Июнь тысяча восемьсот двенадцатого года как нельзя лучше подходил для военных действий. Стояла ясная теплая погода, дороги просохли, и вода в реках словно замедлила свое течение. Тихая сельская местность напоминала цветущий сад, разделенный рекой Неман на две части, две страны — Польшу и Россию. На русской стороне стояла полумиллионная армия царя Александра I, а на польской ждали приказа к наступлению прошедшие всю Европу полки Наполеона Бонапарта, императора Франции. И в этих полках насчитывалось не менее полумиллиона воинов, и среди них — стотысячная кавалерия, Всю весну Европа затаенно ждала, поведет ли Наполеон свое войско против давнишнего противника — русского царя, но все то время, как наполеоновские войска подтягивались из самой Франции к русской границе, сами русские, казалось, пребывали в безмятежном спокойствии. В действительности же Россия хотела, чтобы Франция ввязалась в войну, и наконец к июню война стала неизбежной.

Единственной страной, которая испытывала искреннюю симпатию к Франции и ожидала выгод от грядущей войны, была Польша, перенесшая три раздела за последние двадцать три года. Все, что осталось от некогда могущественного королевства, — это Княжество Варшавское, к тому же управляемое саксонским королем. Саксония, а следовательно, и Польша, находились под французским протекторатом, и поляки всецело следовали за Наполеоном в его устремлениях и сражались в его рядах, надеясь, что с окончательной победой Наполеон возвратит им утраченную независимость и восстановит единство страны.

Город Данциг к лету превратился в передовой плацдарм, поскольку война была делом решенным; сам Наполеон прибыл в Данциг кружным путем через Дрезден вместе со своей второй женой, австрийской принцессой Марией-Луизой.

Польские магнаты собрались в Данциге, который сейчас, когда он стал отправным пунктом грядущего французского похода, был переполнен дворянством. Этот городок, вообще говоря, вовсе не был сколько-нибудь великосветским, и местные жители, радуясь знаменательному событию, украсили его, как могли, в честь прибывшего императора. Среди приехавших магнатов был и один из самых богатых и влиятельных людей в Польше — граф Теодор Грюновский, оставивший свое львовское поместье, чтобы представиться французам; при этом он рассчитывал, что высоким сановникам могут потребоваться его услуги, и готов был оказать необходимое содействие. Ранним вечером восьмого июня Грюновский, откинувшись в кресле, наблюдал за тем, как его жена одевалась к приему в честь Наполеона Бонапарта.

Ему нравилось подолгу смотреть на нее, ибо она была красива, а граф обладал незаурядным эстетическим вкусом. Точно так же он любил все красивое — будь то картины или дорогая мебель; он получал наслаждение от музыки, от утонченных блюд за обедом, от редких вин. Его коллекция китайского фарфора была поистине бесценной. По натуре он был заядлым коллекционером, собирателем красоты, и его молодая жена, в сущности, тоже представляла собой очередной прекрасный экспонат, довольно дорогой, хотя китайский фарфор обошелся ему все же несколько дороже, а с лошадями он проводил чуть больше времени, чем с ней.

В молодости он не особенно жаждал жениться, поскольку пользовался неизменным успехом у женщин, которые всегда оказывались ниже него по положению и не смели даже исподволь выказать свое недовольство, если ему вздумалось бы обращаться с ними дурно. За много лет он вполне свыкся со своим собственным образом жизни, и только мысль о неизбежной необходимости оставить наследника своего титула и своих владений принудила его со вздохом отказаться от холостой жизни и начать поиски достойной его жены.

Валентину он впервые встретил, когда ей было шестнадцать лет. Он остановился у ее отца в поместье Чартац, намереваясь для вида заняться охотой, тогда как настоящей целью его приезда туда было желание выяснить, не подойдет ли ему в жены старшая дочь графа Прокова, которая все еще была не замужем.

Александре исполнилось двадцать семь, что было отнюдь не блестящей рекомендацией для невесты в эпоху, когда девочек старались выдать замуж лет с четырнадцати. Однако когда Теодор навел о ней кое-какие справки, то выяснил, что эта дочь от первого брака графа имеет за собой в качестве приданого огромное состояние, унаследованное от матери — русской княжны. Это обстоятельство очень привлекало Теодора. Кроме сведений о наследстве, он узнал тогда только то, что младшая дочь — от второй жены, высокородной польской аристократки, далеко не столь богата, как ее старшая сестра. Обе жены графа умерли, недолго прожив в браке, и теперь старик остался один с двумя дочерьми в своем обширном поместье. Во время одной из своих поездок в Варшаву он послал Теодору любезнейшее приглашение на охоту, также, очевидно, думая о замужестве дочерей.

Графский дом, большой, сумрачный, заполненный массой старомодной рухляди, произвел на Теодора самое невыгодное впечатление. Кроме того, будучи строгим сторонником соблюдения этикета, Теодор был несколько раздражен, когда только за обедом он наконец встретил обеих дочерей графа. Ни одна из них не была ему представлена по его приезде в поместье, что он расценил как проявление вздорности и негостеприимства со стороны старшей. Конечно, он ожидал, что она будет ждать его прибытия с затаенным дыханием. Однако, когда он занял свое место за столом прямо напротив нее, он понял, в чем, собственно, дело. На него смотрела особа, напоминающая своей уверенностью и независимым взглядом мужчину; черты ее лица были приятны, но резки, а в глазах неугасимо горел своевольный огонь Тартара[1]. Теодор сразу же отвратился от нее; ничто не было ему так неприятно в женщинах, как малейшие признаки независимости, и одного этого было достаточно, чтобы она перестала его интересовать, да к тому же, насколько он мог судить по ней, она, безусловно, успела потерять невинность.

И вот тогда внимание Теодора на весь остаток вечера, да и на все время «охоты», оказалось сосредоточено на младшей дочери. Она была прелестна: свежесть ее светлой кожи и особенно сочетание больших светло-голубых глаз со струящимися черными прядями придавали ей неповторимую грацию. Граф с трудом заставлял себя отвести от нее взгляд хоть на минуту.

Он осторожно начал ухаживать за ней и был сразу же вознагражден, найдя ее мягкой и хорошо воспитанной, а главное — совершенно не замутненной излишним интеллектом. Слово «любовь» отсутствовало в его лексиконе, он неспособен был испытывать искренние чувства в отношении какого-либо человеческого существа, за исключением снисходительности — к мужчинам и физического влечения — к женщинам. Так и его желание обладать Валентиной просто-напросто превысило стремление заполучить невесту с богатым приданым, которое было бы отличным прибавлением к его достатку и престижу. Он уехал из Чартаца, уговорившись о том, что его свадьба с младшей дочерью графа Прокова состоится в течение месяца по достижении ею семнадцатилетия. Кроме того, ему удалось получить с Прокова в качестве аванса тридцать тысяч рублей. Взамен Прокову было обещано содействие в получении страстно им желаемого места в Совете Великого Княжества, что не представляло для Теодора особого труда при его связях. Таким образом, обе стороны оказались удовлетворены достигнутым соглашением, кроме, впрочем, несчастной невесты, которая с рыданиями умоляла отца найти кого-нибудь помоложе и поласковее… Старшая сестра тоже была одного мнения с нею и отчаянно поссорилась с отцом, пытаясь склонить его к отмене решения. Если бы Теодор знал, до какой степени точно он оценил злонравную Александру и от какой ужасной жены уберег его Господь, он, возможно, сгоряча вообще дал бы обет безбрачия и удалился в монастырь.

Однако все было тщетно. Отец был непреклонен. В сравнении с выгодами, которые он усматривал в родственных отношениях со столь могущественной персоной, как Теодор, в его глазах выглядели смешными слезы и сантименты неопытной девочки, а уж тем более — яростные нападки весьма опытной женщины, поведение которой и дома и в обществе отец вообще не одобрял.

После церемонии бракосочетания, состоявшейся в местной церкви, граф настоял, чтобы он и молодая жена сразу же отправились во Львов. Первую свою ночь они провели в маленькой придорожной гостинице. Граф выдержал все требования куртуазности, дав невесте спокойно пообедать, а затем галантно проводив ее по узенькой лестнице вверх, в спальню. Однако дальше он не стал особенно стеснять себя светскими условностями и взял ее чуть ли не силой, нимало не смущаясь отсутствием у нее хоть малейшего желания. Он спешил удовлетворить себя, и кроме этого ничто не имело для него значения. Другое дело, что после, когда он поостынет, он готов был обратить внимание и на нее, но только не сейчас. Он был крайне раздражен ее рыданиями вечером, а утром был положительно взбешен тем, что ей удалось ускользнуть из постели до его пробуждения.

По приезде во Львов она была окончательно сломлена и опустошена, глаза ее, казалось, навсегда опухли от бессонницы и тихого плача. Во Львове муж поручил Валентину бойкой молодой вдове, вывезенной из поместья, наказав сделать из старомодной провинциалки настоящую графиню Грюновскую. Лучший варшавский портной занялся созданием ее гардероба. Но не только гардероб, а весь уклад ее жизни теперь определялся не ею. Любое проявление самостоятельности, на которое натыкался граф, приводило его в искреннее возмущение, а несчастной Валентине было не так-то просто вдруг подчиниться чужой беспощадной воле. И самое ужасное — у нее не было ни выхода, ни малейшей возможности к сопротивлению. Тем не менее граф написал письмо ее отцу, в котором негодовал по поводу своеволия и вздорности молодой жены и намекал, что его, должно быть, обманули при заключении брачного договора. Его искренняя обида была столь велика, что выслать Валентину домой и расторгнуть все соглашения помешала только смерть старого отца Валентины, который и года не прожил после свадьбы дочери.

Смерть отца оставила Валентину наедине с неблагосклонной судьбой, и всякая надежда покинула ее. Она смирилась. Ее служанка Яна сделалась ее советчицей и наперсницей. Яна быстро прониклась к госпоже теплыми чувствами, ведь Валентина ни разу не подняла на нее руки и не грозила ее высечь, что было совершенно естественным в домах знати. Эта простая добродушная женщина сочувствовала своей несчастной госпоже, вполне понимая ту боль, которую испытывает нежное существо при внезапном столкновении с беспощадным миром. Что такое нелюбимый муж, будь он раб или господин, она успела сполна ощутить на себе. Ее муж, грубиян и пьяница, жестоко избивал ее все семь лет их брака, пока с Божьей помощью не перепился и не умер. Яна опекала Валентину, сообщая ей о всех тайных пружинах жизни барского дома, о привычках ее мужа и о его слабых местах.

И Валентина постепенно привыкала. Теперь, после пяти лет брака, она все еще оставалась чуть-чуть ребенком, часто втихомолку плача о своей судьбе; но теперь эта боль притупилась. В свои двадцать два она была прекрасным, едва распустившимся бутоном, но в то же время — и хозяйкой дома, умудренной светской дамой, хорошо знающей свои неписаные права. Муж считал, что теперь у него прекрасная жена. Правда, она оказалась бесплодной, и он часто попрекал ее этим, но всякий раз наталкивался на ее загадочное молчание. Кроме неудачи с проектом рождения наследника, она была холодна в постели, но это не очень беспокоило графа, поскольку она сохраняла ему верность. Мужчины вообще не интересовали Валентину, ей было с лихвой достаточно одного мужа.

Она отвернулась от зеркала, пока Яна закручивала ей волосы в тугие локоны — в стиле императрицы Франции Марии-Луизы, и мельком взглянула на мужа. Да, он был в своем духе приятный мужчина, но, по мере того как он старел, в лице его все более проступали отталкивающие черты крайнего себялюбия, чванства и скупости… Иногда ей доставляла утешение мысль, что, быть может, лет через десять он умрет. В общем-то она не слишком отличалась от прочих женщин. Мужчины правили миром и создавали его законы, и с этим ничего нельзя было поделать. Но терпеть это было легче, получая удовольствие от тех немногих вещей, которые дарованы Богом: природа и прекрасные лошади, печально-кровавые краски заката и свежая зелень рассвета, и спокойный свет луны над сумрачными львовскими парками.

— Яна! — неожиданно сказал граф. — Убери эти локоны прочь. Мадам наденет свои рубины.

Служанка проворно достала драгоценности из кожаной коробочки.

— Рубины как нельзя лучше подойдут к этому пурпуру, — заметил он. — А ты, Валентина, могла бы позаботиться о своем наряде и без моего вмешательства. Ты прекрасно понимаешь, как важен этот прием. Вся Польша будет там. Поворачивайся скорее, Яна, застегни это и оставь нас наедине. Ты позволишь, дорогая?

— Конечно, — Валентина взглянула на него, не понимая еще, к чему он клонит. — Иди, Яна. Только дай мне сперва пелерину.

— Я сам ее застегну, — заявил граф, как только Яна удалилась, — хотя это — потом. Мне надо сказать тебе кое-что важное, дорогая. Сегодня меня призвал к себе сам Потоцкий. Наполеон уже в Данциге, причем он объявил, что собирается присутствовать на приеме. С ним, надо полагать, будут все маршалы и весь штаб. Теперь, когда Россия, по сути, отказалась от мира, французы готовятся со дня на день выступить в русский поход. Конечно, весь свет ждет исхода этой схватки, но более всего война важна для Польши. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду, дорогая?

— Да, я знаю, — отвечала она. — Мы все молимся о том, чтобы Наполеон разгромил Россию и мы обрели бы наконец свою Польшу.

— Браво, — заметил граф. — Мы все действительно на это надеемся. Но нам не помешала бы маленькая гарантия, ведь кто знает, чего на самом деле желает Бонапарт? Сейчас он раздает обещания, потому что ему нужен прочный тыл в войне с Россией и ему нужны польские рыцари, Но обещания, моя детка, недорого стоят. Ведь он — всего лишь маленький корсиканский выскочка, а положиться на человека, который… Положиться можно только на джентльмена, да и то с оговоркой. Если он проиграет, Валентина, Польша будет отдана русским на поток и разграбление. Поэтому нам надо знать, как далеко можно следовать за Наполеоном в его намерениях. Сейчас я не стану утомлять тебя этой высокой политикой, которую ты все равно неспособна осмыслить. Ты знаешь, Потоцкий оказался поклонником твоей красоты. Так вот, он считает, что столь прелестная дама, если она еще и умеет слушать, может оказаться полезнее для Польши, чем дюжина дивизий. Сейчас Данциг переполнен элитой Великой армии Наполеона. Если бы тебе, милочка, удалось найти общий язык с кем-нибудь из них, послушать и к тому же запомнить кое-что из услышанного, то ты принесла бы Польше неоценимую пользу. Знать, как собирается действовать император, — что может быть важнее? Потоцкий объяснил мне все это, и мне оставалось только согласиться. В ответ я от твоего имени предложил польскому правительству твои услуги, гм… в области разведки. Мне бы хотелось, чтобы этим вечером ты нашла возможность сказать ему о том, что ты счастлива столь высоким доверием, оказанным тебе.

Валентина не сразу ответила. За последние шесть лет, прошедшие с заключения Тильзитского мира между Наполеоном и Александром I, она привыкла думать о Наполеоне как о защитнике свободы Польши и ее единства. А теперь ее муж предлагает ей следить за людьми, готовыми насмерть драться на войне, в которой Польша надеется найти свою свободу…

— Если ты колеблешься, — продолжил граф, не дожидаясь ответа, — я могу указать тебе на то жалкое положение в глазах света, в которое мне суждено попасть, если я откажусь — то есть ты откажешься. Могу напомнить также о твоей наполовину русской сестре, из-за которой тебя могут заподозрить в измене интересам Польши. Разве ты подвергнешь такому позорному подозрению имя своего отца? Или, может быть, мое имя?

— По крайней мере, ты не предоставляешь мне ложного выбора, — невесело улыбнулась Валентина. — Я сделаю все, как ты сказал. Хотя это и отвратительно.

— Подумай о будущем Польши, — холодно изрек граф, — если уж мое будущее тебе безразлично. Если тебе так удобнее, можешь считать себя еще одной жертвой, принесенной на алтарь свободной Польши.

— Кстати, о первой жертве, — усмехнулась Валентина. — Разве мадам Валевской не удалось выведать планы Наполеона? Неужели можно найти лучший источник информации?

Шесть лет назад прекрасная графиня Валевская была брошена к ногам Наполеона теми же людьми, которые теперь подбирались к Валентине. Валевскую предполагали сделать любовницей императора, чтобы посредством ее влияния защищать интересы Польши. Однако далеко идущие планы польской знати были разрушены тем, что Валевская без памяти влюбилась в Бонапарта, После рождения внебрачного сына она последовала за императором в Париж, после чего ее сообщения становились все менее и менее правдоподобными. При одном лишь упоминании ее имени граф желчно и презрительно захохотал.

— Да, я могу себе представить нечто получше истеричных сообщений этой безмозглой курицы! Все, что ей доступно, — это пересказывать сказки, которыми ее усыпляет в постели Наполеон! С самого начала было видно, что она совершенно не подходит для дела! — Граф нервно взглянул на часы, сунул их в жилетный карман и поспешно встал. — Впрочем, нам пора, дорогая. Позволь застегнуть тебе твою накидку. Я велел подать карету через полчаса.

Граф обернул ее шею и открытые плечи бархатной пелериной, пальцы его скользнули по ее шее, потом ниже, влажнея от прикосновения к ее шелковистой коже на груди и ниже… Эти ласки заставили ее вздрогнуть. Его прикосновения почти всегда были ей отвратительны, и единственное, что ее спасало, — так это не очень частые приступы желания у мужа. За последние два года он едва ли беспокоил ее дважды. Она знала почти наверняка, что у него есть любовница.

И сейчас она резко отстранилась от него:

— Нам пора, Тео, иначе мы опоздаем.

— Да, пожалуй. Но ты не обижайся, дорогая, я приду к тебе ночью.

— Да, конечно, — сказала она. Она могла притвориться больной раз или два, но граф всегда разоблачал эти вынужденные обманы, и теперь ей не хотелось что-то придумывать и лгать.

Он открыл перед нею дверь, и они вышли на широкую мраморную лестницу парадного входа, перед которой их ожидал экипаж, сопровождаемый двумя верховыми с факелами. Через двадцать минут их прибытие уже объявили у входа в большую залу во дворце Калиновских, где цвет польской шляхты давал прием в честь Наполеона Бонапарта. Там собралось не менее четырех сотен людей, которые перемещались круговоротом по трем огромным комнатам. Убранство залов было великолепно — обивка золотистого шелка и массивные серебряные канделябры словно светились сами, наподобие театральной рампы освещая военных, блещущих нашивками и эполетами, и дам, сверкающих бриллиантами на роскошных нарядах. В двух комнатах поменьше располагался буфет, где гостей ожидал великолепный ужин, а в укромном уголке был обставлен кабинет, предназначенный специально для императора и тех особ, с кем он пожелал бы уединиться. Данцигские вельможные пани собственноручно украсили изящные алебастровые вазы цветами, выдержанными в гамме французского и польского флагов, а маршал Понятовский преподнес золотое блюдо для личного пользования самого императора. В конце большой комнаты, выходящей на галерею, играл оркестр. Атмосфера была пропитана десятками чарующих теплых запахов, и мягкий отсвет навощенного до сияния пола делал движения людей чуть странными, словно отраженными в огромном зеркале.

Появление графа и графини Грюновских привлекло всеобщее внимание. Они не часто показывались в городе, но о необычайной красоте Валентины уже ходили слухи. Сам граф, вероятно, наслаждался произведенным впечатлением, искоса поглядывая в сторону жены от дверей, где он беседовал с графом Потоцким. Черные локоны Валентины и пурпурный бархат платья оттеняли свежесть ее светлого лица, а на ее груди и в ушах каплями темного вина горели тяжелые рубины. Ее платье могло бы показаться сдержанным в сравнении с обильно разукрашенными одеяниями остальных женщин, но его утонченный покрой и стиль были словно неотделимы от стройной, изящной фигурки владелицы, а в изысканном абрисе линии груди и плеч виделась рука великого творца, так точно совместившего соблазнительное тело с прекрасным платьем. С ее плеч ниспадала на спину длинная газовая накидка, окаймленная у самого пола широким золотым кантом.

Даже видавший виды граф Потоцкий был несколько смущен ее красотой. Впрочем, она показалась ему не только обольстительной, но и достаточно развитой, чтобы сообразить, что интересы ее патриотизма могут завести гораздо дальше простого подслушивания, но мучиться соображениями морального плана Потоцкий решил предоставить ее мужу. Потоцкий хотел бы объяснить все это и ей, но не мог выбрать момента. На сей раз в планы магнатов не входило свести Валентину с самим Наполеоном, чтобы не повторять ошибки с Валевской, которая не смогла устоять перед обаянием властелина половины Европы. И кроме того, император был уже занят…

— Мадам, вы меня покорили, — учтиво сказал он. — Я никогда еще не видел чуда, подобного вам. У меня такое чувство, что этой ночью цветут все цветы Польши!

Валентина с улыбкой поблагодарила его. Ей показалось, что пришла пора самой заговорить о том, о чем ей твердил сегодня муж. Она была права. Потоцкий был, несмотря ни на что, человеком чести. И хотя необходимость разведки против французов была крайне насущной и дело не допускало колебаний, он понимал, что все просто в теории, а отнюдь не в жизни.

— Я рада служить вам, Ваша Светлость, — сказала она, собравшись с духом. — Мой муж рассказал мне о ваших заботах, и… я сделаю все, что могу, для своей страны. Вы можете положиться на меня.

— Да, теперь я вижу, — произнес он, целуя ее руку. — Польша всегда была счастлива в детях своих.

Они разошлись и смешались с толпой. Муж похвалил ее поведение, но тут же отвлекся для разговора о политике с друзьями. Валентине оставалось изредка вставлять слово в необязательную и пустую беседу пышных разодетых дам, в остальное время разглядывая убранство комнаты. Прибытия Наполеона ожидали с минуты на минуту, все его приближенные уже собрались. Если ей предстояло вступать в контакт с кем-нибудь из них, то терять время со знакомыми поляками, вероятно, незачем. Но она не хотела предпринимать что-либо без особого указания графа. И неожиданно она почувствовала на себе чей-то взгляд. Человек, который смотрел на нее, казалось, находился слева. Когда она повернулась туда, то сразу же столкнулась глаза в глаза с французским офицером, стоявшим в окружении воодушевленно воркующих женщин и польских военных. Он был высок и держался надменно, на что давали ему право погоны полковника Императорской гвардии на плечах и орден Почетного Легиона на груди. Его короткие черные волосы с легкой проседью не были расчесаны на пробор, как это принято было у французов. Глаза его были странного цвета, цвета сабельной стали, и сабельный же шрам рассекал его породистое лицо, слегка загрубевшее под ветрами заморских стран. Как и большинство мужчин, офицер смотрел на Валентину с нескрываемым восхищением. Его взор скользнул ниже и охватил ее всю, от головы до ног, и он слегка усмехнулся, отметив ее негодующий ответный взгляд. Валентина повернулась к мужу, готовая взять его под руку и удалиться, но в эту минуту тяжелые двойные двери в торце зала распахнулись, и Потоцкий с несколькими магнатами заторопились наружу. «Прибыл Наполеон, — шепнул ей муж. — Нам надо поторопиться, иначе мы не попадем на подобающее нам место». Толпа быстро задвигалась, освобождая широкий проход для императора. Благодаря проворству графа они попали в первый ряд слева от прохода. Запели фанфары, и в дверях появился церемониймейстер Франции. Он трижды ударил в пол тяжелым жезлом и провозгласил:

— Его Императорское Величество Император Наполеон! Графиня Валевская!

Валентина видела его портреты, хранящиеся у многих поляков. Она помнила его гордый профиль Цезаря на монетах, орденах и дамских медальонах. Но все эти изображения имели мало общего с истинным обликом Наполеона, несгибаемого бойца, которого англичане обвиняли в поедании детей, а его собственные солдаты обожествляли, Он оказался небольшого роста, чуть выше пяти футов, на нем был свободный темный плащ и белые лосины. Единственным украшением его наряда был большой крест ордена Почетного Легиона — высшая награда за отвагу на поле брани, утвержденная им самим. Рядом с ним шествовала одна из прекраснейших женщин, каких только видела Валентина в своей жизни. Сияние, исходящее от ее лица, придавало ей почти колдовскую красоту. Ее рука лежала на локте императора, и улыбка ее была подарена только ему… Так значит, вот она, Мария Валевская, верная жена польского магната, которую ее муж сам убедил согрешить с императором во имя Польши и которая затем пала жертвой собственной, не подотчетной более никому страсти… Говорили, будто Наполеон отвечал ей любовью, однако это не помешало ему разлучаться с Марией на долгие месяцы, а затем, разведясь с Жозефиной, жениться на австрийской принцессе Марии-Луизе, совершенно его не любящей. При этом он имел сына и от Марии-Луизы, которого сделал наследником итальянского трона. Сына Валевской он почти не видел. И все-таки она продолжала пребывать в его тени, всегда готовая терпеливо сносить унижения, обиды или просто невнимание к себе… И это была женщина, которую называли Белой Розой Польши, которая позабыла о себе в лихорадке любви и которую граф Грюновский считал просто глупой.

По мере того как Наполеон приближался, толпа гостей готовилась склониться перед ним. Валентина, перед тем как припасть на одно колено в глубоком поклоне, успела бросить быстрый взгляд на лицо Наполеона Бонапарта и на мгновение встретилась с ярко-голубыми глазами на оливково-темном лице корсиканца. Ощущение от этого касания взглядами было сродни вспышке, от Наполеона исходил могучий магнетический ток, что, подобно чародейской силе Месмера[2], притягивал значительно сильнее, чем властность и положение этого человека… В низкорослом корсиканском капрале, за четырнадцать лет завоевавшем Европу, было столько прирожденного величия, внутренней мощи, сколько не было во всех поколениях жалких Бурбонов с их ветвистым тысячелетним генеалогическим древом. Нет, не Мария Валевская была дурой — люди, выставившие против такого противника обыкновенную слабую женщину, — вот кто был лишен разума.

Император, пройдя мимо, описал небольшой круг по комнате, обменялся краткими приветствиями с теми, кого представлял ему Потоцкий, и затем скрылся в приготовленной комнате для ужина. Чинное молчание было тут же нарушено сперва негромким шепотом толпы, быстро переросшим в ровный гул голосов. Некоторые наименее церемонные гости заинтересованно крутились возле дверей, за которыми император со своей любовницей вкушали ужин. Прошло уже около трех часов с начала приема, а Валентине не удалось еще и бокала вина пригубить — так плотно был заполнен гостями буфет. Можно было предположить, что Его Величеству вряд ли захочется еще раз проходить через эту толпу, а посему гости были заняты поисками стульев, вина и закусок, многие сидели уже где попало.

— Тео, дорогой, не могли бы мы пойти домой? Я ужасно устала и к тому же умираю от голода! — обратилась Валентина к мужу.

Граф тоже неважно выглядел, на его бледном лице проступали капли пота, однако он следовал требованиям этикета.

— Еще не время, — отвечал он. — Потоцкий сейчас подойдет к нам. Нельзя уходить, не повидавшись с ним еще раз.

Действительно, им не пришлось долго ждать. Потоцкий, с трудом проложив к ним путь сквозь толпу, сразу же обратился к Валентине:

— Пойдемте, мадам, маршал Мюрат, Неаполитанский король, хотел видеть вас. Ты извинишь меня, дорогой Теодор? Я ненадолго уведу от тебя жену, не дольше, чем потребует ее представление маршалу, — добавил он, шутливо подмигнув Грюновскому.

— Помилуйте, граф, — заметил Грюновский, — я думаю, маршал составит моей жене гораздо более интересную компанию, чем вконец уставший да и уже немолодой супруг. Если бы вы взяли на себя труд позаботиться о моей жене сегодня, я без всякого сомнения отправился бы домой отдохнуть от этой светской суматохи.

Валентине стало ясно, что перед нею разыгрывается спектакль, правда, не очень умело. Очевидно, все было уговорено заранее и именно этого момента они ждали…

— Положитесь на меня, — сказал Потоцкий. — Я должным образом позабочусь о мадам Грюновской. А теперь, моя дорогая, следуйте за мной! Нам не пристало заставлять маршала ждать.

Иоахим Мюрат родился в Гаскони и в полной мере унаследовал пылкость и отвагу, присущую гасконцам. Свою карьеру в армии он начал с участия в наполеоновском походе в Италию в тысяча семьсот девяносто шестом году. Беззаветная преданность восходящей звезде Бонапарта вскоре позволила ему также стать если не звездой, то метеором. Наполеон женил его на своей сестре Каролине, приложив в качестве приданого небольшое Королевство Неапольское.

Сейчас, приближаясь к нему, Валентина сразу выделила его из окружающей толпы. Прежде всего он был очень высок, на полголовы выше стоящих рядом мужчин, при этом он носил одежду особого, им самим придуманного покроя, состоящую из накидки цвета кровавой киновари, продернутой золотом и покрытой таким количеством украшений, что рябило в глазах. Его пристрастие к красивеньким нарядам никто не смел бы высмеивать, однако Его Императорское Величество такие шуточки отпускал, утверждая, что если они с Мюратом идут рядом, то народ принимает за императора Мюрата, потому что на нем висюлек побольше. Однако он был действительно хорош собой, этот любимчик Наполеона, с открытой, обаятельной улыбкой и блестящими глазами. О нем говорили как о самом отчаянном кавалеристе во всей императорской армии, что он доказал своей бешеной атакой с саблями наголо при Маренго. Стараясь извинить его в своих глазах, Валентина подумала, что его цветистый наряд, возможно, тоже имел значение, когда он скакал во главе своих полков и своею яркой одеждой приковывал внимание всадников и лошадей и увлекал их за собой.

Однако не менее известны были публике и его подвиги в спальнях, причем злые языки утверждали, что он с поразительным успехом заменял Жозефине императора во время его отлучек.

Приветствуя графа Потоцкого с его очаровательной спутницей, Мюрат сделал шаг вперед. Валентину ему представили с предположением, что в ее лице он встретил самую прекрасную женщину из имеющихся в Данциге, с чем Мюрат охотно согласился. Он любил развлечения. Кроме того, император был в обычной своей предвоенной лихорадке, всех тормошил, и Мюрату хотелось расслабиться. Едва он познакомился с Валентиной, ему тотчас пришла в голову счастливая мысль о том, что она именно из тех полячек, которым чувство патриотизма повелевает услаждать французский генералитет.

— Боже! Как вы чудесны! Вы просто вне всяких сравнений! Считайте, что с этого момента я ваш верный слуга! — заявил Мюрат и немедленно предложил ей свою руку. Всякий, кто заглянул бы в его горящие весельем глаза, не усомнился бы в том, что ему не пристало терять времени и что время не ждет.

— Мне кажется, вам так и не удалось поужинать? Нет? Ну и черт с ним, не ужинайте здесь! Я тоже голоден как черт, так что предлагаю вам не страдать, а отужинать со мной. Заодно вы расскажете мне о себе.

Пока они шли в комнату, предназначенную для приватного ужина, сотни глаз следили за ними, а Валентина заметила, что сам император бросил из-за приоткрытой двери быстрый взгляд. Мюрат тоже заметил и засмеялся. Его смех был так заразителен, что Валентина сразу наполовину простила его вульгарность.

— Бог ты мой, я впервые вижу такое прелестное смущение! — заявил он, — Оно вам чертовски к лицу! Так как же вас зовут, а то я не очень-то силен в произношении польских фамилий?

— Валентина, сударь, — сказала Валентина и, помолчав, продолжила: — Мой скромный титул не позволяет мне сидеть здесь, я видела, как император взглянул на меня, он был недоволен.

— К чертовой матери, — без стеснения заявил Мюрат. — Ваша красота — это ваш титул, и он это должен прекрасно понимать, если вообще что-нибудь смыслит в женщинах. Ну, ну, что это за печальные глаза? Я этого не перенесу! Сейчас мы сотворим веселье! Арман, не стой здесь с тупым видом, а лучше налей нам вина. Принеси нам еще какой-нибудь пищи, ради всего святого! Мадам в конечном счете страшно проголодалась!

Ужин был отличный: цыплята под соусом с вишнями, множество паштетов и фруктов не по сезону, явно привезенных специально из заморских стран. Мюрат поглощал все это с большим аппетитом, призывая Валентину во всем следовать его примеру.

— А где ваш муж? — вдруг спросил он, вытирая рот салфеткой.

Как поняла Валентина, в этом месте ей предназначалось предложить себя… Собственно, так поступали многие женщины, которые оказывались в его постели, еще не успев отложить салфетки. Собственно, сама императрица Жозефина не устояла перед его ясным и наглядным подходом к любви, который так отличался от нервной, глухой, изломанной страсти ее великого мужа…

— Мой муж утомился, — ответила Валентина, — и отправился домой спать.

У Мюрата на языке вертелось сказать что-нибудь о необычайном такте ее смирного сонного супруга, но ему удалось удержаться от шуточек армейского образца. Он побоялся, что такое нежное существо, совершенно невинное, может сразу же отвратиться от него, если он будет слишком бесцеремонным.

— Тем лучше для меня, — заметил он. — Благодаря этому я сижу за ужином с самой очаровательной женщиной на приеме… Да, в чем дело, Арман? — Он обернулся к своему адъютанту, молодому офицеру в сине-красной парадной форме. Адъютант пригнулся, и, шепотом объяснив что-то на ухо маршалу, передал ему записку. Мюрат, улыбнувшись, извинился перед Валентиной.

— Опять записка, — смущенно сказал он. — Вот они, тяготы солдатской жизни! Извините, но я вынужден ненадолго покинуть вас.

Записка была краткой, без подписи. В ней говорилось: «Будь осторожен: это именно то, чего мы опасались. Оставь ее, я сам разберусь». Прочтя это, Мюрат поморщился. Тем не менее он сунул записку в карман и непринужденно произнес:

— Увы, долг преследует нас везде! Император скоро отбудет, и мне надо сопровождать его. Позвольте мне поручить вас моему доверенному человеку… Арман, найдите полковника Шавеля!

Валентина узнала полковника сразу: это был тот самый человек, который смотрел на нее в зале. Сейчас, когда он поцеловал ей руку, его серо-стальные глаза снова встретились с ее глазами…

— Я был очарован вами издалека, еще в зале, мадам, — сказал он Валентине.

— Не подумайте только, что с того времени вы сократили дистанцию, — заметил ему Мюрат, вставая и прощаясь. Когда он поцеловал ей руку, она ощутила, какие у него горячие и жадные губы.

— Прошу вас, не обращайте особого внимания на мсье Шавеля, — шепнул он ей. — Он всего лишь обычный пехотный полковник. До свидания, мадам!

С минуту она сидела, молча следя за фигурой Мюрата, который уверенно прокладывал путь к столу императора, а потом вдруг села рядом с полковником.

— Прошу вас простить меня, — вдруг заговорил он. — Я так и не осмелился бы представиться вам. И я так благодарен маршалу, что он сам помог мне…

— Он очаровательный мужчина, действительно, — сказала Валентина отстраненно. Что-то в его голосе подсказывало ей, что полковник подсмеивается» над маршалом и над ней. — Но я еще не успела ни съесть ни кусочка, ни выпить даже бокала вина с ним. На меня так сильно подействовало его приглашение, что смущение не позволило мне…

— Да-да, маршал любит приглашать и очаровывать прекрасных дам, — усмехнулся полковник. — И вы можете не объясняться… Все понятно, мадам. В любом случае я счастлив заменить его для вас. Быть может, выпьете немного польской водки, зубровки, как она называется?

— Нет, спасибо, я ничего не буду, — она отвернулась от него, закусив губу от обиды. — Скоро ли вернется маршал, как вы думаете?

— Трудно сказать, По некоторым признакам, император скоро уедет. Если он пожелает увезти с собой Мюрата, то, следовательно, тот сюда больше не вернется. Если, конечно, вы не договорились особо на этот счет? — Это было сказано таким тоном, что краска сразу прихлынула к ее лицу.

— Я не совсем понимаю, о чем вы, полковник. Будьте любезны проводить меня в салон, где я могу отыскать кого-нибудь, способного отвезти меня домой.

Она вскочила с кресла, но пожатие его уверенной руки заставило ее сесть снова.

— Прошу вас, — сказал он мягко, — найдите в себе силы простить меня за то, что я сделал вам больно. Я ведь всего лишь никчемный полковник инфантерии, как очень верно заметил маршал. Вероятно, я слишком долго был в разных кампаниях и походах и успел позабыть те немногие манеры, которые я имел… Прошу простить меня.

Она медленно высвободила свою руку, оставаясь сидеть в кресле. Она вовсе не собиралась прощать его и отнюдь не верила его извинениям, но в этом человеке было что-то, что не позволяло так легко отвернуться от него. Он налил вина себе и ей, они отпили из бокалов безмолвно. Он смотрел на нее с какой-то скрытой мыслью, с какой-то оценивающей грустью, которая заставила ее почувствовать себя неуютно еще там, в зале, когда она впервые заметила его взгляд.

— Послушайте, полковник де Шавель, — сказала она внезапно. — Отчего вы так странно смотрите на меня? У меня какой-нибудь беспорядок в туалете?

— Еще раз прошу меня простить, мадам, — холодно ответил он. — Я думал исключительно о том, как вы прекрасны. Но, кстати, где ваш муж?

— Он ушел раньше. Он очень устал… — Это объяснение прозвучало столь наивно, что она снова покраснела. — Собственно, мне тоже, вероятно, пора идти. Уже довольно поздно, — добавила она.

— К сожалению, нам надо подождать, пока уедет император, уходить раньше него нам нельзя, — заметил полковник. — Мне очень неприятно, что я оказался такой негодной заменой маршалу. А я-то надеялся добиться вашего благосклонного внимания.

— В таком случае вы потерпели полное фиаско, — отрезала Валентина. — Итак, мне все-таки хочется уйти. Когда же это будет возможно?

— Ждать, я думаю, не слишком долго, — сказал полковник. — Император никогда не ест очень много, он поклонник умеренности за столом. Да к тому же, по-моему, мадам Валевская уже отужинала…

Валентина бросила взгляд поверх стола в сторону Наполеона; Мюрат, глубоко наклонившись к нему, о чем-то говорил, и Валевскую было хорошо видно.

— Она выглядит такой печальной, — вдруг вырвалось у Валентины. — Бедняжка… Интересно, обращает ли он на нее хоть какое-то внимание?

— Сомнительно, — заметил полковник. — Он любил только одну женщину — Жозефину. А жаль Валевскую — это вы правы, кроме нее, кажется, ни одна женщина не была с ним так искренна, хотя Бог знает, что у нее внутри…

— Чувствуется, вы не особо высокого мнения о женщинах вообще, — холодно сказала Валентина. — А напрасно, потому что в мире гораздо больше верных женщин, чем достойных их мужчин!

— Я уверяю вас, что я в высшей степени уважительно отношусь к женщинам, — сказал полковник спокойно. — Мне просто кажется, что всякое мое слово раздражает вас. Но мне очень хочется исправиться.

Она не отвечала, ее ноздри чуть раздувались от гнева. Она находила крайне отвратительными манеры этого человека, этот цинизм, сдобренный насмешкой. Ей просто хотелось плакать от ощущения идиотизма ситуации. Однако показать свою слабость перед этим чужестранцем было бы непростительной глупостью, и она сдержала себя. Она заставила себя повернуться к нему:

— Полковник Шавель, простите, но я вижу, что император готовится отбыть. Не могли бы мы пройти к графу Потоцкому, чтобы он проводил меня домой? Я отнюдь не доверила бы себя вам в других обстоятельствах, но я еще менее привыкла быть одной в общественных местах, а граф обещал позаботиться обо мне…

— Я уверен, что он выполнит обещание, — отвечал полковник. — И, конечно же, мы найдем его. А вы действительно никогда не бывали в одиночестве? Ваш муж никогда не оставлял вас… на время?

— О нет, — быстро ответила она, но запнулась, потому что опасно было лгать человеку, который не только сразу же различал ложь, но мог и посмеяться над этим.

— Он не знал, что мне придется сидеть… — начала она.

А он продолжил:

— В компании такого буки, как я! Понимаю вас, мадам. Позвольте предложить вам вина — вы выглядите очень бледной.

Она выпила вино почти залпом, боясь его долгого насмешливого взгляда, но глаза его внезапно потеплели.

— Могу ли я спросить, мадам, — сказал он другим тоном, — сколько вам лет?

— Двадцать два, — тихо ответила она.

— Император уходит, — произнес он, вставая. Он взял ее под локоть, чтобы помочь подняться, и ее рука безвольно повисла в его руке. Рука эта была теплой и твердой, пальцы были крепко сжаты. Как только Наполеон вышел, вся компания загудела, загомонила свободно, а Мюрат с другого конца стола делал ей извиняющиеся знаки.

— Маршал не вернется, — сказал полковник. — И я боюсь, что вас оставили со мной.

Они стояли друг напротив друга по две стороны стола. Сейчас она хорошо разглядела его. Несмотря на борозду сабельного шрама поперек лица, он был, пожалуй, одним из самых очаровательных мужчин, каких ей приходилось встречать. Он улыбнулся впервые за весь этот вечер.

— Голубушка, сударыня, бедняжка, — сказал он тепло. — Вы провели чудесный вечер. Сперва от вас уехал муж, потом великолепный маршал ушел по своим важным делам, и вот вам остается коротать время с солдафоном вроде меня. Ну, что бы мы могли извлечь из нашего знакомства? Я ведь чувствую, что мы вряд ли встретимся еще раз.

— Да, я сомневаюсь, что вам представится случай, — сказала Валентина. — Однако в вашу защиту можно сказать, что вас приставили ко мне приказом. Вы пошли на это не добровольцем.

— Мадам, — воскликнул он, — вы заблуждаетесь! Я следил за вами целый вечер, мечтая о возможности познакомиться. И только маршал или император могли бы мне помешать, и им это почти удалось. А разве вы ожидали беседовать и сидеть за столом сегодня вечером с маршалом Франции?

— Конечно, нет. Потоцкий сказал мне, что маршалу захотелось познакомиться со мной. Конечно, я была польщена, но и несколько удивлена. А почему вы спрашиваете об этом?

— Я просто любопытен. Людские истории, знаете, сами по себе интересуют меня. А как долго вы замужем?

— Пять лет.

Он подставил ей наконец локоть, и она положила на него ладонь. Они вместе направились к двери, В главной зале оркестр заиграл вальс. Кружащиеся пары, черные фраки мужчин и бело-красно-голубые, в тон французскому флагу, платья женщин, при свете канделябров создавали колдовскую картину сказочного бала…

— Позвольте пригласить вас на танец, — прошептал он. — Только один, это не задержит вас надолго.

Он осторожно подхватил ее для вальса, хотя она слабо сопротивлялась.

— Мне следовало бы найти графа… Надо идти… — бормотала она.

— Только один танец, мадам, — сказал он еще тише, увлекая ее в кружении. Он вел ее в вальсе с той же твердостью, с какой удержал ее немного раньше в кресле. И она расслабилась, предоставив себе маленькое, но сладостное счастье быть ведомой. Граф Грюновский не танцевал с нею вальса: в его кругу этот танец считался слишком вызывающим. Ритм танца показался Валентине неожиданно быстрым, и, положась полностью на ведущего ее мужчину, она подспудно ощущала, что вся отдается движениям этого крепкого мужского тела, следует им безотчетно, повинуясь лишь власти движения танца, а ее душа словно отделилась от тела. Они не разговаривали, они только танцевали, не один раз, множество раз подряд, а потом вдруг она заметила, как сильно сократилось число танцующих пар, и тогда он увел ее к стене и усадил в брошенное кем-то кресло. Спинка кресла была обращена к высокому окну, за которым виднелся ночной парк.

— Позвольте, я принесу шампанского. А вы выглядите уже много лучше, мадам… Видимо, я танцую лучше, чем веду беседу… Подождите, я сейчас же вернусь.

Он тотчас вернулся с двумя полными бокалами. Глядя на нее, он с грустью подумал, что напротив него сидит прекраснейшая женщина из всех, кого он только встречал в своей жизни, красивая и в гневе, и в радости… И она вовсе не то, что он заподозрил с самого начала. Она вовсе не была слепым орудием польских магнатов. И он танцевал с ней, думая о двух вещах: о том, не станет ли она провоцировать его, и о том, что она просто безумно привлекает его. Боже мой, какое несчастье, что она обладала этой способностью — волновать его кровь…

— Бог ты мой! — вдруг воскликнула она. — Послушайте, уже бьет два часа! Полковник, я ужасно опаздываю! Мне, право, необходимо срочно найти графа Потоцкого!

— Он уехал час назад, — сказал полковник. — Но я провожу вас домой, если вы беспокоитесь об этом.

— О нет, — поспешно сказала она. — Меня ждет мой экипаж, и… вам нет никакой нужды так беспокоиться обо мне.

— Вы меня вовсе не побеспокоите, — спокойно возразил он. — Вам не пристало ехать через весь город ночью одной. Я довезу вас. Это решено, Пойдемте, мадам.

Они сели друг напротив друга в прогулочной коляске. Он не взял покрывала на колени, как Валентина, а, скрестив ноги, откинулся на сиденье в позе дремлющего. Сквозь тьму до него доходил слабый аромат ее духов, и по колебаниям этого призрачного эфира он даже с закрытыми глазами угадывал движения ее тела. Когда он только подсел за стол к Мюрату в начале вечера, ему виделось совсем другое завершение этого приема. Он ожидал встретить опытную женщину, умеющую тонко управлять мужчинами, а нашел молодую девочку, едва удерживающуюся от слез при малейшем уколе. Ему стало противно от того, как он вел себя с нею весь вечер, терзая ее своими полупрозрачными и оскорбительными намеками. Если бы она отвечала ему иначе, с сомнительной и столь часто встречающейся податливостью женщины, желающей быть совращенной, то сейчас она уже трепетала бы в его настойчивых руках и ее мягкие губы были бы слиты с его губами в поцелуе. Он мог бы овладеть обычной женщиной сразу же, но первоначальный план был разрушен столь непосредственным гневом девочки, с которой он столкнулся. Несмотря на пять лет, проведенные замужем, она оставалась тем же ребенком, не приемлющим всей грязи и обманов жизни…

И все же он был убежден, что она была приставлена шпионить. Его удивляло только то, сколько возможностей она упустила, как много ей не удалось по ее явной неопытности! Бог ты мой, да ведь она была всего лишь невинным существом, наивно воодушевленным польским патриотизмом, а ведь была направлена людьми, на которых пробу, казалось бы, ставить негде. Будучи резидентом разведывательной службы в Польше, де Шавель был предупрежден, что именно на этом приеме поляки попытаются приставить к Мюрату шпионку. Действительно, все получилось именно так. Не сходилось только одно обстоятельство, один персонаж, а именно — графиня Валентина Грюновская.

— Ну, вот я и дома, — сказала она, и он открыл глаза. Напротив него раскинулся большой дом на улице Кучинского; сонный и величественный швейцар отворил ворота и впустил во двор коляску. Де Шавель вышел первым и помог сойти Валентине. Мгновение они еще постояли вместе, он держал ее руку у своих губ, а она смотрела ему прямо в глаза. И здесь, словно прохваченный неясным лунным светом насквозь, уставший от неожиданностей и ожиданий, он сделал то, чего бы никогда не стал делать в других обстоятельствах, — он попытался ее предостеречь.

— Я благодарен вам за этот вечер, — сказал он. — И позвольте дать вам совет. Вам не следует иметь ничего общего с Мюратом. Вот и все. И доброй ночи, мадам.

Он не поцеловал ей руки и не проследил, как она зайдет в дом. Резко повернувшись, он влез в стоящий позади него экипаж.

— Отвезите меня до площади Малиновского. Потом вернетесь назад, — велел он кучеру. Она осталась стоять у парадного входа, и сонный швейцар рядом с ней зевал и почесывал плечо. Экипаж проехал по узкой улочке и, свернув за угол, пропал из виду.

Валентина медленно поднялась по мраморной лестнице. Она чувствовала себя страшно усталой и в то же время ощущала странную радость. Поравнявшись со спальней графа, она на секунду остановилась. Она вспомнила, что он обещал дождаться ее ночью. Но огонь в его спальне был потушен. Она, поблагодарив мысленно Бога, прошла дальше в свою комнату. Никогда ей не были бы так противны его ласки, как этой ночью.

Яна дремала на стуле у погасшего камина, когда она вошла в спальню. Служанка тут же вскочила, извиняясь и спеша помочь Валентине раздеться.

— Граф, знаете ли, приходил уже разок, — сообщила Яна негромко. — Да я сказала, что вас еще нет, и он ушел восвояси.

— Он был этим рассержен? — спросила Валентина.

— Да нет, мадам, не похоже на то. Ну да куда там, уже четвертый час… А видели вы императора?

— Видела. Там была и графиня Валевская.

— Ох ты, Боже мой! — Даже для слуг и простых крестьян Мария Валевская была чем-то вроде неофициальной святой. — Дай ей Бог здоровья! Она-то уж сохранит нас от русских, как вы думаете, мадам? А император-то на ней женился? Ее небось скоро коронуют?

— Не знаю, Яна, — мягко сказала Валентина, а про себя вспомнила подавленную, печальную возлюбленную императора, с ее незаконнорожденным сыном и таким непрочным положением… Только в сказках, да еще в наивных мыслях простых людей императоры женятся на своих любимых и жалуют им царства… — Впрочем, — улыбнулась Валентина, — может быть, ее коронуют после этой кампании. Посмотрим, все может быть.

Она юркнула в постель, и Яна заботливо укрыла ее одеялами, подоткнула их под бочок, и, наконец, задула свечу, оставив Валентину одну в темноте. Казалось бы, она устала настолько, что сразу же должна была уснуть, но сон упорхнул, и она снова и снова вспоминала прожитый вечер и особенно его, этого человека с сабельным шрамом и сабельно-серыми глазами… Полковник Императорской гвардии де Шавель, кавалер ордена Почетного Легиона… Она больше ничего о нем не знала, даже его имени. Не знала она также, женат ли он, но сразу же с негодованием отвергла эту возможность. Она чувствовала что-то неуловимо холостяцкое в его облике, хотя ему было, конечно, далеко за тридцать. Нет, он не мог принадлежать ни одной женщине, хотя он хорошо их знал… Он понимал, когда и как нужно сблизиться с женщиной. Так их сблизил вальс и еще больше — тот краткий и искренний совет при расставании, смысла которого она не разобрала… Все это вдруг с ясностью встало перед нею, резко и отчетливо, как бритвой полоснуло. И ей пришлось признать вслед за этим волнующим и болезненным ощущением, что продолжения, вероятно, не будет никакого. Они вряд ли увидятся когда-нибудь еще…

В восемь часов утра Яна разбудила ее, принеся в постель горячего шоколаду. На серебряном подносе рядом с дымящейся чашечкой лежал маленький букет белых роз. Скосив на букет глаза, Яна сказала, смеясь:

— А это принесли с утра пораньше. И записка к ним есть, мадам.

На твердой белой визитной карточке была вытиснена золотом корона и ниже — герб Неаполя. Валентина была в таком замешательстве, что едва не забыла прочесть короткую строчку письма: «От поклонника Вашей красоты, сожалеющего, что не пробыл с Вами дольше». Это было послание Мюрата, короля Неаполитанского, и оно ей было безразлично. Но секундой раньше, еще не разглядев надписи, она почему-то надеялась, что розы присланы человеком, о котором она думала перед сном и во сне…

— Вы уж извините, мадам, мне так любопытно… А от кого это?

— От одного человека, с которым меня познакомили вчера на приеме. Впрочем, это неважно. Поставь это сюда, Яна, а карточку сожги.

Служанка повиновалась. Она инстинктивно почувствовала (правда, в ее представлении это выглядело чересчур романтично), что некий прекрасный принц рано или поздно увезет с собой ее милую госпожу от ненавистного графа, а заодно с нею поедет и Яна… Яна искренно верила, что Бог все понимает по-житейски, словно старый добрый ксендз в ее родной деревне. Уж, во всяком случае, он не лишит счастья такую прелестную и порядочную женщину, как Валентина, из-за нескольких пустяковых обещаний, данных ею в церкви… Ведь, такой ужас, у нее все еще нет любовника! Но ведь кто-то послал ей белые розы, цветы настоящей любовной интриги, но кроме того, Яна была убеждена, что госпожа ждала цветов от кого-то другого, а вовсе не от некоей коронованной особы! Нет, ее интересовал кто-то другой, без этих золотых финтифлюшек на визитной карточке.

— Не печальтесь, мадам, — просто и добродушно заметила Яна. — Могут поступить цветы и еще от кого-нибудь.

— Я не жду никаких цветов, — сказала Валентина, качая головой. — Это была просто глупость, Яна. Я ждала цветы от того, кто вовсе не собирался, должно быть, слать их мне. Да обо мне, наверное, и не вспоминали вовсе.

Яна не сразу ответила, занятая поисками и выбором платья для Валентины в огромном гардеробе.

— Если это так, мадам, — глухо пробормотала Яна из чрева гардероба, — то побей меня Бог, если это настоящий мужчина!

У Валентины раскалывалась голова, и она заказала легкий фаэтон для небольшой прогулки по окрестностям.

Только во второй половине дня, когда Валентина собралась на прогулку, появился граф. За весь день они не виделись ни разу, он не послал ей, как обычно, даже записку к полднику, и она решила, что уж сегодня она избежит беседы с ним. Граф вошел сразу же за лакеем, объявившим о нем. На нем все еще был цилиндр и перчатки, прежде чем заговорить с женой, он небрежно скинул все это в руки слуге. Он бросил на нее оценивающий взгляд, который обычно отнюдь не предвещал ничего хорошего. За этим взглядом мог последовать либо двусмысленный комплимент, либо едкий упрек, либо, что хуже всего, приглашение в постель. Раньше, помнится, постель всегда начиналась с такого взгляда…

— Я вижу, ты собиралась уезжать — нельзя ли спросить, куда?

— Всего лишь на прогулку, — сказала Валентина устало. — У меня болит голова, и я чувствую себя разбитой.

— Это вполне объяснимо, — заметил граф. — Вчера ты явилась довольно поздно. — Он сел на козетку напротив нее и скрестил вытянутые ноги.

— Отошли экипаж. Мне надо поговорить с тобой.

Она позвонила и, когда явился лакей, велела отменить поездку.

— Сядь, пожалуйста, ты страшно раздражаешь меня, ходя взад и вперед, — сказал граф желчно. Что-то явно тревожило его. Лицо его было бледно, губы сжаты в узкую напряженную дугу. Валентина села напротив него, слегка сжав руки, чтобы сдержать их дрожь.

— Ну и как далеко ты продвинулась в общении с маршалом Мюратом прошлой ночью?

— Я ужинала с ним. Он был со мной очень мил. Мы отбыли вслед за императором, вот, собственно, и все. Отчего ты так зол, Тео? Что-нибудь случилось?

— А чем ты занималась с момента, когда уехал маршал, и до трех часов ночи? — Он не смотрел ей в глаза, а избрал для обозрения некую точку много выше ее головы, и словно адресуя туда свои вопросы.

— При мне был полковник Императорской гвардии де Шавель, и он же отвез меня домой. Тео, но я считала, что мне надо попробовать найти общий язык с французскими офицерами и сообщить потом обо всем, что я слышала от них. По-моему, именно об этом говорил граф Потоцкий. Почему же теперь ты допрашиваешь меня в таком тоне?

Он наклонился вперед, и его взгляд наконец встретился с ее глазами. Она была поражена, сколько ненависти выражал этот взгляд.

— Конечно, я не ожидал от тебя сколько-нибудь разумного поведения, но все же я надеялся на твою природную сообразительность и некоторую хитрость. Большинство женщин обладают этими качествами и даже получают удовольствие от них, и я не считал, что ты можешь быть исключением. Но, похоже, тебе вздумалось выполнять доверенное тебе задание таким образом, что при первой же возможности ты заменила маршала Мюрата, зятя самого императора, на какого-то гвардейского полковника! Как ты думаешь, кто из них был важнее? Но, может быть, полковник тебе просто больше понравился'? Ну конечно, так! Знаешь ли, чего я ждал от тебя этой ночью?

— Да, — сказала она тихо. — Но Яне показалось, что ты не был особенно недоволен…

— Конечно, нет, — заявил он с саркастической усмешкой, способной оскорбить сильнее, чем простая брань. — Но мне представлялось, что ты с пользой проводишь время рядом с Мюратом.

— Я же уже сказала, он уехал без меня.

— Очень не похоже на него. Вероятно, ты не выказала достаточной любезности в общении с ним. А ведь ты могла бы и сделать исключение из твоей обычной холодности… Ну да ладно. Он собирается быть у нас к обеду. И тебе, моя дорогая, следует уделить ему максимум внимания. Только ему, моя дорогая, и никому более, тем паче, что присутствия разных милых офицеров, способных сбить тебя с толку, на сей раз не ожидается. О прошлой ночи мне все известно, вплоть до времени, которое ты потратила на танцы с этим полковником. Надеюсь, ты получила удовольствие. Однако хотелось бы надеяться также, что тебе не придет в голову встречаться с ним снова и вести пустые разговоры, даже если к этому представится случай! Могу я на это рассчитывать?

— Конечно, — медленно произнесла она, — это так. Но в этом, собственно, нет нужды. Ты ведь оставил меня одну на приеме, а полковник де Шавель всего лишь довез меня до дому в моей же коляске. Так что по вопросам соблюдения приличий тебе надо бы обратиться к кому-нибудь другому, например к Мюрату…

— Еще бы, — он гаденько засмеялся. — Не беспокойся, моя дорогая, речь идет вовсе не о твоей репутации. А что касается Мюрата, то тебе следовало бы проявить побольше заинтересованности. План наш сложился уже много времени назад, и тебе не нужно отклоняться от его исполнения, даже если тебе подвернется по пути какой-нибудь бравый полковничек, чья репутация, если уж об этом говорить, отнюдь не лучше репутации Мюрата. Потоцкий взбешен. Мне пришлось выдержать пренеприятнейшую беседу с ним сегодня поутру. В конечном счете я пообещал ему, что ты исправишь свою ошибку. Я дал слово чести!

Его холодные глаза словно давили на нее, но она вдруг ощутила в себе силы сопротивляться этому давлению.

— Тео, ты, кажется, был со мной не совсем откровенным? Что это за план, о котором я впервые слышу? Что же мне надо все-таки делать с Мюратом?

— То, что делали женщины и более высокого положения, чем ты… Нам нужны сведения с самого высокого уровня. К сожалению, идиотка Валевская оказалась совершенно бесполезной. Следующим ходом должна быть женщина, связанная с кем-то в окружении императора. Взять, например, Мюрата, — когда он напьется, то болтает и хвастает без удержу. Тебе, милочка, надо войти к нему в доверие. Если это потребуется, ты можешь и переспать с ним. Главное, чтобы ты подробно рассказывала мне, о чем он говорил. Ну так что же, это достаточно почетное задание для тебя?

Он снова гаденько улыбнулся. Она встала, лицо ее резко побледнело.

— Бог да простит тебя, — сказала она, сдерживаясь. — Но если бы мой несчастный отец был жив, он убил бы тебя, узнав об этом.

— Твой несчастный отец продал тебя мне из собственных политических выгод, — заметил граф лениво. — Неужели ты думаешь, что он не продал бы тебя и Мюрату и самому дьяволу… тьфу-тьфу… если бы его устроила цена?

— Я не пойду на это! — Она пыталась говорить спокойно, но голос ее предательски дрожал от навернувшихся слез. — Я не стану заниматься проституцией, что бы ты ни говорил! Ты или Потоцкий! Не скажу про тебя, а Потоцкому должно быть стыдно…

— Ты слишком грандиозного мнения о себе, милочка, — протянул граф. — Ты женщина, а всякая женщина имеет два рода счастья — отдаваться мужчине и рожать для него детей. М-да… А твое тело выглядит очень аппетитно, несмотря на твое бесплодие… Так послушай же меня. Ты сделаешь то, что я тебе велю, ты сама уже готова это сделать. Ты очаруешь Мюрата, ты будешь ласкать его в постели так, как ему захочется, и собирать по крошкам все сведения, какие только он случайно выронит из своих штанов… Ты можешь плакать и рассуждать о своей чести, но ты сделаешь это, потому что ты уже готова ко всему!

— Нет, — сказала она бесцветным, усталым голосом. — Никто и ничто на земле не принудит меня к этому.

— Ты сделаешь это, — повторил он, вставая и беря ее за подбородок. — Сегодня утром Потоцкий вспоминал про твою сводную сестру, русскую аристократку. Так вот, если ты откажешься, она будет арестована по обвинению в шпионаже в пользу русского двора. Если пожелаешь, мы можем обеспечить твое присутствие при ее казни. Повешение — обычно прекрасное зрелище. Короче, хватит тратить время на бесплодные разговоры. Я предвидел твое дурацкое упрямство и поделился с Потоцким. Граф сказал мне в ответ, что за жизнь твоей сестры никто не даст и гроша ломаного, если ты попробуешь отказаться.

— Ты будешь гореть в аду, Тео! — крикнула она ему в лицо.

Презрение и ненависть перехлестнули в ней страх. Пять лет унижений, запретов и насилия вспыхнули вдруг при угрозах в адрес любимой сестры. Повесить ее… Боже мой, он способен на все! Звериная жестокость, проступавшая сквозь его благопристойные черты, словно грубый костяк мужлана из-под холеной барской кожи, заставляла верить, что он способен командовать казнью при ней… Она попыталась поднять руку для пощечины, но рука не слушалась ее…

— Правильно, — заметил граф. — Если бы ты осмелилась, я, пожалуй, отстегал бы тебя хлыстом. Ну а теперь ты отправишься к себе и успокоишься перед своим заданием.

— Нет! — Валентина отступила от него. — Не прикасайся ко мне!

Но его цепкие руки уже обхватили ее, и она почувствовала, что ей не совладать. Он с силой вывернул ей руку, так что она вскрикнула от боли. Грубо развернув ее, он рывком подтащил ее к двери, проволок по коридору и швырнул в спальню. Она упала ничком на ковер. Он два раза с силой ударил ее по плечам ручкой своего стека, потом, с побелевшим от злости и напряжения лицом, запер дверь с обратной стороны на ключ и произнес громко:

— Ты напомнила мне об одной кобыле, которая прекрасно шла рысью, но иногда начинала взбрыкивать. Тогда ее приходилось учить, чтобы напомнить о том, кто ее хозяин. Но я надеюсь, что ты свой урок усвоишь раз и навсегда!

Когда граф вышел из апартаментов жены, он немедленно вызвал к себе дворецкого. Граф велел никого не впускать к графине, не отвечать на ее звонки и крики, не приносить никакой пищи и питья. Ключ от двери спальни оставался у графа. За нарушение приказа кем-нибудь из слуг граф распорядился давать тридцать плетей.

— О, мой милый де Шавель! — воскликнул Мюрат, привстав с кушетки и подавая руку полковнику. Мюрат был в отличном расположении духа. Он только что получил депешу о прибытии лошадей, поставленных для его кавалерии из Германии. Пятнадцать тысяч прекрасных лошадей. Ничто не нравилось Мюрату так, как хорошая лошадь, исключая, конечно, хорошеньких женщин, и он рассчитывал уже завтра осмотреть свои новые конные резервы.

— Присаживайтесь, дружище, — продолжал он. — Взгляните: вот они, пятнадцать тысяч лошадок — как это вам? Все высоки в холке, пяти-семилетки, самое то, что надо! Мы загоним русских в самую Сибирь с такими лошадьми! Чем могу быть вам полезен?

— Я хочу доложить вам насчет польской красотки. Если вы, конечно, о ней еще помните за этими пятнадцатью тысячами дохлых немецких скакунов…

Мюрат засмеялся:

— Да, они для меня поважнее, точно! Но не надо так скучно — о лошадях! Все-таки вы закоренелый пехотинец, полковник!

— Я служил как в пехоте, так и в кавалерии, — заметил полковник.

На самом деле именно интрижка Мюрата с его женой сделала необходимым переход де Шавеля из кавалерии в Императорскую гвардию. Но Мюрат предпочел не заметить намека. Впрочем, он неплохо помнил мадам де Шавель — маленькая изящная кошечка, игривая, с томными глазками… Мюрату всегда казались ужасными проблемы женского целомудрия. Если бы все женщины были верны мужьям, мир превратился бы в ад. Мюрат сменил тему:

— Так что же польская красотка? Это вы о той самой, которая…

— Да, именно так, — подтвердил де Шавель. — Я провел с ней весь остаток вечера. Нет сомнений, что они хотят подсунуть ее вам. Все эти реверансы были не более чем маскировка — и то, что муж как бы внезапно прихворнул и уехал домой без нее, оставив жену с вами…

— Или с вами! Не думаю, что они ожидали вашего вторжения! Ну так как, удалось вам научить чему-нибудь эту паиньку? — Мюрат откинулся на спинку козетки и захохотал.

— Я ее не трогал, — сухо сказал полковник. — Моей задачей было предотвратить ваш с нею совместный поход в спальню, а вовсе не самому тащить ее в постель. Я уверен, что она была приставлена шпионить. Но мне показалось, что она не понимает всех нюансов ее миссии, о которых вы сами так хорошо знаете.

— Неужели? — приподнял бровь Мюрат. — Этакая невинность, надо же… Просто чертовски интересно! Ваша служба меня всегда умиляла… Так какой же дьявол шепнул вам, что она шпионка?

— У нас есть доверенные люди в польском правительстве, — заявил де Шавель. — И от заслуживающего доверия лица у нас были сведения, что поляки хотят ввести свою женщину в круг близких императору людей, а вы, простите меня, показались им самым… э-э… подходящим человеком. Наш источник не знал, кто именно будет эта женщина, но уверял, что знакомство ее с вами состоится именно на том приеме в честь императора. И все так и произошло, не правда ли? Сам Потоцкий подвел ее к вам.

— Да, он еще объявил, будто я очаровал ее издалека… — Мюрат усмехнулся. — Прекраснейшая женщина Польши — так он ее называл, и я сказал себе: «Эге, дружище, да они хотят сделать тебе подарочек! Они знают, как ты устал и одинок вдали от своей маленькой женушки… — Он скорчил гримасу при упоминании о Каролине Бонапарт. — И они хотят согреть мое захолодавшее на ветрах сердце…» И все же вы — жандарм, жандарм! Как можно было увести ее у меня из-под носа! Но я надеюсь, не навсегда? — И Мюрат бросил на полковника лукавый взгляд.

— Боюсь, что так, — отвечал де Шавель. — Я строго предупредил ее, чтобы она не имела с вами дела.

— Это вы сделали ради ее безопасности или все-таки ради моей? Неужели вы могли быть так сентиментальны с женщиной, я не узнаю вас, де Шавель!

— Вы прекрасно знаете, что я думаю о женщинах, — спокойно возразил полковник. — И что я знаю им одно применение, но только когда речь не идет о моем служебном долге. Мне кажется, ее подготовили к миссии, но на кокотку она не очень похожа. Может быть, конечно, что я ошибаюсь. Ведь все они этим кончают рано или поздно. — Де Шавель метнул на Мюрата едкий взгляд. — Ну а официально, маршал, я должен предупредить вас, что она польская шпионка, и вам опасно общаться с нею.

— Ее почтенный супруг пригласил меня на завтра ужинать, — в некотором смятении произнес Мюрат. — И опять там будут все эти насморочные поляки, они опять будут жаловаться на несчастья своей любимой Польши и выдавливать из тебя слезу. Наверно, это приглашение — тоже часть их плана сделать из мадам Грюновской мою любовницу. А жаль, черт возьми, она ведь прелестна — что вы скажете?

— Она не оставила у меня никакого определенного впечатления, — сухо сказал полковник.

— Ну, как скажете… — пробормотал Мюрат. Он хорошо знал полковника де Шавеля с этой стороны. В свое время он позволил себе со смехом утверждать, что полковник — единственный верный муж во всей армии, не знающий о похождениях собственной жены то с одним, то с другим офицером. И Мюрату показалось, что страшная боль и обида от этого открывшегося де Шавелю понимания сделала его постепенно циничным, презрительным ненавистником женщин. Жена его, продолжая свои распутства, вскоре заболела и умерла. Де Шавель не вспоминал о ней, и никто не пытался ему о ней напомнить. Он вел одинокую жизнь офицера разведки; никто не знал, как часто он видится с самим императором и сколько знает важнейших секретов империи. Конечно, у него были женщины, но к ним он относился так же, как к еде за обедом, — важно было только утолить голод. Мюрат считал, что этим самым полковник как бы мстит своей жене за измены… Сколько же их было… И при всем том Мюрат не хотел бы ссориться с полковником.

— Так как же мне быть с приглашением? — спросил он. — Отказаться вроде неудобно.

— Разумнее все-таки отказаться. Но не могу же я вам запретить. Во всяком случае, я вас предупредил, чего следует опасаться.

— Вот незадача с этими шпионами, — вздохнул Мюрат. — Мало было русских — вчера, кстати, один был пойман и повешен, — так теперь еще и поляки повадились следить. Наши люди в постоянном напряжении! Скорее бы выступить в поход! А насчет Польши — я не думаю, чтобы император собирался сделать из нее независимое королевство, а вы как считаете?

— Пожалуй. Цель Наполеона — найти противовес силам Австрии и Пруссии. Но сомнительно, что для этого ему придет в голову создавать из Польши третье королевство. Великий герцог, я уверен, не знает этого. Хотя многие магнаты весьма проницательны, да и Потоцкий далеко не глуп. У него просто сохраняются надежды, только и всего.

— Они храбрые бойцы, — сказал Мюрат. — Дерутся как львы. Да и женщины у них красивы.

Он помолчал и добавил:

— У меня рвется сердце от мысли, что такой лакомый кусочек пропадает без толку… Глаза как фиалки. Волосы роскошные — мне хотелось бы посмотреть, как она их распускает…

— У меня еще дела, сударь. Разрешите идти? — сказал полковник.

— Конечно, конечно. А сколько ей лет, года двадцать три?

— Двадцать два, — ответил де Шавель уже у двери. — Но если вы все же решили пойти к ним на обед, то прошу вас сообщать мне обо всем, что произойдет вслед за этим. Мне нужно составить полный отчет для Фуше[3] — я отправлюсь к нему в конце месяца.

Выйдя наружу, он вскочил в седло и поскакал к себе домой на площадь Кучинского. Ему показалось важным, что Мюрат не упомянул о белых розах, посланных мадам Грюновской. Мюрат был встревожен, но опасность еще отнюдь не миновала. Однако де Шавель не собирался идти с докладом к императору, кроме того случая, если маршал совсем потеряет голову и попадет в переплет.

Мюрат не может устоять перед женщиной. Де Шавель сомневался, что маршал сможет забыть о прелестной графине, с которой он провел прошлый вечер, и главное, произвел на нее такое впечатление. Маршал понимал, что она пешка, но приятно удивился, что это пешка невинная, не знающая всего хода партии. Она, вероятно, все-таки отдастся Мюрату, потому что женщины всегда забывают о долге и чести ради одного — ради любви. Полковник многое знал о ненасытной, алчной страсти женщин. Он видел, как разгоралась его собственная жена, с кем бы она ни танцевала, к кому бы ни прижималась в вальсе. У де Шавеля не было иллюзий относительно женской природы. И очаровательная девочка, танцевавшая вчера с ним, ничем не отличается от остальных, Похоть или тщеславие — а может быть, то и другое вместе. Женщинам доступны только примитивные, врожденные чувства.

Де Шавель постарался выкинуть мысли о Валентине из головы. У него оставалось слишком много забот. Войска постепенно собирались на неманском плацдарме, за ними подтягивались артиллерия и обозы. Пятнадцать тысяч лошадей, которые так обрадовали Мюрата, доведут численность конницы до ста тысяч. Много хлопот доставляли ночные грабежи обозов и иногда попадавшиеся прорусски настроенные польские агитаторы, посланные по наущению князя Адама Чарторыского, друга Александра I.

Поляки разделились на два лагеря: на приверженцев Наполеона, верящих в искренность его намерений воссоздать самостоятельную Польшу хотя бы в виде Саксонской монархии, и сторонников Чарторыского, который полагал, что в награду за поддержку России в предстоящей войне царь Александр I предоставит полякам широкие привилегии хотя бы в рамках его империи. Наполеон, считали они, заслуживает доверия еще меньше, чем царь Александр.

Де Шавель уважал поляков и симпатизировал им, зная их по тем сражениям, когда они дрались плечом к плечу с ним. К сожалению, страна их находилась в весьма уязвимом географическом положении, не имея естественных границ в виде гор или непроходимых лесов. Из-за этого она всегда была яблоком раздора для ее соседей: России, Австрии и Пруссии. Шавелю казалось вообще удивительным, что поляки сохранили свою самобытность, язык, культуру и традиции, несмотря на долгие века беспрерывных войн с соседями. На Наполеона они возлагали свои надежды прежде всего потому, что им казалось очень выгодным (для Франции) положение Польши как буфера между французскими владениями в Европе, с одной стороны, и Россией и Пруссией — с другой. Потому бесчисленное множество молодых поляков сражалось в рядах французских войск, поэтому и польская шляхта не жалела денег, где надо, на военные расходы. Польша безоглядно поддерживала Францию в ее борьбе против Англии, надеясь на щедрую награду.

Как считал де Шавель, не время сеять сомнения в сердцах поляков. Сейчас Франция нуждалась в поляках так, как никогда не нуждалась ни в ком.

Де Шавель преклонялся перед императором, он был с ним рядом начиная с войн, которые вела еще Республика. Он понимал, что Наполеону предстоит последнее испытание, в котором он утвердит свою власть над миром, — это война с Россией. Конечно, основным врагом Наполеона оставалась Англия, но Англия была неуязвима за Ла-Маншем, и план Наполеона состоял в том, чтобы поставить Англию на колени, разрушив ее морскую торговлю. Порты почти всей Европы были закрыты для английских судов, и только Россия, Испания, Голландия и Швеция не соблюдали континентальную блокаду, а продолжали тайно или явно торговать с Англией. Стратегия Наполеона в предстоящей войне заключалась в том, что он не мог обратить всю мощь своей империи против Англии, пока у него за спиной оставалась грозная и враждебная Россия. Если Наполеон победит, Англия падет к его ногам, и вся Европа попадет в полную зависимость от Франции на добрую сотню лет. Это было мечтой Наполеона, и платить за эту мечту предстояло сотням тысяч молодых мужчин, собранных сейчас вдоль русской границы. Вторжение было назначено на июнь, и де Шавель уже приватно просил императора дать наконец приказ о приведении полков в боевую готовность. Де Шавель, несмотря на свое скромное звание, пользовался полным доверием императора, который отнюдь не склонен был полагаться на лояльность главы тайной полиции Франции, вездесущего мсье Фуше. Уже год полковник не бывал в настоящем сражении. С того дня, как его личная жизнь рухнула, его единственной целью стала война, а единственным наслаждением — опьянение битвы. Первое время после того, как у него раскрылись глаза на собственную жену, он подумывал о самоубийстве. Ненависть и презрение, которые он носил в себе, сделали его жизнь тяжелым испытанием, но всякий раз во время боя, когда справа и слева падали под ударами его товарищи, он, больше всех готовый умереть, выходил невредимым. Потребовалось довольно много времени, чтобы его любовь умолкла и наконец умерла в нем, ведь были терзания, и надежда, и прощения, и измены: одна, вторая, десятая, причина которых была едина — ненасытность похоти своевольной дряни, опозорившей имя и надсмеявшейся над любовью своего мужа. Он возненавидел свою жену, но частью этой ненависти была память о прошлой любви, и без той трудной любви не могло бы быть и ненависти.

Теперь он был уверен, что ему не суждено больше испытать любовь. Да и от самой любви больше всего ему помнился скандал с разводом; это было ужасно, тем более что в свое время его семья, гордящаяся родовитостью и традициями, вынудила его устроить пышную свадьбу. Такая свадьба не заслуживала такого финала. Все два года после развода и до смерти жены они прожили в одном доме, но он ни разу не то что не прикоснулся к ней, а просто избегал разговаривать. Когда она буквально за несколько недель сгорела от лихорадки, он сам закрыл ей глаза и, глядя на ее лицо, рыдал. Но это были слезы по его собственным мечтам, иллюзиям, по своей любви, но отнюдь не по жене; никто не услышал от него ни упоминания о ней, ни сожаления, как будто бы ее и не существовало никогда. Он взял себя в руки. Он был суровым человеком, он крепко жил и крепко воевал, и уважал себя за свое умение сопротивляться сентиментальным чувствам, связанным с женщинами.

Придя домой, он разложил перед собой бумаги, но помимо воли мысли его вернулись вновь к женщине, о которой он говорил с Мюратом. Конечно, он покривил душой, заявив, что она не оставила впечатлений. Ее тело вызывало в нем сильное желание обладать ею. Грешным делом, он надеялся, что маршал найдет в себе силы отказаться, если она открыто предложит ему себя. Впрочем, эти надежды были не слишком основательны… И кроме того, у нее ведь были специфические функции, а де Шавель хорошо знал, как легко дается женщинам вытягивать признания из уст любовника в постели и как они любят играть мужчинами… Правда, графиня Грюновская еще не прибегала к подобным штучкам, и только это смягчило его, когда он ехал с ней в карете. Ему вовсе не хотелось оскорблять невинность, в существование которой он, правда, мало верил. И все-таки он уже был достаточно осведомлен, что собой представляет эта женщина, и склонен был предположить, что она падет. Но гораздо большее презрение он испытывал к ее мужу, пославшему свою жену в чужую постель, осквернившему себя, ее и союз, заключенный перед Богом. Вдобавок поведение Грюновского имело корыстные мотивы, что также не внушало полковнику никакого уважения. Дело в том, что, по сведениям де Шавеля, Грюновский находился в сомнительном положении. Его верность герцогу Варшавскому была под сомнением, но, пока не находилось точных доказательств его связи с прорусски настроенным князем Чарторыским, он все еще оставался в фаворе. Это был опасный человек, способный использовать свою жену в нечистоплотных интригах и достаточно амбициозный для того, чтобы в любую минуту изменить своему патрону ради собственных выгод.

Де Шавель вытащил папку с материалами этого дела и обвел имя графа Грюновского красным карандашом. Это значило, что граф будет находиться под постоянным наблюдением французской тайной полиции с того самого момента, как войска Наполеона пересекут русскую границу.

Уже давно рассвело, а Валентина все еще была заперта в своей комнате. Прошло двенадцать часов ее заточения. Она давно уже встала с постели и звонила так долго, что заболела рука, но никто из слуг так и не явился. Ни звука за дверью, ни шороха за окнами, ни скрипа половиц в коридоре — ничего. Она была измучена голодом и невыносимой жаждой. Время шло, за окном постепенно смеркалось, в комнате становилось все холоднее, а свечи нечем зажечь. Иногда она принималась отчаянно биться в запертую дверь. Потом, отступая от нее, хотела разрыдаться, но слез у нее уже не было. Она вся дрожала от унижения и от холода. Это был самый страшный момент во всей ее пятилетней брачной жизни, и теперь она ненавидела своего мужа глубоко и бесповоротно. Этот грубый зверь решил сломать последнее, что в ней оставалось нетронутым, — ее душу. Но эта жестокая выходка ни к чему не приведет. С этой мыслью она наконец свернулась калачиком на постели и постепенно погрузилась в сон.

На следующее утро появился граф. Как только он показался в открывшейся двери, она, привстав с подушек, закуталась в простыни до самого подбородка. Он вошел и стал рядом с кроватью. Волосы Валентины были растрепаны, под глазами наметились зеленоватые круги, но граф подумал, что именно эта истомленность и беспорядок в туалете очень ей идут и вызывают желание.

— Ну-с, я пришел повидать тебя, милочка, — сказал граф. — К сожалению, я появился только сейчас, но ведь ты понимаешь, как я занят нынче. Так как же ты решила? Надо ли мне слать Потоцкому депешу, которая сразу же вызовет арест и суд над твоей сестрой, или как? Ответь мне, будь так добра!

Валентина, высвободив из-под простыни руку с иссиня-черным синяком у локтя, отвела волосы со лба. Она отвечала ему спокойно, она сама удивилась тому, как свободно и беззлобного она сказала это:

— После того, что ты сделал со мной вчера, я поняла, что ты способен на все. Даже на убийство моей сестры. Ты чудовище. Я лягу в постель с каждым, кого ты укажешь, при условии, что ты больше не будешь прикасаться ко мне никогда. А теперь пойди прочь от меня, — она перевернулась на другой бок.

— Я был уверен в твоем здравом смысле, — ничуть не смутясь, заявил граф. — Сейчас я пошлю к тебе горничную, и надеюсь, уже к вечеру ты будешь восхитительна, как всегда.

Когда через несколько минут вошла Яна, Валентина уже причесывалась.

— Мадам, простите меня, но граф не велел входить к вам… Мне стыдно признаться вам… Но граф велел дать плетей каждому, кто войдет…

— Не надо об этом, — сказала Валентина мягко. — Ведь я не сомневаюсь, что ты мне предана. И я знаю, что он вполне мог высечь тебя. Не плачь. Я знаю, что ты бы помогла мне всем, чем могла. А сейчас помоги мне принять ванну и одеться. Мне нужно хоть немного привести себя в порядок.

Девушка присела на колени перед ней, и Валентина поцеловала ее в губы, мокрые от слез.

— Он ненавидит вас, — прошептала Яна. — Бог ты мой, кто бы знал, как я ненавижу его. Ну да Бог простит меня.

— Тебе не следует так говорить, Яна, — сказала Валентина, вздохнув. — Это все не стоит даже упоминания — ты поняла меня? Более того, он не сможет обидеть меня еще раз.

— Я помню моего Евгения — он каждый вечер стегал меня розгой… Я была покорна ему… Но мой сын умер, и после того я стала просить Бога о его смерти. И Господь Бог услышал мои молитвы, и услышал бы он ваши, моя несчастная пани, он бы помог вам… и не дал бы вам так долго мучиться, Позвольте помочь вам, мадам. Вот так…

Она обращалась с Валентиной осторожно, как с ребенком, стараясь не волновать понапрасну, но слезы то и дело капали из ее глаз. Наконец Валентина остановила ее.

— Когда ты начинаешь меня жалеть, Яна, мне самой становится себя жалко, так что не надо, не надо меня расслаблять. Мне нужно быть сильной, а тебе надо помалкивать и понимать, что к чему. Но… может быть, мне понадобится помощь сейчас, в ближайшие дни. Кроме тебя, мне не на кого рассчитывать в целом мире.

Кругленькое личико Яны засияло.

— Вы можете доверять мне, мадам. Клянусь вам, чтоб я сдохла! Что мне надо делать?

— Пока ничего, — сказала она. — Но ты знаешь, что вечером здесь намечен большой прием. Но я решила, Яна… — Из зеркала пристально смотрело лицо, со всей надеждой, со всей безнадежностью; но в этом лице горела и пробудившаяся ненависть к насилию и жестокости. — Яна, я буду на этом приеме, но послезавтра мы покинем этот дом. Навсегда.

За столом собралось человек тридцать гостей. Среди них были и высшие французские офицеры, включая двух маршалов — Даву и Бертье, — и, конечно, король Неаполитанский Мюрат. Почетный гость сидел по правую руку от очаровательной хозяйки; с самого начала обеда Мюрат откровенно упивался собой и своим нарядом. На нем была малиновая куртка, сверкающая золотом, белые лосины и шелковые чулки, а башмаки были украшены крупными бриллиантами. Пальцы его были, казалось, скованы цепью из червонных колец, игриво завитые каштановые кудри с нарочитой небрежностью ниспадали на щеки. Никогда еще он не выглядел в собственных глазах так мощно, так неотразимо, и нравился он сам себе безмерно. Он полностью развернул свой стул в сторону графини Грюновской, предоставив созерцать свою широкую спину даме, сидящей по другую сторону от него. Очень хорошенькая дама была на самом деле женой некоего уездного помещика, но Мюрат так и не удосужился заметить ее присутствие.

Это было, впрочем, неудивительно; взгляды всех мужчин в комнате были обращены на Валентину, сидящую во главе стола. Только ее муж сохранял уныло-презрительную гримасу на лице.

Графиня была одета во все белое, прозрачный шифон овевал ее плечи, слегка прикрывая огромное декольте, чуть не на три четверти обнажавшее ее груди, между которыми одинокою звездой блистал алмазный медальон. По тому, как плотно облегала материя ее тело, графу показалось, что она поступила в соответствии со старым обычаем французских проституток натягивать на себя влажное платье. В ушках ее сверкали бриллиантовые серьги, а от запястья до локтя вся рука была в звенящих браслетах. Под высоко поднятыми волосами пламенели румянами щеки; глаза ее возбужденно блестели, а смех звучал неприлично громко.

Она спустилась в гостиную поздно, за минуту до прибытия гостей, и когда граф успел заметить ей, что она выглядит не совсем пристойно, она расхохоталась:

— Ты же хотел, чтобы я изображала шлюху! Я рада, что это мне хоть чуть-чуть удалось!

Теперь граф следил за ней и не верил своим глазам. Если бы ему раньше сказали, что его жена способна на такой отъявленный флирт, он бы просто не понял шутки. При этом зрелище душа его колебалась между раздражением от того, что он выставлен на посмешище французской знати, и удовлетворением от ее полной поглощенности Мюратом.

Наклонясь к ней, Мюрат встряхнул своими кудрями, отчего Валентину обдало тошнотворно сильным запахом его духов.

— Не могу поверить, мадам, это просто невозможно, — сказал он, сияя от предвкушения.

— Что же вызвало ваше недоверие, сударь? — прошептала она томно.

— Чудесная перемена в вас, вот что! Прошлую нашу встречу вы были как розочка, прекрасная, стройная, но колючая, и оттого мой приятель де Шавель… ах, забудем Шавеля, ну его к чертям, ладно? А этим вечером — вы просто колдунья и будто стали даже пышнее… — Его глаза скользнули ниже, под декольте, и Валентина ощутила желание плеснуть ему в лицо вином. Но вместо этого она коснулась пальчиком его рукава и провела по нему до открытого запястья, легонько погладив кожу.

— Я думала о вас всю ночь, — сказала она. — Мне казалось, что у меня разбито сердце! Но когда мне доставили от вас те чудные розы, я словно ожила… А правда, что вы не можете отказать женщине, как о вас говорят?

Мюрат приподнял брови, и нагловатая усмешка тронула его рот; зубы, обнажившиеся под густо-красными толстыми губами, вызвали у нее в памяти какие-то животные сравнения.

— Я думаю, это женщины не способны отказывать, вот что я вам скажу, — хмыкнул он. — Но это не про вас. А вы ведь так прелестны — и недоступны… И вы, возможно, не пожелаете утешить солдата, который уйдет скоро на войну и там и погибнет? Скажите, так ли вы жестоки, как красивы?

Валентина взглянула в его жадные глаза, полные желания обладать, и подумала, что она исполняет свою роль совсем неплохо, Но она чувствовала сильное отвращение от запаха его духов и другого, особого запаха мужского пота, от смеющегося мясистого лица… При одной мысли о его близости ей становилось дурно. Но весь ее план был построен на этой гадкой игре; ей нельзя было дать ход подозрениям своего мужа раньше времени.

— Разве я смогу обойтись с вами жестоко, сударь, ведь вы солдат Его Величества. И если только в моих силах сделать для вас что-нибудь…

— О да! — заявил он и без тоста выпил полный бокал. — Вы угостили меня великолепным обедом. Позвольте мне отплатить вам ужином.

— Когда же? Завтра? — пролепетала Валентина.

— Нет, — сказал он, вытирая рот, — сегодня, сейчас. Я все устрою.

— Но я не могу… — Валентина постаралась сдержать испуг, и голос ее не дрогнул, только лицо залила вдруг бледность. — Нет, только не сегодня. Сегодня невозможно. Но завтра — завтра я приду, когда вы скажете…

— Почему же сегодня невозможно? — мягко спросил он. — Зачем же мне умирать от страсти до завтра, когда и сегодня все получится?

— Но есть одно препятствие: я ни в коем случае не могу оставить гостей.

— Я уверяю вас, — заявил он самодовольно, — что все разойдутся, как только я сам поднимусь. Ваш муж не в счет — он ведь свой парень, к тому же, как мне известно, в полночь он принимает любезного графа Потоцкого. Он сам сказал мне. Так что в мире нет ничего, что помешает вам скромно поужинать с одиноким солдатом… Я просто настаиваю!

— Я подумаю, — отвечала Валентина. — Я не могу вам сразу ответить. Вы слишком нетерпеливы!

Мюрат успел уже: выпить огромное количество вина и коньяку, но он отнюдь не был пьян и примечал малейшие оттенки ее тона. Он заметил, но не показал этого, как слетела с нее маска кокотки. Он уже немного устал от игры. Ему оставалось сделать последнюю пробу перед тем, как окончательно решить, как ему быть с Валентиной.

Мюрат взглянул через стол на мужа Валентины, угрюмо следящего за тем, как соблазняют его жену, и про себя обозвал его непристойным гасконским словечком. Ему до смерти надоели эти проклятые поляки и их развратные жены, ложащиеся под бравых французов с видом невинных и жертвенных дев! Этим идиотам выпало счастье биться под знаменами величайшего полководца мира и счастье спать с лучшими мужчинами мира, и они все чем-то недовольны! Ничтожества, кого они хотели обмануть этими глупыми интригами? Мюрата, который был когда-то простым солдатом, а стал королем Неаполя и зятем императора Франции? Ему захотелось встать и бросить в лицо этим людишкам все, что он о них думал, но его удержала от этого мысль повести свою игру против них. Эту милую графиню он все-таки хотел затащить в постель и поучить ее там хорошим манерам. Он не держал на нее зла за ее штучки. Если она сейчас поддастся ему, то он не прочь попасться на крючок. Но только на одну ночь и на его собственных условиях.

— Что ж, дорогая моя, — сказал он. — Я подожду вашего ответа.

Чуть позже Валентина пригласила гостей в соседнюю комнату. Там был небольшой зал, уставленный вычурной французской мебелью, с роялем и арфой. По обыкновению гостей развлекали после обеда музыкой, и граф Грюновский специально нанял для этого пианиста. Мюрату было приготовлено почетное место рядом с хозяйкой, но он сел подальше, в заднем ряду. Он терпеть не мог музыки и решил подремать. Граф воспользовался этим и сел рядом с Валентиной.

— Ну как? — спросил он негромко. — Далеко ли ты продвинулась?

— Он пригласил меня на ужин, — не поворачиваясь к нему, отвечала Валентина.

— Отлично! Этой ночью, я не сомневался… Я ведь ему уже намекнул, чтобы он не брал меня в расчет. Так ты дала согласие?

— Пока нет, — сказала она сквозь зубы. — Отойди от меня, он приближается к нам и может слышать.

— Соглашайся, — сказал граф почти нежно. — Он не станет спрашивать еще раз, но отказа не простит. Ты пойдешь с ним сегодня — помни о своей сестре… О, сударь, позвольте освободить для вас место! — воскликнул он, вскакивая перед Мюратом. — Надеюсь, эта легкая пьеска позабавила вас?

— Ну да, — согласился Мюрат. Отдав шутливый поклон Валентине, он продолжил:

— Вы очаровательная хозяйка, а вы — такой услужливый хозяин! Пышный стол, прекрасная музыка, я просто тронут, дорогой граф! Но, отдав должное вашему хлебосольству, через час мне придется откланяться. На рассвете мне назначено быть у Его Величества, а император не терпит, когда перед ним зевают. Так что, увы, мне надо будет идти. Через час.

Последние слова он произнес с явственной усмешкой, полной смысла.

— Так вы принимаете мое приглашение? — тихо спросил он Валентину, когда музыка заиграла вновь. — Да или нет? Неужели вы откажете мне?

— Нет, сударь, — сказала Валентина, содрогаясь внутри себя. — Разве можно устоять перед храбрым маршалом Франции…

Он слегка пожал ее руку и всерьез поправил:

— Спасибо на добром слове, мадам. Только я, пожалуй, маршал всего мира…

Уже через пару минут он дремал, и звуки музыки, не затрагивая, словно осторожно обтекали его. Когда минул час, граф подал знак прекратить музыку. Маршал сразу же встал без малейших признаков сна на лице, и, наклонясь к Валентине, прошептал, что хотел бы осмотреть сад перед отъездом. Валентина извинилась перед гостями, и они с маршалом вышли через высокие стеклянные двери на террасу. Терраса открывалась в густой свежий летний сад, освещенный полной луной. Он тронул Валентину за рукав:

— Пройдемте дальше, мадам, мне хочется осмотреть весь сад.

Ей стало ясно, чего он добивается. Она была вся натянута, как тонкая струна. Сделав несколько шагов, она вдруг почувствовала его горячие губы на своих губах и его жадный язык, силившийся разомкнуть их… Так же неожиданно он выпустил ее из объятий.

— Мне надо идти. Ровно через час я пришлю за вами экипаж. А теперь нам бы надо выйти к гостям для прощания. А вашего любезнейшего мужа мне хочется еще и поблагодарить отдельно…

Действительно, не прошло и нескольких минут, как гости разъехались. Не ожидая мужа, Валентина кинулась наверх, в спальню. Яна ждала ее.

— Дать вам попить чего-нибудь тепленького, мадам? Вы выглядите такой усталой! Слава Богу, гости не стали засиживаться!

Яна принялась стелить постель, что-то бормоча себе под нос. Она втихомолку негодовала, что графине пришлось развлекать гостей за столом после целого дня таких испытаний.

— Я уезжаю, — сказала Валентина, садясь к зеркалу. Она взглянула туда и вдруг, повинуясь неясному импульсу, стерла со щек румяна. Теперь лицо ее стало неестественно бледным в колеблющемся свете свечи.

— Уезжаете? Но как же, мадам, ведь время спать! Вам надо отдохнуть!

— Это королевский приказ. Или полукоролевский, в зависимости от того, считать ли Мюрата полным королем. Мне предстоит ужинать с маршалом. Знаешь ли, Яна, кто это такой? Боюсь, что не знаешь. О, это большой человек! Полководец, храбрец, да к тому же женат на сестре императора! Белые розы были от него — вспомнила теперь?

Яна не сразу откликнулась. Она не была дурочкой и прекрасно понимала, что означают приглашения на ужин без мужа. А ведь по всему было видно, что господин, пославший цветы, не стал бы брать в такую компанию графа Грюновского.

— Он вам нравится, мадам? Как он, приятный мужчина?

— О да, — едко заметила Валентина. — Надеюсь, он еще и способен понять женщину… Впрочем, сомнительно. Ну ладно, подай мне голубое вельветовое платье, то, закрытое до горла. Мне надо переодеться. В этом платье я сама себе противна.

— Если вам не хочется ехать, — осторожно сказала Яна, — я, пожалуй, скажу внизу, что вы заболели. Может, вы передумаете? Не надо делать это через силу. Ей-Богу, я пойду и скажу за вас…

— Ты мне не сможешь помочь, милая, — невесело улыбнулась Валентина. — И никто мне не поможет, за исключением, быть может, самого Мюрата. В конце концов я могу просить его о поддержке. Он достаточно могуществен, и для него нет препятствий…

— О чем же вы станете ему говорить, мадам? — спросила Яна, борясь с застежками на платье Валентины.

— Я попрошу его защитить меня и сестру от графа, — бросила Валентина. — Неужели ты думаешь, что мне Мюрат нужен как любовник? И что я делаю это втайне от мужа? Нет, моя дорогая, он сам подложил меня, подло подложил Мюрату, чтобы я в постели выведывала разные вещи и передавала графу и его честным друзьям! Я отказалась сперва, и ты видела, к чему это привело — вчера… Он угрожал смертью моей сестры, и я знаю, что он выполнит угрозу. Еще утром я собиралась бежать из этого дома послезавтра. Но сейчас уже нет времени. Мне казалось, что до рандеву с Мюратом у меня есть еще день-другой. За это время мы добрались бы до Чартаца, до Александры. Вдвоем с ней мы сумели бы избежать преследований графа. Я только не думала, что все произойдет так скоро. Но я сделала свой выбор. Я поеду этой ночью к Мюрату и отдамся на его милость. Если в нем сохранилась хоть капля чести или милосердия, он сжалится надо мной!

— На этом свете все имеет цену, мадам, — вздохнула Яна. Своим крестьянским умом она хорошо понимала, что вряд ли кто станет помогать ближнему своему задарма. Ее несколько приземленные представления о целомудрии и чести базировались на практическом подходе. Всю свою жизнь она видела, как торгуют крепостными крестьянами, отбирают у них детей, наказывают розгами или просто барину захочется позабавиться с девкой…

— Я заплачу, если потребуется, — просто ответила Валентина. — Торопись, скоро за мной приедет карета.

И вот тряпье кокотки уже свалено в кучу на полу; снят медальон с бриллиантом, и вместо него на шею ложится жемчужное ожерелье, оставшееся Валентине от матери. Темно-голубое платье наглухо закрыто, и прекрасные плечи и грудь Валентины спрятаны под плотной материей. Длинный плащ цвета сапфира покрывает фигуру, оставляя лицо ее в строгом обрамлении высокого воротника…

Валентина чувствовала себя ужасно измученной. Ломило виски, а невыплаканные слезы жгли глаза и, казалось, от любого неосторожного слова готовы были хлынуть ручьем. Что он собою представляет, этот грубый, со звериными ухватками мужчина, который бесцеремонно набросился на нее с поцелуями, так, как будто она была девкой-горничной? Какой помощи она может ждать от него, кроме как самой помочь ему — утолить его плотский аппетит? Она не знала, с чего же ей начать. Она ведь ничего не знала о любви, вся любовь помнилась ей в форме чего-то унизительного, болезненного, грубого, не приносящего ни нежности, ни наслаждений. Она вся сжималась от отвращения при одном лишь грубом, властном прикосновении Мюрата. Он обращался с женщиной как мужлан. И она собиралась отдаться этому мужику и готовилась вынести с ним все то же, что перенесла с мужем, за исключением (она Бога молила об этом) тех извращенных штучек, которыми он так часто любил забавляться и превращал этим их ночь в кромешный грех… При одном воспоминании об этом ее решимость несколько поуменьшилась. Она в изнеможении прислонилась к высокой спинке кровати… Но миг слабости прошел. «Вперед, или Александру убьют!» Да, граф Грюновский пойдет на все… Оставалось только ехать на этот конфиденциальный ужин, и все, что в ее силах, — это вызвать к себе сочувствие Мюрата. Может быть, он окажется столь благороден, что ничего не потребует взамен своей поддержки. На это была вся надежда.

— Яна, — велела она, — сходи вниз и посмотри, не подъехала ли карета маршала. Уже время.

Девушка вернулась скоро. Она замешкалась в дверях, как бы нехотя оставляя проход для госпожи.

— Карета стоит внизу, — тихо сказала Яна. — Я сказала, что вы сейчас спуститесь. Граф стоит у входа, — добавила она в недоумении от происходящего.

— Спасибо, Яна. Не жди меня сегодня ночью, а лучше собери свои вещи. Если все пойдет так, как я задумала, я за тобой пришлю.

— Доброй ночи, мадам. Бог вам в помощь, а я буду готова.

Валентина сошла вниз по скрипучей лестнице. В холле внизу горели все свечи; посреди холла стоял граф Грюновский в плаще и шляпе, словно тоже собираясь наружу. Услышав скрип ступенек, он взглянул снизу на Валентину.

— Запомни, — сказал он отчетливо, — что тебе надо постараться получить удовольствие от всего этого. Он парень грубоватый, как я думаю, но ты не смей показывать и вида, что ты такая ледышка. Одним словом, завтра я жду от тебя отчета об этой ночи. Тебе надо будет побольше с ним разговаривать, слышишь, побольше!

Валентина прошла мимо него, не повернув к нему лица и ничего не ответив. Граф проследил, как она вышла во двор и французский офицер посадил ее в экипаж. Карета тронулась и выехала со двора, сопровождаемая двумя верховыми.

Граф кликнул карету для себя. Теперь можно было ехать к Потоцкому с докладом об успешно пройденном первом этапе этого дельца.

— Какого черта вам надо! Я занят!

Обычно де Шавель не был резок с младшими офицерами, но сейчас он был утомлен, а предстояло еще закончить обстоятельный рапорт и отослать его в Париж. Сегодня он обедал в одиночестве и побыстрее вернулся к себе на квартиру работать. И вот около полуночи его побеспокоили.

— Ах, Фонесэ, это вы! А я уж думал, это опять какой-нибудь идиот из штаба. Что там у вас?

Фонесэ, адъютант Мюрата, хладнокровно поклонился. Он давно привык не только к крепким выражениям, но даже к летящим в голову ботинкам, которыми Мюрат часто швырялся в приступах гнева.

— Его Величество маршал Мюрат велел передать вам поклон и просить вас сейчас же явиться к нему на дом. Он просил передать, что это очень важно и связано с его сегодняшним приемом.

— Неужели? — заметил полковник, уже застегивая плащ. — Я поеду с вами, если у вас экипаж.

— Нет, сударь. Но Его Величество велел мне скакать верхом.

— Черт бы вас подрал с потрохами! — выругался полковник. — Пойдите, скажите олухам на конюшне, чтобы седлали мою гнедую.

— Я, простите за дерзость, уже сделал это, — ответил Фонесэ.

— Браво! — одобрил полковник. — В таком случае я готов ехать.

Стояла тихая летняя ночь, просвеченная ясной луной, и дорога до дома в центре Данцига, где жил Мюрат, оказалась очень короткой. Сам дом представлял собою роскошную и просторную башенку, в которой свободно разместился весь штаб Мюрата. В войсках ходила шутка, что отдельная комната была отведена под склад одежды маршала.

Полковник нашел Мюрата в полуподвальной комнате, которую маршал использовал под кабинет для приема. Мюрат был аккуратно одет и задумчиво курил трубку. На столе за ним стоял графинчик с коньяком.

— Садитесь, дружище, — пригласил маршал. — Налейте себе бодрящей жидкости из этой посудины. Представьте себе, это польский бренди, и следует отдать должное гостеприимному хозяину, который его сохранил для нас.

Полковнику стало ясно, что маршал не в духе. Он всегда отпускал добродушные шуточки тогда, когда ему хотелось стереть кого-нибудь в порошок.

— Спасибо, однако я думаю, в этом доме немного останется спиртного к началу нашего похода в Россию!

— Пожалуй, я сам об этом позабочусь! Мне до смерти надоели эти проклятые поляки!

— Вы послали за мной срочно, — напомнил де Шавель. Он отпил польского бренди и поморщился. — Боже мой, маршал, как вы пьете такую гадость — ею только сапоги начищать!

— Вот он, весь вред от аристократического происхождения, — хихикнул Мюрат. — Ну что ж, садитесь. У вас хорошая память, и повод для вашего приезда действительно срочный. Надеюсь, вы сегодня обедали?

— Было такое, — ответил полковник. — Чувствуется, что и вы пообедали, и теперь у вас небольшое несварение от этого обеда, не так ли?

— Вы правы, — заявил Мюрат. — Все это оказалось уловкой. Я поехал сегодня на эту вечеринку к Грюновским, где меня обхаживала мадам, в платье с вырезом до пупка, которая изображала из себя похотливую козочку, мечтающую усладить собой бравого французского тигра. Было совершенно ясно, что ее послали меня подцепить, и похоже, все эти мерзкие поляки знали об этом. Я назначил ей свидание этой ночью.

— Она обещала прийти? — У полковника не дрогнул ни один мускул.

— Да, после некоторого колебания. Я уже говорил вам, полковник, что мне опаскудели эти дружественные шпионы, которые нас продадут, как только им предложат хорошую цену. Их надо попросту проучить. Эта история — прямое покушение на меня, а покушения должны быть наказаны!

— Достаточно того, что покушение провалилось, — спокойно возразил полковник. — Само по себе это отличный урок. Видите ли, император не может позволить накануне похода заводить себе новых врагов в тылу. А поляки — это наш главный тыл. Но, с другой стороны, нам надо избавляться от таких наглецов, как этот Грюновский, и избегать их ловушек. И что же вы думаете делать с этой женщиной? Где вы встречаетесь?

— Здесь, — сказал Мюрат. — Примерно через полчаса. Она-то приготовилась, что ее ждет здесь ужин, за которым она даст себя соблазнить, а дальше игра у нее пойдет сама. А вы уверяли, что она — воплощенная невинность!

Мюрат бросил недокуренную сигару в вазу.

— Вы бы ее видели сегодня ночью! Видели бы ее со мной в саду! Вот уж чего я терпеть не могу, так это шлюх, которые строят из себя девственниц!

Он не мог ни забыть, ни простить ее испуганной дрожи в его объятиях и сопротивления поцелую. Он был смертельно обижен и готов был придумать любое наказание для этой шлюшки, оскорбившей его мужское достоинство.

— Мне не следовало быть здесь, — сказал Мюрат. — Но я решил поиграть немножко и по своим правилам. И вот что я вам хочу предложить, мой дорогой де Шавель. Займите мое место. Делайте с ней что хотите, она вам покорится. А что там у вас произойдет — это уж ваше дело. Скажите ей, что вы тоже договорились с ее мужем.

Де Шавель пригубил бренди, думая над ответом. Он мог поклясться, что Валентина не замешана в этой игре. Он не мог представить себе воочию ту картину, которую нарисовал ему Мюрат, с ее распущенным поведением и вызывающей наготой… И все же это могло быть правдой, — ведь женщины непревзойденные обманщицы. Безусловно, она пыталась сыграть свою роль так, чтобы завлечь намеченную жертву в расставленные силки.

— Она вас совсем заморочила, — сказал Мюрат. — Еще немного, и вы сами попались бы на дешевые уловки этой девчонки.

— Может быть, лучше, если ею займетесь вы? — спросил де Шавель.

— Нет, у меня другие планы. Через пятнадцать минут мне нужно быть у другой дамы. Однако я не хотел бы просто так выпускать отсюда и эту, Валентину; Займете мое место или мне пригласить для этой приятной процедуры кого-нибудь из слуг? Если вдуматься, то это получится даже эффектнее…

— Нет, — сказал де Шавель, и, взглянув в глаза Мюрату, нехорошо улыбнулся. Он действительно чувствовал себя круглым болваном, и это ощущение напомнило ему о жизни с супругой… — Нет, этим вечером я свободен и вполне мог бы развлечь дамочку в ваше отсутствие. В форме допроса, естественно.

— Ну да! — захохотал Мюрат, Он представил себе вытянутое лицо этой девчонки, когда наедине с полковником ей придется заниматься совершенно не предусмотренной любовью. Эта хладнокровная и расчетливая сучка заслужила именно такое наказание — быть изнасилованной совершенно посторонним человеком. Это будет ответом на ее содрогания в его объятиях и ее сомкнутые губы! Мюрат позвонил в колокольчик, вошел слуга, неся маршальский шлем и куртку, отороченную мехом.

— Adieu[4], дружище, — подмигнул Мюрат полковнику, одеваясь. — В спальне на первом этаже все готово для встречи. Там шампанское, закуска и вообще все, чего душа пожелает! Развлекайтесь!

— Спасибо, — сказал де Шавель. — Я постараюсь.

— Сюда, мадам, — ординарец маршала поклонился Валентине. Гладкое молодое личико мальчика горело недавним восторгом: минут десять назад он самолично провожал маршала Мюрата до кареты. Слуги легли спать, а ему маршал велел встретить даму и проводить ее в столовую, а также не совать туда нос, что бы там ни происходило. Валентина следовала за молодым человеком по коридору, и сердце ее немело от стыда и ужаса. Наконец ее провожатый подошел к большой двустворчатой двери и открыл ее со словами: «Пожалуйте сюда, мадам». Это была небольшая комнатка, обставленная уютной мебелью в стиле эпохи ранней Директории[5], с круглым столом посредине. Стол, накрытый крахмальной скатертью, был сервирован на две персоны великолепной серебряной и хрустальной посудой, а в серебряном ведерке со льдом стояла бутылка шампанского. Свечи ярко пылали красноватым огнем, и в этом свете пышные белые розы в вазоне казались вылепленными из теплого телесного мрамора.

— Будьте любезны, мадам, подождите минутку, — сказал юноша, слегка поклонясь, и прикрыл за собой дверь. Валентина услышала его удаляющиеся шаги. Оставшись одна, она подошла к софе и скинула свой плащ. Она постояла, прислушиваясь. Казалось, во всем доме — ни звука, ни шороха. Потом она шагнула к камину и протянула озябшие руки к пламени, продолжая поглядывать на дверь, в которой должен был появиться Мюрат. Еще в карете она снова и снова повторяла про себя то, что она скажет маршалу. Кинуться на колени перед ним, рассказать о тех угрозах и унижениях, которые вынудили ее впутаться в эту интригу, умолять его взять под защиту ее и сестру. Сейчас, за мгновение до встречи, все эти слова показались ей совершенно неубедительными.

— Добрый вечер, графиня. Позвольте налить вам шампанского?

Она обернулась. У другой, незаметной двери в смежную комнату стоял человек. Но это был не Мюрат. Человек шагнул вперед к свету, и она узнала насмешливое лицо со шрамом на щеке…

— Полковник?!

— К вашим услугам, — поклонился он и подошел к ней вплотную. — Вы, кажется, чем-то удивлены? Вы не ждали меня?

— Но… я думала… Меня пригласил маршал Мюрат… — Она беспомощно замолкла, а в стальных глазах полковника появилось нечто, заставившее ее отшатнуться.

— Увы, — заметил полковник. — Его Величество вынужден был уехать. Позволите мне заменить его? Я ведь тоже французский офицер и даже знаю чуть больше секретов, чем маршал.

Глядя в ее фиалковые глаза, широко раскрытые от ужаса и неожиданности, он боролся с желанием дать ей пощечину за подлую ложь. Да, у нее оказался прекрасный актерский дар, но он не принадлежал к тем зрителям, которые по два раза смотрят один спектакль.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, полковник. Я приехала на ужин к маршалу Мюрату. А что вы здесь делаете?

Он шагнул к ней.

— А что вас во мне не устраивает, мадам? В тот вечер я вам, кажется, очень понравился. Уверяю, что ужинать со мной ничуть не менее приятно, чем с маршалом. Успокойтесь, вам не нужно разыгрывать буффонаду со мной. Как вы предпочитаете, сперва поужинать или ужин немножко подождет за другими делами?

— Не понимаю, что это значит, — сказала она резко. — Я хочу выйти! Дайте пройти!

— Вам не нужно цепляться за вашу игру, — повторил он. — Вы хотели секретов — вот же они, тяните их из меня, вы же владеете методой?

Он обхватил ее за талию, зажав руки. У Валентины не оставалось возможности сопротивляться — он был силен и в своей жизни целовал множество женщин, иных — против их желания. Он запрокинул ее голову и крепко поцеловал ее в губы. Она отчаянно пыталась увернуться и оттолкнуть его голову:

— Нет! — воскликнула она. — Нет, не надо! Вы не знаете причины, почему я здесь!

— Отчего же… — говорил он, покрывая мелкими сильными поцелуями ее шею и сжимая Валентину так, что она не могла двигаться. — Вы же пришли к любовнику?.. И теперь вы его получите — в моем лице!

Она пронзительно вскрикнула, на что полковник только усмехнулся и, слегка приподняв ее, почти понес в соседнюю комнату.

— Вас никто не услышит, а если кто и услышит, то не придет! Бросьте сопротивляться, мадам! Лучше вообразите себе, что я — Мюрат.

Она кричала не переставая; в какой-то момент ей удалось ударить его в лицо кулаком. Это только разъярило его. Но то, что началось с желания подшутить над шутником, теперь превратилось в злобное желание обладать ею. Крепко держа ее, он усиливал натиск своих поцелуев, ожидая, как обычно, рано или поздно ощутить ответное движение. Был миг, когда он приостановился, приподняв голову и увидев ее залитое слезами лицо с зажмуренными глазами. Но колебался он недолго, потому что бешено хотел ее. «Она готова была делать это с Мюратом, — подумал он. — Так что же, пусть делает это со мной». Он распутал голубую ленточку, стягивающую платье на груди, и обнажил ее плечи. На секунду он застыл. Валентина открыла глаза; она была измучена так, что больше не могла бы сопротивляться.

— Кто это сделал? — прошептал он, глядя на нее в растерянности. — Откуда у вас эти ужасные синяки?

— Мой муж… — ответила она и отвернула голову.

— О Боже! — пробормотал де Шавель. — Когда это было?

— Вчера. Это все произошло после того, как я отказалась спать с Мюратом.

— Господь милосердный! — У де Шавеля задрожал голос. — Что же вы не сказали?

— А это могло что-то изменить? — спросила она язвительно. — Что же вы остановились, полковник? Чем вы отличаетесь от моего мужа?

— Мне никогда в жизни не доводилось бить женщину, — медленно произнес полковник. — Я готов убить этого негодяя. Погодите, я помогу вам подняться.

Он подхватил ее, посадил на подушки, и она сразу расслабилась и позволила ему поддерживать себя. И вдруг, как от толчка, она бросилась ему на шею и горько зарыдала. Он накрыл ее покрывалом.

— Простите меня, — сказал он. — Я, должно быть, сделал вам очень больно.

— Неважно… — Она наконец вытерла глаза. — Мне больше ничего не известно, полковник. Я пришла к маршалу Мюрату, чтобы рассказать обо всем. Я надеялась, что он, быть может, поможет мне.

Де Шавель взял ее ладонь и гладил ее, словно она была ребенком.

— Я очень сомневаюсь, — сказал он, — что маршал стал бы вас слушать. Он считал, что это вы все затеяли. Он думал, что вы хотите быть с ним. Только поэтому я позволил себе так обойтись с вами. Простите меня. Я очень виноват. Прошу, дайте мне возможность помочь вам. Расскажите, что все-таки с вами произошло?

— Мой муж велел мне шпионить за французскими офицерами, — сказала Валентина бесстрастно. — Он утверждал, что это мой долг.

Де Шавель кивнул:

— Мне это вполне понятно. Продолжайте.

— Когда он пришел ко мне ночью накануне приема, он был безумно зол. Он страшно негодовал, что я упустила из рук Мюрата и предпочла вас ему.

Неожиданно легкий румянец нежно окрасил ее щеки, и она стесненно отвела взгляд в сторону.

— А вы?.. — спросил он с неясным ожиданием в голосе.

— Ну да… Да, но, я думаю, это не так важно… С вами, мне казалось, это было безобидно…

— Да, — подтвердил полковник спокойно, — вполне безобидно.

— Более того, он запретил мне видеться и беседовать с вами. Тогда я спросила, что же мне надо делать. Он объяснил все без обиняков. Мне нужно было… переспать с Мюратом. Все было запланировано и устроено графом Потоцким. Я отказалась. Полковник, я не проститутка, не думайте обо мне так…

— Я был идиотом, Просто круглым болваном, вот и все.

— Если бы речь шла только обо мне, — продолжала Валентина, — то я бы отказалась, несмотря ни на что. Но у меня есть сестра — сводная сестра, она живет в Чартаце, нашем поместье. Ее мать была русской княжной. Отец наш умер. И вот Теодор пригрозил мне, что он устроит так, что сестру обвинят в шпионаже в пользу русского двора и повесят ее на моих глазах. Я знаю его, это не пустые угрозы. Он способен на все. Я рассчитывала, что у меня будет случай бежать, — и если бы я добралась до моей сестры, Александры, то мы могли бы спастись вместе. Она старше меня и много опытнее, она ничего и никого не боится… Но все произошло так стремительно… Вечером прием — и сразу приглашение на ужин. У меня не оставалось выбора, мне надо было хоть как-то охранить мою сестру от этой опасности…

— Я понимаю вас, — сказал де Шавель. — Я знал об этом плане. Я знал также и то, что именно вас намечено подослать к Мюрату. Но я был уверен, что вы не представляете, как далеко может зайти дело. И я все-таки оказался прав. Не стоит вам надеяться получить помощь от Мюрата. Так уж получилось, что скорее я вам помогу. И гораздо больше.

Он поцеловал ей руку. Он с трудом сдерживался от того, чтобы покрыть поцелуями все ее бледное лицо и дрожащие губы.

— Позвольте, я помогу вам подняться. Нам необходимо составить продуманный план, как действовать дальше.

Она стояла теперь вплотную к нему, и он не мог больше противиться невыносимому желанию — неожиданно она почувствовала на лице нежное прикосновение его губ. Это было впервые в ее жизни — она почувствовала наслаждение в объятии. Она сама потянулась губами к его губам… Но он отпустил ее. Он отодвинул ее осторожно, но твердо. Он сам чувствовал стыд и отвращение к себе от того, что сделал с этой женщиной, и от того, что он чуть было не оскорбил ее самым ужасным образом. Он понимал, что его напор и навык едва не вынудили несчастную девочку сдаться… Это было непростительно для него, дворянина, и ему была отвратительна безобразная ситуация, в которой он имел все козыри перед женщиной и всеми ими воспользовался… В то время как она была всего лишь несчастным орудием в руках грязных людей.

— Присядьте, я дам вам выпить, — сказал он.

Он усадил ее напротив камина и поднес бокал с шампанским.

— Выпейте, — посоветовал он. — И не надо говорить, пока вы не почувствуете себя полностью в порядке.

Он ненавидел женские слезы — они всегда вызывали у него неловкость и определенные подозрения. Его покойная жена, Лилиана, любила от души, в голос поплакать, и всегда выглядела при этом восхитительно. Через минуту она могла как ни в чем не бывало захохотать, небрежно вытирая лицо. Но Валентина плакала молча, и слезы ее текли ручьем в страшном безмолвии. Ее напряжение было безмерным, и когда оно спало, успокоиться сразу она просто не могла. Но у де Шавеля оказалось внутри не меньше нежности, чем снаружи было грубости; он заботливо укрыл ее плащом и деликатно оставил в покое. Она вдруг почувствовала себя ребенком и со вздохом прильнула к нему…

— Бедная малышка. Успокойтесь, все позади… Вы в безопасности, я вам это обещаю. Я сам обо всем позабочусь.

Он поднес бокал к ее губам и заставил допить его. Потом он вытер ей лицо и неожиданно отвел назад волосы с лица, схватив их сзади в пучок наподобие детской косички.

— Что мне предстоит делать? — прошептала Валентина, пытаясь по выражению его лица угадать свою судьбу. — Мне нельзя возвращаться. Теодор окольными путями узнает все, что сейчас было.

— Вы не вернетесь к нему, — сказал де Шавель. — Я не позволю ему еще хоть раз прикоснуться к вам, даю слово дворянина. Если бы не было того, что случилось сегодня, я завтра дрался бы с ним на дуэли. Но император не простит мне этого. Ваш муж имеет влияние на польское общество, и убийство его французом, хотя бы и на дуэли, может оскорбить польское дворянство, особенно если после этого мы с вами вместе скроемся.

Подойдя к столу, он налил себе бокал вина. Он действительно хотел убить графа Грюновского, это доставило бы ему большое удовлетворение. Но делать этого сейчас нельзя. Когда закончится эта война и он вернется в Польшу, у него будет возможность напомнить графу, что дворянин не смеет так поступать с женой.

— Во-первых, вас надо спрятать в безопасном месте. Как далеко отсюда живет ваша сестра?

— Около двухсот миль — Чартац совсем рядом с русской границей.

— Мы можем добраться туда дня за два-три, если поспешим. Но главное, что мне надо сделать, — это определить вас под покровительство Французской короны. Вас и вашу сестру.

