигации греческого правительства, которыми владеет ЕЦБ? Бенуа не стал лукавить и прибавил, что во Франкфурте данная ситуация вызывает большую озабоченность.

Я охотно постарался развеять его опасения. С моей точки зрения, эти облигации были одновременно нашим благословением и нашим проклятием. Их покупка со стороны ЕЦБ нисколько не помогла Греции в 2010 году; если бы центробанк их не приобрел, эта часть греческого долга была бы списана приблизительно на 90 % в 2012 году.

– Мы вынуждены заимствовать сегодня у налогоплательщиков ЕС, чтобы платить ЕЦБ за облигации, которые банку вообще не следовало покупать, и это, мягко говоря, нелепо, – объяснил я. В то же время облигации можно считать благословением, поскольку они дают ЕЦБ и Греции повод к сотрудничеству – и рычаги давления на Дейсселблума и Еврогруппу. Пригрози ЕЦБ закрыть наши банки по распоряжению Дейсселблума, мы в ответ заявили бы, что спишем долг по облигациям в одностороннем порядке; но ни ЕЦБ, ни Греции это не нужно. Мое предложение было простым: давайте не будем угрожать друг другу. Если Бенуа сообщит Йеруну, что ЕЦБ не будет участвовать в свержении нового греческого правительства, то мы, то самое правительство, не станем даже рассматривать никаких односторонних шагов применительно к этим облигациям.

– Договорились? – спросил я.

Бенуа улыбнулся. Конечно, угрозы нам ни к чему, согласился он.

Мы перешли к реструктуризации долга. Я вручил ему свою неофициальную записку и кратко изложил ее суть. Бенуа поблагодарил меня, но чувствовалось, что он уже в курсе моих предложений. Он счел их обоснованными, но его как представителя правления ЕЦБ заботило, чтобы в реализации этих предложений не усмотрели нарушений свода правил центробанка. Я сказал, что обмен старых облигаций на новые государственные облигации или на эквивалентные долговые инструменты полностью соответствует уставу ЕЦБ. Бенуа призадумался, а затем, пускай не слишком охотно, утвердительно кивнул – да, это может сработать.

Последней мы обсудили животрепещущую проблему ликвидности. Нашему правительству требовалось несколько месяцев на проведение переговоров с кредиторами, из чего следовало, что необходимо как-то осуществить обязательные выплаты в адрес МВФ без того, чтобы вычерпывать до дна казну греческого государства, ставя под угрозу пенсии и зарплаты бюджетников. Я напомнил Бенуа о том, как повел себя ЕЦБ летом 2012 года, придя на выручку тогдашнему недавно избранному правительству Самараса накануне аналогичных переговоров: банк повысил лимит по кредитным картам (в казначейских векселях) с 15 до 18,3 миллиарда евро, дабы гарантировать погашение долга перед ЕЦБ^[175].

Бенуа снова кивнул и согласился, что и вправду можно организовать нечто подобное.

– Вот только вместо того вы, еще до нашего избрания, принялись затягивать петлю на нашей шее, – прибавил я. Бенуа притворился, что не понимает. Пришлось напомнить ему о громком заявлении Стурнараса от 15 декабря 2014 года, положившем начало банковской лихорадке. – Это было объявление войны против следующего правительства, однозначное оскорбление и пренебрежение своими обязанностями со стороны центрального банка.

Бенуа потупил взгляд и признался, что разделяет мое негодование. Заявление Стурнараса было «неуместным» и «необъяснимым».

– Не думаю, что Стурнарас действовал без одобрения Франкфурта, Бенуа. В Афинах никто в это не верит.

Бенуа промолчал.

Заполняя паузу, я открыто заявил: если ЕЦБ не сделает того, что требуется, дабы покончить с банковской лихорадкой, которую сам устроил; если он не протянет нам руку помощи, в которой мы нуждались для проведения переговоров, многие воспримут это как политическое вмешательство со стороны ЕЦБ – мол, у центробанка один набор правил для правительства Самараса и совсем другой для нас. Бенуа опять улыбнулся, на сей раз шире, словно признавая двойственность позиции Франкфурта: официально ЕЦБ пребывал вне политики, но на самом деле играл ключевую роль в европейской политике.

«Кто вы и что вы сделали с моим Мишелем?»

За моей последней неофициальной встречей тем долгим длинное утром – это оказался довольно бессмысленный разговор с одним из помощников президента Олланда, у которого, судя по всему, попросту не было полномочий принимать сколько-нибудь важные решения, – настала пора перейти к официальной части визита. Немецкий автомобиль от посольства Греции прибыл к отелю, чтобы отвезти нас на встречу с министрами финансов и экономики Франции. Втроем – я с Евклидом и посол – мы не торопясь двинулись в Берси, где в большом комплексе на берегу Сены расположены оба министерства.

На входе меня встретил экспансивный Мишель Сапен. Добродушный мужчина чуть старше шестидесяти, он единственный среди всех министров финансов Еврогруппы не говорил по-английски. Этот недостаток он компенсировал бурным темпераментом и обаянием. Сугубый француз в жестах рук и в языке тела, он по дороге к кабинету заставил меня почувствовать себя желанным гостем.

Когда мы сели за стол с нашими помощниками и переводчиком, меня попросили сделать вступительное заявление, и я использовал эту возможность, чтобы наметить основные пункты нашей экономической повестки и кратко изложить идеи по реструктуризации долга, в том числе упомянул свою неофициальную записку, которую Сапену, похоже, не терпелось увидеть, а предварил эти рассуждения словами о приверженности европейскому сообществу: греческий кризис и его продолжение, сказал я, наносят Европе раны, которых вполне можно избежать. Я пояснил, что предлагаю наладить новые отношения между Грецией и ЕС, основанные на концепции Жана Жака Руссо о договоре между равными.

Ответ Мишеля был ответом брата по оружию:

– Успех вашего правительства будет нашим общим успехом. Важно, чтобы мы изменяли Европу вместе; чтобы мы заменили одержимость строгой экономией на программу развития. Это нужно Греции. Это нужно Франции. Это нужно Европе.

Данный сигнал позволил мне перечислить основные моменты «Скромного предложения», над которым мы со Стюартом Холландом и Джейми Гэлбрейтом трудились много лет. Я объяснил, как именно ЕЦБ может частично реструктурировать весь государственный долг еврозоны без списаний и без просьбы к Германии заплатить за других или предоставить гарантии по обеспечению государственного долга европейской периферии. Стимулируемое инвестициями восстановление, говорил я, проложит новый курс для Европы, а средства от реализации программы количественного смягчения ЕЦБ пойдут на инфраструктурные проекты и на облигации сферы «зеленой» энергетики, выпущенные Европейским инвестиционным банком. Мишель внимательно слушал и, когда я закончил, заявил, что подобные предложения рисуют прекрасное будущее для Европы. Он добавил, что мы слишком долго откладывали осуществление подобной политики. Вместе мы должны перезапустить Европу, воскликнул он. Оставалось разве что взяться за руки и броситься на штурм Бастилии, распевая «Марсельезу»!

Наша беседа, растянувшаяся из-за необходимости перевода, продолжалась около полутора часов. У нас не возникло никаких разногласий, а поскольку эта беседа имела место после чрезвычайно обнадеживших меня разговоров поутру, я начал забывать о противостоянии с Йеруном Дейсселблумом и думать, что достойный компромисс вполне достижим.

Когда мы с Мишелем отправились из его кабинета на обязательную совместную пресс-конференцию – он говорил по-французски, который я понимал, а я по-английски, и его познаний хватало, чтобы меня понимать, – он сообщил мне, что Берлин вышел на контакт. Они сильно огорчились, что я приехал в Париж, а к ним не собирался, прибавил он негромко. Я бы охотно съездил в Берлин, ответил я. Причина, по которой я сейчас в Париже, проста: вы меня пригласили, а они – нет. Я думал позвать Вольфганга Шойбле в Афины, раз уж он не соизволил пригласить меня в Берлин. Мишель улыбнулся.

– Поезжайте в Берлин сразу после Франкфурта. Меня настоятельно попросили вам это передать.

– Конечно, с удовольствием. Это приглашение или вызов? – спросил я, лишь наполовину в шутку.

– Просто поезжайте, – ответил он, хлопнув меня по плечу.

В пресс-центре, украшенном французским, греческим и европейским флагами, стояли два подиума. Мишель выступал первым и начал с того, что поприветствовал меня и сказал несколько слов о жертвах, которые греческому народу пришлось принести в последние несколько лет. Потом, совершенно неожиданно, тон его выступления изменился. Дружелюбие и живость исчезли, сменились прямотой и жесткостью, более характерной для обитателей другого берега Рейна: Греция имеет обязательства перед своими кредиторами, и новое правительство должно соблюдать эти обязательства; необходимо поддерживать дисциплину, вольности допустимы лишь в пределах, предусмотренных текущими договоренностями. Ни слова о новом договоре в духе Руссо, который мы обсуждали. Ни словечка о прекращении жесткой экономии или о принятии политики, направленной на стимулирование роста за счет государственных инвестиций, на благо всей Европы.

Когда пришла моя очередь, я решил придерживаться подготовленного заранее заявления и сказал следующее:

Франция для нас, греков, является не просто партнером, но одним из наших духовных наставников. Самим своим существованием греческое государство во многом обязано французскому Просвещению, которое стимулировало наше собственное просвещение и наделило греческое национально-освободительное движение философией и elan^[176]. Сегодня мне представилась возможность изложить господину Сапену планы нашего правительства по реформированию Греции в меняющейся Европе, положить конец проблеме долга, который усугубляет сам себя и вредит прямо сейчас всей Европе. Мы считаем, что для достижения этой цели нужно действовать в духе великих европейцев прошлого, которые, начиная с Жана Монне, находили практические способы обретения взаимовыгодного единства на фоне казавшейся непримиримой розни. Мы предложим нашим партнерам по всей Европе вместе возродить один из принципов работы Жана Монне. Речь вот о чем: если стороны сядут по разные стороны стола переговоров и будут исходить каждая из давно сложившихся убеждений, шансов на успех мало. Но если мы сядем по одну сторону стола и станем рассматривать проблемы совместно, успех, несомненно, гарантирован, ибо в Европе имеется масса возможностей для взаимного процветания. Сегодня мы с вами сидим по одну сторону того самого стола. Наше правительство намерено провести аналогичные переговоры в каждой европейской столице, всякий раз призывая к совместному изучению проблем. Позвольте мне здесь, в Париже, заявить, что я руководствуюсь единственной целью – отстаивать интересы обычных греков и обычных европейцев. Моя задача состоит в том, чтобы обеспечить успех нашего экономического и валютного союза, добившись успеха повсюду.

Пускай мне удалось целиком произнести эту подготовленную речь, восхвалявшую солидарность и французский идеализм, ощущение было такое, будто я получил удар под дых.

Едва мы вышли из пресс-центра, Мишель мгновенно стал прежним, дружелюбным и веселым, даже взял меня за руку, словно любимого кузена, вернувшегося после долгих лет отсутствия. Решив сохранить лицо, я повернулся к нему и, притворяясь озадаченным, спросил:

– Кто вы и что вы сделали с моим Мишелем?

К моему великому удивлению, он не только четко понял мой вопрос, но и нисколько не возмутился. Он остановился, продолжая крепко держать меня за руку, посерьезнел и, переключившись на английский, произнес, как если бы повторял зазубренную фразу:

– Янис, вы должны сознавать, что Франция не такая, какой она была раньше.

Эти слова поистине исторической важности были исполнены печали.

Действительно, Франция не такая, какой она была раньше. В последующие месяцы французское правительство и вся элита страны доказали свою неспособность (и нежелание) препятствовать атакам на наше правительство, хотя эти атаки в долгосрочной перспективе были направлены против Парижа. Я вовсе не ждал, что французы сделают все возможное, чтобы помочь нам вопреки своим интересам, но никак не думал, что французский истеблишмент пожертвует этими собственными интересами, которым не шло на пользу усиление доминирования стран с положительным бюджетом над странами, где ощущалась финансовая напряженность^[177]. Пожалуй, выступление Мишеля Сапена на той пресс-конференции – отличная аллегория проблем Французской Республики.

В лифте на пути к Эммануэлю Макрону, также обитавшему в Берси, Мишель признался, что не является экономистом по образованию, и спросил, знаю ли я, на какую тему он писал диссертацию. Я честно ответил, что не знаю. «Нумизматическая история Эгины», – сообщил он с улыбкой, которая была даже шире той, с какой он встретил меня у входа. Вот как на духу – у меня отвисла челюсть. Министр финансов Франции, только что неожиданно и публично сделавший мне выговор от имени Берлина, теперь пытался наладить отношения, признаваясь, что толком не разбирается в экономике, зато может считаться экспертом по древним монетам маленького острова у побережья Аттики, который мы с Данаей называли домом^[178]. Ирония не передает и малой толики моих ощущений.

Министр экономики Франции оказался полной противоположностью министру финансов. Там, где Мишель Сапен уклонялся, откладывал и симулировал, Эммануэль Макрон внимательно слушал и сразу же принимал решения, его глаза сверкали, и он не скрывал ни одобрения, ни возражений. Тот факт, что он хорошо владел английским и вполне разбирался в макроэкономике, означал, что вскоре мы с ним сошлись во взглядах относительно потребности Европы в реальной инвестиционной программе, которая позволила бы использовать триллионы евро свободных сбережений на общее благо. С первой встречи с ним я очень сожалел, что именно Сапен, а не Макрон, представлял Францию в Еврогруппе. Поменяйся они ролями, все могло бы закончиться по-другому.

Наконец, после долгого дня, мы с Евклидом были готовы покинуть Берси. Когда мы уходили, Мишель спустился попрощаться. На дорожку научил нас тому, о чем мы всегда будем вспоминать с благодарностью – как завязывать шарф по-французски.

Даунинг-стрит

«Евростар» шел по расписанию. Лондон манил. Поездка давно назрела. До того, как я пришел в министерство финансов, 11 миллиардов евро – около 7 % от общего объема банковских вкладов в Греции – были выведены из банков вследствие паники, спровоцированной Стурнарасом и ЕЦБ. Греческие банки уже стали обращаться за экстренными кредитами к ЕЦБ^[179]. Петля затягивалась все туже. Целью следующего этапа моего путешествия было изменить финансовый климат и выиграть время.

Утром в понедельник, 2 февраля 2015 года, я позавтракал с Мартином Вулфом, экономическим редактором «Файненшл таймс». Всего за несколько минут он согласился с моими широкими макроэкономическими выкладками и предложениями по реструктуризации долга, но выразил сомнения в наличии у Европы политической воли, необходимой для реализации этих планов. Затем я встретился с Норманом Ламонтом и рядом ключевых экономистов и финансистов; эту встречу устроил друг Нормана Дэвид Марш, глава Форума официальных монетарных и финансовых институтов, «фабрики мысли» британского центробанка. Цель оставалась все той же: проинформировать людей и увлечь их моими идеями. Я не собирался ходить вокруг да около, веря в здравомыслие и аполитичность британцев.

Моя встреча с Джорджем Осборном была назначена на 11 часов утра; ее организовал посол Греции в Лондоне, очень умный человек, руководитель греческой тайной службы до Рубатиса, сопровождавший меня и Евклида. Улыбчивые полисмены распахнули железные ворота особняка на Даунинг-стрит, и дряхлый посольский «Ягуар» остановился метрах в тридцати от дверей дома номер 11. Солнце светило ярко, но было ветрено и холодно. Надеть ли то довольно вызывающее кожаное полупальто, которое одолжил мне наш посол во Франции, или остаться в одном легком черном пиджаке и дрожать от холода перед множеством фотокамер? Мой ум занимали куда более существенные вопросы, а потому я вышел из машины в полупальто. Следующие несколько дней средства массовой информации пестрели снимками греческого министра финансов, явившегося к Джорджу Осборну в кожаном полупальто.

Еще до моего приезда в Лондон Норман Ламонт, который принял на себя часть функций посредника, дал понять, что Осборн будет признателен, если я воздержусь от публичной критики его экономической политики.

– У нас сейчас предвыборная пора, атмосфера очень напряженная, – пояснил Норман.

– С учетом того, что я заинтересован в поддержке Джорджа, мне нет смысла критиковать его политику, – ответил я.

Накануне нашей встречи канцелярия Осборна разъяснила прессе, что у канцлера казначейства имеются веские основания для переговоров со мной: дескать, он считает, что долговой кризис в Греции несет «наибольшие риски для мировой экономики».

Благодаря этим приготовлениям визит прошел совершенно гладко. Разговор на Даунинг-стрит, 11, получился дружелюбным и по существу. Осборн сумел меня заинтриговать, высказав легкую критику по поводу собственного обращения с британской экономикой. Я не ожидал подобной откровенности с его стороны перед левым министром финансов, и эти сомнения в своей правоте, эта саморефлексия меня приятно порадовала. Он признал, насколько важно для него было заручиться поддержкой Банка Англии «на каждом шагу», и сочувственно улыбнулся, оценив мое затруднительное положение, принципиально отличное в этом отношении. Он согласился с тем, что политика, навязанная Греции «Тройкой», привела через жесткую экономию к кошмарным последствиям. У меня возник соблазн поделиться мнением, что британская версия этой политики аскетичности тоже обернется против правительства, но вежливость и нежелание спугнуть удачу меня остановили. Вместо этого мы стали обсуждать, что, как нам представляется, следовало сделать с евро.

Здесь уже Джордж Осборн находился в некотором затруднении. Его товарищи-тори отвергали общую европейскую валюту – даже те, кто хотел, чтобы Британия осталась в ЕС. Сам Осборн также мог сказать о евро мало что позитивного, однако, когда я дерзнул предположить, что крах евро плохо скажется на британской экономике, он не замедлил со мной согласиться. Я поделился с ним своими ощущениями:

– Знаете, я как бы оказываюсь един в двух лицах, постоянно предлагая меры по спасению валюты, против введения которой всегда выступал. Но я верю, что даже у тех из нас, кто наиболее критично относится к евро, есть моральный и политический долг. Мы должны попытаться исправить ситуацию, просто потому, что крах евро обернется болью для множества людей.

В какой-то степени позицию Осборна по евро тоже можно было назвать парадоксальной. Будучи евроскептиком и противником единой валюты, он отчетливо понимал, что крах евро приведет к нестабильности и вызовет прилив дефляции в британской экономике. Единственный способ защитить Великобританию заключался в спасении евро. Следовательно, нужно было обеспечивать усиление интеграции еврозоны, то есть добиваться того, против чего упорно и упрямо выступало большинство тори. Отстаивая радикальные шаги для спасения валюты, которая нам обоим была не по душе, Осборн терял друзей среди британских евроскептиков-правых, а я терял друзей среди моих левых товарищей. Несмотря на идеологическую пропасть, которая разделяла его и меня, кризис, вызванный смехотворной денежной архитектурой единой Европы, усадил нас в одну лодку.

Переговорив по большинству важных вопросов, мы Джорджем и Евклидом стали пить английский чай и перешли на менее насущные темы. Осборн счел нужным похвалить мой английский.

– Спасибо, Джордж, но оставьте свои комплименты для Евклида, – сказал я. Поскольку Евклид вырос в Лондоне, английский был для него как родной. Наибольшее впечатление на Джорджа произвело то обстоятельство, что Евклид окончил школу Святого Павла на берегу Темзы, в которой учился и сам Осборн. Едва они пустились в воспоминания, мне почудилось, что я угодил на встречу выпускников. После этого, стоило Евклиду упомянуть о моих приятелях-тори, я поддевал его насчет английской школы.

Когда мы прощались, я постарался внушить нашему хозяину напутствие: было бы замечательно получить его поддержку в ЭКОФИН, то бишь в Совете ЕС по экономическим и финансовым вопросам, применительно к отмене реализации в Греции той политики, которую мы оба признали абсурдной. Осборн утвердительно кивнул, но впоследствии, в нужный момент, и не подумал помочь; он выбрал для себя тактику маленького англичанина и никогда ничего не говорил в Брюсселе, если того не требовали сугубо внутренние британские интересы, в особенности интересы Сити. К слову, именно в Сити мы направились далее ради встреч с лондонскими финансистами, организованных моими знакомыми в «Дойче банк». Смогу я убедить их или нет, станет очевидно на следующее утро – в новостной ленте агентства «Блумберг» по всему миру. А пока мы с Евклидом шли от двери дома номер 11 к нашему «Ягуару», нас снова слепили вспышками фотографы, из-за плеч которых выглядывали телекамеры.

Мы вернулись в отель полчасика передохнуть перед очередным этапом марафона, и тут зазвонил мой мобильный телефон.

– Где, черт возьми, ты раздобыл это пальто? – спросила Даная. Она звонила из Остина, где ее известили о смене моего имиджа друзья, смотревшие утренние новости.

– А что в нем плохого? – возмутился я. – По-моему, выглядит очень даже симпатично.

Ее реплика показала, насколько все серьезно.

– Похоже, мне пора бросать Остин и немедленно возвращаться, – сказала она.

Угу, ответил я про себя. Возвращайся как можно скорее, вот только мои причины торопить твое возвращение не имеют никакого отношения к стилю одежды.

Ублажая джинна

В большом зале собралось более двухсот представителей всевозможных финансовых структур. Представитель «Дойче банка», грек по происхождению, любезно организовавший это мероприятие, произнес краткое вступительное слово. Вместо того, чтобы вещать со сцены, я решил бродить по залу с микрофоном в руках. Когда я начал говорить, мне живо и мучительно вспомнилось блестящее замечание из колонки Эмброуза Эванс-Притчарда, экономического колумниста «Дейли телеграф»: «Бедственное положение Греции ужасно, но не выглядит трагичным в древнеафинском значении этого слова. Судьба страны по-прежнему находится в ее собственных руках. Благодаря умелой стратегии все может закончиться улыбками, а не слезами».

Моя стратегия в данном случае была предельно проста: рассказывать как есть, без сомнений и умолчаний, признавая слабости нашего правительства. Ничто не вдохновляет финансистов сильнее, чем сочетание честности и умных финансовых планов.

Честность означала, что я не стану прятать голову в песок по двум вопросам. Во-первых, я сказал, что греческое государство обанкротилось в 2010 году, и никакие меры жесткой экономии или новые кредиты не могут изменить этого факта. Я видел по их лицам, что они облегченно выдохнули, узрев перед собой министра финансов Греции, который, в отличие от всех своих предшественников, не пытается внушить, будто греческое государство благополучно преодолело кризис и постепенно восстанавливается. Эти люди знали правду и были рады услышать, что я ее признаю.

Во-вторых, я сказал, что в кабинете министров нет общей позиции. Да, некоторые жаждут «Грексита», они не заинтересованы в переговорах с ЕС и МВФ, убеждены, что ничего хорошего из этого не выйдет, а потому хотят попросту отделаться от остальной Европы. Зато другие, сплотившиеся вокруг премьер-министра, считают наиболее важным переговоры с ЕС при сохранении членства в еврозоне. Далее я добавил позитивную ноту: этот раскол не повлияет на переговоры, которые будет проводить моя собственная команда. Сторонники «Грексита» не станут мешать, они проявят терпение и дадут нам шанс продемонстрировать, что справедливое соглашение вполне возможно. Пока официальные кредиторы Греции, то есть ЕС и МВФ, готовы заключить взаимовыгодное соглашение, финансовому сообществу не стоит опасаться моих коллег по левой платформе в правительстве.

Далее я перешел к финансовым выкладкам, содержавшимся в моем тексте. Учитывая финансовую компетентность аудитории, я рассуждал гораздо более подробно, чем при других слушателях, дабы финансисты уверились, что я точно знаю, о чем говорю; подобные предложения они могли бы выдвинуть и сами, представься им такой случай.

В завершение я коснулся темы, близкой сердцу неолиберально настроенных финансистов, а именно приватизации. Начал я с признания вероятности того, что многие присутствующие в зале, будучи моими идеологическими и политическими противниками, не согласятся с моими взглядами на преимущества или недостатки приватизации. Но я уверен, что мы все согласны: глупо продавать активы, когда цены упали до минимума; спешные распродажи имущества покупателям, которые не желают инвестировать, а заинтересованы всего-навсего в скупке активов по бросовым ценам, являются порочной идеей. Учитывая тяжелые обстоятельства, в которых мы оказались, я заверил, что наше правительство не собирается руководствоваться идеологией; если меня спросят, выступаю ли я «за» или «против» приватизации, мой ответ будет таков: «Все зависит от конкретного актива – порта, железной дороги, пляжа или энергетической компании». Пляжи я бы никогда не продал, точно так же, как никогда не продал бы Парфенон. А приватизация электросетей, как известно, обычно чревата экологическими проблемами и социальными конфликтами. Но что касается портов и аэропортов, тут я бы опирался на четыре критерия: сколько денег покупатель обязуется инвестировать в актив; готов ли он соблюдать права работников на представительство в профсоюзе, на достойную заработную плату и условия труда; заботится ли он об экологии и готов ли содействовать развитию малого и среднего местного бизнеса. Если эти четыре критерия выполняются, у меня нет причин возражать против приватизации; более того, я стану активно за нее бороться.

Когда предложили задавать вопросы, вскинулось целое море рук. Более двух часов я ходил по залу, отвечая на каждый из них. Некоторые были откровенно враждебными, другие – дружелюбными. Я старался исчерпывающе отвечать на все. Если судить по громким аплодисментам в конце встречи, свою работу я сделал как положено.

Когда нас с Евклидом провожали к выходу, трое или четверо влиятельных персон из Сити, которые присутствовали в зале, подошли и поздравили с удачным выступлением.

– Сами увидите завтра по поведению рынков, – сказал один из них, крепко пожимая мне руку.

– В иных обстоятельствах я бы уже сочинял отчет в ЦК и рекомендовал отправить тебя в ГУЛАГ, – пошутил Евклид.

– Товарищ, я буду счастлив, что меня ссылают в ГУЛАГ за порочащие связи с правыми, если мы добьемся своего – и если ты пообещаешь навещать меня время от времени, чтобы я вспоминал это выражение ужаса на твоем лице прямо сейчас! – ответил я.

Вечером нас повезли на ужин в резиденцию нашего посла в Лондоне. Среди гостей были Норман Ламонт и Дэвид Марш, а также мой надежный американский сторонник и советник Джефф Сакс, прибывший прямиком из Хитроу. Я был рад видеть его. Еще одним гостем оказался Реза Могадам. Он работал на «Морган Стэнли», но, как и Джефф Сакс, раньше трудился на МВФ. Что важнее, всего год назад он занимал в фонде должность Поула Томсена. Наше общение получилось весьма познавательным. Он подтвердил все, что я говорил о греческой программе с 2010 года – грубую ошибку МВФ, ввязавшегося в «спасение» Греции, бездушие «Тройки», а также единственное основание, по которому МВФ и ЕС нас душили: у них не нашлось мужества признать, что они ошибались. Как я сказал, обращаясь к Евклиду, который слушал, одно дело, когда так говорят левые, и совсем, когда те же слова изрекает тот, кто реализовывал программу «спасения» Греции всего несколько месяцев назад.

За кофе и напитками я прикинул, возымели ли результат мои дневные предложения. Лондонские финансисты, политики-тори, влиятельные журналисты и бывшие члены МВФ – все они, казалось, разделяли мою точку зрения. Да, мы были левым правительством, но просили мы только о том, чтобы в средоточии европейской власти хоть отчасти возобладал здравый смысл.

Тем вечером освещение в прессе моих визитов в Париж и Лондон выглядело достаточно позитивным. В сообщении Би-би-си говорилось: «Экономист, ставший министром финансов и стремящийся пересмотреть колоссальные долговые обязательства Греции, говорит, что его приоритетом является благополучие всех европейцев, и исключает новые кредиты… По его словам, греки «похожи на наркоманов, жаждущих следующей дозы. Правительство хочет покончить с этой зависимостью»^[180].

Что ж, мы как будто достигли намеченной цели. Но, выключая свет, чтобы поспать несколько часов перед вылетом в Рим, я продолжал размышлять о том, что принесет следующее утро. Восстановится ли Афинская фондовая биржа? Я отчаянно нуждался в поддержке денежных рынков, в сигнале инвесторам и другим правительствам ЕС – у нас есть все необходимое для волны оптимизма; оставалось лишь надеяться, что ЕС и МВФ осознают: от сделки с нами лучше будет всем – им в том числе.

Неудобное достижение

В 8 часов утра, после первой чашки кофе, мне позвонили с весьма неожиданным известием: мой план переформатирования греческого долга получил восторженное одобрение Института Адама Смита (АСИ), научного центра, созданного в 1977 году, принимавшего участие в разработке неолиберального проекта Маргарет Тэтчер и олицетворявшего, как мне казалось, все, против чего я выступал, проживая в Великобритании. Заявление сотрудника АСИ Ларса Кристенсена гласило:

Задача Европейского центрального банка – обеспечить номинальную стабильность в экономике еврозоны. ЕЦБ не должен помогать правительствам и банкам. К сожалению, снова и снова в последние шесть лет ЕЦБ приходится спасать государства еврозоны. Как следствие, ЕЦБ неоднократно выдавал кредиты (вместо реализации монетарной политики), чтобы избежать дефолта стран еврозоны… При увязывании долгов Греции перед ЕС и ЕЦБ с номинальным ВВП страны, как предложил Варуфакис, государственные финансы Греции окажутся менее уязвимыми перед провалом монетарной политики в еврозоне. Канцлеру казначейства Джорджу Осборну следует активнее поддерживать этот план Варуфакиса, поскольку он сулит снижение издержек на проведение жесткой денежной политики ЕЦБ и уменьшает опасность возникновения еще одного крупного кризиса в еврозоне^[181].

Конечно, мое предложение имело смысл: обмен непогашенного долга на облигации развития в сочетании с борьбой против налоговых уклонистов и умеренным профицитом бюджета был, скорее, мечтой либертарианца, а не левака. Как я говорил накануне финансистам Сити, одним из показателей глубины кризиса евро является тот факт, что радикальное левое правительство выдвинуло либеральные, по существу, предложения по его решению.

Заявление АСИ вдохновляло, но как отреагировали рынки? Ответ едва не заставил меня завопить от восторга! Заголовок новостной ленты «Блумберг» дарил надежду.

Греческие акции сходят с ума.

Стоимость греческих акций взлетела во вторник на фоне ожиданий урегулирования долгового противостояния между новым радикальным правительством Греции и его кредиторами. По состоянию на 15:12 по Гринвичу (10:12 по восточному времени) общий индекс афинской фондовой биржи вырос на 11,2 %. Эта новость пришла после того, как новый министр финансов Греции Янис Варуфакис рассказал в интервью «Файненшл таймс», что его правительство не будет требовать списания 315 миллиардов евро (237 миллиардов фунтов или 357 миллиардов долларов) внешнего долга, а предлагает обменять греческий долг на два новых типа облигаций развития.

Я тут же позвонил в Афины и получил подтверждение хороших новостей. Фондовая биржа не просто выросла на 11,2 %; что важнее, акции греческих банков поднялись в цене на 20 с лишним процентов, а тысячи вкладчиков понесли обратно деньги, которые прятали под матрацами. Разумеется, достижение было сиюминутным, но это отнюдь не умаляло его значения: оно демонстрировало, что нашим призывам к реальным реформам и разумной реструктуризации долга внемлют и рынки, и граждане страны.

Пришло время лететь в Рим. Итальянский совет

Из римского аэропорта Фьюмичино в министерство финансов Италии меня сопровождали две полицейские машины и два мотоцикла с сиренами. Но мы все равно застряли в плотном римском трафике, и наш эскорт, к моему смущению, преуспел разве что в звуковом оформлении поездки, раздражая других участников дорожного движения. Полицейские не столько делали дело, сколько шумели – и этим напоминали правительство Матео Ренци.

Пьер Карло Падоан, министр финансов Италии и бывший главный экономист ОЭСР, во многом типичный европейский социал-демократ: он симпатизирует левым, но не готов, что называется, раскачивать лодку. Он знает, что ЕС в своей нынешней конфигурации движется в совершенно неправильном направлении, но готов настаивать лишь на незначительных корректировках общего курса. У него хватает знаний и опыта, чтобы правильно диагностировать хроническую болезнь еврозоны, однако он желает возражать главным врачам Европы, которые уверяют, что лечить нечего. Коротко говоря, Пьер Карло Падоан – убежденный инсайдер.

Беседа вышла вполне дружеской и полезной. Я объяснил суть своих предложений, а Падоан дал понять, что понимает, к чему я клоню; не высказал ни слова критики, но и поддержку не выразил. К его чести, он объяснил, почему: когда его назначили министром финансов несколько месяцев назад, Вольфганг Шойбле принялся нападать на него при каждой доступной возможности – преимущественно на заседаниях Еврогруппы. К тому времени, как мы встретились, Падоану удалось наладить отношения с Шойбле, и он не собирался рисковать этим контактом ради Греции.

Я поинтересовался, как ему удалось обуздать враждебность Шойбле. Падоан ответил, что спросил Шойбле – мол, скажите, что нужно сделать, чтобы завоевать ваше доверие. Оказалось, что требуется провести «реформу рынка труда» (кодовое обозначение урезания прав трудящихся, когда компаниям становится проще увольнять работников с небольшим или нулевым вознаграждением и нанимать людей, менее защищенных социально, на более низкую зарплату). Стоило Падоану протолкнуть соответствующий законопроект через парламент Италии – что сказалось на политической репутации правительства Ренци, – министр финансов Германии прекратил свои нападки.

– Почему бы и вам не попробовать что-то подобное? – предложил Падоан.

– Подумаю, – сказал я. – В любом случае спасибо за совет.

Саботаж центрального банка

На следующее утро, в среду, 4 февраля, я поставил будильник на телефоне на 4 часа утра. Вскоре после пробуждения я уже летел во Франкфурт, где первым мне предстояло встретиться с другим итальянцем, Марио Драги, председателем правления Европейского центрального банка.

Улицы Франкфурта были покрыты черной наледью, а свинцовое небо, казалось, вот-вот обрушится на крышу автомобиля. Поутру и при такой погоде окрестности новой башни ЕЦБ смахивали на строительную площадку, ко входу нам пришлось добираться по грунтовой дороге. У дверей нас с Евклидом встретили несколько служащих, вместе с которыми мы на экспресс-лифте поднялись на верхний этаж. Новизна ощущалась повсюду, вид из больших стеклянных окон дарил облегчение от запаха краски.

В зале заседаний собрались высшие чины ЕЦБ. Бенуа Кере, с которым я познакомился в Париже несколькими днями ранее, единственный дружески мне улыбнулся. Марио Драги выглядел озабоченным, а двое представителей Германии в правлении банка, Петер Прэт и Сабина Лаутеншлегер, поздоровались крайне сдержанно. Все они сели с одной стороны длинного стола, напротив меня; Евклид сел рядом со мною, слева. За спинами руководства ЕЦБ открывался вид на Франкфурт. Меня пригласили открыть обсуждение заявлением о намерениях.

Помня, как важно быть кратким, я начал свое выступление с обрисовки приоритетов нашего правительства и намерений относительно кредитной программы, а затем, уложившись менее чем в десять минут, наметил последовательность действий: реструктуризация долга на основе его обмена (финансисты всего мира, напомню, сочли этот шаг разумным и правильным), стабильный первичный профицит бюджета в размере 1,5 %, создание банка развития вместо поспешных распродаж, учреждение государственного «плохого» банка для борьбы с невозвратными банковскими кредитами, кардинальные реформы ряда рынков и так далее. В заключение я вручил Марио Драги свою неофициальную записку с изложением сути моего предложения по обмену долга.

Драги начал свой ответ с краткой речи о независимости ЕЦБ и его стремлении не играть в политику в ходе переговоров между моим правительством и другими государствами еврозоны, а также подчеркнул, что устав запрещает ЕЦБ «монетарное финансирование» через коммерческие банки.

– Должен сказать, что последние события в Греции ставят нас в трудное положение, – сообщил он мне дурную весть. – Сегодня состоится заседание правления, и велика вероятность того, что ваше обращение будет отозвано.

Обращение, о котором шла речь, позволило ЕЦБ предоставить нашим банкам ликвидность в обмен на «мусорные» гарантии^[182]. Такое было возможно только с согласия Еврогруппы, то есть это было чисто политическое решение, равносильное «монетарному финансированию», вопреки всем декларациям Драги об обратном. Отзыв обращения являлся первым из двух шагов, необходимых для закрытия греческих банков; вторым должен был стать отказ в предоставлении экстренной финансовой помощи. Драги многозначительно воздержался от высказывания собственного мнения, просто предупредил меня, что не удивится, если большинство членов правления одобрит это решение.

В общем, вот так: всего несколькими приветственными словами Марио Драги намекнул на приверженность политике удушения, которую ЕЦБ и лично глава центрального банка Греции начали проводить еще до нашего избрания. Это был явный и рассчитанный акт агрессии.

Я начал свой ответ с выражения глубокого и искреннего уважения к усилиям Драги, с первых дней его председательства, спасти евро, не нарушая, насколько это возможно, устава и правил центробанка. Именно его искусное лавирование и балансирование позволило европейским политикам выиграть время, которое им потребовалось на то, чтобы собраться вместе, должным образом урегулировать кризис и тем самым ликвидировать поистине невозможные обстоятельства, в которых оказался ЕЦБ: он отвечал за спасение слабеющих экономик еврозоны, но при этом ему запрещалось использовать основные инструменты спасения, доступные любому обыкновенному центральному банку.

– Увы, политики не смогли толком использовать время, которое вы нам купили, верно? – спросил я. Лицо Марио выразило смущенное согласие.

Я продолжил:

– Вы проделали фантастическую работу по сохранению еврозоны, а также помогли удержать Грецию в зоне евро, особенно летом 2012 года. Сегодня я хочу попросить вас, чтобы вы продолжали делать то же самое следующие несколько месяцев, обеспечивая нам, политикам, время и пространство финансового маневра для заключения эффективного соглашения между Грецией и Еврогруппой. Это новое соглашение раз и навсегда положит конец греческому кризису, благодаря чему прекратятся покушения на независимость ЕЦБ и не понадобится нарушать устав банка ради Греции, а мы, политики, займемся исцелением ран нашей страны: принимая меры, сулящие устойчивое и реальное восстановление. К сожалению, слова останутся словами, если мы не заручимся вашей поддержкой.

Два дня назад я был в Лондоне, успокаивал нервы финансистов из Сити, старался посеять доверие и преодолеть негативный осадок «последних событий», о которых вы упомянули. Моя поездка принесла немалый успех. Как вам наверняка известно, Марио, вчера акции греческих банков и афинской фондовой биржи резко выросли. Мне кажется, что долг центробанка – помочь министру финансов укрепить этот импульс доверия со стороны рынков, а не растаптывать его. Если ЕЦБ сегодня отзовет наше обращение, это покончит с рыночным оптимизмом по итогам моей усердной работы в Лондоне.

Я ощутил, что Марио задело мое обвинение – дескать, он намеревается пойти против рынков, прибегая к бюрократическим уловкам. Он уведомил меня, что предпосылкой для отзыва обращения является реализация текущей кредитной программы; это его утверждение вылилось в вежливую перепалку.

– Ваше правительство не собирается выполнять условия нынешней программы, – заявил он, будто вторя Йеруну Дейсселблуму.

– Мы лишь пытаемся пересмотреть эти условия, чтобы программу можно было реализовать, – возразил я.

– В любом случае срок ее действия истекает 28 февраля.

– Отлично. Почему бы вам не подождать до следующего заседания Еврогруппы [запланированного на среду, 11 февраля], прежде чем вы отзовете наше обращение и похороните результаты работы, проделанной мною в Лондоне? Марио, мы получили власть, имея в запасе всего четыре недели на пересмотр программы. Это настолько мало, что просто смешно. Но сокращать мизерный срок на три недели по воле нашего центрального банка недопустимо.

– Поверьте, Янис, не имеет принципиального значения, когда именно мы отзовем обращение. Греческие банки фактически лишились своих капиталов. – Марио рассуждал так, будто идея отзыва была неким промыслом Божьим, а не измышлением людских умов.

Если точная дата не имеет значения, заспорил я, значит, нет необходимости принимать решение прямо сегодня.

– Почему бы не подождать до заседания Еврогруппы, всего несколько дней? Зачем крушить все, что я сделал в Лондоне?

Его ответ сводился к тому, что решение об отзыве исходит не от него лично (снова подразумевалось, что это какое-то влияние высших сил).

В этот миг я бы мог обвинить председателя центробанка Европы за стремление умыть руки и откреститься от важного решения, принятого правлением банка и грозившего уничтожить то, ради чего, собственно, существуют центральные банки, – доверие рынка. Но я этого не сделал, отчасти потому, что имелся небольшой шанс, что Драги выступал против отзыва обращения, но не сумел помешать этому случиться. Вместо того я сказал, что рассчитываю на него, надеюсь, что он сможет убедить правление не отзывать обращение и тем самым не поставит под угрозу вчерашнее «воскрешение» афинской фондовой биржи. Еще верю, прибавил я, что он поддержит мои предложения по реструктуризации долга.

– Я говорю об этом здесь, в ЕЦБ, поскольку именно в этом здании, а вовсе не в Брюсселе, сидят эксперты, способные понять и поддержать мои идеи.

Первым пунктом моей неофициальной записки было предложение обменять облигации на балансе ЕЦБ на новые бессрочные облигации греческого правительства. Это был щекотливый вопрос. Старые облигации, как мы оба знали, являлись основой моей стратегии сдерживания и ахиллесовой пятой Драги. Вздумай Греция в одностороннем порядке их списать, мы бы, по-видимому, покончили с программой количественного смягчения ЕЦБ. Мне было интересно, что скажет Марио.

Его тактика заключалась в том, чтобы отвечать уклончиво, отвергая идею обмена под предлогом недопустимости «монетарного финансирования», из чего следовало, что такой обмен невозможен. Я возражал: да, списание можно истолковать как косвенный способ монетарного финансирования, но суть моего предложения в том, чтобы обменять один вид облигаций (краткосрочные) на другой (бессрочные). Греческое правительство по-прежнему будет должно ЕЦБ 27 миллиардов евро, но вместо того, чтобы гасить эту сумму в течение нескольких лет, оно возьмет на себя обязательство производить регулярные и бесконечные, пусть небольшие процентные платежи ЕЦБ. Никакого списания, никакого монетарного финансирования.

– Нечто подобное авторы правил ЕЦБ не могли запретить просто потому, что они такой возможности не рассматривали, – заключил я.

Неожиданно мне на помощь пришел Бенуа Кере. Он сказал Драги, что мое предложение имеет смысл и от него не следует отмахиваться. Даже если ЕЦБ не хочет приобретать новые греческие бессрочные облигации в обмен на остаток старых, возможно, стоит задуматься о «триангуляции»: Европейский механизм стабильности (ESM), антикризисный фонд ЕС, может выделить 27 миллиардов евро ЕЦБ для выкупа старых облигаций, а Греция пусть выпускает новые бессрочные облигации номинальной стоимостью те же 27 миллиардов и передает их ESM. Я мгновенно оценил еще одно преимущество идеи Бенуа, состоявшее в том, что без греческих облигаций на балансе ЕЦБ (не важно, краткосрочных или бессрочных) Греция сможет претендовать на предстоящий раунд программы количественного смягчения Драги^[183].

Быстро сменив тему, Драги пожаловался, что мои публичные комментарии о несостоятельности греческих банков затрудняют управление ими, особенно с учетом того, что правила ЕЦБ запрещают поддерживать на плаву неплатежеспособные банки. В ответ я указал, что обращение, о котором мы говорим, само по себе свидетельствует о неплатежеспособности греческих банков; зачем выдавать его за что-то иное? Проблема в том, что это временное решение стало постоянным в результате провала коллективных попыток справиться с причинами неплатежеспособности.

– Разумеется, наша задача сейчас заключается в том, чтобы разорвать объятия смерти, петлю обреченности между плохими банками, которые ЕЦБ вынужден поддерживать даже против своих правил, и государством-банкротом, в которое европейские налогоплательщики продолжают вкладывать все новые средства.

Лица Петера Прэта и Сабины Лаутеншлегер, сидевших слева от Марио, исказила гримаса – не потому, что мои слова казались им нелепостью, а потому, уверен, что сказанное перекликалось с их собственной критикой мер по «спасению» Греции и роли ЕЦБ в этих мерах. Прэт начал расспрашивать меня о приватизации. Я дал те же ответы, что и в Лондоне, обращаясь к финансистам Сити. Похоже, аргументация членов правления ЕЦБ вполне устраивала, а вот фактическое положение дел на местах в Греции разочаровывало (прямо-таки мои ощущения, как под копирку). После нескольких дополнительных вопросов и короткого заявления Евклида, чуть более агрессивного, нежели мое, встреча подошла к концу.

Когда мы уходили, Марио Драги присоединился к нам, и мы покинули зал заседаний вместе. Шагая по коридору, вдали от посторонних ушей, он попытался успокоить меня насчет возможного отзыва нашего обращения на заседании правления ЕЦБ во второй половине дня. Я не стал слушать.

– Марио, я буду думать, что лично вы несете ответственность за отзыв на следующий день после того, как я сумел поднять акции банков в цене на 20 %. Если так и случится, у нас будет первый в истории мировых финансов центробанк, который своими действиями испортил успех министра финансов в улучшении настроений на рынке.

Драги стыдливо потупился. Потом снова заявил, что лично он тут ни при чем, что он не контролирует правление ЕЦБ. И опять обвинил меня в том, что я нисколько ему не помогаю, продолжая публично вещать о его ахиллесовой пяте, то есть о возможности одностороннего списания греческих облигаций на балансе банка.

Я очень хочу сотрудничать с вами, сказал я.

– Обещаю не только не списывать эти облигации в одностороннем порядке, но даже не думать об этом, пока вы не приметесь закрывать наши банки.

– Я сделаю все возможное, – сказал он. – Но не все зависит от меня.

Вновь и вновь, с момента начала кризиса еврозоны, мне приходилось развеивать фундаментальное заблуждение, будто налицо схватка между немцами и греками, Севером и Югом, между скупым Берлином и расточительной европейской периферией. Напротив, враги европейского единства, рациональности и просвещенности обитают в Греции, в Германии, в Италии – везде. То же самое можно сказать о поборниках этих идеалов.

После заседания ЕЦБ я задержался во Франкфурте на несколько часов ради интервью для СМИ. Все это время меня сопровождали четыре охранника от немецких спецслужб, двое шли вперед, двое чуть отставали. Всякий раз, когда мы брали машину, они садились последними, а вылезали первыми, чтобы окинуть взглядом окрестности. Неулыбчивые, строгие, с короткими стрижками, наушниками, микрофонами в запонках, в башмаках на толстой подошве и в ладно сидящей одежде, они напрочь игнорировали мои робкие возражения против их постоянного присутствия.

Когда с интервью было покончено, эти же охранники отвезли меня в аэропорт, где не выпускали своего подопечного из поля зрения, работая молча и эффективно, пока я не поднялся на борт самолета до Берлина. Перед посадкой на рейс я попросил разрешения сходить в туалет. Один из охранников, очевидно, старший, последовал за мной внутрь и встал слишком близко для того, чтобы я чувствовал себя комфортно. Но я понимал, что он просто выполнял приказ, поэтому постарался расслабиться и вскоре уже мыл руки.

Прежде чем мы вышли к трем другим охранникам снаружи, этот человек впервые заговорил со мной. На очень хорошем английском он попросил разрешения обратиться ко мне.

– Конечно, – ответил я.

– Министр, – сказал он, – хочу, чтобы вы знали: то, что вы делаете, очень важно не только для вашей страны, но и для нас. Вы дарите нам надежду, шанс на нашу свободу.

Всякий раз, когда я слышу, как люди, в том числе мои друзья и сторонники, говорят, что Европа погибла, что не существует общего пути для немцев, британцев, итальянцев и греков, я вспоминаю слова этого офицера немецкой секретной службы.

Это вас!

Вскоре после приземления в Берлине у меня был запланирован тайный ужин с Йоргом Асмуссеном и Йеромином Цеттельмайером. Асмуссен занимал пост младшего министра по вопросам трудовой занятости, но являлся ключевой фигурой немецкой политической системы и располагал хорошими контактами в ЕЦБ, где до прошлого года состоял в правлении; еще он выступал лоббистом интересов социал-демократов (СДПГ), младших партнеров по коалиции в федеральном правительстве. Цеттельмайер же был личным помощником Зигмара Габриэля, вице-канцлера федерального правительства, министра экономики и председателя СДПГ. Целью ужина считалось «наведение мостов» между правительством СИРИЗА и той частью немецкого правительства, которую контролировали социал-демократы. Они выставляли себя нашими союзниками и сторонниками в берлинской администрации, предлагали консультации и защиту от «страшного серого волка», как один из них в шутку охарактеризовал Вольфганга Шойбле.

Условия встречи были таковы: я приезжаю в ресторан один, инкогнито и на такси, и никому не рассказываю, куда направляюсь и с кем мне предстоит увидеться. Подразумевалось, что всем нам несдобровать, если хотя бы слух о встрече просочится. Пусть все останется только между нами, сказал мне по телефону Йеромин. Конечно, тот факт, что он позвонил мне на мобильный, означал, что встреча отчасти приняла квазипубличный характер (так объяснял мне Яннис Рубатис, глава нашей тайной службы). Уже собираясь выйти из своего номера в отеле, я получил электронное письмо от Йеромина, извещавшее, что они перенесли рандеву в другой ресторан, ибо в первоначальном месте «слишком людно»; также в письме снова упоминалось, что крайне желательно сохранить все в секрете. Отчасти именно из-за этого напоминания – а отчасти потому, что я изрядно устал и с нетерпением ждал возможности отключиться от мира хотя бы на пару часов, – я оставил свой мобильный телефон в номере.

Я поймал такси на холодной темной улице подальше от отеля и назвал водителю адрес какой-то пиццерии, где нам теперь предстояло встретиться. По прибытии, согласно инструкциям, я поднялся в зал на втором этаже, зарезервированный для нас троих. За пиццей и красным вином развернулась дружеская дискуссия.

Йорг и Йеромин говорили со мной как коллеги, даже как друзья. Это становится закономерностью среди социал-демократов, думал я, вспоминая свою встречу с Мишелем Сапеном. Цель немецких коллег состояла в том, чтобы, как они выразились, составить общую повестку дня для СИРИЗА и СДПГ, достаточно комплексную и насыщенную, чтобы Ангеле Меркель и Вольфгангу Шойбле – христианским демократам, товарищам по правительству, но политическим оппонентам в целом – было бы затруднительно этой повестке противостоять. Звучало хорошо. Слишком хорошо, если начистоту. Опять-таки, если с помощью Йорга и Йеромина получится заключить достойное соглашение с ЕС – хорошо. А если нет, что я, собственно, теряю?

Наша беседа перескакивала с одной темы на другую, но основной план, суть которого я успел изложить, моих немецких коллег как будто удовлетворял. Их беспокоило, впрочем, какие возражения станут выдвигать христианские демократы и как эти возражения можно опровергнуть. Чем больше мы говорили, тем сильнее мне казалось, что я общаюсь с парой консультантов, работающих на мое правительство. Тут зазвонил телефон Йорга. Он ответил на звонок, плотно прижав аппарат к уху, а затем пристально посмотрел на меня и, не проронив ни слова в микрофон, сказал:

– Это вас. Марио хочет поговорить с вами.

Вот тебе и секретная встреча! Эти двое даже не попытались притвориться несведущими. Я встал, взял телефон Йорга и вышел в темный коридор над кухней пиццерии, где приятно пахло выпечкой и куда доносился шум с улицы.

– Привет, Марио. Что я могу для вас сделать?

– Я хотел, чтобы вы узнали от меня, Янис, – произнес Драги ровным голосом, – прежде чем узнаете из средств массовой информации, что, как я и говорил этим утром, правление проголосовало за отзыв обращения ваших банков. Но это не страшно, банки по-прежнему смогут пользоваться экстренной помощью ЕЦБ.

– Спасибо, что вы приложили столько усилий, Марио, чтобы отыскать меня и сообщить лично, – ответил я. – Раз уж мы с вами разговариваем по телефону, позвольте сказать, что это решение – отзыв обращения через сутки после того, как я в одиночку заставил взлететь акции банков и покончил с банковской паникой, через неделю после выборов, всего за неделю до моей первой встречи с Еврогруппой и за целых три недели до истечения срока программы – я однозначно воспринимаю как враждебный и сугубо политический шаг со стороны ЕЦБ против моего правительства.

Драги попробовал было вяло отрицать, что здесь хоть как-то замешана политика, но я не пожелал выслушивать его оправдания. Я лишь сказал, что это решение в Афинах будет истолковано как негласный, поспешный и агрессивный шаг, согласованный с ультиматумом президента Еврогруппы.

Когда я вернулся за стол, то обнаружил, что настроение Йорга и Йеромина тоже изменилось. Я постарался сделать вид, будто ничего особенного не произошло, но они-то наверняка уже все знали. Атмосфера товарищества словно испарилась, о совместной работе над проектом по переформатированию греческой программы и против проектов Шойбле и Меркель никто больше не вспоминал. Поэтому я перестал притворяться и высказал им все, что думал, по поводу решения ЕЦБ. Асмуссен ответил так, будто все еще состоял в правлении ЕЦБ, стал приводить какие-то неубедительные оправдания. Героические рассуждения о сотрудничестве СИРИЗА и СДПГ оказались сведены на нет одним телефонным звонком, который разоблачил затею с секретным ужином и ясно дал понять, что это была неуклюжая постановка.

Они тоже неплохие люди

Я вернулся в свой отель около полуночи, включил телефон и позвонил Алексису, чтобы рассказать о действиях Драги.

– Не сдавайтесь, но узнайте, не поможет ли Габриэль, – посоветовал он, и его голос звучал невозмутимо.

– Судя по двум представителям партии, с которыми я виделся вчера вечером, Алексис, я бы на помощь не рассчитывал, – ответил я. И прибавил, что нам следует постоянно напоминать миру о нашей готовности пойти на крайние меры в тот момент, когда противник лишит греческие банки доступа к экстренной поддержке ЕЦБ.

– Поспите. Вам надо отдохнуть перед встречей с Шойбле, – проявил заботу Алексис.

Ну да; вот только сначала нужно написать пресс-релиз, чтобы смягчить последствия решения ЕЦБ. Достойная задача для министра финансов, подумалось мне – выдавать шок за нечто несущественное.

Тем временем, услышав новости, бдительный и толковый Гленн Ким направил мне электронное письмо с анализом прямых финансовых последствий решения ЕЦБ. Из этого анализа вытекало, что еще до открытия фондовой биржи или до того, как вкладчики примутся заново изымать средства, банки ждет серьезный удар^[184]. Мне требовалось составить заявление, которое, с одной стороны, отражало бы решительное неодобрение действий ЕЦБ, а с другой, внушало бы оптимизм, сводя к минимуму неизбежный резкий разворот рынков и сохраняя отдельные плоды успехов, достигнутых в Лондоне.

Предвидя, что на следующий день, когда я пойду к Шойбле, журналисты станут требовать комментариев на этот шаг ЕЦБ и постараются перехватить меня на подходе к немецкому министерству финансов, я подготовил следующее заявление.

ЕЦБ, по сути, старается соблюдать собственные правила, побуждая тем самым нас и наших партнеров поскорее прийти к политическому и организационному согласию – и обеспечить при этом дееспособность греческих банков. Надеюсь, что греческие вкладчики понимают: мы гарантируем стабильность повседневных операций и ведем переговоры по новым условиям кредитования, которые сулят нашей экономике реальное восстановление. С нашей точки зрения, время для данного решения ЕЦБ выбрано не слишком удачно, поскольку это решение способно породить всплеск ненужной суеты, особенно если учесть, что срок реализации текущей греческой программы истекает 28 февраля. Мне представляется, что это поспешное решение продиктовано во многом сроками проведения очередного заседания правления ЕЦБ по «немонетарной политике». Видимо, правление посчитало данное решение своевременным.

Больше я ничего сделать не мог. Конечно, при падении фондовой биржи акции банков рухнут в цене, а отток средств вкладчиков возобновится. Да, ряд успехов предыдущего дня удалось сберечь, но ненадолго: сутки или двое – и обо всех этих успехах можно будет забыть окончательно. Единственный плюс состоял в том, что все это не имело значения в среднесрочной перспективе. Реальная проблема формулировалась так: возможно ли убедить Берлин в необходимости компромисса – или понадобится открытая конфронтация, которой я ожидал с 2012 года?

По дороге в федеральное министерство финансов я бросил взгляд на экран телефона и увидел уведомление о двух новых письмах. Первое было от Джейми Гэлбрейта, который сообщал, что Берни Сандерс хочет написать Джанет Йеллен, главе Федеральной резервной системы США, и попросить ее известить ЕЦБ, что действия банка внушают недоумение и чреваты дестабилизацией во всем мире. Второе письмо было от Гленна – краткие сведения о Вольфганге Шойбле, с канцелярией которого Гленн взаимодействовал на прежнем посту. Как заведено у финансистов, информация перечислялась по пунктам:

Юрист во всех делах и поступках.

Познания в экономике сравнительно невелики. Вспоминаются сразу несколько случаев, когда он путал цену и стоимость, а также упоминал финансовые инструменты, слабо понимая, для чего каждый из них используется.

Категорически не приемлет рынки. Уверен, что рынки должны контролироваться технократами.

Наслаждается ролью плохого копа.

Но:

Горячо поддерживает идею единой Европы.

Верит в Европу по немецкому образу и подобию (хотя не замечает противоречивости этого представления). С ним можно и нужно спорить.

Враждебность стала очевидной еще до того, как я встретился с Шойбле. На первом этаже федерального министерства меня поджидал младший министр. На пути к лифту он спросил, вроде бы в шутку, но достаточно агрессивно:

– Когда я получу свои деньги обратно?

Был велик соблазн ответить: «Когда убедите «Дойче банк» их вернуть». Но я промолчал, только широко улыбнулся. Меня ждала главная партия.

Двери лифта открылись в длинный коридор, где гуляли сквозняки. Вольфганг Шойбле ждал в инвалидном кресле. Вот во плоти человек, чьи речи и статьи я читал и за чьими выступлениями следил на протяжении двух с половиной десятилетий. Я хорошо сознавал, что для него я не более чем досадное недоразумение, однако улыбка на моем лице была искренней, а руку я протягивал с уважением и тайной надеждой на справедливый, цивилизованный modus vivendi^[185]. Как ни удивительно, это мое желание в конце концов сбылось, вопреки первому впечатлению: Вольфганг словно не заметил моей руки, ловко развернул свое кресло и поразительно быстро покатил в сторону своего кабинета, поманив меня за собой легким движением кисти. Разумеется, я подчинился. Евклид шагал за мной по пятам.

В кабинете Шойбле как будто немного расслабился, его лицо подобрело. Мы уселись за обычный стол для переговоров, с одной стороны Вольфганг и два младших министра, напротив – мы с Евклидом и посол Греции в Германии. Как и раньше, мне предоставили право вступительного слова. Я повторил почти то же самое, что говорил на встречах с Сапеном, Осборном, Падоаном и Драги. Правда, позволил себе обратить внимание присутствующих на два обстоятельства, которые, как мне было известно, сильно беспокоили Берлин. Во-первых, сказал я, мы не просим списать долги, а мои предложения по обмену долга видятся полезными как для Греции, так и для Германии; во-вторых, я подчеркнул важность преследования налоговых уклонистов и проведения реформ, стимулирующих развитие предпринимательства, креативности и добропорядочности в греческом обществе.

Шойбле ответил довольно дружелюбно и предложил, чтобы мы обращались друг к другу по имени. Но сразу же после этого дал понять, что совершенно не заинтересован ни в чем из перечисленного мною. Вместо того, не в силах совладать с искушением противопоставить немецкую честность греческой расхлябанности, он выдвинул идею направить в Грецию пятьсот немецких налоговиков, дабы помочь нам отловить неплательщиков. Я ответил, что мне приятна такая забота, но меня смущает следующий факт: вряд ли немецкие чиновники читают по-гречески, следовательно, они не смогут изучить наши налоговые декларации и сопроводительные документы, а потому не сумеют провести аудит налоговой системы Греции и останутся разочарованными. Может быть, Вольфгангу лучше назначить руководителя налогового департамента моего министерства?

Это предложение явно застало его врасплох. А я продолжал. Из-за действий «Тройки», объяснил я, налоговая инспекция мне фактически не подчиняется; руководитель этой службы не подотчетен ни передо мной, ни перед греческим парламентом, а я при этом несу ответственность за его решения. Потому я предлагаю вот что: Вольфганг подбирает толкового налогового администратора-немца с безупречным послужным списком и репутацией, тот занимает должность, о которой идет речь, и отчитывается перед нами обоими; если ему или ей понадобится дополнительная поддержка со стороны моего министерства, мы всегда готовы к сотрудничеству.

– Знаю, вам не хочется вести дела ни со мной, ни с моим правительством, – прибавил я. – Пусть так, но можете не сомневаться, что в моем лице вы обрели верного союзника в борьбе с уклонением от уплаты налогов.

Также я поведал о плане, который мы стали осуществлять для выявления программными методами способов уклонения от уплаты налогов в период с 2000 по 2014 год.

Подобного доктор Шойбле точно не ждал. Впрочем, два момента тут же показали его стремление избегать любого намека на взаимодействие. Во-первых, он быстро предпочел сменить тему, пренебрег потенциально плодотворным обсуждением и возможностью заключить полноценную сделку по совместной борьбе с уклонением от уплаты налогов в Греции; больше этот вопрос не поднимался. Во-вторых, знаменательной выглядела новая тема, которую он затронул, а именно теория о том, что «избыточная» европейская социальная модель утратила устойчивость, и от нее пора отказаться. Сравнивая издержки Европы на поддержание государств всеобщего благосостояния с ситуацией в таких странах, как Индия и Китай, где система социальной защиты отсутствует как таковая, Шойбле заявил, что Европа теряет конкурентоспособность и впадет в стагнацию, если не произвести массовое сокращение социальных льгот. С его слов выходило, что сокращение требовалось с кого-то начать – и этим «кем-то» оказались греки.

Мой ответ сводился к тому, что очевидным решением представляется глобализация социального обеспечения и заработной платы, а вовсе не глобализация нищеты трудящихся. Вольфганг пустился в подробные воспоминания о секретной миссии, которую проводили в 1970-х и 1980-х годах для установления связи с восточногерманскими властями от имени партии христианских демократов.

– В ГДР жили неплохие люди, – сказал он мне. – У них были благие намерения по поводу системы социального обеспечения, но экономика не позволяла ее создать.

Уловить намек не составило труда.

– Вы сравниваете нас с ГДР, а меня с благонамеренным министром, который пытается внедрить нежизнеспособную политико-экономическую систему? – уточнил я. – Позвольте заверить вас, Вольфганг, что, пускай ваши друзья в Греции, возможно, говорят обо мне другое, я на самом деле убежденный сторонник демократии и плюрализма, а еще верю всей душой в общее будущее Европы. Как и мои товарищи по СИРИЗА, кстати. У нас столько же общего с методами и ресурсами ГДР, сколько у ХДС с режимом Пиночета, то есть ничего!^[186] Что же касается наших предложений по пенсиям и социальным пособиям, это неотъемлемая часть новой бюджетной политики, которая сулит небольшой, но стабильный профицит бюджета. Финансовая и экономическая устойчивость страны – наш первейший приоритет. Грекам надоело жить в дефиците.

Шойбле немедленно дал, что называется, задний ход и принялся уверять, что подобных сравнений у него и в мыслях не было.

Обращайтесь в институты!

Оставив это малоприятное недоразумение позади, я вновь вернул беседу к реструктуризации долга и своим предложениям по обмену облигаций. Шойбле даже не взглянул на мою записку, высокомерно передал ее одному из своих младших министров и обронил, что это вопрос «институтов»; он использовал то самое слово, которое я употребил на нашей совместной с Йеруном Дейсселблумом пресс-конференции в Афинах, из чего следовало, что даже министру финансов Германии теперь некомфортно произносить слово «Тройка». Типично для Берлина. Всякий раз, когда мы делали какое-либо предложение канцлеру Меркель или министру Шойбле, будь то долги, приватизация, пенсии, уклонение от уплаты налогов или что-то еще, нас попросту отсылали к «институтам». Подразумевалось, что прямые переговоры между Берлином и Афинами невозможны; это ни к чему^[187].

Евклид очень кстати позволил себе вмешаться в разговор (отмечу, что остальные представители немецкой стороны хранили молчание, вещал один Вольфганг). Тщательно подбирая слова, Евклид указал, что безответственно передавать вопросы, имеющие большое политическое значение, на усмотрение технократов, которые успели доказать свою неспособность справиться с греческим финансовым, долговым и социальным кризисом. Это замечание раскрывало всю абсурдность позиции Шойбле. Я порадовался этому вмешательству, ибо слова Евклида, как говорится, повысили ставки и позволили мне внести примирительную нотку в дискуссию. Если мы действительно обратимся к «институтам» со своими предложениями, то для достижения успеха и заключения эффективной сделки в наших общих интересах гарантировать период «мира и спокойствия», то есть финансовой стабильности. Вольфганг кивнул, как будто соглашаясь.

Пришлось напомнить о позиции президента Еврогруппы. Я поведал, как Дейсселблум угрожал мне закрытием греческих банков в моем кабинете, всего через три дня после того, как я вступил в должность.

– Сами понимаете, веселого мало, – сухо заключил я.

Вольфганг очевидно рассердился.

– У Йеруна не было причин ехать в Грецию. Никто его не посылал.

Искренняя злость Шойбле убедила меня в том, что Йерун действовал по собственной инициативе. Вероятно, он проявил самостоятельность в расчете на легкую победу; что ж, инициатива, как известно, наказуема, и его хозяин справедливо на него разгневался. Под градом упреков ловлю похвалу

На положенной по протоколу пресс-конференции Вольфганг вновь принял суровый публичный облик и сообщил собравшимся журналистам, что мы провели полезную встречу, в ходе которой он «разъяснил» Греции, что у той имеются «обязательства» и их необходимо соблюдать, вне зависимости от того, какая партия формирует правительство.

– Мы согласились не соглашаться, – заявил Шойбле, развеяв всякое предположение о том, что дискуссия позволила нам найти общий язык.

– Мы не согласны даже в этом, – вставил я.

Мне хотелось дать понять, что Шойбле не желал обсуждать никакой конкретики, однако ситуация изменилась: Греция обзавелась министром финансов, который не готов брать под козырек только потому, что греческое государство обанкротилось. Далее я сделал заявление, направленное на преодоление наметившегося раскола между обычными немцами и обычными греками.

– Кое-кто грезит наяву, будто возможное решение проблемы заключается в разделении наших народов, – сказал я.

К счастью, сегодня я нахожусь в гостях не только у министра финансов крупнейшей европейской экономики. Прежде всего, я нанес визит европейскому государственному деятелю, для которого единство Европы есть проект всей жизни; за деятельностью и усилиями этого человека по объединению Европы я с неослабевающим интересом слежу с 1980-х годов. Сегодня я сообщил министру Шойбле, что в лице моего правительства он обрел потенциального партнера, готового искать способы решения различных проблем, затрагивающих не одну Грецию, но Европейский союз в целом.

Затем я повернулся к Вольфгангу.

От нашего правительства вы вправе ожидать рациональности. Вы вправе ожидать предложений, которые будут ориентированы на интересы не обычного грека, а на интересы обычного европейца – не важно, немца, словака, финна, испанца или итальянца. Вы вправе ожидать от нас непоколебимой приверженности общему делу, откровенности и честности, без каких-либо тактических хитростей и уверток. Таковы обязательства, которые мы готовы принять. Взамен мы просим поделиться с нами наиболее, пожалуй, ценным товаром, а именно временем. Мы просим о короткой паузе, за которую наше правительство сможет подготовить для наших партнеров – МВФ, ЕЦБ и Европейской комиссии – всеобъемлющие предложения и составить «дорожную карту» на краткосрочную, среднесрочную и долгосрочную перспективы.

Что касается вызовов перед ЕС как таковым, я заметил, что следует уважать достигнутые и заключенные договоренности, дабы не погубить нежные ростки демократии. Будучи недавно в Париже, я сказал французскому министру финансов, что словно вернулся домой, что Франция для греков – один из источников духовности. В Берлине я испытал схожие чувства, ведь на протяжении без малого двух столетий земля, породившая Гёте, Бетховена, Гегеля и Канта, служила источником вдохновения для греков, каких бы политических взглядов они ни придерживались. Но есть и нечто большее, что связывает Грецию и Германию.

Как министр финансов в правительстве, которое столкнулось с чрезвычайными обстоятельствами, вызванными чудовищным долговым кризисом, я считаю, что немецкий народ способен понять нас лучше, чем какой-либо другой. Людям, обитающим на этой земле, прекрасно известно, какова вероятность того, что разруха в экономике заодно с продолжительным национальным унижением и бесконечной безнадежностью обернутся в один трагический день возвышением нацизма. Когда вернусь сегодня вечером в Афины, я приду в парламент, в котором третья по представительству партия – это нацисты. Когда наш премьер-министр возложил венок к памятнику героям в Афинах сразу же после принятия присяги, это был осознанный акт противодействия возрождению нацизма^[188]. Германия может гордиться тем, что она искоренила нацизм. Увы, жестокая ирония истории состоит в том, что ныне нацизм поднимает свою уродливую голову в Греции, стране, которая в 1940-х годах вела против него отчаянную борьбу. Нам нужна помощь немецкого народа в противостоянии с мизантропией. Нам нужны друзья в этой стране, чтобы мы оставались стойкими приверженцами послевоенного устройства Европы; чтобы никогда больше депрессия наподобие той, которая случилась в 1930-х годах, не разделяла гордые европейские страны. Мы твердо намерены выполнить свой долг в этом отношении. И я убежден, что наши европейские партнеры нас поддержат.

На следующий день немецкая пресса раскритиковала меня за то, что я осмелился упомянуть нацистов в присутствии министра финансов Германии – да еще в бывшем здании авиационного министерства Геринга. Между тем греческие националисты восхваляли меня за то, что я назвал Шойбле нацистом. Вот уж дилемма – чего больше пугаться, упрека или похвалы?

«Сименс»

Нам с Вольфгангом начали задавать вопросы. Один из вопросов касался компании «Сименс», немецкого промышленного концерна, и человека по имени Михалис Христофоракос, который возглавлял представительство концерна в Греции. Несколько лет назад случился скандал: в ходе расследования, которое начали США, возникло предположение, будто Христофоракос подкупал греческих политиков ради получения «Сименс» греческих государственных контрактов. Вскоре после того, как греческие власти затеяли собственное расследование, Христофоракос сбежал в Германию, где и был арестован. Однако немецкий суд препятствовал его экстрадиции в Афины.

– Скажите, министр, – спросил журналист, – вы не объяснили вашему немецкому коллеге, что немецкое правительство обязано помочь греческому в ликвидации коррупции, экстрадировав господина Христофоракоса в Грецию?

Я попытался дать взвешенный и разумный ответ:

– Уверен, что немецкие власти понимают важность содействия нашему ослабленному государству в борьбе с коррупцией. Также я уверен, что мои коллеги в Германии сознают, насколько важно, чтобы нигде в Европе не применялись двойные стандарты.

А что сказал доктор Шойбле? С безразличным видом он изрек, что данный вопрос не относится к компетенции министерства финансов. Безусловно, он был прав с формальной точки зрения. Однако сам случай с «Сименс» и стремление Шойбле умыть руки наглядно показали, что именно грозит Греции и всей Европе.

Как мне часто доводилось отмечать, на севере Европы широко распространено убеждение, будто континент заселен трудолюбивыми законопослушными муравьями, с одной стороны, а также ленивыми, избегающими уплаты налогов стрекоз; все муравьи живут на севере, а зловредные стрекозы почему-то обитают преимущественно на юге. Реальность же оказывается гораздо более запутанной и зловещей. Коррупция не ведает границ, существует как на севере, так и на юге. Это касается и транснациональных корпораций, связи которых с истеблишментом давно преодолели национальные границы. Отчасти справиться с этой разветвленной сетью мешает нежелание истеблишмента признавать ее истинную природу. Когда Христофоракоса обвинили в том, что он подкупал политиков, я ничуть не удивился: по любопытному стечению обстоятельств мой собственный дядя ушел в отставку с того же поста в «Сименс» в конце 1970-х годов, под давлением обвинений в том же самом проступке. Вместе с миллионами греков я возмущался тем, что немецкие власти отказываются выдать Христофоракоса греческому правосудию. Еще больше возмущал тот факт, что в Афинах Стурнарас, мой бывший друг, который занимал тогда пост министра финансов, внес на рассмотрение парламента 28 августа 2012 года предложение о досудебном урегулировании инцидента с «Сименс», тем самым снимая все обвинения в адрес компании и готовя почву для оправдания как Христофоракоса, так и тех греческих политиков, чьи карманы он, что вытекало из данных расследования, набивал.

Эта совместная пресс-конференция с Шойбле положила начало информационной травле, особенно в Германии, где меня выставляли «антигерманистом», противником реформ, самовлюбленным защитником греческой расхлябанности и неэффективности. Хорошо известно, что если ложь повторять неоднократно, она прилипает. Через несколько месяцев после моей отставки Евклида стали характеризовать в прессе как здравомыслящего, ответственного, прежде недооцененного министра, который добился возвращения к переговорам и спас Грецию от моего дилетантского упрямства. При этом опускалось, что Евклида и Алексиса фактически вознаградили за прекращение сопротивления не только идеологии Подкормистана, но и попыток разрушить могущественную сеть, которая связывает такие компании, как «Сименс», с банками и политиками Греции и Германии.

В момент, когда я пишу эти строки, Михалис Христофоракос продолжает жить на свободе в Германии; Стурнарас по-прежнему занимает должность председателя правления центрального банка Греции, а скандал с концерном «Сименс» до сих пор не обернулся обвинениями и судебным преследованием ни для одного из политиков. Доктор Шойбле и Евклид продолжают имитировать переговоры, которые все надежнее загоняют Грецию в долговую кабалу, а в греческом парламенте, что удивительно, рассматривается обвинение в государственной измене – против меня. Ватерлоо социальной демократии

После Вольфганга Шойбле меня принял в министерстве экономики Зигмар Габриэль. Почти все ждали, что это будет, так сказать, бальзам на душу, что обходительный вице-канцлер и лидер СДПГ утешит меня после жестокой схватки в министерстве финансов. Но сам я не предавался подобным мечтам, в том числе памятуя об ужине накануне вечером с сотрудниками Габриэля, Йоргом Асмуссеном и Йеромином Цеттельмайером.

Встреча в офисе Габриэля – на ней присутствовали также Йорг, Йеромин, Евклид и наш посол в Берлине – прошла великолепно. Она во многом копировала мою встречу с Мишелем Сапеном в Париже несколькими днями ранее. Те же банальности, те же клятвы в солидарности, пока смерть нас не разлучит и даже после. «Ваш успех будет нашим успехом», – сказал мне Зигмар в начале встречи. Он добавил, без малейших подсказок с моей стороны, что с Грецией обошлись несправедливо, и Европа нескоро отмоется от этого клейма, от этого позора, прямого следствия доминировании христианских демократов в политике ЕС в период кризиса еврозоны 2010 года. Когда я заметил, что избрание нашего правительства позволяет Европе действовать сообща, не только в избавлении Греции от долгов, но и в контексте переориентации существующих институтов на обеспечение макроэкономической стабильности, которая необходима для противодействия подъему национализма, правого популизма и ксенофобии, Габриэль откровенно обрадовался. Он даже внимательно выслушал мои объяснения основных положений нашего «Скромного предложения» и пообещал внимательно изучить брошюру.

Затем беседа перешла на обсуждение сугубо греческих проблем. Я рассказал о своем плане обмена облигаций и вручил Зигмару свою неофициальную записку. Он благосклонно, как мне показалось, ее принял и даже позволил себе обронить, что реструктуризация долга давно назрела. Но далее предпочел сосредоточиться на уклонении от уплаты налогов и на промышленном развитии. Я не возражал, поскольку тем самым мне представилась возможность подробно растолковать, что именно пытается делать моя команда «неприкасаемых», программными методами выявляющая налоговых мошенников; вдобавок я изложил проект создания банка развития, который под гарантии оставшихся государственных активов Греции будет привлекать внутренние инвестиции в рамках промышленной политики, нацеленной на стимулирование наиболее перспективных отраслей производства.

Габриэль вежливо меня выслушал, но его больше интересовал практический вопрос. Яхтинг в Греции прошлым летом был замечательным, сообщил он, однако почему настолько сложно после швартовки едва ли не в любой из гаваней оплатить причальный сбор? Он даже обратился к офицеру береговой охраны, но тот успокоил: «Все в порядке. Не суетитесь, давайте деньги мне», – и никакой тебе квитанции об оплате, никаких других признаков надлежащего оформления.

Я согласился с тем, что неформальность подхода нередко маскирует мелкую коррупцию, а последняя оказывает кумулятивное воздействие на экономику и на общество в целом; это действительно серьезная проблема, на решение которой у моего министерства попросту нет ресурсов. Еще я рассказал Габриэлю, что летом 2014 года число гостей на Миконосе и Санторини, двух островах архипелага Киклады, наиболее популярных среди туристов, фактически удвоилось, а налоговые поступления за тот же период сократились на 40 %. Когда я попытался обсудить эту скандальную ситуацию с главой подразделения по борьбе с экономическими преступлениями в моем министерстве, мне объяснили, что в результате многолетних сокращений и стремления «Тройки» отодвинуть подразделение на второй план штат сократился до всего-навсего менее ста человек на всю Грецию. Если офицеры подразделения выдвигались на Миконос или Санторини, преступники получали известие об этом еще до того, как паром выходил из гавани Пирея.

Чтобы ликвидировать эти коррупционные практики, сказал я Габриэлю, требуются инновационные методы, этакий современный страх Божий для налоговых мошенников. Он согласился и добавил, что о честности можно говорить только в случае, если владельцы бизнеса будут знать, что любой следующий клиент может оказаться сотрудником налоговой службы. Я ответил, что уже прикидываю, не разрешить ли налоговой инспекции привлекать к работе дополнительный персонал, который станет выдавать себя за постоянных клиентов баров, ресторанов, АЗС, больниц и так далее. Эти люди будут лишены правоохранительных полномочий, их задача лишь в том, чтобы фиксировать оплату в электронной форме, дабы власти впоследствии могли вмешаться, если появятся основания для расследования или уголовного преследования. Едва разойдется слух, что у налоговой службы есть свои глаза и уши, гигантская сумма мелких операций выйдет из тени, принеся значительное облегчение государственной казне. Габриэль восхитился этой идеей и по дороге в пресс-центр на очередную совместную пресс-конференцию всячески советовал мне реализовать данный проект.

Когда мы заняли отведенные нам места перед камерами, микрофонами и журналистами, я вдруг понял, что у меня дежа-вю. Я будто вновь перенесся в Париж. Габриэль в мгновение ока преобразился. В очередной раз европейский социал-демократ попытался на публике перещеголять Шойбле. Все разговоры о совместном социал-демократическом проекте Греции и Европы были забыты. Общая позиция в отношении промышленной политики, прекращения политики жесткой экономии и необходимости реструктуризации долга исчезла, растворилась в нигде. Всякое сходство мыслей по поводу борьбы с налоговыми уклонистами словно испарилось. Взамен я получил агрессию в адрес нашего правительства, а еще мне прочитали суровую лекцию об обязательствах перед кредиторами, погашение долга перед которыми – наша первостепенная обязанность, и никакие переговоры тут неуместны. Усугубляя нанесенное оскорбление, он упомянул о «гибкости», которую, оказывается, проявляла «Тройка».

Я и до того был невысокого мнения о европейской социал-демократии, а ужин накануне вечером с Йоргом и Йеромином меня в этом мнении лишь укрепил; потому я нисколько не стушевался и ответил, как уже привык: наше правительство намерено добиваться стабильного развития страны через поступательную реализацию малых шагов, но требует радикального пересмотра провальной греческой программы «Тройки». Когда мы выходили из пресс-центра, я спросил Зигмара, просто ли ему было говорить одно наедине и совсем другое на публике.

– Лично я так не умею, – добавил я.

Он ответил, что не понимает, о чем я говорю, но обмолвился, что коалиция с христианскими демократами налагает свои ограничения. Я сказал, что ему следует присмотреться к опыту ПАСОК, греческой социал-демократической партии, которая славилась привычкой подстраиваться под коалиционное сотрудничество с консерваторами из «Новой демократии».

– Их поддержка упала с 40 до 4 % голосов. Мне бы не хотелось, чтобы партия Вилли Брандта пошла тем же путем^[189].

Месяц спустя я предложил «институтам» от имени налоговой службы Греции привлекать дополнительный персонал ради преобразования греческого социального уклада, ради того, чтобы покончить с мелкой коррупцией. Именно это предложение мы обсуждали с Зигмаром Габриэлем, и оно являлось частью обширной программы налоговых реформ; важнейшей из всех, пожалуй, представлялось обязательное «оцифрование» транзакций и ограничение операций с наличностью суммой в 50 евро. Чиновники «Тройки» допустили утечку в прессу, и та не замедлила отреагировать. Утверждалось, что вместо серьезных реформ, на которых якобы настаивала «Тройка» (вроде повышения ставки НДС в гибнущей экономике, где люди старались не платить вообще никаких налогов), я развлекаюсь составлением глупых предложений, нанимаю подставных туристов и домохозяек и поощряю греков стучать на своих соседей.

Выступил ли Зигмар Габриэль (или кто-либо из его окружения) в защиту тех идей, которыми он так восторгался и на осуществлении которых настаивал? Мой ответ вряд ли вас удивит. Его канцелярия активно распространяла пропаганду насчет моей «глупости». Если кого-либо занимает вопрос о природе и причинах общего Ватерлоо нынешней европейской социал-демократии, эта история способна дать кое-какие подсказки. Конечно, по сравнению с тем, как Зигмар Габриэль повел себя четыре месяца спустя, в последнюю неделю июня 2015 года, эта внезапная перемена его убеждений не заслуживает даже отметки на шкале политической трусости.

Глава 8

Предварительный расклад: жест на 70%

Утром в субботу, 7 февраля, я присутствовал на первом заседании нашего кабинета министров. В голове крутилось язвительное замечание Оскара Уайльда о демократии: она неприемлема «и противоречит человеческой природе. Именно потому и стоит» ее устанавливать^[194]. Потратив впустую несколько драгоценных часов на сугубо, по сути, церемониальное мероприятие, где слишком многие из нас говорили слишком долго, а сказали слишком мало, я поспешил обратно в свой кабинет, где команда банка «Лазар» и мои соратники продолжали готовить три документа, с которыми мне предстояло ехать в Брюссель.

Я чувствовал, что подготовка идет удовлетворительно. Наш анализ приемлемости долга, к которому также дистанционно приложил руку Джефф Сакс, содержал неопровержимые эмпирические выводы и прогнозы и выглядел наглядной иллюстрацией необходимости обмена облигаций и реализации той бюджетной политики, на которой я настаивал. Программа реформ впечатляла размахом, прежде всего это касалось управления государственными активами и невозвратными банковскими кредитами, пусть даже ключевые министерства (труда, энергетики, здравоохранения и окружающей среды) отделались отписками. Наконец, предложенная альтернатива программе «Тройки» представлялась вполне разумной: наш план состоял в том, чтобы разделить «Тройку» на составные элементы; ЕЦБ при этом сосредотачивался на своей основной миссии, а именно на поддержании банков и обеспечении стабильности финансовых рынков, МВФ оказывал техническую помощь по ряду направлений, а Европейская комиссия отвечала за политические переговоры с греческим правительством.

К вечеру воскресенья все три документа были готовы, что позволило мне сфокусироваться на подготовке к моему первому выступлению в парламенте – с программным заявлением, содержавшим набросок экономической политики на весь срок полномочий парламента; выступать надо было следующим утром. До заседания Еврогруппы оставалось всего двадцать четыре часа, а потому грядущее выступление заодно предоставляло возможность поделиться своими идеями с парламентариями и продемонстрировать, как именно я собираюсь выдвигать мои предложения еврочиновникам. С учетом всего перечисленного я выделил в своей речи четыре основных принципа: честность, аналитика, бескомпромиссная умеренность и проявление доброй воли по отношению к нашим кредиторам.

– Дамы и господа, – начал я свое выступление в понедельник, – хочу предложить вам инновационный шаг: я пришел сюда, чтобы правдиво рассказать об экономической ситуации в стране, не следуя примеру предыдущих министров финансов, которые выдавали крах нашей экономики, находящейся в свободном падении, за ее выздоровление.

Я пообещал впредь именовать наше государство банкротом до тех пор, пока мы не восстановим платежеспособность. Именно это я подразумевал под честностью.

Далее я предположил, что неспособность предыдущих правительств вызволить Грецию из ее бедственного положения объяснялась тем, что они сознавали «невозможность условий, которые нельзя выполнить, даже при искреннем желании»; это осознание делает сменявшие друг друга греческие правительства виновными в осуществлении прежней политики почти в такой же степени, в какой виновны в ней к кредиторы, навязавшие нам невыполнимые требования^[195].

Принцип аналитики в моем понимании сводился к следующему: будь программа «Тройки» горьким и противным лекарством, способным излечить нашу болезнь, я бы горячо рекомендовал ее принять. «Но это не так. Ее программа губительна и сводит Грецию в могилу», – заключил я. Наилучшая стратегия состоит в том, чтобы от нее отказаться. В противном случае ее дефляционные последствия грозят всему Европейскому союзу, и это заметно с 2010 года, а единственными бенефициарами оказываются ультраправые и враги либеральной демократии.

По поводу бескомпромиссной умеренности я высказался так:

Завтра я сообщу своим коллегам по Еврогруппе, что мы придерживаемся правила преемственности относительно обязательств предыдущего правительства и не намерены его нарушать… Наше правительство отнюдь не единственное демократическое правительство еврозоны. Да, нас избрал народ, но то же самое могут сказать другие восемнадцать министров финансов, заседающие в Еврогруппе… Это означает, что нужно находить общий язык, наводить мосты и преодолевать разногласия… Потребуется добрая воля всех сторон и период спокойствия, без тех угроз в наш адрес, которые, к сожалению, уже прозвучали… Я обязуюсь не предлагать в ходе переговоров никаких законопроектов, которые способны помешать нам добиться небольшого первичного профицита бюджета. В то же время я рассчитываю, что наши партнеры серьезно отнесутся к нашим предложениям и выкладкам… Вот что такое переговоры с моей точки зрения.

Со скамеек оппозиции донеслись протестующие возгласы депутатов от «Новой демократии» и ПАСОК. «Да говорите о чем угодно, – кричали мне, – только не порывайте с «Тройкой»! Никаких ультиматумов!» На это я дал единственно возможный, продиктованный логикой ответ.

Если ты не представляешь, как прервать переговоры, не стоит их даже начинать. Если не готов признать возможность тупика, утешайся ролью просителя, который умоляет деспота даровать ему несколько привилегий, но в конечном счете покорно принимает любое решение деспота. 25 января нас избрали не для этого. Нас избрали для того, чтобы мы вступили в переговоры. Это означает, что мы должны стремиться к соглашению, но предполагать худшее, то есть разрыв отношений. Вот что я обещал своим избирателям, вот какое послание миру мы несем. У вас был шанс избавить страну от долговой кабалы, изображая из себя образцовых узников; теперь наша очередь попытаться спасти Грецию – посредством справедливых и честных переговоров.