— Но как? — спросила Валентина. — Ведь я пыталась следить за вами. Зачем же император станет защищать меня?

— Вас возьмет под защиту тайная полиция Франции, — неохотно пояснил он. — Иногда бывает легче обвести вокруг пальца императора, но не нас, — он слегка улыбнулся. — Да, я своего рода полицейский. По крайней мере, до тех пор, пока армия стоит в Польше. Я уже говорил, что могу помочь вам гораздо больше маршала.

— Так вы знали с самого начала?! — воскликнула Валентина. — И Мюрат знал, что и зачем я делаю?

— Конечно, — отвечал де Шавель. — И более того, он подарил вас мне на эту ночь, Я могу только благодарить Бога, что все так обошлось, А теперь я приказываю вам поесть, пока буду писать докладную Его Величеству императору с объяснением создавшегося положения и депешу в мой штаб с повелением занести ваши с сестрой имена в специальный список охраняемых особ.

— Ее имя — Александра Шувалова.

— Мне знакомо это имя.

— Ее предок по материнской линии был блестящим генералом при дворе Екатерины I, — добавила Валентина. — Она всегда называла себя материнской фамилией, и отца это всегда страшно злило.

— Да, ваша сестра, должно быть, необычная женщина, — задумчиво произнес де Шавель. — А как давно вы не виделись?

— Пять лет, с момента моего замужества. Теодор ее возненавидел и не позволял мне встречаться с нею, Он рассказывал мне, что собирался жениться на ней, до того как увидел меня. Она очень, очень богата.

— Ну хорошо, — улыбнулся де Шавель. — Займитесь ужином, пока я сделаю необходимые распоряжения. В частности, я пошлю сейчас за вашими вещами.

— Ах да, и за моей служанкой! — в голосе Валентины была мольба. — Позвольте ей следовать со мной!

— Если пожелаете. Я сейчас привезу ее.

— Вы? Вы хотите сказать, что сами поедете в мой дом?!

— Да, — отвечал он. — Мне надо сказать пару слов вашему супругу. На тот случай, если он решит, что сможет вас вернуть. Потом я вернусь, и к рассвету мы уже будем по дороге к Чартацу.

— Мне в это не верится, — призналась Валентина. — Не могу представить себе, что я избавляюсь от него.

Она встала и подошла к нему, протянув руку:

— Как мне вас благодарить?

Он стоял спокойно, решив не прикасаться к ней сейчас. Если он притронется к ней, она ответит, и тогда они пропали.

— В таком случае простите меня за мое поведение этим вечером, — сказал он.

— От всего сердца, — она вспыхнула и отвернулась.

Что-то произошло в ней, когда она была в его объятиях, что-то словно растаяло в ней, как ледок под весенними лучами. Неважно, как и отчего это случилось, но она понимала, что ей нравится его любовь… Она согласится не колеблясь, если он предложит ей…

— Сейчас я напишу необходимые бумаги, — сказал он. — Отдыхайте, а я вернусь за вами в течение часа. У ваших дверей я поставлю часового, так что не бойтесь ничего и никого. Даже маршала, — добавил он.

— Позвольте поинтересоваться, что привело вас ко мне в три часа пополуночи?

Граф Грюновский спал, когда его подняли с постели. Он спросонок не сообразил сразу же послать непрошеного гостя ко всем чертям. Вместо этого он встал и поплелся выяснять, по какой причине его посмели так нагло тревожить. Он сразу вспомнил имя де Шавеля, дерзкого вояки, который проявил такое заметное внимание к его жене.

Граф ложился спать в прекрасном настроении: Потоцкий рассказал ему, что сам герцог Варшавский был извещен о неоценимых услугах, оказанных супругами Грюновскими Отечеству. Со своей стороны, Грюновский уверил почтенного графа, что Валентина еще не возвращалась, так что все идет согласно планам. Мысль о том, что Валентина спит с Мюратом, никоим образом не помешала его крепкому сну. Он презирал Мюрата как простолюдина, волею Фортуны вознесшегося к небесам, и чувствовал, что для его церемонной жены ночь с Мюратом будет тяжким испытанием. Он только надеялся, что она не успеет наскучить Мюрату за одну-единственную ночь.

Лишь взглянув на высокого, хорошо сложенного человека в шинели и шлеме Императорской гвардии, он сразу же почувствовал к нему резкую неприязнь.

— Я спросил вас, сударь, какого черта вам надо? Отвечайте, или мои слуги вышвырнут вас вон!

— Я хотел видеть вас по одной причине, — ответил де Шавель. — Мне интересно было взглянуть на образчик мужчины, который бьет свою жену потому, что она не хочет ложиться в постель с другим. Теперь я увидел вас и имею об этом полное представление. Ничтожный, трусливый пес — это первое, зачем я пришел сюда. Хочу добавить, что в будущем я намерен сопроводить это и известным действием. К несчастью, граф, я не имею возможности сейчас же вас убить, это дело придется отсрочить. А во-вторых, ваша жена находится под моей защитой и в полной безопасности. Я уверен, что вы будете рады это слышать.

— Если моя жена сбежала с вами, то я верну ее назад, поверьте, — заявил граф. — И если ей оказался не по вкусу тот маленький урок, который я преподал ей на днях, то мне непонятно, зачем она станет изменять мне?

— Разве что она изменяет вам с другим человеком, — парировал де Шавель. — Позвольте объяснить вам: мадам вовсе не стала любовницей маршала. В данный момент она находится в моем доме, под охраной французской тайной полиции, к которой я имею честь принадлежать сам. Мадам вместе с ее сестрой будут находиться под нашей защитой и в будущем. Существует подписанное повеление на этот счет, и если вам или кому-нибудь угодно будет причинить им вред, то за это последует наказание именем императора. Теперь они государственные особы, дорогой граф. Думаю, даже граф Потоцкий не станет вмешиваться в их судьбу. Что же касается вашей бесчестной методы использовать женщин для шпионажа за вашими союзниками, то надо отметить, что вы делаете это весьма неуклюже. Мы давно уже знали о намеченной вами интриге. Будьте добры распорядиться, чтобы служанка вашей жены собрала вещи и спустилась вниз. Меня ждет карета.

— Скорее я увижу вас в аду! — вскричал граф. — Ей не достанется ничего из вещей, а что касается девки — то она моя рабыня, и я волен запороть ее розгами до смерти! Так и передайте моей жене!

— Император отменил крепостное право, — заметил де Шавель. — Так что она свободная женщина. Кроме того, около входа ждет дюжина моих людей, и никто в этом доме не посмеет помешать служанке собрать вещи ее госпожи и уехать с нами.

Как из-под земли выросли два солдата Императорской гвардии и стали по обе стороны от графа. Когда он попытался сопротивляться, они приставили штыки ему к горлу. На верхних этажах слышны были осторожные шаги других солдат, которые собирали вещи и сходили с ними по лестнице. За последним из них следовала Яна с завязанным в узелок небогатым своим имуществом.

Де Шавель вышел из дома последним и подсадил ее в экипаж. Он пустил вперед своих солдат, и граф теперь решился подойти к нему.

— Вы еще пожалеете об этом, — прошипел он, брызгая слюной. — Вы прикрыли очень ловко блуд с моей женой, не правда ли? Не сомневаюсь, что она избежала постели маршала, чтобы этой же ночью попасть в вашу!

Граф не успел отреагировать на удар, который де Шавель нанес с молниеносной быстротой. От пощечины граф отлетел к стене и сполз по ней вниз.

— Это отнесите на счет маршала, — вежливо попросил де Шавель. — Мой ответ вам будет вылит в форме пули после моего возвращения из России. А если вы вздумаете приблизиться к Чартацу ближе чем на двадцать миль, вас арестует местная полиция.

На рассвете большой дорожный экипаж отъехал от ворот дома маршала Мюрата на площади Кучинского. Перед этим Мюрат сам зашел в комнату, где собирались к отъезду Валентина и Яна.

Маршал поклонился и пожелал ей удачи. У него еще оставались кое-какие сомнения, но основную их часть рассеял своим рассказом де Шавель. Маршалу совсем не по сердцу было, что эту девчонку бил и стращал ее супруг. Но это обстоятельство во многом объяснило ее странное поведение и сопротивление его ласкам. Но у маршала вытянулось лицо, когда де Шавель объявил ему, что и сам отправляется в Чартац.

— Нет ли у вас, дружище, личного интереса к этой даме? — спросил он подозрительно, хотя и поверил сперва, что между ней и полковником ничего не было. Это казалось весьма удивительным, но он все же склонен был верить.

— Никакого, — отвечал полковник. — Но мне думалось, что я обязан сделать это, после всего происшедшего. Я доставлю ее к сестре и, убедившись в ее безопасности, сразу же вернусь. Я уже пообещал убить ее мужа, и будьте уверены, я это сделаю. Но вовсе не потому, что я влюблен в нее!

— Ну уж если вы так говорите… — протянул Мюрат. — Впрочем, мне все равно. Хотя она и дьявольски хороша собой.

— И совершенно беззащитна. Я не особенно щепетилен, но это первая женщина в моей жизни, которую не хочется подчинять себе. Бедная девочка и так уже вынесла достаточно. Adieu, сударь! И будьте бдительны, когда ласкаете хорошеньких полек! Не смогу же я спасать их всех!

Первые два часа они ехали быстро, а потом дороги пошли дрянные, покрытые камнями и изрытые глубокими ямами, в которых застоялась с весны зацветшая вода. К полудню они остановились на почтовой станции, где пообедали сами, напоили лошадей и задали им корма. Они почти не разговаривали в дороге; Яна почти все время дремала. Он был очень внимателен с Валентиной и из деликатности старался молчать. Пообедав и отдохнув, они снова тронулись в путь и ехали до самых сумерек, когда лошади стали постепенно замедлять свой шаг. Тогда полковник велел распрячь лошадей, чтобы укладываться на ночлег. Они с Валентиной улеглись бок о бок на медвежью шкуру, которая служила постелью. Через некоторое время Валентина, осторожно поглядев на него, спящего, прильнула к его плечу и наконец заснула. Ночью она проснулась. Его рука обнимала ее за шею, и щека со шрамом шершаво касалась ее щеки.

Валентина с трудом проснулась после тяжелой ночи на третий день пути. По дороге они ночевали в маленьких сельских гостиницах, обставленных весьма убого. В последней из них постель была так грязна, что Валентине пришлось спать, завернувшись в свой плащ, а де Шавель лег на подстилку за дверью. Сейчас они находились уже во владениях Александры, и Валентина выглянула из окна, силясь узнать полузабытые места. Де Шавель и Яна еще спали, — дорога была утомительной, а кроме того — опасной, и не будь полковника, двух беззащитных женщин ограбили бы уже посредине пути. Почти всю ночь де Шавель бодрствовал на страже, пока они с Яной спали. Валентина осторожно встала, и, стараясь не разбудить, накрыла его подбитой мехом курткой. Впервые за последние пять лет она ощутила, что значит находиться под чьей-то заботливой опекой, когда любое ее желание исполнялось еще до того, как она решалась об этом попросить. Ей казалось удивительным, что мужчина может быть настолько нежен и добр. И еще — было мучительно спать порознь с человеком, который еще недавно встревожил ее существо своими крепкими поцелуями и сильными мужскими объятиями… Удавалось только тихонько прислониться к его спине, когда он уже спал… Он заботился о ней так, словно она была малым ребенком, и не давал ни малейшего повода заподозрить, что он может воспринимать ее как женщину. Глядя на него спящего, Валентина пыталась примириться с той болью и томлением, которые принесла ей эта любовь, первая любовь в ее жизни. И у нее сжималось сердце, когда она разглядывала его лицо, жесткое, бесстрастное лицо военного, с глубоким шрамом, пролегшим через щеку. И еще ей невыносимо хотелось лечь рядом с ним и медленно, осторожно целовать и гладить его лицо, пока он не проснется… И все-таки счастьем было уже то, что он был рядом, напротив нее, то, что былая пустота ее жизни вдруг оказалась переполненной им… Она запрещала себе думать о том, как долго продлится это счастье и чем оно закончится.

Карета давно уже катилась по ухабам, тяжко кряхтя и словно переваливаясь с ноги на ногу, когда Валентина вскрикнула, отчего оба ее спутника проснулись:

— Вот он, Чартац! Впереди, на холме перед нами!

Де Шавель дернул за шнурок, привязанный к локтю возницы, и, высунувшись из окошка, приказал:

— Давай, нахлестывай, добрались!

Дом был изначально задуман как крепость; цепь таких фортификаций была построена вдоль всей границы с Россией — для отражения возможного нападения воинственного соседа. Так что здание не отличалось особенными архитектурными изысками: башенки были сложены из квадратных серых глыб, и столь же ненамеренная рустика бросалась в глаза при взгляде на угрюмый фасад. Предки Валентины жили здесь уже три столетия, и лишь совсем недавно дед ее придал этому дому некоторые черты добропорядочного помещичьего дома. Чартац был выстроен на крутом пригорке, окруженном садами и рощами. Всё поместье простиралось на пять тысяч акров, что по тем временам было вполне средним размером владений.

Когда карета остановилась посреди двора, к лошадям сразу же подбежали слуги в ливреях, взяли лошадей под уздцы и помогли путешественникам выбраться из экипажа. При виде Валентины мажордом упал на колени, со слезами целуя ее руку и повторяя:

— Ах, мадам, мадам… После стольких лет, и в первый раз… Боже мой… Ладислав! — крикнул он младшему слуге. — Ступай доложи ее сиятельству! Да побыстрей!

У Валентины так затекли ноги в долгом пути, что теперь она с трудом преодолела крутую каменную лестницу, ведущую ко входу в дом. Поднявшись туда, она с высоты окинула взглядом родные места, лежащие перед ней как на ладони, потом медленно рассмотрела слуг, лица которых она помнила еще с младенчества… В ее глазах стояли слезы счастья.

Они уже прошли в мрачный непобеленный вестибюль, когда Александра выбежала им навстречу.

— Сандра!

— Валентина!

Они кинулись в объятия друг друга и в молчании долго не размыкали рук, не в силах оторваться… Де Шавель стоял, терпеливо ожидая, пока наконец старшая сестра не подняла голову и не встретилась с ним взглядом. Тогда она осторожно отстранилась от Валентины.

— Кого ты привезла с собой? — своим низким хрипловатым голосом спросила Сандра у сестры.

Де Шавель сделал шаг вперед и поклонился:

— Позвольте представиться, де Шавель, полковник Императорской гвардии. Я сопровождал вашу сестру из Данцига.

Графиня Сандра была несколько высока для женщины. Одетая в платье из черной саржи, с черными кудрями, обрамляющими пытливый лоб, и пронзительными карими глазами, она, пожалуй, не была красавицей. И в то же время в ней было причудливое обаяние.

Александра обняла сестру, и взглянув на нее сверху вниз, рассмеялась. Материнское чувство, промелькнувшее в ее лице, сделало ее черты мягче.

— Вы оба, должно быть, устали после долгой поездки, — сказала она. — И особых удобств, я думаю, не испытали. Так что я не задам вам ни единого вопроса, пока вы не примете ванны, не переоденетесь и не закусите с дороги. Это относится и к вам, полковник. Мой дом в вашем распоряжении. Ладислав! Януш! Помогите господину прийти в себя после дороги. А ты, Валентина, пойдешь со мной наверх. И кто-нибудь там, расседлайте мою гнедую, я не поеду сегодня на прогулку!

Все еще обнимая сестру за плечи, Александра повела ее по лестнице вверх. Де Шавель последовал за ними; Валентина обернулась к нему;

— Если вам что-нибудь понадобится, только спросите! — сказала она. — Ладислав все сделает.

— Да, спасибо, — кивнул он. Он устал до такой степени, что с трудом мог двигать языком. Все, чего ему хотелось, это теплой ванны — и проспать весь остаток дня.

Через полчаса он улегся на пуховой постели, и изрядная доля его усталости была уже смыта горячей ванной. Он заснул, едва коснувшись головой подушки. Его миссия была выполнена. Она была в безопасности. Насколько он мог заключить после знакомства с Александрой, она была куда как способна обеспечить неприкосновенность сестры. Он мог уехать со спокойной совестью. Он мог наконец забыть об этом деле и спокойно спать.

В это время Александра беседовала с Валентиной.

— Я уже решила, что ты забыла обо мне навсегда, — укоряла она сестру. — Ни весточки за последние два года. Мне казалось, что ты все позабыла за львовскими развлечениями.

Она наклонилась вперед и похлопала Валентину по руке. Они сидели в гостиной. Комната была выдержана в женском стиле, несколько неуместном для столь энергичной женщины, как Александра, везде расставлены были вазы с цветами; мебель в комнате была русской работы, та еще, что была привезена сюда матерью Александры, графиней Наталией Проковой. Валентина полулежала на софе, но спать ей вовсе не хотелось, она возбужденно всматривалась в сестру, сидящую напротив нее, невольно сравнивая ее с той, что пребывала в ее воспоминаниях. Валентина уже успела взахлеб рассказать ей всю свою историю. Только настойчивость ее сестры заставила ее сесть к завтраку, но когда подали яйца, зелень, сметану, и, наконец, дымящийся шоколад, она вдруг почувствовала зверский аппетит и с удовольствием позавтракала.

— Он не давал мне писать тебе, — ответила Валентина сестре. — Одно мое письмо он сумел перехватить, и несчастного слугу, с которым я посылала, высекли. И я не стала пробовать еще раз.

— Я его сразу возненавидела, — сказала на это Александра. — Говорила же я несчастному отцу, что это жестокий и коварный человек, который принесет тебе только несчастье! Какая жалость, что он не выбрал в жены меня, — попробовал бы он со мной шутить подобным образом!

— Ты не устояла бы перед ним, милая сестра! — воскликнула Валентина. — Он бы и тебя запугал. Ты же видела мои плечи…

— Видела! — черные глаза Александры налились ненавистью. — Если бы он сделал это со мной, я бы его отравила. Бедная ты моя… Как ему нравилось, наверное, терзать тебя! — Она презрительно скривила губы. — И толкать тебя в постель этих французов! Какое у поляков, однако, извращенное чувство юмора!

— Ты ведь тоже наполовину полька, — сказала Валентина. — Не можешь же ты отрицать это?

Это был один из тех вопросов, по которым они никогда не соглашались друг с другом.

— Никакая я не полька, — сухо сказала Александра. — Я просто живу в Польше. Живу сама по себе. Больше мне ничего не надо от Польши.

— И тебе будет все равно, даже если начнется война? — спросила Валентина. — И что мы будем помогать французам против России? Чью ты займешь сторону?

— Ничью, — отвечала Александра. — Что мне война? Чартац так далеко от этого всего. Пусть они там убивают друг друга, а у меня есть гораздо более интересные занятия. Да и у тебя они найдутся, раз уж тебе удалось бежать от этого чудовища. А скажи мне, — продолжила она обыденным голосом, который, правда, отчего-то вздрогнул, — а каков действительный интерес в тебе к этому полковнику?

— Да никакого, Боже мой, — сказала Валентина, краснея. — Я же рассказала тебе — и это все.

На самом же деле в своем рассказе Валентина опустила ключевую сцену в спальне у Мюрата, поскольку убедить после этого сестру в том, что полковник так и не тронул ее, было бы невозможно. На ее месте Валентина и сама бы в это не поверила.

— Ну что ж, если ты не хочешь говорить, не надо, — мягко сказала Александра. — Я не настаиваю, моя малышка. Ты можешь, в конечном счете, иметь любовника, если пожелаешь. Ты сейчас как раз в той поре, когда начинаешь понимать, что не все мужчины свиньи, а некоторые вполне приемлемы, скажем так! — Она засмеялась снова и встала.

— Но он не любовник мне, Сандра, — попыталась возразить Валентина. — Ты же совершенно его не знаешь. Он мало похож на других мужчин.

— Ооо! Что ты знаешь о мужчинах, моя миленькая, что так судишь о нем? Ты права, я не знаю его, но мне знаком такой тип мужчин. Этот господин не из тех, кто повезет женщину за двести миль просто так. Да еще к тому же похлопочет о ее защите перед самим императором! О нет! Я думаю, ты поразила его сердце, моя мышка. Кстати сказать, я тоже весьма благодарна ему за то, что он укрыл мою голову своим могучим полицейским крылом. Видишь ли, я мало сомневаюсь, что твой благоверный Теодор предпримет попытки тебя вернуть. И кроме того, я думаю, полякам доставит удовольствие повесить кого-нибудь из Шуваловых — хотя бы женщину!

— Но мы в безопасности! — воскликнула Валентина. — Никто не осмелится тронуть нас теперь! Боже мой, Сандра, ты не представляешь, как я счастлива, что я наконец дома и свободна! И не могу поверить, что больше не увижу этого негодяя! Но постой — я все время говорю о себе. А что происходит в твоей жизни? Как ты живешь, ты совсем-совсем такая же, как раньше.

— Ты тоже, — отвечала сестра с улыбкой. — За исключением того, что ты стала еще обольстительнее. А теперь, когда ты рассказала мне все или почти все, — она усмехнулась, — про историю с полковником де Шавелем, тебе следует все-таки поспать. У меня есть еще дела по хозяйству, и, рано ли, поздно ли, мне надо садиться на моего нового жеребца и объезжать угодья. Да ведь никто из этих мужланов так и не смог его объездить! Я тебе завтра его покажу.

— Может быть, и я смогла бы на него сесть, Сандра?..

— Ну уж нет! — отрезала Александра. — Во-первых, он поляков на дух не переносит, это раз. Тадеуш уже сломал себе руку, попытавшись взобраться на него, а ведь он лучший объездчик во всем моем имении! Нет, дорогая, занимайся собой. А сейчас ступай-ка спать. Мы отметим ваш приезд этим вечером, мы с тобой да этот бравый полковник!

Валентине пришлось объяснить де Шавелю, что столовая в замке слишком велика и будет смотреться ужасно угрюмой в присутствии всего трех персон, а поблизости не было соседей, которые стоили того, чтобы их пригласили на обед. Исходя из таких соображений, Александра велела подать обед в кабинете отца. Это была теплая комната по средневековым меркам Чартаца. Там были настелены персидские ковры и висели на стенах гобелены, которые все же удерживали немного тепла, исходившего от весело горевшего камина и от многочисленных канделябров, усаженных свечами. Столовое серебро и изысканная скатерть были русского происхождения, что де Шавель сразу же отметил про себя. Он спустился к обеду в сером костюме и ослепительно белых лосинах, и даже язвительная Александра вынуждена была признать, что он очень хорош собой. Он был мужчина не того типа, который ее привлекал; в нем чувствовалась властность. Это был не петушиный задор графа Грюновского, но все же неосознанная магия силы, исходившая от него, вызывала у нее стремление противостоять этому загадочному человеку.

Полковник вошел в комнату, поклонился и поцеловал Александре руку. Ее руку украшал перстень с огромным рубиновым кабошоном[6], таких камней он не видел в своей жизни. Оттенок камня удачно гармонировал с колье на ее шее и с цветом платья, которое также было выдержано в густо-красной гамме. Платье приоткрывало ее высокую грудь, и полковник подумал, что, несмотря на свой высокий рост и свою угловатость, эта женщина, безусловно, соблазнительна. Взглянув в ее темные глаза, он с удивлением обнаружил там вполне откровенный вызов… Человек, который смог бы покорить эту женщину, должен быть сделан из того же редчайшего материала, что и она. Полковнику с трудом верилось, что Александра и Валентина были сводными сестрами.

— Вы достаточно отдохнули? — спросила Валентина, войдя в комнату, и полковник развернулся к ней. Целуя ей руку, он приметил, как напряженно дрожат ее пальцы. На ней было желтое шелковое платье, а шею покрывал газовый платок продернутый золотой нитью. Единственным украшением на ней было небольшое жемчужное ожерелье, то самое, которое она надела для того вечера, в доме у Мюрата. Она была очень красива, и когда де Шавель взглянул на нее, она сразу вспыхнула.

— Я превосходно себя чувствую, мадам, — отвечал он. — Но я уже не верил, что вы перенесете эту ужасную дорогу. Никогда не чувствовал себя более счастливым, — повернулся он к Александре, — чем когда наконец отдал должное качеству кровати, на которой я проспал сегодня с утра.

— Надеюсь, что вы также отдадите должное и обеду, — сказала Александра. — Мы здесь живем по-простому, но наш покойный отец держал неплохой винный погреб и к тому же научил меня разбираться в винах. Прошу садиться!

Обед оказался весьма непростым. На горячее была подана оленина в винном соусе с кореньями и травами, и де Шавель мог бы поклясться, что и у лучших поваров Парижа ему не приходилось есть так вкусно. Изобилие польских и русских закусок и прекрасных вин. Он обратил внимание, что графиня пила не менее его, но имела, очевидно, крепкую голову. Более того, она показала себя блестящим собеседником, она развлекала и поддразнивала, обладала незаурядным, хотя и несколько крепковатым для дамы, юмором. Так, она в совершенно шутливых иносказаниях ясно дала понять полковнику, что очень благодарна ему за помощь ее сестре и желает ему всяческих благ, но если он посмеет недостойно поступить с Валентиной, в ее власти будет дать приказ перерезать ему горло. Де Шавель слегка задумался над этой угрожающей шарадой, пока происходила смена блюд и подали десерт с коньяком. Он и Александра пили его из хрустальных бокалов, выточенных в форме букета цветов, а Валентина потягивала шампанское.

— Если желаете курить, полковник, я могу предложить вам сигару из запасов моего отца. К сожалению, в табаке он очень мало понимал и вообще имел отвратительный характер, но его вкус был гораздо лучше в отношении других вещей — я думаю, моя покойная мать развила в нем это особенное мужское чувство! — Александра засмеялась без стеснения.

— Не шокируй полковника, моя дорогая, — сказала Валентина. — Я уверена, он не привык к тому, что о родителях говорят в таком тоне. Но Александра права, — повернулась она к де Шавелю. — Я помню тот день, когда отец сообщил мне о моей скорой свадьбе с Теодором. До этого дня я думала о нем как о своей главной защите и опоре, я восторгалась им, просто восторгалась! И вот он говорит мне: это прекрасная пара для тебя, а я буду заседать в Высшем Совете. И даже не стал слушать моих возражений и не обратил никакого внимания на мое горе…

— Меня он тоже все время пытался удачно пристроить, — добавила Александра. — Но, к счастью, ни один кандидат не продержался вблизи меня достаточно времени, чтобы успеть перейти к предложению руки и сердца! Только я их и видела!

— Ну что ты, — засмеялась Валентина. — Я уверена, что ты составила бы чудесную партию любому мужчине, который только способен был бы с тобой справиться! Но у меня, к сожалению, нет никого на примете. А у вас, полковник?

— О нет, — полковник прокашлялся со смехом. — Но я думаю, что такой прекрасный принц существует, хотя он должен быть недюжинным человеком во всех смыслах — вы уж меня простите!

— Замужество! — фыркнула Александра. — Это всего лишь контракт о совместной жизни, в котором предусмотрены все преимущества для мужчины. То и дело ко мне являются с поклоном эти ничтожные создания, и все пытаются привлечь к себе внимание богатой девушки, каковою я являюсь. У меня иногда появляется желание просто их разогнать! «Ты останешься старой девой, одинокой и несчастной!» — говорил мне отец… Ваше здоровье, полковник! — Она допила коньяк. — Но отец меня побаивался. Он понимал, что я заколола бы Теодора в первую брачную ночь, и потому, должно быть, не стал делать со мной того, что он проделал с бедной Валентиной. В конце концов он оставил меня в покое. И мне очень нравится жить так, как я живу. Мне совершенно не нужно выходить замуж!

— Знаете ли… — де Шавель взглянул на нее с огромным интересом; вино и коньяк гораздо больше подействовали на его сознание, чем ему казалось, и теперь ему уже было не до Валентины, а привлекала все больше эта необычная женщина с таким ясным и рациональным, почти мужским отношением к жизни. Но все эти рассуждения о браке, должно быть, приоткрыли только давно затянувшиеся старые раны души… — Знаете ли, — повторил он, — я впервые в своей жизни вижу женщину, чьи взгляды на проклятый институт брака совпадают с моими собственными! Но я думаю, что вы не совсем верно расставили акценты! Именно женщина получает в браке все преимущества, графиня! Женщина, способная в лучшем случае стать только дорогой игрушкой для мужа, да! — И, скосив глаза на Валентину, он добавил: — Конечно, речь не идет обо всех женщинах. И среди мужчин встречаются негодяи, подобные Грюновскому, но, слава Богу, их мало, гораздо меньше, чем женщин, которые только лгут, изменяют своим мужьям и в конечном счете убивают в них все святое! Да, графиня, брак создан для идиотов. Мы с вами это понимаем. Давайте же выпьем за это наше понимание!

— За нас, полковник! За нашу глубокую мудрость! — Усмехнувшись, Александра осушила очередной бокал; краешком глаза она успела заметить, как побледнела ее сестра, когда полковник произносил свой тост.

— Выпей же с нами, Валентина, — обратилась она к сестре неожиданно нежным голосом. — Свобода лучше всего на свете, моя маленькая, и теперь ты имеешь эту свободу. Мы вам бесконечно признательны, полковник, я должна это вам особо сказать! Да хранит вас Господь, вы вернули мне сестру!

— Я счастлив, — заявил де Шавель. — Счастлив тем, что она в безопасности. Никто не посмеет беспокоить вас здесь. Я вам это обещаю.

— Пока французский орел реет над Польшей, нам нечего бояться, — сказала Александра, потянувшись через стол и беря Валентину за руку. — Мы обе будем молить Бога о победе для французской армии, несмотря на то, что утром я заявила сестрице о своем нейтралитете!

— Я тоже буду молиться за это каждое утро, — слабо улыбнулась Валентина.

Он и не думал обернуться к ней. Он был занят чем-то другим, может быть, от вина, а может, оттого, что атмосфера в комнате, где они сидели, была слишком зыбкой, предательски теплой. Но когда он все-таки встретил ее взгляд, он увидел, что глаза ее полны слез.

— Я буду молиться за вас всякую минуту, — сказала Валентина тихо. — За то, чтобы вы вернулись с войны живым и невредимым.

Они выпили, и, выдержав паузу, Александра спросила:

— Как долго вы можете оставаться здесь, с нами?

— Не больше, чем на ночь, — отвечал полковник. — Я взял отпуск только для того, чтобы доставить мадам домой, и теперь мне необходимо спешить назад. Приказ о наступлении может быть отдан в любой момент. Так что завтра я уеду; сам император уже в дороге на пути в Труро, где сосредоточена основная часть армии.

— Завтра? — переспросила Валентина. — Вы собрались ехать завтра? И вы не можете подождать хотя бы еще денек?..

— И даже ни часа, — сказал он хладнокровно. — Поверьте, ничто так не прельщает меня, как проводить время здесь, у вас. Но я солдат, мадам, и мне не пристало искать себе удовольствий.

— Надеюсь, у нас будет возможность попрощаться поутру, когда вы уедете? — спросила Александра.

— Да, я собираюсь выехать, как только рассветет…

— Сандра! — вдруг воскликнула Валентина. — Милая Сандра! Позволь мне сказать несколько слов наедине полковнику. Мне ведь еще надо поблагодарить его за все, что он сделал для меня, и пожелать ему счастливого пути… Не оставишь ли ты нас?..

К ее удивлению, старшая сестра широко улыбнулась. На ее лице на мгновение мелькнуло озорное и зловещее выражение…

— Конечно, дорогая, попрощайтесь конфиденциально… Увидимся завтра на рассвете, полковник. Доброй вам ночи.

Уже у двери она задержалась.

— Моя сестра все еще не сбросила усталость, это чувствуется, — сказала она. — Я надеюсь, полковник, что вы не станете утомлять ее долгой беседой.

Когда она вышла, де Шавель спросил слегка заплетающимся языком:

— Не мог бы я сам подлить себе этого великолепного коньячку?

— Конечно, — Валентина встала из-за стола и отошла к камину; неожиданно она повернулась, и глаза их встретились.

— Вы, конечно, думаете, что я взбалмошная женщина, раз попросила о конфиденциальном разговоре с вами вот так, сейчас?

— Нет, — отвечал он в странном стеснении. — Но я думаю, что вы глупы. Как можно было забыть то, что произошло, когда мы оставались с вами вдвоем в доме Мюрата?

Она вскинула голову. Завтра он уедет. Уедет, возможно, навсегда. Завтра.

— Я хотела бы забыть это, — сказала она. — Я хотела бы спокойно попрощаться с вами завтра утром, вместе с Сандрой, и не думать о вас больше… Но я не могу. Что-то между нами есть…

— А вот в этом вы не правы, — возразил он. — Между нами ничего не произошло и ничего не произойдет. Я сейчас допиваю коньяк, и вы, моя глупенькая сентиментальная девочка, отправитесь вместе со своей сестрой в объятия Морфея…

Она подошла вплотную к нему и взглянула ему в лицо. Она чувствовала странное спокойствие. Завтра он уезжает, и она никогда не увидит его…

— Я люблю вас, — сказала она. — Я даже не знаю вашего имени… Но я полюбила вас еще той первой ночью, на приеме. И даже после, когда вы чуть было не овладели мною силой, я хотела вас… Я хочу вас и теперь, любовь моя, если вы только снизойдете до меня…

Он совершенно не собирался трогать ее; непонятно было, как она вдруг оказалась в его объятиях и кто из них сделал первый шаг навстречу… Но тем не менее в следующий миг они прижались друг к другу и их губы слились… Он чувствовал ее дрожь, когда укладывал на софу ее, раскрасневшуюся, с закрытыми глазами… Теперь для этого не потребовалось усилий. Их страсти столкнулись и смешались. Ее уста словно сами по себе повторяли все напряженнее: «Я люблю тебя, люблю, как же я тебя люблю…»

И именно это остановило его вдруг, тогда, когда еще не поздно было остановиться и когда рухнули бы последние преграды. «Я тебя люблю». Это были слова, которые в страсти шептали все женщины и которые не означали ничего более, как просто стон наслаждения… Да, Лилиана любила постонать: «Я люблю тебя, желанный мой», — а ведь еще пару часов назад она обнимала другого, о котором он ничего не знал… Неисчислимое количество женщин твердили ему эти слова в постели, и вот теперь эта девочка, одурманенная страстью, шептала ему на ухо то же самое. Но из всех них поверить он мог только ей.

Она открыла глаза. Ее сердце заходилось в стремительном беге.

— Но почему… — прошептала она, — почему…

— Я не люблю вас. — Слова застревали в его горле. — Я не хочу вас трогать, вы должны благодарить меня за это. Завтра я уеду, и мы с вами не должны видеться больше никогда. А теперь, ради всего святого, идите наверх, спать!

— А мне казалось, что я что-то значу для вас. — Слезы градом катились по ее лицу, но она их не замечала. — Я думала, что вы хотя бы немного испытываете ко мне то, что я испытываю к вам… Я не могу поверить, что это не так…

— Я хочу вас, — сказал он. — И я не могу иначе этого сказать.

Он почти грубо отстранил ее от себя. Она не могла сдержать своих слез — они катились словно сами по себе. Но он был еще слаб, и искушение еще наполняло его сердце.

— Вы красивы, Валентина, и я хотел бы быть с вами. Но это не любовь, дорогая моя, а вам ведь нужна любовь. Я не смогу вам ее дать. Я больше не могу любить никого. У меня когда-то была жена. Я любил ее, а она изменяла мне с моими же подчиненными офицерами или с моими друзьями, какая, к черту, разница, с любым, кто бы ее захотел, — да с тем же Мюратом. У меня с любовью покончены счеты. Но я не настолько низок, чтобы взять молоденькую девочку, которая вообразила, что любит меня, и потому считает, что я ее тоже люблю… Идите спать, девочка, ради Бога, я ведь тоже имею предел… И забудьте всю эту чушь про любовь ко мне.

— Нет, я не могу, — проговорила Валентина сквозь рыдания. — Я не смогу забыть вас и не забуду. Если вы задеты — я понимаю вас — я удалюсь… Спокойной вам ночи, Бог да благословит вас и да поможет вам вернуться назад, любовь моя…

Он почувствовал ее слезы на своей щеке и ее теплый, влажный поцелуй… Она ушла. Он встал и подошел к столу, где оставался нетронутым его стакан с коньяком. Он осушил стакан залпом и, повинуясь непонятному всплеску, вдруг швырнул его со всей силы в горящий камин.

— Надеюсь, вы хорошо выспались, полковник?

В проеме двери стояла Александра, зашедшая к нему явно без приглашения. На ней был черный костюм для верховой езды и старомодная треуголка под мышкой. Рассвет уже разгорался, и по ярко-зеленым полосам на небе было ясно, что солнце с минуты на минуту появится из-за горизонта.

— Отлично, графиня. Однако я не ожидал увидеть вас здесь так рано.

— Я провела бессонную ночь, слушая плач моей сестры, — сказала она тихо. — Что это вы с ней сделали, полковник? Неужели вы думаете, что она недостаточно настрадалась?

Он закрыл дверь и пригласил ее:

— Присядьте, нам надо это обсудить откровенно. И прежде всего поверьте, что я ничего не сделал дурного Валентине. Ничего. Слава Богу.

— Почему же она так надрывается? — Александра закинула ногу на ногу, садясь в кресло. — Она не отвечает на мои вопросы и только рыдает, рыдает уже всю ночь, как будто у нее разбито сердце. Вы… не занимались с ней любовью?

— Во всяком случае совсем не в той форме, что вы предполагаете. Ваша сестра удивительно красива, графиня. Когда я увидел ее в первый раз, я повел себя так, что теперь мне стыдно об этом вспоминать. Но, слава Господу, я вовремя увидел свою ошибку. Я только пытался искупить свою вину перед нею тем, что привез ее сюда, к вам. Но прошедшей ночью она сказала мне, что любит меня.

— По-моему, это может заметить последний дурак! — заявила она. — Но могу ли я знать, что вы ей на это ответили?

— Я ответил ей правду, — сказал он. — Для ее же собственного блага. Поверьте мне, что ее благо было единственным моим резоном, Любовь и желание — вещи куда как разные. Я попытался убедить ее забыть обо всем этом.

— Вы меня несколько удивили, — заметила Александра. — В вашем отношении к моей сестре проглядывает столько нежности… Но, может быть, это мне только кажется?

— Вы, во всяком случае, ошибаетесь, если думаете, что это значит что-либо, кроме жалости и уважения, — ответил полковник. — У меня чистая совесть, княгиня. Валентина не стала моей любовницей, и более того, я ее не люблю. У меня нет ни малейшего желания связываться с неопытной девочкой, готовой все на свете отдать из-за любовного приключения. Ваша сестра — сущее дитя в таких вопросах. Дело в том, что она вышла замуж за человека грубого и нечувствительного, и этим-то человеком исчерпывается все ее представление о мужчинах вообще. Я ничего не хочу сказать более этого. Я вовсе не желаю, чтобы ее разочарование в любви и целомудрии в конечном счете привели ее в какой-нибудь монастырь, где она будет до конца жизни замаливать свои несуществующие грехи. Если бы я не сказал ей правды этой ночью, я боюсь, что все так и получилось бы. Будет лучше, если она поплачет и забудет обо мне… Я уверен, что так и произойдет.

— Вы в этом совершенно уверены? Вы так хорошо нас знаете? Вы говорили об этом прошлым вечером. Как там это звучало — лгуньи и притворщицы, наставляющие рога своим глупым мужьям? О, я думаю, вы говорили, исходя из своего богатого опыта. Да, моя сестра настолько же женщина, насколько и ребенок. И она любит вас. Заметьте, это ее первая любовь, которая, боюсь, может стать и последней. Есть женщины, для которых всю жизнь существует только один мужчина. Если же говорить о Валентине, то, без сомнения, она никогда в жизни больше не будет счастлива. Для мужчины, который так глубоко запал в женское сердце, вы, кажется, ведете себя чересчур фатально… Смотрите, как бы первый же встреченный вами русский солдат не подстрелил вас! Так что берегитесь, полковник!

— Спасибо, — поклонился он, и Александра, засмеявшись, встала.

— Вы мне нравитесь, — заявила она. — Жаль, что моя младшая сестра так мало на меня похожа. Она не обучена извлекать удовольствия из того малого, что нам дано, и не полагаться при этом на вечную любовь!

Темные глаза ее вдруг сузились, как у кошки перед прыжком.

— Как я понимаю, мы больше не увидимся с вами?

— Думаю нет, графиня, — отвечал де Шавель с усмешкой. — Особенно если сбудется ваше последнее доброжелательное предсказание.

— Но ведь моя сестра действительно может не опасаться Теодора? — продолжала Александра. — Я знаю его, он способен на все, чтобы вернуть ее себе, особенно когда ваши войска будут заняты войной в России. Он редкостный негодяй и без подлой борьбы не позволит Валентине так просто скрыться.

— Я сделал все необходимые распоряжения на этот счет, — сказал полковник. — Вы и Валентина внесены в специальные охранные списки тайной полиции. Пока Валентина остается здесь, в поместье, она недосягаема для Теодора. То же относится и к вам. Что бы ни было, постарайтесь удержать Валентину здесь до окончания нашей русской кампании.

— А что же потом? — спросила Александра. — Имея в виду, конечно, вашу победу над Россией?

— Это будет именно так, — заметил сухо де Шавель. — Я считаю, что до триумфального возвращения нам остается месяцев шесть. Если я окажусь среди тех счастливых, кто оттуда вернется, я, безусловно, убью на дуэли этого милого господина. Это самое меньшее, чего он заслуживает после такого обращения с вашей сестрой, а в вашей семье не осталось мужчин, которые могли бы сделать это. Ну а если я не вернусь с войны, я постараюсь предусмотреть, чтобы это сделал кто-нибудь из моих друзей.

— Ну а если император потерпит поражение? — мягко сказала она.

— В этом случае вам придется самим позаботиться о себе, — ответил он. — Я совершенно убежден в вашей способности, графиня, свести на нет любого, даже такого мерзавца, как Теодор. Но мне надо ехать. Солнце уже давно встало.

— Я вас немного сопровожу верхом, — сказала Александра. — Сестра спит, и мне не хочется ее будить.

— Я думаю, вам не стоит выезжать со мной, — сказал де Шавель. — Давайте попрощаемся. Берегите ее. И, пожалуйста, постарайтесь, чтобы она забыла обо мне.

— Хорошо, — отвечала она. — Я постараюсь сделать эту гадкую работу.

— Буду вам крайне признателен, — сумрачно заметил полковник. — Надеюсь, она еще будет счастлива.

Внизу уже ждала карета, и он легко вскочил в нее. По двору вели вороного жеребца, — молодой и сильный, он рвался, фыркал и пытался встать на дыбы, удерживаемый двумя конюхами. Де Шавель, прильнув к окошку кареты, с интересом наблюдал, как графиня бесстрашно вскочила на него и сразу же пригнулась, как опытный жокей.

Карета набрала скорость, развернувшись по широкому двору и выехав на склон холма, где высился Чартац. Валентина следила из окна, как постепенно из виду исчезают и карета, и черный конь под стройным наездником… Все это время она молилась, молилась за то, чтобы, несмотря на все превратности войны и ее положения, и даже вопреки тому, что он не любит ее, настал бы, пусть нескоро, день, когда он вернется в Чартац.

— Я разделяю вашу точку зрения, граф. И полностью вам сочувствую, — Потоцкий покачал головой. — Но мне очень жаль, в этом случае мы ничего не можем предпринять.

Грюновский заерзал на своем кресле. Он прождал в приемной не менее получаса, и переполнившая его душу ярость искала себе выхода. Он был настолько взбешен, ходя взад и вперед по комнате ожидания, что даже не связал задержку, с которой его принял Потоцкий, с молодым французским майором из штаба Мюрата, прошедшим вперед него к Потоцкому.

— Уж не хотите ли вы сказать, дорогой граф, что французский офицер может безнаказанно соблазнить мою жену и сбежать с нею и я ничего не могу с этим поделать? То есть я не могу ни вернуть ее, ни получить сатисфакцию? Это совершенно невероятно!

— Утром я получил записку от майора Монтесана, — вы видели, как он выходил от меня, — и версия происшедшего, которую он мне изложил, заметно отличается от вашей. Полковник увез вашу жену к ее сестре в поместье Чартац и оставил ее там под охраной французской полиции. Наши планы, милый граф, таким образом, всерьез расстроены. Я глубоко сожалею, что в процессе выполнения своего долга перед Отчизной вы потеряли жену. Но возможности все упущены, и их не вернуть. И мне даже не хочется думать, какое впечатление произведет на императора эта история, будь она ему рассказана. Майор заверил меня, что этого не произошло, во всяком случае, до сих пор. Все сложилось крайне неудачно! — Глаза Потоцкого были холодны, а тон, несмотря на любезности, оставался ледяным. — Вам следовало бы предостеречь меня, что ваша жена способна изменить и тем испортить все дело. Я ни за что не стал бы на нее полагаться.

— Но я верил в ее патриотизм, граф, — пробормотал Грюновский, — и в ее любовь к сестре… У меня и мысли не возникало, что она может оказаться предательницей. Но за это ее следует наказать. Вы, конечно, можете пренебречь моей оскорбленной честью и тем, что ее любовник угрожал мне под крышей моего собственного дома и вывез имущество и рабыню под прикрытием вооруженных людей, — вы можете принять все это. Но что вы скажете о ее измене? Она ведь изменила Польше, а это уже не частный вопрос! Она что же, будет находиться под французской защитой вечно?

Потоцкий неторопливо раскрыл небольшую золотую табакерку, взял оттуда одну, затем вторую щепотку, заправил в ноздри, после чего оглушительно чихнул в платок.

— Мы должны быть терпеливы! — наконец заявил он. — Через неделю-другую армия Наполеона войдет в пределы России. Мы будем все время держать в поле зрения графиню и ее сестру.

Грюновский встал.

— Я понимаю, что никаких официальных действий осуществить не удастся. Но если я, с моими вооруженными людьми, попробую сам встретиться с моей женой в Чартаце…

— Вы будете арестованы тотчас же по возвращении, и я ничего не смогу для вас сделать! — прорычал Потоцкий. Он уже не стеснял себя правилами приличия; провалившаяся затея с Мюратом, помимо прочего, крайне болезненно отозвалась на самом Потоцком. Молодой майор из штаба был очень любезен, но тверд. Он рассказал Потоцкому о раскрытой интриге, вслух предположив полное незнакомство Потоцкого с делом, но подразумевая, что французской разведке известно все об участии Потоцкого. Разговор шел без имен, и было сказано лишь о некоем «высокопоставленном польском аристократе», покровителе шпионки. Первым побуждением Потоцкого было найти мерзавку и просто выпороть ее розгами, но перед лицом оскорбленного мужа он мог сохранять олимпийское спокойствие. У мужа были сугубо личные причины для негодования и спешки. А Потоцкий мог подождать; более того, ему нельзя было спешить с какими-либо действиями, чтобы не раскрыть своего прозрачного инкогнито в качестве «покровителя шпионки». К тому же весьма вероятно, что полковник де Шавель будет убит или тяжело ранен в самое ближайшее время. Ясное дело, что на время войны бдительность французской полицейской службы в Польше сильно ослабнет, и вот тогда-то и станет возможным заняться наконец этими двумя женщинами в отдаленном поместье. Но только в том случае, если взревновавший вдруг Грюновский не начнет действовать сам. Это уничтожит все.

— Вам не следует ничего предпринимать! Ничего! — рявкнул Потоцкий. — Все, чего вы добьетесь своими жалкими вылазками, это то, что обеих женщин увезут во Францию, где нам их уже не достать никогда. Вообще, граф, вы в существенной мере ответственны за этот провал. Вы совершенно превратно оценивали свою жену, внушили мне ложную оценку, и потому я ошибся, доверясь ей! Вы ошиблись также, так срочно посылая ее прямо в первую же ночь на свидание с Мюратом. Поверьте, мои обвинения звучат очень мягко по сравнению с тем, что вам скажут в свете! Поэтому не петушитесь, дайте утихнуть страстям. Позабудьте на время о своей жене и ждите от меня команды.

— Я прошу только об одном, — сказал Грюновский. — Обещайте мне, что как только это станет возможным, на ее захват и арест буду послан именно я. Я один. Я хочу сделать все по собственному вкусу. Это, в конечном счете, мое право как супруга!

— Хорошо, я обещаю вам, что вы сделаете это в одиночку, — сказал Потоцкий устало. — Когда станет возможным наказать ее и расквитаться за измену, я сам пошлю за вами. Будьте в этом уверены.

Грюновский встал и поклонился:

— Я не стану ничего делать до вашего повеления.

— Прекрасно, — Потоцкий протянул ему руку. — Будьте терпеливы, и мы дождемся отмщения.

Через Неман было наведено три понтонных моста. Французские саперы спешно сооружали бревенчатые настилы и ставили опоры. Несколько недель они были поглощены этой работой, и когда наконец понтоны были готовы, они позволили себе расслабиться, поудить рыбу и поухаживать за местными полячками, часто приходившими поглазеть на лагерь.

Мосты, сооруженные саперами, были поистине громадны, — ведь по ним должно было пройти полмиллиона человек, с конницей, артиллерией и обозами. Все форсирование Немана должно было занять не меньше недели. И вот эти три гигантских моста терпеливо ждали двадцать четвертого июня, словно три кита, готовые принять на себя земную тяжесть бесчисленных колонн солдат. Суеверные саперы не давали никому ступить на понтоны до тех пор, пока по ним не проскачет авангардный отряд Императорской гвардии.

И вот в течение недель на берегу реки все множились бивуаки и палаточные лагеря, переполненные людьми, лошадьми, дымящимися походными кухнями; солдаты занимались чем попало, пили вино и проклинали свое постылое бивуачное житье. К этому беспорядку присоединялись и стекающиеся за заработками проститутки, которым война всегда давала большой, хотя и нелегкий, заработок. Так что вечерами в лагерях царило пьяное веселье, солдаты в обнимку со шлюхами распевали песни у костров, путая французские и польские слова. Несколько солдат, решивших пересидеть войну на дому у местных красоток, уже были выловлены, преданы трибуналу и расстреляны.

Прибывавшие в дорожных каретах офицеры штаба находили себе временное жилье в окрестных деревеньках. В армии к ним относились с презрением, чуть ли не с ненавистью, как к чистоплюям, не видевшим настоящих сражений.

Офицеры готовили свои полки к выступлению. Кирасиры, императорские гренадеры, драгуны, седьмой, десятый и четырнадцатый артиллерийские полки, Польский корпус, батальон полевых хирургов — в них, казалось, были собраны люди со всего света: кроме французов там были итальянцы, сербы, поляки, ирландцы, шотландцы и даже некоторое количество изменивших своему Отечеству англичан; кроме того, в этой громадной армии насчитывалось и двадцать тысяч втайне враждебных Наполеону пруссаков и тридцать тысяч крайне ненадежных австрийцев, которых Бонапарт силой принудил к союзничеству с ним.

Двадцать четвертого июня, через два часа после восхода солнца, кавалерийский полк кирасир маршала Груши и два пехотных полка из дивизии маршала Нея в боевом построении двинулись к Неману и начали переход по трем понтонным мостам. Как только на первый мост вступила колонна, ведомая высоким всадником в красном плаще, как в идущих следом войсках стали кричать «Ура!», и крики, постепенно нарастая, слились в общий могучий рев, раскаты которого встревожили тихую провинциальную идиллию пустынных пограничных берегов. Жаркое июньское солнце уже стало разогревать воинов и лошадей, они, сгрудившись в плотные колонны, медленно проползали по еле выдерживающим их мостам над рекой, которая равнодушно и лениво продолжала нести свои спокойные воды, ничуть не смутясь тем, что по ней прошел авангардный отряд великой армии, — и начался русский поход Наполеона.

В течение последних трех дней де Шавель был в разъездах, вместе со штабом Наполеона. После его отлучки в Чартац он был принят императором весьма холодно. Тут соединилось все вместе: императору уже доложили о провалившейся польской интриге, но сам факт слежки со стороны польских союзников был Наполеону крайне неприятен, Далее, то, что именно его верного Мюрата выбрали в качестве мишени для атак хорошенькой кокотки, также наводил его на размышления. Будучи от всего этого в дурном расположении духа, он встретил де Шавеля словами:

— Я надеялся, что вы-то избежали пленения этой смазливой графиней!

Глаза императора напоминали два застывших серых валуна под оползнем распухших от бессонницы век. Де Шавель молниеносно и хладнокровно обдумал свой ответ.

— Сударь, не я тот человек, которого этой даме велели поймать в свои сети. Я только сумел предотвратить эту провокацию и поместил графиню под защиту нашей службы. Уверяю вас, что сложившиеся обстоятельства сделали эту защиту жизненно необходимой для этой женщины!

— Всем от нас чего-нибудь жизненно необходимо взять, — сухо заметил император. — Но мы вовсе не обязаны только давать, давать и давать без конца! Ведь потом, когда нам вдруг что-то потребуется взамен — ах нет, никто ничего не в состоянии сделать!

Это был намек на неблагодарных австрийцев, которые не выполнили требования Наполеона дать больше людей, а главное, денег на проведение русской кампании. А ведь в свое время, когда Наполеон разбил их при Ваграме, они поспешили выдать за него великую княжну, только чтобы задобрить его и выторговать уступки по послевоенному дележу территорий. Их хитрость и трусость страшно бесили императора. Да и все остальные союзнички — в лицо льстили и пресмыкались перед ним, а стоило повернуться к ним спиной, как они тут же позорно изменяли ему в поисках своей выгоды.

Он породнился с Габсбургами и знал, что не может доверять им. Взять его жену — она тупа и легкомысленна. А ведь ему тоже необходимо быть с кем-то откровенным, да просто дружить с кем-нибудь, кроме своих верных гвардейцев. За последние месяцы он провел больше времени, играя со своим маленьким сыном, чем в беседах со своей женой. Только Мария Валевская относилась к нему с теплотой, никогда не приставала с дурацкими просьбами или женскими упреками. Конечно, он ее по-своему любил, но этого было ему недостаточно. Да и в постели она была слишком застенчива и не слишком искусна. Когда она попросила его о расставании, чтобы жить в мире со своей совестью, он без большого сожаления разорвал с нею. Да она и не нужна была ему теперь, нет, ему нужна была жена, императрица, которая верным глазом следила бы за соблюдением императорских интересов во Франции и в остальных владениях, пока он занимается русской кампанией. Но увы… Даже Жозефина, которую он безумно любил, с такой откровенной и слепой страстью, изменяла ему с другими во время его долгих походов и не гнушалась интриговать против него.

Все эти мысли отнюдь не располагали императора к особой симпатии к графине Грюновской и ее печальной истории.

— Так-так, — сказал Наполеон. — Значит, дело закончено. А вы отдали распоряжение о том, чтобы за нею следили? Установили ее связи? Включая, кстати, Потоцкого — Бог свидетель, ни единому человеку нельзя доверять!

— Все это было сделано, император, — ответил де Шавель. — И мне хотелось обратиться к вам, если позволите, с одной просьбой.

— Я очень занят, — недовольно произнес Наполеон. — Если это личная просьба, перенесите ее на потом.

— Да, это просьба личная, — сказал де Шавель. — Но она имеет смысл именно сейчас, а не после. Я прошу вас направить меня обратно в мой полк.

Наполеон удивленно поднял брови.

— Вы что же, хотите снова скакать по полю и рубиться на саблях? Вы хотите вернуться под команду Нея?

— Да, император, здесь моя работа закончена. Теперь меня наверняка отправят в штаб разведки в Россию. Я служил вам верой и правдой в течение года, но теперь я умоляю вас дать мне вернуться в действующую армию.

— Вот тебе раз! — пробормотал император. — Удивительно слушать человека, который готов идти под пули и штыки, вместо того чтобы спокойно заниматься работой в штабе… Скажите мне откровенно, полковник… Только откровенно, без грамма лжи, слышите? Обещайте!

— Я буду откровенен, император, обещаю вам это.

— Как вы думаете, в глубине души, мы победим?

Этот вопрос потряс полковника. Но еще больше его потрясло лицо императора — мрачное, опустошенное, с тревогой, поселившейся в глубине усталых глаз. Он хотел, чтобы его сомнения опровергли? Почему он спросил так? Де Шавель не верил собственным ушам.

— Я вижу, что удивил вас, — внезапно продолжил император. — Это видно по вашему лицу… Да я и сам себя удивляю. Я с вами полностью откровенен… Я-то — я верю в победу, но все эти людишки вокруг меня — все копошатся, сомневаются, шепчутся… Я желаю знать, что же думают мои солдаты? Мои солдаты — вот кто мне важнее всего! Так отвечайте мне! Вы уверены в победе?

— Да, император, — без колебаний ответил де Шавель. — Я служу под вашим началом вот уже четырнадцать лет. Я дрался в ваших рядах в Египте, в Италии и по всей Европе! Я не видел ни одной проигранной вами битвы! Вы разобьете и русского царя, как разбивали до сих пор всех своих врагов. И ваша армия это знает. Вы сказали, что важнее всего — солдаты. Так вот, ваши солдаты последуют за вами на край света!

Наполеон встал, лицо его слегка покраснело, в глазах стояли слезы — как все южане, он был очень сентиментален. Он протянул де Шавелю руку.

— Ну что ж! Я освобождаю вас от этих обязанностей! Но вас лично я оставляю при себе, под командой Нея. И я благодарю вас. Когда в армии говорят такими словами, какими говорите вы, впереди может быть только победа!

Наполеон прибыл к Неману через три дня после начала войны. Наполеона сопровождали маршал Мюрат и любимец императора маршал Жюно, который служил при нем адъютантом еще с Итальянской кампании 1789 года. Лошадь Наполеона тоже была ветераном — она прошла с ним через всю Европу и в десятках сражений послушно и находчиво прокладывала дорогу сквозь разрывы шрапнели и неприятельские ядра, неся своего маленького седока во главе его отрядов.

Кавалькада из блестящих офицеров в роскошных одеяниях с маленьким, одетым в серый мундирчик Наполеоном во главе приблизилась к центральному понтону. Первую минуту царило мертвое молчание, пока яркая цепочка всадников с серым человечком впереди подъезжала к мосту. Ослепительная игра солнечных лучей на обнаженных саблях, касках и стальных латах кавалеристов создавала поистине грандиозную картину начала похода, но все было столь буднично и спокойно, как будто войска совершали учебные маневры.

Де Шавель ехал в первых рядах наполеоновского штаба. Он придержал своего гнедого рысака, чтобы дать дорогу императору на понтонную переправу. Маленький всадник в простой черной треуголке проскакал по гулкому деревянному настилу, и когда наконец его конь ступил на русский берег, войска разразились громовыми приветствиями. Де Шавель ехал вслед за маршалом Даву, и когда они оба выехали на неприятельский берег, маршал оглянулся и они встретились глазами. Даву был небольшого роста, поджарый и суховатый человек, не склонный к проявлениям чувств где-либо вне поля боя.

— Не думаю, что в мире найдется человек, способный победить такое войско, — сказал он полковнику. — Послушайте! Они кричат так, словно уже добыли победу.

— В императоре есть что-то непонятное… Люди, которые дерутся под его началом, обожают его. В этом все дело. Я сам последую за ним хоть в ад.

— Да, — заметил маршал. — Пожалуй, сейчас вы именно это и делаете. Впрочем, все мы делаем это вместе с вами. Ну, да поможет нам Бог!

Ближайшим городом был Ковно, вся защита которого состояла из небольшого русского гарнизона. До него было несколько дней марша, а далее располагался Вильно, где стоял царь Александр со своим штабом. Там французская армия ожидала первой стычки с русскими войсками в этой войне.

По мере того как огромная армия продвигалась от границы в глубь страны, местность менялась чуть не с каждой пройденной милей. Де Шавель ехал во главе приданного ему соединения Императорской гвардии. В ней состояло около пятидесяти тысяч воинов, элитной боеспособности которых не было равной во всем мире. Такими отборными людьми могли командовать только авторитеты маршалов Нея, Даву, Мюрата или Ланна.

В первые же дни этого долгого похода де Шавель почувствовал возвращение старого ощущения счастья в сражениях и битвах. Тем более что его работа в разведке добавила ему и цинизма, и твердости духа. И теперь, имея за спиной отличных проверенных бойцов и хорошего коня под собою, он чувствовал божественный восторг. Война совершенно не пугала его, не занимала и мысль о смерти или ранении. Он действительно думал так, как сказал маршалу Даву при переходе через Неман. Он и вправду последовал бы за своим императором в ад и бился бы там хоть с самим дьяволом. В его отряде был майор, закончивший Академию Святого Кира, с невообразимым именем Мари-Жан Макдональд. Он был родственником знаменитого маршала Макдональда и принадлежал к одной из крайних католических сект, которые в полном составе переселились во Францию после своего неудачного восстания в Англии и уже семьдесят лет жили на континенте. Де Шавелю очень нравился молодой человек, он был невероятно храбр, но дисциплинирован, прошел школу многих жестоких сражений, включая неудавшуюся войну на Пиренейском полуострове, в Испании, где он бился под командованием маршала Сульта.

Молодой человек старался вести свою лошадь так, чтобы держаться поближе к полковнику. Они ехали небыстрой рысью. Солнце по-прежнему ярко светило в накаленном небе, и тучи пыли за их лошадьми обволакивали едущих сзади всадников. Эта едкая и мелкая, как размолотая охра, назойливая пыль забивалась в ноздри лошадям, оседала на веках и непонятным образом проникала под тугие воротнички офицерских мундиров. Она не давала покоя лошадям, да и люди непрестанно кашляли и, чертыхаясь, сплевывали желтую слюну.

— Проклятая жарища, — заметил де Шавель, утирая лицо платком так, чтобы достать полоску лба под шлемом, где от пота все было мокро. — Когда же мы наконец доберемся до Вильно? Впрочем, кое-что нам еще предстоит в Ковно.

— Пожалуй, — ответил майор Макдональд. — Но скажите мне, полковник, как долго еще будет тянуться такая дорога? Почва здесь суха и совершенно бесплодна.

— Не могу сказать точно, — ответил де Шавель. — Но я думаю, что дальше будет лучше.

— Надеюсь. А то здесь, сколько хватает взгляд, ни деревца, ни травинки. Да и лошадям нечего пить. Это мне напоминает Испанию, хотя там было и пожарче.

— Мне ясно, что эта страна у вас буйного восторга не вызывает, — заметил полковник. Его немного раздражали постоянные упоминания молодого офицера о той единственной крупной кампании, в которой сам де Шавель участия не принимал, — Но я бы вам посоветовал не слишком громко говорить об этом. Император очень болезненно воспринимает всякое недовольство именно той кампанией, вы же знаете.

— Да, сударь, конечно, знаю, — бесстрастно произнес майор. — Да и всякий, кто дрался в тех адских условиях, не желает даже вспоминать само имя той страны. Из тех, разумеется, кто вернулся оттуда живым. И я прошу прощения за свои слова. Просто эта местность мне почему-то напомнила Испанию — не знаю почему. Здесь совсем не так каменисто, но так же пыльно и пустынно, и, кроме того, страшно мало провианта и корма лошадям. Но я надеюсь, что командование все это предусмотрело.

Де Шавель не сразу ответил. Его немного настораживали победные нотки во всяком разговоре, тем более что сомнения в успехе он уловил в речах самого императора. Потом еще Даву, говоривший странные слова на понтоне через Неман: дескать, Бог да спасет нас… А теперь этот ветеран неудавшейся кампании, сравнения которого совсем не говорят об оптимизме.

— Мне хотелось бы присоединиться к вашим людям, — сказал полковник сухо.

Первого июля император прибыл в Вильно, оставленный всего несколько дней назад его противником — русским царем. Жара, жажда и отсутствие должного снабжения кормами уже обошлись его армии в двадцать тысяч павших лошадей. Это была огромная цифра. Кроме того, людские потери составили около двух тысяч человек, что было очень много для еще не начавшейся, по существу, войны.

А русские отнюдь не спешили вступать в бой с передовыми подразделениями кавалерии Рея ни у Ковно, ни у Вильно. Они просто отступали в глубь страны, забирая с собой все припасы продовольствия и сжигая то, что нельзя было забрать.

— Александра! Посыльный приехал? — крикнула Валентина, взбегая по лестнице. Она ездила верхом почти два часа. Все это время они ждали вестей, и ожидание это было для Валентины невыносимо. Но нетерпеливость Валентины страшно действовала на нервы Александре, которая пообещала, что если сестра еще раз спросит насчет новостей, она просто перестанет с нею разговаривать.

Когда Валентина спрыгнула с лошади, ей показалось, что конюх, подхвативший ее лошадь под уздцы, был очень мрачен и озабочен.

— Александра! Сандра! Ты где?!

Наверху она приостановилась перевести дух, и тут сестра вышла из своей комнаты.

— Он здесь, — сказала она. — Зайди ко мне и прочти сама.

Она протянула Валентине газету с новостями. Она была недельной давности — ровно столько потребовалось верховому, чтобы он довез ее из Варшавы в Чартац. Посыльный претерпел при этом немалые муки, обедая в крестьянских харчевнях по дороге.

— «Армия императора Наполеона стоит всего в пятидесяти километрах от Москвы, где их ожидают отборные русские войска под началом генерала Кутузова для решающей битвы. Французские войска потеряли тридцать тысяч человек, учитывая лишения, которым они подверглись в России, а русские потеряли пятьдесят тысяч человек…»

Валентина бросила газету на пол и закрыла лицо рукой.

— Боже мой… Боже мой… — всхлипывала она. — Тридцать тысяч… Сандра, я уверена, — он среди этих тридцати тысяч!..

Она с рыданиями упала на козетку.

— Не будь так чувствительна, милая моя, — Александра погладила ее по руке и подняла с пола выпавшую газету. Ей было очень жаль Валентину, которая уже три месяца все ждала новостей из России, но никак не могла дождаться главной… Все эти три месяца Валентина изнывала в ожидании вестей о войне Наполеона в России и засыпала, измученная тревогой о любимом человеке. Каждое утро Александра, входя к ней, заставала ее в слезах, и все эти слезы были бесполезны для того, кто обещал вернуться, но имел так мало шансов для этого… Александра пыталась подшучивать над нею, укорять за нехватку простого здравого смысла… Но теперь она поняла, что ее страдающая сестра уже не способна внять никаким доводам разума. Ничего не оставалось делать, как только смягчить ее боль постоянной заботой. Слова Александры о том, что де Шавель — единственный мужчина для таких женщин, как Валентина, уже начали, казалось, сбываться. Она так влюбилась в полковника, как никогда и представить себе не могла Александра, с ее скептическим отношением к мужчинам и к жизни вообще. Такая длительная страсть ее сестры в отношении полковника де Шавеля очень ее раздражала. Но что-то, что заставляло в любви жертвовать, и жертвовать ради кого-то чем-то своим собственным, заставляло и Александру с неясным уважением относиться к этому виду безумия, особенно если оно коснулось ее сестры. Но сама она не могла себе представить, что станет хоть капельку страдать из-за мужчины. В глубине души она желала его смерти, чтобы он, так неосторожно вошедший в душу ее сестры, не превратился бы вдруг в реального человека, земного и сильного, который заберет ее с собой…

— Послушай меня, — сказала она. — Я совсем не думаю, что твой любезный полковник ранен или убит. Для этого нет никаких оснований.

— Да как же ты можешь знать?! — ломая руки, вскрикнула Валентина. — Нет, Сандра, тут уж я сама лучше знаю… Мне что-то подсказывает, что с ним случилось неладное. Я просто уверена в этом. Взять хотя бы эту битву за Москву — от какого числа эта газета?

— От двадцатого сентября. Ты же понимаешь, что все эти известия запаздывают на много недель. А это сражение, я думаю, уже кончено много дней назад! Милочка моя, за Францию там билось около полумиллиона людей, так почему же он должен был оказаться именно в числе тех тридцати тысяч погибших?

— Не знаю, — отвечала Валентина, роняя беспомощно на пол газету. — Я не знаю, где и как это случилось. Все это время я боялась за него, но совсем не была уверена в этом… А сейчас — уверена. Оставь меня одну, Сандра, оставь меня одну, это самое лучшее. Я прошу тебя.

— Прекрасно, — сказала Александра, вставая. — Я, конечно, понимала, что ты редкая идиотка, моя милая сестричка. Я это говорила тебе и раньше. Если он убит, ты можешь просидеть еще много месяцев в рыданиях! Ну что ж, если тебе нравится так тратить свое время… Я не могу ничем помочь тебе, Бог свидетель, если ты уж так безутешна. И я, пожалуй, оставлю тебя я в покое, если ты этого хочешь!

Валентина сидела до темноты, а листки газеты все лежали у ее ног. Она не двигалась и не плакала. Возможность ранения или гибели де Шавеля была для нее столь значительна, что даже слезы не могли помочь в этом горе. Все последние три месяца сообщения повторяли друг друга: войска Наполеона продвигались все дальше и дальше в глубь России, но крупной, решающей битвы все не было… Болезни и истощение ослабили бойцов Великой армии, а русские, отступая, жгли за собой всякое пригодное имущество. Ни одного колоска не смогли собрать французские солдаты, ни ведра воды выпить без опасения быть отравленными и ни куска мяса съесть, не думая о заражении скота…

Даже при том, что во всех газетных сообщениях тон новостей был благоприятен для Наполеона и описания военных действий были в его пользу, не оставались незамеченными и детали, которые говорили о том, что война пошла отнюдь не по сценарию, задуманному императором.

Но даже и малейшие намеки на дизентерию или тиф в наполеоновских войсках расстраивали Валентину, потому что она живо представляла себе больного полковника и его мучительную гибель. Ее бесил затянувшийся домашний арест в Чартаце. Дни проходили одинаково, и это беззвучное, вязкое течение времени способно было любого свести с ума. Ей давно наскучили прогулки верхом и шитье крестиком, вязание и все прочее, что делалось вместе с сестрой, которая никоим образом не понимала ее страданий. Она жила словно в вакууме, в то время как мир, насколько это можно было узнать из редко доходящих до Чартаца газет, бурлил, в нем происходило множество событий ежедневно, и де Шавель тоже, захваченный этим водоворотом, бился на войне и, может быть, уже пал от русской пули, пока она сидела и вышивала в идиллическом поместье. До сих пор еще не состоялось сколько-нибудь крупной битвы в той войне, а тридцать тысяч человек уже погибли в сражениях под городом Смоленском, думала с ужасом Валентина. А теперь, сколько можно было судить из последней газеты, французские и русские войска готовились к решающей схватке где-то под Москвой. Но газета была отпечатана уже давно. Значит, все уже кончено. Поле боя усеяно непогребенными мертвецами, пороховой дым рассеялся, и победа или поражение уже стали историей, неизвестной, впрочем, Валентине… У нее было интуитивное чувство, что де Шавель пал в этой битве, а она знала, что предчувствие не обманывает…

Когда Яна вошла в комнату, она не взглянула на нее и не заговорила. Служанка, тревожно вздохнув, зажгла свечи, задернула тяжелые занавеси и подложила в угасающий камин свежих буковых дров.

— Время ужина, мадам, — робко сказала Яна. — Ее сиятельство спрашивают, не спуститесь ли вы к ужину.

— Нет, Яна, — покачала она головой. — Есть я не хочу. Я встречусь с сестрой завтра утром.

— Я слышала, произошла какая-то битва, — робко проговорила Яна, все еще с тревогой всматриваясь в лицо своей госпожи.

— Да, было уже два сражения. Потери очень велики.

— А как полковник, мадам? — осмелилась наконец на дерзкий вопрос Яна.

— Нет никакой возможности узнать что-нибудь о нем, — медленно проговорила Валентина. — И я не узнаю ничего, пока буду продолжать сидеть здесь, в поместье. Я решила, что мне делать, Яна. Мне надо вернуться в Варшаву.

Ранним утром седьмого сентября у деревеньки Бородино с мощного залпа шестисот французских пушек началась битва, в которой решалась судьба Москвы. За несколько дней до того погода испортилась, и проливные дожди превратили дороги в сплошное непроходимое болото, в котором лошади вязли по колено и которое засасывало колеса повозок, не давая им двигаться. Артиллерию приходилось тащить чуть ли не на себе группкам измученных вконец солдат. У всех нервы были на пределе, не исключая и маршалов.

Даву и Мюрат уже успели жестоко поссориться. Они и до того плохо переносили друг друга, суховатый профессиональный военный и взрывчатый, бесшабашный гасконец; сейчас всеобщая тоска и раздражение добавили огня к этой неприязни. Да и сам император выглядел мрачным и страдал от жестокой бессонницы. В это решающее сентябрьское утро он был слегка простужен.

В течение целых четырех часов велась непрерывная артиллерийская подготовка с обеих сторон; в обеих армиях к концу этого срока уже не оставалось дирижеров, способных терпеть дальше эту оглушительную увертюру к их собственной пьесе. Да, французские ветераны столкнулись здесь с самой неподходящей для наступления страной и самыми невыносимыми условиями войны из всех кампаний, которые когда-либо вел Наполеон. Сравнение России с Испанией, сделанное майором Макдональдом, хотя и не могло касаться климата, было вполне верным в отношении тяжести военных действий и маршей. Люди были вконец истерзаны резкой сменой изнуряющей жары и ледяных ливней, огромным количеством жалящих комаров и мух, болезнями и падежом лошадей из-за жажды и недостатка кормов. Не хватало ни провианта, ни сносного жилья для ночлега; русские крестьяне в основном либо покинули свои деревни вслед за отходящими русскими войсками, либо ушли в леса, предав свои жилища огню. По всему пути следования французской армии стоял дым от горящих сел и сожженных хлебов на полях… Даже колодцы часто оказывались отравленными, отчего также случались потери людей и лошадей, но главное — всякую найденную воду французы боялись пить. Ночью, когда измотанные солдаты мечтали о ночлеге, часто и всегда внезапно на бивуак налетали свирепые казаки, заставая врасплох дремлющих людей. Охрана лагеря, состоящая обычно из двух-трех всадников, не успевала оказать заметного сопротивления этих лихим и беспощадным наездникам, которые, учинив резню, со скоростью вихря уносились галопом куда-то в неоглядную ночную мглу.

До Бородина французы продвигались вперед, не встречая существенного сопротивления со стороны русских, и постепенно сложившееся пренебрежительное отношение к столь податливому противнику сильно расшатало дисциплину в императорской армии, Из полумиллиона человек, перешедших Неман два с небольшим месяца назад, боеспособными оставались около ста восьмидесяти тысяч. Остальные выбыли из войска по болезни или же были убиты или искалечены под Смоленском, где надежды императора на решение всей кампании снова оказались обманутыми, поскольку русские снова отошли назад, отнюдь не проявляя желания капитулировать.

Кроме того, тысячи людей числились пропавшими без вести, — некоторые из них дезертировали, а многие были убиты во время неожиданных налетов казачьих отрядов.

И все же сердце французской армии, ее пятидесятитысячная гвардия, оставалось до сих пор невредимо. Под Смоленском император держал ее в резерве и не бросил в бой.

Местность в окрестностях деревеньки Бородино была холмиста, слева по флангу протекала Москва-река. Русские сосредоточили здесь силы в сто двадцать тысяч человек, причем артиллерии у них было больше и более крупного калибра, чем у французов. На правом фланге русские имели систему укрепленных редутов, в других местах укреплениями служили земляные валы и траншеи.

И вот поутру, после пушечной бомбардировки, французские горнисты протрубили атаку. Цепи встали и с галльской удалью, не пригибаясь, пошли по изрытому, дымящемуся полю на русские редуты. Основные силы Наполеон расположил в центре, напротив больших редутов.

Де Шавель вел свой отряд против большого редута в центре, под общим командованием маршала Нея. Маршал Ней был, пожалуй, самым лучшим военачальником из всех, с кем приходилось служить де Шавелю; это был человек разносторонних способностей, со сложной, очень возбудимой натурой. Он был сыном крестьянина, что проглядывалось в его фигуре, крепкой и жилистой, в его широком грубоватом лице и даже в том, как он носил мундир. Это был человек действия, истинно тевтонского типа, с его твердостью и решительностью, но тевтонское начало сочеталось в нем с французским темпераментом. Его счастьем было отдавать приказы, прямые и острые, как шпага, и самому же следовать по ним в бой; он был лишен страха, и поэтому его люди готовы были идти за ним в огонь и воду. Его слабым местом была его крайняя чувствительность к намекам на его происхождение, и в мирное время, когда исчезало упоение схваткой, даже малейшие поводы для обиды в этом вопросе могли привести его к ошибочным решениям.

Де Шавель, аристократ по рождению, тем не менее очень любил Нея и понимал его. Его он предпочитал даже равному по храбрости Мюрату. Только вчера Мюрат, подозвав к себе во время смотра, спросил у него весьма серьезно, не желает ли де Шавель съездить в Данциг к своей прелестной графине, после чего, засмеявшись, пошел дальше. Де Шавель иногда вспоминал о Валентине, но всегда эти воспоминания были возбуждены только желанием женщины. Он воображал себе ее лицо и тело, и то приятное ощущение, которое он испытал, держа ее, трепещущую, в своих объятиях. Он, возможно, многое бы отдал за то, чтобы снова обнять ее или обладать ею, но все это была похоть, а отнюдь не любовь. Для любви в его сердце не было места. И недостойная шутка Мюрата неожиданно сильно задела его. Но дело тут было в другом — в том, что это напомнило ему покойную жену Лилиану; вспомнилось то, как он ночью перед предстоящим боем писал ей страстные письма, полные нежности и тоски, как будто бы жена служила ему неким чувственным талисманом против самой смерти. И в это же время Мюрат был ее любовником. Вероятно, в глубине души он так и не простил этой грязной истории Мюрату, как простил других многочисленных любовников жены.

Наверно, оттого его и резануло по сердцу дурацкое замечание Мюрата, и он был рад, что идет в бой под командованием Нея. У него было ясное ощущение того, что это его последняя битва, и он шел в бой с холодным сердцем. Умереть он не боялся. Он уже видел столько смертей в своей жизни, что теперь мог с безразличием встретить наконец собственную. Для любого воина это было самым лучшим состоянием души — это спокойное осознание того, что остается прожить свой последний день. Он готовился к этому все утро, пока продолжалась канонада, пока он проверял своих людей и пил потом вино с майором Макдональдом. С майором они подружились. Когда поступил приказ о начале атаки, майор как раз находился в месте дислокации его отряда.

Французы снова и снова бросались в неистовом натиске на огромный редут, останавливаемые только пулей, под беглым огнем русских, после чего следовали контратаки противника. В тот день жестокая битва доходила до рукопашных схваток, где штык сталкивался с саблей, и наконец была взята первая линия обороны, затем вторая, и редут в конечном счете пал. В один момент, когда была взята вторая линия, с третьей линии бросился на французов капитан Никольский; де Шавель, бегущий во главе французского отряда, взмахнул саблей и снизу ударил русского офицера так, что клинок прошел насквозь. Но за миг до того, как Никольский упал на землю мертвым, он успел спустить курок пистолета… Де Шавелю полыхнуло в лицо оранжевым пламенем, он ощутил нестерпимую боль в груди и повалился на труп своего противника. Рядом продолжалось сражение, люди бились везде, а потом французам все-таки удалось овладеть редутом и продвинуться еще немного вперед. К полудню был взят и редут левой руки, а от правого редута русские оттянули силы в глубь своих позиций. Последовавшая далее контратака русских вернула им центральный редут. И снова была предпринята атака на него, возглавляемая лично маршалом Неем.

Трупы лежали вперемешку на истерзанной, почерневшей земле. Тела убитых потихоньку засасывались болотцами, лежали среди дымящихся развалин Бородина и в ближнем к нему лесу, среди мертвых людей лежали убитые или раненые лошади и развороченные пушки… Весь путь к большому редуту был устлан трупами, как брусчаткой выстилают площади триумфа. Взятие одного этого укрепления потребовало больших потерь, чем вся предшествовавшая кампания.

Император сидел в своем шатре с поникшей головой, подсчитывая огромные цифры потерь в своем войске. Приближались сумерки, и уцелевшие воины вместе с санитарами уже отправились по полю в поисках раненых. Иногда приходилось достреливать тех, кого нельзя было сдвинуть с места без нечеловеческой боли, — у кого был разорван живот или оторваны ядром ноги… Майор Макдональд с ординарцем обнаружили тело де Шавеля, сверху прикрытое трупом рядового пехотинца и скрывающее под собою труп русского офицера. Земля на несколько метров вокруг была пропитана почерневшей кровью, вокруг все было тихо и неподвижно.

— Он мертв, сударь, — сказал ординарец. Он склонился к лежащему полковнику и ощупал его. В груди у него зияла рана от выстрела в упор, и, кроме того, кто-то решил добить его сабельным ударом уже позже, видимо, заметив, что он пошевелился.

— Проверьте, бьется ли сердце! — потребовал майор Макдональд.

— Бьется, сударь, но так слабо, что вряд ли вытянет его, — отвечал ординарец. — Он мертв, и это так же верно, как то, что три часа назад он был жив. Надо оставить его, сударь. Я слышу крики других раненых, мне бы надо заняться ими — они могут быть легко ранены, и их еще можно спасти. Разрешите мне идти?

— Да, идите, — велел майор. Сам он присел на корточки перед неподвижным телом полковника и попытался обнаружить в нем хоть малые признаки жизни. Становилось темно, и майору было бессмысленно продолжать свое хождение по этому мрачному полю, усеянному трупами.

Повинуясь внезапному импульсу, он взвалил полковника на плечо и потащил его, шатаясь под тяжестью обмякшего тела. «Все равно, скорее всего он мертв, и тащить его, конечно, не имеет смысла», — подумал Макдональд с тупой безнадежностью. Уже ничто не имело значения после сегодняшней битвы, унесшей жизни всех его друзей и ровно три четверти личного состава его роты; но уж во всяком случае этот человек, ставший его другом в самой гадкой кампании в его жизни, не должен оставаться гнить на поле, кормя своим телом воронье, как бездомная собака.

К тому времени уже были развернуты полевые госпитали, и они были завалены ранеными и убитыми. Госпитали представляли собой обычные палатки, расставленные прямо на голой земле, и врачи работали при свете коптящих фитилей. От разноголосых стонов и криков боли, доносящихся оттуда, леденела кровь в жилах. Майор дотащил тело де Шавеля до ближайшей палатки. Увидев то, что было внутри, майор, несмотря на то, что прошел в своей жизни много испытаний и побывал в жестоких баталиях, не смог сдержать тошноты… Люди, разорванные в клочья, лежали на сыром земляном полу, и какие-то части тела у них продолжали шевелиться словно сами собой под постоянный животный вой, вылетавший из их измученных глоток. Среди этой горы изуродованного человеческого мяса сновали санитары, бесцеремонно наступая на них, растаскивая раненых и пытаясь затянуть им кровоточащие раны потуже. В дальнем углу палатки два хирурга в фартуках утомленно работали над операционным столом, освещенным колеблющимся светом коптящих факелов. Вокруг ужасного стола валялись отрезанные руки, ноги, какие-то бесформенные куски тел, словно на эшафоте у прилежно работающего палача… К майору подошел санитар.

— У нас совершенно нет места, сударь, — сказал он, пожимая плечами. — Мы не успеваем выносить умерших, как прибывают все новые раненые. А тот, что с вами, по-моему, уже сковырнулся…

— Вызовите ко мне хирурга, — прорычал майор. — Да побыстрей, черт вас дери! И не пытайтесь шутки со мной шутить, не то я вам шею сломаю! Немедленно сюда хирурга!

Он осторожно опустил тело полковника на землю у входа в палатку, рядом с мертвым кирасиром, уже закоченевшим на сентябрьском холоде. Майор отодвинул ноги мертвеца и шагнул внутрь. Похоронные команды собирали убитых вместе и связывали тела в подобие пучков для захоронения; большего они сделать уже не могли. Все равно нельзя было захоронить все десятки тысяч трупов, валявшихся по всему огромному полю.

Майор втащил в палатку де Шавеля и присел на землю рядом. И сразу же к нему подошел хирург, на ходу вытирая руки об измазанный кровью фартук.

— Простите, но меня дожидаются еще двадцать раненых… — начал он.

— Осмотрите этого офицера, — сердито сказал майор. — У него еще бьется сердце, Его нельзя терять — это приближенный императора!

— Ну что ж, раз так… Конечно… Но, по-моему, он мертв, — хирург быстро разрезал мундир на де Шавеле и обнажил глубокую почерневшую рану на груди, всю в гроздьях свернувшейся крови. Врач поморщился и приложил ухо к левой стороне груди, пытаясь прослушать сердце. Потом он оттянул веко у полковника, посмотрел и встал.

— Ну как? — спросил майор.

— Он пока жив, — сказал врач. — Просто удивительно, что только выдерживает человеческое тело! Так, в груди у него пуля, а правая рука и плечо разрублены сабельным ударом, надеюсь, что не до кости… Что ж, я извлеку пулю и попробую почистить рану. Санитар! Неси бинты и инструменты!

— Я не думаю, что он доживет до того момента, как окажется на столе, — сказал врач, повернувшись к майору, — Он потерял много крови, и потом, пуля застряла в паре дюймов от сердца. Как только я закончу операцию, я им займусь. Скажите его имя и звание. Если он действительно важная птица, я его внесу в учетный лист.

— Полковник де Шавель, Императорская гвардия, — мрачно сказал майор. — Я приду сюда через час.

— Лучше через два, — ответил хирург. — Мы постараемся сделать все, что можем.

Прошло более двух часов, пока наконец хирург послал санитара посмотреть, жив ли еще тот полковник, и, к величайшему изумлению врача, ему сказали, что офицер даже немного пришел в себя и пытается шевелиться. Полковника перетащили на стол, весь липкий от крови, и привязали за руки и за ноги. Обезболить было уже нечем. Для тех, кто еще оставался хоть в слабом сознании, у хирурга было одно средство — стакан коньяку. Де Шавель лежал неподвижно, между челюстей ему пропустили кожаный ремень, чтобы он не прикусил и не проглотил язык во время операции. Лицо и тело его были иссиня-бледными, за исключением красных пятен, проступивших на повязке.

Хирург вытащил пулю, посланную капитаном Никольским; она оказалась всего в трех дюймах от слабо бьющегося сердца. Быстрое обследование правой руки и плеча показало раздробление костей и множество костных осколков в мягких тканях. Хирург колебался недолго. Он повидал на своем веку достаточно подобных ран. И уж если этот полковник выживет после такой раны в груди, он непременно умрет позже от гангрены. И хирург отнял полковнику руку у самого плеча.

Когда майор Макдональд вернулся в расположение части, он получил приказ, подписанный Неем: немедленно перевезти полковника де Шавеля из полевого госпиталя в штабную больницу, если он окажется жив. И теперь, войдя в палатку и увидев, что осталось от полковника, майор на мгновение пожалел, что вытащил своего товарища с поля боя, а не оставил его умереть спокойно…

— Ты совершенно точно уверен, что она возвращается в Варшаву? — переспросил граф. Посыльный, отвозивший в Чартац газеты, кивнул. Грюновский хорошо платил ему за те сведения, которые удавалось раздобыть в поместье. Последнее сообщение очень заинтересовало графа.

— Я слышал, как графиня спорит со своей сестрой, — настаивал посыльный. — Она говорила: «Я поеду в Варшаву и узнаю точно, что с ним сталось, и если он убит, мне это непременно нужно знать! Я сойду с ума, если буду сидеть здесь!»

— Ага! И что же ей ответила графиня?

— Она была очень сердита, — отвечал человек. — Она говорила, что Валентина пропала, если выедет из поместья. Они в конце концов поссорились, и я слышал, как графиня громко сказала: «Я поеду на поиски, я поеду в Варшаву, да хоть в саму Россию, чтобы найти его, если суждено!»

— Отлично! — заметил граф. — Ты справился со своей работой. Получи. — Он отсчитал четыре серебряные монеты и подал их посыльному. — Ты поедешь назад в Чартац, найдешь, где тебе можно приютиться на время, а как только ты увидишь или услышишь, что графиня выезжает из поместья, немедленно дай мне знать. Сам останешься наблюдать за ее сестрой.

«М-да, — подумал граф про себя, — значит этот полковничек все же стал любовником моей жены… «Поеду хоть в Россию, чтобы найти его…»» До этого времени Теодор отнюдь не испытывал к своей жене ни малейшей ревности. Все, что он чувствовал, — это злость от того, что у него украли принадлежащее ему имущество. Но теперь его поразило желание жены следовать Бог весть куда за неким человеком, рисковать из-за него жизнью и терпеть лишения… Конечно, заявление Валентины отдавало истерикой, это так на нее не похоже. Она всегда в общем-то оставалась спокойной и смирной. Даже после того, как он задал ей трепку, она не потеряла самообладания. И его покоробило то, что всю свою скрытую страсть она отдала первому попавшемуся французу. Чего-то не сделал граф такого, что еще раньше могло ее разбудить и заставить отдавать себя мужу… Граф поймал себя на мысли, что нервничает по этому поводу, и только благоприятные вести из Чартаца несколько его успокоили.

Значит, она уезжает в Чартаца. Плевать ей на сестру, несмотря на обещания любовника, она все же решилась вернутся в Варшаву. Граф нехорошо улыбнулся, спустился вниз и велел ехать к графу Потоцкому.

— Я сказал вам, что надо запастись терпением, — сказал Потоцкий, выслушав графа. — Я говорил, что в свое время мы займемся ею. Но я не думал, что все произойдет так скоро! Действительно, как только она покинет поместье, она в наших руках!

— Я предполагаю собрать небольшой отряд, человек так дюжину, и самому произвести ее арест, — сказал Теодор. — Далее я могу отвезти ее к себе во Львов, где и выполню задуманное наказание. Никто и знать не будет об этом!

Потоцкий колебался. Он понимал, что если дать графу беспрепятственно забрать Валентину во Львов, то там граф так разгуляется с наказанием, что никакой суд чести не спасет. Кроме того, Потоцкий взвешивал возможные неприятности с французскими властями, когда станет известно, что Валентина, находящаяся под опекой самого императора, дерзко захвачена и возвращена мужу. В этот момент колесо Фортуны балансировало между удачей и провалом французской кампании в России. Вести из России доходили крайне скудные и недостоверные. Постоянно шли сводки о сражениях, которые сопровождались слухами о том, что царь Александр, дескать, ищет мира и согласен на условия Наполеона. Последняя новость была о победе французов под Бородином, но ценой огромных, невообразимых потерь. Трудно было сказать, окупит ли сомнительный результат этой войны те колоссальные потери, которые понесли Наполеон и вся Франция. Учитывая все это, Потоцкий решил вести себя сдержанно в деле Грюновского. Возможно, имело смысл дать свои объяснения французским официальным лицам по поводу того, что произошло с протеже полковника де Шавеля, мадам Грюновской.

— Я уполномочу вас провести арест, — сказал Потоцкий. — Я вам это обещал и не собираюсь нарушать данного мною слова. Но вам необходимо будет доставить ее в Варшаву на суд. Секретный трибунал рассмотрит ее дело, и, скорее всего, ее поместят в Люблинскую тюрьму. Ваша жена изменила Отчизне, это государственное преступление, а следовательно, должно быть наказано в судебном порядке. Она не должна пасть от вашей руки, иначе всем станет ясно, что ее убили только за измену мужу. Адюльтер, знаете ли, не карается смертью, и я думаю, что общество этого не примет.

Грюновский молча стоял перед Потоцким. Было ясно, что если граф начнет спорить с вельможей, то, скорее всего, его просто отстранят от этого дела.

— Вы боитесь французов? — спросил он наконец.

— Мне необходимо с ними считаться, — заметил Потоцкий. Он мог бы добавить, что разумнее всего сохранить Валентину в неприкосновенности до тех пор, пока не прояснится результат русской войны. В подземелье Люблинской тюрьмы ее можно будет продержать несколько месяцев, пока, даст Бог, она не лишится своего высокого покровительства. Возможно, через какое-то время французы о ней вообще забудут.

— Жаль только, что мы не можем схватить заодно и ее сестру, — вздохнул Потоцкий. Он ненавидел русских с младенчества, и присутствие на территории Польши полновластной русской аристократки постоянно раздражало Потоцкого, как, впрочем, и других членов Совета.

Грюновский улыбнулся.

— Уверяю вас, — сказал он, — что как только эта сестричка сообразит, что ее любезная Валентина схвачена, она тут же кинется ей на выручку! Таким образом, мы арестуем и ее. Это, как говорят пейзане, ловля на живца!

— Прекрасно! — сказал Потоцкий, слегка улыбнувшись уголками холодных каменных губ, и встал, давая понять, что прием окончен. — Au revoir[7], дорогой граф. Я буду ждать от вас вестей.

— Я дам знать, когда привезу мою жену в Варшаву, — ответил Теодор, поклонившись.

— Я вас умоляю, мадам, не надо ехать!

Яна, повинуясь госпоже, уже упаковала вещи в большой кофр и передала распоряжение готовить дорожную карету. Но сейчас, заливаясь слезами, она решилась в последний раз отвратить Валентину от такого опасного шага, хотя бы подождать до того времени, как графиня вернется с охоты. Но Валентина была непреклонна.

— Нет, Яна, — отвечала она. — Ты же сама понимаешь, что сестра не позволит мне уехать. Мы уезжаем через полчаса. А графиня вернется только на закате.

Всякий раз, когда она говорила о своем намерении ехать в Варшаву, у них происходили дикие ссоры с сестрой. Наконец Александра пригрозила силой удержать Валентину в Чартаце, если та будет настаивать на отъезде. Чтобы обмануть ее бдительность, Валентина приняла смиренный вид и перестала твердить о том, что сердце гонит ее на поиски де Шавеля, и по десяти раз на дню перечитывать старые сводки новостей о войне в России. Ей так удалась эта роль, что за две недели тягостного спектакля Александра начала уже думать, что к сестре возвратился здравый рассудок и она пытается забыть полковника. Однако Яна, всякую ночь просыпавшаяся от тихого плача госпожи, придерживалась совсем другого мнения. Она понимала сердцем, что если женщина так мучится из-за мужчины, она сделает все, чтобы быть с ним.

Уже в плаще и капоре, Валентина ждала во дворе подачи кареты. Она запретила Яне сопровождать ее в этом опасном путешествии, что переполнило чашу терпения служанки, ставшей подругой своей госпоже.

— Как же вы можете ехать одни?! — гневно спрашивала Яна. — Где это видано, чтобы благородная дама путешествовала по стране с одним лакеем да кучером! Это не дело, мадам, не по-людски это! Я вас умоляю, позвольте мне ехать с вами!

— Нет, моя дорогая, — с мягкой улыбкой отвечала Валентина. — Я не хочу никого втягивать в это дело. И кроме того, чем больше со мной слуг, тем скорее я привлеку внимание своих врагов. Они-то могут искать только двух женщин, а меня одну, закутанную, вряд ли кто-то признает как графиню Грюновскую. Нет, ты будешь жить здесь, а сегодня передашь моей сестре письмо, которое я ей оставлю.

— Она убьет меня, — прошептала Яна, живо представляя себе гнев графини. — Она велит меня засечь розгами до полусмерти…

— Не бойся, я объяснила в письме, что ты ни в чем не виновата и просто вынуждена была мне подчиниться. Она не обидит тебя. Пойди-ка погляди, не готова ли карета.

Валентине не было страшно. После бесконечных недель и месяцев полной пассивности наконец снова повеял воздух жизни. Все эти ссоры с сестрой, неизменные и каждодневные церемонии жизни Чартаца, однообразные, как литургия по усопшему, вконец истрепали ей нервы. Она уже твердо знала, что де Шавель либо убит, либо тяжело ранен, и целью ее жизни в ближайшем будущем было найти его — живого или мертвого. И для этого она готова была ехать не только до Варшавы; она не шутила, когда заявила сестре, что доберется, если потребуется, и до России. Варшава в действительности была не более чем первым пунктом остановки в этом нелегком пути. Там можно было разузнать о расположении французских войск в России и выяснить, нет ли его имени в списках погибших и раненых. Если де Шавеля среди таковых не окажется, она отправится вслед за французской армией по России, пока с Божьей помощью не отыщет его следы. Если он жив, она останется при нем; если он ранен, она будет выхаживать его; если он убит, она покончит с собой на его могиле. Это было самое простое, хоть и ужасное, решение для нее, и она находила в себе достаточно твердости, чтобы сделать так, и никакие угрозы, мольбы и запреты Александры уже не могли ей помешать.

Она подошла к дверям и нетерпеливо позвала дворовых людей, готовящих карету. Навстречу выбежала запыхавшаяся Яна, которая сквозь слезы сказала, что экипаж подан. Весь путь до Варшавы занимал три-четыре дня, Семнадцатилетнему лакею Кадору и пожилому кучеру Валентина выдала по пистолету для защиты от грабителей по дороге или в трактирах. Она и денег с собой почти нисколько не взяла, только спрятала свои драгоценности — часть за подкладку кофра, а часть в лифе. Кадору она выдала несколько десятков крон, чтобы было чем расплатиться за еду и ночлег в пути.

— Прощай, Яна, — сказала Валентина, сдерживая свой порыв. — Ты не забудешь передать моей сестре письмо? Нет? Ну так отдашь его, только когда стемнеет. И не бойся — ни за себя, ни за меня. Тебя она не тронет.

— Мадам, мадам… — зарыдала Яна. — Ведь граф может найти вас!..

— Надеюсь, что нет. Я пошлю из Варшавы вам весточку.

Через несколько минут карета выехала со двора замка и покатила по той же дороге, по которой четыре месяца назад уехал де Шавель, а она, прячась за занавескою, молила Бога о том, чтобы он дал им встретиться когда-нибудь… С того утра она сильно изменилась. Постоянная тревога и беспокойство сделали из нее зрелую женщину. Нестерпимое желание по ночам, от которого нельзя было заснуть, и нежность к нему, причиняющая почти физическую боль при мысли о его ранах или гибели, измучили, но и закалили ее. Теперь она знала, что же такое любовь. И она была готова ко всему на пути к любви. Когда она сказала Яне, что граф не схватит ее, она именно это имела в виду. В тайном кармашке плаща у нее тоже хранился пистолет. Если граф выследит ее и попытается напасть, она застрелит его.

Три дня назад граф Грюновский выехал из Варшавы. С ним была дюжина вооруженных людей. Он собрался в дорогу тотчас, как получил весть от своего лазутчика о том, что Валентина покинула Чартац. Пока что им удалось обыскать две придорожные гостиницы, но Валентины они не нашли. Перепуганные хозяева всякий раз божились, что никого, похожего на графиню, они в глаза не видели. И все же Валентина, должно быть, была уже близко, и Теодор ожидал настичь ее через день-другой.

По сообщению лазутчика, сестра Валентины не прельстилась возможностью пуститься вдогонку за сестрой в это опасное путешествие, по крайней мере, она не сделала этого сразу. В записке, полученной от посланного Теодором соглядатая, говорилось, что графиня отправилась в путь одна, сопровождаемая только двумя слугами. Теодору было немножко досадно, что ему не удастся эффектно и неожиданно столкнуть двух сестер в тюремных коридорах. Поглядеть на встречу этих своенравных узниц было бы забавно.

Ночь Теодор со своими людьми провел буквально под открытым небом. В нетерпении он послал человека узнать, не объявилась ли Валентина где-то впереди. Всадник скакал по пыльным дорогам четыре часа и загнал свою лошадь до полусмерти, объезжая дальние трактиры. Это был солдат из польского легиона уланов, которого с позором выгнали из армии за навязчивую любовь к воровству. Собственно, вся команда Теодора состояла из весьма благородных людей, не запятнавших себя особой разборчивостью в средствах. И вот посланный вернулся. Соскочив с лошади, он стащил с головы шапку и, задыхаясь, сообщил:

— Ваше сиятельство, какая-то женщина остановилась в одной дальней гостинице. Я увидел у ворот карету и зашел в трактир перекусить, пока мою бедную лошадь напоят. Хозяином там старый жид… — Он обернулся, сплюнув со злостью. — Я его спрашиваю, кому принадлежит карета, и старая обезьяна отвечает мне, что, дескать, это какая-то дама едет до Варшавы. Они только что приехали.

— Это она, — сказал граф. — А как далеко это отсюда?

— Около часа езды галопом! У меня это вышло подольше, но ведь я ехал ночью. Если мы отправимся туда тотчас же, мы их застанем еще в постели!

— Молодец, — лениво заметил граф. — Я только молю за тебя Бога, чтобы не оказалось, что ты их спугнул, если слишком настойчиво расспрашивал жида. Если окажется, что они уже улизнули, мне придется повесить тебя. Седлать лошадей!

Гостиница представляла собой двухэтажную бревенчатую халупу, крытую грубой дранкой, но у ворот ее стоял шикарный экипаж. Над трубой курился дымок, так что ясно было, что внутри кто-то есть и как раз собирается завтракать. Граф сделал знак своим людям спешиться, и они подошли к дому крадучись, оставив лошадей поодаль. Граф сам открыл дверь и вошел в душную комнатку, пропахшую снедью, прокисшим вином и немытыми телами обитателей. Комната была уставлена скамьями, посредине — кривоногий стол. Скрипучий пол был выкрашен так давно и так неаккуратно, что стал пятнистым. Перед печью сидел на корточках человек и орудовал в ней ухватом. Граф вошел так тихо, что человек даже не обернулся на его шаги. Он раздувал огонек в печи и что-то бормотал себе под нос на еврейском. Граф приставил пистолет к его виску.

— Ни звука! — грозным шепотом приказал граф. — Иначе я снесу тебе башку. Встань и повернись ко мне.

Хозяин трактира медленно обернулся. Это был старик, седые кудри выбивались у него из-под кипы и смешивались с дремучими зарослями бороды. Старик в немом ужасе взглянул на непрошеного гостя. Унаследованная от предков многовековая боязнь тлела в глазах этого человека. От таких гостей он всегда ожидал насилия, грабежа и разгула. Они с женой держали этот постоялый двор вот уже двадцать лет, и их грабили столько, что скорее можно было ждать прихода разбойников, чем постояльцев, но с грехом пополам им удавалось сводить концы с концами. Но сейчас по одежде пришельца он сразу определил, что перед ним дворянин, из высоких вельмож, и слава Богу, что хоть не бандит с большой дороги. Старик упал на колени и принялся кланяться.

— В чем мы виноваты, пан, в чем мы виноваты?..

— У вас тут остановилась женщина, — брезгливо сказал граф.

— Да, да, ясновельможный пан, — дама у нас ночует, да. Она вчера приехала.

Глаза старика постепенно расширялись от ужаса по мере того, как комната заполнялась все новыми вооруженными людьми. Впереди шел огромный верзила с кнутом в руках, это был тот самый человек, что заезжал в гостиницу вчера ночью.

— Так где же эта женщина? — спросил граф, сопроводив свой вопрос пинком, чтобы отвлечь старца от посторонних соображений.

— Наверху, в спальне, ясновельможный пан. У нас только одна спальня. А ее люди спят там, в задней комнате.

Граф повернулся к верзиле:

— Пойди и прикончи их. Трупы вытащи и спрячь где-нибудь. А карету там, у ворот, сожгите!

Старик взмолился:

— О, ясновельможный пан, у меня есть жена, она совершенно безвредная, тихая женщина, но она спит в той же комнате, что и приехавшие люди! Я вас прошу, нет, я вас умоляю, позвольте мне ее сперва оттуда вывести! Я тихонечко — никто этого не заметит! Пощадите ее! — И он кинулся целовать пыльные сапоги графа. Тот раздраженно отпихнул старика и приказал:

— Кто-нибудь, заставьте замолчать эту образину! — И пошел по лестнице вверх в спальню Валентины.

Эта поездка была неудачна для Валентины с самого начала. В первый же день треснуло колесо у кареты, и пока его чинили, Валентина часа три прохаживалась по неимоверно грязной дороге. Им не удалось добраться до какого-нибудь ночлега в тот вечер, и Валентина спала прямо в карете, на жестком сиденье, где в тесноте невозможно было даже перевернуться на другой бок. На следующую ночь, проведенную в придорожной гостинице, Валентина опасалась спать, помня, как де Шавель спал под ее дверью в такой же гостинице, опасаясь ночного нападения хозяев. И наконец, в этой спальне Валентине захотелось, сбросив с себя несвежую одежду, рухнуть на грязный, обсиженный клопами матрас и спать, спать, спать… Но она не стала все же раздеваться, а завернулась в плащ и успела еще засунуть под подушку пистолет…

Валентина не услышала, как скрипнула входная дверь. Она сладко спала, повернувшись лицом к мутному, закопченному окошку, откуда падали на нее первые блики раннего рассвета, Граф по-кошачьи осторожно приблизился к кровати. Желание застрелить ее спящую было так сильно, что отказаться от этого его заставила только мысль, каких мучений при этом она избежит. Раньше он бы не поверил, что способен до такой степени ненавидеть женщину. Ее красота так и сияла посреди убогого убранства комнатки, эта новая красота, как понял граф, прорезалась и развилась в ней под влиянием любви к тому французу, и, понуждаемая любовью, она оставила надежный кров и комфорт, чтобы пуститься в опасный путь, рискуя быть схваченной своим злейшим врагом. Им — графом Грюновским.

До того он много думал над тем, что скажет ей при встрече. Но сейчас язык его отяжелел от злобы, и он не мог найти те слова, которыми хотел бы ее разбудить. С удивлением он отметил, что ему вообще трудно с ней заговорить. Тогда он просто с силой ударил ее кулаком по лицу. Валентина, не успев проснуться, потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, то прежде всего ощутила сильную боль в локтях. Она обнаружила, что голова ее свисает с края кровати, а руки крепко связаны за спиной. Она с трудом перевернулась и приняла сидячее положение. Напротив сидел муж. Она вскрикнула, но крик этот получился безмолвным от глубокого ужаса.

— Да, это я, — сказал граф. Голос его словно закаменел, руки дрожали от возбуждения. Пока связывал ее, бесчувственную, он боролся с желанием удушить ее этими руками… — Да, ты не бредишь, и это не сон. Это я. Это я, твой муж, пришел вернуть тебя.

— Убей меня, — сказала Валентина. — Иначе, как только я смогу, я покончу с собой сама. Я осквернена твоим прикосновением, и жить я не хочу.

Он подался вперед и дал ей пощечину.

— Ты шлюха и изменница! — прорычал он. — Если ты еще раз откроешь свой поганый рот, я заткну его кляпом и не открою до самой Варшавы!

Он стащил ее за ноги с кровати и вытолкал вниз по лестнице наружу. Там уже ждали его люди. Один из них держал лошадь на поводке. Из дома не доносилось ни звука. Кадор и кучер были убиты во сне. Жена хозяина была изнасилована молодчиками и так и осталась лежать там, где они ее бросили. Тело старика еврея покачивалось на дереве рядом; на рубахе его проступили розовые полоски от кнута, которым, перед тем как повесить, его выпорол бывший улан. Этим он выразил свою нелюбовь к иудеям, а также наказал за некоторое сопротивление, оказанное им, когда насиловали его жену.

Верзила стоял, небрежно засунув за пояс окровавленный кнут. Все молчали, пока граф выводил Валентину из этого ужасного дома. Верзила помог ему подсадить Валентину на лошадь, заодно вкратце прощупав те ее прелести, которые попались под руку. Ноги Валентины связали под брюхом лошади, а руки сзади, дабы не дать ей ни малейшего удобства в этом пути. Человек, привязывавший ее, сам спросил ее об этом, не представляя, как можно передвигаться на лошади в таком положении, но Валентина молчала, глядя поверх их голов куда-то вдаль и держась невыносимо прямо в седле, со стянутыми сзади руками.

— Видите ли, она не хочет с вами разговаривать! — насмешливо сказал граф. — Ну а если ей потом вдруг чего-то захочется, привяжите ее к седлу за шею — будет надежнее. Поехали!

Путь до Варшавы занял три дня. Граф требовал ехать быстро, и к концу дня Валентина была разбита настолько, что почти не могла стоять. Ночевали они в поле или в лесах; Валентине развязывали руки только на время еды, да и то под пристальным надзором верзилы-улана. Граф обращался с нею так, что вызывал некоторое неодобрение даже со стороны своих людей, но Валентина ни разу не издала стона и не высказала ни одной просьбы или жалобы. Она молча ела, когда ей давали пищу, и так же безмолвно давала затянуть свои руки веревкой. Она могла весь вечер сидеть так, сохраняя презрительное молчание, в то время как компания грелась у костра и развлекалась единственно доступным образом — потреблением водки.

Верзила-легионер никак не мог понять своим крестьянским умом, что же это за женщина такая, своим упорством и выносливостью превосходящая многих мужчин. Его печально закончившаяся служба в армии успела привить ему уважение к стойкости и смелости, и по сути дела это оставалось его единственным человеческим чувством вследствие утери остальных под влиянием грубой армейской жизни и порочных наклонностей.

На вторую ночь их пути, когда все, включая графа, заснули, Валентина вдруг ощутила во тьме его громадную фигуру, склонившуюся над нею. Она вскочила, но он зажал ей рот ладонью.

— Тише, ваше сиятельство, — тихо сказал он. — Я не причиню вам вреда. Не можете же вы так спать всю ночь.

С удивлением Валентина почувствовала, что он развязывает ей руки. Уходя, он тихо добавил:

— Перед восходом солнца я вас снова свяжу.

— Если ваш хозяин узнает о том, что вы сделали, вам придется несладко, — заметила Валентина.

— Мне противно то, что он с вами делает, — пробормотал верзила. — Не беспокойтесь за меня, я встаю поутру раньше него. А долго ходить с завязанными руками нельзя — руки отсохнут. Я видел такое у наших ребят, которые побывали в плену у этих чертей. После недели со связанными руками человек лишается всякой силы. Ладно, спите, завтра тяжелый день.

В душе его вовсе не существовало никаких противоречий — между гадким изнасилованием пожилой еврейки и этой неожиданной добротой к высокородной польской дворянке. Просто он ненавидел своего хозяина, от которого зависел (граф спас его от суда и каторги); следствием этой ненависти была симпатия к графине — что бы она там ни сделала. Все это запросто соседствовало в его естественном, топорном разумении жизни. Ночью он подкрадывался к Валентине и распутывал ей руки, чтобы она спала хоть немного свободнее. Поутру он снова завязывал их, но так, чтобы веревка не натирала ей кожу на запястьях. На третью ночь Валентина сама подошла к нему и тихо заговорила:

— Вы помогли мне — не знаю зачем… Вы рисковали… Но как я смогу вас отблагодарить, если вы не поможете мне еще раз?

Он привстал на локтях и снова безвольно откинулся.

— Я больше ничем не могу вам помочь, пани. А вознаграждения мне никакого не надо. У меня с ним свои счеты. И я был рад хоть в чем-то облегчить вашу участь. Но я сделал все, что мог. Больше я ничем вам не помогу.

— Если вы поможете мне бежать, — тихо и твердо продолжала Валентина, — то мы возьмем их лошадей и к утру будем уже на полпути к моему поместью. Там мы будем в полной безопасности. Что же о награде, то я дам вам сто золотых.

Это был шаг отчаяния, безнадежная попытка, но другого средства бежать Валентина просто не видела. В этом человеке она увидела и скрытую злобу на своего хозяина, и проявление добрых чувств к ней. Хотя в этом случае она оказывалась во власти этого грубого мужлана, такой оборот был много лучше, чем ждать «милостей» от Теодора.

Верзила колебался. Все-таки сто золотых. Это почти состояние. На эти деньги и домишком можно обзавестись, и жить припеваючи. А сделать-то всего-навсего: отпустить лошадей, чтобы не было погони, а самому сбежать с этой пани. Это все просто. И вполне возможно, пока все спят без задних ног.

— Так что же? — поторопила его Валентина. — Сто золотых обещаю вам я, а моя сестра в награду за мое спасение прибавит вам еще столько же, будьте уверены! Подумайте, как легко нам бежать сейчас!

— Да не горячитесь вы и не шумите, — проворчал верзила. — Дайте подумать. Ну ладно, я, пожалуй, стану седлать наших лошадей… Нет, что это я! Я возьму лошадь хозяина — вот что! Она самая лучшая. Как только я вам свистну, подойдете ко мне. Когда мы будем уже верхом, я выстрелю из пистолета, чтобы разогнать остальных лошадей. И ни звука до тех пор, пока я не подам вам знак!

Стояла ясная, прозрачная лунная ночь, и Валентина хорошо видела, как угловатая фигура верзилы осторожно двигалась между спящими. Лошади были привязаны к деревьям шагах в пятидесяти от бивуака. Верзила выбрался из лагеря и уже подошел к лошадям, когда вдруг одна из них тихонько заржала… Валентина отпрянула назад, присела и закрыла глаза, страшась того, что произойдет. Но прошло мгновение, другое, и тревога улеглась — все было тихо. Открыв глаза, она увидела ту же темную фигуру, двигающуюся между лошадьми. Верзила действовал очень осторожно, стараясь не попасть в свет от луны. Валентина подумала, что через пару минут она, возможно, уже будет скакать по дороге в Чартац, к своему спасению! Но многое зависело от того, насколько расторопен будет граф, когда поймет, что произошло. При такой яркой луне они вдвоем с верзилой будут прекрасными мишенями на расстоянии в сто и даже двести шагов. Он снова зажмурила глаза и молча помолилась: «Господи, дай мне уйти отсюда! Господи, помоги мне!..»

— Кто там! — вдруг раздался рыкающий голос графа. — Иди ко мне, или я буду стрелять!

Этот крик сразил Валентину как молния. Она упала на землю, дрожа и ожидая самого ужасного.

— Это я, господин, — крикнул в ответ верзила. — Мне почудилось, что кто-то подкрался к лошадям!

— Никого там нет! — рявкнул Теодор. — Где пленница?! Если вы дали ей бежать…

Граф подошел к тому месту, где лежала Валентина, в руке у него блеснул пистолет. Валентина лежала тихо с открытыми глазами, не глядя на графа.

— Завтра мы будем в Варшаве, — злобно сказал ей граф. — И если бы не желание Потоцкого судить тебя по всем правилам, я просто забил бы тебя здесь, на этом самом месте, и оставил лежать. Может быть, через месяц-другой кто-нибудь нашел бы твой обглоданный волками труп… Курва!

Он пнул ее ногой. Она успела заметить человека, который подходил к графу сзади, держа в руке нечто длинное… Она вдруг подумала, что это верзила хочет убить графа ударом по голове, но вместо этого подошедший почтительно поклонился и сказал:

— Все в порядке, ваше сиятельство, простите, что я вас побеспокоил.

Теодор повернулся к нему.

— Уже достаточно светло, чтобы ехать, — неожиданно сказал он. — Люди, должно быть, выспались. Соберите всех, седлайте коней. Она поедет со мной, — добавил он, указывая носком сапога на Валентину. — Приготовьте ее.

Когда граф отошел, верзила склонился к Валентине. В свете луны он увидал, что она молча плачет.

— Чертовское невезение, — прошептал он. — Теперь у нас не будет случая!

Он осторожно связал ее и повел к ее лошади, приговаривая:

— Не плачьте, пани, это только разжигает графа… Ему нравится смотреть на страдания… Я вам теперь ничем не смогу помочь.

— Итак, что же случилось с моей сестрой? — Александра сидела в небольшой зале, где когда-то она беседовала с де Шавелем. Руки ее безостановочно сжимались, похрустывая пальцами. На человека, что стоял напротив, она смотрела полуприкрытыми глазами. В последний раз до того она видела его, когда он привозил в Чартац газеты из Варшавы. По бокам его, крепко держа за локти, стояли Януш и Ладислав, старшие слуги ее дома.

Его нашли слоняющимся вокруг замка, схватили и подвергли допросу. Ладислав посчитал его объяснения неубедительными и доложил о нем самой графине. Графиня вытянула у него признание в том, что его прятала одна крестьянская семья из поместья, и, живя там, он ежедневно отсылал в Варшаву сообщения о происходящем в замке после отъезда Валентины.

— Так, значит, ты следил за нами? — мягко спросила Александра.

Человек замотал головой. Он весь посерел от страха.

— Нет, нет, ваше сиятельство, я клянусь вам, нет!..

— Ах, скажите на милость, «ваше сиятельство», — передразнила Александра. — Кто платил тебе за проживание здесь, за то, что ты следил за мной? Кто? Если ты будешь и дальше молчать, я выжгу тебе глаза! Вот этим! — Александра кивнула на камин, где уже раскалилась до красноты кочерга. Человек забился в ужасе, слуги стиснули его, и он обмяк.

— Граф Грюновский, ваше сиятельство, — тихо ответил человек. — Я не хотел этого делать, но он угрожал мне расправой… Простите меня…

— Что он от тебя хотел? Что тебе надо было делать? Отвечай скорее, или ты пожалеешь! Ей-Богу, я сама проткну тебя этим железом, своими руками, негодяй!

Он попытался упасть на колени, и проговорил с рыданиями в голосе:

— Он велел мне сообщать обо всем, что я увижу или услышу здесь… Я написал ему, что графиня собралась из поместья и направляется в Варшаву. Потом он услал меня назад, чтобы я проследил, когда она уедет, и дал ему знать. Это все, что я сделал, ваше сиятельство! Клянусь вам! Он так запугал меня, что я не мог отказаться…

— Итак, ты сообщил ему, что она уехала? — Александра наклонилась вперед и буквально вонзила свой мрачный взгляд ему в глаза.

— Да, я отправил ему записку… Я думаю, что он решил захватить графиню силой…

— Конечно! — воскликнула Александра. — И теперь она уже наверняка в его руках! Та-ак… А этот Иуда что, все еще здесь?! Не пора ли с ним рассчитаться за его услуги?

— О, пощадите меня, ваше сиятельство, — взмолился лазутчик. — Я вам многое расскажу… Не следуйте за вашей сестрой — не то также окажетесь в руках графа! И еще я знаю… Я не виноват, я маленький человек, он заставил меня…

— Довольно, — отрезала Александра, — Януш, вытащи этого мерзкого пса во двор и перережь ему глотку!

Она встала и подошла к столу налить себе вина, уже не обращая внимания на жалобные крики лазутчика, которого волоком тащили прочь из комнаты. М-да, Теодор сумеет ее захватить… И она, Александра, поступила, пожалуй, верно, не пустившись сразу же вдогонку за своей неразумной сестрой. Так, чего доброго, она тоже была бы схвачена. Теперь же у нее появилась возможность действовать, в то время как Теодор будет ждать послания от своего лазутчика… А письмо это уже некому отправить.

И все же Александра продолжала мучиться от того, что отправилась в тот день на охоту, Если бы не это, она удержала бы Валентину. Но точно так же она обвиняла и того французского полковника, который вскружил бедной девочке голову и вынудил ее на эти безумства. Она выпила стакан вина залпом и налила еще. Так, Валентина покинула Чартац четыре дня назад. Если графу удалось ее схватить, то он, скорее всего, повезет ее к себе во Львов, если не прикончит по дороге. Многое зависело от того, где он настиг ее. Если это случилось на каком-нибудь постоялом дворе, то остались свидетели стычки — не могло же все пройти бесшумно? Если попробовать найти свидетелей, то, возможно, удастся вычислить их дальнейший маршрут. Александра решила действовать. Она дернула шнурок звонка, и в дверях появился высокий приятный молодой человек лет под тридцать. Хоть он и был у нее в слугах, она подумывала взять его в любовники — помешал только приезд Валентины. Не то, чтобы она опасалась задеть этим «мезальянсом» сестру, просто все это как-то забылось. Сейчас она даже не припомнила бы его имени.