Вспыхнул жаркий спор, хотя я еще не успел озвучить наиболее противоречивую свою идею, а именно – не сказал о необходимости сделать жест доброй воли по отношению к нашим кредиторам: «Выступая надежными партнерами, мы должны включить в нашу программу реформ до 70 % условий текущей программы и дополнять существующий план борьбы с гуманитарным кризисом, который обрушился на наш народ после долгих лет политически мотивированного отрицания его природы и последствий».

Официальный документ, описывающий греческую программу, именовался «Меморандумом о взаимопонимании» (МВ) и представлял собой перечень реформ (достижение целевых показателей политики жесткой экономии, институциональная ликвидация социальных льгот, приватизация, административная и судебная реформы и т. д.), которые предыдущее правительство получило от «Тройки» и одобрило в качестве условий выделения Греции второго «спасительного» кредита. Мы никоим образом не могли выполнить эти условия в полном объеме, поскольку иначе обрекли бы народ на страдания без какой-либо выгоды для страны (и не забудем, что более 90 % средств этого «спасительного» кредита поступило в Грецию еще до нашего избрания). Однако тщательное изучение списка реформ МВ в 2012 году позволило мне заключить, что значительная часть предложений может быть реализована без серьезного ущерба для населения. Обязательство провести эти реформы, составлявшие около 70 % списка МВ, в обмен на удовлетворение наших требований (и категорический отказ от осуществления поистине губительных оставшихся 30 %) было стратегически верным шагом. Как я писал в своей заметке для газеты «Нью-Йорк таймс», когда ведешь переговоры с позиций относительной слабости, разумно согласовывать любые компромиссы заранее, а дальше нужно четко придерживаться достигнутых договоренностей.

Это мое предложение породило хаос в зале: партии истеблишмента принялись упрекать меня в том, что я бросаю бессмысленный вызов «Тройке», а левые критиковали за то, что я иду на чрезмерные уступки. На следующее утро я воспользовался полномочиями министра финансов и завершил прения, которые предшествовали парламентскому голосованию о доверии новому правительству. В завершение своего вступления я постарался успокоить страсти.

Для нас кредит, который мы отвергаем, означает одно: выделение новых займов, которые будут суммироваться с текущими неплатежами по государственному долгу и долгам частного сектора, да еще в условиях падения доходов, из которых предполагается погашать старые и новые долги… Что за извращенная логика спасения? Уж увольте, но такая логика нам совершенно не подходит. Мы не согласны длить унижение Греции, увеличивая пропорцию долга и доходов или повышая налоговые ставки для тех, кто и без того обескровлен карательным налогообложением. Мы не примем ни одного условия «Меморандума о взаимопонимании», которое обрекает греческих граждан в жертву на алтаре отрицания реальности.

Однако, прибавил я, соглашение требует компромисса с обеих сторон. Многие из мер, перечисленных в «Меморандуме», выглядят приемлемыми и могут быть осуществлены без каких-либо жертв, которые мы не согласны приносить. Более того, отдельные предложения, например, идея введения минимального гарантированного дохода, кажутся желательными.

В обычных обстоятельствах мою позицию наверняка сочли бы разумной и умеренной. В конце концов, она ведь возмутила тех, кто выступал за крайности – убежденных сторонников «Грексита», с одной стороны, и преданных «Тройке» апологетов послушания с другой стороны. Но греческие обстоятельства никак нельзя было назвать обычными.

Привлечение ОЭСР

Прежде чем отправиться в Брюссель на заседание Еврогруппы, я принял в министерстве делегацию Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Созданная Вашингтоном в 1950 году для реализации плана Маршалла в послевоенной Европе, ОЭСР являлась одним из трех основных институтов, учрежденных Соединенными Штатами Америки для предотвращения новой Великой депрессии (а также для сдерживания «советского медведя»). Двумя другими институтами выступали МВФ и Всемирный банк.

Так получилось, что у меня сложились хорошие личные отношения с генеральным секретарем ОЭСР Анхелем Гурриа. Наша приязнь возникла из осознания необходимости реструктуризации чрезмерных долгов. Анхель добился известности на посту министра финансов Мексики, сумев договориться о списании значительной части государственного долга в 1980-х годах. Еще когда я даже не предполагал, что стану министром финансов Греции, он пригласил меня в Париж прочитать лекцию о еврокризисе и встретиться с ним и его командой в рамках регулярного «клубного» обсуждения проблем глобализации и капиталистического развития. После судьбоносной встречи с Алексисом в ноябре 2014 года, когда я принял предложение войти в правительство, я восстановил былой контакт с Анхелем и его командой. У СИРИЗА не было необходимого опыта для самостоятельной разработки полноценной программы реформ. Участие престижного международного института не только гарантировало помощь в разработке этой программы, но и сулило, по завершении разработки, «зонтик» авторитета, под которым гораздо удобнее отбиваться от неизбежной критики.

Делегация ОЭСР прибыла во вторник, 10 февраля. Я встретил их в саду на крыше «Гран Бретань», исторического отеля на площади Синтагма. За ужином мы обсудили ситуацию в Греции и пришли к полному согласию по поводу возобновления сотрудничества. Моя единственная просьба заключалась в том, чтобы они публично отказались от своих так называемых «наборов», то есть от реформ, которые ОЭСР компоновала в «комплект» по просьбам «Тройки» и предыдущих греческих правительств; эти реформы затрагивали простых людей. Анхель пообещал, что мы начнем все сначала, и признал, что «наборы» – не лучшее оружие в арсенале ОЭСР.

Ужин затянулся до полуночи. На следующее утро мы встретились снова, на сей раз в Максимосе, перед камерами, в пышной, даже помпезной обстановке. Генерального секретаря ОЭСР приветствовали премьер-министр Греции, вице-премьер Драгасакис, министр финансов (я) и министр экономики Стафакис; тем самым мы официально извещали мир, что новое правительство СИРИЗА готово тесно сотрудничать с богатыми странами в разработке новой программы реформ, нацеленной на развитие. В своем ответе на приветственную речь Алексиса Анхель Гурриа высоко оценил перспективы партнерства и, как мы договаривались, покритиковал «наборы» ОЭСР, сообщив, что вместо них будут предложены иные, более подходящие к местным условиям рыночные реформы.

Мои признательность и уважение к бывшему министру финансов Мексики тем утром многократно выросли. Он знал, что «Тройка» будет недовольна и что ОЭСР ощутит на себе последствия этого недовольства. Но, слушая его речь, я думал, что ведь и вправду вполне возможно объединить усилия с авторитетными международными институтами, возможно сделать их партнерами, а не антагонистами; в нашей ситуации это был глоток свежего воздуха в зловонной атмосфере застоя и безнадежности. Через несколько минут после окончания официальной церемонии я уже сидел в машине и ехал в аэропорт, чтобы лететь в Брюссель. Меня ждало заседание Еврогруппы. В Еврогруппе

Тюрьмы не попадают в новости, если заключенные страдают молча. Но если они бунтуют, а власти принимают меры по подавлению бунта, к тюрьме съезжаются грузовики со спутниковыми тарелками. Еще раньше, чем мой самолет приземлился в Брюсселе, пресса принялась цитировать речь Алексиса в парламенте как доказательство того, что мы сворачиваем реформы и копаем себе могилы^[196]. Когда я прибыл в здание Европейской комиссии, где назначили заседание Еврогруппы, количество журналистов вокруг поражало воображение.

Перед самым заседанием я встретился с директором-распорядителем МВФ Кристин Лагард. Ее позитивное отношение и готовность прислушиваться к нашим предложениям изрядно меня вдохновили. (Под конец заседания Еврогруппы Кристин попросила меня все-таки выполнять условия текущей программы, хотя и признала честно, что та обречена на провал; см. подробнее в главе 2.) Журналистам, дожидавшимся комментариев, она сообщила следующее: «Эти люди компетентны, умны и разбираются в стоящих перед ними проблемах. Мы должны их выслушать. Мы начинаем работать вместе, и это длительный процесс, который только начинается».

Шагая по коридору к залу заседаний, мы натолкнулись на Йеруна Дейсселблума. Когда он увидел, что мы с Кристин дружески беседуем, его лицо вытянулось и сделалось угрюмым. Возможно, ему вспомнилось, как он скоропалительно примчался ко мне в Афины – и что из этого вышло. Мы вошли в зал и заняли свои места.

Еврогруппа – интересное образование. Она не имеет легального статуса, не фигурирует ни в одном из документов ЕС, но при этом является органом, который принимает в единой Европе наиболее важные решения. Между тем большинство европейцев, в том числе большинство политиков, почти ничего не знает о ее деятельности. Обсуждения ведутся за громадным прямоугольным столом. Министры финансов рассаживаются вдоль длинных сторон, каждого сопровождает один помощник, представляющий своего министра в рабочей группе Еврогруппы. Однако реальной властью обладают те, кто обычно сидит в торцах стола.

На этом заседании у торца слева сидел президент Еврогруппы Йерун Дейсселблум. Справа от него место занял Томас Визер, председатель рабочей группы Еврогруппы, истинный хозяин положения; слева сидели представители МВФ – Кристин Лагард и Поул Томсен. У другого торца расположился Валдис Домбровскис, комиссар ЕС по вопросам евро и социального диалога, в чьи обязанности входило контролировать (от имени Вольфганга Шойбле) Пьера Московичи, еврокомиссара по экономическим и финансовым вопросам, сидевшего слева от латыша. Справа от Домбровскиса уселся Бенуа Кере, за его спиной – Марио Драги, представлявший ЕЦБ.

В том же углу стола, что и Драги, но с длинной стороны и под прямым углом к нему, разместился Вольфганг Шойбле. Столь близкое соседство время от времени приводило к напряженности, которая улавливалась невооруженным глазом, но о причинах ее оставалось лишь догадываться. Неподалеку от Шойбле я рассмотрел его, так сказать, чирлидеров – министров финансов Финляндии, Словакии, Австрии, Португалии, Словении, Латвии, Литвы и Мальты. Мне отвели место почти по диагонали напротив Шойбле, рядом с другими представителями стран-«расточительниц», явно с умыслом посаженными вместе: слева сидел ирландец Майкл Нунан, справа – испанец Луис де Гиндос, а по соседству с де Гиндосом итальянец Пьер Карло Падоан. Француз Мишель Сапен тоже влился в наши ряды, его усадили рядом с Падоаном.

Обычно на заседаниях Еврогруппы устраивают замысловатый ритуал, иллюстрирующий то обстоятельство, что «Тройка» целиком подчинила себе континентальную Европу (это, кстати, была одна из причин, по которым кошмарная драма Греции, собственно, и породившая «Тройку», имела такое значение). Всякий раз, когда на обсуждение выносился какой-либо вопрос – будь то государственный бюджет Франции или события вокруг кипрских банков, – Дейсселблум объявлял тему, а затем предлагал представителям институтов высказываться по очереди: сначала Московичи от имени Европейской комиссии, затем Кристин Лагард (или Поулу Томсену в ее отсутствие) от имени МВФ, затем Марио Драги от имени ЕЦБ (или Бенуа Кере в тех редких случаях, когда Марио отсутствовал)^[197]. Лишь после того, как эти назначаемые (а не избираемые) чиновники давали свою оценку и определяли тон и сроки обсуждения, избранные министры получали возможность выступить. Кроме того, почти на всех заседаниях, на которых я присутствовал, министров обделяли содержательной информацией по обсуждаемым темам. Разумный и беспристрастный наблюдатель поневоле пришел бы к выводу, что цель заседаний Еврогруппы заключается в министерском одобрении и утверждении решений, заблаговременно принятых тремя институтами.

Однако заседание Еврогруппы в феврале 2015 года отличалось от обычных. Впервые одну из стран представлял министр финансов, которого избрали на волне противостояния «Тройке», фактически олицетворявшей Еврогруппу. Потому-то в зале витало предвкушение конфликта. Перед заседанием Дейсселблум позвонил Алексису с предложением временно изменить правила, которые ограничивали число представителей каждого государства не более двух. Поскольку, мол, это первое заседание для нашего правительства и оно имеет жизненно важное значение для Греции, Йерун предложил привлечь к нему вице-премьера. В итоге, помимо ставленника Драгасакиса, Йоргоса Хулиаракиса, мне пришлось бы постоянно оглядываться на самого Драгасакиса. Мой помощник Вассилис посчитал, что тем самым Йерун, в сговоре с Алексисом, попытался уменьшить мой авторитет. Я, впрочем, не возражал, исходя из простого принципа: чем больше людей, тем веселее.

Преемственность против демократии

Министры финансов, впервые присутствующие на заседании Еврогруппы, получают возможность поведать о своих политических приоритетах. Меня тоже удостоили этой чести, и я начал с выражения сочувствия коллегам.

Понимаю, что вы устали от греческой драмы. Но поверьте – греческий народ устал от нее гораздо сильнее… Перед нашим правительством стоит задача заработать драгоценную валюту, не истощив запасы важного капитала: мы должны заслужить ваше доверие, не утратив доверие своего народа. Ведь народная поддержка – это действительно важнейший капитал Европы в борьбе за спасение Греции, за то, чтобы сделать ее стабильной и по-настоящему здоровой.

Далее я изложил планы нашего правительства по проведению полноценного финансового оздоровления, осуществлению подлинных реформ и строгому преследованию частных корыстных интересов.

– Почему вы должны верить, что мы преуспеем там, где проваливались другие греческие правительства? – риторически вопросил я. – Да просто потому, что мы не связаны ни с одной лоббистской группой… Мы не только примем на себя обязательства, мы проведем реформы.

Но для этого нам нужно заручиться народной поддержкой. А такая поддержка опирается на справедливое отношение. Вот почему, объяснил я, мы повторно принимаем на работу уборщиц и школьных дворников, которых, как признал суд, предыдущее правительство уволило незаконно по распоряжению «Тройки». Вот почему мы против сокращения пенсий по старости для проживающих за чертой бедности (и без того эти пенсии в Греции мизерные). Вот почему мы ищем способы постепенного восстановления минимальной заработной платы в частном секторе. Заверяю Еврогруппу в лице тех, кто собрался в этом зале, прибавил я, что ни один из этих малых шагов не окажет ощутимого финансового воздействия. Стоимость этих незначительных вмешательств в ситуацию ничтожна, зато они возрождают у людей ощущение справедливости. Считать же незаконное увольнение уборщиц реформой, а в восстановлении их на работе видеть доказательство отказа от реформ, нецелесообразно, если не абсурдно.

Дабы продемонстрировать нашу открытость к сотрудничеству с международными организациями, я упомянул о возобновлении контактов с ОЭСР и предложил налаживать тесное партнерство с МВФ и ЕЦБ в пределах их компетенций, а Европейская комиссия в этом случае могла бы выступать политическим посредником между Афинами и другими столицами Европы. Что касается приватизации и управления государственными активами, наше правительство не сковано догмами… готово оценивать каждый проект по отдельности и по достоинству. Спешная распродажа государственной собственности в ситуации, когда цены упали до минимума, не кажется разумной политикой. Вместо того правительство намерено создать банк развития, который объединит государственные активы, будет повышать их стоимость за счет изменения прав собственности и станет использовать их как залог при обеспечении финансами частного сектора, в сотрудничестве с европейскими инвестиционными учреждениями, такими как Европейский инвестиционный банк… Совместно с ЕЦБ мы создадим также госбанк для управления просроченными кредитами, чтобы коммерческие банки могли и далее поддерживать малый бизнес и греческие семьи.

Выборы против экономической политики

Драгасакис и Хулиаракис одобрительно закивали, когда я закончил. Луис де Гиндос, испанец справа от меня, казался обеспокоенным^[199]. Стоило мне умолкнуть, как Мишель Сапен, французский министр финансов, положил на бок табличку со своим именем (это стандартный способ просить слова). Йерун заметил и предложил французу высказаться.

Вскоре после заявления о моей готовности выполнить 70 % мероприятий по МВ в рамках нового партнерства я получил сообщение из Парижа: мол, французское правительство высоко оценило мой жест. А теперь Мишель пустился лирически осмыслять мою идею перекинуть мост от текущей греческой кредитной программы к планам нашего правительства и к заключению нового соглашения между Грецией и Еврогруппой. Прежде чем Сапен завершил выступление, Вольфганг Шойбле зловещим движением привел в боковое положение свою табличку. Позже я сообразил, что это был, наверное, первый и последний раз, когда Мишель Сапен осмелился выразить на заседании Еврогруппы недвусмысленную поддержку моим словам и идеям. Цепочка командования в рамках франко-германской оси должна была соблюдаться, как выяснилось, даже в первый час работы моего первого заседания.

Шойбле вперил в Сапена свой пронзительный взгляд и заговорил.

– Нельзя допускать, чтобы результаты выборов меняли экономическую политику страны, – начал он. – У Греции есть обязательства, которые не могут быть пересмотрены до завершения кредитной программы в соответствии с соглашениями между нашими предшественниками и «Тройкой». – Тот факт, что эта кредитная программа очевидно провалилась, его, по-видимому, не беспокоил.

Куда больше, чем уверенность Вольфганга Шойбле в том, что выборы не имеют значения, меня поразило его полное безразличие к отношению прочих к этой позиции. Его рассуждения были убийственно просты: если всякий раз, когда в каком-либо из девятнадцати государств-членов Еврогруппы сменится правительство, группе придется заново составлять общий план развития, совместная экономическая политика обречена на неудачу. Ну да, в чем-то он был прав: демократия действительно погибла в тот самый миг, когда Еврогруппа получила полномочия диктовать экономическую политику своим членам, не располагая при этом даже подобием федерального демократического суверенитета.

После выступления доктора Шойбле высказались и поддакнули несколько его чирлидеров, а их примеру последовали испанский, ирландский, даже бельгийский и австрийский министры финансов (хотя премьер-министры последних двух стран выразили поддержку нашему правительству на закрытых заседаниях)^[200]. Пускай многие участники заседания, в том числе министры финансов Литвы, Словакии и Словении, явно считали слова Шойбле по экономической политике истиной в последней инстанции, становилось очевидным, что даже противники мер жесткой экономии поддержат Германию (в случае Италии, Испании и Ирландии – из опасения, что «выскочка»-Греция сможет избежать того «наказания», которому они сами уже подверглись, а тогда их собственные народы, глядишь, захотят узнать, почему они согласились на пресловутую жесткую экономию). А небольшая, но сплоченная группа с Францией во главе боялась, видимо, что Шойбле припомнит им эту оппозицию в будущем, если они посмеют сказать «нет».

Когда мне предложили ответить, я попытался пролить свет на поистине платоновское презрение Вольфганга к демократии.

Рассуждения о том, будто нельзя допускать, чтобы выборы изменяли экономическую политику, вообще любую политику – настоящий подарок [основателю и лидеру Сингапура] Ли Куан Ю и его сторонникам, если не коммунистической партии Китая, которые придерживаются того же мнения. Конечно, существует давняя традиция сомневаться в эффективности демократического процесса. Но хотелось бы верить, что эта традиция давно забыта в сердце демократической Европы. Такое впечатление, что кризис евро повернул время вспять. Призываю вас объединиться и коллективно противостоять этому возвращению в прошлое. Демократия – не роскошь, доступная кредиторам и недоступная должникам. На мой взгляд, именно отсутствие подлинно демократического процесса в основе нашего валютного союза усугубляет кризис евро. Опять-таки, я могу ошибаться. Уважаемые коллеги, если вы считаете, что я ошибаюсь, если вы согласны с Вольфгангом, то приглашаю вас открыто сказать об этом. Давайте приостановим выборы в таких странах, как Греция, до завершения кредитных программ. Какой смысл тратить деньги на выборы и предлагать народам избирать правительства, которые все равно не смогут ничего изменить?

Драгасакис наклонился ко мне и вполголоса похвалил. Каковы бы ни были наши разногласия, он слушал меня с удовольствием. Но никто не успел ничего возразить или как-то прокомментировать – Дейсселблум объявил перерыв на десять минут, после которого заседание продолжится. Было уже 6 вечера, минуло полтора часа с начала встречи, но работа только начиналась: все понимали, что принципиальное значение имеет итоговое заявление, а не разговоры в процессе. Communique sans communication^[201]

До начала заседания я попросил секретариат раздать участникам заседания те три документа, которые мы подготовили, дабы все министры Еврогруппы могли ознакомиться с нашими предложениями на бумаге. Из секретариата сообщили, что возникли затруднения; Йерун Дейсселблум и Томас Визер подошли ко мне, чтобы объяснить, что распространить документы невозможно.

– Вы говорите, что не позволите раздать среди моих коллег несколько страниц с изложением наших идей по ключевым вопросам греческой кредитной программы, которую мы сегодня обсуждаем? – недоверчиво спросил я.

Да, именно так, ответили они. Но почему? В чем причина? Обоснуйте, пожалуйста, свой отказ, попросил я.

Ответ я получил уже в зале заседаний – от Вольфганга Шойбле. Он поведал, что, если бы ему вручили мои предложения, по закону следовало бы представить их в бундестаг, федеральный парламент Германии. А тогда, как говорится, весь ад вырвется на свободу, различные фракции и оппозиция примутся разбирать эти предложения под микроскопом. Как следствие, эти инициативы сгинут в бюрократической волоките, не получив даже шанса на рассмотрение в международных институтах. Вольфганг снова рекомендовал передать их напрямую в институты. (Упомяну здесь, что всякий раз, когда я пытался поделиться своими соображениями на бумаге с другими министрами на заседаниях Еврогруппы, мне препятствовали. Однажды Йерун сказал, что, вздумайся мне разослать свои предложения по электронной почте в другие министерства финансов, я нарушил бы протокол, а это означало, что предложения не подлежали бы рассмотрению.) Не желая конфликтовать сразу по всем вопросам – и дожидаясь черновика итогового заявления, – я предпочел промолчать.

Наконец раздали долгожданный черновик. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что для Греции документ неприемлем: по сути, этим документом Греция брала на себя обязательство завершить вторую кредитную программу в полном объеме и выполнить все требования «Меморандума о взаимопонимании» (хотя имелась оговорка насчет «максимального внимания и учета потребностей новых греческих властей в рамках программы»).

Эта «максимальное внимание» являлось современным вариантом правила, придуманного когда-то Генри Фордом для продаж модели T: вы можете получить автомобиль любого цвета при условии, что он будет черным. Из данной формулировки следовало, что общий уровень бюджетных поборов не подлежит обсуждению, но Афинам позволено самим решать, какая часть греческого населения пострадает сильнее. Словом, нам подсунули финансовый аналог выбора Софи^[202].

Я попросил слова и отметил, что проект Йеруна напрочь отвергает предложенное нами и поддержанное Францией стремление к наведению мостов между условиями МВ и мандатом нашего правительства. Впрочем, демонстрируя добрую волю, я готов принять этот проект за основу, если мы добавим к нему крохотное уточнение, имеющее важное значение.

– Нельзя ли поставить слово «исправленная» перед словом «программа»? – спросил я Йеруна.

Он заметно обрадовался моему предложению. Я и вправду сделал серьезную уступку, не потребовав вычеркнуть слово «программа».

– Вы соглашаетесь взять на себя обязательства по завершению исправленной программы? – уточнил он.

Я быстро переговорил с Драгасакисом и Хулиаракисом. Против этого варианта как такового выступили бы многие наши коллеги по кабинету министров, не говоря уже о парламентариях (справедливо вознегодовав по поводу любого упоминания о кредитной программе), но в конечном счете все зависело от толкования слова «исправленная». Мои товарищи по партии согласились со мной.

– Да, Йерун, мы готовы принять на себя обязательства по реализации исправленной программы, которая будет финансово обоснованной, финансово выполнимой, социально справедливой и будет подразумевать реформы, которые одобрит наш народ, – ответил я.

– Мы ненадолго прервемся, – заявил президент Еврогруппы.

В паузе я поболтал с моим испанским соседом Луисом де Гиндосом. Хотя я представлял правительство, которое олицетворяло смертельную угрозу для его собственного кабинета, личные отношения между нами были вполне теплыми.

– Знали бы вы, каково мне пришлось, когда я занял этот пост, а наши банки рушились один за другим! Это было ужасно! – сказал он и едва заметным кивком головы указал на Вольфганга.

Нет, трогательной дружбы у нас не сложилось, но несколько месяцев спустя в его офисе в Мадриде мы общались дружелюбно. С целым рядом европейских чиновников мне было легко и просто: они не делали гадостей, не проявляли мелочности и не выставляли себя глупцами. Мы могли расходиться в политических и идеологических пристрастиях, однако говорили на одном языке и разделяли желание докопаться до сути любой проблемы, которая перед нами вставала. Однажды я понял, что все эти чиновники имели опыт работы в «Голдман Сакс»!

Когда заседание возобновилось, Йерун хмуро сообщил, что Вольфганг Шойбле не может согласиться с добавлением определения «исправленная» к слову «программа». Тут Вольфганг включил микрофон и пояснил, что такое дополнение обяжет его передать документ на утверждение в бундестаг. Греческая кредитная программа, предусмотренная «Меморандумом о взаимопонимании», была одобрена парламентом Германии, напомнил он. Любая поправка требует дополнительного голосования. А поскольку срок действия программы истекает ровно через семнадцать дней, нет времени на согласование поправок, внесение их в бундестаг и рассмотрение. Следовательно, у греческого правительства нет выбора: оно должно взять на себя выполнение текущей программы или согласиться с тем, что греческие банки закроются 28 февраля. Внезапно обсуждение экономической политики Греции и программы реформ превратилось в конфликт двух парламентов. Вольфганг Шойбле ссылался на полномочия немецкого парламента, чтобы заставить греческий парламент отказаться от своих полномочий, но от меня вовсе не требовалось делать ему уступки – и я не собирался уступать. Судя по языку его тела, он это понимал.

Когда Вольфганг закончил говорить, Йерун уставился на меня с неприкрытой враждебностью.

– Янис, надеюсь, вы понимаете, что не можете себе позволить покинуть этот зал без согласованного заявления? Сроки вас поджимают. Любое продление программы подразумевает минимум две недели на рассмотрение в четырех парламентах, которые должны его одобрить, как полагается по конституции^[203]. Наш финский коллега известил меня, что их парламентский график весьма плотный, обсуждение вопроса о продлении вашей программы они должны начать не позже завтрашнего утра. Если сегодня вечером у нас на руках не будет общего итогового заявления, финский парламент попросту не успеет одобрить продление программы, и ЕЦБ придется закрыть ваши банки 28 февраля. Раздумывать некогда. Давайте примем заявление как есть, иначе поезд уйдет.

Глядя на них с Вольфгангом, я ответил:

– Сегодня печальный день для европейской демократии. При первом участии в заседании Еврогруппы недавно избранному министру финансов говорят, что все его доводы и идеи не имеют ни малейшего значения, а мандат его правительства никого не интересует. Ведь именно это вы пытаетесь до меня донести, Йерун. Вы утверждаете, что в силу технических ограничений на всевозможные парламентские процедуры, изменить условия программы невозможно, так? Даже принеси я сюда такие сумасшедшие предложения, которые всех привели бы в восторг, предложения, которые могли бы спасти мой народ от унижения и нищеты, – даже в этом случае никаких отклонений от согласованной программы не предусмотрено. Мой долг европейского демократа, мое бремя министра финансов страны-банкрота – ответить «нет» на этот ультиматум.

Тут вмешалась Кристин Лагард. Она напомнила о праве греческого правительства «быть услышанным» и вскользь затронула тему нашего долга, но аккуратно, чтобы не разозлить Шойбле.

Благодаря ее вмешательству в обсуждении всплыло новое определение в качестве возможной замены слову «исправленная».

– Вы примете скорректированную программу? – спросили меня.

Пришлось думать быстро. Я решил проявить гибкость. Новый вариант не внушал оптимизма – слово «скорректированная» подразумевало, что программа в целом обоснованная, хотя вследствие ее провала эту программу было невозможно завершить, и она нуждалась в исправлении. Однако мы могли бы согласиться на такое определение – если будет внесено уточнение в текст итогового заявления. Ради общеевропейского сотрудничества, сказал я, я буду рекомендовать премьер-министру Греции выполнить условия «скорректированной программы», если в заявление будет включено обязательство Еврогруппы содействовать нашему правительству в урегулировании гуманитарного кризиса, который обрушился на греческий народ в результате осуществления этой программы.

– Я не могу этого принять, – возразил Йерун. – Термин «гуманитарный кризис» слишком политический!

– Не больше политический, Йерун, чем попытка игнорировать гуманитарный кризис потому, что как раз политика мешает признать его разгул.

Было ясно, что мы зашли в тупик. Около 22:30 объявили еще один перерыв. В коридоре Кристин Лагард подошла ко мне и попыталась убедить в том, что слово «скорректированная» вполне приемлемо, в отличие от моего требования зафиксировать упоминание о гуманитарном кризисе в Греции.

– Вы же сознаете, что это зависит не только от меня? – спросил я. – У нас парламентская партия, которая встанет на дыбы, если я фактически дезавуирую наш мандат на первом же заседании Еврогруппы с нашим участием. А еще меня будет ждать выволочка от премьер-министра.

Далее я сказал, что разочарован ее и Поула Томсена молчанием: они ведь не пожелали сообщить Еврогруппе то, о чем говорили со мной в частном порядке. Кристин отмахнулась – мол, эти вопросы можно оставить на потом. Сейчас важнее всего опубликовать согласованное итоговое заявление и не допустить коллективного падения с обрыва. Я попросил подождать, пока проконсультируюсь с Алексисом.

Кристин Лагард толкала меня в объятия Вольфганга Шойбле, а еврокомиссар Московичи и французский министр финансов Сапен держали дистанцию; лишь единственный француз оказал мне моральную поддержку – Эммануэль Макрон, министр экономики Франции. Не будучи участником Еврогруппы, он, тем не менее, позвонил перед заседанием и пожелал мне успеха. Пока шли переговоры по итоговому заявлению, он засыпал меня эсэмэсками, интересуясь, как обстоят дела. Какие впечатления? Удалось ли найти взаимопонимание? Я отвечал, что готов уступить, чтобы не сорвать подготовку заявления. «Черновик вышел кошмарным. Будем надеяться, что они не проявят нелепого упрямства», – написал я. В 22:43 Эммануэль посоветовал мне сохранять спокойствие и искать компромисс, но только если к нам начнут прислушиваться. В 23:02 я написал ему: «Нас выгоняют… Навязывают условия, которые не принял бы даже Самарас».

Настала пора снова пообщаться с Драгасакисом. Я сказал ему, что мы могли бы выиграть немного времени, приняв «скорректированную программу», иначе рискуем тем, что наши банки закроются раньше, чем мы получим возможность подготовить страну к такому шоку. Он выглядел измученным и спросил, что я рекомендую. Я ответил, что сам склоняюсь к компромиссу, поскольку так мы, не исключено, все же сможем реализовать те планы, которые наметили и в которых задействованы банки. Драгасакис согласился, Хулиаракис его поддержал. А Алексис с Паппасом все это время в соседнем гостиничном номере готовились к предстоящему саммиту ЕС. В ходе заседания Еврогруппы я регулярно отсылал им текстовые сообщения. Теперь же следовало пообщаться с премьер-министром лично, пускай по телефону.

Мы проговорили почти час, хотя Йерун укорил меня – дескать, не принято, чтобы министр связывался с премьер-министром в ходе заседания Еврогруппы. Я ответил, что вряд ли принято вынуждать упомянутого министра принимать скоропалительное решение, чреватое мгновенным распадом банковской системы его страны. Наш разговор с Алексисом вышел бурным, однако, поскольку вокруг находилось множество людей, державшихся кучками и косившихся на меня, пришлось сдерживать рвавшиеся наружу эмоции.

Когда я зачитал Алексису название документа, где фигурировало словосочетание «скорректированная программа», он перебил меня: такой текст не одобрит даже кабинет министров, не говоря уже о парламенте. Я процитировал угрозу Йеруна насчет того, что «поезд уходит». Алексис спросил, какова позиция Драги (это было важно, учитывая, что именно ЕЦБ предстояло дать сигнал об отправлении пресловутому поезду). Драги молчит, ответил я, и выглядит несчастным.

Разговор продолжался, мой мобильный телефон нагревался все сильнее, а негодование в груди нарастало, и я, насколько помню, менял свое мнение три, а то и четыре раза, колеблясь между «Пусть катятся к дьяволу!» и «Давайте согласимся на это треклятое заявление и будем сражаться уже по поводу того, каким окажется содержание скорректированной программы». Драгасакис тем временем махал руками, показывая, что надо убедить Алексиса уступить. Я признался, что сам ни в чем не уверен и что мне нужна вера Алексиса в правоту нашего дела, чтобы не ошибиться. После десяти часов непрерывной конфронтации и нахождения в чрезвычайно враждебной обстановке у меня внезапно возникла настоятельная необходимость выйти из этой освещенной флуоресцентным светом комнаты без окон. Никогда не думал, что буду тосковать по холодным, темным и пустым улицам Брюсселя февральской ночью, что испытаю неодолимое желание выбежать на улицу, вымокнуть под дождем и глотнуть свежего воздуха. Но именно так все и было. В тот миг я понял, почему предыдущие греческие министры финансов могли поддаться давлению и смириться с превращением Греции в Подкормистан. Чисто по-человечески я им сочувствовал. Когда все закончилось и я вернулся в отель, то сразу позвонил Данае, чтобы поделиться с нею своими чувствами; среди прочего я бросил: «Не стой за моей спиной миллионы греков, которые поверили в нас, которые ждали, что я не стану поддерживать ненавистную для них программу в Еврогруппе, я бы, скорее всего, не стал сопротивляться. Как могли Папаконстантину, Венизелос и Стурнарас^[204] противостоять этакому колоссальному давлению, когда дома их поддерживали разве что олигархи и банкиры?»

Алексис, с другой стороны, находился поодаль от эпицентра событий и колебался гораздо меньше моего; в конце концов он решил проявить непреклонность. Восстановив уверенность в себе и получив указания, я было хотел обратиться к аудитории, но тут заметил, что прямо на моих глазах разыгрывается неблаговидная игра: Шойбле и финский министр финансов покинули зал. Едва они ушли, Йерун подошел ко мне и объяснил: нашему финскому коллеге пора ехать в аэропорт, чтобы успеть на самолет. Вольфганг тоже уехал. «Теперь, когда их нет, никакие новые исправления заявления невозможны. Либо принимайте его как есть, либо все кончено».

Да ладно, ответил я Дейсселблуму. Пожалуй, даже к лучшему, что Вольфганг ушел, поскольку мы не согласны с текстом этого заявления. Дело не в каких-то личных обидах и амбициях – у нас просто нет мандата на подобные действия. Уверен, прибавил я, что сам Йерун тоже отказался бы от сделки, выдай ему голландский парламент такое предписание.

Как ни удивительно, от моих слов Йерун разозлился пуще прежнего.

Я снова сел на место и заговорил с Драгасакисом, вводя того в курс дела. Он сомневался в мудрости решения Алексиса, но я сказал, что, при всех своих сомнениях, одобряю решение премьер-министра. Очень хорошо, что Алексис оставался на связи, но за пределами этого зала, где пыл обсуждения и напряженность обстановки затуманивали наши суждения.

«У вас только что закончились деньги!»

Было непонятно, чего мы ждем, но Йерун и Томас Визер что-то горячо обсуждали, а Кристин Лагард отвечала на вопросы местных функционеров. Московичи в одиночестве бродил по залу, время от времени поворачиваясь и одаривая меня дружеской улыбкой.

Незаметно в зал возвратился Вольфганг.

– Они играют с нами, – сказал я Хулиаракису. – Чем сильнее они стараются, тем больше я уверяюсь, что было бы ошибкой идти на компромисс.

Наконец Лагард подошла ко мне и снова попыталась внушить, без намека на раздражение, что мы поступаем неправильно. Следом вновь попытал счастья Йерун: готов ли я воспользоваться последней возможностью и согласиться с проектом итогового заявления? В ответ я поинтересовался, готов ли он принять мое первоначальное предложение насчет формулировки «исправленная программа»? Вроде бы он не возражал, помнится, пока не вмешался Вольфганг?

Стало ясно, что дискуссия окончательно зашла в тупик. Министры потянулись к выходу. Я помахал Драгасакису и Хулиаракису, намекая, что пора идти и нам. На пути к дверям один из чирлидеров Шойбле озабоченно спросил:

– Вы намерены выйти из еврозоны?

– Вовсе нет, – ответил я. – Но это не означает, что мы примем условия, которые невозможно выполнить, опасаясь изгнания.

Другой министр из бывшей советской республики решил продемонстрировать агрессию.

– У вас только что закончились деньги, – процедил он.

– Отлично! – с усмешкой отозвался я. – «Битлз» давно научили меня, что любовь все равно не купишь^[205].

В коридоре я заметил, что Драгасакиса шатает. Я шагнул к нему, взял его за руку и помог дойти до туалета. Он побледнел, по лицу стекал пот, зрение расфокусировалось, а дыхание сделалось прерывистым и натужным. Я остался ждать снаружи и вздохнул с облегчением, когда он вышел обратно, ступая гораздо тверже и улыбаясь уверенно. По пути в апартаменты, отведенные греческой делегации, я размышлял о том, что человеческая цена сегодняшнего заседания несоразмерна его результатам. Министры финансов девятнадцати европейских стран, руководители ЕЦБ, МВФ и Европейской комиссии, не говоря уже о заместителях, бесчисленных переводчиках и служебном персонале, только что потратили десять часов жизни на шантаж одного-единственного министра! По-моему, это пустая трата человеческого потенциала.

Из апартаментов я позвонил Алексису и кратко его проинформировал. «Молодцы! – сказал он. – Люди вышли на улицы, празднуют и поддерживают нас. Выше нос!» Секретарь показал мне в «Твиттере» сообщение – фото с митинга и подпись: «В городах Греции и остальной Европы люди сражаются в битве переговоров. Это наша сила». В самом деле, как мне предстояло узнать на следующий день, тысячи митингующих собрались на площади Синтагма, пока я вел схватку с Еврогруппой. Они хлопали в ладоши, танцевали и размахивали флагами, кричали: «Банкроты, зато свободные! Долой экономию!» Одновременно, что было еще более приятно, тысячи немецких демонстрантов во главе с движением «Блокупай»^[206] окружили здание ЕЦБ во Франкфурте в знак солидарности с нами. Сразу вспомнился наш немецкий сторонник совершенно другого типа – тот офицер секретной службы в аэропорту Франкфурта.

Заседание закончилось, но работа на сегодня еще была далека от завершения: сотни журналистов ждали в пресс-центре. Йерун наверняка назовет наш отказ согласиться на проект итогового заявления той самой соломинкой, что переломила хребет греческим банкам, и СМИ растиражируют его слова по всему миру. Моя задача состояла в том, чтобы с достаточным апломбом убедить общественность и рынки: не стоит отчаиваться из-за дурного поведения «взрослых в доме». Именно поэтому Алексис попытался поднять мне настроение.

В коридоре у пресс-центра сотрудники службы безопасности помогли мне отбиться от телеоператоров, которые не гнушались ничем, чтобы взять очередной показательный крупный план. Когда я вступил в крошечный, битком набитый людьми зальчик, пришлось сделать над собой усилие, чтобы мои истинные чувства не отражались на моем лице. Внутри все ныло от пережитого стресса, и я, признаться, опасался, что мой голос может дрогнуть, а из уголка глаза, хуже того, скатится слезинка-другая. Однако, сев к микрофону, я с удивлением обнаружил, что внутри меня словно поселился некий незнакомец, готовый содержательно общаться с медиа-«террариумом» и даже черпать силу из этого общения. Встреча с незнакомцем внутри была поистине неожиданностью.

На этом заседании Еврогруппы не предполагалось решать какие-либо вопросы. Меня пригласили как новичка, чтобы я, так сказать, показался людям. Приняли меня очень тепло и предоставили замечательную возможность изложить наши взгляды, предъявить выводы и предложения, как по конкретным темам, так и по «дорожной карте» в целом. Следующая встреча у нас назначена на понедельник, так что вполне нормально и естественно, что обсуждение продолжится в понедельник.

Друзья и критики осудили меня за обман публики. Меня неоднократно спрашивали: почему я не рассказал честно о том, что на самом деле произошло на заседании? Почему я не разоблачил шантаж и презрение к демократии? Отвечаю я обычно так: потому что время еще не пришло. Наш мандат заключался в том, чтобы отвергать любые условия по выполнению текущей кредитной программы и МВ, одобренных предыдущими правительствами, отказываться от любых новых займов и мер жесткой экономии. Цель состояла в том, чтобы заявить о себе и дать понять, что мы не намерены отступать. Я принял министерство финансов, исходя из убеждения, что на закулисные угрозы мы ответим собственным планом сдерживания. Наша миссия, иными словами, заключалась в том, чтобы не объявлять войну и не сдаваться при этом под угрозами. Более того, требовалось проверить, блефует Йерун или нет, говоря, что поезд уходит, а для того следовало дождаться утра.

Один журналист спросил, правда ли, что премьер-министр Греции позвонил мне в ходе заседания Еврогруппы, чтобы поддержать нас с Драгасакисом, когда мы решили не подписывать итоговое заявление. Я хотел ответить, что мы с Драгасакисом склонялись к подписанию документа и лишь благодаря Алексису и его поддержке это мгновение слабости не закончилось плачевно; впрочем, вслух я, конечно, ничего подобного не сказал. Вместо того я заметил:

– Никто ничего не решал. Эта встреча созывалась для того, чтобы мы лучше узнали друг друга и наметили «дорожную карту» на будущее.

Другой журналист справился, какие у меня остались впечатления от участия в моем первом заседании Еврогруппы.

– Было захватывающе! – искренне ответил я. – Особенно мне понравилось разнообразие взглядов сегодня вечером.

Сообщения СМИ о тупике, в котором оказалась Еврогруппа, не очень-то соответствовали чаяниям «Тройки». Газета «Нью-Йорк таймс» замечательно подвела итог: «У Греции почти закончились деньги, она нуждается в помощи Германии для экстренной поддержки банков. Мистер Варуфакис оказался в безнадежной ситуации. Тем не менее, именно он выдвинул ультиматум другим участникам заседания – пересмотрите соглашение по спасению Греции на 240 миллиардов евро или смиритесь с катастрофой, которая затронет всех».

Лишь в 3 часа ночи машина посольства высадила меня у моего отеля. Было темным-темно, Брюссель выглядел уныло и тоскливо. Дождь громко барабанил по крыше отеля, северный ветер гнал струи воды с небес практически горизонтально. Но как раз об этом я и мечтал на протяжении долгих часов заседания. Вместо того, чтобы подняться наверх и лечь спать, я отправился гулять под дождем, в ливень, извилистыми пустыми улочками. Способность человеческого ума находить удовольствие в унынии и тоске – величайшая, быть может, тайна вселенной.

Глава 9

В логове «Тройки»

Дейсселблум пришел с Алексису с идеей совместного заявления днем в четверг, 12 февраля. Следующее заседание Еврогруппы, на котором теперь вроде бы намечался прорыв, было запланировано на понедельник наступающей недели. То есть у нас оставалось три дня на «строительство моста», за которое мы выступали.

Канцлер Германии пожелала, чтобы наша техническая группа встретилась с «Тройкой» и приступила к обсуждению предложений и приоритетов нашего правительства. Решили, что встреча пройдет в пятницу и субботу в Брюсселе, а воскресенье политики потратят на внесение окончательных изменений в повестку нового заседания Еврогруппы. Получалось, что у меня меньше часа на определение состава той группы, которая отправится воевать с опытными функционерами «Тройки», если мы хотим успеть в Брюссель к началу переговоров на следующий день. Не слезая, что называется, с телефона из своего номера в отеле, я постарался обзвонить наших лучших людей и договориться с ними относительно их участия.

Между тем «Тройка» привлекла сотни, если не тысячи, дополнительных сотрудников из числа тех, кто трудился в наиболее ресурсоемких структурах мира – МВФ, ЕЦБ и Европейской комиссии. Все эти люди – исключительно мужчины, во всяком случае, на первой встрече, – обладали немалым, многолетним опытом навязывания «специальных программ реформ» и «проектов спасения» множеству слабых правительств, включая греческое. Напротив, наша немногочисленная команда состояла из Йоргоса Хулиаракиса, главы совета экономических консультантов при министерстве финансов, и четырех молодых экспертов, которых Драгасакис нанял еще до выборов. Они лишь недавно собрались вместе и почти не имели ни опыта, ни поддержки, а потому я пригласил присоединиться двух опытных переговорщиков – Елену Панарити, единственную из нас, кто знал МВФ изнутри, и Гленна Кима, который лично участвовал в создании фонда помощи европейским странам. Несмотря на очевидную пользу от привлечения Елены и Гленна, эксперты Драгасакиса поглядывали на них с подозрением. Более того, нам по-прежнему недоставало серьезной закулисной поддержки. Для исправления ситуации я договорился о том, что технический советник из банка «Лазар» и Джейми Гэлбрейт будут сидеть в соседнем помещении, где смогут оперативно проводить подсчеты и выдвигать встречные предложения. Также я позвонил Евклиду и попросил того приехать в Брюссель, чтобы обеспечить политический надзор за командой экспертов. Он сначала отнекивался, но все же согласился бросить текущие дела.

В пятницу утром мы прибыли в здание Европейской комиссии на двухдневные «консультации». Охранники на входе устроили тщательный досмотр, задержав нас на полчаса. Когда мы все-таки попали внутрь, нас отвели в зал заседаний, где ожидали представители «Тройки». Среди них попалось несколько знакомых лиц: Деклан Костелло («мнимый ирландец», как однажды охарактеризовал его ирландский посол) и, конечно, Клаус Масух, сотрудник ЕЦБ, стараниями которого народ Ирландии возненавидел Европейский центробанк^[208]. Люди «Тройки» сразу же опознали в наших рядах Гленна и принялись бурно протестовать.

Когда я попросил объяснить суть претензий, они слегка растерялись, но в конце концов Костелло сказал – мол, это же не грек!

– И что с того? – спросил я. – С каких это пор греческое правительство обязано включать в свои переговорные команды только греков? Разве ваша сторона не многонациональна?

Мне ответили откровенно:

– Мы его знаем. Он принимал участие в разработке схем реструктуризации долга. Нам нельзя вести переговоры с экспертом по реструктуризации долга.

– А мне нельзя накладывать вето на персональный состав вашей делегации, так что смиритесь, – жестко ответил я.

После обмена приветствиями я, как единственный человек в этом зале в статусе министра, сделал заявление по поводу наших общих целей^[209]. В завершение я сказал:

Прошу учесть, что наше правительство заинтересовано в восстановлении Греции и в реализации политики, которая представляет собой терапию для еврозоны в целом. Перед вами вовсе не очередное правительство, которое пытается вас обмануть, заставить поверить, что мы провозгласим новую программу реформ, а на самом деле рассчитывает лишь получить следующий кредитный транш. Возможно, вы уже осознали, что нам безразличны эти следующие транши. Мы предпочитаем гибель любым усилиям по продлению греческого унижения. Население Греции наказывает нам снова и снова покончить с порочной практикой минувших лет, когда к вам приходили за большими деньгами, притворяясь, будто налицо желание изменить страну, а в действительности страна деформировалась, но не реформировалась.

С этим я вышел из зала, оставив команду экспертов на попечение Евклида. Впервые в истории наших взаимоотношений с ЕС представителям «Тройки» поручили вести переговоры с техническими работниками другой стороны в Брюсселе, вместо привычного для них «перекрестного допроса» наших министров в Афинах. В ближайшие недели эти люди предельно откровенно высказывали свои чувства относительно такого «понижения в должности».

Следующие два дня Джейми с Евклидом постоянно информировали меня о ходе переговоров. Поначалу «Тройка» не выказывала ни агрессии, ни даже недружелюбия. Представитель МВФ усомнился в том, что мы сумеем быстро призвать к порядку богачей, уклоняющихся от уплаты налогов, но был рад узнать о наших идеях насчет регулятора невозвратных банковских кредитов; при этом он категорически отрицал любые расширения прав профсоюзов. Словом, сами переговоры поначалу проходили вполне цивилизованно, однако за пределами зала заседаний возникла малоприятная возня, и «Тройка» конфиденциально сообщила СМИ, что «в греческих предложениях мало логики». Может, так и есть, ответил я журналистам, но все равно логики в наших предложениях гораздо больше, чем в эффектно провалившейся программе «Тройки»^[210].

На второй день, как сообщил Евклид, наметилась враждебность. Не желая признавать исходные пороки своей драгоценной программы, представители «Тройки» вдруг повели себя так, будто их задача заключалась в оценке наших возможностей по реализации этой программы. Некоторые из поднятых ими вопросов выглядели нелепыми, а обвинение в том, что у нас нет плана финансирования наших долговых выплат, и вовсе заслуживало медали за неприкрытое лицемерие. Евклид предположил, что они, скажем так, экспериментируют с уровнем агрессии, а потому соглашаться с ними будет для нас катастрофой. Джейми утверждал, что пора дать европейскому истеблишменту понять: спасение Греции от дефолта потребует серьезных совместных усилий. Он посоветовал надавить на представителей «Тройки»: «Покиньте это болото во вторник [на следующий день после заседания Еврогруппы]. Пусть сами к вам идут, если захотят. Уж прости, Янис, если пытаюсь учить тебя очевидному».

Тринадцать дней до закрытия банков

Эта двухдневная встреча с представителями «Тройки» не стала прорывом – да и не предполагалось, что она им станет. Наша цель заключалась в том, чтобы продемонстрировать свою добрую волю канцлеру Меркель, которая вмешалась в ситуацию в наших интересах. Цель же «Тройки» состояла в том, чтобы отстоять их распиаренную программу и выставить нас в СМИ некомпетентными глупцами с безумными «идейками». Настоящая схватка должна была развернуться на политическом уровне перед и в ходе заседания Еврогруппы в понедельник, 16 февраля, за тринадцать дней до того, как, если вспомнить угрозу Йеруна, все отделения банков в Греции закроются, а все банкоматы отключатся, если соглашение не будет достигнуто.

Между тем моя команда поспешно составляла новый неофициальный документ, объединявший и уточнявший наши предложения. Джефф Сакс внес много ценных идей относительно долговых проблем Греции. Группа из банка «Лазар» вместе с Еленой усердно разрабатывала фискальную политику, расписывала схему управления банками и широким мазками набрасывала общую программу реформ. Джейми творил чудеса, координируя работу, а Евклид всячески мешал мне проявлять чрезмерную сговорчивость в моем рамочном анализе^[211]. Международная пресса во многом единодушно осуждала наши действия, бездумно повторяла обвинения «Тройки» насчет того, что мы на самом деле никаких реформ не планируем и прибыли в Брюссель фактически с пустыми руками. Правда, СМИ расходились во мнениях о том, что именно Греции надлежит сделать, чтобы избежать банковского краха (который, к слову, стремительно приближали их публикации): одни сообщали, что я планирую ввести контроль капиталов, другие упрекали меня в том, что я до сих пор его не ввел.

Не стану скрывать, этот вопрос мы рассматривали в числе прочих вариантов действий на случай, если Еврогруппа в понедельник так и не придет к согласию. Обсуждение велось в узком кругу, лично и по электронной почте; этот узкий круг включал группу банка «Лазар», Джеффа Сакса, Виллема Буйтера из «Ситибанк», Джейми Гэлбрейта, Елену Панарити, Гленна Кима, Евклида Цакалотоса – и меня. Я начал обсуждение с такого заявления:

Евро в «западне» банка государства-члена еврозоны, где введен контроль капиталов (например, на Кипре), стоит дешевле бумажного евро или евро в других странах. Посудите сами, депозит в кипрском банке можно приобрести за меньшее количество бумажных евро или евро, депонированных на немецком или французском банковском счете. По сути, перед нами внутренний обменный курс. Получается, что контроль за капиталами является формой «Грексита», пусть временного и обратимого. Да, название валюты не изменится, но во всех прочих отношениях валюта девальвируется в первую же ночь после введения контроля за движением капиталов^[212].

Первыми отреагировали Елена, Джейми и один из консультантов от банка «Лазар». Если коротко, они указали, что, введи я контроль за капиталами, ЕЦБ избавится от ответственности за банковскую лихорадку, которую сам спровоцировал, и ему больше не придется принимать мучительных решений об экстренном предоставлении средств греческим банкам. При этом подобное решение окажется весьма выгодным для правительства Германии. Введенный Афинами контроль будет истолкован как наше признание необходимости отказать расточительным гражданам Греции в доступе к депозитам (без издержек для кредиторов, поскольку наш долг останется номинированным в «полновесных» (не девальвированных) евро). В общем, это будет кошмарное поражение, которое мы нанесем себе сами. Мало того, что мы окажемся вынужденными существовать, при всех оговорках, в системе двойной валюты, ограничивающей нашу свободу; вдобавок «Тройка» получит полное право утверждать, что таков наш собственный выбор. Единственными посторонними, которые пострадают от контроля за движением капиталов, будут греческие «дочки» европейских корпораций, но большинство из них – например, «Каррефур» и «Креди агриколь» – уже покинули Грецию после 2010 года.

Джефф Сакс оказался наиболее красноречивым противником контроля за капиталами. Он позвонил мне, чтобы сообщить, что за все годы консультирования правительств еще никогда не видел более гарантированного способа политического самоубийства, чем решение министра финансов о запрете гражданам страны снимать средства с личных банковских счетов. В политическом плане этого всячески следует избегать. А если предотвратить введение суровых мер не удастся – если, например, ЕЦБ лишит нас доступа к экстренному финансированию банков, – крайне важно, чтобы наше правительство раскритиковало этот шаг и обвинило центробанк, ничуть не греша против истины, в фактическом нападении на Грецию. Виллем Буйтер придерживался того же мнения: контроль за капиталами лишит нас политической поддержки, но никак не поможет устранить меры жесткой экономии в финансовой политике. Словом, вердикт был ясен: мы не должны даже задумываться о введении контроля за движением капиталов.

Еще сильнее нас побуждало отвергнуть это предложение то обстоятельство, что контроль за капиталами, вводя в обращение двойную валюту, фундаментально разрушал целостность еврозоны. Правительство СИРИЗА верило в необходимость спасения еврозоны и намеревалось сделать все возможное для того, чтобы еврозона приносила пользу каждому государству, в нее входящему, не только Греции. Поскольку контроль за капиталами будет вредить общим интересам государств-членов ЕС, нам следовало отказаться от него уже по одной этой причине. А если ЕЦБ нас вынудит к нему прибегнуть (что совсем не исключено), весь кабинет министров должен присоединиться к демонстрантам, которые заполнят улицы греческих городов, протестуя против закрытия банков и размахивая плакатами; наши плакаты должны осуждать ЕЦБ и центральный банк Греции за прискорбное пренебрежение своими обязанностями. При подобном трагическом развитии событий нам придется принимать чрезвычайные меры, то есть создавать собственную систему параллельных платежей в евро, а также приступать к реализация заявленного намерения списать греческие облигации на балансе ЕЦБ^[213].

В последующие недели и месяцы я неизменно давал такие рекомендации Алексису и нашему «военному кабинету»; отмечу, что Алексис и особенно Паппас целиком одобряли этот мой совет^[214]. Широкой же публике я не уставал повторять, отвечая на вопросы по поводу контроля за движением капиталов: наше правительство прилагает все усилия для достижения справедливого и взаимовыгодного соглашения в рамках еврозоны; контроль за движением капиталов не имеет смысла при работоспособном валютном союзе и наносит урон целостности этого союза, а потому мы выступаем против таких мер; если контроль за движением капиталов все же будет введен, это произойдет не потому, что мы к нему стремимся или одобряем этот шаг.

В тот же уик-энд Джефф Сакс по другую сторону Атлантики пытался убедить ФРС поддержать нашу позицию и убедить ЕЦБ отказаться от текущей стратегии удушения Греции. Доводы Джеффа, адресованные Джанет Йеллен, были просты: программа реформ и финансовых ориентиров нового греческого правительства выглядит разумно; греки хорошо понимают, что «Грексит» – это исключительно опасный путь, и не намерены вступать на него по собственной инициативе (разве что под давлением ЕЦБ); Йеллен должна растолковать европейцам, что не нужно подвергать риску дестабилизации мировую экономику из-за нескольких миллиардов долларов, и посоветовать Драги воздержаться от введения контроля за капиталами, который в любом случае будет бесполезен.

Тем временем пресса все чаще стала нападать персонально на меня. В ответ на креатив Би-би-си, когда меня в репортаже поименовали «новой Кассандрой», американский экономист Билл Блэк, организатор эффективной кампании против Уолл-стрит, выступил в мою защиту:

Так почему Би-би-си воспринимает Варуфакиса как подозрительного левака, а Дейсселблума – как уважаемого представителя «Тройки», пускай даже Дейсселблум на самом деле является фанатичным идеологом, который причинил массе людей неисчислимые страдания своей несгибаемой приверженностью ошибочной идеологии и экономической некомпетентностью? Взгляды Варуфакиса на саморазрушительный характер жесткой экономии как способа борьбы с рецессией разделяет большинство экономистов. Безусловно, он принадлежит к левым, но его политическая позиция опирается на те идеологические традиции, которые большинство людей сочтет противоположными классическому левому мышлению. То есть он не идеолог в привычном смысле слова. «Тройка» же, напротив, объединяет в своих рядах идеологов. Основное отличие последних в том, что они исключительно скверные экономисты и совершенно безразличны к человеческим страданиям, которые сами причиняют периферии; мало того, они презирают и высмеивают обитателей периферии. Би-би-си, «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнэл» никогда не упомянут об этом в своих характеристиках руководства «Тройки». В общем-то, материал Би-би-си – очередной пример того, что я называю выявленными предубеждениями. Журналисты и средства массовой информации регулярно выказывают на публике свои предубеждения – разумеется, они горячо эти предубеждения отрицают, но им редко удается их избегать^[215].

Впрочем, сильнее всего перед моим вторым заседанием Еврогруппы меня воодушевили не соратники по левым убеждениям и не политические попутчики, а слова старшего экономиста «Ситибанк» Виллема Буйтера. В конце своего электронного письма, где советовал отказаться от контроля за движением капиталов, он приписал: «Noli illegitimi carborundum!^[216]» – и дал себе труд перевести это высказывание для меня: «Не позволяй ублюдкам тебя сломить!»

Прорыв?

Ночью накануне заседания Еврогруппы Алексис позвонил мне с хорошими новостями. Председатель Еврокомиссии Жан-Клод Юнкер тайно прислал проект итогового заявления. Алексис попросил посмотреть и оценить, насколько проект соответствует нашим пожеланиям.

Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять, что мы добились значимого прорыва.

Греция является членом еврозоны и не планирует ее покидать… [Предыдущая] программа, согласованная Грецией с европейскими и международными партнерами, была направлена на ликвидацию макроэкономического дисбаланса и на переход Греции к восстановлению финансовой стабильности и возвращение доступа к рынкам. Однако экономические и социальные последствия кризиса для Греции и ее граждан оказались чрезвычайно велики. Необходимо формировать новые отношения, основанные на взаимовыгодном сотрудничестве Греции и остальной Европы. Наша цель состоит в том, чтобы совместными усилиями определить новую модель развития Греции, которая опиралась бы на принцип социальной справедливости, на стабильность государственного бюджета и на конкурентоспособную, экспортоориентированную и привлекающую инвестиции экономику, а также на надежную, правильно организованную финансовую систему и на современные методы государственного управления.

Характеристика деятельности «Тройки» тоже внушала оптимизм.

Греция желает покончить с практикой чрезмерного навязывания решений со стороны «Тройки», которую воспринимает как технократов, действующих без политического мандата. С учетом возможности заключения нового соглашения в июне или июле, следует обеспечить возможность проведения консультаций с европейскими и международными партнерами Греции в более конструктивном ключе; это касается как конкретных миссий, так и диалога в целом. Также необходимо, чтобы любые технические обсуждения подкреплялись политическим мандатом и учитывали потребности страны в развитии и социальную справедливость при проведении реформ.

Кроме того, документ содержал полезные шаги по преодолению кризиса ликвидности.

Возможно предоставление промежуточного финансирования на основании выкупа облигаций… Согласование таких кредитов должно основываться на взаимном доверии [залогом которого служат действия, а не слова]. С этой целью Греции необходимо быстро принять соответствующие законы и осуществить ряд ключевых реформ^[217].

Фактически это было одобрение всех тех предложений, которые я показывал европейским чиновникам в ходе моих встреч с ними после посещения Парижа.

Алексис и остальная часть нашего руководства испытывали облегчение – как и я сам, конечно. Впрочем, в глубине души ворочался скептик. Все выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. Когда я поделился своей озабоченностью с Алексисом, тот сказал, что понимает мои чувства, но все же надеется на лучшее. В ту ночь я позволил себе поспать чуть дольше обычного. Унижение комиссара

На следующее утро секретарь сообщил мне, что Пьер Московичи, комиссар ЕС по экономике и финансам, подчиненный Жана-Клода Юнкера, хотел бы повидаться со мной в своем офисе в 13:30, за полчаса до начала заседания Еврогруппы. Я ответил греческой идиомой – «чую, как змеи заползают в мое нутро»; это образное выражение характеризует дурные предчувствия.

Когда я вошел в кабинет, Пьер встал, приветствуя меня. Мы тепло пожали друг другу руки, и он пригласил меня сесть. Затем, без лишних слов, он протянул мне некий документ. Это оказался проект итогового заявления, прочитанный мною в ночи – только слегка подправленный. Пьер захотел узнать мое мнение.

– Где подписывать? – спросил я в ответ.

– Что, прямо вот так? – не поверил Пьер.

– Еще бы!

Московичи выглядел чрезвычайно довольным.

– В таком случае заседание обещает быть недолгим. Как насчет кофе?

Я согласился.

Пригубив тот напиток, который в ЕС называют кофе, я поинтересовался у Пьера: уверен ли он, что этот проект будет одобрен Еврогруппой? Примет ли проект Йерун? И как отреагирует Вольфганг?

– Не беспокойтесь. Все уже согласовано.

– Правда? А с кем, если не секрет? Кристин и Марио в курсе?

– Да, они с нами заодно.

– Пьер, вы уверены?

– Да, мы только что обсуждали этот вопрос за обедом. Были Жан-Клод, я, Марио, Кристин и Йерун.

– А что насчет Вольфганга?

– Нет, Вольфганг не участвовал в разговоре. Конечно, ему это не понравится. Но как только он увидит, что все согласны, то не станет возражать.

– Мне трудно представить, что Йерун согласился с этим документом без одобрения Вольфганга, особенно если вспомнить, как мы схлестнулись на прошлом заседании Еврогруппы.

– Просто предоставьте это мне. Обещаете не вмешиваться, чтобы мы сами протолкнули этот проект? Говорите как можно меньше, чтобы не провоцировать Вольфганга.

– Буду только счастлив промолчать, Пьер.

– Нет, не молчите, но ограничьтесь словами, что вы поддерживаете проект заявления. Больше ничего говорить не нужно.

Наступила долгая пауза. Оставалось пятнадцать минут до начала заседания. Я потягивал кофе и размышлял. Значит, заседание будет недолгим, кто бы мог подумать… В конце концов скептик во мне взял верх. Я сказал Пьеру, что случившееся слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мне попросту не вообразить, как Йерун Дейсселблум зачитывает и поддерживает этот проект под пронзительным взглядом Вольфганга. Пьер уверенно усмехнулся, забрал у меня документ, поднялся – и пообещал опровергнуть мои сомнения. Пошли поговорим с Йеруном, сказал он. Мы так и поступили. Пьер повел меня по коридору к офису Йеруна. До начала заседания Еврогруппы было десять минут.

Пьер постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа. Офис президента Еврогруппы был вдвое больше офиса еврокомиссара и кишел людьми: одни сидели на кушетках, другие на стульях, кто-то расположился прямо на полу, и все пялились в ноутбуки и переговаривались между собой, внося последние коррективы в планы, как всегда бывает перед мероприятиями. Сильный запах пота и запотевшие окна наводили на мысль о том, что эти люди трудятся уже давно и работали весьма интенсивно. Когда мы вошли, Йерун стоял у длинного стола для переговоров, окруженный своими помощниками, и читал с листа формата А4. Завидев нас, все помощники похватали свои вещи и документы и вышли из комнаты. Поспешность этого отступления укрепила мои подозрения; кажется, все и вправду не очень хорошо.

Йерун кивком головы указал на места за столом. Сам он сел во главе стола, спиной к окну. Пьер расположился через два стула справа от него, держа в руке проект итогового заявления. Я сел на два стула правее Пьера, лицом к Йеруну. Дейсселблум толкнул в моем направлении тот лист формата А4, который читал перед нашим появлением.

– Ознакомьтесь и скажите, что вы думаете, – предложил он.

Я прочел текст. Этот документ оказался даже хуже того проекта, который мы отвергли на предыдущем заседании Еврогруппы. Он обязывал греческое правительство «завершить текущую кредитную программу» и допускал выполнение нами наказов наших избирателей только в рамках, «предусмотренных и допускаемых текущей программой». Все уступки, которые присутствовали в плане Юнкера, который я изучал ночью, и в плане Пьера, показанном мне несколько минут назад, исчезли без следа. Испарилось даже словосочетание «скорректированная программа». В этом варианте текущая программа не подразумевала вообще никакой свободы для нас.

Я сказал Йеруну то, что думал: прошлое заседание Еврогруппы зашло в тупик именно потому, что он настаивал на принятии заявления, которое было чуточку более реалистичным, нежели вот это. Потом повернулся к Пьеру, который опустил голову, и спросил:

– Что тут творится? Вы только что показали мне проект заявления, который я был готов подписать, не сходя с места. Вы комиссар ЕС по экономическим вопросам. Я – министр финансов государства-члена ЕС, пострадавшего от кризиса. Могу ли я рассчитывать на объяснения единственного в этом помещении человека, который официально представляет ЕС?^[218]

Не глядя на меня, Пьер повернулся к Йеруну и предпринял первую и последнюю попытку спасти достоинство Европейской комиссии.

– Возможно, стоит объединить эти два проекта? – произнес он дрогнувшим голосом и взмахнул листком бумаги, который держал в руке.

– Нет! – отрезал Йерун тоном, в котором безошибочно определялась контролируемая агрессия. И прибавил столь же решительно: – Все, что можно было позаимствовать из вашего проекта, мы уже взяли.

Я посмотрел на Пьера. На кону стоит нечто очень важное, сказал я, нечто большее, чем судьба Греции, обсуждать которую собиралась Еврогруппа. Речь идет о компромиссе и взаимном уважении, а также о способности Европейской комиссии гарантировать соблюдение этих принципов.

– Скажите, Пьер, вы действительно намерены уступить и смириться вот с этим абсолютно чудовищным заявлением, вопреки мнению членов комиссии и вопреки тому проекту, который сами подготовили? – спросил я.

Его голос дрожал от волнения и стыда. Избегая зрительного контакта, Пьер ответил фразой, которую однажды, не исключено, высекут на надгробии Европейского союза:

– Как скажет президент Еврогруппы.

Йерун, заметно расслабившись, предложил мне вычеркнуть из документа слова и фразы, которые «не нравятся», и вписать свои варианты. Я достал из кармана ручку и взялся за дело. В первой строке заявления, после фразы «беспримерные усилия по исправлению ситуации, предпринятые Грецией и греческим народом за последние годы», я добавил: «К сожалению, восстановление не обрело устойчивости вследствие пороков текущей программы». Далее я зачеркнул обязательство «завершить текущую программу» и вписал обязательство «сотрудничать с европейскими и международными партнерами Греции с целью разработки и осуществления такой программы реформ и восстановления, которую греческий народ сможет принять и которой сможет управлять». Закончив, я вернул документ Дейсселблуму.

Президент Еврогруппы моментально взбеленился. Срываясь на крик, он обвинил меня в пустой трате времени и в попытках «торпедировать» второе заседание Еврогруппы; эти обвинения очень быстро разнесли по миру уважаемые журналисты, лишний раз подтвердив эффективность пропагандистской машины Брюсселя.

Я ответил вежливо, но твердо:

– Йерун, вы не в том положении, чтобы повышать на меня голос. На последнем заседании Еврогруппы вы нарушили свое обещание как президента помогать и советовать каждому новому министру финансов. Вместо того вы намеренно вводили меня в заблуждение, неоднократно угрожали, но наутро выяснилось, что ваши угрозы – пустышка. Я настоятельно советую вам впредь воздержаться от подобного тона. Если не прислушаетесь к этому предупреждению, у меня не останется выбора, и я предам ваше скандальное поведение огласке.

Йерун немедленно утихомирился. Мол, с ним такое бывает, в моменты стресса он порой чрезмерно возбуждается.

– Ладно, со всеми случается.

Зримые признаки вражды исчезли. Йерун посмотрел на часы. Стало понятно, что мы уже опоздали к началу заседания.

– Давайте поторопимся, – сказал он; ведь каждая минута нашего отсутствия в зале означает появление новых беспочвенных слухов. По пути к двери он добавил, что, поскольку нынешнее заседание вряд ли закончится общим согласием, не стоит его затягивать, чтобы минимизировать ущерб. Мне пришло на ум, что сам-то он наверняка рассчитывал на какой-то ущерб, но я благоразумно промолчал.

Пьер тоже хранил молчание – с того момента, как Йерун забраковал его компромиссный вариант и до нашего появления втроем в зале заседаний. В ходе заседания Еврогруппы, косясь на него, я представлял себе, какой ужас испытал бы Жак Делор (или кто-то другой из отцов-основателей ЕС), доведись им увидеть воочию безобразную сцену в кабинете Йеруна. Слушая, как Пьер излагает на заседании позицию, навязанную ему Шойбле и Дейсселблумом, позицию, с которой он, как я точно знал, был не согласен, я слышал другое – скрежет, с которым ЕС катился под откос. Унижение Пьера олицетворяло для меня полное подчинение Европейской комиссии силам, не имевшим ни легального статуса, ни демократической легитимности. В последующие месяцы мы с Пьером оставались в дружеских отношениях и находили общий язык по всем важным вопросам, но наше согласие имело ту же ценность, что и проект, который Московичи все еще держал в руках, когда мы покидали офис Йеруна. С того самого дня всякий раз, когда Пьер или Жан-Клод Юнкер выражали желание нам помочь, я испытывал чувство страха, ибо понимал, что те, кто обладает реальной властью, безжалостно нас покарают, дабы преподать урок Московичи и Юнкеру и поставить Европейскую комиссию на место.

Несколько недель спустя Пьер начал рассказывать, что на встрече в офисе Дейсселблума 16 февраля 2015 года мы с Йеруном едва не сцепились и ему пришлось вмешаться, чтобы драка не началась. Позже в своих мемуарах он написал, что со мной невозможно договориться, и порадовался моему уходу из Еврогруппы. Могу только предположить, что это тщетная попытка скрасить собственный позор.

Важное событие

Эти пятнадцать минут в офисе Йеруна воспринимались мною как более долгий срок – и, конечно, были более знаменательными, – чем часы, проведенные на заседании Еврогруппы, которое началось с отчета о дискуссиях между нашими двумя техническими группами. Представители «Тройки», отпустив ряд вежливых комплиментов дееспособности моей команды, выразили «озабоченность» планами нашего правительства: дескать, эти планы не внушают уверенности в том, что мы сможем «успешно завершить текущую программу». Коротко говоря, заезженную пластинку принялись крутить в очередной раз.

А мне, как обычно, пришлось отвечать.

Наше нежелание соглашаться с формулировкой «продление текущей программы и ее успешное завершение» проистекает из твердой решимости моего правительства не давать обещаний, которые оно не в состоянии выполнить… Я мог бы, к примеру, успокоить всех, озвучив целевой показатель приватизации в размере 5 миллиардов евро, чтобы мы достигли соглашения. Но я знаю, что не смогу этого гарантировать. И предыдущие греческие правительства не могли гарантировать этого, поскольку цены на активы обвалились… Наша задача заключается в проведении коренных реформ, в которых нуждается моя страна, и в максимальном увеличении чистой приведенной стоимости наших долгов перед вами. Но если я приму приоритеты и матрицу текущей программы, то тем самым снова ускорю падение по дефляционной спирали и лишусь поддержки нашего народа; следствием этого будет полная утрата страной способности к реформированию… Надеюсь, вы поймете чувства недавно назначенного министра финансов страны, которая ощущает дефицит доверия в этом зале, и оцените мое нежелание давать невыполнимые обещания.

Произнося эти слова, я думал о народе Греции, о сторонниках европейского единства, а также о пресловутых рынках. Как они все отреагируют на известие о том, что и второе заседание Еврогруппы получилось бесплодным? Как они истолкуют этот результат? Мне подумалось, что наилучшим выбором будет сказать правду и не пытаться лукавить. На пресс-конференции я так и поступил и, стараясь оставаться по возможности вежливым, поведал миру о том, что на самом деле происходило за закрытыми дверями.

Рад сообщить, что переговоры проходили в духе товарищества, и это ясно свидетельствует об осознании общей цели… о стремлении создать единую основу для заключения справедливого и долгосрочного соглашения между Грецией, Европейским союзом и МВФ. Более того, я не сомневаюсь, что переговоры продолжатся завтра и послезавтра и не закончатся до тех пор, пока не будет достигнута эта договоренность. Но вы спросите меня – если так, почему мы не смогли согласовать текст заявления, по сути, декларации о намерениях, за принятием которой незамедлительно начались бы полноценные дискуссии?

Истинная причина заключается в принципиальных разногласиях по поводу того, каковы первоочередные задачи. Необходимо ли завершить текущую кредитную программу, на лозунге противодействия логике которой пришло к власти мое правительство, или следует откровенно поговорить с нашими партнерами и пересмотреть условия этой программы. Ведь, с нашей точки зрения и с точки зрения большинства здравомыслящих людей, эта программа не только не стабилизировала положение Греции, но привела к серьезному гуманитарному кризису и значительно затруднила проведение реформ, в насущности которых нет ни малейших сомнений. Напомню, что дефляционная спираль не ликвидируется теми методами, в которых Греция нуждается для разрыва порочной зависимости от кредитов своих партнеров и международных институтов.

В минувшую среду на предыдущем заседании Еврогруппы мы отвергли настойчивые требования смириться с «продлением и успешным завершением текущей программы». В поисках выхода из этого тупика президент Еврогруппы Йерун Дейсселблум и премьер-министр Греции Алексис Ципрас во второй половине дня (в прошлый четверг и перед саммитом ЕС) договорились совместно объявить, что стороны изучат возможность объединить условия текущей программы и планы нового правительства Греции по выстраиванию отношений с Европой. Это был настоящий прорыв.

Сегодня днем состоялся еще один прорыв. До заседания Еврогруппы я встретился с господином Московичи, которого хочу поблагодарить за его весьма позитивную роль в этом процессе; он показал мне свой проект итогового заявления, и я был готов подписать этот проект прямо у него в кабинете, поскольку в документе признавался гуманитарный кризис и формулировались условия продлении действующего кредитного договора в форме рассчитанной на четыре месяца схемы промежуточного финансирования как переходного этапа перед заключением нового соглашения Греции с ЕС, подготовка которого займет указанный период времени. Еще в проекте предусматривалось, что Европейская комиссия окажет Греции техническую помощь в проведении реформ. Исходя из достигнутого понимания, мы нисколько не возражали против подачи заявки на продление кредитного соглашения… Нашим единственным условием было следующее: не нужно просить нас о мерах, которые стимулируют рецессию в нынешних обстоятельствах, например урезать пенсии или повышать НДС.

К сожалению, за несколько минут до начала заседания Еврогруппы этот великолепный документ по инициативе президента Еврогруппы был заменен другим, вернувшим нас даже не в прошлый четверг, а в прошлую среду, когда от Греции требовали принять не продление кредитного соглашения, а самой кредитной программы… В этих условиях греческое правительство, по-прежнему желая проявить добрую волю и готовность к сотрудничеству, сочло невозможным согласиться с таким заявлением. Обсуждение продолжается.

Мы готовы сделать все возможное для достижения справедливого и честного соглашения в ближайшие два дня. Наше правительство примет все условия, которые видятся выполнимыми и которые не усугубят охвативший Грецию кризис. Никто не стремится загонять дискуссию в тупик, тем более что этот тупик не лучшим образом сказывается на репутации и благе всех народов Европы.

Уже второй раз за пять дней мы сказали «Тройке» твердое «нет». Оставалась всего дюжина суток до крайне нежелательных банковских каникул, способных растянуться до бесконечности, но мы показали, что не намерены отступать – и нисколько не блефуем.

«Военный кабинет»

Несмотря на все доказательства обратного, есть одна, но веская причина верить в то, что Европа способна создавать хорошие институты: это Европейский инвестиционный банк (ЕИБ). Данный банк принадлежит, так сказать, всем государствам-членам ЕС, а министры финансов этих стран являются его управляющими. На следующее утро после второго заседания Еврогруппы я имел честь участвовать в заседании правления ЕИБ. В своей «инаугурационной» речи я выразил энтузиазм по поводу потенциала ЕИБ и сказал несколько слов о том, как альянс ЕИБ и ЕЦБ способен вывести Европу из дефляционной спирали без каких-либо политических сложностей^[219].

Немец Вернер Хойер, президент ЕИБ, горячо поддержал эту идею, но мой старый друг Джордж Осборн промолчал, озабоченный, наверное, волной еврофобии у себя дома; промолчал и Йерун Дейсселблум, которого, должно быть, занимали более важные проблемы, чем дефляция в Европе. Пришло время возвращаться в Афины.

Вернувшись домой, я наконец-то избавился от одиночества, которое не могло восполнить никакое количество адреналина. Даная прилетела из Остина, завершив наш переезд вопреки достойной награды бюрократической некомпетентности и волоките, причем не только в Греции, но и в Соединенных Штатах Америки. Следующие три поистине бешеных дня тот факт, что мы по-прежнему не могли провести вместе столько времени, сколько нам хотелось, мало что значил. Было вполне достаточно знать, что она рядом.

В Максимосе выяснилось, что сам Алексис, а также Паппас и Димитрис Цанакопулос, руководитель аппарата Алексиса, вне себя от ярости^[220].

– А чего вы ожидали от «Тройки»? – недоумевал я. – Мгновенной капитуляции?

Димитрис окинул меня разочарованным взглядом.

– Согласись вы подписать МВ, вам пришлось бы сначала переступить через мой труп, – зычно изрек он. Паппас тоже потрясал кулаками, пускай и не в чей-то конкретный адрес. Что касается Алексиса, тот вел себя спокойнее остальных, но тоже порой терял самообладание и принимался браниться. Их возмущение было понятным и оправданным: мы только что выиграли честные выборы, но европейский истеблишмент попросту не давал нам абсолютно никакой возможности реализовывать предвыборные лозунги, реально управлять нашими министерствами и даже определять собственные приоритеты. Я сознавал, почему Димитрис разочаровался во мне: будучи «прилипалой» к СИРИЗА и имея тесные связи с американскими инсайдерами вроде Ларри Саммерса и Джеффа Сакса, я по умолчанию попадал в идеологически подозреваемые, мнился марионеткой, которая может погубить Алексиса.

В этой взрывоопасной атмосфере моим лучшим союзником оказался Спирос Сагиас, хитроумный секретарь кабинета министров; несмотря на наши многочисленные разногласия, мы сходились во мнении о том, что всякий разрыв с кредиторами должен быть следствием холодных расчетов. Между тем, дабы умиротворить чрезмерно возбужденных товарищей и успокоить их нервы, мне пришлось убеждать их, что я тоже полностью готов прервать переговоры с ЕС (раз уж с нами столь нагло и грубо играют), но следует тщательно выбрать момент для выступления, избегая случайных срывов, последствия которых уже не исправить. Пока не наступит назначенный срок, нужно прилагать все усилия к тому, чтобы у Драги и Меркель не появилось надежных оснований нас осуждать – сначала среди своих, а затем и перед всем миром.

Приходилось не только обуздывать горячие головы, но и ободрять робких. За пять лет жизни в Подкормистане персонал моего министерства приучился принимать подчиненность греческого государства «Тройке» как должное. Требовалось развеять эту привычку и дать людям понять, что они являются гражданскими служащими на службе суверенного государства. То же самое относилось к стране в целом: вся Греция нуждалась во вдохновении. После каждой пресс-конференции в Брюсселе, на которой я отвергал требования кредиторов, греки всех политических убеждений и склонностей как бы подпитывались самоуважением, однако было очень важно донести до мира, что в нашем новообретенном достоинстве нет места национализму или антигерманскому фанатизму.

Даже в лучшие времена двадцати четырех часов в сутках нередко оказывается недостаточно для того, чтобы справиться с горой дел, которые накапливаются во «входящих» у министра финансов. А теперь попробуйте вообразить деятельность министерства финансов страны-банкрота в разгар важнейших переговоров. Эти три дня в Афинах я делал все возможное, чтобы вникнуть в суть реализации внутренних проектов, которые мы запустили; упомянутые проекты многое значили в том числе для заключения потенциальной сделки с кредиторами – прежде всего речь шла о борьбе с уклонениями от уплаты налогов.

В среду, 18 февраля, я составлял два министерских доклада: один был посвящен взаимодействию моей команды с «Тройкой» в Брюсселе, сводил воедино наши предложения и предлагал исправления технического характера; второй же затрагивал реформу налоговых органов и, в более широком смысле, реформу системы государственного управления.

Одновременно с подготовкой этих докладов я вел переписку по электронной почте с Ларри Саммерсом, чьи влияние и поддержка могли пригодиться нашему делу. Совет, который дал мне Ларри, выглядел бессмысленно, если не сказать – бредово: мы должны предложить такую сделку, которая покажется победой Меркель и ЕС, но на самом деле послужит справедливости и истине. Легче сказать, чем сделать, подумалось мне, хотя я понимал, к чему клонит Ларри. Саммерс конкретизировал: обратитесь за шестимесячным продлением того кредитного соглашения, которое должно истечь – с катастрофическими последствиями для Греции – через десять дней. Я ответил, что тут есть загвоздка: срок в полгода охватывает июль и август, когда нам предстоит выплатить ЕЦБ 6,7 миллиарда евро и выкупить какое-то количество с его баланса (тех самых облигаций, которые я предлагал обменять на бессрочные – или на другие долгосрочные финансовые инструменты). Еще я рассказал Ларри об унижении Московичи на моих глазах, и этот рассказ подвел Саммерса к логичному выводу – мол, Европейская комиссия плавает кверху брюхом.

В ходе нашего долгого и подробного обмена мнениями стало ясно, что Ларри, прежде чем брать на себя обязательство помочь мне, хочет удостовериться, что моя позиция определяется прагматическими соображениями, а не отсутствием гибкости мышления. Как только это прояснилось, он пожелал узнать, можно ли доверять Алексису: готов ли тот согласиться на разумную сделку или будет упорствовать? Я заверил Саммерса, что Алексис заинтересован в достижении взаимовыгодного соглашения с ЕС ничуть не меньше меня самого. Но на серьезные уступки мы пойдем публично лишь тогда, когда другая сторона продемонстрирует намерение сделать то же самое. Уяснив для себя все эти «пролегомены», Ларри как будто уловил суть потенциальных переговоров и составил себе представление о нашей точке зрения. Под конец он посоветовал найти «поборника», авторитетного человека, симпатизирующего нашей позиции и такого, к кому станут прислушиваться в «верхних эшелонах власти».

– Я надеялся, что таким человеком станете вы, – ответил я. Этот ответ его, казалось, порадовал, и он пообещал привлечь к рассмотрению ситуации свои контакты в МВФ и ЕЦБ.

В тот же день Джефф Сакс позвонил мне и передал сообщение из канцелярии Вольфганга Шойбле. Сообщение оказалось крайне важным. Берлин сигнализировал о возможности прорыва. Выяснилось, что они могут предоставить нам отсрочку, если я соглашусь на четыре условия, а именно: заинтересованность в продлении кредитного договора не на полгода, а на семьдесят пять дней; признание «концепции приемлемого уровня задолженности»; готовность к «проведению структурных реформ для восстановления конкурентоспособности»; согласие на участие МВФ в «сделке с новыми параметрами».

Отлично, ответил я Джеффу, и стал поочередно разбирать эти условия. Их просьба о том, чтобы продление составило всего семьдесят пять дней, соответствовала моему стремлению к тому, чтобы итог (либо новое соглашение, либо окончательный разрыв) был достигнут, пока наше правительство продолжает пользоваться невероятной популярностью (рейтинг одобрения составлял около 75 %) и до истечения срока действия облигаций на балансе ЕЦБ (июль). Что касается просьбы признать «концепцию приемлемого уровня задолженности», я уточнил у Джеффа:

– Неужто наши немецкие друзья обретают чувство юмора? Каждый вечер я ложусь спать и просыпаюсь каждое утро с мечтой о том, чего именно не хватает программе «Тройки» – приемлемости долга!

Джефф рассмеялся.

По поводу любимой мантры Берлина, то бишь «структурных реформ», направленных на «повышение конкурентоспособности», я сказал, что охотно это принимаю – ведь в Страстную пятницу даже атеисты вроде меня подпевают церковному хору. И у меня нет причин исключать МВФ из «новых параметров», пока нас не примутся вынуждать покончить с остатками греческих профсоюзов или греческой пенсионной системы – и пока фонд будет оставаться единственным кредитным учреждением, чьи представители (Кристин Лагард и Поул Томсен) соглашаются, что наш государственный долг подлежит значительному списанию.

Днем «военный кабинет» собрался в Максимосе, и я узнал, что Алексису поступило такое же примирительное сообщение из аппарата немецкого канцлера. Сначала мы обсудили, нужно ли направлять официальное письмо Йеруну Дейсселблуму и просить формальной отсрочки у Еврогруппы. Мое мнение, с которым согласились Сагиас и Драгасакис, состояло в том, что просьба о продлении соглашения предусматривается нашим мандатом и нисколько не заставляет нас брать на себя обязательства по исполнению кредитной программы как таковой. Далее перешли к обсуждению четырех условий, которые выдвинул Берлин. Для некоторых членов кабинета труднее всего было согласиться с участием МВФ. А затем из Берлина пришло сообщение, что появилось пятое условие, которое мы должны принять, прежде чем нам продлят кредит: «Признание финансовых обязательств Греции перед всеми ее кредиторами».

Это походило на попытку сорвать сделку. Raison d’etre^[221] нашего правительства являлась реструктуризация долга, причем немалое число партийцев требовало немедленного и существенного списания долговых обязательств.

– Разве мы можем признать наш долг перед всеми кредиторами? – риторически спросил Цанакопулос и скрежетнул зубами. Я предложил интерпретировать эту просьбу творчески. Компания может «признать» долг перед банкирами, одновременно планируя реструктуризацию этого долга, чтобы справиться с кризисом, который грозит и акционерам, и банку. Аналогичным образом мы могли бы «признать» государственный долг Греции, продолжая настаивать на его скорейшей реструктуризации для того, чтобы кредиторы могли вернуть больше денег. Та часть СИРИЗА, что требует одностороннего списания на основании того, что сам долг сформировался незаконно, будет, конечно, возмущаться, но в конечном счете «военный кабинет» принял мое предложение. Решили, что я направлю Еврогруппе официальный запрос на продление кредита. При этом подразумевалось, что мы согласны с пятым условием Берлина, «признаем» долг, но будем вести переговоры о его реструктуризации.

Я был удовлетворен этим решением, но меня беспокоило то обстоятельство, что маятник, похоже, качнулся слишком уж далеко в направлении компромисса. Прежде чем вернуться к себе в кабинет и засесть за составление запроса Еврогруппе, я изложил товарищам по правительству два возможных варианта развития событий. Лучший сценарий предполагал, что Драги и Меркель увидели достаточно, поняли, что мы не прогнемся, а потому принялись давить на Шойбле – и на Еврогруппу, почти полностью им подвластную, – чтобы предоставить нам передышку для заключения разумного долгосрочного соглашения, в том числе по реструктуризации долга, дабы уладить «греческий вопрос» раз и навсегда. Однако более вероятный сценарий сводился к тому, что продление кредита являлось тактической уловкой: откладывая итог (любой итог), они намеревались попросту дождаться падения нашей популярности у избирателей и истощения наших скудных денежных запасов, чтобы к истечению нового срока (июнь) уже не сомневаться в неизбежной капитуляции нашего обескровленного правительства.

Если это действительно так, заметил я, наилучшей стратегией, на мой взгляд, будет попросить о продлении кредита и одновременно недвусмысленно намекнуть «Тройке», что любая попытка взять нас измором через лишение доступа к финансам обернется отказом Греции производить выплаты МВФ; что любая попытка упихнуть нас обратно в «смирительную рубашку» провальной программы или отказать в реструктуризации долга будет означать прекращение переговоров; что любая угроза закрыть наши банки и ввести контроль за движением капиталов вызовет одностороннее списание облигаций на балансе ЕЦБ, внедрение системы параллельных платежей и внесение изменений в закон, регулирующий деятельность центрального банка Греции, с тем чтобы восстановить суверенитет греческого парламента над этим учреждением.

А вот наихудшая стратегия состоит в том, чтобы просить о продлении кредита, получить его, а затем не подтвердить свою готовность инициировать перечисленные меры, если наши кредиторы сочтут возможным нарушить временное соглашение. Если мы допустим такую ошибку, настаивал я, они изваляют нас в грязи через прессу, а потом, выбрав момент, когда мы будем слабее всего, то есть в конце июня, возьмут и прикончат.

Все согласились – Паппас и Алексис с энтузиазмом, Драгасакис с невозмутимым коротким кивком; Сагиас же кстати напомнил, что греческие облигации на балансе ЕЦБ являются последним активом государственного долга Греции под юрисдикцией греческого права, и это означает, что любое оспаривание нашего решения об их списании в одностороннем порядке будет рассматриваться не во враждебном по определению лондонском или нью-йоркском суде, а в суде греческом.

На протяжении следующих четырех месяцев, по мере ужесточения давления на наши финансы и нарастания потока угроз закрыть банки и ввести контроль за движением капиталов, я регулярно напоминал Алексису и «военному кабинету» о принятом нами решении. Всякий раз, когда премьер-министр и прочие подтверждали свою готовность стоять до конца^[222]. Увы, с каждой неделей их пыл угасал, а подтверждение клятвы понемногу превращалось в ритуал. День за днем, неделя за неделей к нам незаметно подкрадывался наихудший сценарий.

Счастливые дни и конструктивная двусмысленность

Вернувшись в кабинет, я составил запрос о продлении кредита, обсудил его со своей командой, отослал на проверку Алексису и Сагиасу как секретарю кабинета министров, а также главному юристу правительства, после чего отправил этот запрос президенту Еврогруппы. Как говорилось в преамбуле, этот запрос позволял Греции и Еврогруппе начать работу «над новым соглашением в целях восстановления и развития», каковое правительство Греции рассчитывало заключить с единой Европой и Международным валютным фондом «взамен действующего соглашения».

Документ предлагал компромисс. Как я сказал министру финансов Франции на нашей первой встрече в Париже, я намеренно выбрал слово «договор» вместо слова «программа», чтобы отразить концепцию Руссо о соглашении между равными партнерами. Поэтому в запросе содержались фразы, способные вызвать высокомерное презрение «Тройки»: например, «социальная справедливость и ликвидация тяжелых социальных последствий продолжающегося кризиса» или «существенные, ориентированные на отдаленную перспективу реформы, которые необходимы для восстановления уровня жизни миллионов граждан Греции на основе подлинного экономического роста, роста занятости и социальной сплоченности», а также фразы, которые вызвали бы негодование у наших сторонников, в особенности у партийцев СИРИЗА. Так, я писал, что «греческие власти признают финансовые обязательства Греции перед всеми кредиторами страны и намерены сотрудничать с нашими партнерами, дабы избежать каких-либо технических препон в реализации общего соглашения, которое мы признаем в полном объеме». В общем, этот запрос представлял собой максимально возможный для нас шаг навстречу Берлину.

В тот вечер – письмо было отправлено и оставалось дождаться реакции Брюсселя – я позволил себе слегка поманкировать своими служебными обязанностями: мы с Данаей пошли в греческий Национальный театр на постановку «Счастливых дней» Сэмюела Беккета. Журналисты, ожидавшие поблизости от министерства, подивились такому выбору – мол, слишком уж мрачная пьеса. Я ответил, что в сравнении с тем унижением, которому Грецию подвергли на заседании Еврогруппы, фантазия Беккета о женщине, переживающей постепенное погребение заживо, поднимает настроение – не только потому, что великое искусство воодушевляет по самой своей природе, а потому, что главная героиня пьесы обладает замечательным даром смотреть на мир оптимистично, вопреки всем неприятностям.

На следующее утро пришел ответ из Берлина и Брюсселя. Мое письмо сочли «полезным» и признали «хорошей основой» для повестки нового заседания Еврогруппы на следующий день, но что это значило на самом деле? После ложного прорыва несколькими днями ранее, когда превосходный проект заявления от Европейской комиссии оказался пустышкой стараниями президента Еврогруппы, уже ничто не принималось на веру. Посему 20 февраля я прилетел в Брюссель, лелея надежду, однако не предаваясь глупым упованиям.

До начала заседания Еврогруппы мы перекинулись несколькими словами с Кристин Лагард. Она была уверена, что подписание соглашения не за горами. Но, спросил я, откажется ли Вольфганг от своего крестового похода в защиту текущей кредитной программы и МВ? Лицо Кристин выражало уверенность, но в ее мине вдруг проскользнула озабоченность.

Потом я встретился с Йеруном. Это была наша первая (и последняя) встреча, напоминавшая деловую. Йеруну не терпелось сообщить мне две плохие новости. Во-первых, продление кредита предполагается на четыре месяца, а не на шесть, как я просил в своем письме. Против этого я не возражал, как уже отписался Джеффу Саксу. Во-вторых, ЕЦБ настаивает на том, что «кредитка» (сумма в размере чуть менее 11 миллиардов евро, предназначенная для греческих банков, которым понадобится экстренная помощь) должна быть перечислена из ГФФС в головную контору в Люксембурге, то есть в ЕФФС. Чтобы понять суть операции, представьте, что ваш банк говорит: дескать, овердрафт, который вы запрашивали, но которым еще не воспользовались, будет переведен из местного отделения в главный офис банка^[223].

Я сказал Дейсселблуму, что согласен на эти условия (но не стал уточнять, что для нас это мизерные уступки), если нам обеспечат то, что принципиально важно для нашего правительства – пространство для политического маневра. Государства-члены еврозоны, получающие деньги из Европейского фонда помощи (ЕФФС, позднее – Европейский механизм стабильности), подлежат «аудиту» каждые несколько месяцев. Такого аудита было не избежать, и мы всегда выражали готовность к его проведению в качестве условия желанного временного соглашения с ЕС. Но возникал вопрос на много миллиардов – по каким критериям будет проводиться аудит? Вольфганг Шойбле с великой вероятностью ответил бы, что по критериям соответствия МВ и текущей кредитной программы. Однако мне поручили добиваться того, чтобы новому греческому правительству вернули право участвовать в определении этих критериев, быть если не автором, то хотя бы их соавтором; мало того, меняя эти критерии, следовало покончить с нелепой политикой жесткой экономии, мешавшей Греции восстанавливаться. Если коротко, я заявил, что МВ (во всяком случае, те 30 % его положений, которые для нас неприемлемы) нужно заменить новым перечнем реформ, предложенных нашим правительством, а базовый показатель бюджетного профицита понизить с 4,5 % национального дохода до не более 1,5 %.

К моему большому удивлению, Йерун согласился. Что касается первичного профицита, он предложил заменить точную цифру (4,5 %) словами «значительный первичный профицит», показатель же в 1,5 % вынести на последующее обсуждение. Я сказал, что вместо слова «значительный» лучше употребить слово «соответствующий». Дейсселблум вновь согласился, и вскоре проект заявления был составлен.

Греческие власти представят первый список реформ, основанный на текущей договоренности, к концу понедельника 23 февраля. Международные институты проведут предварительную оценку их предложений, чтобы определить, являются ли указанные предложения приемлемыми в качестве отправной точки для возобновления сотрудничества. Далее перечень реформ будет дополнительно уточнен и согласован с институтами к концу апреля.

Если этот абзац попадет в окончательный текст итогового заявления, подумалось мне, можно будет смело говорить о победе слабейших стран еврозоны. Впервые правительству, стиснутому в удушающих объятиях программы «спасения», удастся выторговать право на замену составленного «Тройкой» «Меморандума о взаимопонимании» собственной программой реформ. Конечно, это лишь промежуточная победа, ведь для согласования повестки потребуется одобрение международных институтов, но все равно это гигантский шаг вперед, этакий аналог побега заключенного из одиночки, когда перепрыгиваешь через ограждение периметра и несешься к лесу.

Основной недостаток итогового заявления заключался в том, что оно не избавляло Грецию от необходимости срочно решать вопрос с ликвидностью. В ходе короткого разговора на заседании Еврогруппы я сказал Марио Драги, что при таких условиях у ЕЦБ нет ни малейших поводов отказываться от возобновления финансирования, что он должен отозвать угрозу закрыть греческие банки и позволить нам вернуться к нормальной жизни. Пока ЕЦБ разрешает греческим банкам покупать казначейские векселя по тому курсу, по которому покупки велись до нашего избрания (заодно, по подсчетам моей команды, добиваясь серьезной экономии), мы сможем продержаться – до конца июня, те самые четыре месяца, необходимые для подготовки нового долгосрочного соглашения. Мне советовали потребовать письменное обязательство от Драги. Другие корили меня за глупость, потому что я этого не сделал.

Те же самые люди, не исключено, назвали бы меня болваном, потребуй я и вправду письменное обязательство от Марио, поскольку в этом случае непременно возник бы очередной тупик. Если опираться на правила ЕЦБ, его председатель не вправе подписывать такие обязательства. Смысл временного перемирия состоял в том, чтобы выиграть время на поиски точек соприкосновения. Потому вместо конкретики мы опирались на формулировки, достаточно двусмысленные для того, чтобы удовлетворить обе стороны и не выдать сохранявшихся разногласий. В тот момент для достижения хоть какого-то прогресса следовало избегать ненужной принципиальности. Евклид напомнил мне дипломатический термин, авторство которого часто приписывают Генри Киссинджеру: «конструктивная двусмысленность». Наши текущие усилия вполне характеризовались этим термином.

Белый дым: соглашение от 20 февраля

Заседание Еврогруппы 20 февраля 2015 года, всего за восемь дней до даты закрытия греческих банков, было самым простым из всех, в каких мне довелось участвовать. Это заседание оказалось образчиком лицемерия, а еще подтвердило, что канцлер Германии способна перехватить власть над Еврогруппой, пускай ненадолго, у человека, который обычно контролировал эту структуру, – у ее собственного министра финансов. Эммануэль Макрон, министр экономики Франции, прислал мне незадолго до начала заседания сообщение: он отобедал с Ангелой Меркель и надавил на нее по поводу сделки, приемлемой для обеих сторон. Также он сообщил, что Меркель дала Дейсселблуму прямое указание прекратить «греческую сагу», хотя бы временно, и принять наконец заявление.

На любом другом заседании Еврогруппы, едва слово предоставлялось министрам-участникам, отправлялся один и тот же ритуал. Во-первых, чирлидеры доктора Шойбле из числа министров стран Восточной Европы принимались состязаться между собой в том, кто из них «перешойблит», так сказать, самого Шойбле. Далее министры, представляющие ранее «спасенные» страны (Ирландию, Испанию, Португалию и Кипр), то бишь образцовые узники тюрьмы имени Шойбле, добавляли свои голоса к хору восхвалений в адрес Вольфганга, а затем вмешивался Шойбле лично, дополняя последними штрихами то полотно, которое рисовали под его непосредственным наблюдением. Увы, 20 февраля 2015 года все было иначе. Освободившийся по воле немецкого канцлера от чар Вольфганга Йерун Дейсселблум зачитал проект заявления, а затем дал слово мне, дабы я высказался в поддержку этого текста; я охотно это сделал, упомянул о важнейшем моменте европейской истории, моменте, когда европейские лидеры делом продемонстрировали, что демократия – не роскошь, доступная кредиторам и недоступная должникам, моменте, когда логика общих интересов и общих усилий восторжествовала над догмами, не подкрепленными экономической реальностью.

После моего короткого выступления Йерун открыл прения. Никто не спешил повернуть набок табличку со своим именем. Никто! Обычно присные Шойбле сразу начинали суетиться, а тут возникла неловкая пауза. Опасаясь гнева Вольфганга, «ручные» министры не смели поддерживать проект заявления, но и критиковать этот документ они не могли, раз уж его одобрила сама Ангела Меркель. Очутившись меж двух огней, все прятали глаза и хранили молчание. Нисколько не помогло то обстоятельство, что Марио Драги и Кристин Лагард тоже высказались за предложенный проект заявления (надо признать, с явной неохотой). Разве что предсказуемо возмутившийся Вольфганг неоднократно требовал, чтобы в заявлении упоминалось о реализации всех условий МВ и текущей кредитной программе – единственно возможной, по его словам. Однако Йерун стоял на своем.

В том, что Вольфганг будет упрямо отвергать такой проект заявления, сомневаться не приходилось изначально, но с каждым новым доводом против его голос становился все пронзительнее, а аргументы – все слабее. В конце концов я даже сбился со счета, сколько раз он вмешивался – думаю, больше двадцати. Единственными, кто его поддержал, были министр финансов Португалии, выступавший всего дважды, и мой сосед, испанец Луис де Гиндос, который подавал голос с десяток раз (несомненно, такое поведение отражало страх испанского правительства относительно того, что любой успех СИРИЗА вдохновит население страны голосовать за испанских левых, партию «Подемос», на предстоящих всеобщих выборах).

Ограничившись ролью наблюдателя в этом заочном столкновении между отсутствовавшей Меркель и вездесущим Шойбле, я поглядывал на экран телефона и вел переписку со своими товарищами. Встреча началась в 15:30; в половине девятого встревоженный Евклид поинтересовался, как обстоят дела и движется ли заседание к успешному завершению.

«Пока Вольфганг безнадежно одинок», – ответил я.

«Драги ослабляет петлю?»

«Официально не объявлял. Скоро с ним поговорю».

Алексис написал:

«СМИ сообщают, что у нас все хорошо. Будьте спокойны и терпеливы и не допускайте никаких изменений в тексте, вредных для нас».

«До сих пор все шло неплохо, – ответил я. – Вольфганг явно теряет контроль».

В 20:39 я известил Евклида и Алексиса о чрезвычайном событии: Вольфганг покинул зал, и вид у него был разъяренный.

Алексис не мог в это поверить.

«Рассказать прессе?» – уточнил он.

Впрочем, через несколько минут Вольфганг вернулся. Я встал, подошел к нему и сказал, что понимаю, почему он возражает, но следует признать, что временное соглашение по итогам заявления будет выгодным для обеих наших стран и позволит наконец прекратить затянувшуюся драму. Он сухо поблагодарил за сочувствие, но явно разозлился слишком сильно для того, чтобы прислушаться к моим словам.

В 20:56 Алексис захотел узнать новости.

Лагерь Шойбле не сдавался, хотя в этом лагере теперь остался только пиренейский «контингент», а выступал в основном Луис де Гиндос. Но Йерун отбивал все нападки.

«Голландец хорошо справляется», – написал я.

В 21:14 Алексис спросил, насколько велик шанс того, что германо-испанский альянс может сорвать подписание заявления.

Стараются изо всех сил, ответил я. Спустя несколько минут я сообщил, что Лагард высказалась в поддержку заявления. «Спасает вечер», – приписал я. Алексис порадовался, однако его, как и Евклида, беспокоил ЕЦБ. Пойдет ли Драги на попятную? Я ответил, что сначала мы должны подписать заявление. Затем я скажу Драги, что он обязан прекратить военные действия и вернуться к сотрудничеству. Будем последовательны.

В 21:28 Алексис снова справился, каковы наши шансы. Внесены ли какие-либо изменения в текст заявления, зачитанный Йеруном в начале заседания?

Девять минут спустя я отправил Алексису сообщение:

– Похоже, мы выиграли. Но праздновать не стоит. Еще не хватало окончательно взбесить Вольфганга.

Чуть позже объявился встревоженный Эммануэль Макрон.

«У нас все хорошо, – написал я ему. – Пора засучивать рукава. Спасибо за помощь».

Эммануэль был краток:

«Не сдавайтесь».

На выходе из зала я перехватил Марио Драги и завел тот разговор, которого он очевидно хотел избежать. Я напомнил о его собственных словах, сказанных в офисе шестнадцать дней назад, а позже повторенных по телефону в ту ночь, когда он с подозрительной поспешностью отсек от ЕЦБ греческие банки и лишил их средств: как только будет достигнуто согласие на уровне Еврогруппы, у ЕЦБ не останется причин отказывать греческим банкам в финансировании. Марио утвердительно кивнул и пообещал, что теперь, когда Еврогруппа продлила срок действия кредитного соглашения, правление ЕЦБ обсудит этот вопрос в ближайшее время. Я попросил назвать точную дату, в которую греческие банки снова получат доступ к средствам ЕЦБ. Марио затруднился ответить точно – дескать, «очень скоро», но, вероятно, не раньше следующей среды, когда намечено совещание верхушки ЕЦБ. На данный момент ничего другого я сделать не мог.

Я направился в пресс-центр, довольно размышляя о том, что на сей раз журналисты смогут сообщить миру о белом дыме над нашей трубой^[224], то бишь о достигнутом соглашении. А еще меня порадовало, что Алексис продолжает следить за происходящим: в последнем сообщении перед пресс-конференцией он попросил меня подчеркнуть перед телекамерами, что фраза «соответствующий профицит» из текста заявления означает «не более 1,5 % национального дохода», а не прежние 3,5 %.

Два месяца спустя, когда возвращался из офиса Алексис в министерство финансов, я перечитал это сообщение совсем в другом настроении.

Миг мрачного наслаждения

Потребовалось три заседания Еврогруппы, чтобы Греция и остальная Европа открыли новую страницу своих взаимоотношений. В конце концов, как я сказал собравшимся представителям прессы, мы доказали, что переговоры, конечно, означают стремление к компромиссу, но также подразумевают готовность говорить «нет» тем предложениям и условиям, принимать которые мы не имеем ни морального, ни политического права. Нам удалось совместить логику и идеологию, уважение к правилам и уважение к демократии. Мы опровергли убежденность в том, что страна-должник не в состоянии провести выборы, способные что-либо изменить. Мы выстояли под чудовищным давлением. При этом наша борьба не была ни националистической, ни популистской попыткой улучшить участь греческого народа за счет других европейцев. С первого дня у власти мы заявляли, что не перебираем партнеров ради сиюминутной выгоды, а переориентируем нашу политику с учетом интересов всей Европы. Мы отказались воспринимать переговоры как игру с нулевой суммой, в которой наш выигрыш должен был обернуться чьим-то проигрышем.

Поблагодарив Йеруна за руководство Еврогруппой и за усилия по заключению временного соглашения, я охарактеризовал это достижение как стимул к дальнейшей работе. В предстоящие выходные, сказал я журналистам, мы с моей командой будем трудиться круглосуточно, чтобы подготовить список реформ нашего правительства, который надлежит представить Еврогруппе через три дня.

– Разумеется, будет тяжело, – добавил я. – Но мы с радостью возьмемся за эту работу, сейчас, когда состоялся переход к отношениям равных, поскольку это была наша возможность доказать, что именно партнерство, а не принуждение, является ключом к успеху.

Выходные и вправду выдались долгими и насыщенными. Да, мы получили возможность заменить наиболее одиозные пункты «Меморандума о взаимопонимании» своими радикально отличавшимися предложениями. Однако эта возможность отнюдь не воплощалась в реальность автоматически. Она была всего-навсего первым шагом на пути к новому курсу развития Греции. Согласованный процесс предусматривал три дальнейших шага. Когда мы пришлем наш список реформ по электронной почте (к концу дня в понедельник, 23 февраля, менее чем через семьдесят два часа), международные институты должны будут до утра вторника изучить наши предложения и вынести свою оценку на телеконференцию Еврогруппы во второй половине дня. Драги, Лагард и Московичи, представители трех институтов-кредиторов, выскажутся по поводу того, насколько этот список реформ «всеобъемлющ» и можно ли его использовать для контроля деятельности нашего правительства. Третий шаг – предварительная проверка – состоится в середине апреля; в случае успеха нам передадут средства для погашения долга перед МВФ. Только по выполнении этих трех шагов мы сможем вступить в землю обетованную, то есть заняться переговорами по новому договору, которые должны завершиться к концу июня (когда истечет срок действия временного соглашения); этот новый договор, нацеленный на стабилизацию и развитие, был для нас нашим Святым Граалем.

Меня часто спрашивают, рассчитывал ли я всерьез на успешное лавирование в этих коварных водах на пути к новому соглашению в рамках еврозоны. Я обычно отвечаю, что вероятность успеха не просчитывалась и не имела значения. Мы должны были дать нашим кредиторам шанс сесть за стол переговоров с гуманными и логичными предложениями, а также обеспечить им возможность выслушать нас. Подобные действия всегда чреваты риском, но мандат, полученный нами от греческого народа, требовал сделать все возможное, чтобы гарантировать стабильное развитие Греции в еврозоне.

По сей день меня яростно критикуют за это соглашение, заключенное 20 февраля на заседании Еврогруппы. Греческая парламентская оппозиция, запятнавшая себя подписанием двух предыдущих кредитных программ, не упустила случая заявить, что я фактически признал их «Меморандум о взаимопонимании», но – «по глупости» – не получил никаких денег. Разумеется, они предпочли «не заметить», что потребовалось три заседания Еврогруппы, чтобы исключить из текста итогового заявления любые упоминания об МВ или о кредитной программе. Любопытно, что левая платформа СИРИЗА утверждала то же самое и возлагала вину за наш возможный провал именно на соглашение от 20 февраля, а не на любые последующие действия «военного кабинета». Находятся также критики, утверждающие, что «конструктивная двусмысленность» всегда благоволит более сильной стороне на переговорах; они забывают тот факт, что Шойбле изо всех сил сопротивлялся подписанию заявления. А ряд моих коллег, в том числе Евклид, упрекал меня в том, что я не смог вставить в текст заявления фразу, которая обязала бы ЕЦБ прекратить игры с греческими банками; они не учитывали, что из самой независимости ЕЦБ вытекала невозможность включения такой фразы в заявление Еврогруппы.

Тем не менее, град критики в адрес соглашения от 20 февраля, последовавший за нашим окончательным поражением в июле 2015 года, подтвердил наш с Данаей прогноз, сделанный, когда я принял предложение возглавить министерство финансов: каковы бы ни были истинные причины, все неудачи нашего правительства станут приписываться одному человеку – конкретно мне.

Любопытно, пусть и нелепо, широко распространившееся мнение о том, что наше окончательное поражение неразрывно связано с этим заявлением Еврогруппы. Временное соглашение от 20 февраля было необходимым, но всего лишь первым шагом на пути к бегству из Подкормистана. Чтобы этот шаг не оказался напрасным и мы действительно устремились к свободе, требовалась непоколебимая (и заранее оговоренная) приверженность «военного кабинета» нашему плану боевых действий при появлении этого «окна возможностей». Нужно было постоянно находиться в готовности к использованию тактики сдерживания, если нам снова начнут грозить закрытием банков и введением контроля за движением капиталов. А для того мы сами должны были поверить, что наихудшим возможным результатом для Греции является подписание продления текущего кредитного договора в полном объеме ради спасения наших банков. Безусловно, строгое следование намеченному плану позволило бы нам, на основе заявления от 20 февраля, вырваться из Подкормистана. Стабильность и чувство собственного достоинства вернулись бы в Грецию либо через заключение нового соглашения в рамках еврозоны, либо через болезненный разрыв с ЕС, который, впрочем, восстановил бы контакты Греции с остальным миром.

На рейсе из Брюсселя в Афины те греки, которые оказались в самолете, бурно радовались, несмотря на то, что большинство из них поддерживало оппозицию. Мы выстояли перед «Тройкой» и возвращались домой с почетным временным соглашением, подписание которого хотел сорвать министр финансов Германии. Так почему бы не отпраздновать? От усталости у меня слипались глаза, но не давал покоя вопрос: сделает ли «военный кабинет» то, что необходимо сделать, чтобы удержать «Тройку» в узде? Перейдем ли мы к тактике сдерживания, если наши кредиторы прибегнут к каким-либо грязным трюкам?

В Афинах я получил письмо от Нормана Ламонта.

«Меня удивило, что журнал «Экономист» подверг вас критике за официальное признание Греции банкротом», – писал Норман. Он догадался, что этими словами я скрыто упрекал руководство ЕЦБ, на протяжении многих лет нарушавшее собственные правила; ведь устав Европейского центрального банка прямо запрещает кредитовать обанкротившиеся государства. Очевидно, что недовольство высказывали союзники ЕЦБ, которых, в отличие от Нормана, эта ситуация не забавляла и которые объединились против меня. Еще тревожнее выглядел тот факт, что эти утечки информации из Франкфурта начались после 20 февраля, из чего следовало, что ЕЦБ не собирался ослаблять петлю на нашей шее. Это означало, на мой взгляд, что, если мы не подготовимся к дефолту по кредиту МВФ, не продемонстрируем решимость списать облигации на балансе ЕЦБ и внедрить систему параллельных платежей, кредиторы не станут соблюдать условия временного соглашения.

В том же письме Норман изложил свою оценку событиям последних нескольких дней:

Кажется, что ветер усиленно дует вам в лицо (прямо как Одиссею, да?), но все же вы, пускай с трудом, выгребаете против ветра. Думаю, ваш главный приз вы получите через четыре месяца, даже если придется слегка уступить по поводу краткосрочных «структурных реформ» (фраза, которую все используют, но никто не знает, что это значит). Во всяком случае, вы, как мне видится, вырвались далеко вперед, оставив малоприятного типа Шойбле за спиной.

Я не сомневался, что Вольфганг был вне себя от ярости из-за подобного публичного унижения. Я знал, что он ответит ударом на удар. Но я никак не подозревал, что первый нож он вложит в руку сотрудника моего министерства, а чуть позже нанесет удар через члена греческого «военного кабинета», в том же кабинете Максимоса, где от разговора с Алексисом в день присяги у меня на глаза навернулись слезы.

Глава 10

Сотрудничая с врагом

В воскресенье Йоргос Хулиаракис вернулся из Брюсселя с новостями. Он провел переговоры с ключевым представителем «Тройки», Декланом Костелло из Европейской комиссии, и тот, похоже, был настроен позитивно и намеревался помочь нам выдержать «экзамен» во вторник. Я спросил, показал ли Йоргос мой черновик Костелло. Да, ответил он, и в целом Костелло одобрил, но намекнул, что стоит изменить формулировки с учетом предпочтений и принятой в «Тройке» стилистики.

– Они довольны содержанием, но желают видеть список в привычном для них формате. Если не возражаете, я пойду к себе, немного передохну и переведу наш список на их язык, – предложил Хулиаракис.

Звучало неплохо. Придется изъясняться косноязычно, зато на содержание никто не покушается; это меня вполне устраивало.

Увы, Йоргос позднее явился ко мне с совершенно неприемлемым документом. Да, стилистика МВ тщательно соблюдалась, но мои правки, которые призваны были отражать нашу позицию, либо исчезли, либо оказались чудовищно искаженными. Я указал Йоргосу на стул и предложил посидеть рядом, пока я редактирую его текст. Сотрудничество давалось нелегко. Мы честно старались и даже достигли некоторого понимания, но становилось очевидным, что мы различаемся – аналитически, политически и культурно. Для Хулиаракиса составление этого документа было самоцелью. Для меня же сей текст являлся ступенькой к новому миру после согласования списка реформ, то есть к немедленной реструктуризации нашего долга. Без реструктуризации долга мой список реформ, вообще любая программа реформ, не имел смысла – с учетом предстоящих погашений. Греция оставалась бы в ловушке дефляционной спирали; такое государство, такое общество отвергает реформы и рано или поздно гибнет. На аналитическом уровне наши различия тоже проявлялись все сильнее. Чем дольше мы обсуждали налоговую и бюджетную политику, тем больше меня угнетала терпимость Хулиаракиса к нелепым экономическим моделям «Тройки», и за этой терпимостью я усматривал уныние и недостойное легкомыслие по отношению к этим мнимым финансовым показателям.

Министр финансов должен полностью доверять председателю Совета экономических консультантов при министерстве, который руководит группой экономических аналитиков, выполняющих для министра все расчеты, и который замещает министра на важнейших форумах. Я не мог настолько доверять Хулиаракису, но в этом не было его вины. Я сам не потрудился подыскать надежного и верного человека на эту ключевую должность и не настоял на своей кандидатуре вопреки воле вице-премьера. Тем не менее, у нас была работа, которую следовало выполнить поскорее. Много часов подряд, сидя бок о бок, мы правили многострадальный текст на моем ноутбуке.

Я менял формулировки в вордовском файле Хулиаракиса до тех пор, пока мы оба не остались удовлетворены. Сразу после 9 вечера мы отправили документ на просмотр Костелло. Ответ пришел примерно через три часа, даже чуть позднее. К счастью, лакмусовая бумажка не сработала: Костелло, к моему удивлению, не возразил против раздела с названием «Гуманитарный кризис». Более того, он даже не упомянул этот раздел, а вместо этого обратил мое внимание на два других вопроса, «способных вызвать серьезные проблемы». Речь шла о принудительном выселении и о приватизации.

Любой запрет на выселение семей-банкротов из основного места жительства жутко раздражал «Тройку». Она ведь сулила банкирам свободу выкупа и продажи всей недвижимости, большой и малой, на первичном и на вторичном рынке. Она требовала ликвидации предприятий и домашних хозяйств с долгами, компенсируя требование жалким пособием в несколько сотен евро в месяц, на которые людям предлагалось выбираться с той обочины истории, где уже очутились Ламброс и многие другие. Конечно, Костелло не мог знать о моей клятве Ламбросу (а если бы и знал, ему было бы на нее наплевать), но он был достаточно умен, чтобы понять, что я не соглашусь принять эти условия. Поэтому он предложил «изменить формулировку», цитируя его собственные слова: как насчет того, чтобы написать, что правительство обязуется «избегать» выселений без упоминания о запрете «на текущем этапе»? Хулиаракис сказал, что это будет разумной уступкой. Я согласился.

Что касается приватизации, Костелло наступал сразу на двух фронтах. Во-первых, он настаивал на том, чтобы мы не пересматривали результатов приватизации, проведенной предыдущими правительствами – и не останавливали те приватизационные процессы, которые уже запущены. Я признал необходимость уважать заключенные сделки, но предложил уточнение: пусть суд решает, следует или нет отменять результаты приватизации (я знал наверняка, что греческие судьи заинтересованы в восстановлении своих конституционных полномочий, дабы, впервые с 2010 года, получить возможность контролировать разграбление страны и отменять скандальные итоги поспешных распродаж)^[226]. Во-вторых, «Тройка» наотрез отказалась принять мое предложение о создании нового государственного банка развития, который будет использовать государственные активы в качестве залога инвестиций и распределять полученную прибыль в пользу умирающих пенсионных фондов. Дипломатическое решение Костелло состояло в том, чтобы исключить это предложение из списка реформ, «поскольку для проработки этой идеи потребуется несколько месяцев, она не относится к числу тех, которые необходимо обсудить в ближайшем будущем». На эту уступку я также согласился, но мысленно пометил себе вернуться к данному вопросу в апреле.

После нескольких часов сна на красном диване в кабинете начался марафон встреч, в ходе которых я пытался заручиться поддержкой премьер-министра, коллег по «военному кабинету» и ключевых министров. У всех находилось что сказать по поводу того или иного пункта моего списка, а сильнее и ретивее всего мне оппонировали представители левой платформы и те, кто был близок к ним по убеждениям. С их точки зрения, переговоры с кредиторами вообще не следовало затевать, а составление списка реформ для передачи «Тройке» – и вовсе предательство. Они, напомню, считали «Грексит» единственной правильной целью; на мой взгляд, эта позиция была в корне ошибочной и противоречила тому мандату, которым нас наделили избиратели. Несмотря на перечисленные и прочие возражения, ко второй половине дня в понедельник, 23 февраля, мы достигли общего согласия.

Приблизительно тогда же я получил три письма от официальных лиц «Тройки», и в этих письмах каждый «рекомендовал» мне вернуть обратно те положения МВ, которые я вычеркнул. Каждый отправитель вдобавок, в отличие от Костелло, отмечал, что пишет как частное лицо, как «друг», желающий предотвратить «неизбежный тупик». Я сухо отписался всем, что не намерен «воскрешать» те поистине драконовские меры, которые вычеркнул из МВ и которых не требовал даже Костелло. Если угодно, добавил я, можете посоветовать вашим лидерам (Лагард, Московичи и Драги) отклонить мой список реформ в ходе телеконференции на следующий день.

В итоге еврочиновники сдались, неофициально согласились на мой список, отправленный в понедельник днем. Но без проволочек не обошлось. Зеленые отметки появились в электронной таблице голосования лишь ближе к полуночи. Была ли эта задержка тактической? Если даже нет, она изрядно помотала нам нервы. Я не хотел официально рассылать свой список до тех пор, пока мне не подтвердят, что его не отвергнут; поэтому приходилось ждать. Наступила полночь. Ничего. Затем, через десять минут, все трое чиновников вдруг откликнулись – с поразительной синхронностью. В 0:13 мой список ушел к Костелло и его коллегам в ЕЦБ и МВФ.

Можно подумать, что задержка в тринадцать минут никому не навредила. Но не стоит забывать о «шавках» пропагандистской войны, следящих за каждым твоим шагом. Во вторник утром мировые СМИ ссылались на эти тринадцать минут как на проявление моей некомпетентности, лености и неорганизованности. «Варуфакис опаздывает представить список реформ!» – таков был типичный заголовок того утра. Это обвинение я не мог оспорить, не объяснив, что тайно вел переговоры с кредиторами Греции, прежде чем официально передать список реформ Еврогруппе. Впрочем, поскольку обвинения в мой адрес в те дни сыпались косяком, это были мелочи. Зато брюссельская пропагандистская машина не замедлила выпустить другой заряд, потенциально куда более взрывоопасный.

Вскоре после того, как стало известно, что я опоздал с предъявлением наших предложений, Брюссель сам опубликовал этот список – за несколько часов до заседания греческого кабинета министров, созванного для официального утверждения предложений. Большинство моих коллег-министров еще не видели данный документ, и, по понятным причинам, их задело, что они ознакомились с его содержанием, просматривая новости на своих планшетах по пути в парламент. А уж заголовки сообщений и подавно превратили это обоснованное раздражение в политическую ярость, отчасти переросшую в личную неприязнь ко мне. «Список Костелло», – писали греческие СМИ, симпатизировавшие «Тройке»; «Варуфакис – последняя марионетка ЕС!» – кричала передовица левого сайта. Один из министров, входя в зал заседаний, одарил меня взглядом, в котором смешивались жалость и разочарование, и сказал, что и представить не мог, что я буду выполнять распоряжения Костелло.

Ошеломленный нелепым обвинением в том, что якобы Костелло являлся истинным автором моего списка реформ, я было хотел отмахнуться от этих сплетен как от очередной сфабрикованной лжи, вот только на сей раз у СМИ обнаружилась зацепка, на которой они и принялись строить кампанию против меня. Один умный журналист (позднее мы с ним подружились) выяснил, что, если открыть вкладку «Свойства» опубликованного в формате Microsoft Word документа, можно прочитать имя автора; программа считает автором того пользователя, на компьютере которого была создана первая версия текста. Услышав об этом, я схватил свой ноутбук, открыл документ со списком реформ, вошел в меню «Файл», щелкнул по вкладке «Свойства» – и увидел, что там написано «Деклан Костелло (ЭКОФИН)», а чуть ниже, в строке «Компания», стоят два слова, уничтожающие меня окончательно: «Европейская комиссия».

С началом заседания кабинета министров потребовалось привлечь всю силу воли, чтобы совладать с обуревавшей меня яростью и сосредоточиться на обсуждении. Едва добившись согласия всех министров, после двухчасовых дебатов, я вернулся в министерство и вызвал к себе Хулиаракиса. Да, признался он, документ, который мы с ним радикально отредактировали, изначально был создан Декланом Костелло в Брюсселе, а не им самим.

– Вы не посчитали нужным сообщить мне об этом? Не известили вашего министра о том, что документ, который вызвал мое недовольство, составлен нашим главным врагом? – спросил я. Ответом мне была тишина. – Допустим, сначала вы этого не заметили или вам было стыдно в этом признаваться. Но почему, когда мы с вами вместе работали над текстом, радикально изменяя содержание документа, созданного самым непримиримым функционером тройки, вам не пришло в голову меня предупредить? Хотя бы перед отправкой документа «Тройке»?

В манере, совершенно для него типичной, Хулиаракис пожал плечами; это показное легкомыслие и каменное лицо, по которому невозможно было что-либо прочитать, бесили неимоверно^[227]. При иных обстоятельствах я бы уволил его прямо там и тогда, но, увы, о такой роскоши, как «нормальные» обстоятельства, мне за все время пребывания в должности оставалось лишь мечтать. Тут зазвонил городской телефон: начиналась телеконференция Еврогруппы. Я сел к аппарату, положил рядом свои заметки. Хулиаракис пристроился поблизости. Большая битва требовала полнейшего внимания.

Месть Шойбле

Когда ведешь переговоры в статусе слабой стороны, треск в телефонной трубке лишь усугубляет твое незавидное положение. При очной встрече можно, по крайней мере, использовать голосовые модуляции, зрительный контакт и сам факт физического присутствия, чтобы заставить зал себя слушать. А вот формат телеконференции добавляет дополнительные сложности. Поэтому, чтобы отчасти преодолеть это вопиющее неравенство, я выторговал у Йеруна Дейсселблума обещание, что на заседании Еврогруппы только главы трех международных институтов (Еврокомиссии, ЕЦБ и МВФ) будут принимать решение по поводу того, является ли мой список «достаточно всеобъемлющим» для признания его основой для пересмотра условий второго кредитного соглашения по «спасению» Греции. Другие вопросы в тот день не рассматривались. Еще в конце предыдущего заседания Еврогруппы, 20 февраля, Йерун предупредил всех, к большому разочарованию Вольфганга Шойбле, что в ходе телеконференции 24 февраля дебаты не предусмотрены. Полномочия ведущего сводились к тому, чтобы фиксировать одобрение или неприятие со стороны представителей международных институтов – больше ничего.

С учетом предварительного одобрения моего списка, пускай и неофициального, было бы чрезвычайно удивительно, если в итоге красные пометки превзойдут числом зеленые. Но если так случится, думал я, у меня достаточно боеприпасов, чтобы разоблачить двуличие «Тройки» на пресс-конференции и победить в игре в поисках виноватых. Сильнее всего пугала мысль, что Вольфганг сумеет каким-то образом добиться отмены запрета на дебаты, потребует обсуждения по трескучей телефонной линии и вернет нас к условиям «Меморандума о взаимопонимании». Я настолько увлекся, что стал воображать, как он пытается это сделать, а я сопротивляюсь. Пожалуй, гарантией могли бы считаться обязательства, взятые на себя Йеруном, но насколько я доверяю голландцу?

Как выяснилось, ни Вольфганг не предпринял попыток перегрузить телеконференцию дебатами, ни Йеруну не пришлось вспоминать о своем обещании обойтись без обсуждения. Все организовали куда хитрее, чем я мог предположить. Это стало очевидно, как только начали выступать руководители институтов. Первым заговорил заместитель председателя Европейской комиссии от Латвии Домбровскис.

– По мнению комиссии, этот список является достаточно полным, чтобы послужить основой для успешного завершения текущего этапа…

Зеленая метка, как и ожидалось. Я облегченно вздохнул. Но Домбровскис продолжал:

– Позвольте подчеркнуть, что… этот список не подменяет собой МВ, который по-прежнему считается легальной основой греческой программы.

Я было смутился, но быстро понял, что происходит: Вольфганг Шойбле оправился от унижения, пережитого три дня назад, и вновь подчинил своему влиянию Еврогруппу. В минувшие выходные, пока я старательно продумывал реформы на замену пунктам МВ, министр финансов Германии успешно переломил ситуацию в свою пользу – настолько успешно, что ему не пришлось ни инициировать дебаты, ни даже подавать голос самому, чтобы напомнить об МВ^[228]. Слова Домбровскиса о том, что мой список не может заменить МВ, выдавали ход мысли Шойбле. Раз список реформ не заменяет МВ, то в этом списке вообще нет никакого смысла. Опять тупик, как на первом заседании Еврогруппы.

Может, Домбровскис действует в одиночку? Пьер Московичи, Марио Драги и Кристин Лагард своими выступлениями прогнали мою надежду.

– Мы считаем, в соответствии с решением Еврогруппы, принятым в прошлую пятницу, – сказал Марио, – что этот список не ставит под сомнение текущие договоренности и, следовательно, существующие обязательства правительства Греции в контексте «Меморандума о взаимопонимании».

«В соответствии с решением Еврогруппы в прошлую пятницу»? Лучший пример оруэлловского новояза сложно вообразить! И ведь это говорит, ничуть не стыдясь, председатель правления Европейского центрального банка, прекрасно знающий, что «воскрешение» МВ есть безусловное и вызывающее нарушение духа и буквы соглашения от 20 февраля.

Эстафету лжи от Марио Драги поспешно приняла Кристин Лагард.

– Могу лишь повторить и поддержать все те соображения, которые высказал Марио, – начала она. – Вопрос о завершении текущей программы не может ограничиваться списком реформ, которые представило греческое правительство, и я нахожу упоминание об МВ со стороны Марио весьма актуальным… Кроме того, будет, как мне кажется, полезно для всех, если Янис объяснит нам состояние финансов греческого правительства.

Значит, вот так. Я угодил в тщательно спланированную засаду. Сначала возмутительный разворот, а потом тонко завуалированная угроза.

– Полагаю, Янис должен ответить на вопросы, затронутые в выступлениях представителей международных институтов, – не преминул вставить Йерун. – Это действительно полезно для всех.

Я надавил на кнопку включения микрофона, поглощенный сумятицей в мыслях. Как мне реагировать на это шокирующее нарушение нашего недавнего соглашения? Подставить другую щеку или подобрать перчатку? Чтобы выиграть время для размышлений, я начал с рассмотрения малозначительных моментов, перечисленных Домбровскисом, Московичи, Драги и Лагард. С каждым словом мне становилось все хуже.

Согласиться с абсурдным допущением, будто соглашение от 20 февраля не обязывает заменить «Меморандум о взаимопонимании» списком запланированных нами реформ, – все равно что признать все без исключения условия и положения «Меморандума». То есть пожертвовать всем, за что мы боролись и чего достигли. Фактически смириться с требованиями Вольфганга Шойбле на первом заседании Еврогруппы с моим участием, со всем, на чем настаивал Йерун Дейсселблум, норовивший вцепиться мне в горло. По сути, это означало, что мы совершим непростительный поступок, предадим свой народ – тех, кто доверял нам в последнее время, а также «старую гвардию» вроде Глезоса и Теодоракиса, уже поспешивших осудить меня за капитуляцию. Теперь у них появится повод бросить это обвинение мне в лицо.

Рассуждая о приватизации и о финансовых целях, я старался осмыслить два варианта действий. Один подразумевал, что в финале телеконференции я вежливо сообщу, что греческое правительство отказывается от переговоров на уровне Еврогруппы, поскольку руководители международных институтов лишили эти переговоры содержательности своим стремлением вернуться к соблюдению всех условий «Меморандума о взаимопонимании». Второй вариант состоял в том, чтобы не разрывать отношения и попытаться оспорить предложенное толкование решения Еврогруппы от 20 февраля – и официально заявить, что греческое правительство категорически не приемлет подобную трактовку «Меморандума». Мы намерены действовать в соответствии с духом и буквой февральского решения.

Приближался момент истины. Мне предстояло сделать выбор самому, ибо рядом находился только Хулиаракис. Скажу не чинясь – это был труднейший выбор в моей жизни.

Mea maxima culpa^[229]

На мой взгляд, было ясно, что разрыв отношений приведет к немедленному закрытию наших банков на следующее утро, в среду, 25 февраля 2015 года, ровно через месяц после нашей победы на выборах. Поскольку оставалось всего четыре дня до истечения кредитного соглашения по Греции, ЕЦБ, несомненно, готов предпринять такой шаг. Значит, сразу по завершении телеконференции мне придется бежать в Максимос с неутешительными новостями – и настойчиво убеждать премьер-министра немедленно инициировать наш план сдерживания. Тем самым мы назовем дату списания греческих облигаций на балансе ЕЦБ, объявим об электронной фиксации задолженностей через веб-сайт налоговой службы и о внесении поправок в закон, регулирующий деятельность центрального банка Греции. Трудное решение, но я должен его принять.

К несчастью, я ошибся и предпочел более мягкий вариант действий. Когда рассуждать далее о всяческих мелочах стало уже невозможно, я сказал следующее:

Представители всех трех международных институтов утверждают, что [наш] список реформ не является заменой МВ, что этот список есть не более чем дополнение к МВ… Как вам хорошо известно, понадобились целых три заседания Еврогруппы для осознания необходимости объединения условий кредитной программы с императивами нашего правительства. И мне – равно как и правительству – показалось, что мы готовы к новому старту… Мы будем настаивать на том… что сотрудничество с ЕС должно исходить из понимания, что список реформ нашего правительства является отправной точкой взаимодействия.

В ретроспективе понятно, что ход был неловким и робким. Да, я справедливо указал, что соглашение от 20 февраля приостановило действие МВ, а список наших реформаторских предложений должен считаться основой для дальнейших переговоров, мне следовало настаивать на общем подтверждении данного факта. Разумеется, такого подтверждения мы бы, скорее всего, не получили. Тогда пришлось бы закончить телеконференцию и тем самым спровоцировать разрыв Греции с ЕС. Но в ту пору я мыслил иначе и в своих рассуждениях опирался на три посылки, помешавшие мне поступить по-другому.

Во-первых, подтверждение условий «Меморандума о взаимопонимании» произошло сугубо в устной форме. Это подтверждение прозвучало на телеконференции Еврогруппы, по итогам которой не предполагалось никакого коммюнике и в компетенцию которой входило лишь утверждение нашего списка реформ. Единственным документом на бумаге оставалось заявление Еврогруппы от 20 февраля, где фигурировал список реформ, но где не упоминался МВ, а также шла речь о желательности переговоров относительно завершения политики жесткой экономии и о реструктуризации долга^[230]. Иными словами, не хлопая, так сказать, дверью на телеконференции, я никоим образом не одобрял возвращение к условиям МВ в полном объеме.

Во-вторых, нашему правительству было всего двадцать семь дней от роду. Создание системы параллельных платежей, необходимой в случае закрытия банков, и вообще подготовка к тяжелым обстоятельствам попросту требовали больше времени.

В-третьих, любое мое решение о прекращении контактов с Еврогруппой в ходе этой телеконференции пришлось бы принимать без консультаций с премьер-министром и кабинетом в целом. Потому заявления министра финансов о том, что мы категорически не согласны с попытками восстановить действие «Меморандума о взаимопонимании», было пока достаточно. Правительство, объединенное и вдохновленное махинациями кредиторов, должно взять (и возьмет) на себя коллективную ответственность за определение точных сроков нашего выхода из переговоров.

Первые два соображения оказались обоснованными, а вот третье – нет. В противном случае то решение, которое я самостоятельно принял в ходе этой телеконференции, было бы утверждено. Прояви наша сторона стойкость и мужество, которых я от нее ожидал, и выбери она подходящий момент для нанесения ответного удара, мне не пришлось бы писать эти строки, исполненные сожаления о нереализованных возможностях. Увы, мы не выказали единства в борьбе против стремления «Тройки» возобновить действие «Меморандума о взаимопонимании». Мы продемонстрировали разобщенность, и нас в конце концов одолели.

Обладал ли я тогда объемом сведений, достаточным, чтобы предсказать такое развитие событий? Информации было немного, но, оглядываясь назад, я думаю, что ее, в принципе, хватало. Сговор между Хулиаракисом и Костелло, обнаружившийся благодаря проекту списка, должен был насторожить меня и предупредить о разногласиях между нами. Ослепленный собственным нежеланием рассматривать альтернативные варианты, я не мог себе представить, что действия моего заместителя могли быть вызваны чем-то иным, кроме недомыслия. Мне было удобно приписать этот инцидент «летаргии» Хулиаракиса и его забывчивости. Однако мною руководило и кое-что еще, нечто большее, нежели смутное нежелание впадать в паранойю – что-то вроде страха.

На пресс-конференции в ночь 20 февраля я назвал временное соглашение с Еврогруппой поворотным моментом в наших отношениях. Я ничуть не ошибся. Вольфганг Шойбле потерпел поражение в схватке и вынужден был отступить, отправился зализывать раны. Как отмечали Луис де Гиндос и Джефф Сакс, этот успех изменил ход игры. Наше правительство и греческий народ восприняли его как дар небес. Мы выиграли 120 дней относительного спокойствия и добились права вести переговоры по новой программе реформ, новым финансовым целям и реструктуризации долга. Таким моментом стоило насладиться. Прерви я телеконференцию 24 февраля заявлением о том, что все договоренности отменяются, что мечта о достойном компромиссе погибла, а банки закрываются немедленно, разочарование греков было бы сокрушительным. В общем, я не смог справиться с этой проблемой чисто психологически.

Беда с ошибками (и преступлениями) в том, что они влекут за собой новые. Допущенная мною ошибка, когда я не покинул телеконференцию Еврогруппы 24 февраля, усугубилась еще более серьезным промахом несколько дней спустя.

Загнанные в угол

Прежде всего следовало проинформировать Алексиса о финте «Тройки» и о принятом мною решении. Мы встретились в кабинете премьер-министра в парламенте, и я подробно обо всем рассказал. Кредиторы нас обманули, поведал я, захотели вернуться к «Меморандуму о взаимопонимании»; нужны совместные усилия, чтобы этого не допустить.

– Если мы не проявим решимость прибегнуть к тактике сдерживания и объявить дефолт по выплатам МВФ и ЕЦБ, нас силой вернут в прежний процесс, опорочат, задавят и в конце июня растопчут окончательно, – сказал я без обиняков.

Алексис внимательно меня выслушал, а затем посоветовал успокоиться. Если они и вправду намерены двигаться этим путем, очень скоро им придется задуматься о правильности такого выбора. Это было именно то, что я хотел услышать. Потому я продолжил заниматься тем, чем занимался, дабы подкрепить слова премьер-министра делами.

Теперь, когда телеконференция Еврогруппы официально утвердила мой список реформ, нашему правительству предстояло направить кредиторам формальную просьбу о продлении срока действия кредитного соглашения (перенести дату окончания с 28 февраля на 30 июня). От меня требовалось сформулировать официальный запрос. Проблема заключалась как раз в формулировках.

На следующий день, в среду, 25 февраля, глава моей канцелярии Йоргос Куцукос показал мне образец письма, которое предполагалось направить Европейской комиссии, ЕЦБ и МВФ.

– Откуда это взялось? – спросил я.

– Из офиса Дейсселблума, – ответил Куцукос.

Я пробежал глазами текст. Для нас он был неприемлемым. Конечно, приятно и полезно узнать некоторые новые бюрократические выражения, но мы не вправе подписывать письмо, составленное исключительно в интересах наших кредиторов. Стремление нашего правительства к восстановлению греческого национального суверенитета побудило меня настаивать на том, чтобы мы составили свое письмо, которое отражало бы наши цели и логически обосновывало просьбу о продлении кредитного соглашения. Куцукос полностью согласился со мной, но предупредил, что Брюссель ясно дал понять: никаких правок в их тексте он не потерпит.

С письмом в руке я поспешил в Максимос на встречу со Спиросом Сагиасом, секретарем нашего кабинета министров. Его тоже потрясла и возмутила позиция кредиторов. Вдвоем мы пошли к Алексису, который признал, что да, наше письмо кредиторам не должно быть составлено самими кредиторами. Речь не об авторстве, а о сути предложений и о нашем суверенитете. Следующие два часа мы с Сагиасом провели в помещении, примыкавшем к офису премьер-министра, корпя над собственным вариантом письма. Затем я вернулся в министерство, чтобы отправить наш текст в Брюссель.

Общаться по данному вопросу полагалось с председателем рабочей группы Еврогруппы Томасом Визером, поэтому я попросил моего представителя в рабочей группе Йоргоса Хулиаракиса известить Визера о нашем ответе. А сам отправился домой – передохнуть, забрать Данаю и двинуться на ужин в резиденцию китайского посла (цель этого мероприятия состояла в налаживании отношений нашего правительства с Пекином).

Рано утром на следующий день, в четверг, 26 февраля, меня ждало в министерстве сообщение от Томаса Визера: срок внесения правок в черновик с просьбой о продлении кредитного соглашения истекает. Либо я подписываю письмо в том виде, в котором его мне прислали, либо просьба вовсе не будет рассматриваться.

– Истекает? – сердито переспросил я. – Когда именно?

Куцукос ответил, что не знает, и я попросил уточнить этот вопрос до полудня.

Пока он выяснял, что да как, я направился пешком в центральный банк Греции, где мой бывший друг, глава правления Стурнарас, выступал с речью на ежегодном собрании акционеров. Во мне сохранялось уважение к этому финансовому учреждению, а потому я счел необходимым принять участие в собрании. Но всякая надежда на то, что к правительству, которое я представлял, проявят хотя бы подобие ответного уважения, быстро улетучилась. Слушая Стурнараса, я понял, что он фактически озвучивает те тезисы, которые озвучил бы Антонис Самарас, бывший премьер-министр Греции, победив на выборах 25 января: он расхваливал политику предыдущего правительства, снова и снова твердил, что до выборов Греция шла по пути восстановления экономики, высказывал безоговорочную поддержку программе «Тройки» и позволил себе ряд завуалированных угроз в наш адрес. Походило на то, что Стурнарас публично репетирует выступление перед теплой компанией Шойбле, Дейсселблума и Драги. Вот тебе и независимый центральный банк, подумалось мне, когда я уходил с собрания, сожалея о напрасно потраченных двух драгоценных часах.

Вернувшись в министерство, я вызвал к себе Куцукоса и Вассилиса, чтобы обсудить сообщение Визера. В ходе беседы выяснилось, что срок внесения изменений в черновик письма кредиторов истек три дня назад, 23 февраля, то есть в тот же день, когда мне надлежало представить свой список реформ.

Через несколько минут я вернулся в Максимос и пошел к Алексису, у которого были Паппас и Сагиас. Они зашли слишком далеко, сказал я. Сообщать 25 февраля, что нам следует изучить черновик письма, зная наверняка, что крайний срок внесения правок истек двумя днями ранее, 23-го, – это объявление войны. Я не имею права после такого подписывать это письмо. Все со мной согласились. Алексис предложил связаться с Визером и объяснить тому, что мы вывели их на чистую воду и не станем ничего подписывать – более того, поведаем миру об их мошенничестве.

В министерстве я составил текст соответствующего обращения к Визеру: «Вы написали мне 25 февраля о возможности внести правки в черновик просьбы о продлении кредитного договора, но забыли предупредить о том, что срок внесения правок истек два дня назад. Естественно, я не могу действовать подобным образом». Куцукос переслал обращение в Брюссель, а через два часа принес мне ответ Визера: якобы черновик направили мне 21 февраля, и в сопроводительном письме указывалось, что крайний срок внесения исправлений – 23 число.

– Мы получали это письмо? – спросил я Куцукоса, Вассилиса и моих секретарей. Все они заявили, что не видели такого документа. – Тогда позвоните в офис Визера. Передайте, что мы не получали письма от 21 февраля и что нам необходимо знать, кто именно в Афинах принял этот документ.

Ответ поступил поздно вечером. Из офиса Визера сообщали, что письмо от 21 февраля со всей сопроводительной информацией о формальной стороне дела было направлено пяти чиновникам греческого правительства: Хулиаракису как моему заместителю и представителю министра финансов в рабочей группе Еврогруппы; вице-премьеру Драгасакису; Стурнарасу как главе Банка Греции; руководителю департамента министерства финансов по управлению государственным долгом; руководителю фонда финансовой помощи банкам (Греческого фонда финансовой стабильности, ГФФС). К ответу прилагалась копия текста. Я попросил показать мне электронное письмо. Да, оно было датировано 21 февраля и адресатами действительно значились перечисленные пять человек. Вот это номер! Брюссель и вправду ни при чем; мои обвинения по поводу того, что сроки подвинули намеренно, не подтвердились.

Из пяти имен в этом «списке Визера» двое чиновников, по сути, не могли нести ответственности за случившееся: ни руководитель департамента по управлению государственным долгом, ни глава ГФФС не обладали соответствующими полномочиями, их просто информировали о происходящем. Что касается Стурнараса, тот являлся функционером «Тройки», причем служил на совесть. Если мне вздумалось полагаться на него в противостоянии с нашими кредиторами, я заслужил все то, что получил. Но оставались два сопартийца, которых и конституционный долг, и политическая солидарность вроде бы побуждали передать мне послание Визера. Речь о Хулиаракисе и Драгасакисе.

Сначала я позвонил Драгасакису. Получал ли он письмо от Визера? Он не мог вспомнить.

– Мне поступает столько писем, что канцелярия давно сбилась со счета, – объяснил он. Меня его объяснения не убедили. Сотрудники Драгасакиса наверняка, как говорится, сделали бы стойку на любое послание от Визера, в особенности на такое.

– Разве я не предупреждал тебя еще неделю назад? – прокомментировал Вассилис. – Драгасакис вредит тебе на каждом шагу. Буквально сегодня утром его люди внушали журналистам, что ты кормишься у «Тройки».

Даже будь это правдой, у меня не было никаких доказательств для обвинения вице-премьера в умышленном вредительстве.

С Хулиаракисом все было совсем по-другому. Поскольку он являлся моим заместителем в Еврогруппе, его работа состояла в обеспечении контактов министра финансов с Томасом Визером и прочими представителями «Тройки». Следовательно, он был обязан передавать мне любые, самые незначительные сообщения от кредиторов, не говоря уже об электронном письме этакой значимости. Когда я спросил, в чем дело, он стал утверждать, что письмо, наверное, «затерялось» в почтовом ящике.

– Как такое письмо может затеряться в ящике, скажите на милость? – Я едва верил своим ушам. Точно так же, как и двое суток назад, когда внезапно выяснилось, что он подсунул мне вордовский файл за авторством Костелло, Хулиаракис пожал плечами. Было ясно, что извиняться он не собирается, как будто ничего особенного не произошло.

– Это в последний раз, Йоргос, – сказал я ему предельно сдержанно и двинулся в Максимос разбираться с новым кризисом.

«А это порожденье тьмы – мой раб»^[231]

В Максимосе меня ждали Сагиас и Алексис. Они ясно сознавали политическую цену ловушки, в которую загнал нас Хулиаракис. Принимать черновик письма кредиторов без единой правки и подписывать этот текст было политическим самоубийством: ведь из этого следовало, что не мы добились продления кредитного соглашения на своих условиях, а что «Тройка» навязала нам эти условия; тем самым как бы подтверждались слова тех, кто уверял, что «Тройка» продолжает доминировать, а наши попытки вернуть Греции толику суверенитета представляют собой трогательное заблуждение. (Когда я позже рассказал Сагиасу о реакции Драгасакиса и Хулиаракиса на мои вопросы по поводу «потерянного» письма, он горько улыбнулся, ткнул себе в висок указательным пальцем, как бы говоря: «Я вас предостерегал», и напомнил мне о своем предсказании – в первые дни после прихода к власти, – что Драгасакис намерен подсидеть Алексиса.) Сагиас посоветовал мне немедленно избавиться от Хулиаракиса. Выгоняйте его сразу же, сказал он и прибавил ряд эпитетов из числа тех, которые не принято публиковать в печати. Я пообещал, что так и сделаю, но сначала предстояло разобраться со сложившейся ситуацией.

Алексис был категорически против того, чтобы я подписывал письмо кредиторов, а Сагиас, главный юрист нашего правительства, заметил, что с моей стороны будет чрезвычайно рискованно предпринимать такой шаг без какой-либо официальной политической поддержки. В обычных обстоятельствах можно было бы направить соответствующий запрос в парламент. Однако Алексис не смог себя заставить пойти на это. Просить парламент об одобрении письма «Тройки», составленного в интересах наших кредиторов, означало напугать депутатов, сыграть на руку левой платформе, и без того уже обвинявшей нас в капитуляции перед кредиторами, разочаровать избирателей и невольно вдохновить оппозицию, которая с большим удовольствием не преминет заявить, что мы заодно с ними поддались давлению кредиторов. В общем, куда ни посмотри, положение выглядело, мягко говоря, затруднительным. Не подпиши я это письмо (либо по собственной инициативе, либо потому, что парламент отклонил бы наш запрос), греческие банки закроются, а договоренность о трехмесячном продлении кредитного соглашения будет нарушена. А если подпишу, мы сделаем ровно то, чего желают наши враги. Каким-то образом следовало отыскать решение, причем до того, как солнце взойдет над горой Гиметтус^[232] пятничным утром.

Ночь казалась бесконечной. Министры приходили и уходили, партийные функционеры шныряли по кабинету премьер-министра, по соседним залам и прочим помещениям, но ни один из брифингов, ни одна встреча, ни одно совещание не предлагали выхода из этого затруднительного положения. Мы с Сагиасом торчали в офисе Алексиса, обмениваясь бесперспективными идеями, время от времени принимались бродить туда и сюда – и пытались вывести квадратуру круга.

Среди тех, кто побывал у нас той ночью, был министр экономики Стафакис. Он настолько разозлился на Хулиаракиса, который завлек нас в эту западню, что даже попрекнул меня: мол, как я мог взять на работу такого типа. Пришлось напомнить, что «типа» назначил непосредственно Драгасакис, не потрудившись посоветоваться со мной. Тогда Стафакис укорил меня за то, что не уволил Хулиаракиса за проделки с вордовским документом от Костелло. Опять-таки, я напомнил, что это увольнение оказалось бы запоздалым, поскольку все проступки Хулиаракиса уложились в одни сутки: он не передал мне письмо Визера в тот же день, когда мы правили документ Костелло. В любом случае, сказал я, перед увольнением Хулиаракиса нужно решить более серьезные проблемы. Стафакис согласился, несколько раз кивнул и ушел. Наблюдая, как он уходит, я ощущал в сердце чернейшую зависть. К счастью, приток адреналина помог, и спустя несколько мгновений я вернулся к работе, движимый долгом.

Бесплодные обсуждения затягивались, и Алексис, что называется, тускнел на глазах. «Я не могу передать это письмо в парламент, – повторял он. – Левая платформа меня распнет, а оппозиция начнет высмеивать». Я предложил зайти с другой, неожиданной стороны, а именно – сказать правду. Нужно честно проинформировать наших депутатов о случившемся. «Нам нечего стыдиться», – настаивал я. Мы скажем, что Визер пошел на заведомую хитрость, известив о крайних сроках внесения правок всего несколько человек, а мы сами узнали обо всем, только когда этот срок истек. Тем самым появится возможность снова добиться от депутатов, в том числе от наших товарищей по левой платформе, солидарности и одобрения той стратегии, которой придерживается правительство; напомнить, что мы стараемся выиграть время для переговоров, но готовы в любой момент перейти к мерам сдерживания, если кредиторы продолжат навязывать нам свой «Меморандум о взаимопонимании» и будут отвергать предложения по реструктуризации долга.

Алексис задумчиво кивнул. Это разделит партию и депутатов, сказал он. Если мы расскажем, как все вышло, то станет ясно, что некоторые члены правительства знали о письме Визера, но не известили остальных.

Сагиас согласился с премьер-министром. Нельзя допускать публичного подтверждения нашей разобщенности или обвинять членов правительства в некомпетентности, оставляя их при этом на своих постах. Неужели мы уже достигли той точки, когда былые товарищи публично идут друг против друга? Какой подарок кредиторам, окружающим нас со всех сторон! Что ж, он был прав. Долгая ночь тянулась и тянулась, а на душе становилось все тяжелее.

Я понимал, что не должен позволять отчаянию нас поглотить. Кому-то требовалось подать пример. За долю секунды я принял решение: я избавлю Алексиса от этого бремени и возьму вину на себя. Ведь я – идеальный козел отпущения для СИРИЗА и идеальная мишень для оппозиции. С учетом того, что Алексис твердо намерен отстаивать тот курс, который мы прокладывали вместе, интересы государства предполагали необходимость продления срока кредитного соглашения любой ценой. Личное в данной ситуации подчинялось заботе об общественном благе.

– Вы уверены, что нельзя пойти в парламент, объяснить, что к чему, и попросить их проголосовать так, чтобы я мог подписать это письмо? – спросил я.

Алексис, усталый и подавленный, повернулся к Сагиасу. Тот, не менее утомленный на вид, отрицательно мотнул головой.

– Тогда так, Алексис, – произнес я, настолько твердо, насколько мог. – Я возьму всю ответственность на себя. Я подпишу это треклятое письмо без одобрения парламента и отправлю его кредиторам. Если в результате меня станут осуждать наши товарищи, если я окажусь жертвой охоты на ведьм, то так тому и быть; это риск, на который я должен пойти. Мы не можем дольше тянуть. Время на исходе.

Глаза Алексиса блеснули.

– Вы вправду так сделаете?

– Если кому-то придется за это отвечать, пусть таким человеком буду я. В конце концов, именно поэтому вы меня и приглашали, верно? Помните, вы просили меня не вступать в СИРИЗА, чтобы я мог делать то, что непозволительно для члена партии? Что ж, этот момент настал. Я все сделаю, Алексис, но только при условии, что, едва «Тройка» попытается нас задавить, принудить к исполнению МВ и загнать навеки в долговую кабалу, мы начнем действовать, как договаривались. Идет?

Вместо прямого ответа Алексис обратился к Сагиасу.

– Он может подписать письмо?

Сагиас задумался.

– Вы окажетесь брошенным на съедение волкам, если не будет юридического основания, способного прикрыть спину, – предупредил он. – Необходимо, чтобы хотя бы председатель государственного юридического совета письменно подтвердил, что полномочия министра финансов допускают такую свободу действий.

– Позвони ему прямо сейчас, – велел Алексис. На часах было четыре ночи. Спустя полчаса бедняга председатель прибыл в Максимос, бледный и напуганный.

Государственный юридический совет состоит из консервативных юристов, которые предоставляют министрам и правительственным учреждениям экспертные заключения, призванные прикрывать, если можно так выразиться, коллективную спину. Мантра этого совета – осторожность и еще раз осторожность, а религия его членов – стремление избегать противоречий и споров. Председатель совета занимал свой пост всего несколько недель, его назначение было прощальным «подарком» от прежнего премьер-министра Антониса Самараса. Призванный в резиденцию нового премьера-министра в ранний утренний час, под пристальными взглядами нас с Сагиасом, он явно ощущал себя неловко (если не сказать перепуганным до полусмерти), и я всем сердцем ему сочувствовал. Тем не менее, обстоятельства требовали, чтобы каждый из нас отринул личное и послужил стране. Мы нуждались в юридическом заключении, дабы я мог подписать письмо, которое принесет Греции паузу в три дополнительных месяца, а за это время мы раз и навсегда выясним, возможно ли справедливое соглашение с нашими кредиторами.

С юридической точки зрения наша просьба выглядела почти безупречной. Сагиас не зря ел свой хлеб; по конституции и с позиций законодательства ситуация казалась совершенно очевидной: будучи министром финансов, я обладаю полным правом подписывать письма с просьбой о продлении нашего кредитного соглашения от имени правительства. Проблемой – по крайней мере, по мнению председателя государственного юридического совета – являлось отсутствие прецедента.

– Господин премьер-министр, – изрек он дрожащим голосом, – во всех предыдущих случаях, когда министр финансов направлял кредиторам письмо с просьбой о кредитном соглашении, сначала получали одобрение парламента.

Втроем мы с Алексисом и Сагиасом ответили на это возражение так слаженно, будто репетировали заранее. Мы сказали, что существует принципиальная разница между подписанием нового кредитного соглашения, каковое, естественно, требует одобрения парламента, поскольку оно обязывает страну брать на себя новые обязательства и залезать в долги, и подписанием письма с просьбой о продлении действующего кредитного соглашения, не предполагающего ни новых кредитов, ни новых обязательств. Нам эта точка зрения представлялась исключительно разумной, но председателя совета словно парализовало при мысли о необходимости юридического подтверждения действия, не имевшего прецедентов.

Он некоторое время пребывал в таком состоянии, а мы с Алексисом пытались его «оживить», упирая то на логику, то на настойчивость. В конце концов наше давление принесло плоды. Председатель совета, продолжая, впрочем, закатывать глаза, прошел в свой кабинет, составил юридическое заключение о том, что министр финансов имеет право подписать конкретное письмо, и переслал заключение мне официальным курьером. Едва получив этот документ, я подписал просьбу кредиторам и с отвращением отправил его адресатам. Что ж, передо мною порожденье тьмы, и я признал его своим.

Станет ли Алексис соблюдать наши договоренности? Да, он стремится к переговорам, но насколько он готов прибегнуть к тактике сдерживания, если переговоры сорвутся? В ранние часы пятницы, 27 февраля, я почти не сомневался, что он сдюжит. Однако уже днем у меня стали возникать серьезные сомнения.

Разоблачение

Замена Хулиаракиса выглядела назревшей, если не перезревшей. Представитель страны рабочей группы Еврогруппы и заместитель министра финансов должен быть этаким наконечником копья. Наше министерство финансов и без того походило, как я упоминал, на швейцарский сыр, и я отчаянно нуждался в том, чтобы на должности председателя совета экономических консультантов при министерстве состоял тот, кому я бы мог полностью доверять – как экономисту и как человеку. К Хулиаракису это не относилось. Аналитические его способности казались мне не слишком выдающимися, академические заслуги представлялись ничтожными, а его зависимость от абсурдной эконометрики «Тройки» вызывала обеспокоенность. Что касается характера, он оказался антиподом командного игрока: скрытный, постоянно опаздывающий на встречи, удивительно ловко умевший прятаться. Он редко отвечал, когда я ему звонил, и даже его секретарь крайне редко знал наверняка, где он находится в данный момент. Со слов Евклида и Алексиса, их звонки он тоже старался игнорировать. Вопрос «А где Хулиаракис?» даже стал для нас троих дежурной шуткой. Если меня спрашивали, я пожимал плечами и отвечал: «Откуда мне знать? Я всего лишь его начальник». Шутка была так себе, мягко говоря.

Тем не менее, нисколько не обрадованный перспективой продолжения сотрудничества, я не хотел его увольнять. Зачем давать враждебным СМИ доказательства противостояния внутри кабинета? Увы, история с документом Костелло и электронным письмом Визера выставили правительство на посмешище, а страну поставили на грань преждевременного разрыва отношений с кредиторами. В таких обстоятельствах было уже невозможно держать Хулиаракиса в качестве посредника в общении с этим опаснейшим и хитроумным дуэтом.

Тем же утром, после нескольких часов сна, я вернулся в Максимос и проинформировал Алексиса о моем плане по смещению Хулиаракиса. Идея заключалась в том, чтобы повысить его с поста председателя совета экономических консультантов до генерального секретаря по бюджетно-финансовой политике; это была более высокая должность в номенклатуре министерства, но она оставалась вакантной, и в данном качестве Хулиаракис не располагал бы возможностью нанести нам чувствительный урон. Во главе совета я предложил назначить моего коллегу из Афинского университета Николаса Теокаракиса, назначение которого генеральным секретарем по бюджетно-финансовой политике отложили из-за бюрократической волокиты. Экономист из Кембриджа, симпатизировавший левым еще до основания СИРИЗА, Николас был верным другом, которому я мог доверить свою жизнь, и казался идеальной заменой.

Алексис не обрадовался. Пришлось напомнить ему о том ущербе, который уже нанес Хулиаракис своей неспособностью выполнять порученную работу. Алексис не стал спорить с этой оценкой, однако, к моему недоумению, явно колебался. Лишь когда я сообщил, что Сагиас и Стафакис тоже придерживаются того мнения, что Хулиаракис должен уйти, премьер-министр наконец решился.

– Коли вы все согласны, тогда вперед, – произнес он с печальным видом.

На обратном пути в министерство я размышлял над поведением Алексиса. Возможно, он осторожничал, не желая конфликтовать с Драгасакисом, поскольку приложил немало усилий, налаживая отношения с вице-премьером. Тем не менее, я не мог понять, почему Алексис не оценил выгоды предложенной мною рокировки и формального повышения Хулиаракиса по службе; ведь тем самым он как бы поощрял ставленника Драгасакиса, а вовсе того не наказывал.

Продолжая размышлять об этом, я позвонил Теокаракису и сказал: «Николас, у меня есть предложение, от которого ты не можешь отказаться. Хочу видеть тебя на посту председателя совета экономических консультантов при министерстве». Николас не торопился с ответом. С одной стороны, как мой друг и верный сторонник СИРИЗА, он чувствовал, что должен принять это предложение. С другой стороны, покидая Афинский университет в 2012 году и улетая в Соединенные Штаты Америки, я уже обременил его руководством отделением политэкономии, а также контролем за магистерской программой по экономике, которую мы вдвоем развивали и реализовывали с 2001 года. Если он примет мое предложение, то не исключено, что все, над чем он трудился в университете, попросту рухнет. Но я объяснил, в каком критическом положении находится сейчас страна, обозначил свои кадровые проблемы, и Николас согласился.

Пора звать Хулиаракиса. Едва он зашел в мой кабинет, я заговорил. Объяснил, что после двух недавних инцидентов не могу доверять ему в той степени, какая необходима для полноценного сотрудничества. И дело не только в этих двух инцидентах, добавил я. Допустим, их можно списать на временное помутнение сознания, с кем не бывает, но меня настораживают в нем пренебрежение пунктуальностью, склонность бесследно пропадать и упорная приверженность очевидно ошибочным макроэкономическим моделям «Тройки». Далее я озвучил свое предложение: его повышают до генерального секретаря по бюджетно-финансовой политике, а Николас Теокаракис становится председателем совета экономических консультантов.

Я предполагал, что Хулиаракису это не понравится. Еще бы – кому приятно слышать, что тебе не доверяют, что твои экономические модели ошибочны и что тебя хотят повысить, чтобы избавиться от такого человека? Но и в наихудших кошмарах я не ожидал ответа, который он мне дал.

– Вам решать, Янис. Но учтите, что, если вы отберете у меня совет экономических консультантов, я не соглашусь ни на должность генерального секретаря по бюджетно-финансовой политике, ни на какой-либо другой пост в правительстве. Вместо этого я пойду в Банк Греции, где Стурнарас давно приготовил мне местечко.

Что называется, маски сброшены. Оцените сами, какой цинизм! По сути, Хулиаракис открыто и дерзко признался, что готов работать на «Тройку», лишь бы не терять привилегий, произрастающих из контактов с функционерами «Тройки», которые он завел благодаря своему служебному положению. Вдобавок он нахально признал, что вступил в сговор с главным союзником «Тройки», управляющим греческим центральным банком, тем самым, кто накануне выборов приложил руку к банковской лихорадке, дабы помешать нам прийти к власти. От подобной наглости я опешил. Кое-как сдержал слова, что рвались с языка, сказал только, что подумаю над его предупреждением и что он может идти. А сам бросился в Максимос, чтобы предупредить Алексиса о наличии пятой колонны в наших рядах.

Еще до того, как мы победили на всеобщих выборах, Алексис и его команда считали центральный банк Греции главной внутренней помехой для правительства СИРИЗА. Они не ошибались. Бывший премьер-министр Самарас переместил Стурнараса из министерства финансов в управляющие центральным банком именно для того, чтобы ставить палки в колеса администрации СИРИЗА. Алексис неоднократно говорил мне и другим, что избавление от Стурнараса является для него основным приоритетом. По иронии судьбы, я советовал ему проявлять умеренность и стараться не враждовать со Стурнарасом, поскольку премьер-министр не сможет поменять управляющего Банком Греции без серьезного конфликта с правлением ЕЦБ. Пока ЕЦБ согласен вести с нами честные переговоры, говорил я, надо проявлять уважение к его греческому филиалу; вот если они закроют наши банки и попытаются свергнуть наше демократически избранное правительство, тогда о всяком уважении можно будет забыть. К сожалению, пытаясь примирить Алексиса со Стурнарасом, я невольно внушил руководству СИРИЗА впечатление, будто потакаю любимчику «Тройки» в Афинах.

Я был убежден, что Алексису, выражаясь метафорически, снесет крышу, когда он узнает, что нынешний председатель нашего совета экономических консультантов грозится перебежать к Стурнарасу. Ничего подобного. Алексис воззрился на меня с тем же тоскливым видом, какой нацепил несколькими часами ранее, когда я сообщил ему о своем решении уволить Хулиаракиса. Явно сочувствуя перебежчику (и смутив меня апатией во взгляде), он сказал:

– Я понимаю этого парня, он точно договорился со Стурнарасом заблаговременно.

Вообразите себе, будто директор МИ-5 доложил премьер-министру Великобритании, что их главный агент угрожает перейти на работу в российскую ФСБ, если его отстранят от заданий, а премьер-министр отвечает: «Я его понимаю, он уже давно стакнулся с ФСБ». Вообразили? И как вам такая картина?

Пускай мой ответ на попытку «Тройки» восстановить действие «Меморандума о взаимопонимании» в ходе телеконференции Еврогруппы 24 февраля вышел, к сожалению, маловнятным, на сей раз, потрясенный поразительным безразличием Алексиса, я метал громы и молнии – мысленно. Соглашусь, я слишком мало знал Алексиса для того, чтобы притязать на проникновение в его внутренний мир, но даже та малость, которая мне внезапно открылась, должна была спровоцировать меня на приступ ярости. Ведь я испытывал настоящую злость к Хулиаракису, посмевшему угрожать нам дезертирством, и это должно было напомнить мне, что «Тройка» успела проникнуть повсюду, что ее щупальца заползли не только в мое министерство. Увы, я предпочел не замечать очевидного, ибо мне нравилось принимать желаемое за действительное и не задумываться над происходящим вокруг. Так впервые проявилось то, что позднее стало обыденностью. Снова и снова, как бы отказываясь признавать в последующие недели и месяцы явное двуличие Алексиса, я искал и находил оправдания его отступлениям от наших договоренностей. Я винил его в страхе, депрессии и неопытности, но в глубине души продолжал верить, что рано или поздно наступит миг, когда он встряхнется, отбросит от себя гнусные щупальца, возродит наши идеи и повторит те замечательные слова, которыми вдохновил меня когда-то в Максимосе.

Мог ли я повести себя иначе? История не ведает сослагательного наклонения, а потому гипотезы можно множить сколько угодно. Однако я уверен в одном: загляни я на мгновение в будущее, прежде чем присоединиться к телеконференции Еврогруппы 24 февраля, я наверняка порвал бы с «Тройкой» прямо там и тогда. Единственной причиной, по которой я этого не сделал, была вера: я думал, что на Алексиса можно положиться, что он и вправду готов к разрыву отношений с ЕС на более поздней стадии, если такой шаг понадобится. Моя вера стала ослабевать, когда он оправдал возмутительную угрозу Хулиаракиса перебежать во вражеский стан.

Единственным, что извиняло мою слепоту, мое нежелание видеть и верно истолковывать те факты, которые побуждали к сомнениям в Алексисе, были события, происходившие на улицах Афин, других городов и деревень Греции. Греческий народ вернул себе самоуважение, уверовав в то, что мы – премьер-министр и министр финансов – не склоним головы ни в Брюсселе, ни во Франкфурте, ни в Берлине. Именно стремление сохранить это заново обретенное достоинство удерживало меня от действий, которые, как я сейчас понимаю, были необходимы для его защиты. Мне следовало публично противостоять «дрейфу» Алексиса, взывать, если придется, к общественному мнению, а я вместо того продолжал верить, что мы с ним заодно. Тем временем «Тройка», вбив между нами мысок своего стального клина, принялась медленно, но неумолимо проталкивать этот клин все дальше и дальше.

Глава 11

Хитросплетения еврозоны

Генри Киссинджер однажды обронил ставшую знаменитой фразу: мол, всякий раз, когда ему требовалось проконсультироваться с Европой, он не знал, кому звонить. Наше положение было еще хуже. На собственном опыте мы убедились, что любая попытка вступить в содержательную дискуссию с Вольфгангом Шойбле блокировалась с его стороны требованием вести вместо того переговоры с международными институтами. А эти институты, как мне быстро стало понятно, сами пребывали в разногласиях, причем не по одному поводу. Тот же МВФ категорически настаивал на реструктуризации долга, а ЕЦБ был против нее – не менее категорически. С Европейской комиссией дела обстояли хлеще того: в частных беседах комиссар Московичи с готовностью и энтузиазмом соглашался с моими аргументами по поводу финансовой политики и вопросов вроде трудовых отношений, но позднее представитель комиссии в рабочей группе Еврогруппы Деклан Костелло отвергал все наши соглашения и предложения.

Непосвященным вольно считать, будто эти «хитросплетения» еврозоны являлись результатом некомпетентности кредиторов. Безусловно, в данном мнении содержится толика правды, однако в целом такое умозаключение ошибочно. Вся ситуация представляла собой, по сути, системный инструмент управления правительствами тех стран, чьи банковские и / или бюджетные секторы испытывали финансовые трудности. Для политиков наподобие Вольфганга Шойбле упомянутое положение дел было позитивной характеристикой еврозоны. Министр финансов, который, допустим, желал договориться о реструктуризации долга, попросту не знал, к кому конкретно обращаться и кому звонить, – оставался, называя вещи своими именами, в полном неведении и полной растерянности. Что касается «аппаратчиков» вроде Визера и Костелло, они пользовались этими хитросплетениями для укрепления личной власти. Шведский гимн по кругу

Исходя из того, что полезные идеи способствуют плодотворному диалогу и помогают искать выход из тупика, мы с моей командой упорно работали над подготовкой предложений, которые опирались на серьезные эконометрические модели и здравый экономический анализ. После проверки – мы обращались к авторитетнейшим специалистам в своих областях, от «акул» Уолл-стрит и Сити до прославленных академиков – я выдвигал эти предложения кредиторам Греции. А потом наталкивался на пустые, ничего не выражавшие взгляды. Впечатление было такое, словно я ничего не объяснял, словно на столах не лежало никаких документов. Язык тела моих собеседников сообщал, что они отрицают само существование тех листов бумаги, которые я им вручал. В ответах сквозь зубы, которых меня удостаивали, не присутствовало и намека на то, что хоть что-то из моих слов услышано. С тем же успехом я мог бы петь им национальный гимн Швеции – все было заведомо напрасно.

Возможно, этакий «брюссельский опыт» оказался для меня совершенно в новинку из-за моего академического опыта. Сказать, что я был разочарован, означало сильно преуменьшить мою реакцию. В ученых кругах быстро привыкаешь к тому, что твою гипотезу рвут в клочья, порой не заботясь даже о мало-мальском соблюдении приличий, зато ты никогда не сталкиваешься ни с мертвой тишиной, ни с откровенным нежеланием связываться с тобой, и уж никто не пытается притвориться, будто ты вовсе не выдвигал никаких гипотез. На вечеринке, очутившись в компании эгоцентричного сухаря, который талдычит о своем, что бы ты ни отвечал, всегда можно удалиться в укромный уголок и преспокойно потягивать содержимое своего бокала. Но когда от результатов твоих бесед зависит восстановление твоей страны, когда нет укромных уголков для отступления, раздражение способно перерасти в отчаяние – или ярость, если сообразишь, что на самом деле происходит, если разгадаешь цель этой тактики, заключавшуюся в том, чтобы похоронить все усилия, чреватые угрозой для «Тройки». Уловка Пенелопы

К тактике отсрочек неизменно прибегает та сторона, которая мнит уходящее время своим союзником. Подход «Тройки» состоял в том, чтобы, повторюсь, внимать мне с таким видом, словно я пою шведский национальный гимн, и отказываться от выдвижения собственных предложений вне рамок провальной кредитной программы и «Меморандума о взаимопонимании», одновременно выжимая из греческого государства остатки денежных средств. Вдобавок наши противники использовали, образно выражаясь, уловку Пенелопы.

В гомеровской истории верная жена Одиссея Пенелопа отделывается от настойчивых женихов, убеждающих ее в смерти мужа, обещанием сказать, за кого именно из них она выйдет замуж, лишь когда закончит ткать погребальную плащаницу для Лаэрта, отца Одиссея. В светлое время суток она ткала с утра до вечера, а ночью распускала свое плетение. В варианте «Тройки» уловка Пенелопы опиралась на два элемента. Нам грозили, что, посмей мы вынести наши предложения на публику, их все равно не станут обсуждать (а Пенелопа говорила женихам, что коли те примутся свататься к ней до завершения плащаницы, она вообще их прогонит). Также нам бесконечной чередой поступали запросы о предоставлении данных, в Афины прибывали бесчисленные проверки, от нас требовали сведений о каждом банковском счете государственной организации или компании. Подобно Пенелопе, ночами наши противники распускали «полотно» электронных таблиц, сотканное за день.

Как ни удивительно, от нас даже требовали доступа в те департаменты министерства, которые уже находились под полным контролем «Тройки». Не подлежало сомнению, что ряд греческих министерств – потому-то я именовал нашу систему управления швейцарским сыром с дырками – отправлял данные и документы сначала в «Тройку» (так сказать, на утверждение) и лишь потом своим министрам. Тем не менее, «Тройка» настаивала на праве присылать в Афины комиссии по сбору тех же сведений в тех же министерствах, пускай они уже видели эти данные и успели их одобрить, прежде чем нам выпала возможность с ними ознакомиться. Чем больше данных поступало, тем хуже становилась реальность, которую эта информация описывала, тем сильнее страдало наше общество и тем быстрее пустела казна нашего государства.

Правда наоборот и все или ничего

Тем временем разворачивалась операция по перевиранию истины. Посредством сообщений в «Твиттере», якобы случайных утечек информации и активной пропаганды через основные узлы брюссельской коммуникационной сети «Тройка» распространяла весть о том, что это я вынуждаю всех терять время попусту, ибо являюсь на встречи либо без предложений вообще, либо с такими предложениями, которые лишены количественной составляющей, но изобилуют идеологической риторикой. Себя же «Тройка» выставляла поборницей подготовки всеобъемлющего решения, подразумевавшего полномасштабную реформу социальной экономики Греции. Кто бы знал, насколько я сам стремился к такому всеобъемлющему решению! Вот только «Тройка» отстаивала это решение на словах – и всячески мешала осуществить его на практике.

Понятно, что ни о каком соглашении не могло идти речи – и оно не могло считаться жизнеспособным – если договоренность не предусматривала реструктуризацию долга (в какой-либо форме) и гарантии предотвращения банкротства банков. Иначе финансовая политика выглядела абсурдной в долгосрочной перспективе и никто из греков не поддержал бы предложенные реформы. Но Берлин попросту отказывался обсуждать реструктуризацию долга. Учитывая, насколько мало времени оставалось на заключение сделки, реалистичный подход состоял в том, чтобы определить четыре или пять областей, где соглашение казалось достижимым, быстро подготовить необходимые законопроекты, провести их через парламент Греции и тем самым заложить фундамент полноценного долгосрочного соглашения. Настаивая на «всеобъемлющей» сделке, которая будто бы охватывала все и сразу (за исключением того единственного вопроса, в который все упиралось), «Тройка» фактически гарантировала, что согласия добиться не удастся. Сумятица по ходу дела

Хулиганы нередко обвиняют своих жертв. Умные хулиганы стараются показать, что вина их жертв очевидна. Среди трех институтов, с которыми я вел переговоры, ЕЦБ особенно преуспевал в последнем, причем исключительно в вопросе пресловутых казначейских обязательств, или ГКО.