— Вели девкам собрать мои дорожные вещи. Скажи на конюшне, чтобы седлали мою лошадь. Януш и Ладислав поедут со мной. Только пусть они сперва уберут труп этой нечисти подальше со двора. Нам понадобятся вода и провизия на неделю, а они пусть захватят с собой оружие. Ступай, да поживей!

Через два часа она выехала из поместья во главе своих людей, сидя на вороном скакуне; его ровный и мощный бег нравился Александре, и версты пролетали одна за другой. Всего два дня понадобилось Александре, чтобы доехать до того самого постоялого двора, где граф настиг Валентину.

Глазам Александры и ее спутников предстала печальная картина. У ворот стоял обгоревший остов кареты, дверь трактира, сорванная с петли, была распахнута. Александра, соскочив с лошади, вбежала в дом. Там стояла мертвая тишина. Она тронула печь — холодна. В тесной кухоньке они увидели на полу следы крови… Снаружи послышался голос Януша. Он нашел во дворе две свежие могилы. Александра велела раскопать их, хотя и не верила в то, что Валентина убита. Это было не похоже на Теодора — убить ее сразу, не помучив как следует. И действительно, Януш опознал кучера и молодого Кадора, которых Валентина взяла с собой.

— Где же хозяин? — нетерпеливо воскликнула Александра. — Почему этот болван не выйдет к нам? Не могли же эти изверги убить и его!

— Это вполне могло случиться, ваше сиятельство, — заявил Януш. — Они не захотели оставлять свидетелей.

— Тогда ищите трупы! — велела Александра. — А я посмотрю там, наверху.

В маленькой спальне она нашла перчатки своей сестры. Глаза ее против воли наполнились слезами… Но она сердито вытерла их и пожурила себя за слабость. Она спустилась вниз и крикнула Ладиславу:

— Ну что, нашли что-нибудь? Где вы там?

— Здесь, ваше сиятельство, — раздался приглушенный голос Ладислава. — Мы нашли хозяина с женой! Они в конюшне.

Старик лежал на куче соломы, у его ног скрючилась его жена. Оба были сведены с ума страхом. Рука женщины намертво вцепилась в тряпье мужа, а рот сам собой безмолвно совершал плачущие движения… Солома под стариком была пропитана кровью, а сквозь разодранную рубаху виднелось голое грязное тело. Александра склонилась к ним, и эти двое безумцев отпрянули в угол, причем жена прикрыла старика собою…

— Не бойтесь меня, — тихо сказала Александра. — Мы не обидим вас. Расскажите, что здесь произошло.

— Он ранен, — сказала женщина, дрожащей рукой указывая на мужа.

— Кто это сделал?

— Приехали какие-то люди, — стуча зубами, проговорила женщина. — Они напали на меня, а Соломона избили. Я больше ничего не знаю, пани… Мы никому ничего не сделали, оставьте нас! Я умоляю вас, мой муж еще очень слаб и встать не может…

— Здесь ведь была женщина, — настойчиво продолжала Александра. — У ворот остатки кареты. Я видела трупы моих слуг. Что же стало с ней, с этой дамой?

— Я не знаю, пани, — тихо отвечала женщина, качая головой. — Они истерзали меня и оставили под рогожей… Я не могла ничего видеть. Когда они уехали, я вышла и увидела моего Соломона висящим на дереве… — Она разразилась рыданиями. Старик поднял голову и посмотрел на Александру. Его глаза глубоко запали, и в них горела страшная, почти животная ненависть. Эта ненависть позволила ему выжить после того, как его жена разрезала веревку, на которой его повесили…

— Они забрали ее с собой, — просипел он. — Я кое-что услышал из их разговора, когда они выходили из дома… Они меня секли кнутом, но я и через это все равно слышал…

— Что же, — нетерпеливо спросила Александра. — Эта дама — моя сестра. Она похищена. Что говорил человек, схвативший ее?

Александра боролась с искушением потрясти старика за плечи, чтобы слова вылетали у него побыстрее.

— Тот, который был главный, велел всем садиться на лошадей, и еще он что-то добавил про Варшаву. Все, что я могу вспомнить.

— Если они вернутся, — взвизгнула вдруг жена, — и узнают, что мы тут о них рассказываем, то что же будет с нами?!

— Они сюда не вернутся, — успокоила Александра. — Вам нечего бояться теперь. Мои слуги помогут твоему мужу добраться до кровати. Януш, отнеси его в дом! А тебе, женщина, я дам вот это…

И Александра высыпала перед нею золото и серебро из своего кошелька.

— А когда я найду человека, схватившего мою сестру, — мягко сказала Александра, выходя из конюшни на свет, — я припомню ему и то, что он сделал с вами.

К ночи они уже проскакали много верст. Немного поспав, они пустились в путь с первыми лучами солнца. Они ехали в Варшаву. Александра благодарила Бога за то, что они нашли хозяина трактира живым. Так значит, граф не стал везти Валентину во Львов. Это означало, что он действует как бы по поручению Высшего Совета — или кого-либо из его членов. Еще это значило, что Валентина является пленницей собственного правительства. Следовательно, французские власти могли заступиться за нее перед этими польскими выродками, пока она еще жива.

Многое тут значил и ход русской кампании. Если французы добились победы, то поляки не посмеют прикрывать наглое похищение людей, угодных Франции и императору. Но если дела Франции плохи, то поляки могут и пренебречь недовольством слабеющего гиганта — Наполеона. И потом, одно дело быть под покровительством самого императора Франции в момент, когда его войска стоят в стране, и совсем другое — если войска ушли далеко в глубь огромной России и все, что известно о французах, — это сводки боевых действий и списки погибших. В этих обстоятельствах протеже полковника де Шавеля и даже самого императора имела мало надежд избежать мести своих соотечественников.

Во время всей их долгой скачки по пыльным дорогам, в грязи, во время ночевок под открытым небом прямо на голой земле Александра беспрестанно думала о том, как ей поступить. И единственное, к чему приводили ее мысли, — это к необходимости добиться от французов хоть какой-нибудь защиты, пока она сама не стала жертвой длинных рук Высшего Совета или графа Грюновского.

Восемнадцатого сентября стоял отличный солнечный денек. Вот уже пять дней армия Наполеона квартировала в древней столице России. Но радость была несколько омрачена тем открытием, что русские просто оставили город без боя. Ни выстрела не было сделано в сторону французов после Бородина. Русский верховный военачальник Кутузов отвел свои поредевшие войска от Бородина, оставив открытой дорогу на Москву. Наполеоновские войска вошли в столицу в мертвенной тишине, так резко контрастировавшей с грохотом бородинского боя. Раненых везли следом за основными силами в повозках и санитарных каретах. В одной из таких карет для раненых высших офицерских чинов находился и де Шавель. Он пришел в сознание именно тогда, когда их карета медленно проезжала мимо Кремля, направляясь в наскоро развернутый госпиталь на окраине Москвы. Под госпиталь был выбран большой каменный дом, который, в отличие от деревянных, имел необходимые удобства. Пока полковника несли на носилках вверх по лестнице и перегружали на кровать, он старался как можно меньше шевелиться и затаиться от пронзительной боли в груди и в правой ампутированной руке. В первое время боль в обрубленных нервах руки была просто невыносима. Хорошо еще, что первые три дня после битвы он был без сознания. Когда же сознание вернулось к нему, то вместе с физической болью его стало терзать отчаяние от потери руки… Он, кавалерист и фехтовальщик, не имеет правой руки для шпаги…

Майор Макдональд, проследовавший с ним до Москвы, рассказал полковнику, при каких обстоятельствах ему отняли руку. Других возможностей спасти ему жизнь не было, сказал майор. Но де Шавель почти не разговаривал с ним. Он еще не вполне осознал происшедшее. Он так ослаб от потери крови, что терял чувства при малейшем усилии. В груди его отдавалась страшная боль при каждом вздохе, хотя рана была зашита правильно и оставалась чистой, без гноя. Но он не мог поверить, что у него больше нет руки. Той руки, на которой он был хозяином каждому пальцу, которая с такой ловкостью выполняла любой выпад шпагой… Он осознал потерю, только когда сам сумел разглядеть окровавленные бинты и пустой, неловко подогнутый рукав своей рубахи… Когда он увидел это, то отвернулся и грубо сказал:

— Черт бы вас подрал, майор, почему же вы не дали мне умереть достойно!

Но постепенно он привыкал к этой мысли. Он думал, что теперь, когда он инвалид, его офицерская карьера закончена, и если он вообще выживет, то придется переходить к штатской жизни. И в своем отчаянии он все же находил волю к жизни; в глубине души у него теплилась ребяческая надежда на то, что ему удастся побороть свою боль и свое увечье, быстро встать на ноги и тогда, быть может, он еще успеет повоевать. Но эта надежда давала ему силы жить, хлебать жидкий вегетарианский суп, который только и принимал его желудок после ранения, мириться с серой больничной рубахой и несвежей постелью. Он старался побороть соблазн уснуть и спать, спать до тех пор, пока сон не перейдет незаметно в смерть. Он отверг мысль о смерти, и в то время как те, чьи тела покрывали его на поле боя, были давно похоронены, он жил, жил, несмотря ни на что. Из тридцати раненых офицеров, вывезенных из Бородина, до Москвы дожило только восемь, и он в их числе.

По-прежнему во французской армии не хватало провианта, фуражные склады были пусты, а вода часто оказывалась отравленной. Потери людей и лошадей от отравления и заражения кишечными болезнями были катастрофическими, По русской столице гуляли компании оголодавших солдат, грабящих бакалейные лавки, булочные, тут же, на мостовой, распивающие найденное вино, хватающие с немногих оставшихся витрин что попадется — меха, сукно и посуду. Русские, словно нарочно, оставили нетронутыми винные склады, чтобы позволить французским солдатам «поднять» уровень своей дисциплины… Действие русских вин на французских бойцов оказалось столь глубоким, что император издал специальные указы, запрещающие грабеж лавок и пьянство, а ослушников расстреливали на месте. Но все было тщетно. Трудно отнять у человека то, что он уже взял. У многих походные ранцы уже лопались от утвари, прихваченной для обустройства своих домов или подарков женам…

В госпитале, где лежал де Шавель, постоянно менялся состав раненых: привозили новых офицеров на место тех, кто умирал от ран. Хирурги делали все возможное в невероятно напряженных условиях. Врач, который делал операцию полковнику, сам свалился от дизентерии и был положен в соседнюю палату.

От армии Наполеона осталось всего сто тысяч человек, или пятая часть того полумиллионного войска, перешедшего три месяца назад русскую границу. При этом, вопреки всем ожиданиям, русские отнюдь не подавали признаков готовности идти на переговоры. Но де Шавель не думал об этом и почти ничего не знал о ситуации, в которой оказалась французская армия. Он был слишком слаб и все, что его интересовало, ограничивалось теперь стенами госпиталя и границами его боли. Ней навестил его в госпитале, что было, конечно, знаком почести, но в этот момент де Шавель лежал без сознания и не узнал маршала. Макдональд проводил с ним очень много времени и постоянно следил за санитарами, ухаживающими за полковником, по мере надобности давая им выволочки с истинно шотландским темпераментом. Так, бутылку бургундского, присланную де Шавелю маршалом Мюратом, украл один из санитаров, впрочем, де Шавель теперь не смог бы осилить эту бутылку сам. Мюрат не стал посещать госпиталь лично, не любил он больниц; император спрашивал его как-то раз о де Шавеле, но потом позабыл, что же ему на это ответили. При Бородине Наполеон потерял сорок генералов, и среди такого числа потерь немудрено было забыть обо всем.

Для раненых больше не оставалось коек. Де Шавеля переместили на матрац, положенный прямо на пол, и он еще оказался в гораздо лучшем положении, чем те, кому пришлось довольствоваться одним тонким одеялом под собою. Незамысловатая пища готовилась тут же на кухне, расположенной прямо в гостиной дома. Работали походные печи, они топились порубленной бесценной мебелью, найденной в особняке, и копоть от этих печей черными языками покрывала отделанные золотом стены. Система канализации даже в самых роскошных московских домах была далека от совершенства; и в особняке, взятом под госпиталь, она и подавно не могла отвечать потребностям двухсот — трехсот человек, многие из которых не могли вставать. Начальник госпиталя, опасаясь тифа и повальной дизентерии, велел своим людям наладить минимальные санитарные условия, на что получил ответ, что есть дела поважней, чем копать выгребные ямы только потому, что ему не нравится вонь.

Рядом с полковником медленно умирал молодой лейтенант гренадеров. Он попал под копыта русской кавалерии, и в его раздавленном теле не было ничего, что можно было бы вырезать без опасности для жизни. Он почти не мог шевелиться, не мог есть; ему давали только бульон, и, конечно, никто не убирал за ним. Полковник считал, что лучше бы оставили этого юношу на поле боя, где бы он умер, не приходя в сознание.

Ранним утром хирурги начали осмотр больных и необходимые перевязки. Лежа на своем матраце, де Шавель старался не дергаться от боли, которую причиняли ему отрываемые с треском присохшие бинты. Он старался думать о чем-то далеком, неземном, пока санитары под наблюдением врача совершали свою мучительную работу. Это усилие полностью истощило его. Вокруг раздавались вопли и стоны других раненых, и когда он, наконец, открыл глаза, то увидел, как из палаты выносят три тела… Юноша рядом с ним вдруг стал кашлять кровью и страшно стонать. Де Шавель попробовал приподняться на локтях и позвал на помощь: «Санитар! Санитар! Подойдите сюда!» Но голос был так слаб, что никто не расслышал его за стонами и криками, наполнявшими комнату. Де Шавель бессильно упал на матрац и впервые его небритое лицо пробороздили жгучие слезы жалости к двадцатилетнему мальчику, умирающему от кровотечения посреди госпиталя… И он, полковник, был не в силах помочь… Он крикнул со всей мочи еще раз, и наконец появился спешащий санитар, но де Шавель уже потерял сознание от усилия и от боли. Когда он очнулся, в комнате уже стоял вечерний сумрак и дремали на своих стульях дежурные врачи. Полковник уже не помнил, что было до того. У него ныло в груди и жгуче болел обрубок руки. По привычке он повернулся влево, ожидая увидеть там юношу-гренадера, который был его соседом с самого Бородина. Но место на полу было пусто, и санитар вытирал с пола следы недавней смерти…

Полковник закрыл глаза и погрузился в сон. Во сне он кричал, но никто не подошел к нему, и когда он проснулся, комната уже была вся залита красноватым светом, словно день клонился к вечеру. За окнами был слышен какой-то грохот, и все больные, кто хоть с грехом пополам мог ходить, сгрудились у окон вместе с врачами.

— Что случилось?.. Что случилось?.. — повторял де Шавель шепотом, пока кто-то не обратил на него внимание и не ответил ему:

— Город горит! Это зарево — не закат и не восход, это пожар, сударь!

По приказу московского градоначальника графа Растопчина в городе оставались агенты, которые по сигналу подожгли город в разных местах. За считанные минуты огонь охватил целые кварталы деревянных зданий, раздуваемый сильным ветром. Снопы искр носились в воздухе и, попадая на все новые крыши, разносили пожар по всему городу.

Не хватало колодцев, их не хватало и раньше для обеспечения питьевой водой, а уж для борьбы с пожаром ее просто не было. Французские патрули пытались задерживать поджигателей, но дело было сделано, и адский огонь быстро пожирал все новые улицы города. Тот шум, который слышал де Шавель, был вызван взрывами: французы разрушали взрывчаткой дома вокруг очагов пожара, чтобы не дать пламени захватить весь город. Однако ветер упорно сносил с горящих крыш целые языки пламени, и пожар не утихал.

Через двадцать четыре часа от императора поступил приказ эвакуировать госпиталь.

Император и сам покинул Кремль. Армия, которая надеялась немного отдохнуть и прийти в себя после ужасной битвы, спешно выводилась из Москвы. Надежды на теплую зимовку сгорели вместе с подожженной Москвой. В Санкт-Петербург был выслан в качестве эмиссара императора генерал Лористон, имея цель склонить императора Александра к переговорам о мире. Бывший посол в Москве Коленкур отказался ехать с таким поручением, и это о многом говорило. Коленкур, достаточно хорошо зная обстоятельства русского государя, не питал надежд на его уступчивость. Даже при всем своем желании Александр не пошел бы на мировую, находясь под сильным давлением семьи и двора. Последние надежды Бонапарта на мир развеялись после того, как Кутузов неожиданно атаковал отряды Мюрата у деревеньки Виньково и обратил их в бегство. Наполеон приказал отходить от дымящихся руин Москвы на Смоленск, где он рассчитывал обрести зимние квартиры для своей армии. Никто в окружении императора не посмел назвать этот «маневр» отступлением, но все понимали, что называется это именно так. В порыве злости Наполеон приказал Мортье взорвать старинные кремлевские здания после выхода оттуда французских войск.

Этот медленный исход начался девятнадцатого октября с санитарных обозов, в которых вывозили сотни еще не поправившихся раненных при Бородине. Путь этим обозам прокладывала кавалерия. Де Шавель настоял на том, чтобы ему позволили ехать сидя. Его первые самостоятельные шаги завершились унизительным для него падением. При падении в его раненой груди что-то треснуло, и рана снова закровоточила. Он ехал в фургоне, привалясь спиной к стенке и держась рукой за лавку, на которой сидел. В фургоне ехало еще с дюжину раненых офицеров, большинство из них не могли сидеть и валялись на полу вплотную друг к другу.

Бравый майор Бофуа, который дрался при Бородине в дивизионе Нея и потерял глаз от сабельного удара по голове, заметил, повернувшись к сидящему рядом полковнику:

— Кажется, мы возвращаемся, а? Это впервые мне приходится драпать за все двадцать лет, что я дрался за императора! Куда же мы все-таки едем, полковник?

— Все одни слухи, ничего больше, — отвечал полковник. — Я думаю, что план императора в том, чтобы зазимовать где-нибудь на теплых квартирах, а к весне начать новое наступление.

— С кем это? — саркастически спросил майор. — С мертвецами? Я вам вот что скажу, полковник, никто из нас этой зимы не переживет. Вчера я говорил с одним лейтенантом-пруссаком, еще до начала эвакуации, так он говорит, зима здесь такая, что хуже не бывает во всей Европе. Вот почему они подожгли Москву, они нас выкурили на мороз, и мы теперь отступаем. У меня жена и дети в Нанте. Я сомневаюсь, что я их еще увижу. Может, оно и к лучшему, моя жена будет не в восторге от моего теперешнего лица! А вы женаты, полковник?

— Нет, — сказал де Шавель. — Моя жена умерла, а детей у меня нет.

— Это самое лучшее для солдата, — усмехнулся майор. — Можно драться со спокойной душой.

В течение того времени, как де Шавель находился в полубессознательном состоянии или мучился от боли, ему не приходила в голову и мысль о женщине. Он не думал ни о ком. Но сейчас перед ним вдруг всплыло лицо Валентины в тот последний вечер в Чартаце и как она сказала, что любит его. У него не было никого, ни жены, ни дочери или сына, только боевые товарищи, и эти друзья все, наверное, рассуждали так же, как майор. Он не вспоминал о той девочке вплоть до этой минуты, и ему было странно, что мысль о ней взволновала его. Ему вдруг показались странно пророческими слова ее сестры: «Для некоторых женщин есть только один мужчина. Если Валентина такова, то она уже ни с кем никогда не будет счастлива». Но, конечно, это не могло быть правдой. Эта мысль сразу показалась ему вздорной, а сейчас он вернулся к ней только под влиянием своей слабости. Она, безусловно, давно уже забыла о нем. Трех с половиной месяцев более чем достаточно для женщины, чтобы разлюбить человека, которого она не видит рядом с собой. Лилиана изменила ему уже на следующую ночь после его отъезда в Египет. Странно, что воспоминание о Лилиане теперь не ранило его, как прежде. Она забылась, черты ее лица почти стерлись из памяти. На этом месте вдруг оказалось другое лицо, прекрасное, с внимательными фиалковыми глазами, наполненными сдерживаемой страстью и любовью… Любовью? Он вдруг обозлился на майора, который решил, что он один на всем свете и у него нет никого, кто поплакал бы о нем.

— У меня есть любовница, — сказал кстати майор. — Я ее подцепил в Данциге. Хорошенькая, ласковая, но ей тоже не понравится мое теперешнее лицо. У вас тоже, вероятно, есть любовница — иногда любовница оказывается надежнее, чем жена, а, полковник? — Майор, морщась, поправил повязку на голове. Полковник разглядел край его шрама. Когда струпья отпадут, он, должно быть, будет иметь жуткую внешность…

— Да, — задумчиво ответил де Шавель. — В Польше я встретил одну женщину. Но мне трудно представить, чтобы она или кто-нибудь еще прельстился бы беспомощным инвалидом. Все, что мы можем сделать, мой друг, это перестать себя жалеть и думать о будущих сражениях. Вместе с вами на пару мы можем считаться целым бойцом!

Он со злостью рассмеялся и тотчас замолчал — болела грудь. Майор ничего не ответил, только снова потрогал свое забинтованное лицо и медленно уронил руку — не то засыпая, не то в отчаянии… Де Шавель не стал гадать.

— К вам какая-то дама, майор!

Поль Антуан де Ламбаль оторвал взгляд от рапорта и вопросительно уставился на зашедшего в кабинет младшего офицера. Де Ламбаль был оставлен выполнять функции представителя французской секретной службы в Варшаве. Формально он состоял в должности военного советника правительства Великого Герцогства Варшавского. Эта была пренеприятная работа — каждое последующее сообщение его агентов было тревожнее предыдущего.

Настроения польского общества менялись на глазах вслед за тем, как в газетах сообщалось о новых потерях французской армии и сожжении Москвы. Задачей французского резидента было обеспечивать материальное обеспечение поляками французской армии и поддержание безопасности коммуникаций, и задача эта становилась все более сложной.

— Так чего же она хочет? Кто она? — вздохнув, спросил де Ламбаль.

— Она этого не сказала. Однако утверждает, что дело весьма срочное.

— О-ля-ля, все дела отличаются срочностью, — заметил де Ламбаль. — Спросите ее имя, без этого я ее не приму.

Де Ламбаль еще хорошо выглядел после пятнадцати лет беспрерывных военных кампаний. И в этом видна была порода, происхождение потомственного аристократа-военного. К своим уже немалым годам он лишь слегка поседел, но глаза смотрели все так же живо, как и в молодости. Он был двоюродным братом принцессы де Ламбаль, наперсницы последней королевы Марии-Антуанетты, которую во время Революции беснующаяся толпа разорвала на куски перед Бастилией. Его родители бежали в Англию, где ему пришлось долгое время жить с ними на весьма ограниченные средства. К унижению от бедности примешивалось и презрение к отцу, который позорно бежал из страны, чтобы спасти свою жизнь. Кроме того, он испытывал ненависть к англичанам, которые стали высокомерно смотреть на французских эмигрантов, как только непосредственная опасность якобинского террора для Британии миновала. В девятнадцать лет он сделал свой выбор. Пусть его семья и немногие друзья остаются в этой эмиграции, во власти своих аристократических предрассудков времен Людовика XV, и вместе с так называемым наследником трона Людовиком XVIII ожидают возвращения власти Бурбонов. Сам он не испытывал ни малейшей симпатии к титулованным особам, и ни малейшего почтения к памяти казненного Людовика XVI. Во Франции начиналась новая эпоха, стараниями Первого консула Республики молодого военного Наполеона Бонапарта. Франция более не страшилась якобинского террора, и ужасы гражданской войны постепенно забывались. Наоборот, взыграл воинственный галльский дух, дух завоевателей Европы, который был очень близок молодому де Ламбалю. Он вернулся во Францию, вступил в армию и за два года превосходно зарекомендовал себя, так что ему присвоили подобающий чин. Война была его стихией. В испанскую кампанию он был удостоен ордена Почетного Легиона за выдающуюся храбрость. Однако там же он подхватил изнурительную лихорадку, которая вывела его из строя вплоть до самого начала русского похода Наполеона. Таким образом, он мог быть направлен только на тыловую службу, и оказался на этом вот посту в Варшаве, на самой неблагодарной и отвратительной должности, которую он мог себе представить.

Через пару минут молодой офицер снова постучал в комнату. Де Ламбаль уже забыл о нем.

— Имя этой дамы — княжна Шувалова. Она здесь за дверью, не желает ждать внизу.

— Шувалова?.. Мне знакомо это имя…

— Хотелось бы надеяться! — раздался резкий голос из прихожей. — Это фамилия одного из лучших генералов Европы!

Александра прошла в комнату и откинула с лица черную вуаль. Де Ламбаль поднял на нее взгляд и спросил без тени удивления.

— Да, да, русский генерал. А кто вы, мадам, вы эмиссар от царя с переговорами о мире?

— О нет, — воскликнула Александра, с трудом сдерживаясь, чтобы не сказать грубости. Ее нервы были на последнем пределе от длительной бессонницы и тревоги. Все время, пока она жила в Варшаве, ей приходилось прятаться по сомнительным гостиницам и передвигаться на отвратительных извозчиках, словно она была бедной вдовой. — Я прошу прощения за вторжение, майор, но мне необходимо поговорить с вами наедине!

Майор встал и поклонился ей. Она кивнула в ответ. Она вся кипела от нетерпения.

— Садитесь, я останусь стоять, мне так удобнее, — заявила Александра.

Молодой офицер хмыкнул и вышел из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь. Де Ламбаль был чувствителен к громким звукам и как-то раз даже запустил в этого лейтенантика чернильницей, когда он случайно хлопнул дверью. Громогласная Александра была для него орудием пытки.

— Чем могу служить вам, мадам? — сказал он. Его удивляло то видимое напряжение, которое эта дама испытывала. Де Ламбаль сам имел холерический характер, и признаки родственной души он опытным взглядом увидел и в своей нежданной посетительнице.

— Моя сестра похищена!

— В таком случае вы обратились не по адресу. Вам следует пойти в полицию.

— Это политическое похищение! — заявила Александра. — Вы ведь офицер французской тайной полиции, не так ли? Тогда это ваше дело. Вы — единственный, кто может мне помочь.

Де Ламбаль взял чистый лист бумаги и перо.

— Как зовут вашу сестру, кто ее похитил и почему с моей стороны могут быть предприняты какие-либо специальные действия? В частной жизни я, конечно, интересуюсь похищениями хорошеньких дам… Ваша сестра, очевидно, похожа на вас и, следовательно, хорошенькая? — Майор лукаво посмотрел на Александру.

Очень мила, подумал он, и чертовски самоуверенна, раз думает разжечь меня так, что я соглашусь ей помогать в этом непонятном деле.

— Моя сестра — графиня Грюновская. Похитил ее граф Теодор Грюновский…

— Родственник? — переспросил де Ламбаль.

— Ее муж! — рявкнула Александра. Он отложил перо и внимательно осмотрел Александру.

— Мне теперь все ясно, — грустно сказал де Ламбаль. — Вы начали с заявления, что вашу сестру похитили в неких политических целях, а теперь выясняется, что ее просто забрал с собою ее муж. М-да… Вы знаете, я крайне занят и нижайше прошу меня извинить!

— Да выслушайте вы меня, ради всего святого! — крикнула Александра, обходя конторку и подойдя поближе к нему. — Неужели вам ничего не говорит фамилия Грюновская?! Мою сестру вынудили следить за вашими офицерами, а именно, ей было велено соблазнить маршала Мюрата и передавать сведения от него в Совет Герцогства. Ей угрожали. Ее спас полковник де Шавель и привез ко мне в поместье, обещая ей полную безопасность! Но сейчас ее муж, принудивший к позору, захватил ее… Она находится в списке лиц, охраняемых французской тайной полицией. Если не верите мне, взгляните в эти списки!

— Да-да, теперь я припоминаю об этом деле… А почему вы решили, что она находится в Варшаве?

— Это стало известно от свидетеля… Неважно, некто услышал разговор графа с нею, из которого следовало, что Валентину намереваются отдать в ведение Совета и предать суду! Но, майор, ведь моя сестра находится под вашей защитой? Так освободите ее!

— Я думаю, вам лучше все-таки присесть, — заметил де Ламбаль, выдвигая стул с противоположной стороны стола. Но Александра, проигнорировав стул, принялась возбужденно ходить по комнате взад и вперед.

— Когда полковник де Шавель поместил имя вашей сестры в особый список, наше положение было совершенно другим, — сказал майор. — Вы должны это понять. Мы были вместе с нашей армией, война еще не началась, и наша победа казалась очень близкой. В то время поляки не позволили бы себе предпринять что-либо против наших интересов. Однако сейчас дело приняло иной оборот. Нам не удалось разбить Россию. Последние вести оттуда неутешительны и отнюдь не вселяют надежд на наш успех. Члены Совета в отсутствие императора явно наглеют. Раньше я мог бы посетить Люблинскую тюрьму — я думаю, ваша сестра именно там, если задержана от имени государства, — и потребовать, чтобы мне ее передали. Но я не могу сделать этого сейчас. Исходя из моего служебного долга, мне нельзя оскорблять Совет Герцогства и возбуждать там антифранцузские настроения. Мне очень жаль, мадам, но не в моих силах вам помочь.

Она наклонилась к нему, слезы ручьями текли по ее лицу, а пальцы ее рук были крепко, до хруста, сцеплены на груди.

— Я готова стать перед вами на колени и умолять вас!.. Черт вас побери! Она выехала из Чартаца, где она была в полной безопасности, чтобы найти своего полковника, — и вот что из этого вышло! Мне непонятно, в чем состоят ваши служебные обязанности, но вы должны спасти мою сестру!

— В глазах польского общества она совершила адюльтер и государственную измену, — невесело констатировал майор. — Весьма вероятно, что о ее пребывании в тюрьме никто ничего не знает, а если знает, то не скажет. Я уже говорил вам, что не в силах помочь.

— Хорошо же! Я сделаю это сама! — Она вскочила, стирая слезы с лица жестким мужским жестом. — Я найду и убью моего зятя!

Майор помолчал.

— Это выглядит довольно глупо, — сказал он бесстрастно. — Вы только привлечете к себе внимание и, скорее всего, последуете за вашей сестрой!

— Неужели вы думаете, что я не хотела бы оказаться рядом с нею? Неужели вы думаете, что я буду спокойно жить, зная, что с ней случилось что-то ужасное? Да у вас нет ни души, ни сердца, вы все равно меня не поймете!

— Бредовые выпады истерических женщин обычно не задевают меня, прошу заметить, — кротко сказал майор. — Но если ваша сестра похожа на вас, я не думаю, что с ней так легко справиться.

— Она вздорная девчонка! — крикнула Александра. — Сентиментальная глупышка! О, если бы она немного походила на меня, неужели она была бы там, где сейчас?! Она мягкая и покорная девочка… Правда, и отчаянная. Впрочем, зачем я говорю вам все это, только время впустую трачу.

— Как только вы прекратите поток инсинуаций в мой адрес, — заметил майор, — я мог бы помочь вам некоторыми полезными советами.

— Идите к черту с вашими советами, — заявила Александра. — Какой совет можно получить от такого труса? «Поезжайте назад в поместье и спасите себя — больше вы ничего не сможете сделать». — Вы ведь такой совет собирались дать?

— Идите к русским, — спокойно сказал де Ламбаль. — У вас громкая фамилия. Они постараются что-нибудь сделать для вас.

— Какие русские? Здесь нет никаких русских!

— Зато есть князь Адам Чарторыский со своими приверженцами. Это еще лучше.

Она остановилась на полпути к двери.

— Да, пожалуй, мне нужно было сразу обратиться к ним. Конечно! Но не ждите от меня благодарности за этот совет!

Он поклонился:

— Мадам, я ничего от вас не жду!

— Отлично, — сказала она едко. — Тогда, в отличие от меня, ваши ожидания не будут обмануты!

Она накинула на лицо вуаль и вышла, так хлопнув дверью, что задребезжали оконные стекла.

Де Ламбаль подошел, с трудом раскрыл дверь, буквально запечатанную Александрой, и негромко позвал юного лейтенанта.

— Да, майор, — тише обычного откликнулся лейтенант, боясь раздразнить еще больше своего шефа, который, казалось, так и кипел от злобы.

— Проследите за этой женщиной. Держите ее в поле зрения и днем и ночью.

— Я понял вас, мсье, — ответил лейтенант. — Будут еще распоряжения насчет дамы?

— Пока никаких. Это все делается ради ее же безопасности. Есть приказ, согласно которому нельзя допустить, чтобы ей нанесли какой-нибудь вред. Никто! Вы меня поняли?

Он вернулся в кабинет и закрыл за собой дверь. Оставшуюся часть утра он посвятил изучению полицейского досье на графиню Валентину Грюновскую.

— Вы понимаете, графиня, что вам некого винить во всем случившемся, кроме себя самой?

Потоцкий не собирался показывать свою обиду. Он холодно и спокойно обвинял ее в том, что, говоря выспренним языком, именовалось изменой Родине и супружеской неверностью. Было досадно, что неделя, проведенная в Люблинской тюрьме, не сделала ее сговорчивей. Она смотрела на Потоцкого в высшей степени безразличным взором. Ее не бросили в подземный каземат (и в этом пункте Потоцкому пришлось нажать на ее мужа), а поместили в одну из камер на верхних этажах. Ей доставляли отличную пищу, разрешили носить одежду, которая была на ней в момент ареста, и обращение с ней тюремщиков не отличалось грубостью. Потоцкий был человеком осторожным, он не спешил оскорблять женщину, пока не было ясно, как разовьются дальше события.

— К сожалению, — сказал Потоцкий, — я убедился, что вы неисправимы!

— Я не вполне понимаю, чего же вы от меня ожидали, — ответила Валентина. — Вы обвинили меня в предательстве и адюльтере. Но я избежала этих грехов. Если вы собираетесь предать меня суду, то я вправе рассказать на суде все, что мне известно. Я не вижу, почему в этом случае мне нужно будет сделать исключение для вас. Вы мой враг.

Она села, отвернув от него голову. В тюрьме обнаружилось ее сильное истощение — и нервное, и физическое. Тюремный врач пытался подлечить шрамы, оставшиеся у нее на запястьях от тугой веревки, и разрешил ей отсыпаться чуть не круглые сутки. Потоцкий был первым человеком, посетившим ее по ее делу, и она благодарила Бога, что к ней не явился ее муж. Теодор грубо швырнул ее к ногам начальника тюрьмы, когда привез сюда. Когда он узнал, что ее не собираются держать в нижних, полных крыс, сырых казематах, он чуть не расплакался от злости и принялся убеждать тюремщиков, но те были непреклонны… Ее уже увели по коридорам, но отголоски его визгливой брани неслись ей вслед…

Валентина через плечо посмотрела на величавого сановника, который еще так недавно был ее гостем и целовал ей руку в сверкающей зале… Сейчас в его лице не было ничего, кроме непреклонной враждебности. Она подвела его, и он не простит этого. Он покарает ее смертью и будет считать, что именно этого она и заслуживает. В его лице не было и не могло появиться жалости к ней, понимания того, что нежданная любовь придала ей силы восстать против богомерзкого дела, навязанного ей Потоцким и ее мужем… И даже если бы он узнал, что Грюновский избил ее, чтобы принудить пойти в постель к Мюрату, это не смягчило бы черты его нечеловечески важного лица. Он думал о высших государственных надобностях, и страдания женщины, случайно попавшей в жернова политики, его не интересовали.

— Уходите, прошу вас, — сказала Валентина бесстрастно. — Я устала. Я все вам сказала. Дальше я буду говорить трибуналу. Вам мне больше нечего сказать.

Он нехорошо посмотрел на нее, подошел к двери и крикнул:

— Стража! Стража! Откройте мне!

Стоя у дверей он сказал, не оборачиваясь:

— Не надейтесь, что ваши друзья французы смогут вас вызволить. Последние сведения, полученные из России, говорят о том, что они отступают, неся большие потери. Они уже потеряли три четверти личного состава. Вероятно, ваш любовник, графиня, уже на том свете. Скоро вы встретитесь!

— Надеюсь, — спокойно ответила Валентина. — Я не боюсь смерти, граф, а также прочего, что вы можете со мной сделать.

Когда за ним закрылась дверь, Валентина стала осмысливать сказанное им. Отступление. Она села на кровати и закрыла лицо дрожащими руками. «Ваш любовник, вероятно, на том свете…» Три четверти… Страшные образы проносились перед нею, видение де Шавеля, лежащего мертвым, с развороченным телом, среди залитых кровью трупов… А может быть, он медленно умирает от тяжелых, мучительных ран, пока французская армия тщетно пытается уйти от русских атак и найти теплый приют на холодную зимнюю пору… Валентина представляла, что зима в России может быть еще суровее польской, которая и так доставляла много неприятностей людям, оказавшимся без крыши над головой. В России зимой и мышь не выживет без теплого дома. Птицы там замерзают на лету. А армия Наполеона сейчас в самом сердце страны, без надежных зимних квартир, постоянно в дороге, под ударами озверевших русских войск… Валентина упала на колени и стала молиться. Она не выйдет отсюда живой; не стоит ожидать снисхождения от своих соотечественников или чудесного спасения. Величие Франции клонится к закату, и охранная грамота императора ничего уже не значит. Она будет казнена и никогда более не увидит человека, которого полюбила, полюбила впервые в своей жизни, и даже не узнает, что сталось с ним… И она молилась не за себя, она уже пропала и исчезла для самой себя, растворившись в нем, она молилась только за него, за него…

Князь Адам Чарторыский был приятным человеком. Он сохранял романтический ореол вокруг себя, который так нравился дамам. Этот же флер романтики привлек к нему и тех польских патриотов, которые, несмотря на посулы Наполеона, продолжали надеяться на доброту русского царя… В ранней юности он был другом царя Александра и в числе прочих либералов сохранял парадоксальную надежду на то, что Самодержец Всея Руси согласится на предоставление широкой автономии свободной Польше. Любовь Адама Чарторыского к русскому царю была такой глубокой, какую только можно представить себе для двух мужчин. Адам был в некоторой степени благодарен Александру за то, что тот не стал его преследовать за любовную связь с императрицей, поскольку боялся скандала. С другой стороны, Адам был несколько разочарован тем, в какой форме Александр потребовал их разрыва.

Но Адам должен был мириться с характером русского царя, поскольку только от него, как он думал, зависело относительно свободное существование Польши. Суверенность Польши была самой заветной мечтой Адама Чарторыского, несшей в себе и угрозу, и надежду, и в этой своей голубой мечте Адам полностью полагался на просвещенность и либерализм царя Александра.

Он оставался твердым в этих своих убеждениях и отвергал всяческие заигрывания со стороны французского императора; кроме того, он обеспечивал проникновение русского влияния в Польшу. У него были и противники, которые считали абсурдной мысль о том, чтобы отвергнуть Францию и Европу ради личного друга Чарторыского — Александра I. Вплоть до второй половины тысяча восемьсот двенадцатого года партия Чарторыского была весьма немногочисленна, однако, по мере того как Россия пересиливала французскую армию, все больше колеблющихся людей и прямых поклонников России примыкали к партии Чарторыского, и они прямо говорили о необходимости альянса с русским царем против Наполеона. Многие вельможи совершили в это время поездку в Краков, где находился Чарторыский. Так и Александра, прибывшая туда, сумела попасть на прием к князю в день обращения; но, конечно, основную роль в этом сыграла роль ее звучная русская фамилия.

Он выслушал Александру со спокойным вниманием. Закончив свой рассказ, она внутренне почувствовала, что он проникся симпатией к ней и к ее сестре, одурманенной любовью.

— Они убьют ее, ваше сиятельство, — сказала в заключение Александра. — Может быть, она уже мертва. Я не могу объявиться перед ними, иначе я тоже буду арестована. Как я уже сказала вам, французы нимало не обеспокоены поддержанием гарантий, данных полковником де Шавелем. Я пришла к вам с последней своей надеждой. Поймите меня и помогите моей сестре!

Князь не сразу ответил. Просительница происходила из знатнейшей русской семьи. Рассказанная история вызвала его сочувствие, хотя внутренний смысл ее был как бы в пользу французов. Князь подумал, что эта графиня Валентина Грюновская, должно быть, отчаянная женщина, раз пошла на такие испытания ради любви. Он увидел также и горе той женщины, что сидела напротив, — несмотря на ее резкие манеры, было видно, что она глубоко переживает случившееся с сестрой.

— Я думаю, здесь есть возможность помочь, — заявил он наконец. — Я могу представить этот случай как антирусский акт, совершенный, дабы оскорбить русского государя. Вы, княгиня, русская, ваша фамилия происходит от старых бояр, и можно сказать, что этим арестом вашей сестры царь Александр будет возмущен до глубины души. Тогда, я надеюсь, они освободят вашу сестру. Но дело в том, что новости из России весьма неутешительны — для французов, разумеется. Следовательно, мы должны поспешить со своей миссией, а то эти негодяи успеют покончить с вашей сестрой раньше, будучи уверенными в том, что французы посмотрят на это сквозь пальцы.

— А каковы, собственно, новости? — спросила Александра.

— Наступила зима. У французской армии нет надежных зимних квартир, Москва, где они надеялись отсидеться, сожжена. Да вы, вероятно, все это знаете.

— До меня доходили только слухи, — отвечала Александра.

— Они соответствуют действительности, — заявил князь, вставая. — Французы пропали. Третьего дня там пошел снег. Теперь один Бог знает, сколько из них доживет до весны.

— И надо полагать, что он мертв, — сказала Александра, — этот самый полковник де Шавель?

— Скорее всего, это так, — отвечал князь. — Мне необходимо вскорости ехать в Варшаву с сообщением для членов Совета. Но я дам вам письмо к графу Потоцкому — оно послужит охранной грамотой. Кроме того, в письме будет содержаться настоятельный совет освободить вашу сестру. Я почти уверен, что он согласится с моими доводами. Дело в том, что многие предвидят появление в Польше русской армии через несколько месяцев… И Потоцкий, как осторожный человек, не посмеет отказать другу русского государя. Я со своей стороны дам ему это понять.

— Спасибо, я благодарю вас от всего сердца, — сказала Александра, вставая. — Я просто не знаю, чем я могу отплатить вам за эту поддержку.

— Я надеюсь только, что вы не опоздали с просьбами о своей сестре, — сказал князь невесело.

Спустя час Александра была уже на пути в Варшаву, везя с собой письмо князя.

В зале было десять стульев и длинный стол перед ним. Свечи в двух больших канделябрах чадили, и едкий дым разъедал глаза. Ввели Валентину в сопровождении двух офицеров охраны, один из которых поставил посредине залы специальный стул для нее. Она, войдя, на мгновение замедлила шаг, посмотрев в глаза людям, которые собирались ее судить. Она сразу же узнала трех друзей своего мужа, четырех друзей графа Потоцкого, после чего села на подвинутый ей стул и стала глядеть поверх их голов. Ей все стало ясно.

Ледчинский, генерал в отставке, мужчина с длинными седыми усами и ясными голубыми глазами алкоголика, поднялся и зачитал регламент судебного совещания. Он сказал следующее:

— Графиня Валентина Грюновская, жена графа Теодора Грюновского, именем Совета Герцогства я объявляю дело об иске против вас. Также я провозглашаю полномочность этого суда над вами и невозможность апелляций после заключения этого суда!

Он посмотрел на нее, но она не ответила на взгляд. Казалось, она не услышала ни слова.

— Вы находитесь на суде, который происходит над вами, мадам! — прогремел он. — Мне кажется, вам следует проявить внимание! Вы обвиняетесь в том, что, презрев ваше предназначение, вы занимались развратом с французскими официальными лицами и выдали им секреты польской политики. Вы приняли покровительство французской тайной полиции против интересов нашего легитимного правительства и против желания собственного мужа! Каков будет ваш ответ?

Валентина встала. Она была бледной, но собранной, и голос ее прозвучал очень уверенно, что несколько озадачило судей.

— Вы говорите, что я обвиняюсь в предательстве. Но был ли предательством мой отказ спать с Мюратом? Я согласилась выполнять разведывательные поручения в пользу моей страны, но я не могла согласиться на роль проститутки! То есть либо мне этого не поручали, либо я это отвергла! Вы, граф Потоцкий, не объяснили мне, что именно это было основным содержанием той услуги, которую, по вашим словам, я должна была оказать Польше! Вы не можете этого отрицать!

— Мне нет нужды заниматься опровержениями, — холодно заметил граф, — Это вы находитесь здесь на суде. Кажется, вы забыли, кто вы есть. Вы говорите о том, будто не предполагали, что вам придется изменить вашему мужу с маршалом Мюратом. Вы говорите, что отказались быть проституткой, несмотря на то, что женщины с более высоким, чем вы, происхождением, породой, чувством могли согласиться на это в интересах несчастной и страдающей Родины! Так вы заявляете о своем целомудрии?

— Я заявляю, что я порядочная женщина! — сказала Валентина с презрительной гримасой. — Меня обманули и заставили сперва согласиться с тем, что представлялось мне мерзким. Я верила в наш союз с Францией и не предполагала, что за друзьями полагается следить! Но я согласилась на это из тех самых патриотических чувств, о которых вы говорите. Потом я узнала наконец, что именно мне придется делать… Когда я отказалась, мой муж избил меня и пригрозил гибелью моей сестры. Мне оставалось только подчиниться. Когда мне было назначено свидание, я отправилась туда, неся на плечах следы патриотических доводов своего мужа! Остальное вы знаете, господа! Эта интрига с самого начала была известна французам. Вместо Мюрата меня ждал офицер французской разведки полковник де Шавель. Мне пришлось рассказать ему всю правду, и, боясь преследований моего мужа, я приняла его покровительство и уехала в поместье к моей сестре. Если все это называется изменой… — Она бросила на членов суда пронзительный взгляд. — То тогда я действительно виновна!

Потоцкий выложил на конторку перед собой какие-то бумаги. Шорох производил гнетущее впечатление среди мертвой тишины залы. Потоцкий заговорил тем же бесстрастным тоном, которым зачитывал обвинение.

— Вы утверждаете, что ваше целомудрие не позволило вам стать любовницей Мюрата? Но в таком случае почему оно позволило вам изменить вашему мужу с человеком, который пришел на свидание вместо Мюрата? Или вы предпочли этого полковника из французской тайной полиции только потому, что связь с ним давала преимущества лично вам, а не вашей стране?

Валентина потемнела от гнева.

— Я не стала любовницей полковника де Шавеля! Между нами ничего не произошло!

— Почему же вы оставили Чартац? — вдруг спросил Феликс Ботц, известный адвокат, которого она мельком видела как-то в Данциге. Валентина понимала, куда метит этот вопрос, и одно мгновение она колебалась. Потом ответила:

— Я выехала оттуда, чтобы узнать о судьбе полковника де Шавеля.

— Вы знали, что можете быть арестованы в случае приезда в Варшаву, вы знали, что ваш муж следит за вами? И все же вы пошли на этот риск! Ради человека, который не был вашим любовником?

— Именно так.

— Тогда почему для вас была столь важна его судьба?

— Потому что я полюбила его и боялась, что он может быть убит или ранен.

В зале послышался шепот и движение. Ботц с издевкой переспросил:

— Так вы любите его, но не являетесь его любовницей?

— Да, и вы вряд ли сможете это понять. Да, я полюбила его. Я буду любить его до самого дня моей смерти. Но я не говорила, что он меня любит.

— Однако для человека, не любящего вас, он совершил довольно утомительное путешествие, сопровождая вас! Кроме того, он угрожал убить вашего мужа, а также взял на себя труд обеспечить вам французский патронаж! И при этом он вас не любит!

Адвокат поклонился в сторону суда, давая понять, что закончил свое выступление. Потоцкий улыбнулся нехорошей улыбкой:

— Почему же вы считаете, что было необходимо признаваться этому полковнику, что вы были посланы следить? Не вышло ли так, что ради получения французской опеки вы предали интересы своей страны и ее разведки?

— Нет, — отвечала Валентина. — Я уже говорила о том, что ему было все известно. Они даже предполагали, что именно меня подошлют к Мюрату! Я не раскрывала никаких секретов ни ему, ни кому-нибудь другому!

— Но почему вы позволили ему увезти вас? Разве вы не подумали о том, что ваш первейший долг — это вернуться к своему мужу с тем, чтобы предупредить его о провале задуманного дела?

— Но я боялась за жизнь моей сестры, — возразила Валентина. До суда она и не рассчитывала защищать себя и теперь с удивлением поймала себя на том, что именно защищается — защищается перед людьми, которые еще до этого заседания уже признали ее виновной и вынесли решение об ее участи.

— То есть не за собственную жизнь? — саркастически уточнил Ботц.

— Нет, — сказала Валентина. — Я и сейчас за свою жизнь не боюсь. Я поясню вам, сударь. Нынче я скорее соглашусь умереть, чем возвратиться к моему мужу, чтобы терпеть его звериную жестокость.

— У меня создается впечатление, мадам, — сказал один пожилой генерал, — что вы намереваетесь во всем обвинить своего мужа. Однако нам тут всем придется, я думаю, несладко, если наши жены бы вдруг стали брать пример с вашей неверности и… гм… своеволия.

— Польша никогда не встанет с колен, если наши женщины будут проявлять такую степень эгоизма и безразличия в интересам нации! — сказал Потоцкий. — Я думаю, мы достаточно вас послушали. Имеете ли вы сказать что-либо еще, графиня?

— Нет, не имею, — отвечала Валентина, садясь на место. — Моя совесть чиста. Вы можете огласить свое подготовленное решение.

— Господа, мы готовы вынести решение? — обратился Потоцкий к судьям. Те один за другим кивнули.

— Каков будет вердикт?

— Виновна!

Это слово было произнесено девять раз, и последним его повторил Потоцкий, пристально взглянув в глаза Валентины.

— По приговору суда вы будете казнены через повешение. Уведите арестованную!

— Могу ли я узнать, почему меня привезли сюда?!

Де Ламбаль бесстрастно посмотрел на Александру. Ему никогда не приходилось еще встречаться с такой фурией, как эта дама. Офицер, который задержал ее, с содроганием сказал де Ламбалю, что сабельная атака при Ваграме против превосходящих сил австрияков была загородной прогулкой по сравнению с задержанием Александры Шуваловой. Он сказал это с бледным лицом и трясущимися губами, в ответ на насмешливое замечание майора. Теперь майор и сам понял, что его смех был совершенно неуместным. Она стояла против него в слепой ярости, глаза ее излучали такую мощную ненависть, которая могла напугать любого. Разговор она начала с того, что обозвала его кучкой конского навоза, и похоже, что следующим ее действием могло быть уже ломание стульев. Он решил ответить на ее первый сколько-нибудь осмысленный вопрос.

— Вас привезли сюда по моему приказу и для вашей собственной безопасности. Почему бы вам не перестать злиться и не присесть?

— Да вы меня арестовали! — крикнула она. — Сперва вы отказались помочь, а потом подослали своих недоношенных служак, которые следили за мной до самого моего дома! Вы, низкий выродок!..

Майор зажал себе уши ладонями и держал их так, пока поток оскорблений не поутих.

— Так вы побывали в Кракове и встречались там с Адамом Чарторыским? — неожиданно спросил он.

— Да! — крикнула она. — Что вам за дело до этого! Он не ваш друг!

— Он предложил вам помощь, не так ли?

— Он сделал больше, чем обещал! — Она презрительно отвернулась. — Он написал к Потоцкому, требуя освобождения моей сестры. Он припугнул Совет Герцогства тем, что русский царь будет крайне недоволен, если с кем-нибудь из нас что-то случится. Это так ничтожно по сравнению с богатыми обещаниями французов! Такая малость!

— Французы не так уж плохи, как вы о них думаете, графиня, — заметил де Ламбаль. — Вашей сестре был придан статус охраняемой персоны, Я уже имел честь объяснить вам, что обстоятельства не позволяют помочь ей в условиях, когда она сама покинула свое убежище, где пребывала в полной безопасности! Кроме того, я сам посоветовал вам обратиться к князю Чарторыскому, и этот совет оказался удачным.

— Так зачем же вы задержали меня?! — воскликнула Александра. — Сейчас дорог каждый миг — ведь я везу к Потоцкому письмо от князя!

— Именно поэтому вас и привезли сюда, — сказал майор. — Для поездки к Потоцкому, равно как и для вывоза вашей сестры из тюрьмы, вам нужен эскорт из французских военных. Иначе как обеспечить безопасность? Все-таки одинокая женщина, пусть даже со столь боевым духом (он ехидно улыбнулся)… не сможет сравниться с полудюжиной крепких офицеров во главе с низким выродком майором. Мы выедем к Потоцкому в течение часа. Прошу вас подождать снаружи, и при этом воздержаться от нанесения тяжких оскорблений моим людям, которые будут ждать вместе с вами. Я пока с вами расстанусь, к сожалению очень ненадолго! Фаншон, зайдите ко мне!

Получив инструкции, лейтенант козырнул де Ламбалю и вышел из кабинета. Если бы он не испытывал еще большего страха перед майором, он наверняка отказался бы провести хоть минуту вместе с этой ужасной русской графиней. Лейтенант в своей жизни привык к женщинам ласковым и покорным. Чудовищная графиня успела за полчаса вконец измучить юного офицера. Но ничего не поделаешь… К тому же в отношении майора к графине он приметил нечто большее, чем простое исполнение долга… Лейтенант не видел особой необходимости ни в слежке за графиней, ни в ее приезде в контору, ни в ее эскортировании к графу Потоцкому. Все это было странно, но майор и был человеком странным. Совершенно непонятным, как и эта русская женщина. Лейтенант вздрогнул, столкнувшись в коридоре с графиней, и поспешил занять место в небольшом отряде, который дожидался в вестибюле.

— Это весьма интересно, — заявил граф Потоцкий, просмотрев письмо, которое подала ему Александра, и посмотрел на майора де Ламбаля с кривой усмешкой. — Мне кажется достойным особого внимания то, что так много влиятельных людей принимают участие в вашей сестре. Конечно же, графиня, ваша сестра — женщина красивая и одарена многими способностями, но совершить такой стремительный бросок из французского лагеря в русский — это нечто из ряда вон выходящее!

— Результаты ее ареста могут вам показаться еще более удивительными, — холодно заметил де Ламбаль. — Она является протеже самого французского императора; если к тому же она еще и протеже русского царя, то вам следовало бы обращаться с нею с двойной осторожностью! Нам нужен приказ о ее освобождении немедленно!

Граф кивнул, но тонкая усмешка на его лице, замеченная Александрой, вдруг наполнила ее ужасом.

— Я отдам соответствующий приказ, — сказал, наконец, Потоцкий. — Этот приказ будет занесен в соответствующую книгу учета распоряжений, и копия отправлена князю Чарторыскому. Однако должен вам заметить, что в известном смысле приказ запоздает. Графиня Грюновская два дня назад была осуждена как изменница и приговорена трибуналом Герцогства к повешению. Приговор должен был быть приведен в исполнение сегодня поутру. Такая жалость, — вздохнул он, — что вы немного опоздали… Быть может, вы присядете, графиня? Вы очень бледны…

Александра не чувствовала под собой ног. В карете де Ламбаля она разрыдалась. «Боже мой! Этим утром! Они повесили ее, негодяи!.. Повесили мою сестру!..» — Она тряслась в конвульсиях плача.

Майор грубо сказал ей:

— Успокойтесь! Вы сделали все, что могли! Прекратите эту борьбу, мадам, и постарайтесь успокоиться. Мы отомстим за это, не сомневайтесь.

Он вынул платок и сам стал вытирать ее слезы, прижав ее лицо к своему мундиру…

— Вы ничего не сможете поделать, — сказала она потом. — Чарторыский сообщил мне, что ваш император разбит наголову!

— Я знаю, — отвечал де Ламбаль. — Но мы сейчас поедем в тюрьму. Вы останетесь ждать в карете. Я пойду туда с этим подписанным указом и попробую получить у них ее тело.

Он вытащил приказ. Да, Потоцкий ничем не рисковал. Он отдал распоряжение, и не его вина, что женщину уже казнили. Ни Чарторыский, и никто другой не сможет его упрекнуть.

— Подождите меня, — сказал майор, выходя из кареты.

Но Александра последовала за ним.

— Я должна сама препроводить тело моей сестры до дома!

— Фаншон! — вздохнул майор. — Лягте костьми, но удержите графиню в карете!

Этим утром Валентина встала очень рано. Разбудил стук молотков, но и сон ее был беспокойный и не принес облегчения. Видимо, во дворе тюрьмы сколачивали эшафот для нее… Она подготовилась к концу, написала письмо сестре, которое обещал отослать в Чартац надзиратель. Она причастилась и получила отпущение грехов. Ее совесть была чиста, все грехи были ей отпущены, кроме греха любви к нему… Но Валентина не верила, что это грех… Даже ее ненависть к Теодору, казалось, стерлась и отошла на задний план перед этой любовью; однако ее муж ранним утром наведался к дверям ее камеры, и она слышала, как он беседует с охранником. Охранник отвечал, что она еще жива, поскольку сперва должна была состояться другая казнь. Казнили слугу графа Грюновского, того самого верзилу, который попытался помочь Валентине бежать на пути из Чартаца в Варшаву. Перед повешением его секли, и это вызвало задержку. Слыша эту приглушенную беседу, Валентина задрожала помимо своей воли. Так значит, Теодор не обманулся отговоркой верзилы в ту ночь и все распознал… Значит, он предполагал все это заранее и был готов назначить такое страшное наказание… Но воистину старый еврей-трактирщик и его жена отомщены рукой самого же Теодора…

В ее камеру вошел тюремщик, неся ей суп. Она отказалась от супа и только спросила, скоро ли…

— Осталось ждать недолго, мадам, — отвечал тюремщик. — Того, кто был в очереди перед вами, уже выпороли и сейчас вешают. Скоро придут и за вами.

В то время как Валентина, встав на колени, произносила свои последние молитвы, в кабинете начальника тюрьмы появился майор де Ламбаль. Через несколько минут он спустился во двор, где все было готово для казни, и подошел к Валентине, уже стоявшей на эшафоте с обнаженной по грудь шеей…

— Вашу руку, мадам, — сказал майор, и легкое недоумение палача было развеяно тем, как дружно взяли ружья на плечо люди майора за его спиной. — Вы свободны! Спуститесь отсюда и следуйте со мной. Ваша сестра ждет вас за воротами.

Валентина, неживая, спустилась по страшным ступеням вниз и пошла за майором, в окружении его бравых солдат. Майор придерживал ее за ледяную руку. Когда они миновали ворота тюрьмы и вышли на улицу, Валентина огляделась кругом и судорожно вздохнула. Она, казалось, близка была к обмороку. С недоумением она посмотрела на майора.

— Кто вы? Куда вы ведете меня?

— Я — майор Императорской гвардии де Ламбаль. Первый корпус гренадеров, мадам. Я веду вас к той карете, где вас ждет ваша сестра. Прошу вас только не терять сознания, иначе она решит, что я несу ей ваше тело. Будьте собранны, осталось всего два десятка шагов. Фаншон! Пригласите графиню сюда — скажите ей, что ее сестра жива!

Через минуту лейтенант, стоя в сторонке, наблюдал впечатляющую картину. Графиня бежала от кареты, подняв юбки, к майору, а затем схватила в объятия хорошенькую, хотя очень бледную, женщину, которую он вывел из ворот тюрьмы. Потом они все вместе пошли к карете, причем майор вместе с графиней чуть ли не держали на весу молодую женщину, которая словно была без чувств. «Помогите же, болван! Видите, она в обмороке!» — крикнула лейтенанту графиня, и юноша, вынужденный втаскивать Валентину в салон кареты, не видел, как за его спиной русская графиня обвила руками шею майора де Ламбаля и поцеловала его…

— Ну, как ты, моя маленькая?

Александра, обнимая Валентину за плечи, спрашивала это уже в десятый раз за время ужина. Квартира майора де Ламбаля была довольно дешевой меблированной, но это было несравненно лучшее место для ужина, чем вонючая гостиница, где остановилась инкогнито Александра, или тюремная камера, где еще недавно пребывала Валентина. К тому же ужин был отличный и сопровождался шампанским. Были поданы жаренные под соусом маренго цыплята, приготовленные по рецепту личного повара Наполеона. Валентина пила шампанское, как воду, пока вдруг не почувствовала, что в голове у нее просветлело, и она впервые рассмеялась за долгие недели тюрьмы. Она заметила, что майор де Ламбаль, сидящий напротив Александры, не сводит с сестры глаз.

— Я чувствую себя прекрасно, — также в десятый раз ответила Валентина. — Но я не могу во все это поверить. Если бы не тот несчастный мужик, который хотел помочь мне бежать, и его бы не казнили передо мной, я была бы уже на том свете…

— Несчастный мужик, — сардонически улыбнулась Александра. — Я видела, что он сделал с беззащитными хозяевами постоялого двора… Надеюсь, перед повешением его секли со знанием дела… Ну да ладно! Самое любопытное — это лицо Потоцкого, когда ему сообщат о твоем спасении! Тысячу рублей бы дала — посмотреть!

— Я бы заплатила больше, лишь бы увидеть лицо Теодора! — сказала, смеясь, Валентина.

Александра подняла свой бокал:

— Предлагаю тост за Теодора Грюновского! Да будет он проклят Богом во веки веков!

— Я готов присоединиться к тосту, хотя и атеист, — заметил майор де Ламбаль. — К черту Грюновского! К черту Потоцкого!

— К черту их всех! — с загадочной усмешкой добавила Александра, — Кроме нас с вами! Тебя, моя полоумная сестра, и вас, майор, вы вернули ее мне! Вообще, Валентина, ты взяла себе за правило спасаться с помощью французских офицеров. Надеюсь, эта привычка у тебя не задержится!

Она выпила вино залпом. Впервые Валентина видела сестру слегка пьяной. Но это было опьянение не только от шампанского и любезно предложенного майором коньяка…

— Надеюсь, графиня, что вы воспользуетесь моим советом и вернетесь в свое поместье, — сказал де Ламбаль. — Нам предстоит трудное время. Не исключено, что вся Польша разделится вскоре на два враждующих лагеря. Более безопасного места, чем ваш Чартац, не придумать.

— Спасибо за прекрасный совет, — улыбнулась ему Валентина. Майор подумал, что она чертовски мила даже после столь тяжких испытаний… — Но я не могу принять его. Я покинула Чартац с определенной целью. Я ее не достигла. Мне необходимо узнать судьбу полковника де Шавеля.

— О Господи, дай мне силы! — воскликнула Александра. — Ты невозможна! Тебе было мало этих приключений?!

— Мне крайне неловко говорить это вам. — Майор кашлянул. — Но, по всей вероятности, полковник убит. Списки погибших столь обширны, что вряд ли кто-нибудь возьмется их даже прочесть все! Отправляйтесь домой, иначе вы зря потеряете время, если не большее.

— Я отправлюсь на поиски, — спокойно сказала Валентина. — Я решила, что мне необходимо делать. Я отправлюсь по пути следования французской армии. Если она отступает, то я встречусь с ней на полдороге.

Александра повернулась к де Ламбалю:

— Вы видите, она безумна! Просто безумна! Будьте любезны налить мне коньяку… К сожалению, я знаю мою сестру, и если она сказала, что поедет в Россию, значит, она поедет в Россию…

— Но позвольте, — настаивал майор, — что же вы предполагаете встретить там? Вы представляете себе бои, в которых гибнут сотни и тысячи людей в день? А ночные налеты казаков? Я думаю, вы просто не проедете и тридцати миль по России.

— Но с ними туда отправились сотни женщин, не правда ли? Чем же я хуже их? Я понимаю, дорогой майор, что вы хотите нагнать на меня страху ради моей же пользы, но я не боюсь. Меня не интересует ничто, кроме моей цели — найти этого человека. И я всецело во власти этой цели и этого человека…

— Вы видите, — слегка запинаясь, проговорила Александра, — она действительно собирается ехать туда. Она просто замерзнет насмерть, если до того ее не загрызут волки, не изнасилуют казаки или, пардон, сами же доблестные французские воины! Но — она едет. Хотя бы посмотреть на войска! Тогда и я поеду с нею!

— Вот уж нет! — воскликнула Валентина. — Я не позволю тебе рисковать так…

— Будь покойна, — сердито осадила ее Александра. — Ты меня не способна удержать! Помимо того, что ты не знаешь ни слова по-русски, ты даже не умеешь позаботиться о своей безопасности — тебя, милочка, еще утром собирались вешать! Ты совершенно беспомощна! Я еду с тобой. Мы не найдем его, конечно, может быть, и живыми не вернемся, но все же вдвоем мы проделаем большую часть пути!

Майор следил за ними из-под прикрытых век.

— Вы не проживете там и недели, — сказал он убежденно.

— Ну да! — воскликнула Александра. — Почему же это? Моя сестра глупа, сударь, я не могу этого отрицать, но не принимайте меня за нее! Я сделаю все так, как надо. Мы отправимся только тогда, когда должным образом подготовимся к поездке. Все это займет неделю или чуть больше того, но на это стоит потратить время! И если ты станешь спорить и с этим, — повернулась она к Валентине, — то ты действительно сумасшедшая! Мы отправимся верхом. Но нам нужен обоз с провиантом, слуги для защиты, меховая одежда и, наконец, деньги для взяток!

— Очень разумно, — улыбнулся де Ламбаль. — Я снимаю перед вами шляпу, графиня! Вы действительно деловая женщина! Ваша сестра должна молиться на вас!

— Ха! — воскликнула Александра. — Она неблагодарна, ибо она глупа! Глупышка моя! Поедем-ка мы ко мне в номера, а то ты выглядишь вконец измотанной.

— Да, пожалуй, — согласилась Валентина. Она повернулась к майору и подала ему руку. — Я благодарю вас за все, что вы для меня сделали. Для меня и моей сестры.

Она быстро поклонилась и пошла к двери, потому что ее душили слезы. Она была издергана и вся тряслась от пережитого за весь этот долгий день.

— Но здесь приготовлены комнаты для вас обеих, — машинально поклонившись в ответ, сказал майор, несколько растерянный столь внезапным уходом. — Вы будете в полной безопасности, вы мои гости…

— Ну что ж, мы с удовольствием принимаем ваше предложение, — сказала Александра, удерживая Валентину.

— Если позволите, я провожу вас, — сказал де Ламбаль.

Они поднялись по лестнице и остановились перед двумя смежными уютными спаленками, в каждой из которых жарко горел камин, поскольку ночи уже были морозными. Майор поцеловал женщинам руки.

— Доброй ночи, графиня, — сказал де Ламбаль.

— Доброй ночи, — ответила Валентина, а Александра вдруг взъерошила ей волосы.

— Ступай спать, моя маленькая. Я приду попозже, посмотрю на тебя спящую…

Валентина, не способная уже ни о чем думать, закрыла за собой дверь. Майор и Александра остались в коридоре одни.

— Я не привыкла терять время, майор, — сказала негромко Александра. — Думаю, вы также.

Он придвинулся к ней, и вдруг что-то остановило его.

— Вы крайне независимая женщина, — сказал он задумчиво. Потом он медленно обнял ее за плечи и, притиснув к двери ее спальни, крепко поцеловал в губы. Его натиск был столь мощным, что она вся задрожала…

— Да, вы независимы, — продолжил он чуть позже, — но и я таков. Я могу захотеть, чтобы вы стали моей любовницей. Но я предпочитаю сам проявлять инициативу в таких делах.

— Тогда вы потеряете эту возможность навсегда, — сказала она. — Мы никогда не встретимся больше.

Он взял ее руку и, повернув, нежно поцеловал в запястье.

— Если вы так неразумны, что поедете в Россию, я могу оказаться таким же глупцом и поехать с вами. Поверьте, графиня, я вижу две совершенно очевидные вещи… Первая — то, что мы отправляемся в эту поездку вдвоем, а вторая — что мы станем любовниками. Никто и ничто не сможет помешать этому. Доброй ночи.

Пятого ноября пошел снег. Резко похолодало, и вся французская армия сразу превратилась в одно озябшее существо. К голоду и непрекращающимся атакам казаков добавился еще один враг — мороз. Армия отступала на Смоленск, где ожидало подкрепление с запасами пищи и пороха. Само созвучие Смоленск стало словно чудесным талисманом, несущим надежду на теплый кров и горячую пищу. Кавалерия, лихо пересекшая Неман четыре месяца тому назад, теперь еле пробиралась по глубокому снегу, в котором лошади вязли по самое брюхо. У пехоты не хватало теплых шинелей и сапог. Только штаб Наполеона во главе с самим императором мог передвигаться в таких условиях: лошадей подковали специальными подковами для хода по льду, без ведома самого Наполеона. Он бы не позволил для себя таких поблажек. Император и без того был в ужасном настроении. Армия отступала через Бородинское поле, где все еще не были прикрыты снегом трупы убитых товарищей, и вид этого страшного поля очень ударил по боевому духу войска. Даже некоторые из ветеранов не могли сдержать рвоту от запаха разлагающихся трупов… Бои продолжались, но для де Шавеля, следующего в санитарном обозе, это значило не более, чем дальний грохот канонады или мелкая трескотня ружейной пальбы. Списки погибших все разрастались, особенно после кровавой стычки у Вязьмы, где русские одержали верх над арьергардными отрядами наполеоновской армии. После этого де Шавелю пришлось идти пешком рядом с санитарным фургоном, поскольку его место было занято вновь раненными. Колонна несчастных, в которой он ковылял, ежедневно оставляла на дороге павших, изможденных людей в красных мундирах, словно иссохшая осенняя ветвь роняла на снег мертвые багряные листья. Он продолжал носить оружие, как и многие другие ходячие раненые. Они пытались оказывать сопротивление при ночных налетах казаков. Еще опаснее были нападения крестьянских партизан, чьего приближения никто вообще не мог услышать, — так хорошо они знали местность. После этих атак оставались только убитые, с которых была стянута теплая одежда и снято оружие. Командовал арьергардом маршал Даву, но и он был бессилен организовать серьезное сопротивление, потому что люди были смертельно измучены и не могли противостоять свежим силам, подтянутым русскими с Кавказа.

Пасынок Наполеона Евгений Богарнэ подоспел к одной такой стычке со своими двумя дивизионами и по возвращении сообщил императору, что видел, как сражаются раненые без руки, без ноги, без правого глаза… Действительно, де Шавель и Бофуа, оба инвалиды, залегли за большим бревном, ведя огонь по русским, пытавшимся охватить в кольцо главные силы Даву. Бой шел в лесу. Первую атаку удалось отбить, но повторная вынудила французский арьергард отступить.

— Молите Бога, чтобы у них не оказалось в запасе кавалерии, — сказал де Шавель измученному Бофуа.

— Они бы уже давно пустили ее в ход, — отвечал Бофуа, перезаряжая свой пистолет и мучительно трогая повязку на своей искалеченной голове. Его здоровый глаз выглядел воспаленным фурункулом; он схватил какую-то заразу во время этого изнурительного похода.

Бофуа был человек простой, говорил он в основном о своей жене, любовнице, домашних делах, да еще в таком сентиментальном духе, которого де Шавель терпеть не мог. Он постоянно следовал за де Шавелем и постоянно повторял всем его шутку о том, что вместе они составят одного полного солдата, словно лучшей остроты он в жизни не слышал. «И вот он мне говорит: вместе мы будем как один полный солдат: тебе добавится правый глаз, а мне — правая рука! Здорово, правда? Это еще тот парень, наш полковник! Будьте покойны, он еще станет маршалом!»

— Мне кажется, они возвращаются, — тревожно сказал де Шавель. — Нам надо скорее собраться всем вместе, мы слишком многих потеряли… Да, это они! Там, там, ниже, Бофуа!

Русские неслись в атаку стремительно, это была их манера боя — наступать бегом, крича хриплыми голосами что-то дьявольское, жуткое. Де Шавель стал стрелять по первой цепи русских, раздались другие выстрелы рядом с ним, и цепь русских поредела. В ответ тоже засвистели пули, с тупым стуком бьющиеся в стволы деревьев и вздымающие фонтанчики снега при попадании в землю. То здесь, то там слышались крики, когда пуля попадала в живую цель, но Бофуа свалился молча, когда пуля, попавшая точно в середину повязки, снесла ему полголовы, и на снег шмякнулась кровавая каша из мозгов и костей… Русские протрубили отход сразу же вслед за этим. Де Шавелю не нужно было много времени, чтобы понять, что Бофуа мертв. В госпитале в Москве он рыдал над умершим мальчиком, с которым не обмолвился и словом. Здесь же он даже не прослезился над Бофуа. Де Шавель люто завидовал ему, хотя они и казались друзьями… Вытащив оружие Бофуа, де Шавель попытался пристроить его к себе на пояс. Действуя одной левой, это было непросто. Но нельзя было оставлять ничего на поживу русским, и к тому же у французов уже ощущался недостаток оружия. Потом де Шавель привалился к дереву и позвал товарищей. Они соорудили бивуак, и де Шавель заснул сразу же, как это стало возможно. Он был настолько слаб, что не смог себя заставить съесть перед сном хотя бы жидкую похлебку, которую сварили на костре.

Он предпочел бы умереть, как Бофуа, в бою, чем оставаться жить ничтожным обрубком. Но то, что он выжил, было, по существу, временной отсрочкой. Будут впереди еще сражения, в которых он легко может пасть, но перед тем ему представится, может быть, шанс ощутить эту ни с чем не сравнимую дикую, зверскую радость при виде сраженного им врага… Ему приснилось, что у него есть обе руки, и будто он вернулся в лес, чтобы предать земле тело Бофуа.

Стояли невообразимые морозы. Холод обжигал лицо и руки. Смоленск, прибытия в который все ожидали с таким нетерпением и надеждой, оказался совершенно бесполезным в качестве укрытия: он был засыпан снегами, лишен дров и запасов пищи, постоянно подвергался атакам русских — и в конце концов поступил приказ его оставить. Войска резерва, оставленные там, успели съесть все припасы, и уцелевшие после Бородина измученные солдаты готовы были растерзать этих мерзавцев, отсидевшихся в относительном покое и жравших за троих. В сложившейся ситуации в армии невозможно было поддерживать даже минимальную дисциплину. В доброй половине домов вообще не осталось жителей, двери остались распахнутыми, и там гулял зверский холод. Артиллерийские обстрелы русских тоже разрушили немало зданий. Ничего не оставалось, как отступать под ударами превосходящих сил русских, ведомых упрямым Кутузовым.

Наполеон повелел Нею командовать арьергардом, и, назначая его на это самое трудное место, он вполне учел особенности характера маршала. При самом Наполеоне остался отряд из шести тысяч всадников, которые вынуждены были противостоять сорока тысячам казаков генерала Платова, подошедшим с Кавказа. Среди людей императора были и искалеченные, вроде де Шавеля, но других уже трудно было найти.

Когда оставляли Смоленск, стояли трескучие морозы, Французы шли, полуслепые, сквозь слепящую снежную метель, обмотанные поверх мундира чем попало — кто шубейкой, а кто и просто женским салопом… Некоторые счастливчики носили снятые с убитых казаков теплые сапоги и меховые шапки, другие сдирали одежду с павших товарищей… Отмороженные пальцы на руках и ногах не вызывали ни у кого удивления. Люди шли из последних сил; когда эти силы кончались под давлением голода и мороза, они просто ложились на снег и отдавались Смерти. Де Шавель наблюдал ужасную сцену: одна из лошадей свалилась на снег в предсмертной агонии, и сразу же на нее набросилось солдаты, которые стали рвать от нее, еще живой и брыкающейся, куски горячего мяса с кожей…

Пили исключительно растопленный снег, впрочем, иногда удавалось попить конской крови, а еще ходили слухи, что в войске появились каннибалы. И все-таки они бились за каждую пройденную милю этого немыслимого похода, и везде с ними был маршал Ней. Маршал делил со своими бойцами хлеб и холод, и это неизъяснимым образом подбодряло тех, кто совсем уже потерял надежду. Как-то раз Ней производил смотр арьергарда, чтобы отобрать из санитарного обоза тех, кто способен был держать оружие, и, встретив де Шавеля, обнял его:

— Дорогой друг, а я уже думал, вы погибли! Как я рад вас видеть — ну как, вы здоровы?

Де Шавель только кивнул. Он с трудом узнал маршала Нея в человеке с серым лицом, в измятой шапке, с поседевшими кудрями под нею… Де Шавель не видел, однако, как разительно переменился он сам. Лицо его иссохло, глаза запали, многодневная щетина покрывала щеки. Мундир болтался на его исхудалом теле, словно на вешалке. Даже папаха у него была снятая с убитого казака. Саблю он держал в левой руке.

— Пока еще жив, мой маршал, — сказал он. — Пока еще могу идти и даже сражаться. На моем счету один или даже двое — в бою под Вязьмой!

— Верю, — сказал маршал, обнимая его за плечи. — Приходите ко мне сегодня на огонек, полковник. Не могу вам ничего особенного предложить, но у меня есть кой-чего перекусить и выпить.

Ней пошел дальше, иногда останавливаясь и заговаривая с людьми, которых он знал лично. Это всегда поднимало боевой дух войска, он знал это, и сейчас было так же.

— Мы справимся, — вдруг сказал кто-то. — Мы удержим тылы императора, пока с нами этот Красномордый!

Ней умел поднять людей, в которых уже не оставалось ни сил, ни надежды. Он умел быть насмешливым, суровым, даже безжалостным, когда это требовалось. Его обаяние было столь велико, что никто не замечал его усилий. Люди поняли и приняли тот факт, что им надлежит прикрывать тылы императорской гвардии, чтобы дать ему уйти на территорию Польши, это стало задачей, понятной и близкой каждому солдату. Арьергард может присоединиться к своим товарищам только у Березины, где будет переправа на польский берег.

— Ну, так каково же наше положение, сударь? — спросил де Шавель, сидя в палатке у Нея. Он съел немного солонины и бобовой похлебки, а также выпил коньяку, которым Ней с ним поделился по-братски. Двое других офицеров, столовавшихся вместе с Неем, остались голодными и глядели на де Шавеля неприязненно. Но главное — де Шавель впервые за много дней сел возле открытого огня и наслаждался теплом. Снег прекратился. Ночное небо расчистилось, и стали видны большие, как будто новые звезды… На белой пустоши, где раскинулся французский бивуак, горели другие костры, и все они были окружены кучками мерзнущих людей. Некоторые прикрывали себя ветками, другие большими одеялами…

Ни одна ночь не обходилась без атаки казаков, и поэтому Ней обошел все посты перед тем как отправиться спать. Потом он вернулся, взял бокал и взглянул на де Шавеля сквозь красное вино.

— Дружище, вы ведь спрашивали про наше положение? Я могу вам сказать, что нас прижимает к Березине Кутузов, которому помогает Чичагов, пришедший с юга. Шварценбург не способен со своими австрияками остановить Чичагова. Я уже много раз говорил императору, что австрияки нам бесполезны, слышите, бесполезны! Они нас ненавидят! Что тут говорить! Эта шваль Шварценбург дал русским отрезать нас от южного крыла! Что может быть гнуснее этого! Либо он не полководец, либо он предал нас!

— Если русские части соединятся именно там, где император собирается пересечь Березину, то на что же он надеется? — задумчиво спросил де Шавель.

— Таков план, — заявил Ней, откусывая большой кусок от ломтя черного хлеба, продолжая говорить с полным ртом. — Это как три стороны треуголки. Вот здесь Чичагов, тут — Кутузов, а в основании треугольника — казачьи войска Платова. Они рассчитывают зажать императора между своими частями до того, как он успеет пересечь Березину. Но им это не удастся. Наполеон не новичок и не позволит так себя провести. Даву отбивает атаки с одной стороны, а мы — с другой; мы связываем русских до тех пор, пока Наполеон с основной частью войска не выйдет в Польшу. Я не беспокоюсь за него. Мы сделаем это как надо. Там, в бутылке, еще остался коньяк, — дайте-ка ее сюда, Дюкло!

Он разлил коньяк по стаканам для де Шавеля и двух других офицеров, себе — в последнюю очередь.

— Только дай Бог, чтобы не похолодало, — вдруг сказал он. — А то каждый день мы теряем чуть не по сотне замерзшими. А сколько из ваших раненых способны сражаться, полковник? Сейчас на счету каждый, кто сможет держать оружие!

— Не так уж их много, сударь, — ответил де Шавель. — Лишь человек пятьдесят способны поднять мушкет и выстрелить из него. А впрочем, и того меньше. Но я сам завтра сделаю все, что могу.

— Вряд ли вы сможете сами драться, — вмешался Дюкло. Он слышал о том бое, который вели инвалиды, но считал это невероятным. Вся эта кампания состояла из каких-то мистических обстоятельств и чрезвычайных поступков… Де Шавель повернулся к Дюкло, и глаза его блеснули нездоровым блеском, с сумасшедшинкой. Дюкло подумал, что полковник и верно помутился в рассудке. Да они и все уже не в своем уме, так и готовы подставить себя под пули…

— Смогу, — хрипло сказал де Шавель. — Хоть у меня осталась одна рука, я владею ею получше иных штабных, которые с двумя-то не знают, что делать!

Он отвернулся от Дюкло, весь дрожа от обиды и холода… Он никак не мог согреться.

— Завтра я соберу этих людей вместе, — сказал он, вставая. — Тех, кто доживет до завтра.

Он неуклюже, по-жучьи поднялся; не до конца освоившись с отсутствием правой руки, было все еще трудно удерживать равновесие при ходьбе. Но никто в палатке не решился помочь, такой злостью от него веяло. Обернувшись, он молча отдал честь маршалу, сверкнул глазами на Дюкло и вышел. Он ночевал в щелястом фургончике вместе с двумя другими офицерами. У одного из них, польского улана, была гангрена ноги, а у другого вся спина была изорвана в клочья шрапнелью и гноилась. Когда де Шавель лег между ними, улан, превозмогая боль, привстал и отвернул с лица край шинели.

— Что вам сказал маршал, полковник? Что новенького — для нас?

— Только хорошее, — коротко сказал де Шавель. — Он полон надежд. Давайте спать, Ракович, пока не слышно чертовых казаков…

— Я бы проспал вечность, — пробурчал поляк, — да эта гниющая нога не очень-то мне дает спать.

Налет казаков случился в четыре часа ночи и вызвал потери с обеих сторон. Когда рассвело, де Шавель, верный обещанию, осмотрел раненых и насчитал восемьдесят человек, способных еще сражаться. Однако назавтра казаки напали снова, и из этих восьмидесяти в строю осталось всего двадцать. Всего же в арьергарде под началом Нея было только триста человек. Большие силы русских, которых ранее Даву отбросил назад, чтобы освободить проход Наполеону, теперь перегруппировались и готовились к удару по арьергарду французской армии. Их было около шестидесяти тысяч, и они стояли на пути от Орши к основной части наполеоновской армии, отсекая арьергард. С другой стороны давили казаки Платова. Наполеону удалось избежать этой ловушки. Ней со своим небольшим отрядом шел прямо в нее.

В городе Борисове стоял французский гарнизон. Он охранял мост через замерзшую Березину, по которому должны были пройти французские войска. Армия уже подходила от Орши. Командование гарнизона охотно пропускало возвращавшихся из России жен и подруг офицеров, которые прошли с армией до Смоленска, где их отправили назад. Однако в обратном направлении — в Россию — практически не было движения, разве что обозы с оружием и кормом. Но и они давно уже не появлялись, и тем более не находилось охотников по своей воле ехать на зиму в морозную Россию. Поэтому комендант не поверил, когда ему доложили, что санная карета с двумя дамами и французским офицером ждет разрешения на въезд в Россию. Вестовой, однако, настаивал:

— Да нет же, мсье, этот человек назвался майором де Ламбалем, он имеет с собой письмо министра иностранных дел Марета из Вильно, со всеми гарантиями. Я их не пропускал без вашего на то позволения, а он накинулся на меня как сто чертей! У одной из женщин, что едут с ним, язык тоже на привязи не болтается! Ругается, как драгунский сержант! Жуткая особа! Так вы будете говорить с ними, мсье?

— Будь они все прокляты! — Комендант чертыхался до самого моста. Если у этих людей действительно письмо от министра, их придется пропустить. Конечно, бумаги могут быть подложными, если они, к примеру, шпионы. Ну, коли они задумали обвести его вокруг пальца, у них ничего не выйдет. Сани стояли на противоположном, польском берегу. Комендант проскакал прямо по льду, на скаку заматывая шлем теплым капюшоном. Дул пронзительный ветер, небо налилось свинцом и сыпало снежной крошкой. «Да, — подумал комендант, — нашему гарнизону еще повезло — осень провели в тепле и при провианте, а стрелять приходилось изредка только в партизан. Но какой болван станет сейчас ехать туда, в глубь России?»

Сани были отличные, почти роскошные, лошади тоже отменные — широкогрудые, с мощными ногами. Да и слуги сидели на своих скаковых молодцевато. По всему было видно, что путешествовать собрались люди серьезные.

Поль де Ламбаль вышел из экипажа и поджидал скачущего к нему коменданта. Он переминался с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть, и говорил через плечо с графиней, высунувшейся из приоткрытой двери экипажа.

— Оставьте переговоры на меня, графиня. Разговаривать с охраной всегда надо тактично…

Разговор у де Ламбаля действительно занял не много времени. Майор представил свои бумаги и письмо от Марета. Конечно же, он не упомянул о том, что Марет при даче этого письма сказал: «Это безумная авантюра. Война нами проиграна, и что будет со всеми нами… Такой неслыханной глупости я от вас не ожидал. Ну да ладно, отправляйтесь, если вам угодно попасть под русскую пулю…»

Двадцативосьмилетнему коменданту оставалось жить всего четырнадцать дней, но он считал себя бессмертным, а этих сумасшедших людей — самоубийцами. Его кругозор и боевой опыт ограничивались ежедневными разъездами в пределах маленького Борисова. Он был очень доверчив, несмотря на напускную серьезность.

— Вы можете ехать, майор, — сказал он де Ламбалю. — Но могу я вам задать один вопрос напоследок?

— Валяйте, — сказал майор. — Но я не обещаю вам ответить.

— Какого черта вы отправляетесь в Россию сейчас, когда все только и стремятся покинуть ее как можно скорее?

— Мы едем в армию, — отвечал майор. — Я думаю, император где-то на полдороге отсюда до Смоленска. Мы едем на поиски друга. Этот ответ вас удовлетворяет?

— Майор, после трех с половиной месяцев, проведенных здесь, я способен поверить во что угодно, — вздохнул комендант. — Держите путь на Оршу, если вы вообще сможете разглядеть что-нибудь в этой снежной карусели. Я могу сказать вам только следующее: самое разумное, что вы можете сделать, — это оставаться здесь и ждать подхода сюда армии. Русские наступают на плечах Наполеона. Они давят со всех сторон и сзади — особенно. Мы сами все время ожидаем нападения, будучи в тылу. Если вы туда сунетесь, то вас всех перестреляют.

— Так мы можем ехать или нет? — спросила женщина, выглядывавшая из саней. Ее тон показался коменданту издевательским, но женщина была вообще-то хороша собою, в монгольском стиле, и комендант покраснел.

— Да, если у вас достанет мозгов! — грубовато ответил он.

— Тогда, ради всего святого, вперед! Майор, садитесь! Гони лошадей, Януш, а то они примерзнут тут на месте!

Майор отдал честь, и через минуту огромный санный экипаж пронесся через мост и скрылся за пеленой снега…

— Идиоты, — сказал комендант и пришпорил коня. — Идиоты. Казаки разрубят их на кусочки, прежде чем они проедут полсотни миль.

Он, однако, скоро забыл про этих странных людей, вернувшись в свою теплую комнату с камельком…

Де Ламбаль с Александрой и Валентиной выехали из Варшавы всего три дня назад. Два дня они стояли в Вильно, где де Ламбаль вел переговоры с Маретом и выяснял обстановку на театре военных действий. Там же майор предпринял последнюю попытку отговорить Валентину от этой безумной поездки. Но Валентина, спокойно выслушав его, заявила, что она абсолютно не будет возражать, если он и Александра вернутся назад. Уговоры ни к чему не привели. Рано утром они выехали из Вильно. В дороге Валентина держалась отчужденно, хотя им приходилось есть и спать в буквальном смысле бок о бок. Как-то, когда Александра с майором остались наедине, они обсудили состояние Валентины.

— Если этот полковник погиб, боюсь, она покончит с собой, — сказал майор.

— Я этого отнюдь не исключаю, — согласилась Александра. — Но это как раз одна из причин, почему я рада вашему присутствию. Мне нужно помочь утащить ее назад в Польшу. Я молю Бога, чтобы она его не встретила! Она просто заколдована им! Такое несчастье!

— Она просто безумно влюблена, — улыбнулся майор.

— К чертям собачьим ступайте с вашей любовью! Что за глупости! — взорвалась на это Александра.

Майор, глядя на нее, только рассмеялся. С того момента перед спальней он не прикасался к Александре. Он выжидал удобного случая.

— Вы не верите в любовь, дорогая графиня, но ведь когда-нибудь это с вами случится, обязательно. И тогда вы сами будете точно ваша сумасшедшая сестра! Любовь не терпит здравого смысла!

На третий день пути они попали в снежную бурю. Вихри слепили лошадей и возницу, из-за лютого мороза к металлическим ручкам на дверцах экипажа невозможно было прикоснуться — они были словно раскалены. Даже дышать становилось трудно, и майор заставил женщин лечь на пол кареты, прикрывшись всеми имеющимися шубами. Лошади все замедляли бег, проваливаясь то и дело в сугробы, и наконец окончательно встали. Де Ламбаль, выскочив из кареты, увидел, что одна из лошадей упала на колени, а Ладислав, скорчившийся на ней, был мертв. Он замерз… Де Ламбаль стащил его с лошади, пока он не закоченел и руки еще шевелились, и уложил в кювет. Хоронить его не было ни времени, ни возможности: снег валил с устрашающей скоростью.

— Он мертв! — крикнул де Ламбаль Янушу, который сидел неподвижно на другой лошади. — А ты как, замерз совсем? Кончики пальцев чувствуешь?

— Не слишком-то я их чувствую, сударь! — простонал сквозь вой вьюги Януш. — За последние часы я изрядно подмерз. Но я еще могу гнать лошадей!

— Нет, — решил майор. — Вряд ли ты сможешь выжить после этого.

Януш действительно выглядел отвратительно, речь была замедленной, движения сонные… Еще немного, и он последует на тот свет вдогонку за Ладиславом…

— Ступай в карету, отогреешься немного! Лошадей поведу я сам! — велел де Ламбаль.

Он взобрался на место возницы и взял вожжи в руки. Ему потребовалось большое усилие, чтобы своими закоченевшими руками управиться с вожжами и заставить лошадей идти вперед. Дороги никакой не было видно впереди, вся равнина была покрыта толстым, рыхлым снежным ковром. Де Ламбаль думал только о том, как бы сохранить лошадей и не дать им остановиться, и через некоторое время перестал обращать внимание па ужасающий холод. Постепенно его внимание притуплялось, а так недолго было впасть в ледяной сон, откуда прямая дорога к смерти… У де Ламбаля во внутреннем кармане полушубка была фляга с коньяком. Он медленно потянулся за ней, но, пока шарил по подкладке, забыл, что же ему было надо… Так они проехали еще какое-то время, которое не поддавалось измерению в минутах или часах, пока постепенно буран не стал утихать, снег перестал и где-то за плотной завесой синевато-серых туч затеплилось низкое солнце… Де Ламбаль остановил лошадей, из последних сил дернув вожжи, и чуть не вывалился при этом на снег.

— Идите в тепло, сударь, я уже отогрелся! Теперь я поведу их дальше!

С неимоверным трудом, на негнущихся ногах, поддерживаемый Янушем, он добрался до двери и неуклюже залез в карету. Его подхватили сильные руки Александры. Он не знал того, что провел на этом арктическом морозе почти шесть часов… Александра стащила с него перчатки и растирала ему руки, Валентина укутывала его в большую шубу. Он смотрел в гневное чернобровое лицо Александры и обессиленно улыбался.

— Ну, вы ненормальный! Замерзнуть до полусмерти, это же невероятно! Валентина, дай мне флягу с коньяком!

Она сунула ему горлышко фляги, он глотнул обжигающей жидкости и скривился.

— Хватит, — сказал он хрипло. — Надо беречь выпивку. Она еще не раз пригодится.

Он еще не начал согреваться, но ощущение мучительного холода вокруг тела прошло. Сильная дрожь сотрясала его тело. Александра, еще раз со стоном оглядев его, бросила сестре:

— Оставь его, я им сама займусь! Сумасшедший, он хотел разделить участь моего бедного Ладислава!

Она забралась под шубу, в которую он был укутан, и принялась прижимать его тело к своему сильными, даже грубыми движениями; при этом она двигалась в четком ритме, и постепенно дрожь стала проходить. Тогда она молча и крепко поцеловала его.

Для ночлега они обнаружили полуразрушенный домишко на какой-то заброшенной ферме. Дом был сожжен во время летнего наступления Наполеона. Однако крыша была цела, и эта избушка могла все-таки послужить укрытием. Януш собрал немного хвороста, и им удалось разжечь небольшой костерок прямо на земляном полу. Для дрожащих от холода лошадей нашлось немного соломы. Сами они уселись в кружок у огня и ели суп и копченую колбасу. Януш все извинялся за то, что какое-то время отсиживался в карете, где его кутали в шубы и поили коньяком. Это спасло ему жизнь, и он благодарил своих хозяев, вовсе и не думая, что ему чуть не пришлось умереть из-за их непонятных дел… Он был человек скромный и простой и очень смущался, что он вот так запросто сидит и обедает вместе с господами. Поэтому он взял толстое одеяло и удалился в уголок спать.

— А вы подумайте, каково при такой погоде им — раненым, голодным, — вдруг сказала Валентина.

— Идиот-комендант утверждал, что армия стоит где-то у Орши. Это почти в двух сотнях верст от Борисова. Так что, если мы не попадем еще раз в буран, через пару дней мы встретим французскую армию, — размышляла Александра.

Валентина склонилась к огню, он высветил ее тонкое лицо, словно наполнил его теплым воском, и тем резче выделялись черные круги под ее глазами. Была какая-то странность в том, что вопреки немыслимым тяготам, которые она переносила, она все же оставалась очаровательной… Глядя на нее, Александре подумалось, что если даже они с майором погибнут, Валентина сама доберется до Орши, пусть ей придется идти туда пешком. Ведь и в таком состоянии, как сейчас, она продолжает неотступно думать не о себе, а о своем полковнике и судьбе французского войска…

— Как вы думаете, я найду его в Орше? — спросила Валентина у майора. Тот колебался. Было бы жестоким сейчас разочаровывать ее. Но продолжать подпитывать ее иллюзии тоже казалось не самым честным. Он чувствовал, что влюблен в Александру, но в Валентине он увидел женщину, достойную, по его понятиям, всяческого уважения. Да, этому полковнику де Шавелю повезло, если он все-таки выжил.

— Наполеон будет в Орше, — осторожно сказал он, — Следовательно, там будет и главная часть войска, прежде всего те, кто способен сражаться. Раненые, скорее всего, следуют в арьергарде. Значит, если полковник не ранен, он будет в Орше с императором. В противном случае его можно искать миль на пятьдесят позади основных частей. Я думаю, их все время атакуют русские.

— Он ранен, — сказала Валентина. — Я это давно чувствую. Он ранен, но не убит.

— Скажите, — кашлянул де Ламбаль. — А что вы все-таки собираетесь делать, если мы найдем полковника?

— Отвезти его назад, чтобы он был в безопасности. Когда человеку помогают, он везде пройдет и везде спасется. Именно этого я и хочу — помочь ему вернуться домой.

— То есть ты хочешь привезти его в Польшу, если он жив и если он не откажется с тобой ехать? — переспросила Александра. — Просто сказать!

— Если он жив и невредим, я последую за армией и буду ждать его… — тихо добавила Валентина. — Поверьте, он для меня равнозначен моей жизни. Неважно, если он не полюбит меня, и я не могу от него этого требовать. Он может без меня, а я без него — нет. У меня не осталось стыда, я только боюсь за него. И я последую за ним на тех условиях, которые он предложит. Вот и все. Может быть, вы не совсем меня понимаете. Но больше мне нечего сказать.

— Отнюдь, как раз теперь мне ясно! — воскликнула Александра. — Я думала, что все это наполовину фантазии, наполовину наивные желания… Теперь ясно, что это форма настоящего сумасшествия. Не знаю, какой лекарь тебе поможет… Не прекратить ли нам эти бесплодные разговоры — по-моему, давно пора спать!

— Тут осталось немного соломы, — сказал майор. — Я возьму шубу и посплю здесь на полу, а в вашем распоряжении — экипаж.

Валентина заметила, как майор с ее сестрой обменялись быстрыми взглядами. Она встала, сказав:

— Я пойду. Мне холодно, и я ужасно устала. Доброй ночи, майор!

Он встал и поцеловал ей руку. Валентина вышла.

— Доброй ночи, мадам. А вы? — обернулся он к Александре.

— Я еще посижу, если позволите, — заявила Александра. — Вы можете ложиться, если хотите.

— Нет, отчего же, я посижу с вами, — ответил майор. Он сел поближе к ней. Александра отодвинулась.

— Я хочу выпить, — сказала она.

— Вы слишком много пьете! — Майор вытащил флягу, горестно поболтал ею, вздохнул и опять спрятал в полушубок. — А почему вы поцеловали меня сегодня? — спросил он, надламывая мелкие хворостинки и бросая в подпрыгивающий огонь.

— Чтобы согреть вас, — едко ответила Александра. — Чтобы вдохнуть жизнь в ваше слабеющее тело.

— Но мне, откровенно говоря, показалось, что это поцелуй любви…

В темноте ее лицо придвинулось к нему, словно рассматривая что-то, и отдалилось опять.

— Любовь, любовь, — проворчала она. — Вы обожаете это слово. Но мне неизвестно его значение!

Они легли рядом на охапку соломы, близко-близко друг к другу и наконец занялись любовью. Потом они оба заснули от глубочайшего наслаждения, а чуть позже проснулись, снова одновременно… Он накрыл их замерзшие тела шубами и лег на нее сверху, не столько в знак обладания, но просто чтобы сохранить тепло…

— У меня было много мужчин, — прошептала она.

— Это не играет существенной роли, — усмехнулся он. — У меня тоже была куча женщин.

Она тихонько засмеялась своим грудным, тягучим смехом и обвила его шею своими нежными руками, обнажив теплые и гладкие подмышки.

— Да, — шептала она, — но сейчас все по-другому… Разве нет? А что ты чувствуешь?

— Да, — согласился он. — Все по-другому. Так бывает, когда занимаешься любовью с тем, кого действительно любишь. Значит, ты не любила тех, других, которые были раньше… Я думаю, ты многих из них просто слегка отпугивала. А я люблю тебя. Впрочем, ты ведь навряд ли скажешь, что любишь меня?

— Отчего же? — вдруг тихо и твердо сказала она. — Я люблю тебя. Я так тебя люблю, что готова была убить тебя за то, что ты чуть не замерз насмерть сегодня… Я могла тебя ударить — так я была зла…

— Знаю, — вздохнул он, тихонько посмеиваясь. — Такое уж ты кровожадное создание, кровожадное, но чертовски обольстительное… Я без ума от тебя. Но, Боже мой, почему мы не лежим в порядочной постели, в тепле и уюте, вместо того чтобы валяться здесь, как пейзане…

Он, зевнув, поцеловал ее. Все тело его ныло, не столько от усталости, сколько от глубокого, почти невыносимого наслаждения, полученного от этой женщины. Александра поцеловала его в ответ, жарко, жадно, но с нежностью, которая была невероятно приятна в такой жесткой женщине… Она его любила, любила до беспамятства. Никто из мужчин и близко не мог сравниться с ним в постели. Они были призрачны, те, другие, а этот настоящий, сильный… Кто у нее был? Соседи-помещики, которые все поглядывали по сторонам, боясь поместного скандала, или дворовые люди, которых она затаскивала к себе в постель, от скуки иногда сама секла розгами в спальне и которые удалялись, испуганные, как только надоедали своей госпоже. Все это имело мало отношения к той любви, которую она сейчас испытывала.

— Поль, — прошептала она. — Уже светает…

— Вижу, — пробормотал он. — Я знаю, нам с рассветом надо отправляться.

— Я чувствую что-то, Поль… Это возникло у меня еще в Варшаве… Не могу тебе объяснить на словах…

— Не надо объяснять, — ответил он. — Я тоже это чувствую. Мы не выйдем из этой истории живыми. Но не обращай внимания, детка. Это, в сущности, не так важно. Важно то, что мы наконец вместе.

— Надеюсь, что мы найдем его, этого де Шавеля, — сказала она. — Я хочу, чтобы она была с ним счастлива. Так счастлива, как я счастлива сейчас.

Уже не оставалось времени заново разжигать костер. Они позавтракали хлебом и сухими фруктами, запивая холодной водой. Через час после восхода солнца их сани отъехали от избушки по дороге на восток, в направлении Орши.

У Нея оставалась одна возможность, кроме капитуляции, — атаковать. На высотах у Красной ему противостояло шестьдесят тысяч русских с артиллерией и конницей. Ней, собрав своих людей, сказал им, что либо они пробьют себе дорогу, либо погибнут. Третьего не дано. Удивленные русские заслышали французский сигнал к атаке, и началась битва, которая продлилась до самого вечера. Трижды за этот день гром орудий стихал, и от Кутузова подъезжали парламентеры, уговаривая французов сдаться. Эти предложения были отвергнуты с презрением. Но пробиться было невозможно. К вечеру оставшиеся в живых дрались уже с помощью штыков и сабель, поскольку ружейные патроны кончились. Де Шавель и его сосед по санитарному фургону, гренадерский офицер, прятались под упавшим деревом. Они не разговаривали, чтобы не тратить впустую силы, — за весь день они и макового зернышка не съели. Их третий товарищ, польский улан, исчез, и они, конечно, забыли о нем в сражении.

— Все кончено, — наконец пробормотал гренадер. — Будь что будет. Будь я проклят, если сдамся этим свиньям, но я буду трижды проклят еще скорее, если могу поступить как-нибудь иначе. Я остаюсь сидеть здесь, тут нет ветра и довольно мило. Может быть, мне удастся заснуть…

— Я не хочу умирать, — простонал де Шавель. — Еще не время. Не хочу умирать под деревом в лесу, как собака. Вставай, черт тебя дери! Вставай и помоги мне подняться. Если я смогу, я найду Нея!

Они плелись потихоньку сквозь снежные синие сумерки, когда вдруг им повстречался солдат.

— Идите направо! — крикнул он им. — Вас ждет маршал! Всем приказано идти туда!

Ней стоял среди своих оставшихся людей. Они сбились вокруг него, как овцы сбиваются в кружок поближе к пастуху при виде волков. Лица стоящих в передних рядах освещались кровавым пламенем мечущегося под ветром костра. Их было немного, все остальные потерялись в бескрайних ледяных просторах, как призраки…

— Мы не можем прорваться, — говорил Ней осипшим, натруженным голосом. — Мы можем драться до тех пор, пока нас всех не перебьют, или же мы можем воспользоваться темнотой и повернуть назад. За спиной у нас Днепр. Если мы продвинемся немного на север, то найдем там переправу, и тогда мы окажемся у Орши раньше русских.

— Я не хочу идти назад! — раздался слабый злобный голос из глубины молчаливых рядов. — Не хочу снова отмеривать этот путь, по которому мы пришли сюда!

— Если вы не хотите идти, я пойду один! — крикнул Ней. — Мы не собираемся сдаваться, и мы не хотим умирать. Нам надо соединиться с армией императора, и только так мы спасемся! Мы отправимся в путь через полчаса.

Всю ночь русские видели горящие костры во французском лагере и пребывали в полной уверенности, что наутро бой возобновится. Однако поутру, когда передовой русский отряд ворвался в лагерь противника, там никого не оказалось. Ней отошел под покровом ночи, причем сумел увести и санитарные фургоны. Русские пустились по следу, который был обозначен мертвыми, оставшимися на дороге, но в это время французский арьергард уже переходил Днепр по льду.

Дюкло, обернувшись назад, увидел полковника де Шавеля, в изнеможении сидящего на берегу. Гренадер, который шел вместе с полковником, пал на дороге, и последнюю милю де Шавель шел один, шатаясь, как пьяный, от истощения и усталости. На берегу ему стало плохо. У него больше не было сил. Дюкло вернулся за ним, взвалил его на плечи и с трудом потащил по неровному, коварному льду, качаясь и падая от тяжести почти бесчувственного тела, повисшего на нем. Когда они перебрались на безопасный берег, Дюкло перекинул левую руку де Шавеля через свою шею и волок его так еще почти до вечера. Дюкло было всего лет двадцать пять. Он начинал свою военную карьеру в боях против русских и австрийцев при Эйлау и Иене, которые после русского похода могли показаться просто детскими забавами. В битве при Аустерлице Дюкло впервые подумал о том, что Наполеон — человек, который никогда не потерпит поражения в бою, и весь мир будет брошен императором к ногам Франции. В русской кампании он был ранен у Вязьмы, но это была только глубокая царапина от пули, и она быстро зажила. Он дрался всю войну, не жалея своего живота, в подражание самому маршалу Нею, которого он боготворил. Но сейчас он чувствовал одно только: ему надо было спасти де Шавеля, этого железного человека, который вышел в бой, имея только одну руку…

Если бы сейчас от Дюкло потребовали делать что-либо еще, а де Шавеля бросить, он, вероятно, сошел бы с ума и начал бы стрелять. Его колеблющийся разум сосредоточился только на одноруком полковнике. «Бросьте меня!» — несколько раз просил де Шавель, но Дюкло, свирепо глядя на него, продолжал тащить. «Я не допущу, чтобы вы погибли, после всего, — отвечал он. — Вы дойдете до Орши. Мы все дойдем до Орши». Он заботился о полковнике, как о малом ребенке, притаскивал ему скудные лакомства, раздобытые невесть где, накинул на него поверх полушубка свой собственный плащ. Ней как-то поинтересовался, куда девался его штабной офицер Дюкло, и когда ему сказали, чем тот занят, Ней велел оставить Дюкло в покое. Ему часто приходилось видеть, как в тяжелых походах люди сходили с ума, но сумасшествие в форме исступленного, фанатического выхаживания умирающего товарища Ней вполне мог извинить.

Граф Теодор Грюновский выехал из Варшавы по совету своего покровителя, графа Потоцкого. Совет был дан в столь резкой форме, что скорее напоминал приказ. Дело с судом над его женой и казнью расстроилось самым невероятным и неприятным образом. Потоцкий намекнул к тому же, что дурацкая казнь слуги Грюновского, предваренная довольно долгой поркой розгами, оттянула время и дала Валентине ускользнуть. Потоцкий сделал вывод, что Грюновскому, с его плачевной невезучестью и садистскими наклонностями, лучше скрыться на время во Львове, подальше от гнева польской публики и возвращающихся озлобленных французов. Исход самой войны уже не вызывал сомнений. Наполеон стремительно отступал из России, и его личная безопасность тоже, в сущности, была под вопросом. Те в Польше, кто был лоялен Наполеону и оказывал ему поддержку, теперь могли попасть в большую опалу у русского царя, который явно будет претендовать на овладение Польшей. Многие члены Высшего Совета Герцогства Варшавского уже спешили переменить свои пристрастия и один за другим ездили на поклон к Адаму Чарторыскому, который теперь был, что называется, на коне. Впрочем, были и такие, что, не желая смотреть реальности в глаза, все еще держались за Наполеона, утверждая, что это отступление не будет продолжаться вечно и что самой Польше ничто не грозит, пока ее защищает император Франции. И все-таки, взвесив резоны, Грюновский уехал к себе в поместье от греха подальше. Он провел там уже около месяца, когда вдруг обнаружил среди слуг какое-то очень знакомое лицо. Подойдя, он притянул женщину к свету и увидел плоское широкое лицо Яны, служанки Валентины.

— Что ты здесь, чертовка, делаешь?! — пораженно воскликнул граф. — Ты же была с моей женой в Чартаце! Как и зачем ты приехала сюда?

— Я уехала оттуда, как только графиня покинула Чартац, и сама, — кланяясь, отвечала Яна. — Я не желала оставаться там. Я простая баба, ваше сиятельство, но я знаю, что такое холопский долг. Я принадлежу вам, господин. Я вернулась, чтобы служить своему хозяину.

Граф недоверчиво вглядывался в ее лицо, ища в нем коварство, которого не было и в помине, и неожиданно, усмехнувшись, решил, что девка говорит правду. Какие еще могли быть у нее причины вернуться? Могла бы стать обычной городской шлюхой в конце концов…

— Умоляю вас, господин, — продолжала Яна, еле сдерживая слезы. — Позвольте мне остаться. Здесь мой дом, и здесь мой хозяин.

— Ну что ж, — сказал граф. — Пожалуй, я оставлю тебя. Но за то, что ты не донесла мне о порочных намерениях моей жены, получишь сперва десять розог!

Яна склонила голову. Ее плоское лицо, казалось, было лишено всяческих чувств.

— Как велит господин, — прошептала она.

Яна успела подзабыть, что такое розги, — ее не пороли с момента, как в доме появилась Валентина. Яну положили в людской комнате на лавку, задрали на голову юбки, и два здоровых мужика изо всех сил стегали по голой спине и заду пучками длинных, в руку, березовых прутьев. После розог Яна два дня отлеживалась спиной вверх, пока не поджили саднящие рубцы. Но жгучая боль от хлестких ударов только укрепила ее в мысли, что надо было вернуться. Иначе, останься она в Чартаце, в отсутствие своей хозяйки и графини, ее мог бы запросто выловить граф и тогда-то уж казнить насмерть. И потом, она видела, как лихо зарубили слуги графини графского соглядатая на скотном дворе. Уже здесь слуги Грюновского рассказали ей историю (которая человеку мыслящему показалась бы недостоверной), как Валентина была схвачена, почти что казнена, но бежала. Она все думала об этом, покуда ее секли, и, содрогаясь от ударов, все же благодарила Бога, чья милость бесконечна. Ведь она все-таки осталась жива! И все-таки она достигла своей цели и вернулась служить графу, как бы трудно или больно это ни было. Господь освободил ее от пьяницы и грубияна мужа. И она с Божьей помощью освободит Валентину, свою бывшую хозяйку, от ее супруга и супружеского долга. Бутылочка со средством для этого лежала у Яны на дне ее крестьянского мешка, заботливо завернутая в отдельную тряпочку.

В пятидесяти милях от Орши на санный экипаж напал казачий дозор. Де Ламбаль, взглянув в окошко, заметил вдалеке около двадцати всадников, которые на рысях приближались к карете. Их лошади невероятно быстро неслись по глубокому снегу, привычные к заснеженной степи. Майор крикнул Янушу, сидевшему на козлах, чтоб тот гнал к виднеющемуся впереди лесу.

Валентина в тревоге бросилась в объятия сестры.

— Они нас увидели, Сандра! Боже мой, они за нами гонятся!

— Не надо их злить! — спокойно сказала Александра. — Поль, велите Янушу придержать лошадей.

— Попрошу без глупостей! — отрезал майор. — Они нас всех перережут! Нам надо постараться от них уйти!

— Они забирают нас в кольцо, — прошептала Валентина, всматриваясь в заднее окошко. — Часть из них скачет влево…

— Они собираются захватить нас в клещи. Послушайте меня, Поль, остановите лошадей! — настаивала Александра. — Иначе они станут стрелять! Если они разгорячатся, их уже ничто не успокоит! Спрячьтесь под шубами и дайте мне самой с ними поговорить! Живее, это наше единственное спасение!

— Она права, — подумав, сказала Валентина. — Сандра — русская княжна, они не посмеют обидеть ее. Бог ты мой!

Казаки стали стрелять на скаку. Расстояние было еще слишком велико, но еще чуть-чуть — и пули достигнут кареты.

— Да, пожалуй, — вынужден был согласиться де Ламбаль. — У нас нет иного выхода. Но все-таки, возьмите вот это, Александра, на случай, если ваши переговоры зайдут в тупик! — Майор протянул ей пистолет. — Сам я позабочусь о Валентине… У меня нет желания наблюдать, как они будут насиловать вас обеих перед тем, как зарезать всех нас!

Александра приняла пистолет и спрятала его под накидкой.

— Ложитесь на пол! — скомандовала она. — Они уже так близко, что могут разглядеть вас в окошко. Я сама остановлю Януша.

Александра и майор мимолетно пожали руки, и Валентине стало вдруг ясно то, о чем она смутно догадывалась последние дни. Теперь было очевидно, что ее сестра и майор стали любовниками. Они так смотрели друг на друга после той ночи, проведенной ими в заброшенной избе… До того Валентина втайне гадала, так ли это. И майор ведь тоже никак не решался дать волю чувствам… Сейчас они спрятали его под несколькими шубами, и Александра высунулась наружу, крикнув Янушу, чтобы он придержал лошадей. Казаки, догнавшие карету через пару минут, обнаружили только двух богато одетых дам.

Казачий есаул спешился и подошел, держа в руке пистолет.

— Что все это значит? — высокомерно спросила Александра по-русски. — Да как вы смели преследовать меня?!

Есаул оторопело остановился. Русые волосы, выбившиеся из-под папахи, трепались на ветру. Широкое туповатое лицо выражало безмерное удивление от звуков родной речи.

— Кто вы такая? — спросил он. — Что вы делаете здесь? И почему вы от нас пытались скрыться?

— Я — княжна Шувалова, а это — моя кузина! Вы имели наглость по нам стрелять и до смерти ее напугали! Мы едем в Оршу по собственным надобностям. Уберите пистолет, сударь, иначе я за вашу жизнь не поручусь! Мы едем к нашему кузену, графу Михаилу Илларионовичу Кутузову, он ждет нас, победоносный! Вам этого достаточно?

— Да, ваше сиятельство!

Есаул имел некоторый опыт общения с аристократами несколько меньшего калибра, и уж княжну он смог бы распознать. Она говорила с ним так, словно он был ее дворовым псом, — истинно по-барски.

— Прошу меня простить, ваше сиятельство, за нашу стрельбу, но ведь мы не могли знать, что господа… гм!.. невоенные станут ездить по такой пустыне в военное время! Французских лазутчиков третьего дня здесь поймали! И я боюсь, что без высочайшего на то разрешения мне не велено будет вас пускать до Орши! Здесь неподалеку, всего верстах в пяти, наш начальник, генерал Платов. Вы бы к нему обратились, а я бы придал вам людей на охрану!

— Хорошо, — сказала Александра. — Но при встрече я объявлю генералу все, что я о вас и о нем думаю!

— И все же не осмелюсь допустить вас ехать, — упрямо повторил он. — У меня приказ, я должен ему следовать.

Есаул отдал ей честь и вскочил на коня. Он крикнул что-то своим казакам, двое из них взяли запряженных в сани лошадей под уздцы и повернули их направо, прочь от Орши. Януш сидел на козлах молча, и никто ни о чем его не спросил. Выглянув в окошко, Валентина увидела удаляющихся казаков и сказала майору:

— Вы можете подняться, но осторожно. Там впереди едут два казака!

— Что там произошло? — недовольно спросил де Ламбаль. — Я не понял ни слова!

Александра быстро шепотом объяснила ему положение, после чего он опять недовольно проговорил:

— Вы все сделали верно, но ведь мы не можем въехать к самому генералу Платову!

— Что же делать? — спросила Валентина. — Мы не можем драться с двумя вооруженными людьми, Они зарубят Януша, если он только шелохнется!

— Посмотрите и скажите мне, как далеко они скачут! — велел де Ламбаль.

— Они прямо рядом, — прошептала Александра. — По обе стороны от Януша! Ради Бога, спрячьте свою глупую голову, не то они тут же вас заметят!

— Ладно, — пробурчал майор, прячась. — Валентина, умеете ли вы стрелять?

— Н-нет… — неуверенно протянула Валентина. — Я не совсем понимаю, с чего это начинают…

— Я стреляю не хуже вас, — резко сказала Александра. — А может быть, и лучше!

Он окинул ее насмешливым взглядом:

— Ну что ж, у вас будет шанс подтвердить свое умение! Поменяйтесь местами с Валентиной. Как только я подам знак, высуньтесь из окна и пристрелите казака с вашей стороны. Я постараюсь убить своего.

Через двадцать минут он откинул с себя шубы и прильнул к окну, остро глянув на Александру.

— Их отряд уже в нескольких милях от нас, не так ли? — спросил он напряженно. — Ну так сейчас самое время! Да, сейчас!

Два выстрела грохнули почти одновременно, и оба казака завалились набок и попадали с лошадей. Лошади с громким ржанием бросились врассыпную и скоро скрылись из виду. Майор выпрыгнул из кареты и осмотрел один за другим оба трупа. Подойдя к экипажу, он поцеловал Александре руку.

— Я бы не стал вызывать вас на дуэль! — заметил он одобрительно. — Теперь я на часик-другой возьму на себя управление лошадьми, а то Януш превратится в ледышку! Мы вернемся сейчас к тому вот леску и, пожалуй, проведем там ночь. Не хотелось бы еще раз встретить ваших гостеприимных соотечественников!

— Когда же мы доберемся до Орши? — спросила его Валентина. Последний час она провела в полуобморочном состоянии. Увидев, что Александра целится из пистолета, она зажмурила глаза от ужаса. И вот теперь на снегу валяются двое убитых, один из которых на совести Александры… Впервые за все время этого опасного путешествия она почувствовала сожаление об их действиях. Она готова была перенести любые страдания и лишения, но не могла принять хладнокровного убийства ничего не подозревающих людей… Однако ни ее сестра, ни майор вовсе не казались расстроенными. Напротив, они держали друг друга за руки и смеялись.

— Так когда же мы попадем в Оршу? — повторила она.

Де Ламбаль поморщился.

— Вероятно, завтра к вечеру, или, в крайнем случае, на следующее утро, — неохотно ответил он. — Это зависит от того, будет ли еще снегопад и не встретим ли мы еще раз казаков на своем пути. То есть, строго говоря, через день-другой.

— Мне кажется, лучше ехать вперед, — сказала Валентина. — Было бы безопаснее добраться до расположения французской армии. А вы не собираетесь хоронить их?

— Кого? — удивленно переспросил майор. — Этих двоих? Нет, таких, смею сказать, нежностей им от нас не дождаться! Но не беспокойтесь, дорогая. Снег укроет их лучше всякого покрывала, и уж наверное поглубже, чем мы сможем закопать их в такой замерзшей земле! Януш! Спускайся с козел, поедешь внутри кареты!

— Но я хочу ехать прямо на Оршу, — настаивала Валентина.

Александра раздраженно накинула на себя шубу.

— Успокойся, маленькая, в жизни твоего полковника один день раньше или позже ничего не изменит! Скорее всего, его там и нет, если он вообще жив! Подумай же хоть немного о нашей жизни — моей и майора, — если уж тебе безразлична собственная!

Впервые в голосе Александры зазвучал металл в разговоре с сестрой, но уже в следующую минуту она обняла Валентину со словами:

— Ну, прости меня, маленькая, я так боялась за Поля, что немного нервна! Но все равно нам лучше поступить так, как он говорит, не можем же мы каждый раз с такой легкостью расправляться с этими казаками!