ГКО суть краткосрочные долговые обязательства, которые правительство выпускает ради мгновенного увеличения запасов ликвидности. Обычно ГКО считаются сверхбезопасными, поскольку они выпускаются, допустим, на три месяца, и крайне маловероятно, что правительство обанкротится за столь короткий срок. Поэтому присутствует значительный спрос на ГКО со стороны институциональных инвесторов, наподобие банков и страховых компаний, желающих разместить свои деньги в безопасности. Кроме того, инвесторы могут использовать ГКО в качестве залога перед центральным банком, чтобы получить наличные. Если коротко, ГКО мало чем уступают наличным, а кроме того, на них начисляются проценты. Потому-то они так востребованы.

Однако ЕЦБ накладывает ограничения на объем непогашенных ГКО для правительства любой страны, поскольку чрезмерная эмиссия новых обязательств способна вызвать сомнения в гарантиях этого правительства погасить казначейские векселя и снижает безопасность самих ГКО. Другими словами, ГКО являются этаким аналогом кредитной карты с лимитом снятия, установленным ЕЦБ. Состояние казны Греции в период между соглашением от 20 февраля и дедлайном 30 июня зависело в первую очередь от того, сохранит ли Марио Драги наш «лимит по кредитной карте», а также от того, останутся ли наши облигации интересными для греческих банков. Ранее, сразу после избрания правительства Самараса, ЕЦБ увеличил лимит по ГКО с 15 миллиардов до 18,3 миллиарда евро, пускай и с чисто корыстной целью финансирования выкупа этим правительством облигаций на балансе ЕЦБ.

Однако, когда к власти пришло наше правительство – и всего за несколько дней до полного оскудения казны, – спрос на греческие ГКО иссяк. Марио Драги использовал это обстоятельство как свидетельство того, что вложения в наши ГКО считаются чрезмерно рискованными, следовательно, греческим банкам запрещено их покупать, якобы ради безопасности (а на самом деле – чтобы расправиться с нашими правительством). Вывернув наизнанку причинно-следственные связи, Драги использовал против нас смертоносное оружие. Тот факт, что X происходит до Y, не всегда означает, что X является причиной Y. Например, спрос на игрушки вырастает перед Рождеством каждый год, но отсюда отнюдь не следует, что Рождество наступает благодаря росту спроса на игрушки.

То же самое было с нашими ГКО. Причина, по которой спрос на облигации упал, объяснялась опасениями (которые подпитывались специально организованными утечками информации из ЕЦБ), а суть опасений сводилась к тому, что ЕЦБ высушит до дна греческую казну, тем самым поставив Грецию на грань банкротства. Предвкушение Рождества ведет к росту спроса на игрушки, а предвкушение действий ЕЦБ привело к падению спроса на греческие ГКО^[237].

Уверения Марио Драги в том, что он всего-навсего следовал правилам ЕЦБ, препятствуя греческим банкам покупать ГКО – и тем самым не позволяя нам «переносить» долг по непогашенным ГКО на новые по мере истечения срока действия былых обязательств – выглядело гениальным. Как можно обвинять человека в соблюдении правил, налагаемых на него уставом учреждения? Разумеется, он не мог ничего сделать, о чем вы? Конечно, это я виноват в том, что воображал, как свидетельствовали мои морализаторские речи и мое позерство, будто сумею заставить его пойти наперекор правилам. А на самом деле ЕЦБ предпринял разумные шаги, заботясь о финансовом здоровье наших банков; отсюда вытекало, к слову, что наше правительство само навлекло на себя проблемы с ликвидностью.

Неужели? В действительности после 2008 года любая попытка ЕЦБ строго и беспристрастно соблюдать собственный устав исключила бы любые «телодвижения», толкования толкований и экстраординарные махинации, которые, между прочим, благополучно помешали еврозоне рухнуть. Далеко не аполитичная структура, ЕЦБ полностью самостоятелен в принятии решений относительно того, когда и как применять свои правила (и когда ими пренебрегать, чтобы придушивать непокорные правительства); в итоге это самый, если угодно, политический центральный банк мира. Подобно всякому трагическому деспоту, слишком могущественному, чтобы бездействовать, но и бессильному действовать достойно, Драги в конечном счете выбрал наше правительство в жертвы, навязав нам правила, которые не распространялись на всех остальных.

Зубы дракона

Постыдная угроза ЕЦБ задушить греческое правительство явилась причиной отсутствия интереса к нашим ГКО, а вдобавок мы угодили в подстроенную Драги ловушку, потакая архаичной левой враждебности к потенциально выгодным иностранным инвестициям, чем позволили «Тройке» выставить нас леваками-анархистами, целиком и полностью заслуживающими такого отношения со стороны ЕЦБ. Я стремился покончить с таким положением дел и даже убить двух зайцев одним выстрелом: привлечь иностранные инвестиции в реальный сектор экономики и продемонстрировать нашу способность находить покупателей на греческие ГКО.

Активисты СИРИЗА были правы в том, что Греции больше не требовались поспешные приватизационные сделки. Мы нуждались в терпеливых инвесторах из-за рубежа, готовых вкладывать крупные суммы в нашу обветшавшую инфраструктуру и вдохнуть новую жизнь в нашу угасающую промышленность. Если для этого предстояло провести частичную приватизацию, я был «за» обеими руками. Наилучшей возможностью для старта мне виделась ситуация с безрассудным стремлением СИРИЗА избавиться от «Коско», конгломерата под контролем китайского правительства в порту Пирей.

С 2008 года компания «Коско» управляла двумя из трех контейнерных причалов в главном порту Афин. Более того, после многолетних переговоров с предыдущими правительствами «Коско» вплотную приблизилась к получению доли в 67 % на тридцать пять лет во владении третьим причалом (благодаря чему компания фактически полностью контролировала бы порт)^[238]. С 2008 по 2015 год СИРИЗА не только выступала против этой уступки, но и призывала вообще изгнать «Коско» из Пирея. Кстати, парочка моих коллег-министров кабинета была обязана своим избранием в парламент именно этой кампании.

Вполне естественно, что новости о победе СИРИЗА на выборах изрядно обеспокоили Пекин.

Со стратегической точки зрения было предельно глупо враждовать с Пекином, одновременно ведя боевые действия против Берлина, Франкфурта и Брюсселя. Впрочем, если забыть о стратегии, я был глубоко убежден в том, что СИРИЗА ошибается относительно целей «Коско» и китайцев. За годы до того, как мы пришли к власти, мои будущие товарищи по партии нападали на «Коско», а я публиковал статьи, в которых не просто поддерживал «вторжение» компании в Пирей, но и рекомендовал продажу морально и физически устаревшей и убыточной железнодорожной системы Греции китайским компаниям. Как я объяснял еще тогда, приватизация британских железных дорог представлялась мне колоссальной ошибкой, а вот Греция, так сказать, играла в собственной лиге. Наши порты и железные дороги являлись музейными экспонатами девятнадцатого столетия, требовали огромных инвестиций, на которые не была способна ни греческая экономика, ни французские или немецкие компании. Китай виделся очевидным решением. Китайские компании располагали миллиардными финансовыми запасами и замечательными техническими возможностями, а также демонстрировали интерес к продолжению хваленого «нового Шелкового пути», который связывал Китай с Европой через модернизированный Суэцкий канал и железную дорогу от Пирея до Центральной Европы; сроки доставки грузов на континент сокращались бы на восемь дней в сравнении с морским маршрутом мимо Гибралтара в Роттердам. Необходимо было лишь заключить справедливое и взаимовыгодное соглашение между правительствами двух наших древних цивилизаций.

С первого дня в должности министра я стал предпринимать шаги по запуску этого процесса. Гленн Ким провел исследование и поведал мне новость, которая ничуть меня не удивила: да, Пекин обеспокоен заявлениями против «Коско» из уст некоторых моих коллег по кабинету министров, но имеется прекрасная возможность восполнить этот урон, начав кампанию по «очарованию». Гленн подытожил ощутимые преимущества такой тактики следующим образом.

Первоочередной задачей является обеспечение краткосрочного финансирования [Греции], которое может иметь жизненно важное значение в предстоящие дни. Во-вторых, нужно обеспечить долгосрочное инвестирование, что приведет к значительному росту капиталовложений в коммерческую инфраструктуру страны, а также создаст новые рабочие места. В-третьих, нужно продемонстрировать нашим европейским партнерам, что новое правительство способно привлекать значимые иностранные инвестиции уже с первых дней своего правления.

Наши с Гленном мысли на сей счет целиком совпадали. Для проверки реакции другой стороны я попросил моего секретаря принять от моего имени приглашение на ужин от китайского посла на 25 февраля. (Знай я заблаговременно, что на ту же дату выпадет драма, связанная с просьбой о продлении нашего кредитного соглашения, то, наверное, подумал бы дважды, прежде чем принимать приглашение. Из-за дефицита времени, к слову, мне приходилось отклонять почти все приглашения иностранных послов после моего избрания и назначения.) То обстоятельство, что я решил отложить все прочие хлопоты и все-таки отправиться на ужин, отражало мою уверенность в насущности налаживания отношений с китайцами и мое стремление к заключению с ними долгосрочных инвестиционных соглашений.

Накануне вечером я объяснил Данае, насколько значим этот ужин. 25-го числа, примчавшись из Максимоса в нашу квартиру, я был поражен (и несказанно рад), увидев Данаю в поистине сказочном китайском шелковом платье, которое она купила в 2006 году, когда мы побывали в Шанхае (казалось, это было в другой жизни). Посол и его жена очевидно обрадовались нашему появлению – не говоря уже о платье Данаи, – но поначалу прятались за масками сдержанной вежливости. Однако постепенно настроение за столом становилось все позитивнее, сделалось дружелюбным и даже праздничным.

За закусками и под основное блюдо я слушал, как посол излагает китайскую точку зрения на происходящее. Его монолог, исполненный разочарования и тревоги, сводился к призывам прекратить враждебные действия против «Коско». По всей видимости, посол ошибочно принял меня за одного из тех активистов СИРИЗА, кто рвался прогнать китайцев из Пирея, и потому не преследовал иных целей, кроме как убедить, что будет в корне неправильно разрушать то, что уже сделано «Коско». Поэтому, когда я поделился собственными соображениями под десерт, посол не сумел скрыть свое удовлетворение. Я признал, что внутри СИРИЗА сопротивление неизбежно, но лично мне представляется иная картина – такая, которая подразумевает не только расширение присутствия «Коско» в Пирее (при определенных условиях), но и следующие шаги.

– Греческие верфи умирают, и навыки, приобретенные за тысячелетия, умирают вместе с ними, – сказал я послу. Поэтому на втором этапе сотрудничества будет логично, если «Коско» и другие китайские компании начнут инвестировать в наши три основные верфи, превратив их в ремонтные базы для контейнерных судов, которые «Коско» станет использовать в этой части Средиземного моря. – Но какой смысл обеспечивать контроль над портом Пирей, – продолжал я, – если железная дорога, которая призвана доставлять контейнеры в Центральную Европу, останется ветхой, медленной и небезопасной? – Я добавил, что существенные инвестиции в греческие железные дороги также не лишены смысла, а затем сказал: – Греция располагает квалифицированной рабочей силой, но заработная плата упала на 40 %. Почему бы не предложить таким компаниям, как «Фоксконн», построить производственные и сборочные мощности в местных технопарках, наслаждаясь особым налоговым режимом в зоне Пирея?

Вдохновленный этим перечислением взаимовыгодных предложений, посол начал рассуждать иначе. Мольбы о прекращении нападок на «Коско» были забыты, он заговорил с самоуверенностью надежного партнера, и мы обсудили многие преимущества нашего сотрудничества. Правда, пускай подозрения ослабели, осторожность никуда не делась.

– Министр, вы должны понимать, что с точки зрения Пекина, «Коско» можно считать челюстями дракона. Прежде всего нам нужно убедиться, что эти челюсти не выпустят добычу. Едва мы в этом убедимся, смею вас заверить – дракон прибудет к вам целиком.

Что ж, все понятно: давайте сначала завершим сделку по «Коско», а все остальное будет потом.

Я согласился.

– Вы сообщите Пекину, что их опасения по поводу нашего правительства неуместны? – спросил я.

– В тот же миг, когда вы с супругой опечалите нас своим отбытием, – ответил посол и добавил: – Пекин будет признателен за какой-либо публичный шаг в залог наших новых отношений, за какой-либо жест, который покажет скептикам, что ваше правительство намерено проводить новую политику.

– Как насчет посещения территории «Коско» в Пирее? Мы могли бы побывать там вместе. Это подойдет? – уточнил я.

– Вы и вправду готовы это сделать, министр? – спросил посол, улыбаясь как ребенок, которому посулили роскошный подарок.

– Да, конечно. Я не привык раздавать пустые обещания, – заверил я.

– Мы можем взять с собой китайскую съемочную группу? – осторожно поинтересовался он.

– Я настаиваю на этом.

Остаток вечера больше напоминал посиделки старых друзей. Визит в Пирей назначили через два дня, а далее предполагалась встреча в моем офисе для согласования первоначальных условий сотрудничества.

Когда секретарь кабинета министров Спирос Сагиас узнал о моем ужине с послом и о предстоящей поездке на объекты «Коско», он даже не стал прятать свою радость. До всеобщих выборов Сагиас подвизался в роли юридического консультанта «Коско». Поэтому он не мог выступать в пользу компании, справедливо опасаясь оказаться вовлеченным в пресловутый конфликт интересов. Приняв свое решение, я не просто спас Сагиаса от дамоклова меча такого конфликта, но и перенаправил гнев «антикитайского» крыла СИРИЗА (в том числе в кабинете министров) на свою персону. Это был рискованный шаг с моей стороны, но, как я объяснил, его следовало совершить, поскольку кто-то должен был это сделать.

– Вы поступили очень, очень правильно, – одобрил Сагиас.

Визит в Пирей прошел в соответствии с намеченной программой. Несмотря на сильный дождь, который лил с утра и до обеда, нас с Данаей провели и провезли по всем объектам. Капитан Фон, руководитель местного представительства «Коско», был строг, явно вникал во все подробности – и оказался чрезвычайно умен. Он позволил греческому управляющему и юристу компании быть нашими гидами, одновременно руководя ими посредством жестов, выразительной мимики и нескольких тщательно подобранных слов. Не привлекая нашего внимания к данному факту напрямую, он убедился, что мы заметили резкий контраст между той частью контейнерного порта, которая принадлежала «Коско», была суперсовременной и отменно работала, и прилегающей набережной, все еще на балансе греческого бюджета, унылой, тоскливой и почти заброшенной.

Когда настало время обеда, я заметил столовую, куда направлялись сотрудники компании, и отделился от гидов, чтобы поговорить с людьми. Они охотно жали мне руку и много улыбались, но, когда я спросил их о работе на «Коско», сразу замкнулись. «Все хорошо», – вот такой ответ я получал, в разных вариациях, а лица сохраняли положенное по правилам компании доброжелательное выражение. Оглянувшись через плечо, я увидел капитана Фона и его греческую свиту белых воротничков, наблюдающих за нами. Я сделал мысленную зарубку – проследить за безоговорочным соблюдением трудовых прав работников; это будет предварительное условие нашей сделки.

Из порта хозяева отвезли меня в ресторан, откуда открывался чудесный вид на древнюю гавань и на остров Саламин, отделенный от материка проливом, где в 480 году до нашей эры произошла знаменитая морская битва между персами и древними афинянами. Теперь эти воды намеревался бороздить, оставляя свой след в истории, еще один древний народ.

«С чего начинать, министр, – с хороших новостей или с плохих?»

После обеда, за которым любопытно и приятно сочетались блюда греческой и китайской кухонь, и после короткого интервью для китайской телегруппы мы согласовали встречу с греческим представителем компании и Сагиасом для обсуждения условий сделки. Несколько дней спустя, вечером 2 марта, мы собрались в моем министерстве. Встреча получилась недолгой, но плодотворной.

Я повторил, что готов содействовать ускорению приватизации порта Пирей и последующему расширению списка совместных предприятий, и сформулировал те же условия, которые уже излагал послу КНР: доля «Коско» в Пирее сокращается с 67 до 51 %, разница (16 % акций) отходит греческому государству для передачи пенсионным фондам военно-морской службы, работников верфей и муниципальных служащих; «Коско» обязуется инвестировать до 300 миллионов евро в течение восемнадцати месяцев; все работники компании в Пирее вступают в профсоюз, применяются коллективные договоры о заработной плате и условиях труда, наем работников через подрядчиков не допускается; прибрежным судоходством ведает муниципалитет Пирея при активном участии местных властей тех островов, которые обслуживают порт, и тем самым население этих островов участвует в распределении благ.

Кроме того, в знак желания помочь Греции снова встать на ноги, я попросил китайское правительство незамедлительно приобрести ГКО на 1,5 миллиарда евро (те самые, которые ЕЦБ Марио Драги запретил покупать греческим банкам). Когда наша тупиковая ситуация с кредиторами будет так или иначе преодолена, прибавил я, «Афины будут весьма признательны народу Китая, если Пекин поможет Греции разместить первый выпуск новых облигаций, приобретя их количество на сумму как минимум 10 миллиардов евро».

Представитель «Коско», по-видимому, не сомневался в том, что мои условия в Пекине не отвергнут с порога; дальнейшие контакты с китайским послом подтвердили, что наши новые друзья довольны сделкой и Красный Дракон намерен дать положительный ответ, уже запустив зубы в нашу землю. Что ж, наглядное подтверждение этому мы получили менее чем через сорок восемь часов, утром 4 марта, когда глава департамента по управлению государственным долгом моего министерства позвонил мне и доложил: казначейство КНР косвенным путем купило наши ГКО на сумму 100 миллионов евро. Эта новость доставила мне немалое удовлетворение.

Впрочем, о довольстве жизнью речи не шло. Совсем скоро, через два дня, предстояло где-то отыскать 301,8 миллиона евро для погашения кредита МВФ. Спустя неделю, 13 марта, придется искать еще 339,6 миллиона евро. А через три дня, 16 марта, понадобится выложить из кармана целых 565,9 миллиона евро все для того же МВФ. На 20 марта оскудевшая греческая казна будет вынуждена расстаться с дополнительными 339,6 миллиона евро. То есть в марте мы должны были перечислить МВФ более 1,5 миллиарда евро. В этих условиях обещание Пекина приобрести наши облигации на сумму 1,5 миллиарда евро давало трехнедельную передышку – перед 13 апреля, когда понадобится снова потрошить казну, чтобы выплатить еще 452,7 миллиона евро МВФ. После того, с 12 мая по 19 июня, МВФ причиталось шесть взносов на общую сумму 2,52 миллиарда евро. А самые жаркие месяцы ожидали впереди: в июле следовало выплатить кредиторам почти 4 миллиарда евро, а в августе – 3,2 миллиарда евро сверх этого^[239].

Иными словами, первого взноса Китая в размере 1,5 миллиарда евро было явно недостаточно. Как ни крути, получалось, что, при всем желании Пекина помочь, никакое вливание средств, сколь угодно значимое, не могло спасти нас от банкротства. Как я утверждал на протяжении многих лет, такие вливания лишь отдаляли его срок. Тем не менее, 1,5 миллиарда евро обеспечивали нам минимум два лишних месяца на выяснение того, возможен ли новый договор с нашими кредиторами, а Марио Драги лишался возможности кричать на всех углах, что никому, кроме греческих банков, наши ГКО не нужны. При этом новое правительство демонстрировало миру свою способность привлекать иностранные инвестиции и превращать спешную тотальную распродажу в колониальном духе во взаимовыгодное сотрудничество с одной из мировых сверхдержав.

Мы с Сагиасом проинформировали Алексиса о достигнутых договоренностях и приступили к подготовке к нужным действиям. Предполагалось возобновить официальные торги по приватизации порта Пирей на новых условиях, одобренных китайцами, а за кулисами два правительства согласовывали китайский кредит греческому государству. Вскоре план был доработан и готов к реализации. Во-первых, Пекин обязывался довложить оставшиеся 1,4 миллиарда евро (из обещанных полутора миллиардов) в наши ГКО. Во-вторых, почти одновременно с этим, вице-премьер Драгасакис отправлялся с официальным визитом в Пекин для укрепления отношений между двумя правительствами – и неофициального закрепления договоренностей. В-третьих, наметили государственный визит премьер-министра Греции в КНР в апреле или мае, для подписания полноценного соглашения о сотрудничестве между Афинами и Пекином.

Это возможность сулила выгоды обеим странам. Она по-настоящему спасала Грецию и обеспечивала гигантский рывок для китайского нового Шелкового пути в центр Европы. Драгасакис отбыл в Пекин 25 марта в сопровождении нашего министра иностранных дел. Рассчитывая на 1,4 миллиарда евро в казне до конца месяца, я выскреб до донышка нашу «кубышку», чтобы отыскать те 1,5 миллиарда евро, которые полагалось выплатить МВФ в марте. Апрель мы хотели использовать для того, чтобы предоставить кредиторам последний шанс предложить нам серьезное, достойное и справедливое соглашение. Китай выказал заинтересованность в нашем успехе, а наша способность привлекать китайские инвестиции выглядела весомым аргументом на переговорах. Далее китайские деньги принесут еще один месяц передышки, и мы сможем подготовить собственный полноценный план восстановления Греции.

Тридцать первого марта, в день, когда Пекин обещал заплатить 1,4 миллиарда евро за наши ГКО, я находился в своем офисе и сидел у телефона в ожидании звонка. Аукцион должен был закончиться около 11:00 утра; в 10:30, не утерпев, я позвонил начальнику управления государственного долга.

– Пока новостей нет, – сказал он, – но не волнуйтесь. Китайцы привыкли являться на аукцион в последний миг.

Оставалось только ждать.

В 11:02 телефон наконец зазвонил. Я рывком сдернул трубку.

– Министр, есть хорошие новости и есть плохие. С каких начинать? – спросил управляющий департаментом государственного долга.

– Начинайте с хороших, – ответил я.

– Ну, китайцы все-таки появились на аукционе. А плохая новость в том, что они купили облигаций всего на 100 миллионов евро.

Не вешая трубку, я схватил свой мобильный и набрал номер китайского посла. Услышав мой рассказ о случившемся, он произнес:

– Не могу в это поверить. Если позволите, я загляну к вам в офис прямо сейчас.

– Конечно, приезжайте, – ответил я.

Через полчаса усталый на вид китайский посол расположился на моем красном диване. Он искренне – так казалось, и я продолжаю так считать – просил поверить, что сам даже не догадывался о возможности подобного поворота событий, что ему очень неловко и он готов сделать все возможное, чтобы выяснить причины произошедшего. Из моего кабинета он попытался позвонить в министерство финансов Китая, но не смог дозвониться. Потом он отправился к себе, пообещав известить меня, как только что-то узнает.

Спустя несколько часов он перезвонил, и теперь его голос звучал гораздо спокойнее.

– Министр, смею вас заверить, что произошла техническая накладка. Пекин весьма сожалеет. Через два дня, когда пройдет следующий аукцион ГКО, покупка состоится.

Я испытывал одновременно облегчение и недоверие. С одной стороны, Пекину не имело смысла лгать через своего посла, который, казалось, всем сердцем болел за сделку. С другой стороны, сама мысль о том, что китайские технократы вот так взяли и ошиблись, казалась смехотворной. Что ж, время покажет.

Два дня спустя я снова сидел в офисе и снова ожидал звонка от начальника департамента государственного долга. Звонок раздался в 11:05.

– С чего начинать, министр, – с хороших новостей или с плохих?

«Опять?» – мысленно воскликнул я.

– Пожалуйста, не говорите мне, что они вложили еще 100 миллионов, – взмолился я.

– Именно это они и сделали, – ответил он.

На сей раз я не стал звонить послу, а двинулся прямиком в Максимос. Там я рассказал Алексису обо всем и настоятельно посоветовал связаться с китайским премьер-министром.

На следующий день Алексис передал мне новости из Пекина. По-видимому, кто-то позвонил в Пекин из Берлина и сказал без обиняков: держитесь подальше от любых сделок с греками, пока мы сами с ними не разберемся.

На очередной встрече с китайским послом я попытался объяснить ему чувства нашего народа, лишенного по прихоти иностранных держав, что притворяются нашими партнерами, всякой надежды на восстановление экономики страны и возрождение ее достоинства.

– Я понимаю, понимаю, – ответил он. И я ему поверил.

Так закончился этот жуткий эпизод длинной саги о противостоянии с кредиторами, которых ничуть не интересовало возвращение своих денег. Их стараниями было уничтожено отличное соглашение между двумя древними странами^[240].

Мартовские виды^[241]

В начале марта показалось, что внезапно начался отлив, и надежды, с которыми я возвратился в Афины после соглашения с Еврогруппой 20 февраля, обречены на постепенное увядание и исчезновение. Обещание кредиторов позволить нам выступить соавторами программы реформ нашей страны и провести реструктуризацию долга, чтобы спасти Грецию, оказалось опровергнутым еще до конца февраля. Увы, в отличие от февраля, чей студеный ветер лишь укрепил мою решимость, теплое дуновение марта заставило меня замерзнуть.

Причина заключалась в узкой трещине, разделявшей нас с Алексисом; да, она была узкой, но мало-помалу ширилась, и ее все труднее было игнорировать. Сколько бы я ни старался зажмуриваться, мне не удавалось забыть о ее существовании и сосредоточиться целиком на своих делах. С каждой уступкой, которую нам приходилось совершать в том месяце, с каждой заминкой в реакции Алексиса на агрессию «Тройки» я все глубже погружался в сомнения. Готов ли Ципрас прибегнуть к тактике сдерживания, если «Тройка» все же примется испытывать нас на прочность? К концу марта (и уж точно в начале апреля) беспристрастный наблюдатель внутри меня постоянно твердил, что наши оппоненты сумели запугать Алексиса. Со временем я примирился с этой мыслью.

Наши переговоры с кредиторами делились на две составляющие: обсуждение нашей программы реформ, которое должно было завершиться к середине апреля, и переговоры по реструктуризации долга и завершению политики жесткой экономии. Чтобы пламя надежды в сердцах греков не угасло, было принципиально важно не разделять эти две составляющие: ведь лишь при реструктуризации долга программа реформ будет иметь хоть какой-либо смысл. Но, несмотря на все различия между ними, кредиторы проявляли поразительное единодушие по отношению к нам и прилагали немалые усилия к упомянутому разделению: дескать, только когда мы согласимся с их приоритетами реформ, они, так и быть, рассмотрят реструктуризацию долга. А противостояние между тем становилось все больше уделом одиночки. Алексис, Паппас, Драгасакис и даже мой друг Евклид – казалось, они все готовы принять сделку, которая предусматривала расплывчатые обещания по поводу долга, зато не покушалась на «священных коров» СИРИЗА (например, на восстановление коллективных трудовых договоров и на сохранение пенсий). Словом, мои товарищи явно проникались, так сказать, вкусом знаменитой брюссельской помадки^[242].

Контраст между суровой волей «Тройки» и все более мелкими амбициями моих соратников усугублял во мне страх и ощущение одиночества. Заседания «военного кабинета» превращались в учения по оценке приемлемости различных форм капитуляции для обеспечения победы СИРИЗА на следующих выборах. В такие моменты я чувствовал презрение к внутрипартийной политике и радовался тому, что держался от нее подальше. Паппас неустанно вещал о необходимости сохранения административного запрета на крупномасштабные увольнения, вопреки настойчивости МВФ. Алексиса больше заботили пенсии, урезать которые требовал Берлин. Прочие били, что называется, в колокола по поводу «пагубности» приватизации. Я не желал этого слушать. Нет, все перечисленные вопросы меня, безусловно, волновали, но какой смысл их обсуждать, если мы не разорвем роковую петлю у себя на шее? К чему сохранять административный запрет на массовые увольнения, если ужесточение политики экономии обернется массовым же банкротством компаний? Ради чего отстаивать пенсии, если государство, от которого зависит наша пенсионная система, останется несостоятельным?

Каждая попытка вернуть разговор к тому, что действительно имело значение – к реструктуризации долга, завершении политики жесткой экономии, инвестициям и «плохим» банкам – воспринималась моими товарищами как отвлечение внимания от основной повестки. По-прежнему ли мы готовы, спрашивал я, объявить дефолт по долгу перед МВФ, а затем и перед ЕЦБ в конце марта или не позднее начала апреля, если «Тройка» откажется всерьез обсуждать реструктуризацию долга? По-прежнему ли мы полны решимости ответить на угрозу введения контроля за капиталами и объявления банковских каникул своей угрозой списать облигации на балансе ЕЦБ и внедрить систему параллельных платежей? В ответ сыпались – все менее убедительные – клятвы верности нашим давним договоренностям.

По возвращении в министерство я для поднятия настроения брался за работу. Тот факт, что соглашение в любом виде требовало моей подписи (именно моей, ничьей другой), заставлял чувствовать себя одновременно средоточием сил – и расходным материалом. Пока от меня не избавились, думалось мне, еще есть шанс удержать вопрос реструктуризации во главе списка задач, не допустить окончательного разделения переговоров на две составляющие, убедить Алексиса придерживаться наших договоренностей, добиваться заключения международных альянсов, реализовывать программу автоматического выявления крупных налоговых мошенников, развивать систему параллельных платежей и, что не менее важно, бороться за принятие закона о противодействии гуманитарному кризису. Это наименьшее, что я могу сделать для Ламброса и миллионов других людей, которые, если вспомнить старое пелопоннесское выражение (его часто повторяла моя бабушка), «посвящали нам все свои молитвы, а коли подведем, обрушат на нас все свои проклятия».

Следующее заседание Еврогруппы в Брюсселе, на котором предстояло подвести итоги предварительных переговоров, должно было состояться 9 марта. «Тройке» было выгодно отсутствие прогресса – на публике в этом винили, естественно, нас и наше упрямство. Когда 1 марта мне позвонил Поул Томсен из МВФ и сообщил, что «Тройка» готова прилететь в Афины, я понял, что они наметили показательную расправу.

Прием официальных лиц «Тройки» в греческих министерствах ознаменовал бы возврат к тем самым неправильным переговорам, в ходе которых технократы из Европейской комиссии, ЕЦБ и МВФ требовали от наших министров уступок по рутинным мелочам программы «Тройки». Если бы мы сказали, что согласны говорить об этом только при условии, что заодно будут обсуждаться обмен облигаций и отмена политики жесткой экономии, с нами попросту отказались бы разговаривать: мол, долговые вопросы не входят в их компетенцию (впрочем, так оно и было). Единственный способ избежать попадания в угол состоял в том, чтобы не допускать переговоров в Афинах между менеджерами среднего звена из «Тройки» и нашими министрами. Иными словами, наш отказ имел не только символическое значение, он был критически важен и стратегически значим. Тем не менее, чиновники «Тройки» сообщили прессе, что наш отказ принять их в Афинах продиктован именно «идеологическими мотивами», а они-то сами всего-навсего желали провести необходимые рабочие проверки.

Третьего марта я напомнил своей команде о важности не допустить разделения переговоров на составляющие и о необходимости достижения всеобъемлющего соглашения. Помню, как предупреждал их, что «Тройка» наверняка в ответ пригрозит ввести контроль за движением капиталов, и известил наиболее доверенных подчиненных, что вот-вот настанет пора прибегать к сдерживающим мерам, над которыми работала моя крошечная команда, то бишь к системе параллельных платежей и списанию облигаций на балансе ЕЦБ. Между тем Джефф Сакс в Вашингтоне усердно обивал пороги, встречаясь то с Дэвидом Липтоном, вторым человеком в МВФ, то с Поулом Томсеном в отчаянных попытках преодолеть наши разногласия.

Битва в СМИ разгоралась. Пару дней спустя Марио Драги публично охарактеризовал нас с Алексисом как «болтунов». Джейми Гэлбрейт ответил ему в своей типичной манере: «Обычно представитель центробанка предпочитает говорить о подобном в частном порядке, а поскольку мистер Драги решил поступить иначе, он и сам подался в болтуны». Когда итальянская ежедневная газета «Репубблика» попросила прокомментировать обвинения в том, будто я общался с коллегами по Еврогруппе «более откровенно», чем можно было бы ожидать от министра финансов, Джейми ответил: возможно, «Варуфакис и вправду отступил от принятого среди министров финансов уровня откровенности, но, раз уж сам полагаю, что дополнительная откровенность нам не помешает, для меня вовсе не очевидно, что его поступок должен вызывать озабоченность».

Пятого марта я, желая опрокинуть стратегию «Тройки», направил письмо президенту Еврогруппы Йеруну Дейсселблуму и потребовал начала переговоров, в том числе предложил немедленно провести те семь реформ, которые институты утвердили на телеконференции 24 февраля. В ответ все эти семь реформ отправили в мусорную корзину, заодно с моим письмом Йеруну, причем особенно упирали на нелепость той идеи, которой так восхищался вице-канцлер Германии Зигмар Габриэль на нашей встрече в феврале: речь об искоренении уклонения от уплаты налогов за счет фиксации транзакций представителями всех слоев общества^[243]. С той самой поры нашу идею автоматического учета сомнительных операций и выявления случаев крупномасштабного уклонения от уплаты налогов последовательно игнорировали, отвергали и язвительно именовали «приманкой для продвинутых туристов».

В тот же день мы с моим заместителем Надей Валавани постарались довести до ума законопроект о гуманитарном кризисе. Суть проекта заключалась в двух инициативах: во-первых, раздать льготные кредитные карты 300 000 семей, живущим без продовольствия, жилья и электричества; во-вторых, вернуть, как говорится, в лоно, пусть придется приложить титанические усилия, те 40 % греческого населения, которые исчезли из поля зрения налоговой службы вследствие задолженностей перед бюджетом. Как именно? Давайте разрешим им выплачивать небольшую сумму, хотя бы по 20 евро, но ежемесячно. Пускай миллионы людей настолько разорились в результате кризиса, что им будет трудно заплатить даже такую крохотную сумму, мы не сомневались в том, что люди сделают все возможное и найдут средства, дабы получить взамен право повторно активировать свои учетные записи в налоговой службе и покинуть чистилище официального банкротства. Это был акт милосердия и экономического здравого смысла. Отмечу, что за месяц после принятия этого закона 700 миллионов евро поступили в государственную казну от тех, кто хотел вернуться из тени на свет^[244].

Поскольку законопроект по борьбе с гуманитарным кризисом был почти готов, я решил совершить важный телефонный звонок. Мой секретарь сообщил мне, что со мной хотел поговорить министр финансов США Джек Лью. Наш разговор начался достаточно ровно, с просьбы Джека проинформировать его о ходе переговоров. Я сказал, что, вопреки нашим ожиданиям на 120-дневное временное соглашение от 20 февраля как на выход из тупика, за минувшую неделю международные институты и некоторые их ключевые партнеры выступили с заявлениями, которые, по-видимому, дезавуируют это соглашение, нарушают его дух и букву и требуют от нас возврата к предыдущим договоренностям, чего мы не можем и не хотим делать. Реакция мистера Лью больше совпадала с линией поведения посла США в Греции, чем с публичными заявлениями президента Обамы: фактически министерство финансов США согласилось с нами относительно ущерба от политики жесткой экономии, но все равно посоветовало сдаться. Я объяснил, что не уверен, смогу ли увеличить сумму, подлежащую выплате МВФ 18 марта. Мистер Лью лаконично сообщил, что мы должны доверять мудрости наших кредиторов.

Кемаль Дервиш, бывший министр финансов Турции, который работал в институте Брукингса в Вашингтоне и с которым я переписывался, рекомендовал мне не прислушиваться к таким советам. По его мнению, повышение Поула Томсена в должности (от главы миссии МВФ в Греции до статуса директора Европейского департамента) было для нас подлинной катастрофой: текущая греческая программа, как ясно всем, с треском провалилась, но это его детище. «Ни вы, ни кто другой ничего не можете с этим поделать, – писал Кемаль, – и тем важнее для вас лично встретиться с Кристин Лагард. У меня с ней хорошие отношения, и она в целом весьма разумная особа. Но у нее очень много срочных дел, не в последнюю очередь, конечно, беспорядки на Украине, из-за чего всему остальному теперь уделяют второстепенное внимание»^[245]. Сам я, в общем-то, склонялся к аналогичному мнению, но никак не мог решить для себя, существует ли какой-либо способ достичь справедливого соглашения с Кристин, причем такого, которое торпедирует ту самую программу, каковую директор Европейского департамента фонда намерен пламенно защищать.

Гораздо более вероятной кандидатурой на роль человека, способного вывести переговоры из тупика, выглядела Ангела Меркель. Она стала той единственной причиной, по которой мы нашли общий язык на заседании Еврогруппы 20 февраля. Но стоило канцлеру Меркель повернуться спиной к Шойбле и Дейсселблуму, как на стол вновь выложили «Меморандум о взаимопонимании» и все договоренности оказались мгновенно забыты. Поскольку следующая встреча Еврогруппы была уже не за горами, а переговоры по-прежнему оставались в тупике, я предложил Алексису позвонить Меркель: «Конечно, если хочет, чтобы ее усилия две недели назад не пропали даром, она должна снова вмешаться».

Тем вечером Алексис пообщался с канцлером Германии по телефону. Госпожа Меркель была доброжелательна и позитивна. Пообещала отправить в Афины Томаса Визера, которому поручит найти устраивающее всех решение. Мы, признаться, воодушевились. Томас Визер был невыразимо скучным и невероятно могущественным человеком, он знал, как пройти по канату, что связывал Ангелу Меркель и Вольфганга Шойбле, и не упасть. Словом, это был идеальный выбор.

Эмиссар без полномочий

По условию, на котором настаивала канцлер Меркель, отправляя Визера к нам, все должно было происходить в полнейшей тайне. Наши министерства не должны участвовать в планировании его визита; никаких правительственных автомобилей в аэропорту, а сама встреча – в уединенной частной резиденции. Я решил, что тут вполне сгодится наша с Данаей квартира. Неприметный автомобильчик послали за Томасом в аэропорт и велели водителю везти его прямиком к нам. Правда, улица возле нашего дома, опустевшая из-за холодного серого дня, заставляла опасаться, что случайные туристы, спешащие в новый музей Акрополя напротив, могут узнать Визера.

Справедливости ради отмечу, что Томас Визер принес погоду с улицы в нашу квартиру. Мы всемером – верхушка партии, то есть Драгасакис, Теокаракис, Хулиаракис, Евклид, секретарь Алексиса и мы с Данаей – расстарались проявить радушие, приветствуя Визера. А он, наоборот, всячески подчеркивал стремление держаться на расстоянии. Его первая фраза удручала: «Я рад быть здесь, хотя и не знаю, зачем приехал». Неужели тот, кто попросил его навестить нас, спросил я, не объяснил причину поездки?

– Понятия не имею, кто меня направил, – ответил он. – На столе в моем кабинете лежала записка с распоряжением сесть на самолет и лететь в Афины.

Не желая вдаваться в подробности, я коротко изложил факты: мы оказались в тупике, выход из которого возможен только через вмешательство канцлера Меркель. Она выразила готовность вмешаться и предложила направить к нам своего неофициального представителя для обсуждения вопроса о том, как возобновить переговоры.

Как ни удивительно, Визер продолжал все отрицать и отвергал какую бы то ни было причастность канцлера Германии к его приезду. За обильной едой он изрекал прописные истины – с харизмой судебного пристава и щепетильностью адвоката. Очерчивая предстоящие недели и месяцы, он тщательно избегал упоминания о переговорах, цитируя вместо того правила самой Еврогруппы и ее рабочей группы. Из этой застольной литании «Тройке», к слову, следовало кое-что, вызывавшее интерес: нам не стоит ждать ослабления давления до 30 апреля, причем данное обстоятельство было представлено как естественное, не имеющее никакого отношения к политике вследствие бюрократических ограничений.

В ответ я сказал Визеру, что, если мы не получим от кредиторов хотя бы намек на готовность к поискам компромисса в отношении программы реформ и разумной финансовой политики, основанной на потенциальной и существенной реструктуризации долга, нам не дожить 30 апреля без дефолта перед МВФ.

– Чего бы мы ни желали, какова бы ни была наша политическая воля, – добавил я, – казна опустеет задолго до этой даты.

Визер посоветовал изыскать источники пополнения казны, например, разграбить резервы неправительственных, но находящихся в государственной собственности учреждений вроде пенсионных фондов, университетов, коммунальных служб и муниципалитетов.

– И зачем нам это делать? – спросил я. – Если кредиторы не проявляют интереса к переговорам в духе доброй воли, почему мы должны и далее отрезать, так сказать, куски плоти от исхудавшего тела нашего общества ради погашения долга перед МВФ, долга, который даже сам фонд считает невозвратным?

Лишь на этом вопросе самообладание Визера наконец-то дало сбой. Он поспешно заявил, что не обладает полномочиями на обсуждение реструктуризации долга и политики жесткой экономии.

Осознав, что эта линия беседы совершенно бесплодна и ведет к пустой трате времени, я упомянул о сумме в 1,2 миллиарда евро: по уверениям моих юридических и финансовых консультантов, ровно на такую сумму Греция могла притязать как на собственные средства, временно переданные кредиторам. Судя по всему, предыдущие правительства потратили эту сумму из государственных резервов на спасение немногочисленных мелких банков, хотя имелось решение, что на эти цели пойдет часть средств второго «спасительного» кредита, размещенных в греческом фонде финансовой стабильности. С учетом того, что я не собирался, вопреки его советам, довершать разграбление казны, можем ли мы, уточнил я у Визера, использовать данную сумму для выплат МВФ в марте, тем самым выкраивая дополнительное время на переговоры.

– Звучит разумно, – согласился Визер и рекомендовал отправить официальный запрос его боссу Йеруну Дейсселблуму на выделение упомянутых 1,2 миллиарда евро. (Несколько дней спустя, когда я это сделал, Йерун переслал мой запрос – председателю рабочей группы Еврогруппы Томасу Визеру! Каков же был вердикт Визера, теперь обретшего полномочия решать? «Эту просьбу слишком сложно удовлетворить».)

В общем, ни малейшего проблеска надежды, ни намека на прорыв не наблюдалось, и единственное, что оставалось, – это попытаться наладить человеческие, неофициальные отношения между нами, так сказать, привнести человечность в официоз, чтоб нас всех черти взяли. Евклид, Николас Теокаракис и мы с Данаей взяли на себя инициативу, пустились болтать о чем угодно, кроме переговоров: мы говорили об искусстве, музыке, литературе, наших собственных семьях. На протяжении шести часов мы ели простую, но превосходную греческую еду и выпили значительное количество вина, а затем перешли на критскую ракию^[246]. Все-таки Томас Визер не переставал нас поражать. Он много ел, пил и улыбался, но незримая преграда, которую он сразу возвел, чтобы не допустить возникновения чувства локтя между нами, была абсолютно непроницаемой.

Когда ужин подходил к концу, Николас спросил, не состоит ли Томас в родстве с Фридрихом фон Визером, правым экономистом-новатором и министром финансов Австрии, чьи мысли во многом повлияли на воззрения и теории таких либертарианцев, как Людвиг фон Мизес и Фридрих фон Хайек. Томас ответил, что действительно приходится тому внучатым племянником, но признался, что мало что знает о трудах своего двоюродного деда. Порывшись в книжном шкафу, я вытащил толстый том, который мы с Николасом написали в соавторстве в 2011 году; там мы ссылались на фон Визера в главе, точно озаглавленной «Империи безразличия»^[247]. Я предложил Томасу эту книгу в подарок, и он согласился.

Когда он уехал в гостиницу, чтобы переночевать перед вылетом обратно в Брюссель на следующее утро, я затосковал по ученым дням, когда разногласия разрешались посредством аргументации, а не грубой силы. Несколько недель спустя, когда грубое давление «Тройки» достигло своего апогея, мне вспомнилась одна из самых чеканных фраз фон Визера (я спрашивал себя, как бы отреагировал знаменитый дед на роль своего потомка в конвульсиях еврозоны): «Свобода подлежит замене на систему порядка».

В Еврогруппу!

Визит Томаса Визера напомнил о суровой реальности: до следующего заседания Еврогруппы оставалось ровно двадцать четыре часа, и канцлер Меркель не захотела вмешиваться, хотя сделала это раньше. Возможно, она и вовсе никогда не стремилась к достижению общей с нами позиции; или, возможно, потеряла тактическое преимущество и уступила Вольфгангу Шойбле. Истинная причина не имела значения. Перед нами во весь рост встал прежний вызов: следовало отказываться от всех выплат «Тройке» до тех пор, пока нас продолжают душить, давать понять, что переговоров на основе «Меморандума о взаимопонимании» не предвидится, настаивать на насущной необходимости реструктуризации долга и прекращения политики жесткой экономии. Или готовиться к капитуляции.

Перед вылетом в Брюссель я проинформировал Алексиса и «военный кабинет» о тех требованиях, с которыми мы предположительно столкнемся на заседании Еврогруппы: во-первых, чтобы мы ограбили наши неправительственные организации ради погашения долга перед МВФ; во-вторых, чтобы мы позволили «Тройке» победоносно вернуться в Афины; в-третьих, чтобы переговоры проходили в рамках «Меморандума о взаимопонимании». Меня встревожило то, что моих коллег как будто не слишком огорчило второе требование – и не очень-то разозлило третье.

Вскоре выяснилось, что у меня есть веские причины для беспокойства. При подготовке к поездке я случайно оказался в курсе интересных новостей: Хулиаракис возвратился в Максимос и теперь возглавил неофициальную команду консультантов СИРИЗА, которые за моей спиной составляли перечень допустимых уступок в качестве своеобразного подарка для «Тройки». Появление второй команды экономических советников, то ли дополняющих, то ли подменяющих собой министерство финансов, не обязательно дурной знак для премьер-министра. Учитывая серьезность ситуации, с которой мы столкнулись, подобная практика сдержек и противовесов выглядела разумной; однако конкретно эта команда и тот способ, каким Алексис их использовал, сулили реальную опасность. Тут худшие одержимости СИРИЗА сочетались с наиболее угрожающими фобиями «Тройки»: например, эта группа ратовала за увеличение налога на корпорации (вполне обоснованная левая политика при нормальных обстоятельствах, но не тогда, когда бизнес обескровлен), дабы удовлетворить требование «Тройки» о достижении более высокого бюджетного профицита. Такая экономическая политика, вобравшая в себя худшее из обоих, так сказать, миров, прямо противоречила моим стараниям по отказу от политики жесткой экономии в качестве прелюдии к снижению налоговых ставок.

Между тем Спирос Сагиас разрабатывал законопроекты, связанные с финансовыми вопросами, которые были вне его юрисдикции и компетенции – скажем, по трансфертному ценообразованию, то есть по обмену товарами между двумя отдельными дочерними компаниями одной и той же фирмы – и пытался навязать эти законопроекты мне. Хуже того, перед самым вылетом в Брюссель на заседание Еврогруппы министр обороны, консерватор и сторонник теорий заговора, которого нам приходилось терпеть, чтобы сохранить парламентское большинство, сделал публичное заявление прямо по записной книжке Мефистофеля. Заголовок лондонской «Дейли телеграф» гласил: «Министр обороны Греции угрожает выгнать мигрантов, включая джихадистов, в Западную Европу»^[248]. Разумеется, именно в таком освещении событий в Греции мы отчаянно нуждались. Словом, в Максимосе страница за страницей писали учебник о том, как не надо вести переговоры.

Перед посадкой в самолет у меня состоялась прощальная встреча с Алексисом. Я предупредил, что «Тройка» станет и дальше, что называется, тянуть волынку, будет обвинять в задержках нас, потребует, чтобы мы приняли закон о разграблении всех наших оставшихся резервов, чтобы продолжать выплаты МВФ, а затем, едва Греция обнищает окончательно, как Пелопоннес при султанах^[249], закроет банки, чтобы натравить на нас наше собственное население. Мы должны этому помешать. Если предстоящее заседание Еврогруппы окажется таким, какого я ожидаю, нашим единственным выходом будет безоговорочный дефолт по долгу перед МВФ и незамедлительное внедрение системы параллельных платежей.

Вручая премьер-министру копии различных неофициальных документов, которые планировал представить в Брюсселе, я добавил:

– Алексис, я переговорю наедине со всеми – с МВФ, с Шойбле, с Драги и с Московичи. Не стану задираться, уж поверьте, и буду искать компромисс, насколько тот возможен, если не рисковать шансами Греции на восстановление. Буду говорить только на языке сотрудничества и доброй воли. Но учтите, Алексис: если они ответят в своей обычной манере, мешая агрессию с извращением правды, и не оставят нам пространства для маневра, то по моем возвращении мы должны действовать решительно. Я верю, что вы согласны с этим.

Алексис утвердительно кивнул. Потому я отправился в Брюссель, полный решимости добиваться компромисса практически любой ценой – и удостовериться наверняка в том, что кредиторы Греции готовы отказать нам даже в минимально рациональном соглашении.

Вскоре появились доказательства, что это действительно так. Джефф Сакс, который сопровождал меня на всех двусторонних встречах в ходе этой поездки, стал непредвзятым свидетелем^[250]. Глава 12

Шок Джеффа

После обязательной пресс-конференции по итогам заседания Еврогруппы (Йерун посетовал на «потраченные впустую две недели», открыто намекая, что это мы виноваты в проволочках), я забрал Джеффа из офиса нашей делегации и мы вместе двинулись в офис Федеративной Республики Германии.

Для такого «европеаниста», как я, коридор здания, где у каждой европейской страны имелся собственный офис, был исполнен глубокого смысла. По общему мнению, само здание выглядит уныло, если не сказать уродливо, однако наличие этого здания и «общеевропейского» коридора виделось мне поводом для гордости за единую Европу. К сожалению, на встречу с Вольфгангом Шойбле в компании Джеффа и Николаса Теокаракиса я шел с опаской, хотя у меня, признаюсь, был свой план.

Когда я вспоминаю то, что случилось в офисе ФРГ, мне всякий раз приходят на ум знаменитые слова Майка Тайсона, произнесенные в зените его бурной боксерской карьеры: «У всех есть планы, пока им не двинешь в челюсть». Мой план опирался на совет, полученный от Пьера Карло Падоана, итальянского министра финансов, с которым я встречался в Риме чуть больше месяца назад. Падоан сумел договориться о сотрудничестве с министром финансов Германии, предложив провести через парламент Италии законопроект о реформах, на которых настаивал Вольфганг. Успешное прохождение законопроекта обеспечило ему расположение Шойбле. «Вы тоже попробуйте провернуть что-то подобное», – посоветовал мне Падоан.

Вольфганг начал разговор без околичностей:

– Ваш премьер-министр и ваш кабинет ухитрились лишить нас доверия к вашему правительству, – заявил он с порога.

Я искренне изумился.

– Простите, Вольфганг, но разве мы вообще могли похвастаться вашим доверием? Как ни крути, мы же представляем правительство, образованное радикальной левой партией! Разве вы могли нам доверять?

Вольфганг усмехнулся этакой непосредственности с моей стороны.

– Впрочем, – поспешил добавить я, – можете не сомневаться, мы хотим заслужить ваше доверие. Весь вопрос в том, как это сделать? Не стану вам лгать, Вольфганг, как делали мои предшественники, не стану давать обещания, которые не смогу и не захочу выполнять. Это дорога в никуда. Единственный способ завоевать ваше доверие, как мне кажется – это дать обещание, которое трудно выполнить, но которое, во-первых, я захочу выполнить, и которое, во-вторых, вы захотите, чтобы я выполнил. Итак, вот мое предложение: будьте любезны, назовите три или четыре основные, на ваш взгляд, реформы, которые нужно осуществить в Греции. Если мы с вами согласуем эти три или четыре крупных проекта, полезных для Греции и повышающих шансы кредиторов на возвращение денег, тогда я попрошу у вас не более четырех недель передышки от удавки дефицита ликвидности. За эти четыре недели я постараюсь провести упомянутые законопроекты через наш парламент и приступить к их реализации. Если я добьюсь успеха, у вас появится причина начать мне доверять. Если же нет, вы благополучно нас додушите.

Я не поставил Джеффа в известность о том, что именно собираюсь предложить Шойбле, но Сакс, похоже, справился с удивлением и теперь, как и я, ждал ответа Вольфганга. Подозреваю, что этот ответ оказался для него гораздо более неожиданным.

– Я не намерен договариваться с вами. Как уже было сказано в прошлый раз, вы должны контактировать с институтами!

– Вольфганг, время истекает. Через неделю или две нам придется объявить дефолт по долгу перед МВФ, причем последствия этого непредсказуемы для всех. Вы отправляете меня в институты. Но ведь они не располагают полномочиями на действия, необходимые для предотвращения катастрофы и для заключения с нами справедливого соглашения в рамках еврозоны. Простите, что говорю вам все это, но есть силы, желающие сорвать процесс.

На лице Вольфганга апатия сменилась интересом. По прошлым нашим встречам я усвоил, что такая перемена выражения лица Шойбле обычно сулит разочарование, но все же не сумел предугадать его экстраординарный ответ.

– Не думаю, что любое правительство Греции способно удержать вас в еврозоне, – заявил он.

– Госпожа канцлер согласна с этим мнением? – уточнил я.

– У нее хватает других забот, – ответил он пренебрежительно.

Оставайся у меня хоть какие-то сомнения в том, что возвращение вложенных средств занимает нижнее место в списке приоритетов наших кредиторов, Вольфганг только что с ними покончил. Было похоже, что министр финансов Германии решил для себя: его стране не суждено дождаться возврата денег. Ведь если Греция покинет еврозону, ее новая валюта сразу существенно девальвируется, а потому текущий долг, номинированный в евро и без того неподъемный, станет попросту невозможно погасить.

Этим своим заявлением Вольфганг убил всякую интригу и лишил разговор смысла. Что бы я ему ни рассказывал, как бы ни убеждал в том, что Греция может погасить значительную часть своих долгов, это было напрасно, поскольку он пребывал в убеждении, что Греции не выжить в еврозоне, вне зависимости от того, какое правительство будет у власти. А любая дискуссия о «Грексите» не представлялась возможной, потому что у госпожи Меркель «другие заботы». Шах и мат!

Когда мы шли на нашу следующую встречу, Джефф принялся драть себя за волосы.

– Не могу поверить тому, что только что услышали мои уши, – сказал он и состроил гримасу. – Разве Вольфганг не понимает, что ставит под угрозу все достижения последних шестидесяти лет?^[251] – Мы шагали к офису греческой делегации, а Джефф продолжал выплескивать раздражение. – Даже если допустить, что им наплевать на нуждающихся людей, эти ребята разве не в курсе, что за эти относительные крохи они рискуют разозлить многих очень богатых и влиятельных людей?

Его вопрос остался висеть в воздухе.

Нас ждал Клаус Реглинг, которого Вольфганг Шойбле назначил главой фонда спасения еврозоны (изначально ЕФФС, позже ЕМС). Функционер, почти не обладавший реальными полномочиями, он вряд ли мог что-то изменить в нашей ситуации. Тем не менее, он попросил меня о встрече, и я из вежливости согласился. Я рассчитывал воспользоваться этим шансом, чтобы изложить ряд идей относительно обмена облигаций (данная операция относилась к юрисдикции его фонда). Однако Реглинг с самого начала продемонстрировал откровенное нежелание обсуждать мои идеи – пожалуй, откровеннее всех, с кем я встречался в тот долгий день. И не уставал повторять, что мы должны его фонду 142,6 миллиарда евро.

Ответить на это требование было нечем, разве что процитировать название известной пьесы Дарио Фо («Не можешь платить – не плати»), и потому я попытался поставить Реглинга перед моральной дилеммой:

– Судя по всему, через неделю или две у нас закончатся деньги, которыми мы должны погасить долг перед МВФ и выплатить зарплаты бюджетникам и пенсии. Что вы посоветуете мне сделать, Клаус? Выбрать дефолт по обязательствам перед сирыми и убогими или дефолт перед МВФ? Конечно, выбирать бы не пришлось, верни нам ЕЦБ ту сумму, которую задолжал.

Реглинг как будто не видел тут проблемы.

– Вам ни в коем случае не следует объявлять дефолт по долгу перед МВФ. Так что приостановите все пенсионные выплаты. Вот как вы должны поступить, – изрек он с поразительной убежденностью в голосе.

Я решил не привлекать его внимание к тому факту, что, даже позволь мы всем пенсионерам Греции умереть от голода, этих денег все равно не хватит на выплаты МВФ и ЕЦБ в ближайшие несколько месяцев. Вместо этого я сказал:

– Грустный день сегодня, раз уж руководитель европейского фонда финансовой стабильности советует сделать то, что сильно дестабилизирует наше общество и нашу экономику.

Под занавес наполненного событиями, но скудного на достижения дня (если не считать заявления Вольфганга Шойбле о том, что выход Греции из еврозоны неизбежен) Джефф Сакс отпустил замечание, которое я счел чистосердечным комплиментом:

– Побывав на встречах с Томсеном, Драги, Шойбле и Реглингом, я должен сказать, что никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным за свою многолетнюю карьеру. Хотя мне довелось немало общаться с правительствами стран-должников и с кредиторами, будь то МВФ, правительство США и Всемирный банк… На каждой встрече вы предлагали им позитивные практические решения. А они продолжали отвергать ваши идеи, предпочитали в них не вникать и не предлагали при этом ничего взамен. Просто невероятно!

«Тройка» в клетке

Указания Алексиса были предельно ясными: нельзя допустить, чтобы «Тройка» вернулась в Афины, будто ничего не произошло. С другой стороны, Йерун Дейсселблум пригрозил прекратить переговоры, если мы станем чинить препятствия возвращению «Тройки» в Афины.

С улыбкой я отверг его угрозы.

– Сейчас важно начать переговоры таким образом, чтобы максимизировать шансы на достижение соглашения, – сказал я. – Вот к чему надо стремиться. И потом, разве мы не договорились о том, что окончательно определимся после встречи между мною и Московичи?

– Хорошо, – угрюмо согласился он, – но постарайтесь все уладить за двадцать четыре часа.

С Пьером Московичи мы встретились тем же утром в Брюсселе. Он был полностью солидарен с нашими возражениями по поводу возвращения «Тройки» в Афины. Фактически он повторил свои слова насчет того, что действия «Тройки» унизительны не только для Греции, но и для Европейской комиссии, авторитет которой они подрывают. Менее чем за четверть часа мы договорились о разумном компромиссе: в Брюсселе пройдут политические переговоры по реструктуризации долга, финансовой политике и программе реформ. Министры будут общаться с министрами и с Пьером (который в своем статусе еврокомиссара был сопоставим с министром), а наши заместители проведут переговоры между собой в соседних помещениях. Одновременно международные институты направят в Афины «технических специалистов» с целью анализа данных на месте и установления фактов. Специалисты станут взаимодействовать только с греческими «технарями» и категорически воздерживаться от политических дебатов и политических решений. Собранные ими факты и данные будут переданы тем, кто участвует в политических переговорах в Брюсселе. Пьер предложил назвать этот новый механизм сотрудничества брюссельской группой – «Би Джиз»^[252], как пошутил Николас Теокаракис.

Согласовав с Пьером принципы работы нашей «Би Джиз», мы стали прикидывать, как помешать злоумышленникам из числа представителей «Тройки» нарушить достигнутое соглашение. Пьер считал крайне важным хранить план действий в секрете, пока к нам не присоединятся Марио Драги и Кристин Лагард. Он опасался того, что, если кое-кто узнает подробности, то найдет способ похоронить проект еще до начала его реализации. (Хотя никаких имен не прозвучало, я был уверен, что в списке потенциальных вредителей значатся Томас Визер, Деклан Костелло и, конечно, Поул Томсен.) Поэтому Пьер попросил меня сохранять молчание, пока он не переговорит с Марио и Кристин. Я пообещал, что поделюсь только с Алексисом, а он сказал, что свяжется со мной в течение суток – до истечения дедлайна, установленного Йеруном.

На протяжении бурного дня мы с Пьером обменивались посланиями и готовили совместное заявление с описанием нового проекта. В установленные сроки удалось уложиться. Нашей «Би Джиз» предстояло вот-вот появиться на свет. Я позвонил Николасу Теокаракису и попросил его собрать «войско» и на следующее утро прибыть в Брюссель готовым к бою. Также я позвонил Спиросу Сагиасу, который взял на себя заботы по приему технических специалистов «Тройки» в Афинах.

Сагиас справедливо опасался того, что, очутившись в Афинах, представители «Тройки» попытаются повести себя так, как вели раньше, однако Алексис оставался непреклонен: нельзя предоставлять им беспрепятственный доступ к нашим министерствам, пускай они к этому привыкли. Поэтому для «технарей» был забронирован целый этаж в афинском «Хилтоне» и зарезервирован конференц-зал в цокольном этаже отеля. Когда понадобится, сотрудники министерств и наши технические специалисты будут прибывать в «Хилтон» с документами, ноутбуками и переносными винчестерами, дабы утолить мнимый голод «Тройки» по данным и фактам (напомню, эти данные и факты становились им известными раньше, чем нам, поскольку они, по сути, контролировали ряд департаментов наших министерств).

Первая стычка произошла менее чем через двенадцать часов после прибытия вражеских «технарей»: Кристин Лагард сообщила моим секретарям, что представители МВФ в Афинах жалуются, будто их посадили в тюрьму в «Хилтоне», и боятся за свою безопасность. Дескать, правительство Греции не предоставило в их распоряжение никого из охранников. Я позвонил Рубатису, нашему главному разведчику, пообщался с ним, а потом снова позвонила Кристин. Она повторила свою жалобу, явно с чужих слов: представители фонда в Афинах озабочены уязвимостью миссии. Я объяснил, что на самом деле около трехсот полицейских в штатском и сотрудников секретной службы охраняют «Хилтон», о чем только что сообщил мне Рубатис. Никогда раньше, добавил я, миссию МВФ в Афинах не охраняли столь тщательно. Кристин было опешила, затем призналась, что хотела бы видеть полицейских в униформе.

– Почему? – спросил я. Внятного ответа не было. Не исключено, что причина жалобы заключалась в желании «Тройки» напомнить о себе греческому народу. Без кортежей и без эскорта с сиренами откуда грекам было знать, что «Тройка» вернулась? И это бы лишний раз напомнило всем, что они контролируют процесс.

С первого дня пребывания в Афинах представители «Тройки» норовили стереть то различие между политикой и технической стороной вопроса, о котором мы договорились с Пьером Московичи. Среди прочего они спрашивали у нас: «Как вы собираетесь преодолевать хронический дефицит бюджета пенсионных фондов с учетом демографической ситуации в Греции?» Безусловно, этот интерес был оправданным, однако он затрагивал политический выбор страны и выходил за рамки установления фактов или оценки текущего положения дел. А запросы информации оказались настолько объемными, что для подготовки отчетов и ответов потребовалась бы целая армия гражданских служащих.

При этом в брюссельской группе политические переговоры шли ни шатко ни валко вследствие применения знакомых тактик – обходных путей, уловок Пенелопы и исполнения, так сказать, шведского национального гимна. Справедливости ради отмечу, что наша сторона также оказалась причастной к фиаско, которым завершились эти переговоры. Перед Николасом Теокаракисом стояла непростая задача управления разрозненной командой, которая принципиально делилась на две части: на команду моих профессионалов (Елена Панарити, сотрудники банка «Лазар» и Гленн Ким) и на команду Хулиаракиса с его партийными аналитиками. Хулиаракис и его присные отказывались координировать действия с моей командой, опаздывали на общие собрания, уходили обедать или ужинать в разгар обсуждений и вообще вели себя столь высокомерно, будто являлись доверенными лицами премьер-министра. «Порой я ощущаю себя воспитателем в детском саду», – сетовал Николас в беседах со мной.

В отличие от них, пускай они не предлагали ничего по существу и пускай их единственной заботой было избегать любых дискуссий о реструктуризации долга, представители «Тройки» всегда приходили вовремя, держались заодно и не собирались уступать ни в чем. Николас рассказал, что при появлении Гленна Кима в зале заседаний Деклан Костелло снова запротестовал: «Мы не можем взаимодействовать с человеком, который занимается списанием долгов». Разумеется, Николас отстоял наше право подбирать команду по собственному усмотрению, но позиция Костелло подсказывала: они будут «белыми и пушистыми» с Хулиаракисом и его помощниками, но суровыми и колючими с Гленном, Николасом и Еленой; это было классическое использование принципа «разделяй и властвуй».

Наши слабости становились все очевиднее и в Афинах. Быть может, информационные запросы «Тройки» по поводу фактов и данных, о которых они давно были осведомлены, могли казаться нелепыми, но не подлежало сомнению то обстоятельство, что наши министерства выдавали не слишком компетентные ответы. Некоторые, особенно те, что находились под контролем левой платформы СИРИЗА, и вовсе отказывались сотрудничать на том основании, что все это пустая трата времени. Словом, возникали щекотливые моменты, но, так или иначе, наше правительство в целом стремилось к взаимодействию в рамках моих договоренностей с Пьером Московичи и в духе соглашения Еврогруппы от 20 февраля, которое обязывало нас сделать все возможное для нахождения общего языка с кредиторами. Пока Алексис и «военный кабинет» оставались верными идее добросовестных переговоров, тот факт, что кредиторы нарушали условия сделки со своей стороны, не позволял нам прекратить сотрудничество. Мы с Теокаракисом и Сагиасом часами убеждали некоторых наших коллег, порой буквально умоляли их отвечать на запросы «Тройки» о предоставлении данных грамотно и своевременно. Увы, зачастую все методы убеждения оказывались тщетными, и нам приходилось добывать данные, скажем так, из альтернативных источников за пределами конкретного министерства или призывать сотрудников одного министерства готовить отчеты, которые полагалось бы предоставить сотрудникам другого министерства.

Впрочем, несмотря на эти внутренние провалы и конфликты, не приходится сомневаться в том, что не они явились истинной причиной сохранения тупика. Даже действуй наши команды в брюссельской группе и дома, в Греции, образцово, результат был бы точно таким же. Весной 2015 года кредиторы Греции отнюдь не выказывали желания вести переговоры; они твердо намеревались вернуть себе власть над мятежной, временно отпавшей провинцией своей империи и сделать так, чтобы впредь никакая другая провинция не могла бы даже помыслить о чем-то подобном. Из комментариев в «Уолл-стрит джорнэл» и «Файненшл таймс» следовало, что в Брюсселе и Афинах обнаружились серьезные разногласия по финансовым целям, налоговым ставкам и административным реформам, на самом деле происходившее являлось современным вариантом «дипломатии канонерок», к которой прибегала в девятнадцатом столетии Британская империя.

Алексис, Сагиас и Паппас, казалось, это понимали. Хотя мало-помалу, к моему несказанному огорчению, они как будто отказывались от приоритетов реструктуризации долга и завершения политики жесткой экономии, на данном этапе они все еще демонстрировали готовность идти на решительные меры, дабы не допустить повторной оккупации «Тройкой» наших министерств. Сагиас неустанно следил за тем, чтобы вражеские «технари» не покидали «Хилтон», а Паппас периодически угрожал вовсе выслать их вообще. 15 марта, когда техническая команда «Тройки» прислала дерзкий список вопросов относительно пенсий, Алексис воскликнул: «Довольно!»

Он был совершенно прав. Эти вопросы не имели ни малейшего отношения к данным или фактам; они были сугубо политическими. Более того, на эти вопросы не смог бы ответить, пожалуй, и сам Вольфганг Шойбле. Зрелое, надежно обеспеченное финансами немецкое государство до сих пор не придумало, как гарантировать стабильность пенсионной системы в долгосрочной перспективе, особенно с учетом сложной демографической ситуации в стране. С какой стати было ожидать от греческого правительства ответов на подобные вопросы, когда мы только-только пришли к власти, страна обанкротилась, а каждая вторая семья не имела иных источников дохода, кроме государственной пенсии? Задавая такие вопросы сотрудникам нашего обремененного хлопотами и заботами департамента социального обеспечения, технические специалисты «Тройки» фактически провоцировали тех проявить недобросовестность: либо они откажутся отвечать, вследствие чего можно выдвинуть обвинение в отказе от сотрудничества, либо будут вынуждены выйти далеко за рамки своих полномочий.

С приближением телеконференции рабочей группы Еврогруппы 17 марта, на которой предстояло «подвести итоги» переговоров, Алексис велел мне известить Николаса Теокаракиса о том, что афинская команда «Тройки» пересекла красную черту. Во избежание возможных недоразумений я прямо в кабинете Алексиса набросал текст заявления Николаса, чтобы премьер-министр прочитал и одобрил – что он и сделал в тот же миг, как только ознакомился с документом.

Работа исторической по своим последствиям телеконференции началась, как обычно, с озвучивания представителями «Тройки» своей позиции. Первым выступал Деклан Костелло, за ним Бенуа Кере и наконец Поул Томсен. Все трое следовали предсказуемому, легко угадываемому сценарию.

Соглашения в апреле не будет, если греческая сторона не ускорится… Нам нужен комплексный подход… Необходимо срочно интенсифицировать усилия… Греки должны осознать, что следует соблюдать не только свои предыдущие обязательства, но и положения общеевропейского законодательства… Будет жаль, если по их вине сорвутся консультации, приверженность которым они декларируют… Нас беспокоит очевидное стремление Афин к односторонним действиям… Гуманитарная сделка и новый закон о рассрочке вызывают озабоченность… Процесс протекает крайне неудовлетворительно… миссия в Афинах сталкивается с прямым противодействием…

Когда это закончилось, а Томас Визер, в ранге председателя, выразил сожаление, что Грецию представляет не Йоргос Хулиаракис, настала очередь Николаса Теокаракиса озвучить заявление, составленное по настоянию премьер-министра Ципраса и им одобренное. Голос Николаса дрожал, ибо Теокаракис отчетливо понимал, на какой риск мы идем. Сказал Николас следующее:

С сожалением вынужден сообщить, что поведение технической группы представителей международных институтов в Афинах, по мнению моего правительства и мнению премьер-министра Греции, нарушает договоренности о том, что техническая группа в Афинах ограничится исключительно сбором фактов и данных. Премьер-министр Греции полагает, что переговоры далее следует вести на самом высоком политическом уровне. Решение должно быть достигнуто не на техническом, а на политическом уровне, который намного выше уровня рабочей группы Еврогруппы. В связи с этим смею заявить, что данная телеконференция лишена смысла, а потому однозначно и недвусмысленно уведомляю о том, что наше дальнейшее участие в ней не предполагается.

На несколько секунд наступила тишина. Затем Визер попытался притвориться, будто Николас ничего не говорил. Другие функционеры примкнули к нему в этой странной попытке сделать вид, будто обсуждение хода переговоров с Грецией продолжается. Следуя инструкциям, полученным от нас с Алексисом, Николас протянул руку к аппарату и нажал кнопку выключения. Мы посмотрели друг на друга – и улыбнулись. Этим мгновением стоило гордиться, хотя мы знали, что дорого за него заплатим. Спустя несколько часов в СМИ получили (из обычных источников) материалы, в которых Николас, человек высококультурный, высокообразованный, умеренный во взглядах и даже, если угодно, куртуазный, представал грубым дикарем и неотесанным болваном.

В тот же день Деклан Костелло отправил Николасу письмо для меня – с предупреждением не выносить законопроект о гуманитарном кризисе на рассмотрение парламента. Он «настоятельно призывал» нас проконсультироваться с ним, Томасом Визером, Поулом Томсеном и прочими перед любыми дальнейшими действиями. «В противном случае, – говорилось в письме, – мы сочтем, что вы действуете в одностороннем порядке, что не соответствует вашим обязательствам». Это был настоящий подарок. Мы немедленно провели законопроект через парламент и обнародовали текст письма Костелло, тем самым разоблачив попытки «Тройки» помешать реализации нашего плана по оказанию срочной помощи тем греческим семьям, которые пострадали от кризиса сильнее. Шум в Греции и за ее пределами поднялся поистине оглушительный. Костелло, должно быть, проклял себя за это послание. Но «Тройка» усвоила урок: с тех пор они никогда не присылали нам, обычной почтой или электронной, никаких документов, раскрывающих намерения и позицию – вплоть до того дня в конце июня, когда оказались на грани убийства.

На следующее утро техническая группа «Тройки» отбыла в аэропорт. Впервые за несколько недель я почувствовал надежду: мне показалось, что еще сохраняется шанс объединиться под знаменем всеобъемлющего плана по преодолению кризиса – плана, составленного для греческого народа греческим же правительством. Но для успеха требовалась совместная решимость поступить в контактах с Марио Драги, Ангелой Меркель и Кристин Лагард так, как Николас поступил в ходе телеконференции рабочей группы Еврогруппы – то есть нажать кнопку «Off».

Чары Меркель

Еще в годы пребывания в оппозиции Алексис позволял себе публично и уничижительно отзываться о канцлере Германии. Его саркастические шутки о «фрау» или «мадам» Меркель усиленно тиражировала пресса, а партия СИРИЗА во всеуслышание обещала, что в самый момент прихода к власти в одностороннем порядке откажется от «Меморандума о взаимопонимании», спишет все долги и осуществит прочие героические деяния, несовместимые с декларируемым намерением вести переговоры о новом кредитном соглашении для Греции в рамках еврозоны и ЕС. В частности, Алексис усиленно старался создать иллюзию того, что нам готовы прийти на выручку силы за пределами Европы, от России и Китая до Соединенных Штатов Америки и Ирана, тогда как периферия Европы каким-то образом поможет сдержать Берлин в целом и госпожу Меркель в частности.

Этот взгляд прямо противоречил мнению, которое я высказывал часто и публично: среди всех потенциальных союзников Греции в Европе и за ее пределами госпожа Меркель является нашей наилучшей надеждой. Естественно, такая точка зрения поражала тех (включая сюда и Алексиса), кто думал, что я стану ориентироваться на такие страны, как Франция, Италия или Испания, для которых Меркель олицетворяла общего врага. Но я был убежден, что ни одно правительство страны-банкрота в еврозоне не посмеет противостоять Берлину, даже желая того всем сердцем. По мне, ключом к нашему успеху оставалась решимость Ангелы Меркель сохранить еврозону, как подобало умеренному консерватору, ненавидящему структурные разломы^[253].

С 2010 по 2014 год я всячески старался убедить греческих политиков в том, что единственный способ заставить госпожу Меркель вмешаться в нашу ситуацию ради облегчения долгового бремени Греции и достижения справедливого соглашения с кредиторами Греции – это поставить канцлера перед простым выбором: выгнать нас из еврозоны (и заплатить за это немалую политическую цену) или отпустить нас из нашего работного дома. Я не сомневался (и не сомневаюсь по сей день), что, в отличие от Вольфганга Шойбле, который охотно воспользовался бы случаем вытурить Грецию из еврозоны, Ангела Меркель старается не допускать крайностей, пускай даже скрежеща зубами. С того дня, как возглавил министерство финансов, я следил за немецким канцлером, заботясь о том, чтобы никакие наши действия не помешали ей – коли она захочет – представить наши предложения по обмену облигаций и пересмотренную программу реформ бундестагу в качестве собственного «рецепта» преодоления греческого кризиса. Именно так: шанс представить эти предложения немецкому парламенту как ее собственные являлся необходимым условием достижения справедливого соглашения. Но этого было мало. Чтобы побудить Меркель принять наши предложения, следовало везде и всюду демонстрировать готовность стоять на своем – невзирая на Вольфганга и угрозы «Грекзита» от его сообщников. Только тогда канцлер могла вмешаться.

В этом, к слову, различались наши позиции с Алексисом. Он крайне отрицательно относился к Меркель, воспринимал ее как врага, который никогда не уступит по собственной воле, если не принудят Вашингтон, Москва или какой-то еще «центр силы». Я же видел в канцлере прагматичного политика, который, когда окажутся исчерпаны все возможные другие варианты, поступит правильно. В отличие от многих греков, я не демонизировал Меркель, но и не ждал, что она станет действовать нам во благо без должной мотивации. Когда она очень своевременно вмешалась перед заседанием Еврогруппы 20 февраля, мои ожидания оправдались: канцлер будет вступать в последний момент и в крайнем случае, если заподозрит, что иного выхода нет. Точно так же и потом, когда спустя пару недель она снова пообещала вмешаться (и Визер появился в нашей квартире), мои ожидания снова оправдались: канцлер никогда не уступит, пока не заставят обстоятельства.

Однако Алексис трактовал поведение Меркель иначе. Когда она вмешалась перед 20 февраля, негативные ожидания обернулись эйфорическим удивлением. Позднее, когда он преисполнился было надежд, Меркель фактически их растоптала, причинив Алексису изрядные душевные муки. Она сознавала свою власть над ним и играла с Алексисом, то воодушевляя его, то кидая в пучину отчаяния, а затем вновь приободряя, когда ей это требовалось. Я делал все возможное, чтобы ослабить ее влияние на моего премьер-министра, сам выполнил и предъявил ему анализ ее поведения, доказывая, что единственный способ добиться справедливого соглашения – это убедить ее, что мы не побоимся нажать кнопку «Off». К несчастью, у меня ничего не вышло. К апрелю я начал думать, что Алексис подпал под чары канцлера Германии.

Читатель ошибется, предположив, что Алексис стал легкой добычей для госпожи Меркель. Вовсе нет. Понадобилось напомнить о холодной войне, чтобы подтолкнуть нашего молодого премьер-министра к Меркель, а полное его подчинение обеспечила ее поразительная трудовая этика.

Катастрофическая гражданская война 1940-х годов расколола греческое общество и заставила его жить в страхе перед двумя мировыми гегемонами – Россией и Америкой. Правые видели в Соединенных Штатах Америки защиту от «красного медведя», тогда как левые надеялись, что СССР поддержит их, если они когда-нибудь победят на выборах и получат возможность сформировать правительство. Конечно, к тому времени, когда СИРИЗА пришла к власти, СССР уже канул в небытие, но часть активистов СИРИЗА продолжала воспринимать Москву как потенциального соратника в нашем противостоянии с неолиберальной «Тройкой». Кое-кто даже вынашивал фантазии о нефтедолларах, направляемых Владимиром Путиным на поддержку нашего дела.

Алексис скептически относился к подобным рассуждениям, но порой казалось, будто он верит, что рано или поздно Россия придет нам на помощь. Когда он поделился этими мыслями со мной, я постарался развеять его мечты. «Россия – это не Китай», – сказал, помнится, я. Даже если Путин согласится выделить нам деньги в обмен на прокладку трубопровода или на продажу какой-либо государственной компании, говорил я Алексису, мы должны отказаться от этой помощи по трем причинам. Во-первых, Путина нельзя назвать надежным другом, а российский бизнес, как известно, неспособен на гарантированные долгосрочные инвестиции – в отличие, например, от китайцев. Во-вторых, у России самой хватает финансовых проблем, так что обещание существенной помощи легко может оказаться пустышкой. В-третьих, у Путина и его режима весьма печальная история с соблюдением прав человека^[254]: хотим ли мы как страна, чьими единственными реальными покровителями являются прогрессивные страны Европы, связываться с таким государством?

При этом у наших «заклятых» партнеров по коалиции из числа крайне правых возникла противоположная идея: мы должны, что называется, броситься в ноги Соединенным Штатам Америки, чтобы вырваться из тисков Меркель. Однажды в перерыве заседания кабинета министр обороны Камменос подошел ко мне и сказал, что я не должен позволять немцам садиться мне на шею. «Я могу гарантировать миллиарды с другого берега Атлантики и такую сделку по облигациям с ФРС, которая сделает выход из евро безболезненным», – важно сообщил он^[255]. Я улыбнулся и постарался не выдать своих истинных мыслей. Он не отставал, предложил встретиться с его другом, греко-американцем с Уолл-стрит, который готов провернуть сделку. Алексис выслушал мой рассказ и попросил выяснить подробности. Будучи министром финансов обанкротившейся страны, я был обязан сделать все возможное для ее спасения, а потому, хотя сам не ждал никаких чудес, исполнил свой долг и встретился с означенным джентльменом в моем офисе, а также попросил Джейми Гэлбрейта нанести визит его партнерам в Нью-Йорке. Как я правильно догадался, радужные перспективы, якобы связанные с долларовой кредитной линией, были иллюзорными^[256]. К тому моменту, когда я окончательно все выяснил и доложил Алексису, что на обмен облигаций с ФРС и прочие чудеса рассчитывать нечего, Путин, по-видимому, тоже дал понять, что денег или любой другой помощи от России ждать бессмысленно. «Вы должны заключить сделку с немцами», – сказал мне Алексис^[257].

Поскольку надежд на поддержку ни той, ни другой сверхдержавы времен холодной войны больше не осталось, Алексису пришлось обратиться к Меркель, и тем самым он обнажил свою уязвимость перед ее психологическими манипуляциями и неиссякаемым трудовым задором.

После фиаско, которым завершилось заседание Еврогруппы 9 марта, Алексис пообщался с Ангелой Меркель по телефону и попросил ее снова вмешаться в происходящее. Канцлер в ответ просила представить подробный анализ «Меморандума о взаимопонимании» с содержательными комментариями по поводу спорных мест и собственными предложениями взамен. Разумеется, Алексис согласился на это условие и позвонил мне сразу после разговора с Меркель с просьбой подготовить документ. В ту ночь я остался в офисе один и вновь вступил в бой с пятнадцатью пунктами «Меморандума». Каждый его пункт я сопровождал своим комментарием, причем разными чернилами: зеленым я показывал, с какими положениями мы согласны и почему; красным перечислял наши возражения и объяснял причины; синим излагал альтернативную точку зрения на те пункты, против которых мы возражали. К следующему утру первоначальный четырехстраничный документ разросся до двадцати семи страниц.

Двадцатого марта, через три дня после телеконференции рабочей группы Еврогруппы, на которой Теокаракис нажал кнопку «Off», Алексису предстояло отправиться в Брюссель на саммит ЕС. Ангела Меркель предложила после официального обеда встретиться приватно и обсудить подготовленный документ. Вышло так, что официальная часть намного затянулась, почти до полуночи, и Алексис уже решил, что шанс на персональную встречу потерян. Он ошибся. Неутомимая Ангела увлекла его в соседний зал для семинаров, где они и засели на несколько часов, изучая каждое предложение, каждое слово и каждый нюанс документа. Когда они наконец закончили, канцлер поздравила его с этим текстом – даже дважды, как поведал мне Алексис, лучась самодовольством. Ее поздравления, трудолюбие и знакомство с греческой кредитной программой вплоть до малейших деталей произвели на Алексиса громадное впечатление^[258].

Влияние Меркель на нашего премьер-министра нарастало; когда канцлер в итоге осуществила свой «малый государственный переворот», пострадало в первую очередь наше с Алексисом взаимопонимание и доверие. По существу, ее предложение сводилось к следующему: учитывая глубокую неприязнь, которую большинство греков питало к Вольфгангу Шойбле, надо провести размен министров финансов – пусть Варуфакис «снесет» Шойбле, а Шойбле «снесет» Варуфакиса, цитируя ее слова, – а они с Алексисом за кулисами выработают условия справедливого соглашения между Грецией и кредиторами. Помимо того, Ангела Меркель предложила ввести третий уровень в переговорный процесс, дополнительно к брюссельской группе и Еврогруппе, без меня и без Шойбле, пообещав Алексису уступки, совершенно невозможные в Еврогруппе.

Идея Алексису понравилась. В результате состоялась тайная встреча во Франкфурте между представителями канцлера и премьер-министра; впоследствии эти посланники со своими аппаратами стали известны как франкфуртская группа. Меркель назначила своим представителем Мартина Зельмайера, немецкого чиновника из Европейской комиссии, а Алексис остановил свой выбор на Никосе Паппасе. К ним присоединились Бенуа Кере (как представитель Марио Драги) и вездесущий Поул Томсен, представлявший Кристин Лагард. Франкфуртская группа стала этаким микрокосмом Еврогруппы, из которого исключили троих жертв: Вольфганга, меня и Пьера Московичи, которого заменили другим французом, Люком Толонья, также сотрудником Еврокомиссии (он представлял в группе интересы Юнкера).

Франкфуртская группа ничем толком не запомнилась, однако ее создание имело важные, заранее просчитанные последствия: Алексис убедился (так он сам сказал), что я принес огромную пользу общему делу, «снося» Вольфганга Шойбле; фактически же Ангела Меркель сумела оттеснить меня от процесса переговоров. Это был блестящий ход, с помощью которого ей удалось посеять раздор в наших рядах и подарить Алексису иллюзорную надежду на добрую волю канцлера Германии. За месяц после создания франкфуртской группы наше с Шойбле «взаимовытеснение» ознаменовалось зловещим побочным эффектом: в коллективном сознании «военного кабинета» мы с Вольфгангом сделались своего рода неразлучной парочкой, двумя псами, которые успешно нейтрализуют друг друга. А уже к середине мая первоначальные комплименты – мол, я жертвую собой ради устранения Шойбле – превратились в обвинения против меня: дескать, я вступил в сговор с Вольфгангом Шойбле, за спинами канцлера и премьер-министра стакнулся с ним, чтобы ввести контроль за движением капитала и увлечь Грецию прочь из еврозоны.

В подобные инсинуации невозможно было бы поверить без покровительства и содействия нашего «военного кабинета». Попробуйте вообразить себе мой ужас, когда я случайно узнал, что кабинет не просто потворствует этой лжи, но что она распространяется (и, возможно, была инициирована) посредством ложных измышлений из разведывательной службы Греции!

До сих пор люди спрашивают меня: «Когда Алексис перекрасился?» На этот вопрос я обычно отказываюсь отвечать на публике, поскольку понимаю, что никогда не смогу ответить на него до конца честно (прежде всего самому себе). Тем не менее, я с интересом выслушиваю ответы других людей. Один ответ меня буквально восхитил. В начале 2016 года мы с Данаей обедали с другой парой – режиссером и его женой. Пока наши подруги обсуждали этот вопрос, мы с режиссером молчали, а затем он вдруг лаконично бросил: 23 марта 2015 года. Пораженный такой точностью и уверенностью в его голосе, я спросил, почему он называет именно эту дату. Как положено человеку искусства, он достал планшет и показал мне две фотографии: на одном снимке Алексис шел в канцелярию «фрау» в ходе своего первого официального визита в Берлин, через пару дней после ночной встречи с Меркель в Брюсселе^[259]. На этом фото Ципрас выглядел понурым. На втором же, сделанном примерно час спустя, он шагал с канцлером Меркель вдоль строя почетного караула, который отдавал честь. Здесь он выглядел ликующим.

– Знаете, о чем он думал, когда выходил из канцелярии? – спросил режиссер.

– Понятия не имею.

– Он думал: «Что, черт возьми, мне теперь делать с Варуфакисом?» Вот так-то.

Глава 13

Отчаяние, восторг, абсурд

К концу марта все скудные финансовые резервы греческого государства ушли на погашение долга перед МВФ. Согласно условиям второго «спасительного» кредита, эти выплаты в размере около 1,5 миллиарда евро должны были обеспечиваться поступлениями от Европейского фонда финансовой помощи и того же МВФ, но оба фонда, естественно, умыли в этой ситуации руки, как требовала стратегия принуждения Греции к капитуляции. Точно так же ЕЦБ не захотел вернуть нам положенные 1,9 миллиарда евро, а полтора миллиарда евро от Пекина попросту заблокировали. Настоящее чудо, что моему министерству удалось наскрести 1,5 миллиарда евро для выплат МВФ, а также выполнить наши обязательства перед государственными служащими и пенсионерами. Отсюда следовало, кстати, что, несмотря на глубокий кризис, греческое государство живет вполне по средствам, а все разговоры о том, что я будто бы выманиваю кредиты у других европейских стран на выплату раздутых пенсий и зарплат – откровенная ложь.