Они провели эту ночь в лесу, набившись вчетвером в карету. Януш развел костер снаружи, чтобы согреть лошадей, и этот костерок горел всю ночь напролет, слава Богу, что не было метели. Сохранить лошадей в живых была их главная задача. Они накрыли лошадей собственными одеялами и попытались привязать их крепко-накрепко друг к другу, чтобы они не теряли тепла. Костер, конечно, мог привлечь внимание казаков, но иного выхода не было. Сами они были так измотаны, что даже не испытывали голода, и все чувства у них притупились в невероятной обстановке их рискованного путешествия. Продовольствия у них хватило бы недели на две при очень экономном расходовании. Александра предусмотрела все их потребности. Она при этом рассчитала и на дополнительного едока, которого они повезут обратно. Одним словом, еды бы хватило и на полковника.

Валентина спала недолго. Она постепенно все больше и больше замерзала за эти дни… Она, конечно, слышала, как майор и ее сестра энергично любят друг друга (и тем самым согреваются). И она плакала потихоньку, ибо человек, которого она любила, был далеко, если вообще он был жив…

На третий день они уже были в расположении французской армии в Орше, а еще через три часа их препроводили в штаб Мюрата.

Он так изменился, что Валентина не сразу узнала его. За несколько месяцев он постарел на несколько лет. Мундир висел на нем, словно он был снят с кого-то другого. Он сидел за грубым деревянным столом, но в свете золотых канделябров, и пил коньяк из горлышка бутылки. Он старательно писал меморандум императору.

— Невероятно! — воскликнул он, и усталая улыбка скользнула по его лицу. — И очень трогательно! Такие хрупкие женщины — в расположении такой усталой и грязной армии! Вы мне просто обязаны рассказать о своих приключениях!

Они были приглашены выпить коньяку, и де Ламбаль стал рассказывать о своей встрече с министром Маретом, об их проезде через Борисов. Когда он дошел до истории о том, как Александра застрелила казака, Мюрат в немом удивлении поднял брови и взглянул на Александру с выражением совершенного изумления. На Валентину он, вопреки ее опасениям, почти не обращал внимания.

— А что слышно о полковнике де Шавеле, сударь? — спросил наконец майор де Ламбаль. До того Валентине казалось, что он уже не станет об этом спрашивать, и она дрожала от мысли, что ей придется самой заговорить об этом… И сейчас она резко побледнела. Рука сестры сразу нашла ее руку и сжала ее.

— К сожалению, его нет здесь с нами, — голос маршала послышался словно из другого мира, и Валентина попыталась собраться и прийти в себя, чтобы услышать пусть самую ужасную правду. — Его тяжело ранило при Бородине, беднягу! В последний раз я его видел перед сражением. Я знаю, что его эвакуировали с ранеными из Москвы. Впрочем, это было уже несколько недель назад. Больше я ничего о нем не слышал.

— Насколько серьезно его ранение? — спросила Валентина.

Мюрат задумался. По его мнению, у Валентины были уважительные мотивы. В конечном счете, она проделала сотни миль в невыносимых условиях, под угрозой смерти, и все ради того, чтобы отыскать человека, который, скорее всего, был уже убит. Это все мало походило на поведение большинства женщин; во всяком случае, тех, которых знал Мюрат. Он отводил им место исключительно в будуарах, на балу или в постели — там, где они могли быть красивыми игрушками для мужчин. Но они не разъезжали по театру военных действий по зиме и не стреляли из пистолетов в диких казаков. Он всматривался в это прекрасное лицо, которое он в свое время принял за маску лживой кокотки, и не находил точных слов.

— Я не могу припомнить подробностей, — отозвался он, наконец. — Но ранение было тяжелое. Вам следует иметь это в виду и быть готовой, если вам посчастливится встретить его живым. Я думаю, графиня, что вам уже достаточно приключений на сегодня. С вами, майор, я поговорю попозже. Сейчас бы мне хотелось как-то устроить наших очаровательных и смелых дам.

Ему больше не хотелось говорить. Он устал и был в сильнейшем расстройстве. Война была проиграна, империя — потеряна, да и сам Наполеон…

Сорок тысяч измученных голодом, промерзших, издерганных людей — вот все, что осталось от Великой армии. Люди, которых он знал, как себя, и с которыми сражался вместе по всему миру, почти все погибли в боях, от голода, мороза и прочих несчастий этой кампании. Мюрат винил в этом императора, но больше всего ему было стыдно за Бонапарта, что тот пожертвовал Неем и его отрядом арьергарда ради собственного спасения. Всего этого он не стал бы рассказывать этим милым женщинам, да и никому другому. Ему хотелось только выпить, напиться, еще хотелось женщину, да попроще, чтобы забыть обо всем и вся до самого утра…

— Где же он может находиться, если его нет с вами? — Валентина не тронулась с места, несмотря на явственный намек об окончании беседы.

— Он в арьергарде, мадам, — сказал Мюрат. — Если он, конечно, жив.

— А где арьергард? Мне надо это знать, поймите! Я поеду куда угодно, чтобы разыскать его. И раз так, мне надо будет отправиться в путь завтра поутру. Но куда мне ехать?

Майор де Ламбаль подошел к ней и попытался взять ее за руку, чтобы успокоить, но она отстранилась, не сводя глаз с маршала.

— Я не могу уйти от вас, пока не узнаю, — сказала она.

— Да один Бог знает, где теперь арьергард! — рявкнул Мюрат, сам не свой от досады. — Где-то на полдороге к Смоленску! Там Кутузов, казаки, на них наседают со всех сторон. Там всего несколько тысяч человек, вместе с ранеными, под командованием Нея. И если вы ждете от меня ответа, я скажу: по-моему, они все уже давно мертвы! Мы ждем их уже невозможно долго, но они все не подходят! Через два дня мы уйдем отсюда, иначе русские и нас раздавят! Ваш полковник убит, мадам, это вернее верного! Самое лучшее, что вам остается, это повернуть назад и отправиться восвояси! Майор, пожалуйста, выведите женщин, мне надо работать, в конце концов!

Мюрат встал и повернулся к ним спиной, нервно сцепив руки.

— Какая жестокость! — раздельно и четко произнесла Александра. — Смотрите — она в обмороке!

Валентина проснулась внезапно от невыносимой, гложущей тревоги. Они заночевали в доме, который передал в их распоряжение Мюрат, для чего пришлось сильно потеснить живших там молодых офицеров его штаба. Валентина все это осознавала как сквозь пелену и заснула после долгих рыданий в объятиях Александры. Проснувшись, она обнаружила, что постель сестры пуста. Рассвет еще только занимался. Она поняла, что ее разбудил наружный шум, но она не сразу распознала его источник. Грохот был так силен, что проходил и сквозь двойные стекла окон. Накинув одежду, она подошла к окнам, но в них ничего было не разглядеть за толстым, многослойным узором инея. Звуки за окном напоминали гром приветствий.

— Валентина! — За ее спиной стояла Александра, наскоро приводя в порядок свой туалет.

— Сандра, что происходит? — кинулась к ней Валентина.

— Не знаю, но думаю, что это звук приветствий… Это может быть весьма важно для нас… Скорее одевайся, выйдем посмотреть!

Улицы были забиты солдатами. Офицеры на изможденных, тощих лошадях с трудом прокладывали себе путь сквозь толпу. Всюду слышались приветственные крики. Женщины, вышедшие на крыльцо, сразу же смешались с этими людьми. Валентина схватила за рукав одного военного и, задыхаясь от волнения, спросила:

— Что происходит? Почему собралась такая толпа?

— Не знаете, что ли? — удивился он. Слезы радости катились по его лицу. — Это вернулся маршал Ней с арьергардом! Он сумел провести их через русские заслоны! Это чудо, мадам, настоящее чудо!

Это действительно было чудом — как удалось Нею провести своих полуживых людей до Орши. Никакая победа не смогла бы вызвать сейчас такого подъема духа во французском войске, как это появление кучки истрепанных людей. Это был триумф. Нея и его отряды все, включая самого императора, давно считали погибшими. Наполеон сам прибыл к месту их входа в город и бросился в объятия Нея. Он дал ему титул, которого еще не знала история Франции, — Храбрейший из Храбрых. Армия заревела в громогласных приветствиях, будто услышала весть о капитуляции русского царя. Все-таки Ней вернулся! Но из почти шести тысяч человек, бывших с ним, он привел в Оршу только восемьсот… Однако и это было неслыханным!

Прибывшему истерзанному арьергарду даже не сразу нашлось место для ночлега. Но все с радостью пошли на стеснения, лишь бы устроить их под теплым кровом, а хирурги, не щадя сил, час за часом занимались лечением вновь прибывших раненых.

Валентина с майором и Александрой принялась искать среди этих дошедших восьмисот человек знакомое лицо. Они расспрашивали всех, не видели ли полковника де Шавеля. Но все отвечали: «Нет, не видел» или: «Не слышал о таком». Они добрались до помещения, где собрались все раненые, они всматривались в исхудалые лица, но среди них не было его лица… Нет, нет, не видели… Нет, не знаем… Валентина уже потеряла всякую надежду, когда вдруг один из раненных ветеранов стал припоминать… «Да, был такой де Шавель, я видел его у Красной, но, думаю, он пал при переходе до Орши… Попробуйте поискать его в палатках, где тяжелораненые».

И они отправились еще в одну утомительную ночную прогулку по ужасным палаткам, где безногие, безрукие, слепые лежали, издавая словно один общий невыносимый стон, где воняло незажившими ранами и гангреной… Александра испытывала желание прекратить эти хождения, но Валентина молча вела ее дальше и дальше… Де Шавеля не было среди раненых. У последней палатки, сооруженной буквально из шерстяных одеял, их встретил странный молодой человек, который выбрался оттуда на четвереньках и свирепо их обругал:

— Уходите прочь! Не мешайте полковнику! Он еле заснул! Я не позволю вам лезть к нам в палатку! Может быть, он спит впервые за последние четыре дня!

— Полковник? — спросил де Ламбаль. — А как его зовут? Может, полковник де Шавель?

Валентина застыла, с ужасом и надеждой ожидая ответа.

— Ответьте нам, пожалуйста, — еле слышно прошептала она. — Это полковник де Шавель?

Молодой человек, а это был Дюкло, поведя своими полубезумными глазами, протянул, как бы в рассуждении:

— Ну, в общем, да… Наверное. Я тут за ним слегка присматриваю… Я обещал довести его до Орши и довел. Да, я думаю, что я вполне справился с задачей, Ну что ж, пройдите внутрь и убедитесь сами!

Валентина вошла в палатку. Там была кромешная тьма, но факел в руке майора, зашедшего следом за ней, позволил разглядеть в углу свернувшееся калачиком тело. Человек лежал, завернувшись в шинель, и вдруг свет упал на его лицо…

Стоявшая снаружи Александра услышала безумный крик, затем в палатке наступила тишина.

— Если это окажется не он, я не вынесу, — пробормотала она, передернув плечами.

Де Ламбаль передал факел в руки Дюкло, который взял его без тени удивления. Дюкло, похоже, был настолько потрясен всем происшедшим с ним, что уже не способен был чему-либо удивляться. В следующую минуту майор вышел из палатки к Александре.

— Черт меня подери, если она не его нашла! — сказал он, и в его голосе были перемешаны противоречивые чувства.

— Я хорошо о нем позаботился! — неожиданно вмешался Дюкло. Он вышел из палатки, слегка пошатываясь. — Если бы не я, он умер бы на марше!

— Поверьте, я это вижу! — сказал де Ламбаль. — Вы его спасли от смерти, лейтенант, и ваш поступок выше всяких похвал. Но теперь, я думаю, о полковнике нечего беспокоиться. Им займется эта молодая дама… Я думаю, ему уже ничто не грозит. А вам бы имело смысл заняться вплотную собой! Вы ведь герой и тоже достойны внимания!

— Да-да, — сказал Дюкло. — Но мне надо проверить, не нуждается ли полковник в чем-либо… Я сейчас.

И он снова нырнул в палатку.

Александра прильнула к де Ламбалю.

— Поль! — прошептала она. — Я не могу себя заставить войти туда… Если это действительно он…

— Я его не знаю лично, — заметил де Ламбаль. — Но Валентина его узнала вполне!

Из палатки вышел Дюкло. Он с силой провел пятерней по своим волосам и по лицу, словно стирая слезы… У него был такой вид, будто он что-то безвозвратно потерял…

— Да… Мадам будет вполне достаточно полковнику… Что мне делать? Мне нечего делать. Во мне теперь нет особой нужды. Вы извините меня?

Он обошел палатку, пошатываясь. Он чувствовал себя абсолютно ненужным — как пустой мешок. Он поднял зажатый в руке пистолет и, прежде чем кто-нибудь успел бы ему помешать, вложил дуло в рот и нажал на курок.

Он так часто видел во сне Валентину, что это стало навязчивым видением. Он и принял ее за призрак, когда она прильнула к нему, но он был так слаб и так мало помнил что-либо об обстоятельствах последних дней этого изнурительного марша, что не смог отогнать это видение сразу. Он даже не помнил, что последние несколько миль Дюкло нес его на своей спине, обнаружив какие-то неведомые силы в своем худеньком юном теле… Все, что де Шавель понимал, это то, что теперь привал и он может немного отдохнуть. Руки, которые гладили его по волосам и поправляли на нем нехитрую одежду, были руками Дюкло. Только казалось, что это женские руки, впрочем, это, как и все ощущения последних дней, было просто чьей-то глупой фантазией… Он спал и в этом сне пытался умереть, но кто-то вытащил его из глубокой ямы, где была смерть, и заставил что-то есть, что-то пить, шептал на ухо какие-то слова, смысл которых он понимал со страшным напряжением…

Лишь на четвертый день их встречи Валентина уверилась в том, что он узнал ее и кризис миновал.

— Где я? Долго мы здесь стоим? — спросил он, еле придя в себя.

— Вы в Орше, — отвечала она, сдерживая слезы. — Мы с моей сестрой получили эту вот квартиру, и находитесь вы здесь три дня. Постарайтесь не говорить, любовь моя, вы еще слишком слабы.

Она присела на край кровати, и внезапно ей стало страшно смотреть на него. Пока он был беспомощен и бездвижен, она делала все, чтобы помочь ему. Теперь битва за него, за его жизнь была ею выиграна. Он снова стал тем человеком, который увез ее в Чартац и спас от издевательств… И который сказал, что не любит ее. Она отвела глаза, чтобы не сразу увидеть ту же самую истину в глазах его…

— Я видел вас во сне… Или это было просто забытье… — сказал он неожиданно. — Последние дни похода я спал на ногах и видел вас — как видение… Дайте мне руку.

Его левая рука потянулась к ней и крепко схватила ее за пальцы.

— Я должна была вас найти, — сказала она. — Я не могла спокойно отсиживаться в Чартаце, не зная, что с вами сталось.

— Я не могу в это поверить, — пробормотал он. — Чтобы какая-нибудь женщина была способна на это… Ведь вас могли убить, а я мог оказаться погибшим при Бородине… Посмотрите же на меня!

Она подняла голову, и глаза их встретились.

— Вы не должны быть мне благодарны, — тихо сказала она. — Я приехала за вами, потому что люблю вас. Я сказала вам это в ночь перед нашим расставанием. Моя любовь не исчезла за это время. Теперь вы в безопасности, мой милый, и мы отвезем вас в Польшу. Но это не означает, что вы чем-то обязаны мне. Или что-то должны ко мне чувствовать…

— И даже благодарность?

— И благодарность в том числе.

Он замолчал. Он взглянул на ее пальцы, зажатые в его руке.

— Со мной там был офицер по фамилии Бофуа, — сказал он. — У него было сворочено пол-лица вместе с глазом и всем прочим. Он все говорил, что у него остались жена и любовница. В ответ я рассказал ему о вас. Но его уже нет в живых. А у меня нет руки, и в груди такая дырка, что туда поместится ваш кулак! Я тоже не жилец на этом свете, и уж во всяком случае — я инвалид!

— Прошу вас! — воскликнула она. — Не говорите так. Даже если бы вы ослепли и лишились обеих рук, меня и это не смогло бы отвратить от вас.

— Дюкло! А где же Дюкло? — спросил он внезапно. — Он спас мне жизнь, когда мы были на этом последнем марше.

Его глаза были широко раскрыты в болезненной тревоге. Хотя он не мог останавливать свое внимание на одном предмете долгое время, но чувства у него были обострены. Он рывком сел на кровати, все еще крепко сжимая руку Валентины. Накануне де Ламбаль, ожидавший от полковника такого вопроса, упредил Валентину, чтобы она не лгала полковнику.

— Он погиб, — тихо ответила Валентина. Не было нужды рассказывать, как именно погиб лейтенант Дюкло.

— Боже мой, бедняга! Он был так невероятно заботлив со мной, а я его все время оскорблял, требовал, чтобы он бросил меня на дороге!.. Я все хотел прилечь на дороге, и чтобы ветер занес меня толстым-толстым слоем снега, а он все не давал мне… Господи, как же я устал!

Он откинулся на подушку в изнеможении и казался бесчувственным, но когда она попыталась тихонько отнять свою руку, он сжал ее судорожно и не отпускал…

Через час в комнату вошла Александра и, взглянув на них, заметила вполголоса:

— Он теперь будет жить, моя дорогая, но если ты вовсе откажешься ото сна, то сама можешь умереть!

— Если я отниму руку, я его разбужу, — отвечала Валентина. — Он узнал меня и говорил со мной вполне осмысленно. Бог мой, Сандра, что он перенес!

— Ты уже ревела над его ранениями целых три дня! — сказала Александра. — Я просто запрещаю тебе начинать это снова. Я не могу перенести столько слез. Ты уже спасла его, надо же когда-нибудь и спать!

Валентина потихонечку вытянула свою руку и, убедившись, что де Шавель не проснулся, обернулась и обняла сестру.

— Сандра! Я так тебе благодарна! Без тебя и Поля я не добралась бы сюда! Это было невозможно…

— Глупости, — сказала Александра. — Нам еще предстоит приятный обратный путь — сквозь те же снега, отсюда до Вильно еще триста верст!

— Мы их проделаем! Сейчас я уже во все верю! Теперь с нами ничего не произойдет! — Валентина оглянулась на кровать. — Ты знаешь, он рассказывал мне о человеке, офицере, которого ранило в лицо, искалечило, и как он боялся появиться перед своей женой и думал о смерти… Я думаю, сам де Шавель тоже хотел умереть. Я хочу заставить его вновь полюбить жизнь — и это кажется мне самым трудным…

— Время лечит! — заметила Александра. — Прежде всего нам надо каким-то образом выбраться из России!

Она с трудом уложила свою сестру в постель и отправилась к майору де Ламбалю. Но его не оказалось дома, и она заснула в кресле в его спальне. Когда он пришел поздно ночью, она сразу проснулась. Он поцеловал ее.

— Где ты был? — спросила она.

Он, не отвечая, повлек ее за собой в постель. Она засмеялась.

— А ты не хочешь сперва поужинать?

— Нет, попозже. Не разговаривай так много и полежи со мной…

Наверху, в спальне, проснувшийся де Шавель заметил, что свечи зажжены и горит камин, и почему-то он сразу понял, что это сделала Валентина, хотя ее здесь не было. Он осмотрел все углы в комнате, чувствуя неизъяснимую боль от того, что она оставила его. Он обессиленно сидел на краю кровати, когда она вбежала в комнату.

— Вам нельзя вставать! Вы звали меня?

— Вообще-то вы не моя служанка, — сказал он со злостью. — И, конечно, я понимаю, что всякой доброте есть предел!

Она отступила от него, и он увидел такую боль на ее лице, что застыдился своих слов. И еще он понял, что все это время искал ее…

— Простите меня, — сказал он в отчаянии. — Я неблагодарный пес.

— Я вовсе на вас не обижаюсь, — тихо ответила она. — Я же вижу, в каком вы состоянии.

— Неужели? — Он цепким взглядом всматривался в ее лицо. — Знаете ли вы, что это такое — сделать так много для человека и не хотеть ничего взамен? Это может быть тяжело не только для вас…

— Вы можете дать мне все, чего я хочу, — сказала она. — Позволить мне любить вас и хоть немного о вас заботиться.

Она присела к нему на кровать и взяла его лицо в ладони… Она не думала плакать, но слезы сами собою потекли из ее светлых глаз. Его рука ворошила ей волосы, утирала эти ее счастливые слезы…

— Я не верил, что существуют женщины вроде вас, — прошептал он. — Я не знал, что на свете бывает такая любовь… Не плачь, моя дорогая девочка, я не стою и одной из твоих слезинок…

Она подняла глаза.

— Нет, вы — это и есть вся моя жизнь… Когда я думала, что вас может уже не быть в живых, мне не хотелось жить и самой. Я не могу просить вас полюбить меня — это невозможно. Но прошу вас, позвольте мне любить вас — вот и все. Это будет для меня таким счастьем…

— Вы так молоды и красивы, — сказал он горько. — Неужели вас интересует безрукий калека, который даже не сможет обнять вас?..

— Ну так попробуйте это сделать, — прошептала она. — Только попробуйте, любимый мой…

Она сама обвила руками его шею и поцеловала его в губы. Он почувствовал ее страстную дрожь и свое бешеное желание, которое разгоралось всякий раз, стоило ему прикоснуться к ней… Желание возникало у него и в другое время, когда он наскоро утолял его с армейскими проститутками, но то было совершенно другое. И он с силой притянул ее к себе…

И то, что началось когда-то в данцигском доме Мюрата и подошло к своему разрешению в Чартаце, наконец свершилось в причудливом и тоже чужом доме в Орше. Он, отдавая свою мужскую силу в нее, волна за волною, сам ощущал прилив силы жизни. И Валентина впервые в жизни ощутила мощный и изнурительный восторг физической любви, невыносимое наслаждение все возрастало, толчок за толчком, и кульминация произошла у них одновременно… Чувство удовлетворения было настолько полным, что на некоторое время Валентина как будто лишилась всех остальных своих чувств, ощущая только его губы, его крепкий мужественный торс, сильные ноги и… Он очнулся первым и в упоительном торжестве победителя приник к ее губам.

— Я вас люблю… Боже, как я вас люблю! — простонала она.

Он поцеловал ее снова, но в этом поцелуе уже не было той дикой страсти, а только нежность и теплота, и Валентина ответила ему своими нежными истомленными губами.

— Ты помнишь, Валентина, как я сказал тебе, что не люблю тебя, — тогда, в Чартаце?

— Да, — прошептала она. — Я помню все.

— Так вот, я лгал тебе тогда, милая, любимая моя… Я был глуп и лгал тебе. Знай это.

Двадцать второго ноября тысяча восемьсот двенадцатого года Великая армия оставила Оршу. Когда войска были уже в пути, до императора дошла весть о том, что русские разгромили французские резервы, стоявшие в Минске. Это повлекло за собой полную потерю запасов провианта и боевого снаряжения армии, и кроме того, вслед за тем русские получили доступ к мосту через Березину в городе Борисове и разрушили его. Теперь задуманный Наполеоном план отступления был сорван. Путь в Польшу был перекрыт обледеневшей рекой без единого моста. От Борисова подходили войска под командованием Чичагова, а ничтожные австрияки дали прорваться кавалерии Витгенштейна; сзади наседал Кутузов. Три эти силы теперь были нацелены именно на предполагаемое место перехода Березины Наполеоном. Император распорядился сжечь свои бумаги и велел своей личной охране быть в полной готовности. Он ожидал смерти — либо в бою, либо от собственной руки…

Валентина и полковник, вместе с Александрой и ее кавалером, отбыли из Орши вместе с арьергардом, и первые два дня довольно сносно двигались в своем санном экипаже. Потом им пришлось сбавить скорость, так как путь был забит отступающими солдатами, колонны которых чернели на заснеженной дороге, словно огромные черные сороконожки… Ночь они провели среди этих людей, причем де Ламбаль и Януш оставались снаружи, чтобы стеречь лошадей. Несчастные лошади, худые, словно вешалки, но всю дорогу на них были обращены сотни голодных глаз… На третью ночь случилось неизбежное. Раздался шум, из кареты выскочил майор, за ним Александра с заряженными пистолетами. Когда Валентина выглянула из кареты, ее глазам открылась ужасная картина.

Мертвый Януш валялся на снегу, а на одной из лошадей повисло несколько полумертвых людей, словно муравьев, пытающихся завалить ее. Другую лошадь уже свалили, и оттуда слышались жадные утробные крики и жалобное ржание еще живого животного, которое, очевидно, рвали на куски…

— Пустите! — страшно кричала Александра, пытаясь вырвать свой пистолет из цепких рук майора. — Пустите, застрелю этих негодяев, этих подлых каннибалов!

Валентина кинулась к ним. Де Ламбаль, заметив ее боковым зрением, ловко откинул ей пистолет.

— Уберите это, ради всего святого! — крикнул он. — Если она застрелит кого-нибудь, они разорвут нас на куски!

— О, мои лошади! — стонала Александра. — Они едят их живьем… А Януша… Его они съедят мертвым! О Боже!..

Придерживая с двух сторон, ее вели к карете майор и Валентина, а она продолжала изрыгать проклятия, уже по-русски… Наконец, ее втиснули в экипаж. Валентина бросила взгляд на посеревшее лицо де Шавеля и вдруг, передернувшись, спрятала свое лицо у него на груди.

— Мне дурно… Никогда не могла бы себе представить такого кошмара!

— Это война! — заметил де Шавель. — И этого давно уже следовало ожидать. Эти люди шли пешком сотни миль, страдая от жестокого голода. Нельзя строго судить их за это… Чудо, что они нас самих не порубили на куски.

Майор молча кивнул, а Александра в бешенстве сплюнула. Ее глаза горели, как два пылающих горна.

— Грязные французские свиньи! — прорычала она и, выдернув у де Ламбаля свою руку, рухнула на сиденье в рыданиях.

— Нам не стоит оставаться здесь, — мягко сказал ей майор. — Нам надо двигаться…

Она бросила на него яростный взор; слезы на ее щеке успели уже застыть в ледяные кристаллы, сделав ее похожей на снежную королеву.

— Идите сами, куда хотите! — бросила она. — Я ненавижу вас.

— Я знаю это, — покорно согласился он. — И все-таки советую вам пойти со мною — не собираетесь же вы наблюдать за тем, как они будут жарить себе конину на обед? А может быть… даже есть ее сырой. Это ведь не слишком потешное зрелище?

Де Шавель обнял левой рукой Валентину, и они медленно пошли за майором, проваливаясь через каждый шаг сквозь тонкую корочку наста в рыхлую внутренность сугробов. Александра поплелась в хвосте, подчеркнуто отчужденно, не желая ни разговаривать, ни смотреть на майора. Даже когда она провалилась в снег выше колен, она не издала ни звука. Просто выбралась, стряхнула снег и пошла дальше. Только к концу дня, в сумерках, она позволила майору хотя бы идти с нею рядом. Но Валентина всю дорогу слышала своим чутким ухом тонкие стоны еле сдерживаемого плача…

Валентина шла, обняв своего возлюбленного за талию, и ощущала тяжелые хрипы в его раненой груди при каждом шаге.

— Майор! — крикнула она, наконец. — Надо передохнуть! Мы все измучены до крайности!

— Я готов разбить бивуак! — хрипло ответил майор, и несколько колеблющихся теней пододвинулись к нему и обратились в его изможденных спутников и случайных солдат. У некоторых были одеяла, другие расселись на брошенных прямо на снег шинелях. Де Ламбаль распоряжался сбором хвороста для костра и размещением людей. Когда огонь заплясал на сложенных полешках, все стали подползать как можно ближе к теплу, так что скоро у самого огня не оставалось свободным и дюйма. Майор и здесь навел порядок, установив очередь на места, близкие к огню. Он также услал вновь подходящих солдат за хворостом для других костров.

Вскоре запылало уже два больших костра, и десятки людей сгрудились вокруг них в тщетной надежде согреться посреди морозной русской степи.

— Ты мерзнешь, моя маленькая, дай-ка я наброшу на тебя шинель! — сказал де Шавель нежно, но Валентина с негодованием отказалась.

— Мне тепло, а дрожу я оттого, что страшно устала!

Они поели немного черствого хлеба с сухими бобами, запив эту нехитрую пищу несколькими глотками коньяка. Они взяли с собой ровно столько груза, сколько смогли нести на себе, и майор следил за тем, чтобы они не выходили за рамки самого минимального рациона. Несмотря на слезы и гнев Александры, он держал от нее подальше бутылку с коньяком и давал ей отпить только из своих рук.

— Господи, вот уж никогда не подумал бы, что она способна плакать! — шепотом сказал де Шавель Валентине, указывая взглядом на ее сестру.

— Видишь ли, Януш служил ей еще с той поры, как она была ребенком, — отвечала Валентина. — Но ей сейчас больше жаль своих потерянных лошадей, нежели его. Она жестокий человек. Майор очень старается ее смягчить, и, я думаю, это ему удастся…

— Они любовники, надо полагать? — спросил де Шавель.

— Да, наподобие нас, — улыбнувшись, отвечала она.

— А ты не жалеешь об этом?

— Я жалела об этом, пока не нашла тебя живым. Теперь я не жалею ни о чем. И даже если мы погибнем, меня это не пугает. Мы вместе — и мне этого довольно. Послушай, а когда ты почувствовал, что любишь меня?

Он усмехнулся.

— Да Бог знает, где-то под Бородином, где я лежал, истекая кровью и готовился к смерти, или после… Нет, скорее всего, раньше — еще в Польше, но я себе тогда в этом не мог признаться. Но уж сейчас я знаю, что люблю тебя, моя родная…

— Это действительно нелишне! — язвительно заметила Александра. — Муж чуть было не повесил ее, а вот те очень модные шрамы на ее запястьях появились вовсе не от браслетов. Да она вам, видно, ничего не рассказала толком! Ну так я вам расскажу, если она стесняется!

Тогда Валентина решилась, и де Шавель слушал ее, не веря своим ушам. Это был рассказ про ее побег из Чартаца, про ее пленение, ужасный путь в компании графа Грюновского в Варшаву, суд и, наконец, виселицу… Полковник взял ее руку и поцеловал поджившие шрамы на запястье, потом другую… «Моя любовь…» — прошептал он дрожащим голосом.

— Я должен вас поблагодарить, графиня, за то, что вы открыли мне глаза… Я действительно должен сделать некоторые шаги в отношении графа Грюновского. И эта цель заставит меня подняться и из могилы!

— Очень прочувствованное заявление! — заметила Александра сидящему рядом майору де Ламбалю. — Если исходить из реальной жизни, было бы, конечно, лучше, будь у полковника правая рука… Не правда ли, это будет иронией судьбы, если после всего происшедшего Теодор застрелит его? А если вы не передадите мне вон ту бутылочку, я зашвырну ее прямо в огонь, любимый мой!

— Только прошу вас, не больше одного глоточка! — попросил де Ламбаль. — Я вас знаю, если уж вы начнете пить, вы ввяжетесь в ссору. Я понимаю, что вам нужно, но я не могу, ведь здесь до черта народа! Но я люблю вас, хотя вы невозможны! Верните-ка мне бутылку!

Она наклонилась к нему, темные глаза сузились, и она прошипела:

— Я бы не позволила вам, даже если бы вы смогли! Нет у меня желания! Я любила бедного Януша — он строгал мне деревенские свистульки, когда я была еще малышкой. А вы не позволили мне пристрелить хоть одного из этих гадов за моего Януша… И за моих лошадей! Укутайте меня как-нибудь, Поль, я замерзла и пала духом…

Наконец она заснула. Де Ламбаль искоса посмотрел на Валентину с полковником. Они спали, так крепко обнявшись, что казались одним человеком. Они словно были одним существом, общавшимся со внешним миром лишь по необходимости, настолько их внутренняя жизнь была самодостаточна. А ведь он инвалид, и после этой кампании он никогда уже не станет прежним полковником. Она, в свою очередь, была замужем за человеком, который вполне мог прожить еще двадцать лет. Если они выживут, вопреки всему: морозу, русской армии, казакам и так далее, — то их ждет не слишком-то веселая жизнь. Они не смогут пожениться, будучи правоверными католиками, их перестанут принимать в обществе, если они приживут детей, то те будут незаконнорожденными…

Полковник говорил об убийстве Грюновского на дуэли. Де Ламбаль успел составить о полковнике свое мнение. Бесспорно, тот не побоится выйти на дуэль, имея в своем распоряжении одну левую руку, и так же бесспорно, что он будет застрелен. Де Ламбаль смотрел на вещи трезво.

Французские войска, дошедшие к двадцать девятому ноября до Березины, представляли собой жалкое зрелище. Император созвал совещание. В его палатке, под вой вьюги и бесконечный снег, Наполеон со своим штабом разработал окончательный план. Мюрат почти все время молчал, Ней и генерал Кольбер горячились, Бертье был сдержан. Наполеон излагал сою стратегию, водя рукой по большой карте, разложенной на столе.

— Господа! — сказал Наполеон, подводя черту под разговором. — Мы находимся здесь, в нескольких милях южнее этого проклятого моста в Борисове. Кутузов здесь… — он указал точку лишь чуть-чуть к востоку от первой. — Витгенштейн и Чичагов наступают вот отсюда. Нам надо перейти эту реку. Если мы не перейдем ее, нас просто уничтожат — или вынудят сдаться, кому что нравится. Но я не намерен сдаваться. И в этом состоит мое предложение.

Он быстро оглядел лица своих военачальников, рельефно освещенные слабыми коптящими факелами. Это были изможденные, безрадостные лица, в них не горел огонь битвы… Но главное — в их глазах он прочел, что его слава непобедимого полководца всерьез поколеблена… И он действительно проиграл русским, потому что они повели игру на тех правилах, которые назначали они сами. И все же его никто не обвинял. Эти чертовы маршалы — они вечно грызлись меж собою, они позволяли себе ошибаться или глупить, но никто за всю эту кампанию не позволил себе бросить упрек императору. А поводы для упреков были… Лучшая пища была на его столе, он не страдал ни от холода, ни от прочих лишений, и всякий раз, когда он являлся к ним, они встречали его с почтением, как божество…

— Маршал Виктор! Вам надлежит с вашим корпусом отбросить Витгенштейна любой ценой! Понимаете, любой! Удино, поручаю вам попробовать отбить назад Борисов, и в случае успеха мы получим проход на юг. А теперь я попрошу генерала Эльба поведать нам о своих соображениях — они у него, кажется, есть.

Генерал саперных войск Эльб встал, склонился к карте и начал говорить, обращаясь к Наполеону.

— Генерал Кольбер обнаружил вот здесь возможный брод, в нескольких милях севернее Борисова. Глубина воды здесь не превышает всего одного-полутора метров, и кое-где река здесь не успела замерзнуть. Я сегодня осмотрел это место и пришел к выводу, что там можно попробовать навести понтоны. Но на это нам нужно время.

— Маршал Виктор обеспечит вам это время! — заявил Наполеон.

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, — заверил Виктор. — Но сколько нужно времени для наведения понтонов?

Эльб молча подсчитывал. Он видел массу разрушенных домов в окрестностях Борисова. В сущности, это неплохой источник строительных материалов.

— Два-три дня, — наконец сказал он. — Это будут, конечно, только временные мосты, но они сослужат нам хорошую службу.

— Хорошо! — сказал Наполеон, даря Эльбу свою редкую улыбку, свидетельствующую о его личном к нему расположении. — Как только мосты будут готовы, вы, Удино, будете атаковать Чичагова, чтобы дать уйти нашим основным силам. Таким образом, мы все-таки ускользнем от них, господа! Эльб, отправляйтесь сейчас же на строительство мостов! А я проследую к Борисову, чтобы внушить противнику, что наш переход состоится именно там.

Два дня и две ночи несколько сотен саперов работали у Студенковского брода, умирали и пухли от голода и холода, сооружая мосты для отступления Наполеона. Они сотворили чудо, и один из мостов выдерживал даже орудия и грузовые фургоны, а другой был вполне пригоден для перехода пехоты. Это было достигнуто сверхчеловеческим напряжением всех сил. Это неимоверное время сказалось потом на пожилом Эльбе, который скончался в январе следующего года. Но уже двадцать шестого ноября Удино отбросил русских назад; Виктор сумел удержать Витгенштейна, и Наполеону удалось увести свои основные силы от Борисова и направить их на понтоны у Студенок. После перехода Наполеона потянулся арьергард, разрозненные отряды и просто гражданские люди, в то время как Виктор немыслимыми усилиями сдерживал медленно наступающие войска Витгенштейна. И двадцать девятого ноября русские подошли настолько близко к переправе, что начали ее обстрел из орудий.

Отступающие прижимались к земле, изрытой воронками, а пушечные снаряды ухали то там, то сям, иногда попадая в мягкую человечью массу… Медленно, слишком медленно к понтонам тянулась цепочка фургонов и обезумевших людей. Де Шавель при хорошо знакомом ему свистящем звуке прижимал Валентину ближе к земле, чтобы защитить от разлетающейся шрапнели, хотя и не мог бы уберечь от тяжелых ядер, бухающих в землю, как долбящие сваи… Они потеряли в суматохе этого перехода Александру и майора. За полмили от реки их разделил водоворот отступающего арьергарда.

Вдруг слева от де Шавеля раздался ужасающий вопль, и он увидел, как пушечное ядро прорезало густую толпу, задев среди прочих и женщину с ребенком на руках… Оставшаяся в живых женщина по-волчьи выла в небо, сидя на четвереньках рядом со своим разорванным на части мальчиком…

— Идем отсюда скорее! — крикнул он Валентине, дергая ее за рукав. — Мы здесь прямо на прицеле у русских!

Они побежали, обнявшись, — она держала его за пояс, чтобы он не упал, он здоровой рукой прикрывал ее от возможных осколков. Шагов за двести от моста они попали в столь плотную толпу, что пробиться сквозь нее было уже невозможно. Обезумевшие люди работали локтями и прикладами ружей, прокладывая себе путь. Один верзила с перекошенным от ужаса лицом двинул де Шавеля своим мощным плечом, и однорукий полковник упал на колени, увлекая за собой на землю и Валентину… Она в отчаянии стукнула верзилу кулаком по спине, в ответ на что тот просто смахнул ее, как муху… Она, не помня себя, выкрикивала проклятия, звала на помощь, заходясь в сухих, уже бесслезных рыданиях. Кто-то все же помог де Шавелю подняться, иначе толпа просто растоптала бы его. Она услышала, как де Шавель охрипшим голосом просит кого-то взять с собой на понтон женщину, и вне себя закричала:

— Нет! Нет! Я никуда без тебя не пойду! Не пойду! — и судорожно прижималась всем телом к нему…

Она настойчиво продвигала его вперед. Де Шавель прорычал, обращаясь уже к ней:

— Я не в состоянии защитить тебя! Ради всего святого, любовь моя, иди вперед без меня! Мне сейчас не пробиться через такую давку, пойми это!

В следующее мгновение они повалились на землю, придавленные массой других тел, а над берегом громыхнул мощный взрыв, после которого несколько секунд стояла тишина. Потом она огласилась множеством животных криков раненных, искалеченных, разорванных на части людей… Де Шавель с усилием вжимал Валентину в мокрую кашу талого снега, перемешанного с землею, словно не веря, что осколки пролетели мимо.

Но применение русскими таких мощных шрапнельных снарядов повергло собравшихся к понтонам людей из паники в чистое безумие. Раненых без разбора опрокидывали и втаптывали в землю, шли прямо по их телам, остатки войск превратились в дикую орду, уже глухую к любым доводам расчета. Льдисто-голубое полотно реки было усеяно теперь черными прорубями, в которые проваливались безумцы, рискнувшие переходить Березину по тонкому льду…

— Плохо дело, — сказал де Шавель, вытирая лицо рукавом. — Мы отсюда не выберемся. Надо попробовать пробиться к другому мосту!

Но назад было так же трудно вырваться, как и двигаться вперед; толпа напирала, и ничего нельзя было поделать с озверевшими людьми. Каждый новый взрыв вызывал бессознательный рывок человеческой массы вперед, вперед, к спасительному мосту… По другому понтону проходила артиллерия и груженые фургоны, а саперная охрана с ружьями наперевес не подпускала к нему пеших людей. В случае неподчинения они без всякой жалости стреляли в тех, кто осмеливался подойти близко к мосту.

— Черт возьми, но у нас нет другой возможности! — сказал де Шавель. — Перед тем, как они взорвут этот мост, нам может посчастливиться пройти по нему…

Они побежали ко второму понтону, спотыкаясь и подхватывая друг друга, как вдруг Валентина остановилась.

— Александра! Александра! Смотри — вот она!

Александра сидела на снегу всего в каких-нибудь сорока шагах. На ее коленях лежал Поль де Ламбаль. Валентина, побежав к ней, крикнула:

— Сандра! Скорее! Что случилось?!

Подбежав ближе, она заметила кровь на лице сестры, на ее одежде, на снегу вокруг них…

— Он прикрыл меня своим телом, — спокойно говорила Александра. — Теперь он умирает… Слава Богу, что он без сознания и, надеюсь, не чувствует боли.

— Тебе нельзя оставаться здесь, Сандра! — умоляющим голосом воскликнула Валентина, бросаясь перед ней на колени и хватая ее за руку.

— Любовь моя! Я останусь с ним. Он умирает… — Александра нежно погладила холодную щеку де Ламбаля и подняла к Валентине свое улыбающееся лицо. — Вот и полковник, твой полковник, сестричка… Полковник, будьте добры, заберите Валентину! Уведите ее поскорее!

— Боже мой, Александра! — простонал де Шавель. — Вы же видите, у него грудь разорвана в клочья… Вы никак ему не поможете!

— Оставь его! — молила Валентина. — Он скончается через минуту-другую… Нам надо идти! Пойдем скорее!

Она потянула сестру за руку, но Александра с силой вырвалась и крепко вцепилась в окровавленное тело своего любимого…

— Я не пойду! — зашипела она. — Ты, Валентина, нашла свою любовь, так оставь меня с моею…

Де Шавель, решившись, обхватил Валентину и потащил ее прочь от сестры. От понтонного моста, к которому они направлялись, послышался крик:

— Переходите все! Становитесь в колонны и идите!

— Они открыли мост! — воскликнул де Шавель. — Валентина, ради Бога, пойдем! Уже ничто не заставит ее уйти!

— Александра! Александра! — отчаянно кричала Валентина, еле видя сквозь слезы, и ветер донес до нее спокойный ответ сестры:

— Бог тебе в помощь! Будь счастлива!

Это был последний раз, когда она видела свою сестру. Следующие двадцать минут прошли в утомительном топтании по понтонному мосту, под грохот дальних орудий, в страшной толкотне, грозящей то и дело падением в ледяную воду. Была минута, когда под залпами артиллерии Витгенштейна закачался мост, и Валентина потеряла равновесие…

— Мост сейчас рухнет! — крикнул ей в ухо де Шавель. — Он не выдерживает такой массы!

И он действительно надломился, но полковник успел протолкнуть Валентину вперед, так что их немного подбросило к берегу, и они очутились всего в двадцати шагах от спасительной суши, в то время как идущие в середине моста еще не поняли, что произошло с ними…

Раздался страшный скрежет, переходящий в рев, пока понтоны, разламываясь на части, тонули в ледяной реке, увлекая за собой сотни людей — в основном слабых женщин с детьми…

Позднее русский генерал вспоминал об этом крике, об этом звуке рушащегося моста как о самом ужасном событии в своей жизни, участником которого ему, возможно, поневоле, привелось быть. Даже сам царь Александр расплакался при этом рассказе.

Успевшая добраться до противоположного, польского берега Валентина совсем потеряла себя. Она просто выла, как выли в горе беднячки из их деревень, как может выть только раздавленная жизнью женщина… Де Шавель сидел рядом с нею, все удивляясь тому, каким чудом им удалось пролететь те двадцать шагов до спасительного берега Польши… Но Валентина уже почти ничего не помнила и не понимала. Вцепившись в де Шавеля, она яростно выкрикивала в воздух имя своей сестры, словно могущественный словесный талисман, способный вернуть ей Александру…

Де Шавелю удалось втиснуться с ней (путем отвратительных по унизительности просьб и обещаний) в фургон, следующий до Вильно, и они успели добраться туда, пока Удино и Ней сдерживали наседающих русских. Остались позади подожженные генералом Эльбом понтоны, на которые он затратил столько усилий; их запалили перед самым носом русских войск, готовящихся преследовать французов и на территории Польши. И все-таки тысячи людей остались на том берегу и были, очевидно, истреблены русскими. Но Валентина не знала всего этого, как не осознавала и присутствия с нею ее любимого, который, как мог, выхаживал ее в течение многих дней и ночей, пока она металась в бреду и горячке. Только когда фургон подъезжал к Вильно, тому самому городу, откуда начался их невероятный вояж в Россию, Валентина пришла в себя и поняла, что они остались в живых.

Франция воевала вплоть до июня тысяча восемьсот тринадцатого года. Пруссия также напала на Наполеона, заключив союз с русским царем. Австрия была недалека от этого. Однако Наполеон откуда-то сумел раздобыть войска, люди прибывали из Испании, мобилизовывались из французских деревень, в его распоряжении оставалась старая гвардия, и оказалось, что он еще обладает почти шестьюстами тысячами солдат. Но большинство их все-таки составляли необученные новобранцы; несмотря на весь свой энтузиазм, они не смогли бы заменить отборные части, которые почти целиком были потеряны в бескрайних просторах России. Ощущая свое относительно слабое положение, Наполеон пришел к необходимости своего участия в мирной конференции в Праге.

Все эти новости долго шли до затерянного польского поместья Чартац. По весне вновь появилась там зелень, налились соком луговые травы, завязались яблочки на молодых яблонях. Даже старый угрюмый замок, и тот, казалось, веселел под теплыми лучами солнца, Валентина и де Шавель жили в Чартаце вот уже более полугода. Это была идиллия, выздоровление от ужаса всемирного кошмара, и лечили их простые слуги — домочадцы своими бесхитростными рассказами, уходом и отличной кухней… Она не могла без него, только де Шавель помогал ей переносить тяжесть потери Александры… Он сам уже вполне набрал силу после страшных ранений, полученных в русской кампании, и даже стал организовывать веселые пикники, как только достаточно потеплело. Вечером, когда темнело, они играли в карты, читали, и жизнь их ничем не отличалась от жизни обычных супругов. Слуги дома приняли это как данность. Кроме того, в отличие от необузданных любовных афер их прежней госпожи, ничто теперь не оскорбляло так их католического благочестия, и взаимоотношения Валентины с полковником напоминали евангельские сюжеты.

Счастье словно окутывало эту пару наподобие щита от всех жизненных передряг. И чувство их друг к другу становилось все тоньше и острее с каждым днем. Оба они переживали потерю Александры и ее друга де Ламбаля. Словно живым памятником неистовой Александре оставался вороной жеребец, которого, кроме нее, никто так и не сумел оседлать… Они были все-таки счастливы. Они жили, в то время как столько людей умерло на их глазах в ужасных мучениях. Их общение друг с другом было самодостаточным — в нем было все: и нежность, и ласка, и общие, часто гнетущие воспоминания… Никто бы не посмел цинично именовать их любовниками.

При этом они, в сущности, находились в весьма щекотливом положении. Полковник не мог увезти Валентину в свое маленькое поместье во Франции и представить ее, замужнюю женщину, как свою жену. Понимая это, он старался отложить свой отъезд во Францию и написал письмо своему управляющему, в котором полностью поручил ему ведение хозяйства в своей вотчине. Польское общество также было закрыто для них по той же самой причине, но они не испытывали от этого особого огорчения. Валентина вполне добродушно уговаривала де Шавеля оставить без возобновления его вызов на дуэль графу Грюновскому, Де Шавель все еще был слишком слаб для того, чтобы участвовать в дуэли, и сама эта возможность иногда вызывала у нее приступы горьких рыданий, которые прекращались только после его долгих и убедительных обещаний не вызывать Грюновского на поединок, Сейчас Валентина и вправду не пережила бы потери своего любимого. То же самое относилось и к полковнику. И вот к концу июня Валентина вдруг почувствовала… вдруг почувствовала, что у нее будет ребенок…

— Милый, тебя это радует? Скажи мне!

На него смотрели глаза, полные тревоги и муки. Он засмеялся и поцеловал эти глаза.

— Конечно, родная моя. Я счастливее всех людей на белом свете. И потом, у меня никогда не было детей. А теперь ты мне это подаришь…

— Я счастлива, — просто сказала она. — Я счастлива, мой любимый, мой единственный… Я ни о чем больше не думаю. Мы будем счастливы оба! Теодор всегда говорил, что я бесплодна, — и я верила ему! Боже мой! Как мне сказать тебе, какими словами, что это значит для меня! Для меня самое главное то, что этот ребенок — от тебя, любимый мой!

Они сидели рядом в маленькой библиотеке, на той самой софе, где в первый раз у них ничего не получилось… Он повернул ее к себе и почувствовал ее страстное желание, ее теплый, желающий его любви рот… Она стала красивее, чем когда-либо раньше, ее грудь налилась, кожа еще более смягчилась. Она носила теперь в себе его ребенка, вероятно, сына, который унаследует его древнюю фамилию, его титул… Но их дети не должны оставаться бастардами, лишенными полных прав на наследие своих предков, подумал он. Они занимались потом любовью весь вечер, и Валентина заснула счастливым сном, а он лежал в темноте и размышлял.

Утром он встал рано и успел до ее пробуждения написать и отослать письмо, в котором вызывал на дуэль графа Теодора Грюновского.

Граф Грюновский с апреля жил в своем варшавском доме. Не было нужды пребывать в ссылке, когда французы ушли, а русские еще не проникли в Европу. Сперва он поскучал во Львове, был постоянно в дурном расположении духа и стал много пить. Слуги его часто подвергались поркам со всякими выдумками, которые он вводил в церемонию, чтобы хоть как-то себя развлечь. Без жены и городских любовниц жизнь стала почти невозможной, он перепробовал нескольких дворовых девок и с отвращением их отбросил — не то. Ему была нужна женщина с определенными манерами, некая дама, коих мало могло сыскаться в провинциальном Львове, а те, кто были, имели свирепых мужей. Теодор скис.

Наконец он собрался и отправился в Варшаву. Там кипела жизнь, город полнился слухами о дальнейшем развитии военных действий; все обсуждали переход короля Саксонии, Великого Герцога Варшавского, на сторону Пруссии. Жизнь была весьма неопределенной, но и довольно интересной. У графа случилась премилая интрижка с баронессой Наталией фон Рот, которая не была ни красавицей, ни богачкой, зато знала толк в практической любви… Их связь оказалась довольно долгой, и граф даже ввел ее в общество своих друзей в Варшаве. Но дамочка принадлежала, по сути дела, к полусвету, и была весьма стервозной. Теодор дарил ей драгоценности и даже подарил ей свою служанку, как бы оставшуюся незанятой после бегства Валентины. Она была привезена им из Львова по случаю, и до его решения о ее передаче баронессе Яна даже ни разу не видела хозяина. Правда, ее еще дважды пороли, и пребольно, по его приказу. Помня о гибкой и жгучей свежести розог, она прислуживала баронессе так же самозабвенно, как служила бы богине. Баронессу вполне устраивала эта девушка, она хорошо шила и имела опыт служанки великосветской госпожи. Единственный раз баронесса оттаскала ее за уши, когда Яна осмелилась отказаться рассказать о своей прежней хозяйке — Валентине. «Да я не помню ничего, уж простите меня», — все повторяла она. Но баронесса, задав ей трепку, тут же и забыла об этой дерзости Яны. Она и так знала историю неудачного супружества своего любовника — от него самого, от знакомых, — и только от праздного любопытства ей пришло в голову расспрашивать об этом еще и служанку. Баронесса ничего не замечала в лице Яны, когда надевала драгоценности, оставшиеся от Валентины, пользовалась ее косметикой и ванной… Ведь Яна молчала и делала, что велят. В этой простой девице было чувство фатальности судьбы, и она не ропща терпела все на пути, ведущем к предначертанной развязке. Пока что ей приходилось покорно служить баронессе, потому что ей не удалось еще занять в доме того места, которое позволило бы ей хоть как-то добраться до ее хозяина. Но, находясь рядом с баронессой, ей многое удавалось подслушать и узнать напрямую. Баронесса заставляла ее делать и такие мелочи, которые Валентина всегда делала сама. Нередкими были приказания сбегать на верхний этаж, только чтобы подобрать платок, оброненный баронессой у кресла…

Граф вскоре настолько привык к присутствию молчаливой и покорной Яны, что вовсе перестал замечать ее. Он беседовал с баронессой так, словно рядом никого не было, кроме разве что комнатной собачки, — а ведь Яна прибиралась тут же в комнате, и уши у нее были всегда открыты…

Особенной гордостью баронессы были ее волосы, которые Яне приходилось расчесывать по сто раз на дню. Жесткие и слегка курчавые волосы баронессы доходили до самой талии и имели довольно неприглядную форму, но, впрочем, графу они нравились.

В одно июльское утро Яна занималась обычным своим делом — расчесывала эти волосы, пока баронесса нежилась перед трюмо с полузакрытыми глазами. Вошел граф, и Яна прекратила равномерно водить гребешком сверху вниз.

Увидев в зеркале своего любовника, баронесса распахнула глаза, улыбнулась и разнеженно протянула ему руку. Они обменялись обычным поцелуем, и граф сказал ей по-немецки, так что Яна не поняла его:

— Дорогая, сегодня утром я получил одно письмецо! Вот оно! Я подумал, что тебя позабавит его содержание!

Граф держал в руке письмо. Яна продолжила расчесывание, бесстрастно глядя в зеркало на отражение баронессы.

— Невероятно! Моя жена и ее любовник выжили в этой чертовой России! Люди тысячами гибли там при отступлении — а эти красавчики остались в живых! Это письмо от него — они оба сидят сейчас в Чартаце.

— О Боже! Какие чудеса! — не очень внимательно отвечала баронесса, разглядывая себя в зеркале. Яна продолжала мерно ее расчесывать. Баронесса ощутила, что ей неприятно это известие. Она все-таки рассчитывала, что граф, будучи вдовцом, в один прекрасный день, когда содержание ее в качестве любовницы станет ему не по карману, женится на ней.

— Так что же он пишет тебе? — вздохнув, продолжила баронесса.

— В это просто нельзя поверить! Представляешь, он изъявляет желание убить меня, чтобы иметь возможность жениться на моей жене! — засмеялся граф нервно. — Это вызов на дуэль!

— Да прекрати ты чесать, дура! — вскрикнула баронесса, обернувшись к Яне. — Ты собираешься драться с этим человеком, Теодор?! Но ведь он бывалый рубака, всю жизнь дрался на саблях, он и вправду может тебя заколоть! Тебе нельзя принимать вызов!

— Но я обязан это сделать, — скучно заметил граф. — Никто в моем роду никогда не проявлял подобной трусости. Видишь ли, правила есть правила. К тому же послушай, что он пишет дальше. Оказывается, он потерял в русской кампании руку и поэтому, имея право на выбор оружия, он выбирает пистолеты! Вот и все! Я плохой фехтовальщик, но стрелять-то уж я умею! Так что я, естественно, застрелю его!

— Ну конечно, дорогой! — сказала баронесса, вставая и с облегчением обнимая его за шею. — Но какой он, должно быть, дурень, если вызывает тебя, будучи калекой!

— Да, пожалуй, он слегка повредился в рассудке на войне, — согласился граф. — Либо он уж очень сильный человек…

Над этим он действительно задумался, ибо какой был резон драться на дуэли инвалиду, не имеющему никаких шансов? И его проницательный ум подбросил правдоподобную версию о том, что Валентина может быть беременна и де Шавелю остается либо убить графа, либо допустить рождение ребенка вне брака. Уверенность в таком варианте все росла, несмотря на то, что раньше он считал ее бесплодной…

— Все же я убью его, можешь не сомневаться!

— А что тогда будет с ней? Что ты намерен сделать тогда…

Граф встал столь резко, что чуть не опрокинул баронессу обратно в кресло.

— Я разведусь с ней за ее измену! У нее должна быть веская причина для замужества с этим французом! Я догадываюсь, что это за причина! Но в таком положении, лишившись любовника и мужа, ожидая внебрачного ребенка, она, я думаю, покончит с собой.

Он обернулся на скрип закрывающейся двери, — это Яна тихонько удалилась из комнаты.

— Когда случится ваша дуэль? — спросила баронесса.

— С учетом дороги до Варшавы из Чартаца, да еще времени на то, чтобы мой ответ дошел до него, — около двух-трех недель.

— Ты уже написал ответ?

— Не только написал, но и отправил! Я написал, что буду иметь величайшее удовольствие, убивая его, а затем объявив свою жену шлюхой перед всем светом. Думаю, что мои изысканные выражения заставят его примчаться в Варшаву на рысях!

— Я прошу тебя не делать этого! — молила Валентина своего возлюбленного. Она повторяла это уже несколько дней, но все было тщетно. Сейчас его вещи были уже собраны, и он собирался отправиться в Варшаву завтра с утра. Взять ее с собой он отказался наотрез.

— Ты же знаешь, моя дорогая, что я должен это сделать. Мы говорим об этом уже который раз. Я не желаю иметь внебрачного ребенка — он же будет бастардом! Зачем я буду ставить тебя в невозможное положение, если я могу просто убить этого негодяя?! И я убью его, даю тебе слово.

Он упражнялся в стрельбе с левой руки по несколько часов каждый день, и Валентина часто замечала в нем признаки бессильного отчаяния, пока наконец многолетний навык не вернулся к нему, и он ощутил себя готовым к поединку. Теперь он стрелял неплохо, но не так, как мог бы стрелять с правой руки хороший стрелок. И, вероятно, недостаточно хорошо для того, чтобы застрелить такого стрелка, как граф Грюновский.

— Ну подумай, — просила Валентина. — Какая разница нашему ребенку, как он рожден, ведь главное — чтобы мы были вместе! Граф уже немолод, он, возможно, скоро умрет, а на дуэли он убьет тебя! Он один из лучших стрелков во всей Польше! Я заклинаю тебя! Неужели после всего ты погибнешь! Я не смогу пережить этого!

— Я уже давно слышу это, — мягко сказал де Шавель. — Но это мой долг перед самим собой, перед моей любовью к тебе… Если ты любишь меня, то ты поймешь…

Она поднялась и, заливаясь слезами, бросилась к нему в объятия.

— Прости меня… Я знаю, что иначе ты не будешь счастлив… Но позволь мне ехать с тобой! Я ведь сойду с ума здесь одна!

— Нет, любовь моя, — отвечал он твердо. — Ты останешься здесь. Во-первых, здесь ты в полной безопасности, а во-вторых, такие утомительные разъезды сейчас вовсе не на пользу ни тебе, ни… нашему малышу. А я вернусь еще до конца этого месяца.

— Если с тобой что-нибудь случится, я не стану жить без тебя… — прошептала Валентина. Он нежно поцеловал ее в мокрое лицо и улыбнулся.

— Если так, то ты уедешь во Францию, в мой дом, — сказал он тихо. — Если случится так… так, что я не вернусь, прошу тебя, поступи, как я сказал. Ты должна мне обещать не делать глупостей. Это только и может поддержать меня!

— Хорошо. Я попытаюсь, — сказала она. — Но без тебя у меня не будет сил бороться и продолжать как-то жить…

Она пошла наверх, в свою спальню. Александра была мертва. Единственный ее любимый человек собирался на дуэль, в которой граф застрелит его с закрытыми глазами. Она не поедет без него во Францию. Да, она обещала, но это обещание не могло быть ничем, как просто словом ободрения…

Когда она проснулась наутро, де Шавель уже уехал, не дожидаясь рассвета, видимо, чтобы избежать боли прощания… Его письма белели на столике у ее кровати. В одном из них он завещал свое поместье и денежные средства Валентине и ребенку, который родится после его смерти. Он объявлял о своем желании жениться на ней и считал, что она имеет право на все почести и льготы, положенные вдове инвалида французской армии.

В другом письме, адресованном императору Франции Наполеону, де Шавель просил императора о том, чтобы он оказал Валентине личную протекцию.

Валентине он написал всего несколько строк простыми словами, как человек, никогда ранее не писавший женщинам о любви: «Я люблю тебя всем сердцем. Ты — моя единственная, ты — жизнь моя. Я обязательно вернусь к тебе. Будь храброй, моя родная, молись за меня».

— Вы поедете сегодня обедать, мадам? — спросила Яна. Иногда баронесса меняла свои намерения в последний момент, что вызывало смену нарядов.

— Нет, пожалуй, — томно сказала баронесса. — Граф собирался сегодня лечь пораньше… Завтра на рассвете у него… гм… назначена встреча.

— Это дуэль, мадам? — робко спросила Яна.

Баронесса взглянула на нее с удивлением.

— Ну да, а откуда ты-то знаешь?

— Да в доме об этом говорят. Ходит слух про какую-то дуэль хозяина. Бог да хранит его!

— Не беспокойся за хозяина — он метко стреляет. А теперь подай мне голубую накидку и ту рубашку, из китайского шелка, помнишь? Тогда поворачивайся скорее!

После этого Яна принесла для баронессы колье, оставшееся от Валентины; граф любил видеть на ней украшения своей ненавистной жены.

Яна поняла, что наутро граф будет драться с полковником — любимым Валентины. И у возлюбленного ее хозяйки нет шансов на победу. Значит, для совершения задуманного Яной оставалась только эта ночь.

В полночь весь дом уже спал. Яна, помолившись Богу, подошла к дверям господской уборной, соединенной со спальней. У входа в кресле спал слуга. Яна тихонечко отворила дверь и пробралась в уборную графа. Везде была разбросана его одежда, на стульях, на полу и на кушетке, но то, что искала Яна, находилось на открытом секретере… В золоченом футляре из темно-голубого бархата лежали пистолеты, и ночной луч скользил лениво по их вороненой стали. Она дотронулась до пистолета и на мгновение остановилась в нерешительности. Это было ее первое в жизни прикосновение к оружию. Она не знала, заряжены ли пистолеты, но, вероятно, они были готовы для завтрашней работы.

В спальню графа вела другая дверь. Яна подошла к ней и легонько нажала на ручку. Послышался тихий щелчок, но спящий у наружных дверей слуга не проснулся. Она вернулась и заклинила ту дверь стулом. Вот так. Это будет надежнее, слуга не сможет прорваться сюда хотя бы несколько минут. Затем Яна прошла в спальню, неся с собой оба пистолета. Граф лежал спокойно, и было слышно его глубокое, здоровое дыхание. Держа пистолеты наперевес, она приблизилась к кровати. Когда глаза ее привыкли к темноте, и ей стала отчетливо видна голова графа, лежащая на смятой подушке, она, держа дула пистолетов в нескольких дюймах от его виска, нажала оба курка.

Для дуэли граф выбрал пустынный парк на окраине города. На рассвете компания из четырех человек уже разгуливала взад и вперед под плакучими ивами, чтобы согреться. В парке стоял влажный утренний холодок. Полковник де Шавель привез в качестве секундантов двух знакомых из французского посольства. Один из них был старый соратник по прошлым кампаниям, а второй просто был в Варшаве проездом. Оба наперебой уговаривали полковника принести свои извинения графу, чтобы избежать поединка и остаться в живых.

— Стрелять даже с правой руки — безнадежное дело, если дерешься с графом Грюновским! — утверждал Ревельон, и Готье вполне с ним соглашался.

— Стреляться с ним левой рукой всего после двух недель упражнений — это чистое самоубийство! — добавляли они.

— Вы же знаете мои обстоятельства, господа, — отвечал де Шавель. — Вы согласились быть моими секундантами. И я прошу вас прекратить эти разговоры — они оскорбительны для меня! Который час?

— Около пяти. Он опаздывает.

Четвертым человеком, пришедшим к месту дуэли, был врач. Его, в соответствии с обычаем, вызвал сюда граф Грюновский. Он обратился к де Шавелю:

— Вызов был назначен на четверть пятого, сударь. Сейчас уже шестой час утра. В таких делах подобное опоздание считается неприличным! На графа это не похоже.

— У моего противника не так уж много признаков настоящего дворянина, — отвечал де Шавель презрительно. — Уверяю вас, что эта задержка меня не очень расстраивает.

В половине шестого мсье Ревельон принял решение:

— Полковник, похоже, ваш вызов не принят. Граф, кажется, не испытывает желания с вами стреляться. Вы можете отправляться домой. Требования вашей чести вполне удовлетворены!

— Ничто не может удовлетворить меня, кроме дуэли! — поклонился им полковник. — Если граф настолько же трус, насколько подлец, я его вытащу из его собственного дома! Будьте добры проехать со мной туда. Я буду стреляться с ним где угодно!

— Поскольку вы настаиваете, мы вынуждены согласиться. Однако я лично считаю, что это абсолютное безумие! — сказал Готье. Он происходил из авиньонских торговцев, и все эти дуэльные тонкости считал не более чем старомодными и опасными ребячествами.

Когда они подъехали к дому Грюновского, Ревельон пошел стучать в дверь. Его впустили внутрь тотчас. Де Шавель с сумрачным, недовольным Готье оставались в карете. В доме, казалось, вовсю горел свет и чувствовалось какое-то беспокойство. Ревельон вернулся через десять минут и был бледен как мел.

— Вы можете действительно ехать домой, полковник, — сказал он, рухнув на сиденье кареты. — Граф Грюновский не станет драться на дуэли ни с кем, в том числе и с вами… Утром его нашли застреленным в собственной постели! Там, в доме, полно полицейских!

С минуту де Шавель молчал.

— Кто это сделал? — спросил он наконец сухими губами.

— Как они говорят, скорее всего, служанка, которая была при его гражданской жене — некоей баронессе. Она скрылась. Полиция считает, что ее вряд ли удастся найти. А между тем именно она спасла вашу жизнь, полковник!

— Да, — сказал полковник. — Наверное.

Летом в Чартаце всегда стояла страшная жара. Все время, как полковник отбыл в Варшаву, Валентина старалась побольше бывать вне дома. Ей была невыносима обстановка, невыносима прислуга. Ей было так страшно и дурно, что она даже не решалась покататься по окрестностям в открытом тарантасе. Она просто сидела в тени огромного замка, читая или просто глядя вдаль, пытаясь чем-нибудь занять себя и отвлечься от дурных предчувствий. Она понимала, что полковник не вернется, она понимала это умом, но душа ее не могла смириться с этой ужасающей карой, которой она подверглась за свою любовь… Помня о своем обещании, она ждала, не предпринимая никаких действий. Прошла неделя, вторая, затем третья. В кармашке ее платья лежала его последняя записка, она часто доставала ее и смотрела на милый, корявый почерк левой руки, не видя сквозь слезы ни букв, ни самих строчек… А потом она уже и не плакала, горе ее было сильнее всяких возможных физических проявлений, и она впала в некое подобие летаргического сна, сидя дни напролет в теплом саду. И вот месяц кончался, а его все не было.

С утра она вышла, как обычно, в сад, за ней шел дворецкий с легким плетеным креслом и ее вязаньем. Она села в кружевной тени, по привычке взяла спицы и попыталась сосредоточиться на своем давнем уже решении. Она не может оставаться в живых, когда его нет на свете. Она чувствовала себя совершенно опустошенной, и даже ребенок, иногда уже двигающийся в ней, ее ребенок от любимого человека, не придавал ей сил жить. Иногда ей уже казалось, что ее сердце может остановиться и само собой…

Легкая тень словно колыхнулась позади нее или это просто ветер поколебал ветви ивы? Она не слышала звука шагов. Но кто-то явственно, а не в чудесном видении, подошел к ней…

— Валентина, — тихо позвал де Шавель. — Так ты выйдешь за меня замуж?

Я влюбилась в Иоахима Мюрата с первого взгляда. Сразу же почувствовала непреодолимое влечение к нему. В то время Мюрату было тридцать лет, мне — всего пятнадцать. От одного его вида у меня возникало странное ощущение, в котором смешивались и боролись друг с другом и твердость, и какая-то слабость, и страстное желание, вызывавшее дрожь во всем теле. В последующие годы это ощущение сделалось для меня привычным и возникало всякий раз при встрече с мужчиной, которого, на мой взгляд, стоило соблазнить. Тем не менее я всегда, как и в первый раз, старалась не терять головы и хладнокровно рассчитывать свои шаги. Одно дело — хотеть чего-то, совсем другое — добиться желаемого. Подобный вызов всегда действовал возбуждающе на представителей семейства Бонапартов.

Мюрат прогуливался во дворе замка Монбелло; я же в тот момент оказалась поблизости совершенно одна. С ним было несколько кавалерийских офицеров, которые обращались к нему с большим почтением и явно льстили ему. Эта группа представляла собой красочное и великолепное зрелище, но он, их генерал, затмевал всех; на нем была необычная военная форма с таким обилием золотых шнуров, которого мне еще никогда не приходилось видеть. Шести футов росту он казался еще выше благодаря страусовому перу на шляпе. От него веяло какой-то бесшабашной удалью, заставившей мое сердце радостно затрепетать. Великолепная фигура и смуглые черты лица гасконца могли свести с ума любую девушку. Не играл никакой роли тот факт, что он был сыном трактирщика. Должна признаться: мы — Бонапарты — всегда были снобами, но не тогда, когда дело касалось приобретения благосклонности нужного человека.

— Каролина, крошка…

— Да, мой генерал? — повернулась я к брату Наполеону.

Он улыбнулся; ему понравилось мое обращение на военный манер, и он улыбнулся еще раз, когда я в стойке «смирно» ловко отдала честь.

— Тебя, Каролина, что-то как будто изумило, — пробормотал он, — или, быть может, ослепило?

— Сегодня солнце светит очень ярко, Наполеон.

— Есть и другие светила, — заметил он, смотря на Иоахима Мюрата. — Будут и другие дни.

— Я имела в виду солнце Бонапартов, дорогой брат, — бойко солгала я.

Наполеон шутливо потрепал меня за нос, но его проницательный взгляд выражал неодобрение. Он правильно угадал мои мысли, но, очевидно, не собирался распространяться по поводу своих.

— Звезда Бонапартов важнее солнца, — резюмировал он и резко повернулся на каблуках.

Я смотрела, как он пересекал двор, направляясь к матери. Несмотря на его фантастические военные успехи, стремительное покорение Италии, он на фоне Мюрата выглядел довольно мелко. Тонкий, почти тощий, Наполеон был ниже Мюрата не менее чем на шесть дюймов. Некоторые пророчили Наполеону уже в двадцать семь лет раннюю смерть. Крупная голова, характерная для Бонапартов, каштановые волосы, редеющие на висках. Запоминались и производили впечатление только его глаза: прекрасные ярко-голубые, тонко отражающие внутренние переживания. Я восхищалась им, часто сомневалась в нем, но никогда не боялась его, как многие другие.

Все более властный — даже в отношениях с членами собственного клана — он собрал в замке Монбелло всю семью: вдовствующую маму Летицию, братьев Жозефа, Люсьена, Луи и Жерома, сестер Элизу, Полину и меня. Я была самой младшей из сестер, а Жером — всеобщий баловень в семье. После смерти отца формально обязанности главы нашего рода легли на старшего — Жозефа, однако Наполеон, рожденный вторым, постепенно вытеснил его с этой позиции. Сомневаюсь, чтобы это обстоятельство действительно в какой-то степени беспокоило Жозефа. Беспечный по натуре, он жаждал от жизни только наслаждений и развлечений. Остальные же — совсем не беспечные — тоже не чурались развлечений, в полной мере используя свое пребывание в Монбелло. Исключением была наша мама, бережливая и дрожавшая над каждым су. Великолепие замка не шло ни в какое сравнение с той убогостью, в которой нам пришлось прозябать в Тулоне и Марселе после бегства с Корсики.

Какой удивительной и чудесной иногда бывает жизнь! Я думаю сейчас об удивительном взлете Наполеона из абсолютно ничтожного бытия до командующего французскими вооруженными силами в Италии, или, как ее все справедливо называли, Итальянской армией. Начальное образование он получил на нашей родной Корсике. Как рассказывал мне Наполеон, в первой школе он быстро научился никого не бояться, сделался решительным, задиристым и драчливым. Потом, когда Корсику заняли французы, отец отправил его и Жозефа во Францию, где дети обедневших корсиканских дворян могли получить бесплатное образование. Жозеф, тогда ему было десять лет, должен был, по замыслам отца, стать служителем церкви, а Наполеон, он на год моложе брата, — военным. Сам отец когда-то боролся против французов, но когда ему стало ясно, что у оппозиции нет ни малейшего шанса на победу, предусмотрительно связал с ними свою судьбу. Он был хорошим адвокатом, поэтому французы назначили его королевским прокурором, а потом ввели полноправным членом в Совет двенадцати.

Накануне десятилетия Наполеона поместили в Бриеннское военное училище, а Жозеф, не склонный к церковным наукам, вернулся на Корсику, чтобы заняться изучением юриспруденции. Отец умер от рака желудка, когда Наполеону было всего пятнадцать лет. Жозеф был очень ленив, поэтому Наполеон все бремя ответственности за братьев и сестер взвалил на себя. Между тем мама старалась изо всех сил свести концы с концами. Ей приходилось очень трудно, но, так или иначе, благодаря ее стараниям мы не узнали настоящего голода.

Когда в тысяча семьсот восемьдесят девятом году разразилась Французская революция, Наполеону исполнилось восемнадцать. Как вскоре стало ясно, Корсике, чтобы обрести независимость, следовало объединиться с врагами Франции — англичанами. Однако за время учебы Наполеон достаточно проникся профранцузскими настроениями и идеями и поэтому поддержал на Корсике партию, выступавшую с французских позиций. Так же поступили и Жозеф с Люсьеном! Бедняга Люсьен, горячая голова! Вздумал критиковать в публичном выступлении движение противников Франции. То была блестящая речь, но после нее над семьей Бонапартов нависла смертельная угроза. По приказу Наполеона мы бежали во Францию. В Тулоне мы оказались практически без гроша в кармане и почти без вещей. Наполеон же вернулся в полк и пообещал высылать нам деньги. В то время только он мог хоть что-то заработать.

Я часто размышляла, что было бы со всеми нами, если бы Наполеон не написал и не опубликовал политический памфлет, благодаря которому на него обратило внимание военное командование Парижа. В период осады Тулона последовало первое важное назначение — командующим артиллерией Революционной армии. Во многом благодаря его умению и мастерству англичане и их сторонники в Тулоне потерпели сокрушительное поражение. Наполеона вызвали в Париж, где он подавил мятеж Национальной гвардии, выступившей против Конвента. Через несколько недель он был утвержден в должности главнокомандующего внутренней армией Парижа. А ему лишь недавно исполнилось двадцать шесть лет. Достойное вознаграждение его заслуг! Мы — его братья и сестры — сразу же поняли, что нам выпал счастливый жребий.

Тем временем Жозеф женился на дочери торговца шелком и тоже стал нас материально поддерживать. Однако его жизненные достижения не шли ни в какое сравнение с могуществом, влиянием и богатством Наполеона. Казалось, во Франции его слава достигла небывалых высот. Он сделался народным героем, и именно поэтому члены Конвента стали побаиваться его. Заботясь о своей семье, он подумывал о назначении Жозефа на важный правительственный пост, но затем все внимание переключил на Люсьена и Луи. Жером же был еще слишком молод и пока посещал школу. Правда, Люсьен вызвал недовольство Наполеона, женившись, как круглый идиот, на девушке не только очень бедной, но еще и совершенно необразованной. Хорошенькая, с приятным и мягким характером, бедняжка не умела ни читать, ни писать. Уступая просьбам матери — Люсьен был ее любимцем, — Наполеон обеспечил ему два назначения: комиссар Северной армии и помощник чрезвычайного комиссара всей Южной Франции. Луи, тогда семнадцати лет, был личным секретарем Наполеона; впоследствии ему было обещано кое-что более существенное. Своих сестер — Элизу, Полину и меня — он осыпал деньгами и подарками, причем столь щедро, что мы постоянно клянчили еще и еще. Не забыта была и мама, но она заботливо откладывала все деньги на тот случай, если опять наступят черные деньки. Как мудро и предусмотрительно с ее стороны! Потом, потерпев поражение и оказавшись в ссылке, Наполеон был ей очень благодарен за помощь.

Однако в то время мы вовсе не думали о поражении, и когда в тысяча семьсот девяносто седьмом году приехали в Монбелло к Наполеону Бонапарту, покорителю Италии, он был еще в расцвете сил, а семья богатела с каждым днем за счет победоносного шествия Наполеона. Главная причина, побудившая брата собрать членов семьи в Монбелло, — желание, чтобы мы ближе узнали его новоиспеченную жену Жозефину. Нам было практически приказано не только восхищаться этой женщиной, но принять в семью и любить ее. Как глупо с его стороны! Мы ненавидели Жозефину еще до встречи с нею. Женился он тайно, точно стыдясь своего поступка. Мама была крайне раздосадована; ведь она подобрала для Наполеона во всех отношениях респектабельную Дезире Клари, младшую сестру жены Жозефа. Фактически уже состоялась помолвка, но Наполеон бросил Дезире ради женщины, старше его на несколько лет. Уроженка аристократической семьи с острова Мартиника, Жозефина в дни террора чудом осталась жива. У вдовы с двумя детьми было столько долгов, что о них ходили легенды. Мы ее заведомо невзлюбили. Наметилось довольно жесткое противостояние.

Я вспоминаю день, когда, находясь во дворе замка, застала Наполеона и маму за серьезным разговором. Время от времени брат смотрел в мою сторону, очевидно, чем-то раздосадованный. Я говорю «очевидно», потому что он грыз ногти — старая привычка, проявлявшаяся в момент крайнего раздражения. Потом к ним присоединилась Жозефина. Изумительная грация делала ее особенно привлекательной. На ней было муслиновое платье с глубоким декольте и высокой талией. Ее грациозность раздражала меня, рядом с ней я чувствовала себя какой-то неуклюжей. Я тут же решила сделать все, что в моих силах, чтобы вместе с остальными членами семьи способствовать ее бесчестию и падению. Я все еще кипела от злости и детского негодования, когда во дворе показался гулявший в одиночестве Иоахим Мюрат. Приблизившись ко мне, он галантно поклонился. Машинально я протянула ему руку, которую он одарил долгим поцелуем. От его полных чувственных губ, теплых и влажных, меня буквально бросило в жар.

— Вы Каролина Бонапарт, — проговорил он.

— А вы Иоахим Мюрат, — сказала я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Он предложил свою руку, и мы стали бродить вместе по двору. На мне тоже было белое муслиновое платье с глубоким вырезом и высокой талией. Свободной рукой я дерзко потянула вниз декольте, желая показать в наиболее выгодном свете свою крепкую полную грудь. Замечавшая все Жозефина улыбнулась мне ободряюще. Наполеон, такой же наблюдательный, как и его супруга, еще яростнее стал грызть ногти. Что же касается мамы, то она окатила меня ледяным взглядом.

— Сегодня вечером состоится грандиозный бал, — проговорил Мюрат.

— Знаю и с нетерпением жду его.

— Надеюсь, вы будете танцевать только со мной, — сказал он, сильнее прижав к себе мою руку.

— Оставлю за вами по меньшей мере один танец, — хихикнула я (мой недостаток с детства). — Не забудьте пригласить потанцевать и Полину.

— Предпочитаю вас вашей сестре, — заявил Мюрат довольно откровенно.

Это признание поразило меня.

— Но Полина очень красива, подлинная красавица. Одна из самых прелестных девушек Франции.

— Но если вы настаиваете, мадемуазель.

Ему следовало обращаться ко мне «гражданка», однако подобное обращение, слава Богу, уже быстро выходило из моды.

— На лице Полины, — продолжал Мюрат, — я замечаю только выражение ненасытной алчности, своеволия и чувственности.

Я вновь хихикнула, потому что ничем не отличалась от Полины, но, по-видимому, на моем лице эти качества не отражались.

— Вы довольно прямолинейны, генерал, — сказала я.

— Таков мой обычай.

Мы повернулись и пошли назад.

— Будьте опять прямолинейны, — проговорила я бойко, — и опишите, какой вы меня видите.

— У вас фигура взрослой женщины, — улыбнулся он, оправляя опущенное мною декольте, открывшее достаточно прелестей.

Когда его пальцы слегка коснулись моего тела, я чуть не задохнулась от охватившего меня сладостного чувства.

— У вас розовые щеки — свидетельство того, что вы выросли на природе, — продолжал он. — И ваши прелестные голубые глаза искрятся весельем. — Мюрат сделал паузу. — В некотором смысле вы красивее Полины, — закончил он серьезно.

— Договаривайте, генерал, — подбодрила я.

— В духовном отношении. Я вижу на вашем лице отпечаток таких качеств, как доброта, простодушие и, несмотря на вашу молодость, способность к состраданию.

Как мужчины все-таки глупы! Они видят только то, что хотели бы видеть, и создают не существующий в природе, но сообразный собственным вкусам идеал. Как видно, Мюрату я начинала сильно нравиться, и именно этого я и добивалась. Мы остановились, и он продолжал восхищенно исследовать мое лицо. Я, в свою очередь, тоже занялась изучением. Его энергичные черты свидетельствовали о властном характере, а голубые глаза из-за смуглой кожи типичного гасконца казались светлее моих. Мне нравились его черные кудрявые волосы, лихо закрученные усы, но более всего меня приводили в трепет его чувственные губы. И, как я впоследствии убедилась, они вполне оправдывали этот эпитет. У меня сложилось впечатление, что под внешне цивилизованной оболочкой скрывается дикий зверь. Даже теперь, после многих прожитых лет, я помню совершенно отчетливо, как взволновало меня это открытие.

Как мало я еще знаю о человеке, предназначенном судьбою — во многом зависящей от меня — быть моим супругом. Отец избрал для него духовную карьеру. Смешно, не правда ли? Сын трактирщика мог рассчитывать лишь на место неприметного кюре в какой-нибудь забытой Богом деревушке. Правда, в дни правления Борджиа он мог бы стать блестящим распутником — кардиналом, творцом целого выводка незаконнорожденных ребятишек. Но, как бы то ни было, церковь нисколько не привлекала Мюрата. Сбежав из дома, он вступил в Революционную армию. Революция открыла перед ним широкие возможности. В мирное время ему бы никогда не подняться выше чина сержанта королевских войск. Сейчас же он был генералом и доверенным адъютантом Наполеона. Мюрат, так же как и Наполеон, быстро поднимался по служебной лестнице. Несомненно, на достигнутом он не остановится. Поговаривали, что, не будь Наполеона, командующим Итальянской армией непременно стал бы Иоахим Мюрат. Военное счастье так переменчиво. А что, если ему суждено, подумала я, в конце концов превзойти моего брата? Эти рассуждения во многом повлияли на мое решение выйти замуж за генерала Иоахима Мюрата.

— Ваш брат ушел разгневанный, — заметил Мюрат.

На ходу я оглянулась. Мама и сильно рассерженная Жозефина стояли молча в одиночестве, им нечего было сказать друг другу.

— Мне думается, его возмутил проявленный мною интерес к господину Франкони, — сказала я, искоса бросив на Мюрата лукавый взгляд.

Он громко расхохотался. Моя реплика явно развеселила его. Франкони был знаменитым цирковым артистом. Я знала, друзья часто называли Мюрата «Франкони», поскольку его форма была богато украшена золотыми шнурами.

— В детстве я мечтал стать цирковым артистом, — улыбнулся он, вспомнив далекое прошлое.

— Но из вас вышел отличный генерал.

В этот момент к нам прибежал мой младший брат Жером.

— Каролина, — сказал он, посмеиваясь. — Наполеон ждет тебя в своем кабинете. По тону его голоса можно подумать, что он собирается тебя отшлепать.

— Если он меня только тронет, — рассмеялась я, — то своим визгом я подниму на ноги всю округу.

— Лучше просто захныкать, — посоветовал не по годам смышленый Жером. — Наполеон быстро сдается, когда кто-либо начинает плакать.

— Особенно, если рыдает женщина, — вставил Мюрат.

— И если эта женщина — Жозефина, — сказала я с неприязнью, так как знала, что ее сильнейшим оружием были слезы. — Я тоже попробую… если смогу.

Наполеон сидел за письменным столом, заваленным книгами и разными бумагами. С преувеличенным вниманием он изучал очередное донесение, игнорируя меня. Пока я ждала, Наполеон три или четыре раза дернул левым плечом — еще один признак, что он рассержен. Наконец он поднял на меня глаза, сделав мину удивления. Нахмурившись, брат сразу же перешел к делу.

— Я полагаю, Каролина, Мюрат по-настоящему ухаживает за тобой.

— В первую же встречу? — резко возразила я. — Даже у Мюрата не хватит на это смелости.

— У Мюрата хватит смелости на все что угодно, когда он наедине с хорошенькой девушкой.

— Он только попросил меня потанцевать с ним сегодня на балу.

— Мюрат хорош на поле боя, — проговорил Наполеон мрачно, — но он скверный танцор. Я очень редко видел его танцующим.

«Интересно», — подумала я.

— Какое из моих вечерних платьев мне следует надеть сегодня на бал? Мне очень хотелось бы сделать тебе приятное.

— Ночную рубашку, — ответил он, швыряя донесения на стол.

— Но Наполеон!

Он все-таки пробовал шутить.

— С чего ты взяла, что я позволю тебе присутствовать на балу? — заявил Наполеон. — Ты должна пораньше лечь спать, поэтому лучший твой наряд — ночная рубашка, — добавил он, лишая меня последней надежды.

Я попыталась зареветь, но у меня ничего не получилось. Наполеон цинично усмехнулся. Я было сделала еще одну попытку, но вновь неудачно. Поразмыслив, я решила, что не громкими воплями и криками надо добиваться своего, а хитростью.

— Наполеон, разве ты в мои годы никого никогда не любил? — спросила я.

— Ты хочешь сказать, — заметил он, — что полюбила Мюрата с первого взгляда?

— Сперва ответь на мой вопрос, Наполеон, — потребовала я.

В его глазах появилось мечтательное выражение. Я с надеждой ждала.

— Любил, — сказал он тихо. — Но я был тогда старше, чем ты сейчас. После окончания военной школы меня направили в гарнизон города Валанс. Я чувствовал себя одиноким так далеко от родного дома. Меня приютила госпожа Коломбье, которая, казалось, не имела ничего против, когда я большую часть свободного времени проводил в обществе ее юной дочери Каролины.

— Она была хорошенькая, эта другая Каролина?

— Да, хорошенькая, но прежде всего у нее было доброе сердце и мягкий характер.

— Доброе?

— Совсем не то, что ты думаешь, — резко бросил Наполеон.

— Прости, пожалуйста, — с напускным раскаянием вымолвила я.

— То было прекрасное лето, в Валансе, настоящая идиллия. — Его глаза вновь стали мечтательными. — Любовь Каролины укрепила мою уверенность в себе. Тогда я был застенчив и одинок. Моя внешность не отличалась особой привлекательностью. Очень худой, я, вероятно, выглядел вороньим пугалом — длинные волосы и запавшие бледные щеки. И кроме того, я был беден. Мать Каролины ясно дала понять, что желает для своей дочери богатого мужа. Порой мне казалось, госпожа Коломбье, приютив меня, поступила жестоко. А Каролина, спрашивал я себя, что она нашла во мне такого?

— Первый или, по крайней мере, второй поцелуй, наверное, рассеял твои сомнения?

— Мы никогда не целовались, — ответил Наполеон, скорее сурово, чем мечтательно. — Не было людей чище и невиннее нас. Никого! Это, тем не менее, не мешало нам устраивать тайные свидания. Особенно запомнилось мне последнее, утром на рассвете. Рука об руку мы направились собирать вишни.

— Как трогательно, — пробормотала я, стараясь придать голосу печально-сочувственный тон.

— Да, это было действительно трогательно, — вздохнул Наполеон. — На следующий день мой полк перебросили в Лион. Там назревал мятеж. Взбунтовались рабочие шелкоткацких фабрик, и им следовало преподать урок. — Голос Наполеона сделался бесстрастным. — Публично повесили трех рабочих. Тогда этот эпизод привел меня буквально в ужас, но солдат должен или примириться с необходимостью применения суровых мер, или же отказаться от военной карьеры.

Так сейчас рассуждал Наполеон, в последующие годы обрекший на смерть миллионы людей.

— Встречался ли ты с Каролиной Коломбье когда-нибудь снова? — поинтересовалась я.

Наполеон отрицательно покачал головой.

— А хотел бы?

— Пожалуй, нет, — ответил он после некоторого раздумья. — Предпочитаю сохранить ее образ в памяти таким, какой она была в то утро в вишневом саду: юной, чистой и невинной.

Наполеон — сентиментален! Много лет спустя, уже будучи императором Франции, он, находясь в Булони, где планировал вторжение в Англию, получил письмо от Каролины, которая уже была замужем. Она просила помочь ее брату. Наполеон немедленно принял меры и проявил большую щедрость. Брат Каролины, простой солдат, получил изрядное повышение, ее муж — должность президента Избирательной коллегии, а сама Каролина стала одной из маминых фрейлин. Вот вам и невинный сбор вишни ранним утром!

Однако вернемся к тому дню серьезных разочарований и частичного триумфа в Монбелло. Ведь мне удалось задеть сентиментальные струны Наполеона. В таком состоянии, подумала я, будет легче договориться.

— Наполеон, — обратилась я просительно. — Ты знаешь, как я обожаю всякие празднества. Пожалуйста, не лишай меня удовольствия сегодня вечером.

— Ты знаешь, мне нелегко отказывать тебе в чем-либо, — проговорил он задумчиво, вселяя надежду, что в конце концов я уломаю его. — Обещай не танцевать с Мюратом, — неожиданно резко добавил он.

— Этого обещать не могу, — заявила я совсем недипломатично.

Наполеон поднялся из-за стола и принялся в упор разглядывать меня.

— Я никогда не позволю тебе близких отношений с Мюратом. У него скверная репутация, когда дело касается женщин.

— Чрезвычайно волнующая характеристика, — сказала я, усугубляя уже совершенную ошибку.

— А ты, Каролина… Ты ведешь себя, подобно уличной девке.

Осознав, что проиграла, я тихо спросила:

— Это из-за слухов относительно его и твоей жены?

Наполеон уставился на меня, от ярости потеряв дар речи, но я мужественно выдержала его взгляд. Ходили сплетни, что Мюрат был любовником Жозефины даже после ее вступления в брак с Наполеоном. Мюрат не опровергал и не подтверждал эти домыслы, а Жозефина, обливаясь слезами, уверяла в своей полной невиновности. И все-таки Наполеон продолжал держать Мюрата при себе, высоко ценя боевые качества генерала. Вполне возможно, что я все-таки не потерпела поражение.

— Я не намерена лишь собирать вишню с Мюратом. Я намерена выйти за него замуж.

— Это что же, сам Мюрат уже при первой встрече заговорил о браке? — прищурился Наполеон.

— Нет, но я уверена, он скоро заговорит.

— Быть может, ты права, — сухо заметил Наполеон. — Если он когда-либо так и поступит, то только с единственной целью: крепче связать себя со мной, сделавшись членом моей семьи. Поэтому я даю слово, милая барышня, что никогда тебе не разрешу выйти замуж за сына трактирщика.

— Какой сноб! — воскликнула я. — И ханжа в придачу! Да, да, Наполеон, — ханжа!

Побледнев от гнева, он вызвал одного из своих офицеров, чьего имени я не уловила, но помню, что это был молодой блондин, довольно красивый и смотревший на меня влюбленными глазами.

— Капитан, — коротко приказал Наполеон, — проводите мою сестру в ее комнату, заприте дверь, а ключ принесите мне.

Утратив от ярости способность возражать, я молча вышла с капитаном из кабинета Наполеона, мы проследовали по коридору и поднялись по винтовой лестнице в мою комнату. Сперва я задумала сбежать от конвоира и где-нибудь спрятаться, но поняла, что этим ничего не добьюсь. Даже мелькнула мысль обнять и расцеловать капитана, тем самым обезоружить его, но что-то — быть может, его красота, — удержало меня. Едва я приблизилась к двери, как ко мне откуда-то выпрыгнул черный кот. Возможно, счастливая примета? Правда, меня очень удивило, что в замке оказался кот. Слуги тщательно обшарили все уголки и закоулки и избавились от кошек и котов, которых сумели обнаружить. Без сомнения, скоро замок будет во власти мышей, но Наполеон ненавидел кошек, или, что вернее, он — великий полководец — их просто боялся. Кот терся о мои ноги, ласково мурлыча. Привязанность к людям? Голод? Надежда на полную кормушку в качестве благодарности за проявленную любовь? Я никогда не была уверена в этих животных. Не исключено, что они лишь стараются использовать человека в своих целях. Однако все это не имело значения в тот момент. Тогда у меня было только одно желание: с выгодой для себя использовать оказавшегося в замке представителя семейства кошачьих. Быстро нагнувшись, я подхватила кота — что это был именно кот, я поняла с первого взгляда, — и отнесла в свою комнату.

— Было бы неразумно, — обратилась я к молодому капитану, — информировать командующего о том, что я нашла кота.

— Согласен, мадемуазель.

Некоторое время спустя девушка-служанка принесла поднос с очень вкусной едой и легким белым вином. Уже не капитан, другой офицер открыл ей дверь и снова запер, когда она удалилась. «Каролина Бонапарт, — подумала я, — опасный преступник, укрывающий у себя в камере четырехногое чудовище».

Но ничто на свете не в состоянии лишить меня аппетита. По-моему, это присуще всем темпераментным женщинам с повышенной сексуальностью. Я с большим удовольствием поела и даже слегка раскраснелась, правда, не только от вина, но и от собственной решимости и в предвкушении приятных развлечений. Потом надела свой лучший бальный наряд. Сердце билось в ожидании, пока я не услышала музыку, доносившуюся снизу, из танцевального зала. Я подошла к двери и начала барабанить кулаками и неистово визжать. Мой спектакль продолжался некоторое время. Но вот раздался голос мамы:

— Веди себя достойно, Каролина, успокойся.

Она говорила по-итальянски. Французский давался ей с трудом, а упрямство и чувство гордости мешали заняться им по-настоящему. Ничто не могло заставить маму сменить подлинную фамилию Буонапарте на ее французский вариант — Бонапарт, на чем настаивал Наполеон, которого она упорно звала Наполеоне. В присутствии мамы мы почти всегда разговаривали на итальянском языке. Наполеон часто с явным неудовольствием. Возобновив свой страшный визг, я с силой стала дергать ручку двери.

— Каролина, не расходись!

— Если вы сейчас же не пришлете ко мне Наполеона, я буду кричать до тех пор, пока не умру от истощения!

— Хорошо, — проговорила мама в отчаянии. — Наполеоне сейчас придет и утихомирит тебя.

Взяв на руки черного кота, я приласкала его и стала ждать. Пять минут спустя Наполеон, отперев дверь и ничего не подозревая, спокойно вошел в комнату. Увидев у меня на руках кота, он застонал и страшно побледнел. «Лови» — крикнула я и швырнула кота, который, опустившись ему на грудь, быстро вскарабкался на плечи. Наполеон отпрянул к стене, бледный и дрожащий. Не теряя времени, я выскользнула в открытую дверь и помчалась в танцевальный зал. Мюрат беседовал с Жозефиной. Она стояла ко мне спиной, и я, не стесняясь, показала ей язык. Мюрат заметил мою выходку и высоко поднял брови в притворном неодобрении. Когда же оркестр опять заиграл, он подошел ко мне и пригласил на танец. Танцор был он действительно ужасный: постоянно поворачивался не в ту сторону, оступался и цеплялся за меня, словно утопающий. Словом, Мюрат был самый неуклюжий из всех слонов.

— Но право же, генерал! — запротестовала я, почувствовав себя совершенно измотанной такими танцами.

Он, нисколько не смущаясь, добродушно рассмеялся:

— Просто я воспользовался случаем, чтобы обнять вас, дорогая Каролина.

После такого объяснения я только с ним и танцевала, хотя назвать это танцами было невозможно. Вскоре мы оказались центром внимания публики. Наполеон, еще не вполне оправившийся от столкновения с черным котом, молча сидел с мамой. Он, как и Мюрат, был очень неловкий танцор, у него отсутствовало всякое чувство ритма, несмотря на многочисленные уроки, которые он брал втайне. Обычно после двух-трех бесполезных попыток он уходил из танцевального зала, смущенный и задетый в своем самолюбии. Я часто жалела его, но только не сейчас. К несчастью, мой триумф оказался недолгим. На другое утро Наполеон прислал за мной. Сидя за письменным столом и не глядя на меня, он тоном, не терпящим возражений, объявил:

— Каролина, завтра я посылаю Жозефа в Рим; ты в наказание поедешь вместе с ним.

— Зачем ты посылаешь Жозефа в Рим?

— Я назначил его послом Франции.

Мои мысли были заняты только собой, но его заявление все-таки произвело на меня впечатление. Он, видите ли, назначил Жозефа на столь важный пост, не спрашивая согласия у правительства или членов Директории. Наполеон всегда поступал, как ему заблагорассудится, особенно если это касалось членов его семьи. Всем следовало беспрекословно подчиняться его требованиям, как пяти директорам Франции, так и братьям и сестрам Наполеона.

— Я ненавижу Рим, — возразила я.

Наполеон соизволил взглянуть на меня и усмехнулся злобно и язвительно.

— Возможно, ты полюбишь какого-нибудь римского аристократа. Но убедись сперва, что он богат, влиятелен и в самом деле аристократического происхождения.

— Я выйду замуж за Мюрата, только за него!

— Твое образование, если сказать мягко, весьма скудно. Например, ты все еще говоришь по-французски с итальянским акцентом. Что же касается остального, то ты во многих отношениях просто невежда. В Риме ты наймешь частных учителей. А теперь отправляйся в свою комнату и жди дальнейших распоряжений.

— Я найду в замке еще одного кота, — пригрозила я.

Наполеон побледнел, но быстро овладел собою.

— Я не собираюсь еще раз встречаться с тобою до твоего отъезда в Рим.

— А что случилось с моим маленьким приятелем, с черным котом?

— Я никогда не был жесток с животными, — коротко улыбнулся Наполеон. — Отослал его на ферму. Там у него будет много прелестных кошечек.

— Мне думается, туда же можно отослать и собачку Жозефины. Это было бы справедливо.

Наполеон слегка усмехнулся, но ничего не ответил. Собачка Жозефины — уродливая маленькая тварь — была объектом постоянных насмешек в нашей семье. Она спала вместе с Жозефиной и неоднократно кусала Наполеона. Выставлял ли он собачку за дверь на время любовных утех с женою или нет, нам неведомо. Но иначе и быть не могло. Пес в постели в такой момент лишь отвлекал бы, если, конечно, прелести Жозефины не захватывали Наполеона настолько, что он переставал замечать все вокруг.

Мое пребывание в Риме оказалось коротким, менее шести месяцев. Я уговорила Жозефа — что сделать всегда было нетрудно — проигнорировать директиву Наполеона относительно частных учителей и с головой окунулась в пеструю светскую жизнь французского посольства. Между тем Наполеон, подписавший мирный договор с Австрией в Кампоформио, с триумфом вернулся в Париж. Мюрат по-прежнему находился в рядах Итальянской армии и развлекался вовсю, так, по крайней мере, передавал мне Жозеф, в обществе двух итальянских девиц с широкими бедрами и внушительной грудью. Я ненавидела его, как считала, за циничную измену, но восторгалась его отвагой. Каким восхитительным мужем он будет!

К нам в Рим приехали погостить мать и сестра жены Жозефа Дезире. Наполеон лично настоял на этом. Бросив Дезире ради Жозефины, он чувствовал себя обязанным подыскать ей подходящего мужа. Ни с кем из нас не советуясь и не спрашивая мнения самой Дезире, он выбрал для нее генерала Дюфо, военного атташе посольства. Однако не успели еще Дезире и Дюфо близко познакомиться, как внезапно в Риме вспыхнул кровавый мятеж. Дюфо был убит террористами утром, когда я и Дезире спускались вслед за ним по ступеням здания посольства. Кровь бедняги брызнула на наши платья — ужасное зрелище. На другой день мы уже направлялись в Париж.

Хотя Наполеон остался недоволен миссией Жозефа, он разрешил ему купить два больших дома: один на Руэ-де-Роше в Париже, а другой в сельской местности, близ Мортфонтена. Сам Наполеон довольствовался весьма скромным домиком Жозефины на Руэ-де-Шантерен, которую ему в угоду, по его настоянию, переименовали в Руэ-де-ля-Виктори. Меня же он отправил в Сен-Жермен, в частный пансион мадам Кампан, где из меня, по словам Наполеона, должны были сделать настоящую светскую даму.

— Ты отсылаешь меня к мадам Кампан только потому, что Мюрат вернулся в Париж, — сказала я с упреком. — Но ты не сможешь держать меня у этой мадам вечно.

— Вполне достаточно, чтобы успеть подыскать Мюрату жену, — ответил Наполеон с самодовольным видом.

— Мюрат сам о себе позаботится, — уверенно заявила я.

— Ну что ж, посмотрим. Между тем у мадам Кампан ты найдешь себе достойную подругу.

— Подругу?

— И очень хорошую. Мою падчерицу Гортензию. Она, дорогая Каролина, будет тебе ярким примером.

— Как мило, как замечательно! — воскликнула я с притворной радостью.

Я еще не встречалась с Гортензией Богарнэ, дочерью Жозефины, но уже готова была ее возненавидеть. Поэтому к мадам Кампан я отправилась точно на битву. Я намеревалась сделать жизнь Гортензии сущим адом, хотя бы из-за ее далеко не добродетельной матушки, непрошеным чужаком вторгшейся в нашу семью.

Экспансивная мадам Кампан, не особенно охотно называвшая себя «гражданкой», как того требовали новые правила, представила меня Гортензии с аристократической торжественностью. Она даже употребила запрещенную после революции дворянскую приставку «де», сказав: «Мадемуазель Гортензия де Богарнэ». Не без одобрения Наполеона мадам Кампан придерживалась в своем фешенебельном пансионе старых традиций. Это являлось недвусмысленным признаком надвигающихся перемен — признаком того, что изысканность и благородное происхождение вновь начинают что-то значить во Франции, еще не забывшей якобинский террор. Бедная мадам Кампан! С первого же взгляда было заметно, что она никак не могла решить, кому отдать предпочтение: сестре ли влиятельного генерала или же его падчерице.

Прежде чем познакомить нас, мадам Кампан меня предупредила, что если Гортензия покажется чересчур нервной, а порой и вовсе подавленной, то мне следует отнести это на счет ужасных переживаний, которые выпали на ее долю в дни террора. «Превосходно, — подумалось мне, — пока я буду находиться в пансионе, дочь Жозефины ожидает еще один период террора». Однако на самом деле все вышло иначе. Мне не пришлось наблюдать нервного или угнетенного состояния Гортензии. Наоборот, во всем ее облике ощущалась ненавязчивая уверенность в себе. Кроме того, она — ласковая и добрая, довольно простодушная — искренне желала подружиться. Я же была на год старше, достаточно опытной — по крайней мере, мне так казалось, — и считала себя необыкновенно важной персоной. Вместе с тем в присутствии Гортензии, как и ее ненавистной матери, у меня появлялось ощущение собственной неуклюжести.

— Я очень обрадовалась, узнав, что вы приезжаете в пансион мадам Кампан, — сказала Гортензия, когда мы остались наедине. — Я очень надеюсь найти в вас, дорогая Каролина, настоящего друга.

Захваченная врасплох, я только и смогла пробормотать:

— В самом деле?

— Истинные друзья встречаются редко, — пояснила она. — Расскажите мне о Монбелло. Была моя мама там счастлива?

— Настолько, насколько все члены семьи Бонапартов могли сделать ее таковой, — ответила я с иронией.

— Это, Каролина, меня очень радует.

Вскоре я поняла, что Гортензия была самой способной ученицей пансиона мадам Кампан. Я тоже была не лишена определенных дарований, однако меня возмущал и отбивал всякую охоту стараться тот факт, что приходилось жить почти в заточении, вдали от веселой парижской жизни. Часто, будучи в раздраженном состоянии, я спустя рукава выполняла домашние задания, но Гортензия всегда, подобно заботливой матери, спешила на помощь, корректируя мои географические схемы, доделывая и поправляя акварельные рисунки, которые я бросала незаконченными. Только однажды я попыталась разжечь между нами ссору. Это произошло на второй неделе моего пребывания у мадам Кампан. В пансион доставили несколько прелестных платьев и разнообразные ювелирные украшения. Их прислал Наполеон, но не мне, а Гортензии. Это меня буквально вывело из себя. Может, Наполеон, женившись на матери, имел кое-какие виды и на дочь? Я устроила ужасную сцену и осыпала Гортензию самыми непристойными словами, однако мерзкая девчонка, сохраняя спокойствие и улыбаясь, сказала:

— Генерал постоянно шлет мне подарки. Он хочет завоевать мое расположение.

— Хочет чего?

— Он знает, я с самого начала с неодобрением отнеслась к их браку.

— У тебя в самом деле хватило нахальства осуждать? — вновь взбеленилась я.

— Мое неодобрение ни в коей мере не сильнее вашего.

— Но почему не одобряете именно вы? — спросила я.

Нахмурив брови, Гортензия на какое-то время задумалась, а потом ответила:

— Мне нередко приходилось слышать, как ваш брат плохо отзывается о женщинах. Меня очень удивило, что он вообще решился на брак.

— Смешное объяснение…

— Ни мама, ни генерал никогда не посвящали меня в свои мысли и дела. Они поженились, не говоря мне ни слова. Предоставили мадам Кампан информировать меня. Она по-прежнему без ума от Бонапарта, пела ему дифирамбы во время итальянской кампании и старалась убедить, что моя мать связала свою судьбу с гениальным полководцем.

— А вы с этим не согласны? — поинтересовалась я уже более дружелюбным тоном.

— Ну что вы, — произнесла Гортензия спокойно. — Я вполне признаю его выдающиеся военные победы, но я никогда не прощу ему победы над моей матерью.

— Как неблагоразумно с вашей стороны!

— Я хотела сказать, — вздохнула Гортензия, — я не могу смириться с тем, что он занял место моего отца.

С моей точки зрения, в подобных рассуждениях не было никакого смысла. Прежде чем Жозефина познакомилась с Наполеоном, много мужчин побывали на месте ее отца, как в постели, так и в других жизненных ситуациях. До сих пор не могу понять, почему я не указала Гортензии на данный факт.

— Вы просто ревнуете, — заметила я жестко.

— Да, полагаю, что вы правы.

— А как обстоит дело с вашим братом Евгением? — спросила я. — Он тоже не одобряет этот брак?

Гортензия отрицательно покачала головой.

— Генерал сразу же перетянул его на свою сторону.

— Не без помощи, наверное, роскошных подарков, — презрительно усмехнулась я.

— Нет, Каролина, свою роль сыграла шпага моего отца. Евгений бывает порой сентиментален. Мужчины вообще чаще подвержены сентиментальным настроениям, нежели женщины, не правда ли?

— Возможно…

Затем Гортензия поведала мне эту историю. Вскоре после назначения Наполеона командующим внутренней армией он счел целесообразным конфисковать у гражданских лиц оружие. С этой целью проводились повальные обыски частных домов и квартир. В доме Жозефины обнаружили только шпагу ее последнего мужа. Евгений ею очень дорожил и весь в слезах поспешил в штаб-квартиру Наполеона. Тогда ему было четырнадцать лет. Наполеон его принял, сочувственно выслушал и узнал, что отец юноши виконт Александр де Богарнэ служил в Революционной армии, но тем не менее в дни якобинского террора сложил голову на гильотине. Наполеона тронула до глубины души преданность Евгения памяти отца и его страстное желание сохранить шпагу виконта. У Наполеона даже навернулись слезы. Он немедленно вернул шпагу и посоветовал заботливо беречь ее. На следующий день с благодарностью пришла Жозефина. Так они познакомились. Их знакомство меня всегда интересовало, и теперь наконец я все узнала.

— То был черный день, — заявила я холодно.

— Не черный, Каролина, а скорее несчастный.

Я встретилась с Евгением де Богарнэ спустя примерно неделю, когда он вместе с Наполеоном приехал в пансион мадам Кампан. Нежно ему улыбнувшись, Наполеон сообщил нам, что назначил Евгения младшим адъютантом. Перед этим Евгений обучался в Ирландском колледже с моим братом Жеромом и получил столько поощрений и наград, что Жером стал его просто ненавидеть. Евгений был одет в форму младшего лейтенанта, сбоку висела шпага отца.

В свои семнадцать он был, подобно своей матери, раздражающе грациозен.

— У Евгения очень доброе сердце, — произнес Наполеон, до отвращения приторным голосом. Он по-мужски отважен и добродушен. Я вверяю его твоим заботам, Каролина.

Евгений покраснел. Мои щеки также стали пунцовыми… от злости. Так вот что задумал Наполеон! Вместо Иоахима Мюрата он собирался подсунуть мне Евгения де Богарнэ; Поняла это и Гортензия и, когда Наполеон и Евгений покинули нас, подлила масла в огонь:

— Как это было бы здорово, если бы Евгений и вы стали супругами!

— Скорее я выйду замуж за дьявола, — выпалила я в бешенстве. — Одной Богарнэ в семье вполне достаточно.

В то время я все еще отказывалась признать Гортензию, Евгения и их мать членами нашей семьи.

Гортензия, которая всегда была о людях лучшего мнения, взглянула на меня с недоумением, задумчиво проговорила:

— Генерал очень хорошо относится к Евгению, очень хорошо. Я чувствую, что постепенно примиряюсь со сложившейся ситуацией, принимая во внимание все сопутствующие обстоятельства.

В тот день, будучи в пансионе мадам Кампан, Наполеон постоянно говорил о том, что ищет предлог для проведения военной кампании, поскольку, мол, его слава начала тускнеть. Но это утверждение не соответствовало действительности. Днем и ночью густые толпы поклонников народного героя заполняли Руэ-де-ля-Виктори, стремясь хотя бы краешком глаза увидеть генерала Бонапарта. И его жену, которую они по глупости величали госпожа Победа. Барраса[8] и других членов Директории беспокоило такое поклонение, и они с радостью разрешили Наполеону предпринять поход в Египет, втайне надеясь, что в Африке он потерпит поражение и легенда о его непобедимости будет разрушена. Оставшаяся в Париже Жозефина один за другим устраивала роскошные балы и приемы и залезла в долги. Жозеф, которому было поручено присматривать за ней, вскоре обнаружил, что ведет она себя довольно нескромно и даже завела любовника. Мы, Бонапарты, были в восторге, нисколько не сомневаясь, что Наполеон никогда не простит измены. Жозеф написал Наполеону, что Жозефина купила сельский домик, в котором принимает любовника — смешного коротышку по имени Ипполит Чарльз. Как заявил авторитетно Жозеф, когда Наполеон вернется во Францию, он немедленно разведется с Жозефиной. Наполеон в самом деле поклялся это сделать и утешил себя любовницей в Каире.

Мы без особой тревоги ожидали конца египетской кампании, а с ней и Жозефины. Прошло восемнадцать месяцев, прежде чем Наполеон вновь ступил на французскую землю. Он выиграл несколько сражений, но вся кампания была не столь удачной, как пытались ее представить народу Франции. Наполеон всегда был ловким пропагандистом. Но он никак не мог забыть сокрушительного разгрома французского флота английской эскадрой в заливе Абу-Кир, и я думаю, что именно с этого момента он стал по-настоящему ненавидеть англичан. Когда в Париж пришло известие о высадке Наполеона на юге Франции, Жозефина поспешила в пансион мадам Кампан и забрала Гортензию, рассчитывая на ее поддержку, на ее слезы при встрече с Наполеоном.

— Бедная Гортензия, — прошептала я, торопливо прощаясь с девушкой. — С вашей матерью все кончено.

Но как я ошиблась!

Мои братья — Жозеф, Люсьен и Луи — уже выехали навстречу Наполеону, полные решимости убедить его не отступать. Они, как и Жозефина, отправились по Бургундской дороге, но значительно опередив ее. А Наполеон, двигаясь на север, избрал другой маршрут. Братья узнали об этом лишь в Лионе и бросились вдогонку. До Жозефины известие дошло слишком поздно, и она вернулась в Париж в мрачном, подавленном настроении уже после того, как Жозеф, Люсьен и Луи успели переговорить с Наполеоном. Он довольно грубо просил их попридержать языки, однако сам факт отсутствия Жозефины на Руэ-де-ля-Виктори заставил его поверить, что она бежала с Ипполитом Чарльзом. Наполеон лишь вымолвил: «Развод, публичный развод». Мои братья остались довольны и удалились, удовлетворенно потирая руки.

Конец этой печальной истории я узнала позднее, складывая воедино отрывочные сведения. Жозефина и Гортензия прибыли на Руэ-де-ля-Виктори поздно вечером. Все было спокойно. Слуга сообщил им, что Бонапарт лег спать. Жозефина, взбежав по лестнице, начала стучать в дверь спальни и звать Наполеона. Никакого ответа. Раздался лишь звук поворачиваемого в замке ключа. Жозефина продолжала неистово барабанить в дверь и громко рыдать. Никакой реакции. Она падала в обморок, приходила в себя и снова рыдала. Ранним утром Жозефина послала за Евгением и разбудила Гортензию. Повинуясь матери, дети стали умолять Наполеона открыть дверь. В конце концов он отворил, но только после того, как Жозефина пала на колени. Когда Наполеон вышел, было заметно, что он тоже плакал. Бережно подняв Жозефину, он ввел ее в комнату и закрыл дверь. Конец истории весьма прозаичен и краток. В десять утра к Наполеону явился Люсьен с намерением сообщить, что Жозеф усердно готовит петицию о разводе. Наполеон находился еще в постели. Люсьен постучал и, получив разрешение, вошел. Здесь он увидел Наполеона и Жозефину, которые сидели рядышком на кровати и пили шоколад. Так Жозефина все же одержала верх над семьей Бонапартов.

— Хотите шоколада? — ласково спросила она Люсьена.

— Люсьену, судя по выражению его лица, скорее нужна рюмка коньяка, — громко расхохотался Наполеон.

Сегодня я уже не чувствую того разочарования, которое охватило меня в тот момент, Вражда — весьма полезная вещь. И без нее наше существование, пожалуй, было бы менее содержательным.

Здесь необходимо поведать о той непростой политической ситуации, с которой столкнулся Наполеон, вернувшись в Париж. Складывалось мнение, что Директория слишком слаба, чтобы обеспечить стабильность во Франции, что, если пять директоров будут продолжать управлять страной, вновь может вспыхнуть революция. Подобные представления в обществе, а с ними тревога и страх, ловко подогревались Люсьеном и его агентурой в период пребывания Наполеона в Египте. Люсьен, из-за горячей обличительной речи которого мы в свое время были вынуждены бежать с Корсики, теперь действовал более осмотрительно. Он мечтал сделать Наполеона хозяином Франции и выжидал момент, благоприятный для государственного переворота. Наполеон был уверен, что такой момент должен наступить через несколько дней после его возвращения во Францию. Стремясь, однако, избежать насилия и кровопролития, он конфиденциально встретился с каждым директором и предложил, не сопротивляясь, мирно оставить политическую арену. Они отказались. Испытывая страх перед Наполеоном, директора тем не менее изо всех сил цеплялись за свои влиятельные посты. Но у них было множество врагов в Совете пятисот. Наиболее влиятельных из них успешно обрабатывала Жозефина, которая в те дни оказала Наполеону неоценимую помощь. За это можно не скупиться на похвалу ей. Только благодаря ее усилиям Люсьен смог заручиться поддержкой пятидесяти членов Совета. Этого было, конечно, мало, но он тем не менее сумел добиться собственного избрания председателем Совета; кроме того, он был твердо уверен, что пламенными речами сможет перетянуть на свою сторону необходимое большинство.

Совет старейшин и Совет пятисот начал обуревать страх. Опасаясь нового восстания, они покинули Париж и перебрались во дворец Сен-Клу. Тем временем Жозефина успела обольстить — в политическом, а не физическом смысле — трех директоров из пяти; двое оставшихся оказались честными, неподкупными людьми. По разработанному плану Наполеон отправился во главе отборного отряда в Сен-Клу. Рядом с ним верхом ехали Мюрат и генерал Леклерк, муж Полины Бонапарт. Рассчитывая запугать и осуществить бескровный переворот, Наполеон, вопреки рекомендациям Люсьена, решил все-таки держать слово в Совете старейшин и предупредить августейшее собрание о якобинском заговоре, нацеленном на свержение законной власти. Конечно же, никакого заговора не существовало, и Наполеону — как, впрочем, и Люсьену — было хорошо об этом известно: публично говорить он не умел, сильно нервничал и чувствовал себя неуверенно. Когда Наполеон начал сбивчиво уверять, что прибыл в Сен-Клу защитить Совет старейшин, его речь сделалась совсем бессвязной; Люсьен с Жозефом быстро вывели его из зала и проводили вниз, в зимний сад, предоставив старейшин самим себе. Три директора добровольно подали в отставку, двое упрямились вместе с большинством членов Совета старейшин и Совета пятисот.

Люсьен обратился к депутатам с горячей речью, но не смог склонить на свою сторону большинство. Над ним зло подшучивали, открыто насмехались. Его сменил Наполеон, но и его не захотели слушать. На трибуну вновь поднялся Люсьен, но вновь неудача. Рассерженный, он швырнул на пол свою мантию президента и выбежал во двор. Именно в этот момент Наполеона осенило. Порезав ножом себе обе руки, он последовал за Люсьеном — депутаты намеревались его убить, заявил Наполеон брату. Тот радостно усмехнувшись, с большой помпой взобрался на коня и обратился к стоящим во дворе солдатам.

— Спасители Франции! — крикнул он. — Выслушайте меня и решайте — каждый для себя, — как поступить! За нас большинство в Совете пятисот, но это большинство терроризирует горстка якобинцев. Они наняты англичанами и уже пытались убить вашего генерала — только взгляните на его раны!

Наполеон выставил на всеобщее обозрение свои окровавленные руки и — в действительности незначительные — порезы, сожалея в тот момент, как он признался мне позднее, что не исполосовал и щеки.

— Верьте своему генералу, — продолжал убеждать Люсьен, — как вы верили в него на полях многочисленных сражений. Я торжественно клянусь, что проткну кинжалом сердце моего брата Наполеона Бонапарта, если он только попытается затронуть провозглашенную во Франции свободу.

Оглушительным одобрительным ревом встретили эти слова солдаты. Наполеон отдал короткий приказ. Мюрат спешился и обнажил шпагу, солдаты примкнули штыки. Под нескончаемые неистовые приветственные крики Мюрат повел отряд в зал заседаний. Обошлось без крови. Депутаты в страхе бежали, многие выпрыгивали прямо из окон. Драма или, вернее, мелодрама благополучно разрешилась, если не считать нескольких сломанных рук и ног.

Между тем в пансионе мадам Кампан мы буквально сгорали от любопытства. До нас доходили различные слухи, однако никакой достоверной информации. Но вечером, в сумерках, в пансион прибыли четыре молодых офицера и спросили дрожавшую мадам Кампан, все ли в порядке с сестрой генерала Бонапарта. Мадам послала за мной. Один из офицеров — очень красивый и чрезвычайно галантный — вздохнул с облегчением, с приятной горячностью поцеловал мне руку и почтительно сказал:

— Мадемуазель, мы посланы охранять вас и обеспечить вашу безопасность.

— Вас послал, конечно, славный генерал Бонапарт, — вставила мадам Кампан.

— Нет, сударыня. Генерал Мюрат.

Мое сердце на мгновение замерло. Сколько времени прошло с тех пор, когда я встретилась с Мюратом в Монбелло? Но это не имело значения. Этот поступок был недвусмысленным доказательством его любви, и мне, конечно, было хорошо известно, что Наполеону пока не удалось подыскать ему жену. Я поспешила к Гортензии, которую так хотелось ненавидеть за ее участие в примирении Жозефины и Наполеона, однако мне необходимо было перед кем-то излить душу.

— Мюрат любит меня, — пропела я. — Мюрат любит меня!

— И вы любите его, — проговорила Гортензия печально. — Я рада за вас. Это, должно быть, огромное счастье — выйти замуж за человека своего выбора.

Но, разумеется, впереди нас ждали большие трудности. И самая тяжелая — переубедить Наполеона.

Сам Мюрат появился в пансионе поздно ночью, разбудил мадам Кампан и настоял, чтобы подняли и меня. Но я все равно не спала. Волнение и ожидание жестокой схватки с Наполеоном мешали заснуть. Мадам Кампан возражала, считая неприличным принимать мужчину в ночную пору, но ее взгляд излучал понимание и снисходительность. Не обращая на нее внимания, я, набросив тонкую шаль, босиком поспешила вниз, в общий зал. В новой форме, собственного изобретения, Мюрат выглядел так изумительно, что я чуть было не лишилась чувств.

— Какие прелестные розовые ножки, — пробормотал он.

Сопровождавшая меня мадам Кампан предостерегающе кашлянула. Отвесив ей легкий почтительный поклон, Мюрат поведал мне о бегстве депутатов и о последующих событиях.

— Сперва казалось, — говорил он, — ни один депутат не останется в Сен-Клу, но твоему брату Люсьену удалось собрать свыше пятидесяти человек. Мало, скажете вы, но в отсутствие остальных они представляли собой солидное большинство. Главное — они приняли постановление без всяких возражений.

— Какое постановление, генерал?

— Зачем забивать такую хорошенькую головку политической чепухой? — рассмеялся Мюрат. — Достаточно, если я скажу, что правительство сменилось. Директории больше не существует. Вместо нее у нас теперь Консульская комиссия в составе трех консулов: Сиейеса, Дюко и Наполеона Бонапарта. Первые двое мало что значат и в конце концов исчезнут с политической арены. — Он сделал паузу, в глазах мелькнула зависть. — Нет нужды подчеркивать, что подлинным главой является ваш брат и скоро будет первым консулом.

— Вы хотите сказать, — проговорила я, затаив дыхание, — мой брат стал правителем Франции?

— Выходит, что так, — коротко ответил Мюрат.

— Я должна немедленно отправиться к нему. Должна поздравить его!

— Сейчас уже слишком поздно, мадемуазель.

— Тогда передайте ему, пожалуйста: я буду на Руэ-де-ля-Виктори завтра утром.

В глазах Мюрата вновь промелькнула зависть.

— Тот дом уже пуст. Ваш брат переселился в Люксембургский дворец.

— Наполеон Бонапарт — некоронованный король Франции! — У меня едва не перехватило дыхание при мысли о почестях и привилегиях, столь неожиданно доставшихся семье Бонапартов.

— Хорошо, будем называть его так, — пожал плечами Мюрат, — но корона пока еще вне пределов досягаемости. — Он мило улыбнулся и потрепал меня за подбородок. — Спокойной ночи, дорогая. Спи крепко и собирайся с силами для завтрашнего дня.

То был достаточный намек, меня опять бросило в дрожь, когда я подумала о нашей судьбе — его и моей.

Как только он ушел, я кинулась на шею мадам Кампан и сжимала ее в своих объятиях, пока она слабо не запротестовала. Отступив, я приняла высокомерную позу и заявила:

— Ваш пансион меня больше не интересует. Через несколько недель я буду замужней женщиной.

Фактически же для этого потребовалось несколько месяцев.

На следующее утро я прибыла в Люксембургский дворец и с большим трудом пробралась сквозь толпы парижан, запрудивших главный вход. Они до хрипоты кричали: «Да здравствует Бонапарт!» и, к моему крайнему неудовольствию, «Да здравствует Жозефина!» Ни у кого не возникло желания воскликнуть: «Да здравствует Каролина!» Меня даже никто не узнал, кроме Жозефа, который приехал тотчас вслед и помог мне благополучно добраться до внутренних помещений дворца. Он не был уверен, что Наполеон, усиленно занимавшийся укреплением своих позиций, сможет меня принять. Вчера вечером он, по словам Жозефа, говорил о разнообразных реформах и решил, помимо прочего, чтобы завоевать расположение народа, освободить из тюрьмы священников и вновь открыть церкви. Если считать Наполеона верующим человеком, то меня следовало отнести к буддистам; просто это был хитрый ход.

Люксембургский дворец, когда-то место пребывания членов королевской семьи, а затем и Директории, теперь, после изгнания пяти директоров, принадлежал Наполеону. Он занял апартаменты нижнего этажа, явно желая иметь возможность без помех принимать женщин, а Жозефина устроилась этажом выше. Привычку иметь постоянно любовниц он приобрел, еще будучи в Египте, и, к великому огорчению Жозефины, сохранил ее. Постучав в дверь апартаментов, Жозеф прошел внутрь, я за ним. Мы добрались до кабинета Наполеона. Жозеф, прежде постучав, открыл дверь.

— Прочь, все прочь! — рявкнул Наполеон.

Жозеф, испугавшись, убежал, а я проскользнула в кабинет и приблизилась к письменному столу, за которым восседал Наполеон. Он поднял глаза и улыбнулся.

— Опять принесла с собой черного кота?

— Ах! Ты знаешь, зачем я к тебе пришла!

— Поздравить меня, разумеется.

Тут я решила, что лучший ход — действовать напрямую.

— Поздравить в твоем лице саму себя. Разве я теперь не очень знатная персона, почти принцесса?

— Так или иначе, ты слишком знатная, чтобы выходить замуж за Мюрата.

— Если бы я только принесла с собой кота… — вздохнула я.

Наполеон отодвинулся вместе с креслом от стола, и, к моему крайнему изумлению, поднял с колен такого ободранного, безобразного кота, какого мне еще никогда не доводилось видеть. Как объяснил Наполеон, он по-прежнему испытывает отвращение к кошачьему племени — естественно, он не мог сознаться, что боялся их, — но пытается изжить это чувство, хотя бы ради того, чтобы лишить меня небольшого преимущества. Он поставил кота на стол и вздохнул с явным облегчением, когда тот спрыгнул на пол и помчался по комнате.

— Я почти полюбил его, — заверил он не очень убедительно. — Он выглядит, как старый похотливый пройдоха и, несомненно, выдержал не одну жестокую схватку.

— Где ты его подобрал? — спросила я.

— В апартаментах Жозефины. Гонялся за ее собачонкой — перепуганной тварью — по всему будуару.

— Наполеон… — решительно проговорила я.

— О да… Мюрат. Тебя, быть может, заинтересует, что он уже просил твоей руки.

— Я знала! Знала!!

— Он уверяет, — презрительно усмехнулся Наполеон, — что страстно любит тебя.

— А я также люблю его.

— У меня нет доверия к бракам по любви, — вымолвил он с мрачным видом.

— Тебе лучше знать.

Мне подумалось, что я зашла чересчур далеко, но Наполеон улыбнулся довольно ласково.

— Как ты не похожа на свою сестру Полину. У нее хватило ума уступить мне, когда она убедилась, что мольбы и просьбы не помогут.

В его голосе прозвучало восхищение мною, но он по-прежнему был против моего брака с Мюратом.

— Перечить мне в данный момент, Каролина, совершенно бесполезно. Сперва я имел в виду Евгения, но он слишком молод, а может, слишком хорош для тебя. Я решил выдать тебя замуж за генерала Моро.

Генерал — когда-то любимец Наполеона и отважный солдат — сделался самым грозным его соперником в армии. Только, как я сразу поняла, по этой причине, Наполеон стремился превратить его в твердого и верного союзника, приняв в лоно нашей семьи. Однако, по моему мнению, Мюрат представлял для Наполеона большую ценность, чем Моро.

— Возвращайся к мадам Кампан, — сказал Наполеон, явно заканчивая разговор. — А я займусь необходимыми приготовлениями.

— Только не пансион! — запротестовала я. — Не в моем возрасте, Мне уже почти восемнадцать лет.

— Хорошо, — смягчился он. — Живи у Жозефа. Это позволит Моро чаще встречаться с тобой.

Было приятно освободиться от пут ограниченной мадам Кампан, но в доме Жозефа и его жены, где я поселилась, ожидало другое. По приказу Наполеона, меня тщательно оберегали от любых контактов с Мюратом. Мне, однако, придало бодрости известие, что Моро вежливо отказался от чести вступить со мною в брак, хотя Наполеон уже фактически стал первым консулом. К тому времени прояснились позиции и других членов семьи. Жозеф, сам женившийся по любви, сделался моим горячим сторонником. Он быстро заручился поддержкой мамы, а затем и Люсьена, который также взял в жены любимую девушку, хотя и из низкого сословия, Все трое, слава Богу, сошлись на том, что Мюрат — этот храбрый и влиятельный генерал — был очень полезен Наполеону и, следовательно, самый подходящий для меня муж. Наполеон отказывался их слушать, обзывая изменниками. В конце концов, после многих недель семейных перебранок, Наполеон позвал меня к себе, чтобы, по выражению Жозефа, попытаться образумить меня. Когда я прибыла в Люксембургский дворец, он находился не в кабинете, а, как сказал секретарь, в будуаре Жозефины.

— …И как тебе понравится, — произнес Наполеон в тот момент, когда я входила в комнату со множеством зеркал, — жить в Тюильри?

— Тюильри! — воскликнула Жозефина. — В самом величественном из всех королевских дворцов!

— Настало время перебраться в более роскошные апартаменты, — заметил Наполеон весело. И, повернувшись, лукаво взглянул на меня.

— Я решил выдать тебя за Ланна, храбрейшего из храбрых и самого преданного из моих офицеров.

— Не за Ланна, — сказала Жозефина тихо, — а за Иоахима Мюрата.

Сперва я, увидев ее, нахмурилась, но теперь посмотрела на нее с удивлением. Жозефина — моя союзница?! Это показалось просто невероятным, но я быстро сообразила, в чем дело, и пришла к правильному заключению.

— Мюрат, — заявила я зло, но совсем некстати, учитывая мои собственные интересы, — был и остается вашим хорошим другом. Будет выгодно иметь союзника во вражеском лагере.

— Вы абсолютно правы, — ответила Жозефина спокойно.

— Мюрат будет не ваш, а мой, — быстро проговорила я. — Ситуация сразу же изменится, когда я выйду за него замуж.

— Больше, чем просто хороший друг, если верить старым слухам, — произнес Наполеон, задумчиво поглядывая на Жозефину.

— Это неправда! — вскричала она. — Я могу поклясться на Библии.

— В Люксембургском дворце вы не найдете Библии, сударыня.

— Тогда позвольте мне поклясться своим сердцем, — положила Жозефина руку на грудь.

— Я верю тебе, — вздохнул Наполеон, — но Каролина выйдет замуж за Ланна.

— За Мюрата, — сказала Жозефина.

— За Мюрата, только за Мюрата! — вторила я.

— Что это? Греческий хор? — спросил удрученный Наполеон.

Жозефина грациозно прошлась по комнате, затем повернулась.

— Вспомни, пожалуйста, Абу-Кир, Бонапарт.

Абу-Кир! Я вспомнила тоже. Не сокрушительное поражение в морском сражении в заливе Абу-Кир, а более позднюю блестящую победу в битве за город. Мюрат тогда, по собственному признанию Наполеона, продемонстрировал исключительную храбрость и практически спас положение.

— Абу-Кир, — повторила я. — Абу-Кир!

— И переворот, — Жозефина дожимала, — вспомни его тоже!

— Ну… если ты настаиваешь, — проворчал Наполеон хмуро.

— Ведь это Мюрат привел гренадеров, — продолжала Жозефина. — Именно он обратил депутатов в бегство. Если бы не Мюрат, нас бы сейчас здесь не было, мы бы не готовились к переезду в Тюильри. Ты должен его отблагодарить, в самом деле, Бонапарт.

— Это Люсьен выручил, — возразил Наполеон не очень уверенно.

— Кто знает? — загадочно улыбнулась Жозефина.

— Каролина должна выйти замуж за Ланна, — упорствовал Наполеон.

Жозефина залилась слезами. Она безудержно рыдала, но, как и всегда, чрезвычайно грациозно. И какое это замечательное дарование — плакать по желанию! Я посмотрела на Наполеона. В его глазах отражалось страдание, а когда Жозефина приготовилась упасть в обморок, он совсем потерял голову, Полностью не осознавая, что делает, Наполеон схватил пузырек с нюхательной солью и, не вынув пробку, сунул ей под нос. Жозефина вырвала у него пузырек и с тихим стоном опустилась, конечно же грациозно, на софу, которая, как она знала, стояла в удобной близости.

— О женщины, женщины! — Наполеон воздел руки. — Хорошо, пусть будет по-вашему.

— Мюрат? — всхлипнула Жозефина.

— Мюрат, черт бы вас побрал! — крикнул он и повернулся ко мне, — Вам хорошо известна скверная репутация Мюрата. Он мужественный и бесстрашный солдат, ничего не скажешь, но он наделал в жизни множество ошибок и всегда — заметь, всегда — только потому, что имеет привычку разбивать свой лагерь в непосредственной близости от слишком услужливых женщин.

— Он никогда больше этого не сделает, — заявила я твердо. — Ради меня и ради нашей любви он никогда больше не допустит ошибки.

— Ты надеешься, что он будет тебе верен?

— Разумеется.

— Романтическая любовь, — это одно, — проговорил Наполеон. — Реальность секса с таким человеком, как Мюрат, — совсем другое.

На какой-то момент он умолк, не в силах продолжать от охватившей его ярости, потом вульгарно заржал и добавил еще грубее:

— Подожди, он внесет в твою спальню кавалерийские приемы. Тебя от них стошнит. Когда ты, сняв ночную сорочку, узнаешь его во всей наготе, это будет тебе жестоким уроком.

— Подобная перспектива буквально завораживает меня, — заметила я возбужденно.

— Бесстыдная тварь!

— Дорогой Наполеон, я — настоящая Бонапарт.

Полностью придя в себя, Жозефина поднялась с софы — ни один волос не нарушил элегантную прическу, ни одной складки на платье, — и сердечно меня обняла.

— Вы расскажете мне все об этом после первой брачной ночи, дорогая, — пробормотала она. — А теперь — наши планы относительно свадебной церемонии! Раз религия вновь восстановлена, союз должна благословить церковь.

— Мы к религии проявляем терпимость, но не восстанавливаем ее в прежней роли, — отрезал Наполеон. — Гражданская церемония — или никакой вообще.

Мое бракосочетание с Мюратом состоялось в загородном доме брата Жозефа. В Италии дела шли неважно, и Наполеон уже подумывал о молниеносной военной кампании. Мюрату предстояло отправиться с Наполеоном, а я осталась проживать у Жозефа. Брачную церемонию провел местный мэр в присутствии всех членов семьи, за исключением Наполеона. Он, я подозреваю, дулся в Париже, выражая тем самым свое неодобрение, но Жозеф уверял меня, что Наполеон слишком занят военными вопросами и не смог выбраться в Мортфонтен.

Мюрат сознательно не пригласил на свадьбу свою незнатную семью — всеми силами он старался держаться от нее подальше, — а привез с собою генерала Бернадота как главного свидетеля. Этим он в известной мере отомстил Наполеону: дело в том, что Бернадот, генерал с высоким положением в обществе и безупречной репутацией, женился на Дезире Клари. И это не была партия Наполеона, она сама выбрала Бернадота и не делала секрета из своего желания, чтобы ее муж не поддавался Наполеону и даже выступил против его растущего могущества; вместе с тем Наполеон сохранил к Дезире сентиментальные чувства, проявляя ненужную снисходительность. Однако какая судьба: выйди Дезире замуж за Наполеона, она стала бы французской императрицей, вступив же в брак с Бернадотом, она счастливо пережила падение Наполеона и стала королевой Швеции. Но это уже другая история.

Как чудесно выглядел Мюрат в тот день! Чтобы сделать мне приятное, Наполеон назначил его командующим консульской гвардии, это требовало ношения совсем другой военной формы: не столь яркой и уж никак не собственного изобретения, как хотелось бы Мюрату, а стандартной форменной одежды консульской гвардии — голубой мундир с белыми обшлагами и воротником, белый жилет и белые же брюки. Голубой и белый цвета были ему к лицу, и, как я уже сказала, Мюрат выглядел просто великолепно, возвышаясь своей громадной фигурой над моим братом. На мне было простое, без всяких украшений, но очень дорогое белое платье, которое, по замыслу, должно было подчеркнуть мою девичью непорочность. Выполнило оно свое предназначение или нет — неизвестно, но к тому моменту я, к моему великому сожалению, все еще оставалась девственницей.

— Что бы ты ни думала, но в действительности Наполеон не против, — заявил Жозеф, отводя меня в сторону после церемонии. — По его словам, Мюрат вполне в твоем вкусе и вы будете прекрасной парой. И еще Наполеон сказал, что никто не сможет обвинить его в высокомерии и в желании искать для членов своей семьи союза только с аристократами.

— Заявление, рассчитанное на то, чтобы произвести впечатление на простой народ.

— Иронизируешь, — укорил меня Жозеф. — Наполеон особенно доволен тем, что ты вступаешь в брак, сохранив себя такой же чистой и свежей, как твои розовые щечки.

Я передала наш разговор Мюрату, когда мы после долгого свадебного пира наконец остались наедине в спальне.

— Иначе и быть не могло, — усмехнулся он. — Когда мадам Кампан не спускала с вас глаз.

Не торопясь, Мюрат начал раздеваться. Кавалерийский прием — дерзкая атака с пикой на изготовку — по всем признакам, даже не приходила ему в голову. Я также принялась снимать одежду; сердце колотилось, как бешеное, и казалось, выскочит из груди. И вот я в одной ночной сорочке. Мюрат же был совсем без ничего, и в своей наготе он выглядел еще более волнующе, еще привлекательнее, чем в форме.

— Быть может, это лучше оставить, — сказала я, нервно теребя дрожащими пальчиками сорочку.

— Ложная стыдливость, — упрекнул Мюрат.

— Вовсе нет, — рассмеялась я и передала ему слова Наполеона.

Мюрат громко расхохотался.

— Жестокий урок? Ну что ж, посмотрим.

Не торопясь, он снял с меня ночную сорочку и повернул лицом к огромному зеркалу.

— Вот, моя дорогая, можешь восторгаться собой, сколько душе угодно.

Я внимательно разглядывала свое отражение. За время, прошедшее после Монбелло, я заметно развилась, сделалась женственнее. Гладкие кремовые плечи округлились. Грудь несколько увеличилась, но осталась такой же упругой. Но живот! Он был слишком выпуклым, а бедра — толстоваты. К счастью, ноги и руки были такими же миниатюрными и красивыми, как и прежде, — отличительная черта всех Бонапартов.

— Боюсь, я толстею, — проговорила я огорченно.

— Ты должна есть меньше хлеба, отказаться от любых сладостей и пить только легкое вино.

— Вам не нравятся толстые женщины!

— Предпочитаю их костлявым.

Он приблизился сзади и поцеловал меня у затылка в шею, от чего меня бросило в приятную дрожь. С этого момента и во все последующие годы никакая ласка не вызывала у меня такого любовного экстаза, как поцелуй в шею. Мюрат был отличным любовником, просто великолепным. Признаюсь, в то время я еще не могла это по-настоящему оценить — мне не с кем было сравнивать, — но ни один мужчина, с которым я сходилась потом, не превзошел Мюрата. И как бы сильно мы ни ссорились, именно предвкушение любовных наслаждений заставляло нас мириться.

— Никаких больше любовниц, — заявила я, проснувшись наутро и увидев склонившегося надо мной Мюрата.

— Никаких любовниц, — повторил он весело. — И никаких любовников.

— Глупец! — нежно улыбнулась я. — Не в состоянии узнать девственницу, когда оказываешься с ней в постели?

— При моем-то колоссальном опыте… — ответил он, целуя меня.

— Когда ты сам потерял невинность? — спросила я, внезапно охваченная неудержимым любопытством и пробудившейся ревностью.

— Разве у мужчин есть то, что считается признаком девственности?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

— Мой первый случай, разумеется.

— Сколько тебе было тогда лет, Мюрат?

— Двенадцать.

— Хвастаешь!

— Даже немногим более одиннадцати.

— Кто она?

— Я не узнал ее имени. Она была проституткой.

— Просто отвратительно!

— То же самое произошло и с нашим милым Наполеоном.

— Тебе известно и об этом? Как интересно! Пожалуйста, расскажи мне подробнее.

— Наполеон выжидал значительно дольше меня, — начал Мюрат. — Ему было восемнадцать лет, когда это случилось.

— Ты не мог знать его, когда ему было восемнадцать лет.

— Дорогая, он сам рассказал мне об этом однажды ночью у походного костра под хорошее настроение.

И Мюрат поведал мне следующую историю. За два года до взятия Бастилии Наполеон прибыл на короткий срок в Париж. После своего невинного романа с Каролиной Коломбье он начал вести дневник. С увлечением ежедневно заполняя тетрадь причудливыми фразами, Наполеон однажды подумал, что из него вышел бы более лучший писатель, нежели солдат. Загоревшись, он решил написать любовный роман. По замыслу его героиню — молодую девушку, вынужденную из бедности заниматься проституцией, спасает богатый и отзывчивый любовник, который в конце концов женится на ней, не раскрывая до свадьбы, что он маркиз. Будучи, однако, обстоятельным во всех своих делах, Наполеон пришел к выводу, что ему следует побольше узнать о женщинах легкого поведения, причем на собственном опыте, а не пользуясь людской молвой. И вот Наполеон стал бродить в районе Пале-Рояль, излюбленного места проституток. На первой же встрече с уличной женщиной он настолько оробел, что убежал, но не в свою убогую комнату на Ру-ду-фор-Сен-Онор, а в Итальянскую оперу в поисках изящного искусства и, возможно, вдохновения. Когда спектакль закончился, пошел дождь и дул пронизывающий до костей холодный ноябрьский ветер. Наполеон на какое-то время укрылся от непогоды среди колоннады Пале-Рояля, и здесь опять к нему подошла проститутка. Молодая, хорошенькая и трогательно застенчивая. Она сказала, что делает это впервые, и, конечно, солгала — обычный, избитый прием; но будущий писатель любовных романов поверил ей. В своих лохмотьях она вся дрожала от холода. «Пойдем ко мне, — предложил Наполеон, — и немного согреемся». Найти тепло у него в комнате можно было только в постели. И они, не раздеваясь, улеглись в кровать. Постепенно, согревшись, они сняли с себя одежду… и случилось то, что и должно было случиться.

— Наполеон назвал это освобождением, — усмехнулся Мюрат.

— Удалось ли ему написать свой роман?

— Нет, он задумал научно-исторический трактат.

— Теперь Наполеон не пишет историю, а делает ее, — заметил я.

Мюрат вновь поцеловал меня, и предсказанный Наполеоном кавалерийский прием стал довольно приятной реальностью.

Но вышло так, что Наполеон, вместо того чтобы немедленно, как планировал, отправиться в Италию, отложил отъезд на некоторое время. Это меня очень обрадовало, ибо дало возможность Мюрату и мне, пользуясь щедростью Наполеона, вступить во владение довольно обширным особняком «Брион» на Кур-де-Тюильри. У мадам Кампан я приобрела правильную осанку и известную самоуверенность и поэтому без особых волнений разослала приглашения на свой первый званый вечер. Довольно быстро я заняла одну из ведущих позиций в светском обществе, образованном вокруг консульской комиссии. Я уступала только Жозефине, которая сама с грустью в этом призналась. Наполеон гордился мною. У меня был прекрасный повар, и я без конца устраивала вечеринки, балы, приемы, угощая и развлекая тех, кто мог быть полезен Наполеону. Но — слишком уж скоро — настало время второй итальянской кампании. Мюрат, командовавший, как обычно, кавалерией, умолял меня сопровождать его, однако я отказалась.

— У вас есть тайный любовник, сударыня?

Тогда я сообщила ему потрясающую новость.

— Мюрат, я беременна!

— Ты сделала меня счастливейшим из всех мужей, а скоро ты сделаешь меня счастливейшим из отцов, — проговорил он вне себя от радости.

— Я молюсь, чтобы у нас был мальчик, — с жаром заявила я.

— Мальчик или девочка, не все ли равно?

— Нет! — сказала я раздраженно. — Должен быть обязательно мальчик, очень здоровый. Это главное. Жюли и Жозеф все еще бездетны. У Полины мальчик, но он едва не умер при рождении и растет больным и слабым. Как считает даже Наполеон, удивительно, если он доживет до четырехлетнего возраста. Наш сын будет первым сильным и здоровым внуком в семье Бонапартов.

— Ну и что из этого? — прикинулся Мюрат непонятливым.

— Я не думаю, — спокойно пояснила я, — чтобы тебе удалось, мой дорогой супруг, когда-нибудь превзойти Наполеона. Может, Жозефина родит ему детей? Сомневаюсь! Наследником Наполеона станет наш сын! — закончила я взволнованно.

— Ах ты, маленькая плутовка, — рассмеялся Мюрат, но взгляд у него сделался задумчивым.

Вторая итальянская кампания была короткой и успешной, и мой муж во многом этому способствовал. Во главе своих кавалерийских частей Мюрат первым из генералов вступил в Милан после того, как армия Наполеона пересекла Альпы, и он сам захватил Сен-Бард. Таким образом, заняв временную ведущую позицию, Мюрат сумел создать впечатление, что на поле битвы Наполеону принадлежала лишь второстепенная роль. Как вы можете себе хорошо представить, Наполеону это не доставляло удовольствия, и в его письмах ко мне ощущалось раздражение. Затем произошло ожесточенное сражение при Маренго, в котором Мюрат — как я гордилась им! — покрыл себя славой. Нехотя — как же иначе! — но играя на публику, Наполеон наградил моего мужа столь желанным почетным оружием.

Между тем в Париже я продолжала поддерживать круговорот светских развлечений. Каждый вечер я ужинала вне дома, кроме тех дней, когда сама устраивала прием. От такой жизни и вне всякой связи с беременностью я начала прибавлять в весе; и хочу особо подчеркнуть — именно прибавлять в весе, а не толстеть. Я очень скучала по Мюрату, но не в моем характере — сидеть в одиночестве и хандрить. Моя сестра, красавица Полина, часто составляла мне компанию, и мы вместе искали развлечений, что вовсе не было так уж трудно, Она также осталась соломенной вдовой, милая Полина! Настоящая нимфоманка, она в отсутствие бедняги Леклерка стремительно меняла одного за другим любовников, Я же, чувствуя себя добродетельной и безгрешной, стойко хранила верность Мюрату. И Наполеон и Мюрат слали мне суровые письма, не по поводу моей, достойной похвалы верности; они распекали меня за то, что я, по их мнению, подвергала ненужному риску свое здоровье. Если внять им, то при беременности мне следовало, хотя бы ради моего будущего ребенка, вести себя, как закоренелый инвалид. На их поучения я не обращала ни малейшего внимания. Я была молода, отменного здоровья и наслаждалась рабским подобострастием парижского высшего общества. Я поклялась посещать балы до самого последнего момента и ничего не имела против родить под звуки какого-нибудь вальса, этого волнующего немецкого танца, столь популярного в Париже.

Я была на последних месяцах беременности, когда вернулись Наполеон и Мюрат. Их приветствовали ликующие толпы. Планировались торжественные приемы, военные парады, официальные обеды, но сперва был семейный ужин в Тюильрийском дворце. Под влиянием сиюминутного настроения Наполеон посадил меня слева, а Мюрата справа от себя. Жозефина, сидевшая за столом напротив Наполеона, восторгалась моим мужем:

— Ах, мой дорогой отважный Мюрат.

Я не припомню, как разместились остальные члены семьи, в тот момент находившиеся в Париже. Во всяком случае, пока еще не был узаконен порядок соблюдения старшинства в «королевском» семействе.

— Такой отважный, — проговорил монотонно Наполеон после того, как Жозефина повторно выразила свое восхищение Мюратом, — что он заслуживает награды. Я решил назначить его командующим резервной армией в Дижоне.

Затем, повернувшись ко мне и отхлебнув немного воды, которую пил вместо вина из-за непорядка с желудком, он добавил:

— Твой муж отправится к новому месту службы немедленно.

— Я должна ехать вместе с ним?

— Конечно, нет, принимая во внимание твое нынешнее положение.

— Ты доставил мне моего мужа и сразу же отнимаешь его опять, — пожаловалась я. — А я рассчитывала на второй медовый месяц.

— При твоем состоянии? Исключено!

— Прискорбно, но факт, — прошептала Жозефина.

— Для кого-нибудь из рода Богарнэ — возможно, — отпарировала я, — но не для Бонапартов.

Жозефина приятно улыбнулась. Мне даже показалось, что она едва сдерживалась, чтобы не хихикнуть; как бы там ни было, Жозефина, окруженная врагами, всегда была в лучшей форме, какой бы отчаянной ситуация ни казалась.

В данный момент, однако, наши роли поменялись. Но все изменится, утешала я себя, после рождения моего сына, тем более что мальчик Полины медленно угасал. Наполеон, который очень любил детей и чувствовал себя в их обществе гораздо раскованнее, чем со взрослыми, конечно же, привяжется всем сердцем к моему сыну и станет более благосклонно взирать на нас с Мюратом.

— Как понравилось вам в последний раз на минеральных водах, Жозефина? — спросила Полина лукаво.

— У меня все вызывало отвращение, — изящно передернула плечиками она.

Жозефина недавно вернулась с курорта, где вновь, по настоянию Наполеона, прошла курс лечения. Она была здорова, хотя, когда требовали обстоятельства, охотно прикидывалась болезненной и слабой. Наполеон наивно полагал, что лечение благоприятно повлияет на ее способность к зачатию и она родит ему сына. Как передавали, Жозефина однажды заметила холодно, что минеральная вода, к сожалению, не содержит могучего мужского семени. Во всяком случае, своему первому мужу она родила двоих детей без помощи минеральной воды.

— Вы пили воду или купались в ней? — поинтересовалась Полина.

— И то и другое. И если купаться было приятно, то глотать — отвратительно до тошноты.

— Бедная Жозефина.

Я хихикнула (до сих пор я так и не избавилась от этой детской привычки). Полина тихо рассмеялась, а Люсьен, пребывавший в последние дни в плохом настроении, нахмурился. Наполеон, сердито сверкнув глазами, быстро переменил тему.

— Надеюсь, вам понравился сегодняшний ужин.

— Только не мне, — заявила Полина, зевая. — Нахожу его слишком простым.

— Мы еще не можем себе позволить, — произнес медленно Наполеон, — изысканные обеды и ужины или роскошные приемы. И хотя большинство из вас игнорирует мои советы, хочу еще раз напомнить, что народ должен видеть в нас простых, добропорядочных граждан. Больше сторонников нам принесет умеренность, нежели расточительность.

— И тем не менее ты переехал из Люксембургского дворца в Тюильри, — с вызовом заметил Люсьен. — Поспешил занять традиционную резиденцию французских королей.

Наполеону нечем было возразить, поэтому он продолжил прежнюю тему:

— Мы должны проявлять осмотрительность, пока я не укрепил свои позиции первого консула.

— И как ты предполагаешь это сделать?

— Действительно — как? — улыбнулся загадочно Наполеон.

— Быть может, ты выступишь с предложением о продлении срока пребывания на этом посту…

— Такая возможность существует, благодарю тебя Люсьен. Или стать первым консулом пожизненно.

— Просто невыносимо! — проговорил Люсьен сердито.

Его позиция удивила меня, но потом я вспомнила, что Люсьен — убежденный и непоколебимый республиканец. В последнее время Наполеон был им крайне недоволен и уже сожалел, что содействовал его назначению на должность министра внутренних дел. С Люсьеном произошло что-то странное после перенесенной им длительной болезни, которую в семье отказались признать как нервное расстройство — нечто более постыдное в глазах людей, чем сифилис.

И не то чтоб он был несчастлив в браке; Люсьен обожал жену и повысил ее социальный статус, обучив читать и писать. Но у Кристины было слабое здоровье, она часто болела, и врачи опасались, что она долго не проживет.

Возможно, по этой причине Люсьен, когда-то веселый и беззаботный, сделался угрюмым и замкнутым. Тем не менее он по-прежнему активно участвовал в политической жизни. Его друзья были преимущественно журналисты — небольшая группа, находившаяся в оппозиции к политике Наполеона. Они часто собирались в доме Люсьена и не скрывали своих взглядов и целей. По их убеждению, Наполеон Бонапарт являлся диктатором, которого, если он взорвется, следовало сместить. Об этом, вероятно, думал Наполеон в тот вечер за ужином, ибо, прежде чем разговор зайдет слишком далеко, он строго предупредил.

— Министр внутренних дел, — заявил Наполеон внешне спокойно, — должен помнить, что он один из Бонапартов, и обязан быть преданным своей семье, а не ее врагам.

— Только одному человеку, претендующему не роль главы семейства! Это ты хочешь сказать! — возразил Люсьен.

— Ты прав, Люсьен, абсолютно прав.

— Угрожаешь? — спросил Люсьен в бешенстве.

— Пока нет, но отнесись к моему предупреждению серьезно и поостерегись.

Веселенький семейный ужин! В наступившей неловкой тишине моя старшая сестра Элиза, желая переменить тему, попыталась затеять с Жозефиной разговор о живописи и литературе. Ею руководила не доброта и не стремление как-то умерить антипатию, которую испытывали к Жозефине все мы. Просто она рисовалась. Будучи внешне самой непривлекательной из сестер Бонапарт, она искала утешения в искусстве и покровительствовала различным кружкам художников в Париже. Дорогая Элиза навлекла на себя гнев Наполеона, выйдя без его согласия замуж перед первой итальянской кампанией, когда его не было в Париже. Всегда строптивый Люсьен поддерживал ее в этом — еще один повод для холодного к нему отношения. Муж Элизы, Феликс Бачокки, был старше ее на пятнадцать лет. Денег у него было мало, а из-за отсутствия всякого честолюбия он не поднялся в армии выше чина капитана.

Внимательный и обходительный, он позволял мужеподобной Элизе безраздельно командовать собой. Насколько я припоминаю, он обладал одним талантом — довольно хорошо играл на скрипке. Наполеон относился к Феликсу снисходительно, потому что он, в отличие от нас, не причинял ему неприятностей, держался в тени и не предъявлял никаких требований.

Я почти не слушала Элизу, когда та, вынуждая Жозефину непонимающе пучить глаза, прочла целую лекцию о произведениях какого-то неизвестного писателя, чье имя я тут же забыла. Мои мысли были заняты предположением, что Жозефина — с помощью минеральной воды или без нее — принесет Наполеону наследника. Любопытно: сделалась ли она бесплодной, родив в молодости двоих детей, или же Наполеон оказался неспособным производителем?

Ни одна женщина, с которой он провел время в постели — а их становилось все больше и больше, — не забеременела от него. По крайней мере, он не мог утверждать наверняка, поскольку эти женщины не ограничивались только его ласками. Под монотонный, навевающий скуку рассказ Элизы я размышляла над тем, что было бы неплохо найти для Наполеона какую-нибудь еще невинную девушку и тщательно оберегать ее от контактов с другими мужчинами, пока она не забеременеет. Но, трезво подумав, я выбросила эту мысль из головы. Слов нет, я хотела развода Наполеона с Жозефиной, но в еще большей степени я желала, чтобы моего сына провозгласили наследником первого консула. А пока мне следовало постараться расположить к себе Наполеона и подготовить почву для триумфа. Счастливый случай, едва не закончившийся трагически, вскоре предоставил мне такую возможность.

Незадолго до моих родов и после отъезда Мюрата в Дижон Наполеон официально уведомил, что он и его семья в такой-то вечер отправятся в парижскую Оперу на премьеру оратории Гайдна «Сотворение мира». Перед этим был семейный ужин в Тюильри. Усталый Наполеон за столом уснул. Потом он перешел в кабинет, где опять уснул. Жозефине все-таки удалось поднять его, и довольно поздно мы выехали. В карете Наполеона, которая возглавляла процессию, находились несколько официальных представителей его «двора». Я ехала с Гортензией и Жозефиной в ее экипаже. Наполеон приказал своему кучеру поспешить, и мы скоро потеряли их карету из виду. Когда мы въехали на Ру-Сен-Никез, улица была запружена толпами ликующих парижан. Как я успела заметить, некоторые из них стояли на повозке, запряженной ослом, которого привязали к ограде. Через мгновение раздался оглушительный взрыв. Коляска Жозефины сильно накренилась и чуть не опрокинулась. На наши головы и плечи посыпались осколки выбитых оконных стекол. В ужасе я выскочила из экипажа и посмотрела назад. От повозки с ослом почти ничего не осталось. Слышались ужасные вопли и стоны; повсюду валялись раненые и убитые. Пока я, потрясенная, молча взирала на эту жуткую сцену ко мне подбежал Наполеон.

— Каролина, ради Бога!

Все еще напуганная, я тем не менее внешне держалась спокойно, чувствуя, что в присутствии Наполеона это необходимо, и даже сумела довольно хладнокровно заявить:

— Я должна помочь раненым.

Заглянув в коляску и убедившись, что Жозефина и Гортензия не пострадали, он опять повернулся ко мне.

— Помочь раненым? Для этого есть другие. Я поручу кому-нибудь доставить тебя домой.

— Я должна быть в театре, как запланировано, — возразила я.

— У тебя железные нервы, — заметил он, посмотрев на меня с восхищением.

— Мои нервы, несомненно, только что получили необходимую закалку.

— Настоящая Бонапарт, черт возьми! — проговорил Наполеон, целуя меня в щеку.

На следующее утро он прислал двух докторов, которые обследовали меня, а позднее и сам пришел в особняк Брион. Наполеон восторженно говорил о моем мужестве, проявленном, как он выразился, на поле битвы. Назвав храбрейшей из храбрых, он уверял, что любит меня сильнее, чем остальных братьев и сестер. Больше всего он опасался, что потрясение приведет к преждевременным родам, но доктора успокоили его на этот счет.

— У моего сына тоже железные нервы, — заметила я.

— Так это должен быть мальчик?

— В этом я нисколько не сомневаюсь.

Я благоразумно умолчала о том, что мой сын — его племянник — будет достойным и бесстрашным преемником.

Затем Наполеон поведал мне о заговоре с целью убить его. Ослиная повозка на самом деле представляла собой адскую машину с целым бочонком пороха, начиненным крупной картечью. Один из заговорщиков поджег шнур, который должен был взорвать порох в момент заранее объявленного прибытия на Ру-Сен-Никез. Если бы мы выехали из Тюильри вовремя, то все непременно погибли бы. В итоге убито двадцать три и ранено пятьдесят три случайных прохожих. Полиция под руководством способного министра Жозефа Фуше действовала быстро и решительно, арестовав сотни людей. В конце концов удалось выявить руководителей заговора; их судили и казнили.

— Вокруг особняка Брион до рождения ребенка необходимо установить особую охрану, — подытожил Наполеон.

Я поблагодарила его и с любопытством ждала продолжения разговора, так как видела, что его тревожило что-то еще.

— Люсьен! — наконец выпалил Наполеон.

— Не думаешь ли ты, что Люсьен участвовал в заговоре? — От изумления я открыла рот.

— Едва ли, и сам, очевидно, ничего не знал. Разве он не ехал вместе с нами? Но некоторые из его друзей, с которыми он не желает порвать, участвовали в заговоре. Следовательно, косвенно был замешан и он сам. Кроме того, он передоверил свои обязанности другим и позволил разрастись коррупции и взяточничеству. За собой оставил лишь одну функцию: управление французскими территориями в американской Луизиане. Наживается, продавая там монопольные права. Нужно принять против него суровые меры.

Как правило, Наполеон не возражал, когда кто-то из членов семьи зарабатывал деньги на продаже монополий или на каких-либо других подпольных сделках, при условии получения самим львиной доли барыша. Но недовольство Люсьеном постоянно росло. Столкновение произошло несколько позже, когда Наполеон объявил, что ведет переговоры с Соединенными Штатами Америки о продаже Луизианы. Люсьен пришел в ярость; ему удалось заручиться поддержкой Жозефа. В то время Жозеф являлся членом Законодательного корпуса и чрезвычайным послом без каких-либо чрезвычайных обязанностей, которые его бы беспокоили. Как рассказывал мне впоследствии Наполеон, оба — Люсьен и Жозеф — однажды ранним утром пришли в Тюильри и застали первого консула в ванне. Они знали, что Наполеона раздражает, когда к нему вламываются без предупреждения, но подумали, что, застигнув его врасплох, голым, окажутся в более выгодном положении.

— Парламент, — начал Жозеф мрачно, — никогда не согласится на продажу Луизианы.

— В любом случае глупо отказываться от французских владений в Новом Свете, — добавил Люсьен.

Взбешенный сопротивлением братьев и тем, что парламент может попытаться сдержать его, Наполеон властно заявил:

— Я продам Луизиану, что бы ни говорил парламент.

— Это противоречит конституции! — вскричал, неистово жестикулируя, обычно сдержанный Жозеф.

— Допускаю, — величественно произнес Наполеон, продолжая мыться.

— Предупреждаю тебя, Наполеон, — возбужденно проговорил Жозеф, — если ты и дальше станешь действовать подобными методами, я буду вынужден открыто выступить против тебя.

— И это заявляет мой старший брат, — усмехнулся Наполеон, — глава нашей семьи.

— Это место принадлежит мне по праву, — продолжал бушевать Жозеф. — Мне следовало с самого начала занять его, а не уступать тебе.

Наконец вышедший из себя Наполеон выскочил из ванны и подобно озорному мальчишке окатил Жозефа и Люсьена водой, хотя ему было вовсе не до шалостей. Братья, мокрые с головы до ног, но не умиротворенные, отступили и возобновили атаку в полдень в библиотеке Наполеона. С обеих сторон было сказано множество неприятных и горьких слов; в конце концов Наполеон швырнул в Люсьена табакерку, но тот, ловко уклонившись, растоптал ее.

— Вам будет интересно узнать, — заявил Наполеон, — что я принял предложение продать Луизиану за двенадцать миллионов американских долларов, и ни вы, ни парламент ничего не сможете поделать.

Немного погодя Жозеф все-таки сдался и принес извинения, но Люсьен остался непреклонным. Он написал и опубликовал анонимно памфлет, в котором выступал за восстановление монархии, давая понять, что Наполеон должен взять на себя роль крестного отца нового короля; и это он писал о Наполеоне, который сам мечтал о королевской или императорской короне. Ловкий и расторопный Фуше быстро установил личность автора и пришел, как и Наполеон, к выводу, что стойкий республиканец Люсьен таким путем попытался дискредитировать первого консула в глазах сторонников республиканской формы правления.

Но я забежала немного вперед.

— Люсьену конец, — заявил Наполеон, когда пришел навестить меня на другой день после неудавшегося покушения.

— Конец? В самом деле конец? — спросила я. — Не могу поверить. Ведь у тебя так сильно выражено чувство семейной привязанности, которое всегда преобладало над другими чувствами.

— Конец как министру внутренних дел, Каролина, — улыбнулся он несколько неловко. — Я произведу его в послы и направлю в Испанию. Ты, Каролина, согласна? — взглянул Наполеон на меня полушутя, полусерьезно.

В самом деле он вверял мне свои сокровенные планы и вполне искренне спрашивал моего совета? Если это действительно так, то я, безусловно, добилась значительных успехов!

— Считаю это мудрым и благородным поступком, — ответила я убежденно.

— Чувство семейной привязанности? — усмехнулся Наполеон. — Теперь у меня нет особой привязанности, кроме как к тебе.

Конечно же, он преувеличивал, поскольку никогда полностью не мог освободиться от обязательств по отношению к членам своей семьи, но было приятно сознавать, что я неожиданно выдвинулась на первое место.

— В сражении у Маренго я больше всего боялся, что, если меня убьют, моими преемниками будут никуда не годные братья, — проговорил Наполеон с грустью. — Но хватит! Все эти разговоры порядком тебя утомили. Как неосторожно с моей стороны! Ты должна отдыхать и избегать волнений, пока не родишь. Я стану молиться за благополучный исход.

— Ты… и молиться? — осмелилась я поддразнить.

Наполеон громко рассмеялся.

— Ты права, маленький непочтительный бесенок, я предоставлю молиться нашей преданной мамочке.

Я до сих пор ясно помню свои первые роды. Обо мне заботились три доктора и самая важная в тот момент персона — акушер. В революцию мужчины-акушеры вышли из моды, но Наполеон настоял, чтобы позвали этого франтоватого маленького человечка; причем только потому, что первого ребенка Жозефины принимал именно акушер, и Наполеон безоговорочно верил в их мастерство. Во время мучительных предродовых схваток он часто заходил в мою комнату, спрашивая нетерпеливо, долго ли ему еще ждать, словно сам был отцом будущего ребенка. Такое его поведение, поверьте, радовало меня больше всего. В один из моментов я слабо различила лицо Жозефины, склонившейся надо мной.

— Я хочу акушерку, а не акушера, — пожаловалась я.

— Дорогая, с акушером значительно меньше риска. Повивальные бабки, как и в мое время, слишком невежественны, суеверны и чересчур небрежны. У них всегда больше смертных случаев, чем у акушеров.

— Смертных случаев! Вы обрадуетесь, если я умру.

— Милая, я вас очень люблю!

— Милая! — фыркнула я.

— Так нежно, как вы только сами позволите, — сказала Жозефина, поднося чашку к моим губам. — Выпейте вот это.

— Ты хочешь меня отравить?

— Дорогая, это всего лишь сильное успокаивающее средство, прописанное акушером. Оно значительно уменьшит боль.

— Выпей, Каролина, — сказал Наполеон.

Послушно проглотив горькую микстуру, я вскоре почувствовала, будто парю в воздухе. Заметно утихшая боль, казалось, принадлежала кому-то другому существу. Через секунду или две я услышала, как мама спорила с Жозефиной относительно применения наркотиков. Мол, это воля Божия, чтобы женщины рожали в муках. Употреблять успокаивающие снадобья — значит противиться Его воле.

— Мадам Бонапарт, — проговорила мягко Жозефина. — Бог создал человека, а человек создал наркотики, тоже с Божьего благословения.

Я почти полюбила Жозефину в это мгновение.

Продолжая парить, я утратила всякое ощущение времени. Откуда-то издалека до меня доносились чьи-то плохо различимые голоса, но вот один, сильный и ясный, привлек мое внимание. Он принадлежал Наполеону.

— Голова настоящего Бонапарта!

Он, конечно же, имел ввиду крупные размеры, как у всех у нас. Но меня в данный момент больше всего интересовала совсем другая часть тела моего ребенка. Прежняя уверенность улетучилась. В страхе, что это может быть девочка, я с нетерпением ожидала окончательного ответа.

— Мальчик, мальчик! — закричал Наполеон, вне себя от радости.

— Ошибиться невозможно, — хихикнул акушер. — При таких внешних данных.

«Голова Бонапартов, — думала я сквозь дремоту, — другие важные внешние подробности, безусловно, Мюрата».

— Здоровый, крепкий мальчик, — проговорил Наполеон.

— Ахилл, — пробормотала я давно подобранное мною имя. — Твой Ахилл, Наполеон.

— Разумеется, — отозвался он. — Мне, как главе семьи, принадлежат все дети моих братьев и сестер.

Но этот, пообещала я сама себе, будет значить гораздо больше всех остальных.

Почти засыпая, я, тем не менее, была еще в состоянии почувствовать возникшую вдруг напряженность. Как сквозь туман я видела Наполеона. Он смотрел на Жозефину.

— Еще раз минеральные источники, — бросил коротко он.

— Попробуй их сам, — мгновенно взорвалась Жозефина.

— Где Мюрат? — проговорила я с упреком.

— В Дижоне, — ответил Наполеон.

Тут я вспомнила, что Наполеон не разрешил Мюрату приехать на роды, однако возмущаться не стала. Во всяком случае, я была для этого слишком слаба. Предстояло любыми способами преодолеть сохранившиеся у Наполеона предубеждение к нашему браку. Через несколько дней, когда Наполеон и словами и делами доказал свою безграничную привязанность к маленькому Ахиллу, я решила действовать по-другому.

— Я прекрасно понимаю, Наполеон, что Мюрат очень нужен в Дижоне, но…

— В Италии, — перебил он. — Я приказал ему отправиться в Италию.

В Италию! Все дальше и дальше от меня!

— Знаю, не моя вина и не твоя, — продолжала я твердо, — что Мюрат лишен радости увидеть сына. Пожалуйста, разреши мне поехать к нему в Италию.

— Ты действительно хочешь к нему?

Тон голоса Наполеона заставил меня пристально взглянуть на него.

— Разумеется, — ответила я.

— И позволить другим подорвать твои позиции, которые ты с таким трудом завоевала, действуя не только ради себя, но и ради своего сына?

Проницательный человек — мой брат! Он все это время точно знал, к чему я стремилась.

— Ты чрезвычайно догадлив, — заметила я тихо.

— В Дижоне твой Мюрат каждую ночь проводил с другой женщиной, — улыбнулся Наполеон, склонив голову набок. — В Италии будет то же самое. Захочешь ли ты после этого спешить к нему?

Его слова потрясли и глубоко задели, но полностью не разочаровали.

— Мюрат ничем не лучше других мужчин.

— А ты ничем не лучше других женщин, покорных и снисходительных.

— Покорная! Как только поправлюсь, я лягу в постель с первым же попавшим в мои сети мужчиной!

То была пустая угроза, и Наполеон это знал, но примерно через неделю, когда я полностью выздоровела и могла вновь вести обычный образ жизни, он со слугой, самым старым и безобразным, прислал мне короткую записку:

«Вот тебе первый мужчина. Наслаждайся, если сможешь».

Я засмеялась и послала за одной из моих служанок; это была молодая хорошенькая одинокая женщина, которая даже не знала имени отца своего ребенка. Желая тоже ответить шуткой, я приказала старому слуге Наполеона отвести ее в Тюильри.

— Передай первому консулу, — сказала я, — Селеста — вот мой ответ на его записку.

Наполеон прислал ее обратно на следующее утро, сияющей (какой высокой чести она удостоилась!), с несколькими побрякушками и такой кучей франков, которой она вовсе не заслужила. В подобных случаях Наполеон всегда проявлял чрезмерную щедрость. Селеста принесла мне от Наполеона еще одну записку. Он разрешал мне отправиться к Мюрату, когда я пожелаю. Однако он, вероятно, был уверен, что после его сообщения относительно других женщин я уже не захочу ехать в Италию.

Тем временем специальный курьер привез мне письмо от Мюрата. Он выражал свой восторг по поводу рождения сына и пребывал в веселом, игривом настроении. Помимо прочего он писал:

«Я надеюсь и страстно желаю, чтобы весной мы вновь были вместе. Когда ты опять будешь резвиться, как в тринадцать лет. Говорят, что молодые матери сами ощущают себя детьми, пока не передадут это чувство своим детям. Теперь, когда ты сложила груз, который носила перед собой девять месяцев, тебе, должно быть, кажется, что ты вновь вернулась к мадам Кампан, очнувшись ото сна, странного для девушки твоего возраста».

Далее он сделался более серьезным и сентиментальным:

«Однако вовсе не сон та мучительная нежность, которую я испытываю к тебе и нашему ребенку. Скажи Ахиллу, чтобы он поцеловал за меня свою маму, которую я тоже крепко обнимаю».

Письмо немного смягчило меня, но неверность Мюрата по-прежнему приводила в ярость. Он действительно был не лучше других мужчин! И я тут же решила при первой же встрече устроить ему ужасную, потрясающую сцену, достойную самой Жозефины.

Наступила весна, но Мюрат все еще не получил разрешения вернуться в Париж. Более того, Наполеон приказал мне выехать к мужу в Италию. Он принял это решение в связи со скандальными толками, которые внезапно возникли в Париже относительно меня и брата Люсьена. Я хорошо помню, как я пришла к Наполеону возмущенная и недоумевающая.

— Наполеон, меня освистали, когда я каталась в экипаже сегодня утром. Ответь мне, что произошло? Я ничем не обидела людей, абсолютно ничем!

Наполеон взял с письменного стола измятый листок.

— Вот, прочти, Каролина.

Я начала читать, и ужас стеснил мне грудь. То был злобный выпад против меня и Люсьена, обвинение в кровосмешении, Автор утверждал, что Люсьен и я сожительствовали еще в период моего пребывания в пансионе мадам Кампан, что у меня родился ребенок, которого мы тайно отдали на воспитание в деревню какому-то фермеру.

— Наполеон, но ведь это ужасно!

Он оставался удивительно спокойным.

— По городу разбросаны тысячи подобных листков. Фуше старается как можно быстрее их изъять, но они уже сыграли свою грязную роль.

— Чья это работа? Жозефины?

— Ты несправедлива к ней, — строго заметил Наполеон. — Жозефина очень тебя любит. И какая ей от всего этого выгода?

— Она могла таким способом попытаться очернить меня в твоих глазах.

— И настроить против провозглашения твоего сына моим преемником? — закончил Наполеон.

— Да, именно! — проговорила я, чувствуя, что мой гнев утихает. — У тебя действительно есть подобные планы в отношении Ахилла?

— Я пока не думал ни о ком конкретно. Еще не принял окончательного решения, хотя Жозефина несколько раз говорила об Ахилле.

— Невероятно! — едва выговорила я.

— Ради укрепления собственного положения, конечно. Бедняжка постоянно опасается развода. Если я объявлю Ахилла своим преемником, этот страх уменьшится. А тебе, Каролина, придется какое-то время не появляться в обществе. И я решил отправить тебя к мужу, в Италию. Люсьен в безопасности в Испании.

— Но, Наполеон…

— Не бойся, Каролина, — слабо улыбнулся он. — Жозефина, помня об Ахилле, будет заботиться о твоих интересах в Париже.

— Разумеется, с пользой для себя.

— Безусловно, — вновь улыбнулся он. — Но она забывает — вы все забываете, — что, когда речь идет об очень важных делах, лишь один человек в состоянии оказать на меня влияние.

— И этот человек — Наполеон?

— Кто же еще? Только Наполеон Бонапарт.

Тем не менее во время прощального ужина в Тюильри я старалась быть особенно приветливой с Жозефиной. Ужинали мы втроем; было очень уютно и царила по-настоящему душевная атмосфера. Вспоминая прошлое, Жозефина рассказывала о молодых годах, проведенных на острове Мартиника, где жизнь в сравнении с теперешними условиями была беднее, но зато беззаботнее и где она и ее две младшие сестренки наслаждались свободой, которой им никогда бы не видать во Франции. Она даже говорила о своем первом замужестве, и Наполеон был удивительно хорош.

— Моя тетушка Мария, проживавшая во Франции, решила выдать одну из нас за виконта Александра де Богарнэ, младшего сына маркиза де Богарнэ. Тетушка именовала себя другом и компаньоном семьи маркиза, но на самом деле она была его любовницей. Заочно Александр остановил свой выбор на младшей сестре Катрин-Дезире. Когда тетушка Мария написала о своих планах и попросила отца сообщить, когда Катрин-Дезире сможет приехать во Францию, я чуть не лопнула от зависти. Мне страстно хотелось самой отправиться во Францию и выйти замуж за молодого аристократа.

— И как же ты поступила? — спросил Наполеон, подбадривая. — Ты, вероятно, уже в шестнадцать лет была замечательной интриганкой.

— Тогда я еще ничего не знала об интригах, — усмехнулась Жозефина, — какое извращенное представление! В действительности случилось так, что Катрин-Дезире умерла от лихорадки прежде, чем завершились переговоры. Однако тетушка Мария не отступила и была твердо намерена женить Александра де Богарнэ на мне или Марии-Франсуа. Сам Александр пребывал в нерешительности, и тетушка предоставила решать моему отцу. Вот и вся интрига! От меня потребовалось лишь немного хитрости и слезы ручьем.

— Ах эти слезы! — весело рассмеялся Наполеон.

Жозефина бросила ему один из своих обольстительных взглядов.

— Безудержно рыдая, я убедила отца, что Мария-Франсуа еще слишком молода для замужества и чересчур болезненна, чтобы выдержать тяжелое и длительное плавание до Франции. Вскоре мы все были в слезах: отец, мать, малышка Мария-Франсуа и я. И, разумеется, выбор остановился на мне. — Жозефина улыбнулась, вспоминая. — По словам матери, я рыдала с грацией, способной растопить сердце любого мужчины. Однако она предупредила не использовать это оружие слишком часто и с одним и тем же человеком.

— Она, должно быть, имела в виду мужчину с таким сильным характером, как у меня, — уверенно заявил Наполеон.

— Да, конечно, — согласилась Жозефина вполне серьезно.

— Раз вы пользовались большой свободой на Мартинике, — сказала я приветливо, — у вас к шестнадцати годам несомненно был хотя бы один любовник.

— Перестань, Каролина! — одернул меня Наполеон.

— Был один, только один, — ответила Жозефина также приветливо. — Молодой лейтенант по фамилии Терсир. Нам больше всего нравилось купаться совершенно нагими.

— Это не рвать вишню ранним утром, — заметила я, искоса взглянув на Наполеона.

— Несомненно они были так же чисты, как их нагота, — проговорил Наполеон резко.

— Я — да, — подтвердила Жозефина, — но не Терсир. Однако он с уважением относился ко мне и даже просил выйти за него замуж.

— Итак, ты прибыла во Францию, — напомнил Наполеон.

— Да. Но прежде, чем покинуть остров, я посетила старую негритянку, знаменитую гадалку. Она сразу же сказала, что мне суждено стать королевой Франции.

Суеверный Наполеон внимательно посмотрел на нее.

— Ну, кто знает?

«Жозефина, — подумала я, — верна себе в своем неизменном лукавстве».

Недвусмысленно дав понять, что если она останется женой Наполеона, то он будет королем Франции, Жозефина возобновила свой рассказ об Александре, который, по ее словам, оказался порядочной свиньей.

— На первой же встрече он выразил надежду, что меня не успели испортить колониальное воспитание и тамошняя среда. При нем я чувствовала себя очень жалкой. Однако хватит об этом! Александр мертв и забыт, а Франция приняла меня хорошо.

Наполеон поднялся и заявил, что сегодня ему хочется пораньше лечь спать. Я отлично поняла его намерения. С некоторых пор камердинер Наполеона служит ему иногда послушным постельным партнером. Жозефина знала об этом, и выражение страдания на мгновение промелькнуло в ее глазах. Затем Наполеон достал из кармана запечатанный документ и вручил мне.

— Здесь особый приказ Мюрату, в порядке вознаграждения. Дай честное слово, что не вскроешь печати. Мне известна твоя любознательность, в этом тебя перещеголяла только Жозефина. Я кое-что делаю для Мюрата, но главным образом через него для тебя. И помни, Каролина, я принял данное решение по просьбе Жозефины, твоего хорошего друга.

Жозефина обняла меня с очевидной нежностью.

— Дорогая сестричка, — проговорила она тихо, — не сомневайтесь в моем высоком уважении к вам и вашему восхитительному мужу, в моей вечной любви к прелестной крошке Ахиллу. Помните, что у вас нет и никогда не будет более преданного друга, чем сестра Жозефина. Будьте счастливы с Мюратом в Италии.

Она — точно как и я, — была настолько искренна, насколько позволяли собственные интересы.

— Милая Жозефина, я буду часто думать о вас.

— Хватит вам, — проворчал растроганный Наполеон, — а то мы все разревемся.

Я въехала во Флоренцию, где расположился Мюрат, подобно королеве с официальным визитом. Это была, так сказать, генеральная репетиция того, что меня ожидало в недалеком будущем, хотя в то время я и не мечтала о королевских почестях, несмотря на благоприятно складывавшиеся обстоятельства. Мюрат встретил меня на окраине, и мы проследовали в город, сопровождаемые великолепной кавалькадой флорентийских аристократов и отборным отрядом кавалерии. Мюрат был в восторге от Ахилла и всю дорогу качал его на коленях. Когда мы прибыли во дворец, он отдал мне ребенка, а я вручила его няньке.

В мою честь был устроен торжественный прием и превосходный ужин, на котором специально подобранные Мюратом итальянские дамы засыпали меня вопросами о последних парижских модах. Окруженная роскошью и великолепием, я вспомнила, как Наполеон жаловался, что Мюрат тратит много денег и присылает слишком мало в Париж; но я буквально упивалась всем эти блеском, полагая, что Мюрат имеет право на часть военной добычи, на определенную часть денег и произведений искусства, фактически украденных у побежденных итальянцев.

Было далеко за полночь, когда Мюрат и я, наконец, остались одни. Между тем у меня сложилось впечатление, что мой муж сознательно оттягивал главный момент. Возможно, он почувствовал мое настроение и намерение устроить скандал. Счастливая и взволнованная, я, тем не менее, не забыла о своем решении.

— Мюрат, — начала я с едким сарказмом, — ты можешь вспомнить имя женщины, с которой ты спал последнюю ночь?

— Ее звали Мария. Прелестная горничная.

— А с кем бы ты отправился в постель сегодня, если бы я не приехала?

— С Амелией, — ответил он без малейшего замешательства. — Она тоже горничная и еще красивее.

— Так это правда? — пришла я в бешенство. — Каждую ночь новая женщина!

— Не каждую ночь, — поправил Мюрат вполне серьезно. — Порой я чересчур устаю для подобных упражнений. Но всякий раз, когда появляется охота, разнообразие возбуждает, как кавалерийская атака, а атаковать сейчас, к сожалению, просто некого.

— Ты мне отвратителен, ненавижу тебя! — вскричала я. — Сегодня буду спать одна.

— Ну, ну, — спокойно проговорил Мюрат. — Будь благоразумна.

— Благоразумна! Мой муж в мое отсутствие изменяет мне каждую ночь, а я должна быть благоразумной!

— Изменяет? — удивленно протянул Мюрат. — Совершенная чепуха, Каролина. Мужчина только тогда неверен, когда у него постоянная любовница.

— А женщина, если заводит постоянного любовника?

— А это, моя дорогая, совсем другое дело.

Его невозмутимость привела меня в ярость. Я обругала его самыми последними словами, которым научилась не в пансионе мадам Кампан. Под конец я бросилась к нему со скрюченными пальцами и уже мысленно видела, как кровь струится по его щекам. Теперь он уже и сам вспылил — для меня то было первое свидетельство его крутого нрава, — и стал трясти меня за плечи. Как и следовало ожидать, за схваткой последовали бурные объятия.

Этой ночью он был просто неотразим и необыкновенно вынослив. Мы уединились на три дня и три ночи, допуская в покои только слуг, которые приносили нам еду и вино. Я забыла обо всем на свете, даже о запечатанном конверте с приказом Наполеона, который возбуждал мое любопытство на протяжении всего пути до Флоренции. Наконец, на третий день под вечер я все-таки о нем вспомнила и после лихорадочных поисков нашла в своем багаже.

— Ну что? — спросила я, когда Мюрат, сломав печати, прочитал документ.

Он улыбнулся, явно довольный.

— Твой брат назначил меня командующим Итальянской армией.

— И как раз вовремя, Мюрат!

— Но я пойду еще дальше, — заявил он, согласно кивнув.

— С моей помощью, конечно, — вставила я. — С моей помощью!

— Полагаю, — сказал он мягко. — Однако помни, дорогая, я никогда не стану держаться за твою юбку.

В письмах я поблагодарила и Наполеона, и Жозефину. То же сделал и Мюрат. Ответ от Жозефины получила только я.

Она по-прежнему называла меня «дорогой сестричкой», сообщала, что разговоры обо мне и Люсьене уже утихли, и желала мне всяческих удовольствий во Флоренции. Но к тому времени мы с Мюратом уже перебрались в Милан, где находилась штаб-квартира главнокомандующего. Вскоре я обнаружила, что Мюрат — у которого для этого были все возможности, — вновь изрядно постарался, и я опять забеременела. Наполеон обрадовался и высказал надежду, сто это тоже будет мальчик. Жозефина выразилась в том же духе, но одновременно сообщила тревожную новость. Моя семья сплотилась вокруг Жозефа и требовала от Наполеона провозгласить своим преемником именно его.

Жозефина советовала мне под предлогом беременности немедленно вернуться в Париж. Я написала Наполеону, убеждая, что только в Париже смогу получить лучший медицинский уход. Наполеон согласился с моими доводами и разрешил вернуться в Париж. Прощаясь, Мюрат улыбался и подтрунивал надо мной.

— Странно думать — ты и Жозефина объединились против остальных членов семьи.

— Странно, конечно, но что касается меня, то война лишь временно приостановлена.

В честь моего возвращения Наполеон устроил торжественный семейный ужин, но сперва я нанесла частный визит Жозефине, чтобы отблагодарить ее. С собой я взяла маленького сына, но она почти не обратила на него внимания.

— Ахилл? — сказала она, как-то неопределенно, словно слышала имя впервые. — Он не очень вырос.

— Вы писали относительно Жозефа… — Начала я, переходя к цели моего приезда.

— Жозеф? — протянула она неопределеннее. — Вы имеете в виду этого надоедливого деверя? Он такой скучный человек. Зачем впустую тратить время в разговорах о нем? Мода — более интересная вещь… и более ответственная проблема. (Черты ее лица заметно прояснились.) Мне нужно создать новый стиль. От меня этого ждут. Что-нибудь необыкновенное, Каролина. Новый стиль, которому наперегонки станут подражать все дамы высшего общества.

— Жозефина…

— Размышляю над тем, — рассмеялась она почти, как ребенок, — не восстановить ли мне тот стиль, который был так популярен, когда я впервые приехала в Париж. Как это было бы забавно! Возьмем, к примеру, шляпы. Я не могла поверить своим глазам, когда впервые увидела фантастическое творение тетушки Марии. Шляпа представляла собой модель трехэтажного круглого здания. В окнах каждого этажа — миниатюрные цветочные горшочки, на плоской крыше — тропические кустарники. Вы не поверите, но на веточках были крохотные птички и обезьянки. Конечно, тетушке Марии приходилось ездить только в открытых экипажах и нагибаться почти до пояса, проходя в дверь.

Затем Жозефина стала болтать о платьях — дневных и вечерних — о туфлях и шлепанцах, Бог знает о чем. Осознав свое поражение, я встала, чтобы уйти. Ни разу в беседе Жозефина не назвала меня «дорогой сестричкой».

Эти увертки не оставляли сомнений: как преемник Наполеона Ахилл ее больше не интересовал, и у нее явно были новые планы. Но какие? Моя война с ней возобновилась с новой силой и удвоенной энергией. Торжественный ужин Наполеона показался мне очень мрачным. Наполеон пребывал в отвратительном настроении. Люсьен вернулся без разрешения из Испании, где он всякими неправедными способами прибавил к своему состоянию пятьдесят миллионов франков. Наполеона рассердило, что Люсьен все деньги присвоил себе. Однако подлинная причина беспокойства была в другом. Кристина, жена Люсьена, умерла, родив еще одну девочку, и Люсьен в открытую сожительствовал со вдовой банкира. Вы думаете, Наполеона возмущал тот факт, что Люсьен завел любовницу? Вовсе нет! Его приводила в негодование угроза Люсьена жениться на этой женщине. В тот вечер мама неосмотрительно подлила масла в огонь, затеяв разговор о Люсьене, который всегда был ее любимцем.

— Жаль, Наполеоне, что с нами нет нашего дорогого Люсьена, чтобы поздравить с приездом Каролину.

— Я приглашал его, но он отказался, настаивая на позволении привести с собой свою даму.

— Она очаровательная молодая женщина, Наполеоне.

— Вы удивляете меня, мама, — резко проговорил Наполеон. — Распущенную женщину вы — всегда такая строгая в вопросах нравственности — осмеливаетесь называть ее очаровательной.

— Все устроится, когда Люсьен женится на ней, — поджала губы мама.

— Я этого не допущу. Только мне положено подобрать Люсьену вторую жену, и я имею для него в виду какую-нибудь принцессу.

— Принцессу! — всплеснула руками Полина.

— Сейчас пока невозможно, — признал Наполеон, — но время придет, как мне кажется, довольно скоро, когда будет правомерно и приемлемо заключать важные семейные союзы, королевские союзы.

— Наполеоне, ты метишь слишком высоко, — укорила мама. Полина, очевидно, подумала о том же. — Люсьен и принцесса — просто смешно!

Наполеон сердито взглянул на нее.

— Что же касается тебя, сударыня, то у меня и на этот счет есть определенные планы.

Полина посмотрела на мужа, Леклерка, и, состроив гримасу, заметила:

— Наполеон, я еще не вдова.

Она ожидала, что Наполеон рассмеется, но он не был настроен на веселье.

— Скорее планы в отношении Леклерка, — поправился он. — Туземцы в Сан-Доминго взбунтовались. Я посылаю туда войска во главе с Леклерком. Ты, Полина, будешь, разумеется, сопровождать его.

— Но тамошний невозможный климат! — пришла в ужас Полина. — Он убьет меня.

— Ты хочешь сказать, — произнес Наполеон ледяным тоном, — что тебе будет недоставать тех необузданных оргий, которыми ты увлечена в Париже. Сан-Доминго, возможно, испортит твой цвет лица, но в целом перемена пойдет тебе только на пользу. В нравственном отношении. К сказанному мне больше нечего добавить.

Наступила неловкая тишина — неловкая для всех, кроме Жозефины. Она приветливо улыбнулась, и мне было нетрудно угадать ее мысли. Люсьен пребывал в немилости и, вероятно, эта немилость еще усугубится. Полине, которая доставила ей больше хлопот, чем любой из нас, предстояло отправиться в далекую французскую колонию Сан-Доминго. Таким образом, семейная война склонялась в ее, а не нашу пользу. Жозеф откашлялся и, прервав молчание, сказал:

— Наполеон, переговоры с Его Святейшеством папой…

— Здесь столовая, а не зал заседаний сената, — прервал его Наполеон.

Жозеф, который вел с Ватиканом какие-то переговоры, послушно умолк. Вновь наступила тревожная тишина, которую в конце концов нарушила неугомонная Жозефина. С простодушной улыбкой она медоточивым голосом что-то сказала моему брату Луи. Я точно не помню ее слов, и что он ей в обычной грубой форме ответил, но она была такой обворожительной, что у меня сразу же возникли подозрения. Какую пакость она замыслила? Быть может, назначение Луи на некую должность в какой-нибудь далекой стране? Устранение с поля семейной битвы еще одного враждебно настроенного Бонапарта? Не дожидаясь последнего блюда, Наполеон внезапно поднялся.

— Это самая унылая семейная вечеринка из всех, на которых я присутствовал, — заявил он и добавил, взглянув на меня с улыбкой: — Мне необходимо поговорить кое о чем более радостном. Пойдем в мой кабинет, Каролина. Расскажешь, как ты развлекалась в Италии.

Уютно устроившись в кабинете Наполеона, я начала непринужденно болтать о светской жизни во Флоренции и Милане, особо выделяя тот факт, что аристократы обоих итальянских городов оказывали мне, как сестре Наполеона, повышенное внимание, лебезили передо мной и всячески льстили.

— Тебе не пришлось столкнуться с неприязненным отношением?

— С открытым и явным — нет.

— Неприязнь существует, хотя хорошо и замаскированная. Оккупационные войска никогда не пользовались любовью…

Было заметно, что его мысли блуждали где-то далеко. Внезапно он встал и начал беспокойно взад и вперед шагать по кабинету. Задумчиво улыбаясь, он наконец остановился передо мной.

— Ты ничего не добилась у Жозефины сегодня днем?

— Абсолютно ничего, — призналась я, удивившись. — Она рассказала тебе о моем визите?

— Да, рассказала обо всем.

— Выходит, она больше не желает заботиться о моих интересах в лице Ахилла?

— Выходит, что так.

— А как обстоит дело с Жозефом? В последнем письме она была обеспокоена объединенными усилиями семьи. Теперь ей, как будто все равно. Все-таки, что она замышляет? Есть ли у тебя хоть какое-нибудь представление, Наполеон?

— Абсолютно никакого, — рассмеялся он добродушно. — Самое волнующее качество Жозефины — ее способность внезапно ошеломить. Я с нетерпением ожидаю сюрприза, который она приготовила для меня, а может быть, и для всех нас.

— Наполеон, — сказала я, набравшись смелости, — этот больной вопрос с объявлением твоего преемника…

— Больной вопрос? — передразнил он.

— Наполеон, прошу тебя!

— Я еще не принял окончательного решения, — заявил Наполеон уже серьезно. — Мне нужно укрепить собственную позицию главы государства, сделать ее надежной и устойчивой. Мне, обычно человеку нетерпеливому, приходится вооружиться терпением и ждать подходящего момента. Все вы также должны набраться терпения.

Сюрприз вероломной Жозефины не заставил себя долго ждать. Впервые я услышала о хитром и жестоком плане Жозефины. От Гортензии, которая однажды ко мне пришла страшно расстроенная. К тому времени ей уже исполнилось девятнадцать лет. Она не рыдала, как ее восхитительная мамочка в подобных случаях, но написанное на ее лице страдание трогало сильнее любых слез, настоящих или притворных.

— Каролина, — проговорила она, запинаясь, — я не хочу выходить замуж за вашего брата Луи.

— Луи? — переспросила я, совершенно сбитая с толку. — Разве есть причина, которая могла бы вас заставить?

— Этого хочет моя мать, и первый консул с ней согласен.

Так вот в чем дело! Вот почему Жозефина последнее время была необычайно ласкова с Луи.

— Началось с того, — продолжила Гортензия с трудом, — что мать убедила первого консула назначить Луи своим преемником. Это пока тайна. Даже Луи ничего не знает, но, будучи в отчаянном положении, я раскрываю вам секрет в надежде на вашу помощь!

План Жозефины был чрезвычайно прост, и раскусить его не составляло большого труда. Если дочь выйдет замуж за наследника Наполеона, положение самой Жозефины станет намного прочнее, а особенно после того, как Гортензия родит сына. Невзирая на семейную войну, она была готова, не колеблясь, пожертвовать родной дочерью ради достижения собственных эгоистических целей.

— Вы разговаривали с Луи? — спросила я. — Вам известно, как он относится к предполагаемому браку?

— Луи так же, как и я, против брака, но мы оба в отчаянии и боимся, что в конце концов нам придется подчиниться. Можете ли вы нам помочь, Каролина?

— Сомневаюсь, — ответила я, трезво оценивая шансы, — но я, безусловно, попытаюсь. Сперва поговорю с Луи.

Но это стало возможным только спустя два дня. Дело в том, что Луи бежал из Парижа с любимой девушкой, но Наполеон, узнав об этом, распорядился вернуть их до того, как они успеют тайно обвенчаться. Когда я наконец встретилась с ним, он был угрюм, но уже не казался строптивым.

— Невозможно, — сказал он, — противиться воле Наполеона вечно.

— Можно, если ты станешь смело отстаивать свое мнение, как это всегда делала я…

— Бесполезно…

Луи, конечно, имел волю, но был уступчив, когда приходилось сталкиваться с Наполеоном, который относился к нему с особой любовью. Возвращаясь из отпуска с Корсики, Наполеон захватил Луи — двенадцатилетнего мальчика — с собой во Францию и привез в Оксонн, где тогда стояла его воинская часть. На свое скудное офицерское жалованье Наполеон поддерживал брата и заботился о его воспитании. Жили они, бедствуя, в маленькой коморке и спали вместе на старом матрасе, брошенном прямо на пол. Наполеон сам варил пищу, правда, чаще им приходилось довольствоваться одним хлебом. С восхождением Наполеона к вершине славы Луи тоже преуспел и был уже полковником пятого драгунского полка, вовсе не обремененным обязанностями, и располагал достаточными денежными средствами.

— Луи, — однажды сказал мне Наполеон, — обладает всеми достоинствами своих братьев и не имеет их недостатков.

Так или иначе, я допустила серьезную ошибку, не подумав о том, что Наполеон может при содействии Жозефины или по собственной инициативе назвать своим преемником именно Луи.

— Луи, — убеждала я настойчиво, — ты вполне в состоянии выстоять против Наполеона, если по-настоящему захочешь, ведь ты его любимый брат.

Он задумчиво сдвинул брови.

— А хочу ли я по-настоящему?

— В данном случае вне всякого сомнения!

Луи, молча пожал плечами, заставив меня недоумевать по поводу его нерешительности. Он был и моим любимым братом в той мере, в какой соответственные интересы позволяли оказывать кому-то бескорыстное предпочтение, и самым красивым из мужчин Бонапартов. Его нос был, пожалуй, немного длинный, а изогнутые губы подобные луку Купидона, немного толстоваты, но что-то было в его глазах и широкоскулом лице, что непременно заставило бы забиться от волнения мое сердце, не будь я его сестрой.

— Гортензия несовершеннолетняя, — напомнила я, — и ее могут насильно выдать замуж. Но ты уже взрослый мужчина и в состоянии не подчиниться.

— Каролина, ты можешь хранить тайну? — с лукавым выражением спросил Луи.

— При необходимости непременно.

— Наполеон предложил мне сделку. Он готов объявить меня своим наследником при условии, что я женюсь на Гортензии.

— Тебя это соблазняет? — спросила я тихо.

Взор у Луи затуманился.

— Если бы только Гортензия не носила фамилию Богарнэ.

Поняв, что разговор с Луи бессмыслен, я стала размышлять о других возможных шагах. Идти к Наполеону бесполезно: он уже окончательно определился и лишь обвинит меня — и совершенно справедливо — в эгоистических помыслах. В конце концов я решила поговорить с Жозефиной и постараться воздействовать на лучшие стороны ее души, заставить почувствовать угрызения совести. Как последнее средство я намеревалась обвинить Жозефину в жестоком, бессердечном отношении к собственной дочери. Днем в три часа я прибыла в Тюильри и прождала еще битый час, прежде чем меня соизволили допустить к августейшему лику Жозефины, которая приняла меня, лежа на софе в будуаре, бледная и томная.

— Дорогая Каролина, — воскликнула она, — мне показалось, они доложили о какой-то мадам Марат. Иначе я не стала вас держать так долго в приемной.

— Конечно, не стали бы, — подтвердила я, не сомневаясь, что она лжет.

— Марат, Марат, — повторила она, как бы вспоминая. — Знакомое имя. — Единственный известный мне Марат умер в ванной во время революции. — От разрыва сердца или просто утонул?

— Не то и не другое, — ответила я, почти теряя терпение из-за попыток увести разговор в сторону. — Его убила некая Шарлотта Корде, зарезала кухонным ножом.

— Кухонным ножом. Как ужасно неромантично!

— Жозефина, — сказала я твердо, — я хочу поговорить с вами о Гортензии. Я…

— О, я знаю, Каролина, зачем вы пришли.

— В самом деле?

— Упрекайте меня, если считаете нужным, — слегка улыбнулась она, — но сперва скажите, как бы вы поступили на моем месте.

Что я могла на это ответить? Мы обе точно знали, что я бы действовала точно так же. С приветливой улыбкой она внимательно оглядела меня с ног до головы.

— Дорогая Каролина, ваша беременность не очень заметна.

— Это правда, — ответила я, сознавая свое поражение.

— Вы, должно быть, очень скучаете по Мюрату, — посочувствовала она, вновь пристально рассматривая мой живот. — Интересно, еще один мальчик или девочка? Пожалуй, больше подошел бы гермафродит — занимательный уродец для зверинца Бонапарта, — добавила она, зло сверкнув глазами.

Раздраженная, я молча удалилась, чувствуя в душе, что Жозефина одержит победу.

Так и случилось, Гортензия сдалась, не желая огорчать свою мать, а Луи показалось чересчур соблазнительным предложение Наполеона. Они обвенчались через несколько недель, еще до рождения моего второго ребенка. Мюрат, вызванный Наполеоном, вместе со мной принял участие в двух церемониях: гражданской и церковной. Последняя была необходима, поскольку Наполеон все еще вел переговоры с папой. Гражданское бракосочетание проходило в Тюильри: присутствовали Жозефина и члены семьи Бонапартов: даже всегда насмешливый Люсьен счел своим долгом явиться. Затем мы все, как стадо баранов, направились к новому дому Луи на Руэ-де-ля-Виктори, расположенному недалеко от того, в котором когда-то жили Наполеон и Жозефина. Здесь состоялось церковное венчание, организованное маминым сводным братом и моим дядей Жозефом Феш, который еще не появился на страницах этого повествования.

Он избрал путь служителя церкви еще на Корсике и приехал в Париж с мамой уже в сане католического священника. Это был полезный, хотя и несколько суетливый, человек, который выполнял для Наполеона множество всяких поручений, опираясь на связи в религиозных кругах. Хорошо, когда в семье духовное лицо, — имел обыкновение шутить Наполеон, — это поможет нам всем по крайней мере одной ногой уже оказаться в раю. Обряд венчания совершал кардинал Капрара, главный представитель папы на переговорах с Наполеоном. Его присутствие в такой день придало церемонии нужный оттенок религиозной величественности. Он выглядел доброжелательным и благочестивым. Выполняя недвусмысленно высказанное пожелание Наполеона, газеты писали, что невеста вся сияла, а Луи был застенчив, но великолепен своей горделивой осанкой. В действительности Гортензия стояла бледная и подавленная, а Луи пребывал в чрезвычайно раздраженном состоянии. Жозефина хотела, чтобы дочь надела дорогие бриллиантовые украшения — свадебный подарок Наполеона, но Гортензия довольствовалась лишь жемчужным ожерельем. Жозефина намеревалась надеть на девушку роскошный венчальный наряд, но Гортензия настояла на простом белом креповом платье, а в руках у нее был скромный букетик.

Как только обряд венчания закончился, Мюрат к моему удивлению и замешательству подошел со мной к кардиналу Капрару и смиренным тоном спросил, нельзя ли и нам, соединенным лишь гражданским браком, получить благословение церкви. Кардинал согласился — в глазах на мгновение отразилось религиозное рвение, ибо, с его точки зрения, мы вовсе не были женаты.

— Ты меня, должно быть, очень любишь, — прошептала я Мюрату.

— Так сильно, — прошептал он в ответ, — что хочу исключить всякую возможность для тебя развестись со мной.

— Коварный негодник, — укорила я с нежностью.

Немного погодя мое внимание привлекла Жозефина, говорившая с Наполеоном тихо, но настойчиво. Она, очевидно, умоляла его последовать примеру Мюрата. Что за дурак мой Мюрат, — подумалось мне, — подать Жозефине столь блестящую идею. Ей тоже было хорошо известно, что церковь никогда не санкционирует развод. Я увидела, как Наполеон потрепал ее по щеке и отрицательно покачал головой. Таким образом, по крайней мере этот план Жозефины, хотя и не мертворожденный, все же внезапно скончался.

Должна признаться, я чувствовала себя довольно глупо, приближаясь к алтарю с моим внушительным животом, но я так же, как и Мюрат, стремилась всеми средствами не допустить, чтобы он когда-либо развелся со мной.

Наполеон, наблюдая за нами, сиял от удовольствия, Люсьен по привычке язвительно ухмылялся, а Жозефина горько рыдала — я уверена: от ярости.

Семейный торжественный обед состоялся в Тюильри, после которого Луи и Гортензия отправились в Мальмезон проводить свой медовый месяц. Я ожидала, что Наполеон еще во время обеда официально объявит Луи своим преемником, но он на этот счет ни словом не обмолвился. Наполеон явно хотел, чтобы мы и дальше ждали и гадали. По крайней мере для меня, это служило некоторым утешением и вселяло надежду.

— Ливрейные слуги, — заметил Жозеф. — Благоразумно ли это сейчас?

— Кто знает… — пожал плечами Наполеон и улыбнулся.

Я, Жозеф и Наполеон ужинали в Тюильри и ожидали приезда Жозефины, Я уже заметила новые зеленые ливреи на дворцовых слугах, которых было больше обычного. Все они без устали и с важным видом сновали по дворцу взад-вперед. Интересно, что скажет Мюрат, когда я ему напишу об этом? К моей досаде, Мюрату не позволили задержаться в Париже, и мне приходилось переносить неудобства второй беременности в одиночестве, без его поддержки. В Милане он по-прежнему ссорился с гражданскими властями, и Наполеон, получавший много жалоб, был им очень недоволен.

— Мюрат, — заявил он мне, — хорош только в сражении, в других делах он ничего не смыслит.

До известной степени я соглашалась с ним. В результате я начала сама всерьез интересоваться политикой, конечно, наполеоновского толка. Заметив мои усилия, Наполеон сказал:

— А почему бы и нет? У тебя светлая голова, и ты молода.

Я восприняла эти слова с определенным удовольствием. Мне хотелось, чтобы Мюрат занял более влиятельное положение, и я намеревалась позаботиться об этом, будучи уверенной, что в решающий момент Наполеон не станет возражать.

— Хочешь устроить в Тюильри своего рода королевский двор? — спросил его Жозеф.

— Не своего рода, а настоящий двор.

— Собираешься прощупать общественное мнение?

— Или испытать его, — осмелилась вставить я, видя что Наполеон в хорошем расположении духа.

— Прощупать, испытать… — проговорил Наполеон медленно, как бы размышляя. — Нет, я хочу бросить ему вызов, да, вызов… Какое настроение в народе, Каролина? — пытливо взглянул он на меня.

— Полагаю, многие будут приветствовать подобную демонстрацию в Тюильри пышных атрибутов государственности. Частичный возврат к старым обычаям даст им возможность чем-то гордиться. После революции Франция погрузилась в какое-то скучное однообразие, никакого сравнения с другими странами.

— Ты права. Ну, что же, посмотрим. Моим первым шагом будет назначение главного гофмаршала двора и нескольких дворцовых префектов.

Жозеф приготовилась возразить, но в этот момент в столовую впорхнула Жозефина. О ее появлении доложил не ливрейный слуга, а какая-то дама, которую я никогда прежде не встречала. Судя по ее манерам, это была аристократка, явно гордившаяся своим древним родом. Педантичный во всем Наполеон представил ее мне и Жозефу.

— Мадам де Ремюза, — сказал он, весьма довольный собой. — Мадам де Ремюза — одна из четырех фрейлин двора. В обычные дни они будут сопровождать мою жену поодиночке, каждая в течение недели. В особых случаях — все четверо.

Жозефина не произнесла ни слова, но ее самодовольная усмешка говорила сама за себя. Отвратительно до тошноты. Я постаралась улыбнуться пошире, Жозеф сидел с непроницаемым лицом. К счастью, с нами не было Люсьена; он непременно начал бы подсмеиваться, и, несомненно, поинтересовался бы у Жозефины, не превратилась ли она неожиданно в королеву Франции.

Жозефина и мадам де Ремюза, очень приятная особа, заняли свои места за столом, и разговор неизбежно сосредоточился на предстоящей в скором времени великолепной церемонии в соборе Парижской Богоматери. Наполеон в конце концов завершил переговоры с папой и подписал конкордат. Наполеон отчаянно торопился и все-таки заставил папу признать тот факт, что римско-католическая вера является во Франции всего лишь верой большинства населения, но не законодательно закрепленной государственной религией. В революцию церковные земли перешли в собственность народа, и Наполеон настаивал на сохранении статус-кво, хотя соглашался с необходимостью выплачивать священнослужителям жалование из государственной казны, словно правительственным чиновникам. Не нравилось папе также и то, что Наполеон настаивал на праве первого консула назначать епископов и даже кардиналов. Одним из следствий заключенного соглашения было возвышение дяди Феша; он стал кардиналом и мог теперь обеспечить клану Бонапартов на небесах, как любил шутить Наполеон, уже побольше места.

— Разумно ли, — спросила Жозефина после подробного обсуждения деталей ее туалета для церемонии в соборе Парижской Богоматери, — позволять Каролине участвовать в богослужении? — Она взглянула на меня необычайно ласково. — Я имею в виду ваше состояние, Каролина. Церемония будет довольно долгой, а чрезмерное напряжение…

— Ничто на свете, — перебил Наполеон, — не удержит Каролину. Даже перспектива родить ребенка во время исполнения «Тебя, Бога, хвалим».

Я расхохоталась. Жозефина, несмотря на поражение, спрятала невольную усмешку. Жозеф произнес: «Так-так», — а аристократическая мадам де Ремюза выглядела несколько удивленной, но не огорченной. «Ей и другим фрейлинам, — подумала я, — придется привыкнуть к довольно частым грубым шуткам Наполеона».

Торжественная церемония в соборе Парижской Богоматери в самом деле прошла превосходно, хотя немного смахивала на фарс. Никогда еще после революции не было такого поражающего воображение и величественное шествия.

Уверена, своею пышностью, на которой настоял Наполеон, она превзошла все виденное при старом режиме. Во главе процессии ехал Наполеон в огромной карете, запряженной восьмеркой лошадей. Отказавшись от военной формы, он надел алого цвета мантию, черные вельветовые брюки и — как примирительный жест в адрес радикальных республиканцев — шляпу с трехцветным плюмажем внушительных размеров. Два других консула, почти забытые и отодвинутые на второй план сцены политики, следовали за ним в каретах с шестерками лошадей. Потом — члены Государственного совета, различные министры и иностранные послы. Их коляски запряжены четверками лошадей. Затем ехала Жозефина с четырьмя фрейлинами, роптавшая на то, что ей не позволили сидеть с Наполеоном в одной карете. Я и все остальные, недовольные еще больше, чем Жозефина, отведенным нам в процессии местом, следовали за ней.

В чем же фарс? Назвать происходящее фарсом, пожалуй, нельзя, поскольку это связанно с Жозефиной. Для нее в центре соборной галереи отвели особое место. Можно себе представить ее обиду и возмущение, когда она обнаружила, что место уже заняла мадам Юло, теща генерала Моро, за которого, как вы помните, Наполеон хотел выдать меня замуж. Мадам Юло категорически отказалась освободить место, прекрасно сознавая, что Моро в то время являлся наиболее опасным соперником Наполеона, возможно, единственной серьезной угрозой его карьере. Не устраивая сцены, Жозефина нашла другое, менее приметное сиденье, а Наполеон наблюдавший за инцидентом, нахмурился и пребывал в дурном настроении на протяжении всего богослужения. Не очень сочувствуя потерпевшей унижение Жозефине, я устроилась за ее спиной. Через некоторое время она обернулась и, сердито взглянув на меня, прошептала:

— Вам следовало выйти замуж за Моро, тогда ничего подобного со мной не произошло бы.

— Моро сам отказался жениться на мне, — напомнила я.

— Это верно. У него отличный вкус, у Моро… А вы, Каролина, не слишком ли нарядно одеты? — добавила Жозефина, меняя сердитый взгляд на свою притворную ласковую улыбку.

Я презрительно усмехнулась и промолчала. Наполеон уже поздравил меня с удачным выбором туалета. На мне была нижняя юбка из розового атласа, отделанное английской вышивкой элегантное платье из муслина, специально доставленного из Индии, отлично сочеталось с цветом лица. К счастью, беременность не портила моего внешнего вида. Шляпка, украшенная розовыми перьями, выгодно подчеркивала белокурые волосы. Беременность уже была заметна, но я сильно стянула живот и выглядела не хуже Жозефины, которая в последнее время заметно потолстела. Но мой живот, по крайней мере, скоро снова будет прежним, во всяком случае, менее выпуклым, чем у нее.

Как и предсказывала Жозефина, церемония затянулась и стала для меня тяжелым испытанием. Дважды я почти теряла сознание. Чувствовала острую боль в животе и вспоминала слова Наполеона о родах под звуки псалма «Тебя, Бога, хвалим». Когда я, наконец, покинула собор, то застряла в толпе зевак и вскоре оказалась в кольце английских туристов. Наполеон только что заключил мир с Англией, и англичане потоком хлынули в Париж, чтобы хотя бы краешком глаза взглянуть на это страшилище — Наполеона Бонапарта. Одна англичанка с лошадиным лицом на ломаном французском языке заверила меня, что Англия будет довольна.

— Чем довольна, мадам?

— Первый консул — чудовище, но он, по крайней мере, восстановил прошлое великолепие Франции.

Вечером Жозеф, сыгравший существенную роль в переговорах с папой, устраивал семейный обед в своем доме на Морфонтене, но я чувствовала себя слишком слабой и усталой. Не смогла я участвовать и во многих последующих празднествах. Схватки наступили внезапно. Роды были долгими и трудными. Появление на свет дочери Летиции стоило мне больших сил. Исходя из своего опыта, могу утверждать, что с мальчиками все протекает легче, чем с девочками, а с любовниками, легче, чем с мужьями.

Жозеф, который очень любил давать званые обеды, устроил обед и в мою честь, как только я снова могла вернуться к светской жизни. Мюрат все еще находился в Италии, и я отправилась на обед с Луи и Гортензией. С самого начала они не были счастливы в браке и постоянно довольно бурно ссорились даже во время медового месяца. Гортензия в конце концов поняла, что с этим замужеством она позволила себя заманить в ловушку; а Луи, кроме того, считал себя откровенно обманутым, поскольку Наполеон все еще не объявил его своим наследником. Теперь же, когда Гортензия забеременела, между ними установилось своего рода примирение; по крайней мере, они стали общаться друг с другом более вежливо. В пути до Морфонтена Луи с угрюмым видом рассказывал о распространяемых в Париже врагами Наполеона слухах; в частности говорили, что Гортензия была любовницей Наполеона, который, обнаружив, что она беременна, поспешил выдать ее за Луи.

— Все смеются надо мной, — пожаловался он.

— Они перестанут насмехаться, — постаралась я успокоить, — когда Гортензия родит ровно через десять месяцев после вашей свадьбы.

— Люди скажут, что Гортензия была любовницей Наполеона и после свадьбы, — заметил Луи покачивая головой.

— Будь выше всяких сплетен, — заявила я. — Вспомни, сколько я выстрадала, когда меня обвинили в сожительстве с Люсьеном.

Затем я повернулась к Гортензии, беззвучно плакавшей, и почувствовала к ней жалость.

— Вы и Луи, вы оба ведь знаете, — сказала я мягко, — Наполеон никогда не был вашим любовником.

— Гортензия, возможно, и знает, — проворчал Луи, — но могу ли я быть абсолютно уверенным?

— Гортензия была девственницей, когда ты женился на ней?

— Да, — подтвердил Луи, нехотя.

— Ну вот видишь! Наберитесь терпения оба! Сплетни в конце концов прекратятся сами собой.

Все были уже в сборе, когда мы вошли в просторную, но безвкусно отделанную и обставленную гостиную, не было только Полины, она находилась с Леклерком в Сан-Доминго. Присутствовал даже Люсьен, который по-прежнему жил со вдовой банкира и все грозился жениться на ней. Пригласив опального брата, Жозеф открыто проигнорировал Наполеона, тем самым сильно рассердив его. Не без удовольствия мы настроились на шумный вечер, ибо семейная ссора, если такая случилась бы, все же лучше семейной скуки. Жозефина была, казалось, в веселом расположении духа. Ее сопровождала мадам де Ремюза; но она не пыталась властвовать над Бонапартами.

Ожидая приглашения к столу, мы обсуждали вопросы, касающиеся учреждения Наполеоном в Тюильри так называемого «двора». Он сам был весьма доволен результатами: ему с успехом удалось бросить вызов общественному мнению.

Сновавшие повсюду многочисленные шпионы доносили, что народ, в общем и целом, гордился его свершениями и был благодарен за то, что его стараниями Франция стала великой европейской державой.

— Бедный Наполеон, — фыркнул Люсьен. — Он руководствуется только тем, что ему говорят жена и секретная полиция.

— Ты осуждаешь самого себя, — заметил Наполеон холодно.

— Непременно.

Наполеон, рассерженный, глубоко вздохнул.

— Пришло время, — заявил он, — сделать следующий шаг.

Но прежде чем обмен любезностями получил продолжение, нас пригласили к столу, и впервые в нашей семье разыгрался нелепый спектакль по поводу иерархического старшинства. Жозеф, которому как хозяину дома принадлежало право возглавить небольшую процессию в столовую, предложил руку маме и попросил Люсьена следовать за ним с Жозефиной. Не дав Жозефу закончить, Наполеон с бледным от ярости лицом скомандовал:

— Подожди!

— В чем дело, Наполеон? — тихо спросил Жозеф.

— Ты посадишь Жозефину справа от себя.

— Но это мамино место, — твердо сказал Жозеф, удивив нас своей неуступчивостью.

— Жозефина справа, мама слева, — настаивал Наполеон.

— Нет, — возразил Жозеф. — Мама сядет справа, тогда как Жозефина — слева.

Без дальнейших слов Наполеон выхватил Жозефину у Люсьена и повел ее в столовую. Мы двинулись вслед, не соблюдая никакого порядка. Между тем Наполеон уже занял место Жозефа и посадил Жозефину по правую от себя руку, затем посмотрел на нас довольно ласково. Мы сгрудились в нерешительности вокруг стола.

— Мадам де Ремюза! — сказал он приветливо.

— Да, мсье?

— Прошу вас, садитесь слева.

Она не испытывала какого-либо чувства неловкости; остальные, толкаясь, расселись как попало. Жозефина задорно засмеялась. Наполеон, настроение которого заметно поднялось, расхохотался ей вслед. Жозеф подал знак, и обед начался. Какое-то время все ели молча. Наконец Наполеон, поочередно рассматривая нас с озорным огоньком в глазах, спросил:

— Что с вами? Разве это поминки?

— У меня сложилось впечатление, — с иронией ответил Люсьен, — что нам непозволительно говорить, пока к нам не обратится глава нашей семьи.

— Благодарю тебя за признание моего положения, — пробормотал Наполеон.

— Ты сказал недавно, — откашлявшись, вмешался в разговор Жозеф, — пришло время сделать следующий шаг.

— Да, Жозеф, действительно настало.

— И какой же это следующий шаг? — поинтересовался Люсьен.

Вопреки правилам хорошего тона облокотившись на стол, Наполеон пояснил:

— Меня избрали первым консулом на десять лет. Теперь предстоит продлить мое пребывание в должности еще десять.

— Но первые десять лет еще не кончились, — резко заметил Люсьен. — Фактически ты занимаешь пост первого консула немногим более двух лет.

— Со мной говорил Шабо де Алье, — сообщил Наполеон, игнорируя реплику Люсьена. — Он, как и многие другие, считает, что настало время выразить свою благодарность спасителю — без преувеличения — Франции, оказав ему дополнительные почести.

— Шабо де Алье — один из твоих ставленников, — заметил Люсьен.

— Он намерен выступить в Трибунате и предложить, — продолжал Наполеон, вновь не обращая внимания на слова брата, — чтобы консервативный Сенат продлил срок моих полномочий еще на десять лет. Таким образом, мне предстоит быть первым консулом целых двадцать лет. Сенат, безусловно…

— Подчинится? — закончил с сарказмом Люсьен.

— Я хотел сказать «согласится», — рассмеялся Наполеон. — Но к чему препираться из-за различий в обозначениях… Вам хорошо в Тюильри, мадам Ремюза? — меняя тему разговора обратился он к фрейлине, сидевшей слева.

— Да, мсье.

— Вы не находите ваши обязанности слишком обременительными?

— Нет, мсье.

— Тем не менее вы очень заботитесь о моей жене!

— Мадам де Ремюза настоящий тиран, — простонала Жозефина в притворном отчаянии, — но я ее очень люблю.

— Настоящий тиран в вопросах соблюдения протокола, мне думается.

— Ты прав, — согласилась Жозефина.

Наполеон поднялся из-за стола, не дав всем окончить трапезу. Подобно овцам, мы тоже встали — все, за исключением Люсьена, который продолжал сидеть, — и последовали за Наполеоном и Жозефиной назад в гостиную. Здесь он оставил Жозефину, взял за руку и повел в библиотеку Жозефа. У меня возникло такое ощущение, будто я набедокурившая школьница, но Наполеон быстро меня успокоил и дал почувствовать довольно важной персоной.

— Что ты думаешь о моем новом предложении?

— О новом предложении Шабо де Алье? — усмехнулась я.

— Да, конечно, — в свою очередь улыбнулся Наполеон.

— Можно было ожидать.

— Но что ты думаешь об этом, Каролина?

— Оно не совсем продумано, — ответила я, тщательно подбирая слова.

— Не продумано? Что ты этим — черт возьми! — хочешь сказать?

— Мне кажется, следует спросить мнение народа, а не только сената.

— К чему это?

— Это сделает продление срока твоего пребывания в должности более приемлемым, более демократичным. Люди скажут: первый консул справедлив и беспристрастен, он не диктатор.

Наполеон улыбнулся одобрительно, однако, насколько мне известно, он всегда неохотно принимал советы, то есть никогда не признавался, что ими воспользовался. Плохие идеи он отвергал немедленно; хорошие же мысли обычно рассматривал как свои собственные.

— Я уже решил провести плебисцит, — заявил он бодро. — Но мне приятно слышать, что ты и я одинаково уважаем демократию.

— Видимость уважения, — пробормотала я, — но она нам пока приносит пользу.

Наполеон от души расхохотался.

— Другими словами, мне все еще следует, продвигаясь к конечной цели, соблюдать определенную осторожность. Как мы все-таки отлично понимаем друг друга, Каролина.

Я не могла не улыбнуться, правда, несколько сдержанно. Мое положение заметно улучшалось. Я должна стать неофициальным советником первого консула, даже если не дождусь похвалы за мои дельные предложения.

— Что нам делать с Люсьеном? — спросил Наполеон.

— Все зависит от поведения кошечки.

— Кошечки?

— Любовницы Люсьена, вдовы банкира. Как я слышала, она беременна.

— Обыкновенное дело с любовницами. Но я имел в виду непримиримую оппозицию Люсьена.

— А меня, Наполеон, в настоящее время больше тревожит состояние его любовницы. Если она действительно беременна, то Люсьен может перейти от простых угроз к действию — может жениться на ней.

Вместо того чтобы взорваться, Наполеон тихо рассмеялся.

— Он не может жениться. Она не вдова, как мы думали вначале. Ее очень больной муж уединился в деревенской глуши, и они распустили слух, будто он умер. Фуше сообщил мне на днях, что банкир жив.

— Но Люсьен всерьез грозит жениться.

— Быть может… когда банкир умрет. Пока этого не случилось, нам нечего беспокоиться. Возможно, Люсьен думает о разводе, но я в состоянии этому помешать. Но хватит о Люсьене. В первую очередь мне предстоит заняться Мюратом. Твой муж вносит немалую путаницу в наши дела в Италии.

— Вызови непослушного ребенка и задай ему хорошую трепку.

— И вызову, и задам. Но ты тоже должна постараться как-то образумить его.

— А если мне это удастся?

— Ты будешь заслуженно награждена.

Наполеон был явно доволен мною, и я постаралась этим воспользоваться.

— Повышение для Мюрата?

— Для тебя в его лице, — ответил Наполеон коротко. — Ну… а теперь домой, в Телюсон.

Пока Мюрат служил в Италии, я купила великолепный особняк Телюсон и небольшую деревенскую усадьбу в Ля Мотт-Сент-Эррей. Уже потом, когда Мюрат следовал в Париж, чтобы предстать пред разгневанным Наполеоном, я приобрела роскошную виллу в Нейи. Все три дома я, разумеется, купила на деньги, которые постоянно — казалось, нескончаемым потоком — слал мне Мюрат из Италии. Предметом моей особой гордости был особняк Телюсон, который после его переоборудования осмотрел Наполеон.

— Ты залезла в долги? — поинтересовался он.

— Думаешь, я похожа на Жозефину?

— Ответь на мой вопрос.

— Нет, Наполеон, долгов у меня нет.

— Ты, должно быть, прекрасный администратор, просто чудесный, раз сумела все это сотворить на армейское жалованье Мюрата… — проговорил Наполеон неопределенно.

Как будто мой брат не знал, откуда я получаю деньги!

Мюрат прибыл в Париж в срок, но Наполеон отказался принять его в Тюильри, демонстрируя тем самым свое недовольство. Видя такое положение, я решила организовать на вилле в Нейи праздник в честь Наполеона. Я пригласила всех тех, с кем он особенно ладил или не ссорился в последнее время. Среди них была и давняя знакомая нашей семьи, с которой мы дружили еще на Корсике. Я говорю о Лоре Пермон, вышедшей замуж за генерала Жюно, одного из наиболее верных сторонников Наполеона. Усадьба Жюно случайно оказалась поблизости от моей виллы, и он предложил устроить охоту, когда Наполеон будет находиться у меня. Однако обо всем, что тогда произошло, следует рассказать подробнее.

В первый день пребывания в Нейи Наполеон обходился с Мюратом довольно вежливо, но сдержанно, будто считал моего несчастного мужа совершенным незнакомцем, чьи достоинства еще надлежало проверить. Я просто терялась, не зная, что сказать или сделать, но тут произошел маленький инцидент, благоприятно повлиявший на дальнейшие события. Спускаясь с Наполеоном по лестнице, я оступилась и упала. Он подхватил меня, прижал к себе на какое-то время и, явно напуганный, воскликнул:

— Боже мой, Каролина, ты могла сломать себе шею!

Затем, быстро овладев собой и словно стыдясь своих чувств, прошептал:

— Береги себя, Каролина, ты мне очень дорога. Позже мне в голову пришла блестящая мысль.

Фактически она возникла во сне в ту же ночь, когда я заснула, очень удовлетворенная любовной игрой с Мюратом. Я услышала произнесенные кем-то невидимым обрывки фраз: «Новая норовистая лошадь Лоры… Коляска Лоры… Охота у Жюно…»

В конце концов я выработала план за завтраком в постели и посвятила в него Мюрата. Лора и я последуем за группой охотников в ее коляске, запряженной, разумеется, той норовистой лошадью. Немного отстав, мы подождем, пока мужчины соберутся на обширной поляне, и тогда, хлестнув изо всех сил лошадь, стремглав помчимся мимо, делая вид, что лошадь перестала повиноваться и понесла.

— Ты, Мюрат, будешь находиться около Наполеона и сразу же бросишься нас спасать.

— К чему, дорогая, это надуманное спасение?

— Да потому, что Наполеон мною очень дорожит.

— Ну и что…

— Какой ты несообразительный. Я хочу, чтобы Наполеон был тебе благодарен за спасение моей жизни.

— Однако специально подстроенное… Твой брат не такой уж дурак, как ты думаешь.

— Хорошо, — проговорила я, несколько поколебленная в своей уверенности, — там посмотрим.

Новую лошадь Лоры звали Коко. Ее запрягли, как положено, в коляску, Лора взяла в руки вожжи, и мы отправились вдогонку за группой охотников. Я хотела уже посвятить Лору в свой план, но она опередила меня, сказав, что Коко еще никогда не запрягали и она может причинить небольшие неприятности. Может! Коко с самого начала стала проявлять норов, а скоро и вовсе перестала слушаться. Я взяла вожжи в свои руки и предоставила ей полную свободу. Ничего другого мне не оставалось. Я была напугана и в то же время рада, что заранее попросила Мюрата «спасти» нас. А спасать нас пришлось по-настоящему. Мы вырвались на поляну на бешеной скорости.

Коляску угрожающе мотало из стороны в сторону, и мы мчались прямо к глубокому песчаному карьеру. Я и Лора, не переставая, неистово визжали. Мюрат мгновенно вскочил на коня и устремился за нами. Каким он мне показался великолепным и бесстрашным! Обогнав нас, он развернул коня, преградил дорогу покрытой клочьями пены Коко, схватил ее за узду и, рискуя жизнью, остановил храпящую лошадь у самого обрыва. Совершенно потрясенные, мы вышли из коляски. Через мгновение рядом с нами оказался Наполеон, очень бледный и какое-то время не в состоянии вымолвить ни слова. Затем, к моей великой радости, он обнял Мюрата, повторяя:

— Мюрат! Мой дорогой Мюрат! Я буду вечно вам благодарен!

После этого, как вы можете легко догадаться, я, не теряя времени, постаралась сделать так, чтобы Наполеон и мой муж наконец обсудили итальянскую ситуацию. И опять речь шла о деньгах. Наполеон возмущался тем, что Мюрат слишком большую долю военной добычи оставляет себе. Здесь я вежливо напомнила, что Наполеон не возражал против приобретения мною трех домов, но сочла благоразумным добавить, что это из любви ко мне Мюрат, пожалуй, проявил чрезмерную щедрость.

— Присваивая себе львиную долю, — заметил Наполеон сердито.

— А теперь он пришлет тебе львиную долю, — пообещала я.

— Но соблюдая осторожность, — предупредил Наполеон. — Осторожность сейчас нужна как никогда. Плебисцит на носу. Помните об этом. — И, взглянув на Мюрата строго — но не слишком строго, — продолжил: — Что же касается итальянской политики, то здесь вы действовали как последний дилетант — неумело и очень неудачно. С этим должно быть покончено. Теперь непременно согласовывайте со мной любые, даже самые незначительные, решения.

— Никакого политиканства, — сказала я. — Никаких дилетантских выходок в итальянских делах.

— Клянусь, подобное не повторится, — твердо заявил Мюрат.

— Прекрасно! — удовлетворительно проговорил Наполеон и похлопал Мюрата по плечу. — А теперь назад, в Италию.

— Немедленно? — скроила я недовольную гримасу.

— О нет. Сперва ты побудешь около месяца с твоим мужем.

В конце концов Мюрат вернулся в Италию, так и не получив повышения. Ничего не значит, утешала я себя. Главное — Мюрат снова пользуется благосклонностью Наполеона. Мой муж отбыл, торжествующе и хвастливо посмеиваясь.

Для этого у него были все основания: неугомонный Мюрат здорово постарался, чтобы я снова забеременела.

А теперь об очень важном плебисците. В соответствии с полученным указанием Шабо де Алье внес в Трибунат составленное Наполеоном предложение. Кроме того, Наполеон к этому времени успел заново переписать конституцию и присвоить себе право назначать новых сенаторов взамен выбывших по истечении срока полномочий. Так он приобрел в Сенате солидное большинство и больше, чем когда-либо, был уверен в достижении намеченных целей.

Предложение Шабо де Алье из Трибуната передали в Сенат, но уже с измененным текстом. Фактически от первоначального варианта ничего не осталось. Речь уже шла не о продлении консульства Бонапарту еще на десять лет.

Вместо этого Сенат должен был решить, следует ли сделать должность первого консула пожизненной с правом назначения собственного преемника. Кроме того, сенаторам предстояло высказаться относительно целесообразности проведения плебисцита. Этим ходом Наполеон рассчитывал подорвать позиции оппозиционеров. Сенат проголосовал за плебисцит.

— Я не оказываю никакого влияния на ход событий, — лицемерно заявил мне Наполеон.

И народ проголосовал, то есть все те, кто согласно конституции обладал избирательным правом. В результате Наполеон одержал убедительную победу. Три с половиной миллиона сказали «да» и только восемь тысяч — «нет».

Вскоре после этих событий Гортензия родила сына. Жозефина страшно обрадовалась и держалась очень самоуверенно. Мне, разумеется, это не доставляло удовольствия. «Что будет с моим сыном, Ахиллом?» Но у меня хватило ума не затевать разговора на эту тему с Наполеоном. Он пока воздерживался от официального назначения своего наследника, или, как чаще говорили, преемника. В нетерпении и тревоге мы ждали провозглашения Наполеона императором. Лишь тогда он наконец принял решение.

— Надеюсь, та женщина заметно постарела с тех пор как мы виделись в последний раз, — сказала Полина.

— Не очень, — ответила я нехотя.

Полина, конечно же имела в виду Жозефину. Сестра временно жила у меня в особняке Телюсон. Бедняжка вернулась из Сан-Доминго вдовой — Леклерк умер от желтой лихорадки. Правда, ничто в поведении Полины не говорило о том, что она нуждается в утешении. Через неделю после смерти мужа она вместе со своим болезненным сыном отплыла во Францию. По-своему Полина, несомненно, любила Леклерка, но постоянно ему изменяла. Я внимательно оглядела сестру, сидевшую напротив меня в коляске, которая везла нас в Тюильри.

— Сегодня ты чувствуешь себя уже лучше? — спросила я между прочим.

— Не лучше и не хуже, — вздохнула Полина. — Мое здоровье не причиняет мне особого беспокойства.

Я почувствовала легкое раздражение. Она обычно по-настоящему оживала и начинала хвастать отличным здоровьем, когда заводила нового любовника.

— Прием в мою честь в Тюильри — действительно идея Жозефины? — спросила Полина.

— Да, ее, — подтвердила я.

— Как странно.

Мне эта затея показалась тоже странной. Полина была убеждена, что Наполеон послал Леклерка в Сан-Доминго по наущению Жозефины, которая таким путем хотела удалить из Парижа ее — самую ненавистную ей Бонапарт. Как я обнаружила много позднее, Полина была тогда абсолютно права. Незадолго до смерти мужа Полина написала одному из давнишних любовников, что, вернувшись во Францию, она сделает все возможное, чтобы отомстить Жозефине. Эти слова быстро стали переходить из уст в уста, ведь прежние любовники — самые великие сплетники, и Жозефина быстро узнала о письме Полины. И сейчас я ломала голову, стараясь угадать, какую подлость приготовила Жозефина, организуя торжественный прием для вдовствующей Полины!

Когда мы вошли в гостиную, там уже собралось около двадцати человек: братья Жозеф и Жером, сестра Элиза со своим мужем-скрипачом, кучка генералов с женами и сам Наполеон, Жозефину, как обычно, сопровождала ее любимая фрейлина, мадам де Ремюза. По-прежнему очень грациозно Жозефина подошла к Полине, дабы приветствовать ее.

— Дорогая Полина, я так рада видеть вас. А я уже боялась, что вы не сможете прийти. Как мне передавали, от постигшего вас горя серьезно расстроилось ваше здоровье.

— Приказ жены первого консула не подобает игнорировать, — сыронизировала Полина.

Жозефина лишь улыбнулась, притворно ласково, как всегда.

— Вы выглядите немного похудевшей и усталой. Позвольте мне найти для вас кресло поудобнее.

Она подвела Полину к мягкому креслу и начала хлопотать вокруг нее, внешне как будто вполне искренне. Полина уселась, сразу не заметив, что ее ярко-голубое платье совершенно не гармонирует со светло-зеленой обивкой кресла. Чрезвычайно привередливая в вопросах, касающихся ее внешности и производимого впечатления, Полина привстала, лихорадочно ища другое незанятое кресло, но, к своему ужасу, обнаружила, что все кресла и софа были обиты тем же самым светло-зеленым материалом. С выражением страдания на лице, она тяжело опустилась на сиденье. Кто-то рассмеялся.

— Что-нибудь не так, Полина? — спросила заботливо Жозефина.

Полина резко встала.

— Я неважно себя чувствую, — сказала она и, не извиняясь, выбежала из комнаты.

— Она не больна, а просто обижена, — проговорила Жозефина, обращаясь ко мне с приветливой улыбкой. — Но откуда мне было знать, что она наденет голубое платье.

— Любимый цвет Полины — голубой, — заметил присоединившийся к нам Наполеон. — Ты была практически уверена, что она приедет сегодня в голубом.

— Это неправда, Бонапарт. Я ожидала увидеть ее в черном из-за покойного Леклерка.

— Ах… оставь, тебе отлично известно, у Полины свои законы, и она после возвращения в Париж еще никогда не наряжалась в черное.

Наполеон говорил строго, но в глазах мелькали озорные огоньки.

— И когда только моя милая коварная Жозефина успела сменить на мебели обивку?

Жозефина, казалось, не расслышала вопроса и уселась в оставленное Полиной кресло. На ней было белое платье из индийского муслина, расшитое золотыми нитями. Черные волосы удерживал тонкий золотой обруч, а шейный кружевной зеленый платок точно соответствовал цвету обивки кресла. Она выглядела восхитительно, даже — черт возьми! — величественно.

— Когда? — властно повторил Наполеон.

— Специально к сегодняшнему приему. Хотела чем-то порадовать бедную Полину, — ответила Жозефина с простодушным видом.

— Ах ты, маленькая шельма, — усмехнулся Наполеон.

— Я, конечно, рисковала, — оживленно проговорила Жозефина, — но ведь Полина могла приехать и не в голубом наряде.

Мелкое и мелочное торжество, но, оглядываясь назад многие годы спустя, я нахожу этот эпизод довольно забавным. Тогда он совершенно определенно развеселил Наполеона, и, хотя у меня внутри все дрожало от возмущения, я тоже притворилась веселой и громко рассмеялась. Наполеон пристально посмотрел на меня и нахмурился. Его настроение, как нередко это бывало, круто изменилось.

— Каролина, на одно слово… наедине!

Послушно я спустилась вслед за ним по лестнице в его личные апартаменты. Почти насильно втиснув меня за плечи в кресло, он помрачнел еще больше.

С удивлением я ждала, что за этим последует.

— Мюрат! — проговорил он, сердито.

К подобному эмоциональному взрыву я была абсолютно не готова. Насколько я знала, Мюрат вел себя в Италии хорошо, великолепно справляясь с ролью исполнительного, понятливого и послушного подчиненного. Чем дольше я слушала Наполеона, сообщавшего мне неприятные новости, тем сильнее я злилась на мужа. Мюрат опять натворил дел, но на этот раз уже тайно. Он брал взятки — которые для приличия обыкновенно называли подарками, — с обеих противоборствующих сторон и также присваивал деньги, на которые не имел никакого права. Если бы не ловкий агент Фуше, истина никогда бы не вышла наружу.

— Мюрата я с позором отзываю, — заявил Наполеон. — С ним все кончено.

Что я могла возразить? Я не обладала способностью Жозефины убедительно рыдать, значит, слезы не помогут. Быть может, следовало устроить сцену и напомнить Наполеону его слова о вечной благодарности Мюрату?

— У тебя есть все основания возмущаться, — сказала я. — Я сама до крайности возмущена.

— Слабое утешение.

— Вместе с тем, — после некоторой паузы продолжала я, осторожно подбирая слова, — хочу задать один существенный вопрос. Ты уверен, что информация правдива?

— Фуше никогда не ошибается.

— Никогда?

— Во всяком случае, очень редко.

— Фуше превосходно справляется со своими обязанностями, но разве он не зависит от своих агентов? И мы тоже? Мне хотелось бы поговорить с агентом, представившим Фуше эти сведения.

— Намереваешься переспать с ним и таким образом уговорить сознаться, что он ошибся? — криво усмехнулся Наполеон.

— Конечно, нет! — ответила я надменно.

— Хорошо, ты сможешь поговорить с этим человеком.

— И еще, Наполеон. Ты уже что-нибудь предпринял, отдал на этот счет какие-нибудь приказы?

— Пока нет. Мюрат еще не знает, что его ожидает!

У меня не было никакого конкретного плана. Я только пыталась выиграть немного времени. По счастливой случайности агент Фуше находился в Тюильри, совещался с секретарем Наполеона. Так что Наполеон немедленно его вызвал и, к моему облегчению, оставил наедине со мной, предварительно предупредив, что он может говорить откровенно. Это был представительный молодой человек: смуглый, красивый, наделенный завидной мужской силой, насколько позволяли судить рейтузы, тесно облегавшие мускулистые ноги. По-видимому, ему не приходилось скучать в Милане. Если бы это принесло какую-то пользу, я, пожалуй, была бы не прочь лечь с ним в постель, настолько разозлил меня Мюрат.

— От кого вы получили информацию на генерала Мюрата? — спросила я.

— От капитана Жюля Пишона.

Пишон был одним из помощников Мюрата. Мне он никогда не нравился, так как казался изворотливым и ненадежным. Но Пишон умело льстил Мюрату, а мой дорогой муженек на лесть был чрезвычайно падок.