Тем не менее, мы, что называется, уперлись в непробиваемую стену. У наших кредиторов был целый месяц на то, чтобы продемонстрировать добрую волю, пойти нам навстречу, сесть наконец за стол переговоров и обсудить реальные планы по преодолению греческого кризиса. Они сознательно пробездельничали весь этот срок. Брюссельская группа ни о чем не договорилась. «Тройка» отвергла все наши предложения, не выдвигая собственных. Мы не получили от них ни одного документа с какими-либо практическими советами, однако ведущие мировые средства массовой информации (и даже отдельные СМИ в самой Греции) уверяли, что греческое правительство не смогло представить на обсуждение проработанные планы, которые соответствовали бы «тщательно просчитанным» предложениям международных институтов. Широкая пропасть между видимостью и реальностью убеждала в том, что мы неуклонно движемся к гибели, нарочно завязав себе глаза. Требовались срочные меры. Настала пора либо сдаться, либо сражаться. Либо стиснуть зубы и вперед, либо погибнуть бесславно.

В качестве первого шага предстояло объявить, что мы не намерены далее гасить долги перед МВФ и перед ЕЦБ до тех пор, пока Еврогруппа и международные институты отказываются вступать в полноценные переговоры. 3 апреля в канцелярии премьер-министра состоялось неофициальное заседание «внутреннего» кабинета. Я прибыл в Максимос пораньше, рассчитывая переговорить с Алексисом наедине и убедить его в том, что решение назрело: он должен либо заявить о скором дефолте перед МВФ, либо позвонить Меркель и выторговать наилучшие, насколько возможно, условия нашей капитуляции.

– У вас не осталось выбора, Алексис, – настаивал я. – Чем дольше мы растягиваем нынешний застой, тем проще будет Вольфгангу и его присным вытурить нас из еврозоны, уморив голодом.

Алексис вовсе не пылал боевым задором. Явно смущенный, он завел свою обычную пластинку: да, мы объявим дефолт, но не сейчас.

– Так мы обвиним сами себя… Позвольте мне снова поговорить с Ангелой… Еще не время.

Я ответил, что мы и так кругом виноваты.

– Почитайте прессу, Алексис, – посоветовал я. – Каждый новый день СМИ отсчитывают как день, когда мы снова не сумели сделать ничего путного. – Мы ждали достаточно долго, демонстрировали готовность к компромиссу и всячески намекали, в том числе прямым текстом, другой стороне, что ищем взаимопонимания. 20 февраля мы обидели многих своих сторонников ради компромисса. И что в результате? «Тройка» нарушила соглашение уже через несколько дней. – Это было месяц назад, Алексис. С тех пор они только повышают ставки, а ваша Ангела отделывается пустыми обещаниями и ни во что не вмешивается. Если не сейчас объявлять дефолт, то когда?

Наш разговор затянулся на довольно долгое время. Алексис, не то чтобы покорно, а, скорее, из-под палки, соглашался, как у него вошло в привычку, со всеми моими доводами, однако решения принимал совершенно противоположные. Говорил он медленно и вяло, голос его звучал подавленно. В конце концов пришлось прерваться: остальные министры собирались в конференц-зале напротив кабинета премьер-министра. Я покинул его кабинет, чтобы присоединиться к коллегам и дать Алексису возможность немного передохнуть, прежде чем он откроет заседание, целью которого было не только проинформировать ключевых министров о положении дел, но и слегка их подбодрить.

Вскоре после того, как я занял свое место за столом, Алексис вошел в зал, и выглядел он чуть получше, чем несколько минут назад. Как обычно, он начал заседание с общей оценки ситуации; не было ни хороших новостей, ни утешительных прогнозов, и потому он снова начал хмуриться. Мрачные перспективы становились все очевиднее, и в зале все ощутимее сгущался мрак отчаяния. К тому моменту, когда Алексис умолк, все осознали неизбежность краха. Все министры, выступавшие следом за премьером, говорили с этакой грустинкой в голосе. Когда все желающие высказались, Алексис снова взял слово, чтобы подвести итоги. Он начал примерно так же, как завершал вступительный спич – медленно, негромко, почти сквозь зубы; повторно объяснил, насколько тяжело наше положение и чем оно чревато, а затем внезапно заговорил чуть громче и быстрее.

Прежде чем мы собрались тут, я разговаривал с Варуфакисом в своем кабинете. Он пытался убедить меня, что настала пора объявить дефолт перед МВФ. Утверждал, что они не выказывают ни малейшего желания идти на компромисс, дабы достичь справедливого, выстраданного соглашения, которое было бы экономически целесообразным и политически приемлемым для нас. Я объяснил ему, что сейчас неподходящее время для дефолта. Что мы обвиним сами себя, раз уж еще три месяца до истечения срока по договоренности от 20 февраля. Невыполнение обязательств перед МВФ повлечет за собой другие дефолты, и тем самым мы дадим Драги повод закрыть наши банки^[262].

Вот так-так, подумалось мне, он принял решение у себя в кабинете – и не обмолвился об этом ни словом!

Выяснилось, что я ошибся, причем сильно. После короткой театральной паузы Алексис продолжил – его голос становился все громче, а облик вдруг приобрел страстность и даже некоторую величавость. С изумлением я слушал, как он говорит:

– Но знаете что, товарищи? Я думаю, что Варуфакис прав. Хватит! Мы играли по их правилам. Мы приняли их условия. Мы отступали, показывая, что готовы идти на компромисс. А они в ответ только изводили нас проволочками, а потом обвинили в том, что это мы затягиваем переговоры. Греция по-прежнему остается суверенной страной, и мы, ее кабинет министров, обязаны сказать – хватит! – Тут он поднялся и, еще повысив голос, указал на меня и воскликнул: – Мы не только объявим дефолт! Янис, садитесь на самолет, летите в Вашингтон и лично известите тамошнюю дамочку о том, что выплат МВФ больше не будет!

Министры загомонили, переглядываясь в подтверждение того, что они правильно все услышали. Это действительно был исторический миг. Мрак отчаяния рассеялся, словно раздвинули плотные шторы, и в помещение через окно хлынул солнечный свет. Как и все остальные (возможно, даже сильнее, гораздо сильнее), я позволил себе на мгновение предаться восторгу. Пожалуй, испытанное ощущение было ближе всего для кучки атеистов к тому неземному счастью, которое обретает верующий на причастии.

На выходе из Максимоса мы с Алексисом молча обнялись. Евклид последовал за мной, вид у него был измученный. Поскольку нам было по пути, я подвез его на своем мотоцикле. Фотография двух греческих министров на «Ямаха Икс-джей-ар» обошла весь мир. Вечером Евклид прислал мне сообщение: «Мои дочки ревнуют. Они тоже хотят покататься на твоем байке». Это был по-настоящему счастливый день, какие редко нам выпадали.

В ночи мы со Спиросом Сагиасом стали готовить юридический аргумент, который мне надлежало вручить Кристин Лагард. Спирос писал по-гречески в блокноте, я печатал на ноутбуке, а далее мы потихоньку совмещали греческую и английскую версии нашего официального письма директору-распорядителю МВФ. Суть письма, если коротко, заключалась в том, что, по мнению греческого правительства, фонду не следовало ожидать каких-либо выплат до тех пор, пока, во-первых, «Тройка» не приостановит поборы с Греции, в том числе текущие, и пока, во-вторых, ЕЦБ не прекратит изымать нашу ликвидность^[263].

Между тем мой секретарь пытался дозвониться до офиса Кристин Лагард. Это заняло некоторое время, ведь на календаре была Страстная пятница^[264]. Алексис хотел, чтобы я немедленно летел в Вашингтон, из чего следовало, что я прилечу туда в пасхальное воскресенье. Едва мы дозвонились до офиса Кристин и объяснили, что у нас возникли чрезвычайные обстоятельства, которые вынуждают настаивать на скорейшей встрече, нам сказали, что она готова пожертвовать пасхальными каникулами и принять меня в своем офисе вечером в воскресенье.

Долгий перелет в Вашингтон через Мюнхен скрашивал Такис Румелиотис^[265], бывший представитель Греции в МВФ, успевший прославиться как еще один критик греческой программы фонда^[266]. В моей сумке лежало официальное письмо, подкреплявшее те слова, которые я намеревался произнести, и гласившее, что министерство финансов Греции не будет перечислять МВФ очередной транш в размере 462,5 миллиона евро 9 апреля 2015 года. В уме я прикидывал, как наилучшим образом использовать надвигающийся дефолт для максимально безболезненного вывода Греции из роковой долговой петли. Долгий перелет вдобавок обеспечил мне время на редактирование документа, который, стараниями Джеффа Сакса и других моих помощников, мог стать конструктивной заменой «Меморандума о взаимопонимании». Перво-наперво дефолт, затем немедленное предъявление плана умеренных реформ для Греции – это был единственный способ встряхнуть кредиторов и разорвать порочный круг.

По прибытии в вашингтонский Национальный аэропорт имени Рональда Рейгана выяснилось, что моя американская виза больше не действительна, хотя формально до ее истечения оставался еще год; причина была в том, что я ушел из Техасского университета, чтобы участвовать в парламентских выборах в Греции. Разумеется, тот факт, что я был министром иностранного государства, которого ждала у себя через два часа глава МВФ, и что у меня были назначены встречи на следующий день в Казначействе США и в Белом доме, ничего не значил для сотрудников американской иммиграционной службы. Как любому другому иностранцу, мне следовало подать официальное заявление на визу через Интернет, что я и сделал прямо на иммиграционном контрольно-пропускном пункте. Это, конечно, доставило кое-какие неудобства, но в таком эгалитаризме иммиграционной службы США было что-то приятное.

Дополнительное время, которое потребовалось на пересечение границы, означало, что свой мобильный телефон я включил с солидной задержкой. И хорошо, потому что это подарило мне лишний час душевного покоя. Стоило включить аппарат, как на экране высветилось краткое текстовое сообщение от Алексиса: «Позвоните мне». Я тут же выполнил его просьбу.

– Послушайте, Янис, – сказал он, – мы решили пока не объявлять дефолт.

Ошарашенный, я выдавил:

– Кто «мы»? Кто решил, что дефолт не нужен?

Алексис ровным тоном перечислил:

– Я, Сагиас, Драгасакис… Мы решили, что неправильно делать это перед Пасхой.

– Спасибо, что сказали, – произнес я, внутренне весь кипя. Потом, постаравшись притвориться, что это известие меня ничуть не взволновало, я уточнил: – Что мне теперь делать? Сесть на обратный рейс? Какой смысл встречаться с Лагард?

– Нет, вы должны с нею встретиться. Действуйте, как договаривались. Ступайте к ней и пригрозите дефолтом.

Это было абсурднее всего, что я когда-либо слышал. Нет, ты не ослышался, сказал я себе. Нужны разъяснения.

– Что вы имеете в виду? Зачем грозить ей дефолтом, если вы уже решили, что дефолта не будет?

– Вот именно, – отозвался Алексис. – Пригрозите ей так, чтобы она встревожилась, позвонила Драги и уговорила того остановить изъятие нашей ликвидности. Тогда мы ответим взаимностью и сообщим, что никакого невыполнения обязательств перед МВФ не будет.

Приток адреналина уничтожил все признаки усталости и джетлага. Усилием воли сдержав рвавшееся наружу возмущение, я спросил, как быть, если Драги не согласится угомониться, услышав от Лагард, что я угрожаю дефолтом по долгу перед МВФ? Что тогда, Алексис?

– Они сдадутся, Янис, они сдадутся! – Алексис стал прежним собой, безосновательно оптимистичным.

– А если нет? Разве вы не понимаете, что, когда Давид выходит против Голиафа с одной маленькой пращой, глупо подвергать это оружие опасности? Наша праща – угроза дефолта. К ней следует прибегать только в том случае, если вы твердо намерены так поступить. Иначе, если будете грозить, а затем шмыгнете в кусты, когда враг раскусит ваш блеф, с нами будет покончено. Они перестанут опасаться вообще каких-либо угроз с нашей стороны. Мы слишком слабы, чтобы блефовать, Алексис. Как ваш министр финансов, я не могу позволить вам бесцельно размахивать нашим единственным оружием. Я не могу сказать Лагард, что мы готовы к дефолту, раз уж вы объяснили, что не собираетесь этого делать.

– Нет, вы скажете ей, что мы намерены объявить дефолт. Это прямое распоряжение премьер-министра.

Впервые за историю наших взаимоотношений Алексис надавил на меня. И чего ради? Чтобы впустую пожертвовать нашим единственным козырем. Мобильный телефон в моей руке внезапно показался нестерпимо горячим и невыносимо тяжелым. Смотря в спину Такису, который шел впереди, направляясь к выходу из терминала и к ожидавшей нас машине (вокруг вышагивали сотрудники посольства), я вдруг испытал такое чувство, будто нас разделяет пелена мук. Я завидовал ему: он не знает последних новостей, он свободен от тех мыслей, что будоражили сейчас мое сознание. Получается, Драгасакис и Сагиас переубедили Алексиса, пока я летел в Вашингтон? Или воодушевляющая речь Алексиса в Максимосе, когда он поддержал мой совет объявить дефолт, была просто-напросто уловкой, призванной поднять настроение членам кабинета, а на самом деле он изначально цинично не предполагал совершать этот шаг? Как я могу далее служить премьер-министру, который столь легкомысленно воспринимает пустые угрозы в адрес наиболее могущественного финансового института в мире?

Когда автомобиль тронулся, я понял, что нужно как-то утихомирить какофонию голосов в моей голове. В данный момент все равно не выяснить, что конкретно произошло в Максимосе, так что с этим обождем. Кристин Лагард дожидается меня в своем офисе в пустой штаб-квартире МВФ. А мой премьер-министр велел пригрозить ей действиями, которые, по моему мнению, необходимы, но которых, как он сам сказал, мы предпринимать не будем. Вот моя главная головная боль.

Женщина, которая знает^[267]…

Из множества офисов, в которых мне довелось побывать за краткий срок пребывания на посту министра, офис Кристин Лагард в штаб-квартире МВФ единственный мог притязать хоть на какую-то эстетичность. Сама Кристин выглядела радушной и даже обрадованной моим появлением. Впрочем, абсурдные инструкции, которые мне дали, перевешивали все остальное. Возникло ощущение, будто у меня глубоко в ноге засела заноза: каждый шаг по кабинету отдавался болью. Я верил, что шанс еще есть, что мы с Кристин можем достичь какого-то консенсуса, однако присутствие Поула Томсена, сидевшего рядом с нею, мгновенно уничтожило мою надежду.

Я извинился за то, что испортил им пасхальное воскресенье, гадая, как мне выполнить распоряжение Алексиса и не разрушить то хрупкое доверие, что сложилось между нами.

– Никто из нас не хочет войти в историю отрицательным персонажем, – так я начал беседу. Далее я попытался донести до Кристин, насколько тяжела ситуация, в которую они, наши кредиторы, нас загнали. Я оперировал сокрушительными цифрами: 14,21 % от крошечного национального дохода Греции – именно столько моему министерству предстояло найти в первые три месяца работы нашего правительства, чтобы погасить долг перед МВФ^[268]. Я сказал Кристин, что, учитывая грандиозные по нашим меркам выплаты в марте и упрямство ЕЦБ, по состоянию на 9 апреля мы очутились в опасной зоне. Если говорить прямо, правительство вот-вот встанет перед кошмарной дилеммой, будет вынуждено выбирать между дефолтом перед МВФ или невыполнением обязательств перед пенсионерами и государственными служащими. Как вы понимаете, когда правительство сталкивается с такой дилеммой…

Кристин перебила меня:

– Да, это серьезная проблема.

Надо отдать ей должное, взгляд директора-распорядителя МВФ на способы решения данной проблемы принципиально отличался от мнения Клауса Реглинга, с которым я и Джефф встречались после заседания Еврогруппы 9 марта. Конечно, когда я слегка насторожился и справился, как именно она повела бы себя на месте министра финансов, угодившего в подобную западню, Кристин уклонилась от прямого ответа – мол, в первую очередь она постаралась бы вообще не попадать в ловушку.

Пришло время передать послание из Афин.

– Позвольте изложить вам точку зрения, которая приобретает все больше сторонников в Афинах и является юридически обоснованной, – сказал я, готовясь зачитать письмо, которое подготовил на пару с Сагиасом. Суть нашего предложения проста, объяснил я. Греция и ее кредиторы связаны кредитными соглашениями. В этих соглашениях оговаривается, во-первых, график выплат кредиторам, во-вторых, график поступлений от кредиторов, в-третьих, ряд условий (то есть «Меморандум о взаимопонимании»), в соответствии с которыми будут производиться выплаты. После всеобщих выборов произошли три важных события: во-первых, поступления от кредиторов прекратились; во-вторых, ЕЦБ уменьшил оборотные средства Греции; в-третьих, условия соглашения были пересмотрены на заседании Еврогруппы 20 февраля. Следовательно, пока на основании этих изменений не будут выработаны и согласованы новые условия, наши платежи по кредитам должны быть приостановлены (как и поступления) – по крайней мере, до тех пор, пока ЕЦБ продолжает изымать нашу ликвидность^[269].

Кристин не задержалась с ответом; говорила она доброжелательно, однако ее слова противоречили духу соглашения от 20 февраля. Если Афины настаивают на моратории по кредитным платежам на основании якобы пересмотренных условий сделки, тогда никаких переговоров по поводу новых условий не будет^[270]. Я с улыбкой спросил, о чем же вести переговоры, как не об условиях? Мне, разумеется, дали расплывчатый ответ – дескать, речь о соблюдении «Меморандума о взаимопонимании» и ваших обязательств.

Поскольку мы были не в суде, уполномоченном решать подобные вопросы, мне не осталось ничего другого, кроме как произнести ту фразу, которую поручил озвучить Алексис.

– Я не готов ввязываться в словесную войну с вами. Но мне поручено известить вас о том, что через четыре дня мы не станем перечислять запланированный очередной транш МВФ, если наши кредиторы продолжат срывать переговоры, а ЕЦБ продолжит сокращать нашу денежную базу. – Наверное, я произнес бы эти слова с гордостью, будь они подкреплены реальным намерением действовать. Поскольку же таковое намерение отсутствовало, я пошел другим путем – попытался убедить директора-распорядителя МВФ честным рассказом о сложившейся ситуации.

Наша беседа продолжалась долго и охватывала широкий круг вопросов. Разговор велся дружелюбно и конструктивно, ибо мы оба прикладывали немало усилий к тому, чтобы оценить точку зрения собеседника. Старательно избегая привычных подтекстов, я объяснил Кристин, что меня беспокоит сильнее всего: все обсуждения в Еврогруппе, включая сюда и переговоры в рамках брюссельской группы, проходят под ложными предлогами. Восстановление экономики и стабильности Греции при сохранении членства страны в еврозоне не заботит тех, кто руководит этим шоу. В доказательство я пересказал Кристин содержание моих бесед с Вольфгангом Шойбле, поведал, как предложил ему назвать три-четыре крупных реформы, которые мы могли бы осуществить совместно, и как он отклонил эту идею, потому что, по его мнению, никакое греческое правительство не способно сохранить Греции место в еврозоне.

– Сами видите, Кристин, – сказал я, – мы с вами находимся в одной лодке, тут и спорить не о чем. Но почему-то считается, что наше правительство не стремится к достижению всеобъемлющего решения по Греции в рамках еврозоны. Знаете, поневоле начинаешь сомневаться, что вы с нами заодно.

– Вы имеете в виду – политически? – уточнила она, и на ее лице промелькнула тень озабоченности.

– Да, политически, – ответил я. – Нам нужны доказательства того, что все представители Еврогруппы желают не допустить катастрофы. Надеюсь, что ошибаюсь, но, на мой взгляд, это пока совсем не очевидно. Большинство как будто жаждет обратного. Мы готовы идти на компромиссы, но не намерены уступать настолько, чтобы в конечном счете вернуться к «Меморандуму о взаимопонимании». Для нас этот документ невыполним и бесполезен, сколько его ни согласовывай.

– Что значит «невыполним»?

Я объяснил, сколь деструктивна по своим последствиям политика жесткой экономии для страны, которая уже побила в этом отношении мировой рекорд: такая политика чревата невиданным до сих пор повышением соотношения долга к доходу. Ужесточение этой политики и отрицание необходимости реструктуризации долга Греции чисто математически гарантируют, что Греция со временем покинет еврозону добровольно или будет изгнана из нее.

Краем глаза я заметил, что Поул Томсен смотрит в пол. Мне вспомнилось, с каким энтузиазмом этот человек поддерживал буквально каждое мое слово на нашей первой встрече в Париже^[271]. Еще я вспомнил, что Томсен и другие чиновники «Тройки» неоднократно обвиняли нас в «идеологической одержимости», тогда как примеры из реальной жизни доказывали, напротив, идеологическую зашоренность «Тройки»: «Всего 9 % наших безработных когда-либо получали пособия по безработице. Греция – это подлинная подростковая фантазия либертарианцев. Минимум полумиллиону человек не платят уже полгода. Треть дохода за оплачиваемый труд не декларируется. Шаблоны, по которым МВФ действует в других странах, для Греции не годятся. Наша главная проблема заключается не в том, что рынок труда негибок. У нас практикуется недекларируемый труд, это наихудший случай неформальной гибкости. Даже развитие туризма не приводит к необходимому увеличению совокупного спроса. Люди чуть старше шестидесяти лет не имеют работы, нетрудоспособны и лишены доступа к социальному обеспечению, социальное давление понуждает к включению их в нашу пенсионную систему. Вот такие вопросы я хочу обсудить.

– Мы тоже хотим затронуть эти вопросы, – примирительно проговорила Кристин. Увы, здесь в нашу беседу вмешался Томсен, словно нарочно переведя обсуждение на «процесс» текущих переговоров.

– Все упирается в сам процесс, – предсказуемо заявил он. – Достижение удовлетворительного результата вполне возможно. Если вы будете сотрудничать, конечно. Лично я вижу свет в конце туннеля. Расскажите, что вам не нравится в программе.

Я объяснил, что канцлер Меркель уже просила у Алексиса поправки к «Меморандуму о взаимопонимании». В красках расписал, как готовил двадцать семь страниц текста с разноцветными комментариями и нашими встречными предложениями. Упомянул о ночном свидании, в ходе которого Алексис и Ангела корпели над документом.

– Она произвела на него неизгладимое впечатление, – прибавил я.

– Канцлер? – спросила Кристин.

– Да, канцлер, – подтвердил я.

– Мы все ее любим, – так отреагировала Кристин на мои слова.

На это я ответил:

– Похоже, любовь зашла слишком далеко!

Затем я передал им документ. Томсен казался весьма довольным. Пролистав страницы, он отметил: «Хорошо, очень полезно», – и добавил, что МВФ требуется «соглашение о всеобъемлющих мерах».

Замечательно, откликнулся я. Больше всего на свете мне хочется подготовить всеобъемлющий план на длительный срок. Не в наших интересах откладывать эти мероприятия ни на секунду.

– Но сначала давайте разберемся с денежной базой, – предложил я, – покажем всем – и народу, и институтам, что мы не бросаем слов на ветер. Думаю, достаточно будет трех законопроектов, которые парламент одобрит через две недели и которые придадут импульс реформам. И, разумеется, обсудим реструктуризацию долга, без которой никакое соглашение не будет всеобъемлющим.

Кристин снова меня перебила:

– Возможно, ваш подход правильный, но меня терзают сомнения. Не думаю, что им [ «европеанистам»] понравится идея насчет законопроектов. Будет тот же результат, что и с Вольфгангом. Мне кажется, лучше упирать на «всеобъемлющий характер», договориться о масштабной программе и продемонстрировать вашу готовность к сотрудничеству.

Чувствуя, что победа близка, что осталось немного, пускай Томсен еще сопротивляется, я рискнул надавить.

– Кристин, мысль о том, что сначала нужно обо всем договориться, а уже потом делать что-то практическое применительно к насущным реформам и к оттоку ликвидности, мне представляется признаком отсутствия интереса к поиску решения. Я убежден, что налицо благие намерения с обеих сторон – и от нас, и от МВФ. Но я не уверен насчет остальных. Прошу, переубедите меня. Позиция Вольфганга непоколебима, и это разочаровывает. Но теперь не мне с ним спорить, а вам. Вот почему мы обратились к Меркель. Нам нужна ясность.

Показав, что я и вправду до нее, как говорится, достучался, Кристин повернулась к Томсену и спросила:

– Вы сможете правильно описать приоритеты [греческого] правительства в отношении этих трех, четырех или пяти законопроектов, которые они хотят протолкнуть? Чтобы все было приемлемо в рамках всеобъемлющего процесса?

Поул явно не порадовался тому, что Кристин постепенно принимает мою сторону, и попытался отбить мяч.

– Нам необходимо приступить к работе в Афинах, чтобы стимулировать технические процессы. – Судя по всему, он порывался сесть на любимого конька и добиваться возвращения «Тройки» в Афины.

Пришла моя очередь его расстраивать.

– Простите, Поул, но ваши люди вели себя в Афинах настолько бесцеремонно, пытаясь подражать вам, когда вы возглавляли греческую миссию МВФ с 2010 года, что…

Кристин рассмеялась.

– О нет, только не это! На такое я не подпишусь! – Как ни старалась, она не сразу справилась со смехом. – Но я должна поддерживать своих!

– Конечно, должны, – признал я с широкой улыбкой, – а я должен позаботиться о своей команде.

Томсен окинул нас своим обычным, ничего не выражающим взглядом.

– Хотелось бы вернуться к работе.

На сей раз его поправила Кристин, которая добавила:

– И сделать все поскорее. – (Имелось в виду, ускорить переговорный процесс.)

Далее я перешел к своим планам.

– Поул, вы сказали, что следует разрабатывать всеобъемлющую программу, но позвольте поведать вам грустную правду: никто не хочет обсуждать с нами финансовую устойчивость Греции и реализовывать ее на практике.

– Почему же никто? Мы говорим с вами сейчас, – сказала Кристин.

– Ваши люди в Афинах и в брюссельской группе не заинтересованы в серьезном обсуждении, – возразил я.

– Вы прямо как Кейнс^[272], – укорила она.

Я не мог не усмехнуться, но решил не отвечать на ее комментарий и продолжил:

– Ваши люди строят диалог – если можно назвать его диалогом – так, будто они хотят либо вытолкнуть нас из еврозоны, либо превратить в послушных зомби. Позиция Ангелы Меркель ясна. Ей требуется псевдорешение, сохраняющее нынешнюю неопределенность: наша нестабильность никуда не пропадает, зато Греция остается в еврозоне. Позиция Вольфганга Шойбле еще яснее. Решение в рамках еврозоны ему ни к чему. Он хочет, чтобы Греция покинула еврозону. Для него мы – не более чем сопутствующий ущерб от попыток дисциплинировать остальную часть еврозоны. И это серьезная опасность для единой Европы.

После препирательств, занявших около минуты, Кристин в конце концов уступила.

– Делать из Греции пример неразумно, – сказала она, подкрепляя мое предположение о том, что, не будь поблизости Томсена, Шойбле и прочих, мы бы с ней отыскали общий язык.

Произнося слова признательности, я изрек то, что привело к следующему обмену мнениями.

Варуфакис: Я рад ускорить процесс, но нам требуется срочное решение проблемы ликвидности… Когда не знаешь, наступит дефолт через две недели или нет, крайне сложно сосредоточиться и заняться планированием до 2025 года. Предложение подготовить проект общего плана до исчезновения из нашей казны последнего медяка звучит абсурдно. Посудите сами: мы не встретились бы здесь сегодня, передай нам ЕЦБ наш доход от облигаций на его балансе, как я просил. Нет денег – нет прогресса. Все просто^[273].

Лагард: Вам следует договориться с Марио Драги. Он доволен тем, что переговоры пошли активнее в последние десять дней обсуждений. Надавите на него.

Варуфакис: МВФ тоже может на него надавить. Нет смысла требовать с нас ваши деньги, пока Марио держит нас на голодном пайке.

Лагард: Мы с ним постоянно на связи. Но к данному решению он должен прийти сам, выслушав своих аналитиков.

Варуфакис: Кристин, по-моему, вам не помешает на него надавить. Мы не отказываемся, нет. Но приближается дата очередного платежа МВФ, и этот платеж нам не обеспечить без ущемления прав нашего народа. Пусть МВФ определится, что для него важнее – некролог или мораторий? Не проще ли заставить ЕЦБ выполнять свою работу? Ведь центробанк фактически манкирует обязанностями.

Лагард: ЕЦБ не является кредитором последней инстанции, так они скажут.

Варкуфакис: Они выступали в этом качестве для правительства Самараса в июле 2012 года. Если Марио не хочет запятнать себя как политизированного главу ЕЦБ, у него есть прецедент, на который можно опереться. Мы не просим делать исключение конкретно для нас.

Увлекательная дискуссия о том, что следует сделать для недопущения нашего дефолта перед МВФ, пришла к естественному завершению. Я был вынужден воспользоваться этой уникальной возможностью, чтобы представить суть проблемы единственному собеседнику, с которым мог общаться осмысленно.

Варуфакис: Давайте серьезно. Вы – Марио, Ангела и вы, Кристин – должны дать нам дорожную карту. Вольфганга я не учитываю, мы все знаем, куда нас заведет его карта. Нельзя же просто дрейфовать в неизвестность и верить слухам о том, что однажды что-то произойдет само собой и Греция обретет финансовую устойчивость. Нужен взрослый разговор и конкретные даты, чтобы 13 апреля или на день позже снова открылся крантик ликвидности. Я не могу вернуться в Афины и доложить нашему кабинету, что мы договорились – мол, сидим и ждем чуда, а попутно надеемся, что чудо случится, прежде чем страна рухнет в пропасть. Я не могу подтолкнуть своих коллег к действиям без того, чтобы кто-то из вас не позвонил и не заверил нас: есть гарантии возобновления финансирования, необходимые для спасения переговорного процесса.

Лагард: Все же взаимосвязано.

Варуфакис: Конечно. Однако нам нужно нечто большее. Нам нужно доказательство того, что процесс начнется своевременно.

Томсен вмешался, и своей ремаркой вернул меня (хочется думать, что невольно) к моему последнему разговору с Алексисом.

– Не платить девятого – это не решение, – сказал он, – если именно это вы скажете своим европейским коллегам.

– Я никогда этого не говорил, – возразил я.

– Он этого не говорил, – поддержала меня Кристин.

– Я лишь сказал, – пояснил я, – что, если у нас не появятся резервы ликвидности, нам придется объявлять дефолт независимо от нашего желания или нежелания.

Словно вспомнив о моей просьбе вести «разговор по-взрослому», Кристин предложила:

– Давайте обойдемся без драм, без игры на публику, без журналистов, которые гоняются за нами, и без импровизаций; мы ведь, по сути, очень скучные люди. Пускай все пройдет чисто технически и очень скучно. К сожалению, до сих пор у нас не было такой возможности. Зато она появляется сейчас, и мы готовы разговаривать днем или ночью, в будни и по выходным, причем не важно, где именно. Лучше бы, конечно, все произошло в Афинах. Но с точки зрения оптики [то есть с точки зрения общественного восприятия в Греции] стоит, наверное, провести хотя бы часть переговоров в Брюсселе. Янис, то, что вы нам предлагаете, чуть менее поверхностно, чем предыдущий список реформ [то есть идеи дополнительно конкретизированы], и фактически мы возвращаемся к целям первоначального предложения.

Что ж, мы были на правильном пути, и, чтобы идти было легче и приятнее, насколько это возможно, я предложил начать наше новое сотрудничество с малого шага: и в Афинах, и в брюссельской группе отныне следует разделять дискуссии по тематическому, так сказать, признаку, дабы тупиковая ситуация по одному вопросу не мешала прогрессу в других вопросах. Кристин высоко оценила эту идею, да и Томсен как будто был не против. Уже что-то. Мы заложили основу для общего понимания – хотя бы вопросов, если не ответов.

Впервые нам представился шанс серьезно и вдумчиво обсудить, какие именно реформы, по мнению каждого из нас, являются насущными. Я попросил Кристин высказаться первой.

– Правда? Я первая? – взволнованно спросила она. – Знаю, это анекдотично, вы скажете, что это банально…

– Только не трогайте фармацевтов, пожалуйста! – перебил я. – Вы же их имели в виду?

– А почему нет? – удивилась она. – Меня позабавило, что в «Уолл-стрит джорнэл» вы защищали фармацевтов, Янис. Честно, вы меня изумили! Просто поразительно, что вы поддерживаете их монополию на детское питание и косметику – это чревато проблемами, я-то помню, сама была министром финансов. Мне доводилось с ними воевать.

Одержимость МВФ греческими аптеками не была для меня секретом. Эти неизменно малые семейные предприятия охранялись законом, который позволял владеть ими только тем, кто заканчивал фармацевтические школы, и запрещал продажу в супермаркетах лекарств без рецепта. Но неужели среди множества возможных тем для обсуждения директор-распорядитель МВФ, раз уж речь шла о европейской стране, находящейся на грани дефолта, желала обсудить именно эту? Мне захотелось ущипнуть себя. Я объяснил, что монополия аптек на продажу детского питания и косметики давно в прошлом, а я выступал не за ликвидацию их монополии на некоторые другие товары, а против «пролетаризации» тысяч фармацевтов благодаря захвату аптечного сектора страны одной или двумя транснациональными сетями.

Милостиво допустив, что я могу быть прав в этом отношении, Кристин перешла к нашим предложениям по погашению налоговой задолженности (изложенным в моем законопроекте «О гуманитарном кризисе»); напомню, я рассчитывал вернуть до 40 % греческих граждан в рамки налоговой системы, позволив им платить в казну крайне небольшие взносы ежемесячно. Это предложение она сочла «шокирующим»^[274].

Лагард: Не могу поверить, что возможно ввести такую градацию налоговых платежей без дискриминации. Есть ведь те, кому нечем платить, и те, кто притворяется, что им нечем платить.

Варуфакис: Позвольте объяснить, как обычно действуют богатые неплательщики. Когда их обвиняют, они подают в суд на налоговую инспекцию, и слушания назначаются, скажем, на 2022 год. А до тех пор мы не вправе их трогать. Наше предложение позволяет им начать понемногу возмещать долги по налогам через процедуру внесудебного урегулирования. Таким образом мы вдобавок можем выявить и конфисковать доступные средства стратегических, назовем их так, неплательщиков.

Лагард: Неплохо.

Варуфакис: Но утверждать, что мы ввели такие меры в одностороннем порядке, и приказывать нам вернуть все обратно, когда у нас 3,6 миллиона человек задолжали каждый государству не менее 3000 евро из-за отсутствия средств, когда эти люди отчаянно хотят возвратиться в пространство официальной экономики, хотя бы через выплату небольших сумм, по чуть-чуть…

Лагард: Вы могли бы проверять, насколько они бедны…

Варуфакис: У наших налоговых органов нет ресурсов на проверку трех или четырех миллионов граждан за короткий срок. Потому мы планируем сделать так, чтобы они выплачивали долги в рассрочку, начали погашать недоимки, а уже потом выявлять стратегических неплательщиков.

Далее настала моя очередь рассказывать Кристин, какие реформы я считаю действительно важными. Эти реформы даже не значились в ее списке, и, как я объяснил, тот факт, что она о них не знала, был неразрывно связан с кризисом ликвидности, обрушившимся на наше правительство. Все упиралось в коррумпированных греческих банкиров.

– Уверен, что вы не в курсе, так что знайте, что слово «реформа» стало почти ругательным в тот самый миг, когда «Тройка» принялась одобрительно похлопывать по плечам наших коррумпированных банкиров, зато нацелилась на фармацевтов и пенсионеров. Хуже того, ЕЦБ сотрудничает с этими же банкирами, изымая денежные средства у правительства, которое избрал народ, и центробанк вынуждает нас урезать скудные пенсии. Разумеется, население будет злиться на ЕЦБ, на вас и на власть.

Кристин внимательно слушала. Я рассказал ей о проделках греческих банкиров (вспомним Ариса, Зорбу и прочих), продолжавших владеть банками, которые они сами обанкротили, причем при активной поддержке рабочей группы Еврогруппы, подчинившей себе ГФФС, чьи средства держали банки на плаву, а банкирам позволяли уходить от ответственности. Томсен, тоже внимательно слушавший, все сильнее становился похожим на человека, у которого вот-вот случится инсульт. А мне было что поведать. Банкиры, объяснял я, распоряжались средствами, которые предоставлял ЕЦБ, и капиталом кредиторов на финансирование СМИ и пропаганду «достижений» тех политиков, что находились у этих банкиров в кармане: перед нами «треугольник греха» (страдают же, естественно, наименее обеспеченные налогоплательщики).

– Когда ЕЦБ сотрудничает с коррумпированными банкирами, которые активно саботируют демократию, мы рассматриваем это как враждебные действия, – подытожил я. – Нет, никто не говорит, что виноват лично Марио. Но кто-то из Франкфурта должен был заметить эту схему, я не сомневаюсь. Ваши люди в Афинах тоже достаточно умны и опытны, чтобы ее проследить, хотя я почти уверен, что вам они ничего не докладывали. Когда наш народ видит, что те же сомнительные личности, которым помогает и которых поощряет «Тройка», сохраняют контроль над обанкротившимися банками и СМИ, а маленьких людей обременяют новыми долгами, и упомянутые банки и СМИ действуют в понятно чьих корыстных интересах, нельзя ожидать, что тебя будут воспринимать как достойного партнера. Принимайте нас всерьез, если мы вам подчиняемся.

Невозможно продолжать в том же духе, Кристин. Нам очень тяжело. Мы хотим обсуждать реформы. Но в состоянии войны, когда Вольфганг Шойбле прямо заявляет, что не желает со мною общаться, я бью в набат: это не та единая Европа, созданию которой мы так радовались. Мы настроены проевропейски, правда. Мы хотим сохранить членство Греции в еврозоне. Думаю, будет замечательно, если официальная Европа продемонстрирует готовность вести дела не только с политическими партиями истеблишмента, но и с проевропейскими политическими партиями, которые привержены иным, пускай диковинным для вас, представлениям о мироустройстве. Покажите греческому народу, что он является частью общих процессов. Увы, сегодня все жители Греции считают, что ваши функционеры покровительствуют «треугольнику греха» нашей олигархии – обанкротившимся банкам, продажным телеканалам и коррумпированным политикам.

Кристин выглядела озабоченной. Оставалось верить, что это не маска.

Лагард: Но почему бы не применить закон, если у вас есть доказательства того, что они…

Варуфакис: Все карты у них на руках. Пресса ими куплена. Судебная власть неэффективна, а в некоторых случаях коррумпирована. Конечно, мы будем и преследовать, даже рискуя падением правительства. Но нам необходимо пространство для маневра… Телеканалы обвиняют нас в том, что мы поставили страну на грань краха, сопротивляясь «Тройке», и одновременно критикуют меня за то, что я приехал сюда договариваться с вами якобы насчет урезания пенсий. Мы одержали победу на выборах благодаря тому, что нас поддержал народ и нам удалось доказать большинству греков лживость телеканалов; это замечательное достижение, люди освободились от влияния продажных СМИ. Надолго ли – я не знаю. Нам нужно немного тишины и покоя. Мы просим всего девяносто дней…

Лагард: Можете считать, что получили…

Варуфакис: Надеюсь, что так.

Лагард: Чтобы вы могли доказать свои устремления, мы не станем вам мешать. Начнем помогать.

Тут Томсен сообщил, что они с Кристин мыслят одинаково (впрочем, я имел несколько возможностей убедиться в том, что это неправда).

– Все, что вы услышите от меня или от нашей миссии в Афинах, – добавил он, – будет общим мнением МВФ, будьте уверены.

Не желая конфликтовать, я отшутился:

– Ну да, вы едины, как католическая церковь!

Кристин хорошо восприняла эту шутку и прибавила, что МВФ даже лучше.

За окном уже наступил вечер. Пора было заканчивать. Кристин попросила не выходить к прессе с объявлением о скором дефолте. А я попросил ее взять на себя некие обязательства по нашему спасению. Мы понимали друг друга, но были обязаны (по правилам игры) завершить встречу последним обменом мнениями – который постарались провести максимально вежливо.

Лагард: Дефолт – это кошмар для Греции.

Варуфакис: Согласен, но это кошмар также для МВФ и для Европы в целом.

Лагард: Да, да.

Варуфакис: Невыполнение обязательств перед МВФ повлечет за собой другие дефолты, Марио откажется предоставлять экстренную помощь, и наши банки умрут.

Лагард: Придется вводить контроль за движением капиталов…

Варуфакис: Мы не пойдем на это, Кристин. Это политическое решение. Да, ситуация непростая. Мы не спим по ночам. Но мы не можем принять контроль за капиталами в рамках валютного союза. Хотя готовимся к таким мерам с вашей стороны.

Лагард: Это было бы ужасно для Греции. Инфляция взлетит…

Варуфакис: Почему? Вы считаете, что после введения контроля за капиталами и превращения страны в своего рода протекторат без доступа к ликвидности нам будет лучше?

Мы сказали все, что требовалось сказать, но, когда встали, Кристин попросила меня немного задержаться. Она была «ошеломлена», по ее словам, моим рассказом о «треугольнике греха» как таковом и о наших банкирах в частности.

– Я юрист, я хотела бы понять… Знаю, что тема весьма щекотливая, но мне хотелось бы разобраться в происходящем.

Я поделился с ней своими планами по «очистке» банков. Согласно этим планам, Такис, мой спутник на борту рейса в Вашингтон, должен был стать главой ГФФС, а в ключевых банках предстояло появиться новым руководителям^[275]. Кристин кивнула, если и не одобрительно, то, по крайней мере, показывая, что у нее сложилось четкое представление о моих действиях и намерениях.

– Я поговорю с Марио, – пообещала она негромко. – Но результат гарантировать не могу.

Это было лучшее, чего я мог добиться, учитывая расклад перед встречей.

Словно в утешение, Кристин сделала мне прощальный подарок, посулила «покопаться» в прошлом тех представителей греческого истеблишмента, которые могли поставить под угрозу мою деятельность, – а потом поделиться со мной плодами своих изысканий. Она не сдержала слово (а я и не ждал, что сдержит), имел значение сам позыв.

– Еще раз спасибо, что пожертвовали ради меня своим пасхальным воскресеньем, – с таким прощанием мы расстались.

Глава 14

«Не в нашем случае, господин президент!»

Из института Брукингса мои опекуны повезли меня в Белый дом, где мне предоставили возможность побеседовать с президентом Обамой. В тот день, 15 апреля, Обама пригласил греков из американской диаспоры отметить, пусть с опозданием, день независимости Греции (25 марта). Мне сказали, что, если я окажусь на этом приеме, президент захочет поговорить со мной неофициально.

– Среди нас сегодня находится министр финансов Греции, – сказал президент в своем приветственном слове, открывая прием. – Я мог бы, наверное, подойти сейчас к нему и попросить немного денег взаймы.

Несмотря на эту горькую, язвительную шутку и вопреки обстоятельствам, далеким от идеальных, наша краткая беседа в окружении множества гостей оказалась куда важнее и значимее, чем многие мои переговоры один на один с европейскими и американскими чиновниками.

Обама: Я вам совсем не завидую. У вас сложная задача в сложных обстоятельствах. Мы постараемся помочь.

Варуфакис: Спасибо, господин президент. Ваше заявление о поддержке после нашего избрания было глотком свежего воздуха для нашего народа и для нашего правительства.

Обама: Мне известно, что такое унаследовать гигантский кризис после победы на выборах. Самому пришлось справиться с этим в 2009 году.

Варуфакис: Да, это был величайший кризис с 1929 года, мы помним. Но дело в том, господин президент, что вас на каждом шагу поддерживал центральный банк. А у нас в Греции центральный банк так и норовит нанести правительству удар в спину, потому что мы пытаемся делать именно то, что вы сами делали в 2009 году!

Обама: Понимаю. Но должен признать, что мне пришлось совершать шаги, лично для меня чрезвычайно неприятные. Такие, которые я не хотел делать. Политически самоубийственные. Пришлось идти против собственной политики, чтобы спасти Уолл-стрит. Сотрудничать с теми людьми, которые были причастны к возникновению проблемы.

Варуфакис: Мы это очень ценим, господин президент. Поверьте, мы тоже готовы сотрудничать с теми, кто спровоцировал наш кризис. Готовы взять на себя политические издержки. Пока баланс остается в плюсе, пока выгоды перевешивают потери. Я уверен, вы знаете, что невозвратные долги вкупе с жесткой экономией ведут к гуманитарному кризису.

Обама: Конечно, знаю. Жесткая экономия – это издевательство! Но вы должны пойти на компромисс с международными институтами, чтобы заключить новое соглашение.

Варуфакис: Господин президент, мы готовы идти на компромиссы, сколько и когда понадобится. Но не готовы остаться скомпрометированными.

Обама сочувственно улыбнулся и положил правую руку на мое левое плечо. Сопровождающие попытались привлечь его внимание – мол, он опаздывает на следующую встречу. Он пожал мне руку и было двинулся прочь. Но потом передумал и вернулся, чем вызвал плохо замаскированное раздражение помощников.

Обама: Мы поможем вам, будем и дальше оказывать давление на европейцев. Но вы должны сделать шаг им навстречу.

Варуфакис: Охотно, господин президент. С нашей стороны мы уже прошли четыре пятых пути, а вот они так и не сдвинулись с места.

Обама: У вас нет другого выбора, нужно продолжать попытки. А мы обязательно поможем.

Варуфакис: Надеюсь, это касается и вашего казначейства. Простите, но я должен сказать, что мы разочарованы поведением Джека Лью, который как будто ведет свою игру. В официальных заявлениях он винит нас в отсутствии прогресса.

Обама: [со смехом] Вам ли не знать, как это бывает. Министры финансов более консервативны, чем лидеры государств.

Варуфакис: [с улыбкой] Не в нашем случае, господин президент… Тем не менее, мы были бы признательны, если бы ваше казначейство прислушивалось к словам главы государства.

Еще одно теплое рукопожатие, еще одна дружеская улыбка и он ушел.

Мне тоже пришлось уйти. Рядом со зданием, где проходил прием, в легендарном клубе «Космос», собрались полтора десятка американских политиков греческого происхождения, ждавших меня на ужин. Мероприятие организовали Джейми Гэлбрейт и Фил Анджелидис^[278], бывший казначей штата Калифорния и председатель комиссии по расследованию причин финансового кризиса, которой президент Обама поручил изучить обстоятельства краха Уолл-стрит в 2008 году^[279]. Потребовалось менее часа, чтобы рассеять пелену лжи, окутавшую по воле СМИ мои политические цели и задачи, и заручиться поддержкой этих людей. В итоге они настолько воодушевились, что еще до наступления ночи сформировали комитет из пяти человек для координации действий по поддержке нашего правительства в конгрессе США^[280].

К тому времени, как мы расстались, было уже совсем поздно, но долгий день еще не закончился. Телефонный звонок позвал меня в здание МВФ для краткого предварительного обсуждения программы переговоров на следующие сутки. Оттуда я отправился в бар своего отеля, где встретил Ларри Саммерса – и где состоялся тот содержательный и познавательный разговор, с изложения которого началась эта книга. Невероятные американские друзья

Профсоюзные чиновники и американские политики греческого происхождения всегда меня поддерживали, но нашлись два американца, в которых мало кто мог бы заподозрить друзей Греции и которые, выражаясь высоким стилем, возродили мою веру в людей. Один – это Ли Буххейт, высококлассный вашингтонский адвокат по банкротствам; другой – Дэвид Липтон, человек номер два в иерархии МВФ. Я встретил их обоих на следующий день, в промежутках между множеством прочих, как правило, бесполезных встреч с номинально гораздо более значимыми людьми.

С Ли мы встретились в его офисе, куда меня привел Джейми Гэлбрейт. Я отправился туда инкогнито, поскольку за Буххейтом ходила слава этакой «феи-крестной» министров финансов, которые добивались реструктуризации долгов. Если пресса узнает о нашей встрече, ее наверняка представят как мою попытку в одностороннем порядке отказаться от погашения нашего долга. Даже если допустить, что мы и вправду собирались так поступить, пора объявлять об этом публично еще не настала. Мы с Джейми вошли через боковой вход. По пути я пересказал Джейми то, что сам услышал только что от Марио Драги в ходе часовой беседы. Марио изо всех сил старался убедить меня, что не состоит ни в каком заговоре, направленном на свержение правительства СИРИЗА, однако «его руки связаны». Я ему поверил. Сколько бы он ни пытался изобразить «самостоятельность и независимость», ни один глава западного центрального банка не пострадал от закулисных политических махинаций сильнее главы правления ЕЦБ. «Знаешь, Марио дал мне дельный совет, – поведал я Джейми, – рекомендовал, как ни странно, добиваться соглашения с МВФ. Сам он признает важность облегчения нашего долгового бремени. Следовательно, только такое соглашение и тесные рабочие отношения с МВФ помогут Греции».

Ли Буххейт оказался весьма умным джентльменом, облик которого заставлял тосковать по давно минувшим дням. Прежде чем заговорить о текущих делах, он захотел рассказать о былом сотрудничестве с греческими правительствами; по его мнению, те использовали его навыки таким образом, что сами упустили фантастическую возможность освободить Грецию от долговой кабалы^[281]. Никаких претензий он не предъявлял и рассматривал нашу встречу как шанс все-таки реализовать упущенное. Что касается настоящего момента, его оценка была мрачной. «Они не перестанут осыпать вас угрозами, которые вполне могут оказаться пустышками», – сказал он. Его рекомендации были однозначными: нужно подать Ангеле Меркель сигнал о том, что мы не собираемся подчиняться под угрозой «Грексита». Это наш единственный шанс на справедливое соглашение в рамках еврозоны. Я словно слушал себя со стороны.

Ли предложил два практических шага. Во-первых, на следующей неделе Алексису следует устранить угрозу «Грексита», известив канцлера Меркель о том, что институты бессовестно затягивают процесс, вследствие чего катастрофа кажется все более неизбежной, а потому, будучи ответственными лидерами, нужно готовиться к такому исходу. Далее пусть Алексис предложит Меркель направить на какой-нибудь греческий остров трех или четырех «технарей», чьей компетентности и осмотрительности она доверяет. На острове они могли бы вместе с нашими «технарями» выработать меры по преодолению последствий катастрофы – тихо, профессионально и подальше от прессы. Эти люди должны отчитываться только перед Меркель и Алексисом. Чтобы предотвратить любые утечки (а также повысить символическую ценность предложения), Ли намекнул, что стоит передать это послание в Берлин и зачитать вслух канцлеру, обойдясь без бумажных документов. Мы быстро узнаем, готова ли Меркель согласиться с требованием Вольфганга Шойбле организовать «Грексит», – или она вмешается и посулит нам хотя бы минимальную реструктуризацию долга, без которой мы не выживем.

Вторая рекомендация Ли касалась центрального банка Греции и наших золотых месторождений.

Убедитесь, что права собственности на греческое золото не принадлежат центральному банку Греции и переданы греческому правительству. Иначе, если произойдет столкновение с ЕЦБ, Марио Драги попытается присвоить ваше золото и все активы центрального банка Греции в обеспечение обязательств последнего в рамках европейской системы центральных банков. Если вам придется вводить свою валюту, создайте для этого новый центральный банк, а существующий прикройте, чтобы все требования Франкфурта оказались бесплодными^[282].

Моя голова пошла кругом от советов Ли, и я направился в казначейство США на встречу с Джеком Лью. По причинам, которые уже объяснял недавно президенту Обаме, я не ожидал от этого рандеву какого-то толка. Вполне предсказуемо Лью призвал меня покориться Берлину и дал понять, что, пускай мой анализ верен, Соединенные Штаты Америки считают Грецию частью зоны экономического влияния Берлина. Единственным положительным моментом нашей утомительной встречи было признание, похожее на откровенность Кристин Лагард: «европеанисты» сами себя ввели в заблуждение, полагая, что способны справиться с последствиями «Грексита»^[283].

После долгой и не менее утомительной сессии МВФ, на которой министры финансов и их помощники обменивались бессмысленными речами, я разыскал Джеффа Сакса, и тот поделился со мной дурными новостями: Вольфганг сумел настроить против нас большую часть вашингтонского истеблишмента. Джеффа в особенности беспокоила враждебность Дэвида Липтона.

– Вы должны повидаться с ним сегодня вечером, – настаивал Джефф. С его точки зрения, только союз с Липтоном, который был связующим звеном между МВФ и Белым домом, может заставить Марио Драги (и, в конечном счете, Ангелу Меркель) принять нашу сторону, а не сторону Шойбле. – Я уже договорился, Дэвид будет ждать вас у себя.

Вечером, в сопровождении Елены Панарити, которая знала Липтона со времен работы в Вашингтоне, я вернулся в штаб-квартиру МВФ. Коренастый, колючий в общении человек, Липтон даже не пытался скрывать свою враждебность, о чем заранее предупредил меня Джефф. Потребовался час вежливой настойчивости, прежде чем Липтон слегка смягчился. Он упомянул о своих беседах с Джеффом Саксом и добавил, что тот когда-то у него учился, поэтому он прислушивается, когда Джефф тепло отзывается обо мне. Впрочем, несмотря на эти любезности, предметный разговор застопорился; Липтон повторил стандартную мантру МВФ – нужно составить полное представление о ситуации с учетом соблюдения положений «Меморандума о взаимопонимании», а я в очередной раз пустился объяснять, почему это крайне нежелательно для нас. Внезапно Липтон прервал меня с таким видом, будто его, что называется, осенило.

– Если только… – Последовала долгая пауза.

– Если только что? – уточнил я.

– Если только вы не примете польскую стратегию, – задумчиво произнес он.

Понятия не имею, было ли это спонтанно или все спланировал заблаговременно. Какая разница? Главное то, что прорыв состоялся. Польская стратегия, как объяснил Липтон, заключалась в следующем. В 1990-х годах, когда Польша изнемогала под бременем огромных долгов коммунистической эпохи и МВФ настаивал на политике жесткой экономии, реформах и принятии программы реструктуризации долга, варшавское правительство отказалось от требований фонда, опиравшихся на МВ. «Прямо как вы», – заметил Липтон. Поляки взамен составили собственный план, охватывавший долги, налоговую политику и реформы, и представили этот план МВФ в качестве основы для переговоров.

– Это единственный известный мне случай, когда МВФ пришлось отказаться от собственной программы и принять за основу переговоров программу правительства. – Посмотрев в потолок, Липтон закончил: – Почему бы вам не попробовать польскую стратегию? В конце концов, это Джефф помог им придумать выход.

Одно дело настаивать, как я 20 февраля, на том, чтобы заменить «Меморандум о взаимопонимании» новым договором, где мы будем выступать хотя бы как соавторы. И совсем другое – когда «человек Америки» в МВФ, второе лицо в команде Кристин Лагард и бывший наставник Джеффа Сакса, советует написать наш собственный план с нуля, поскольку имеется прецедент принятия такого плана со стороны МВФ. Этот совет был самым обнадеживающим прорывом в нашей патовой ситуации с 20 февраля. Если объединить его с рекомендациями Ли Буххейта, можно, пожалуй, разработать выигрышную стратегию.

– Это лучший совет, который мне когда-либо давали, Дэвид, – сказал я, пожимая Липтону руку в дверях. – Джефф ждет в моем отеле. Мы приступим к работе немедленно.

В первый раз за всю нашу беседу улыбнувшись, Липтон пожелал мне удачи.

В баре отеля я разыскал Джеффа. Мы обнялись, и я изложил ему идею Липтона. Джефф обрадовался и сказал, что готов бросить все свои текущие дела, чтобы мы могли заняться разработкой нашего собственного варианта польской стратегии. Правда, он предупредил меня:

– Не расслабляйтесь, столкновение по-прежнему возможно. Нужно как можно скорее привлечь вашего премьер-министра и подготовиться к закрытию банков, которым вас наверняка постараются снова припугнуть. Даже если вы сумеете заключить союз с Липтоном и Драги, Еврогруппа полностью в руках Шойбле, а он явно намерен устроить все так, чтобы греческие банки закрылись.

Джефф озвучил мои мысли: чтобы воспользоваться советом Дэвида Липтона, нужно реализовать на практике рекомендации Ли Буххейта, нужно работать сразу на два фронта – составить наш собственный план взамен «Меморандума о взаимопонимании» и убедить Алексиса направить в Берлин посланника с сообщением, содержание которого сформулировал Ли. Это единственный способ победить. Но согласится ли мой измученный борьбой товарищ из Максимоса?

«Тройка» в Париже

На следующий день, 16 апреля, я до вечера просидел на заседаниях в здании МВФ. Утреннее пленарное заседание заставило сравнить себя с солдатом: продолжительные периоды скуки перемежались внезапными вспышками активности – чем не армейская служба? Большую часть заседания я провел рядом с Бенуа Кере, вторым человеком в ЕЦБ. Под бесконечные унылые доклады мы двое болтали, как непослушные школьники. Всегда дружелюбный, всегда позиционировавший себя как нашего друга в ЕЦБ, Бенуа старался нас поддержать, но не смог завуалировать угрозу, прозвучавшую в его словах: «Мы должны готовиться к катастрофе». Его совет заключался в том, что мне следовало запросить введение контроля за движением капиталов.

– Вы имеете в виду ту катастрофу, которую ЕЦБ усиленно приближает с декабря? – спросил я саркастически.

Он нисколько не смутился.

– Если налицо банковский кризис и если ЕЦБ перестанет предоставлять экстренную помощь, велик шанс того, что нам придется закрыть ваши банки на срок продолжения переговоров.

Я пустился объяснять, что не стоит добиваться от нас сотрудничества шантажом, призывая к введению контроля за капиталами, который в корне противоречит принципам валютного союза. Тут подошел Мишель Сапен, министр финансов Франции, который поинтересовался, есть ли новости из брюссельской группы и по поводу наших переговоров с международными институтами. Мы коротко пообщались, после чего Мишель вернулся на свое место на другой стороне зала, по соседству с Вольфгангом Шойбле. Мы с Бенуа снова было зашептались, как вдруг зазвучали возмущенные возгласы. Бенуа явно насторожился.

– Что случилось? – спросил я. Сосредоточившись на беседе с Бенуа, я не заметил, как за моей спиной разыгралась настоящая драма.

– Мишель накричал на Вольфганга, – ответил Кере.

– С какой стати? – Я-то слышал только отдельные возгласы, а вот Бенуа, сидевший лицом ко мне, видел и, возможно, слышал все подробности.

– Вольфганг сказал, что хочет направить «Тройку» в Париж, – сообщил Бенуа с горькой усмешкой.

Что ж, это было ожидаемо. «Тройка», которая родилась и выросла в Афинах, теперь нацеливалась на Париж, поскольку ее придумывали именно для того, чтобы в конечном счете контролировать национальный бюджет Франции. Суровая и провальная политика, навязанная Греции, на самом деле изобреталась не ради нашей страны. Угроза закрытия греческих банков, которую Бенуа озвучил мне в тот самый миг, когда Мишель Сапен начал кричать на Шойбле, на самом деле не относилась к нашим банкам. Это был недвусмысленный сигнал Вольфганга Парижу: если Франция хочет остаться в еврозоне, она должна отдать суверенитет над своим бюджетом. Во всем этом присутствовала логика – возможно, извращенная, логика такого типа, который грозил в итоге нанести непоправимый урон Европейскому союзу в целом. Однако оставалось загадкой, как Мишель и Бенуа сумели сговориться с французским правительством, отстаивая его интересы и одновременно принуждая нас играть по правилам, от которых сами отказывались.

На обратном пути в Афины я столкнулся в вашингтонском аэропорту с другим французом, Пьером Московичи. До посадки было около получаса, и мы разговорились.

– Германия – это проблема, и не только для вас, – заявил Пьер, но тут же добавил, что соглашение между нами и нашими кредиторами возможно «даже вопреки Шойбле». Я ответил, что, если судить по тому, что мне сказали в МВФ и в администрации президента США, соглашение может быть заключено при общем согласии Вашингтона, ЕЦБ и Европейской комиссии. Пьер утвердительно кивнул. Затем я упомянул о разговоре с Бенуа и об угрозе закрытия банков в ходе переговоров.

– Такие рассуждения в Афинах вполне могут воспринять как экзистенциальную угрозу, – пояснил я.

– Не волнуйтесь, – ответил комиссар Московичи. – Во-первых, Бенуа подвержен панике, а во-вторых, он, представляя центробанк, сознает необходимость иметь план на случай любых непредвиденных обстоятельств. Я побеседую с ним от вашего имени.

Мы договорились встретиться на следующей неделе. Нисколько не убежденный его заверениями, я распрощался.

По возвращении в Афины Бенуа позвонил мне, чтобы завершить наш диалог, прерванный ссорой Мишеля Сапена с Вольфгангом Шойбле. Возможно, Пьер Московичи уже успел с ним связаться; так или иначе, Бенуа держался теперь куда позитивнее. Я напомнил ему о завуалированной угрозе закрытия банков и сказал, что банки-то в итоге закроются не по естественным причинам и не по причине несчастного случая, а в результате чисто политического решения ЕЦБ.

Кере: Ничего подобного. Банки могут закрыться потому, что у них иссякнут средства.

Варуфакис: Это невозможно. Как министр финансов я каждые две недели вынужден гарантировать долговые обязательства банков на сумму в десятки миллиардов евро, а эти обязательства они затем отправляют в качестве залога в центральный банк Греции. Единственная причина дефицита средств – это вы, парни. Это ЕЦБ. Только вы можете запретить Банку Греции принимать мои гарантии. И это будет политическим решением, ведь все мы знаем, что у нынешнего греческого правительства нет возможности соблюдать эти гарантии.

Кере: Вы правы. Но как представитель ЕЦБ я должен быть готов к такому решению, если оно будет принято двумя третями голосов членов правления^[284].

Варуфакис: Понимаю. Просто знайте, что, если так произойдет, наше правительство не останется безучастным, не будет пассивно дожидаться «решения» в кипрском стиле – хотя почему-то некоторые у вас думают именно так. Мы не сдадимся. Даже если вы закроете наши банки, мы создадим собственную денежную базу в евро за счет электронных налоговых поступлений, обеспеченных залогами. Конечно, если вы вынудите нас пойти этим путем и объявить дефолт перед МВФ и ЕЦБ, тем самым вы буквально за руку подведете нас к точке невозврата.

Кере: Спасибо, что рассказали мне все это. Хорошо, что я это узнал. Позвольте мне пообещать вам следующее. Если я получу весомые доказательства того, что события развиваются таким вот образом, несмотря на вашу добрую волю, я извещу вас заблаговременно, чтобы вы могли созвать внеочередной саммит ЕС и потребовать политических консультаций на самом высоком уровне.

Варуфакис: Рад это слышать, Бенуа. Эти вопросы важнее наших с вами зарплат.

Так и было, конечно. А решение оставалось за Алексисом.

Засада в Риге

Два дня. Ровно столько времени оставалось на то, чтобы убедить Алексиса принять ту стратегию, которую мы выработали после моей поездки в Вашингтон – план для Греции на основе польской стратегии, предложенной Дэвидом Липтоном, и тактики обращения к Меркель, предложенной Ли Буххейтом. А через два дня мне предстояло лететь из Афин в Ригу, столицу Латвии, на заседание Еврогруппы, намеченное на 24 апреля (это заседание обещало стать, так сказать, дебютом эндшпиля). Я подал свои соображения в письменной форме, особо позаботившись о том, чтобы копия не утекла в Интернет, а единственный бумажный экземпляр для Алексиса распечатал собственноручно.

Моя встреча с Алексисом прошла именно так, как я того опасался.

– Они воспримут это как casus belli, – сказал он с уже привычной меланхолией в голосе, услышав, что нам нужно выдвинуть собственный план по спасению Греции. Что касается идеи Буххейта, Алексис от нее фактически вообще отмахнулся. Пролистал подготовленный мною документ, отложил его в сторону и добавил: – Меркель обещала мне вмешаться. Давайте не лезть ей под ноги.

– Она ничего не сделает, – возразил я, – если только мы не представим нашу собственную и убедительную повестку и не подкрепим ее готовностью нанести упреждающий удар.

– Сейчас не время для этого. Завтра вы летите в Ригу и ни на какие уступки не соглашаетесь. Не бойтесь, просто держите оборону. А я завтра же вечером снова позвоню Меркель, чтобы подтвердить наши договоренности.

Было очевидно, что он целиком подпал под чары Меркель. Оставалось лишь надеяться, что так или иначе Алексис сумеет уболтать канцлера и та сделает то, чего не хотела (и не имела весомой причины) делать.

Заседание Еврогруппы 24 апреля созвали в первую очередь для того, чтобы таким образом отметить председательство Латвии в ЕС. Теоретически это заседание предполагалось относительно неофициальным, встреча должна была продлиться не более двух часов. В день отлета в Ригу Алексис обратился ко мне и Николасу Теокаракису с напутственным словом: «Это будет проходное заседание, оно носит сугубо символический характер, никаких решений по Греции там принимать не станут. Что бы вы ни услышали, держитесь и не уступайте ни пяди». Все-таки способность Алексиса поднимать мое настроение всего несколькими правильно подобранными словами нисколько не ослабевала. Несмотря на все сомнения, в рижский ад я прилетел, вдохновленный его обнадеживающими словами.

Мой секретарь Фотини известила меня о первом подозрительном факте, едва мы прилетели в латвийскую столицу: мою команду поселили в отеле довольно далеко от той гостиницы, где был забронирован номер для меня, так что встречаться для важных консультаций становилось затруднительно. Не желая верить в теории заговора, я решил истолковать это событие как провал логистики.

В тот первый вечер, после торжественного ужина, где никто не говорил о чем-либо важном, я вернулся в свой отель. Понял, что не в состоянии расслабиться, позвонил Николасу и попросил подъехать ко мне для мозгового штурма перед заседанием на следующее утро. За полчаса до прибытия Николаса я спустился вниз, чтобы подождать его в вестибюле. Там я их и увидел.

Все представители «Тройки» собрались в баре – Поул Томсен, Бенуа Кере, Томас Визер, Йерун Дейсселблум, Пьер Московичи и некоторые другие, имен которых сейчас уже не вспомнить. Я подошел поздороваться с коллегами. Они заметно смутились, им явно было неловко. Чтобы сломать лед отчуждения, я весело спросил:

– Ну, что тут у нас такое? Я застал вас на месте преступления?

Мое легкомысленное замечание осталось без ответа. Чуть погодя мне сказали, что у них совещание и что они будут рады, если я присоединюсь к ним немного позже. Я улыбнулся, пожелал им спокойной ночи и ушел.

На следующее утро мы с Николасом двинулись в зал, где должно было состояться заседание Еврогруппы. За спиной я услышал голос Пьера Московичи. Пьер тепло приветствовал меня, и дальше мы пошли уже втроем.

– Я горжусь тем, что мы это сделали, – сказал он, подразумевая брюссельскую группу. – Вообще правильно, что переговоры проходят в Брюсселе, что министры общаются с министрами, а технократы – с технократами.

Что ж, Еврокомиссия отчасти восстановила свою утраченную честь, ответил я в дверях зала.

Полупустое помещение производило гнетущее впечатление. Куда все подевались? Помимо Пьера, Николаса и меня, присутствовали только Йерун Дейсселблум, Томас Визер и четверо или пятеро представителей других делегаций. Вольфганг Шойбле, Марио Драги, Поул Томсен, Мишель Сапен и прочие ключевые фигуры словно сгинули. Когда заседание началось, мы с Николасом переглянулись, сознавая, что назревает нечто, очевидно малоприятное. Первым пунктом повестки дня были процедурные вопросы, которые не требовали обсуждения. Когда с этим было покончено, Йерун сказал:

– Так, коллеги, давайте перейдем ко второму пункту повестки дня. Это Греция.

Внезапно двери зала распахнулись, и внутрь вошли Вольфганг, Марио, Поул, Мишель и другие пропавшие министры.

Как положено, первую кровь, если выражаться образно, пролил Дейсселблум. В своем вступительном слове он потребовал возвращения «Тройки» в Афины, дабы «преодолеть неэффективность брюссельской группы». Я покосился на Пьера Московичи, гадая, выступит ли тот в защиту механизма, который совсем недавно так нахваливал. Или же президент Еврогруппы намерен снова публично унизить еврокомиссара, заставить того, грубо говоря, подавиться своими заявлениями, как было на втором заседании Еврогруппы в феврале?^[285]

– Технические и политические дискуссии, – сказал Пьер, завершая свое выступление, – следует объединить и проводить совместно.

На случай, если кто-то не понял, Поул Томсен поспешил уточнить, что местом проведения общих дискуссий должны стать Афины.

Далее Томсен исполнил собственный финт, под стать финту Пьера. Тот же самый человек, который признавал в феврале, глядя мне в глаза во время нашей первой встречи в Париже, что долг Греции неприемлем и что десятки миллиардов евро для облегчения долгового бремени следовало бы выделить нам еще задолго до 2015 года, теперь запел совершенно другую песню. До избрания правительства СИРИЗА, утверждал Томсен, долг Греции не вызывал опасений, но после того, как мы пришли к власти, он стал неприемлемым; ни облегчение долгового бремени, ни дополнительные средства не понадобились бы, когда бы нас не избрали^[286].

Следующий удар нанес Марио Драги, который высказался в том духе, что, в отличие от предыдущих банковских лихорадок, нынешняя ситуация в Греции не затрагивает (не «заражает», цитируя его слова) остальную еврозону. Иначе говоря, от «Грексита» пострадают сами греки, но не другие страны, которые используют общеевропейскую валюту. Это выступление послужило сигналом для чирлидеров Шойбле: министры финансов один за другим принялись осыпать нас угрозами осуществить «Грексит». В ответ на абсурдное утверждение Томсена, будто проволочки с нашей стороны снова и снова подталкивают нас к красной черте, словацкий министр финансов воскликнул: «Это невероятно!» Потом он произнес собственную речь, суть которой сводилась к тому, что Европа готова помогать Греции, но если Греция отказывается от помощи, возможно, пришло время обсудить последствия.

Вскоре после этого подал голос сам Вольфганг Шойбле, поддержавший словацкого коллегу:

– Мы слишком поспешно двинулись в неправильном направлении… [Смех в зале. Возгласы: «Вот именно! Немыслимо!»] Не могу представить, как мы найдем решение.

Озвучить роковые слова доверили министру финансов Словении:

– Не существует способа убедить словенцев, чья страна расположена рядом с Грецией, приложить дополнительные усилия, чтобы помочь Греции справиться с кризисом. Думаю, нам стоит обсудить «план Б»… Мне известно, что многие не хотели бы обсуждать «план Б». Многие, включая Словению, предпочли бы обойтись без этого. Но сейчас я не вижу иных возможностей.

Я начал свой ответ с того, что хладнокровно и вежливо проанализировал каждый из брошенных нам упреков и обозначил каждую неточность, прежде чем перейти к главному:

– О «плане Б» не следует даже упоминать. Совершенно не в интересах единой Европы просто начинать эту дискуссию. Позвольте напомнить моему уважаемому коллеге из Словении, что в данный момент обсуждение данного вопроса вредит интересам его собственных сограждан. Я отвергаю такую дискуссию. Наше правительство намерено сделать все возможное, чтобы восстановить платежеспособность страны в рамках еврозоны.

С этого мгновения мне пришлось еще не раз вставать, чтобы выдвинуть очередное конструктивное предложение в ответ на новые нападки. И всякий раз, когда я это делал, Дейсселблум реагировал агрессивно, требовал, чтобы я согласился на возвращение «Тройки» в Афины, чтобы пообещал не принимать законы без одобрения «Тройки» и чтобы признал правомерным подход «все-или-ничего», который означал отказ от моей идеи промежуточного соглашения на базе трех или четырех принципиальных реформ и жизнеспособного финансового плана. Верный распоряжению Алексиса не уступать, я стоял на своем до конца.

Клевета и расправа

Засада, устроенная «Тройкой» в Риге, сопровождалось хорошо подготовленной пропагандистской кампанией. В ходе напряженной встречи Еврогруппы СМИ не чурались откровенной лжи и сообщали, в частности, что мои коллеги-министры предъявляли претензии лично мне. Агентство «Блумберг» утверждало, что «финансовое руководство еврозоны считает отношение Варуфакиса к переговорам безответственным и обвиняет его в пустой трате времени, блефе и непрофессионализме, по словам человека, участвующего в мероприятии, но попросившего не указывать его имя, поскольку обсуждение ведется за закрытыми дверями»^[287]. На пресс-конференции после заседания Йеруна прямо спросили, вправду ли мне давались такие характеристики. Вместо того чтобы просто ответить «нет», президент Еврогруппы, словно нарочно, криво усмехнулся и сообщил: «Дискуссия была весьма горячей и показала, что мои коллеги настроены решительно». Разумеется, это восприняли как подтверждение обвинений.

Тем вечером, когда я тоже отбыл повинность на пресс-конференции и мои официальные дела на эти сутки завершились, мне сказали, что все министры финансов приглашены на неофициальный ужин в сельской местности – недалеко, сорок пять минутах езды автобусом. Измученный, желавший перед сном просмотреть свою речь на утреннем заседании ЭКОФИН, я решил пропустить этот выезд. Вместо того мы с Николасом, Фотини и еще одним членом моей команды отправились в центр Риги, поужинать, подвести итоги дня и составить планы на завтра. Одинокая прогулка по стылому городу на встречу с единомышленниками сулила заряд бодрости, достаточный для ночных трудов, что ожидали меня по возвращении.

Мои упования оправдались сполна! Я гулял около получаса, любуясь старинными зданиями, что купались в оранжевых лучах уличных фонарей, пронзавших студеную дымку; дышал свежим воздухом и наконец снова почувствовал себя человеком. Ужин с коллегами в немецком колбасно-пивном ресторанчике тоже способствовал восстановлению бодрости, как я и надеялся, и напомнил мне, каково это – жить обыденной, нормальной жизнью. На следующее утро агентство «Рейтер» опубликовало вот такое сообщение:

Когда автобусы с министрами финансов европейских стран выехали на праздничный ужин в латвийской столице в пятницу вечером, один из участников саммита сначала задержался в отеле, а затем отправился на прогулку в сумерках. Грек Янис Варуфакис сказал, что у него другие планы на ужин после тяжелого первого дня в Риге, когда стало очевидно, что он остается в изоляции, пытаясь предотвратить банкротство своей страны. Других министров сопровождали их помощники, они наслаждались едой и теплой одеждой, а Варуфакис почти постоянно ходил в одиночестве, избегал обращаться к помощникам и пренебрегал соображениями. «Он полностью изолирован, – сказал нашему агентству высокопоставленный чиновник еврозоны на условиях анонимности. – Он даже не пришел на ужин, не захотел представлять свою страну»^[288].

«Игрок», «непрофессионал», «растратчик времени», «почти постоянно в одиночестве», «изолирован», не уважает других министров и не желает представлять свою страну… По сути, было именно так, как предупреждал меня дружелюбный чиновник из Казначейства США: я столкнулся с клеветой и расправой, причем в оценке сроков он ошибся всего на сутки – нашим врагам понадобилась не неделя, а шесть дней.

Конечно, в Брюсселе и за его пределами не захотели хранить в тайне мое превращение в этакую мишень. Впрочем, они не первые. Еще в начале февраля 2015 года, в период моих ранних заседаний в Еврогруппе, некоторые греческие журналисты рассуждали о том же со слов репортера, якобы черпавшего сведения из первых рук. (В этом позднее признался один из упомянутых греческих журналистов.)

– Сможет ли господин Варуфакис справиться с таким давлением? – спросил репортер.

– Во всяком случае, господин Ципрас ему пока доверяет.

– Тогда сообщите Греции, ее правительству и народу, что стоит ожидать новых нападений, – сказал он^[289].

Доверие между мною и Алексисом являлось главным препятствием для поползновений «Тройки». Я знал это наверняка. По-видимому, они тоже это выяснили. А потом стало ясно, что знал и Алексис. Шерстяные нити

На рейсе из Риги обратно в Афины мне сообщили, что разговор Алексиса с Ангелой Меркель, на которую Ципрас возлагал такие надежды, прошел неудачно. Хуже того, из немецкой канцелярии прессу известили, что канцлер Германии не просто отказалась помогать Алексису, но и выразила недовольство его попытками действовать в обход Еврогруппы. Что ж, печальное, но ожидаемое крушение веры. Пообещав Алексису, что они вдвоем придумают некое закулисное решение, пока Варуфакис и Шойбле нейтрализуют друг друга, Меркель теперь, как говорится, открестилась от него.

По прилете в Афины я попросил сразу отвезти меня в Максимос. Лишь уже в кабинете Алексиса я понял, каким по-весеннему чудесным выдался этот день. Нежный солнечный свет Аттики струился внутрь через большое эркерное окно. Мы с Алексисом обнялись и сели в кресла у эркера, подальше от стола, за которым обыкновенно собирался «военный кабинет», прямо на солнце. Сначала я рассказал о том, что случилось на заседании Еврогруппы, и поделился своими соображениями: мол, три недавних события – отказ Меркель, устроенная «Тройкой» засада в Риге и угрозы Бенуа Кере (и ЕЦБ) ввести контроль за движением капиталов – являются звеньями одной цепи. Нас хотят уничтожить^[290].

Прежде чем Алексис успел ответить, я решил вызвать его на откровенность.

– Алексис, позвольте напомнить вам, почему я сижу здесь. Я бросил работу в Техасе не потому, что мечтал стать министром. Я приехал помочь лично вам. Я примкнул к вам, потому что вы говорили, что поддерживаете мой план по бегству от гибели страны. Сейчас мы стоим на распутье. Я сделался мишенью, в меня летят стрелы, пули и ракеты кредиторов. Пусть летят, я ничуть не возражаю, ибо сразу понимал, что должен стать громоотводом, который будет защищать вас. А вот вы, как мне кажется, все больше склоняетесь к идеям, отличным от тех, которые мы обсуждали. Быть может, я начал вам мешать? Быть может, вы пришли к выводу, что вам больше подойдет другой министр финансов? Ведь я по-прежнему уверен, что только наш первоначальный план дает единственный шанс на спасение. Если все так, увольте меня, и я не скажу ни слова против. Еще раз – я согласился на должность лишь из желания помочь вам.

Алексис окинул меня дружеским взглядом, в котором не было и намека на холод. Помолчал, потом ответил:

– Послушайте, Янис… Мы с вами – как шерстяной джемпер. Если из свитера выбилась нитка, за нее можно потянуть, и тогда рано или поздно вся вязка распустится. Такова их стратегия. Они нацелились уничтожить вас, чтобы затем прикончить меня. Они хотят расправиться с вами, чтобы взяться за меня. Мы же не позволим им этого, правда? Мы будем стоять плечом к плечу. Не желаю больше выслушивать этот бред. Будем сильными. Нам нужно выиграть войну.

В очередной раз всего нескольких слов Алексиса хватило, чтобы заставить меня забыть и простить. Заодно с моим искренним желанием верить ему и с убежденностью в том, что существует реальная возможность вырвать нашу страну из порочного круга кредитов, эти слова воспламенили мои надежды и изничтожили страхи.

Спустя несколько минут мое воодушевление подкрепил приход Никоса Паппаса. Он широко улыбнулся, увидев меня, и поздравил с тем, что я выстоял против «Тройки» в Риге; на мгновение вспомнились наши предыдущие встречи в Псирри. У Паппаса были новости: Йерун Дейсселблум только что прислал Алексису электронное письмо с требованием отстранить меня от должности.

– Вот видите? – воскликнул Алексис, глядя на меня. – Они злятся. Пытаются нас разделить. – Он повернулся к Паппасу. – Нико, ответь ему – пусть не лезет не в свое дело.

Паппас скривился.

– Это все ты виноват, Алексис, – сказал он и добавил несколько слов, которые не принято произносить на публике. – Сам начал общаться с ним напрямую, вместо того чтобы замкнуть на Яниса. Вот Йерун и вообразил, будто может указывать премьер-министру и избавляться от неугодного министра финансов. В общем, ты сам виноват.

Алексис признал свою ошибку и сказал:

– Отправлю ему письмо вечером и дам понять, что отныне все общение должно идти через Варуфакиса.

Я вернулся домой окрыленным.

– Свитер вроде цел, – заявил я Данае и лишь позже объяснил, что имел в виду.

На следующий день, после заседания «военного кабинета», я спросил Алексиса, отправил ли он письмо Йеруну.

– Нет, я решил не делать этого, Янис, – ответил он. – К чему впустую их злить? Он и так узнает, что ему все равно придется иметь дело с вами.

Встревоженный этим решением, я, увы, не смог разглядеть горькую правду: свитер начал расползаться.

Беспощадный апрельский день

«Апрель, беспощадный месяц…» – так начинается стихотворение «Бесплодная земля» Т. С. Элиота. В апреле 2015 года самым беспощадным днем оказался понедельник, 27-е число. Заседание «военного кабинета» длилось шесть часов пятнадцать минут. Все началось с того, что Алексис объявил о своем решении предложить «Тройке» что-нибудь в качестве жеста доброй воли. Этим «что-нибудь» стала голова моего заместителя Николаса Теокаракиса, того самого человека, который по распоряжению нашего премьер-министра отключил связь с Томасом Визером в ходе совещания рабочей группы Еврогруппы.

Алексис приводил в целом разумные доводы, когда объяснял свое решение.

– Я дважды разговаривал с Дейсселблумом. Он требовал голову Варуфакиса. А еще настаивал на том, чтобы Хулиаракис представлял Грецию в рабочей группе Еврогруппы. Я не могу позволить ему выбирать министров, но нельзя постоянно говорить «нет». Поэтому решил уволить Теокаракиса и вернуть Хулиаракиса.

Первым отреагировал Спирос Сагиас, секретарь кабинета министров. Он упомянул «неправильные переговоры», сказал, что вообще «процессы» организованы неправильно, а нам требуется поскорее завершить сделку с кредиторами. Говорил он долго, затянуто, почти намеренно медленно; мое имя не прозвучало ни разу, но было совершенно ясно, что вина за все перечисленное возлагается на меня. Йоргос Стафакис, министр экономики и мой давний коллега по университету, пошел даже дальше: «Дуэт Варуфакиса и Теокаракиса, которых я люблю как братьев, не способен, увы, гарантировать нам соглашение. А Хулиаракис сможет».

Если под соглашением он имел в виду капитуляцию перед Визером и Дейсселблумом, то был абсолютно прав: Хулиаракис – действительно тот человек, которому доверяют подписывать документы о капитуляции. Я не поленился сказать это вслух. Мое краткое выступление было встречено неловким молчанием.

Слово взял Евклид Цакалотос. Неужели и он поддержит эту попытку внутреннего переворота? Он поступил иначе. Не упомянув ни Хулиаракиса, ни меня, он назвал Теокаракиса блестящим ученым, мыслителем и верным другом, но прибавил, что тот лишен организаторских способностей, необходимых для столь сложных переговоров. Подразумевалось, что он одобряет возвращение Хулиаракиса.

Я никогда не испытывал неприязни к Стафакису. Его взгляды были очевидны с самого начала: мы должны смиренно принимать все указания «Тройки». Но меня изрядно разочаровали те моих товарищи, которые совсем недавно клялись никогда не сдаваться. Особенно огорчила позиция Евклида. Он знал, кто такой Хулиаракис и на что тот годится. В беседах со мной он характеризовал Хулиаракиса куда более резко, чем я сам когда-либо себе позволял. Почему же Евклид теперь ополчился против нашего друга Теокаракиса и поддержал кошмарное предложение Алексиса? Почему он хотя бы не промолчал, как Паппас, который словно забыл о собственных словах двухдневной давности, или даже как Драгасакис, который, без сомнения, был доволен решением Алексиса, но ничуть не рвался выступать? Ответ я получил через несколько минут, когда Алексис объявил, что Евклид будет координировать деятельность брюссельской группы, технические переговоры в Афинах и мои схватки в Еврогруппе.

Остаток этого чрезвычайно долгого заседания я, что было для меня нехарактерно, в основном отмалчивался, тогда как остальные намечали курс полного подчинения условиям «Меморандума о взаимопонимании»; это было полной противоположностью плану, с которым я вернулся из Вашингтона. Причина моего молчания была проста: я мысленно сочинял прошение об отставке. Финал близился. Мне не было места в кабинете, который готов сдаться, не важно – сознательно или по принуждению. Как кровь для акулы

Позже в тот же день я заглянул в парламентский кабинет Алексиса с прошением об отставке в кармане. Я не обсуждал свое прошение ни с кем, даже с Данаей. Мне хотелось дать Алексису еще один шанс передумать, и на сей раз я бы, пожалуй, не удовлетворился зажигательными речами, маскирующими неприятную правду. К счастью, их не было.

Когда я пришел, Алексис приветствовал меня, но попросил подождать и удалился в ванную комнату. Присев на диван, я огляделся по сторонам и увидел несколько страниц формата А4 на журнальном столике. Я взял эти бумаги в руки. Когда Алексис вернулся, на моем лице, без сомнения, отражалось искреннее возмущение по поводу прочитанного.

Взмахнув бумажками, я спросил – правильно ли я понимаю, что он не стал уведомлять меня о запланированных уступках, поскольку догадывался, что я буду категорически возражать?

– Верно, – признался он с виноватой улыбкой.

– Алексис, вы понимаете, что это значит? Понимаете, на что идете, делая такие уступки? Вы что, не сознаете, что фактически одобрили политику жесткой экономии?

Основное возмущение у меня вызвала цифра в 3,5 %; она вонзилась мне в сердце, как ржавый гвоздь. Бумаги, подобранные мною со столика, представляли собой письмо, подписанное премьер-министром Греции и адресованное «Тройке»; в письме говорилось о согласии на бюджет с первичным профицитом в размере 3,5 % от национального дохода. Как ни поразительно, та же цифра фигурировала в планах на 2018 и 2019 годы и далее – вплоть до 2028 года. За исключением Сингапура и богатой нефтью Норвегии, ни одна страна в мире не могла похвастать первичным профицитом бюджета в размере 3,5 % десять лет подряд. А в нашем случае, при депрессивной экономике, в отсутствие нормально функционирующих банков и при отрицательном показателе инвестиций, подобное граничило с абсурдом; конечно, экономическая политика бывает нелепой, но не до такой же степени!

– Откуда это взялось, Алексис? – требовательно спросил я.

– Хулиаракис полагает, что мы должны пойти на эту уступку, чтобы добиться соглашения, – ответил он. Очевидно, вот что имел в виду Стафакис, когда сказал, что Хулиаракис единственный способен обеспечить быстрое заключение соглашения с кредиторами – то есть полную капитуляцию.

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Спорю, что Хулиаракис заодно убедил вас пойти на уступки Визеру и Дейсселблуму, не советуясь со мной.

– Нет, – возразил Алексис, – это была моя идея. Давайте начистоту, Янис. Вы бы заартачились – по уважительным причинам, я уверен. Но когда ведешь переговоры, нужно где-то поддаться, чтобы потом вернуть сторицей.

– И что же вы вернули? Что такое вам посулил Хулиаракис от имени «Тройки» в обмен на еще одно потерянное десятилетие и тяготы жесткой экономии для народа, который избрал нас, чтобы положить конец наихудшему и самому длительному унижению капиталистической страны в истории?

– Они должны облегчить наше долговое бремя, – ответил Алексис.