— Информацию от Пишона получали только вы?

— Да, мадам.

— Сколько вы ему заплатили?

— Простите, мадам, но этот вопрос вам следует задать министру полиции.

— Первый консул разрешил вам говорить откровенно.

— Тем не менее, мадам…

— Не столь важно. Капитан Пишон получил от вас деньги. Это все, что мне нужно знать…

Я отпустила красивого агента и отправилась на поиски Наполеона. В голове у меня постепенно формировался определенный план. Наполеон вернулся в гостиную, где проходил прием, и пребывал — странный человек! — вновь в хорошем расположении духа. Заметив, наконец, меня, он подошел и, смеясь, посоветовал никогда не надевать голубое, посещая Жозефину.

— Наполеон…

— Ах да, ты беседовала с агентом Фуше. Мюрат, я полагаю, полностью реабилитирован.

Саркастическая реплика Наполеона обеспечила мне отличный старт.

— О полной реабилитации пока говорить преждевременно, но я уверена, что смогу доказать невиновность Мюрата, если мне дадут такую возможность.

— Что же ты узнала от человека Фуше, неизвестное мне? — спросил Наполеон.

— Ничего, но у меня появились подозрения.

— Подозрения относительно чего?

— Предательства.

— Капитан Пишон предал Мюрата. Можешь называть это так.

— Я имею в виду тебя, а не Мюрата.

— Меня? Договаривай, Каролина, договаривай!

— Но сперва я должна убедиться в достоверности фактов, — ответила я с деланной серьезностью. — Позвольте мне отправиться в Италию.

— Ладно, если, по-твоему, от этого будет какая-то польза.

Довольная, что он так быстро согласился, я добавила:

— И, пожалуйста, обещай мне воздержаться от каких-либо действий против Мюрата до получения моего отчета.

Несколько поколебавшись, Наполеон согласился.

— Ох уж эти женщины, с их подозрительностью, — фыркнул он.

— С их интуицией, — поправила я.

Наша встреча — моя и Мюрата — прошла необычайно бурно. Мы оба были чрезвычайно рады, что моя беременность еще находилась лишь в начальной стадии. Когда же наступил момент полного взаимного удовлетворения, в моей груди вновь вспыхнула прежняя злость на Мюрата, и я рассказала ему о возмущении Наполеона, об ожидающих нас разорении и позоре. С видом пай-мальчика Мюрат все отрицал. Тогда я сообщила ему об агенте Фуше и капитане Пишоне. Мюрат пришел в неописуемую ярость и поклялся предать капитана военному суду, повесить его или расстрелять.

— Какая от этого будет польза? — спросила я зло. — Я здесь, чтобы доказать твою невиновность, а не вину.

— Моя вина уже доказана, — усмехнулся он с иронией. — Но разве я больше виноват, чем твой могущественный брат? Он лучше меня умеет грабить поверженного противника. Моя вина только в том, что я заботился о своих интересах. Только это доказано, и ничего больше.

— Все доказательства — чистая ложь.

— Вероятно, у тебя есть какой-то план. Было бы весьма кстати, если бы он еще оказался и осуществимым.

— Мне кажется, у меня он есть. Пишон, очевидно, пользуется твоим полным доверием. Только он один?

— Да, больше никто.

— Он являлся посредником во всех твоих сделках?

— Ты очень догадлива!

— Да или нет?

— Да, Каролина. Именно таким путем я намеревался сохранить все в тайне.

— Тогда мой план вполне реален. Ты хорошо оплачивал услуги Питона?

— Я лишь пообещал ему повышение по службе, — пожал плечами Мюрат.

— Глупец! Не удивительно, что он польстился на деньги агента Фуше.

Тем не менее я вздохнула с облегчением: предстояло заняться только одним человеком — капитаном Жюлем Пишоном. Сперва, однако, мне необходимо было выяснить пару важных вопросов.

— Твое имя фигурировало при заключении сделок?

— Нет, для этого я слишком хитер.

— Раньше, — проговорила я задумчиво, — ты имел обыкновение брать не деньгами, а натурой, а затем продавать полученные ценности. Последнее время ты действовал так же?

— Да.

— Ты уже продал свою собственность?

— Нет, лишь незначительную часть. Я не дурак, милая Каролина. Стоимость движимого и недвижимого имущества постоянно растет. Жду, когда смогу получить максимальную прибыль.

— Таким образом, у тебя на руках все документы, — с удовлетворением констатировала я.

— Разумеется.

— Давай еще раз уточним. Твое имя не фигурирует ни в одной из бумаг?

— Нет.

— А капитана Пишона?

— Понимаю, куда ты клонишь. Если там только его имя, значит он один и виноват. Но нет, даже он нигде не упоминается. Главное — наличие актов передачи имущества.

— Ну что ж, — усмехнулась я. — Тогда бедняга Пишон в моих руках.

Остальное было довольно просто. Капитан Пишон располагал скромной квартирой во дворце Мюрата. Через несколько дней Мюрат пригласил его на обед, во время которого я постаралась быть особенно обворожительной. Перед началом трапезы Мюрат пожаловался на головную боль; немного погодя, симулируя жестокий приступ мигрени, он поспешно покинул столовую. Капитан Пишон, по-видимому, большой любитель женского пола, остался, чтобы составить мне компанию; за это время Мюрат сумел положить все документы, касавшиеся незаконных сделок, под стопку сорочек в одном из ящиков комода в спальне капитана. После полуночи помощник Мюрата, сопровождаемый шестью солдатами дворцовой охраны, произвел в квартире Пишона обыск и обнаружил пресловутые документы. Капитана арестовали и на следующее утро доставили к Мюрату. Совершенно сбитый с толку и донельзя перепуганный, он хорошо понимал бесполезность обвинений в адрес Мюрата. Заслуживающие доверия свидетели были готовы под присягой показать, что он из корыстных побуждений обманул не только Мюрата, но и первого консула. Ночью, обуреваемый страхом, капитан Пишон повесился в тюремной камере. Немедленно я написала конфиденциальный доклад, но, прежде чем его отослать, строго поговорила с мужем.

— Я разорву это письмо, если ты пообещаешь никогда больше не совать свой нос в политику, тайно или открыто.

Мюрат дал слово.

— Предоставь это мне, — добавила я. — В нужное время я сделаю все, как положено.

— Ты уже задираешь нос, — заметил Мюрат добродушно.

На мой доклад Наполеон ответил весьма вежливым письмом. В нем он признавал полную реабилитацию Мюрата и сообщил, что имеет для него особое поручение; пока же Мюрату надлежало оставаться в Италии, где он был все еще нужен, при условии, что я буду рядом с ним, дабы удержать от опрометчивых поступков.

Следующим шагом предстояло продать имущество, якобы украденное капитаном Пишоном, и послать вырученные деньги Наполеону. Я настаивала на этом, и Мюрат, хотя и неохотно, все же согласился. Наполеон остался очень доволен. Кто после этого осмелится утверждать, что Бонапарты разбойники? Никто, кроме, конечно, прелестной Жозефины.

Мы все еще находились в Милане, когда на свет появился мой третий ребенок, еще один мальчик, и когда пришло известие о том, что Полина вновь вышла замуж, за принца Камилло Боргезе, очень богатого аристократа, который принадлежал к одному из старейших и благороднейших семейств Рима. Наполеон считал принца Камилло несколько глуповатым, но этот союз помогал осуществлению политических целей в Италии. Он только немного поворчал, поскольку Полина сыграла свадьбу до окончания вновь введенного во Франции официального периода траура. Как цинично утверждал Люсьен в одном из своих редких писем ко мне, Наполеон вышел из себя потому, что Полина сделалась принцессой прежде, чем он сам успел захватить пустующий трон Франции и осчастливить ее этим титулом. Люсьен также подробно описал прием, устроенный Жозефиной в честь принца и принцессы Боргезе вскоре после их бракосочетания. Помня свое фиаско, Полина постаралась предварительно убедиться, что кресла Жозефины в прежней зеленой обивке, и нарядилась в зеленое платье, кроме того на ней было множество украшений из жемчуга и бриллиантов, а также бриллиантовая диадема. Какова же была ее ярость, когда она обнаружила, что все кресла и софа в салоне были голубые. Целая армия драпировщиков трудилась ночь напролет, меняя бархатную обивку.

Бедной Полине следовало сообразить и надеть что-нибудь белое.

Меня уже стало охватывать нетерпение в связи с затянувшимся пребыванием в Милане, когда из Парижа неожиданно пришло радостное известие. Мюрат отзывался из Италии, получал чин губернатора Парижа и назначался комендантом Венсеннской крепости. Пока мы были вполне довольны и горячо благодарили Наполеона, когда он принял нас в Тюильри. С циничной улыбкой он лишь отмахнулся.

— Что касается дела капитана Пишона…

— Да, Наполеон? — спросила я.

— Не верю ни единому твоему слову.

— Но Пишон покончил жизнь самоубийством.

Наполеон пожал плечами.

— Думаю, вы принудили его к этому.

— Если ты так полагаешь, — изумилась я, — то почему сделал Мюрата губернатором Парижа?

— Это награда тебе, Каролина, за твою находчивость.

Наполеон улыбнулся и впал в игривое настроение.

— Быть может, мне следовало наградить тебя лично и назначить министром полиции… Как вы полагаете, Мюрат?

А теперь о моем брате Люсьене и обстоятельствах, которые заставили его отправиться в изгнание.

— Последнее время Люсьен ведет себя тихо, — заметил как-то Наполеон. — Ты часто виделась с ним после возвращения из Милана?

— Только один раз, у Элизы.

— Хочу, чтобы ты занялась им, Каролина; постарайся заручиться его доверием.

— Будет не просто, — нахмурилась я. — Ему известно о наших с тобой близких отношениях.

— Разве наши отношения такие уж близкие, Каролина?

— Очень близкие, — уверенно сказала я.

— Именно поэтому, — улыбнулся Наполеон, — мне нужна твоя помощь с Люсьеном. Не знаю, затевает ли он какую-нибудь пакость или нет, но меня очень печалит, что мы с ним все еще в ссоре. Заглядывая в будущее, я хотел бы, чтобы все члены нашей семьи держались вместе, жили бы в полной гармонии и взаимопонимании.

«Наполеон надеется на чудо», — подумала я, но промолчала.

— В будущее?

— Не очень далекое будущее.

— Королевский трон Франции для Наполеона Бонапарта?

— Именно. У меня нет желания слишком долго ждать. Передай Люсьену, что я готов простить его вполне искренне, если он согласится жениться на моей избраннице. Для начала пошлю его послом в Этрурию, а потом… Но ты не слушаешь меня с должным вниманием, Каролина! — оборвал он свою речь.

Я извинилась и сказала:

— Быть может, лучше начать с завоевания доверия любовницы Люсьена.

— Любовницы? Ты знакома с ней? Уже встречались?

— Нет, и очень немногие знакомы с ней. В обществе почти не говорят об этой банкирше. Элиза когда-то принимала ее у себя, но они уже длительное время не виделись. Люсьен ее почти никуда не пускает.

— Вдова банкира, — поправил меня Наполеон. — Сам банкир умер несколько недель тому назад. Фуше ручается за это. Ты раньше думала, что Люсьен может выполнить свою угрозу и жениться на этой женщине, между тем она все еще только любовница. Ну ладно, начни с завоевания ее доверия. Посети ее завтра днем. На это время я под каким-нибудь благовидным предлогом вызову Люсьена в Тюильри.

— А он послушается? — усомнилась я.

На секунду Наполеон сердито нахмурился, потом пожал плечами.

— Я скажу ему, что мне необходимо поговорить о мамином здоровье. Как тебе известно, последнее время она чувствует себя не очень хорошо, и Люсьена это очень тревожит.

Любовницу Люсьена, вдову банкира, звали мадам Жуберту. Она давно возбуждала мое любопытство. Была ли она элегантной, умудренной жизненным опытом и, как большинство подобных женщин, похожей на Жозефину интриганкой? Или, быть может, скромной, признательной и застенчивой? Люсьен предпочитал именно такой тип женщин. Почти наверняка мадам Жуберту, по крайней мере своим характером, напоминала его первую жену Кристину.

Люсьен жил на Гранд-Руэ-Верте в великолепно оборудованном особняке, который, однако, не выглядел чересчур помпезным, несмотря на огромное состояние, которое удалось сколотить брату до того, как он впал в немилость.

Все свидетельствовало о хорошем вкусе, который меня прямо-таки угнетал, — скромная демонстрация большого богатства. Скромной была и внешность ливрейного слуги, открывшего мне дверь. Одетый во все серое, он говорил таким голосом, будто в доме лежал покойник. Назвав себя, я вошла в залу и сразу же посторонилась, чтобы дать дорогу незнакомому мужчине, прошмыгнувшему мимо меня к выходу. Затем я последовала за слугою в гостиную, могильным тоном объявили о моем приходе, и я очутилась лицом к лицу с мадам Жуберту, которая совершенно растерялась.

— Мадам Мюрат… — пробормотала она, запинаясь.

Я сразу же поняла, что она не элегантна и не умудрена опытом. Скромно одетая, миловидная, но чересчур домашняя. Если бы Бонапарт остался на Корсике и не взлетел так высоко, она была бы для Люсьена идеальной парой.

— В действительности я пришла к Люсьену, — пояснила я, как бы извиняясь за неожиданное вторжение.

— Люсьена пригласили в Тюильри, — ответила мадам Жуберту. — Я очень надеюсь, что он не станет ссориться с первым консулом, — добавила она с беспокойством.

— Трудно заранее угадать, как поступит Люсьен… или Наполеон.

Мадам Жуберту предложила мне кресло и сама пристроилась на самом краешке, совершенно не зная, о чем говорить. В поисках темы для непринужденной беседы, я спросила о человеке, который проскользнул мимо меня. Мадам Жуберту еще больше растерялась, и это обстоятельство меня насторожило.

— Как будто я его где-то встречала, — солгала я. — Но не могу вспомнить фамилии.

— Он приходил к Люсьену, — ответила Жуберту уклончиво.

— О, один из друзей Люсьена. Вероятно, я видела его на какой-нибудь вечеринке у моей сестру Элизы. Художник или, быть может, писатель?

— Он приходил по поводу новых полок для библиотеки, — снова уклонилась она от прямого ответа.

— Значит архитектор-декоратор. Случаем, он не участвовал в отделке особняка Телюсон? Пожалуйста, назовите его имя. Обычно я не жалуюсь на память, и сейчас меня огорчает, что не могу вспомнить, как его зовут.

— Господин Рошель, — проговорила мадам Жуберту тихо.

— Нет, — предусмотрительно сказала я. — С человеком под такой фамилией я никогда не встречалась.

Теперь я ломала голову над следующим ходом. Как расположить ее к себе после столь неудачного начала?

— Очень сожалею, что не познакомилась с вами раньше, — проговорила я бодро. — Но это можно поправить, поскольку я теперь постоянно проживаю в Париже. Мне хотелось бы с вами подружиться, мадам. Было бы чрезвычайно приятно, если бы вы и Люсьен пришли к нам — пообедать со мной и моим мужем.

— Я… я должна спросить Люсьена.

— Мы с Мюратом — очень простые люди, и вам на этот счет нечего бояться.

Мадам Жуберту промолчала, предоставив мне продолжать.

— Вы должны оставить свое затворничество. В наши дни жизнь в парижском обществе бьет ключом.

Мадам Жуберту смотрела широко раскрытыми глазами, но не на меня, а в сторону двери. Я повернулась и увидела няню, молча вошедшую с ребенком на руках — мальчиком пяти или шести месяцев.

— Мария! — крикнула мадам Жуберту.

— Простите, мадам, — извинилась няня. — Я не знала, что вы заняты.

Жуберту повернулась ко мне, в глазах отчаяние.

— Ребенок одной приятельницы. Взяла его к себе на несколько дней. Приятельница очень больна.

Я поднялась и внимательно осмотрела младенца. Мое подозрение тут же подтвердилось. Типичные черты Бонапартов. Мальчик был очень похож на моего второго сына. Когда няня по знаку мадам Жуберту удалилась с ребенком, я спросила, как его зовут.

— Чарльз, — прошептала она.

— Ваш и Люсьена?

— Не стану отрицать.

— А ваша фамилия по-прежнему Жуберту?

— Да.

— Никакого серьезного бракосочетания?

Она отрицательно покачала головой и как будто немного осмелела.

— Только потому, что я против.

— Против? Вы? Как странно!

— Я не хочу быть ему помехой.

Я тут же ухватилась за благоприятную возможность.

— А вам известно о желании первого консула, чтобы Люсьен заключил весьма полезный для Франции брак?

— Известно.

— И вы не возражаете?

— Я желаю Люсьену только добра, — ответила мадам Жуберту после некоторого колебания.

— Мы все этого хотим, — заметила я и поднялась, чувствуя, что пока сказала достаточно. — Если позволите, я навещу вас снова, мадам.

— Не могу отказать, — ответила она несколько грубовато.

От мадам Жуберту я направилась прямо в Тюильри, совсем забыв в тот момент, что у Наполеона Люсьен. К счастью, когда меня ввели в кабинет, Люсьен уже ушел. Жуберту, безусловно, сообщит о моем визите, но было бы немного неловко, если бы он увидел меня в Тюильри сразу же после встречи с ней. Наполеон спокойно выслушал мой рассказ и улыбнулся задумчиво.

— Итак, эта женщина была беременна. Ребенок, а? Внебрачный. И мадам Жуберту против брака, так как желает Люсьену добра. Поздравляю, Каролина. Мне думается, ты приобрела союзника.

— Зависит от того, в чем сам Люсьен видит для себя добро.

— Совершенно верно. Теперь тебе следует поговорить непосредственно с Люсьеном. Должен сказать, сегодня он был приветливее обычного, более рассудительным. Я очень рассчитываю, что тебе, Каролина, удастся образумить его.

Уже уходя, я вспомнила о раннем посетителе мадам Жуберту и о ее растерянности.

— Наполеон, Фуше что-нибудь известно о человеке по фамилии Рошель?

— Известно! — ответил Наполеон, удивленно вскидывая голову. — У меня целое досье на него. Он — агент роялистов. Секретный; по крайней мере, он сам так полагает. Я приказал Фуше пока его не арестовывать. Он может вывести нас на более крупную дичь.

— Готов ли ты причислить Люсьена к этой категории?

— Люсьена?!

Я рассказала Наполеону о странной встрече. Если он и рассердился, то внешне это ничем не проявилось.

— Очень интересно, — проговорил он только.

Когда я все еще размышляла над тем, как удобнее подойти к Люсьену, он сам примчался ко мне в Телюсон в типичном для Бонапартов состоянии едва сдерживаемой ярости. Люсьен обозвал меня шпионкой, сплетницей и послушным орудием Наполеона — послушным из своекорыстных побуждений. Против последнего обвинения я нисколько не возражала, ибо оно соответствовало действительности, и только терпеливо ждала, когда буря утихнет. В конце концов Люсьен — все еще не остывший — попросил коньяку. Я подала ему графин и бокал. Он залпом выпил.

— Это очень хороший коньяк, — упрекнула я. — Его полагается пить маленькими глоточками.

Люсьен швырнул бокал в стену и зло проговорил:

— Прошу тебя об одном, Каролина — перестань докучать Александрине.

Я вспомнила, что так зовут мадам Жуберту.

— Как тебе удалось сохранить в тайне рождение сына? — поинтересовалась я.

— Он родился в деревне, и мы оставили его там с няней. Я привез мальчика в Париж всего несколько дней назад. Есть еще вопросы относительно вещей, которые тебя не касаются?

— Да, конечно, — ответила я, не обращая внимания на вызывающий тон Люсьена. — Ты стыдишься своего ребенка?

— Я всего лишь хочу избежать неприятностей, — заявил Люсьен. — Ради Александрины.

— Неприятностей? Наполеон придерживается мнения, что незаконнорожденный ребенок не в счет.

— А также полагает, что надежда не потеряна, поскольку я еще не женат на Александрине.

— Разумеется.

— Осел он порядочный.

— Люсьен, — попыталась я увещевать. — Мадам Жуберту твоя давняя и постоянная любовница и, по-видимому, довольна своим положением. Я не вижу препятствий к твоему браку, которого так желает Наполеон. Ведь он самый могущественный человек в Европе и многое может для тебя сделать. Ничто не помешает тебе сохранить связь с мадам Жуберту и устроить ее на какой-нибудь вилле в предместьях Парижа.

— Или я женюсь на Александрине, или же вообще не женюсь.

Люсьен резко повернулся на каблуках и удалился таким же рассерженным, каким и пришел. Я осознавала постигшую меня неудачу, понимая, что бесполезно еще раз идти к Александрине Жуберту. Через несколько дней Наполеон прислал за мной, я ожидала от него упреков за то, что не смогла справиться с поручением. Наполеона я застала шагающим по кабинету, с бледным от ярости лицом.

— Люсьен заставил мадам Жуберту подчиниться его воле, — проговорил он. — Вчера состоялась церемония бракосочетания, не тайная, но в узком семейном кругу. Наша мама тоже присутствовала.

— Тут уж ничего не поделаешь, Наполеон.

— Я вызвал Люсьена, — продолжал он с хмурым видом. — Ожидаю его с минуты на минуту.

— Сомневаюсь, что он придет.

— Я передал ему, — коротко усмехнулся Наполеон: — или он явится добровольно, или же его доставят под конвоем.

Я почти ожидала, что Люсьен устроит публичный скандал и надолго обеспечит парижан пищей для толков и пересудов. Неслыханное дело: брата первого консула привезли в Тюильри под конвоем! Однако он прибыл без всякого шума и, к сильному неудовольствию Наполеона, вместе с нашей мамой, которая оправилась от болезни и была, как я подозревала, готова схватиться со своим знаменитым сыном. Наполеон поздоровался с ней без улыбки, а я усадила ее в мягкое кресло.

— Наполеоне, — сказала она строго, — будь терпелив с Люсьеном.

— Быть терпеливым с ним?!

— Так же, как я терпелива с тобой.

На какой-то момент Наполеон почувствовал себя неловко под пристальным взором матери, вместе с тем было совершенно ясно, что он не намерен особенно считаться с ее мнением. Сыновний долг хорош для простых людей, а Наполеон был некоронованным королем Франции и хозяином наших судеб. «Быть может, — подумала я, — он мнит себя Богом. Если, конечно, можно себе представить как Бог воспринимает окружающий мир».

— Люсьен, — начал он угрожающе спокойно. — Я отказываюсь согласиться с твоим браком или признать его.

— Ну и глупо с твоей стороны, — ответил Люсьен. — Мой брак — неопровержимый факт и не противоречит закону.

— Я настаиваю, чтобы ты расстался с женой.

— Развод? — спросила мама сурово.

— Никто не заставит меня развестись с Александриной, — горячо заявил Люсьен.

— Развод или ссылка.

— Наполеоне, — поднялась мама с кресла, — ты горячишься, говоришь не подумав.

— Горячусь или нет, мама, но я заявляю вполне авторитетно, пользуясь данной мне властью.

— Если Люсьен отправится в изгнание, — сказала мама, — то я уеду вместе с ним.

Наполеон лишь на мгновение умолк:

— Это, мама, ваше право… — Он повернулся к Люсьену: — Так что ты выбираешь?

— Мне нравится Италия, особенно Рим, — ответил Люсьен, широко улыбаясь. — Прекрасный город, тем более что Полина теперь живет здесь, в Париже. Мама, Александрина и я поедем в Рим. С твоего августейшего позволения, конечно, — добавил он с сарказмом.

Наполеон молча повернулся к нему спиной. Мама хотела что-то сказать, но передумала. Люсьен взял ее под руку, и оба они вышли из кабинета, ни разу не оглянувшись.

— Они ушли? — спросил Наполеон немного погодя.

— Да, Наполеон.

Он упал в кресло с лицом обиженного подростка. Я боялась заговорить, однако молчание было для меня одинаково невыносимо.

— Ссылка потому, — отважилась я наконец, — что Люсьен имеет дело с господином Рошелем и отказывается развестись с женой?

— Первое не причина.

— Значит, Люсьен не замешан в заговоре роялистов?

— Кто знает? Во всяком случае, он вежливо выслушал Рошеля и даже проявил известный интерес. Речь идет скорее не о заговоре роялистов, а об их интригах, причем в самом худшем смысле этого слова. В конце концов Рошеля арестовали и допросили. Он якобы связался с Люсьеном по поручению графа де Провенса, называющего себя французским королем Людовиком XVIII. Этот самозваный король хотел, чтобы Люсьен использовал свое влияние на меня. Подумать только, влияние! Как будто у Люсьена есть какое-то влияние! Рошель также разговаривал с Жозефом, Жеромом и Элизой. Следующей в списке была ты. Намечалось просить меня содействовать восстановлению монархии Бурбонов… Наполеон Бонапарт — покровитель королей! Просто восхитительно. А ему за это пожалуют звучный титул, высокий пост в новом правительстве и кучу денег.

— Тебя это соблазняет, Наполеон? — задала я неуместный вопрос.

Наполеон, казалось, меня не слышал.

— Принц рода Бурбонов даже не поленился обратиться с письмом лично ко мне. Я немедленно ответил и, поблагодарив за столь высокую честь, заявил, что, если он попытается вернуться во Францию, ему придется перешагнуть через сто тысяч трупов. Это что касается бессмысленных и дурацких интриг роялистов. А теперь мы ожидаем крупного заговора. Ненасильственный путь не дал результатов, поэтому они перейдут к насильственным методам. Готова ли ты, Каролина, помочь мне, сохраняя тайну и действуя, где нужно, хитростью?

— С радостью, если смогу.

— Рошель также установил связь с единственным человеком во Франции или, вернее, в армии, который представляет для меня реальную опасность. Я говорю о генерале Моро. Твоя задача, Каролина, — войти к нему в доверие и выяснить, не собирается ли он устранить меня силой.

— Ты шутишь! — воскликнула я. — Он ведь один из тех мужчин, которых ты просил жениться на мне! Именно Моро с презрением отверг меня!

— Очень вежливо, если я не ошибаюсь, — поправил Наполеон, развеселившись. — Но что из этого?

— Моро мне никогда не доверится.

— Все зависит от твоей ловкости и изворотливости. Детали выработай сама. А пока — отдельные советы, которые, возможно, помогут найти к нему подход. Ты сможешь дать понять, что Мюрат недоволен своим нынешним положением, моим постоянным нежеланием повысить его или полностью ему доверять. А раз Мюрат недоволен, то недовольна и ты. Что еще? Да, ты якобы считаешь меня опасным диктатором и тебя пугает будущее Франции под моим деспотичным правлением. Боишься, что скоро, как и Люсьен, окажешься вместе с Мюратом в изгнании. Почему? Да потому, что у Мюрата много сторонников в армии, и это, мол, меня тревожит. И далее в том же духе.

— Ну что же, могу попробовать, — ответила я, не очень надеясь на успех.

— Чтобы тебе помочь, я постараюсь распространить слух, что ты впала в немилость. В следующий твой приезд в Тюильри тебя не впустят. Затем ты несколько раз попытаешься встретиться со мной, но безрезультатно. Уезжай каждый раз в слезах. Моро скоро об этом станет известно.

— Ты знаешь, Наполеон, как трудно мне заплакать.

— Возьми уроки у Жозефины.

— Вместо слез, я могла бы всякий раз, покидая Тюильри, ругать тебя во всеуслышание на чем свет стоит и жаловаться всем, кто подвернется под руку.

— Превосходно!

— И все-таки у меня мало надежды завоевать доверие Моро.

— Он отказался жениться на тебе, — хитро улыбнулся Наполеон, — но он же нашел тебя исключительно привлекательной. По его словам, очень даже просто потерять от тебя голову.

— Ты предлагаешь мне в качестве последнего средства лечь с ним в постель?

Наполеону удалось состроить крайне удивленную мину.

— Это грязная и отвратительная инсинуация, — ответил он, строго взглянув на меня.

— Действительно, — я сказала сухо. — Прошу прощения за то, что неправильно тебя поняла.

— И тебе следует хорошенько извиниться!

— И еще. Рошель все еще в тюрьме?

— Да, и наверное там и останется.

— Тогда Моро неизвестно, успел ли Рошель переговорить со мной.

— Совершенно верно.

— Возможно, мне время от времени понадобится помощь Фуше.

— Я прикажу ему оказывать любое посильное содействие.

Я покинула Тюильри в глубокой задумчивости. Наполеон поставил передо мной невыполнимую задачу, но именно этот аспект сильнее всего возбуждал меня, подогревая желание помериться силами. Первый шаг — внешне безобидный разговор с Моро, которого я обычно видела только на официальных приемах, — представлялся самым трудным. Я изо всех сил напрягала мысли, но не могла придумать ничего подходящего. Приехав домой, я встретила ожидавшего меня Люсьена.

— Какой сюрприз, — сказала я.

— Ты что, совсем ослеплена личными амбициями? — спросил коротко он.

— О чем ты, Люсьен?

— Если позволить Наполеону зайти слишком далеко, он в конце концов погубит и себя, и всех нас. В этом я твердо убежден, и именно поэтому я хочу спасти его от самого себя.

— Твои слова звучат вполне искренне, Люсьен, — заметила я, пристально его разглядывая.

— Я говорю совершенно искренне. Наполеон есть и остается моим братом, несмотря на наши разногласия. Твое влияние на него сильнее, чем у кого-либо другого. Поскольку ты его любишь, пожалуйста, постарайся сдержать его.

— Одно слово против, — сказала я сухо, — и всякое влияние, которым я, возможно, располагаю, немедленно испарится.

Игнорируя мое возражение, Люсьен продолжал:

— Когда ты приходила к Александрине, то случайно мельком увидела роялиста Рошеля. Ты рассказала Наполеону об этом?

— Нет, — ответила я. — Тогда я не знала, что это был агент роялистов.

— Но ты подробно расспрашивала о нем Александрину.

— Я лишь хотела наладить беседу, и мне в самом деле показалось, что я его где-то раньше видела.

— Тогда ты не знала, что он агент роялистов. Не хочешь ли ты тем самым сказать, что встречалась с ним позднее?

— Да, Люсьен, — смело солгала я.

Поскольку Рошель находился в тюрьме, я ничем не рисковала. Между тем любопытно было узнать, не являются ли Люсьен и Моро единомышленниками.

— Тебе, вероятно, известно, — заявила я, — ведь он уже встречался с Жозефом, Элизой и Жеромом.

Люсьен кивнул и спросил:

— Ты случайно не за реставрацию королевской власти Бурбонов?

— Ни в коем случае.

— Я тоже против, но по другой причине. Как истинный республиканец, я намерен вернуть Бонапарта на путь республиканского развития.

— И ты хочешь, чтобы я тебе помогла. Но я ничего не могу сделать, и ты это хорошо знаешь, Люсьен.

— Да, знаю, — согласился он. — Лишь напрасно трачу время и силы.

— Когда ты уезжаешь в Рим? — поинтересовалась я, меняя тему.

— Тебе что до этого?

— Пожалуйста, Люсьен, не будь таким грубым.

— Прости, — поспешил к моему удивлению извиниться Люсьен.

Затем тоном непринужденной беседы добавил:

— На следующей неделе на сцене французского театра выступает мадемуазель Жорж, Я собираюсь посмотреть ее игру, которая меня восхищает. Неделю спустя я выеду в Рим. Тебе известно, что мадемуазель Жорж новая любовница Наполеона?

— Нет, откуда? Но как интересно!

— Он отбил ее у Моро, но не думаю, чтобы тот уж очень огорчился. Будет забавно наблюдать за ложами Моро и Наполеона, а также за сценой.

— В самом деле забавно.

Внезапно меня охватило радостное волнение, но я постаралась скрыть его от Люсьена. Его слова подали мне великолепную идею. Как только брат удалился, я послала слугу за Фуше и одновременно попросила министра полиции привезти с собой директора французского театра.

В тот вечер я взяла с собой в театр Лору Жюно. Время еще не настало посвятить Мюрата в мои планы, и мне хотелось сделать первый ход без помех с его стороны. Лоре не понравилось, что мы приехали в театр слишком рано, и она немного поворчала, когда мы усаживались в ложе, наблюдая, как заполняется зрительный зал. Директор театра, помня строгое внушение Фуше и чувствуя за его спиной тень первого консула, с готовностью согласился следовать моему плану и торжественно поклялся держать язык за зубами. Я до сих пор помню его понимающую улыбку. По его твердому убеждению, я от скуки вознамерилась вовлечь красавца Моро в любовную связь. Многое зависело от его актерских способностей.

— Мадемуазель Жорж — третья актриса первого консула, — заметила всезнающая Лора. — Он притворяется покровителем искусства, но никто в это не верит. Ее подлинное имя Маргарет Веймер, родилась прямо в театре города Байе.

— В театре? — переспросила я рассеянно.

— Да. И это случилось во время представления «Тартюфа». Ее отец и мать…

Но я уже не слушала, так как уловила доносившиеся с наружи голоса, среди которых голос директора. В следующий момент он, как и было условлено, распахнул портьеру, будто не замечая, что в ложе уже кто-то есть.

— Досадное недоразумение, генерал, — расстроенно говорил директор. — Уверяю вас, я вовсе не знал, что американский посол по ошибке займет вашу ложу. Непременно накажу своего помощника. Я очень надеюсь, генерал, что вы проявите понимание к щекотливой ситуации, в которой я оказался.

— Необходимо избегать международных осложнений, — сухо заметил пока невидимый Моро.

— Вы снимаете у меня камень с души, генерал. И, как я уже сказал, эта свободная ложа очень хорошая. Прошу вас, мадам.

Мадам Моро впорхнула в ложу, до смешного высокомерная и расфуфыренная. За ней следовал генерал Моро в полной парадной форме. Сзади маячил суетливо-подобострастный директор.

— Мадам Мюрат! — воскликнул он в притворном изумлении.

— Еще одно недоразумение? — съязвила мадам Моро.

— Мадам Мюрат обычно сидит в ложе первого консула, — плаксиво оправдывался директор.

— Увы! — проговорила я печально. — Я поссорилась с братом. Мы с мадам Жюно не предполагали, что эта ложа зарезервирована.

Директор чуть не рвал на себе волосы.

— Она и не была заказана, — оправдывался он.

Моро отвесил мне легкий поклон.

— А теперь эта ложа принадлежит госпоже Мюрат… Найди другую для меня и госпожи Моро, — повернулся он к директору.

Директор поднял глаза к небу и, казалось, вот-вот упадет в обморок.

— Генерал, простите, пожалуйста, но все остальные ложи заняты.

То был сигнал для моего наступления.

— Эта ложа достаточно большая для четверых, — сказала я приветливо. — Пожалуйста, будьте моими гостями, генерал.

— Очень любезно с вашей стороны, мадам, — вновь склонил голову Моро.

Директор поспешил предложить мадам Моро кресло слева от Лоры и усадил генерала, как договорились, между мной и Лорой. Прежде чем мы успели друг другу что-то сказать, публика вскочила и радостными криками приветствовала появившегося в своей ложе Наполеона. С ним были Жозефина, сопровождаемая мадам де Ремюза, и сын Жозефины — Евгений. Моро остался сидеть, и я, предвидя такое, тоже не встала.

— Я испытываю то же самое, что и вы, — прошептала я.

— То есть, мадам?

— Неуважение.

— Вас дважды за последнюю неделю выкинули из Тюильри, а теперь не пустили в ложу первого консула… — медленно кивнул Моро.

— Я и раньше часто спорила с Наполеоном, — сообщила я доверительно, — но на этот раз мы очень серьезно поссорились.

— Действительно?..

Могло показаться, что то была всего лишь вежливая реплика, но я уловила скрытое любопытство и интерес.

— Вы слышали о моем брате Люсьене?

— Кое-какие разговоры доходят, — пожал плечами Моро. — Тайное бракосочетание вопреки воле первого консула и в итоге — возможное изгнание.

— Не возможное, а вполне реальное, — заметила я, как можно печальнее. — И вовсе не из-за неподходящего брака.

— Интересно… — откликнулся Моро.

Подумав, что нельзя проявлять чрезмерную поспешность, я решила пока ограничиться сказанным.

— Интересно, — повторил Моро.

— Едва ли стоит об этом говорить при посторонних, — ответила я, искоса взглянув на Лору. — Во всяком случае, мне следовало бы из лояльности к первому консулу вообще молчать.

— Бог наградил женщину языком, — произнес Моро, — и с тех пор он никогда не бездействовал.

Но вот занавес взвился вверх, и представление началось. Шла трагедия, название которой я давно забыла, но она явно нравилась Наполеону, и не только потому, что главную роль исполняла мадемуазель Жорж. Обычно драмы мало интересовали его, а на комедиях он просто скучал. Другое дело трагедии. Однажды Наполеон сказал мне, что королям необходимо смотреть трагедии и извлекать из них уроки.

Время от времени я исподтишка посматривала на Моро, командующего Рейнской армией, одержавшего ряд блистательных побед на полях сражений. Немного ниже ростом Мюрата, стройный и мускулистый. Его профиль выражал жестокость, но глаза, когда он смотрел на меня, неожиданно приобретали приятный блеск. Я почувствовала поднимающееся в груди волнение и хорошо осознавала: повстречайся я с Моро до знакомства с Мюратом, я бы не отказалась выйти за него замуж. Однако в тот вечер в театре мне и в голову не приходило попытаться завоевать доверие Моро способом, на который намекал Наполеон.

Во время представления Моро два или три раза прижимался ногой к моей ноге. Я старалась не отвечать, но и не отдергивала ногу. Когда мадемуазель Жорж в заключительной сцене что-то с вожделением и страстью произносила, он прошептал:

— Приревнует ли Мюрат, если вы поужинаете со мной сегодня вечером?

С невинной улыбкой я также шепотом ответила:

— Конечно нет, раз за нами станут следить ваша жена и Лора Жюно.

Как я подозревала, для Моро это был мой первый кокетливый жест, предвещавший интимную связь. В результате я отправилась ужинать в дом Моро, осознавая, что мадам Моро вся клокотала от злости. В течение всего ужина она не спускала с меня своих глаз, похожих на бусинки, с таким выражением, будто уже мысленно видела Моро и меня вместе в постели.

— Вы любите читать, мадам Мюрат? — спросил Моро, послав за второй бутылкой вина.

— Только легкие романы, — ответила за меня несносная Лора.

— Теперь все заняты любовью или тем, что за нее принимают, — язвительно заметила мадам Моро. — Поэтому читать о ней нет времени.

Я не сомневалась: у нее было достаточно времени, чтобы искать любовных утех в книгах. Насколько я знала, Моро женился на ней главным образом из-за денег, которые ей еще предстояло унаследовать.

— К сожалению, Лора неверно охарактеризовала меня, — сказала я, смотря прямо в глаза Моро. — Я большой любитель исторических и биографических сочинений. Особенно меня интересуют случаи взлета и падения известных полководцев.

— Самую захватывающую биографию, — пробормотал Моро, — предстоит еще написать.

Он специально давал понять мне — но не Лоре и своей жене, — что ожидает скорого крушения Наполеона.

— У меня прекрасно подобранная библиотека, — продолжал он. — Не желаете ли осмотреть ее, мадам Мюрат?

Не дожидаясь моего ответа, он встал, обошел вокруг стол и предложил мне руку. Все его движения были размеренными, необычайно элегантными и уверенными. Я думала, что его жена пойдет с нами, но он осадил ее одним коротким предостерегающим взглядом, и она, нахмурившись, завязала с Лорой какой-то пустой разговор. У него действительно была обширная библиотека, однако в тот момент книги интересовали его так же мало, как и меня.

— Перед этим мы говорили о вашем брате Люсьене, — начал Моро.

— Да, бедный Люсьен.

— Подозреваю скрытые причины для его высылки, — продолжал он. — Готовы ли вы быть со мной откровенны, насколько позволяет ваша лояльность по отношению к первому консулу.

— Я уже не испытываю подобной лояльности, — вздохнула я. — Мне хочется лишь одного.

— Чего же?

— Спасти Наполеона от самого себя. Люсьен было попытался, но у него ничего не получилось. Боюсь, что и меня постигнет неудача.

— Попытка Люсьена послужила причиной изгнания?

— Совершенно верно.

— Находясь в опале, вы не можете ни преуспеть, ни потерпеть неудачу.

— Вы правы, Моро. И, откровенно говоря, я и сама опасаюсь ссылки.

Моро помолчал, по-видимому, прикидывая, насколько мне можно доверять. По крайней мере мне так показалось.

— Некий господин Рошель, — наконец решился он, — выдвинул интересное предложение…

Я взглянула на Моро широко раскрытыми от изумления глазами.

— Значит, Рошель говорил и с вами?

— Нет надобности скрывать это, — пожал плечами он.

— Я тоже беседовала с Рошелем, — призналась я доверительно.

— О реставрации правления Бурбонов, — подсказал Моро. — Вы за это?

— Обстоятельства вынуждают меня благоприятно смотреть на подобную возможность.

— А какова позиция вашего мужа?

— Я еще не обсуждала с ним вопрос о восстановлении монархии, но он так же, как и я, недоволен Наполеоном.

— Недоволен?

— Вы, конечно, понимаете — почему? — уклонилась я от подобных объяснений.

— На посту губернатора Парижа, — слегка улыбнулся Моро, — у Мюрата меньше шансов увеличить свое состояние, нежели в должности командующего Итальянской армией.

— Как вы догадливы, Моро.

— Мюрат занимает весьма выгодную позицию, хотя и не прибыльную. Если бы я был губернатором Парижа…

— То что?

— Наш разговор затянулся, — внезапно оборвал себя Моро. — Моя жена может что-нибудь заподозрить. А мадам Жюно — самая большая парижская сплетница… Мы должны встретиться еще раз и побеседовать наедине, — добавил он, затем выбрал с полки книгу и сунул мне под мышку.

— Охотно, если вы считаете это целесообразным.

— Организовать встречу вдали от любопытных глаз довольно трудно. Однако я свяжусь с вами позднее. А теперь давайте вернемся к остальным и к ужину.

Только добравшись до своего особняка Телюсон, я взглянула на книгу, которую дал мне Моро. То был сборник любовных стихотворений, некоторые из них скорее непристойные, чем романтичные. Но они меня нисколько не шокировали, а наоборот, продержали в бодрствующем состоянии большую часть ночи.

На следующее утро я представила Наполеону через Фуше письменный отчет. Поддерживать с ним контакт я могла только таким способом, если мы хотели, чтобы Моро поверил в комедию о враждебном отношении Наполеона ко мне. Наполеон ответил тремя словами: «Отлично. Прошу продолжать». В тот же день я получила от Моро записку. Он предлагал секретную встречу — непременно секретную, подчеркнул он, — на моей вилле в Нейи. Но подразумевалось, несомненно, две вещи: любовная интрига и роялистский заговор. Любовные поэмы я отослала Моро с запиской: «Это мне неинтересно, возвращаю не читавши». Он ответил, что с удовольствием прочтет их мне лично… в Нейи. Пока я колебалась, не желая заводить любовную связь, Наполеон вновь написал мне. Письмо было без подписи, но исполнено, безусловно, его почерком. Наполеон сообщил адрес на Ру-Альяр, по которому проживала некая мадам Байе, молодая прелестная вдовушка, и добавил, что, к моему счастью или несчастью — в зависимости от того, как я смотрю на подобные вещи, — там можно застать Мюрата почти ежедневно с четырех пополудни.

Быть может, Наполеон пытался с помощью незамысловатого трюка сделать меня более восприимчивой к ухаживаниям Моро? Обуреваемая сильными сомнениями, я отправилась после четырех часов дня по указанному адресу. Коляска Мюрата стояла у крыльца. Сперва я хотела ворваться в дом и застать с поличным Мюрата и его любовницу, но потом одумалась, и приказала своему кучеру дождаться хозяина.

— Передай генералу, — добавила я, — что, проникнутая заботами о муже, я оставила свой экипаж, который несравненно удобнее.

Затем я пересела в коляску Мюрата и отбыла в особняк Телюсон. Дома я распорядилась упаковать вещи.

— Нам предстоит поездка, мадам? — спросила служанка.

— Непродолжительная. Только до Нейи.

— Вам известно, — спросил Моро, — что первый консул разорвал дипломатические отношения с Англией?

— До меня доходили слухи.

— Это не слухи, а реальный факт. Он разорвал их в такой манере, которая неизбежно спровоцирует войну. У Англии просто нет выбора, и война ускорит реализацию наших планов.

— Наших планов, Моро?

Я и Моро лежали вместе в постели после длительных любовных утех, вполне удовлетворительных, если не брать в расчет тот факт, что при этом, по крайней мере у меня, ни о каких чувствах не могло быть и речи, кроме раздражения против Мюрата. Моро усмехнулся в темноте, повернулся ко мне и, едва коснувшись губами, поцеловал.

— Если вы думаете, Каролина, что я способен выболтать секреты под влиянием подобных обстоятельств, то вы очень заблуждаетесь.

— Секреты всегда узнают именно под влиянием подобных обстоятельств.

— Я сделаю это только тогда, когда сам пожелаю, или найду нужным и когда буду уверен в вас.

— Значит, вы еще во мне не уверены?

— Стану доверять вам, только если ваш муж бесповоротно свяжет себя словом и делом.

— Каким образом война с Англией ускорит осуществление наших планов?

— Я отвечу на этот вопрос, — Моро поцеловал меня снова, — лишь тогда, когда вам удастся уговорить Мюрата мыслить и действовать по-моему. А пока мы должны наслаждаться нашей маленькой любовной игрой.

— Вы уже довольно четко продемонстрировали свою оппозицию к Наполеону, — заметила я. — И я тоже совершенно не согласна с его действиями; но поскольку у вас, как видно, существуют известные сомнения относительно меня, разве вы не боитесь, что я вас предам?

— Нисколько. Нет свидетелей наших разговоров. Если меня арестуют без веских доказательств, то армия взбунтуется. Вспомни, Каролина, о моем положении, о моей славе героя.

— Ваша слава героя уступает только славе Наполеона, — согласилась я.

— Мюрат тоже достаточно известен и почитаем, — великодушно признал Моро. — Уверен, что вдвоем, действуя сообща, мы окажемся сильнее первого консула. Особенно в чрезвычайных условиях.

— Что нужно передать Мюрату? — спросила я нетерпеливо.

— Я говорил раньше о занимаемой вашим мужем выгодной позиции.

— Губернатор Парижа, не так ли?

— Он ведь, кроме того, еще и комендант крепости Венсенн. Следовательно, у него достаточно сил, чтобы взять Париж под свой контроль в чрезвычайной ситуации, и в то же время заботиться в Венсенне о важном пленнике.

— О Наполеоне!

— О ком же еще?

— И, пока Наполеон будет содержаться в Венсенне, вернутся Бурбоны.

— Совершенно верно.

— Вы переписываетесь с графом де Провенс?

— Ну, ну… — шутливо упрекнул Моро.

— Ах, бросьте! Здесь нет свидетелей.

— Я не переписываюсь ни с кем из Бурбонов, — ответил Моро, — только с надежными и неприметными агентами роялистов… Поговорите с Мюратом уже завтра, — пробормотал он, обнимая меня.

Но я поговорила с Мюратом уже ночью, или, вернее в ранние утренние часы. Он примчался в Нейи, меча громы и молнии, и едва не застал Моро в моей постели. Бедняга Моро! Он спасся, выпрыгнув из окна, едва заслышав, как Мюрат неистово дергал ручку запертой двери. Я вспоминаю эту забавную картину: испуганный Моро, выскакивающий из окна с панталонами в руках — смешная фигура. А ночь была довольно холодной.

— Почему заперла дверь? — потребовал ответа Мюрат, когда я его впустила.

— Дать время скрыться моему очередному любовнику.

— Я спрашиваю серьезно, — сказал Мюрат, ставя свечу на туалетный столик. — Почему ты убежала от меня?

— Ты вернулся домой в моей коляске? — поинтересовалась я в свою очередь.

— Не сразу. Сперва я поехал в Венсенн, пробыл там довольно длительное время. В Телюсон я возвратился только после полуночи. Затем я отправился сюда. Ну, чем бы ты там ни занималась, это тебе мой ответ.

— Мадам Байе ничего для меня не значит, — заметил непринужденно Мюрат.

— Кроме как почти ежедневно с четырех часов.

— Это увлечение обязательно пройдет.

— Ну и что из этого? Все равно никогда не прощу тебе.

— Будь благоразумной, дорогая, и рассудительной.

Вспомнив о стоящей передо мной задаче, я глубоко вздохнула.

— Буду благоразумной только потому, что ты мне нужен.

— Я так и подумал, — ухмыльнулся он и начал раздеваться.

— Самодовольный осел, — проговорила я. — Я имела в виду вовсе не это!

Мюрат спокойно выслушал меня. Из осторожности я не упомянула затеянную Наполеоном интригу. Как я сказала, Моро подошел ко мне в театре. Позднее, когда его жена болтала с Лорой в столовой, он в библиотеке сообщил мне о роялистском заговоре и предложил нам обоим принять в нем участие. Наполеона планировалось похитить и держать в крепости Венсенн под охраной солдат Мюрата до тех пор, пока Бурбоны не утвердятся на троне. Я закончила свой рассказ, прошло некоторое время, прежде чем заговорил Мюрат:

— Что я выигрываю от роялистского переворота? В лучшем случае стану в армии вторым человеком после Моро. Не желаю иметь ничего общего с этим заговором. Ты ведь хорошо меня знаешь, Каролина.

— Я вижу, ты печешься прежде всего о себе, а не о Наполеоне, — заметила я сухо.

Мюрат как-то глуповато улыбнулся.

— Разумеется, я получу больше, продолжая поддерживать Наполеона… Ну а как с тобой? Ты за реставрацию монархии?

— Конечно, нет, — ответила я спокойно и рассказала ему всю историю без утайки.

— Маленькая ловкая интрижка! — воскликнул Мюрат. — Весьма типична для твоего брата.

— Успех принесет нам вечную благодарность Наполеона, — подчеркнула я. — Он свяжет нас еще крепче.

— Сообщи Моро, — проговорил взволнованно Мюрат, — что я с радостью приму участие в заговоре.

— Нет, ты сообщишь ему сам. Иначе он может заподозрить ловушку с моей стороны. Я организую вашу встречу здесь, в Нейи. Чтобы обмануть Моро, важно делать вид боязни огласки и постараться сохранить нашу связь в тайне.

Встреча состоялась, и Моро по-видимому, был уверен, что в лице Мюрата приобрел надежного союзника. К тому времени англичане объявили войну, и Моро объяснил, каким образом она ускорит осуществление «наших» планов.

Некоторые политические эмигранты, интернированные по просьбе Наполеона в Англию, скоро, мол, высадятся тайно во Франции и примут участие в заговоре. Их якобы возглавлял фанатичный роялист Кадудаль. С ними и его друзьями заговорщиками я познакомилась несколько недель спустя в трущобах Парижа, где я, изменив свою внешность, выступала как мадам. Гальвани. Одновременно я регулярно посылала отчеты Наполеону и неизменно получала один и тот же ответ «Отлично. Прошу продолжать». И вот состоялась еще одно собрание заговорщиков, последнее, на котором мне пришлось присутствовать. Теперь уже планировали не содержать Наполеона в крепости Венсенн, а убить его там; одновременно наметили дату выступления, которая оказалась угрожающе близкой. Чрезвычайно встревоженная, боясь, что мое послание может затеряться, я поспешила в Тюильри. У секретаря Наполеона все еще был приказ меня не впускать, но, увидев меня в приемной кабинета первого консула, Бурьен сразу по выражению моего лица понял, что мне необходимо немедленно переговорить с Наполеоном.

— Сейчас у него американский посол. Будьте любезны, подождите немного.

Прежде чем я успела ответить, дверь распахнулась, и из кабинета быстро вышел американский дипломат, за ним следовал рассерженный Наполеон.

— Скажите ему, — крикнул Наполеон, — что он не получит денег ни от меня, ни от членов моей семьи. Вам понятно?

— Вполне, мсье, — ответил посол и поспешно ретировался.

Мне любопытно было бы узнать, отчего Наполеон так рассердился и при чем здесь американский посол, но на посторонние вопросы времени не оставалось. Оказавшись в кабинете, я кратко изложила Наполеону последние новости, касавшиеся роялистского заговора.

— Убийство? — повторил он. — Этого следовало ожидать.

Затем, позвав Бурьена и упрекнув его за медлительность, все еще злой, распорядился:

— Передайте американскому послу, чтобы Жерома без промедления посадили на один из наших фрегатов, отплывающих во Францию.

— Жерома? — переспросила я, когда Бурьен удалился. — Что натворил наш дорогой братишка и чем навлек на себя этот гнев?

— Этот маленький идиот женился, не спросясь меня, — загремел Наполеон. — На американской девице, некой Элизабет Паттерсон. Но Жером еще несовершеннолетний, и с моей точки зрения, да и с точки зрения французского законодательства, его брак не имеет юридической силы… Бурьен, — крикнул он вновь секретарю, — позаботься о том, чтобы девка Паттерсон непременно осталась в Америке.

Секретарь поклонился и вышел.

— Наполеон… — проговорила я в растерянности.

— А все из-за того, — пожаловался Наполеон, — что я позволил Жерому служить на военном флоте!

И вовсе Наполеон не позволял, он приказал Жерому. Младший брат, по мнению Наполеона, вел слишком беззаботную и ветреную жизнь, и он надеялся, что служба на флоте исправит Жерома и сделает из него настоящего мужчину.

Жерому была ненавистна сама мысль о море, но разве он мог противиться воле первого консула? Наполеон наказал ему быть прилежным юнгой, старательно усваивать новую науку и не позволять никому выполнять за него какую бы то ни было работу. Разумеется, старшие офицеры потворствовали Жерому, а после жесточайшего приступа морской болезни он и сам стал находить в этом удовольствие, особенно на стоянках в портах, где без разбору сорил деньгами и, будучи таким же, как и Мюрат, любителем военной мишуры, с важным видом расхаживал по улицам в полной парадной форе капитана гусаров. Его женитьба в Америке — безусловно, интересное событие, но в тот момент моя голова была занята более неотложными делами.

— Наполеон, — попыталась я снова.

— Жером! — взорвался он опять. — Однако я должен рассказать тебе подробно о его последних похождениях. Он оставил корабль у острова Мартиника под предлогом, что находившиеся поблизости английские военные суда могут его — одного из Бонапартов — захватить и потребовать выкуп. С Мартиники на американском корабле он отплыл в США, чтобы — как он объяснил — на американском же корабле вернуться во Францию. Высадился Жером в Норфолке, штате Виргиния. Французский консул обеспечил ему место на рейсовом судне, но Жером, сумасбродный как всегда, решил посмотреть Америку и отправился в Балтимору. Представь себе: брат первого консула Франции в Балтиморе! Немедленно он привлек к себе всеобщее внимание. Там же он познакомился с Элизабет Паттерсон и, вместо того, чтобы сделать ее своей любовницей, не придумал ничего другого, как жениться на ней.

— Возможно, в Америке не дозволяется иметь любовниц, — неудачно сострила я.

— Американцы, — проговорил Наполеон, сердито уставившись на меня, — как бы они ни старались доказать обратное, по части морали ничуть не лучше французов.

Наполеон подошел к двери и распахнул ее настежь.

— Бурьен! Пошли Жерому письмо. Напиши, что я приму его только в том случае, если он навсегда расстанется с американской девицей, с которой абсолютно незаконно связал себя… Ты хотела сказать, Каролина… — Повернулся ко мне Наполеон с улыбкой, совершенно успокоившись.

— Ты должен немедленно что-то предпринять против заговорщиков.

— Разумеется, — заметил Наполеон, нахмурившись. — Моро поступил неосмотрительно, говоря об убийстве в твоем присутствии. Ему следовало знать, что хотя ты якобы ненавидишь меня, убийства не допустишь и немедленно предупредишь меня.

— Моро не было на совещании, никто не знал, кто я такая на самом деле.

— Великолепно! Но с этого момента я должен вывести тебя и Мюрата из игры. Начнем с одного ареста. Кто по-твоему скорее заговорит, если его подвергнут допросу с пристрастием?

Ответить на этот вопрос было не трудно. Когда принимали решение об убийстве Наполеона, один из армейских офицеров — назову его капитан Б. — горячо запротестовал. Арестовать, дескать, это одно, а убить — совсем другое. Я назвала Наполеону его фамилию и полк, в котором он служил. Больше от меня ничего не требовалось. Арестованный ночью капитан Б. охотно обо всем рассказал и сообщил не только об известных мне участниках заговора, но и о некоторых других причастных лицах. Всех арестовали, включая и Моро. За этим последовал ряд судебных процессов, многих приговорили к смертной казни. Благодаря своему высокому положению в армии и наличию значительного числа сочувствующих, Моро отделался двумя годами тюремного заключения, после чего его выслали из Франции.

— Для острастки необходимо примерно наказать кого-нибудь из Бурбонов, — однажды вечером сказал Наполеон, ужиная со мной и Мюратом. — Но который из них является главным вдохновителем заговора? Граф д'Артуа или герцог Энгиенский? Правда, большого значения не имеет — кто именно, но герцог Энгиенский ближе.

— Все же он в безопасности по ту сторону французской границы.

— В безопасности? — переспросил Наполеон тихо.

И он вполне сознательно, даже с фанатическим рвением, предпринял акцию, за которую его осудил весь мир. Герцог Энгиенский проживал в замке Этенхейм герцогства Баден, независимого государства, примыкавшего к французской границе. Однажды ночью отряд французских драгун под командованием ревностного бонапартиста полковника Орденера вторгся на сопредельную территорию и окружил замок Этенхейм. Быстро справившись с охраной, полковник арестовал принца и доставил его во Францию. Сперва его содержали в Страсбурге, а затем перевели в Венсеннскую крепость.

— У тебя теперь такой важный заключенный, — коротко информировал Наполеон моего супруга. — Хорошенько стереги его.

На следующий день ко мне пришла Жозефина вся в слезах, и слезы были неподдельные. Ее речь была довольно сбивчивой, и поначалу я даже не поняла, что она пытается мне поведать.

Наконец она успокоилась.

— Каролина, прошу вас, используйте все свое влияние на Наполеона.

— Ради герцога Энгиенского?

— Да, да! Если Бонапарта не удержать, то он погубит себя!

— Тем, что захватил и заключил в крепость одного из Бурбонов?

— Бедная Каролина, Бонапарт решил герцога Энгиенского расстрелять.

— Вы преувеличиваете, — не поверила я.

— Нет, Каролина, сущая правда.

— Значит, Наполеон сумасшедший!

— Не сумасшедший, Каролина, а жестокий. Вспомните бойню в Яффе.

Я невольно содрогнулась. Жозефина коснулась того, что я всеми силами старалась вычеркнуть из моей памяти. Во время египетской кампании в сражении у Яффы пали три тысячи турок, оставшиеся в живых две тысячи продолжали сопротивляться, но, убедившись в своем безвыходном положении, в конце концов сдались. Взбешенный Наполеон напустился на сына Жозефины, принявшего капитуляцию. Для чего нужны, кричал Наполеон, две тысячи пленных? Продовольственные запасы французской армии кончались. Стоило ли кормить пленных, отнимая паек у французских солдат? Ни в коем случае! Наполеон отдал бесчеловечный приказ. Турок отвели в ближайшие песчаные дюны, где расстреляли и перекололи штыками. Из трупов сложили высокую пирамиду и оставили разлагаться под палящим солнцем пустыни. Эта пирамида стоит и по сей день — монумент из белых костей.

— То была жестокость совсем иного рода, — пробовала я защитить брата.

Тем не менее Жозефина была права. Наполеон посоветовал мне не совать нос не в свои дела, но я продолжала умолять, не ради роялистов — об этом я вовсе не думала, — а ради него самого. И вновь он порекомендовал мне не лезть, куда меня не просят.

— Герцога Энгиенского ожидает справедливый суд, — сказал Наполеон.

Справедливый! По указанию Наполеона Мюрат собрал в Венсенне трибунал из восьми офицеров, которые все как один оказались яростными сторонниками Наполеона, хотя мой муж специально их не подбирал. Герцог Энгиенский категорически отрицал всякую причастность к заговору, и не было никаких доказательств, подтверждавших его вину. И все-таки его обвинили в том, что он боролся против республиканской Франции, вступил в сговор с англичанами и угрожал безопасности страны. Но все эти обвинения не могли быть подкреплены уликами. Неоспоримым оставался лишь тот факт, что он, как и многие аристократы, с оружием в руках сражался против Французской республики.

В своей гордыне — а он был самым самолюбивым из всего семейства Бурбонов, — герцог Энгиенский еще более усугубил собственное положение, когда высокомерно заявил, что является непримиримым врагом Республики и будет бороться с ней, если надо, с оружием в руках при любых условиях. Судьи признали его виновным по всем пунктам обвинения и передали дело Наполеону для вынесения приговора. Но тот уже принял решение до судебного процесса, и когда трибунал еще заседал, он послал лаконичное распоряжение: «Подлежит смертной казни». С точки зрения Наполеона — того самого Наполеона, который сам вынашивал планы уничтожения Республики, — казнь одного из бурбонских принцев имела более важное значение, чем истребление двух тысяч турецких военнопленных.

Смертный приговор как будто не произвел на герцога Энгиенского большого впечатления, он только попросил прислать ему священника.

— Собираетесь умереть монахом? — насмешливо заметил один из судей.

Получив отказ, герцог в молчаливой молитве преклонил колени, затем, словно приободренный, — мужества было ему и без того не занимать, — проговорил:

— Ну что же, пошли.

Он знал или подозревал, что приговор будет приведен в исполнение немедленно.

Мюрат отвечал за герцога Энгиенского до вынесения приговора. Затем ответственность за него ложилась на Савари, нового министра полиции, сменившего Фуше. Я часто размышляла, выполнил бы мой муж приказ Наполеона, если бы ему поручили расстрелять герцога Энгиенского. До этого он поспорил с Наполеоном, горячо протестуя против, как он считал, суда неправедного. Наполеон, взглянув холодно на Мюрата, заявил:

— Попробуйте встать мне поперек дороги в этом деле, и я отберу у вас все почести, чины, состояние и отошло обратно в родную деревню в лохмотьях.

Мюрат подчинился, и Наполеон потом насмехался над ним:

— Мюрат — настоящий лев на поле битвы и баба во всех других отношениях.

Принимая во внимание все обстоятельства, я полагаю, что Мюрат все-таки исполнил бы приказ; передав пленника министру Савари, мы оба вздохнули с облегчением, радуясь тому, что люди никогда не смогут обвинить Мюрата в смерти герцога Энгиенского.

Трибунал заседал всю ночь, и хмурым ранним утром приговоренного вывели из крепости и поставили у наружного рва. Здесь он стоял лицом к лицу с кучкой специально отобранных жандармов, готовых исполнить порученное им дело при свете горящих факелов. Герцог Энгиенский с негодованием отверг предложение завязать ему глаза. Савари скомандовал, жандармы взяли ружья на изготовку, прозвучали залпы. Герцог упал. Не думал ли он за мгновенье до смерти о короле Людовике XVI, сложившем голову на гильотине?

— Тело подняли и бросили в неглубокую могилу, — рассказывал мне потом Мюрат. — В могилу, вырытую еще до официального вынесения приговора. Савари станет отрицать, но я сам видел могильщиков за работой.

— Наполеон с самого начала решил его казнить, — без всякой надобности констатировала я.

— Герцог Энгиенский… — задумчиво проговорил Мюрат. — А я, милостью Божьей, продолжаю жить… Или ты думаешь, что только из-за моей нерешительности?

— Ты был бессилен спасти его.

— Я мог бы помочь ему бежать. Мне стыдно за самого себя.

— А мне стыдно за Наполеона.

— Наполеон! Теперь мы знаем совершенно точно, с каким человеком нам приходится иметь дело. Он не задумываясь отправит и меня на тот свет, если это будет способствовать достижению его целей.

— Мы должны быть очень осмотрительными, Мюрат, — сказала я, невольно содрогнувшись.

— Конечно. И стараться извлечь для себя наибольшую выгоду.

— Какой ты все-таки циник!

— Но ты ведь согласна со мной?

— Разумеется, согласна.

Некоторое время я усиленно размышляла, потом спросила:

— Почему же Наполеон совершил столь безрассудный поступок, хорошо сознавая, что весь мир осудит его?

— Весь мир, за исключением Франции. Он показал французам, как он относится к Бурбонам и роялистам вообще, продемонстрировал беспощадно и жестоко. Рисковал ли он чем-либо во Франции? Нужно еще подождать.

Ответ на этот вопрос мы получили через несколько дней, когда Наполеон отправился с пышным сопровождением в оперный театр, впервые появившись на публике после казни герцога Энгиенского. Сперва он колебался и все откладывал выезд, ибо его одолевали некоторые сомнения. Как народ примет его теперь? Но толпы людей радостно приветствовали его на всем пути от Тюильри до театра и с еще большим энтузиазмом, когда он и Жозефина вышли в ложу. Наполеон пригласил к себе и меня с Мюратом. Пригласил, а не приказал явиться. Входя, мы услышали как Жозефина сказала:

— Париж — это еще не Франция.

На что Наполеон уверенно ответил:

— А для меня Париж олицетворяет всю Францию.

— Общественное мнение вновь выдержало испытание, — заметил вполголоса Наполеон, повернувшись к Мюрату и смотря к нему прямо в глаза. — Моя жизнь была в опасности. Все поняли, что я имею право защищаться от врагов-роялистов. Теперь путь свободен. Ничто меня не остановит. Вы, Мюрат, готовы подняться со мной еще выше?

— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил Мюрат без всякого энтузиазма.

Наполеон наклонил голову и, будто разговаривая с самим собой, продолжил еще тише:

— Говорят пожизненное консульство дало мне больше абсолютной власти, чем когда-либо ею располагали прежние французские короли. И это так. Говорят также, что не просто нанести смертельный удар Республике и, таким образом, убить революцию. С этим я не согласен, как и, я убежден, подавляющее большинство французов. Если бы последний король Франции сам покончил с феодализмом и возглавил революцию, он пребывал бы и сейчас на троне. Но он, не поняв чаяний людей, швырнул корону в сточную канаву. Я подниму ее и пожалую Франции не только короля, а императора.

Я взглянула на Жозефину; ее лицо выражало сострадание. Она втайне очень хотела восстановления на престоле Бурбонов, правда, ради своих личных интересов. Нетрудно было догадаться, о чем она думала в данный момент.

«Как долго еще этот новоиспеченный император согласится терпеть в надежде взять на руки в конце концов собственного сына?» Я отвернулась. Я ее не жалела, но от всей души желала, чтобы Жозефина оставалась женой Наполеона до конца ее или его жизни. Ведь нужно было учитывать интересы и моего сына Ахилла.

Чрезвычайно важное событие, — произнес Жозеф, оглядывая собравшихся за обеденным столом.

— Очень важное, — хором повторили мы, сосредоточив наши взоры на Наполеоне.

— Даже сверхъестественное, — добавил Жозеф.

— Сверхъестественное, — повторили мы, словно стая попугаев.

— Мы должны теперь называть тебя «Ваше Величество»? — спросил Жозеф хмуро.

— Пока еще этого не требуется, — ответил Наполеон довольно напыщенно.

Он не терял времени и действовал быстро. Еще не прошло и месяца после расстрела герцога Энгиенского, а в Трибунате уже выступил один из ставленников Наполеона — как их именовал Люсьен — и заявил, что настала пора распрощаться с политическими иллюзиями; победа, мол, принесла во Францию спокойствие, казна пополнена, законы обновлены, и теперь нужно закрепить достигнутое на вечные времена путем установления высшей наследственной власти в лице Наполеона Бонапарта и членов его семьи. Не только на Наполеона произвела сильное впечатление фраза: «В лице Наполеона Бонапарта и членов его семьи». Учреждая новую династию, Наполеон, не рассчитывая на возможность иметь собственных детей, решил использовать для придания веса и силы своим честолюбивым планам уже существующую семью. В дальнейшей речи депутат показывал, что титул «император», который следует присвоить Наполеону, более всего соответствует высокому престижу нации. Таково, по его словам, желание армии и народа. Всесильная армия стояла на первом месте, хотя данное обстоятельство старались не подчеркивать.

Только один депутат высказался против наследственной монархии. Но никто его не слушал. Предложение приняли и передали в Сенат. Исход был заранее предопределен — почти немедленное согласие с тем, чтобы, учитывая волеизъявление всех французских департаментов, провозгласить Наполеона Бонапарта императором Франции. Вот мы и собрались в Тюильри отметить это событие семейным обедом. Присутствовали вновь избранный император с Жозефиной, Жозеф и его жена Жюли, Луи и Гортензия (все еще вместе, но по-прежнему несчастливые в браке), Элиза с мужем, Мюрат и я, Люсьен пребывал все еще в ссылке, и мама, по собственному выбору, с ним. Полина находилась в Риме, а Жером, насколько известно, проявляя непослушание, путешествовал по Америке.

— Вопрос о твоем преемнике… — начал Луи, взглянув на Наполеона.

Мы все в ожидании посмотрели на него.

Наполеон внимательно оглядел нас по очереди и тихо рассмеялся.

— По этому вопросу, мой друг Луи, вскоре появится сенатус-консульт или постановление.

— Но можно ли узнать содержание этого важного постановления? — спросил Жозеф.

Лицо Наполеона сделалось непроницаемым.

— Ты хочешь, чтобы я выдал государственную тайну.

— Поскольку это затрагивает жизненно важные интересы членов семьи… — осмелилась я вставить.

— Зачем мучить нас неизвестностью? — заметил Луи раздраженно.

— Чтобы вы преждевременно не вцепились друг другу в глотки, — пояснил с таким же непроницаемым выражением на лице Наполеон.

— Или чтобы не вцепились в твою, — пробовала пошутить я.

— Бонапарт, пожалуйста! — умоляющим голосом проговорила Жозефина.

— Хорошо, — пожал плечами Наполеон, уступая. — В постановлении будет указано примерно следующее: «Империя — моя империя — наследуется по прямой мужской линии (он сделал паузу и, как мне показалось, с упреком взглянул на Жозефину). Если же у меня не окажется сына, то я имею право избрать своим преемником любого сына или внука кого-либо из моих братьев».

— Братьев, но не сестер! — заметила с возмущением я.

— Ну и ну, — проговорил Луи.

У Жозефа были только дочери, а у него два сына.

Не обращая внимания на комментарий, Наполеон продолжал вкрадчивым тоном:

— Если я откажусь от подобного избрания, то моими преемниками станут в порядке очередности Жозеф и Луи.

— Правильно, очень правильно, — радостно улыбнулся Жозеф.

Луи лишь хмурился.

— Этот вопрос еще окончательно не решен, — заявила я пренебрежительно.

— Постановление должно быть рассмотрено в департаментах, — напомнила Жозефина. — Могут пройти месяцы, прежде чем будет известна воля народа. Плебисцит — долгая история.

— Ну и что из этого? — заметил Наполеон высокомерно. — Мое желание известно. Я не намерен проводить месяцы в ожидании.

Ожидать пришлось менее восемнадцати дней. Восемнадцатого мая тысяча восемьсот четвертого года — через двадцать один месяц после того, как Наполеон был провозглашен пожизненным первым консулом — нас собрали во дворце Сен-Клу, где временно жили Наполеон и Жозефина.

Нашли мы их в галерее Аполлона. Жозефина оделась во все белое, как обычно, Наполеон облачился в новенькую военную форму. По сигналу гофмаршала мы сгрудились позади четы и стояли молча в наступившей тишине, напоминавшей церковную, пока не прибыли члены Сената. В этот день был опубликован сенатус-консульт, и достопочтенные сенаторы поспешили в Сен-Клу со своими поздравлениями. Наполеон и Жозефина — император и императрица! Станет ли Наполеон теперь, когда сделал Жозефину императрицей Франции, думать о разводе с ней? Едва ли. Вот вам и семейная война! Жозефина без всяких усилий со своей стороны одержала величайшую победу над Бонапартами.

После нескольких длинных и скучных речей Наполеон объявил свои императорские решения. Семнадцать генералов, в том числе и мой супруг, получили звание маршала империи.

«Будет ли этот красивый, но бесполезный маршальский жезл единственным вознаграждением Мюрату?» — подумала я, жадно вслушиваясь в дальнейшие слова Наполеона. Жозеф в мгновение ока превратился в великого Электора Франции, Луи — в коннетабля. Оба тут же были произведены в принцы. Его императорское высочество, принц Жозеф! Его императорское высочество, принц Луи! Меня буквально сбила с ног одна мысль. Теперь их жены — принцессы!

Я ждала, что Наполеон скажет еще, но он молчал, улыбаясь и как бы поддразнивая. Ничего для меня и сестры Элизы, абсолютно ничего! Только величайшим напряжением воли удавалось сдерживать ярость, меня буквально подмывало здесь же, в галерее Аполлона, в присутствии всех сенаторов, хорошенько отчитать нового императора.

Вечером состоялся семейный ужин, до смешного официальный и очень мрачный для меня и Элизы. Наполеон, казалось, преднамеренно старался унизить нас, обращаясь сперва к Жюли и Гортензии и с видимым удовольствием подчеркивая их новые титулы. Он походил на ребенка, забавляющегося новыми дорогими и ранее недоступными игрушками. Глубоко обиженная, я пила воду стакан за стаканом, воображая, что это вино, и даже почувствовала легкое головокружение.

Непривычное ощущение, но оно было.

— Наполеон! — не выдержала в конце концов я.

— Моя милая Каролина, — взглянул на меня ласково он. — Теперь вы должны говорить мне «Ваше Величество» и «Ваше Императорское Величество».

— Даже в семейном кругу?

— И в семейном кругу, мадам.

— Как смешно! Какое ребячество!

Вместо того, чтобы, как и следовало ожидать, выгнать меня из комнаты, Наполеон лишь нахмурился.

— Ах, если бы только мама была сейчас с нами, — сказала Элиза взволнованно.

— Зачем? — поинтересовался Наполеон.

Оробевшая Элиза проговорила, заикаясь:

— Порадоваться новому титулу, Ваше Величество.

— Чтобы иметь возможность, Ваше Величество, назвать вас Вашим Величеством, — вставила я.

В глазах Наполеона промелькнул огонек восхищения.

— Дорогая Каролина никогда меня не разочаровывает, — заметил он, быстро обводя глазами присутствующих. — Наша мама, — продолжал Наполеон, — то есть мать императора, должна отныне носить титул императрицы-матери, независимо от того, решит ли она вернуться в Париж или нет.

Жозеф откашлялся и с мрачным видом спросил:

— А как же Люсьен? Он что, совсем останется в стороне?

— Люсьен, мой бедный Жозеф, потерял всякое право на какой-нибудь титул.

Жозеф поспешно сменил тему.

— Ваше Величество, ходят слухи, касательно Италии… относительно вашего намерения стать королем Италии.

— Эти слухи вполне справедливы, Жозеф.

— А коронация в качестве императора Франции, Ваше Величество?

— Приготовления вскоре закончатся, — заверил Наполеон весело. — Я должен непременно короноваться, иначе мой титул будет пустым звуком. И я сам совершу церемонию коронации.

— А я думал, Ваше Величество, что Его Святейшество римский папа…

— Святой отец осуществит помазание, а император Наполеон — коронование, — твердо заявил Наполеон.

— Римский папа никогда не согласится приехать во Францию, — высказала сомнение Жозефина.

— Жозефина имеет в виду… — начала я.

— Жозефина? — оборвал Наполеон.

— Ее Императорское Величество имеет ввиду, — повторила я с трудом проглатывая застрявший в горле комок, — что Его Святейшество не согласится помазать самопровозглашенного императора.

— Ну что же, поживем — увидим, — заметил Наполеон и поднял глаза к потолку, будто надеясь узреть хотя бы мельком райские кущи.

Наступило молчание. Наполеон сидел, погруженный в собственные мысли, лишь время от времени по лицу пробегала лукавая улыбка, и никто — таково уж было неписаное правило нового императорского двора — не имел права заговаривать с ним первым. Не то чтобы я его боялась, но промелькнувшее перед этим в его глазах восхищение вселило в меня надежду, и я решила терпеливо ждать до тех пор, пока мы с Наполеоном не останемся наедине. Через два дня, когда императорская семья все еще находилась в Сен-Клу, я уговорила Бурьена допустить меня к августейшей особе.

— Ваше Величество, мадам Мюрат, — доложил многострадальный секретарь.

Наполеон восседал за письменным столом. Был полдень. Он, встав с рассветом, читал донесения, писал приказы, отдавал устные распоряжения. Я стояла возле стола минут пять, прежде чем Наполеон соизволил поднять глаза и заметить мое скромное присутствие.

— А… мадам Мюрат.

— Ваше Величество…

— Более сотни высокопоставленных чиновников бывшей Республики, — проговорил Наполеон, — с радостью согласились занять должности в различных ведомствах империи. Все они без исключения голосовали за казнь короля Людовика XVI. Весьма примечательно.

— Весьма, — повторила я.

— Из всех маршалов, которым я пожаловал эти звания, — продолжал он, — ни один не отказался от подобной чести, а ведь большинство из них еще два дня назад были непоколебимыми республиканцами. Опять весьма примечательно. Им нравится звучание новых королевских титулов. Великолепно! Теперь они не смогут насмехаться над моим.

— Увы! — вздохнула я. — У меня нет титула, над которым можно было бы посмеяться.

— Прекрасно! Теперь вы поймете, почему я не пожелал ставить вас в неловкое положение. Но перейдем к другим вопросам. Эта война с Англией… Как, по-вашему, мне следует в данном случае поступить?

Отвлекаясь от своих забот, я постаралась сказать именно те слова, которые, на мой взгляд, он ждал от меня.

— Сейчас это всего лишь война на море, хотя морских сражений пока не было. У англичан нет войск на континенте… пока.

— Пока?

— Ваше Величество, я считаю, что вы должны вторгнуться в Англию прежде, чем англичане высадятся во Франции.

— Вот здесь приказ, — сказал Наполеон, беря со стола листок, — о создании новой французской армии. Назовем ее английской армией. Почему вам так ужасно хочется стать принцессой? Из-за денег? — спросил он, неожиданно перескакивая на другую тему.

— Как из-за денег, Ваше Величество?

— Жозеф и Луи будут получать по два миллиона франков в год. Высокое положение требует высокого вознаграждения.

«Чудесно», — подумала я, стараясь подавить пробудившуюся алчность.

— Возможно, Ваше Величество, — вслух проговорила я, — вам не по карману содержать одну настоящую принцессу. Я не имею в виду Жюли и Гортензию. Ведь у них лишь почетные титулы.

— У меня неограниченные ресурсы. Ответьте все-таки на мой вопрос, мадам. Значит, деньги, не так ли?

— Нет, просто высокое общественное положение.

— Прекрасно, — усмехнулся Наполеон. — Представитель рода Бонапартов стремится к величию! Тогда скажем так: только титул, без денег.

— Деньги меня не интересуют, — ответила я, с трудом подавляя обиду.

— Я вам не верю. Вы останетесь простой мадам Мюрат и будете довольствоваться тем величием, который содержится в этом титуле.

— Но это несправедливо! — крикнула я. — Полина ведь принцесса.

— Но не империи. Какой титул вам больше по душе: старый или новый?

— Прежние тоже когда-то были новыми, — заметила я дипломатично. — Ваши, то есть новые, будут существовать вечно.

— Как же вы стараетесь подбирать правильные слова, — сухо рассмеялся Наполеон, — или то, что вы считаете правильными словами. Но они меня не переубедили. А теперь ступайте и засвидетельствуйте свое почтение императрице.

У меня сильно застучало в висках и разболелась голова.

— Или я уйду от вас принцессой Каролиной, или же, как простой человек, отправлюсь в изгнание, — вскричала я в сердцах.

— В изгнание? И куда же вы собираетесь уехать? Быть может, в Италию? Все равно. Просто скажите мне, когда вы будете готовы покинуть Францию, и я сделаю все возможное, чтобы ускорить ваш отъезд.

Стук в висках и головная боль усилились. Ярость душила меня, красный туман скрыл бесстрастную физиономию Наполеона. Мои ноги подкосились, и впервые в жизни я упала в обморок. Придя в чувство, я увидела, что лежу на кушетке и надо мной склонился личный доктор Наполеона. Сам он стоял позади с мертвенно бледным лицом и выглядел очень напуганным.

— Швейцария мне больше нравится, чем Италия, — проговорила я, когда доктор ушел. — Я поеду в Швейцарию.

— Вы останетесь во Франции! — заявил твердо Наполеон.

— Ваше Величество?..

Наполеон бросился к письменному столу и вернулся с каким-то документом в руке.

— Это объявление, — сказал он, — появится в следующем номере «Moniteur». Прочтите.

Разобрать почерк Наполеона чрезвычайно трудно, но я смогла понять смысл написанного. Три сестры императора становились принцессами, а их мужья — принцами империи. Довольная, я с изумлением взглянула на Наполеона.

— И вы написали все это, пока я лежала без чувств?!

— Я приготовили еще вчера вечером, — широко улыбнулся он. — Скрыл же потому, что хотел посмотреть, как далеко вы способны зайти.

— Так значит, вы с самого начала просто дразнили меня!

— Именно… принцесса.

Конечно, он говорил неправду — мой неисправимый брат. Я сразу заметила: чернила едва просохли.

Когда я сообщила Мюрату новость, он сперва очень удивился, а потом чрезвычайно обрадовался. Он ходил по комнате, расправив плечи, держа спину подчеркнуто прямо, несомненно, уже воображая себя в новой великолепной форме собственного изобретения.

— Итак, ты снова обставила Жозефину, — усмехнулся Мюрат.

— Что ты имеешь в виду?

— Она была против того, чтобы вы, сестры Бонапарта, сделались имперскими принцессами. Одна из служанок подслушала ее разговор с Наполеоном и рассказала моему камердинеру, а тот — мне.

— Чем бы ей отплатить? — спросила я сердито.

— Разве ты ей уже не отплатила… принцесса.

— Но этого мало, Мюрат!

— Могу представить себе только одно, — пожав плечами, серьезно заметил Мюрат. — Уговори императора — если, конечно, сможешь, — сделать Жозефину всего лишь зрителем на церемонии коронации. Если она не будет коронована, ее титул останется пустым звуком.

Эта мысль мне сразу пришлась по душе. С некоронованной императрицей легче развестись. И вместе со своими братьями и сестрами я охотно сделаю все возможное, чтобы Наполеон развелся с Жозефиной; особенно теперь, когда не осталось надежды, что моего сына Ахилла объявят преемником Наполеона.

— Но ничего не предпринимай, — предупредил Мюрат, — пока постановление не появится в «Moniteur».

— Дельный совет, принц Мюрат, — одобрила я.

Итак, о приготовлениях к коронации Наполеона.

— Я против самой идеи коронации, — заявил вполне серьезно брат Жозеф на семейной конференции.

Называя это событие «семейной конференцией», я не оговорилась. Участвовали только прямые члены клана Бонапартов, никакой родни со стороны жен или мужей. Жозеф, Луи, Элиза и я. Другие, имевшие право присутствовать, все еще пребывали за пределами Франции. Оба, Люсьен и Жером, по-прежнему упорно держались за женщин, с которыми вступили в брак вопреки воле Наполеона и, по всей вероятности — как казалось в то время, — навлекли на себя вечный гнев нового императора.

— Почему ты против коронации? — спросила я Жозефа. — Ведь ты поначалу соглашался, когда мы впервые обсуждали этот вопрос.

— С тех пор у меня было время серьезно об этом подумать. Коронация вызовет раздражение у республиканцев. Франция по существу республиканское государство и, рано или поздно, вернется к республиканской форме правления. Зачем без нужды восстанавливать против себя республиканцев?

— Ты говорил об этом с Наполеоном? — поинтересовалась Луи.

— Да, говорил, — Жозеф тяжел вздохнул.

— И он тебя высмеял?

— Он лишь спросил меня, готов ли я отказаться от моего титула.

— А ты готов? — вмешалась я.

— Никто из нас не намерен отказываться от приобретенных титулов, — заявила Элиза.

— Разве имеет какое-то значение, коронован Наполеон или нет? — спросила я. — Он все равно император Франции.

— Без коронации, — пояснил Жозеф, — титул «император» в глазах республиканцев значит столько же, сколько и «первый консул», и такое положение их более или менее устроило бы.

— Ты хочешь сказать, — вмешался Луи, — что у тебя нет желания стать преемником Наполеона в качестве императора?

— Я, возможно, до этого не доживу, и ты тоже.

— У меня два сына, — заметил Луи. — При нормальном развитии событий они переживут всех нас.

— Но прежде Наполеон должен объявить одного из них своим официальным преемником или усыновить обоих.

— Но у меня тоже есть сыновья, и прежде всего Ахилл, — напомнила я.

— Ахилл, Ахилл, — передразнил Луи.

— Твои сыновья, — почти закричала я, — самые ненавистные для Жозефины внуки!

— Но они также племянники Наполеона.

— Как и мои сыновья!

Начиналась свара, а я меньше всего этого желала.

— Мне наплевать, даже если Наполеон коронуется десять раз. Я добиваюсь только одного: не допустить коронации Жозефины.

Этой фразы оказалось вполне достаточно, чтобы вновь объединить наши усилия. Но каким образом, хотел знать Жозеф, мы могли бы лишить Жозефины короны императрицы? Некоторое время мы горячо спорили, потом решили всем сразу поговорить с Наполеоном — уважительно, но твердо, — и условились вести себя сдержанно, не горячиться. Он вздыхал и делал вид — конечно, нарочно, — будто напуган нашим появлением.

— Вы чем-то недовольны? — спросил он. — Получили от меня мало денег? В этом причина столь устрашающего семейного выступления?

— Мы более чем довольны, — сказал Жозеф.

— Слава Богу! — воздел Наполеон глаза к небу. — Я действительно чувствую большое облегчение. Тогда почему вы здесь, причем каждый из вас смотрит так мрачно, точно англичане захватили Францию и посадили в Тюильри своего идиота короля?

— Ходит много различных слухов относительно психического здоровья английского короля, — подхватил Жозеф, оттягивая время, — но какие у нас есть доказательства, что он в самом деле свихнулся?

— Неопровержимые, — резко заметил Наполеон. — Он проморгал колонии в Америке. А теперь — давайте о том, что вас беспокоит.

Жозеф закашлял, Луи нахмурился, а Элиза стала внимательно рассматривать висевшую на стене за письменным столиком Наполеона новую картину художника Изабэ. Словом, все трое молчали. Таким образом, ответственность за осуществление нашего плана, в успех которого я уже почти не верила, легла на мои плечи.

— Ваше Величество, — начала я. — Мы здесь, чтобы предупредить вас о недопустимости коронации Жозефины.

— Предупредить меня?

— Каролина не совсем правильно выразилась, — набрался смелости Жозеф. — Мы хотели бы попросить вас не предпринимать поспешных и непродуманных действий.

— Поспешных? Непродуманных? — переспросил Наполеон, оставаясь угрожающе спокойным. — Ты тоже выражаешься неправильно, Жозеф. Нет, просто дерзко… Разве я что-нибудь уже говорил о коронации Жозефины? — добавил он, глядя на меня в упор и широко улыбаясь. — Наверное, ты, Каролина, теперь думаешь, что совершила ужасную ошибку?

— Да, это так, — ответил я тихо.

— Тем не менее я благодарен вам за то, что вы напомнили о моих обязанностях по отношению к моей жене-императрице.

— Императрица бездетна и, по всей вероятности, таковой и останется, — вновь собралась я с духом.

— Бездетна? У императрицы двое детей: Евгений и Гортензия.

— Вы хорошо знаете, Ваше Величество, что имеет в виду Каролина, — совсем некстати поспешила мне на помощь Элиза.

Сохраняя зловещее спокойствие, Наполеон сказал:

— Она хотела напомнить, что я бездетный. Вы полагаете, императрицу не следует короновать из-за этого весьма печального обстоятельства?

И вновь пришлось говорить мне.

— Ваше Величество, вы можете когда-нибудь посчитать целесообразным развестись с императрицей и жениться на более молодой девушке. И много проще развестись с некоронованной императрицей и с женщиной, союз с которой скреплен лишь гражданской церемонией.

Наполеон совсем не рассердился, а лишь мечтательно произнес:

— Жозефина была мне хорошей женой, я никогда с ней не расстанусь.

— Она вам изменяла, — напомнила я.

— Разве только верность делает женщину хорошей женой? Сомневаюсь. Измена — всего лишь вопрос удобно поставленной кушетки, оказавшейся в нужное время в нужном месте. В любом случае я сам изменял Жозефине много раз после того, как она однажды оступилась, — чаще, чем я могу припомнить.

— Хвастаете, Ваше Величество, — шутливо заметила я, надеясь, что Наполеон рассмеется.

И он и в самом деле засмеялся, но надо мной, над всеми нами.

— Жозефина будет стоять рядом со мной на коленях в соборе Парижской Богоматери, — заявил Наполеон, — и примет из моих рук корону, которую она вполне заслужила.

— Коронация не будет настоящей, — отважился вставить Жозеф.

— Что вы этим, черт побери, хотите сказать?

— Ваше Величество, — впервые заговорил Луи, увидев, что Жозеф не в состоянии продолжать. — Вы ведете переговоры с римским папой, но он еще не дал своего согласия приехать в Париж.

— Его Святейшество будет в Париже, — ответил спокойно Наполеон, — Даже если мне придется доставить его под конвоем. А теперь оставьте меня в покое, все четверо. Идите и продолжайте тратить деньги. Только на это — Бог свидетель — вы и годитесь.

Доставлять папу Пия VII под конвоем в Париж не понадобилось, да что-либо подобное — я в этом уверена — и не планировалось. Наполеон по-прежнему торговался с ним, то угрожая, то умасливая, да и дядя, кардинал Феш, информировал нас относительно развития событий. Представляя в Риме интересы Наполеона, он писал Жозефу, что ведет очень деликатные и трудные переговоры. Прежде всего ему было необходимо убедить папу в том, что от приезда его во Францию католическая церковь только выигрывает; в то же самое время Наполеону нужно было доказать некатолической части французского населения, которая выступала против такого визита, что посещение папой Франции ни в коей мере не усилит позиции римско-католической церкви в стране. Удерживала же Пия VII главным образом мысль о том, что ему придется благословить и помазать человека, захватившего силой трон, принадлежавший, по мнению других, графу де Провансу, принцу королевского дома, послушному и достойному сыну католической церкви. Но ловкий на язык дядя Феш представил дело так, будто еще не существовало более верного и преданного сына церкви, чем император Наполеон, что касается императрицы Жозефины, то, по словам дяди, это была подлинная аристократка и истинная дочь старого режима!.. Тот факт, что Наполеон является творцом государств, возникших на территории Италии, и достаточно силен, чтобы подчинить себе Ватикан, никогда вслух не упоминался, но римский папа, конечно же, хорошо осознавал его значение. Словом, охотно или против воли, но папа Пий VII согласился прибыть в Париж и позволить Наполеону во время церемонии в соборе Парижской Богоматери самому возложить на себя императорскую корону. Уступчивость папы по коронации нисколько меня не удивила, Его Святейшество мог впоследствии с полным правом заявить, что в действительности он не возлагал корону Франции на голову самозваного императора. В данном случае высокомерие Наполеона сделало его недальновидным.

Коронацию приурочили к празднованию пятой годовщины переворота, в ходе которого Наполеон стал первым консулом. Римский папа согласился и с этим, и вскоре до Парижа дошла весть, что он отправился в свое историческое путешествие. Возбуждение росло, однако у нас, женщин семьи Бонапартов, была причина для огорчения. Сперва Жозеф сообщил ужасную новость мне — новость, которая привела меня в бешенство. Всем императорским принцессам, включая жену Жозефа и дочь Жозефины было приказано во время коронации нести шлейф императрицы. Жозеф тоже кипел от ярости.

— Моя жена — благородная женщина, — жаловался он. — Для нее чересчур оскорбительно нести шлейф Жозефины.

Но что мы могли поделать? Приказ есть приказ; другое дело, если бы мы решили вообще не явиться на церемонию. Хотя это было и мелочно с моей стороны, я все-таки не удержалась и передала слова Жозефа господину Фуше, вновь занявшему пост министра полиции, зная, что он обязательно передаст их Жозефине, с которой, хотя только внешне, находился на дружеской ноге. Та в свою очередь, естественно, донесла их до Наполеона, вероятно сильно преувеличив, и он, вместо того, чтобы просто рассердиться, почувствовал себя глубоко обиженным. В результате его императорское высочество принца Жозефа вызвали в Тюильри и здорово отругали. А мы так ничего и не добились. Наполеон твердо стоял на своем: или императорские принцессы несут шлейф императрицы, или же лишаются своих царственных титулов.

В назначенный день императорский двор собрался в Фонтебло; Наполеону стало известно, что именно в этот день кавалькада папы римского проследует вблизи бывшей загородной резиденции французских королей. Оказавшись перед необходимостью — или обязанностью — организовать Его Святейшеству подобающий прием, Наполеон никак не мог найти удовлетворяющую его процедуру и страшно обрадовался, когда хитрый Фуше предложил «случайную» встречу, которая отвечала бы достоинству, если не римского папы, то императора Франции. Вот потому-то и разыграли в Фонтебло комедию с предполагаемой охотой, хотя никто ни на кого не охотился.

Я хорошо помню лесной пейзаж. Императорская карета остановилась у перекрестка. В ней находились Наполеон, Жозефина, Фуше и Евгений Богарнэ; мужчины в охотничьих костюмах. Следом за ней моя коляска, в ней Элиза, Жозеф и его жена. Замыкала процессию группа придворных на конях, все в охотничьих доспехах. Мы ждали, когда пажеский эскорт появится из-за поворота. И вот к нам подскакал взволнованный курьер, и Наполеон, выйдя из кареты, оседлал белую лошадь. К нему присоединились принц Иоахим Мюрат и маршал Жюно. Все трое галопировали взад и вперед якобы в поисках убежавшего оленя. Через несколько секунд на дороге показалась процессия папы Пия VII. Группа охотников блокировала дорогу — ужасно грязную, поскольку ночью шел проливной дождь, и папская кавалькада остановилась. Элиза, жена Жозефа и я вышли из коляски. Его Святейшество в своей великолепной белой атласной мантии и белых шелковых туфлях ступил прямо в грязь. Наполеон соскочил с коня и подбежал к папе. На какое-то мгновение оба замерли в нерешительности, потом Наполеон шагнул навстречу, и они обнялись.

— Трогательно, чрезвычайно трогательно, — проговорил Фуше, подошедший к нашей группе.

— Но что Его Святейшество подумает об императоре? — причитала Жозефина, выглядывая из окна кареты. — Какой бы он ни был император, ему следовало низко склонить голову или… или пасть к ногам Его Святейшества.

Я не могла удержаться от смеха. Представьте только себе Наполеона, припадающего к чьим-то ногам; он сам был Богом, а папа римский — его наместником. Я ждала, готовая возмутиться, если Наполеону вздумается представить Жозефину Его Святейшеству. Хотя нет, я бы с удовольствием лицезрела Жозефину, стоящей в грязи на коленях. Наполеон, однако, решил этого не делать, и по его сигналу к ним подъехала императорская карета, затмившая своим великолепием все королевские экипажи. Первым взобрался в нее Наполеон — ведь я говорила, что он мнил себя самим Господом Богом, — и сел справа; за ним следовал Пий VII, заняв место слева. Он выглядел совершенно невозмутимым и, мне кажется, чувствовал себя выше всей этой земной суетности.

— Интересно, как бы повел себя папа, — пробормотал Фуше, обращаясь к Жозефу, — если бы ему сказали, что его привезли во Францию для того, чтобы он помазал императора и императрицу, соединенных только гражданским браком и с точки зрения церкви вообще неженатых?

Фуше говорил тихо, чтобы не услышала Жозефина. После этого он откланялся и удалился, насвистывая «Марсельезу».

— А папе известно, что имела место лишь гражданская церемония? — спросил Жозеф.

— Вероятно.

Элиза сразу же догадалась, о чем я подумала.

— Если ему рассказать, — быстро проговорила она, — то папа откажется совершать обряд коронации.

— Откажется, если будет присутствовать Жозефина, — поправил Жозеф.

— Совершенно верно! — сказала я. — Нам в руки попало весьма действенное оружие. Постараюсь добиться аудиенции у Его Святейшества уже сегодня вечером.

Но потом у меня появились сомнения. Едва ли можно требовать от папы римского хранить тайну. Следовательно, Наполеон может узнать, от кого исходит информация, и придет в бешенство. К чему подставлять свою голову?

— Извини, Жозеф, — начала я смиренно. — Кто я такая, чтобы узурпировать твою позицию? И права, и обязанности принадлежат только тебе.

— Когда тебе это выгодно, ты всегда вспоминаешь, что я глава семьи, — пожаловался Жозеф.

— Боишься? — спросила я.

— Предпочитаешь оставить все, как есть? — вмешалась Элиза.

Затем взяла слово Жюли, жена Жозефа:

— Жозеф, это просто твой долг по отношению ко всем нам.

— Да, любимая, — вздохнул он.

Утверждая, что вопрос не терпит отлагательства, Жозеф сумел добиться аудиенции у папы, отдыхавшего в отведенных ему покоях дворца. Сразу же после встречи Жозеф пришел ко мне. Сперва он не решался начать разговор в присутствии Мюрата. Его Святейшество был шокирован, расстроен и возмущен. И в гневе — справедливом гневе — он нелестно отозвался о Наполеоне, сознательно обманувшем его, назвал Жозефину наложницей, живущей с Наполеоном в смертельном грехе.

— Папа объявил о своем решении, — заключил Жозеф, — без промедления вернуться в Рим. Затем он немного успокоился и сказал, что поручит своему представителю, кардиналу Капрара, побеседовать с Жозефиной.

— Ах, эта коварная Жозефина, — пробормотал Мюрат.

— Твой камердинер все еще сожительствует с горничной Жозефины? — резко повернулась я к нему.

— Да, и этот дурак даже толкует о женитьбе.

— Не имеет сейчас значения. Пусть он скажет девке спрятаться в комнате, когда Капрара будет у Жозефины. Мне нужен подробный отчет об их беседе.

— Ты, кажется, немного встревожена, — заметил Мюрат.

— Но ведь именно ты напомнил о вероломстве Жозефины. Поспеши, Мюрат, пожалуйста!

Мы ждали, как показалось, целую вечность. В действительности прошел всего час, когда Мюрат вернулся с весьма неприятными новостями. Кардинал Капрара стоял перед Жозефиной с мрачным и серьезным лицом, в глазах беспокойство.

Беседа, дошедшая до нас через третьи руки, протекала примерно так:

— Правда ли все то, что стало известно? — спросил Капрара. — Не сплетни ли это, распространяемые врагами Вашего Величества?

— Все правда, — ответила Жозефина, печально склонив голову. — Если бы никто не рассказал об этом Его Святейшеству, я была бы вынуждена признаться сама. Именно поэтому меня так страшила коронация. Разве могла я, скрывая свой грех, преклонить колени перед алтарем Богоматери и принять о Его Святейшества великое благословение — тройное помазание.

— Действительно не смогли бы, Ваше Величество.

Но Жозефина быстро перешла от самобичевания к защите.

— Но разве я или император виноваты? Мы поженились после падения Робеспьера, однако и тогда еще были запрещены даже подобные религиозные обряды.

— Вы, Ваше Величество, удивляете меня, — нахмурился Капрара. — Император восстановил религию во Франции. А после подписания конкордата ему следовало первым делом настоять на освящении вашего брака перед алтарем.

— Бедный Бонапарт, — вздохнула находчивая Жозефина, — причиной досадного упущения явилось присущее ему чувство гордости. Но, может быть, я не права. Временами — хотите верьте, хотите нет — он бывает очень робким.

Воцарилось молчание. Жозефина, безусловно, разрыдалась, как всегда, очень грациозно. Достав носовой платок, она изящно стала прикладывать его к глазам. Сильно растроганный Капрара пробормотал, что Ее Величество, должно быть, самое несчастное создание.

— Я действительно очень несчастна, — всхлипывала горестно Жозефина.

В этот момент дверь с треском распахнулась и в комнату влетел Наполеон, весь клокочущий от ярости.

— Я только что от папы, — заявил он, даже не пытаясь скрыть свой гнев. — Если бы Жозеф не был моим братом, я с радостью свернул бы ему шею.

— К сожалению, он твой брат, — проговорила Жозефина тихо, с печальной улыбкой. — Ты знаешь, конечно, почему Жозеф так поступил. Он хочет помешать мне занять на коронации место, которое принадлежит мне по праву. Они все этого желают.

— Вне всякого сомнения! Но сейчас не это главная проблема. Папа уже собирается вернуться в Рим. И он не только сам отказывается совершить обряд помазания, но запретил и своим епископам делать это вместо него.

— Какой ужас, — простонала Жозефина и снова зарыдала.

— Коронация по существу — церковный обряд. Без папы или епископа она превратится в фарс, который заставит весь мир хохотать надо мной.

— Ваше Величество, какое ужасное положение!

Капрара откашлялся и заговорил о том, что намеревалась — в этом я уверена, — сказать сама Жозефина.

— Ваше Величество, — заявил он, — вне всякого сомнения, Его Святейшество останется во Франции на церемонию коронования, если Ваше Величество согласится на весьма простое и совершенно достойное решение неожиданно возникшей злополучной проблемы.

Наполеон уставился на этого напыщенного кардинала, с притворной любезностью пытающегося подсказать спасительный выход.

— Да, да; знаю. Запоздалое бракосочетание перед алтарем… Вы ведь с удовольствием, мадам, не так ли?! — прокричал Наполеон, обращаясь к Жозефина.

— Что такого страшного в церковном браке, даже запоздалом? — спросила Жозефина вся в слезах.

— Церковный обряд меня нисколько не пугает, — ответил Наполеон сердито. — Меня возмущает сама попытка шантажа.

— Жозеф вовсе не намеревался шантажировать тебя. Он только хотел унизить меня.

— Подозреваю, мадам, что вы полны решимости бороться.

— Тебе нужно несколько дней хорошенько подумать, — слабо улыбнулась Жозефина. — Возможно, найдется какой-нибудь компромисс.

— Никакой компромисс невозможен. Дата коронации уже официально объявлена, и ее нельзя изменить. Вспомни, в этот день отмечается важная годовщина.

— Тогда ты должен решать немедленно, — вздохнула Жозефина.

Могу себе представить, что пришлось в этот момент пережить Наполеону. Если он откажется от религиозного аспекта обряда коронации и ограничится гражданской церемонией, весь римско-католический мир заподозрит — и вполне справедливо, — что он попытался обвести папу Пия VII вокруг пальца. И еще хуже: весь мир будет хохотать над ним. И это при всем тщеславии и самолюбии моего могущественного брата. Жозефина наблюдала за ним и ждала, чем кончится запутанная ситуация.

— Ладно, — выдавил из себя Наполеон. — Я согласен на церковное бракосочетание, но оно должно быть совершено тайно.

Кардинал Капрара поклонился и ушел.

За два дня до коронации дядя Феш обвенчал Наполеона и Жозефину. Церемония состоялась в церкви Тюильрийского дворца в присутствии только двух свидетелей: маршала Бертье и министра иностранных дел Талейрана. Дядя Феш, а также двое свидетелей поклялись хранить все в тайне, но едва ли можно было что-то утаить от вездесущего Фуше. Наслаждаясь моим замешательством, он сообщил мне эту новость за час до церемонии.

— Итак, императрица не промахнулась в своих расчетах, — усмехнулся Фуше.

— Не промахнулась в своих расчетах?

— Ведь это она, моя, дорогая принцесса, поручила мне подбросить столь важную мысль семейству Бонапартов. Всегда готовый к услугам, я охотно выполнил данное поручение.

— Какой вы все-таки подлец, Фуше!

Но тот остался невозмутим.

— Как последнее средство, императрица сама отправилась бы к Его Святейшеству. Ей было особенно приятно для достижения собственных целей использовать именно Бонапартов и в довершение поставить их в положение виноватых.

— Не сомневаюсь!

— Давайте не будем ссориться, принцесса, — предложил Фуше. — Возможно, когда-нибудь я смогу оказать вам и принцу Иоахиму добрую услугу.

— Что вы подразумеваете под доброй услугой? — спросила я.

— Будет зависеть от того, — пожал он плечами, — в какую сторону со временем подует ветер.

Фуше повернулся, собираясь уйти, потом оглянулся с лукавой улыбкой.

— Между прочим, император все еще не остыл. Уже перед самым венчанием, колеблясь, он заявил императрице, что его принудили сделать ошибочный шаг и что в один прекрасный день кто-то дорого за это заплатит. Признайтесь, ведь любопытно посмотреть, что произойдет?

Интересно, не намеревался ли Наполеон выместить свою злобу на бедном Жозефе? Но ничего подобного не случилось, по крайней мере не сразу. За день до коронации он объявил об изменениях в порядке преемственности. За его собственными наследниками мужского пола следовали сыновья — сперва Жозефа, потом — Луи. Сами же они были исключены из категории возможных претендентов. Именно тогда я вернулась к когда-то отброшенной идее: постараться как можно скорее доказать, что Наполеон вполне способен иметь собственных детей. Моя решимость в тот же день получила дополнительный импульс, когда я после полудня застала Наполеона играющим со старшим сыном Луи и Гортензии. Он целовал и ласкал ребенка и не переставал дурачиться.

— А как же Ахилл? — спросила я взволнованно.

— Ахилл? — непонимающе взглянул на меня Наполеон. — Ах да… Ахилл. Он подает надежды, но лишь в одном. Из него, как предсказывает императрица, выйдет хороший солдат, под стать его отцу. И только, Каролина.

После этого моя затея не просто укрепилась, она превратилась в навязчивую идею.

А теперь все же о церемонии коронации.

Накануне по приказу Наполеона состоялась генеральная репетиция. Следуя в апартаменты Жозефины, я везде видела следы волнения, охватившего Тюильри. И хотя происходящее немного напоминало спектакль, было весело и красочно: повсюду императорские солдаты в многоцветных формах, богато украшенных золотыми галунами, лакеи в расшитых серебряными нитями ливреях, многочисленные представители папской свиты в черных и пурпурных сутанах. На этом фоне буднично выглядели только простые саржевые одежды монахов-капуцинов.

Когда я вошла в апартаменты Ее Императорского Величества, там уже собрались императорские принцессы. На нас белые платья с золотой вышивкой и круглым плетеным воротником времен Марии Стюарт, длинные придворные мантии. Жюли, не желавшая неприятности, мирно беседовала с Гортензией, которая наверняка не сделает ничего такого, что могло бы огорчить ее мамочку. Элиза, Полина и я заверили друг друга, что никакие силы не заставят нас нести шлейф императрицы ни на репетиции, ни во время коронации. Полина вела себя сдержаннее, чем Элиза, а я была вялой и апатичной, жаловалась на римский климат, часто со слезами говорила о недавно умершем сыне, который все-таки прожил дольше, чем мы все ожидали.

— Тебе уже удалось создать свой двор? — спросила меня Полина.

Я с важным видом кивнула. Наполеон распорядился, чтобы для поддержания императорского достоинства принцессы организовали себе дворы. Мой включал придворную даму, нескольких фрейлин, гофмейстера, раздатчика милостыни, двух капелланов, личного секретаря, трех чтецов книг (на тот случай, если я буду не в состоянии это делать сама!), врача и целую кучу конюших. Одну из чтиц, прелестную девушку, несомненно еще невинную (по внешности судить трудно, но она поклялась, что еще девственница), я отобрала для Наполеона.

— Мой двор мало чем отличается от твоего, — ответила Элиза, выслушав меня, — но я все же нахожу его обременительным и довольно претенциозным.

В этот момент в комнату вошла Жозефина, сопровождаемая четырьмя фрейлинами. За ними две служанки бережно несли приготовленную доля коронации мантию императрицы. Она была изготовлена из красного бархата, оторочена горностаем и обильно украшена золотой вышивкой. По красному бархату были рассыпаны золотые пчелы, заменившие королевские лилии. Придворные дамы красовались в платьях — изобретение Жозефины — а ля Екатерина де Медичи с высокими стоячими воротниками. На самой Жозефине было белое атласное платье, богато расшитое золотыми и серебряными нитями, на первый взгляд очень простого покроя, но, нужно признать, действительно царственное. Она посмотрела на меня и радостно вздохнула.

— Дорогая Каролина. Я только что беседовала с Его Святейшеством. Какой это приятный, понимающий человек. Сколько благородства в его лице и какая у него ангельская улыбка! Прикосновение его руки к моему плечу, когда я преклонила пред ним колени, вызвало чувство райского блаженства.

Я с трудом проглотила слова, вертевшиеся у меня на языке. Райское блаженство, несомненно! Жозефина ведь теперь считалась не грешной наложницей, а Его Святейшества любимой дочерью во Христе. Мне кажется, она догадалась, о чем я подумала, ибо слабая, притворная улыбка скользнула по ее лицу.

— Я ушла от Его Святейшества, — продолжала Жозефина ласково, — готовая обнять весь мир, в том числе и каждого члена семьи Бонапарта в отдельности.

Вскоре в комнату в сопровождении Мюрата вошел Наполеон. Я взглянула сперва на мужа, которому предстояло во время шествия к собору Парижской Богоматери нести корону императрицы. На нем был мундир из белого бархата, сверху белая бархатная накидка, расшитая золотыми пчелами. Мюрат никогда бы не выбрал для себя подобную одежду, но так распорядился Наполеон, и Изабэ, официальный придворный художник и человек отличного вкуса, не посмел ослушаться. Как мне стало известно позднее, Изабэ с мрачным видом выслушал требования Наполеона к собственному наряду: пурпурная бархатная туника, короткая испанская накидка, усыпанная неизбежными золотыми пчелами, шляпа без полей из черного бархата, декорированная восемью рядами бриллиантов и тремя белыми перьями с бриллиантами. (И повсюду эти золотые пчелы! Однажды я спросила Наполеона: «Почему пчелы?» И он пояснил: «Пчелы собирают пыльцу с цветов. Я тоже собрал ее всю с королевских лилий».) Невольно я подумала, без всякого уважения, что мой брат император скорее походил на тореадора, который случайно оказался в эпохе ренессанса. Пока я наблюдала, Наполеон решительно подошел к жене, в руках ее корона.

— Примерь, — скомандовал он.

Жозефине ужасно хотелось это сделать, но суеверие удержало ее.

— Это может принести несчастье, Ваше Величество.

— Ерунда! Примерь-ка!

— Если ты настаиваешь.

Наполеон возложил корону ей на голову, она сидела великолепно. Как же иначе! Придворный ювелир Фонсье заранее все тщательно измерил. По следующей команде Наполеона появился и сам Фонсье с поясом, сверкавшим россыпью розовых бриллиантов. Наполеон воровским движением — так мне подумалось, — выхватил его у ювелира и опоясал совсем не тонкую талию Жозефины.

— Теперь ожерелье!

Помощник Фонсье принес кожаный футляр. Наполеон открыл его, достал ожерелье и собственноручно застегнул на шее Жозефины. Некоторые бриллианты были очень крупными, таких мне еще никогда не доводилось видеть, о таких я даже не могла и мечтать. Я буквально разрывалась от зависти, но утешала себя воспоминаниями о своем новом столовом сервизе из массивного золота, более великолепном и дорогом, чем любой в Тюильри.

— А где же те, кому поручено нести шлейф? — спросил Наполеон.

Гортензия и Жюли выступили вперед, Элиза, Полина и я не двинулись с места. Две служанки Жозефины надели на аристократические, а теперь и императорские плечи предназначенную для коронации мантию и расправили длинный шлейф. Я заметила, что Жозефина пошатнулась под тяжестью мантии.

— Все, кому положено нести шлейф, — сюда! — приказал Наполеон нетерпеливо.

— Постойте! — сказала я, стараясь не терять самообладания. — Я протестую самым решительным образом против унижения, которому вы, Ваше Величество, подвергаете нас.

Наполеон окинул меня ледяным взглядом.

— Принцесса по рождению, — проговорил он с сарказмом, — никогда бы не повела себя так, как вы. Она…

— Совершенно справедливо, — осмелилась вмешаться Жозефина. — Принцесса по рождению восприняла бы свой долг — хотя, быть может, и неохотно — как что-то само собой разумеющееся, как почетную обязанность.

Мерзкая Жозефина приподняла голову и сделала вид, что принюхивается.

— Мне кажется, сегодня здесь определенно пахнет чем-то вульгарным.

«Ну, это уж слишком, — подумалось мне. — По сути, она осудила действия самого новоиспеченного императора». И я с надеждой посмотрела на Наполеона, но он лишь рассмеялся.

— Можно только уповать на то, — заметил он сухо, — что этот запах исчезнет через одно или два поколения. Пока же…

— Я лично, Ваше Величество, — проговорила задумчиво Жозефина, — предпочла бы доверить мой шлейф людям из парижских предместий. Например, женам рыботорговцев. Тогда я была бы совершенно уверена, что они выполнят свои обязанности как следует.

Наполеон склонил голову, в глазах озорные огоньки.

— Пусть будет так. Жены рыбаков с Корсики к вашим услугам, Ваше Величество.

— Нести шлейф — это одно, — заявила Полина, — держать его — совсем другое. Мы все готовы держать шлейф на завтрашней церемонии коронации.

— Не вижу разницы, — сказал ничего не подозревающий Наполеон.

— А как быть с нашими собственными шлейфами, — спросила Полина. — Как мы сможем справиться с ними, если будем держать шлейф императрицы?

— Действительно важный вопрос, — насмешливо заметил Наполеон. — Ладно, ваши бесценные шлейфы понесут служители императорского двора. А теперь, ради Бога, давайте приступим к репетиции.

И мы приступили. Фактически мы не несли, а просто держали шлейф, вместе с тем мы были полны решимости, как уже сказала Полина, в день коронации лишь для видимости его поддерживать и заставить Жозефину почувствовать в полной мере всю тяжесть мантии. Все это было, признаться, мелко и мелочно, но уже одна мысль о предстоящем удовольствии наполняла наши сердца злобным ликованием.

В одиннадцать часов утра Наполеон подсадил Жозефину в новую императорскую карету. На ее крыше четыре золотых орла поддерживали крыльями массивную золотую корону. Несмотря на зимний день ярко сияло солнце. Я никогда не забуду, как сверкали доспехи и плащи десяти тысяч кирасир. Во главе процессии ехали римский папа и его свита. Карету Его Святейшества, сплошь украшенную папскими эмблемами, тянули восемь благородных серых в яблоках лошадей. Впереди на муле ехал папский камерарий, скромного вида малый, с грубо обтесанным деревянным крестом в руках. Некоторые из зрителей, ярые республиканцы и не католики, насмехались и выкрикивали грубые ругательства, но никогда со времен Цезаря, как заметил Наполеон позднее, мир не видел столь великолепного спектакля с необходимой примесью благочестия.

Потребовался почти час, чтобы императорская карета доехала до собора Парижской Богоматери. Наполеон и Жозефина вышли и остановились, поджидая, когда служители приведут в порядок их пышные мантии. Довольно короткая у Наполеона, она тем не менее была такая тяжелая, что потребовалось четверо крепких мужчин, чтобы ее поддерживать. Я с другими принцессами заняла свое место, и мы держали шлейф Ее Величества, пока не натягивая его.

Вскоре появился кардинал-архиепископ, который приветствовал императора и императрицу, окропил их святой водой, от которой Жозефина почему-то начала чихать, и сопроводил их к отдельно стоявшим тронам. Поднявшийся со своего кресла папа пропел «Veni Creator» на удивление звучным и приятным голосом. Наполеон и Жозефина поднялись к своим тронам и уселись. Бедная Жозефина вновь чихнула и приложила платок к нарумяненным щекам, на которых святая вода оставила полосы.

Я оглядела собор, От церковных дверей и до хоров плотной стеной стояли армейские и флотские офицеры, сенаторы, судьи и гражданские члены императорского двора, Все толкались и пихались, словом, вели себя так, как на какой-нибудь сельской ярмарке. Я взглянула на Наполеона. Он подал едва заметный сигнал, и трехчасовая церемония начала свое размеренное движение. В то время я не жаловалась на мочевой пузырь, однако к концу торжества было заметно, что многие присутствовавшие испытывают сильное неудобство.

После присяги, помазания, благословения и вручения символов власти наступил решающий момент — коронация. Наполеон вскочил и приблизился к алтарю. Здесь он выхватил у папы корону и, как условились, сам возложил ее себе на голову. Через несколько секунд он уже спешил от алтаря с короной Жозефины в руках. Она встала на колени и стояла неподвижно (к счастью, не чихая, хотя в соборе было довольно холодно), пока Наполеон короновал.

Затем он ласково поднял Жозефину и отдал короткий приказ. Послушно мы, пять императорских принцесс, заняли свои места и подняли шлейф императрицы. Затем Наполеон и Жозефина стали подниматься по ступенькам к главному трону. Когда они достигли пятой ступени, я вопросительно взглянула на Полину, та кивнула коротко головой и отпустила шлейф. Я проделала то же самое, Элиза и Жюли быстро повторили наш маневр. Лишь одна Гортензия сохранила верность новой императрице. Жозефина на мгновение потеряла равновесие — я очень надеялась, что она упадет, — потом огромным усилием воли заставила себя продолжить восхождение, поддерживаемая только дочерью. Позднее она сказала Фуше, что после благословения Его Святейшества она могла бы удержать на своих хрупких царственных плечах даже Альпийские горы. Она оставила нас в дураках, наказание Наполеона не последовало ни до, ни после.

Больше рассказывать, по существу, не о чем. К концу церемонии Жозефина с жалостью смотрела на нас сверху, потом широко улыбнулась папе, который, поцеловав Наполеона в щеку, пропел «Vivat Imperator in aeternum».

И вот вперед выбежал герольд и прокричал: «Славнейший и августейший император Наполеон, император Франции, освящен и возведен на престол!» На этом все завершилось. Как прошептал Наполеон, толкнув Жозефину в бок скипетром: «Все наконец-то!» Но одновременно его переполняла гордость за свой клан, и он сказал Жозефу, подошедшему первым поздравить его:

— Если бы отец мог нас видеть сейчас!

На следующий день, уже, так сказать, постфактум, стали известны Наполеону и всей нации результаты плебисцита. Народ проголосовал за наследственную монархию. За нее высказались четыре миллиона человек, только три тысячи осмелились голосовать против. Ну а как остальные? Люди, которые не сказали ни «да», ни «нет»? Население Франции в то время насчитывало свыше тридцати миллионов человек. Правда, значения это уже не имело. Наполеон прочно утвердился на троне. Больше никаких плебисцитов. Да здравствует император Наполеон!

Каролина, постарайтесь убедить Жерома, — сказал мне однажды Наполеон, когда императорский двор находился в Милане. — Я хочу, чтобы он вернулся в лоно семьи, но на моих условиях, конечно. Эти условия вам хорошо известны. Образумьте его, и я буду вам вечно благодарен.

— Сделаю все, что в моих силах, — пообещала я.

Наполеон приехал в Италию спустя пять месяцев после провозглашения себя императором Франции, дабы возложить на свою голову еще и корону короля Италии. Но он никогда бы им не стал, если бы не упрямство брата Луи. Здесь следует вернуться к событиям, имевшим место несколько раньше. Я присутствовала в Тюильри, когда Наполеон, как всегда высокомерно, заявил Луи, что решил провозгласить его сына Наполеона-Чарльза королем Италии, независимо от согласия или несогласия Луи.

— Несмотря на ваше положение, — заметил хмуро Луи, — вы можете его усыновить только с моего разрешения.

— Хорошо, с твоего позволения, — не менее хмуро ответил Наполеон.

Будучи таким же самолюбивым, как и упрямым, Луи отрицательно покачал головой.

— Ваше Величество, я не желаю, чтобы мой сын превзошел меня рангом.

Поэтому без дальнейших споров в Италию отправился императорский двор для второй коронации Наполеона.

Жером вроде бы подчинился Наполеону и в конце концов вернулся в Европу, но со своей американской женой. Вместе они доплыли до Лиссабона. Здесь молодую пару встретил верховный представитель Наполеона и запретил жене Жерома сходить на берег. Самому Жерому было приказано проследовать в Милан к Наполеону, одновременно представитель проинформировал Жерома о специальном декрете, которым его брак в соответствии с французскими законами объявлялся недействительным, а вышедшие из этого брака дети — незаконнорожденными. Возможно, Жером и поступил бы иначе, не оставив жену, но он не обладал мужеством брата Люсьена и поэтому явился в Милан один.

— Очень жаль, — вздохнул он, когда я наконец сумела поговорить с ним наедине. — Элизабет очень красива и, подобно Жозефине, умеет очаровательно рыдать. Она еще и беременна. Я надеялся, что хотя бы это смягчит сердце Наполеона.

Жерому исполнился двадцать один год, и он заметно потолстел с тех пор, когда я видела его в последний раз. У меня сложилось впечатление, что это ленивый и вялый человек, который практически ничем не интересуется, за исключением, пожалуй, денег. Он попросил у меня взаймы, чтобы, как он выразился, продержаться, пока Наполеон одумается.

— Наполеон никогда не одумается, — заявила я. — Во всяком случае, в том смысле, в каком тебе хотелось бы.

— Именно этого я и боялся… бедная Элизабет, — беспечно небрежным тоном произнес Жером и вздохнул.

— Как тебя встретил Наполеон? — полюбопытствовала я.

— Приветливо, но отказался говорить о моем браке.

— У него сейчас, разумеется, много забот с итальянской коронацией.

— Он едва упомянул о ней, — зевнул Жером. — Он мне страшно надоел, рассказывая главным образом о войнах, которые предстоит вести и выиграть.

— И Наполеон их выиграет, — заверила я.

— Какова сейчас политическая и военная ситуация в Европе? — спросил Жером, хотя эти проблемы его мало интересовали.

— Франция и Англия воюют между собой, как тебе хорошо известно, — терпеливо объяснила я. — Два флота активно ищут друг друга, но пока безуспешно. Ходят разговоры о создании новой антифранцузской коалиции в составе Англии, России, Швеции и Австрии.

— Как глупо, — счел нужным заметить Жером. — Почему люди не могут жить друг с другом в мире? Почему Наполеону недостаточно быть императором Франции?

— Наполеон не успокоится пока не станет властвовать над всей Европой, даже над всем миром.

— Думаю, ему удастся покорить Европу, но не весь мир.

— Европы хватит для твоей конкретной цели, — заявила я, вспомнив наставления Наполеона.

— Моей конкретной цели, Каролина?

— Сделавшись владыкой Европы, он получит в руки несколько королевских корон, которые может раздать.

— Как интересно быть королем, — сказал Жером, расправляя плечи. — Если только подумать о деньгах, которые можно заполучить!

— Когда ты собираешься вернуться к жене? — спросила я тихо.

— По словам Наполеона, — нахмурился Жером, — она не является мне женой, а просто мисс Паттерсон.

— Хорошо, когда ты намереваешься вернуться к мисс Паттерсон?

— Только когда смогу предложить ей королевский трон, — решительно заявил Жером.

Такие-то дела. Сражение, непохожее даже на маленькую потасовку, было без труда выиграно. Жером остался в Милане на церемонию коронации, скоро стал постоянным членом императорского двора, называя себя без позволения, но с молчаливого согласия Наполеона, принцем империи. Ему выделялись крупные суммы денег, а его долги без промедления оплачивались. Со временем Наполеон подобрал ему подходящую принцессу, после чего Жером официально развелся со своей американской женой и вычеркнул ее из памяти. Мисс Паттерсон между тем, временно проживая в Англии, родила сына Жерома-Наполеона, который получил прекрасное образование, обучаясь в Гарвардском университете. В тысяча восемьсот двадцать девятом году, через шесть лет после смерти Наполеона, он женился и таким образом основал американскую ветвь клана Бонапартов. Сам Наполеон никогда бы не признал подобное родство, но он был уже мертв.

Итальянская коронация прошла скорее солидно, чем пышно, и хотя это не дало нам никаких преимуществ, мы все остались довольны тем фактом, что Жозефина тоже находилась среди зрителей. Разумеется, она теперь именовалась еще и королевой Италии, но это был всего лишь почетный титул. И вновь Наполеон собственноручно возложил себе на голову древнюю железную корону королей Ломбардии. «Бог вручил мне ее, — произнес заученно Наполеон, — никто не смеет коснуться ее». Но какой тяжелой оказалась эта корона и какие грязные следы оставила она на императорском челе.

Недовольны же мы остались почестями, которые выпали на долю сына Жозефины. Это был вполне приятный молодой человек, он никогда с нами не ссорился, и мы не находили причин ссориться с ним. Но нас вывело из себя то обстоятельство, что его провозгласили вице-королем Италии и он теперь, находясь в Милане, будет править именем Наполеона. Номинальный глава — еще куда ни шло, но он — сын Жозефины — приобрел титул, деньги и привилегии, связанные с новым положением. Вице-король Италии — просто невыносимо!

И вот среди нас, Бонапартов, вновь возник конфликт. По крайней мере, я повздорила сперва с Элизой, а затем с Наполеоном. Правда, Элиза отказалась спорить со мной, а лишь самодовольно посматривала на меня. Наполеон же держался подчеркнуто спокойно и равнодушно, что особенно раздражало меня.

— Дать Элизе княжество, — бушевала я. — Просто возмутительно!

— Лигурийская республика, — сказал Наполеон, игнорируя мой гнев, — буквально жаждет превратиться в департамент Франции. Думаешь, мне стоит с: этим согласиться?

— Элиза правит в Пьомбино! — задохнулась я.

— Ну, это всего лишь небольшое княжество.

— Маленькое или большое, а как со мной?

— Что вы имеете в виду, принцесса?

— Я заставила Жерома повиноваться вам, и вы обещали мне вечную благодарность.

Наполеон, казалось, не слышал.

— Как же поступить с Лигурийской республикой?

— Преврати ее еще в одно княжество и тоже отдай Элизе!

— Дельный совет, принцесса.

— Вам очень нравится дразнить меня, Наполеон!

— Ваше Величество, — напомнил он добродушно.

— Наполеон! Наполеон! Наполеон!

— Вы визжите просто изумительно. Вам следовало пойти в оперу.

— Вы только используете меня, Ваше Величество. Да, Ваше Императорское Величество, только используете!

— И испытываю удовольствие, когда вы в итоге начинаете мне прекословить, — широко улыбнулся Наполеон. — Между тем вашего мужа ждет вознаграждение. Я решил произвести Мюрата в великие адмиралы Франции. Конечно, люди станут смеяться, но что из этого?

— Безусловно, они будут хохотать! Мюрат ведь кавалерист. Он совсем не разбирается в морских делах.

— Научится, — рассмеялся Наполеон весело. — Между прочим, я с удовольствием посмотрел бы на него, скачущего на морском коньке.

По обязанности я тоже усмехнулась.

— Мюрат, — заметила я, — получит возможность изобрести совершенно новую морскую форму.

Но мысли Наполеона уже перескочили на другой, занимавший его предмет.

— Каролина, — спокойно начал Наполеон, — почему вы, когда выехали в Милан, оставили дома одну из самых прелестных своих чтиц?

— Одну из самых прелестных?

— Я имею в виду Элеонору Денюэль. Быть может, вы испугались, что она меня слишком заинтересует?

— Возможно, — ответила я, выжидая.

Элеонора была замужней женщиной, а не девственницей, которую я наметила для эксперимента с Наполеоном, но умной и честолюбивой, и я не сомневалась, что она при умелом подходе поможет осуществить мой план. К тому же Наполеон немного боялся невинных созданий и всегда сторонился их. Ему больше нравились опытные, но достаточно молодые женщины. В пользу Элеоноры говорил и тот факт, что ее муж находился в тюрьме, и, следовательно, заранее отпадало всякое подозрение, что он может быть отцом ребенка. «Если с Элеонорой ничего не получится, — размышляла я, — то найдутся другие возможности». Начнем же с нее, решила я и улыбнулась ласковее самой Жозефины.

— Дайте мне знать, когда в Париже вас будет одолевать бессонница, — заявила я, — и я пришлю Элеонору почитать вам что-нибудь.

— А она хорошо читает, принцесса?

— Восхитительно, Ваше Величество.

Вскоре после возвращения в Париж Наполеон позволил мне переехать из особняка Телюсон в Елисейский дворец. Здесь я жила на широкую ногу с мужем и детьми, устраивая балы, торжественные обеды, вечера и приемы, заставляя маму, которая наконец-то вернулась в Париж, неодобрительно покачивать головой. Милая мама, она сделалась еще бережливее, чем прежде, копила деньги подобно расчетливому крестьянину и зло посмеивалась над расточительностью Наполеона. Императрица-мать и скряга! Как оригинально! Наполеон пытался ее увещевать, но она лишь говорила:

— Придет время, когда мои деньги тебе очень пригодятся. Ты поднялся на большую высоту слишком быстро. Падение будет, если такое случится, не менее крутым.

Как же она оказалась права — осуждающая, но всегда осмотрительная наша мама.

Но поговорим об Элеоноре Денюэль. Прошло довольно много времени, прежде чем Наполеон упомянул о ней вновь. Вернувшись из Милана, он сразу же занялся планированием новой военной кампании. К тому моменту уже сформировалась вражеская коалиция, и Наполеон лично повел французскую армию на Германию. Рядом с ним постоянно находился и принц Иоахим Мюрат. Победа следовала за победой. И снова Наполеон покрыл свое имя славой. Он пребывал в Вене, отдыхал, когда пришло известие о неожиданном поражении на море в Трафальгарском сражении. Наполеон, должно быть, понял, что его давно вынашиваемый план вторжения в Англию придется временно отложить или вовсе похоронить. Тем не менее он продолжал борьбу за господство над Европой, выиграл битву под Аустерлицем и, подписав мирный договор в Пресбурге[9], с триумфом въехал в Париж. Я одной из первых встретила и поздравила Наполеона и могла заметить, что поражение на море все еще сильно занимало его.

— Трафальгар! — с горечью воскликнул он. — Ну что же, я не могу одновременно поспеть всюду.

— Думайте о Пресбургском договоре, — сказала я, стараясь утешить.

— Ах, да… Договор! Сколько новых территорий в моем владении или под моим господством! Но это не имеет большого значения. Куда важнее, Каролина, что наши семейные дела обстоят лучше, чем когда-либо. Как вам, принцесса, понравится титул великой герцогини?

— Очень понравился бы, Ваше Величество.

— Ну, дай срок, дай срок. Я собираюсь создать в противовес старой новую аристократию. Несколько герцогов, целую кучу графов… Ах, Трафальгар! — вновь вспыхнул он. — Мысль о нем не даст мне сегодня уснуть… Вы обещали однажды прислать мне вашу чтицу. Я имею в виду Элеонору Денюэль. Она еще у вас?

— Да… и красивая, как всегда.

— Прекрасно! Констант приведет ее ко мне сегодня вечером.

Констант был доверенным слугой Наполеона, обеспечивая хозяина женским персоналом, когда у того время от времени возникало амурное настроение. Время от времени! Это встревожило меня, Как я уже дала понять, меня вовсе не устраивало, чтобы Элеонора сыграла роль лишь случайной — на один или два часа — партнерши в постели Наполеона. И у меня в голове стал созревать определенный план, а когда я добралась до Елисейского дворца, то уже знала, что нужно делать. Немедленно я послала за Элеонорой.

— Император желает тебя видеть, — сказала я.

— Сейчас, ваше высочество?

Я отрицательно покачала головой и улыбнулась.

— В полночь или где-то около этого, как я поняла.

— Наконец-то! — вздохнула Элеонора, смотря на меня восторженными глазами.

— Ты ожидала подобного приглашения?

— Я давно потеряла всякую надежду, — ответила она. — Какая я счастливая! Мне будут завидовать все девушки Парижа.

— Он может оказаться не совсем искусным любовником, — предупредила я.

— Какое это имеет значение! Ведь он император!

Несколько секунд я молча разглядывала эту женщину. Ей еще не было и девятнадцати лет. Немного выше Наполеона, очень стройная, с правильными чертами лица и пышными каштановыми волосами, блестящими от регулярного расчесывания, с темными живыми глазами. Я назвала ее привлекательной, но в действительности она была настоящей красавицей, отличным собеседником и достаточно интеллигентной — во всяком случае, я так думала, — чтобы, строя отношения с Наполеоном, пойти на сознательный риск. Отец Элеоноры был ловким дельцом. После падения Робеспьера он накопил достаточно денег, чтобы дать дочери хорошее образование. Ее мать была честолюбивой авантюристкой сомнительного происхождения. Элеонора поступила в пансион мадам Кампан, когда я, на шесть или семь лет старше ее, готовилась выйти замуж за Мюрата. Супруги Денюэль чуть было не разорились, пытаясь подобрать своей дочери богатого мужа. И сперва им показалось, что они нашли такого в лице капитана драгунов Ревеля. Он был красив, сорил деньгами и имел доступ в самые высшие круги светского общества. Молодые поженились, когда Элеоноре едва исполнилось семнадцать лет. Через два месяца капитана Ревеля арестовали за подлог и отправили в тюрьму. Вскоре после этого Элеонора Денюэль, не пожелавшая использовать фамилию мужа, обратилась ко мне с просьбой о помощи. Из жалости, а также потому, что она когда-то посещала пансион мадам Кампан, я взяла ее к себе чтицей.

— Вы чем-то озабочены, ваше высочество? — спросила Элеонора, смущенная моим длительным молчанием.

— Элеонора, — начала я решительно. — Когда слуга императора явится сегодня вечером за тобой, ты скажешь ему, по возможности высокомернее, что не позволишь тащить себя в Тюильри, как последнюю проститутку.

Элеонора пришла в ужас.

— Ваше высочество, этого будет достаточно, чтобы император потерял всякий интерес ко мне.

— Так важно для тебя провести с императором всего один или два часа? — язвительно заметила я.

— Что вы задумали, ваше высочество? — нерешительно произнесла Элеонора.

— У меня на уме только одно: я хочу чтобы ты стала постоянной любовницей моего брата.

— Боже мой! — воскликнула Элеонора.

— Эта идея тебе нравится?

— Но… но разве это возможно? — задыхаясь, проговорила она.

— Здесь, признаюсь, есть известный риск, на который придется пойти. Император пока еще не знал отказа. Забудет ли он тебя после отказа и пошлет Константа за кем-нибудь еще или же любопытство его только усилится?

— Постоянная любовница… — прошептала Элеонора.

— Готова ли ты рискнуть?

— Я… ваше высочество…

— Ты вынуждаешь меня, — заявила я жестко, — немедленно услать тебя подальше от императора.

— Я готова рискнуть, — сразу же согласилась она.

— И еще, Элеонора… Ты спала с мужчиной в последнее время?

— Нет, ваше высочество.

— А намереваешься с кем-нибудь… помимо императора?

— Нет, ваше высочество… только если полюблю.

— Довольствуйся тогда любовью к императору.

— Принцесса Каролина приводит меня в замешательство, — с притворной застенчивостью посмотрела на меня Элеонора. — У принцессы, несомненно, есть свои причины для столь необычного предложения.

— Об этом позже, — заявила я бодро. — Все зависит от реакции императора.

В положенное время вечером Констант прибыл в Елисейский дворец и, получив от ворот поворот, удалился абсолютно потрясенный. На следующее утро я получила сердитую записку от Наполеона. Он, в частности, писал:

«Император выражает желание сегодня вечером поужинать с их высочествами принцем Иоахимом и принцессой Каролиной. Присутствовать также должна чтица принцессы Элеонора Денюэль».

Итак, риск оправдался. Я предупредила Элеонору, чтобы она первой не заговаривала с Наполеоном, а ждала, когда он сам обратится к ней, и если речь зайдет о театре, то обсуждать только трагедии. Стараясь сделать Элеонору как можно привлекательнее, я подарила ей одно из моих лучших платьев, которое надела лишь однажды.

Наполеон прибыл в восемь часов в довольно приподнятом настроении. На протяжении всей трапезы он вел себя по отношению к Элеоноре просто невежливо, не обращая на нее внимания. Однако я чувствовала, что он ни на минуту не забывал о ее присутствии и находил ее очень привлекательной. Как и следовало ожидать, он завел разговор о последней трагедии, поставленной в Париже.

— Элеонора, — заметила я, — разбирается в трагедиях лучше меня.

— Последнюю ночь я провел без сна, — заявил Наполеон, — подняв глаза к потолку. — А бессонная ночь — для меня настоящая трагедия.

После этих слов он задумался, потом внезапно сказал:

— Каролина, у вас ужасно болит голова. Вы должны немедленно лечь в постель.

— Какой вы участливый, — пробормотала я.

— Мюрат, — продолжал Наполеон, — помогите вашей страдающей жене, проводите ее в спальню и ухаживайте за ней. Ухаживайте до утра.

Мюрат и я послушно поднялись и удалились. И что произошло потом? Элеонора отвергла нетерпеливые попытки Наполеона к интимной близости; так продолжалось на протяжении недели каждый вечер, когда он приходил к нам ужинать. Наконец, по моему указанию, она уступила и уединилась в Наполеоном в одной из спален Елисейского дворца. Мюрат, устав ждать, лег спать, но я продолжала бодрствовать до тех пор, пока Наполеон не вышел, один.

— Элеонора читает великолепно, не так ли? — осмелилась я заметить.

— Выше всяких похвал!

Спальня Наполеона, как я и Мюрат ее окрестили, не пустовала в течение последующих десяти ночей. После десятой ночи утром Наполеон пригласил меня в Тюильри. Как-то дурашливо посмотрев на меня, он откашлялся, потом опять взглянул с тем же выражением на лице.

— Элеонора Денюэль, — проговорил он торжественно, словно объявляя императорскую волю.

— Что с ней, Ваше Величество? — спросила я с сочувствием.

— Она жестоко дразнила меня целую неделю, заставляя ждать и надеяться. Тем не менее я должен признать, что беседы с ней не только стимулировали меня, они были также весьма интеллигентными. Элеонора помогла мне также избавиться от излишнего напряжения и расслабиться…

— Совершенно точно, Ваше Величество. И… что дальше?

— Найдите небольшой уединенный домик для нее, обеспечьте домашней прислугой, потом сообщите адрес и предоставьте мне позаботиться об остальном.

Подыскав нужный дом на Руэ-де-ля-Виктори, я приказала Элеоноре уложить вещи и в своей коляске отправила ценный груз по указанному адресу. Я специально остановила свой выбор именно на этой улице. Там в свое время проживал Наполеон с Жозефиной, которую народ тогда величал «госпожа Победа». Я очень надеялась, что Элеонора поможет Наполеону одержать ту победу, которая оказалась непосильна для Жозефины, — поможет победить всему клану Бонапартов.

— Ваше высочество, — обратилась ко мне Элеонора перед тем как уехать, — вы мне пока так и не раскрыли причину, побудившую вас сделать меня постоянной любовницей императора.

— Ты молодая интеллигентная женщина, — ответила я резко. — Неужели тебе еще надо разжевывать?

— Мне нужно, если удастся, забеременеть?

— Совершенно верно. Но помни следующее. Не должно быть ни малейшего сомнения, что ребенок от императора.

— Несчастная императрица, — лицемерно посочувствовала Элеонора, смотря мне прямо в глаза.

Любил ли Наполеон или был просто сильно увлечен? Как бы то ни было, их любовная связь продолжалась многие месяцы. Элеонора утверждала, что любит, и в доказательство возбудила дело о разводе с мужем, который все еще находился в тюрьме. Когда брак официально расторгли, Элеонора объявила, что беременна. Наполеон, как и я, радовался; он очень походил на подростка, который слишком быстро разуверился в своей способности когда-нибудь стать мужчиной. Но одновременно он был и очень расстроен, поскольку предстояло расставание. Пруссия объявила Франции войну.

— Хорошенько заботьтесь об Элеоноре, — сказал Наполеон мне. — Она мне очень дорога.

— Мне тоже, — невольно вырвалось у меня.

— Вы спланировали все это с самого начала! — заявил твердо Наполеон, как всегда угадавший мои мысли.

— Только ради вас, Ваше Величество. Ради нашей империи в особенности.

— Бедная Жозефина, — сказал он. — Несчастная женщина.

Я сочла благоразумным не упоминать о разводе и ждала.

— Полагаю, — продолжал Наполеон, — что вы внимательно следили за Элеонорой.

— Очень внимательно, Ваше Величество.

— Личность человека, ответственного за ее положение, не вызывает сомнения?

— Ваше Величество, Элеонору караулили днем и ночью. Вспомните, ведь я сама подбирала ей обслуживающий персонал.

— Недавно я говорил вам о желании сделать вас великой герцогиней. Так вот, отныне Мюрат — великий герцог Берга и Клеве, а вы, следовательно, великая герцогиня.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

— Вы мне нужны в Париже. Лишь изредка вам придется посещать ваши новые владения. Денежные доходы будут отличной компенсацией.

Быть великой герцогиней Берга и Клеве — это все-таки лучше, чем ничего, но меня возмущал тот факт, что вскоре после заключения Пресбургского договора Наполеон счел нужным создать еще двух королей. Брат Жозеф отправился в Неаполь в качестве короля обеих Сицилий, а брат Луи сделался королем Голландии. Подумать только, дочь Жозефины — и королева. Брак бедной Гортензии от этого не стал счастливее, но, поскольку она принадлежала к роду Богарнэ, ее возвышение было для меня невыносимым. Придется ли мне в конце концов когда-нибудь стать королевой? Вероятно, никогда, потому что Наполеону пришлось бы сперва пожаловать королевский титул Мюрату.

Мыслями Наполеон вернулся к своей беременной любовнице, он говорил о ней очень нежно.

— Сообщите мне через специального курьера — где бы я ни находился, — когда Элеонора приготовится родить.

Вскоре Наполеон покинул Париж, чтобы возглавить «великую армию». С собой он взял и Мюрата, назначив его своим заместителем. Другими словами, мой муж сделался вторым лицом в армии после Наполеона, своего единственного начальника. На посту губернатора Парижа Мюрата заменил Андош Жюно, с которым я всегда — главным образом из-за Лоры — поддерживала дружеские отношения.

— Веди себя как следует, дорогая, — говорил шутя Мюрат, прощаясь со мной. — Будь верной женой, иначе, когда вернусь, сверну твою прелестную шейку.

Верной женой! Как бы не так! Едва мой муж отъехал на безопасное расстояние, я уже начала специальную, политически необходимую интригу, хладнокровно и расчетливо. И все из-за Жозефа Фуше, министра полиции.

— Главное, что всегда следует помнить, говоря о Жюно, — заметил Фуше, — это его вечную и беззаветную преданность императору.

Однажды после очередного приема Фуше задержался и в задумчивости попивал коньяк. Что побудило вечно плетущего интриги министра полиции к подобному высказыванию? Я запомнила сказанную им как-то фразу, что в свое время он окажет большую услугу мне и Мюрату.

— Дорогой Жюно, — пробормотала я и ждала, что за этим последует.

— Имейте в виду, — продолжал Фуше тихо. — Насколько мне известно, ни один член императорской семьи не пытался втянуть губернатора Парижа в заговор с целью убийства императора. Но и в этом случае необходимо соблюдать сугубую осторожность, имея дело с этим господином.

— В каком отношении? — прямо спросила я.

Лицо лицемерного Фуше выражало страдание.

— Мне очень не хочется распространяться на эту тему, но вы вынуждаете. Однако сперва позвольте напомнить вам о вашем сне, рассказанном вами за ужином. Вам приснилось, что император погиб в пылу сражения.

— Ужасный сон, Фуше.

— Тем не менее подобная возможность вовсе не исключена, когда император, не думая о собственной безопасности, лично ведет войска на врага. Вообще невероятно, что он до сих пор жив. А если его убьют в нынешней кампании? Разве вы захотите безучастно смотреть как ни к чему не способный король Жозеф или угрюмый король Луи становятся преемниками императора или регентами?

— Ни за что!

— Прекрасно! С вашего позволения, я изложу свою главную мысль. Не меня одного беспокоит смута, которая может возникнуть в Париже в случае внезапной смерти императора на войне.

— Вы меня заинтересовали, Фуше. Пожалуйста, продолжайте.

— Только три человека в состоянии справиться со смутой, чреватой революцией или анархией: маршал Жюно, ответственный за поддержание порядка в Париже; принц Иоахим Мюрат, который возьмет на себя командование великой армией, если император погибнет в бою, и… — оборвал Фуше, пожав плечами с лукавой улыбкой.

— Жозеф Фуше, министр полиции, — закончила я за него.

Фуше склонил голову в знак согласия.

— Сильный триумвират — Жюно, Мюрат и я.

— Для чего вы говорите мне об этом, Фуше?

— Побуждающая меня причина должна быть вам ясна.

— И Жозеф, и Луи не любят вас, — медленно кивнула я. — Сделавшись хозяином Франции, Жозеф уволит вас. Так же поступит и Луи.

— А вот Мюрат… — улыбнулся вкрадчиво Фуше.

— Вы видите Мюрата правителем Франции?

— Конечно, поскольку под его командованием будет великая армия.

— Вы хорошо знаете, на что он способен, — заявила без обиняков я. — Отважный солдат, пользующийся в армии почти такой же популярностью, как и мой брат Наполеон, но в остальном он — просто горячая голова без всяких организаторских способностей.

— Но у него умная жена. Нужно ли мне пояснять?

— Благодарю вас, — сказала я, стараясь не показать, насколько я чувствовала себя польщенной. — Но давайте рассуждать трезво. Императору еще предстоит выиграть эту кампанию. Если он преждевременно погибнет, долг Мюрата довести ее до победного конца. Словом, Мюрат не сможет, кинув свой пост, помчаться в Париж.

Фуше налил себе еще коньяку.

— Здесь будет регентом принцесса Каролина.

— Только при вашей поддержке и…

— В ней можете быть уверены, принцесса.

— И Жюно. Его поддержка нужнее вашей.

— Согласен. Ах, что за превосходный коньяк!

— Жюно, как вы уже намекнули, может создать трудности.

— Он восприимчив к лести, — Фуше сверкнул ослепительной улыбкой. — Особенно к женской. Полагаю, известной нам даме нужно постараться завоевать его расположение. С воспылавшим любовью Жюно в нужный момент будет легче справиться. Вы понимаете, принцесса, какой момент я имею в виду?

— Да, конечно, Фуше. Когда императора убьют в сражении.

— Совершенно точно. В этой ситуации потерявшего голову Жюно не трудно побудить к решительным действиям. А пока я советую наладить связь, и не тайную.

— Не тайную? — удивилась я.

— Если поддерживать ее открыто, то она замаскирует истинную цель. Сплетники Парижа заключат, что здесь самая обыкновенная интрижка.

«Но как, — подумала я, — соблазнить Андоша Жюно, который после многих лет дружественных отношений испытывал ко мне не более чем братские чувства? Как?»

Начинать следовало, как подсказал Фуше, с лести. Так я и поступила, зная, что Жюно было известно об особом уважении ко мне его кумира — Наполеона. Я устроила в Елисейском дворце грандиозный бал и попросила Жюно в отсутствие Мюрата взять на себя роль хозяина.

— Кто сделает это лучше нашего — моего и Мюрата — старого друга? — спросила я.

— Принцесса, я просто ошеломлен.

— Надеюсь, ваша жена не станет возражать.

— Лора будет так же рада, как и я.

— Благослови ее Господь! Лора моя давняя приятельница.

Но Лора вовсе не обрадовалась. Как я позже узнала, в глубине души она завидовала моему новому знатному положению принцессы и великой герцогини и постоянно боялась, что если представится возможность я увлеку ее падкого на женскую ласку мужа. Бедная Лора! Я открыла бал в паре с Жюно. За нами следовала мрачнее тучи Лора с Фуше; одного ее хмурого вида было достаточно, чтобы уже в самом начале моей кампании породить всевозможные толки. Бедная, бедная Лора! Но я была готова ради, так сказать, правого дела попрать ее тонкие чувства. Она еще больше помрачнела, когда Жюно взял себе в привычку навещать меня днем несколько раз в неделю, якобы сообщать мне последние новости — которые я уже слышала, — о военных победах Наполеона. Обычно он приветствовал меня вполне приличным в светском обществе поцелуем в щеку, но однажды — Лора накануне отвергла мое приглашение к ужину, — его губы прильнули к моим. Целовал он очень умело, и я ответила ему без всякого притворства.

— Вы начинаете мне нравиться совсем по-иному, — сказал он немного охрипшим голосом.

— А вы — мне, — пробормотала я.

— Просто невероятно, Каролина. Мы знакомы так долго и никогда не думали, что с нами может приключиться нечто подобное.

— Действительно, невероятно.

— Вы казались мне довольно глупенькой девушкой. Ваше детское хихиканье раздражало меня.

— Это детское хихиканье ушло в прошлое, — улыбнулась я безмятежно, хотя его слова сильно задели меня.

— А раздражался я потому, что, сам того не ведая, любил вас.

— Любовь нередко начинается с раздражения.

— А я вас тоже раздражал?

Силясь найти подходящий ответ, я сказала:

— Да, довольно часто. Главным образом из-за вашей схожести с Мюратом.

Жюно в самом деле чем-то напоминал Мюрата, в шероховатом, сокращенном варианте моего лихого кавалериста — мужа.

«Внесет ли Жюно в постель кавалерийские приемы?» — подумала я, вспомнив слова Наполеона, сказанные много лет тому назад. Фактически так и получилось; при всех трезвых расчетах я по достоинству оценила их, и они доставили мне удовольствие. Совместить работу с наслаждением — что может быть приятнее! Заниматься запланированным мною обольщением приходилось как будто самому Жюно, и данное обстоятельство еще больше усилило его пыл. С этого момента нас всюду видели вместе. Лора в обществе появляться перестала. Слухи быстро разрастались, и я понимала, что в конце концов новость о нашей близости достигнет ушей Наполеона и Мюрата. Между тем Наполеон пока отказывался сложить голову в сражении. Я вовсе не желала его смерти, но, как истинная Бонапарт, готовилась позаботиться о своих интересах в случае его безвременной кончины.

В конце года Элеонора Денюэль приготовилась рожать. К тому времени Наполеон наголову разбил пруссаков и вторгся в Польшу, намереваясь противостоять русским и освободить поляков. Элеонора родила здорового мальчика, безусловно Бонапарта, и я послала с этим известием специального курьера к Наполеону в Варшаву. Он ответил, что чрезвычайно рад, но добавил: «В остальном я очень недоволен вами». Разумеется, связью с Жюно! В письме Мюрата не содержалось недовольства, но когда он вернулся в Париж с Наполеоном после десятимесячного отсутствия, то обращался со мной холодно и грозился, что вызовет на дуэль Жюно.

— Как романтично, — прошептала я.

— А потом, — заявил любезный Мюрат, — я выполню свое обещание и сверну тебе прелестную шейку.

— Это, мой бедный Мюрат, означало бы отплатить черной неблагодарностью.

— Я достиг нынешнего положения благодаря своему таланту и энергии, — заявил он, надменно подняв голову.

— Ты хочешь сказать, — заметила я с сарказмом, — что если бы ты, сын трактирщика, женился на простой девке, то сегодня все равно был бы принцем Иоахимом Мюратом, великим герцогом Берга и Клеве и заместителем командующего великой армией?

Он ничего не смог возразить.

— Тем не менее я буду сражаться с Жюно, — проговорил Мюрат. — Я уже послал вызов. Мой секундант ожидает ответа.

— Ну и дурак! — сказала я. — В твоих же интересах оберегать, а не убивать его.

— Ты с ума сошла, Каролина!

— То был обыкновенный флирт; я лишь водила Жюно за нос, — заверила я. — А теперь расскажу тебе — с какой целью.

И я коротко передала ему мой разговор с Фуше. Он внимательно выслушал, а затем оглушительно расхохотался и назвал меня самой изобретательной из всех Бонапартов.

— Ты забыла только одно, — заметил он, став серьезным. — Твой брат, император, заворожен, и его жизни ничто не угрожает.

— Ну, это еще посмотрим. Мой план сейчас отложен до того момента, когда он снова уйдет на войну. А пока будь благоразумен, Мюрат, откажись от дуэли.

— Невозможно! Дело чести.

Мы все еще спорили, когда Мюрата потребовали в Тюильри. Вернулся он не скоро и сообщил, что там был также и Жюно. Наполеон запретил дуэль. Приказы императора надлежало выполнять.

— Жюно убедил императора, — добавил Мюрат, — что ты и он от скуки просто слегка пофлиртовали. Жюно извинился передо мной, и я принял его извинения, как можно элегантнее.

— Итак, с этим покончено, — вздохнула я.

— Не совсем, если иметь в виду твой тайный план. Наполеон вдруг ханжески забеспокоился о нравственности. Считает, что Жюно скомпрометировал тебя — члена могучего императорского клана Бонапартов. Поэтому он снял Жюно с поста губернатора Парижа и отсылает его подальше.

— С позором? Бедный Жюно.

— Называй это, как хочешь. Жюно возглавит армию, которая отправляется в Португалию. Между прочим, император желает видеть своего сына. Приедет в Елисейский дворец завтра в полдень. Распорядись, чтобы мальчика доставили сюда на смотрины. Заметь, только мальчика, но не мать.

— Бедная Элеонора! А я думала, теперь он станет ее ценить еще больше.

— В Польше, — усмехнулся Мюрат, — император полюбил польскую графиню и еще раз доказал свою мужскую силу. Она беременна.

— Двойная причина для развода!

— Ты действительно хочешь сейчас развода с Жозефиной? — спросил Мюрат, пожимая плечами.

— Не меньше, чем всегда!

— Как недальновидно. Ведь в случае внезапной смерти твоего брата бездетная императрица куда лучше.

К своему стыду, я об этом как-то даже не подумала.

— Если он разойдется с Жозефиной, — нашлась я, — подбирать ему вторую жену придется мне, этакое застенчивое маленькое создание, которое я смогу полностью себе подчинить.

В то время сыну Элеоноры Денюэль исполнилось шесть или семь месяцев. Я определила ему няню-кормилицу, которая когда-то ухаживала за моим первенцем Ахиллом, и эта няня на другой день к полудню принесла мальчика в Елисейский дворец. Через полчаса прибыл Наполеон, взял сына и отпустил няню. Леон — так Элеонора назвала сына, — очень походил на отца.

— Странное ощущение — держать на руках своего первого ребенка, — задумчиво проговорил Наполеон.

— Вы собираетесь его признать?

— Обязательно! У него должны быть все преимущества.

— А его мать?..

— Солидное вознаграждение. И, конечно, мужа. Подыщите ей мужа, Каролина.

Со временем я нашла одного пехотинца, довольно представительного парня по фамилии Огье. После нескольких безуспешных попыток встретиться с Наполеоном Элеонора послушно вышла за Огье. Затем она получила от Наполеона не одноразовую подачку, а ежегодную ренту в двадцать две тысячи франков. Ее муж-пехотинец, погиб во время отступления от Москвы, и Элеонора в третий раз вышла замуж. Когда Леону исполнилось семь лет, Наполеон приставил к нему двух гувернеров, обеспечил его солидным доходом, а после катастрофы при Ватерлоо передал ему сто тысяч франков. Наконец, в завещании, написанном перед смертью на острове Святой Елены, Наполеон оставил Леону значительную сумму денег, достаточную для приобретения хорошего поместья. Но каким негодяем оказался первый сын Наполеона! Он занимался вымогательством, подделывал документы, был замешан во многих сомнительных судебных процессах. Кровь Наполеона в самом худшем из возможных вариантов, наверное. Однако при всем при этом он, не в пример своему знаменитому отцу, не повинен в смерти ни одного человека.

Однако вернемся к тому моменту, когда Наполеон впервые взял на руки Леона. Лаская сына, он с юношеским пылом говорил о польской графине. Никогда прежде он не любил так горячо, и никогда в будущем ему уже не придется так любить. Мне он казался довольно незрелым — мужчина тридцати восьми лет, довольно плотный и с заметным брюшком, над которым, разумеется, никто не отваживался шутить.

— Жаль, что вы не можете жениться на графине, — осмелилась я заметить.

— Жениться на какой-то графине? — удивился Наполеон. — Вы, должно быть, рехнулись, Каролина. Я — увы! — не похож на других мужчин. Любовь — это одно, брак — совсем другое. Любовь означает наслаждение, брак же налагает обязанности.

Он говорил так, отметила я про себя, словно уже развелся с Жозефиной. Внезапно мысли Наполеона перескочили на другую тему: его занимали честолюбивые планы, касающиеся членов собственной обширной семьи. Брату Жозефу, послушно женившемуся на Катерине, принцессе Вюртембергской, надлежало сделаться королем Вестфалии. Евгению, сыну Жозефины, которого Наполеон усыновил, предстояло жениться на дочери баварского короля. По-настоящему я никогда не испытывала вражды к Евгению, но меня выводили из себя воздаваемые ему почести: через усыновление он превратился в императорского принца и оставался вице-королем Италии. Возмущенная и разозленная, я задала постоянно мучивший меня вопрос:

— А как же со мной, Ваше Величество?

— Ах да, с вами, принцесса, — широко улыбнулся Наполеон. — Как всегда находчивая, вы, несомненно, сумеете соблазнить следующего губернатора Парижа.

Слишком ошеломленная, чтобы скрыть свои чувства, я проговорила:

— Вам известна причина моего флирта с Жюно?

— Теперь я знаю, — самодовольно заметил он. — Прежде у меня было всего лишь подозрение.

— Разве можно меня упрекнуть за то, что я старалась позаботиться о своих интересах? — сказала я торопливо.

— В случае моей гибели в сражении? Нисколько. Сейчас меня огорчает только то, что вы родились женщиной. Салический закон запрещает наследование престола по женской линии.

— Вы могли бы его изменить, — заявила я. — Или вы, самопровозглашенный император, намерены копировать законы старой монархии?

Нисколько не задетый моими не совсем учтивыми словами, Наполеон громко рассмеялся.

— Для чего менять? Разве ты не в состоянии заиметь собственного сына естественным путем?

— Нужно обязательно сына, согласно салическому закону.

Глаза Наполеона на мгновение затуманились.

— Это будет сын, вне всякого сомнения!

— Развод с Жозефиной? — задала я не совсем уместный вопрос.

— С императрицей, — поправил он меня. — Сжалься, господи, над бедной женщиной.

Прошло, однако, еще два года, прежде чем Наполеон смог принять окончательное и бесповоротное решение.

Сейчас, через много лет, я пытаюсь восстановить мысленно события, последовавшие за триумфальным возвращением Наполеона в Париж в середине тысяча восемьсот седьмого года. Победа над Россией привела к подписанию Тильзитского договора, который обеспечил Наполеону господство над большей частью Европы. После этого Наполеон сосредоточил свое внимание на Испании и Португалии. Достигнутое с Испанией временное соглашение позволяло Жюно провести армию через эту страну и вторгнуться в Португалию, давнюю и твердую союзницу Англии. Перепуганная королевская семья отплыла в Бразилию всего за несколько часов до вступления Жюно в Лиссабон. Затем в Испании началось восстание против Наполеона, и Мюрата назначили командующим всеми тамошними французскими войсками. Эта будто бы дружественная армия в якобы союзнической стране в действительности была оккупационной армией. Мюрат, действуя самостоятельно, без консультаций с Наполеоном, двинулся на Мадрид, чувствуя, что королевская корона уже в пределах досягаемости.

Императорский двор находился в Байонне (я старалась держаться поближе к Наполеону), когда пришло известие об отречении слабоумного короля Испании в пользу его сына Фердинанда. Затем почти тут же последовало сообщение о вступлении Мюрата в Мадрид и о разгроме армии Фердинанда. Наполеон пришел в ярость и обрушился на меня с суровыми упреками, будто я одна была виновата в случившемся.

— Король Мюрат! — насмехался он. — Какой король?

— Испании, — подсказала я спокойно. — На несколько ступеней ниже, чем император Франции, но все же выше короля Голландии и короля Неаполитанского.

— Выше?

Я могла бы возразить: Мюрат под моим руководством никогда не стал бы марионеткой, подобной Луи и Жозефу. Королем любой страны, но только не марионеткой. Никогда! Какой же глупой я тогда была!

— Мюрат действовал, не подумав, — продолжал Наполеон, будто не ожидая ответа на свой вопрос. — Испанцы народ гордый. Попирать их чувства, как это сделал Мюрат!..

— Разве вы никогда не попирали чьих-либо чувств?

— Достаточно часто, но только если требовали обстоятельства и по прошествии определенного времени.

— Определенного?

— В смысле необходимого с политической точки зрения.

— Порой вы поступали так же, как сейчас поступил Мюрат.

— Совершенно верно, моя прелестная Каролина.

— Иоахим Мюрат — король Испании, — тихо проговорила я.

— Ну, там посмотрим.

Но Наполеона можно было подзуживать до известного предела и не дальше, независимо от того, что подсказывал здравый смысл. Ах уж этот здравый смысл! Часто ли охваченный навязчивой идеей выскочка руководствовался здравым смыслом? Если бы Наполеон довольствовался только Францией, если бы чрезмерное честолюбие не занесло его слишком высоко, он никогда бы не умер в изгнании на острове Святой Елены.

Когда мы пребывали еще в Байонне, Мюрата вызвали к императору отчитаться о содеянном. В момент его пребывания поступило известие о восстании в Португалии и о высадке там английского экспедиционного корпуса. Вопреки моим ожиданиям, Наполеон вовсе не ругал Мюрата, а встретил его как родного брата: поцеловал в обе щеки и объявил, что за оказанные империи услуги он достоин соответствующего вознаграждения. Однако, на мой взгляд, поведение Наполеона было несколько циничным.

— Вы хотите заполучить королевский трон, Мюрат, — сказал он, взглянув на меня. — Ради вашей супруги вы получите трон. Как вам нравится Неаполь?

— Неаполь, Ваше Величество? — проговорил Мюрат, захваченный, как и я, врасплох. — Но ведь королем Неаполитанским является ваш брат Жозеф.

— Теперь уже недолго. Я собираюсь посадить его на испанский престол. Неаполитанское королевство уже хорошо обжито. Или вы предпочитаете отвоевать для себя какое-нибудь королевство с помощью оружия?

— Ваше Величество?

— А я также собирался назначить вас вместо Жюно командующим нашими войсками в Португалии.

— Жюно сможет не хуже меня сбросить англичан в море, — быстро отреагировал Мюрат.

— Решайте. Неаполь или Португалия, — с легким раздражением проговорил Наполеон.

— Ваше Величество, — ответил Мюрат смиренно, хотя его вид свидетельствовал совсем о другом, — я выбираю Неаполь с радостью и от чистого сердца.

Часто мы с Мюратом думали одинаково. В тот момент я точно знала, как работала его мысль. Испания, которую мы оба жаждали, располагалась слишком близко от Франции, чтобы даже когда-нибудь в будущем иметь возможность обрести полную независимость. Португалия немногим отличалась от Испании и переживала вторжение с моря, которое легко могло распространиться и на Испанию, несмотря на невысокое мнение Наполеона о воинском мастерстве англичан, этой нации торгашей, как их презрительно называл он. В то же время далекий Неаполь мог оказаться совершенно независимым нашим королевством, которое мы бы лелеяли и оберегали. Оглядываясь назад, я не могу отделаться от мысли, что подсознательно я уже тогда ощущала возможность падения императора Наполеона. Итак, в конце концов мы выехали в Неаполь, чтобы сменить моего брата Жозефа, которому с радостью уступили, учитывая все обстоятельства, шаткий испанский трон. Каким нереальным все это кажется сегодня! Каким нереальным представляется возвышение и падение Наполеона, который, подобно лавочнику, сперва успешно справился со своими конкурентами, но потом зарвался и… потерял все. Будто далекая от реальности игра воображения, сказка, окончившаяся несчастливо для Бонапартов.

— Вам хорошо известно, Каролина, что я не вполне доверяю Мюрату, — заявил Наполеон.

— А вы доверяете хоть кому-нибудь полностью? — парировала я.

— Даже себе не совсем, — усмехнулся он.

— В этом вы еще никогда не признавались.

— Верно. Пожалуйста, забудьте мою глупую реплику.

Мюрат и я все еще находились при дворе в Байонне. Наполеону еще предстояло решить относительно точной даты нашего отъезда в Неаполь. Я ежедневно встречалась с Наполеоном: наши отношения стали гармоничнее, чем когда-либо прежде. Я часто беседовала с ним наедине спокойно и серьезно.

— Почему вы сказали, что не вполне доверяете Мюрату? — спросила я.

— Простой вопрос требует простого ответа. Я полагаюсь на вас, чтобы держать Мюрата в узде.

Ответом это назвать было нельзя, ни простым, ни каким угодно.

— Другими словами, вы рассчитываете, что я позабочусь о том, чтобы он выполнял ваши приказы.

— И одновременно будете сами их выполнять.

— Король и королева только по названию, — усмехнулась я сухо.

— Пара администраторов, и не более. — Наполеон взглянул на меня с легким изумлением. — Разумеется. А как же иначе?

Ну, что же, подумала я, нужно набраться терпения: но я едва не засмеялась над самой собою. Дурацкие мечты, в самом деле, о каком-то самостоятельном правлении. И все-таки Мюрат и я будем королем и королевой со своим королевским двором. Почести и власть, правда, контролируемая из Тюильри.

— Каролина, — сказал Наполеон, — я хочу, чтобы вы поклялись выполнять мои распоряжения.

— Клянусь, Ваше Величество, — проговорила я, поскольку мне не оставалось ничего другого. Наполеон начал говорить о составленном им соглашении, которое Мюрату предстоит подписать перед отъездом в Неаполь. Не вызывало сомнений, что после подписания документа моего мужа можно будет обвинить в мятеже, если он когда-либо не выполнит приказа Наполеона и попытается осуществить собственные намерения и планы. Я была уверена, что, читая соглашение, Мюрат придет в ярость, а один из пунктов особенно заденет его гордость. В случае его смерти — в соглашении Мюрат был назван консортом, — престол наследовала я, и только после меня — дети по мужской линии.

Смена правителей Неаполитанского королевства производилась, таким образом, в мою пользу и возводила на трон мою семью. В то же время я занимала более высокое положение в сравнении с собственными детьми, а значит, и детьми Мюрата.

— Полагаю, Мюрат без колебаний подпишет соглашение, — заметил Наполеон, искоса взглянув на меня.

— Мюрат верный слуга Вашего Величества, — заявила я бойко.

— Или он подпишет, — заключил Наполеон, пожимая плечами, — или же вы уедете в Неаполь как единственный правитель.

— Едва ли я решусь на такое, Ваше Величество.

— Даже ради того, чтобы сделать мне приятное?

— Я очень люблю мужа, хорошо понимаю и разделяю его чувство собственного достоинства.

— Я очень люблю Жозефину, — вздохнул Наполеон, — но все-таки вынужден с ней расстаться.

Позднее в тот же день я показала копию соглашения Мюрату. Его охватила такая ярость, что он потерял сознание. Доктора уложили его в постель. Поправлялся он медленно от какой-то непонятной, по-видимому, мозговой лихорадки. В конце концов он подписал документ — подписал с угрюмым видом, укоризненно поглядывая на меня. И я знала, что с этого момента он, сын трактирщика, с его задетым самолюбием, всегда будет ревниво относиться к моему положению. Наполеон, пусть только из семейной гордости, встал между нами. Наше вступление в Неаполь было исключительно эффектным.

Беспечно веселый Мюрат надел свою самую яркую форму, Я припоминаю розовые брюки, небесно-голубой мундир, сбитую набекрень шляпу, украшенную пером цапли. Он выглядел так красочно, таким франтом, что неаполитанцы с первого взгляда стали его обожать. Однако я скоро убедилась, что местная аристократия ненавидела французов. Их, по-видимому, очень радовало затруднительное положение, в котором мы оказались по приезде на место. Дорогой братец увез все, представлявшее хоть какую-то ценность, с собой в Испанию. Королевский дворец в Неаполе стоял полностью оголенным, будто разграбленный вражеской армией.

Перед нами встала трудная задача: придать дворцу более или менее королевский вид. Жозефина, узнав об этом, смеялась от души, а Жозеф, которого я ругала на чем свет стоит, прислал из Испании письмо с извинениями. Он, мол, полагал, что я захвачу из Парижа всю свою великолепную мебель.

Этим он коснулся весьма больного вопроса. Я очень гордилась жизнью в Елисейском дворце и приобретенной во Франции другой собственностью, теперь поступившей в императорскую казну — условие, поставленное Наполеоном за передачу мне Неаполя. Полагалось, что в порядке возмещения я стану получать полмиллиона франков в год, но я так и не увидела ни франка, Будучи неаполитанской королевой, я должна была существовать на собираемые с подданных налоги. Как и все Бонапарты, за исключением мамы, а позднее и Люсьена, я постепенно привыкла к крупным подачкам Наполеона и рассчитывала на них.

Радовалась неаполитанская аристократия и другому, уже более серьезному нашему затруднению. Официально, в соответствии с императорским указом, мы являлись королем и королевой Неаполя и Сицилии, однако Сицилию заняли англичане. Но еще унизительнее было то, что английские войска захватили лежащий в Неаполитанском заливе прелестный маленький остров Капри.

К счастью, Мюрату удалось организовать успешную атаку на Капри. Воодушевленный победой, он двинул армию на юг, готовясь к наступлению на Сицилию. Бедный честолюбивый Мюрат! Наполеон запретил высаживаться в Палермо. Он боялся, что британцы хорошо приготовились к нападению, а точнее, что это маневр заставит британский флот покинуть испанские воды.

Мюрат, страстно желавший быть самостоятельным королем, почувствовал разочарование и впал в мрачное настроение.

Между тем я занялась организацией своего двора в Неаполе и настолько преуспела, что Наполеон обвинил меня в попытке соперничать со строгим этикетом и официальным церемониалом Тюильри. Если он когда-либо нанесет официальный визит Неаполю, ответила я, то ему будет приятно отметить благородство, которое придают дворцу гофмаршал, церемониймейстер, старший егерь, фрейлины, множество дворцовых слуг, конюших и небольшая армия пажей. Но и в этих условиях — как все-таки странно устроена человеческая натура — я начала скучать по Тюильри, но больше всего опасаться, что мое отсутствие, роскошная изоляция, приведет к утрате моего влияния на могущественного брата. Я стала чувствовать себя подобно изгнаннику, хотя и очень гордилась своей ролью неаполитанской королевы. Однако это чувство исчезло после поражения австрийцев в битве при Ваграме. Этому способствовало то, что меня и Мюрата пригласили в Париж, но не для того, чтобы обсуждать дела Неаполитанского королевства, а чтобы присутствовать на последнем акте семейной войны — разводе с императрицей Жозефиной.

Бедная Жозефина! Тогда ни я, ни остальные члены семьи Бонапартов не испытывали чувства жалости к ней, но теперь, когда прошлое перестало иметь значение, когда и она и Наполеон мертвы, мне жаль ее. Я даже слегка ненавижу Наполеона: нет, не за то, что он развелся с Жозефиной, а за то, как он это сделал. Наполеон по-прежнему любил ее какой-то странной, необычной любовью и тем не менее он унизил ее на глазах у всех нас и заставил страдать от последствий потрясшего, по его мнению, весь мир события, вызванного неуемным желанием сотворить родного сына, который унаследовал бы от него французский трон.

Фактически Наполеон назвал наше сборище семейным советом, который должен был, как он настаивал, воздать почести Жозефине за ее отважный и бескорыстный акт самоотречения. Я сказала «на глазах у всех нас», но когда мы пятнадцатого декабря тысяча восемьсот девятого года собрались в большом кабинете Тюильри, с нами не было двух членов нашей семьи — Люсьена и Элизы. Еще раньше Наполеон предложил Люсьену португальскую корону, но за свои страдания, продиктованные чувством клановой привязанности, услышал только насмешки.

В тот период Люсьен жил в Англии и, благодаря известной оппозиции Наполеону, являлся в этой вражеской стране почетным и уважаемым «пленником». Элиза же была беременна и слишком больна, чтобы перенести путешествие от Тосканы до Парижа. Наполеон сделал ее великой герцогиней Тосканской. А теперь мои воспоминания о том, что произошло в большом кабинете.

Пока меня не было в Париже, Жозефина согласилась на развод по взаимной договоренности. Церемония — если эту процедуру можно так назвать — состоялась в девять часов вечера. Все явились, разумеется, согласно приказу императора, в полной парадной форме, Дворец был ярко освещен. Евгений Богарнэ, которому выпала обязанность сопровождать свою мать, пожаловался ей на ненужную иллюминацию. Мужественная женщина постаралась не обращать на это внимания и объяснила, что император всегда любил помпезность и внешний эффект.

— Самым большим огорчением для него, — добавила она, — при условии, что душа останется жить и после смерти, явится то обстоятельство, что он будет лишен удовольствия руководить своими собственными похоронами.

Жозефина осталась верна самой себе и держалась мужественно. Она вошла в большой кабинет, именуемой также тронной залой, в сопровождении сына Евгения и дочери Гортензии. Выглядела она — одетая во все белое, без ювелирных украшений и без малейших следов румян на щеках, — удивительно спокойной и величавой. Как заявила она Гортензии, впервые в жизни она сочла необходимым появиться в обществе естественно бледной. Сидевший в кресле с подлокотниками Наполеон был тоже до трагичности бледен и судорожно сжимал миниатюрные руки.

Рядом с ним — наша мама, «императрица-мать». Евгений подвел Жозефину к третьему. Правящие монархи рода Бонапартов, и я в том числе, расположились в простых креслах, а остальные члены клана и немногие официальные лица — на обыкновенных стульях.

Начать представление предстояло императору. А пока мы сидели молча, сознавая напряженную, неестественную атмосферу, особенно когда, наконец, в зал вошли эрцканцлер и министр иностранных дел.

Как-то нерешительно Наполеон поднялся и обратился к эрцканцлеру. Для него была заготовлена речь, но он проигнорировал ее, напомнив мне актера, внезапно забывшего авторские строки и вынужденного импровизировать.

— В это печальный момент, который я буду помнить до самой смерти, — заявил Наполеон, — я с нежностью думаю о моей горячо любимой жене. Память о многих годах моей жизни, которые она сделала такими счастливыми, навсегда сохранится в моем сердце.

Наполеон еще больше побледнел и остановился, затем с чувством продолжил:

— Я сам короновал ее и никогда не отниму у нее этой короны. В соответствии с моим желанием она должна и впредь сохранить свое положение и титул коронованной императрицы. Но превыше всего прочего мне хотелось, чтобы она не усомнилась в искренности моих чувств и всегда помнила обо мне как о своем лучшем друге… У меня все, — резко оборвал он и сел.

Теперь наступила очередь Жозефины. Не ожидая приглашения, она встала и взяла у эрцканцлера приготовленную для нее речь, которая, однако, была написана ее почерком и на ее собственной, особого сорта бумаге. Я подумала, что, переписывая текст выступления, она, вероятно, там и сям вносила изменения в отдельные формулировки. Мы все смотрели на нее с любопытством, и она начала ясным, звонким голосом:

— С позволения августейшего и любимого супруга я объявляю, что, поскольку у меня нет надежды родить ему детей и, таким образом, соответствовать требованиям его политики и интересам Франции, я хочу представить величайшее доказательство моей преданности и любви, которое когда-либо существовало.

На этом месте бедная женщина задохнулась от волнения, глаза ее наполнились слезами, и стало ясно, что продолжать она не в состоянии. Обведя тронный зал страдальческим взглядом, Жозефина подозвала министра иностранных дел.

— Пожалуйста, мсье, — попросила она, передавая ему листок с речью.

Тот посмотрел на Наполеона, который молча кивнул.

— Всем, что у меня есть, я обязана щедрости императора, — продолжил прерванную речь министр иностранных дел. — Он собственноручно короновал меня, и от французского народа я не получила ничего, кроме доказательств любви и привязанности. Признавая все это, я твердо убеждена в необходимости расторжения брака, который стал помехой благоденствию Франции и лишает ее возможности иметь в будущем в качестве правителей потомков великого человека, избранного провидением для искоренения вредных последствий революции и для восстановления религии, трона и правопорядка.

Растроганный чувствительными словами, министр иностранных дел откашлялся, затем возобновил чтение:

— Расторжение брака не повлияет на мои чувства. Император всегда найдет во мне лучшего друга. Я знаю, какой глубокий след оставил данный шаг — обусловленный политикой императора и интересами нации — в его сердце, но, жертвуя самым дорогим во имя процветания страны, мы оба покроем себя славой.

Министр иностранных дел поклонился, и началось торжественное подписание документов. Эрцканцлер лично поставил свою подпись под актом об аннулировании брака. С точки зрения церкви, разумеется, Жозефина по-прежнему была женой Наполеона, но по существующим гражданским законам, принятым императором, он считался разведенным и мог снова жениться.

Наполеона нисколько не смущало то обстоятельство, что папа римский отказался санкционировать развод. Уже до этого между Наполеоном и папой возникли серьезные разногласия. Как всегда настойчивый в достижении цели, Наполеон направил войска в Рим, стараясь таким методом добиться, по его выражению, гармонии в отношениях церкви и государства. Это была довольно бесцеремонная попытка подчинить папу силой оружия, но Его Святейшество не поддался, даже когда Наполеон присоединил Папскую область к Итальянскому королевству и сделал папу, по существу, пленником Ватикана.

Данное обстоятельство не посеяло заметной розни между Наполеоном, с одной стороны, и его французскими и итальянскими подданными — с другой, но возымело отрицательное воздействие на испанских католиков: партизанская война ширилась, участились нападения на французских солдат, король Жозеф пребывал в постоянном страхе перед террористами.

На замечания Наполеона, что его надежно охраняют, Жозеф указывал на весьма реальную возможность отравления пищей.

— Поставь хорошего дегустатора и без его предварительных проб не касайся ничего съедобного, — рекомендовал Наполеон нетерпеливо, но и не без иронии.

Однако я отклонилась от описания событий, происходивших в тронной зале Тюильри в ту примечательную ночь, когда разводились император и императрица. Я помню Наполеона в слезах, с трудом удерживающего желание обнять жену. Мне было его немного жаль. Но как заразительны всякие эмоции! Я вовсе не сочувствовала Жозефине в тот вечер, но была сама готова заплакать, и мама двигала носом, стараясь сдержать слезы. Спектакль — трагедия, если хотите, — в какой-то мере тронул нас всех, но мы знали: покинув театр, мы снова станем самими собой, сожалея только о том, что наша скорбная семейная война кончилась. В конце концов Жозефина, совершенно оправившись, покинула семейный совет, опираясь на руку сына. Проходя мимо меня, она задержалась.

— Я ухожу, — проговорила она тихо, — и уношу с собой счастливую звезду императора. В этом я абсолютно убеждена.

Ее слова вызвали у меня странное ощущение. Суеверная, как все Бонапарты, я невольно вздрогнула и почувствовала какую-то непонятную слабость. Отвергая Жозефину — независимо от того, оставалась ли она ему другом или нет, — не утрачивал ли Наполеон и свою империю?

Передав через меня семье Бонапартов прощальные слова, Жозефина удалилась, чтобы провести последнюю ночь в Тюильрийском дворце. На следующий день в два часа пополудни она выехала в свой загородный дворец Мальмезон, где намеревалась жить в своего рода изгнании. Шел сильный дождь, когда члены императорского двора собрались снаружи на ее проводы. Я находилась во дворце, когда появился Наполеон, чтобы пожелать Жозефине доброго пути, — жест, на мой взгляд, совершенно ненужный и неподходящий. Она бросилась к нему на шею, а он горячо ее обнял. Рыдая, она умоляла Наполеона не забывать ее. Также горько плача, он просил Жозефину не забывать его. Затем, как и положено, Жозефина упала в обморок. С беспомощным видом Наполеон держал ее какое-то мгновение на руках, затем, передавая секретарю, сказал:

— Отнесите ее в коляску.

Заменивший Бурьена новый секретарь Меневаль приготовился выполнить распоряжение, но Жозефина уже пришла в себя и обошлась без посторонней помощи. Она улыбнулась собравшимся и почти весело помахала рукой. За ней следовали две придворные дамы: одна несла любимую собачку Жозефины, другая — ее попугая. Меневаль сперва подсадил в экипаж Жозефину, затем дам. Вслед потянулись телеги с личным имуществом императрицы, коляски с сопровождающими и кавалерийский эскорт. Меня не удивило, если бы в проводах принял участие и военный оркестр. Общая картина напоминала процедуру отъезда какого-нибудь влиятельного монарха, но были и другие мнения.

— Похоже на похоронную процессию, — прошептал один из придворных.

— Вы правы, — согласился мрачно его собеседник, — но чьи это похороны, императрицы Жозефины или императора Наполеона?

Дрожь пробежала у меня по телу, но не из-за холодного дождя. Как сказала Жозефина? «Я ухожу и уношу с собой счастливую звезду императора».

Я решил жениться на Марии-Луизе, дочери австрийского императора, — заявил Наполеон безразличным тоном, будто обсуждал вопрос о пристройке нового крыла к Тюильрийскому дворцу.

— А император Франц согласен? — изумилась я.

— Его предстоит еще поставить в известность, но у него нет выбора, ведь он побежденный противник.

Разговор состоялся в январе, спустя три недели после разговора с Жозефиной. Моего мужа услали опять в Неаполь, а мне было приказано остаться в Париже и временно заменить Жозефину на официальных приемах. В Тюильри у меня были великолепные апартаменты, и я ежедневно встречалась с Наполеоном — ситуация всецело в моем вкусе.

— Вы надеялись подобрать мне подходящую жену, не правда ли? — заметил мой проницательный брат.

— Именно.

— Подходящую в смысле — контролируемую и направляемую вами, не так ли?

— Да, Ваше Величество, — призналась я.

— Выбирал Марию-Луизу не только я. В роли свахи выступила и Жозефина.

— Невероятно! Вы действительно виделись с ней после развода и обсуждали этот вопрос?

— Да, — хитро улыбнулся он.

— В Мальмезоне?

— Где же еще?

— Встреча, несомненно, была тайной.

— Совершенно верно, — ответил Наполеон весело. — Фактически я был там два или три раза. Назвать мои посещения тайными, пожалуй, нельзя. Я ездил туда… инкогнито.

— Но и в этом случае вы поступили опрометчиво, — упрекнула я. — Или я не права?

— На встречах присутствовала Гортензия, так что приличие было соблюдено. Бедная Жозефина очень страдает. Навещал ее из жалости. Кроме того, возникла необходимость поговорить о ее долгах и будущих доходах.

Далее, пребывая в благодушном настроении, Наполеон доверительно сообщил мне, что долги Жозефины, хотя и не столь значительные, как раньше, все же достигали в целом двух миллионов франков. Из этой суммы истрачено: на ювелирные украшения — полмиллиона, на предметы туалета — четверть миллиона франков. Только на кружева израсходовано сто двадцать тысяч. Для уменьшения долгов Наполеон предложил жестче торговаться с поставщиками, а доход он определил в три миллиона франков годовых. Три миллиона! Крайне раздосадованная и сгорающая от зависти, я быстро переменила тему разговора.

— Мы говорили об эрцгерцогине Марии-Луизе, Ваше Величество.

— Да, именно, — подхватил Наполеон с воодушевлением. — Вы согласитесь, как и я, с Жозефиной, что Мария-Луиза во всех отношениях вполне подходит. Она происходит из древнего королевского рода, основанного в XII веке. Разве можно подобрать лучшую мать для моего сына?

Я постаралась ничем не выдать своих чувств. Наполеон Бонапарт, император-выскочка — и такой отъявленный буржуазный сноб!

— Лучше не найти, — пробормотала я.

— А теперь предстоят переговоры!

— Переговоры? У меня сложилось впечатление, что вы просто потребуете ее руки.

— Порой необходимо разыграть из себя рыцаря, — пошутил Наполеон.

Жозефина начала, что называется, прощупывать почву с приглашения находившейся в Париже графини Меттерних в Мальмезон. Она была женой бывшего австрийского посла, тогда уже канцлера Австрии.

Жозефина, по словам Гортензии, сообщила графине Меттерних, что Наполеон, будучи застенчивым (!), попросит руки эрцгерцогини только в том случае, если его сватовство одобрит император Франц. Графиня не сказала ничего определенного, но немедленно отписала своему мужу в Вену. Что за прелестная интрижка завязалась! В то время мы еще не знали, что графиня Меттерних специально прибыла в Париж с целью попытаться организовать подобный брак. Но с какой стати? Меттерниху удалось убедить императора Франца в необходимости прочного союза с Францией. Он опасался, что Наполеон женится на русской принцессе. Фактически еще до развода Наполеон просил русского царя выдать за него замуж великую княжну Катерину, но царь, как бы желая осадить Наполеона, позволил ей вступить в брак с наследником герцога Ольденбургского. После этого Наполеон, хоть и обиженный, просил руки великой княжны Анны, которой исполнилось пятнадцать лет. Здесь в события вмешалась вдовствующая царица, которая считала, что ее сын, царь Александр, в Тильзите заключил пакт с самим дьяволом, и запретила всякий семейный союз с Бонапартами. Однако Меттерних обо всем этом не имел представления. Его государь, хотя и полагал, что приносит в жертву родную дочь, тем не менее нашел Наполеона подходящим женихом — по политическим соображениям, если хотите. Быстро оформили и подписали брачный контракт. Сразу же после этого Наполеон послал за графиней Меттерних и в моем присутствии подробно расспросил ее об эрцгерцогине Марии-Луизе.

— Мадам, мне кажется, вы хорошо знаете эрцгерцогиню.

— Совершенно верно, Ваше Величество.

— Каков ее точный возраст?

— Восемнадцать лет.

— Пожалуйста, опишите ее. Она высокая или низкого роста?

— Ее рост можно назвать средним.

— Толстая, тонкая?

— Она ни то и ни другое, но…

— Полная, мадам?

— Да, Ваше Величество, полная.

— Толстые женщины вызывают отвращение, тощие — противны, — проговорил Наполеон, обращаясь ко мне. — Эрцгерцогиня, кажется, в отличном состоянии… У нее, конечно, характерный для Габсбургов рот или что там еще? — повернулся он к графине Меттерних.

Та старалась изо всех сил скрыть свое мнение о Наполеоне, как о невоспитанном ребенке.

— Разумеется, Ваше Императорское Величество.

— Жаль, что у женщины, — изумил ее Наполеон. — Однако, несомненно, признак благородной породы. А «какие у нее руки? Тоже полненькие?

— Руки эрцгерцогини — мечта ваятеля, — заявила графиня Меттерних с преувеличенной надменностью. — И ноги тоже.

— Талия?

— Достаточно тонкая.

— А бедра?

— Великолепно округленные, — проговорила графиня, задыхаясь.

— Шея?

— Стройная.

— А какой у нее нрав? Я абсолютно не выношу властных женщин, пожилых или молодых.

— В ее характере, Ваше Величество, нет ничего властного. Она нежна и добродушна. Ни одна принцесса Европы не воспитывалась в такой изоляции от соблазнов внешнего мира.

— Нежна и добродушна! — воскликнул восторженно Наполеон. — В наш век пресыщенных женщин ничто не может быть восхитительнее. А как обстоит с ее образованием? Говорит ли она по-французски?

— Эрцгерцогиня знает иностранные языки. На французском изъясняется свободно.

— Вы снимаете с моей души камень, мадам, — усмехнулся Наполеон. — Было бы крайне неудобно, женившись на иностранке, постоянно нуждаться в переводчике… А что она думает обо мне? — спросил он, и его лицо слегка помрачнело.

— Ну-у…

— Говорите откровенно, мадам. Она вряд ли в состоянии любить человека, который на ее памяти дважды изгонял императорскую семью из Вены и диктовал условия из Шенбруннского дворца.

— Будучи ребенком, Ваше Величество, — сказала графиня Меттерних, стараясь скрыть глубоко укоренившуюся неприязнь, — эрцгерцогиня имела обыкновение выбирать самую безобразную куклу, нарекать ее Бонапартом и колоть булавками.

— В самом деле? — заметил Наполеон ледяным тоном, потом усмехнулся. — Ну что же, это, несомненно, изменится.

— Будем надеяться, Ваше Величество.

— Подумать только, колоть булавками! — взорвался Наполеон. — Спрашиваю вас, мадам: может ли у нормальной женщины, которая познакомилась со мной поближе, возникнуть желание втыкать в меня булавки?

— Конечно же нет, Ваше Величество, — графиня Меттерних с трудом подавила улыбку.

— Вы находите это забавным?

Однако тут же, поддаваясь обычной внезапной смене настроения, Наполеон весело рассмеялся.

— Нужно издать специальное постановление — назовем его императорским указом, — запрещающее эрцгерцогине появляться в Париже с запасом булавок… Меня заверили, что она принадлежит к плодовитому семейству. Это правда? — спросил Наполеон, становясь вновь серьезным.

— Ее мать, — наклонила голову графиня, — родила тринадцать детей.

— Чудесно! Если эрцгерцогиня пожелает родить двадцать шесть детей, то мне придется изрядно трудиться до самой старости.

Как только выбитая из колеи графиня Меттерних удалилась, разумеется, с позволения императора, Наполеон бросился ко мне и начал трясти, словно в сердцах, однако глаза у него сверкали, когда он словами выразил то, что было у меня на уме.

— Вам, дорогая Каролина, уже видится великолепная возможность — вы даже в этом уверены, — руководить Марией-Луизой в собственных интересах. Она молода и добродушна, вела уединенный образ жизни, совершенно не знакома с обязанностями императрицы. После женитьбы на Марии-Луизе мне придется просить опытную женщину наставлять императрицу в необходимых случаях. Такой женщиной вы воображаете себя.

— Воображение здесь ни при чем, Ваше Величество.

— Это сугубо семейное дело, поэтому можете называть меня просто по имени, — великодушно разрешил Наполеон.

— Хорошо, Наполеон. Я знаю и верю, что только мне следует быть этой женщиной. А вы против, чтобы я руководила Марией-Луизой?

— Возможно, но разве это так уж и важно? Я женюсь на ней с единственной целью: заиметь сына. Руководите ею, если сможете, но не пытайтесь распространить свое влияние на меня.

— Ну, это мы еще посмотрим, — заметила я, сама не веря в сказанное.

— В любом случае после свадьбы вы уедете в Неаполь, где ваше место. А пока у нас небольшая проблема с приданым Марии-Луизы.

— Вы намереваетесь приобрести его для нее?

— Разумеется.

— Но это право принадлежит ее отцу.

— Немного обнищал наш император Франц, — снисходительно пояснил Наполеон. — Не в состоянии, не впадая в финансовые затруднения, соответствовать моим требованиям. И я хочу, Каролина, чтобы вы помогли…

Таким образом, почетная обязанность организации приданого Марии-Луизы легла на мои плечи, хотя Наполеон лично продиктовал мне каждую мелочь. Количество некоторых предметов показалось мне прямо-таки нелепым. Например, восемьдесят ночных чепчиков. Почему именно восемьдесят? Быть может, Наполеон считал это число счастливым для ночного наряда? Вероятно, раз он начал именно с них, бедной девочке не полагалось ничего больше иметь на себе в постели. За ним следовали сто сорок четыре женские сорочки, носовые платки, двести восемьдесят восемь штук. Рассчитывал, что Марии-Луизе придется много плакать? Даже у Жозефины — этого эксперта по части рыдания — не было такого количества носовых платков.

Предстояло купить двадцать четыре ночных сорочки, тридцать шесть нижних юбок и целый ассортимент шалей, каждая стоимостью в три тысячи франков и более, Точное число платьев припомнить не могу, но ни одно из них не обошлось менее чем в шесть тысяч франков. И так далее и тому подобное, пока речь не зашла о ювелирных украшениях.

— Ах да… украшения! — воскликнул Наполеон. — По словам Жозефины, у бедного дитяти есть лишь три обруча для волос, коралловое ожерелье и небольшая брошь из мелкого жемчуга. Израсходуйте на украшения два или три миллиона франков. И помните: свадебный подарок не входит в приданое. Вы разбираетесь в ювелирных украшениях лучше меня, поэтому выбор оставляю за вами.

В итоге я потратила около трех миллионов и, энергично торгуясь, добилась для себя умеренных комиссионных в сто тысяч франков.

— Императорский дворец нужно переоборудовать, и побыстрее, — сказал Наполеон однажды. — Распорядитесь, пожалуйста.

Я отдала нужные распоряжения.

— Девушки любят танцы, — заметил он в другой раз. — А также не совсем старые кавалеры. Вы должны мне дать уроки, Каролина.

Я старалась, но он оставался, как и прежде, неуклюжим. Между тем Наполеон убедил себя, что полюбил Марию-Луизу, хотя бы за хорошие отзывы о ней. Он начал рассказывать о ней всем и каждому, даже последнему из слуг, напоминая зеленого юнца, а не могучего императора Франции, который делил постель со множеством женщин. О нем сочиняли анекдоты и шепотом передавали из уст в уста за его спиной, на улицах распевали непристойные песни. Наполеона, казалось, это не трогало, даже когда ему доложили, что английские газеты печатают на него карикатуры и различные пасквили. Наконец он и Мария-Луиза оформили через доверенных лиц брак в Вене, и новая императрица готовилась к поездке во Францию.

— Вы, Каролина, — сказал мне Наполеон, — встретите Ее Величество у границы.

До моего отъезда в Париж вернулся Мюрат для участия в свадебной церемонии. В разлуке мы писали письма полные любви, и наша встреча была очень радостной. Серьезно ссорились мы только в Неаполе, главным образом из-за верховенства в управлении королевством. На свадьбу съехались и все остальные члены семьи, за исключением Жозефа. Наполеон приказал ему остаться в Испании и поддерживать там порядок, но я и Мюрат сомневались, что Испанское королевство когда-нибудь станет покорной и контролируемой частью империи Наполеона. Французов сильно ненавидели и тревожили в Испании, однако с подлинными неприятностями на Иберийском полуострове они столкнулись в Португалии. Английские войска, поддерживаемые португальцами, все еще находились в этой стране, что вселяло надежду в испанских мятежников. Однако Наполеон, в отличие от Мюрата, отказывался видеть в этом серьезную угрозу французскому господству — непростительная глупость со стороны обычно дальновидного императора. И все из-за увлеченности Марией-Луизой, с которой он еще даже не виделся.

— Ваше Величество, — попытался однажды Мюрат убедить Наполеона. — Во Францию могут вторгнуться через Испанию и Португалию.

— Когда моя великая армия стоит между Францией и захватчиками? — заявил холодно Наполеон. — Вы сошли с ума, Мюрат.

По-видимому, никому в голову не приходило, что великая армия может быть использована где-то в другом месте с катастрофическими для нее последствиями.

Гортензия, королева Голландии, находилась во Франции с момента расторжения брака ее матери. К ней теперь присоединился и голландский король Луи. То есть в действительности они жили порознь: Луи в апартаментах Тюильри, а Гортензия во дворце матери в Мальмезоне. Они уже давно фактически перестали быть мужем и женой. Луи развлекался с постоянно сменяющими друг друга любовницами. Гортензия сохраняла глубокую привязанность к своему единственному любовнику, Чарльзу де Флаолу, представительному молодому человеку, пользующемуся благосклонностью Жозефины и ее придворных в Мальме-зоне. Луи не чувствовал себя счастливым на королевском троне, потому что был вынужден править страной, следуя указаниям Наполеона. Ему больше всего хотелось сделать Голландию независимой, а Наполеона сильнее всего приводили в ярость попытки Луи добиться процветания своего королевства путем расширения торговли с Англией. Однажды в моем присутствии Наполеон, забыв на некоторое время о Марии-Луизе, дал Луи хороший нагоняй. Последовала бурная сцена, Луи решительно, хотя, по обыкновению угрюмо, возражал. В конце концов Наполеон пригрозил — и то была не пустая угроза, — аннексировать Голландию, если Луи не проявит послушание. Озабоченная, я рассказала Мюрату о случившемся.

— Луи — любимый брат Наполеона, — напомнила я мужу, — но, несмотря на это, император не потерпит с его стороны никаких противодействий.

— Луи всего лишь еще один король-марионетка, — заметил Мюрат.

— Да, но король, который старается не быть марионеткой, который заботится о благосостоянии своих подданных. Есть ли у нас возможность стать независимыми в Неаполе?

— Мы должны проявить терпение, ждать благоприятного момента, — после некоторого молчания проговорил Мюрат.

— Что ты имеешь в виду?

— Я думаю об Испании… о Португалии и Испании. Император не различает опасности; я же вижу признаки смертельной болезни, серьезной угрозы, которая, подобно раковой опухоли, распространится по всей Европе. Возможно, я и ошибаюсь, но если что-то подобное произойдет, независимость может стать реальностью.

В конце концов, убедившись, что сражаться с Наполеоном безнадежное дело, Луи отрекся от престола в пользу своего старшего сына. Наполеон отказался признать акт отречения, и, хотя можно было сделать Гортензию послушным регентом при несовершеннолетнем сыне, он предпочел аннексировать Голландию, превратив ее в часть французской территории. После этого Луи, присвоив себе титул графа Сен-Ло, бесцельно кружил по Европе. Но все это случилось уже после бракосочетания Наполеона и Марии-Луизы.

— Каролина, — сказал Наполеон накануне моего отъезда к границе, — я даю вам особое поручение.

— Какое, Наполеон?

— Вы должны убедить мою жену, что я император, мужчина, а вовсе не чудовище.

— Сделаю все, что в моих силах, — пообещала я.

— И еще, Каролина. Я никогда прежде не проявлял нетерпения. Прошу, доставьте ко мне Марию-Луизу без промедления.

— Во время поездки придется останавливаться на отдых, — напомнила я.

— На отдых? Почему кто-то должен отдыхать, когда я сам не нахожу покоя?

— Разве несколько часов или дней помешают Марии-Луизе забеременеть?

Не склонный к шуткам, он заметил:

— Дорога каждая минута… буквально каждая!

— Быть может, вам следует посоветоваться с астрологом?

— Я вовсе не суеверный человек, — заявил Наполеон твердо, хотя это не соответствовало действительности.

— Мюрат будет меня сопровождать?

— Конечно, нет. Его присутствие помешает задушевным разговорам, которые тебе придется вести с Марией-Луизой. А Мюрат поедет со мной в Компьен. Именно там я буду приветствовать свою жену. В Компьене.

— Почему вы выбрали меня для встречи? Почему не Элизу или Полину?

— Вы никогда не отличались тактом, — ответил Наполеон, внимательно посмотрев на меня, — но у вас его больше, чем у Элизы и Полины. Я думаю сейчас о Бертье. Идиот допустил грубый промах.

— Обязанности посла всегда не из легких. Что натворил бедняга Бертье? Чем вызвал ваше недовольство?

— Он, не спросясь меня, разрешил графине Лазански, фрейлине императрицы, сопровождать свою госпожу во Францию.

Меня поразил скорее фанатичный, чем сердитый тон. Он напомнил мне о том, что в последнее время фанатизм у Наполеона стал проявляться даже в малом.

— И это в самом деле такой уж грубый промах? — спросила я тихо.

— Боже праведный, конечно! Милая Мария-Луиза теперь француженка. Следовательно, все ее фрейлины без исключения должны быть француженками. С этого момента никого иностранного влияния, только французское и под моим руководством.

Я пристально взглянула на него. Наполеон, император Франции — был корсиканцем по рождению.

— Вы позаботитесь о том, чтобы уже на границе, как можно тактичнее, отослать графиню Лазански обратно в Вену, — продолжал Наполеон.

— А вам не кажется, что это немного жестоко? — осмелилась я возразить.

— Жестоко? Чепуха! Вы слышали, что я сказал. Никого иностранного влияния!

Я встретила новую императрицу у Бранау, на австрийско-баварской границе. Меня сопровождали две фрейлины и внушительный почетный эскорт. В город я приехала раньше Марии-Луизы, как и спланировал Наполеон, и меня здесь встретил маршал Бертье, начальник штаба наполеоновской армии и французский посол при дворе императора Франца. Были возведены три павильона: два по обе стороны границы, а третий на предполагаемой нейтральной полосе. Детская забава, скажете вы, но всю эту церемонию придумал сам Наполеон. В положенное время прибыла Мария-Луиза и остановилась на отдых вместе с графиней Лазански в австрийском павильоне, заставив меня и Бертье ждать на французской стороне. Потом, по сигналу, мы четверо вошли в нейтральный павильон, и Бертье представил меня Марии-Луизе.

— С позволения Вашего Величества — Ее Величество Королева Неаполитанская.

Я сделала реверанс. Мария-Луиза, глаза которой ничего не выражали, казалось, меня не заметила. С первого взгляда я сразу поняла, что в физическом отношении она вполне соответствует желаниям Наполеона. Я чуть не умерла от смеха, когда перед отъездом из Парижа мне пришлось услышать, как она спрашивала одного австрийского гостя, действительно ли ее прелести столь внушительны? Они в самом деле впечатляли. Высокая грудь и широкий таз способны привести в восторг любого мужчину.

— От императора, вашего мужа, — сказала я, — приглашаю вас, Ваше Величество, в вашу новую империю.

— Мы все еще на нейтральной территории, — ответила Мария-Луиза довольно раздраженно.

Я взглянула на Бертье, который — всегда очень обходительный — улыбнулся и представил мне графиню Лазански; а затем он провел нас во французский павильон, в комнату, обставленную хотя и чересчур изысканно, но все-таки уютно. Мария-Луиза продолжала стоять, с пренебрежительным видом оглядывая помещение. Я предложила ей присесть, заметив, что свита продолжит путь через некоторое время. Она уселась в кресло, обитое золотой парчой, и уставилась на меня, сохраняя упорное молчание. Графиня Лазански кашлянула в наиблагороднейшей манере, и это, по-видимому, напомнило Марии-Луизе о необходимости продемонстрировать хорошее воспитание.

— Надеюсь, император был здоров, когда Ваше Величество покинуло Париж, — начала она светский разговор.

— Прекрасного здоровья и в хорошем настроении, — ответила я. — Но в большом волнении. Напомнил мне юношу, который вот-вот осуществит величайшую мечту своей жизни.

— В самом деле?

— Ему хотелось, — с трудом поддержала я разговор, — чтобы с момента приезда в Бранау вам оказывалось всяческое внимание и выполнялись все ваши желания. Именно поэтому он послал меня встретить и сопровождать вас в поездке до Парижа.

— Очень любезно с его стороны, — сказала Мария-Луиза холодно, — но со мной моя любимая фрейлина.

Это была моя выходная реплика, но как — ради всего святого проявить тактичность перед лицом столь откровенной враждебности?

— Ваше Величество, — проговорила я притворно печально, — император считает, что чин графини для вашего сопровождения не подходит. «Новую императрицу должна сопровождать до Парижа непременно королева», — сказал он. Графиня Лазански выполнила свой долг и может вернуться в Вену.

— Нет, — заупрямилась Мария-Луиза, — Я хочу, чтобы она ехала со мной до Парижа.

Я поняла, что она не только упряма, но и напугана.

— Император никогда не согласится, — заявила я, как можно ласковее.

— Вы запрещаете взять мне с собой графиню Лазански? — спросила Мария-Луиза.

— Помилуйте, вовсе нет! — воскликнула я, вспомнив, что мне нужно приобрести ее расположение и возможность влиять на нее. — Кто я такая, чтобы императрице Франции что-то запрещать? Это приказ самого императора:

«Графиня Лазански должна вернуться в Вену» (как тактично я выгораживала себя!).

Напуганная или нет, но Мария-Луиза покраснела от гнева.

— Итак, император встречает меня приказом! — сказала она с усилием. — Приказом, который, как он должен был знать, оскорбляет меня! Или он никогда не считается с чувствами других людей? Многие годы я видела в нем жестокого и беспощадного человека; многие годы я ненавидела и презирала его. Теперь, став его женой, я хотела бы думать о нем иначе, но как, если он встречает меня так жестоко? Я… — Внезапно она умолкла, словно выбившись из сил или вспомнив суровые наставления. — Я уступила желаниям моего отца, — добавила она еле слышно. — Теперь я должна подчиниться воле своего мужа.

К счастью, только я явилась свидетелем взрыва чувств Марии-Луизы. Бертье и графиня Лазански потихоньку ретировались в самом начале нашего разговора. Но вот, к моему облегчению, Бертье вернулся и объявил, что все готово к путешествию в Париж или, вернее, в Компьен. Мы немедленно снялись, и на протяжении всего пути я была наедине с Марией-Луизой в ее великолепной карете, запряженной восьмеркой белых лошадей. Периодически их меняли, но всякий раз нас ждали кони белой масти. Личный кортеж императрицы включал шесть небольших экипажей, за ними следовали еще девятнадцать колясок с конюшими и придворной челядью и, конечно, многочисленный и красочный почетный эскорт. Мы мчались сломя голову, и я очень смутно помню, как мы останавливались передохнуть или поспать, но эти задержки были сведены до минимума. Порой у меня возникало странное ощущение, будто я похитила Марию-Луизу и теперь везла, чтобы заключить в золотую клетку. В каждом городе, в каждой деревне нас приветствовали толпы народа, в ушах звенели крики: «Да здравствует императрица!» Люди махали флажками, оркестры играли военные марши. Когда мы неслись к первой нашей станции, Мария-Луиза очнулась от мрачного молчания.

— Все это ради меня? — спросила она.

— Разумеется, Ваше Величество.

— Император приказал, овцы послушались, — нахмурилась она.

Затем она вновь замолчала, а я пришла к выводу, что она более интеллигентна, чем могло показаться на первый взгляд. Но было ли это молчание действительно мрачным? Трудно сказать. Что-то медлительное, тяжеловесное проступало в ее облике, кроме тех случаев, когда она сердилась или пугалась. В отчаянии я пыталась завязать с ней непринужденную беседу, но без всякого успеха. Она почти не шевелилась, лишь время от времени слегка наклоняла голову. Отказавшись от дальнейших попыток, я в свою очередь впала в угрюмое молчание. В конце концов она не выдержала и заговорила:

— Когда я узнала, что вы встретите меня, то молилась Богу, чтобы мы стали друзьями.

— Моя молитва была о том же, — сказала я как можно серьезнее.

Мария-Луиза в упор взглянула на меня.

— Вы действительно молились? В самом деле верите в Бога?

Я также прямо посмотрела ей в глаза и ответила довольно торжественно:

— Припомните, Ваше Величество, мой брат восстановил во Франции религию. Императрица-мать и мы, все члены семьи, очень радовались.

Я подумала, стоит ли при этих словах осенить себя крестным знамением, но потом просто глубоко вздохнула и добавила:

— Мы так долго были лишены религии.

— Император Наполеон довольно бесцеремонно обошелся с римским папой, — слегка фыркнула Мария-Луиза. — Он восстановил религию во Франции, исходя из собственных интересов. (Она сделала паузу). Можем ли мы быть друзьями, если я так сильно вас ненавижу? — добавила она.

— Как вы можете ненавидеть, когда вы меня совсем не знаете?

— Разве вы не сестра императора Наполеона? — заметила Мария-Луиза, склонив голову набок, будто прислушиваясь к внутреннему голосу.

— Быть сестрой императора Наполеона нелегко, — ответила я с кислой миной.

— Женой тоже!

— Давайте попробуем подружиться, — предложила я.

— Мне так плохо, — заплакала она. — Я чувствую себя совершенно одинокой. Лучше бы мне умереть.

— Печаль Вашего Величества терзает мое сердце, — сказала я, удивленная искренностью своих слов. — Попытайтесь принять мое предложение о дружбе, и вы перестанете чувствовать себя одинокой.

— Если бы я могла!

— Но вы только попытайтесь. У вас нет причин сердиться на меня, кроме как за то, что я была вынуждена выполнить приказ, который император посчитал разумным.

Мария-Луиза перестала плакать и спросила с возмущением:

— Что он за человек, если считает разумным меня обидеть? И откуда мне знать, что вы не такая же бессердечная, как и он? Кроме того, я имею против вас больше, чем вы думаете. Вы величаете себя королевой Неаполитанской, но каким путем вы получили эту корону? Вы украли ее у моей бабушки Марии, которая по праву является королевой Неаполя.

— Я понимаю ваши чувства, — заявила я, стараясь сдержать растущее во мне раздражение.

— Вы понимаете? Я сомневаюсь! Весь клан Бонапартов пришел к власти через насилие и агрессию. Сперва ваш брат захватил французский трон, затем троны маленьких, слабых государств и раздал их своим родственникам.

А теперь я стала его женой. Мне должно быть стыдно. Я… — Мария-Луиза внезапно замолчала и покраснела. — Простите меня. С моей стороны это было бестактно.

— Ах, что вы, — сказала я, широко улыбаясь. — Нынче вы можете себе это позволить. Выйдя замуж, вы сделались сами одной из Бонапартов.

— Позволить себе плохие манеры, хотите вы сказать? — взглянула она мне прямо в глаза.

— Что же еще?

Я ожидала новый взрыв эмоций, но, к моему удивлению и радости, Мария-Луиза рассмеялась. Я тоже засмеялась. Некоторое время мы вместе хохотали, и я почувствовала, что между нами возникло взаимопонимание. Мне удалось — по крайней мере, так казалось — достичь существенного прогресса.

В Мюнхене нас ожидал специальный курьер с письмом от Наполеона. Она не спешила его читать и сломала печать, только когда мы вновь отправились в путь. Быстро, даже нетерпеливо пробежав письмо, она затем стала читать медленно с задумчивым видом и шевеля губами, подобно ребенку, повторяющему трудный урок. Сперва я почувствовала себя как-то странно тронутой, потом чрезвычайно благодарной, когда она доверительно протянула письмо мне, буквально умирающей от любопытства, и предложила его прочитать. Наполеон писал буквально следующее:

«Моя дорогая Луиза. Я с нетерпением ожидаю нашей встречи и полон решимости прежде всего сделать Вас счастливой. Мои желания в этом отношении тем более искренни, хотя и несколько эгоистичны, что мое счастье неразрывно связано с Вашим. Если Ваше счастье будет соизмеряться подлинностью моих чувств, то Вы станете счастливейшим человеком на земле. Меня занимает только одна мысль: чем бы я мог Вам угодить, ибо именно эта забота должна сделаться одной из главных в моей жизни».

Я посмотрела на Марию-Луизу и встретила ее грустные глаза.

— Едва ли подобное письмо напишет человек, желающий вас обидеть, — проговорила я убежденно. — Вам, конечно, это ясно.

— Мне кажется, я понимаю, — с легкой гримасой ответила она.

— Могу я спросить: теперь вы чувствуете себя лучше?

Опять легкая гримаса.

— Во всяком случае, менее несчастной.

Некоторое время она в раздумье молчала, потом вновь заговорила:

— Я должна просить вас об одной услуге. Я… ну… мне немного стыдно за мое поведение. Мне следовало быть сдержаннее, вести себя с большим достоинством. Мне было бы очень неприятно, если бы император узнал о моем поведении и необдуманных словах.

— Ему нет надобности знать.

— Благодарю вас, Каролина. Я стану называть вас по имени, и вы должны называть меня просто Луизой… Пока мы наедине в карете, в этом…

— Маленьком нашем мирке, — подсказала я.

— В самом деле! В этом маленьком нашем мирке.

Весь оставшийся путь один курьер за другим вручали нам письма от Наполеона к Марии-Луизе, в которых он витиевато выражал одно желание: сделать ее счастливой. В один из дней она получила целых четыре письма, которые с жадностью прочитала с мечтательным выражением в глазах, то краснея, то бледнея. Время от времени она, как мне казалось, радостно вздыхала. Наполеон, вне всякого сомнения, коснулся романтических струн ее души, тем более что в силу своей юности ей еще не пришлось испытать любовных переживаний. Мария-Луиза была от природы романтической и весьма чувственной натурой, как скоро к своему удовольствию имел возможность убедиться Наполеон.

— Расскажите мне об императоре, — попросила как-то она. — Опишите его внешность.

— Вы, конечно, видели его портрет, присланный в Вену?

Она кивнула, затем наивно улыбнулась.

— Папа говорит, что художники всегда льстят тем, кого они пишут, особенно, если речь идет о представителях королевского рода; но даже в таком случае…

— Говорят, — сказала я, — что мы похожи. У нас будто бы одинаковые глаза и такие же миниатюрные руки.

— И… и одинаковые манеры?

— У меня менее резкие, — ответила я сухо.

— Мне всегда он представлялся очень резким, — глубоко вздохнула Мария-Луиза с боязливым выражением.

Осознав, что допустила ошибку, я постаралась ее скорее успокоить.

— За его резкостью часто скрываются глубокие чувства.

— Глубокие чувства? Буду об этом помнить. А он всегда очень строг?

— Он пытается довольно часто быть строгим, полагая, несомненно, что от него ожидают строгости. Или, быть может, он сам ожидает этого от себя. В целом он человек настроения, которое очень быстро меняется. Лучший способ справиться с его плохим настроением, мрачным расположением духа — заставить его рассмеяться.

— Для меня это не так просто, — заявила она. — Расскажите, пожалуйста, еще о нем, Каролина. Что-нибудь приятное, ободряющее, если сможете.

— Порой император похож на расшалившегося школьника, — начала я. — Когда в хорошем настроении, охотно подшучивает над людьми, и тогда нужно держать ухо востро.

— Ну, он совсем как обыкновенный человек! — воскликнула Мария-Луиза.

— На свете мало более человечных людей, — заметила я, явно преувеличивая.

К концу нашего путешествия я заметила: Марию-Луизу что-то сильно беспокоит, но ей неловко об этом говорить. Всякий раз, собравшись духом, она начинала фразу, потом краснела, обрывала на полуслове и переходила на погоду. В конце концов я, не в силах преодолеть любопытство, прямо спросила, не могу ли я ей помочь, возможно, дать какой-то конкретный совет. Она кивнула, устремив неподвижный взгляд в пространство, повыше моего левого плеча.

— Каролина, — выпалила она наконец, — вы испытывали страх в первую ночь?

Испытывала страх! Я чуть было не расхохоталась. Разве могла я испытывать страх, когда так страстно желала Мюрата! Однако я не рассмеялась, а глубоко вздохнула и сделала вид, что готова расплакаться.

— Я вижу, вам было страшно, — сказала она серьезно.

— Не страшно, а тревожно, — ответила я также серьезно. — И я очень, очень нервничала.

— Сколько вам было тогда лет, Каролина?

— Почти столько же, сколько и вам.

— Тем не менее, у вас, безусловно, было больше свободы, и вы встречались до свадьбы со многими мужчинами. В тот период вам не мешал придворный протокол. Мне же еще не приходилось оставаться наедине с мужчиной, кроме моего отца. Мне наказали быть такой же образцовой женой, кокой я была дочерью. Но оказаться впервые один на один с мужчиной и к тому же с мужем! Сама мысль уже приводит меня в ужас. Что произойдет со мной, когда я и император останемся одни?

— Наполеон, конечно же, обнимет и поцелует вас.

— В лоб, как мой папа?

— И в лоб, и в щеки, и в губы.

— Да, разумеется, и в губы, — покраснела она, прежде чем смогла произнести эти слова. — И от этого у меня родится ребенок.

Я старалась не смотреть на Марию-Луизу с сожалением.

— Дорогая Луиза, вы что, абсолютно ничего не знаете? Вас не посвятили в интимную сторону брачной жизни?

— Совсем ничего, — горестно проговорила она. — Меня всегда мучило любопытство, но никто мне ни о чем не рассказывал. Я хотела спросить отца, но не хватало смелости. Потом я набралась храбрости и обратилась с моими вопросами к мачехе. Она выглядела шокированной и только сказала: «Молись, дитя мое, и уповай на бога». Я молилась, но никакого толку. Позднее я поинтересовалась у графини Лазански. Та тоже заговорила о боге. «В нужное время Всемогущий Господь просветит вас». Затем я подслушала, как две горничные толковали о замужестве. Одна из них сказала, что, если муж поцелует жену в губы, то она забеременеет. Другая поддакнула и добавила: пройдет девять месяцев и ребенок появится на свет через пупок. Я не могла в это поверить, ведь мой пупок очень маленький.

У Марии-Луизы любопытство усиливалось по мере того, с чем ей приходилось сталкиваться в юные годы. Домашние животные были исключительно женского пола; из романов изымались целые страницы, где упоминалось о различиях между мужчиной и женщиной; статуи обнаженных людей были украшены (по-моему, обезображены) фиговыми листочками.

— Как замужняя женщина и мать, — умоляла она, — пожалуйста, скажите мне всю правду, Каролина.

— Ну… — начала я, чувствуя себя непривычно скованно.

— Женщина зачинает не от поцелуя в губы?

— Нет, Луиза.

— И ребенок родится не через пупок?

— Нет, Луиза.

Я молча покачала головой, удивляясь, что я, обладающая огромным опытом, часто откровенно непристойного поведения, не находила нужных слов. Была ли я такой же несведущей, как Мария-Луиза? Возможно, в очень раннем возрасте, хотя Мюрат любил утверждать, что я родилась со знанием всего, что касается отношений мужчины и женщины. Но с этим согласиться, при всей моей скромности, я не могу.

— Если не через пупок, то откуда? — спросила девушка, постепенно смелея.

— Из местности, расположенной значительно ниже, — ответила я, чувствуя, что у меня пылают щеки.

— Я часто чувствую там легкое покалывание, — проговорила она, медленно склоняя голову. — Довольно приятное, очень возбуждающее. Нередко это случается при виде красивого мужчины, даже если я нахожусь с ним не наедине.

— Вполне возможно.

— И здесь тоже, — положила она руки на грудь. — Потом все проходит, и у меня возникает ощущение, будто я утратила что-то очень ценное и таинственное… Но если не от поцелуя в губы, то каким образом? — закончила Мария-Луиза.

Оказавшись в затруднительном положении, я сказала как можно тверже:

— Император сам все объяснит. Ему не понравится, если я лишу его этой привилегии.

— Прекрасно, — обиженно проговорила Мария-Луиза. — Должна этим довольствоваться.

Между тем мы приближались к Созону. Шел сильный дождь. Как мне позднее рассказывал Мюрат, Наполеон становился все нетерпеливее. Ругал меня за медлительность, за ненужные остановки, и брань продолжалась до тех пор, пока не показались первые всадники нашей процессии.

— Мюрат, — сказал Наполеон в волнении, — мы подготовили моей жене небольшой сюрприз, то есть захватим ее врасплох на дороге, переодетыми, конечно. Обязательно переодетыми.

Наполеон и Мюрат, наряженные младшими офицерами кавалерии, сели на коней и поскакали под холодным ливнем. Скоро промокли до костей, а когда дождь перемешался со снегом, они были вынуждены — Наполеон неохотно, а Мюрат с радостью — укрыться на церковной паперти. Показалась наша кавалькада. По приказу Наполеона Мюрат выскочил на дорогу и остановил лошадей. Следом за ним бросился Наполеон и с силой распахнул дверцу кареты.

— Бандиты! — взвизгнула Мария-Луиза. — Разбойники!

Наполеон вскочил в карету, схватил ее за плечи и поцеловал в щеку. Она отпрянула, светлые волосы растрепались, на лице выражение крайнего испуга. Наполеон оглушительно расхохотался.

— Вы меня не узнали, мадам?

— Месье, я…

— Пожалуйста, представь нас друг другу, Каролина, — обратился ко мне Наполеон с довольной улыбкой.

Пожав плечами, я проделала церемонию взаимного представления и не удивилась, когда услышала, как Мария-Луиза ахнула от удивления. Грязный промокший император, без своих пышных одеяний мало походил на портрет, который она видела.

— Это… Это правда? Этот человек — действительно император?

— В самом деле. Я говорила вам, что он любит подшучивать над людьми.

Высунув голову из кареты, Наполеон распорядился:

— Мюрат, скачи во дворец. Предупреди их о нашем скором прибытии… Давай, погоняй! Должны быть в Компьене до сумерек! — приказал он затем шталмейстеру.

Захлопнув дверцу, Наполеон, как был, мокрый, сел рядом с Марией-Луизой. Не обращая внимания на меня, он снова поцеловал ее в щеку.

— Ваше Величество насквозь промокли, — заботливо заметила она. — Вы простудитесь насмерть. Я сама редко мерзну, но когда человек вымок, то это уже совсем другое дело.

— Чепуха! — заявил Наполеон. — Ваш вид настолько воспламенил мое сердце, что одежда мгновенно высохнет.

— Как романтично, — пробормотала я.

Наполеон моих слов не услышал. Он меня не замечал, просто забыл о моем присутствии, но я видела по выражению глаз Марии-Луизы, что она, не уловив моей иронии, находила все происходящее чрезвычайно романтичным.

Потом и она, робко улыбаясь Наполеону, перестала меня замечать, Усмехнувшись про себя, я устроилась поудобнее на сиденье и приготовилась наблюдать и слушать. Вот потеха, подумала я, если бы я могла последовать за ними в супружескую спальню после церковной церемонии и остаться там также незамеченной.

— Итак, что вы обо мне думаете? — спросил Наполеон новоиспеченную жену, с которой познакомился всего несколько минут назад.

— Ваше Величество, — ответила она с оттенком восхищения в голосе, — портрет, который вы прислали в Вену, не отражает всех ваших достоинств.

— Так вы считаете, что в действительности я выгляжу лучше, — улыбнулся польщенный Наполеон.

Мария-Луиза хихикнула, затем рассмеялась, но тут же спохватилась, вспомнив о необходимости всегда соблюдать хорошие манеры.

— Простите, Ваше Величество, я…

— Императрице Франции позволено смеяться над императором Франции, когда ей заблагорассудится, — проворчал Наполеон.

— Это от волнения, — объяснила Мария-Луиза извиняющимся тоном.

— Вы считаете меня тщеславным и высокомерным, мадам?

— Да, немного, — отвела она взгляд.

— Ха! Не имеет значения. Мне нравятся женщины, которые отваживаются говорить правду.

— Кажется, я рассердила вас, Ваше Величество? — взглянула она на Наполеона.

— Глупости! — заявил он, за напускной веселостью скрывая легкое раздражение. — На вас я не в состоянии сердиться. Во всяком случае, я горжусь тем, что являюсь самым кротким из всех мужчин.

Мой дорогой Наполеон действительно верил в то, что говорил. С этими словами он нежно поцеловал ее руки.

— Вы так молоды и прелестны. И, что еще лучше, вы совершенно естественны. Надеюсь, что со временем я вам понравлюсь, и вы, быть может, меня даже полюбите.

— Мне думается, вы мне уже немного нравитесь, — сказала Мария-Луиза, все еще испытывая неловкость.

Шутливо Наполеон ущипнул ее за щеку.

— И… вы никогда не захотите колоть меня булавками?

— Вам известно о безобразных куклах, Ваше Величество? — ужаснулась Мария-Луиза.

— Да, мадам, известно, — ответил Наполеон, желая казаться строгим, но с каждой минутой становясь все игривее. — Вы привезли с собой булавки… острые мстительные австрийские булавки?

— Нет, в самом деле, нет!

— Вы сняли камень с моей души. Сегодня я усну спокойно.

И я увидела, как в его глазах промелькнуло то, что он сам считал страстной увлеченностью.

— Спокойно! — воскликнул он. — Посмотрим, посмотрим.

— Должно быть, часто трудно императору Франции, обремененному столькими заботами мирового масштаба, спать спокойно, — наивно заметила Мария-Луиза.

— Сегодня ночью я отброшу все заботы, — заявил Наполеон и поцеловал ее опять, на этот раз в губы.

Очевидно, она ответила, хотя и робко, но, вероятно, с возбуждающим ее приятным ощущением.

— Никогда прежде мне не довелось целовать непорочную, абсолютно чистую женщину. Благодарю Бога за те государственные соображения, которые сделали возможным этот брак, — сказал Наполеон. — Вас страшат предстоящие обязанности императрицы? — поинтересовался он.

— Немного, — прошептала нерешительно Мария-Луиза.

Я уверена, что он имел ввиду совсем другие обязанности, чем те, о которых в данный момент думала она. Во всяком случае, ему показалось бы невероятным, что существует женщина, какой бы юной и невинной она ни была, испытывающая страх перед ним как мужчиной.

— Для императрицы Франции, — продолжал он, — пышные церемонии неизбежны. Вам придется устраивать бесчисленные приемы и выполнять другие государственные функции, даже когда от усталости вы едва сможете держаться на ногах. Вы должны будете улыбаться, когда в действительности вам впору зарыдать, терпеливо сносить скуку, хотя предпочли бы убежать и где-нибудь спрятаться. Все это часть вашей потрясающей судьбы, которую, как ожидаем я и народ Франции, вы примете без всяких колебаний.

— Обещаю принять без всяких колебаний, — заверила она серьезно.

И вот на этой ноте закончилось наше путешествие в Компьен. Это случилось двадцать восьмого марта тысяча восемьсот десятого года, немногим более трех месяцев, как Жозефина поселилась в Мальмезоне, и почти за четыре года — тогда в это невозможно было поверить — до отречения Наполеона от престола и восстановления монархии Бурбонов.

— Наш ужин, мне кажется, немного затянулся, — проговорил Наполеон монотонно.

— Ваше Величество, я очень проголодалась, — сказала Мария-Луиза с виноватым видом.

Она непрерывно и целеустремленно ела, что, как я подозревала, являлось признаком целеустремленности в ином направлении, чему требовался лишь первоначальный толчок. Наполеон заметил тем же монотонным голосом, что здоровый аппетит свидетельствует в ее пользу. Затуманенными глазами он обвел сидящих за столом, едва замечая нас, и пригубил вино. То был шамбертен весьма низкого качества, который я никогда никому не предложила бы. Но Наполеон, безразлично относившийся к вину, настоял на самом дешевом сорте — один из его немногих способов экономии средств.

Ужин в Компьене в день прибытия Марии-Луизы носил неофициальный характер. Насколько я могу припомнить, кроме Наполеона, Марии-Луизы, Мюрата и меня, присутствовали наша мама, братья Луи и Жером, дядя, кардинал Феш, которого, как я скоро узнала, пригласили в Компьен для выполнения особой и не терпящей отлагательств задачи.

Несмотря на разговоры относительно пылкого сердца, Наполеон в течение получаса принимал горячую ванну, в которую время от времени для поддержания температуры добавляли подогретой воды. Возможно, слова Марии-Луизы о смертельной простуде встревожили его, хотя и без этого он очень любил длительные горячие ванны, несмотря на многократные предостережения доктора, утверждавшего, что они вредны для печени. После горячей ванны, заявлял Наполеон, он всегда выглядел и чувствовал себя точно восемнадцатилетний юноша. За ужином он красовался в голубом мундире с белой отделкой по воротнику и обшлагам и действительно выглядел очень бойким.

За трапезой я заметила, что Наполеон — хотя и пытался это скрыть, — был более обычного взволнован, даже возбужден. По старой привычке он дергал левым плечом и с трудом сдерживался, чтобы не грызть ногти. Я подумала, какое это будет для всех нас облегчение, когда обряд бракосочетания завершится и Наполеон, наконец, сможет уложить свою жену — эту австрийскую телку, как народ уже окрестил ее, — в постель.

— Долгое путешествие должно было показаться Вашему Величеству довольно утомительным, — заметил дядя Феш.

— Скорее скучным, чем утомительным, — ответила Мария-Луиза с набитым цыплячьим мясом ртом. Затем она, улыбнувшись, добавила:

— Не совсем скучным. Королева Неаполитанская составила мне превосходную компанию.

Внезапно Наполеон с силой стукнул бокалом по столу.

— Дядя Феш! — крикнул он довольно громко.

— Ваше Величество? — проговорил кардинал спокойно, хотя в глазах отразилось изумление.

— Бракосочетание через доверенных лиц, любое такое бракосочетание…

— Я весь внимание, Ваше Величество.

— Вопрос в том: по закону я женат или нет?

— Ваше Величество, — вынужден был признаться дядя Феш, — вы и Ее Величество фактически муж и жена.

— Ага! — воскликнул Наполеон.

— Согласно гражданскому кодексу, и только, — предупредил дядя Феш.

— Гражданского кодекса мне достаточно, — заявил Наполеон, с широкой улыбкой вскакивая с места и хватая за руку Марию-Луизу. — Пойдем, дорогая, пора в постельку!

Она выглядела скорее удивленной, чем напуганной, когда он поспешно и довольно бесцеремонно вывел ее из залы. После некоторой заминки я помчалась следом и догнала их у двери в апартаменты Марии-Луизы, Втолкнув ее в комнату, Наполеон с сердитым видом повернулся ко мне.

— Если вы намерены возражать!..

— Ваше нетерпение, несомненно, вызовет скандал, — проговорила я, слегка покачав головой.

— Скандал? Чепуха! Оно вызовет восхищение всех темпераментных мужчин Франции.

— Возможно, Я только хочу сказать: отнеситесь к ней с нежностью, Наполеон.

— Вы боитесь, что я наброшусь и изнасилую ее? — спросил он надменно. — Поверьте мне, Каролина, я кое-что понимаю в искусстве любовных утех.

Я не могла удержаться от смеха и продолжала смеяться, вернувшись к столу, когда разгорелся спор с дядей Фешем.

— В глазах церкви, — заявила мама в тот момент, когда я усаживалась, — Наполеоне и Мария не являются мужем и женой.

— Но с точки зрения гражданского кодекса я сказал сущую правду, Летиция, — ответил взволнованный дядя Феш.

— Тем не менее, дядя, вам следовало их удержать, — заметил Луи. — Подумайте только, какой будет скандал!

— Я думаю единственно об оскорблении церкви, — пожаловалась мама.

— К чему спорить? — вмешалась я. — Будет или не будет скандал, кто когда-нибудь мог удержать Наполеона?

Последнее слово произнес Мюрат.

— Я желаю императору всяческих удовольствий, — усмехнулся он, — тем более что он никогда не любил девственниц.

Мама и дядя Феш были шокированы, остальные рассмеялись, и я предложила выпить еще этого отвратительного кислого вина, хотя его плохо воспринимал мой желудок. Нужно было выпить за здоровье Наполеона и Марии-Луизы.

Лишь около полудня Наполеон вышел полуодетый из спальни Марии-Луизы и отправился к себе. На лице выражение крайнего самодовольства. Как рассказывал его камердинер, Наполеон прокомментировал свои ночные приключения веселым, немного хвастливым тоном.

— Мой друг, — сказал Наполеон, хлопнув камердинера по плечу, — женись на немке. Они лучшие из женщин: ласковые, нежные и так свежи и чисты, как розы.

А что Мария-Луиза, эта свежая и чистая, но уже сведущая роза? Она просто сияла, когда мы готовились отправиться — нет, не в Париж, как я ожидала, а в Сен-Клу, где Наполеон намеревался провести несколько дней.

— Теперь я знаю всю правду, — проговорила она, смотря на меня мечтательными, но в действительности ничего не видящими глазами. — Император, мой муж, оказался превосходным наставником. Я счастливее, чем можно себе представить.

Помня о значительном прогрессе в наших взаимоотношениях во время совместной поездки, я посчитала момент весьма подходящим для дальнейших шагов с целью приобретения над ней влияния хотя бы из далекого Неаполя.

— Видите, как мудро я поступила, — начала я настойчиво, чтобы привлечь ее внимание, — предоставив Наполеону самому просветить вас.

Очнувшись, Мария-Луиза свысока посмотрела на меня.

— Не приличествует, мадам, называть императора просто Наполеоном, если даже он вам и брат.

— Его Величеству, императору. — Я старалась сохранять спокойствие.

— Королева Неаполитанская, — добавила она снисходительно, — мне очень помогла.

Не вызывало сомнения, что больше не будет никакой Каролины и Луизы, даже когда мы останемся наедине. Возникший в карете наш общий маленький мирок растворился. Я с радостью свернула бы ей шею, но благоразумно притворилась смиренной.

— Я чрезвычайно благодарна Вашему Величеству за столь теплые слова. Что же касается помощи в дальнейшем, то, как известно Вашему Величеству, мне необходимо вернуться в Неаполь. Однако, если у вас появятся какие-нибудь вопросы, прошу писать мне конфиденциально и позволить оказать вам любую помощь, которую подскажет мой жизненный опыт.

— Теперь я могу всегда обратиться к императору, — проговорила она беззаботно. — Ваше Величество может, конечно, присылать мне время от времени письменные прошения, и, если они покажутся мне заслуживающими моего внимания, я передам их императору. Но, пожалуйста, запомните: мой долг прежде всего перед императором, моим мужем, и как послушная жена я стану подчиняться всем его распоряжениям.

Посчитав себя униженной, я уже была готова возмутиться, но потом, хотя и криво, усмехнулась про себя. Одна ночь с Наполеоном, чудовищем ее детства, превратила Марию-Луизу в его покорную рабыню.

Эта ночь никакого скандала, так ожидаемого многими, не принесла. Лишь фанатики из церковных кругов и после гражданской и религиозной церемонии бракосочетания продолжали утверждать, что Наполеон по-прежнему женат на Жозефине, а Мария-Луиза всего лишь его любовница.

Гражданский брак был оформлен во дворце Сен-Клу в присутствии сановников императорского двора. Через день или два — если я не ошибаюсь, первого апреля — Наполеон и Мария-Луиза въехали в Париж, возглавляя длинную процессию.

Они проследовали через Звездные ворота и под еще недостроенной Триумфальной аркой. Улицы были запружены ликующими толпами, а Тюильри их приветствовало ярким весенним солнцем. Тем временем в Лувре — а точнее в зале Аполлона — возвели роскошный алтарь, здесь и состоялась церковная свадьба.

Церемонией руководил дядя Феш, кардинал Лиона и главный раздатчик милостыни. Даже самому Наполеону не удалось заполучить в Париж папу римского, как предлагал один из министров. Но он, должно быть, понимал, что, привези он папу в Париж под конвоем, он все равно не смог бы его заставить совершить брачный обряд. Возможно, считая себя оскорбленным, он по этой причине пребывал в очень дурном настроении. Я же была вполне довольна.

Мне не пришлось нести шлейф Марии-Луизы, вместо этого мне поручили сравнительно легкое дело: держать с благочестивым видом тонкую восковую свечу. Но мрачное настроение Наполеона! Мне казалось невероятным, что он на протяжении всей столь приятной его сердцу церемонии все больше хмурился.

Гнев Наполеона вырвался наружу подобно извержению вулкана на приеме. Быстрым шагом он подошел к группе кардиналов — Марии-Луизе пришлось почти бежать, чтобы не отстать, — и вслух пересчитал их. Конечно же, он сделал это еще в начале свадебной церемонии.

— Четырнадцать, — заметил он сурово. — Где остальные? Я приказал, чтобы присутствовали двадцать семь кардиналов. Где они?

Четырнадцать церковных принцев молча переминались с ноги на ногу.

— Где они?

— Ваше Величество, они воздержались приехать по соображениям, которые мы не разделяем, — заявил один из кардиналов.

— И каковы эти соображения? Давайте, преосвященство, договаривайте!

— Ваше Величество, Его Святейшество Папа Римский не только не признает, но осуждает ваш развод с императрицей Жозефиной. Именно по этой причине, Ваше Величество, они воздержались от приезда.

— Невероятно! Явное неповиновение! — голос Наполеона поднялся до пронзительного визга и затем внезапно осекся, как у юноши, только что вступившего в период половой зрелости. — Эти черные кардиналы дорого заплатят за проявленное ими неуважение. Их нужно арестовать, заключить в тюрьму, расстрелять. Да, черт возьми, расстрелять!

Все это время Мария-Луиза мирно стояла рядом, как истинная телка, жующая свою жвачку. Но вот она заговорила кротким голосом, однако за этой кротостью уже чувствовалась определенная властность. Покорная рабыня Наполеона? Очевидно, не совсем.

— Ваше Величество, разве мы не муж и жена? Разве необходимо отметить этот приятный факт расстрелом нескольких кардиналов? Имеет ли их отсутствие какое-нибудь значение?

К моему удивлению Наполеон мгновенно успокоился.

— Расстрел для них слишком простое наказание, — пробормотал он. — Они, бедняги, не так счастливы, как я. Пускай живут и радуются, если могут, своему драгоценному обету безбрачия.

— Я полностью удовлетворена, — вздохнула Мария-Луиза.

На следующий день Наполеон и Мария-Луиза собирались отправиться в свадебное путешествие по Голландии и Бельгии. Однако до их отъезда Мюрату удалось договориться с Наполеоном о встрече, чтобы обсудить дела Неаполитанского королевства. Я, естественно, сопровождала мужа в кабинет Наполеона, где мы застали Меневаля, пытавшегося привлечь внимание императора, охваченного любовным жаром, к государственным делам.

— Позвольте напомнить, Ваше Величество, — говорил секретарь, когда мы вошли в кабинет, — что польский и русский послы проявляют нетерпение.

— Ну и что такого? — спросил Наполеон беззаботно.

— Ваше Величество, польский договор еще не подписан.

— Подождет.

— Ваше Величество, затягивание осложняет наши отношения с Россией.

— Дорогой Меневаль, в данный момент мне необходимо думать совсем о других вещах, более приятных.

— Ваше Величество, неприятные вести из Испании, — продолжал бедняга Меневаль, откашлявшись.

— Оставьте их при себе.

— Слушаюсь, Ваше Величество, но я должен, рискуя навлечь на себя ваш гнев, обратить ваше внимание на другую проблему. Она касается Англии и континентальной блокады.

Это наконец заставило Наполеона прислушаться. Континентальная блокада была попыткой не допустить выгрузок английских товаров в европейских портах.

— Ладно, — сказал Наполеон, — но будьте, ради бога, кратким.

— Блокада не дает нужных результатов, Ваше Величество. Поступающие из Франкфурта и многих других городов донесения свидетельствуют о том, что английские товары наводняют Европу.

Я ожидала взрыва негодования по адресу вероломных англичан, но внимание Наполеона уже переключилось на другой предмет. Не мечтал ли он, подумалось мне, о следующей приятной попытке сделать австрийскую телку беременной?

— Блокаду усилить, товары конфисковать, — коротко распорядился он. — Еще что-нибудь, Меневаль?

— Нет, Ваше Величество.

— Императрица, — проговорил Наполеон с нежностью, — очень любит итальянский шоколад. Позаботьтесь о достаточных запасах до нашего отъезда из Парижа. А теперь уходите, Меневаль, уходите!

Секретарь удалился с поклоном.

— Милое дитя объестся, — заметил Наполеон, будто разговаривал сам с собой, — но как я могу отказать ей в чем-нибудь?

Затем он обратил внимание на нас.

— А какие дела у вас, Мюрат? — спросил он.

Мюрат вытянулся, в глазах легкая насмешка, к которой примешивалось недовольство.

— Ваше Величество, — проговорил он живо, — прошу вашего позволения собрать деньги — в моем королевстве, разумеется, — необходимые для подготовки армии к успешному нападению на Сицилию. Не только мне, но, я уверен, и вам желательно, чтобы я был королем обеих Сицилий и по названию, и фактически.