На мгновение я утратил дар речи. Нелепость довода меня словно оглоушила. Наконец я собрался – и впервые заговорил с Алексисом снисходительно.

– Вы серьезно? Похоже, вы сошли с ума. С какой стати им вообще соглашаться на реструктуризацию долга, если мы берем на себя обязательство обеспечивать первичный профицит в 3,5 % на веки вечные? Знаете, на что это похоже? На попытку отбиться от акулы, проливая кровь в море. Посудите сами: обещая извлекать из руин национальной экономики 3,5 % бюджетного профицита ежегодно, вы косвенно соглашаетесь выплачивать кредиторам те самые 3,5 % национального дохода каждый год в течение десяти лет! Неужели трудно понять, что фактически вы тем самым признаете, что нам не требуется облегчение долгового бремени? Дескать, вообще-то мы не против, но в действительности оно нам ни к чему?

– Хулиаракис считает, что мы можем достичь профицита в 3,5 %, если снова начнем развиваться.

Теперь Ципрас повторял бессмысленные лозунги того режима, с которым мы столь упорно воевали.

– Если так, Алексис, зачем мы рвались к власти? Ради славы, что ли? Разве мы не опровергали пропаганду правительства Самараса, не объясняли избирателям, что наша экономика не восстановится никогда, если не покончить с политикой жесткой экономии, не отказаться от нелепых профицитных ориентиров и не довольствоваться максимум 1,5 %?

Алексис заметно забеспокоился, но попытался успокоить меня.

– Все можно исправить, Янис. Пока не подписано всеобъемлющее соглашение, никакая уступка с нашей стороны не является окончательной. При необходимости мы, так сказать, повернем время вспять.

– Что? – Тут я наконец взорвался. – Вы и вправду думаете, что сможете отказаться от жесткой экономии, на которую обрекаете страну? Вы позволили акуле почувствовать вкус крови, ее челюсти стиснули вашу руку, и вам кажется, что она разожмет пасть, что сделка не состоится, пока не будет подписана последняя бумажка? Вы ничего не напутали насчет того, у кого сильная позиция на этих переговорах?

Меня переполняли эмоции. Признаться, я был настолько взбешен происходящим за моей спиной, что почти забыл о прошении об отставке в своем кармане. Когда же усилием воли заставил себя немного успокоиться, то решил не делать поспешных шагов. Мне следовало поразмыслить, заново все обдумать, прежде чем принимать окончательное решение.

Вернувшись к себе в кабинет, я позвонил своему другу Вассилису и рассказал ему о случившемся. Вассилис тяжело вздохнул и причмокнул губами, как бы сетуя на судьбу, а потом приказным тоном велел мне забыть об отставке.

– Помни, что за тебя голосовали сто сорок тысяч человек. Они не захотят, чтобы ты уходил. Они захотят, чтобы ты остался и устроил этим ублюдкам настоящий ад.

Дома Даная, которой я не пересказывал разговора с Вассилисом, повторила его слова.

– Подумай о ста сорока тысячах человек, которые надеются на тебя, – сказала она.

Потом мне пришлось выдержать непростую для обоих часовую беседу по телефону, объясняя Николасу Теокаракису, почему премьер-министр «пожертвовал» им в пользу Хулиаракиса.

Передо мною стояла жестокая дилемма. Газета «Файненшл таймс», как поведал Николас, уже сообщила, что на посту главного переговорщика меня сменил Евклид Цакалотос, пускай в реальности переговоры отныне предстояло вести Йоргосу Хулиаракису. Между тем в «военном кабинете» произошел переворот, подавляющее большинство министров теперь выступало за капитуляцию и воспринимало меня как главное препятствие на пути к этой цели. Самоуважение побуждало все-таки подать в отставку. Но тем вечером, более или менее успокоившись, я осознал, что остаться в должности – не просто мой служебный долг.

За политической, экономической и моральной ошибкой Алексиса, поддавшегося «Тройке» в вопросе жесткой экономии, скрывалась другая, еще более трагическая ошибка: он действительно верил, что взамен «Тройка» пойдет на скорейшее подписание соглашения и предоставит третий пакет помощи. Несомненно, Меркель и Визер убедили в этом и Алексиса, и Хулиаракиса. Но, даже если оставить в стороне тот факт, что наши избиратели не уполномочивали нас на подобные действия, имелись сразу две причины, по которым такой исход был невозможен. Во-первых, кредиторы наверняка захотят сделать из Алексиса «жупел» (он многие годы в оппозиции и несколько месяцев во главе правительства сопротивлялся им), наглядно продемонстрировав тем самым всем прочим политикам – в Испании, Италии, Португалии или Франции, – что бывает с теми, кто бросает им вызов. Для этого понадобится не просто капитуляция, а публичное унижение. Во-вторых, «Тройка» на протяжении многих лет отрицала необходимость как третьего «спасительного» кредита для Греции, так и значительного облегчения нашего долгового бремени. Единственным объяснением третьего кредита будет заявление (прозвучавшее, кстати, из уст Поула Томсена в Риге на заседании Еврогруппы), что греческий долг оставался погашаемым до прихода к власти правительства СИРИЗА, а в доказательство своей правоты «Тройка» возьмет и закроет греческие банки, вызвав волну новых банкротств, причем обвинит во всем администрацию Ципраса.

Незадолго до рассвета я пришел к выводу, что чем больше уступок сделает Алексис, тем настойчивее станет «Тройка» в своих притязаниях; что не будет никакого соглашения, пока банки не закроются, а затем Грецию принудят к соглашению столь позорному, что Еврогруппа получит полное право публично обратиться ко всем европейцам: мол, вот что случается, когда нам перечат! Эта мысль заставила меня призадуматься над тем, как отреагирует на все Алексис. Ему всего сорок два года, сказал я себе. Неужели он готов прятаться десятилетиями от публичного внимания после молчаливого согласия с таким позором? Когда он наконец сообразит, чего именно требуют «Тройка» и Ангела Меркель (унижения премьер-министра Греции и окончательной расправы с греческим народом), у него должно возникнуть желание отказаться от сделки. А до тех пор, пока существует хотя бы малая вероятность того, что он образумится, я должен быть рядом, со своим планом восстановления экономики Греции и внедрения системы параллельных платежей, которая позволит нам выживать – до того момента, когда Меркель либо поддержит Вольфганга Шойбле и санкционирует распад еврозоны (первой жертвой падет как раз Греция), либо примет наш план в качестве основы для нового соглашения с кредиторами.

Поэтому я решил остаться – чтобы была возможность прибегнуть к тактике сдерживания, если Алексис все же опомнится, и чтобы реализовать наш «План для Греции». Остались и Джефф Сакс с Николасом Теокаракисом (последнего я тоже уговорил повременить с отставкой), а также мои преданные сторонники, включая Нормана Ламонта, Ларри Саммерса, Томаса Майера и моих верных помощников. Я знал, что делаю трудный, неблагодарный выбор. Знал, что «Тройка» давно видит во мне главное препятствие своим замыслам, но теперь мне стало ясно и то, что наш собственный «военный кабинет» разделяет это отношение. Единственная моя надежда состояла в том, что Алексис, которому явно суждено испытать в скором времени немалое унижение, спохватится и придет ко мне со словами «Давайте это сделаем!».

В западне

Друзья упрекают меня в терпеливости. Они думают, что я проявил наивность, продолжая верить (несмотря на все доказательства противного), будто Алексис сможет передумать. С другой стороны, два эпизода, о которых пойдет речь ниже, покажут, под каким давлением приходилось работать, и обрисуют масштабы наших проблем.

Когда я вернулся домой из Максимоса тем вечером, Даная засыпала меня вопросами, записывая мои ответы на камеру телефона. Тут зазвонил мой мобильный. Это оказался Джефф Сакс. Не желая откровенничать по незащищенной линии, я решил поделиться с ним единственной хорошей новостью дня: запоздав почти на месяц, мы наконец были готовы объявить дефолт перед МВФ. Пускай Сагиас, Драгасакис и Хулиаракис возражали, Алексис, Паппас и Евклид меня поддерживали. Казна опустела окончательно. Если МВФ хочет вернуть свои деньги, остальным представителям «Тройки» придется выделить нам какие-то средства.

– Что ж, жребий брошен, – сказал я Джеффу. – Думаю, на сей раз Алексис на попятную не пойдет. Следующего платежа МВФ не будет.

Джефф был в восторге.

– Давно пора! – воскликнул он, а затем начал давать советы по поводу того, как справиться с последствиями дефолта.

Через полчаса мой телефон снова зазвонил. Это опять был Джефф, и его распирало от хохота.

– Янис, вы не поверите! Через пять минут после нашего разговора мне позвонили из Совета национальной безопасности США. Они спросили, как, по-моему, говорили ли вы то, что думали, или нет. Я ответил, что наверняка так и было, и посоветовал, если они хотят не допустить дефолт перед МВФ, попытаться вразумить европеанистов.

Я нисколько не удивился тому, что мой телефон прослушивается, однако два обстоятельства делали новость Джеффа поистине замечательной. Во-первых, те, кто меня подслушивал, убедились в значимости и жизненной важности того, о чем я говорил; во-вторых, у них, судя по всему, имеется прямой выход на СНБ США. Кроме того, они явно ничуть не смущались, уведомляя меня о прослушке моего телефона!

На часах было около трех утра, но я позвонил Алексису, чтобы поставить его в известность. Несмотря на раскол в наших, еще недавно сплоченных рядах, несмотря на разорванные узы, в такие вот мгновения вспоминалось, что, как ни крути, у нас общий враг. Подвиг Данаи

Другой эпизод случился на следующий вечер, когда мне выпала редкая возможность порадоваться жизни – поужинать с Данаей и с другом, прилетевшим из Австралии, в нашем любимом ресторане в Экзархии.

В афинском районе Экзархия я проживал, когда впервые повстречал Данаю. Именно там, в моей квартире, моя дочь Ксения сделала свои первые шаги. По сути, это такая внутригородская окраина, где я резвился подростком в 1970-х годах. Этот район слегка криминального характера славится своими оригинальными музыкальными салонами, книжными магазинами, барами, а еще там, конечно, повсюду ощущается влияние разнообразных анархистских групп. Если коротко, Экзархия была и в какой-то степени оставалась моим районом, пусть я съехал оттуда в 2005 году.

Даная и наш друг приехали первыми. Я прибыл прямиком со встречи с Драгасакисом, припарковал мотоцикл возле ресторана и присоединился к своему кругу за столиком в углу обнесенного стеной чудесного садика на улице Валтециу. Близился май, цветущие кусты жасмина расточали гипнотический аромат. Весенний вечер выдался теплым. После эмоционально утомительного дня было очень приятно очутиться в этом саду, потягивать вино и расслабляться в дружеской компании.

Я услышал их до того, как увидел. Где-то час спустя, когда мы собирались заказать десерт, трое молодых мужчин в капюшонах ворвались в сад с громкими воплями. Поначалу я не сообразил, что являюсь их целью, но потом они швырнули несколько бутылок, которые разбились о кирпичный пол перед нашим столом, и осколки стекла осыпали мои ноги. Велев прочим посетителям убираться, троица направилась к нашему столику, размахивая «розочками» из пивных бутылок и изрыгая ругательства. Я вскочил и двинулся им навстречу, чтобы заслонить своих спутников, – но не учел эмоциональность и быстроту реакции Данаи.

Она метнулась вперед, встала между мужчинами и мной, обняла меня, повернувшись к ним спиной, и обхватила своими руками мою голову. Она буквально превратилась в живой щит. Я попытался ее оттолкнуть, но она вцепилась в меня изо всех сил, и я понял, что мне не удастся разомкнуть эти объятия, не причинив ей боль. Прижимаясь лицом к моему лицу и продолжая меня защищать, она крикнула:

– Сначала вам придется убить меня!

Мужчины в капюшонах все норовили задеть меня «розочками», но объятия Данаи были слишком крепкими, а ее тело слилось с моим фактически в единое целое, и они не могли напасть на меня, не задев ее. Немало огорченные, они побросали бутылки и принялись нас бить, причем доставалось обоим (пожалуй, Данае перепало побольше, нежели мне). Потом они развернулись – похоже, устыдившись того, что бьют женщину – и кинулись прочь, по-прежнему осыпая меня проклятиями и угрозами. Ошеломленные, мы уселись за стол; наш австралийский друг дрожал от страха.

Было еще сравнительно рано. Трое нападавших, как выяснилось, убежали за подкреплением: через полчаса более шестидесяти человек выстроились на улице напротив ресторана, который к тому времени почти опустел, не считая нас, невозмутимых на вид посетителей за другим столиком и официантов, которые сильно нервничали и беспрестанно извинялись. Я попросил не вызывать полицию; если те пришлют многочисленный наряд, наверняка случится кровопролитие. Про себя я вдобавок порадовался тому, что меня не сопровождал полицейский эскорт^[291].

– Что ты собираешься делать? – спросил наш друг.

Владелец ресторана предложил нам заночевать в его заведении.

– Думаю, я должен пойти и поговорить с ними. Если они жаждут поколотить меня, то все равно побьют.

Наш друг назвал меня безумцем, а вот Даная сказала:

– Ладно, пошли.

Нашему другу мы велели оставаться в зале, пока толпа не рассосется, а потом мы с Данаей вышли на улицу.

Шесть десятков молодых людей в капюшонах вопили и бранились на узкой афинской улочке. Это было еще то зрелище. Мое сердце забилось чаще, но я, признаться, не ждал, что они снова нападут. Даная сумела их смутить, а кроме того, я был уверен, что они оценят наше поведение – что мы не вызвали полицию и не стали прятаться в ресторане. Обнадеживало и то обстоятельство, что они пощадили мой мотоцикл, хотя запросто могли бы его поломать – но нет, они держались метрах в десяти от «Ямахи». Планируй они напасть на нас снова, думал я, их ноги вовсю топтались бы по байку.

Так что мы с Данаей двинулись к мотоциклу, держа в руках шлемы, но не торопясь их надевать. Толпа продолжала выкрикивать оскорбления, но дальше этого не заходила. Я расстегнул замок на блокираторе, Даная села на мотоцикл и принялась медленно натягивать шлем. Тут я решил, что меня никто не выгонит из Экзархии – моего, по существу, родного района. Поэтому я положил свой шлем на седло и пошел к людям.

– Вот он я. Объясните, за что вы хотите меня побить. Я слушаю.

Главарь предупредил меня:

– Если подойдешь ближе, то пожалеешь об этом.

– Растолкуй, что я такого сделал, чем тебя разозлил. Если мне прилетит по физиономии, так тому и быть. – Меня ободряло то, что они по-прежнему не распускали рук.

Начался невероятный и бурный диалог. Сперва они отказывались объяснить причину своей ярости, только бранились и угрожали. Но наконец, после множества наводящих вопросов, принялись обвинять полицию Экзархии в сговоре с торговцами героином. Я сказал, что не удивлюсь, если все обстоит именно так.

– Но почему вы злитесь на меня?

– Дурака не валяй, а? – отозвался один из молодых людей. Они злились вовсе не на меня конкретно. Предметом их ярости были государство и его представители. – Ты один из них. Ты министр. Убирайся отсюда. Экзархия – наша вольная зона. Вали куда хочешь, тут тебе не место. Оставьте нас в покое.

Раздосадованный недавними препирательствами с Алексисом, еще не успевший отойти от столкновения с «военным кабинетом», слишком хорошо осознававший, что греческий и европейский истеблишменты пытаются стереть меня в порошок, я решил пойти на откровенность.

– Понимаю вашу точку зрения, – сказал я. – Понимаю, что вы ненавидите меня, потому что я олицетворяю государственную власть. Но вам стоит узнать, что истеблишмент, ненавистный вам, ненавидит и меня. Я для них как заноза в заднице. Поверьте, они хотят от меня избавиться. Прожевать и выплюнуть. Это так, для сведения…

Чудесным образом ярость вдруг улеглась. Наступила тишина, а затем вожак впервые заговорил спокойно, почти дружелюбно:

– Ладно. Садись на свой мотоцикл и вали домой.

Я вернулся к мотоциклу и к Данае, но перед тем, как надеть шлем и сесть в седло, снова обратился к вожаку:

– Я шнырял по Экзархии, когда вас еще на свете не было. А теперь ты говоришь мне, что я не могу сюда вернуться? Что, и жить по соседству тоже нельзя?

Главарь призадумался на несколько секунд, прежде чем ответить:

– Возвращайся, когда перестанешь быть министром.

– Увидимся, – пообещал я.

Когда мы тронулись в путь, я посмотрел в зеркало. Эти шесть десятков человек сейчас больше походили на охрану, обеспечивающую наш безопасный отъезд, чем на агрессивную толпу. Когда мы приехали домой и я поставил мотоцикл на подножку, Даная обняла меня. Я обнял ее в ответ. Нас обоих била дрожь. На следующее утро журналист, который обычно меня критиковал, написал: «Прошлой ночью анархо-фашистские хулиганы в Экзархии потерпели самое жестокое поражение за тридцать лет от женщины по имени Даная Страту».

Увы, нам, как выяснилось, грозило более зловещее насилие.

Часть третья

Ход Вольфганга

Стараясь держать друзей близко, а врагов еще ближе, я договорился прийти на встречу с Шойбле за час до начала заседания Еврогруппы – в брюссельском офисе немецкой делегации – и прибыл в компании Теокаракиса и Хулиаракиса^[295]. Вольфганга сопровождали два его заместителя. Обойдясь без обычных любезностей, Шойбле перешел прямо к делу.

– Послушайте меня, – сказал он, – не стоит верить словам Еврокомиссии. Что они могут вам предложить? Они только болтают, и это именно пустая болтовня, переливание из пустого в порожнее. Не обращайте на них внимания.

Если отталкиваться от моего предыдущего опыта, он был абсолютно прав. Но я никак не ожидал того (это выяснилось совершенно неожиданно), что совет Шойбле игнорировать Европейскую комиссию касается не только меня, но и канцлера Германии.

– Я знаю, что ваш премьер-министр постоянно с нею общается, – обронил он, а потом вдруг позволил себе проявить эмоции. – Зачем? Почему он все время ей названивает? На что он рассчитывает? Она ничем ему не поможет! – Тут Вольфганг как будто сообразил, что вышел за рамки допустимого, и поспешил поправиться: – Мне было очень приятно услышать, что ваш премьер-министр рассуждает о возможности проведения референдума. Это отличная идея, но вам следует быть крайне осторожными. Вы должны четко и ясно объяснить греческому народу, какой выбор перед ним стоит. Опросы общественного мнения показывают, что греки хотят остаться в еврозоне. Вы должны объяснить, что в этом случае необходимо соблюдать условия «Меморандума о взаимопонимании». Если это греков не устроит, тогда они вольны жить собственным умом. Пусть живут, как им заблагорассудится.

Я возразил, что членство в еврозоне вряд ли следует ставить в зависимость от согласия на провальную политику, которая ведет страну к краху в пределах той же самой еврозоны.

Шойбле мгновенно отмел мой довод.

– Вы либо принимаете «Меморандум о взаимопонимании» в том виде, в каком он существует, без всяких корректировок, либо вводите у себя драхму. Вы должны принять условия МВ, если хотите сохранить евро. Если еврозона вам не нужна, тогда решайте сами. Пусть народ Греции выбирает осмысленно. Вот почему я был рад словам вашего премьер-министра о возможности референдума. Проведите этот референдум. А если греческому народу понадобится полгода на принятие окончательного решения, так тому и быть. Обещаю, что мы будем финансировать Грецию эти шесть месяцев.

Значит, вот так. Все разговоры о том, что ЕЦБ лишь следует собственным правилам, отказываясь предоставлять нам средства, оказались ложью, как и следовало ожидать. При необходимости – и для достижения политических целей – единая Европа выражала готовность финансировать Грецию дополнительно. Причем не те две-три недели, о которых мы просили, а целых полгода – то есть в размере 11 миллиардов евро!

– Понимаете, Вольфганг, – ответил я, все еще продолжая переваривать услышанное, – мы, будучи ответственными лидерами и сторонниками единой Европы, должны сделать все возможное, чтобы предотвратить «Грексит» и обеспечить нашему народу достойную жизнь в еврозоне. Подталкивать греков к выбору между катастрофической финансовой политикой в рамках еврозоны и катастрофическим выходом из нее – отнюдь не признак просвещенного политического руководства. Разве вы не видите, что проблема «Меморандума» проста, что он не сулит никакой надежды на достойное будущее?

Конечно, он видит, признал Шойбле.

– Да, «Меморандум» и вправду вреден для вашего народа. Он препятствует восстановлению экономики Греции и мешает ее развитию. Потому-то и нужен референдум – чтобы прояснить ситуацию.

Потрясенный тем, сколь охотно он, казалось, готов поддержать распад еврозоны, я предложил:

– Давайте ненадолго оставим Грецию в покое. Вы действительно думаете, что будете в состоянии контролировать те демонические силы, которые высвободит «Грексит»? Это же глупо! Никто не способен их контролировать. Это будет ошибка исторических масштабов.

– Тогда перестаньте рассуждать о «Грексите», – сказал Вольфганг. – Перестаньте думать о выходе Греции из еврозоны. Считайте, что берете тайм-аут. Как мне видится, вы временно покидаете еврозону и быстро восстанавливаетесь, поскольку заново обретаете конкурентоспособность через девальвацию национальной валюты. А спустя примерно год, когда восстановите большую часть былой конкурентоспособности, вы сможете вернуться.

Я попытался преодолеть растерянность.

– Вольфганг, я не могу смириться с отказом Греции от валюты, к которой, по общему признанию, нам вообще не следовало присоединяться. Поскольку на создание новой валюты понадобится приблизительно год, прежде чем можно будет приступить к ее девальвации, вы, по сути, предлагаете нам девальвировать эту валюту за год вперед. Краткосрочные и среднесрочные расходы будут колоссальными. Возможно, они все же окажутся меньше трат на бесконечное прозябание в еврозоне в рамках губительного «Меморандума», но я настаиваю на том, что эта дилемма – МВ или драхма – не соответствует интересам Европы. Даже если собственно Греция вас не интересует, «Грексит» – или греческий тайм-аут, если вам так угодно – уничтожит ту ауру уверенности, которая окружает евро. Он немедленно скажется на Италии и Испании, а затем его отдаленные последствия затронут и Париж. И Марио Драги не сможет ничего сделать для того, чтобы компенсировать этот ущерб, даже если примется печатать горы евро. Валютный союз распадается под воздействием сил, которые вы не сможете контролировать.

Вольфганг не согласился со мной, однако выразил свое несогласие через любопытное совпадение наших мнений.

– В Еврогруппе вы, вероятно, единственный понимаете, что еврозона нестабильна, – сказал он. – Эта зона неправильно устроена. Нам нужен политический союз, в этом нет ни малейших сомнений.

– Я всегда знал, что вы ревностный федералист, – перебил я. – Помню, как вы спорили с коллегами еще в начале 1990-х годов. На мой взгляд, госпожа Меркель, в отличие от вас, не осознает ценность федеральной политической структуры, дополняющей валютный союз.

Шойбле позволил себе коротко усмехнуться.

– Французы тоже, – добавил он. – Они со мною воюют.

– Знаю, – ответил я. – Они совсем не против использовать немецкие марки без утраты суверенитета.

Вольфганг охотно согласился.

– Да, это действительно так. Я такого допустить не могу. Сами видите, единственный способ для меня удержать всех вместе, единственный способ сохранить единство – это укрепление дисциплины. Любой, кто хочет пользоваться евро, должен подчиняться дисциплине. Еврозона станет гораздо сильнее, если ее дисциплинировать «Грекситом».

Краем глаза я заметил, как побледнел Хулиаракис. Теокаракис, с другой стороны, выглядел приятно удивленным и нисколько не обескураженным словами министра финансов ФРГ.

Решив пойти ва-банк, я сказал:

– Вы не сможете контролировать тот хаотичный процесс, который будет спровоцирован «Грекситом». Забудьте о тайм-ауте. Стоит выпасть одному участнику, остальные потянутся за ним. Вы рассуждаете о динамике, которая не будет вам подвластна.

– Категорически не согласен, – отозвался Шойбле, покачал головой и устремил взгляд в пол. – После вашего ухода – с нашей всемерной помощью – мы можем защитить евро намного надежнее, а потом добро пожаловать обратно.

Представлялось очевидно бесполезным оспаривать его веру в способность контролировать катаклизмы природы; но, когда министр финансов Германии предлагает пострадавшей стране «всемерную помощь», ты, будучи министром финансов этой страны, обязан попросить разъяснений. Поэтому я спросил:

– Что скрывается за вашими словами насчет «всемерной» помощи? И кстати, Вольфганг, канцлер в курсе происходящего?

Шойбле пристально посмотрел на меня, криво усмехнулся и проронил:

– Если мне придется честно ответить на этот вопрос, я буду вынужден затем задушить вас своими руками.

– Да бросьте, Вольфганг! – воскликнул я. – Разве я когда-либо сливал прессе подробности наших встреч? Утечки обычно допускает ваша сторона, а не моя.

Он рассмеялся.

– Да, вы правы, вы правы. Канцлер знает, и я постараюсь убедить ее, что это хорошая идея.

Как я подозревал, Меркель знала о плане Шойбле, но была от него не в восторге. Тут меня как осенило: у нас с Вольфгангом есть кое-что общее. Мы расходились почти во всем, включая «Грексит», а объединяло нас одно – наличие лидера, который колеблется с решениями.

– Из того, что вы сказали, – произнес я, – можно предположить, что наша беседа не санкционирована.

– Да, вам нужно разрешение вашего премьер-министра на переговоры со мной, а мне требуется разрешение канцлера.

– Хорошо, – сказал я. – Я вам позвоню.

Мы обменялись телефонными номерами и договорились пообщаться позднее.

Между тем нам предстояло принять участие в заседании Еврогруппы. Из конференц-зала я отправил Алексису текстовое сообщение по поводу встречи с Вольфгангом Шойбле. Эсэмэс-разговор вышел следующим.

Варуфакис: [16:21] Вольфганг сегодня крутил удивительные пируэты.

Ципрас: [16:22] То есть?

Варуфакис: [16:25] Он просил уведомить вас о тайм-ауте…

Ципрас: [16:26] Выгоняет или намекает на параллельную валюту?

Варуфакис: [16:27] Первое через второе; причем признает, что МВ нас убивает.

Ципрас: [16:30] Скажите ему тогда, что, раз так, пусть предложит, как все проделать с наименьшим уроном. Пусть обозначит финансирование и условия взаимопомощи без дефолта.

Варуфакис: [16:35] Он предложил всемерную помощь в переходе.

Тут Йерун Дейсселблум попросил меня ответить на обычные обвинения в адрес греческого правительства – по поводу того, что мы якобы нарочно тормозим процесс, не желаем выдвигать предложения, которые заслуживают доверия, и так далее. Я дал подробные, но совершенно стандартные ответы, призвал как можно скорее подготовить разумное коммюнике – и вернулся к переписке с Алексисом.

Ципрас: [17:50] Любопытно узнать, что у него на уме. Расскажите ему о другом нашем предложении, прощупайте реакцию^[296].

Варуфакис: [17:51] OK. Вы даете зеленый свет на конфиденциальные переговоры с ним по этим поводам?

Ципрас: [17:53] Да, но убедитесь, чтобы у него не возникло ощущение, что вы согласны. И проследите, чтобы он не разболтал прессе.

Варуфакис: [17:53] OK. Наша линия: 1. Я просто говорю с ним, выслушиваю, но без каких-либо обязательств. 2. Если будет утечка, мы от всего отказываемся.

Когда Еврогруппа перешла от обсуждения Греции к другим темам, Вольфганг подозвал меня к себе, за огромный стол для переговоров. Я подошел и наклонился к нему.

Шойбле: Я подумал над нашей беседой.

Варуфакис: Я тоже. Рад сообщить, что мой премьер-министр разрешил обсудить вашу идею, но просто обсудить, без каких-либо обязательств.

Шойбле: Послушайте, нам недостаточно этих разрешений. Важно, чтобы наши лидеры переговорили между собой.

Я понял, к чему он клонит: мы оба рисковали своими головами – если что, именно нас обвинят в том, что мы затронули этот важнейший вопрос.

Варуфакис: Понятно. Как нам это организовать? Вы же, кстати, успели получить разрешение от канцлера?

Шойбле: Я поговорю с ней завтра утром. Но мало того, что она согласится. Они с Ципрасом должны обсудить этот вопрос первыми. Почему бы вашему премьер-министру не упомянуть о такой возможности в одном из своих многочисленных выступлений?

Варуфакис: [улыбается] Ну что вы, Вольфганг! Неужели вы ждете от него такой ошибки? Едва он упомянет об этом, «Файненшл таймс» или «Шпигель» мгновенно сообщат, что греческое правительство приступает к «Грекситу»! У меня есть идея получше: почему бы канцлеру не озвучить эту идею Ципрасу?

Шойбле: [улыбается] Не пойдет. Тогда уже вы скажете, что канцлер выгоняет Грецию из еврозоны.

Варуфакис: Похоже на патовую ситуацию, верно, Вольфганг?

Шойбле скривился, задумался на несколько секунд, а затем поделился со мной новой идеей:

– Почему бы Ципрасу, когда они станут общаться, не спросить агрессивно: «С какой стати этот ваш Шойбле подговаривает Варуфакиса к тайм-ауту?» Если это прозвучит как обвинение, никто не сможет упрекнуть Ципраса или вас в том, что вы одобрили мое предложение. Зато у канцлера будет возможность заявить: «А что, неплохая идея, давайте ее обсудим». Если поступить так, тогда мы с вами сможем обсудить размеры «всемерной помощи».

Я согласился и по возвращении в Афины подробно изложил Алексису. Немало озадаченный, тот, тем не менее, задал Меркель агрессивный вопрос, придуманный Вольфгангом Шойбле.

Евро в огне, сердце на дне

Почти месяц спустя, 8 июня 2015 года, я очутился в Берлине. В сопровождении Джейми Гэлбрейта я в последний раз навестил Вольфганга в его кабинете. Шойбле принял меня приветливо, но не смог устоять перед искушением отпустить колючую шутку. Едва мы сели, он показал мне горку монет евро из молочного шоколада.

– Подарок немецких школьников. Я им сразу сказал, что отдам эти монеты своему греческому коллеге, потому что ему нужно успокоить нервы.

Я улыбнулся, предложил одну шоколадную монетку ему (он отказался), развернул фольгу и съел угощение.

– Действительно успокаивает, – подтвердил я, а затем перешел к дурным новостям. – Вольфганг, мне кажется, что вы определенно не располагаете полномочиями на тот разговор, который сами начали месяц назад в Брюсселе.

Искренне удивленный, он попросил меня объяснить. Я сослался на Алексиса, который поговорил с Ангелой Меркель. Как мы и посоветовали, он задал канцлеру вопрос: «С какой стати Шойбле подталкивает Варуфакиса к тайм-ауту?» Меркель явно разозлилась и ответила Алексису, что на данную тему ей размышлять не хочется, а потом прибавила, довольно зловеще: «Если он [Шойбле] снова вам это предложит, дайте мне знать»^[297].

У Вольфганга сделался такой вид, будто он пропустил неожиданный удар под дых. Из того факта, что он не попытался оспорить слова Алексиса, следовало, что данная история отлично характеризовала его текущие взаимоотношения с Меркель. Улыбка сползла с его лица, плечи поникли, жизнерадостность исчезла без следа. Он несколько раз передернул плечами и сказал мне, что, учитывая такое развитие событий, не готов говорить что-то конкретное. А затем и вовсе словно лишился дара речи, только повторял как заведенный: дескать, «понятия не имеет», как выйти из тупика, что у него «нет полномочий» обсуждать соглашение в рамках еврозоны за спиной международных институтов. Впервые я увидел в нем не отсутствие интереса, не какую-то циничную хитрость, а подлинную беспомощность, и потому попытался немного его подбодрить.

– Люди снаружи, Вольфганг, – сказал я, указывая за окно, – не ждут указаний от Марио [Драги] или Кристин [Лагард], чтобы поступить правильно, чтобы предотвратить катастрофу и найти верное решение. За этих двоих они не голосовали. Зато голосовали за вас и за меня, поручили нам найти компромисс и заключить соглашение. Поручили нам найти решение – и обвинят нас, если мы этого не сделаем.

Шойбле не смотрел мне в глаза. Казалось, с ним случился какой-то приступ.

– Наше дело, – продолжал я, – наша задача состоит в том, чтобы найти решение, которое минимизирует страдание, с учетом тех двух факторов, которые мы с вами определили: во-первых, «Меморандум о взаимопонимании» не сулит Греции избавления от проблем, а во-вторых, ни вы, ни я не располагаем полномочиями по обсуждению выхода Греции из еврозоны, тайм-аутов и тому подобного. Итак, давайте найдем лучшее решение в рамках текущего набора ограничений. Именно так должны действовать избранные политики.

– И что это может быть за решение? – уточнил он, фактически позволяя мне высказаться. Что ж, это был мой шанс озвучить практические меры.

Я объяснил, каким образом возможно обменять облигации, дабы с этим согласился бундестаг; повторил, что Греции не нужны новые деньги, что мы гарантируем – Афины никогда впредь не поддадутся грязным соблазнам первичного дефицита; сказал, что можно приступить к масштабным реформам, которые мы с ним могли бы согласовать, и учредить банк развития в соответствии с планом, который я разработал совместно с немецкими консультантами, близкими аппарату канцлера и министерству финансов ФРГ. Если коротко, я изложил обновленную и сокращенную версию того концептуального документа, над которым мы трудились в прошлом месяце и который теперь приобрел новое наполнение и новое название: «Завершение греческого кризиса: структурные реформы, инвестиции в развитие и управление долгом»^[298].

Насколько я помню, Вольфганг не нашел никаких изъянов в моем предложении. Позже, желая заручиться мнением свидетеля, я попросил Джейми Гэлбрейта письменно поделиться своими впечатлениями от беседы. Вот как Джейми описал реакцию Вольфганга:

Шойбле внимательно прослушал долгую презентацию; язык его тела не выдавал несогласия ни с одним из приведенных аргументов. Варуфакис неоднократно повторял, что решение должно быть окончательным, а не предлогом для дальнейших оправданий и навязывания новых кредитов… Важнее всего было то, что Шойбле сам сказал, пожимая плечами: он понятия не имеет о том, как решать этот вопрос.

Я настойчиво просил от него конкретного ответа.

– Прошу вас, министра финансов самой богатой и могущественной страны Европы, сказать мне, что я должен делать. Вы отвергаете мои идеи; ваше собственное предложение не устроило канцлера Германии, а между тем переговоры между командой моего премьер-министра и «Тройкой» в рамках брюссельской группы идут в направлении, которое не предполагает решения. Что мне делать, Вольфганг?

Он поднял голову, впервые за продолжительное время взглянул мне в глаза и ответил ровным, невыразительным тоном:

– Подпишите «Меморандум о взаимопонимании».

Круг замкнулся.

– Хорошо, – сказал я. – Давайте предположим, что я подпишу этот документ. Мне претит, но, допустим, я это сделаю. Скажите мне вот что: неужели мы не окажемся снова в той же ситуации через шесть или через двенадцать месяцев? Неужели не будет очередного финансового кризиса, заголовков вроде «Нищая Греция вновь на грани краха», новой рецессии и политической конфронтации в Еврогруппе?

Немного оживившись, Вольфганг утвердительно кивнул.

– Вот поэтому я предложил вам убедить вашего премьер-министра рассмотреть вопрос о тайм-ауте.

– А ваш канцлер похоронила эту идею.

– Что ж, остается только «Меморандум», – ответил он, констатируя очевидное.

Мне подумалось, что лишь выход за пределы рациональных рассуждений и политической риторики, лишь, скажем так, человеческий жест способен разорвать этот порочный круг.

– Сделаете мне одолжение, Вольфганг? – смиренно спросил я. Он уверенно кивнул. – Вы занимаетесь финансами уже сорок лет. Я занимаю свой пост всего пять месяцев. По нашим предыдущим встречам вы должны помнить, что я с немалым интересом следил за вашими статьями и речами с конца 1980-х годов. Постарайтесь на несколько минут забыть о том, что мы с вами министры. Дайте мне совет. Не указывайте, что делать, а просто посоветуйте, как коллега коллеге. Это возможно?

Под бдительными, пристальными взглядами своих заместителей он снова кивнул. Оценив жест, я сердечно поблагодарил его и обратился к старшему по возрасту государственному деятелю, а не к представителю кредиторов.

– На моем месте вы подписали бы «Меморандум»?

Я ожидал, что он даст предсказуемый ответ – мол, в сложившихся обстоятельствах у нас нет выбора, а затем начнет приводить набившие оскомину бессмысленные доводы в пользу своей точки зрения. Я ошибся. Вместо этого он посмотрел в окно. По берлинским меркам день выдался жаркий и солнечный. Потом Вольфганг повернулся и ошеломил меня своим ответом:

– Как патриот – нет. Это будет плохо для народа.

Обнаружив щель в его панцире, я, естественно, попытался ее расширить. Сказал, что теперь, раз уж мы согласились, что «Меморандум о взаимопонимании» никуда не годится, а вариант «Грексита» не обсуждается, соглашение вроде того, которое я предлагал, является единственным решением, соответствующим нашим мандатам и долгу перед нашими народами – немцами и греками. Но тут Вольфганг опять закрылся и стал похож на сломленного человека.

Циник заметил бы, что доктор Шойбле вел какую-то крупную игру – что, как он сам сообщил на конференции МВФ, заставив возмутиться Мишеля Сапена, и как он говорил мне перед заседанием Еврогруппы 11 мая, «Грексит» для него был не более чем инструментом, с помощью которого он пытался воплотить на практике свое видение сократившейся в размерах, но более дисциплинированной еврозоны, где «Тройка» прочно утвердилась бы в Париже. Пожалуй, этот циник был бы во многом прав^[299]. Вот только это не конец истории. Когда я уходил от Вольфганга в тот день, то оставлял позади не диктатора-макиавеллиста; я оставлял человека с разбитым сердцем: пускай этот человек считался едва ли не наиболее могущественным в Европе, он сознавал, что лишен возможности сделать то, что казалось ему правильным. Великие трагики не зря внушали нам, что ничто на свете не причиняет мук сильнее, нежели сочетание высшей власти и полного бессилия.

Перед тем как покинуть кабинет Вольфганга, я взял шоколадные евро и положил их во внутренний карман пиджака. Мы попрощались. Я спустился на лифте на первый этаж и вышел на улицу под лучи солнца. Садясь в ожидавший нас автомобиль, я бросил взгляд на окна кабинета Вольфганга – и сам удивился, ощутив странную печаль, которую вызвало у меня воспоминание о понуром облике Шойбле. Позже в тот же день мне довелось выступать с речью в берлинском соборе. Кто из восторженной толпы, что внимала мне тем вечером, поверил бы в искренность этих моих чувств?^[300] К тому времени, когда мы доехали до собора, шоколадные евро в кармане расплавились. Недатированное прошение об отставке, по-прежнему лежавшее в том же кармане, оказалось испачкано шоколадом.

Война моделей

В «Ощущении Армагеддона»^[301], двадцать третьем эпизоде из первого сезона телевизионного сериала «Звездный путь», вышедшего в эфир в 1967 году, рассказывается история пятивековой войны между двумя планетами, Эминьяр и Вендикар. Чтобы сократить экономические издержки войны, враждующие стороны достигли любопытной договоренности. Вместо того, чтобы стрелять друг в друга настоящими ракетами, они согласились продолжить конфликт в цифровой среде компьютерных моделей, где атаки друг на друга имитировались пусками ракет на основе моделей, составленных по предыдущим нападениям. Материального ущерба не наносилось, зато людские потери были вполне реальны, поскольку соглашение дополнительно обязывало каждую сторону направлять в специально созданные «дезинтеграционные палаты» то количество людей, которое, согласно моделированию, было бы уничтожено при фактической атаке.

В ходе переговоров с «Тройкой» вспыхнула аналогичная «война моделей» с реальными потерями среди греческого народа. Например, всякий раз, когда я доказывал, что для экономики, чье состояние омрачено бедностью населения и повальным уклонением от уплаты налогов, наилучший способ увеличить доходы государства от НДС и корпоративного налога состоит в снижении НДС и ставки корпоративного налога, «Тройка» возражала, что их компьютерные модели показывают обратное: лишь за счет увеличения ставок НДС и корпоративного налога налоговые поступления в бюджет вырастут. Совет экономических консультантов моего министерства во главе с Йоргосом Хулиаракисом использовал те же модели, чтобы подкрепить схожие аргументы в пользу политики жесткой экономии. Однажды, возмущенный и не верящий своим ушам, я потребовал, чтобы мне предъявили эти модели. В ответ я услышал, что такие модели чрезмерно сложны для понимания, но я не отступался – и напомнил, что в «прошлой», доминистерской жизни был эконометристом.

Одного взгляда на модели хватило, чтобы я понял, почему мне не хотели их показывать. В основу моделирования был положен кошмар въедливого экономиста – глупая, даже откровенно нелепая гипотеза, будто рост цен (например, в связи с увеличением НДС) не ведет к снижению объемов продаж, а повышение ставок корпоративного налога всегда оборачивается ростом собираемости налогов с бизнеса. Эти модели не предусматривали никакой «ценовой эластичности», если воспользоваться техническим термином для характеристики данной ошибки. Насколько мне известно, ни один здравомыслящий экономист не скажет, что повышение цен, каким бы крутым оно ни было, не влияет на продажи. Или, наоборот, что падение цен никогда не стимулирует продажи. Или что повышение ставок корпоративного налога всегда ведет к тому, что корпорации начинают отчислять государству больше. Но «Тройка», мой совет экономических консультантов и уважаемая финансовая пресса – даже те, кто отказывался одобрять более высокие налоговые ставки для Греции, – имплицитно поддерживали именно этот экономический идиотизм, защищая правильность моделей от моих «нападок».

Дабы продемонстрировать проблему, я проделал простое упражнение: попросил от эконометристов «Тройки» смоделировать влияние повышения ставки НДС с 23 до 223 % на доходы государства. Все мы знаем, что произойдет на самом деле после такого абсурдного повышения налогов: продажи рухнут заодно с доходами бюджета. Но модель «Тройки» показала – что бы вы думали? – значительное увеличение доходов государства! Как обычно и бывает, «мусорные» гипотезы порождают «мусорные» же прогнозы. Тем не менее, как и в «Ощущении Армагеддона», потери казались вполне реальными: бедные пенсионеры еще больше бы обнищали, предприятия повалились бы в пропасть, а вся социальная экономика оказалась бы на краю гибели.

Чтобы противостоять моделям «Тройки», мне срочно требовались собственные модели, научно обоснованные и подлинно гуманные. Как правило, такие модели исходят от совета экономических консультантов, однако Хулиаракису попросту недоставало опыта, не говоря уже о политической воле. Его как будто вполне удовлетворяли модели «Тройки» и прогнозы, игравшие на руку Визеру и Костелло. А поскольку он теперь мог рассчитывать на полную поддержку Максимоса, спорить с ним не имело никакого смысла. Вместо того я попросил мою команду под руководством Елены Панарити разработать приличную модель с нуля.

Без ресурсов совета экономических консультантов, где числились семь десятков сотрудников, и даже без полноценного офиса для работы эта крошечная команда потрудилась на славу: вместе мы строили эконометрику, выводили честные критерии оценки реакции рынков на колебания цен и налогов и верифицировали математический аппарат. Две недели спустя даже технические специалисты «Тройки» в Афинах признали, что наша модель лучше собственной. Беда заключалась в том, что это было не сугубо академическое состязание, где побеждает самая точная модель; это была война моделей, в которой побеждал сильнейший. Мои слова хорошо иллюстрирует эпизод с участием Поула Томсена из МВФ.

Как-то вечером в Брюсселе Томсен в очередной раз обрушился на нашу систему НДС и призвал ее упростить.

– Просто смешно считать НДС по шести ставкам! – воскликнул он. – Тем самым система становится уязвимой для мошенников^[302].

В ответ я напомнил, что реальная проблема с НДС в Греции состоит не в сложности системы сбора налогов, а в том, что ставка в 23 % слишком высока для экономики на спаде, особенно с учетом того, что общество погрязло в нищете, и миллионам людей попросту нечем платить налоги. Нам нужно предложить греческому народу новый социальный договор: правительство понижает налоговые ставки, а люди взамен начинают платить налог, хотя бы понемногу. Кроме того, прибавил я, следует «оцифровать» транзакции, чтобы предотвратить массовое уклонение от уплаты налогов.

Поул был непреклонен: слишком много ставок – вот ваша проблема, повторял он снова и снова.

– Достаточно будет двух, вот увидите, – настаивал он.

День выдался долгим, я изрядно устал, а потому решил, что называется, взять быка за рога:

– Хорошо, Поул. Давайте так. Я поддержу вашу идею насчет двух ставок НДС по всей стране при условии, что мы определим их в размере 6 и 15 % соответственно, а еще 3 % будем брать с транзакций наличными вместо дебетовых карт. Что скажете?

Томсен воззрился на меня.

– Вы серьезно? – уточнил он, явно довольный моими словами.

– Совершенно серьезно, – ответил я. – По рукам?

Мы обменялись рукопожатием.

В Афинах мне понадобилось много времени и сил, чтобы убедить товарищей Алексиса и кабинет министров одобрить новую политику. Мой главный аргумент заключался в том, что такой шаг откроет перед простыми людьми и бизнесом широкое пространство для маневра, поможет установить новые отношения между населением и правительством, а еще мы впервые получим возможность оценить реакцию МВФ на по-настоящему крупную реформу. Мне в итоге дали зеленый свет, но было ясно, что многие не одобряют эти действия. Хулиаракис расстроился из-за того, что его модель временно «подвинули», и схожие эмоции испытывали все те, для кого само существование моей аналитической команды являлось реальной проблемой.

Восемнадцатого мая предполагалось мое интервью в прямом эфире греческому телевидению. Я заранее попросил у Алексиса разрешения упомянуть о новой политике НДС как о свидетельстве прогресса в переговорах и как о части правительственного плана по сокращению чрезмерного налогообложения. Он согласился, и я дал интервью. На следующий день некоторые СМИ принялись втаптывать в грязь предложение по изменению НДС как «неосуществимое» и как «плод воображения Варуфакиса». Мой пресс-секретарь и Вассилис сообщили, что канцелярия вице-премьера и лично Хулиаракис провели брифинги для журналистов, отвергая объявленную политику. Я сказал им, что меня больше не интересует мнение моих товарищей по партии: «Мы договаривались с Томсеном и с Алексисом, этого достаточно».

Спустя два дня мне позвонил один из представителей нашей брюссельской группы. Он откровенно радовался этой сделке, заключенной с Томсеном, и рвался распространить ее на уровень брюссельской группы. Теперь в его голосе звучало возмущение.

– МВФ снова рассмотрел вашу сделку. Они говорят, что, мол, вы с Томсеном согласовали две ставки, но якобы верхнюю из них надо увеличить с нынешних 23 до 24 %, а не снижать до 15. Так показывает их модель.

Предостережение, которым однажды Джефф Сакс поделился со мною, сбывалось наяву. Джефф тогда сказал: «Эти люди лгут. Не доверяйте им». И все же мне с трудом верилось в этакую двуличность Томсена.

В следующий раз мы столкнулись с ним в коридоре здания в Брюсселе. Он притворился, что не замечет меня, и опустил голову, стремясь избежать разговора. Я остановил его.

– Поул, – сказал я, – что там с нашим соглашением о двух ставках НДС, 6 и 15 %, плюс тариф на операции с наличными? Откуда взялась ставка в 24 %, о которой сегодня судачат?

Он пробормотал что-то невнятное насчет того, что доходы недостаточно высоки.

– Мы же договорились, Поул, – напомнил я.

Он проказливо усмехнулся и изрек:

– А что у вас с реформой труда?^[303]

По-моему, это вовсе не способ вести переговоры. Я молча отвернулся и ушел.

Несмотря на нападки греческой прессы, я не сдавался. На протяжении июня мы с моей командой неоднократно демонстрировали высокую точность нашей модели, подкреплявшей наши аргументы. Ситуация выглядела предельно абсурдной: левый министр финансов, представляющий СИРИЗА, то есть коалицию радикальных левых, выступает, как республиканец-рейганист, за снижение налоговых ставок, в том числе для бизнеса, а якобы неолиберальные функционеры требуют их повышения. Это был верный признак того, что наши переговоры не имеют никакого отношения к экономике.

Алексис в Максимосе поздравил меня.

– Ваша модель победила, – одобрительно сказал он. – Брюссель признал, что она лучше. Но знаете, Янис, – добавил он, – они все еще настаивают на параметрических реформах [налоговых ставок], и мы решили, что надо им уступить^[304].

Наш премьер напомнил мне Анана-7, лидера планеты Эминьяр в «Ощущении Армагеддона»: тот требовал от собственного народа добровольно идти в дезинтеграционные палаты, поскольку это предполагала модель, согласованная с врагом.

Полный разрыв

Среди множества позорных действий, совершенных предыдущим правительством, два затрагивали искусство и в целом широкую культурную среду. Первое – это закрытие ERT, государственного радио и телевидения, греческого аналога Би-би-си. Второе – незаконное отстранение от руководства Национальным музеем современного искусства (EMST) Аны Кафеци, куратора, которая превратила музей в дело своей жизни^[305]. Еще будучи в оппозиции, СИРИЗА пообещала исправить эти вопиющие безобразия.

Несмотря на разницу в происхождении, Сагиас, «продукт» ancien regime, и Паппас, любивший выставлять себя радикальным альтер эго Алексиса и гарантом нашего дерзкого неповиновения, во многом образовывали то ядро большинства в «военном кабинете», которое отвечало за соблюдение первоначальных договоренностей. Впервые я заподозрил, что Паппас и Сагиас переходят на другую сторону, когда они с легкостью отвергли предвыборные обещания по поводу ERT и EMST. В «жестоком апреле», о котором рассказывалось выше, Сагиас, что называется, взорвал бомбу. В ответ на заданный из праздного любопытства вопрос о том, кто будет назначен генеральным директором возрожденной компании ERT, он назвал имя Лабиса Тагматархиса, бывшего генерального директора, который изгнал меня с ERT в 2011 году^[306].

– Мы ведь вроде планировали новую эру ERT? – спросил я. – Неужели мы восстановим компанию только для того, чтобы вернуть Лабиса? Неужто все настолько плохо, что настала пора обратиться к старым практикам прямого государственного контроля за популярным массовым вещателем?

Сагиас пожал плечами.

– Мне упомянули его имя, – ответил он. – Что слышал, то и повторил. Поговорите с Паппасом.

На следующий день в кулуарах очередного заседания «военного кабинета» я столкнулся с Паппасом, который имел ранг государственного министра, отвечавшего за СМИ.

– Вы действительно собираетесь снова поставить Лабиса во главе ERT?

– Не говорите ерунды, – отрезал он. – Еще чего не хватало!

Успокоенный, я поинтересовался, чьи кандидатуры он всерьез рассматривает. Паппас назвал мне Йоргоса Авгеропулоса, гениального молодого режиссера-документалиста и бывшего военного корреспондента. Выбор показался мне отличным. Тем вечером я сказал Данае, что зря, похоже, сомневался в Паппасе. Как выяснилось, я поторопился с выводами.

Между тем при каждой встрече с нашим министром культуры я спрашивал о возвращении Аны Кафеци в EMST. Когда же вы ее наконец вернете? – не отставал я.

Как только сможем, обычно отвечали мне; порой этот стандартный ответ разнообразили обнадеживающие заявления типа «Она единственная сможет правильно руководить музеем, единственная, кто способен сделать его значимым в мировом масштабе». Я был солидарен с этой точкой зрения.

Очень быстро два официальных объявления разрушили мои иллюзии: пресс-релиз за подписью Паппаса извещал о назначении Лабиса Тагматархиса директором ERT, а министерство культуры заявило, что человек, исполняющий обязанности директора EMST и назначенный вместо Аны Кафеци правительством Самараса, остается на этом посту на неопределенно долгое время. Мне позвонило поистине бесчисленное множество людей, возмущенных тем, что мы не выполнили обязательства перед тысячами тех, кто шел на баррикады ради спасения ERT, и перед теми, кто по всему миру протестовал против увольнения Аны.

Я сам возмущался, пожалуй, еще сильнее, поскольку знал о том, что оставалось, по всей видимости, секретом для широкой публики. Исполняющей обязанности директора EMST была спутница жизни Лабиса, а Сагиас рассказывал мне о своей многолетней дружбе с Лабисом. Паппас уверенно и неотвратимо сближался с Сагиасом, в том числе назначив Лабиса на ERT, а все министры, включая, разумеется, министра культуры, знали, что он является наперсником премьер-министра. Даже если эти назначения оправдывались заслугами кандидатур перед обществом, мне они казались предвестием грозы: семейственность вползала в наши ряды, а недавние революционеры заигрывали с режимом, который клялись низвергнуть.

Далеко не случайно, думалось мне, что упомянутые назначения совпали по времени с переменой в настроениях «военного кабинета», когда Паппас и Сагиас, очевидно, решили забыть о наших договоренностях. Когда это произошло, большинство в пропорции четыре к двум, поддержавшее первоначальный план битвы с кредиторами (Алексис отдавал пятый голос в поддержку на каждой встрече) превратилось в меньшинство «четыре против двоих», и при этом нас с Евклидом все тверже изолировали и отстраняли от принятия решений. Фальшивая разведка

Паппас и Сагиас не единственные среди моих коллег «дрейфовали» в лагерь «Тройки», о чем свидетельствовали незначительные, казалось бы, перестановки в рядах их подчиненных. Еще в марте Яннис Рубатис, начальник разведывательной службы Греции, обратился ко мне с просьбой прямо в резиденции премьер-министра. Мол, он хотел бы замолвить словечко за человека, который руководил Всегреческой игровой комиссией – регулятором рынка азартных игр. «Этот человек был весьма близок к предыдущему режиму, – признался Рубатис, – но я считаю, что он сумел удержать свою сферу ответственности под контролем, насколько это вообще возможно. Будет ошибкой убирать его только потому, что он не один из нас». Я ничуть не возражал, поскольку и сам охотно поддерживал преемственность, а слов Рубатиса для меня было вполне достаточно, учитывая наши хорошие отношения и немалое уважение, которое я питал к главному разведчику Греции.

Однако в министерстве выяснилось, что моя команда категорически против.

– Если кого и увольнять, то именно этого типа, – так они отозвались о том самом человеке, чьи услуги Рубатис как будто ценил высоко. Изучив послужной список кандидата и оценив ситуацию в целом, я прислушался к мнению своих помощников. Этим решением я спровоцировал начало кампании против меня, затеянной греческой лотерейной корпорацией, которую сравнительно недавно приватизировали, а заодно со мною досталось и тем, кого я назначил членами Всегреческой игровой комиссии^[307]. Быть может, совпадение было случайным, однако одновременно сошла на нет, как бы сама собой, практика брифингов, на которых Рубатис делился со мною полезными сведениями.

Между тем отношение ко мне Паппаса и Сагиаса ухудшалось все заметнее. Когда Алексис 27 апреля согласился принять требования Дейсселблума и уволить Теокаракиса, это оказалось своего рода поворотным пунктом, и недружелюбие начало перерастать в откровенное хамство. Всего за месяц былое товарищество сменилось неприкрытой агрессией. Не сдержавшись, я как-то спросил у Алексиса в кулуарах, следит ли он за происходящим. Алексис любезно сообщил, что да, следит. А когда я поинтересовался, в чем, как он полагает, причина всего этого, он шокировал меня своим ответом.

Ципрас: Сагиас думает, что вы сговорились с Шойбле вытурить нас из еврозоны. Похоже, он убедил в этом Паппаса.

Варуфакис: А вы в это верите, Алексис?

Ципрас: Я – нет, но они твердо уверены.

Варуфакис: Почему? С какой стати? На каком основании? Если я чего и добился до сих пор, так это сорвал все попытки Шойбле устроить «Грексит».

Ципрас: Рубатис предоставляет им доказательства обратного.

Пока шло очередное заседание «военного кабинета», я напряженно размышлял, стараясь мысленно разложить по полочкам эти поразительные новости. Значит, Рубатис утверждает, что я сговорился с Шойбле? Если так, то наш главный разведчик нагло обманывает министров правительства. Так или иначе, очевидно, что кто-то настраивает против меня двух моих коллег по «военному кабинету», а они, в свою очередь, подзуживают Алексиса. Но об этом заговоре я узнал именно от Алексиса. Как все это стыкуется? Если Алексис верит, что я подался в агенты Шойбле, стал «немецкой марионеткой», почему он поставил меня в известность? Наверное, ловит на крючок, чтобы потом избавиться от меня под благовидным предлогом? А если он не верит в эти обвинения, то почему не торопится осадить Сагиаса с Паппасом? Может, Алексис лжет, а Рубатис вовсе не строит козней за моей спиной? Требовалось каким-то образом узнать правду.

Шанс на это представился в ночь перед майским заседанием Еврогруппы. «Военный кабинет» обсуждал стратегию, которой мне следовало придерживаться на этом заседании. Когда объявили перерыв, Рубатис находился в помещении – он появился в зале Максимоса приблизительно за четверть часа до паузы в обсуждении.

Мы все было двинулись к дверям. Алексис повернулся ко мне и громко произнес, явно работая на публику:

– Не волнуйтесь завтра. Не теряйте хладнокровие.

Я улыбнулся и ровным тоном ответил:

– Я всегда хладнокровен в Еврогруппе. – Затем покосился на Рубатиса и спросил у Алексиса: – Или у вас иная информация?

Алексис тоже посмотрел на Рубатиса, но промолчал. Зато подал голос сам Рубатис.

– В прошлый раз в Риге вы вышли из себя, Янис.

– Ничего подобного. Я ни на мгновение не терял самообладания. Если вы рассказываете моим коллегам другое, – я обвел рукой помещение, продолжая смотреть Рубатису в глаза, – то либо вас дезинформировали ваши агенты, либо вы лжете.

Вернувшись к себе, я загрузил с телефона на компьютер видео с рижского заседания Еврогруппы. Скопировал файл на флешку и передал секретарю с указанием передать всем членам «военного кабинета», причем лично в руки и с запиской от меня: «Вот как было на самом деле». Любопытно, что никто из министров больше со мной на эту тему разговаривал. По сей день не знаю, удосужились ли они просмотреть мой файл.

Секунды до гибели

Поскольку на поддержку со стороны ключевых департаментов моего министерства, будь то налоговое управление или совет экономических консультантов, рассчитывать не приходилось, я теперь полностью полагался на небольшую группу собственных советников и помощников. Наглядность и убедительность моделей, которые они предоставляли, были постоянным источником раздражения для тех, кто с самого начала старательно сотрудничал с «Тройкой», – и для тех, кто сейчас, в самый разгар кризиса, сделал выбор и примкнул к сторонникам капитуляции. Одним из таких советников оказалась Елена Панарити.

В начале мая я сообщил МВФ, что Елена будет исполнять обязанности представителя Греции при фонде. Это назначение одобрили и Алексис, и Такис Румелиотис, наш бывший представитель при МВФ, а также министр экономики страны Йоргос Стафакис. Несколько дней спустя кандидатуру Елены окончательно утвердили. Однако в середине мая Алексис попросил меня убрать ее, потому что «партии не по пути с теми, кто подписывал МВ». Ну да, если начистоту, у Елены имелся сугубо неолиберальный бэкграунд, она нередко присутствовала на встречах неолиберальных политиков и экономистов и выступала в средствах массовой информации с позиции парламентария, которым была когда-то, а не в более скромной, более подобающей, если угодно, ей сейчас роли; вдобавок ситуация осложнялась тем, что греческий не был для нее родным языком. Впрочем, я высоко ценил ее знания и опыт; она блестяще представляла меня и наше правительство на международных форумах и искренне стремилась избавить Грецию от долговой кабалы. Она идеально подходила для этой работы, а все прочее для меня значения не имело.

Я попытался объяснить Алексису, что именно вследствие того интеллектуального и морального мужества, с которым Елена опровергала логику «Меморандума», лично я доверяю ей больше, чем малообразованным, но воинственным активистам СИРИЗА, которые не знают, против чего протестуют (для них главное – сам факт протеста). Алексис усмехнулся, выслушав этот довод, но повторил, что Елену нужно убрать. Я заартачился. Кандидата на эту должность предлагает министр финансов. Точка. Однако, чтобы помочь Алексису справиться с давлением активистов партии, я предложил организовать открытое обсуждение: позвольте нам с Драгасакисом, Стафакисом и Евклидом оценить профессионализм Елены в сопоставлении с деловыми качествами других кандидатов. Алексис согласился. В итоге кандидатуру Елену в очередной раз одобрили и утвердили^[308], а в МВФ ушло новое письмо, подтверждающее ее назначение.

Через четыре дня газеты сообщили, что Сагиас не смирился с этим выбором и даже назвал Елену «рабыней МВ». По иронии судьбы, сам он как раз занимался тем, что всячески пытался заманить Алексиса в стан сторонников «Меморандума». В общем, по настоянию Алексиса в конце мая Елена подала в отставку.

Было бы ошибкой думать, что такие эпизоды не имели принципиального значения. «Тройка» ясно давала понять, что сделка станет возможной, только если мы согласимся отложить списание долгов и повысим налоговые ставки; мой план спасения Греции пришлось спрятать под сукно – ведь он опирался как раз на идею облегчения долгового бремени, – да и модели налогообложения, которые разрабатывала моя команда, тоже оказались ненужными. Отставка Елены стала большим подспорьем для Сагиаса и Хулиаракиса, которых поддерживали Паппас и Драгасакис и которые стремились отвлечь правительство СИРИЗА от поиска способов облегчения долгового бремени.

На очередном заседании «военного кабинета» Паппас – который обратился ко мне в 2012 году именно вследствие моей приверженности идее реструктуризации долга и который настоял на том, чтобы я согласился стать министром финансов – высокомерно обвинил меня в том, что я «зациклился» на долгах Греции.

– Еще бы мне не зациклиться, – парировал я. – Когда сидишь в тюрьме, все твои мысли будут о побеге.

Сагиас поспешил на выручку Паппасу и привел поистине невероятный аргумент – дескать, долг не является проблемой до тех пор, пока «Тройка» финансирует его погашение. Было унизительно наблюдать, как спокойно Алексис реагирует на это открытое отрицание всего, о чем мы говорили с 2010 года. Подчинение «Меморандуму о взаимопонимании» по воле «Тройки» и превращение нашего правительства в чуть более «цивильную» версию администрации Самараса виделось теперь основным пунктом повестки дня. Помню, как бродил с Евклидом по Максимосу, дожидаясь начала заседания «военного кабинета», а в соседнем помещении Сагиас и Хулиаракис, в компании и под присмотром Драгасакиса, торопливо переписывали так называемое «Рабочее соглашение» (SLA). Фактически это был новый «Меморандум», идентичный старому во всем, за исключением нескольких «фиговых листочков», и гораздо менее проработанный с точки зрения финансового обеспечения. Происходящее воспринималось как кошмар наяву.

Я как-то сказал Алексису, что он не сможет продать это состряпанное Сагиасом соглашение даже себе самому, не говоря уже о нашем парламенте. Как ни забавно, Алексис согласился со мной, и вид у него был обезоруживающе подавленный. Между тем, Джефф Сакс слал срочные сообщения и предупреждения: «Здесь требуют принять рабочее соглашение, а обсуждение облегчения долгового бремени и прочего предлагают начать. Они лгут! Как только вы подпишете SLA, они станут отрицать, что вообще давали вам хоть какие-то обещания. Не поддавайтесь на обман!» И как мне было признаться Джеффу, что Алексис больше меня не слушает? Что он, похоже, смирился с поражением и готов капитулировать?

К концу мая Алексис настолько отстранился от дел, что перестал контролировать заседания «военного кабинета». Теперь на этих заседаниях доминировал Сагиас, который, с согласия Драгасакиса и Паппаса, подбивал министров правительства принять условия «Рабочего соглашения» и подчиниться «Тройке». Предлагалось поступиться всем – финансовые цели формулировались на основе политики жесткой экономии, налоговые модели и повышение ставок учитывали интересы кредиторов, приватизация лишалась каких-либо ограничений, – и ничего не получить взамен. Всякий раз, когда я обращал внимание коллег на то, что мы принимаем на себя обязательства, которые невозможно выполнить, мне приводили доводы, во многом напоминавшие аргументы правительства Самараса: будущие обязательства не имеют значения, пока нам согласны выделять новые кредиты, а о долгах задумываться не нужно, поскольку их все равно реструктурируют – рано или поздно.

В отчаянной попытке переубедить Алексиса я при содействии Гленна Кима составил новое, переработанное и, скажем так, умеренное предложение по обмену облигаций и сообщил, что, как мне кажется, Алексису следует вынести это предложение на обсуждение в ходе предстоящей неформальной трехсторонней встречи с канцлером Германии и с президентом Франции Франсуа Олландом. Я прибавил, что любые действия на основе программы Сагиаса мне представляются политическим самоубийством, если только не дополнить эту программу хотя бы базовым описанием процедуры реструктуризации долга. Алексис принял мою идею и после встречи позвонил мне с «хорошими новостями». Встреча прошла довольно неплохо, сказал он. Ангела заявила, что готова изучить наши предложения по облигациям, и попросила «прислать кого-нибудь на переговоры с Визером».

Однако по сообщениям Евклида из Брюсселя складывалось совсем другое впечатление: «Трехсторонняя встреча закончилась плохо, нам придется уступать еще сильнее!»

– Алексис, – сказал я премьер-министру, – Меркель направила вас к нашему могильщику Томасу Визеру, у которого явно нет полномочий обсуждать с нами облегчение долгового бремени. А вы говорите, что у вас хорошие новости?

Тем не менее, я на всякий случай командировал Гленна Кима в Брюссель на встречу с Визером. Гленн – как обычно, блестяще – продемонстрировал Визеру, насколько простым и эффективным будет предлагаемый нами обмен облигаций, сулящий немецкому канцлеру минимальные политические издержки. Визер был вынужден признать, что наши предложения заслуживают внимания, но поскольку от нас больше не исходила реальная угроза, этот успех был, по сути, бесплодным.

На заседании «военного кабинета» 30 мая, когда Сагиас и Хулиаракис предложили Алексису организовать еще одну встречу с Визером, я тщательно взвешивал свои слова:

– Я не возражаю против того, чтобы снова пообщаться с Визером, если вам так хочется, но уверен, что никаких результатов от этой встречи ждать не приходится. Наш единственный шанс взять свою судьбу в собственные руки – это поручить премьер-министру в ближайшее время, максимум к среде или к четвергу, организовать публичные дискуссии по нашему плану, по окончательному предложению, которое будет предусматривать остановку выполнения текущей кредитной программы и подписание нового договора с ЕС. Вместо того, чтобы цепляться за SLA, нужно брать за основу наш собственный план по спасению Греции. Я говорю об этом уже два месяца и составляю соответствующее обращение…

Сагиас, сидевший рядом со мной, саркастически произнес:

– Конфликты, сплошные конфликты… В этом весь вы, Янис. Вы подталкиваете нас к полному разрыву отношений.

Мое терпение иссякло. Я стукнул кулаком по столу.

– Послушайте! Во-первых, не смейте больше меня перебивать. Во-вторых, не перевирайте мои слова и не искажайте их смысл. С этим и без вас отлично справляются «Тройка» и ее СМИ. Еще не хватало такого здесь. Если не согласны со мной, дождитесь своей очереди выступать и поделитесь с нами своим драгоценным мнением!

– Ой, как мне страшно! – процедил Сагиас снисходительно.

– Спирос, угомонитесь. Вы начинаете вести себя как политический хулиган.

Сагиас вскочил и завопил:

– Я сорок лет сражался за эту страну! А кое-кто прилетел из-за границы на все готовенькое, чтобы делать карьеру!

– Я рад, что маски наконец сорваны, и всем теперь очевидно, кто копает под министра финансов, – ответил я.

Позже, беседуя с Еленой Панарити в присутствии Данаи, я кратко описал склоку, что последовала за этой перепалкой.

– Признаться, сегодня я снова всерьез задумался об отставке. Но решил не делать им одолжение. Алексис пытался меня защищать, но чрезвычайно неуклюже.

– Они его околдовали, – сказала Елена.

– Нет, дело не в этом, – возразил я. – Он сдался внутренне. Он устал и утратил боевой дух. Но он остается нашей последней надеждой. Я останусь в кабинете до тех пор, пока эта надежда не исчезнет.

Глава 16

Пламя вспыхивает снова

Теперь, когда министр финансов Греции потерпел поражение, мои коллеги-министры на заседании Еврогруппы 25 июня должны были ощутить себя победителями – но не тут-то было. Во второй половине дня я вошел в зал, убежденный в том, что это мой последний шанс, а в кармане у меня лежало переписанное прошение об отставке. Быть может, потому, что это прошение дарило облегчение, – или потому, что мне нечего было терять (как определяли свободу Дженис Джоплин и Никос Казандзакис), – я сумел устроить довольно зрелищное представление и, как выяснилось позже, вбить клин между звеньями «Тройки»^[313].

Слушания начались с сообщения Йеруна о том, что никакого соглашения достичь не удалось. Далее он сформулировал окончательное предложение «Тройки», оформленное в виде трех документов: рабочего соглашения (где фигурировали максимально жесткая политика экономии, стремительная приватизация и дальнейшая утрата национального суверенитета над ключевыми областями государственной политики и государственного имущества); финансовой инициативы на срок до ноября 2015-го, что означало необходимость продления этого срока уже на ближайшем заседании Еврогруппы; а также анализа приемлемости долга. Примечательно, что МВФ отказался одобрить это предложение. Более того, Марио Драги впервые на моей памяти не стал рассуждать о деньгах. Я понял, что между институтами (а, возможно, и внутри них) возникли разногласия. Это не удивляло: последние два документа представляли собой те самые замки, что возводятся на песке и валятся от малейшего дуновения.

В первый раз за время участия в заседаниях Еврогруппы я решил сосредоточиться не на предлагаемых реформах, а на вопросах финансирования и приемлемости долга.

Полагаю, институты хотят от нас согласия на меры жесткой экономии и на проведение реформ. Это трудные решения для экономики в условиях рецессии. Что же нам предлагается взамен? Вы уверены в том, что ваши реформы и предложения по финансированию сулят прекращение рецессионного цикла? Насколько вы уверены, что эта тропа, образно выражаясь, выведет нас из леса? Я не могу вынести на обсуждение греческого парламента подобные предложения – как и вы, Вольфганг, не можете вынести их на обсуждение бундестага, – если у меня не будет ответа на вопрос, насколько они обоснованны. Коллеги, никому из присутствующих в этом зале не хватило смелости встать и сказать, что предложения институтов обещают Греции стабильность в среднесрочной перспективе. Это должно беспокоить всех нас, всех европейцев. После множества встреч и многомесячных переговоров налицо предложения, которые вызывают серьезную озабоченность относительно системы управления нашим валютным союзом. Не стоит загонять нас в такое положение, когда остается лишь вскинуть руки вверх; надо честно признать, что мы не знаем, как стабилизировать такую страну, как Греция, в среднесрочной перспективе.

Кристин Лагард и Марио Драги заметно погрустнели. Вольфганг Шойбле явно кипел от ярости. Но я только начал. Далее я указал на две технические проблемы. Во-первых, предложение «Тройки» о финансировании рассчитано лишь до ноября 2015 года, тогда как «программа МВФ завершается в марте 2016 года. Это означает, что МВФ будет продолжать реализацию своей программы незаконно, поскольку по документам имеется разрыв в финансировании между ноябрем 2015 года и мартом 2016 года». Между тем правила МВФ однозначны: фонд не может кредитовать страну и участвовать в реформировании страны, чьи потребности в финансировании не полностью обеспечены в период действия контракта с МВФ.

Вторая техническая ошибка также связана с предложением о финансировании: «Из того, что я услышал, вытекает, что выкуп облигаций в июле и августе на общую сумму 6 миллиардов евро будет осуществляться на средства ГФФС [греческого фонда финансовой стабильности], располагающего казной в 10,9 миллиарда евро… Уверяю вас, коллеги, что Вольфганг не сможет провести это решение через Бундесбанк». В зале повисла напряженная тишина, и я поспешил объяснить свои слова.

Напомню, что 10,9 миллиарда в резервах ГФФС были одобрены в рамках второго кредитного соглашения как способ рекапитализации слабых банков Греции. Допустим, мы все согласились закрыть глаза на это условие и решили разграбить запасы ради выплат ЕЦБ этим летом, как предлагают институты. Что произойдет если не завтра, то в ближайшие несколько месяцев, если ЕЦБ, выступая регулятором наших банков, сочтет, что греческим банкам требуется больше капитала? Резерв ГФФС будет исчерпан, значит, средств на банки не останется. Когда я задал этот вопрос Бенуа Кере, он ответил, что в данном случае резервы ГФФС будут пополняться за счет новых кредитов от ЕМС [Европейского механизма стабильности] – то есть от ваших налогоплательщиков. Проблема в следующем: чтобы так вышло, парламенту Вольфганга и другим парламентам Европы понадобится одобрить третий кредитный пакет, третью программу для Греции. А суть предложения институтов состоит в том, чтобы продлить вторую программу и избежать необходимости согласовывать третью! Грабя греческий фонд финансовой стабильности ради выплат ЕЦБ, мы тем самым фактически запускаем третью программу. Это незаконно и нелогично. Единственная альтернатива – погасить долг перед ЕЦБ, позволив греческим банкам приобрести дополнительно греческих ГКО еще на 7 миллиардов евро. Я не могу предложить такое нашему парламенту. А вы, Вольфганг? И последнее, коллеги: мы должны ответить на эти вопросы сегодня. У нас нет права отложить решение.

Когда прошлой ночью выяснилось, что команда Хулиаракиса готова сотрудничать с оппозицией, я отказался сидеть рядом с Хулиаракисом на заседаниях Еврогруппы. Поэтому рядом со мной находился Евклид, который сейчас прошептал мне на ухо:

– Идеально!

Ответ Вольфганга оказался подарком для меня и ударом по «Тройке».

Нас просят согласиться с тем, что Греция профинансирует свои обязательства через выпуск ГКО в ноябре вместо изъятия средств из резерва ЕФФС? Это что, шутка? Заменить фактические средства бумажками ГКО? Да бросьте!.. Если опираться на анализ приемлемости долга, у вас не проработана трехлетняя программа. Я вынужден повторить: я не вижу способа решения проблемы облигаций в 2015 году… И мне придется просить у парламента одобрения всех этих изменений. Вы уверены, что это возможно?.. Лично я сомневаюсь в том, что смогу убедить свой парламент.

По сути, Вольфганг заявил «Тройке», что их окончательное предложение не стоит и выеденного яйца, поскольку немецкий парламент его не утвердит. Я прошептал Евклиду:

– Вот почему мне нравится этот парень.

Отмечу, что я полностью осознавал: греческая секретная служба наверняка пишет все наши разговоры и передаст мои слова в Максимос – в качестве очередного доказательства моей роли как марионетки Вольфганга.

Словенский министр финансов, упустивший значимость вмешательства Вольфганга, продолжал, будто ничего не произошло:

– Единственное, что можно сделать сегодня – это твердо сказать Греции: соглашайтесь или уходите.

Представитель Мальты озабоченно отметил, что уступки, которые «Тройка» предлагает Греции, весьма скромные, и сам авторитет Еврогруппы оказывается под сомнением. Высказались еще несколько человек, но в целом, учитывая выступление Вольфганга и молчание Дейсселблума и Драги, наши оппоненты вели себя на удивление тихо.

Снова попросив слова, я обратился к Кристин Лагард и спросил, считает ли МВФ долг Греции приемлемым в рамках предлагаемого соглашения. Кристин долго увиливала от прямого ответа на вопрос, но в конце концов признала, что ситуацию с государственным долгом Греции «нужно проанализировать повторно». На мой взгляд, это означало, что проекту соглашения, который навязывала нам «Тройка», недоставало одобрения МВФ. Это соглашение было, по существу, невыполнимым. Вольфганг не просто не смог бы протолкнуть его через бундестаг – поддерживая это соглашение, он вдобавок нарушал внутренние руководящие принципы МВФ.

Кристин выглядела утомленной. Позже выяснилось, что прошлой ночью МВФ пришлось прервать подготовку свежего анализа приемлемости долга Греции. Без сомнения, причина заключалась в том, что, как сообщала «Нью-Йорк таймс», «на основании изучения цифр фонд вынужденно принял главный довод мистера Варуфакиса: Греция является банкротом и нуждается в облегчении долгового бремени, чтобы выжить»^[314]. Как я узнал чуть позднее, молчание представителей МВФ на заседании Еврогруппы 25 июня обернулось настоящим бунтом в штаб-квартире МВФ в Вашингтоне. Люди, которых я знал и которые работали в фонде, подтвердили, что «все дошло до критической точки», и положение Кристин пошатнулось.

Прежде чем Лагард закончила, вновь вмешался Вольфганг.

– Проект институтов для нас неприемлем, – сказал он. – Новых денег не будет… Мы не хотим продлевать нынешнее соглашение даже на месяц… Никакого нового финансирования, им придется полагаться на себя.

Несмотря на четко обозначенную позицию Вольфганга, Йерун продолжал давить на меня, призывая принять предложение институтов. Казалось, он вообще не слышал Шойбле. Признаться, я со злорадством в голосе спросил Дейсселблума: «Правильно ли я понимаю – либо мы соглашаемся с проектом институтов, либо нас вычеркивают? Как выразился словенский коллега, соглашаемся или уходим? Я уточняю, поскольку должен известить свое правительство».

Раздосадованный на вид, Йерун ответил, как обычно, уклончиво:

– Нам нужно заключить соглашение. Если вам угодно придерживаться подхода «все или ничего», второе тоже возможно. А можете просто сказать «да». Это тоже вариант, честное слово.

Потом – сообразив, похоже, что разговор пошел по кругу, – Йерун объявил короткий перерыв.

– Он попытается придумать какую-нибудь гадость, – сказал я Евклиду. Тот утвердительно кивнул.

В перерыве, когда я вернулся в зал, Вольфганг жестом пригласил меня подойти.

– Садитесь, – велел он, указывая на кресло своего заместителя. Наша беседа длилась двадцать пять минут. Дейсселблум не решался возобновлять заседание, пока мы с Вольфгангом разговариваем. Эта беседа стала прямым продолжением наших предыдущих разговоров.

Шойбле: Я сильно беспокоюсь.

Варуфакис: Я тоже.

Шойбле: Знаю. Европа больна.

Варуфакис: Это очевидно.

Шойбле: Не думаю, что мы здесь договоримся.

Варуфакис: Согласен. Но разве вы против?

Шойбле: Против. Мне нужно решение. Я не хочу договоренности, которая приведет к проблемам в будущем.

Варуфакис: Нас потому и избрали. Все эти «Меморандумы» и кредиты только усугубляют ситуацию. Они затягивают кризис, якобы устраняя его причины.

Шойбле: Да, знаю.

Варуфакис: Скажите, Вольфганг, на моем месте вы взялись бы вынести на обсуждение парламента предложение институтов? Повысить НДС на отели Самоса, Лесбоса, Коса и Хиоса до 23 %, когда в Турции, в двух шагах от моря, налог составляет 7 %? Туризм – наша единственная живая оставшаяся отрасль! Вы бы согласились?

Шойбле: Если вы уступите, вам придется отвечать перед избирателями.

Варуфакис: Потому я и не уступаю.

Шойбле: Правильно. Убедите своего премьер-министра в том, о чем мы говорили в прошлый раз.

Варуфакис: Поздно, Вольфганг. Не стоит меня об этом просить. Не только потому, что я считаю такой шаг сомнительным решением, но потому, прежде всего, что у вас нет полномочий на подобные действия.

Я, конечно, имел в виду тот факт, что канцлер Меркель недвусмысленно отвергла идею Вольфганга о «тайм-ауте» для Греции, о временном выходе из еврозоны.

Что бы Йерун ни напланировал во время перерыва, наша с Вольфгангом долгая и дружеская беседа, очевидно, его переубедила. Он нейтральным тоном подвел итоги и объявил заседание закрытым. На пресс-конференции Дейсселблум сообщил, что «министры предложили греческим властям принять предложение институтов». Разумеется, это было, мягко говоря, преувеличение, весьма далекое от истины. Подобный обман мог сойти Йеруну с рук только в одном случае – если за ним стоял кто-то, более могущественный, чем Шойбле, Драги и Лагард. Единственной кандидатурой виделась канцлер Меркель.

Аварийный выход

Рано утром на следующий день, в пятницу, 26 июня, Алексис собрал нас всех на верхнем этаже отеля, откуда открывался вид на центр Брюсселя. Компанию мне составили Драгасакис, Сагиас, Евклид, Паппас, Стафакис, Хулиаракис и, по-моему, один или два помощника. Были приняты более строгие, чем обычно, меры предосторожности, чтобы избежать прослушки, а затем Алексис заговорил. Поскольку о соглашении нет смысла даже мечтать, всем, кроме меня и Евклида, которым следовало присутствовать на очередном заседании Еврогруппы через день, а также помимо Хулмаракиса, которого могли вызвать в рабочую группу Еврогруппы, предстояло вернуться в Афины. Алексис предполагал созвать кабинет министров и обсудить проведение референдума по ультиматуму институтов; датой референдума он выбрал воскресенье, 5 июля, и, разумеется, нам за неделю следовало убедить народ проголосовать «против».

– Хочу, чтобы все меня поняли, – проронил Алексис. – Я требую строжайшей секретности. Крайне важно, чтобы никто не узнал о наших планах, пока мы официально не объявим о проведении референдума в Афинах после заседания кабинета министров. Не обсуждайте ничего ни с журналистами, ни с женами по телефону, ни, тем более, с представителями «Тройки». Это ясно?

Никто не спорил. Все сознавали чудовищность вставшего перед нами выбора. Я позволил себе уточнить: для нас этот референдум – победа или поражение?

Единственным, кто дерзнул мне ответить (полагаю, это был честный ответ), оказался Драгасакис:

– Нам нужен аварийный выход.

Подобно ему, я был убежден, что мы проиграем. В январе электоральная поддержка правительства составляла всего 40 %, а сейчас нас ожидало продолжительное закрытие банков и настоящая волна «страшилок» в СМИ. Но, в отличие от меня, Драгасакис хотел проиграть, чтобы получить основания для капитуляции перед «Тройкой».

Когда все стали расходиться, я на всякий случай напомнил Хулиаракису:

– Вы слышали, что сказал премьер-министр. Знаю, вам трудно отмалчиваться в контактах с «Тройкой». Если выяснится, что вы проговорились Визеру или Костелло, я лично с вами разберусь. Понятно?

Хулиаракис кивнул в знак согласия.

Вернувшись к себе в номер, я взял прошение об отставке, которое хотел подать Алексису в этот день, разорвал его и бросил обрывки в корзину для мусора. Мы не сдаемся, впереди референдум. Если понадобится, через неделю напишу новое прошение. Затем я взялся за составление речи на заседании Еврогруппы на следующий день и подготовку официального письма с просьбой о продлении на один месяц кредитного соглашения с учетом проведения референдума.

Спустя несколько часов я бросил взгляд в окно. На улице уже стемнело. Я решил подышать свежим воздухом и перекусить. В вестибюле отеля я наткнулся на Гленна Кима, слегка подивившись тому, что он до сих пор в Брюсселе. Я всегда был рад его видеть и пригласил поужинать вместе. Он замялся.

– У меня встреча, – сказал Гленн.

– Неужели? И с кем?

– С Хулиаракисом, Визером и Костелло.

За последние недели, несмотря на первоначальное сопротивление ряда активистов СИРИЗА привлечению Гленна к работе в составе моей команды, Сагиас признал его профессионализм и привлек Кима к проработке уступок «Тройке». Потому мы оба смутились, когда прозвучал этот ответ, но меня куда больше обеспокоило присутствие Визера и Костелло на предстоящей встрече. Я тепло попрощался с Гленном и молча вышел на улицу.

С улицы я позвонил Хулиаракису и спокойно спросил, о чем пойдет речь на встрече. Быть может, я неясно выразился сегодня днем?

– Все в порядке, – заверил он. – Мы хотим обменяться идеями, только и всего.

Я завершил разговор и набрал номер Алексиса. Его секретарь ответил мне, что премьер-министр готовится открыть заседание кабинета.

– Мне необходимо поговорить с ним, – настаивал я. Когда Алексису передали трубку, я рассказал, что Хулиаракис пренебрег четким указанием избегать любых контактов с «Тройкой».

Впервые за все время нашего знакомства Алексис повысил на меня голос.

– Хватит с меня вашей с Хулиаракисом вражды! Если вы не угомонитесь, я вас приструню!

Оскорбленный до глубины души, я ответил:

– Валяйте! Бросайте трубку, Алексис!

Он так и поступил. Через две минуты перезвонил с извинениями – мол, сорвался из-за стресса. Что касается Хулиаракиса, это уже не имеет значения. Очень скоро о референдуме будет объявлено публично.

За ужином в одиночестве я все хорошенько обдумал. Как бы мне ни хотелось поскорее выбраться из этой выгребной ямы, оставалось решить две задачи: во-первых, выступить на заседании Еврогруппы завтра, а во-вторых – вернуться в Афины и добиться того, чтобы греческий народ проголосовал «против» на референдуме. Алексис фактически звал народ к оружию. Впервые у греческого народа будет возможность выразить свою волю. Сейчас не время для сомнений, душевных терзаний и ссор.

Утром в субботу, 27 июня, как раз перед заседанием Еврогруппы, мы с Евклидом столкнулись с Йеруном, Визером и Мишелем Сапеном. Очевидно, недовольные объявлением референдума, они стали требовать отмены волеизъявления. Я объяснил причины, лежащие в основе этого решения: мы не считаем, что народ наделил нас полномочиями на конфликт с нашими европейскими партнерами – или на подписание соглашения, которое не имеет ни малейшего смысла не только для нас самих, но и для министра финансов Германии, не считая министров финансов пяти других европейских стран и даже функционеров МВФ. Йерун затем начал выспрашивать, какую рекомендацию мы намерены дать греческому народу.

Дейсселблум: Вы ведь посоветуете сказать «нет», верно?

Варуфакис: Электорат обладает верховной властью. Электорат, не правительство, не министры. Мы выполняем наказы наших избирателей.

Дейсселблум: Политические партии конкурируют…

Варуфакис: Разумеется. Но сейчас речь не об этом. Мы собираемся отстаивать свои убеждения. Поймите, это…

Дейсселблум: Значит, таковы ваши намерения.

Варуфакис: Йерун, наши политические взгляды, уж простите, вас совершенно не касаются. Точно так же не имеет значения, что лично я думаю о политической подоплеке ваших намерений. Все решает электорат.

Тут вмешался Сапен, который заметил, что мы наверняка предложим грекам проголосовать против наиболее важных моментов сделки, вроде мер жесткой экономии, но сознательно опустим ее преимущества. Я спросил, о каких преимуществах он говорит.

– Управление долгом, инвестиции и так далее, – ответил Сапен. Евклид возразил, что эти факторы не учитывались на переговорах, ибо наши кредиторы упорно отказывались их обсуждать.

Йерун не отступался.

Дейсселблум: Давайте оценим политическую перспективу. Обеспечьте доверие к себе, и тогда даже самые суровые министры по осени будут готовы обсуждать варианты. Но они должны убедиться в том, что программа будет реализовываться.

Варуфакис: Понимаю и принимаю. Но вы не забыли, что доверие – процесс двусторонний? Греческий народ на сегодня не доверяет Еврогруппе, не верит в ее благие устремления. Вы говорите, что в Еврогруппе нет доверия греческому правительству, но не учитываете отсутствие доверия с нашей стороны. Вам тоже нужно положить что-то на стол, Йерун.

Было понятно, что каждый из нас останется при своем мнении, поэтому я предложил прерваться и спустя несколько минут возобновить наш спор в присутствии всех делегатов Еврогруппы.

Еврогруппы не существует!

Заседание Еврогруппы в субботу, 27 июня 2015 года, вряд ли войдет в европейскую историю как повод для гордости. Нашу просьбу о предоставлении греческому народу краткой передышки – для вынесения решения о принятии или отклонении предложения международных институтов – сурово отвергли. Поскольку срок кредитного соглашения, продленного моими стараниями 20 февраля, истекал 30 июня, отказ обсуждать новое продление срока означал, что ЕЦБ, действуя в рамках своих правил, сможет прекратить предоставление греческим банкам финансовой помощи через центральный банк Греции. Другими словами, греческие банки в понедельник не откроются.

Любопытно, что саму мысль о том, что правительство должно посоветоваться с народом относительно спорного предложения, внесенного международными институтами, встретили с непониманием и даже со снисхождением, которое граничило с презрением. С чего мы взяли, что обыкновенные люди разберутся в столь сложных вопросах, спросил у меня министр финансов Италии Пьер Карло Падоан.

– Мы убеждены в том, что избиратели могут быть активными гражданами, – ответил я. – Они вполне способны на взвешенный анализ, на принятие ответственных решений о будущем своей страны. Такова суть демократии.

То обстоятельство, что мне приходилось вдаваться в подобные объяснения, в сочетании с негативной реакцией на мой ответ почти всех, кто присутствовал в зале, говорили отнюдь не в пользу европейской демократии и ее институтов.

Когда нашу просьбу отклонили, президент Еврогруппы нарушил традицию ЕС и сделал два чрезвычайных заявления. Во-первых, он объявил, что выпустит итоговое коммюнике без согласия Греции, вопреки уставу Еврогруппы (и ЕС), который требовал единогласного одобрения. Во-вторых, позднее в тот же день, Дейсселблум намеревался вновь созвать Еврогруппу, не пригласив представителя Греции, для обсуждения «следующих шагов».

Тут я поинтересовался у секретарей, сидевших за спинами Дейсселблума и Визера: а насколько вообще президент Еврогруппы правомочен выпускать коммюнике без единогласного одобрения участников и по собственному усмотрению исключать конкретного министров финансов из заседаний Еврогруппы? Секретари засуетились, одни принялись куда-то названивать, а другие стали рыться в толстенных фолиантах.

Спустя некоторое время Йерун объявил, что заседание продолжается, и один из сотрудников секретариата обратился ко мне:

– Министр, по законодательству Еврогруппы не существует, поскольку ее существование не прописано ни в одном учредительном документе ЕС. Это неофициальное собрание министров финансов государств-членов еврозоны. Таким образом, отсутствуют зафиксированные в письменной форме правила ее деятельности, а действия президента Еврогруппы не скованы юридическими рамками.

В коридоре, где я ждал лифта, ко мне подошел обеспокоенный и неожиданно дружелюбный Марио Драги.

– Что, черт возьми, творит Йерун? – риторически воскликнул он.

– Губит Европу, Марио. Разрушает ее, – ответил я.

Он кивнул, и вид у него сделался еще более встревоженный. Мы спустились на первый этаж и молча расстались. Глава 17

Жест Макрона

Эммануэль Макрон, министр экономики Франции, написал мне в воскресенье, 28 июня, около 18 часов, чтобы сообщить, что пытается убедить президента Олланда и вице-канцлера Германии, социал-демократа Зигмара Габриэля, найти приемлемое решение. «Не хочу, чтобы мое поколение несло ответственность за изгнание Греции из Европы», – писал Макрон.

Я не медлил с ответом: «Спасибо. Просто напоминаю, что нам нужно соглашение с отсрочкой на дальнюю перспективу и гарантия того, что ситуация не повторится через несколько месяцев».

Эммануэль согласился, переговорил со своим президентом и снова связался со мной. «Стабильность является ключевым фактором, это несомненно», – написал он, а затем предложил встретиться в Афинах на следующий день: мол, он прилетит инкогнито, и мы втроем, считая Алексиса, пообедаем и заключим сделку между Афинами, Берлином и Парижем.

После полуночи, когда мы носились как угорелые, готовясь к закрытию банков, Эммануэль опять вышел на связь: президент Олланд собирается утром сделать заявление и объявить о возобновлении переговоров. «Согласится ли Алексис прибыть в Париж в понедельник вечером или во вторник утром?» Я намекнул, что все-таки встречаться лучше в Афинах – положение дел в Греции настолько критическое, что Алексис не в состоянии покидать страну.

«Понятно, – отписался Эммануэль. – Я готов приехать. Уверен, мы втроем найдем выход… Завтра постараюсь убедить президента. Мы должны добиться успеха!»

Испытывая глубокую признательность, я набрал следующий текст: «Всегда знал, что мы с вами понимаем друг друга. Но непросто будет найти решение, которое окажется приемлемым для нас и устроит Вольфганга».

В понедельник, 29 июня, в день своего тайного визита в Афины, Эммануэль позвонил и попросил, чтобы Алексис связался с президентом Олландом – во-первых, подтвердил свою готовность к встрече, а во-вторых, выразил согласие принять Макрона в Афинах в качестве представителя французского президента. Я проинформировал Алексиса, объяснил, что нам выпал счастливый случай, и премьер-министр сказал, что немедленно созвонится с Парижем. Но через час раздосадованный Алексис уже спрашивал меня: «Что вообще происходит? В канцелярии Олланда ответили, что понятия не имеют о поездке Макрона в Афины, и переключили нас на Мишеля Сапена. Янис, вам не кажется, что нас водят за нос?»

Я перезвонил Эммануэлю, и его объяснение меня шокировало: «Окружение Олланда не хочет, чтобы я ездил в Афины. Они служат, скорее, Берлину, чем нашему правительству, и явно перехватили звонок Алексиса. Если не сложно, дайте мне его личный номер мобильного. Через час я буду на Елисейских Полях, побеседую с Олландом и попрошу его позвонить Алексису напрямую».

Минуло несколько часов, но Олланд так и не позвонил Алексису. В итоге я написал Эммануэлю: «Как я понимаю, все по-прежнему? Вашу поездку отменили?»

Удрученный Макрон подтвердил, что его, образно выражаясь, посадили на цепь сам президент и окружение Олланда. «Поверьте, Янис, я все равно постараюсь вам помочь», – пообещал он. Я поверил; мне ли было не понять, как он себя сейчас чувствует?

Через три месяца после моей отставки, в октябре, Эммануэль пригласил меня в свое министерство, пускай я лишился официального статуса. При встрече он сказал, что на саммите, еще перед неудачной попыткой выступить посредником, он доказывал (опираясь на мои выкладки), что сделка, которую «Тройка» уготовила Греции, является современной версией Версальского договора. Меркель услышала эти слова и, как утверждал Эммануэль, велела Олланду не подпускать Макрона к процессу переговоров с Грецией. Чары Меркель оказались мощными именно настолько, насколько можно было вообразить. Чисто греческий фарс

Для министерства финансов одновременно нелепо и летально лишиться поддержки центрального банка страны. На той жуткой неделе, когда мы изо всех сил старались растянуть на максимальный срок скудные запасы ликвидности, вдруг выяснилось – только представьте! – что министр не в курсе, сколько именно средств остается в системе. А тот факт, что Банком Греции руководил человек, фактически устроивший банковскую лихорадку и не скрывавший своего восторга в ночь перед закрытием банков, заставлял подозревать, что министру намеренно не сообщали реальный объем средств в резервах.

Проведя оперативное исследование, в котором мне помогал Джефф Сакс, я обнаружил любопытную, пусть и бесполезную в данный момент информацию: в системе находилось не только больше средств, чем сообщал Банк Греции – там нашлось 16 миллиардов евро с баланса ЕЦБ (в филиалах Банка Греции по всей стране). Видимо, ЕЦБ учел уроки предыдущего кризиса, когда летом 2012 года пришлось возить в Грецию банкноты грузовыми рейсами из Франкфурта. Чтобы не тратиться впредь на организацию еще сотни авиарейсов, ЕЦБ решил на всякий случай нарастить объемы наличности на местах.

В тот день, прибыв, как обычно, в Максимос, я застал Алексиса в его кабинете в компании Алекоса Флабурариса, министра без портфеля, который опекал нашего премьера и, можно сказать, по-отечески его наставлял. По заведенному порядку я доложил премьер-министру обо всем, что имело значение, сообщил в первую очередь о том, с какой скоростью банкоматы освобождаются от запасов денег. Также я упомянул о найденных 16 миллиардах евро.

Глаза Алексиса засверкали.

– Что?! У нас есть 16 миллиардов евро, а мы до сих пор не перекинули их в банки и не развезли по банкоматам?

Я объяснил, что мы не можем притронуться к этим деньгам. Их конфискация окажется равносильна краже.

– Послушайте, Янис, – возмутился Алексис, – если мой ребенок голодает, а денег не осталось, у меня есть моральное право украсть пакет молока. Разве здесь другая ситуация?

– С каких пор левые включили грабежи в свой арсенал? – спросил я в ответ.

Флабурарис ринулся защищать своего протеже.

– Мы имеем полное право взять эти деньги, чтобы покончить со страданиями народа! – провозгласил он.

Между тем к нам успел присоединиться еще один министр, лидер левой платформы СИРИЗА Панайотис Лафазанис, идеологический противник членства в еврозоне и страстный сторонник «Грексита». Он пожелал узнать, о чем речь.

Алексис и Флабурарис объяснили, что я отыскал на счетах Банка Греции «лишние» 16 миллиардов евро. Флабурарис прибавил, что они с Алексисом, в отличие от меня, уверены: ситуация оправдывает заимствование этих денег, которые в настоящее время лежат без дела в государственной казне. Я, в свою очередь, попытался всех успокоить и объяснить, учитывая отношение Лафазаниса к «Грекситу», каковы реальные варианты развития событий.

Если мы хотим остаться в еврозоне, сказал я, нам нельзя конфисковывать деньги ЕЦБ. Если, с другой стороны, мы хотим выйти из еврозоны, то с этими деньгами и вправду можно сделать кое-что полезное – и не прослыть при этом ворами: можно «национализировать» 16 миллиардов евро, пометить банкноты специальными чернилами, чтобы они перестали считаться евро, и назвать эти деньги новыми драхмами; затем они попадут в банкоматы и станут использоваться в качестве новой валюты. Далее нам придется извиниться перед Марио Драги, объяснить, что мы угодили в чрезвычайную ситуацию, и попросить его оценить бумажную стоимость 16 миллиардов евро, чтобы впоследствии мы могли компенсировать потери ЕЦБ.

Также я не преминул повторить, что, с моей точки зрения, нам не следует делать ничего подобного. Вместо этого мы должны внедрять электронную систему параллельных платежей, разработанную моей командой. Эта система расширит наше пространство финансового маневра в рамках еврозоны, пускай даже мы в конечном счете достигнем справедливого соглашения с «Тройкой»; а если соглашение все же подписать не удастся, у нас появится время на передышку. В самом крайнем случае, если будет реализован сценарий «Грексита», система ляжет в основу новой цифровой национальной валюты.

Естественно, Лафазанису понравилась идея воспользоваться 16 миллиардами евро ЕЦБ в качестве новой драхмы, и мы согласились, что при таком варианте Европейскому центробанку надо компенсировать производственные издержки. Впрочем, поскольку убедить Алексиса в необходимости «Грексита» никто не сумел, рассуждения оставались сугубо умозрительными. Что касается самого премьер-министра, он вскоре забыл об этих 16 миллиардах евро – но продолжал сопротивляться внедрению системы параллельных платежей, как и обещал Драгасакису несколькими днями ранее.

Спустя несколько месяцев консервативная газета из стана «Тройки» опубликовала материал, опиравшийся на ложные, клеветнические слухи: дескать, Лафазанис призывал взять штурмом хранилище Банка Греции, арестовать Стурнараса и похитить деньги ЕЦБ. Более того, в материале глухо намекали, что и я был причастен к этому заговору. Цель публикации была очевидна – очернить любого, кто звал народ на референдум и убеждал голосовать «против», а Алексиса, напротив, выставить разумным человеком, который «прозрел» в последний миг и спас Грецию от жуликов в собственной партии. Тот факт, что именно Алексис с Флабурарисом первыми заговорили о разграблении хранилищ Банка Греции, не привлек внимания общественности.

Глядя в пропасть: товарищи в ретроспективе

«Если долго смотреть в бездну, бездна начнет смотреть на тебя»^[315]. Это мрачное изречение Ницше отлично передает мои ощущения, которые возникали, когда я, так сказать, вглядывался в души своих товарищей. После академической карьеры, где успех зависел преимущественно от собственных усилий, я оказался на передовой политической войны – и попал в зависимость от товарищей, охранявших фланги и тыл. Догадаться, о чем они думают, понять, готовы ли они прикрывать мою спину или нет – это было, пожалуй, труднейшее из всех дел, что мне выпали.

Друзья и критики корят меня за то, что я видел в Алексисе устремления, которые на самом деле отсутствовали. Думаю, что они ошибаются. Желание освободить Грецию от долговой кабалы было, безусловно, искренним. Его интеллект и способность быстро обучаться были очевидны. Энтузиазм, с которым он воспринял мою тактику сдерживания и облегчение долгового бремени, был неподдельным. Да и признательность, с которой он принимал мою поддержку, тоже выглядела искренней. Когда поручал мне, в присутствии членов кабинета, лететь в Вашингтон и сообщить Кристин Лагард, что мы собираемся объявить дефолт перед МВФ, Алексис вовсе не играл на публику. Словом, я нисколько не фантазировал, все эти устремления наличествовали. Моя ошибка заключалась в том, что я упустил из виду другие факторы, а именно – запасной план Алексиса, который по определению противоречил всем моим стараниям, его легкомыслие, склонность к меланхолии, наконец его желание доказать скептикам всего мира, что премьер-министр Греции – отнюдь не, как говорится, сбитый летчик. Когда он сказал мне в наш первый день во власти, что скорее отдадим ключи от наших кабинетов оппозиции, чем капитулируем, Алексис не лгал. Но он словно раздваивался и растраивался: некая часть его всегда говорила правду. Вот почему меня так влекло к нему. Вот почему я ему верил.

А еще, несмотря на все тревожные признаки и очевидные душевные метания, я верил ему, понимая, под каким жестоким давлением он находится. В первую неделю июля, когда банки закрылись, а я сам прилагал все усилия для обеспечения желательного для нас результата референдума, я представил премьер-министру окончательный вариант своего «плана Х» – того самого, который он попросил меня составить на случай, если нам навяжут «Грексит». Принимая распечатку, Алексис спросил:

– Это выполнимо?

Я ответил честно:

– Прочтите. Плакать будем вместе.

Переход к новой драхме грозил оказаться весьма болезненным и изнурительным. План обрисовывал этапы развития ситуации, шаг за шагом. Алексис осел в своем кресле, а я напомнил ему, что этот план мы готовили на крайний случай, только если Шойбле сумеет уговорить Меркель. При этом я рекомендовал немедленно приступить к внедрению системы параллельных платежей, этой альтернативы «плану Х»: система позволит нам, в случае желательных для нас итогов референдума, сохранить членство в еврозоне достаточно надолго, чтобы Меркель и Драги одумались (по примеру Юнкера) и предложили Греции соглашение, подразумевавшее удовлетворение наших скромных пожеланий по облегчению долгового бремени и отмену политики жесткой экономии.

Алексис пристально посмотрел на меня и спросил:

– Янис, а каковы шансы, что они предложат нам что-то приличное?

В этот переломный момент истории нашей страны мне пришлось отвечать максимально честно и максимально тщательно подбирать слова. Я сказал, что вероятность, на мой взгляд, составляет 100 % – но при условии, что наши визави будут действовать рационально. Потом предупредил, что Дэн Эллсберг, выдающийся американский экономист и бывший пентагоновский стратег, ставший пацифистом, написал мне несколько недель назад: «Имейте в виду, что правящий класс способен на саморазрушительное безумие; это не притворство, а реальность!»

– За влиятельными европейскими лидерами, – сказал я, – водится привычка вести себя плохо, если того требуют интересы их стран, либо если они поддаются иррациональным побуждениям. А учитывая, что иррациональность порождает непредсказуемость, – добавил я, – мне представляется более вероятным, что канцлер Меркель предпочтет, скорее, взаимно гарантированный ущерб от «Грексита» взаимовыгодной сделке. Шансы в целом 50 на 50^[316].

Алексис ссутулился, будто придавленный грузом моих подсчетов, и мне тут же захотелось простить, оправдать и рационализировать все его непростительные, неэтичные и иррациональные промахи. Таковых было множество, однако два стояли особняком – отказ от нашей изначальной договоренности, согласно которой мы строили исходную стратегию (сохранение нестабильности в стране хуже выхода Греции из еврозоны, пусть этот выход окажется сколь угодно болезненным) и отказ обратиться к народу с речью о достойной капитуляции (вместо того он принял решение организовать референдум, который втайне надеется проиграть).

В день референдума я сделал заявление для прессы: если народ ответит «да», то я уйду в отставку. Будучи демократом, сказал я, я должен уважать выбор народа, который выскажется за то, чтобы правительство приняло условия кредиторов. Но сам я не обязан подписывать и выполнять это соглашение. Если народ скажет «да», я подам в отставку, и пусть дальше действует мой преемник. Тот факт, что никто из моих коллег по правительству, включая Алексиса и Евклида, не принял на себя аналогичных обязательств, поведал мне все, что требовалось знать. По сути, разница между моими товарищами по СИРИЗА и мной состояла в том, что я сосредоточился исключительно на разработке стратегии противодействия «Тройке». А вот Алексис, особенно после сурового 27 апреля, когда он уволил Теокаракиса и отодвинул меня от принятия решений (хотя я пытался объяснить, что нейтрализация собственного министра финансов перед лицом безжалостной Еврогруппы и грозного дуэта Меркель и Шойбле – прямая дорога к катастрофе), старательно прикидывал, как лучше и выгоднее пожертвовать мной.

Если в Алексисе и была черствость, я ее не разглядел. Думаю, отсутствие зримых ее проявлений объяснялось его умением заниматься делом, на которое, как мне казалось, не способен больше никто вокруг него. Речь об умении осмыслять свои действия. Помню, как одним майским днем, в его кабинете в здании парламента, мы встретились снова – после жаркого спора относительно уступок, которые он собирался дать «Тройке». Я не успел еще раскрыть рот, чтобы отвергнуть любую провальную (на мой взгляд) тактику этих уступок, как он сказал мне: «Только что прочел статью Ставроса Лигероса [греческого политического обозревателя]. Этот мерзавец все разложил по полочкам. Он сравнивает меня с рыбой-меч на крючке. Крючок-то я заглотил, но слишком силен для того, чтобы меня вытащили из воды. Поэтому рыбаки тянут время. Подергают немножко, затем потравят леску, снова подергают… Рано или поздно они возьмут меня измором. Стоит им ощутить мою слабость, как меня выдернут одним резким движением».

Насчет других, например Драгасакиса или Хулиаракиса, я никогда не питал иллюзий. Я не верил их уловкам и финтам и ни за что не присоединился бы к делу, за которое они ратовали. С Алексисом все было иначе. Он убеждал сам себя пересекать собственноручно установленные границы, а это совсем не то, что осознанное намерение никогда таких границ не прокладывать. Мне легко вообразить, как Алексис говорит себе, подобно шекспировскому Ричарду III: «Нет!.. Раз не вышел из меня любовник, / Достойный сих времен благословенных, / То надлежит мне сделаться злодеем, / Прокляв забавы наших праздных дней»^[317], только вместо «любовника» он произносит «мятежник», а вместо «злодеем» – «инсайдером». Действия Алексиса нельзя назвать банальными в том смысле, какой вкладывала в это определение Ханна Арендт^[318]; он изо всех сил старался примириться с собой и обрести внутренний мир. Я убежден, что внутренний голос был для него благословением и проклятием, узурпировал наш общий проект – и стал той причиной, по которой я верил Алексису почти до самого горького конца.

Недоумение, которое вызывал у меня внутренний голос Алексиса, усугублялось поведением моего друга Евклида, олицетворявшего собой редкий гибрид ученого и партийного аппаратчика. Мы с Евклидом сошлись на почве английского языка, если воспользоваться еще одной метафорой Арендт^[319]. Нас объединяло многое – шутки, культура, радикальный «европеанизм», понимание родины. Он любил строить из себя политического левака, изображал мою, так сказать, левую совесть, побуждая меня к действиям, мешая дрейфовать к «буржуазному» лагерю, где имелись «подозрительные» знакомства (тот же Норман Ламонт). Что ж, я охотно играл с ним в эту игру. Его неприязнь к Алексису и презрение к Паппасу – на что оба отвечали взаимностью – а также усилия, которые мне пришлось приложить, чтобы Евклида ввели в состав кабинета министров, – дарили мне ощущение безопасности в его компании.

Когда Алексис отодвинул меня 27 апреля под давлением Меркель и президента Еврогруппы, на пресс-конференции он сообщил всему миру, что именно Евклид отныне выступает координатором нашей команды на переговорах. СМИ разнесли эту новость по свету и объявили Евклида нашим главным переговорщиком. Конечно, мы с ним никоим образом не оказывали влияния на те уступки, которые соглашался делать Алексис. Когда Евклид узнал, что Алексис принял новые параметры жесткой экономии (десятилетний целевой показатель профицита бюджета в размере 3,5 %), его потрясение и гнев были сопоставимы с моими. Вплоть до моей отставки мы часто оказывались в Максимосе или в Брюсселе вместе и глядели друг на друга с неприкрытым изумлением, пока Сагиас и Хулиаракис озвучивали требования «Тройки». Вместе мы нередко задавались вопросом, какова вообще наша роль в правительстве. У нас даже вошла в обиход шутка из разряда тех, что принято называть юмором висельника. Я спрашивал, как идут дела, а он отвечал: «Вы спутали меня с тем, кто точно в курсе!»

Однако мы принципиально расходились в партийной принадлежности: в отличие от меня, Евклид был функционером СИРИЗА. Выступая в качестве главного переговорщика и тем самым позволяя миру считать, что какие-то переговоры действительно ведутся, он тем самым придавал этому фальшивому процессу необходимую легитимность. Я лелеял надежду, что после разрыва с «Тройкой» Алексису потребуется мой опыт разработки системы параллельных платежей, что мы приступим к реструктуризации долга, но я твердо намеревался уйти в отставку, когда стало ясно, что меня просят подписать очередное несправедливое соглашение. Убаюканный предположением, будто мы с Евклидом мыслим одинаково, будто мы в какой-то степени взаимозаменяемы, я не оценил последствий, не смог догадаться, что именно Евклид в конечном счете окажется тем человеком, которого институты привлекут к подписанию кредитного соглашения (сам я ни за что бы такой документ не подписал).

До референдума я не предполагал подобного исхода, хотя и заметил два настораживающих фактора (но не придал им значения). Во-первых, когда мы беседовали наедине, Евклид остроумно и язвительно оценивал потенциал «военного кабинета»; сильнее всего доставалось Хулиаракису и Алексису. Но на заседаниях кабинета он выступал многословно, путано – и в его речах было непросто усмотреть поддержку моей позиции. Зачастую, к слову, он меня вообще не поддерживал. Во-вторых, в частных беседах он обычно соглашался с моими оценками, но, когда я предлагал реагировать, пока не стало слишком поздно, советовал подождать – и предостерегал насчет формирования «бункерного менталитета». Однажды мне это надоело. «В бункере, – воскликнул я эмоционально, – бункерный менталитет может пригодиться. Учитывая, что на меня охотятся, вряд ли стоит считать паранойей мою уверенность в том, что за мной охотятся!»

Когда все закончилось, мне потребовалось некоторое время, чтобы определить причину своей неспособности поставить «диагноз» двум моим товарищам: внутренний голос Алексиса и «гибридность» Евклида весьма эффективно заблокировали мои органы восприятия. Понадобилось изучить результаты референдума и осознать внезапную метаморфозу коллег, чтобы блокировка спала. Идеологи СИРИЗА изображали эту трансформацию как осознание истинными радикалами настоящей ответственности перед народом и страной, но, по-моему, ее наиболее точно описывают заключительные строки романа Джорджа Оруэлла «1984»:

Он уже не бежал и не кричал с толпой… Он сидел на скамье подсудимых, во всем признавался, на всех давал показания… Долгожданная пуля входила в его мозг.

О жестокая, ненужная размолвка! О упрямый, своенравный беглец, оторвавшийся от любящей груди! Две сдобренные джином слезы прокатились по крыльям носа. Но все хорошо, теперь все хорошо, борьба закончилась. Он одержал над собой победу. Он любил Старшего Брата^[320].

Площадь надежды и славы

Во второй половине дня в пятницу, 3 июня, когда рабочий день подошел к концу, я вздохнул с облегчением. Неделя закрытых банков почти закончилась. Несмотря на длинные очереди к банкоматам и неизвестность, ожидавшую в следующий понедельник, обошлось без насилия, паники и гражданских беспорядков. Греки показали себя разумным народом.

Средства массовой информации, однако, сумели опуститься даже ниже собственных абсурдно низких стандартов, конкурируя друг с другом в том, кто изобретет наиболее нелепый повод для утвердительного ответа на главный вопрос референдума. Большую часть материалов о спонсорах и сторонниках такого голосования в других странах сочли бы прямым подстрекательством к насилию. Опросы общественного мнения последовательно предсказывали, что эта точка зрения наберет более 60 % голосов, а обозреватели с пеной у рта осуждали «наглость» правительства, посмевшего назначить референдум вопреки пожеланиям кредиторов. Между тем парламентская оппозиция убедила часть населения выйти на улицы – люди размахивали флагами и плакатами с символом ЕС и кричали, что они хотят остаться в Европе^[321].

Днем в пятницу я получил электронное письмо от Клауса Реглинга, управляющего директора Европейского механизма стабильности (фонда спасения еврозоны). Реглинг напоминал, что имеет законное право потребовать от нас полного и незамедлительного погашения займа в размере 146,3 миллиарда евро, предоставленного Греции в рамках двух кредитных соглашений. Из формулировок письма следовало, что я несу персональную ответственность за происходящее, не в последнюю очередь потому, что в документах фигурировало мое имя – как министра финансов. Такую возможность упускать было грешно. Я поручил секретариату ответить нашему главному кредитору – человеку, который советовал мне объявить дефолт не перед МВФ, а перед греческими пенсионерами – всего двумя словами. Этот дерзкий ответ дал в свое время царь Спарты, глава отряда в триста воинов, что задержали все персидское войско в легендарной битве при Фермопилах в 480 году до н. э. Когда враги потребовали сложить оружие, спартанцы ответили: «Μολών λαβέ» – «Придите и возьмите!»

Вечером состоялись два митинга, один «за», около древнего олимпийского стадиона, где в 1896 году проходили первые Олимпийские игры современности, а другой «против» – на площади Синтагма. Митинг «за» собрали во второй половине дня, там было многолюдно и чинно, а вот митинг «против» на площади Синтагма оказался бурным. С малых лет мне доводилось принимать участие в митингах на этой площади, среди них были те, после которых жизнь и вправду менялась, но этот митинг, куда мы пришли с Данаей, поистине не имел прецедентов.

Мы пошли на площадь из Максимоса с Алексисом и прочими членами кабинета, их партнерами и помощниками. По дороге нас окликали восторженные сторонники. Когда мы достигли площади, толпа словно взорвалась. Нас поглотило людское море из пятисот тысяч тел. Повсюду взметывались руки; суровые мужчины утирали слезы, женщины средних лет глядели решительно и зло, юноши и девушки просто не могли стоять спокойно, пожилые рвались нас обнять и пожелать удачи. Добрых два часа, не расцепляя пальцев, чтобы нас не отнесло друг от друга, мы с Данаей будто сливались воедино с этими людьми, которые устали от безысходности.

Представители разных поколений своими глазами наблюдали в ту ночь, как продолжительная борьба за достоинство и свободу обретает форму гигантского праздника – праздника избавления от страха. Пожилой мужчина, партизанивший во Вторую мировую, сунул мне в нагрудный карман пиджака бутон гвоздики и вручил плакат, на котором значилось: «Сопротивление не бывает бесполезным!» Студенты, которым пришлось эмигрировать из-за кризиса, теперь вернулись ради референдума и умоляли меня не сдаваться. Один пенсионер заявил, что они с больной женой согласны потерять пенсию, если достоинство страны будет восстановлено. И все повторяли: «Не сдавайтесь, чего бы это ни стоило!»

Я знал, что люди искренни. Банки оставались закрытыми целую неделю. Трудности, на которые нас обрекли кредиторы, становились все более очевидными. Однако вот эти чудесные люди на площади упорно твердили одно-единственное слово, которое столько значило для нас всех. Они твердили: «Нет!» Не потому, что упрямились, не потому, что принадлежали к евроскептикам. Они хотели сказать Европе чистосердечное «да». Но именно Европе, ее народам, а не тому истеблишменту, который сделался одержим гибелью Греции.

В ту ночь, когда мы с Данаей в конце концов оказались на мраморных ступенях здания парламента, фраза, которую я долго искал, чтобы описать происходящее, все же пришла мне на ум: это было конструктивное неповиновение. Я сам пытался аналогичным образом вести себя в Еврогруппе – выдвигал мягкие, умеренные, разумные предложения, но, когда европейский истеблишмент отказывался даже обсуждать возможность переговоров, я шел им наперекор и говорил «нет». Наш «военный кабинет», увы, этого никогда не понимал, но люди, заполнившие площадь Синтагма, это, несомненно, понимали. Для истинно верующих

Той ночью долгие месяцы разочарования, каждое мгновение испытаний в Максимосе, все тяготы пройденного пути, все мелкие и крупные гадости и стрессы – все смылось, осталось лишь удовлетворение проделанной работой. Однако я по-прежнему не понимал, кто возьмет верх на референдуме. По митингу можно было предположить, что поддержка моих усилий стала крепче, но закрытые банки и броские заголовки СМИ заставляли думать, что даже с учетом многочисленности тех, кто собирался сказать «нет», успех выглядит маловероятным.

За ужином с Данаей, Джейми и несколькими другими друзьями на террасе ресторанчика в районе Плака мне задали вопрос, уйдут ли Алексис и Евклид в отставку, если народ скажет «да». Я объяснил, что Алексис, скорее всего, сформирует коалиционное правительство с оппозицией, а вот большинству истинно верующих придется уйти – или их уйдут принудительно. Я бы и сам давно ушел, прибавил я. Джейми принялся горячо возражать. Он полагал, что победа не достанется никому, а мое влияние на Алексиса резко возрастет, поскольку я сыграл большую роль в достижении такого результата. Сомневаясь в обоснованности его выкладок, я, тем не менее, поднял бокал за оптимизм Джейми. «Hasta la victoria siempre! – воскликнул он, не сводя с меня пристального взгляда. – За победу, всегда!»

В день референдума я поехал в Палайо-Фалиро, южный пригород Афин, где я вырос и где до сих пор живет мой отец. Вместе с отцом мы двинулись на участок. Внутри меня встретили громкими возгласами одобрения – не считая одного или двух человек, которые стали кричать, что это я закрыл банки. Под включенные телекамеры я ответил одному из этих крикунов, что «Тройка» поставила нам ультиматум, а решение, которое предстоит принять народу Греции, определит будущее его самого и его детей. Мы, правительство, предоставили ему возможность проголосовать «за» или «против». Скажите «да», если считаете, что нам предлагают честную сделку, посоветовал я. «Мы – единственное греческое правительство, которое уважает ваше право принимать решение». «Тройка» решила закрыть банки, прежде чем люди успели изъявить свою волю, добавил я; судите сами, как истолковывать такие действия.

Проголосовав, я помог отцу сесть в машину, и тут ко мне подошла пожилая женщина, за которой следовал рой телекамер. Она строго спросила, знаю ли я, где она живет. Я признался, что не знаю. «Я сплю в сиротском приюте, здесь, в Палайо-Фалиро. Знаете, почему меня пустили туда? Потому что ваша мать когда-то приложила много сил ради того, чтобы обездоленные вроде меня получили постоянное пристанище». Я поблагодарил эту женщину за спонтанное напоминание о моей матери и добрые слова^[322]. Выяснилось, что она еще не закончила. «Я благословляю вашу мать каждый день. Но известно ли об этом вон тем ублюдкам? – Она указала на телекамеры и журналистов. – Спорю, что нет, да им и все равно.

– Это не имеет значения, – заверил я. Пускай не знают остальные, достаточно того, что знает хотя бы она. Тем не менее, я расстроился, когда в вечерних новостях нашу сердечную встречу представили так, будто эта бездомная женщина обвиняла меня в своей нищете.

Только ближе к вечеру я стал думать, что историческая победа может оказаться реальностью. У себя в кабинете я сочинял статью на английском для своего блога. «В 1967 году, – писал я, – иностранные державы в сговоре с местными марионетками использовали танки для свержения греческой демократии. В 2015 году иностранные державы попытались провернуть то же самое, используя наши банки. Но им противостоял безумно храбрый народ, отказавшийся поддаваться страху. Пять месяцев подряд наше правительство билось за то, чтобы не уйти безропотно во тьму. Сегодня мы призываем всех европейцев встать рядом с нами, чтобы свет не тускнел от Афин до Дублина, от Хельсинки до Лиссабона».

К 8 часам вечера по понурым головам и угрюмому выражению лиц телеведущих стало окончательно понятно, что мы победили. Оставалось узнать, с каким точно перевесом. Я опасался, что малая разница в количестве голосов даст Алексису повод заявить, что нация разделилась, следовательно, народ все-таки против решительного разрыва с «Тройкой». Я сказал своей команде, что магическим порогом будут 55 %. Если голосов «нет» окажется больше, Алексису придется смириться с таким результатом. Я тщательно обдумал, что сказать журналистам, собравшимся в пресс-центре министерства, как прокомментировать итоги голосования. К 9 вечера я написал свою речь. Традиционно министры ждут заявления премьер-министра, прежде чем выступать самим, поэтому я сидел в кабинете и ждал, когда Алексис выйдет к прессе в Максимосе.

В 21:30 я осознал, что что-то идет не так. Результаты уже более или менее определились, мы перевалили за 55-процентную отметку, но Алексис по-прежнему прятался в своем офисе. Мой глава канцелярии требовал идти в пресс-центр министерства: мол, журналисты волнуются и начинают рассказывать всякие зловещие глупости. Я прождал до 22:00, потом позвонил Алексису. Он не снимал трубку, секретариат тоже не отвечал. Вассилис сообщил, что другие министры начинают выступать перед средствами массовой информации, вяло восхваляют поистине сногсшибательные результаты. Я не мог этого допустить. Наши избиратели заслуживали честного, достойного ответа.

Поэтому около 22:30 я направился в пресс-центр, чтобы сделать заявление, и планировал сразу после этого двинуться в Максимос и выяснить, что там происходит. Когда я зачитывал подготовленную заранее речь, вдруг возникло очень сильное ощущение, что это мое последнее выступление в качестве министра. Признаюсь, это ощущение – и воспоминания о событиях на площади Синтагма двумя сутками ранее – побудило меня прочитать свое обращение с вызовом, даже дерзко.

Против народа

Министры и функционеры, с которыми я сталкивался в Максимосе, выглядели потрясенными, а мое присутствие явно их смущало, как если бы они только что потерпели крупное поражение на выборах. Алексис находился у президента в соседнем дворце, он примет меня позже, сообщил секретарь премьер-министра; поэтому я прошел в конференц-зал и сел с другими министрами, наблюдая на телеэкранах свежие результаты подсчетов. Когда вспыхнули итоговые цифры – 61,31 % «против» при явке 62,5 %, – я вскочил и победно вскинул руки, а потом вдруг сообразил, что я единственный в зале, кто празднует^[323].

Дожидаясь возвращения Алексиса, я прочел текстовое сообщение от Нормана Ламонта: «Дорогой Янис, поздравляю! Это знаковая победа. Теперь им придется вас послушать. Удачи!» Ну да, подумал я, они будут слушать, но при условии, что нам найдется, что сказать. Мало-помалу мне в глаза стали бросаться мелочи, которые я прежде не замечал. Мужчины соблюдали официоз СИРИЗА и напоминали бухгалтеров. Женщины оделись как на государственное торжество. Когда ко мне присоединилась Даная, я понял, что мы не просто единственные счастливые люди в этом зале – мы также единственные, кто пришел в джинсах и футболках. Отчасти походило на то, будто мы угодили в один из тех научно-фантастических фильмов, где коварные инопланетяне тайно вселяются в тела землян.

Наконец Алексис приехал и через полчаса обратился к народу по телевидению. Две ключевые фразы в его речи содержали намек на последующие действия. Одна исключала полный разрыв с «Тройкой»; из другой следовало, что он попросил президента немедленно созвать совет политических лидеров страны. На следующее утро после их сокрушительного поражения лидеров «троечного» ancien regime позвали за стол переговоров.

– Он раскалывает СИРИЗА и готовит коалицию с оппозицией, чтобы принять помощь от «Тройки», – сказал я Данае.

Пришлось прождать еще полтора часа, пока Алексис встречался с Сагиасом и Рубатисом.

В его кабинет я вошел уже после 1:30 ночи. Алексис с порога огорошил меня словами, что мы все испортили^[324].

– Я так не считаю, – решительно возразил я. – Ошибок, конечно, хватало, но в ночь такого триумфа мы обязаны радоваться результату.

Алексис спросил, не возражаю ли я против присутствия Димитриса Цанакопулоса, юриста при канцелярии премьер-министра.

– Нисколько, – ответил я. – Даже хорошо, что будет свидетель.

По всей видимости, разговор предполагался непростой.

Алексис уточнил, скоро ли откроются банки. Это был вопрос с подвохом. Он явно хотел обосновать свое решение о капитуляции. Я притворился, что не понимаю, сказал, что по итогам референдума следует немедленно приступить к распространению электронных векселей, обеспеченных будущими налогами и средствами от списания облигаций на балансе ЕЦБ.

– Без этих шагов, укрепляющих нашу позицию на переговорах, – пояснил я. – все 61,3 % разлетятся по ветру. Если объявить об этом сегодня же вечером, при такой поддержке избирателей, смею заверить, что Драги и Меркель очень быстро предложат нам справедливую сделку. Тогда банки откроются на следующий день. А если промолчать, нас раскатают в пыль.

Я добавил, что мне требуется всего пара дней, чтобы запустить эту систему через веб-сайт налоговой службы. Алексис сделал вид, что очень рад, и я продолжил:

– Эти 61,3 % являются нашим капитальным активом, которым нужно правильно воспользоваться. Вы должны проявить уважение к людям, которые сделали свой выбор на референдуме. К ним и к себе. После сегодняшнего голосования все стало очень просто. Либо вы возвращаетесь к нашему первоначальному плану и даете мне необходимые полномочия – либо сдаетесь.

Мы разговаривали долго. Вспоминали предыдущие месяцы, недели и дни. Я не собирался щадить самолюбие Алексиса, перечислил все его ошибки, указал, что члены «военного кабинета» регулярно ставят под угрозу наше дело и нередко сотрудничают с «Тройкой» и ее представителями. Потом прибавил, что один и вовсе ведет себя так, что впору говорить о коррупции.

С удивленным видом Алексис уточнил у Димитриса, вправду ли человек, которого я имею в виду, мог быть замешан в чем-то подобном. Димитрис ответил утвердительно.

Разговор получился сложным, поэтому я решил спросить напрямик: готов ли он уважать народную волю и вернуться к нашим первоначальным договоренностям – или выбросит белое полотенце?

Алексис ответил уклончиво, но, если откинуть словесную шелуху, становилось понятно, что сам он все больше склоняется к безоговорочной капитуляции. Впервые за все время беседы повысив голос, он произнес:

– Послушайте, Янис, вы единственный, чьи прогнозы подтвердились. Но проблема вот в чем: если бы любое другое правительство пошло на те уступки, на которые пошел я, «Тройка» давным-давно заключила бы сделку. Я дал им больше, чем давал Самарас, а они до сих пор жаждут наказать меня, тут вы совершенно правы. Давайте посмотрим правде в глаза, они не станут сотрудничать ни с вами, ни со мной. Не будем лукавить, они хотят от нас избавиться. При 61,3 % голосов меня они сейчас не тронут. Зато могут уничтожить вас.

– За меня не беспокойтесь, Алексис, – сказал я. – Лучше подумайте о тех людях, которые празднуют сегодня вечером на улицах и которых вы хотите предать. Если мы будем держаться вместе, если прибегнем к тактике сдерживания и покажем всем, что мы едины, никто не посмеет тронуть ни вас, ни меня. Мы могли бы предложить «Тройке» сделку, которую они смогут выдать в надлежащей упаковке за собственную идею, за собственный триумф.

Тут Алексис сделал признание, которого я никак не ожидал. Он сказал, что его пугает участь «Гуди»^[325], которая нам, возможно, уготована, если мы продолжим упорствовать. Имелась в виду казнь шести политиков и военных лидеров в 1922 году^[326]. Я посмеялся над его страхом: дескать, если нас казнят после того, как мы получили 61,3 % голосов, почетное место в истории нам гарантировано. Далее Алексис намекнул на возможность чего-то вроде переворота – мол, президент республики, Стурнарас, разведывательные службы и даже члены кабинета находятся «на низком старте». Я снова ободрил его:

– Да пусть творят, что хотят! За вами 61,3 % населения!

По словам Алексиса, Драгасакис пытался убедить его избавиться от меня, а также от всех представителей левой платформы и «Независимых греков» Камменоса, после чего сформировать правительственную коалицию с «Новой демократией», ПАСОК и «Рекой». Драгасакис уверял, что сразу после подписания соглашения с «Тройкой» не составит труда разорвать коалицию с оппозицией и вернуть меня. Я честно сказал, что это самая глупая идея, которую мне когда-либо доводилось слышать.

Он усмехнулся, как будто одобрительно, и емко охарактеризовал Драгасакиса словом, которое не принято воспроизводить в печати.

– Однако, согласитесь, есть нечто притягательное в идее действовать двумя способами, одновременно публично и тайно. Публично мы можем обратиться к кредиторам с позиции правых, провести перестановки в кабинете и как бы сказать им: «Мы послушные дети», а тайно от всех между тем готовить контрудар.

– Скользкая дорожка, Алексис, – ответил я. – Смотрите, сегодня народ проголосовал. Люди голосовали «против» не ради того, чтобы оно превратилось в «за». – Надо выйти к народу и повторить все то, что я сказал ранее в своем заявлении для прессы: результаты референдума не дают премьер-министру Греции полномочий на ведение переговоров с нашими европейскими партнерами по прежней схеме. – Назовите поименно Еврокомиссию, МВФ, даже ЕЦБ, чтобы всем было понятно, кого мы имеем в виду, когда говорим, что хотим совместного решения, но готовы сопротивляться до конца. Умоляю, ни слова о подготовке к партизанской войне в катакомбах. – Что бы мы ни решили делать сейчас, нужно делать это в открытую. Мы должны четко заявить, что работаем над созданием собственной валюты, это следовало сказать еще тогда, когда ЕЦБ закрыл наши банки. И надо однозначно объявить, что греческие облигации на балансе ЕЦБ будут реструктурированы в соответствии с греческим законодательством, по которому они выпускались.

– Им будет очень трудно это принять, Янис, – проронил Алексис.

– Вы ошибаетесь, если ждете решения от них, – ответил я. – Не стоит так думать, поверьте. Они нуждаются в решении не меньше нашего. Но сами ничего не предложат. Мы должны извлечь это решение силой. Потому требуется реальная угроза. Списание облигаций и собственная валюта – именно то, что нужно!

Беседа пошла по кругу, мы оба валились с ног от усталости. Наконец я не выдержал и бросил ему в лицо: раз уж он все равно намерен сдаться, пусть просто скажет мне это здесь и сейчас. Алексис ответил, что подумывает о перестановках в кабинете министров, чтобы избавить меня от преследований со стороны «Тройки», кредиторов и СМИ. Спросил, кто, как я думаю, должен заменить меня в министерстве финансов (причем было очевидно, что сам уже подобрал кандидатуру). Я решил ему подыграть, назвал имя человека, который, я не сомневался, согласится и справится: имя моего хорошего друга Евклида. Даже предложил, что поговорю с Евклидом и уговорю его согласиться. (Когда этот разговор состоялся, Евклид сделал вид, что ему нужно подумать.)

– А вам я предложу возглавить министерство экономики, чтобы вы и дальше сотрудничали с Евклидом, – подытожил Алексис.

– А Стафакис? – поинтересовался я.

– Он мне жутко надоел. Пусть валит к заднескамеечникам^[327].

– Нет, Алексис, мне это не интересно. Вы обратились ко мне в свое время потому, что я вел крестовый поход против государственного долга Греции, потому, что я предлагал способы его обуздать. Я живу мечтой о реструктуризации долга, о снижении целевых показателей бюджетного профицита, о прекращении политики жесткой экономии, о снижении налоговых ставок и перераспределении богатства и доходов. Остальное меня не интересует. Возглавить министерство экономики и распределять подачи от ЕС ради сохранения статуса министра – мне этого не надо. Помните, почему я вернулся сюда из Америки? Потому что вы попросили меня помочь освободить Грецию от финансовой кабалы. Я баллотировался в парламент не потому, что спал и видел себя депутатом, а потому, что не хотел быть технократом, неизбранным министром финансов. Я полагал, что так будет полезнее для дела. Теперь же, учитывая вашу позицию, у меня не осталось причин служить этому делу. Что ж, пускай этим займется кто-то другой. Я буду помогать ему и вам в парламенте по мере своих возможностей.

– Как насчет какого-то другого министерства? Быть может, министерства культуры? Вы с Данаей столько знаете о культуре! – Алексис снова усмехнулся. – В любом случае, найдется немало постов, где вы пригодитесь.

– Алексис, вы снова путаете меня с другими. Мне безразличны должности. Меня волнует лишь одно, и вы знаете, о чем я говорю!

– Ладно, давайте отдохнем, а потом обсудим все варианты.

– Тут нечего обсуждать, – возразил я. – У нас нет времени. Вам многое нужно сделать.

Когда я вышел из его кабинета, Даная сразу спросила, что случилось.

– Сегодня любопытный день, – сказал я. – Сегодня правительство свергло свой народ.

Больше не министр

Вернувшись в квартиру, я пересказал свою беседу с Алексисом на камеру Данаи и проспал пару часов, прежде чем написать свое седьмое и последнее заявление об отставке. Вычитал несколько раз, а затем разместил этот текст в своем блоге под названием «Больше не министр». Это оказался один из самых сложных образчиков прозы, которые мне довелось сочинять.

С одной стороны, я должен был предупредить народ, греческий демос, ведь его наказу предстояло вскоре превратиться в ничто. С другой стороны, я чувствовал себя обязанным сохранить те прогрессистские импульсы, который наличествовали в нашем правительстве и в СИРИЗА. Я продолжал твердо верить в то, что мои товарищи, тот же Евклид, к примеру, обладающие положением в партии (которого у меня не было), не подпишут акт о капитуляции, составляемый Алексисом и Драгасакисом. Уход второго министра финансов за пару месяцев – если считать, что Евклид откажется участвовать в очередной бессмысленной и жестокой финансовой сделке – может привести к расколу в правительстве и в партийных рядах, что, в свою очередь, может закончиться новыми выборами, которые способны еще сильнее понизить шансы на реализацию воли 61,3 % избирателей. Следовало продемонстрировать стойкую приверженность результатам голосования и призвать к единству. В итоге у меня сложился следующий текст.

Как и всякая борьба за демократические права, исторический отказ от ультиматума Еврогруппы, выставленного нам 25 июня, подразумевал высокую цену. Поэтому крайне важно, чтобы социальный капитал, обретенный нашим правительством благодаря замечательному голосованию «против», был немедленно инвестирован в «да» применительно к заключению достойного соглашения – такого, которое будет охватывать реструктуризацию долга, ослабление политики жесткой экономии, перераспределение в пользу нуждающихся и реальные реформы.

Вскоре после оглашения результатов референдума мне стало известно, что некоторые участники Еврогруппы и наши «партнеры» высказываются за мое… «устранение» с заседаний; наш премьер-министр счел эту идею потенциально полезной для достижения соглашения. По этой причине я покидаю министерство финансов.

Я вижу своим долгом помогать Алексису Ципрасу использовать, как он посчитает нужным, тот капитал, которым греческий народ поделился с нами на вчерашнем референдуме.

Я горжусь тем, что меня ненавидят кредиторы.

Мы, левые, знаем, как действовать коллективно, не заботясь о привилегиях и должностях. Я полностью поддерживаю премьер-министра Ципраса, нового министра финансов и наше правительство.

Чествование отважного народа Греции и хвалы тому твердому «нет», которым этот народ подарил надежду демократам во всем мире, только начинаются.

Теперь мне кажется, что стоило конкретизировать свои претензии к Алексису и недвусмысленно охарактеризовать его намерения. Но я по-прежнему доверял (увы, зря) многим коллегам по правительству – в первую очередь Евклиду, думал, что они справятся с предотвращением капитуляции по образу и подобию правительства Самараса. Впрочем, трудно сказать, прислушались бы к моему предупреждению или нет. Все, с кем я разговаривал после, прекрасно понимали, что именно произошло в тот момент, когда они услышали, что я подал в отставку в ночь нашего триумфа.

Помимо кредиторов и их сторонников, еще один человек откровенно обрадовался этому моему решению. Услышав в новостях, что я подал в отставку, моя дочь Ксения, которая приехала из Австралии повидать меня двумя неделями ранее, но с которой мы едва пересекались, рано утром подошла ко мне и сказала: «Слава богу, папа. Почему ты так долго тянул?» Это вы, верно?

В последующие дни я наблюдал, как Алексис стремительно ведет дело к капитуляции. Не желая оказаться фактором раздора для партии и для правительства, которые все еще могли восстать против собственного руководства, я хранил молчание на протяжении нескольких недель. Но восстания не случилось. Торя дорогу к третьему кредиту, Алексис на саммите стран еврозоны 13 июля подчинился требованиям «Тройки» и подписал греческий вариант Версальского договора (который когда-то именовал заговором против демократии). А чем покорнее он принимал предписания кредиторов, тем жестче становились нападки на меня.

Недели подряд меня высмеивали за то, что я ввязался в конфликт с «Тройкой», не располагая тактикой сдерживания. Когда же я не выдержал и объяснил, что на самом деле у меня имелась хорошо спланированная тактика, суть которой описана в главе 4, но Алексис помешал мне ее использовать, внезапно все те, кто раньше смеялся над моей глупостью, принялись наперебой обвинять меня в измене^[328]. Обвинение в предательстве национальных интересов, впервые выдвинутое в 2010 году, переросло в полноценную гражданскую кампанию по созыву особого трибунала^[329].

На момент написания этих строк меня по-прежнему обвиняют в преднамеренном оттягивании подписания соглашения с «Тройкой» ради закрытия банков; якобы я в сговоре с Вольфгангом Шойбле планировал ввести параллельную валюту и тем самым подтолкнуть Грецию к выходу из еврозоны. Вообразите: если бы солдат, вернувшихся из Дюнкерка в июне 1940 года, встретили в Великобритании обвинением в том, что они развязали Вторую мировую войну, а Берлин одновременно восхваляли бы за рациональность и восстановление порядка!^[330] Сущая нелепость – обвинять меня в измене и выказывать уважение к тем, кто делал все возможное, чтобы закрыть банки Греции и подтолкнуть нас к «Грекситу»!

Мотивы «Тройки» и греческой олигархии очевидны. Долг означает власть кредитора над должником, а неприемлемый долг дает кредиторам непомерную власть. «Греческая весна» ненадолго лишила кредиторов нашей страны и их внутренних агентов этой власти. Поэтому те 61,3 % избирателей, что проголосовали «против» на референдуме, следовало дискредитировать, выставить народом, сбитым с толку оппортунистами. Раз Алексис покаялся, все шишки обрушились на меня.

Функционеры «Тройки», такие как Клаус Реглинг и Яннис Стурнарас, всерьез утверждают, что моя деятельность стоила греческой экономике около 100 миллиардов евро. Это говорят те же самые люди, которые несут ответственность за накопление долгов обанкротившейся Грецией посредством «спасительных» кредитов 2010 и 2012 годов; в итоге к 2015 году единственным решением было сократить наш долг на 100 миллиардов евро. Я прямо сказал об этом греческому народу, и нас избрали в том числе во имя решения данной задачи. Но «Тройка» не желала признавать свою вину, а потому разгромила наше правительство, чтобы извратить картину. Обычная история для Греции. Те же политические партии, банкиры и владельцы СМИ, которые требовали, чтобы я подписал соглашение с «Тройкой», протестовали против повышения налогов, которое повлекло за собой подписание этого соглашения. Те же люди, которые устроили банковскую лихорадку, обвиняли в ней меня. Журналисты, высмеявшие меня после отстранения от переговоров в апреле, принялись в мае и июне рассуждать, что я виноват в тупике, в который зашли эти переговоры. Те же люди, которые хотели увидеть меня на скамье подсудимых по обвинению в государственной измене за «торговлю» местом Греции в еврозоне, восхищались Марио Драги и Вольфгангом Шойбле, двумя финансистами, что поставили под угрозу целостность еврозоны, закрыв греческие банки. Друзья спрашивали и спрашивают нас с Данаей, как мы справляемся с таким давлением, особенно в Греции. Я обычно отвечаю, что мне льстит антипатия таких людей.

Что ж, настало время кое в чем признаться. Я неуязвим для нападок и критических стрел «Тройки», к которым был и остаюсь готов, но меня ранила и продолжает ранить критика со стороны бывших коллег – моих товарищей по парламенту, которые остались в правительстве и согласились на третий «спасительный» кредит.

Началось все с молчания. Когда оппозиционные депутаты дружно и гневно клеймили меня за то, что я поставил страну на колени, депутаты СИРИЗА смотрели в пол и отмалчивались. Затем некоторые из них начали присоединяться к оппозиции, утверждать, что было большой ошибкой доверить мне министерство финансов. Потом бывшие коллеги по кабинету министров стали рассказывать разные истории, которые противоречили друг другу. По одной версии, я хотел подговорить Алексиса на капитуляцию перед «Тройкой» в феврале 2015 года, а по другой – на мне лежала вина за «бесполезное и бессмысленное» столкновение с кредиторами в том же месяце. Некоторые зашли настолько далеко, что поддержали требование судить меня особым трибуналом. Алексис и Евклид по большей части позволяли этим обвинениям какой-то срок «покрутиться» в информационном пространстве, прежде чем вмешаться, причем с подозрительным запозданием, и опровергнуть обвинения (даже похвалить меня сквозь зубы). Что бы я ни натворил, говорили они, мошенником меня, по крайней мере, не назовешь; абсурдно обвинять во всем одного Варуфакиса.

Думаю, отчасти такое поведение объясняется тем, что те же самые депутаты и министры голосовали за законопроекты, которые, как они прекрасно знали, были гибельными для страны, принятие которых противоречило всем их предвыборным лозунгам. Когда человек верит в одно, но добровольно или по принуждению ему приходится отстаивать противоположное, возникает когнитивный диссонанс. В конце концов такой человек, чтобы преодолеть внутренний конфликт, вынужден, как Уинстон Смит из романа Оруэлла, менять свое мнение. Но эмоциональные последствия подобного стресса необходимо каким-то образом ослабить, следовательно, кто-то другой должен принять на себя вину. Поскольку именно меня «Тройка»-победительница выбрала на роль козла отпущения, я стал таковым и для моих капитулировавших товарищей.

Разумеется, это не вся история. Помню, мой отец сказал мне, когда понял, что я по молодости тяготею к идеологии левого толка: «Когда я сидел в концлагере за то, что был коммунистом, то знал – возьми наша сторона верх в гражданской войне, я оказался бы там же, только с другими охранниками». После отставки, сталкиваясь с откровенной ложью и вопиющей беззастенчивостью бывших товарищей, я регулярно вспоминал эти слова отца.

Составление окончательного баланса «греческой весны» 2015 года может показаться непростой задачей. Но все просто. В четверг, 23 июля 2015 года, я получил двойной опыт, который помещает сюжет этой книги в надлежащий контекст.

В тот день у меня в плане стояли две встречи, обе утром и обе с корреспондентами международных СМИ. Первая, после десяти утра, состоялась в офисе, который размещался в полуразрушенной аркаде возле площади Синтагма. Когда я выходил, в аркаде меня встретили телекамеры, орава журналистов требовала интервью. Как я уже рассказывал, мужчина средних лет начал обвинять меня в том, что я разрушил его бизнес, закрыв греческие банки. Я попытался было вступить с ним в диалог, но ему явно хотелось, что называется, отвести душу, выкрикивая оскорбления, поэтому я попрощался и направился к выходу из аркады, где был припаркован мой мотоцикл. Мужчина шел за мною следом, продолжая изрыгать проклятия. Заголовки вечерних газет гласили: «За Варуфакисом гнался разгневанный бизнесмен, чью жизнь поломал бывший министр».

Чуть позже состоялась вторая встреча – в Национальном саду, сразу за парламентом: фотосессия для немецкого журнала, который хотел опубликовать обширное интервью со мной по поводу Еврогруппы и общего состояния Европы. Недалеко от места съемок играли двое ребят. Я мысленно отметил, что одеты они скромно и никто, похоже, за ними не присматривает. Младший, лет пяти, вспомнил, видимо, что видел меня по телевизору, но не вспомнил, как меня зовут. Он ткнул старшего – тому было лет восемь – и попросил узнать, кто это. Старший сразу меня узнал. Как ни удивительно, он меня похвалил. «Знаешь, кто это? – спросил он своего брата, указывая на меня. – Тот самый, кто дал нашей маме карточку, на которую она покупает еду в супермаркете. Двести евро в месяц! – Он явно гордился тем, что запомнил цифру. Тут он повернулся ко мне и уточнил: – Это ведь вы, верно? Это вы?»

– Мы старались, как могли, – ответил я и обнял мальчика. Никто не стал свидетелем этой сцены, за исключением немецкого фотографа, который не понимал нашего разговора на греческом языке, и оттого мне было еще приятнее.

Тем вечером дома я болтал с Данаей и приятелем-журналистом, а в стороне бубнил телевизор. Когда на экране появился разгневанный бизнесмен, кричащий на меня, наш друг подметил кое-что любопытное.

– Когда камера стоит неподвижно, а вы вдвоем удаляетесь от нее, твой голос затихает, а его – нет. – Наверное, техническая накладка, предположил я. – Да брось! Они просто наложили звук на картинку. Тебя подставили!

– Не в первый раз, – ответил я, почему-то испытав облегчение.

Едва наш друг ушел, а Даная легла спать, я проверил электронную почту – и наткнулся на письмо от испанской журналистки, которая привела Ламброса, бездомного переводчика, в нашу квартиру прямо перед выборами в январе 2015 года. Журналистка писала, что Ламброс на основании закона, который я провел через парламент, добился скидки на арендную плату. Имелся в виду тот же самый закон, который помог матери двух мальчиков из сада получить банковскую карту, тот самый закон, из-за которого так расстроились Деклан Костелло и прочие акулы «Тройки», который им так хотелось отменить. Письмо журналистки заканчивалось так: «Ламброс просил передать вам, что завтра он переезжает в свою новую квартиру и очень гордится вами; он всегда и во всем готов вас поддерживать».

Когда слышишь подобное, остается лишь считать, что тебя удостоили незаслуженных привилегий.

Эпилог

В середине августа 2015 года Алексис и Евклид внесли в парламент законопроект об одобрении третьего кредита и дополнявшего это соглашение «Меморандума о взаимопонимании». Собравшись к 9 часам утра, мы получили на руки свыше тысячи страниц текста – стилистика которого заставляла заподозрить, что его перевел с английского «Тройки» на греческий автоматизированный сервис вроде Google Translate; этот массив текста предстояло просмотреть за ночь, поскольку голосование назначили на следующее утро. Всю ночь напролет в парламенте – мое долгое бдение больше смахивало на поминки, чем на дебаты – я изучал «Меморандум о взаимопонимании».

Нас брали за горло с первой же страницы: греческие власти обязывались согласиться со всеми требованиями кредиторов, без каких-либо встречных обязательств со стороны «Тройки», без какой-либо уступки взамен; налицо было абсолютное подчинение, которое никогда не одобрит никакой суд. Вне себя от ярости, я всю ночь готовил комментарии к тексту МВ^[331]. К 9 утра 118 депутатов от СИРИЗА и 114 сторонников «Тройки» из числа оппозиционеров смирились с новым приговором для страны-банкрота. Я был среди тех 32 депутатов СИРИЗА, кто проголосовал против; еще 11 человек воздержались.

Как и ожидалось, последствия этого шага оказались катастрофическими. Все налоги взлетели до небес, НДС повысили на все – на продукты, отели, книги, лекарства, коммунальные услуги. Предприятия малого, среднего и крупного бизнеса обязали платить больше в систему социального обеспечения; что просто поразительно, им пришлось немедленно заплатить полную сумму предполагаемой величины налога за следующий год. Урезали, разумеется, те крошечные подачки, которые доставались пенсионерам, получавшим менее 300 евро в месяц, да и остальные пенсии (почти все) сократили. Все имевшиеся активы государства выставили на продажу под эгидой нового фонда, который контролировала непосредственно «Тройка». Список мучений, что обрушились на Грецию, казался бесконечным. Вообще-то подобные меры навязывают хилой экономике в том случае, когда хотят ее уничтожить.

Несколько месяцев спустя на конференции в Италии Йенс Шпан, заместитель Вольфганга Шойбле, отчитал меня за мои слова – я публично обмолвился, что третья кредитная программа является современным примером «дипломатии канонерок». Разве греческий парламент не проголосовал за кредит подавляющим большинством голосов? – осведомился Шпан. Конечно, проголосовал, ответил я. Вот только согласие под принуждением, когда не можешь ответить «нет», есть форма рабства, о чем давным-давно говорят феминистки и борцы за гражданские права.

Вскоре после моей отставки я получил два тревожных телефонных звонка. Первый был от Панайотиса Даниса, с которым мы создали в министерстве финансов команду «неприкасаемых», отвечавшую за разработку алгоритма автоматизированного поиска налоговых мошенников. «Они вот-вот нас разгонят, – сообщил Данис. – А ведь мы уже почти готовы назвать поименно сотни тысяч уклонистов, задолжавших государству миллиарды!» Я заглянул в «Меморандум о взаимопонимании». Под завалами бюрократического словоблудия там пряталось указание создать налоговую службу, подчиненную «Тройке», включить в ее состав команду Даниса и тем самым фактически дезавуировать работу последней. Воспользовавшись полномочиями члена парламента, я выступил с речью, предостерегая от этих действий. «Мы обеспечили правительству фантастическую возможность одним ударом покончить с практикой уклонения от уплаты налогов, пополнить бюджет весьма внушительной суммой и хотя бы отчасти восстановить социальную справедливость. Не приносите эту возможность в жертву МВ!» Евклид молча слушал с министерской скамьи. Мои коллеги-депутаты от СИРИЗА глядели на меня, как на деревенского дурачка, который выбалтывает постыдные секреты. Пресса и подавно не раскрывала рта. К осени Данис подал в отставку, передав отчет о плодах своих трудов Алексису. А продолжавшая уклоняться от уплаты налогов олигархия, при помощи своего надежного друга – «Тройки», снова осталась безнаказанной.

Второй звонок был от Антониса Стергиотиса, которого я назначил главой регулятора, контролирующего индустрию азартных игр (его назначение совпало по времени с охлаждением моих отношений с Рубатисом). Антонис поведал схожую историю: отраслевое лобби, при поддержке канцелярии вице-премьера и при попустительстве министерства финансов, настаивало на отмене ограничительных мер, которые мы когда-то ввели, чтобы остановить губительную эпидемию игровых автоматов и лотерей. К концу года Стергиотис уволился, а следом были сняты все ограничения, которыми мы стремились обуздать тех, кто пытался наживаться на отчаянии нашего обнищавшего населения. Либеральный истеблишмент?

Я продолжал гордиться своей причастностью к «греческой весне» и радоваться тому, что сумел, пусть ненадолго, напугать безответственных и бесчеловечных кредиторов Греции, однако наше поражение обошлось нам дорого. Экономический «счет» за это поражение предъявили, конечно, наиболее уязвимым слоям греческого населения. А политический «счет» пришлось оплачивать прогрессистами по всему миру, чей боевой дух рухнул, когда они увидели, что СИРИЗА приняла догму «АН» («Альтернативы нет!») столь же охотно, как и Уинстон Смит, герой Оруэлла, вдруг сообразивший, что он любит Старшего Брата. Впрочем, поражение всегда легче перенести, если воспринимать его лишь как эпизод более масштабной схватки.

«Наблюдать за попытками Европейского союза справиться с кризисом – почти все равно что, смею сказать, следить за действием пьесы «Отелло»: ты не перестаешь гадать, почему правители столь склонны обманываться… В этой титанической битве за целостность и душу Европы силам разума и гуманизма противостоит растущий авторитаризм». Я произнес эти слова в 2013 году в речи под названием «Грязная война за целостность и душу Европы»^[332]. Чуть менее чем через год после моей отставки народ Великобритании проголосовал за выход из состава ЕС. Затем, в ноябре 2016 года, Дональд Трамп занял Белый дом. Ксенофобы-евроскептики проявляли себя повсеместно – во Франции, в Германии, в Нидерландах, в Италии, Венгрии и Польше. Скандальное обращение с беженцами, что высаживались на побережье Греции, виделось симптомом тех же перемен. А политологи и власть имущие наконец-то обеспокоились этим неожиданным вызовом либеральному истеблишменту.

Поскольку совсем недавно вырвался из интенсивного взаимодействия с этим истеблишментом, я с полным основанием мог утверждать, что слово «либеральный» применительно к нему добавляется совершенно зря. Некогда либеральный проект был готов «заплатить любую цену, нести любое бремя, встречать любые трудности, поддерживать любого друга, противостоять любому врагу, дабы обеспечить выживание и торжество свободы, надежды и справедливости», – цитируя берущие за душу слова Джона Ф. Кеннеди. Истеблишмент же, который с легкостью попирает правду и спокойно, даже буднично ликвидирует демократический мандат, навязывая провальные (о чем прекрасно известно его функционерам) политики, не может считаться либеральным. Ввергнуть в нищету Джилл, чтобы помочь Джеку^[333], – это не принцип либерализма. Нет, не либерализм, ни даже неолиберализм подчинил себе европейский истеблишмент – и никто этого не заметил.

Дополнявший третий кредит «Меморандум о взаимопонимании», который я читал и комментировал тем вечером в парламенте, начинался так: «Греция обратилась к своим европейским партнерам с просьбой оказать поддержку для восстановления устойчивого роста, создания рабочих мест, уменьшения социального неравенства и устранения рисков финансовой стабильности страны и еврозоны. Настоящий Меморандум о взаимопонимании (МВ) подготовлен в ответ на просьбу Греческой Республики от 8 июля 2015 года…»

Жертву заставили притвориться, будто она жаждет наказания, а кредиторы всего-навсего охотно откликнулись на эту просьбу. Точно так же, как некий американский офицер в годы вьетнамской войны заявил, что конкретный населенный пункт следует разрушить, чтобы спасти его от вьетконговцев, финансовые шарахания Греции публично одобрялись как разумный способ вернуть «заблудившийся народ в лоно цивилизации». В каком-то смысле Греция удостоилась того же обращения, какое получают британские бедняки, когда пытаются настаивать на положенных им льготах в центрах занятости: им приходится унижаться и покорно повторять «душеспасительные» фразы вроде следующей: «Мои единственные ограничения – это те, которые я сам установил для себя»^[334].

Иллюзии сгорели на погребальном костре после финансового краха 2008 года и разразившегося позже кризиса евро, а европейский истеблишмент в итоге утратил всякое представление о сдержанности. Я воочию наблюдал события, которые могу описать только как беспощадную классовую войну – страдали слабые и обездоленные, а правящие круги продолжали скандально процветать. Например, я обратил внимание на то, что некоторые сотрудники моего министерства (скажем, председатель, генеральный директор и члены правления Греческого фонда финансовой стабильности) получали, на мой взгляд, возмутительно высокие зарплаты. В целях экономии, а также ради восстановления социальной справедливости, я воспользовался полномочиями, которыми наделял меня закон, и объявил о сокращении их заработной платы на 40 % – в соответствии со средним падением заработной платы по Греции с начала кризиса 2010 года. Генеральный директор фонда, которому платили 180 000 евро – это в стране, где верховный судья получает не более 60 000 евро, а зарплата премьер-министра составляет 105 000 евро в год, – теперь получал 129 000 евро (все равно немалая сумма по меркам Греции, охваченной кризисом). Как думаете, поддержали ли мое решение наши кредиторы, мечтавшие сократить расходы моего министерства на заработную плату и пенсии? Ничего подобного! Вместо этого Томас Визер неоднократно писал мне от имени «Тройки» и требовал отменить это решение. Почему? Потому что эти зарплаты доставались функционерам, которых «Тройка» считала своими. После моего ухода из министерства упомянутые зарплаты выросли на 71 %, конкретно генеральный директор фонда стал получать 220 000 евро ежегодно.

Вот что происходит, когда люди, обладающие неподкрепленной властью, теряют легитимность и уверенность в себе: они начинают мстить. Не желая более конкурировать на интеллектуальном и идеологическом поприщах, истеблишмент принялся искоренять «вольнодумство», прибегать к карательным мерам, которые, о чем все знали, обернутся экономическими потерями и уменьшением свобод. Истеблишмент использовал грубую силу для навязывания политики, которую вряд ли одобрили бы даже Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер. Ощущая же нарастание негодования в свой адрес, истеблишмент хватался за, назовем их так, перформативные заклинания^[335], наподобие греческого «Меморандума о взаимопонимании», и ликвидировал всякое пространство для дискуссий и критических расследований. Если коротко, он сделался совсем не либеральным.

В ходе переговоров с нашими кредиторами я часто предупреждал их, что губить Грецию не в их интересах. Если задушить демократические, «европеанистские», прогрессистские устремления, то по мере углубления кризиса в стране станет формироваться ксенофобский, антилиберальный, анти-«европеанистский» националистический интернационал. Именно так и случилось после разгрома «греческой весны». Как же так называемый либеральный истеблишмент отреагировал на националистическую реакцию, спровоцированную его собственными антилиберальными действиями? Как отцеубийца, который молит суд о снисхождении, мотивируя свою мольбу тем, что он, видите ли, осиротел.

Нежелательные подтверждения

До кризиса, будучи ученым, что сочинял заумные научные статьи и ценил каждую свободную минуту, я стремился избегать общения с двумя типами людей – с последователями и с врагами. После пребывания в правительстве я обзавелся изрядным количеством тех и других, но вокруг меня мало людей, готовых внимательно выслушать, прежде чем соглашаться или не соглашаться со мною. Об этом я сожалею. Но нисколько не сожалею о своем решении войти в правительство ради противостояния глупости континентального масштаба. Как-то один американский журналист спросил: «Разве не глупо браться за работу по искоренению глупости?» Я ответил: «Нет, если вы не цепляетесь за свою работу, если для вас она именно средство против глупости».

Обвинения типа «Вы поставили на кон страну и проиграли» не выдерживают критики. Я исходил в первую очередь из того, что, как министр финансов обанкротившейся страны, не имею права рисковать ее будущим. И не рисковал. Нельзя называть азартной игрой политическую позицию, которая остается оптимальной вне зависимости от действий вашего противника. Сопротивляться навязыванию третьего кредита было правильно, и не важно, согласились бы кредиторы гарантировать нам стабильность или предпочли бы изгнать нас из еврозоны. Сами мы отдавали приоритет первому варианту, но и второй был намного лучше капитуляции. Обвинения в том, что мы слишком долго сопротивлялись кредиторам, тоже необоснованны: даже Вольфганг Шойбле, напомню, сказал мне, что отказался бы подписать кредитное соглашение на моем месте.

Однажды, в марте 2016 года, я провел несколько часов в посольстве Эквадора в Лондоне с Джулианом Ассанжем. Мы слушали запись телефонного разговора между Поулом Томсеном и главой греческой миссии МВФ. С горьким удовлетворением я услышал, как Томсен подтвердил все мои заявления о неприемлемости третьего кредита. Еще я услышал, как он страстно настаивает на правильности финансовых целей, за которые я когда-то бился, – а Томсен отмахивался, что любопытно, от этих целей на заседаниях Еврогруппы^[336]. Оправдания побежденных мало кому интересны, но, по крайней мере, они позволяют подготовиться к дальнейшей охоте на ведьм, когда многие старались обелить тех, кто отказался от выполнения нашего плана на полпути, и горячо защищали нелиберальный истеблишмент, ответственный за то, что мы вообще вынуждены были задуматься о таком плане. Ни одна страна не является островом

Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий – часть континента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа…

Джон Донн

Обращения к Господу в час нужды и бедствий

Размышление XVII^[337]

Благодарности

Чтобы поблагодарить всех тех, кто заслуживает слов признательности за появление подобной книги, потребуется, пожалуй, даже больше страниц, чем уже мною написано. Буду исходить из того, что все эти люди сами знают, насколько я им благодарен, и ограничусь всего двумя конкретными благодарностями: Уиллу Хаммонду, моему редактору, чьими настойчивостью, мастерством и терпением я бесстыдно пользовался; и Кристин Лагард, чья метафора о взрослых в доме часто повторялась на страницах моей книги. Приложения Приложение 1

Приложение 3

Примечания

1

Отсылка к фрагменту из «Истории» Фукидида: «Ведь вам, как и нам, хорошо известно, что в человеческих взаимоотношениях право имеет смысл только тогда, когда при равенстве сил обе стороны признают общую для той и другой стороны необходимость. В противном случае более сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиниться» (пер. Г. Стратановского). – Здесь и далее примеч. ред.

Вернуться

2

У. Шекспир. «Макбет», акт III, сцена 4 (пер. Ю. Корнеева).

Вернуться

3

Отсылка к названию романа Д. Стейнбека «Зима тревоги нашей» (1961), тема которого – моральный упадок Америки; само название романа – цитата из трагедии У. Шекспира «Ричард III» (в русском переводе М. Лозинского – «Зима тревоги нашей позади, / К нам с солнцем Йорка лето возвратилось»).

Вернуться

4

Через несколько месяцев после моей отставки мой хороший друг и коллега-ученый Тони Аспромургос, узнавший об этих беседах с Ларри Саммерсом, подтвердил мои подозрения; он прислал мне цитату из рассказа сенатора Элизабет Уоррен, датированную 2014 годом:

Поздно вечером Ларри откинулся на спинку стула и дал мне совет… Он подал все следующим образом: у меня есть выбор. Я могу стать либо инсайдером, либо аутсайдером. Последним позволено говорить все, что им заблагорассудится. Но их не слушают те, кто находится «внутри». Зато инсайдеры получают доступ в круги влияния и обретают возможность продвигать свои идеи. Люди – могущественные люди – начинают прислушиваться к их словам. При этом инсайдеры вынуждены соблюдать одно нерушимое правило: они не критикуют других инсайдеров. В общем, меня предупредили.

Цит. по: John Cassidy (2014), ‘Elizabeth Warren’s Moment’, New York Review of Books, Vol. 61 (no. 9), 22/5–4/6/14, p. 4–8.

Вернуться

5

Отсылка к названию романа Д. Стейнбека «Гроздья гнева», которое само восходит к фрагменту из Откровения Иоанна Богослова (Откр. 14:10, 18–19), где говорится о «вине ярости Божией»: «…Ангел, имеющий власть над огнем, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нем ягоды. И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия…»

Вернуться

6

В кейнсианской модели экономики цикл обычно интерпретируется как колебания основного тренда развития.

Вернуться

7

Это знаменитое высказывание Б. Бернанке прозвучало в 2004 году.

Вернуться

8

Цитаты из каталога выставки Данаи Страту 2012 года «Пора открывать черные ящики!».

Вернуться

9

Такова точка зрения автора, по всей видимости, исходящего из того, что с декабря 1944-го по январь 1945 года в Афинах происходили столкновения между сторонниками компартии Греции и правительственными силами, которых поддерживал британский экспедиционный корпус, то есть между условными «Советами» и не менее условным «Западом».

Вернуться

10

Треть из 110 миллиардов евро поступила от МВФ, то есть от налогоплательщиков государств-членов МВФ, иначе говоря, от налогоплательщиков большей части мира. Остаток предоставили налогоплательщики ЕС.

Вернуться

11

Под определением «программа» скрываются принудительные меры «Тройки» по бюджетной консолидации и реформам (так называемые условия выделения «спасительного» кредита), целью которых декларировалось восстановление экономики Греции и способности ее правительства заимствовать средства у частных инвесторов. На самом деле она подразумевала радикальное сокращение заработной платы и льгот, повышение налогов и распродажу «семейного серебра» ради выгоды кредиторов. Также обратите внимание, что Лагард сказала «они», а не «мы». Это лишнее подтверждение того факта, что МВФ последовательно отвергал ряд важных условий, навязываемых Греции европейскими членами «Тройки». Тем не менее, эти разногласия никогда не побуждали фонд применить право вето. В конечном счете, пускай официальные лица МВФ выразили свою озабоченность и даже принесли извинения Греции, фонд осознанно поддерживал абсурдные решения европейских держав.

Вернуться

12

Греческие государственные облигации торговались за 19 % от их стоимости, из чего следовало, что немецкие банки, которые хотели избавиться от греческого долга и перепродать эти облигации инвесторам, теряли бы при продаже 81 процент стоимости бумаг.

Вернуться

13

См.: http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/europe/eu/10874230/Jean-Claude-Juncker-profile-When-it-becomes-serious-you-have-to-lie.html.

Вернуться

14

Маркс К. «Критика Готской программы»: «На высшей фазе ком-мунистического общества… можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: «Каждый по способностям, каждому – по потребностям». До Маркса этот лозунг использовали французский социалист Л. Блан и утопист Э. Кабе.

Вернуться

15

Эти цифры отражают тот факт, что Германия обеспечивала около 27 % общего дохода еврозоны, Франция – около 20 % и так далее.

Вернуться

16

МВФ находился в несколько ином положении, поскольку Кристин Лагард ощущала огромное давление со стороны неевропейских участников фонда, которые требовали вернуть каждый пенни, выделенный Афинам по кредиту. Эти участники (например, Бразилия) сильно злились на европейское руководство МВФ за втягивание фонда в «рукопашную», до которой им самим не было дела, за нарушение устава МВФ – и за угрозу их деньгам.

Вернуться

17

Данное заявление миссис Тэтчер делала часто и разными словами. Например, в интервью «Темза Ти-ви» (программа «На неделе», 5 февраля 1976 года) она сказала: «…а правительства социалистов традиционно творят финансовый беспорядок. У них [социалистов] всегда заканчиваются чужие деньги. Это для них вполне характерно».

Вернуться

18

Как будто этого было недостаточно, на каждый доллар, фунт стерлингов или евро, к которым имелся доступ у европейских банков, они одолжили минимум сорок. С учетом такого так называемого коэффициента кредитного плеча в соотношении 40:1, расчеты показывают, что если хотя бы всего 10 % оказались невозвратными, кому-то пришлось бы предоставить банкам 2,25 триллиона долларов, иначе банкоматы бы опустели, а сами банки закрылись бы навсегда.

Вернуться

19

Перевод Ю. Корнеева.

Вернуться

20

Одним из них на самом деле был Яннис Драгасакис, которому предстояло стать вице-премьером в том правительстве СИРИЗА, где я занимал пост министра финансов.

Вернуться

21

Для иллюстрации: в 2015 году британское казначейство погасило облигацию, выпущенную в разгар кризиса «пузыря Южных морей» 1720-х годов.

Вернуться

22

Уже в начале 2008 года доходы повышались на приятные глазу 5,8 % в год, тогда как долг увеличивался лишь на 4,4 % ежегодно.

Вернуться

23

Государство часто заимствует у иностранных банков и передает средства подрядчикам на строительство автострад и тому подобного.

Вернуться

24

С 5,8 % роста годом ранее произошло падение на 4,5 %. Между тем объемы задолженности увеличились на 5,7 % по сравнению с 4,4 % в прошлом году.

Вернуться

25

Цитата из предвыборной речи 1930-х годов (писатель баллотировался на пост губернатора Калифорнии). Экономист П. Кругман в своих работах приписывает это высказывание публицисту Г. Менкену, но, вероятно, налицо некая путаница, поскольку Менкену принадлежит схожее по смыслу высказывание: «Не следует спорить с человеком, работа которого в том, чтобы его нельзя было переубедить».

Вернуться

26

Любопытно прикинуть, как отреагировала бы на политику жесткой экономии британская экономика. К 2010 году государственный долг Великобритании составлял почти 80 % (четыре пятых) национального дохода. При этом общие расходы правительства Великобритании составляли около половины национального дохода. Теперь предположим, что канцлер Осборн поддался соблазну ввести меры жесткой экономии и впал в безумие, сократив государственные расходы наполовину, то есть на четверть национального дохода. Столь кардинальное уменьшение государственных расходов снизило бы национальный доход как минимум на пятую часть. Внезапно государственный долг вырос бы с четырех пятых до четырех четвертей, то есть до 100 % национального дохода, даже не считая тех государственных денег, которые «полагалось» перечислить банкирам Сити. Вот почему жесткая экономия в периоды консолидации частного сектора проваливается вследствие стремления к заявленной цели – к консолидации государственного долга.

Вернуться

27

Действительно, цифры весьма показательны. За первые два года работы в казначействе (2010–2012) Осборн фактически увеличил государственные расходы на 6,9 %. В этом отношении правительство Кэмерона и Осборна вообще избегало жесткой экономии. Меры последней использовались ими для маскировки существенного перераспределения расходов и снижения налогов, на благо богатым и во вред обездоленным слоям населения. Если проще, 20 % «наверху» жировали, а 20 % «внизу» пришлось страдать сильнее прежнего.

Вернуться

28

Распоряжение выпустили не сразу. Это случилось несколько дней спустя, в моем присутствии, когда я участвовал в мероприятии вместе с этим министром. Когда шоу закончилось, он, возмущенный моей критикой, гневно обрушился на продюсера: «Мы платим вам зарплату, а вы продолжаете приглашать его, чтобы он нас донимал? Чтоб ноги его тут больше не было!» После этого меня перестали приглашать. Однако, к моему большому удивлению, продюсер ERT позвонила мне несколько недель спустя и позвала на эфир на следующий день. Я ответил, что, безусловно, рад этому любезному приглашению, но, возможно, им следует хорошенько подумать – ведь мое имя внесено в черные списки. Реакцию продюсера можно описать как здоровое недоверие: «Да вы что! Дни фашизма на ERT давно миновали!» Ладно, согласился я, но на всякий случай поспрашивайте коллег; если вы все равно захотите меня позвать после этого, просто позвоните, и я приду. Через два часа мой телефон снова зазвонил. Продюсер грустно призналась: «Простите, я была в декретном отпуске и ничего не знала, ведь приказ нам не предъявляли. Мне очень жаль, и сочувствую я не столько вам, сколько нам. Спасибо, что защитили меня».

Вернуться

29

Я выяснил это позднее, в ходе одной из министерских поездок в Вашингтон, округ Колумбия.

Вернуться

30

Греческие пенсионные фонды, как и аналогичные фонды большинства стран, обязаны по закону держать большую часть своих резервов в греческих государственных облигациях. По сути дела, пенсионеров заставляли одалживать государству свои финансы. Уставы профессиональных организаций, наподобие юридических коллегий, тоже требовали от управляющих инвестировать финансы в государственные облигации. Греческие банкиры, разумеется, также пострадали бы, но, в отличие от пенсионеров и частных инвесторов, они бы полностью компенсировали свои потери за счет средств европейских налогоплательщиков, которые греческое государство получило в рамках второго «спасительного» кредита и передало банкирам – в интересах, сами понимаете, обеспечения финансовой стабильности.

Вернуться

31

В древних Афинах способ народного голосования, когда на глиняных черепках («остракос») писали имя человека, который, как считалось, угрожал демократии; если против такого человека подавалось более 6000 голосов, его изгоняли из города на 10 лет в качестве превентивной меры.

Вернуться

32

Имеется в виду слезоточивый газ.

Вернуться

33

В древнегреческих полисах рыночная площадь, место общегородских событий.

Вернуться

34

«Народное общество Золотой зари», греческая ультраправая неонацистская партия.

Вернуться

35

Временное правительство сформировали осенью 2011 года; весной 2012 года был одобрен законопроект о втором кредите, а на май 2012 года назначили новые выборы. Поскольку парламент не смог найти компромисс, через месяц все повторилось, и на сей раз господин Самарас в качестве премьер-министра сумел сформировать коалиционное правительство – с сильно обескровленной ПАСОК и крошечной левой партией, поддерживавшей истеблишмент.

Вернуться

36

В отличие от греческих пенсионных фондов, профессиональных организаций и мелких держателей облигаций, которые потеряли до 90 % своих средств, «одолженных» ими греческому государству, лишь немногие иностранные владельцы греческих государственных облигаций понесли убытки. Причина в том, что к началу списаний в 2012 году иностранные банки и другие институциональные инвесторы уже успели продать (со скидкой) свои греческие государственные облигации либо Европейскому центральному банку, либо готовым рисковать хедж-фондам. К 2012 году иностранные владельцы греческих государственных облигаций платили за них менее 30 % от номинальной стоимости. Иными словами, они даже заработали на официальном списании 2012 года, если учесть те «стимулы», которые им предложили за одобрение условий списания.

Вернуться

37

Когда стал министром финансов, я выяснил, что глава налоговой службы не обязана даже информировать меня о деятельности своего ведомства. Ни я сам, ни парламент не могли уволить эту особу без согласия «Тройки», однако я при этом отвечал перед парламентом за любые скандалы, проступки или невыполнение поставленных задач со стороны налоговой службы.

Вернуться

38

Маргарет Тэтчер, политик, чьим политическим наследием стала приватизация, была бы потрясена. Ее аргументами в пользу продажи государственных активов были усиление конкуренции и снижение налоговых ставок, что становилось возможным благодаря увеличению доходов и снижению текущих расходов. В Подкормистане 2.0 приватизация означала нечто иное: государственные активы распродавались задешево, поскольку экономическая депрессия резко уронила цены, а доходы валились в бездонную пучину непогашенного государственного долга Греции.

Вернуться

39

Период снижения экономической волатильности в США с 1980-х по начало 2000-х годов.

Вернуться

40

Вероятно, отсылка к одному из положений «Зерцала управе благочиния» в составе «Устава благочиния, или полицейского», утвержденного в 1782 году.

Вернуться

41

Иер. 9:3.

Вернуться

42

Был использован и еще более возмутительный трюк: помимо миллионов из банка Зорбы офшорные компании семьи Ариса также одолжили миллионы из собственного банка Ариса. Эти ссуды тоже списали как невозвратные или потратили на покупку офисных помещений, которые затем перепродавались другим – для сдачи в аренду тому же самому банку или для продажи по завышенной цене. Полученную «прибыль» вдобавок пускали на приобретение дополнительных акций того же банка, умудряясь сохранять видимость того, что это инвесторы вкладывают частный капитал.

Вернуться

43

Имеется в виду ссудо-сберегательный кризис конца 1980-х годов, когда из-за рискованных операций участников рынка оказалась банкротом Федеральная корпорация страхования сбережений и ссуд США.

Вернуться

44

Практика реконструкции и модернизации депрессивных городских кварталов; считается, что она влечет за собой повышение среднего уровня доходов населения района, поскольку сюда начинают переселяться более состоятельные люди.

Вернуться

45

Моим округом были Большие Афины (или Афины Б, как его называли). Поэтому я не имел возможности голосовать за Алексиса на выборах мэра. Впрочем, я бы в любом случае не голосовал за него, так как скептически относился к СИРИЗА.

Вернуться

46

Если быть точным, партия еще не получила название СИРИЗА. До 2013 года она называлась «Синасписмос», то есть «Альянс». На выборах 2009 года партия «Синасписмос» сформировала широкую коалицию со многими квазинезависимыми партиями и движениями. На выборах-«близнецах» 2012 года (в мае и июне) она выступала под названием СИРИЗА (коалиция радикальных левых) как единая партия, чтобы заручиться правом на привилегии, недоступные коалициям. Только в июле 2013 года состоялся съезд, который превратил СИРИЗА в «унитарную» партию.

Вернуться

47

Yanis Varoufakis, Foundations of Economics: A Beginner’s Companion (1998), Routledge, London.

Вернуться

48

Резюме «Скромного предложения», которое в 2013 году было переработано при содействии Джейми Гэлбрейта, содержится в приложении к моей книге: Yanis Varoufakis, And the Weak Suffer What They Must? Europe, Austerity and the Threat to Global Stability (2016), The Bodley Head, London.

Вернуться

49

Аргентина, подобно Мексике и другим латиноамериканским странам, привязала свою валюту к доллару (в соотношении один песо – один доллар), но в результате аргентинский экспорт оказался чрезмерно дорогим, а в страну хлынул импорт. По мере роста торгового дефицита и накопления долга в долларовом выражении Аргентина начала понимать, что нужно что-то менять. Отток капитала из страны и развал ее экономики удалось предотвратить, избавившись в конце концов от привязки песо к доллару. Технически это была простая операция, однако она оставила многих аргентинцев с долларовыми долгами, которые люди не могли обслуживать, ибо песо сразу девальвировался. Все, что потребовалось, – решение правительства в пятницу днем, что песо больше не будет равняться по стоимости одному доллару США.

Вернуться

50

К моему несказанному удивлению, мы подробно обсудили «Скромное предложение» по выводу из европейского кризиса государственного долга, шаткость положения банков и фактическое отсутствие инвестиций.

Вернуться

51

Yanis Varoufakis, The Global Minotaur: America, the True Causes of the Financial Crisis, and the Future of the World Economy (2011), Zed Books, London. С момента первой публикации вышло два новых издания, в 2013 и 2015 годах, с подзаголовком: «Америка, Европа и будущее мировой экономики».

Вернуться

52

Первый опыт переезда из страны в страну я получил в семнадцать лет, когда вместе с тысячами других греков моего возраста отправился учиться в Великобританию. Затем, в 1988 году, задыхаясь в тэтчеровской Британии, я перебрался в Австралию, где стал читать лекции в Университете Сиднея. Моя следующая миграция случилась в возрасте сорока лет, когда я решил уволиться из Сиднейского университета и вернуться в Грецию, на должность профессора в Афинском университете. Наш переезд в Соединенные Штаты в 2012 году был предпоследним перемещением в этом ряду, а последним (как я надеюсь и верю) был выход в 2015 году на политическую арену.

Вернуться

53

Ангела Меркель была, конечно, канцлером Германии, а Марио Монти, неизбранный экономист, сменил на посту премьер-министра Италии зловещую, но избранную народом личность – Сильвио Берлускони. Несмотря на репутацию человека Меркель, Монти оказал своей стране большую услугу, убедив Меркель распределить долговую нагрузку по всей еврозоне (не путать с кредитами), а также создать собственный банковский союз. Неудачу он потерпел вовсе не потому, что не старался победить (см.: Varoufakis, 2016, Глава 6); скорее, виной всему сочетание нежелания Меркель помогать человеку, которого она ранее поддерживала, и отсутствие у Монти внутренней поддержки в Италии.

Вернуться

54

Компания-производитель видеоигр, чье многомиллионное сообщество игроков / клиентов спонтанно породило полноценную макроэкономику, включая развивавшуюся денежную систему, которую я хотел изучить.

Вернуться

55

См. Varoufakis, 2016.

Вернуться

56

В коалицию также входила небольшая, открыто расистская и ультранационалистическая партия христианских фундаменталистов под названием ЛАОС; позже она частично примкнула к «Новой демократии», а частично перешла под крыло зародившихся фашистов из «Золотой зари».

Вернуться

57

ПАСОК лишилась основной части избирателей в 2009 году, после выделения Греции первого кредита (электоральная база упала с 44 до всего 13,2 %), тогда как число избирателей «Новой демократии», которая поддержала второй кредит, снизилось с 33,5 % в 2009 году до 18,8 % в мае 2012 года.

Вернуться

58

Технически это было бы несложно. Второй кредит, из которого греческим банкирам полагалось до 650 миллиардов евро, поступил от Европейского фонда финансовой стабильности. ЕФФС (по сути, фонд помощи Европе) принадлежит всем государствам-членам еврозоны и заимствует от имени европейских налогоплательщиков, дабы финансировать греческие банки, испанские банки, португальское государство и т. д. Мое предложение состояло в том, что, поскольку ЕФФС накачивает деньгами греческие банки от имени европейских налогоплательщиков, фонд должен владеть собственными акциями от имени всех европейцев. Далее директоров банков следует заменить на назначенцев из ЕФФС (и, возможно, из Европейского центрального банка) и наделить последних полномочиями по оздоровлению и «европеизации» банков Греции.

Вернуться

59

Технический термин – «номинальная индексация ВВП». Это означает, что выплаты приостанавливаются до тех пор, пока национальный доход Греции в евро не превысит определенный уровень (например, докризисный уровень ВВП или какой-либо согласованный процент от него), а ежегодные темпы роста не превысят некий согласованный порог (в процентах).

Вернуться

60

Персонаж повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь в прозе», жуткий скряга, чья скупость особенно обострялась перед Рождеством.

Вернуться

61

Следовательно (лат.).

Вернуться

62

В своем выступлении, вторя внутреннему ядру СИРИЗА, Алексис призвал обложить налогом вывод капитала из Греции (что недопустимо в рамках еврозоны), принять собственную инвестиционную программу (хотя внутренние инвестиции полностью отсутствовали), ввести налог на судовладельцев (которые преимущественно регистрировались в Лондоне и потому не подлежали преследованию со стороны греческой налоговой службы), одобрить закон, вынуждающий греков возвращать на родину средства с зарубежных банковских депозитов (противоречит уставу ЕС), а также потребовал национализировать банки (проигнорировав мои выкладки по поводу того, что греческое государство не может позволить себе содержать банки в рамках еврозоны). Большинство этих условий подразумевало выход Греции из еврозоны, но в той же речи Алексис провозгласил, что политика СИРИЗА должна быть направлена на сохранение членства страны в еврозоне.

Вернуться

63

СИРИЗА добилась еще больших успехов в период между всеобщими выборами в мае и июне 2012 года: 16,8 % в мае – и 26,9 % в июне. Впрочем, «Новая демократия» ей не уступала (18,8 и 29,7 % соответственно), причем пострадали социалисты ПАСОК, которые продолжали терять избирателей (12,3 % в мае, 4,68 % в июне).

Вернуться

64

Новое коалиционное правительство оказалось любопытным «гибридом» в сравнении с предыдущим, которое возглавлял Лукас Пападемос, бывший вице-президент ЕЦБ. Основу коалиции по-прежнему составляли «Новая демократия» и ПАСОК, но третья партия кардинально изменилась: ЛАОС, поглощенная «Золотой зарей» и «Новой демократией», уступила место «осколку» СИРИЗА под названием «Демократические левые» (это была партия умеренных левых, одобрявших базовую логику греческой программы «Тройки»). Другое отличие новой коалиции заключалось в том, что в ней, учитывая скудность электората ПАСОК, теперь доминировала «Новая демократия».

Вернуться

65

Слухи, разошедшиеся стараниями Петера Шпигеля из «Файненшл таймс» и прочих журналистов: мол, Стурнарас сыграл определенную роль в моем назначении, – не имеют под собой оснований. Мы со Стурнарасом познакомились уже после моего назначения, которое единогласно (редкий случай) одобрила коллегия экономического факультета. На самом деле первоначальное приглашение вернуться в Афины и занять должность в университете, поступило еще в начале 1990-х годов от профессора старой школы, обучавшегося в Германии левака-теоретика развития, который украшал университет своей эрудицией и добродетельностью.

Вернуться

66

Стурнарас поведал мне забавную историю о печально знаменитой «греческой статистике», которую обвиняли в том, что она допустила попадание совершенно неподготовленной к этому Греции в зыбучие пески еврозоны. Все, что ему и его коллегам понадобилось сделать, чтобы убедить официальную Европу принять Грецию, – это воспроизвести трюки, к которым прибегали другие (в первую очередь итальянцы, а также и министерство финансов Германии) для манипуляций со статистикой во имя достижения соответствия с правилами еврозоны. Учитывая, что Афины не использовали никаких других хитростей, помимо тех, которые уже опробовали Рим и Берлин, изящная стратегия Стурнараса заключалась в том, чтобы дать понять: дескать, если Греции откажут, весь мир узнает о происках Рима и Берлина. Иными словами, на самом деле не греческая статистика привела Грецию в еврозону, а европейская статистика – в сочетании с изрядной дозой лицемерия.

Вернуться

67

Позже банк был переименован в «Эмпорики». В 2004 году, когда новое консервативное правительство уволило Стурнараса, банк «Эмпорики» продали холдингу «Креди Агриколь». После кризиса 2010 года банк «Эмпорики» закрылся.

Вернуться

68

Например, международная магистерская программа по экономике, которую мы учредили, требовала, чтобы кандидаты преподавали на полную ставку два года. Раньше у некоторых профессоров были кандидаты, которые трудились за гроши над профессорскими прибыльными проектами (или в их бизнесе) в обмен на обещание, что однажды, четыре-пять лет спустя, им присудят докторскую степень. Естественно, диссертации, порожденные такой системой, не обладали практической ценностью, поскольку диссертанты не получали надлежащего образования и не имели времени обучаться самостоятельно. Новая программа положила конец этой практике и сделала меня крайне непопулярным среди коллег-ученых.

Вернуться

69

Стурнарас был партийным функционером (во всяком случае, считал себя таковым) и являлся технократом от ПАСОК. Он был близок к предшественнику Папандреу и сотрудничал с ним, а сам Папандреу старался искоренить наследие этого предшественника с 2004 года. По сути, Стурнарас был «попутчиком», вследствие чего ощущал себя обделенным и отчужденным от той партии, которой симпатизировал. Напротив, я был близок к семье Папандреу, но не к партии, за которую никак не мог заставить себя голосовать. Хотя я откликнулся на просьбу Папандреу помочь ему и его команде (готовить речи, проводить экономический анализ, выдвигать предложения по развитию кооперативного предпринимательского сектора и т. д.), но продолжал оставаться аутсайдером и работал из личного одолжения Папандреу. Тем не менее, к 2006 году я вступил в конфликт с его экономической командой и потому отказался даже от роли неофициального консультанта. Совершенно случайно это сблизило нас со Стурнарасом, поскольку теперь мы оба оказались удалены от Папандреу.

Вернуться

70

Первичный профицит государственного бюджета – это разница между доходами правительства (налоги, таможенные пошлины, проценты по государственным инвестициям и т. д.) и расходами, за вычетом средств, которые государство выплачивает кредиторам для погашения долгов (проценты и покрытие основного долга).

Вернуться

71

«Мармион». Пер. В. Бетаки.

Вернуться

72

Эту историю поведала миру 9 января 2014 года газета «Файненшл таймс», опубликовавшая материал Петера Шпигеля и Керин Хоуп. Авторы ссылались на Стурнараса: «Поул Томсен, ключевой представитель МВФ в Афинах, и Кристин Лагард сказали мне, что я должен занять их сторону»; далее Стурнарас заявил: «Я ответил согласием, но уточнил, действительно ли это поможет Греции – а они даже не захотели ничего обсуждать». По словам Стурнараса, Шойбле велел ему «забыть об этой ерунде», а потому «что оставалось делать, раз уж выбора нет?».

Вернуться

73

Канцлер в Пекине изложила ряд просьб, одна из которых заключалась в том, что Китай мог бы использовать небольшую часть своих валютных резервов для финансирования фонда спасения еврозоны (покупая выпущенные фондом облигации). Высокопоставленный китайский чиновник подтвердил мне, что Пекин согласился на это при условии, что Ангела Меркель откажется от идеи «Грексита». Китайцы были в своем праве: какой смысл финансировать фонд спасения еврозоны, если большая часть данного кредита, скорее всего, будет списана – а именно так и произойдет, если Греция, главный получатель кредитных средств, лишится доступа к евро.

Вернуться

74

После лета 2012 года рынки получили от Европейского центрального банка сигнал о том, что банк намерен приобретать (в неограниченном количестве) ирландские, итальянские, португальские и испанские государственные облигации для предотвращения гибели евро. Действительно, Марио Драги потребовался почти год, чтобы этот сигнал не разошелся с делами; ему пришлось привлечь на свою сторону Ангелу Меркель, чтобы преодолеть жесткую оппозицию Бундесбанка. А вот Греции никогда не предлагали место под «зонтиком» ЕЦБ.

Вернуться

75

Точное условие состояло в том, что правительство должно добиться первичного профицита – его доходы должны превысить все государственные расходы, за вычетом поистине головокружительных выплат по долгам.

Вернуться

76

Причина, по которой начало 2015 года было критически важным, состояла в том, что срок полномочий президента Греции истекал в марте 2015 года. Греческие президенты избираются парламентом; если ни один из кандидатов не набирает нужного числа голосов, парламент распускается. Поэтому премьер-министр Самарас смог избежать новых выборов в марте 2015 года, обеспечив себе голоса небольших партий и независимых кандидатов на президентских выборах. Ему не нравилась ни перспектива такого исхода, ни шансы на успех при попытке победить.

Вернуться

77

Американский трейдер и инвестиционный управляющий, значительно увеличивший свое состояние операциями на рынке в разгар ипотечного кризиса 2007 года; в 2013 году структуры Полсона приобрели опционы на акции греческого «Альфабанка».

Вернуться

78

Он означает, что мы не примем европейскую реинкарнацию Герберта Гувера, который примется тиранить народы Европы.

Он означает, что мы требуем нового курса для Европы, курса, который мобилизует производственный потенциал нашего континента на борьбу с нуждой, нищетой и безнадежностью.

Последнее, о чем хотелось бы сказать здесь, в институте Брукингса: наша партия хочет наладить взаимовыгодный диалог с доброжелательными прогрессивными мыслителями по эту сторону Атлантики. Хочу вас заверить, что народ Греции, даже левые радикалы, считают Америку важнейшим партнером в сложном, но необходимом процессе восстановления процветания и надежды по обе стороны Атлантики. Остальной мир, добившись огромного прогресса за последние десятилетия, с тревогой наблюдает за нами, европейцами и американцами. Мы не должны подвести их – и не должны подвести собственные народы.

Вернуться

79

«Только СИРИЗА может спасти Грецию», 23 июня 2013 года:

Сегодня Греция конфликтует с Европой, и господин Ципрас не хочет враждовать с Вашингтоном. Мировой финансовый сектор ожидает победы СИРИЗА с ужасом. Но банки и хедж-фонды знают, что большая часть греческого долга принадлежит европейским налогоплательщикам и Европейскому центральному банку, а остаток расхватывают частные инвесторы, уверенные в том, что вернут свои деньги. Акулы бизнеса тревожатся по поводу того, что может произойти в других странах, если левая партия победит в Греции. Это вполне естественно для банкиров. Но для американского правительства разделить подобную позицию, продиктованную страхом, означало бы проявить стратегическую близорукость. Скажу прямо, сейчас СИРИЗА может оказаться наилучшей надеждой для Европы. Греки не хотят покидать еврозону, не хотят, чтобы та распалась и повлекла за собой крах Европейского союза. Но при этом они уверены, что европейский подход к кризису, опирающийся на ужесточение мер экономии и выделение все новых и новых кредитов, с треском провалился.

Вернуться

80

Имеется в виду финансовой кризис в Республике Кипр, в ходе которого экономика страны в марте 2013 года оказалась в преддефолтном состоянии.

Вернуться

81

Полная предыстория такова. На момент выделения первого «спасительного» кредита, при предшественнике Марио Драги, далеко не столь ловком, ЕЦБ приобрел изрядное количество греческих государственных облигаций в отчаянной (и нелепой) попытке сохранить финансовую стабильность страны. Эта обреченная на провал операция осуществлялась в рамках программы выкупа ценных бумаг (SMP). Приобретая греческие, португальские, ирландские, испанские и итальянские государственные облигации, ЕЦБ надеялся подавить паническую распродажу долгов этих стран инвесторами. При этом, что поразительно, ЕЦБ дал понять инвесторам, что не будет тратить более 200 миллиардов евро; тем самым спекулянтам однозначно намекнули: эти покупки не смогут предотвратить падение стоимости облигаций. Когда программа провалилась, на балансе ЕЦБ остались десятки миллиардов необеспеченных греческих долгов. В 2012 году, когда греческий долг принудительно списали за счет потерь частных владельцев государственных облигаций в рамках второго кредита, облигации на балансе ЕЦБ сохранились. Это означало, что обанкротившемуся греческому правительству придется погашать долг перед ЕЦБ в полном объеме, хотя облигации списались бы на 90 %, если бы не глупость предыдущего главы ЕЦБ, решившего их купить. Короче говоря, ЕЦБ, центральный банк еврозоны, повел себя как какой-то хедж-фонд, имеющий дело с государством-банкротом. Хедж-фонды часто скупают проблемные долги (облигации) стран, находящихся в беде, по смехотворно низким ценам, ждут, пока другие кредиторы договорятся с правительством о списании (или о реструктуризации долга), а затем отказываются участвовать в этой сделке, требуя полного погашения – вот почему их нередко именуют «заимодавцами» или, более эмоционально, «стервятниками». Только в Европе такая пародия на реальные дела могла отстаиваться как разумная политика.

Вернуться

82

Отчаянное стремление ЕЦБ сделать вид, будто Греция намеревается выкупить облигации на балансе центробанка, было истинной причиной махинаций, описанных в разделе «История успеха».

Вернуться

83

У Бундесбанка долгая история противостояния с федеральным правительством Германии (см. Varoufakis, 2016). Йенс Вайдманн, управляющий Бундесбанком, был категорически против приобретения ЕЦБ потенциально «плохих» долгов периферийных государств и банков; он даже подал иск против Драги и ЕЦБ (неотъемлемой частью которого является Бундесбанк!) в конституционный суд Германии, выложив на стол 120-страничное обоснование своей позиции. Несчастные немецкие судьи, не желая вмешиваться в этот своеобразный спор, который выходил далеко за пределы их компетенции и опыта, решили ничего не решать.

Вернуться

84

СИРИЗА возникла как добровольный союз социалистов, «зеленых», социал-демократов и коммунистов. Левая платформа представляла собой одну из наиболее крупных фракций, исторически связанную со старой, еще просоветской коммунистической партией, что распалась в 1991 году. Традиционно (как и коммунисты по сей день) левая платформа призывала к выходу Греции из еврозоны. С началом кризиса евро, когда греческая экономика очутилась в пикирующей рецессии, члены левой платформы СИРИЗА принялись агитировать за «Грексит».

Вернуться

85

Европейская система центральных банков, выстроенная вокруг ЕЦБ, выглядит диковинной «конфедерацией» национальных центральных банков стран, составляющих еврозону. Хотя национальные центральные банки не имеют права выпускать валюту или устанавливать процентные ставки, они сохраняют некоторые важные функции. Наиболее значима возможность выделения банкам конкретной страны чрезвычайной финансовой помощи (ELA). Идея заключается в следующем: в обычных обстоятельствах банки такой страны, как Греция или Италия, напрямую взаимодействуют с ЕЦБ во Франкфурте, получая средства. Они размещают в ЕЦБ обеспечение (государственные облигации, ипотечные кредиты и другие бумажные активы, которыми владеют) и получают взамен финансы; если залог признается некачественным, ЕЦБ может от него отказаться. Если бы так все и происходило, банки должны были немедленно закрыться, поскольку они не смогли выдавать наличные вкладчикам (последствия банковской лихорадки). Тут вступает ELA. Фактически ЕЦБ говорит какому-то банку: «Наличных для вас во Франкфурте нет, но попробуйте обратиться к дружественному национальному центробанку; он может принять ваш плохой залог». В итоге «проблемный» банкир несет свой плохой залог в национальный центральный банк, который по существу является филиалом ЕЦБ, и просит предоставить ему наличные. Национальный центральный банк вряд ли откажется удовлетворить просьбу банкира, потому что в противном случае может начаться внутренний банковский кризис. Есть две причины, по которым банкиры не любят уходить от ЕЦБ в национальные центральные банки: во-первых, это скверно сказывается на репутации (ведь ЕЦБ счел обеспечение неподходящим); во-вторых, это плохо для бизнеса (деньги ELA стоят дороже денег ЕЦБ, если ориентироваться на процентные ставки). Наконец – это очень важно – ЕЦБ может ограничить права и способности национальных центральных банков предоставлять наличные средства по ELA банкирам. Достаточно того, чтобы две трети правления ЕЦБ (тринадцать из девятнадцати управляющих центральными банками стран еврозоны) проголосовало за «отлучение» от ELA для конкретного национального центрального банка. Далее у банков данного государства через несколько часов заканчиваются наличные деньги, и вся банковская система рушится.

Вернуться

86

«Кровь, пот и слезы», 15 сентября 2014 года; см. protagon.gr.

Вернуться

87

Краткий вариант «Скромного предложения по урегулированию кризиса евро» за авторством меня, Стюарта Холланда и Джейми Гэлбрейта, см. в приложении к: Varoufakis, 2016. По сей день я убежден в том, что, будь эти планы реализованы, они помешали бы Европейскому союзу впасть в нынешнее унылое существование и не допустили бы «Брексита».

Вернуться

88

Выборы в Греции всегда проходят в воскресенье.

Вернуться

89

Год 2015-й был настоящим «минным полем» для любого правительства. Одни только МВФ и ЕЦБ требовали от Греции сумму, равную почти половине налоговых поступлений. Беглого взгляда на график погашения ниже достаточно, чтобы у министра финансов от какой угодно партии началась мигрень.

157

Возьмем, к примеру, Франсуа Олланда. Его избрали в 2012 году, поверив воинственным обещаниям покончить с «фискальным принуждением» канцлера Меркель и использовать ресурсы Франции для запуска программы восстановления ЕС, ориентированной на ускорение развития и государственные инвестиции. Однако уже на следующий день после избрания все эти смелые обещания оказались забыты, и больше он о них никогда не вспоминал. Почему? Источники, близкие к президенту, сообщали мне, что сразу после избрания Олланду позвонил управляющий центральным банком Франции – и предупредил, что французские банки по-прежнему находятся в критической ситуации, а необходимая помощь от ЕЦБ может не поступить, если президент станет конфликтовать с Берлином.

Вернуться

158

См. Varoufakis, 2016, глава 6.

Вернуться

159

В 1953 году правительство США выступило посредником по так называемому Лондонскому долговому соглашению. По сути, Соединенные Штаты Америки давили на Великобританию, Францию, Грецию, Италию, Испанию, Швецию, Югославию, Норвегию, Швейцарию и многие другие страны, требуя списать большую часть довоенного долга Германии перед ними. Британское правительство выразило протест – мол, Германия имеет потенциал заплатить и ее побуждает к этому моральный долг. Вашингтон осадил Лондон и, подавая личный пример, немедленно списал кредиты, которые предоставлял Бонну после 1945 года. Долги Германии перед государствами и частными кредиторами списали в итоге более чем на 70 %. См. Varoufakis, 2016.

Вернуться

160

Βάστα Ρόμελ! – от греческого глагола βαστώ (или βαστάζω), который означает «терпеть», «держаться», «выносить».

Вернуться

161

Я считал само собой разумеющимся, что Йерун никогда не выдвинул бы ультиматум без одобрения Берлина. Я также предполагал, что нам не стоит рассчитывать на существенную поддержку Парижа. Тем не менее, следовало проверить, о чем Париж заранее договорился с Берлином применительно к нам и в какой степени я могу полагаться на поддержку министра финансов Франции в рамках Еврогруппы.

Вернуться

162

Отсылка к эпизоду истории США: с 1929 по 1931 год группа правительственных агентов под таким прозвищем преследовала знаменитого гангстера Аль Капоне.

Вернуться

163

SDOE – греческий акроним от Σώμα Δίωξης Οικονομικού Εγκλήματος, что переводится как Особый секретариат по финансовым и экономическим преступлениям.

Вернуться

164

Чтобы сделать все это возможным, я назначил Михалиса Хацитеодору главой генерального секретариата информационных систем министерства. Получив докторскую степень по обработке изображений в Колумбийском университете, он вернулся в Грецию и основал небольшую компанию, предоставлявшую ИТ-услуги. Михалис не имел никаких связей с политиками или олигархами, зато обладал непреклонным характером, в чем я мог поручиться лично (мы были друзьями со школы), а потому идеально подходил для этой работы.

Вернуться

165

В бытность министром финансов Франции Кристин Лагард отправила моим предшественникам в правительстве список греческих граждан, имеющих счета в швейцарском филиале банка HSBC (информацию получили от осведомителя). В отличие от немецкой, французской и испанской налоговых служб, которые использовали аналогичную информацию для выявления фактов уклонения от уплаты налогов гражданами и взыскания значительных сумм, предыдущие греческие правительства предпочли бездействовать. Причем данный список был далеко не единственным. Однако, хотя было важно изучить все подобные списки, я не доверял нашей налоговой службе, не верил в ее желание и готовность эффективно углубляться в их изучение. Кроме того, списки были старыми (датировались 2004 годом) и содержали всего-навсего скриншоты с номерами банковских счетов; следовательно, они не позволяли раскрыть реальные источники дохода уклонистов. А без сотрудничества со швейцарскими властями, которые неохотно шли на контакт, было практически невозможно использовать эту информацию для предъявления обвинений. Сделка, которую я заключил со швейцарским министром финансов, затрагивала основную проблему (нахождение невыплаченного налога в греческий бюджет в Швейцарии), но предполагала, что мы пока закрываем глаза на перечисленные выше препятствия.

Вернуться

166

Поскольку для подтверждения этих соглашений требовалось некоторое время, мы с министром финансов Швейцарии просто пожали друг другу руки 28 апреля в моем офисе.

Вернуться

167

Επιτροπή Παιγνίων.

Вернуться

168

Стергиотис содействовал компании ОПАП, которая предприняла немало усилий по противодействию мне. Он заплатил за это, лишившись поста, стоило мне покинуть министерство.

Вернуться

169

An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, 1776.

Вернуться

170

Перевод П. Клюкина.

Вернуться

171

Это произошло после европейских выборов в мае 2014 года; во главе Еврокомиссии встал Ж.-К. Юнкер, а окончательный состав комиссии был сформирован в июле-октябре того же года.

Вернуться

172

Термин «банкротократия» из моей книги 2011 года остается актуальным: это режим, при котором банки-банкроты действуют по принципу – чем больше потери, тем больше возможностей извлекать ренту из доходов общества.

Вернуться

173

Схема Понци заключается в том, что проценты по вкладам выплачиваются за счет притока новых клиентов. Любопытно, что сегодня на рынке криптовалют действует так называемый «Фонд Понци», который рекламирует «честную» пирамиду аналогичного типа.

Вернуться

174

Коллективные переговоры отменили предыдущее правительство «Новой демократии» и ПАСОК по распоряжению «Тройки», а МВФ возглавил атаку на профсоюзы.

Вернуться

175

Как объяснялось в главе 5. Единственное различие между положением нашего новоизбранного правительства и положением Самараса заключалось в том, что нам предстояло платить МВФ, а не ЕЦБ.

Вернуться

176

Размахом (фр.).

Вернуться

177

См. Varoufakis, 2016, где приводятся исторический очерк и экономические выкладки, показывающие, как стремление французской элиты обзавестись общей валютой с Германией обрекло Францию на долгий путь к политическому и экономическому упадку.

Вернуться

178

Эгина имеет богатую историю, восходящую к эпохе неолита; это первый греческий полис, который стал чеканить собственную монету.

Вернуться

179

В рамках экстренной помощи можно было рассчитывать на приблизительно 22 миллиарда евро. Представители холдинга «Морган Стэнли», которые по какой-то причине сочли необходимым информировать меня о развитии событий, сообщили, что, помимо данной суммы, четыре системообразующих банка Греции располагают еще 30 миллиардами евро благодаря структурированным (или, как они сами выражаются, покрываемых АСВ) облигациям в их распоряжении. Также мне написали, что, по их мнению, Европа не посмеет додушить нас до конца, так как «Грексит» обойдется слишком дорого.

Вернуться

180

См. http://www.bbc.com/news/world-europe-31083574.

Вернуться

181

См. http://www.cityam.com/208589/adam-smith-institute-calls-osborne-back-varoufakiss-greek-debt-swap-plan.

Вернуться

182

Более подробно см. в главе 3 и примечаниях к ней. См. также описание критически важного противостояния с Йеруном Дейсселблумом в главе 6.

Вернуться

183

Чтобы заставить Меркель согласиться на программу количественного смягчения вопреки настояниям Бундесбанка, одно из условий, которые Драги предстояло навязать, заключалось в следующем: лишь определенный процент непогашенных государственных облигаций / долгов мог быть приобретен ЕЦБ. Если бы новые бессрочные облигации, которые я рекомендовал выпустить, попали на баланс ЕЦБ, это ограничило бы количество греческих облигаций, которые ЕЦБ мог бы приобрести; тем самым снизилась бы степень влияния программы количественного смягчения на способность греческого правительства заимствовать у частных инвесторов.

Вернуться

184

Электронное письмо Гленна подтвердило, что четыре греческих банка сильно пострадают от действий Драги:

Из того, что я вижу, отказ обернется суммой около 27 миллиардов евро (при общей сумме 41 миллиард евро на балансе ЕЦБ), причем по ставке 1,55 %. Наиболее сильно пострадают «Евробанк» (примерно 6–7 % от чистого процентного дохода 2015 года) и «Альфабанк» (6 %), тогда как «Пирей» (4 %) и Национальный банк Греции (2 %) останутся почти при своих. Но отмечу, что банки увеличили свою уязвимость перед ЕЦБ после оттока депозитов, как мне представляется, на 20 или 21 миллиард евро… Следовательно, на практике последствия могут быть гораздо серьезнее. На данном этапе только облигации ЕФФС сохранят возможность финансирования по линии ЕЦБ.

Вернуться

185

Образ жизни (лат.).

Вернуться

186

Налицо заметное сходство экономической мантры фашистского режима генерала Аугусто Пиночета в Чили и клики Шойбле в ХДС.

Вернуться

187

Конечно, когда мы обращались к институтам с нашими предложениями, институты отказывались их рассматривать, требуя вместо этого представить мириады данных. Цель этого бесконечного сбора данных состояла в том, чтобы избежать какого угодно (не важно, позитивного или негативного) отклика на наши предложения. Между тем пресса утверждала, что я путешествую между Берлином, Брюсселем и Франкфуртом без каких-либо предложений.

Вернуться

188

Возложение венков Алексисом в Германии истолковали как враждебный жест. Упомянув об этом в своем выступлении и воздав должное немцам за успешное искоренение нацизма в обществе, я попытался смягчить реакцию. Моя точка зрения сводилась к тому, что оба народа, греки и немцы, пережили нацизм, а потому у них имеется общая цель – борьба с его экономической основой, то есть с экономикой в состоянии постоянной дефляции.

Вернуться

189

Вилли Брандт был лидером СДПГ в 1964–1987 годах и канцлером Западной Германии в 1969–1974 годах. На посту канцлера он сыграл важную роль в маргинализации, если угодно, правых диктаторов Греции и одновременно предоставлял политическое убежище греческим демократам.

Вернуться

190

Название его воспоминаний об этой работе говорит о том, что эти слова отложились в памяти. См. James K. Galbraith, Welcome to the Poisoned Chalice: The Destruction of Greece and the Future of Europe, 2016, Yale.

Вернуться

191

Без этой небольшой армии помощников я бы остался в полной власти совета экономических консультантов министерства во главе с Йоргосом Хулиаракисом, который уже продемонстрировал, что он и его команда совершенно не желают (и, возможно, не способны) делать что-либо, кроме воспроизведения моделей и прогнозов «Тройки». Поскольку время поджимало, я счел за лучшее отложить конфронтацию до тех пор, пока Еврогруппа не достигнет временного соглашения.

Вернуться

192

Вестерн Ф. Циннемана (1952), в котором главные герои противостоят свирепым бандитам, терроризирующим город.

Вернуться

193

См. https://www.nytimes.com/2015/02/17/opinion/yanis-varoufakis-no-time-for-games-in-europe.html?_r=o.

Вернуться

194

«Душа человека при социализме». Пер. О. Кириченко. Следует отметить, что Уайльд характеризует так «систему взглядов», которую он излагает в своем трактате, не именуя ее демократией.

Вернуться

195

Я перефразировал высказывание Джона Мейнарда Кейнса, который писал о Версальском договоре: «[Правительство Германии] неискренне приняло… поистине невозможные условия, которых оно не намеревалось придерживаться, и этот поступок фактически обрек Германию на положение виновной в том, чего она не могла выполнить, а союзники навязали ей обязательства, которые не вправе были навязывать». См. John Maynard Keynes, Dr. Melchior: A Defeated Enemy, 1920, а также Varoufakis, 2016, глава 8.

Вернуться

196

В качестве доказательств можно привести повторный наем на работу уборщиц, незаконно уволенных из министерства финансов (по решению греческого суда), а также нескольких сотен школьных дворников (государственных служащих), и обязательство не сокращать пенсии сверх уже проведенных сокращений, которые и без того урезали доходы пенсионеров на колоссальные 40 %.

Вернуться

197

Несмотря на то, что Домбровскис был главнее Московичи, он редко брал на себя инициативу. Подозреваю, причина в том, что его навыки публичных дискуссий оставляли желать лучшего. Так или иначе, его настоящей работой было следить за Пьером, а не вести заседания и не ввязываться в споры.

Вернуться

198

Напомню, что задолго до нашего избрания Еврогруппа согласилась регулярно перечислять Афинам прибыль ЕЦБ по греческим государственным облигациям на балансе центробанка. Как следовало из неофициального документа Визера, отправленного нам по электронной почте Томасом Асмуссеном, теперь «Тройка» намеревалась присвоить эти деньги. См. главу 5.

Вернуться

199

Как раз перед тем, как я вошел в зал, Гленн Ким прислал мне предупреждение. Согласно его источникам, канцлер Меркель, не желая сама вмешиваться в происходящее, склонялась к тому, чтобы позволить Европейской комиссии найти решение новой греческой драмы, однако Испания оказала яростное сопротивление. Дело в том, что испанцы откровенно испугались за выборы, на которых электорат вроде бы грозил поддержать испанский аналог СИРИЗА, партию «Подемос». Гленн настоятельно рекомендовал следить за любыми попытками саботажа со стороны Луиса де Гиндоса.

Вернуться

200

Правительства Австрии и Бельгии были разделены внутренне: во главе обоих стояли социал-демократы, а министры финансов принадлежали к местным аналогам ХДС Вольфганга Шойбле.

Вернуться

201

Итоговое заявление в отсутствие коммуникации (фр.).

Вернуться

202

Отсылка к одноименному роману У. Стайрона: героиня романа, очутившись в Освенциме, вынуждена выбирать, кто из ее детей останется жить, а кто попадет в газовую камеру.

Вернуться

203

Конституции ряда государств или парламентские правила требовали, чтобы всякое решение ЕС, способное оказать влияние на финансовое положение государств, получило одобрение парламента. К числу таких стран относились Германия, Австрия и Финляндия. Но большинство стран – скажем, те же Италия или Франция – не нуждалось в парламентском одобрении.

Вернуться

204

Й. Папаконстантину, Е. Венизелос и Я. Стурнарас – предшественники автора на посту министра финансов Греции.

Вернуться

205

Отсылка к знаменитой песне «Любовь не купишь» («Can’t Buy Me Love») из альбома «A Hard Day’s Night» (1964).

Вернуться

206

Леворадикальное движение, декларирующее непримиримость по отношению к политике жесткой экономии.

Вернуться

207

Название главы отсылает к известному роману американского фантаста Ф. Дика «A Scanner Darkly»; в русском переводе роман публиковался под названиями «Помутнение» и «Скользя во тьме».

Вернуться

208

См. Varoufakis, 2016, глава 6.

Вернуться

209

В своем вступительном слове я повторил доводы о том, что необходимо скорректировать программу «Тройки», чтобы убедить народ Греции с нею согласиться, а также что поведение представителей «Тройки» в Афинах отнюдь не располагает к ней греческое население и является, по сути, контрпродуктивным. «Наше стремление сотрудничать с каждым из трех институтов остается непоколебимым… Мы рассматриваем сегодняшнюю встречу здесь, в Брюсселе, как новое начало, которое послужит интересам как Греции, так и ЕС… Мы тщательно изучили «Меморандум о взаимопонимании» и хотели бы обсудить его с вами». Я честно признал неопытность нашего правительства и посетовал на скудость ресурсов, особенно в сравнении с ресурсами «Тройки». Но наша неопытность есть нормальная характеристика демократического процесса, заверил я, ведь ее можно ожидать от всякого новоизбранного правительства; недаром новому правительству полагается «медовый месяц», за который предвыборные лозунги оформляются в политику – это важная часть демократического процесса. В нашем случае я предложил, чтобы мы рассмотрели на заседании общие рамки сотрудничества и не стали фиксироваться на мелочах. Еврогруппе требуется принципиальное соглашение, основанное на выявлении точек соприкосновения между МВ и планами нашего правительства. Еще я упомянул о своей команде «неприкасаемых» и о нашем твердом намерении отловить сотни тысяч налоговых уклонистов. Если «Тройка» заинтересована в значимых реформах и масштабном вливании средств в казну нашего государства, сказал я, мы ждем, что они с энтузиазмом откликнутся на эти конкретные предложения.

Вернуться

210

В первый же день утечки информации сделались очевидными. Так, Джейми сообщил, что наша команда расстроилась из-за намеков прессы, будто они не в состоянии предложить условия, которые «Тройка» готова принять. Я немедленно ответил:

Мы должны обратить их оружие против них самих, просто поблагодарить за то, что они обратили на это наше внимание. Да, вы правы. Мы не можем предложить какой-либо способ успешного завершения текущей программы – по той простой причине, что эта программа провалилась. Именно поэтому мы настаиваем на серьезной корректировке. Действительно, рабочие группы встречаются сегодня и завтра для того, чтобы перекинуть мост от текущей провальной программы к новому, жизнеспособному соглашению. Без корректировки логики программы применительно к финансам, долгу и реформам и без достаточно длительной передышки для нас никакая программа не может быть реализована.

Вернуться

211

Суммируя, например, переговоры с «Тройкой», я записал: «По структурным реформам достигнут значительный прогресс в определении значительного числа областей, где греческие власти могут реализовывать текущую программу реформ… В предстоящие недели новому правительству потребуется время для более детальной оценки проводимых реформ. Греческое правительство твердо настроено и далее реформировать эти области». Евклид предложил убрать слово «значительного» в первой фразе и заменить последнее предложение следующим: «Греческое правительство привержено продолжению программы реформ; данная программа вобрала в себя лучшее из текущей программы и дополнила их собственными идеями». В другом месте, там, где я написал, что греческие власти согласны обеспечивать первичный профицит бюджета на протяжении следующего десятилетия, дабы стабилизировать состояние государственных финансов, Евклид посоветовал заменить слова «следующего десятилетия» на «ближайшее будущее» и добавил: «В конце концов, всем нужна конференция по долгам, которая сделает это обещание излишним». Как все изменится через несколько месяцев, когда Евклид сменит меня в должности министра!

Вернуться

212

Это касалось и бумажных денег, если существуют ограничения на их вывоз из страны.

Вернуться

213

Нередко критика моего плана по внедрению системы параллельных платежей сводилась к тому, что платежи будут привязаны к евро только теоретически, а на самом деле евро в рамках этой параллельной системы будет стоить дешевле «правильного» бумажного евро. Да, верно, но если ЕЦБ введет контроль за движением капиталов, в стране уже фактически появится вторая валюта, поэтому данный аргумент представлялся мне сугубо академическим.

Вернуться

214

Ядром этого неофициального и непостоянного по составу «военного кабинета», который собирался в канцелярии премьер-министра в Максимосе для обсуждения стратегии в предыдущие недели, являлись Алексис, Паппас, Цанакопулос, Драгасакис, Сагиас и Евклид.

Вернуться

215

Проявляя достойную восхищения сдержанность, СМИ практически обходили молчанием тот факт, что офис Йеруна Дейсселблума отозвал первоначальное заявление по поводу магистерской степени, полученной в ирландском университете. Я часто задавался вопросом, как относились бы те же журналисты ко мне, будь мои полномочия предметом подобных споров.

Вернуться

216

Псевдолатинская фраза, перевод которой приводится далее. Правильная фраза на латыни: Noli pati a scelestis opprimi. Считается, что эту фразу (в неправильной форме) использовал в годы войны американский генерал Дж. Стилуэл, а затем ее сделал своим предвыборным слоганом сенатор Б. Голдуотер.

Вернуться

217

В проекте Юнкера предлагалось принять гражданский процессуальный кодекс, внести поправки в налоговый кодекс и в соответствующие подзаконные акты, расширить определение налогового мошенничества и понятие уклонения от уплаты налогов, а также реформировать газовый рынок. Кроме того, Юнкер интересовался, есть ли другие реформы, которые можно осуществить быстро. Вот конструктивный и, следовательно, позитивный подход.

Вернуться

218

Европейская комиссия есть, по сути, правительство ЕС, а еврокомиссар по своему положению соответствует государственному министру, тогда как Еврогруппа, о чем говорилось выше, не имеет официального статуса, который закреплялся бы каким-либо документом ЕС. В этом отношении Дейсселблум оставался юридически не более чем голландским министром финансов и формально должен был подчиняться Московичи.

Вернуться

219

В нашем «Скромном предложении» ЕИБ рассматривался как возможная опора экономического развития, наряду с гарантом финансовой стабильности, которым должен выступить ЕЦБ. См. Varoufakis, 2016, приложение.

Вернуться

220

Димитрис Цанакопулос, молодой адвокат и активист СИРИЗА, через несколько месяцев после моей отставки сделался пресс-секретарем правительства Греции и министром без портфеля.

Вернуться

221

Зд. смысл деятельности (фр.).

Вернуться

222

Только Йоргос Стафакис, мой коллега-ученый и министр экономики, смел открыто оспаривать это условие – и поступал так с самого первого дня работы в правительстве. Помню, он сказал мне наедине, что, когда наступит кризис, «мы примем все, что нам пожелают навязать». Сам я тогда возмутился, как и Алексис, который именно по этой причине старался держать Стафакиса на расстоянии; это объясняет, почему Стафакис не был постоянным участником заседаний «военного кабинета» в первые месяцы работы в правительстве. Как выяснилось, Йоргос единственный среди инсайдеров СИРИЗА был последовательно честен со мной; к его чести отмечу, что он пытался предупредить меня – дескать, «воинственность» остальных «подвержена колебаниям».

Вернуться

223

Те 10,9 миллиарда евро, о которых шла речь, остались от рекапитализации (в рамках второго «спасительного» кредита) банков Греции общей стоимостью 50 миллиардов евро; см. главу 2 и главу 5. Этого оставшегося капитала было недостаточно для восстановления здоровья греческих банков, учитывая колоссальную сумму невозвратных кредитов на балансе, а потому «Тройка» не хотела, чтобы греческое правительство тратило дополнительные средства раньше, чем будет найдено какое-то решение по невозвращенным кредитам. МВФ и ЕЦБ желали организовать выкуп через аукционы жилых домов и офисов. Политически это было равносильно самоубийству, и в итоге 10,9 миллиарда евро просто пылились на счетах ГФФС, греческого филиала ЕФФС, в форме облигаций фонда. ЕЦБ хотел перекинуть эти облигации из ГФФС в ЕФФС. Почему? Чтобы продемонстрировать свою суровость по отношению к нам. Но на самом деле эта процедура была бессмысленной, поскольку, даже когда облигации ЕФФС находились в недрах ГФФС, греческое правительство не имело полномочий на их использование без разрешения рабочей группы Еврогруппы и, следовательно, ЕЦБ. Примечательно, что оппозиция в нашем парламенте всячески старалась изобразить эту патовую ситуацию как «промах Варуфакиса, у которого из-под носа увели 11 миллиардов евро».

Вернуться

224

Автор сравнивает итог заседания с принятием решения об избрании нового папы римского, когда над зданием Сикстинской капеллы, где проходил конклав, появляется белый дым.

Вернуться

225

Манолис Глезос назвал соглашение от 20 февраля попыткой ребрендинга – «мясо выдали за рыбу». Как известно, в православии употребление мяса запрещено во время Великого поста, но рыба считается приемлемой (пусть и не всегда). Еще он извинился перед народом Греции за то, что поддержал наше правительство и тем самым оказался причастен к обману. Микис Теодоракис охарактеризовал меня и Алексиса как насекомых, которых безжалостный паук заманил в свою паутину.

Вернуться

226

Примечательно, что государственному министру пришлось добиваться права включить в соглашение с международными кредиторами новый пункт, поясняющий, что национальные суды должны иметь возможность выполнять обязанности, возложенные на них конституцией. Из моих бесед с судьями Греции стало ясно, что после выделения первого кредита им пришлось выносить решения, противоречившие юридической практике, что явилось немалым унижением для достойных мужчин и женщин, посвятивших свою жизнь отстаиванию главенства закона.

Вернуться

227

Йоргос Хулиаракис – единственный, кому удалось настолько разозлить Евклида Цакалотоса, что тот начал браниться в моем присутствии.

Вернуться

228

Читатель может заподозрить, что оппозиция Вольфганга Шойбле принятию итогового решения 20 февраля была лишь притворством, призванным заманить меня в ловушку, дабы я поверил, что добился своего – а затем угодил в западню на заседании 23 февраля. Я в это не верю. На заседании Еврогруппы 20 февраля Вольфганг заметно нервничал. Он не настолько двуличен и не такой хороший актер, чтобы разыграть столь хитроумную комбинацию.

Вернуться

229

Моя величайшая вина (лат.).

Вернуться

230

В соответствующем отрывке говорилось: «Греческие власти также обязуются обеспечить соответствующий первичный профицит бюджета или финансовые поступления, необходимые для гарантии приемлемого уровня задолженности в соответствии с заявлением Еврогруппы от ноября 2012 года. Институты ради достижения в 2015 году показателей первичного профицита будут учитывать экономические обстоятельства 2015 года». Фраза «соответствующий первичный профицит бюджета» свидетельствовала о том, что предыдущие целевые показатели фактически сочли достойной темой для переговоров с нашим правительством, признав наше право обсуждать политику жесткой экономии; а выражение «гарантии приемлемого уровня задолженности» открывало путь к реальным переговорам по реструктуризации долга.

Вернуться

231

У. Шекспир, «Буря». Пер. М. Донского.

Вернуться

232

То есть над Афинами, рядом с которыми находится эта гора.

Вернуться

233

Парламентарии от СИРИЗА делились на тех, кто поддерживал продление срока действия кредитного соглашения, и тех (в основном это были представители левой платформы), кто возмущался его продлением – с их точки зрения, данное соглашение следовало попросту разорвать. Любопытно, что почти никого не волновало отсутствие предварительного парламентского одобрения; вместо этого парламентарии горячо обсуждали, стоило или нет вообще договариваться о продлении. (Доведись им узнать, что в период с 20 по 25 февраля наша позиция была поставлена под угрозу действиями моего представителя в рабочей группе Еврогруппы, они, я уверен, отреагировали бы иначе.) На специально созванном – и весьма бурном – заседании парламентской фракции я провел на трибуне добрый час, объясняя, почему продление необходимо, и взял на себя личную ответственность за этот шаг, – а Алексис, Паппас и Драгасакис внимательно наблюдали за происходящим.

Вернуться

234

См. Paul Mason, 2016, ‘The Inside Story of Syriza’s Struggle to Save Greece: Exclusive interviews with the party’s top players shed light on the eurozone showdown’, The Nation http://www.thenation.com/article/the-inside-story-of-syrizas-struggle-to-save-greece/.

Вернуться

235

См. Alastair Crooke, 2011, ‘Permanent temporariness’, London Review of Books, Vol. 33, no. 5, p. 24–5.

Вернуться

236

См. Varoufakis, 2016, глава 6.

Вернуться

237

Подробнее о ГКО см. примечания к главе 5.

Вернуться

238

Остальные 33 % достались множеству мелких инвесторов, которые постепенно продали свои доли «Коско».

Вернуться

239

Полный график погашения см. в примечаниях к главе 4. Июльские платежи включали в себя 3,49 миллиарда евро в адрес ЕЦБ (для погашения пресловутых облигаций SMP), а платежи в августе все предназначались ЕЦБ по тем же облигациям.

Вернуться

240

В январе 2016 года кредиторы приступили к передаче порта Пирей компании «Коско» на условиях, которые были сформулированы еще до появления нашего правительства. Возможно, компания в конечном счете получила 67 % акций третьего терминала, зато Китай отказался от долгосрочных крупномасштабных инвестиций в развитие железных дорог Греции, на которых я настаивал, а «Тройка» продала наши железные дороги итальянской компании, неспособной на серьезные капиталовложения. Технопарк и верфи на момент написания этих строк были на грани постоянного закрытия. Приватизация проводилась поспешно, от Пекина не потребовали ни минимальных инвестиций в греческую экономику, ни гарантий соблюдения трудовых прав работников порта. Кроме того, никто и не вспомнил о намерении Пекина помочь возрождению греческого государства посредством приобретения государственных облигаций Греции после восстановления платежеспособности страны. Иными словами, Греция лишилась стратегического промышленного партнерства, потенциал которого намного превосходил масштабы сделки по порту.

Вернуться

241

В названии раздела обыгрывается знаменитое выражение «мартовские иды», то есть канун трагического политического события (в этот день в марте произошло убийство Юлия Цезаря).

Вернуться

242

Шоколадная помадка, один из кулинарных «специалитетов» Брюсселя.

Вернуться

243

См. главу 7.

Вернуться

244

Когда я возглавил министерство финансов, задолженность перед государством составила 76,08 миллиарда евро. Налоговая служба подсчитала, что реально собрать из этой суммы всего 8,9 миллиарда евро. Стоило надавить на налоговиков, как они признались, что из этих 8,9 миллиарда евро 1,6 миллиарда должны выплатить 3,5 миллиона граждан (каждый задолжал в среднем менее 2000 евро); речь шла о простых людях, раздавленных кризисом и политикой жесткой экономии. Именно этих простых людей законопроект предполагал спасти от окончательного банкротства. «Тройка» же дала понять, что богатых греков, совершивших стратегический дефолт в стремлении избавиться от задолженности перед государством, наши парламентарии, образно выражаясь, сняли с законодательного крючка – а ведь это они задолжали основную часть суммы в 76,08 миллиарда евро. Ну разумеется. Вот только мое министерство и суды Греции не располагали ни ресурсами, ни механизмами по выявлению «стратегических» неплательщиков, которых следовало отделить от простых людей. Понадобятся годы, чтобы их отыскать, а простые люди между тем будут страдать. Вдобавок, как я объяснял «Тройке», эти «стратегические» неплательщики находились в своей массе вне нашей юрисдикции, так как проживали в Лондоне, Нью-Йорке, Париже и других городах за рубежом. «Давайте освободим простых людей от долговой кабалы, – предлагал я, помнится, Кристин Лагард, – а уже потом, через несколько месяцев, как только алгоритм выявления уклонистов начнет действовать, разберемся с ними отдельно». Но нет, «Тройка» поступила по-своему. На момент написания этих строк, два года спустя, задолженность граждан перед государством превысила 90 миллиардов евро.

Вернуться

245

Кемаль Дервиш также посоветовал сопротивляться спешным распродажам и полной приватизации. Этим он меня заинтриговал, поскольку на Западе у него была репутация убежденного неолиберала и модернизатора. Но в реальности все оказалось иначе. Возьмем, к примеру, случай компании «Turkish Airlines». В 2001 году МВФ потребовал от Кемаля приватизировать убыточные турецкие авиалинии, но он предпочел этого не делать. Вместо того он постарался определить причину убытков: «Скверное ценообразование, отсутствие динамического ценообразования и политическое вмешательство», если цитировать его слова. Не желая продавать турецкую компанию иностранцам, Кемаль провел реформу авиационного законодательства и допустил агрессивное ценообразование в периоды максимального спроса. Сегодня «Turkish Airlines» считаются одной из ведущих авиакомпаний мира. В завершение Кемаль также дал отличную рекомендацию: приватизируйте, только когда вы уверены, что цена справедлива.

Вернуться

246

Тж. цикудья, спиртной напиток крепостью около 37 градусов, подается охлажденным в качестве аперитива или диджестива.

Вернуться

247

См. Yanis Varoufakis, Joseph Halevi and Nicholas Theocarakis, Modern Political Economics: Making sense of the post-2008 world (2011), Routledge, London and New York, p. 125–7.

Вернуться

248

См. http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/islamic-state/11459675/Greeces-defence-minister-threatens-to-send-migrants-including-jihadists-to-Western-Europe.html.

Вернуться

249

Полуостров был захвачен турками в 1452 году и оставался под властью Турции (с перерывами) до начала XIX столетия. Экономические условия в этот период были настолько тяжелыми, что местное население находилось на грани вымирания.

Вернуться

250

Поскольку к началу марта стало ясно, что кредиторы пичкают СМИ ложными сведениями о наших с ними обсуждениях и качестве моих презентаций, я позаботился о том, чтобы на последующих заседаниях неизменно присутствовал надежный свидетель. Личное знакомство Джеффа Сакса с большинством заинтересованных лиц, включая Лагард и Драги, а также уважение, с которым они к нему относились, делали Джеффа идеальным кандидатом.

Вернуться

251

Джефф имел в виду послевоенных американцев и европейцев, которые спроектировали и создали Европейский союз.

Вернуться

252

Отсылка к названию культовой английской поп-группы Bee Gees; соль шутки в том, что аббревиатура брюссельской группы (BG) читается как «Би Джи».

Вернуться

253

Например, см. мою статью «Европе нужна гегемонистская Германия» в немецкой финансовой ежедневной газете «Хандельсблатт» за 24 июля 2013 года.

Вернуться

254

Данное утверждение остается на совести автора.

Вернуться

255

Своп-сделка между центральными банками разных стран означает, что один банк обязуется обменять определенную сумму своей валюты на валюту другой страны. Своп-сделка между ФРС и центральным банком Греции сулила нам, предположительно, доступ к доллару (после «Грексита» и введения новой валюты) по фиксированному обменному курсу.

Вернуться

256

Джейми потратил день или два на поездку на посещение Уолл-стрит и контакты с этими джентльменами. Он сообщил мне, что разговор прошел неплохо, удалось забронировать офис в здании, где располагалась компания легендарного Пола Волкера, и придумать механизм, посредством которого ФРС будет взаимодействовать с Грецией, открывая американским фирмам доступ к добыче нефти и газа в бассейне Восточного Средиземноморья. Досадная загвоздка заключалась в том, что никто не контактировал с ФРС. В целом, если проводить аналогию, выглядело так, будто студенческая газета заявила, что готова резко увеличить тираж после обильных инвестиций Руперта Мердока, но забыла обсудить эту идею с Рупертом.

Вернуться

257

Так сказал мне Алексис. После первой поездки в Москву Алексис вернулся чрезвычайно довольным, так как договорился с президентом Путиным об авансе в 5 миллиардов евро на строительство трубопровода. Алексис ожидал, что я стану восхищаться – в конце концов, 5 миллиардов евро на дороге не валяются, – но я его разочаровал, заявив, что деньги важны, но конкретно эту сумму нам следует заимствовать лишь в крайнем случае. Если мы примем аванс от России, «Тройка» просто заморозит переговоры и потребует полностью погасить долг перед МВФ и ЕЦБ. К счастью, Россия сама избавила нас от этой дилеммы. В ходе своего второго визита в Россию, на сей раз в Санкт-Петербург, Алексис узнал, что Путин отзывает свое предложение и советует обратиться к немцам. Я получил подтверждение этим новостям, когда мне позвонил министр финансов Российской Федерации, сообщивший, что международные санкции истощили российскую казну, и, к сожалению, у русских нет возможности нам помочь. Поскольку я не ждал и не хотел этой помощи, отказ русских меня не сильно расстроил, но было понятно, что он вызвал негативную реакцию Алексиса.

Вернуться

258

Сам я при беседе не присутствовал; мое изложение опирается на рассказ Алексиса по возвращении.

Вернуться

259

Именно в ходе встречи в Брюсселе, рано утром 21 марта, Меркель официально пригласила Алексиса в Берлин. Это приглашение усугубило иллюзии Алексиса насчет возникновения особых отношений между ним и Меркель.

Вернуться

260

Название главы отсылает к названию шоу на британском телевидении The Wright Stuff; по словам ведущего М. Райта, на этом шоу «простые люди могли высказывать свое мнение обо всем на свете». Шоу выходит с 2000 года.

Вернуться

261

Битва за Крит началась 20 мая 1941 года. Материковая Греция уже была в руках нацистов, и Гитлер отдал приказ о первом в истории человечества массовом десантном вторжении для захвата острова. Крит защищали греки, англичане и так называемые силы АНЗАК (Австралийский и новозеландский армейский корпус); при этом гражданское население, в том числе женщины, старики и дети, тоже сражалось против нацистских захватчиков, бралось за сельскохозяйственные инструменты и кухонные принадлежности вместо оружия. К 1 июня 1941 года остров пал, многих гражданских оккупанты казнили. По сей день критяне гордятся этим случаем массового героизма.

Вернуться

262

Он верно отметил, что по условиям первого и второго «спасительных» кредитов дефолт перед одним из трех основных кредиторов может считаться для двух других основанием для признания дефолта Греции перед ними.

Вернуться

263

Ключевым аргументом моего письма Кристин Лагард был следующий: «Положение соглашения, обязывающее греческие власти и институты к сотрудничеству, подразумевает, что… пересматривая условия кредитного договора, стороны не вправе объявлять дефолт, а также что действует мораторий на платежи и допускается введение своего рода «тихого часа» с целью того, чтобы заседание Еврогруппы 24 апреля состоялось не в критической ситуации. Мы предлагаем либо мораторий на выплаты Греции в адрес МВФ до указанной даты, либо снятие (до 8 апреля) ограничений ЕЦБ, то есть восстановление доступа греческих банков к ликвидности и / или предоставление средств под залог малой эмиссии ГКО».

Вернуться

264

В 2015 году католическая / протестантская Пасха выпала на 5 апреля, а греческая православная Пасха отмечалась неделей позже, 12 апреля.

Вернуться

265

Панайотис Румелиотис, греческий экономист и политик, друг А. Папандреу. «Такис» – дружеское прозвище.

Вернуться

266

В 1980-х годах Румелиотис играл видную роль в политике как функционер ПАСОК и министр правительства. В 2010 году, несмотря на былую принадлежность к ПАСОК, он выступил с открытой и язвительной критикой первого «спасительного» кредита. Его мужество отметил и оценил Алексис Ципрас, равно как и другие члены СИРИЗА. В ходе поездки в Вашингтон 5 апреля я обсуждал с коллегами назначение Румелиотиса на пост председателя правления Греческого фонда финансовой стабильности (меня поддерживал Драгасакис); это назначение «Тройка» в лице Томаса Визера в конечном счете заблокировала. (В итоге Румелиотиса назначили председателем совета директоров афинского аэропорта имени Элефтериоса Венизелоса.) Учитывая его опыт взаимодействия с МВФ, я радовался компании Такиса, особенно если вспомнить, что наш представитель в фонде, ставленник предыдущего правительства, действовал так, словно он работал в МВФ, а не являлся представителем страны, долг которого – защищать ее интересы.

Вернуться

267

Парафраз первой строки первого куплета знаменитой песни «Лестница в небо» рок-группы Led Zeppelin – There’s a lady who’s sure.

Вернуться

268

С момента победы на выборах до апреля 2015 года выплаты МВФ составили 6 % национального дохода (с учетом сезонных колебаний). Кроме того, этот пик платежей МВФ совпал с периодом года, когда национальный доход и, следовательно, налоговые поступления находятся на самом низком уровне – примерно на 0,86 пункта ниже среднего из-за падения продаж после Рождества и снижения доходов от туризма. Добавьте к этому финансовый дефицит, «унаследованный» нами от правительства Самараса и составлявший 4,9 % национального дохода; в результате получится уже 11,76 %. А если вспомнить сокращение ликвидности по воле ЕЦБ, заставившее нас «выскребать» государственную казну, то общий процент национального дохода, который пришлось изымать, чтобы удовлетворить требования МВФ, вырастет до 14,21 %. Для правительства, лишенного доступа к финансовым рынкам и вынужденного улаживать гуманитарный кризис, изъятие такой суммы у своего народа ради выплат всего одному кредитору было поистине невыносимым. Я сказал Кристин, что мы делаем это, чтобы продемонстрировать нашу приверженность выполнению обязательств и добросовестному ведению переговоров. «Но невозможно поступать так постоянно, когда ЕЦБ нас душит, а Брюссель и Берлин наотрез отказываются обсуждать жизненно важные для нас вопросы – например, реструктуризацию долга». Последний довод был призван напомнить МВФ о шансе на компромисс, особенно учитывая слова, произнесенные Поулом Томсеном в Париже в начале февраля.

Вернуться

269

В точности я сказал следующее: «С учетом того, что выплаты, оговоренные в соглашении о греческом кредите, прекратились, но что в то же время, в соответствии с решением Еврогруппы от 20 февраля, мы собираемся пересмотреть условия этого кредитного соглашения, налицо, по-видимому, прецедент – по английскому и американскому законодательству – для введения моратория на наши выплаты, а также для отказа от применения санкций. Исходя из этого, я уполномочен предложить ЕЦБ выполнить свои обязательства; в противном случае мы должны обсудить возможность отсрочки апрельского платежа до достижения окончательного соглашения с Еврогруппой».

Вернуться

270

Она также высказала мнение, которое было впоследствии опровергнуто ходом истории: мол, не стоит рассчитывать на тридцатидневную задержку после просрочки платежа – Грецию объявят банкротом немедленно. Когда в июне мы не осуществили положенный платеж МВФ, правление фонда в одностороннем порядке приплюсовало этот платеж с будущими, тем самым задержав почти на месяц объявление о дефолте Греции. См. главу 15.

Вернуться

271

См. главу 7.

Вернуться

272

Сам Дж. М. Кейнс и его последователи утверждали, что капитализм обречен, если власти и центральные банки капиталистических стран не откажутся от «традиционной» капиталистической политики.

Вернуться

273

Лагард дала меткий, пусть печальный комментарий по поводу этих прибылей: не вина Драги, что мы их так и не получили. За всем стоял Вольфганг Шойбле. Причина в следующем. Прибыль ЕЦБ от всех операций с облигациями, которые осуществляет банк, распределяется между национальными центральными банками пропорционально ВВП каждой страны. В качестве центробанка самой богатой страны еврозоны (страны с «самой большой» экономикой) Бундесбанк получает наибольшую долю. Национальные центральные банки затем переводят эти деньги своим министерствам финансов, которые вольны использовать их как заблагорассудится. В случае прибыли по греческим облигациям, которые ЕЦБ приобрел в рамках программы выкупа, Еврогруппа согласилась вернуть эти средства Афинам, но Шойбле и другие министры финансов уже потратили все в 2014 году. Вот так, взяли и потратили. Это означало, что вернуть нам эти деньги невозможно, поскольку пришлось бы изымать их из налоговых поступлений 2015 года, чего Шойбле допустить не мог.

Вернуться

274

См. примечания к главе 11.

Вернуться

275

В своем плане «зачистки» банков я писал: «Последнее, чего нам хочется – это выглядеть в глазах наших партнеров левым правительством, которое захватывает банки. При этом мы не позволим банкирам управлять нашей страной. Я хотел бы назначить Такиса председателем ГФФС. У меня хорошие отношения с генеральным директором ГФФС, пускай ее поставило на этот пост предыдущее правительство; думаю, что совместно с нею и с Такисом мы сможем провести полноценную санацию банков. Одновременно нужно привлекать новых руководителей (ведь мы являемся основными акционерами) и авторитетных банкиров с хорошей репутацией из Северной Европы. Что-то похожее произошло на Кипре, где местный центробанк пригласил Аккермана на должность управляющего. Это единственный возможный путь. Я не прошу совета, а просто делюсь своими соображениями. На мой взгляд, не существует иного способа покончить с симбиозом греческого государства и местной олигархии. Наша партия не имеет никаких связей с греческим банковским сообществом, а потому мы вполне в состоянии разогнать эту мафиозную группу и привлечь уважаемых банкиров извне. Я думал об англичанах, но потом пришел к выводу, что немцы будут лучше, поскольку тем самым мы просигналим Берлину, что готовы вести с ними дела».

Вернуться

276

Перед возвращением в Афины я провел две «прощупывающих» встречи: в казначействе США – с заместителем госсекретаря Нейтаном Ститсом (Джек Лью отсутствовал в Вашингтоне), а в Белом доме – с Кэролайн Аткинсон, представителем Совета национальной безопасности. Контраст был разительным: Ститс выражал сочувствие и готовность помогать, зато Аткинсон вела себя то как нижний чин из министерства финансов Германии, то как особа из МВФ образца до 2008 года. Таков был первый намек на то, сколь противоречивыми окажутся наши контакты с Вашингтоном.

Вернуться

277

Мое расписание было следующим. 12 апреля Теокаракис представит брюссельской группе план «N+1». К 14 апреля мы внесем коррективы, учитывая неизбежную критику. 15 апреля я представлю план в институте Брукингса в Вашингтоне, где меня пригласили выступить с политическим заявлением. Между тем Евклид и Паппас отправятся в Брюссель, чтобы показать план Московичи, а Алексис с Драгасакисом обратятся к Меркель и Юнкеру и сообщат, что для греческого правительства именно этот план станет фундаментом для дальнейших переговоров. 17 апреля я представлю план министру финансов США Джеку Лью. 19 апреля Паппас должен созвать франкфуртскую группу и потребовать принятия плана «N+1» в качестве основы для разработки законопроектов, посредством которых будет проведен предварительный анализ ситуации. Наконец в период с 20 по 24 апреля, в даты проведения заседания Еврогруппы в Риге, нужно закончить подготовку решений, соответствующих плану. «Только таким образом и в столь сжатые сроки, – заключил я, – возможно договориться с кредиторами».

Вернуться

278

Филлип Николас Анджелидис, американский политик-демократ, соперник А. Шварценеггера на выборах губернатора Калифорнии в 2006 году, член консультативного комитета Американо-греческого совета.

Вернуться

279

Заключительный доклад комиссии по расследованию финансового кризиса газета «Нью-Йорк бук ревью» охарактеризовала как «наиболее полную историю американских финансовых провалов по сей день» и как «беспристрастную историю этого периода». См. Jeff Madrick, ‘The Wall Street Leviathan’, New York Review of Books, 28 April 2011.

Вернуться

280

В состав комиссии вошли Фил Анджелидис, Дина Тайтус (демократка, конгрессмен от штата Невада), Джон Сарбанес (демократ и конгрессмен от штата Мэриленд), Ники Цонгас (демократка и конгрессмен от штата Массачусетс) и Джеймс Билиракис (республиканец и конгрессмен от штата Флорида).

Вернуться

281

Ли подробно рассказал о своем участии. В 2011 году, когда администрация ПАСОК публично отрицала факт банкротства Греции, его навестил тогдашний министр финансов Йоргос Папаконстантину. Ли было ясно, что министр явился не по собственному желанию, а по распоряжению МВФ. Тогдашнее греческое правительство даже слышать не хотело о реструктуризации долга, более того, старалось очернить таких людей, как я, за «разжигание паники» и произнесение подобных слов. Как рассказывал Ли, МВФ уже беспокоился по поводу того, что связался с правительством страны-банкрота, не позаботившись о реструктуризации долга; отсюда и поручение Папаконстантину повидаться с Ли, ведущим экспертом по реструктуризации задолженности. «Ему прямым текстом велели отправиться ко мне, – поведал Ли. – Он был явно недоволен тем, что ему приходится подчиняться». По словам Ли, Папаконстантину откладывал списание долгов так долго, что МВФ даже захотел его отставки. После Папаконстантину министром финансов стал другой политик ПАСОК, Евангелис Венизелос, и летом 2011 года к Ли обратились снова. Он просто не мог поверить в то, что новый министр не принимает всерьез его предупреждения относительно реструктуризации долга, которую навязывал Греции Берлин: ведь массовое списание обязательств перед частными инвесторами сопровождалось условием о выделении громадного нового кредита из средств европейских налогоплательщиков. Ли буквально рвал на себе волосы, наблюдая, как Афины сами упускают отличную возможность облегчить свое долговое бремя, не желая сердить Берлин. В конце концов, будучи профессионалом, Ли провел ту реструктуризацию, которой требовал Берлин. Это было самое обширное списание долгов в истории; новость вроде бы замечательная, однако в результате Греция получила долг, который невозможно погасить. «С народом Греции обошлись просто чудовищно, – сказал Ли, – и горько сознавать, что я оказался причастен к этому преступлению. Если я могу что-нибудь сделать, чтобы исправить ситуацию, располагайте мною как вам угодно. Греция заслуживает передышки».

Вернуться

282

Это был действительно хороший совет, несмотря на тревожные выкладки и на тот страх, который он внушал. Два года спустя, в начале 2017 года, когда вспыхнула дискуссия о том, не пора ли Италии покинуть еврозону, Марио Драги дал понять своим коллегам-итальянцам: если Италия выйдет из еврозоны, центральному банку Италии придется заплатить ЕЦБ сотни миллиардов евро. Если итальянские политики сейчас читают мою книгу, я настоятельно рекомендую им побеседовать с Ли Буххейтом.

Вернуться

283

Когда я уходил после встречи с Джеком Лью, ко мне подошел некий чиновник; он любезно предупредил, что со мною хотят расправиться. См. главу 1.

Вернуться

284

Решение о закрытии банков страны (отказ предоставить им экстренную финансовую помощь со стороны национального центрального банка) требует решения двумя третями голосов в правлении ЕЦБ.

Вернуться

285

См. главу 9.

Вернуться

286

Точные слова Поула Томсена были таковы: «Это значит, что полгода назад мы считали, что Греция может вернуться на рынки и ей не понадобятся новые средства. Теперь же формируется потребность в весьма значительных новых займах. Во-вторых, еще полгода назад мы полагали, что необходимости в облегчении долгового бремени не возникнет. Мы думали, что цели достижимы».

Вернуться

287

См. https://www.bloomberg.com/news/articles/2015-04-24/varoufakis-said-to-take-hammering-from-frustrated-euro-ministers.

Вернуться

288

См. http://www.reuters.com/article/us-eurozone-greece-varoufakis-idUSK-BN0NG0EO20150425с.

Вернуться

289

См. Nikos Sverkos, ‘Secrets of the Brussels Media Machine’, ThePressProject, 2 мая 2015 года, https://www.thepressproject.gr/article/76506/Secrets-of-the-Brussels-media-machine.

Вернуться

290

Утром в субботу, 25 апреля, перед вылетом в Афины я присутствовал на заседании ЭКОФИН. Каждое государство представляли не только министр финансов, но и управляющий центрального банка, что было весьма необычно. Пока мы сидели там, Стурнарас сказал мне, что, по его мнению, пришло время ввести контроль за движением капиталов. Он словно повторял слова Бенуа Кере, произнесенные неделей ранее, 16 апреля, в Вашингтоне. (См. подробности в этой главе.) Мой ответ Стурнарасу был таким же, как и ответ Бенуа: наше правительство против контроля за капиталами, поскольку мы считаем, что такой контроль не согласуется с правилами валютного союза.

Вернуться

291

В декабре 2008 года полицейский застрелил юношу в Экзархии, заявив, что тот ему угрожал. В итоге район на десять дней оказался охвачен огнем и насилием.

Вернуться

292

Наряду с обменом облигаций предполагалось соглашение, которое позволит Греции войти в программу количественного смягчения ЕЦБ, тем самым сократив нашу зависимость от денег европейских налогоплательщиков. Инвестиционная инициатива подразумевала вовлечение Европейского инвестиционного банка и создание банка развития с использованием оставшихся государственных активов страны.

Вернуться

293

Имелся еще один фактор, личного свойства, который тоже мог сказаться. Летом 2015 года истекал срок полномочий президента Еврогруппы. Луис наделся сменить Йеруна на этом посту и явно собирал голоса других министров финансов.

Вернуться

294

Документ подписали, как значилось на титульной странице: Джеймс К. Гэлбрейт (Техасский университет, Остин), Джефф Сакс (Колумбийский университет, специальный советник генерального секретаря ООН), лорд Норман Ламонт (бывший канцлер британского казначейства), Мариана Маццукато (Университет Сассекса, автор книги «Предпринимательское государство»), Томас Майер (директор компании «Флоссбах фон Шторх», бывший главный экономист «Дойче банк») и Ларри Саммерс (Гарвардский университет, бывший министр финансов США).

Вернуться

295

Незадолго до этого мы с Вольфгангом на встрече министров финансов обсуждали возможность введения налога на финансовые операции (FTT) для группы государств-членов ЕС. На этой встрече нам удалось достичь согласия, мы вместе голосовали против возражений других государств, недовольных FTT. Когда встреча закончилась, Вольфганг удалился в свой кабинет, куда я и направился позднее.

Вернуться

296

«Другое предложение», о котором он упомянул, выдвинула немецкая фирма по оказанию финансовых и инвестиционных консультаций «Гетцепартнерс»; в целом ее предложения дополняли мою идею насчет банка развития, который использует государственные активы в качестве обеспечения. В последующие недели я сотрудничал с представителями фирмы для корректировки моего проекта. См. ниже.

Вернуться

297

Эту сцену описал мне Алексис. Конечно, сам я при этом не присутствовал и не могу, следовательно, подтвердить достоверность рассказа Алексиса.

Вернуться

298

Этот новый документ отличался от прежних аналогичных проектов в двух отношениях. Во-первых, я включил в него, несмотря на собственные опасения, финансовые цели, одобренные Алексисом. Как верный член правительства и как министр финансов, я должен был принять на себя ответственность (по сути, коллективную) за те трагические уступки, которые он делал, пытаясь спасти то немногое, что у нас оставалось. Во-вторых, я предложил существенно изменить структуру будущего банка развития. Появление банка означало прекращение распродажи государственных активов, на которой настаивала «Тройка», и сулило рациональное (наконец-то) их использование со стороны греческого государства. Эта политическая инициатива была разработана мною совместно с немецкой консалтинговой фирмой «Гетцепартнерс», которая имела тесные связи с аппаратом канцлера Германии и с федеральным министерством финансов.

Вернуться

299

Через несколько месяцев я изложил свое обобщенное представление о намерениях Шойбле в статье, опубликованной в газете «Цайт» под названием «План доктора Шойбле» (см. http://www.zeit.de/2015/29/schuldenkrise-europa-wolfgang-schaeuble-yanis-varoufakis). Статья на английском: см. https://www.yanisvaroufakis.eu/2015/07/17/dr-schaubles-plan-for-europe-do-europeans-approve-english-version-of-my-article-in-die-zeit/.

Вернуться

300

Двадцать четвертого июля 2013 года я опубликовал статью в немецкой ежедневной финансовой газете «Хандельсблатт» («Европе нужна гегемонистская Германия»). Я удивил многих своим утверждением, что сильная Германия представляет собой наилучший способ избавить единую Европу от нынешних проблем. С учетом этого не должно удивлять, что мне хотелось, чтобы стойкий Шойбле действовал заодно с энергичной Меркель и поступал правильно. По крайней мере, как я думал, это желание было полностью совместимо с готовностью начать войну против них, если они будут настаивать, чтобы Европа повела себя, требуя нашей капитуляции.

Вернуться

301

В отечественном культурном пространстве не существует официального и единообразного списка названий всех произведений, относящихся к франшизе «Star Trek»; в особенности это касается эпизодов оригинального телесериала, выходившего в 1966–1969 годах. В связи с этим название данного эпизода переведено ближе к смыслу английского варианта, чем распространенный дословный перевод «Вкус Армагеддона».

Вернуться

302

На самом деле, как и многие другие европейские страны, Греция оперирует тремя ставками НДС: 6, 11 и 23 %. Однако с 1940-х годов острова в Эгейском море получают льготу в размере 30 % вследствие транспортной труднодоступности; в результате стоимость ведения бизнеса или проживания на островах была выше. Томсен посчитал льготную ставку на островах еще одной формой НДС, и потому у него получилось шесть ставок по стране. Тот факт, что в других странах, например в Испании с ее Канарскими островами, применяется та же практика, нисколько его не смутил.

Вернуться

303

Трудовые реформы, о которых мечтал Томсен, подразумевали с нашей стороны обязательство не отстаивать право профсоюзов на коллективные переговоры и освободить крупные предприятия, прежде всего банки и супермаркеты, от ограничения на массовые увольнения.

Вернуться

304

Параметры модели являются константами – так сказать, «встроенными» допущениями, в отличие от переменных. Ставка налога в наших моделях оставалась постоянной, а вот доход варьировался в зависимости от множества других факторов. Таким образом, параметрическая реформа представляла собой изменение допущений – в данном случае, налоговой ставки.

Вернуться

305

Кафеци в 2000 году стала первым директором музея. Более десяти лет она боролась, преимущественно в одиночку, за выделение музею здания в центре Афин. В конце концов ей удалось получить бывшее здание пивоварни, которое соответствующим образом переделали, но буквально через несколько недель до открытия правительство Самараса уволило ее с должности. Год спустя, после нашей победы на выборах, музей оставался закрытым. Мои источники сообщили, что некий банкир блокировал его открытие, чтобы не допустить обналичивания аккредитива, выданного им музею.

Вернуться

306

См. главу 2.

Вернуться

307

См. главу 6.

Вернуться

308

Двадцать шестого мая Евклид проголосовал против Елены; мы со Стафакисом голосовали «за», а Драгасакис воздержался, потому что, как объяснил он сам, Елена выглядела наиболее подходящим кандидатом, но партия ее не хотела.

Вернуться

309

См. примечания к главе 13.

Вернуться

310

Через месяц после закрытия банков немецкий депутат Европейского парламента Фабио де Маси написал Марио Драги письмо с просьбой предоставить копию этого юридического заключения. Марио ответил, что «условия конфиденциальности» не позволяют ему делиться содержанием документа. Позже мы с Фабио начали кампанию, «Освободить #Греческиеданные», привлекая политиков, ученых, экспертов-правоведов и представителей общественности, дабы все-таки увидеть это юридическое заключение.

Вернуться

311

Я также сказал: «Финансовый совет, в соответствии с настоящим соглашением, должен контролировать состояние бюджета на еженедельной основе, выдавать предупреждения, если возникает угроза цели обеспечения минимального первичного профицита в обозримом будущем и, в какой-то момент, одобрить начало программы автоматизированных сквозных горизонтальных сокращений всех расходов для предотвращения снижения показателей ниже предварительно оговоренного порога. Таким образом, будет создана надежная система, которая обеспечит платежеспособность греческого государства и первичный профицит бюджета, а правительство Греции сохранит необходимое ему пространство для политического маневра, дабы страна сохранила суверенитет и способность к управлению в демократическом контексте». Я предложил «торможение дефицита» в качестве альтернативы упреждающим мерам жесткой экономии. По сути, я сказал кредиторам: «Вы позволяете нам снизить налоговые ставки и сохранить минимальные пенсии; если я не смогу повысить доходы населения и страны в целом, торможение дефицита автоматически приведет к увеличению налоговых ставок и уменьшению минимальных пенсий». Это предложение проигнорировали, а через год после моей отставки моему преемнику пришлось принимать новые меры жесткой экономии и разбираться с разрывом дефицита, то есть искать выход из положения, когда заданный профицит высок, пенсии сокращаются, а налоговые ставки растут; плюс автоматически возникшая (заранее согласованная) волна жесткой экономии, означавшая еще более радикальное уменьшение пенсий и еще более резкий рост налоговых ставок, должна была начаться в том случае, если эти смехотворные цели не будут достигнуты.

Вернуться

312

Я сказал: «Условия, с которыми мы согласны, должны стать основой для завершения нынешнего – уже пятого по счету – анализа ситуации. Одновременно нам требуется новое соглашение с ЕМС на тех же условиях; это позволит нам выкупить греческие облигации у ЕЦБ и получить прибыль в размере около 9 миллиардов евро, пускай отдельными траншами, а не сразу, и пускай проводятся исследования на предмет того, насколько строго мы соблюдаем положения МВ. Кроме того, мы можем договориться о том, что участие Греции в программе количественного смягчения ЕЦБ также будет поставлено в зависимость от одобрения нашей деятельности по выполнению требований МВ. Единственная причина, по которой я утомляю вас этими подробностями, состоит в том, что нам нужно ответить на вопрос: каким образом добиться того, чтобы МВ, над которым мы сейчас работаем, то есть набор требований, стал не только политически осуществимым, но и сочетался с финансовым механизмом, который позволит выполнить эти требования… дабы Еврогруппе не пришлось собираться снова, через несколько месяцев, для решения накопившихся проблем».

Вернуться

313

Эпитафия Никоса Казандзакиса гласит: «Я ни на что не надеюсь. Я ничего не боюсь. Я свободен». См. также первый куплет песни Дженис Джоплин «Я и Бобби Макги».

Вернуться

314

См. The Greek Debt Deal’s Missing Piece’, 15 August 2015, by Landon Thomas Junior: https://www.nytimes.com/2015/08/16/business/international/the-greek-debt-deals-missing-piece.html.

Вернуться

315

Из работы «По ту сторону добра и зла». В русском переводе Н. Полилова: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

Вернуться

316

Лорд Адэр Тернер, бывший глава британского управления финансовых услуг, также поделился со мной на встрече в Париже своими опасениями по поводу того, что Берлин собирается настоять на «Грексите», хотя для единой Европы это будет катастрофа. «Они убедили себя, что могут справиться с последствиями», – сказал он.

Вернуться

317

Перевод М. Донского.

Вернуться

318

С точки зрения Х. Арендт, банальное совершается усилиями ничтожных личностей в процессе исполнения ими рутинных обязанностей. См., например, ее работу «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме» (М.: Европа, 2008).

Вернуться

319

Арендт рассказывала, что познакомилась с Мартином Хайдеггером по-немецки.

Вернуться

320

Перевод В. Голышева.

Вернуться

321

Первый митинг в поддержку «Тройки» прошел на площади Синтагма 18 июня, пока я был в Брюсселе, на одном из многочисленных заседаний Еврогруппы. На площади собралось от десяти до пятнадцати тысяч человек, отчего Алексису и всем остальным стало, мягко говоря, некомфортно.

Вернуться

322

Моя мать, Элени Цаггараки-Варуфаки, занимала должности муниципального советника и заместителя мэра муниципального образования Палайо-Фалиро около двадцати лет. Она действительно отвечала за управление местными учреждениями, включая детские дома, которые были переделаны в приюты для молодых и пожилых людей.

Вернуться

323

Показатель 62,5 % для явки – очень высокий с учетом того, что голосование по почте и иные формы дистанционного голосования не допускались.

Вернуться

324

Его точные слова были настолько оскорбительны, что я не стану воспроизводить их здесь.

Вернуться

325

Пригород Афин, названный в честь семейства, которое владело этой территорией в XIX столетии. В переносном значении – группа офицеров и политиков, казненных в одноименном военном лагере.

Вернуться

326

Казненных осудили за разгром греческой армии и разграбление этнически греческих городов, деревень и общин армией Кемаля Ататюрка и турецкими иррегулярными формированиями; в итоге греки были полностью вытеснены из Малой Азии, где проживали еще со времен Гомера. Сотни тысяч людей погибли, минимум миллион человек очутился в материковой Греции в качестве беженцев. В Греции произошел государственный переворот, был созван военный трибунал, на котором политических и военных лидеров катастрофической кампании признали виновными в государственной измене.

Вернуться

327

То есть к рядовым депутатам.

Вернуться

328

В ответ на свистопляску, устроенную СМИ после моего заявления, я опубликовал обоснования принципов системы параллельных платежей в газете «Файненшл таймс». См. ‘Something is rotten in the Eurozone kingdom’, 28 July 2015: https://www.ft.com/content/27db9c44-3483-11e5-bdbb-35e55cbae175.

Вернуться

329

См. главу 2.

Вернуться

330

Это не мое сравнение. Я обязан им участнику телевизионных дебатов на Би-би-си, который заявил: «Утверждать, что Варуфакис несет ответственность за экономические проблемы Греции – все равно что говорить, что Дюнкерк несет ответственность за ход Второй мировой войны».

Вернуться

331

Эту версию «Меморандума о взаимопонимании» с комментариями от августа 2015 года см. тут: t: https://www.yanisvaroufakis.eu/wp-content/uploads/2015/08/mou-annotated-by-yv.pdf.

Вернуться

332

Это была инаугурационная «Европейская лекция», которую я прочитал для университета Западного Сиднея 23 октября 2013 года – в библиотеке штата Новый Южный Уэльс в Сиднее. Ее текст доступен здесь: https://www.yanisvaroufakis.eu/2013/10/25/the-dirty-war-for-europes-integrity-and-soul-europe-inaugu-ral-public-lecture-uws-state-library-of-new/. Аудиозапись для большой программы «Радио Эй-би-си» можно прослушать тут: http://www.abc.net.au/radiona-tional/programs/bigideas/the-dirty-war-for-europee28°99s-integrity-and-soul/6261534.

Вернуться

333

Парафраз известного выражения «ограбить Петра, чтобы заплатить Павлу».

Вернуться

334

См. ‘Positive affect as coercive strategy’ by Lynne Friedli and Robert Stearn: http://mh.bmj.com/content/41/1/40.

Вернуться

335

В лингвистике перформативными называются глаголы, которые одновременно обозначают само действие и его выполнение (например, «Клянусь!» – этот глагол сообщает, что кто-то говорит, что клянется, и в то же время фактически дает клятву). В данном случае имеется в виду, что за предложениями другой стороны, по мнению автора, не стояло ничего, кроме деклараций о намерениях.

Вернуться

336

Полная расшифровка доступна на сайте Wikileaks; см.: https://wikileaks.org/imf-internal-20160319/.

Вернуться

337

Перевод А. Нестерова.

Вернуться

338

В марте 2018 года Я. Варуфакис объявил об учреждении политической партии «MeRA 25», филиала движения «DiEM25». Цель партии – избавление Греции от долгового бремени, а ее название расшифровывается как «Европейский фронт конструктивного неповиновения».

Вернуться

339

В оригинале: «Мы, у которых ничего нет, научили вас безмятежности».

Вернуться

340

«Пусть головы жертв повернутся к Эребу: / Мы, у кого ничего не было, научим их спокойствию. Да не забудут они нас». См. George Seferis, Poems (1989), Ikaros, Athens (перевод автора).

Вернуться

341

В американском и английском праве – письменное показание свидетеля, которое признается достоверным даже при отсутствии самого свидетеля в суде. Зд. обязательство, подписанное членом греческого правительства и принимаемое за подтверждение намерений страны в целом и ее правительства.

Вернуться