— Вы не в состоянии собрать достаточно денег, — заметил Наполеон с иронией.

— Ваше Величество, по-моему, это вполне возможно.

— Прекрасно! Но помните: все дополнительные средства, которые сумеете собрать, вы обязаны выслать мне, а не тратить на разные там дурацкие военные авантюры. В любом случае у вас достаточно войск в Калабрии, чтобы держать англичан в постоянном напряжении. Пусть все останется как есть. Возвращайтесь в Неаполь и не забывайте мои наказы.

Мюрат отвесил формальный поклон и с едва заметным сарказмом в голосе проговорил:

— Ее Величество Королева Неаполитанская со свитой отправится в Неаполь уже завтра.

— Не вы, Каролина, — повернулся Наполеон ко мне. — Я хочу, чтобы вы остались в Париже. Я собираюсь назначить вас хозяйкой двора императрицы. Окончательно я решу по возвращении из свадебного путешествия.

Вместо того чтобы приказать нам удалиться, Наполеон ушел сам, передвигаясь на цыпочках, словно подбираясь к чему-то, и оставил нас, как мы были, в императорском кабинете, где принималось столько чрезвычайно важных решений.

— Королева должна прислуживать императрице, — проговорил с горячностью Мюрат. — Серьезное оскорбление!

— Не прислуживать ей, Мюрат, а надзирать за ее хозяйством.

— И таким путем, возможно, подчинить себе девку, — сказал Мюрат, гнев которого сразу улетучился.

— Боюсь, что это безнадежное дело, — заметила я серьезно.

— Не намеревается ли твой брат разлучить нас на два года? — загремел Мюрат.

— На два года? — чуть не задохнулась я.

— Как правило, назначения рассчитаны именно на столько.

— Невероятно! Я откажусь от него.

— Просто потому, что ты не хочешь, чтобы я правил Неаполем один в течение двух лет?

— Править? Ты толкуешь об управлении, когда ты, как и все остальные, у Наполеона под башмаком.

— Тогда почему в самом деле? — спросил Мюрат тихо.

Под наплывом сентиментальных чувств я ответила также тихо:

— Я не могу расстаться с тобой на целых два года. Временами ты совершенно невыносим, сорвиголова, но я люблю тебя по-прежнему всем сердцем.

— Это все, что я хотел услышать, — он ласково обнял меня.

— Мне хотелось бы отказать Наполеону уже сейчас, — заявила я порывисто, — не ожидая его возвращения из проклятого свадебного путешествия.

— Не надо, — твердо сказал Мюрат. — Оставайся здесь и смотри, куда подует ветер.

— Тебе не терпится, — пожаловалась я, — помчаться одному к новой любовнице.

— Новую любовницу еще предстоит приобрести, моя дорогая. Ее зовут Сицилия.

— Ради бога, будь осторожен с Сицилией, — настойчиво попросила я. — Собирай деньги на военную экспедицию, сколько душе угодно, но вышли их Наполеону, как приказано.

— Чтобы он мог их потратить на австрийскую телку?

— Проявляй терпение, — сказала я. — Тебе, как и мне, известно, что противостоять Наполеону невозможно.

— Невозможно сейчас, но будет ли так всегда?

— Будь терпелив, — повторила я. — Важно укрепить наши позиции в Неаполе, и вопрос с Сицилией отложим на будущее. Наши позиции, а не Наполеона. Надежды на престол для сына Ахилла во Франции улетучились. Мария-Луиза молода и здорова и, безусловно, забеременеет быстро. Ахилл может рассчитывать только на трон в Неаполе.

— Не только Неаполя, — перебил упрямый Мюрат, — но обеих Сицилий. Быть может, даже на большее, быть может, на весь Итальянский полуостров. Я хочу видеть Италию объединенной, управляемой одним королем.

Его слова встревожили меня, хотя и пробудили определенные честолюбивые настроения. И я сказала шутливым тоном:

— Мечтать не возбраняется, Мюрат.

— Мечта — это одно, конкретный план — совсем другое, — заявил он упрямо.

Еще до отъезда Мюрата в Неаполь я поняла, что мои подозрения о беременности подтвердились. Мюрат даже хихикнул от удовольствия, горделиво расправил плечи и хвастливо заметил, что еще обладает мужской силой.

Затем с фанатичным мерцанием в глазах он заявил:

— Чем больше детей, тем лучше для моего Неаполитанского королевства.

— Для нашего Неаполитанского королевства, — поправила я.

Настроение Мюрата переменилось почти так же быстро, как и у Наполеона.

— Королевство мое, — проговорил он неприятным голосом, — милостью моей жены, но придет время, и оно будет моим в силу моей собственной королевской власти. Запомни мои слова, Каролина, я стану таким же непобедимым, как и твой выскочка брат, и буду захватывать земли для моих детей.

Его честолюбивые планы увлекли и меня, но только на какой-то миг. Мюрат, сын трактирщика, Мюрат, король-марионетка, был сам выскочка и подобно многим выскочкам проявлял признаки мании величия, стремление к неограниченной власти. Что будет, если он совсем свихнется? Я взглянула на Мюрата с огорчением и увидела, что его настроение вновь переменилось.

— Не теряй времени и сообщи брату о твоем состоянии. Он помрет от зависти.

Позвольте мне описать одну домашнюю сцену, которую мне пришлось наблюдать в Тюильри после возвращения Наполеона и через месяц после свадебного путешествия. Отказавшись от надежды когда-нибудь застать Наполеона одного, я однажды днем отважилась проникнуть в апартаменты императрицы, где Наполеон проводил большую часть своего времени, и здесь в будуаре застала его играющим с Марией-Луизой — подумать только! — в фанты.

Они были так поглощены игрой или, точнее, друг другом, что даже не возмутились моим вторжением без приглашения. Было начало мая и необычно холодно для этого времени года. Камин не топился, а ведь Наполеон просто обожал любоваться пламенем горящих поленьев, даже в жаркие летние дни. Все окна раскрыты настежь, и сквозняк заставил меня задрожать. Наполеон был одет по-домашнему, на шее шарф, в комнатных шлепанцах. Он казался меньше ростом на дюйм-два и заметно похудевшим. На Марии-Луизе было легкое платье, подходящее для неспешной прогулки в загородном саду тихим летним полуднем. Я вспомнила, что она редко мерзла. Как я узнала позднее, она считала излишнее тепло вредным для здоровья и всегда спала с открытыми окнами даже зимой, несмотря на дождь, снег и холодный ветер.

— Кто выигрывает? — спросила я учтиво.

— Совершенно очевидно, разумеется, — ответил Наполеон, едва взглянув на меня. — Посмотрите пожалуйста на уши моей жены.

Я взглянула. Они шевелились, действительно шевелились. Выглядело так, будто завели механическую куклу, сконструированную для выполнения именно этой затейливой функции.

— Она всегда шевелит ушами, если выигрывает, — пояснил Наполеон с одобрением. — Может шевелить ими в любое время, когда захочет.

Редкое дарование. Просто очаровательно! Хотелось бы знать: шевелит ли она, если ничем другим, то хотя бы ушами, когда лежит в объятиях Наполеона?

— Конечно, вы уступаете Ее Величеству, позволяя им выигрывать, — заметила я без всякой задней мысли.

— Чепуха! Она слишком хорошо играет и всегда в выигрыше.

— Какая скука, — пробормотала я почти неслышно и задрожала под налетевшим порывом ветра. — Ваше Величество, можно закрыть окно? — спросила я.

— Ни в коем случае, — ответил Наполеон строго. — Свежий воздух полезен для здоровья.

— Наиболее сильное природное возбуждающее средство, — объявила Мария-Луиза и вновь пошевелила своими проклятыми ушами.

Наполеон радостно вздохнул и более внимательно посмотрел на меня.

— Дорогая Каролина, какое это блаженство — семейная жизнь, которую я сейчас веду. Никаких споров, никаких сцен, никаких мнимых обмороков или рыданий. Восхитительная умиротворенность!

Замаячила тень разведенной Жозефины. И я подумала с поздним раскаянием, что ее вспышки гнева и грация были бы предпочтительнее убаюкивающего спокойствия Марии-Луизы и шевеления королевскими ушами.

— Я счастливейший человек на свете, — заверил Наполеон.

Мария-Луиза отрыгнула.

— Любовь моя, — проговорил он с тревогой, — Чувствуешь себя не совсем хорошо?

Внезапно побледнев, она приложила ладони к животу.

— Меня тошнит, — сказала она, показывая явные признаки приближающегося припадка рвоты. — Очень тошнит.

— Утренняя тошнота! — воскликнул Наполеон скорее с радостью, чем с беспокойством.

— Но сейчас середина дня, — напомнила я.

— Моя бедная Каролина, утренняя тошнота может наступить у беременной женщины в любое время дня и ночи.

— Беременна, так скоро? — невольно вырвалось у меня.

— А это мы сейчас узнаем. Помогите императрице добраться до спальни и подержите горшок.

Затем Наполеон поспешил из спальни, на ходу отдавая распоряжения, а мне волей-неволей пришлось отвести Марию-Луизу в спальню, уложить в постель и взять в руки первый попавшийся сосуд — массивную цветочную вазу.

Ее начало рвать, и довольно сильно. Вскоре появился личный доктор Наполеона, вслед за ним и сам император. Доктор — таков уж был его непререкаемый авторитет в вопросах, касавшихся болезни, — приказал императору Франции и королеве Неаполитанской удалиться из помещения. Опьяненный счастьем Наполеон сновал по будуару, останавливаясь порой с рассеянным видом, потом совершенно бессознательно, как мне показалось, прикрыл окно.

— Великолепно, просто великолепно! — не уставал повторять он.

Появившийся из спальни доктор сообщил, что дал Ее Величеству успокаивающее средство.

— Вы должны дать и мне, — заявил Наполеон. — Я так взволнован, что с трудом сдерживаю себя… Найдите Меневаля! Во всех церквах Парижа должны звонить колокола, — обратился он ко мне и затем опять к доктору. — Мой друг, быстро подсчитайте и скажите мне примерную дату рождения ребенка. Давайте, поторапливайтесь!

— Ваше Величество, — ответил доктор, с тревогой взглянув на меня, — Ее Величество страдает от приступа разлития желчи. Они, как видно, целый день ели итальянский шоколад.

Я расхохоталась. Просто не могла удержаться. Буквально покатывалась со смеху.

В бешенстве Наполеон схватил меня за руку.

— Пойдемте в кабинет, — прорычал он, — мне нужно с вами серьезно поговорить.

— Советую, Ваше Величество, — сказала я тихо, — ограничить употребление шоколада.

— Попридержи свой дурацкий язык.

В кабинете Наполеон грубо втолкнул меня в кресло.

— Мюрат! — загремел он.

— Если Мюрат что-то натворил, чем вызвал ваше недовольство, — проговорила я спокойно, — то я полностью не в курсе дела.

— Я лучше информирован о происходящем в Неаполе в период вашего отсутствия, чем вы, — заявил Наполеон с какой-то хвастливой свирепостью.

— О, да… ваши шпионы и ваша секретная полиция.

— Ничто не ускользает от моего внимания ни в Неаполе, ни где-нибудь еще. Помните об этом, Каролина, и никогда не забывайте.

Несмотря на игру в фанты и другие ребяческие забавы, Наполеон, несомненно, оставался самим собой в государственных делах.

— Вы бранили Мюрата, — сказала я, пожалуй, слишком смело. — Что бедный король Неаполитанский сделал на этот раз?

На лице моего брата появилось самодовольное выражение.

— Именно то, чего я от него и ожидал. Он собрал значительную сумму денег и в нарушение моего приказа постоянно наращивает мощь своей армии.

Я мгновенно ужасно разозлилась на Мюрата. Разве этот упрямый идиот так и не научился проявлять терпение? Необходимо без промедления вернуться в Неаполь. Наполеон расхаживал по кабинету, на лице — прежняя самодовольная гримаса. Я пребывала в недоумении, но потом сообразила.

— Именно то, что вы ожидали от него? — повторила я его слова. — А точнее: что вы хотели, чтобы он сделал.

Погруженный в раздумье, Наполеон машинально открыл окно, потом с треском захлопнул и, повернувшись ко мне, с любопытством спросил:

— Что вы этим хотите сказать, мадам?

— Во многих отношениях вам всегда не нравился Мюрат, — проговорила я медленно. — И королем Неаполя вы сделали его исключительно из вашей любви ко мне.

— Вы считаете, я люблю вас?

— Назовем это вашим чувством ответственности за нашу семью.

— Ответственность за семью! — взорвался Наполеон. — Какой это все-таки бич! На всем белом свете нет ни одного человека, который был бы так несчастлив со своей семьей, как я… Но оставим это. Продолжайте, мадам, — добавил он, глубоко и сердито втянув воздух.

— Вы ищете предлог заменить Мюрата, — проговорила я так же медленно. — С этой целью вы и послали его назад в Неаполь одного, позволив ему действовать самостоятельно по своему усмотрению в течение двух лет.

— Двух лет, мадам?

— Как хозяйка двора императрицы, я была бы обязана оставаться во Франции два года.

— У тебя есть что-то от моей собственной изобретательности, Каролина, — сказал Наполеон, тихо посмеиваясь, но затем на его лицу промелькнуло выражение упрямства. — Случайно, мадам, я решил не назначать вас на этот важный пост.

Выражение упрямства озадачило меня.

— Можно узнать — почему?

— Сама императрица против этого, — ответил он без обиняков.

— Как видно, — пробормотала я, рассерженная на Марию-Луизу, но радуясь мысли об отъезде, — что желание не императора, а императрицы — закон.

— Мне приятно доставить императрице удовольствие в столь пустячном деле, — заявил он весело.

Сперва он это назначение называет важным, а потом — пустячным делом!

— Ваше Величество, — проговорила я официальным тоном, — как я поняла, вы позволяете мне вернуться в Неаполь без дальнейших промедлений.

— Вы можете выехать в Неаполь хоть завтра, если вам угодно, — ответил Наполеон милостиво.

— И… и ваше недовольство Мюратом?

Он сперва нахмурился, затем, пожав плечами, сказал:

— Сдерживайте его в меру своих сил, ради вас самой и ради него.

— Надо мной тоже нависла опасность смещения?

Наполеон вновь пожал плечами.

— Неаполь принадлежит вам, какие бы действия я ни предпринял против вашего мужа. Вам и вашим потомкам. Какой я все-таки дурак с моим чувством ответственности перед семьей, — добавил он с горечью.

Тяжелая простуда, сопровождавшаяся высокой температурой, задержала меня в Париже на несколько недель. Когда я достаточно поправилась, чтобы выдержать длительное путешествие до Неаполя, стало известно, что Мария-Луиза, лишенная итальянского шоколада своим в других отношениях весьма снисходительным мужем, наконец-то забеременела. Наполеон был вне себя от радости, охвачен таким восторгом, словно стал свидетелем второго пришествия Христова или, вернее, своего собственного второго пришествия.

— Хотел бы обнять весь мир, — заявил он, прощаясь со мной.

— За исключением той его части, где живут англичане, — пробормотала я, вовсе не собираясь дразнить Наполеона.

Его настроение мгновенно переменилось, и лицо исказила фанатическая ярость.

— Только англичане, — напыщенно проговорил он, — мешают мне завоевать весь мир. Англия должна быть покорена.

Покорена… Но как? Если плану вторжения на Британские острова препятствовал мощный английский военный флот. Внезапно черты лица императора смягчились.

— Мой сын с момента его рождения будет провозглашен Римским королем, — сказал он мечтательно.

Затем, сердечно обнимая меня, он, к моему удивлению, сказал:

— Передайте своему мужу, чтобы он вел себя прилично и дал мне возможность продолжать любить его.

— Я удержу Мюрата от нападения на Сицилию без вашего разрешения, — пообещала я, — но мне кажется, что для вашей же пользы ему следует позволить продолжать укреплять свои вооруженные силы.

— В самом деле?

— Это заставит англичан быть постоянно начеку, сосредоточить больше войск на Сицилии, чем в Португалии, и держать возле Сицилии лишние боевые корабли.

— Верно.

— А если они осмелятся пересечь Мессинский пролив, то у Мюрата будет достаточно сил встретить их, как следует.

— Верно, — повторил Наполеон, но было видно, что он едва слушал меня.

— Как это возможно для меня, — спросил он, дрожа от нервного возбуждения, — ждать семь или восемь месяцев рождения моего сына?

— Ваше Величество, — пробормотала я, не в силах отогнать забавную мысль, — вам пришлось бы значительно дольше ждать, если бы женились на индийской слонихе, а не на австрийской телке.

К счастью, славный Наполеон не услышал моих слов.

— Римский король! — внезапно воскликнул он. — А когда я умру — Боже мой! — император всего мира!

Именно тогда я по-настоящему встревожилась. Помешавшийся на власти Наполеон мечтал о еще большей власти и не сомневался в своем божественном предназначении.

В Неаполь я приехала утомленная путешествием и чувствовала себя неважно, словно на последнем месяце беременности. Была радостная и волнующая встреча с детьми, по которым я сильно скучала, однако Мюрата в королевском дворце Казерта — моем любимом палаццо и месте пребывания правительства — не оказалось. Поскольку он заранее знал о дне моего прибытия, я почувствовала себя не просто обиженной, но забытой. Его Величество король, информировал меня гофмаршал, находился в Пьяле, где учредил военную штаб-квартиру. Я немедленно послала ему — нет, не сердитое, а нежное и ласковое письмо. Он ответил в той же манере, но по-прежнему оставался в Пьяле. Тогда я спросила его в короткой записке, не возражает ли он, если я возьму все дела в Неаполе в свои руки и стану председательствовать на заседаниях государственного совета. Этот ход дал желаемый эффект.

Мюрат сразу же примчался в Неаполь и с порога в бешенстве начал меня обвинять.

— Ты хочешь меня отстранить! — бушевал он. — Я давно подозреваю тебя в этом!

— Какое замечательное приветствие! — заметила я с иронией. — Ты как будто считаешь меня не любящей женой, а противником.

Мои слова немного его успокоили. Он коротко меня обнял и поцеловал в щеку, как старую деву-тетку, которую он не терпит и рассматривает в качестве приживалки.

— Мне кажется, тебе нездоровится, — проговорил Мюрат небрежным тоном. — Сожалею.

— Это у тебя не все в порядке со здоровьем… психическим, — твердо парировала я. — Упрекнуть меня в стремлении отстранить тебя! Просто смешно!

— Во всяком случае, ты хочешь контролировать меня, — пожал он плечами.

— Да, для твоей же пользы. Если будешь продолжать игнорировать распоряжения Наполеона, ты сам же и сместишь себя.

— Я человек действия, Каролина. Не могу сидеть в военном лагере сложа руки и бить баклуши.

В этом была, конечно, главная закавыка: человек действия, военного действия. Воспитание подготовило его лишь для одной задачи: вести кавалерию в атаку.

— Ты действительно решил вторгнуться на Сицилию без разрешения Наполеона? — спросила я.

— Если меня будут слишком сильно дразнить, то да!

— Бедный Мюрат, ты, видимо, никогда не научишься проявлять терпение, — проговорила я в отчаянии. — Уверена, Наполеон в конце концов даст свое «добро», А пока, как я писала в одном письме, ты можешь спокойно увеличивать свою армию и делать вид, что вторжение вот-вот начнется. Ты знаешь причины запрета и должен признать их, подобно мне, совершенно разумными.

— С точки зрения Наполеона, конечно, но какое мне дело до его точки зрения? Он даже возражает против траты денег на строительство новых дорог, хотя они крайне нужны здесь. Когда я всходил на престол, я поклялся сделать свой народ счастливым и богатым. То была торжественная клятва, и я обязан ее выполнить. Кроме того, я хочу управлять как подлинный король и укрепить мои позиции, изгнав с Сицилии англичан.

— И потерять все? Ты хочешь, проснувшись однажды утром, обнаружить, что Неаполь присоединен к Франции? Нравится это нам или нет, ты должен подчиняться Наполеону. Веди себя так, чтобы, как сказал Наполеон, дать ему возможность любить тебя.

— Его любовь! — с презрением заметил Мюрат. — Я хорошо ее понимаю. Любовь хозяина к собаке до тех пор, пока собака остается послушной. «Сядь, Мюрат!» — Мюрат сидит. «Дай лапу, Мюрат!» — И он послушно протягивает лапу.

— При этом умильно виляя хвостом, — некстати пошутила я.

Мюрат лишь хмуро посмотрел на меня.

— Выводит меня из себя не только вопрос о Сицилии. Последний приказ Наполеона гласит: Неаполь должен торговать только с Францией! Единственно с Францией!

— Но, будучи французом, — сказала я, — разве ты не патриот Франции?

— Теперь моя страна — Неаполь, несмотря на сюзеренитет. От торговли с другими государствами было бы больше пользы для Неаполя. Разве не так?

— Согласна, — кивнула я, — но меньше пользы Наполеону.

— Он тоже извлек бы выгоду, если б проявил здравый смысл, заключив мир с Англией и торгуя с ней.

— А ты заключил бы?

— Да, черт возьми, но при одном условии.

— Это при каком же? — задала я совсем ненужный вопрос.

— Эвакуация англичан с Сицилии.

— Ты мечтаешь о несбыточном, Мюрат. Во время правления Наполеона у тебя нет никакой надежды стать независимым от Франции.

Тупо взглянув на меня, Мюрат с прежней яростью продолжал:

— Помимо проблемы торговли, твой брат выкачивает из меня все подчистую. Он требует львиную долю поступающих в казну сборов и в то же время рассчитывает, что я создам армию и даже военный флот, который намеревается использовать исключительно в своих интересах. Наполеон Бонапарт, император всего мира! Он просто сумасшедший!

— А ты ведь сам, Иоахим Мюрат, мечтаешь стать императором всего мира?

Он внимательно посмотрел на меня, будто впервые увидел, и весело рассмеялся.

— Любимая, я так по тебе соскучился!

По-дурацки разомлев, я стала спрашивать его: сколько любовниц он оставил в Пьяле. Две, три, а может быть, четыре, ответил он; одну из них он, мол, привез с собой в Неаполь, но не может себе представить, какое это имеет теперь значение. Он снова со своей старой верной женой, которая ожидает его ребенка. Я рассказала, что Луи отрекся и Наполеон аннексировал Голландию, что Жозеф, выступающий против политики Наполеона в Испании, скоро лишится трона и что Жером, расходующий деньги на культурное развитие Вестфалии — вместо того, чтобы посылать их Наполеону, — пребывает в весьма шатком положении.

— Мы находимся куда в более лучшей ситуации, чем Луи, Жозеф или Жером, — сказала я убежденно. — Давай же сделаем все, что в наших силах, чтобы сохранить то небольшое, чем мы располагаем.

— В лучшей ситуации, лицемерно уверяя Наполеона в своей преданности, — заметил Мюрат грубо. — Если мне не позволят управлять так, как я нахожу нужным, у меня появится желание последовать примеру твоего брата Луи и отречься.

— В пользу твоей жены? — ласково спросила я.

— Ни в коем случае! — Он довольно добродушно рассмеялся.

— Будь все-таки терпелив, жди благоприятного случая, — попросила я. — Наполеон, быть может, станет более покладистым, когда Мария-Луиза родит ребенка, особенно если сына.

Прежде чем Мария-Луиза успела родить, у меня случился выкидыш, и я, находясь в болезненном состоянии, увидела в этом предвестие несчастья. Мюрат рассердился на меня, будто я была виновата, Потом его настроение сделалось просто непредсказуемым. Он был то ласковым, то злым. Когда-то меня беспокоило его психическое здоровье, теперь я вновь переживала прежние тревоги. Казалось, Мюрат разделился на две самостоятельные личности.

Снова и снова он обвинял меня во вмешательстве в государственные дела, пока я, доведенная до белого каления, не попыталась действительно вмешаться. Это произошло после его ребяческой попытки запереть меня в стенах моих апартаментов в Казерте и когда мне стало ясно, что ему часто трудно принять даже самое простое решение, необходимое для управления королевством. У него было лишь одно желание: высадиться на Сицилии. Только это и его растущая ненависть ко мне ежедневно занимали мысли Мюрата. Ненависть усилилась после получения письма Наполеона со строгими предупреждениями. Он писал:

«Зачем я поставил королем в Неаполе одного из членов моей семьи? Вовсе не для того, чтобы к моей торговле относились хуже, чем если бы на троне сидел мой враг. Я хочу прежде всего наибольшей выгоды для Франции.

Покорял я королевства вовсе не для того, чтобы лишить Францию последующих преимуществ. Если то, чего я желаю, не будет исполнено, я буду вынужден включить эти королевства в состав Франции. Я уже аннексировал Голландию.

На очереди Испания и другие государства, если они откажутся войти безоговорочно в мою систему».

Мюрат прокомментировал коротко, но со злом:

— Это вызов, черт побери!

Королевский двор в Неаполе к тому времени раскололся на две фракции: французскую и итальянскую. Я поддерживала первую, Мюрат — вторую, он объявил, что никогда больше не станет причислять себя к французам. Для усиления собственной позиции я завела себе двух любовников: военного министра Доре и адъютанта Воги, которым Мюрат полностью доверял. Не то, чтоб я действовала только из холодного расчета. Они были красивыми мужчинами, весьма искусными в постели; всегда очень приятно, как я уже заметила ранее, удачно сочетать деловые отношения с удовольствием.

Открытой борьбы за власть между мною и моим мужем не было. Все находилось, так сказать, в подвешенном состоянии, пока Мария-Луиза не приготовилась родить. Однажды на государственном обеде Мюрат, ко всеобщему замешательству, обвинил меня в подготовке дворцового переворота, но уже в середине своей тирады он утратил всякий интерес к данной теме и начал горячо говорить о Сицилии.

Примерно через неделю Мюрат узнал о моей любовной связи с военным министром по вине Доре; пылая страстью, он имел неосторожность послать мне любовное письмо, которое перехватили шпионы Мюрата. Один из моих шпионов сразу же информировал меня о случившемся, но было уже поздно что-либо предпринять для предотвращения ужасной сцены. Началась она с внезапного, в духе классических мелодрам, появления Мюрата в моих апартаментах, в руках по пистолету. Его вид убедил, что моя жизнь в опасности, но от чрезмерного испуга я оказалась не в состоянии позвать на помощь.

— Доре? — завопил он. — Доре и ты!

Отрицать было бесполезно.

— Что из того, Мюрат?

— Думаешь отплатить мне той же монетой?

Я старалась успокоить неистово колотившееся сердце.

— Мы больше не живем как муж и жена. В любом случае ты всегда развлекался с другими. Я тоже имею право развлечься.

— Но не бесчестить мое имя!

— Убей меня, если не можешь иначе, — сказала я, стараясь выиграть время, — но что тогда произойдет с тобой?

— Обесчещен! — судорожно зарыдал Мюрат. — Убью не тебя, а себя… себя, — добавил он, прикладывая пистолет ко лбу.

Немного оправившись от испуга, я резко сказала:

— Продолжай вести себя как помешанный, и тебя закуют в железо.

— Ты будешь рада… непременно будешь!

Я попыталась сделать вид, что вот-вот упаду в обморок. Он невольно приблизился, и я получила возможность выхватить у него один пистолет. Другой он бросил сам, упал в кресло, подобно заурядному провинциальному актеру, и залился слезами. Между отдельными всхлипываниями он, разумеется, меня бранил. Я вызвала придворных докторов, и они уложили его, стонущего и совершенно раскисшего, в постель. На этот раз мозговая лихорадка длилась недолго. Через два дня он полностью выздоровел, попытался сперва сделать вид, что ничего не помнит, затем заявил, что болезнь, причинами которой якобы были постоянные тревоги и переутомление, прояснила голову.

— Ты больше не чувствуешь себя обесчещенным? — спросила я.

— Что сделано, то сделано, — пожал он плечами. — Давай больше не будем об этом.

Тем не менее он уволил Доре и назначил нового военного министра, старого и довольно безобразного на вид господина, на которого он мог всецело положиться. Так закончились мои усилия по укреплению собственных позиций с помощью Доре.

А теперь о рождении единственного законного ребенка Наполеона, несчастного Римского короля. Мальчик появился на свет в Тюильри двадцатого марта тысяча восемьсот одиннадцатого года, вскоре после увольнения Доре. Обстоятельства рождения известны мне из писем парижских друзей, в том числе и от секретаря Наполеона. Из их сообщений я смогла составить довольно детальную картину того, как это происходило.

Вечером девятнадцатого марта беременная австрийская телка прогуливалась с Наполеоном на террасе дворца. Представляю себе, как император время от времени собственноручно клал ей в рот кусочки итальянского шоколада, причем делал это весело, поскольку разлив желчи уже больше был не в состоянии породить ложные надежды, но зато, возможно, ускорить ожидаемое с таким нетерпением знаменательное событие. Прогуливаясь, Мария-Луиза внезапно пожаловалась на боли в ее величественном императорском животе. Наполеон поспешил в покои, уложил ее в постель и срочно послал за самым главным, то есть акушером, который и объявил, что родовые схватки, несомненно, начались.

— Позаботьтесь о том, чтобы во всех церквах Парижа звонили в колокола, — наказал он Меневалю.

Сперва Наполеон намеревался постоянно находиться рядом с Марией-Луизой, но не смог выдержать вида ее искаженного болью лица и ужасных воплей. Бледный и потрясенный, он в сопровождении Меневаля удалился в свой кабинет.

— Скажите им использовать наркотическое средство, — пробормотал Наполеон.

— Ваше Величество, Ее Императорское Величество запретила это из религиозных соображений.

— Мужественная, хотя и глупая, женщина, Меневаль… Ребенок должен быть мальчиком! Все мои планы, все мое счастье, сама моя жизнь зависит от этого! — неожиданно, как безумный, вскричал он.

Меневаль хранил спокойное молчание.

— Я знаю, что вы думаете, что думают все, — горячо продолжал Наполеон. — Пол ребенка определяют только боги, но до сих пор они были милостивы ко мне.

В этот момент в кабинет вошел акушер.

— Ну? — уставился на него Наполеон.

— Ваше Величество, — проговорил акушер, нервничая, — роды проходят трудно и, вероятно, затянутся.

Несмотря на крайнее возбуждение и тревогу, Наполеон все же решил занять суровую позицию. В действительности, как Наполеон позднее рассказывал Меневалю, он был суровым только по отношению к самому себе.

— Императрица всего лишь женщина, — заявил он. — Обращайтесь с ней так, как стали бы обращаться с простой мещанкой с Руэ-Сен-Дени.

Потом Наполеон какое-то время ходил взад и вперед по комнате, что-то бормоча себе под нос. Затем он резко повернулся к Меневалю.

— Есть какие-нибудь неотложные дела? Мне нужно чем-нибудь отвлечься.

Боязливо Меневаль сообщил Наполеону, что в полдень имел неофициальную беседу с русским послом. В Санкт-Петербурге росла озабоченность продолжающейся континентальной блокадой английских товаров, и стало ясно, что скоро будет направлен официальный протест. Кроме того, русских беспокоило и передвижение французских армий близ границы с Польшей.

— Есть другие жалобы из Санкт-Петербурга? — зло спросил Наполеон.

— Ваше Величество, ощущается глубокое недовольство вашим захватом немецкого побережья от Голландии до Балтики, а также оккупацией Вашим Величеством Ольденбурга. Русский царь считает это нарушением Тильзитского договора.

— Я знаю, как заключать договоры и как их нарушать, — тихо рассмеялся Наполеон. — Я и впредь буду захватывать и оккупировать любые территории, необходимые моей империи для обеспечения ее безопасности. Царь может возмущаться и протестовать, сколько душе угодно. Ничто не изменит моей политики.

В дверь постучали. Снова акушер. Его очевидное возбуждение мгновенно встревожило Наполеона, а когда он, запинаясь, заговорил о серьезных осложнениях, уставился на него в тупом недоумении.

— Ваше Величество, — начал несчастный акушер тихим испуганным голосом, — боюсь, что будет невозможно спасти обоих, мать и ребенка, но думаю, кого-нибудь одного из них можно спасти.

— Одного из них, — монотонно повторил Наполеон. — Кого, мать или ребенка?

— Должны решить вы, Ваше Величество, — ответил акушер, избегая взгляда Наполеона.

— Я?

— Какие будут приказания Вашего Величества? Мать или ребенка?

Имея полное представление о неуемном честолюбии Наполеона, Меневаль не сомневался, что он выберет ребенка. Однако без малейших колебаний Наполеон в волнении проговорил:

— Спаси мать, спаси мою жену! Это, дурак, ее право!

Наполеон последовал за акушером в спальню Марии-Луизы. В передней толпились придворные. Он прорезал толпу, не удостоив никого взглядом, и остановился у окна, в то время как доктор и акушер оказывали помощь Марии-Луизе.

Родовые схватки продолжались всю ночь. Наполеон один раз удалился и принял неизменную горячую ванну. Затем он опять вернулся в «камеру пыток» (его выражение) и узнал, что акушер решил в качестве последнего средства использовать хирургические щипцы. При виде их Мария-Луиза завизжала как обезумевшая. Привычный к неописуемым страданиям на полях сражений, Наполеон тем не менее покрылся мертвенной бледностью и едва не потерял сознания. Три доктора держали Марию-Луизу, пока акушер вводил щипцы и приступил к операции. Мария-Луиза вырывалась, и ее приходилось держать еще крепче. Операция длилась тридцать минут, и несчастная женщина все время ужасно кричала. Ребенок родился после девяти часов утра. Едва взглянув на него, Наполеон спросил, в безопасности ли императрица.

— Ваше Величество, Ее Императорское Величество в полной безопасности.

— А… а ребенок?

— Мальчик, Ваше Величество.

— Да, конечно, но с ним все в порядке?

Ребенок лежал на ковре, будто всеми забытый. Лежал неподвижно и казался мертвым. Могу себе представить, какие мучительные мысли промелькнули в этот момент в голове Наполеона, но он наблюдал молча с непроницаемым лицом, как один из докторов шлепал ребенка, другой растирал его нагретой фланелью. Акушер вспомнил о коньяке и влил несколько капель в горло ребенка. Больше ничего не потребовалось. Сын Наполеона ожил в руках акушера и испустил внушительный вопль. Довольный, вне себя от радости, Наполеон вышел в переднюю. Слезы катились по щекам.

— Господа! Среди нас новый король. Мой сын — Римский король!

Словом, боги были милостивы к Наполеону. Он пригласил меня (заметьте: пригласил, а не приказал явиться) в Париж на крестины, но, боясь оставить Мюрата без надзора в Неаполе и зная, что новый военный министр едва ли захочет или сможет сдерживать его в мое отсутствие, я отказалась под предлогом болезни.

— Я сам поеду, — заявил неожиданно Мюрат, — как твой представитель.

— Без приглашения? — спросила я.

Он взглянул на меня с какой-то хитростью, свойственной душевнобольным.

— Разве Бог приглашал трех мудрецов в Вифлеем?

— Но, по крайней мере, Бог направлял их стопы.

— Тогда можно сказать, и меня направляет Бог.

— Ты хочешь засвидетельствовать свое почтение Римскому королю? — поинтересовалась я, уступая Мюрату.

— Никакого почтения никому! Трижды мудрый Мюрат едет в Париж требовать свои права.

Мюрат уехал полный надежд и уверенный в себе, но в Париже Наполеон целыми днями избегал его. Наконец, холодно приняв Мюрата, он сделал ему выговор за жестокое обращение со мной и приказал вернуться в Неаполь. Мой муж попытался обсудить проблему Сицилии, даже умолял, но Наполеон отказался слушать.

— Ваше Величество, я человек действия, — проговорил Мюрат в бешенстве. — Чтобы моя жизнь имела смысл, я должен действовать.

— Действовать вам придется, — заявил Наполеон загадочно, — но в другом направлении и в избранное мною время.

Мюрат подумал, что Наполеон имеет в виду Англию. Он недавно вернулся из поездки в военный лагерь возле Булони, где вид английских военных кораблей, курсирующих намеренно в непосредственной близости от французских берегов, привел его в ярость. То был ответ англичан на континентальную блокаду — постоянная и дерзкая морская блокада.

Таким образом, Мюрат вернулся в Неаполь, выслушав упреки и полуобещания относительно активных действий в будущем. На какое-то время он почти повеселел и в мечтах видел себя уже во главе кавалерийских отрядов, мчащихся от Дувра на Лондон. Затем он стал подозревать, что Наполеон просто надул его, желая держать на привязи. Примерно в это время Мюрат, король Неаполитанский, издал специальный декрет: каждый француз, состоящий у него на службе в Неаполе, должен превратиться в натурализованного итальянца, в противном случае он будет немедленно уволен. Наполеон пришел в неистовство и отменил декрет, как только о нем узнал. Он также написал Мюрату сердитое письмо, копию прислал мне. Мюрат-де должен всегда помнить, что он французский король, да и то лишь благодаря тому, что женат на одной из Бонапартов. Теперь уж вышел из себя Мюрат и попытался сделать меня пленницей дворца Казерта. Как всегда, хорошо информированный, Наполеон направил в Неаполь специальный отряд для охраны меня, и только меня. А в письме Мюрату он заявил: «Если вы желаете отречься в пользу вашей жены, то вы свободны так поступить и предоставьте мне возможность использовать вас в другом качестве». Последние слова заинтриговали меня. Все-таки вторжение в Англию? Разумеется, Мюрат и не подумал отречься, но стал ссориться со мной еще чаще и сильнее, особенно на людях.

Так обстояли дела в Неаполе, когда Наполеон вызвал меня в Париж. «Ты мне очень нужна, приезжай без промедления», — писал он. Это был приказ, не приглашение, но в любом случае любопытство мое значительно усилилось.

Кроме того, я больше не боялась оставить Мюрата в Неаполе без надзора. Наполеон ужесточил свой контроль, и Мюрат помог ему это сделать своим несвоевременным и нелепым декретом. Теперь ни один французский офицер уже не стал бы подчиняться Мюрату, если бы тот, вопреки желаниям Наполеона, приказал начать высадку на Сицилии.

И вот, сожалея только о том, что приходится оставлять детей в Неаполе — на этом настоял Мюрат, и закон в данном случае был на его стороне, — я, послушная сестра и королева-марионетка, выполняя распоряжение Наполеона, вновь отправилась в Париж.

Слишком занятый, Наполеон не смог принять меня в день моего приезда в Тюильри, но было приятно узнать от Меневаля, что он предоставил в мое распоряжение Цветочный павильон и мои прежние апартаменты. Конечно, королеве Неаполитанской пристало занять столь прекрасные помещения, но я тем не менее чувствовала себя польщенной. Наполеон явился ко мне неофициально в Цветочный павильон в следующий полдень, и меня сразу поразили произошедшие в нем перемены со времени моего последнего пребывания в Париже. Походка сделалась более медленной. Он заметно погрузнел, а ноги, напротив, похудели. Но бросался в глаза солидный живот, который скорее походил на большое брюхо. Редеющие волосы подстрижены коротко, словно для того, чтобы скрыть их быстрое поредение на висках и на лбу. Однако глаза по-прежнему искрились кипучей энергией. Он расцеловал меня в обе щеки, назвал «дорогой Каролиночкой» и сказал, как рад, что я откликнулась на его приказ так быстро.

— Но… я очень вам нужна, — заметила я. — Вы сильно удивили меня. Для чего я могла вам понадобиться, когда первостепенную роль в вашей жизни играет императрица?

Наполеон хитро улыбнулся и упал в кресло, но тут же вскочил как ужаленный, в глазах сильное страдание.

— Наполеон? — с тревогой спросила я.

— Шишки, — прохрипел он.

— Шишки?

— Или ты настолько изысканного воспитания, что называешь это геморроем?

— Неприличная тема, — заметила я, вовсе не думая шутить.

— И до неприличия болезненная. К счастью, Корвисар успешно лечит. Приступы все реже и реже. Должен его как-то вознаградить. Если бы я был королем Англии, то посвятил бы его в рыцари шишек.

С кривой усмешкой на устах Наполеон осторожно опустился в кресло, вздохнул с облегчением и расслабился.

— Я была вам очень нужна? — вновь спросила я.

— Вы нужны мне в социальном качестве.

— В социальном качестве? — повторила я еще в большем замешательстве.

— Мне нужны также Полина и Элиза, — пробормотал он.

Как объяснил Наполеон, он собирается несколько месяцев праздновать рождение сына. Для организации балов и торжественных приемов он созывает сестер в Париж. Все это должно, мол, создать на протяжении зимы общее настроение беззаботного веселья, произвести впечатление, что император, отказавшись от дальнейших захватнических проектов и планов, наслаждается атмосферой семейного счастья.

— Но зачем? — спросила я.

— Прежде, чем ответить, я должен просить вас поклясться хранить услышанное в тайне.

— Клянусь, Наполеон.

— Я хочу ввести в заблуждение русских, готовя на них нападение.

— На Россию, а не на Англию!

— Англичанам удалось кое-где продвинуться в Испании. Слов нет, существует определенное равновесие, но английские войска все еще там. Черт возьми, Каролина! Не вам объяснять!

Сделав паузу, Наполеон продолжил уже более спокойно:

— Народ забеспокоится, если подумает, что ситуация в Испании меня тревожит. Следовательно, веселье в Париже, непринужденное веселье.

— Но, Наполеон, нападение на Россию?

— Россия, — сказал он с угрозой, — открыто торгует с Англией. Ей необходимо преподать урок. Сперва Россия, потом Англия окажется полностью в моей власти.

Задуманное показалось мне тонким стратегическим ходом, но я почувствовала какое-то, казалось беспричинное, беспокойство. Затем я вспомнила о Марии-Луизе и указала Наполеону на то, что она едва ли согласится с моим пребыванием при дворе и моей ведущей ролью в предстоящих празднествах.

Наполеон решительно потряс головой.

— Императрица, уверяю вас, будет ласковой, доброй и учтивой. Она полностью в курсе моих намерений, понимает и приветствует мои мотивы вашего вызова в Париж.

Мария-Луиза в самом деле была и ласкова, и добра, и учтива и, вопреки моим ожиданиям, вполне искренно. Она даже, к моему удивлению, продемонстрировала легкое чувство юмора. Но, возможно, я ошиблась. По меньшей мере, когда мы в первый раз оказались одни, в ее глазах мелькнул озорной огонек, и она задала мне вопрос, напомнивший мне ее давние надменные слова относительно прошений.

— Есть ли у вас какие-либо прошения, которые я могла бы довести до сведения императора? Если таковые есть, пожалуйста, не стесняйтесь, давайте их сюда.

Исполнив во всех деталях наипочтительнейший реверанс, я заметила, что для передачи у меня в данный момент имеется только одно — и вручила ей неприлично большую, в широких шелковых ленточках, коробку итальянского шоколада. Буквально замурлыкав от удовольствия, она немедленно сорвала крышку с коробки, выбрала самый большой кусок и запихнула его в свой розовый миниатюрный ротик.

— Восхитительно! — воскликнула она.

Мы поболтали о том, о сем, не затрагивая, насколько я помню, никаких важных тем. Когда пришло время уходить, она поднялась и вежливо проводила меня до двери. Заметив, что она прихрамывает, я сочувственно осведомилась, не свихнула ли она ногу. Улыбаясь печально, Мария-Луиза отрицательно покачала головой.

— Мозоли, только мозоли.

— Мозоли, Ваше Величество, в… ну…

— Да, в моем возрасте. Моя вина. Из тщеславия, полагаю, я ношу туфли на один размер меньше. Две мозоли, по одной на каждом маленьком пальце. Корвисар лечит их: накладывает повязки из английского льна, пропитанного какой-то жидкостью или еще чем-то.

— Почему из английского льна? — не удержалась я.

— Считается, что он обладает лучшими лечебными свойствами, нежели французский.

— Как интересно, — заметила я просто, хотя могла бы сказать, что налицо явное нарушение континентальной блокады, правда, ради ее здоровья.

Однако позднее мне все-таки пришлось вручить прошение, когда веселье было в самом разгаре. Необходимость возникла в связи с серьезной и в известной степени тревожной беседой с одним из ближайших помощников Наполеона, маршалом Бертье. Он говорил об огромных просторах России, ее, по существу, неограниченных ресурсах. По его мнению, Россия была гигантом, победить которого не в состоянии даже Наполеон. Самое большее, что мог представить себе Бертье, — это гибельный тупик. Другие маршалы, мол, согласны с ним. Они пытались убедить Наполеона, но тот отказался прислушиваться к их мнению.

— Тогда почему вы пришли ко мне, Бертье?

— Ваше Величество имеет большое влияние на императора.

— Достаточное, чтобы он изменил свои планы в данном направлении? Это вовсе не соответствует действительности, вам это хорошо известно.

— Тем не менее я умоляю Ваше Величество поговорить с императором.

— Сперва мне необходимо убедиться, что вы и другие маршалы правы.

— Мне кажется, я уже наполовину убедил вас, — хитро взглянул Бертье.

— Наибольшим влиянием на императора пользуется императрица. Почему бы не обратиться к ней?

— Лучше, если это обращение исходило бы от вас, Ваше Величество.

И вот, более чем наполовину убежденная, я отправилась к Марии-Луизе с прошением. Она внимательно слушала, а когда я добавила, что, если не Бертье, то лично я на первый план ставлю интересы маленького Римского короля, в ее глазах промелькнул страх.

— У меня самой существуют определенные сомнения относительно разумности проведения русской кампании, — призналась она. — Хорошо, я поговорю я императором. Мы пойдем к нему вместе.

Мы застали Наполеона в кабинете, играющим с маленьким Римским королем, к тому времени ему уже было восемь или девять месяцев. При нашем появлении Наполеон забросил ребенка себе на плечи и зашагал по комнате, тихо напевая военную мелодию. Его Величество Римский король, маленький крепыш, захныкал.

— Спусти его вниз, пожалуйста, — попросила Мария-Луиза. — Ты только пугаешь его.

— Пугаю его? Глупости, Луиза!

— Ну, нервируешь его. Прививка разволновала мальчика. С тех пор он нервный.

Я уже знала, что Наполеон сделал ему прививку против оспы. Ее изобрел шестнадцать лет назад англичанин Эдуард Дженнер. То был по крайней мере один англичанин, которого Наполеон не презирал и работами которого интересовался.

Кроме желания обезопасить сына, Наполеон этим примером стремился способствовать распространению прививки во Франции. С военной точки зрения, часто говорил он, было бы полезно делать прививку всем новобранцам.

— Пожалуйста, спусти его вниз, — вновь попросила Мария-Луиза.

Сняв мальчика с плеч и держа его в руках, Наполеон подошел к окну. Вечерело, в ясном небе уже мерцало несколько звездочек. Говоря с ребенком как со взрослым, Наполеон указал ему на одну из них.

— Самая яркая звезда на небосклоне. Запомните это хорошенько, Ваше Величество. Она не только моя, но и ваша. Вы должны своевременно быть готовы следовать за ней, куда бы она ни повела.

Римский король заревел.

— Плакса! — воскликнул обычно снисходительный отец с возмущением и передал ребенка Марии-Луизе.

Это позволило ей начать нужный разговор. Я часто считала ее бестолковой, но в этот день она вела себя исключительно умно.

— Некоторые усмотрели бы в его слезах дурное предзнаменование, — сказала она.

— Дурное предзнаменование? Дурное предзнаменование в его слезах, когда я показывал ему нашу звезду?

— Но… куда бы она ни повела? — заметила Мария-Луиза — Вы думаете о России, Наполеон?

— Не в том смысле, в каком, по-видимому, тебе представляется, Луиза. Мне ничего не стоит завоевать для него Россию в течение нескольких месяцев.

Мария-Луиза взглянула на меня ободряюще, но я упорно продолжала хранить молчание. Хотелось увидеть, станет ли Наполеон, этот потерявший голову муж, бранить ее, когда она подойдет к существу проблемы.

— Наполеон, — вновь заговорила она тихо, но не боязливо, — ваши маршалы против русской кампании. Я… простите меня, пожалуйста… я склонна с ними согласиться.

— Вы не в своем уме, мадам! — взорвался Наполеон.

Я попыталась скрыть улыбку. Наполеон больше не казался совершенно потерявшим голову от прелестей Марии-Луизы.

Однако Мария-Луиза держалась твердо и, к моему крайнему изумлению, говорила как опытный государственный деятель.

— Ваше Величество, — сказала она без всякой робости, — моя жизнь принадлежит вам, как и жизни ваших маршалов. Она могут не соглашаться с вами, но останутся преданными вам, чем бы все ни кончилось.

— Преданные или нет, мадам, но они ревнивые и завистливые люди. И разочарованные вдобавок. Они надеялись — каждый из них — в один прекрасный день захватить мой трон, но теперь, когда в случае моей смерти на него взойдет Римский король, все их подлые надежды рухнули.

— Ваше Величество, — продолжала настаивать Мария-Луиза, — меня больше всего страшит, что если вы поведете великую армию в Россию, все силы Европы объединятся и поднимутся против вас за вашей спиной.

— В Европе не осталось влиятельных сил, — пренебрежительно усмехнулся Наполеон. — Существует только одна сила — Наполеона Бонапарта… А что больше всего страшит тебя, моя дорогая сестра? Потерять, быть может, Неаполь? — обратился он ко мне.

Чувствуя себя тоже подобно государственному деятелю, я спросила:

— Это правда, что Россия в данный момент располагает регулярной армией в четыреста тысяч человек?

— Правда, но у меня вдвое больше, и я могу призвать, если понадобится, еще сто тысяч.

Названные им цифры произвели на меня впечатление, но я продолжила:

— В России огромное население, из которого можно формировать бесчисленные отряды.

— Один французский солдат стоит десяти русских. Я — император Франции — стою сотни царей.

Под еще большим впечатлением и вовсе не думая, что мой брат хвастает, я все же не уступала.

— В такой гигантской стране, как Россия, обязательно будут трудности со связью. Там ведь очень значительные расстояния, о которых лично я имею весьма смутное представление. Кроме того, учтите суровые русские зимы.

— Королева Неаполитанская, кабинетный генерал, совершенно поглупела, — заявил Наполеон презрительно. — Я покорю Россию еще до конца предстоящего лета.

Он взял меня за руки и подвел к окну.

— Взгляни сама на мою звезду, — проговорил он настойчиво. — Заметь: она сверкает ярче, чем когда-либо прежде. Она ясно показывает: я еще не достиг своей конечной цели. Во всем мире должен существовать только один гражданский кодекс — кодекс Наполеона, только один апелляционный суд и только одни деньги. Все государства должны быть и будут объединены в одну нацию со столицей в Париже, с единственным правителем: Наполеоном Бонапартом. У вас хватит нахальства, королева Каролина, не согласиться со мной?

— Нет, — ответила я дрожащим голосом.

Теперь я понимаю, в тот момент Наполеон совершенно помешался, его состояние было серьезнее и опаснее, чем Мюрата. Но тогда меня заворожило гипнотическое влияние его слов или, вернее, гипнотическое влияние его голоса.

Я верила в него, как истинный христианин верит в Бога. Он вверг меня в своего рода религиозный экстаз.

— А после покорения России и Англии, — спросила я задыхаясь, — Америка, Индия, Китай?

— Пожалуй, Индия, — размышлял он вслух, — но не Китай. Это спящий дракон. Пускай он спит и дальше, иначе у мира будут все основания сожалеть о его пробуждении.

Наступил роковой тысяча восемьсот двенадцатый год. Наполеон вызвал в Париж моего мужа. Мюрат приехал неохотно, почти уверенный, что его лишат трона. С угрюмым видом он сопровождал меня на ужин к Наполеону уже в день своего прибытия. Сперва Наполеон говорил только об обыденных вещах, время от времени уделяя внимание, хотя и экономно, своему любимому блюду: куриному фрикасе, которое он назвал «а ля Маренго» в честь одной из своих знаменитых побед.

Подавали также неизменный и противный шамбертен, который Мюрат отказался даже пригубить — в начале трапезы, потом он пил его залпами, словно нектар богов.

Наконец, взглянув Мюрату прямо в глаза, Наполеон произнес единственное, полное глубокого смысла слово:

— Россия!

— Россия, Ваше Величество?

— Благодарю тебя, Каролина, за то, что сохранила тайну, — проговорил Наполеон, обращаясь ко мне.

Затем он обрисовал в общих чертах свои планы русской кампании, и лицо Мюрата из мрачного сделалось задумчивым. Между Варшавой и Москвой, заметил он, великолепная местность для кавалерии. Наполеон согласился и предложил ему командование очень важным Двенадцатым корпусом. Именно тогда Мюрат схватил бокал с вином и залпом осушил его, затем наполнил и снова осушил. В мгновение ока он изменился, стал другим человеком. Король Неаполитанский? Конечно. Но в первую очередь и прежде всего — отважный кавалерийский офицер, опять рвущийся в атаку.

— Я вновь вернул уважение, доверие и любовь императора, — заявил Мюрат позднее. — Теперь, когда мне, самому преданному из всех друзей, вновь позволено присоединиться к моему старому командиру на поле битвы, я буду счастлив до конца жизни.

Но вот его настроение переменилось.

— А может быть, я хотел сказать, — проговорил он тихо, — что император вернул мое уважение, доверие и любовь? (Мюрат размышлял над этим некоторое время.) Да! Именно это я имел в виду. Иначе ничто не заставило бы меня передать свои обязанности в Неаполе моей жене.

Наполеон уже приказал ему сделать это, и я не стала возражать.

— Итак, я назначаю вас королевой-регентшей, — объявил Мюрат величественно. — Должны править так, как позволяют ваши способности, а не просто властвовать.

— Обещаю выполнять свои обязанности в меру своих сил и способностей, — пробормотала я торжественно.

Не вижу смысла слишком долго задерживаться на катастрофических последствиях вторжения Наполеона в Россию, но мне не дает покоя та роль, которую сыграл мой муж в своей последней военной кампании под непосредственным командованием Наполеона.

Как только Наполеон перешел из Польши в Россию, Мюрат был в авангарде. Он красовался в чрезвычайно пышной форме — одной из многих — и размахивал не саблей, а золотым жезлом. Казаки, сами очень смелые и решительные, восхищались им и считали его легендарной фигурой, веселым и отважным воином, будто прибывшим с какой-то далекой планеты или сошедшим со страниц чудесной сказки. Мюрат часто мне писал, но лишь после Смоленска я начала улавливать между строк сомнения и даже недовольство. Тем временем великая армия Наполеона, вбив мощный клин, разъединила вражеские силы. Однако чем глубже она проникала в глубь России, тем труднее становилось снабжать войска продовольствием, и путь французских отрядов устилали бесчисленные трупы лошадей, объевшихся реквизированной несозревшей рожью.

Были и глупости, совершенные Жеромом. Мюрат горько жаловался на поведение моего самого младшего брата, короля Вестфальского и командующего небольшой армией в шесть тысяч человек. На одном из этапов кампании Жером должен был отрезать от главных сил русского генерала, однако более недели проболтался в Гродно, устраивая маленькие оргии с проститутками. То, что Наполеон освободил Жерома от должности командующего, явилось для всех слабым утешением.

Задолго до того, как всем стало ясно, Мюрат писал мне, что русская кампания проиграна. К тому времени Смоленск пал, но это был город дымящихся развалин, скорее тяжелое бремя, чем полезная добыча. Планомерный, организованный отход русских тревожил Мюрата. Каждый город и каждая деревня, занятая французами, были объяты пламенем. Никогда еще Мюрату не приходилось видеть войны, которая велась бы с подобной жестокостью; русские действовали так, будто находились не у себя дома, а на вражеской территории. Цель их беспощадной борьбы состояла в том, чтобы не только лишить Наполеона возможности реквизировать продовольствие, но и устроиться на зимние квартиры, а ранняя русская зима была не за горами. Наполеон оставался невозмутим.

— Мы должны перезимовать в Москве, — заявил он Мюрату.

Наполеон не сомневался: русские никогда не разрушат Москву.

Между тем поступили печальные известия из Испании. В битве при Саламанке английский командующий, генерал Веллингтон, взял в плен шесть тысяч французских солдат. И опять Наполеон казался невозмутимым. Дескать, будет нетрудно позднее расколоть армию Веллингтона и вновь оттеснить ее к побережью. Мюрат в это не верил, как, впрочем, и я, ибо к тому времени, очнувшись от гипноза, стала смотреть на вещи реалистичнее. Твердо убежденная в том, что империя Наполеона разваливается, я написала Мюрату условными фразами, призывая его бросить Наполеона и как можно скорее возвращаться в Неаполь; здесь я правила достаточно успешно и не сомневалась, что, если мы с Мюратом будем действовать сообща, сумеем удержать Неаполитанское королевство для себя, независимо от дальнейшей судьбы Наполеона.

Пока Мюрат колебался, Наполеон продвигался по направлению к Москве и сошелся с русской армией возле деревни Бородино, в пятидесяти милях от столицы. Тут он заболел и, теряя драгоценное время, пролежал в постели два дня. Что-то случилось с мочевым пузырем. Живот и ноги у него распухли, кожа сделалась необыкновенно сухой, а связанное с болезнью нервное напряжение стало причиной приступов сильного кашля. Свой недуг Наполеон приписывал сырости многих походных стоянок и, как он сказал армейскому хирургу, его жизнь зависела от собственной кожи. Наполеон имел в виду — об этом писал мне Мюрат, — или он начнет обильно потеть, или же задержка с мочеиспусканием будет продолжаться до бесконечности. Хирург и его помощник обернули Наполеона толстыми одеялами и заставили пропотеть. Болезнь прошла, но Наполеон еще не мог даже сидеть на коне. В довершение всего он потерял голос.

Главнокомандующий, всегда сам руководящий действиями великой армии, попал в крайне затруднительное положение. Верный камердинер Констант столкнулся с задачей посерьезнее, чем поиски для Наполеона очередной постельной партнерши. Быстренько он раздобыл принадлежности для письма, и Наполеон, сидя в постели, дирижировал наступлением с помощью письменных приказов и распоряжений. Еще больной и слабый, он появился ненадолго под конец Бородинского сражения, но практически не принял в нем участия. Победа под Бородино стоила Наполеону убитыми тридцать тысяч французских солдат и сорок генералов. После сражения он удалился на отдых в ближайшую деревню, а Мюрат вступил в безмолвную и пустынную Москву. Пожары уже начались, а все, чем можно было их затушить, было увезено. Сильный ветер продолжал раздувать пламя, когда Наполеон въехал в Москву и обосновался в Кремле.

Устраивать зимние квартиры в полуразрушенной Москве? Мюрат понимал, что это невозможно; кроме того, с каждым днем уменьшались запасы продовольствия. Мюрат советовал Наполеону вывести войска, видя в этом единственный разумный выход из создавшегося положения, однако тот отказался прислушаться, а лишь бушевал, называя русских сумасшедшими и фанатиками. Наполеон предложил царю, как он считал, чрезвычайно выгодные условия мира, но царь даже не удосужился ответить, и Мюрат вновь заговорил об отходе. К несчастью, Мюрат имел неосторожность употребить слово «отступление», чем привел Наполеона в ярость. Задержки с мочеиспусканием прошли, но Наполеон жаловался на постоянное ощущение жжения, и это обстоятельство только усиливало его раздражение против всех и вся.

— Мы намерены отходить, а не отступать, Мюрат! — гремел Наполеон.

Затем немного успокоившись, он медленно проговорил:

— Мы одерживали одну победу за другой. Это неоспоримая истина. Получается парадоксальная ситуация: сильная победоносная армия вынуждена отходить. Невиданный в истории парадокс.

Победоносная армия? Пожалуй, Но все еще сильная? Наполеон вторгся в Россию с войском, которое насчитывало свыше полумиллиона человек. Из Москвы же он вывел немногим более ста тысяч, оставив позади небольшой отряд с приказом взорвать Кремль. Отдельные сражения и схватки сопровождали весь его путь до Сморгони, куда он прибыл в декабре. Отсюда Наполеон, передав командование действующей армией Мюрату, вместе с императорской гвардией устремился прямо в Париж. Вскоре после этого Мюрат наконец-то принял давно откладываемое решение и собрал генералитет. Однако вместо того, чтобы без всяких объяснений объявить о своем решении, он совершенно некстати попытался торопливо оправдаться.

— Господа, — заявил он, — считаю невозможным служить сумасшедшему. Не вижу никакой надежды на успешное осуществление его планов. Его слова так же мало внушают доверия, как и мирные договоры. Ни один правитель в Европе не верит им теперь. Если вы все еще продолжаете верить, то вам просто недостает моей прозорливости. Поступайте, как сочтете нужным, я же должен позаботиться о своем королевстве.

Один из присутствующих маршалов упрекнул Мюрата:

— Вы, Ваше Неаполитанское Величество, не должны забывать, что вы король только благодаря милости императора и своей французской крови. Вам также следует помнить: вы можете сохранить свой трон только с помощью императора и в тесном союзе с Францией. Вы ослеплены черной неблагодарностью.

— Вы и ваши друзья-маршалы, — возразил Мюрат горячо и во многом справедливо, — заботитесь только о том, чтобы сохранить свои звания, даренные императором земли и высокое положение в светском обществе… Я хорошо помню слова императора, которые он произнес после Аустерлица: «Командовать — значит измотаться». Я сам вымотался и возвращаюсь в Неаполь ввиду болезненного состояния.

Мюрат передал командование сыну Жозефины, принцу Евгению, и на этом закончил. Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о русской кампании и о самой яркой звезде на небесах — звезде Наполеона Бонапарта.

— Я стараюсь не испытывать ненависти к тебе за то, что ты сделал, — заявила я Мюрату вскоре после его прибытия в Неаполь.

— За то, что я сделал? — надменно вскинул голову Мюрат.

— По моей просьбе, конечно, — проворчала я.

— Я ничего бы не достиг оставшись на посту командующего после бегства Наполеона, — заметил Мюрат также ворчливо.

— Верно, — согласилась я, — но… как ты можешь говорить о бегстве? Он был нужнее в Париже, чем в России.

— Как бы там ни было, но ты чувствуешь вину, угрызения совести?

— До известной степени — да.

— Но не во всем?

— Нет, Мюрат. Однако что Наполеон может теперь для нас сделать? Я пытаюсь разобраться. В состоянии ли он нам помочь? Или помешать? Думаю, ни то, ни другое. Мы должны сами о себе позаботиться, постараться изо всех сил удержать Неаполь для нас самих и наших детей. Должны это сделать до падения императора. Как скоро, Мюрат, такое произойдет?

— Кто знает? Через несколько месяцев. Через год или, быть может, два, но падение неизбежно.

— Еще может свершиться чудо, — заспорила я вопреки здравому смыслу, вероятно, под влиянием пробудившейся семейной гордости, прежнего восхищения славой Наполеона, его гениальностью. — Он уже объявил о создании новой непобедимой армии.

— Нас интересует лишь великая армия или то, что от нее осталось, — резко заметил Мюрат. — Точные цифры неизвестны, но я знаю: в сражениях в России убито сто двадцать тысяч человек, еще сто тридцать тысяч погибло от холода, голода и усталости. Двести тысяч солдат находятся в плену. Новая непобедимая армия? Чепуха! Для Наполеона время чудес кончилось.

— Но мы все еще привязаны к нему, — напомнила я серьезно. — Мы все еще часть его империи. Пошатнувшейся империи, слов нет, но мы пока часть ее. (Страх охватил меня в этот момент.) Мы хотели бы выдержать в одиночку, но сможем ли мы, сможем ли?

Страх породил замешательство, от чего стало еще страшнее. Как королева-регентша я успешно правила в Неаполе, но только потому — вынуждена была признать я, — что за мной стояла вся мощь Французской империи. Французская фракция при дворе ослабла и пребывала в смятении, а итальянская фракция, руководить которой всегда старался Мюрат («Разве я не король Неаполитанский?»), только и ждала дальнейших поражений Наполеона, втайне подготавливая восстановление на троне неаполитанских Бурбонов.

Перед этим я спрашивала: как скоро империя падет? Прошло восемнадцать месяцев, прежде чем Наполеона вынудили отречься от престола. Однако не будем забегать вперед. Наполеону в самом деле удалось собрать новую армию, хотя и не столь многочисленную. Между тем из России и Польши выступили прекрасно организованные русские войска, Пруссия объявила Франции войну, а в Испании герцог Веллингтон продвинулся по направлению к французской границе. Именно в этот момент в Неаполе появился герцог Отрантский и попросил принять его. Сперва это имя удивило меня, но потом я вспомнила, что Наполеон присвоил этот титул моему старому лукавому другу Жозефу Фуше. Он продолжал выполнять обязанности министра полиции, но, кроме того, сделался одним из послов Наполеона по особым поручениям. Он прибыл в Неаполь после встречи с вице-королем Италии принцем Евгением.

Мы тепло приветствовали его, но держались настороже, зная коварство старой лисы. Исключительно энергичный и подвижный, он в пятьдесят четыре года выглядел этаким сорокалетним франтом. Мы пригласили его отужинать втроем, и он согласился со смиренным видом, который не мог обмануть ни меня, ни Мюрата. Как обычно, избрав окольные пути, он, вместо того, чтобы сразу перейти к делу, сперва пичкал нас разного рода парижскими сплетнями.

— Вы слышали, Ваше Величество, — спросил он, поведав очередную любовную интригу придворного общества, — что императрица Жозефина в отсутствии императора отважилась посетить Париж?

— Нет, мсье, — покачала я головой.

— Заметьте, открыто… не тайно. Она отправилась в оперу в сопровождении нескольких своих придворных.

— Как интересно.

Но суть маленькой истории, рассказанной Фуше, заключалась в другом. Жозефина страдала воспалением мочевого пузыря. Болезнь не редкая, но весьма неприятная. Она напомнила мне о подобных проблемах самого Наполеона.

У него трудности с мочеиспусканием, у нее недержание мочи. Две крайности. Еще до окончания первого действия Жозефина чувствовала себя крайне стесненно, однако храбро, хотя и со страдальческим выражением на лице, осталась сидеть до перерыва. Затем она поспешила в маленькую комнату отдыха рядом с ложей.

— Где обнаружила, — усмехнулся Фуше, — что нужная утварь отсутствует.

— Бедная Жозефина, — рассмеялась я. — Ну и что же случилось потом?

— Гофмаршала Ее Величества отправили на поиски подходящей посудины, но он проболтался так долго, что Жозефине стало невтерпеж. Проявив находчивость, она бросила на пол свою кашемировую шаль, а придворные дамы образовали вокруг нее своего рода почетный караул. В конце концов гофмаршал вернулся, увидел на полу шаль, поднял ее, намереваясь с придворной галантностью накинуть на плечи императрицы. Заметив однако, что вещь довольно сырая, спрятал ее под мышкой. Париж потешается над этой историей.

— Забавно, — согласился Мюрат, — но разве вы проделали весь этот путь до Неаполя только для того, чтобы посплетничать относительно императрицы Жозефины?

Фуше отхлебнул вина.

— Нет, Ваше Величество.

— Тогда выкладывайте, мсье герцог. Преждевременно припертый к стене, Фуше покорно улыбнулся.

— Ваше Величество, до ушей императора дошли слухи, будто вы недавно говорили о том, что подошло время объявить о своей независимости.

— Да, говорил, и совершенно открыто.

— Ему также стало известно, что вы ведете переговоры с Австрией.

— Переговоров я не веду, — заявил Мюрат прямо. — Сама Австрия ищет подходы, закидывает удочку.

Для меня это явилось новостью, но я не подала и вида. Австрия тоже объявила войну Франции, хотя австрийский император и приходился Наполеону тестем. Таким образом, с австрийским альянсом было покончено. Мне подумалось, что император Франц не испытывал неудовольствия в связи с подобным развитием событий. Когда-то он счел целесообразным пожертвовать дочерью, теперь полагал выгодным воевать с ее мужем.

— Ваше Величество, — продолжал Фуше непринужденно, — наши богатства — ваше и мое — происходят из одного и того же источника. Мы обязаны всем императору Наполеону. Однако оставим в стороне вопрос признательности и попробуем взглянуть на проблему с позиций здравого смысла. Наше благоденствие в будущем зависит от императора и его успехов. Объединившиеся против него силы нацелены на разрушение созданных им монархий и восстановление прежних королевских династий. Неаполь, Ваше Величество, — одно из таких королевств.

К моему удивлению, Мюрат сохранял спокойствие и выдержку. В этот момент я поверила, что можно больше не опасаться за его разум.

— Подобно попугаю вы повторяете слова самого императора, — заметил Мюрат. — Прошу вас продолжать.

Фуше также держался спокойно. Если он и почувствовал себя обиженным, то внешне это никак не проявилось.

— Желание императора — не приказ, а желание, — подчеркнул Фуше, — сводится к тому, чтобы вы, король Неаполитанский, послали войска на север в помощь принцу Евгению, отражающему натиск австрийской армии.

— Если я так поступлю, — ответил Мюрат, — то, по существу, приглашу англичан, расположившихся на Сицилии, высадиться в южной части моего королевства. Разве этого хочет император, который по-прежнему считает Неаполитанское королевство собственной территорией? Я защищаю эту территорию для него. Конечно, я пошлю несколько отрядов на север, но большего я обещать не могу.

— Как я и предвидел, — вздохнул Фуше.

Настало время вмешаться и мне.

— Герцог, — сказала я тихо, — я давно вас знаю. Если не ошибаюсь, в основе ваших действий лежат какие-то скрытые побудительные мотивы, которые вы пока еще не упомянули.

— Скрытые, Ваше Величество? — Фуше поднял взор к небу. — На свете нет человека более открытого и откровенного, чем я.

— Отнесите сарказм на свой счет, мой дорогой Фуше.

Он улыбнулся и вынул из кармана табакерку с нюхательным табаком.

— Я пережил революцию, — проговорил он задумчиво. — И я полон решимости пережить нынешнее правление и продолжать богатеть при любом правительстве, которое придет на смену теперешнему.

— Что вы замышляете, Фуше? — спросила я нетерпеливо.

У него в глазах появилось мечтательное выражение.

— Я думаю о своей старости. Хочу в преклонные годы заняться составлением истории подъема и падения империи Наполеона. Могу представить себя описывающим этот мой визит в Неаполь, неудачную попытку убедить короля Неаполитанского не вступать в союз с Австрией. Неудачную? А может быть, все-таки успешную? Возможно, однако, что я смогу записать, как Неаполитанский король, зная, что у императора Наполеона нет лишних войск, чтобы направить против него, сумел объединить всю Италию, а затем заключил союз с Австрией.

Глаза Мюрата засверкали от возбуждения. О, эта старая мечта об объединенной Италии под его скипетром! Тем не менее внешне он остался спокойным и, улыбнувшись Фуше, проговорил:

— И какую выгоду из всей этой истории — которой еще предстоит совершиться и которую нужно будет описать, — извлечет для себя герцог Отрантский?

— Гарантию безопасности, — ответил Фуше. — Благодарность и постоянную дружбу императора Австрии и короля Италии. Объединенной Италии.

— Ловко задумано, — пробормотала я.

— Вы нас сегодня вечером неплохо позабавили, — добавил Мюрат. — Интересная сказка на сон грядущий.

— Еще одно, последнее слово, — сказал Фуше, поднимаясь и кланяясь. — Я предвижу, что в самое ближайшее время с Вашими Величествами постарается установить контакт, совсем не пробный, Австрия.

Разумеется, он оказался прав. Фуше почти всегда оказывался прав. По поручению императора Франца Меттерних направил в Неаполь специального посла в лице Адама фон Нейперга. Я приняла его одна, поскольку Мюрат находился в тот момент в Пьяле. Посол был австрийским графом, фельдмаршалом и безобразнейшим из всех встречавшихся мне мужчин. Безобразным до привлекательности, нужно добавить. Правый глаз прикрывала черная повязка, что подействовало на меня крайне возбуждающе. Это был очень искусный любовник со многими громкими победами над женским полом. Одно прикосновение его руки — таково уж было личное обаяние этого человека — заставило бешено колотиться мое сердце. Случилось неизбежное, без лишних проволочек и уверток, доставившее мне огромное удовольствие. Фактически было только удовольствие, ибо мне хватило ума сообразить, что нет никакой надежды повлиять на императора Франца или Меттерниха через любовную интрижку с графом Адамом фон Нейпергом.

Мюрат вернулся из Пьяле слишком быстро, и мы обсудили условия предполагаемого альянса. От имени Меттерниха граф Нейперг предложил сохранить. Неаполитанское королевство за нами в обмен на нейтралитет. Но Мюрат, все еще мечтавший об объединенной Италии, хотел большего. Он потребовал Папскую область и государства Северной Италии, отобранные Наполеоном у Австрии и все еще управляемые вице-королем принцем Евгением. Курьеры сновали взад и вперед. Меттерних настаивал на своем. Мюрат тоже. Образовался тупик, и Нейперг уехал, однако мне удалось тайно провести с ним еще одну ночь. Мюрат просто бесил меня. Объединенная Италия ничего для меня не значила; я хотела одного: сохранить Неаполь для себя и моих детей.

Вскоре после отъезда Нейперга Мюрат получил письмо от Наполеона с повторными упреками (их было уже немало) за дезертирство со своего поста в России. Дрожа от ярости, Мюрат однажды за ужином бросил письмо передо мной на стол.

Наполеон писал:

«Мне не хотелось бы напоминать Вам еще раз, как я недоволен Вашим поведением, которое, мягко говоря, во многих отношениях прямо противоречило Вашему долгу. И в данном случае проявилась слабость Вашего характера.

Вы хороший воин на поле битвы, в остальных жизненных ситуациях Вам недостает твердости. Когда я впервые услышал о Вашем дезертирстве из России, я сказал Меневалю, что Вы или предатель, или же сумасшедший и Вас нужно расстрелять или поместить в дом для умалишенных в Шарантоне. Теперь я отношу Ваше предательство на счет страха. Примите это предупреждение и постарайтесь как можно лучше служить мне. Титул короля вскружил Вам голову. Не забывайте, однако, что я дал его Вам, и я вправе распоряжаться им. Если хотите сохранить свой титул, то будьте осмотрительны в своих словах и поступках. И, наконец, помните, Вы мне нужны, однако, еще важнее то обстоятельство, что я нужен Вам».

— Для чего ты ему нужен? — спросила я.

Как оказалось, помимо личного письма Мюрат получил еще и приказ. Ему предписывалось выступить со своей армией на север — с армией, состоявшей исключительно из неаполитанцев, поскольку Наполеон уже давно отозвал из Неаполя все французские войска. На севере Мюрату следовало совместно с принцем Евгением атаковать австрийцев.

— И… что же? — поинтересовалась я.

— Твой брат пишет мне оскорбительное письмо и в то же время ожидает, что я помчусь ему на помощь, — проговорил Мюрат, все еще дрожа от ярости. — Это его следует отправить в Шарантон. Меня так и тянет, ей-богу, полностью поддержать австрийцев.

— Без формального договора? — заметила я серьезно. — Ради нас самих мы должны продолжать помогать Наполеону. Если он победит противника без нашей помощи, то наверняка отберет у нас Неаполитанское королевство.

После недолгого колебания Мюрат сказал:

— А с другой стороны, если он потерпит поражение, несмотря на нашу поддержку, Неаполь отнимут его враги.

— Наполеон постоянно увеличивает свою военную мощь. Насколько я понимаю, сейчас наша единственная надежда удержать Неаполь связана с возрождением военного гения Наполеона, не говоря уж о твоем кавалерийском мастерстве.

— Не пытаешься ли ты своею лестью побудить меня выполнить приказ твоего братца?

— Нет, Мюрат. Я только прошу помочь мне, чтобы я могла помочь тебе принять решение.

— Возрождение его военного гения… — произнес Мюрат в раздумье. — Хорошо, я присоединюсь к Евгению, но с одной единственной целью: через победу при моем участии создать объединенную Италию.

И вот Мюрат повел на север неаполитанскую армию, одержал несколько небольших побед и, возглавив, пожалуй, самую знаменитую свою кавалерийскую атаку, в значительной мере способствовал победе в сражении под Дрезденом.

Потом произошла так называемая битва народов под Лейпцигом — самая кровавая из всех, — которая закончилась катастрофой. Мюрат увел с поля боя неаполитанцев и прибыл в Неаполь значительно раньше их. Он выглядел усталым, но не постаревшим. Ни намека на седину в черных кудрявых волосах, и всего лишь несколько морщин на лице. Военная форма была расшита золотом еще богаче.

— Для императора это начало конца, — заявил он.

— А для нас? — спросила я со страхом.

Мюрат упал в кресло и сжал голову руками.

— Не знаю, Каролина, ничего не знаю.

— Мюрат, возьми себя в руки!

Он рассеянно взглянул на меня.

— Какая-то нелепость произошла перед Дрезденом. Или перед Лейпцигом? Не могу точно припомнить. Как бы там ни было, я получил от Меттерниха записку. Шифрованную. Расшифровать не успел. Потом уже было поздно. Просто какая-то нелепость.

— Что было в записке? — спросила я как можно спокойнее.

— Если коротко, предложение относительно Сицилии.

Как я ясно видела, Мюрат не был расположен в данной ситуации принимать какое-либо решение, хорошее или плохое. Предстояло мне, насколько возможно, спасти что-нибудь для нас самих. Поэтому я возобновила переговоры с Австрией, и граф Адам фон Нейперг опять прибыл в Неаполь вместе с английским эмиссаром, поскольку в этом вопросе Австрия и Англия действовали сообща. К моему неудовольствию, переговоры продвигались слишком медленно, но таковы уж методы дипломатий. Обмен мыслями и идеями происходил также на многочисленных балах, приемах и торжественных обедах. Дискуссии и споры велись спокойно, с достоинством, если не считать легкую возбудимость Мюрата. В конце концов было достигнуто соглашение и выработаны условия наступательно-оборонительного договора, в одном из пунктов которого недвусмысленно говорилось о передаче Неаполитанскому королю Сицилии. Но в последний момент Мюрат заявил мне в частном разговоре, что ни под каким видом не подпишет договор. Швырнув копию документа, он приготовился удалиться.

— Подожди, — сказала я требовательно. — Император Австрии не желает восстановления Бурбонов в Неаполе, а ты…

— Не желает? — повернулся Мюрат ко мне. — Это почему же?

— Я сильно подозреваю: он опасается, что Австрия с двух сторон будет окружена династиями Бурбонов.

— Двумя? — переспросил Мюрат безразличным тоном.

— Конечно. Если кто-нибудь из Бурбонов сменит Наполеона на французском троне. Наш договор — это невероятная удача. Он сохранит за нами власть над двумя Сицилиями. Заметь: над двумя Сицилиями, а разве не к этому ты стремился?

— Я подозреваю какое-то надувательство, — заявил Мюрат без всяких Признаков энтузиазма. — Кроме того, мне нужна вся Италия.

— Союз полностью одобрен британским правительством, — продолжала я терпеливо. — Англия, которая поддерживает Австрию, с радостью ратифицирует договор.

— И все же я подозреваю обман. Подписывай договор сама.

— Непременно подписала бы, если бы могла! — воскликнула я в сильнейшем раздражении.

— Ты, конечно, сожалеешь, что своевременно не позаботилась о том, чтобы взять всю власть в Неаполе в свои руки, — слабо улыбнулся Мюрат.

— Бесконечно сожалею! Пожалуйста, Мюрат, подпиши договор.

— Никогда!

— Тебя опять мучает совесть? — спросила я, имея для подобного вопроса веские основания.

По телу Мюрата пробежала судорога, и он рыдающим голосом подтвердил мое предположение. Его психическое здоровье вновь заметно ухудшилось, причем процесс зашел значительно дальше. Терзаемый безрассудными страхами, он постоянно твердил, что секретная полиция Наполеона прячется во дворце, выжидая удобного случая убить его. По телу вновь прокатилась волна дрожи, и он взглянул на меня, как на постороннего человека, а не на свою жену. Мало того, он назвал меня именем недавней гостьи из Франции.

— Мадам Рекамье, — проговорил он, бросаясь к моим ногам и беря меня за руки, — скажите правду. Я в самом деле неблагодарный и изменник?

— Сейчас, — заявила я холодно, — ты трус, человек, обезумевший от бессмысленного страха.

— Бессмысленного? — он судорожно цеплялся за мои руки. — Разве он может быть бессмысленным, когда я ежедневно ожидаю, что Наполеон разобьет своих врагов, придет в Неаполь и убьет меня собственными руками?

— Чепуха, Мюрат. Ты же сам неоднократно повторял: «С Наполеоном покончено, бесповоротно покончено».

— Я пропал, пропал, пропал! — зарыдал Мюрат.

— О, ради Бога, Мюрат, не кричи так! Иначе весь дворец услышит тебя. Ты что, утратил всякое самообладание?

После этого он немного успокоился. Из последних сил, с большим трудом я подняла его и дотащила до письменного стола. Затем, положив перед ним договор, я втиснула ему в руку перо, предварительно окунув его в чернила.

— Ставь свою подпись, Мюрат. Давай подписывай!

— Что подписывать, мадам Рекамье? — спросил он, глядя остекленевшими глазами.

В голове у меня мелькнула спасительная мысль.

— Признание в неблагодарности и измене императору Наполеону.

Со скрипом водя пером по бумаге, он поставил свою подпись. Я с жалостью наблюдала за ним. В тех редких случаях, когда мы вместе ложились в постель, я все еще обожала его. Но трон — это не постель. И мой долг был проявить мужество, которое оставило его, и обеспечить сохранность королевства, если понадобится, с помощью даже подобных трюков. На следующее утро Мюрат ничего не помнил о той отвратительной сцене, которая разыгралась в моем кабинете. Я заговорила о договоре и о том, как я рада, что он счел возможным подписать его. Сперва он посмотрел на меня непонимающим взглядом, потом добродушно рассмеялся.

— Я, должно быть, здорово выпил, — заметил он, — но пусть будет так, пусть будет так. С Наполеоном покончено, бесповоротно покончено.

Договор был подписан примерно через неделю после того, как объединенные силы союзников вступили на французскую территорию.

Когда британское правительство ратифицировало договор, в Неаполе состоялись обширные торжества. В еще более экстравагантной форме собственного изобретения Мюрат разъезжал на коне по запруженным улицам и закончил день, распивая вино и веселясь с неаполитанскими рыбаками. Ему неистово аплодировали, словно популярному герою спектакля (а он выглядел вполне подходяще), появившемуся на сцене неаполитанского оперного театра.

Разве он не принес королевству мир? Английские боевые корабли в заливе больше не считались вражескими. Простой народ видел в короле Мюрате спасителя. И кроме того — две Сицилии. Поэтому, когда Наполеон отрекся, у меня были все основания чувствовать себя в безопасности; а как же иначе, ведь нас поддерживали Австрия и Англия. Увы, я никогда не обладала даром предвидения.

Но вернемся к отречению Наполеона…

Я попытаюсь нарисовать более или менее правдивую картину, основываясь на информации, полученной от секретаря Наполеона, от моих близких друзей при дворе и от брата Жозефа. Быстрое продвижение союзных армий России, Австрии, Англии, Пруссии и Швеции по Франции закончилось оккупацией Парижа. В это время Наполеон находился в Фонтенбло. Раньше он собрался идти в Париж, но по дороге узнал, что столица капитулировала. Вместе с ним в Фонтенбло был и Коленкур, обершталмейстер. Это на его долю выпала неприятная обязанность сообщить Наполеону о том, что все французские части оставили Париж. Вяло взглянув на него, Наполеон сказал:

— Предательство, Коленкур, повсюду предательство.

— Поражение, Ваше Величество, — проговорил спокойно Коленкур. — И стремление обеспечить безопасность Парижа. Русский царь обещал пощадить Париж, если французские войска уйдут из города.

— Так значит, царь в Париже.

— Вместе с союзниками, Ваше Величество.

— А что известно об императрице и Римском короле?

— Они покинули дворец еще до отвода войск и сейчас в Блуа.

Лицо Наполеона просветлело.

— Итак, жена и сын в безопасности!

Коленкур не стал указывать на тот очевидный факт, что императрица и Римский король пребывали в безопасности лишь временно.

— Следуйте в Париж, — приказал Наполеон, приняв мучительное решение. — Наделяю вас полномочиями вести переговоры с противником.

— Я правильно понял, Ваше Величество готовы отречься от престола? — прошептал Коленкур.

Какие чувства обуревали Наполеона в этот момент? Однако внешне он ничем не выдал себя и ровным голосом заметил:

— Отречься, безусловно. Но я должен спасти империю. Спасти ее для моего сына. Передайте им, что я готов отречься в пользу сына. До его совершеннолетия государством будет управлять регентский совет.

Когда Коленкур удалился, убежденный в бесполезности собственной миссии, Наполеон заставил себя написать Марии-Луизе, что он оставляет ее на период своего отсутствия регентшей. Когда она получила письмо Наполеона, с ней в Блуа находился мой брат Жозеф, раздраженный, сердитый и растерянный. Пользы от него Марии-Луизе было не больше, чем когда он являлся президентом регентского совета, но он был единственным человеком, к которому она могла обратиться в своем замешательстве. И Мария-Луиза вслух зачитала Жозефу письмо Наполеона:

«Я намеревался защищать Париж, но опоздал. Мне удалось собрать под своим командованием небольшую армию здесь в Фонтенбло, Здоровье в порядке. Страдаю от мысли, что вам приходится переживать. Бедная маленькая Луиза, увижу ли когда-нибудь тебя снова? Поцелуй за меня сына».

Здоровье в порядке! А в это время Наполеон страдал воспалением двенадцатиперстной кишки, приступами мигрени, и его мучили шишки.

— Бедный Наполеон, — рыдала Мария-Луиза. — Его сердце разбито.

— Он сам во всем виноват, — резко заметил Жозеф.

— Как злы и жестоки ваши слова! — запротестовала Мария-Луиза.

— У меня есть все основания быть злым, — ответил Жозеф. — В своем падении Наполеон увлек и нас за собой.

— Как вы можете говорить о падении, когда у него в Фонтенбло целая армия! — возмутилась Мария-Луиза.

— Целая армия? — презрительно усмехнулся Жозеф. — Всего лишь горстка людей.

Жозеф явно недооценивал. Императорская гвардия еще представляла собой определенную силу, однако Жозеф понимал, что положение Наполеона безнадежно. Если он станет сопротивляться, то попадет в плен, живой или мертвый.

Вся в слезах, Мария-Луиза спросила:

— Что произойдет со мной и моим сыном?

— Ваш отец позаботится о вас, — ответил Жозеф с кислой миной. — Ни один волос не упадет с головы дочери императора Франца и его внука. Быть может, Ваше Величество пожелает выехать в Париж к своему отцу?

Мария-Луиза, по словам Жозефа, немедленно продемонстрировала силу духа и решимость любящей супруги.

— Я бы предпочла отправиться к Наполеону в Фонтенбло, — заявила она. — Он несчастен и одинок. Мой долг быть рядом с ним. Прикажите подать экипаж и организуйте военный эскорт. Ничто не помешает мне соединиться с Наполеоном в Фонтенбло.

Не успела она и собраться, как из Парижа в Фонтенбло вернулся Коленкур. Он доложил, что внешне в городе все спокойно. Говоривший от имени союзников русский царь принял его очень любезно.

— Вам удалось достичь с ним определенных договоренностей? — спросил Наполеон, словно речь шла об обыденных вещах.

— Ваше Величество, — покачал головой Коленкур, — царь поручил мне передать вам: никаких решений принимать не будут, пока вы не подпишете документ об отречении.

Наполеон побледнел от гнева.

— Итак, от меня требуют безоговорочной капитуляции без малейших гарантий сохранения империи для моего сына!

Коленкур промолчал, Империя Наполеона больше не существовала, осталось одно название. В Париже было создано временное правительство, чтобы подготовить восстановление правления Бурбонов. Возглавил это правительство, состоявшее из изменников, самый большой изменник — бывший министр иностранных дел Талейран.

— Я скорее пойду на Париж с остатками моей армии! — вскричал Наполеон.

— Ваше Величество, результатом будет бесполезное кровопролитие.

Вздохнув, Наполеон согласился. Затем его мысли внезапно перескочили на другой предмет, и он заявил, что предательство Швеции задело его сильнее предательства Мюрата. Наполеон имел в виду Берна-дота, мужа Дезире Клари, девушки, которую он променял на Жозефину. Здесь мне следует вернуться несколько назад, к тысяча восемьсот десятому году. Тогда умер наследник шведского престола принц Аугустенбург. В соответствии с законом шведскому парламенту надлежало назначить нового преемника. Стремясь угодить Наполеону, парламент избрал Бернадота. Наполеон одобрил: он все еще сохранил сентиментальные чувства к Дезире; таким путем Бернадот стал наследным принцем Швеции. Сейчас во главе своей армии он находился в Париже вместе с победоносными союзниками.

— Любовь делает мужчин глупцами, — заметил Наполеон, уставившись на Коленкура невидящими глазами.

Его вновь охватило уныние и чувство нереальности происходящего. Наполеон удалился в небольшую комнату и пребывал там наедине со своими, никому так и не ставшими известными, мыслями до тех пор, пока не пришло известие, что императрица и Римский король захвачены отрядом русских солдат.

— Ее Величество, — объяснил Коленкур, — пытались проехать к нам в Фонтенбло.

— Глупость, конечно, но как восхитительно и благородно! — улыбнулся ласково Наполеон. — Они проявят к ней должное уважение и доставят к отцу… Я готов отречься, — внезапно по-деловому закончил он тремя роковыми словами.

Задумавшись на несколько мгновений, Наполеон затем потребовал перо, чернила, бумагу и написал торжественную декларацию об отречении.

Коленкур немедленно отправился с документом в Париж. На следующий день он вернулся в Фонтенбло с той же бумагой, завизированной членами временного правительства. Почему Талейран выпустил из своих рук столь важную декларацию, я, по-видимому, никогда не пойму. Возможно, ему хотелось — таково уж его чувство юмора — предоставить Наполеону, который часто его бранил, неопровержимое доказательство своего влияния среди союзников. Коленкур привез с собой выработанные им условия.

— Ваше Величество, вы сохраняете титул императора, получаете в свое владение остров Эльба с правом держать армию и военно-морской флот, соответствующие нуждам этого островного государства. Кроме того, вам устанавливается ежегодная пенсия в два миллиона франков.

Наполеон горько усмехнулся.

— Император крошечного острова, конечно же, надежно охраняемого союзниками, и два миллиона франков в год на текущие расходы! Великолепно!

— Императрице, — продолжал Коленкур, — присваивается титул герцогини Пармы, Пьяченцы и Гостайи.

— Я хочу, чтобы она была со мной на Эльбе!

— Ваше Величество…

— Ладно, забудьте. Что-нибудь еще?

— Не забыты императрица Жозефина и члены вашей семьи. Они будут получать ежегодно два с половиной миллиона франков, которые следует поделить между ними равными долями.

Наполеон неистово захохотал.

— Неожиданный и щедрый жест, но передайте царю, что этой суммы едва хватит для одной только Жозефины с ее экстравагантными запросами. Другие же члены моей семьи вообще ничего не заслуживают. Неблагодарные твари, все, за исключением императрицы-матери… Бедная Жозефина, хотелось бы вновь увидеться с ней, — закончил он задумчиво.

— Это, Ваше Величество, невозможно.

— Когда я должен отправиться на Эльбу?

— Как только Ваше Величество пожелает.

— А если я порву свою декларацию об отречении?

— Ваше Величество доставят на остров Эльбу независимо от того, порвете ли вы документ или нет и примете условия союзников или не примете.

— Попав на остров, я уже не смогу его покинуть?

— Нет, Ваше Величество.

— Какая мне польза от небольшого войска и флота? Конечно, я могу развлекаться, играя в солдатики. Если бы только у меня хватило мужества убить самого себя!

— Ваше Величество!

Глаза Наполеона затуманились.

— Успокойтесь, мой друг. Сейчас я меньше всего думаю об этом.

Возможно, в тот момент эти слова соответствовали действительности, однако, когда Наполеон отправился спать, мысль о самоубийстве вновь возникла. Еще с египетской кампании он носил на шее флакончик со смертельным ядом «Кабанис», названный так в честь доктора Пьера Кабаниса, большого знатока ядов. Наполеон намеревался воспользоваться ядом в безвыходной ситуации, чтобы живым не попасть в руки противника. Этой ночью он открыл флакончик, всыпал некоторую дозу в стакан с водой и выпил содержимое. Это видел его второй камердинер Пелар, который поспешил к Константу и рассказал ему о случившемся. Констант помчался в спальню и застал Наполеона лежащим в постели.

— Мой добрый Констант, — проговорил Наполеон, — я умираю. Не в состоянии больше вынести страдания и унижения, видя, как мои знамена втаптывают в грязь.

Констант послал за Коленкуром и армейским хирургом Ивоном. Когда они прибыли, руки и ноги Наполеона уже судорожно подергивались, его страшно рвало. Наполеон спросил Ивона, который разбирался в ядах, достаточную ли дозу принял он. По-видимому, она оказалась мала. Рвота несколько утихла после чая, приготовленного Константом. Наполеон проспал несколько часов. Проснувшись и заметив дежурившего у постели Константа, он спокойно сказал:

— Как видно, я обречен на жизнь. Ну что ж, мертвые не возвращаются, а в один прекрасный день, возможно…

Планировал ли он уже тогда драматический побег с Эльбы? Коленкур полагает, что дело обстояло именно так, поскольку Наполеон добавил:

— В прошлом Наполеону Бонапарту всегда удавалось, казалось бы, невозможное. Хорошо, я отрекся и принял условия, но я ни в чем не уступил и не сдался.

Излагая эту историю, я все время думаю о прощальных словах Жозефины: «Я ухожу и уношу с собой счастливую звезду императора. В этом я абсолютно убеждена». Вспомнила ли она о своем предсказании, услышав об отречении Наполеона? Вполне возможно; тем не менее, когда союзные войска устремились к Парижу, она пыталась как-то помочь Наполеону. Мне об этом известно из письма Гортензии. В решающий момент Жозефина, переодевшись, поспешила в Париж, чтобы уговорить Марию-Луизу не покидать государственного поста, Однако та уже выехала из Тюильри и находилась в дороге на Блуа.

Жозефина умерла вскоре после ссылки Наполеона на Эльбу. В своей смерти она виновата сама, роковую роль сыграло чрезмерное тщеславие. Принимая у себя в Мальмезоне русского царя, она вознамерилась ходатайствовать в пользу Наполеона. Во Франции уже отмечалось сильное недовольство восстановленной властью Бурбонов, и бедная женщина вообразила себе, что с возвращением Наполеона она опять сможет занять место рядом с ним. Разве с точки зрения церкви она не было по-прежнему женой Наполеона? На свой последний прием она надела белое платье из тонкой ткани, усыпанной золотыми звездочками. Был очень холодный вечер, но она настояла на прогулке с царем по саду и отказалась накинуть на плечи шаль.

— Шаль испортит весь вид, — сказала она Гортензии. — Кроме того, шали уже вышли из моды.

В результате Жозефина схватила простуду, которая перешла в лихорадку, и, недолго проболев, Жозефина умерла. Согласно широко распространенному поверию, ее последние слова были: «Наполеон! Эльба!» Но Гортензия рассказывала по-другому. Последнее причастие совершил скромный священник, аббат Бертран. Данное обстоятельство заставило тяжело больную Жозефину приподняться на кровати и с возмущением произнести:

— Мог бы прийти по меньшей мере епископ. Готова поклясться, Бонапарт непременно настоял бы на присутствии Его Святейшества.

Будучи экстравагантной до конца, Жозефина умерла, оставив после себя долгов на три миллиона франков. Наполеон, должно быть, снисходительно улыбнулся, когда ему сообщили об обстоятельствах смерти Жозефины и, несомненно, всплакнул о ней, Во время своей второй и последней ссылки он как-то сказал:

— Жозефина была самой лучшей женщиной Франции.

И уж конечно самой неисправимой. И хотя я часто ее ненавидела, я всегда восхищалась силой ее духа и до сих пор бережно храню память о ней.

Думая о Жозефине, я невольно вспоминаю и вторую жену Наполеона, австрийскую телку. Она сохранила верность ему и после отречения, однако уже разрабатывался план, призванный отвлечь ее от этой привязанности и повернуть мысли и желания в другом направлении. И очень чувственная Мария-Луиза, скучавшая по мужчине, послушно уступила. Не так давно, надежно устроившись на пенсии (я отказалась называть это ссылкой), я описала эту любовную интрижку в виде рассказа с якобы вымышленным сюжетом, однако я готова поклясться чем угодно, что изложенная мною версия во многом правдива. Ведь я достаточно хорошо знала Марию-Луизу, чтобы ясно представить себе ее слова и поступки в конкретной ситуации. Не был для меня совершенно незнакомым и Нейперг, писавший мне конфиденциально после окончания интересующих нас событий, С удовольствием воспроизвожу здесь известные мне факты, возможно, кое-где их немного приукрасив.

В один прекрасный день состоялся разговор с глазу на глаз австрийского императора Франца и его эрцканцлера князя Меттерниха. Это случилось еще до их возвращения из Парижа в Вену. Начал Франц, заметивший, что Эльба слишком близка к Франции и что Наполеона следовало сослать на какой-нибудь более отдаленный и труднодоступный остров. Меттерних согласился.

— В данный момент я думаю главным образом о моей дочери, — добавил Франц. — Боюсь, она может поступить неумно, пытаясь воссоединиться с мужем. Если бы можно было как-то разрушить сохранившуюся у нее бессмысленную любовь к Наполеону Бонапарту.

— Сделать кое-что можно и должно, — усмехнулся Меттерних, — если только Ваше Величество позволит мне действовать по моему усмотрению.

— Мне кажется, я вас понимаю, — широко улыбнулся Франц. — У вас есть конкретный человек на примете?

— Граф Адам фон Нейперг.

На лице Франца появилось выражение изумления и сомнения.

— Но ведь Нейперг очень безобразен и в довершение — кривой.

— Именно это обстоятельство, Ваше Величество, во многом предопределило мой выбор. Он носит черную повязку, что придает ему лихой вид… в глазах женщин. На его счету много любовных побед, включая и неаполитанскую королеву.

— Насколько я помню, он потерял глаз в бою, — проговорил Франц в раздумье. — Это наделяет его статусом национального героя, а моя дочь чрезвычайно романтична.

— В действительности он лишился глаза на дуэли. То была сабельная рана. А дуэлировал он, защищая честь одной дамы.

— Еще лучше, Меттерних… еще романтичнее. Хорошо, приступайте к осуществлению своего плана как только мы прибудем в Вену.

— Мне кажется, — покачал головой Меттерних, — было бы разумнее подождать несколько недель, прежде чем назначить Нейперга почетным кавалером при вашей дочери. За это время возникшее у нее, как бы сказать, чувство одиночества еще больше усилится.

В положенное время назначение состоялось; затем, по предложению Меттерниха, Марию-Луизу отправили на воды в Экс-де-Прованс. Заранее проинструктированный доктор убедил ее, что необходимо лечение. Одним из сопровождающих Марию-Луизу был Нейперг. На первых порах ее возмущал этот навязанный ей спутник, но черная повязка на правом глазу завораживала, хотя она и старалась рассматривать ее как нечто отвратительное. Сам же Адам фон Нейперг находил австриячку миловидной и женственной и был более чем доволен возложенным на него поручением, которое Меттерних обрисовал довольно откровенно, без обиняков.

— Почему, — спросила однажды Мария-Луиза недовольным тоном, — вы упорно называете меня «Вашим Величеством»?

— А как же еще мне величать вас, Ваше Величество?

— Возможно, я ошибаюсь, но в вашем настойчивом обращении в такой форме я улавливаю иронические нотки. На французском троне восседает королева династии Бурбонов. Мне присвоен титул трехкратной герцогини, но в лучшем случае я всего лишь опять австрийская эрцгерцогиня, как вам хорошо известно.

— Мной руководило желание не иронизировать, а польстить вам, — спокойно ответил Нейперг. — Впредь я стану называть вас «Ваше Высочество».

Смягчившаяся Мария-Луиза, склонив голову, пристально всматривалась в черную повязку.

— При каких обстоятельствах вы потеряли глаз? — спросила она.

— На дуэли, Ваше Высочество. Было проявлено неуважение к даме, и я счел необходимым защитить ее честь.

Мария-Луиза почувствовала в груди легкое волнение, но она постаралась подавить растущее возбуждение, вспомнив кое-что из услышанного о похождениях Нейперга.

— Вы сражались против моего мужа, — сурово заметила она. — Довольно часто говорили с ненавистью о нем. Мне неприятно видеть одного из наиболее активных врагов моего мужа среди своих придворных.

Нейперг не ожидал такого поворота, но не растерялся.

— Позвольте почтительнейше заметить: Ваше Высочество находится в заблуждении. Я не чувствую теперь ненависти к императору Наполеону. Разве он не стал косвенной причиной выпавшей на мою долю привилегии служить Вашему Высочеству?

Мария-Луиза покраснела. И хотя она уже отвыкла шевелить ушами по каждому поводу, они тем не менее слегка вздрогнули. Черная повязка, дразня и завораживая, мелькала перед глазами.

Приободренный явными признаками заинтересованности, Нейперг продолжал в приятно-вкрадчивой манере:

— Раньше, когда император Наполеон был еще непобежденным врагом моей страны, я ненавидел его и сражался с ним.

Нейперг сделал паузу, стараясь пустить в ход максимум личного обаяния, на которое только был способен.

— Нет, Ваше Высочество, нельзя сказать, чтобы я на самом деле ненавидел его. Как я мог, если считал императора Наполеона гениальным полководцем и храбрым противником?

Мария-Луиза испытывала страстное желание протянуть руку и снять черную повязку. Скрывала она слепое глазное яблоко или просто пустоту?

— Вы очень бойки на язык, граф Нейперг, — поспешно проговорила Мария-Луиза.

— Говорю совершенно искренне, Ваше Высочество. Теперь я чувствую к императору Наполеону жалость и сострадание. Мне не понаслышке известно унижение, связанное с поражением. Пожалуйста, попытайтесь поверить мне.

— Хорошо, я попытаюсь.

В Эксе граф Нейперг уговорил Марию-Луизу покататься с ним верхом. Верховая езда, сказал он, встряхивает печенку и, по его мнению, более полезна для здоровья, чем любые воды. Мария-Луиза, склонная пробовать любое средство, помогавшее укрепить здоровье, — в том числе и открытые окна во время снежной бури, — конечно же согласилась. Сперва они ехали спокойно, затем Мария-Луиза, как бы спрашивая позволения, заявила, что хочет скакать галопом.

— Кто кого обгонит, Ваше Высочество? — предложил Нейперг.

— Кто кого обгонит, граф Нейперг!

И они поскакали на вершину холма. Мария-Луиза пришла первой и немедленно обвинила графа в том, что он намеренно отстал.

— Это правда, Ваше Высочество, — признался он.

— Я бы предпочла выиграть по-честному, — заметила Мария-Луиза весело. — Но вы позволили мне проскакать галопом, и я должна быть за это благодарна. Император никогда не разрешал (в голосе проскользнула легкая досада, как моментально отметил Нейперг). Всякий раз, когда я отправлялась на прогулку верхом, он расставлял по пути моего следования через каждые десять ярдов специальные посты на случай, если я упаду с лошади.

— Это, должно быть, сильно раздражало.

— Еще как!

До сих пор Мария-Луиза вела себя так, будто пребывала в полутрауре, однако в этот вечер она посетовала на скуку. Нейперг сразу же предложил развлечься музыкой. Как оказалось, он был талантливым пианистом. Мария-Луиза сама играла довольно неплохо, и когда Нейперг попросил ее сыграть в четыре руки, она с радостью согласилась. Он сидел к ней ближе, чем требовало музыкальное исполнение. Мария-Луиза попыталась отодвинуться, но исходившая от него мужская теплота пробудила в ней почти забытую чувственность. Щеки запылали, она вскочила и убежала в свою комнату. После некоторого колебания Нейперг последовал за ней.

В конце этой недели Мария-Луиза пожаловалась на то, что уже длительное время не получала писем от Наполеона. Нейперга это не удивило; он сам перехватил несколько писем и переслал их Меттерниху.

— Светские развлечения на Эльбе, вероятно, отнимают у императора много времени, — пожал плечами Нейперг.

— Светские развлечения? — спросила Мария-Луиза с оттенком недовольства.

— Рассказывают о многочисленных балах, которые организует для него сестра Полина.

— Невыносимо! — взорвалась Мария-Луиза. — Ему известно, как я люблю танцевать, и тем не менее я отказала себе в этом удовольствии с тех пор, как он отправился в ссылку.

— Позвольте заметить, Ваше Высочество, — пробормотал Нейперг. — Я не вижу причин, почему вы должны продолжать в том же духе.

— И я тоже! — энергично заявила Мария-Луиза.

После этого всегда любезный Нейперг устроил небольшой бал в узком кругу, но воздерживался танцевать с Марией-Луизой. В конце концов она резко спросила, не принадлежит ли он, подобно Наполеону, к плохим танцорам.

— Ваше Высочество, я танцую превосходно.

— Тогда докажите это! — потребовала она.

Нейперг поклонился и заказал вальс. Как только он обнял Марию-Луизу, ему сразу стало ясно, что выполнить задачу, поставленную перед ним Меттернихом, будет значительно легче, чем он ожидал вначале. Человек огромной притягательной силы — в чем я имела возможность лично убедиться, — он сразу же почувствовал аналогичный магнетизм в Марии-Луизе. Вместо того, чтобы танцевать, они стояли неподвижно, сцепившись руками, посреди зала, пробуждая в присутствующих живой, хотя и не совсем пристойный интерес.

— Я сейчас упаду в обморок, — простонала Мария-Луиза.

— Мы, по-видимому, обнаружили сильное и непреодолимое сходство натур, Ваше Высочество, — прошептал Нейперг, стараясь придать своему голосу романтическое звучание.

Разжав руки, Мария-Луиза сказала:

— Проводите меня, пожалуйста, в мою комнату, прежде чем мои чувства обнаружатся слишком явно.

Можно не сомневаться, что Адам фон Нейперг оказался более искусным любовником, чем Наполеон Бонапарт. Но, быть может, после нескольких месяцев воздержания женщина столь ограниченного опыта, как Мария-Луиза, еще не могла сравнивать уровень мастерства в данной сфере. Как бы там ни было, начиная с той ночи Мария-Луиза не думала больше ни о каком другом мужчине, кроме Нейперга. Желая испытать ее, он вскоре после возвращения в Вену из Экса передал ей письмо от Наполеона. Она с беспокойством взглянула на письмо и недовольно надула губы.

— Он пишет очень редко. У меня нет желания читать.

Продолжая испытывать ее, Нейперг заметил:

— Думаю, он просит вас приехать к нему.

— Возможно, но сколько любовниц он поменял на острове Эльба?

— Если вспомнить целый полк прежних любовниц, то нельзя назвать даже приблизительную цифру.

— Пошлите это письмо и высылайте все последующие письма моему отцу, — твердо заявила Мария-Луиза.

— Французские члены вашей свиты узнают об этом и сообщат Наполеону.

— Прогоните их, Адам, всех прогоните, — приказала она.

Как вспоминал Нейперг, именно этого добивался Меттерних: исключения всякого французского влияния. Позднее Нейперг, также в порядке испытания, завел разговор о неоднократно высказываемом желании Марии-Луизы поехать к Наполеону на Эльбу. Много раз она заявляла отцу, что видит в этом свой священный долг супруги.

— Мне не разрешат отправиться на Эльбу, — прямо ответила она. — Здесь, в Вене, за мной строго следят, как вам хорошо известно.

— Ваше Высочество, я готов устроить ваш побег.

— Вы хотите избавиться от меня! — заплакала Мария-Луиза. Удовлетворенный Нейперг сказал:

— А у меня сложилось впечатление, что это вы хотите покинуть меня.

— Никогда! — призналась Мария-Луиза. — Никогда и через тысячу лет!

Можно поверить, что Мария-Луиза действительно полюбила Нейперга и что он, цинично подсчитывая денежки, передаваемые щедрой рукой Меттерниха, также любил ее. Она родила ему нескольких детей, а когда Наполеон умер, вышла замуж за Нейперга, своего первого и единственного настоящего любовника.

Я подхожу к концу своего повествования, и то, о чем мне предстоит рассказать на последних страницах, ни в коей мере нельзя отнести к приятным воспоминаниям. Вскоре после отъезда Наполеона в ссылку стало ясно, что я и Мюрат навлекли на себя ненависть всех Бонапартов, включая и Люсьена, который, хотя и поздно, все-таки помирился с Наполеоном. Бывший король Жозеф жил в Швейцарии и поддерживал постоянную связь с Наполеоном, от имени которого — во всяком случае, Жозеф так утверждал, — присылал мне ругательные письма, Мое странное поведение, писал добродетельный Жозеф, вызывает отвращение даже у союзников, сместивших Наполеона. Как бы там ни было, но англичане обращались со мной и Мюратом с типичной британской холодностью, в то время как австрийцы воздерживались от ратификации договора, который я по-прежнему считала твердой гарантией нашей безопасности в Неаполе. Нет, они не отказывались от ратификации, а просто вновь и вновь откладывали ее. С тревогой я размышляла о причинах. Возможное объяснение представил Жозеф. Никто, писал он, и в меньшей степени австрийцы, не питал доверия к предателю Мюрату. «Они лишь стремятся использовать вас в своих целях», — предупреждал Жозеф.

Я не придавала большого значения мнению обо мне Жозефа или Наполеона, но отношение матери чувствительно задело меня и вызвало мучительные угрызения совести. Когда она проследовала через Рим по дороге к Наполеону, я послала ей из королевских конюшен восьмерку лучших лошадей. Мать вернула их с короткой запиской: «У меня нет привычки принимать подарки от изменников, а тем более от дочери, которая стала врагом. Меня приводят в ужас измена и изменники». Оскорбленная, я в ярости заявила Мюрату о своем намерении ответить матери, что мы были вынуждены выбирать между злом и добродетелью.

— И что же мы выбрали? — спросил задумчиво Мюрат.

Доведенная почти до отчаяния, я написала Меттерниху, с которым прежде была в хороших отношениях, умоляя его без дальнейших проволочек обеспечить ратификацию договора австрийским парламентом. Меттерних рекомендовал связаться с австрийским послом в Неаполе, но этот господин был по-дипломатически уклончив, даже когда мне удалось заманить его к себе в постель. Разве я не знаю, пробормотал он, что римский папа, избавленный от давления со стороны императора Наполеона, хлопочет о восстановлении правления неаполитанских Бурбонов? Я, конечно, подозревала, что это была, по крайней мере, одна из причин, заставлявших католическую Австрию не торопиться с ратификацией договора. Между тем к Наполеону приехали сестра Полина и мать. Именно Полина, встретив Наполеона в Ницце во время скорбного путешествия на Эльбу, постаралась его утешить, но сперва здорово выругала. Дело в том, что он был, как это ни странно, одет в форму австрийского офицера.

— Переоденься во французскую форму, прежде чем я поцелую тебя! — скомандовала она.

Наполеон устало объяснил, что демонстрации против него на всем пути до Ниццы вконец расстроили его нервы. Три или четыре раза он едва избежал самосуда, который готовились учинить родственники солдат, погибших на полях сражений. Храбрейший из храбрых в бою, Наполеон всегда трусил, сталкиваясь с гражданской чернью. Переодевшись в форму старой императорской гвардии, он сказал Полине, что она вдохнула в Него мужество, и продолжил путь под надежной охраной британских солдат.

Полина взяла с собой на Эльбу почти все свои ювелирные украшения и передала их Наполеону для продажи. Помогла в финансовом отношении весьма существенно и мама. Разве она не сказала многие годы тому назад, что когда-нибудь ему понадобятся деньги, которые она так заботливо откладывала? А Наполеон очень в них нуждался, ибо союзники задерживали обещанную пенсию. На Эльбе тщательно следили за каждым его движением; лишить его денег был один из способов подрезать Наполеону крылья. Почему, спросите вы, союзники не судили его как военного преступника и не расстреляли так же, как он расстрелял (совершенно напрасно) герцога Энгиенского? У меня есть только одно объяснение. Они опасались, что подобный акт приведет к революции во Франции, подъему бонапартизма среди старых товарищей по оружию и к попытке посадить на трон сына Наполеона или одного из его братьев.

Независимо от этого в стране усиливалась едва прикрытая оппозиция к новому королю Бурбонов. С возведением его на престол в страну хлынул поток роялистов-эмигрантов. Все они вместе со своим толстым королем были чрезвычайно заносчивы. В это период в Париже появилась карикатура, изображавшая орла, улетающего из Тюильри и смотрящего назад, и жирную свинью с увядшей лилией в пасти, входящую в ворота дворца. Почти моментально Людовик XVIII получил в народе прозвище «король-свинья».

Оппозиция новому правительству Бурбонов сложилась в основном из вернувшихся домой французских военнопленных. Как глупо поступили союзники, отпустив их так скоро! Всего их насчитывалось около трехсот тысяч, обнищавших, неспособных найти постоянную работу. Повсюду сновали секретные агенты. Они изо всех сил старались еще больше дестабилизировать положение в стране и докладывали, что старые наполеоновские солдаты собираются группами главным образом в тавернах, вспоминают прошлые славные дела и мечтают, не без основания, о внезапном появлении в их среде человека, создавшего величайшую в мире империю. Подобные сообщения, безусловно, чрезвычайно воодушевляли Наполеона, вселяли в него новые надежды. И тем не менее я была потрясена и отказывалась верить, когда до меня дошло известие о бегстве Наполеона с острова Эльба. Об этом сообщил мне Мюрат, странно возбужденный, с пылающими щеками и сверкающими глазами.

— Каролина, — сказал Мюрат, — в один из вечеров твоя сестра Полина устроила бал. Она и Наполеон намеревались таким путем отвлечь внимание. В это время у берега на якорях стояли семь небольших судов. В разгар бала Наполеон незамеченным скрылся. Вместе с ним на корабли села маленькая армия, насчитывавшая тысячу сто человек. Благополучно высадившись возле Канн, он объявил, что идет на Париж, чтобы изгнать Бурбонов. Больше мне ничего не известно.

— Наполеон, должно быть, сошел с ума!

— Но как смело! Это отзовется в сердце каждого солдата империи!

Я внимательно взглянула на мужа.

— Тебе очень хочется присоединиться к нему?

— Клянусь, это так!

— Попытка реабилитировать себя… не так ли?

— Называй, как хочешь.

Наполеон бежал с Эльбы менее чем через десять месяцев после высылки. Старые солдаты стекались в Канны под его знамена. Он захватил Гренобль с семью тысячами солдат и, постоянно увеличивая свою армию, начал поход на Париж, почти не встречая сопротивления. Единственным злоключением в пути был приступ старой болезни (геморроя), и в течение двух дней он, к удивлению многих, ехал в экипаже, вместо того чтобы, как подобает императору, гарцевать на белом коне. Через двадцать два дня с момента отплытия с Эльбы он вступил в Париж. Солдаты оспаривали друг у друга честь внести Наполеона на руках в Тюильри. Луи-«свинья» бежал так быстро, как только могли его нести жирные ноги.

Наполеон создал новый Государственный совет и на первое собрание явился в своей императорской мантии. Он изложил основы либеральной политики и пообещал что-то похожее на конституционную монархию. По его словам, он собирался поддерживать мирные отношения с бывшими противниками. Никаких амбициозных планов. Единственное желание — удержать за собой Францию, и только Францию. Однако Наполеон нуждался в союзниках и, как он надеялся, одним их них мог бы стать Мюрат. Об этом Наполеон ясно говорил в письме Мюрату, который без моего ведома условно уже предложил свою поддержку. Как писал Наполеон, он искренне желал сохранить мир, от которого зависело и будущее Мюрата. «Но если нас заставят взяться за оружие, — продолжал Наполеон, — я с этого момента буду готов к любому повороту событий. Ваше обещание поддержки усиливает мою уверенность. Если Ваша привязанность ко мне действительно искренняя, то я с удовольствием докажу Вам, что Вы всегда можете рассчитывать на мою дружбу. Надежно охраняйте свои границы, информируйте австрийского посла, что Вы придерживаетесь нейтралитета, и ничего не предпринимайте, пока не получите от меня известий». В заключение письма Наполеон уверял в своей любви ко мне.

— Я никогда еще не был так счастлив за всю свою жизнь, — признался Мюрат.

Потом пришло письмо от Жозефа, в котором тот якобы передавал последний совет Наполеона. Каким, должно быть, значительным человеком чувствовал себя мой брат Жозеф! Он предлагал Мюрату или вести переговоры с Меттернихом, или же — в качестве средства держать Австрию в напряжении — немного побряцать оружием. «Если необходимо, Мюрат, дойдите до Альп, но не дальше». Имея на руках не ратифицированный Австрией договор, Мюрат не питал доверия к переговорам. И хотя я тоже не особенно полагалась на переговоры, я все же умоляла мужа действовать осмотрительно и ждать, ждать.

— Хорошо, — согласился он угрюмо.

Следующее письмо Жозефа содержало потрясшую нас секретную информацию. После вступления Наполеона в Тюильри там обнаружили кучу документов, легкомысленно брошенных Луи-«свиньей». Среди них проект договора между Англией, Францией и Австрией. Жозеф прислал копию. В нем говорилось о смещении Мюрата и восстановлении на троне неаполитанских Бурбонов.

— Проект договора, составленного еще до бегства Наполеона с Эльбы, — с яростью констатировал Мюрат.

Затем он привлек мое внимание к особому пункту:

— Австрия боится, что мне удастся объединить Италию, — сказал Мюрат с нервной усмешкой. — Ну что ж, меня вынудили. Я поведу армию к Альпам. Никто теперь — и меньше всего ты — не остановит меня.

Спокойно и быстро Мюрат удалился и скоро повел свое неаполитанское войско на север. Его солдаты в большинстве своем были мрачны и подавлены. Сперва Мюрат дал им мир, а затем снова ввергал в войну. Как и следовало ожидать, австрийские войска выступили в южном направлении. Лишь тогда я узнала, что Жозеф писал без ведома Наполеона. Вначале Мюрату сопутствовал успех, и он оттеснил австрийцев к реке По. Потом произошла битва при Толентино, в которой он потерпел сокрушительное поражение. Спасаясь бегством и понимая, что война, которой Наполеон хотел избежать, теперь неминуема, Мюрат на короткое время вернулся в Неаполь. Вид у него был довольно жалкий.

— Я не сумел прославиться, не сумел и умереть, — вновь и вновь повторял он.

Вскоре, однако, Мюрат восстановил силы, обрел прежнюю энергию и отправился на юг Франции, бросив меня на произвол нелегкой судьбы в Неаполе. Он надеялся, что Наполеон позовет его в Париж и опять поручит командовать кавалерией, но этого не случилось.

В заключение осталось рассказать совсем немного. Вернее написать о многом, но коротко. Мюрат рвал и метал в Тулоне, получив предупреждение Наполеона не появляться в Париже. Для него не было места во французской армии. Если бы он только осмелился показаться, старые товарищи, не говоря уже об императоре, с презрением отвергли бы его. По вине Мюрата, утверждал Наполеон, Франция снова оказалась втянутой в войну с союзниками.

По моему мнению, не совсем справедливое обвинение. Виноват в известной степени, если не в полной мере, был Жозеф. В Тулоне Мюрат узнал об окончательном разгроме Наполеона в битве при Ватерлоо. Я долго удивлялась, почему сражение закончилось поражением, а не победой, пока несколько лет спустя не заговорила на эту тему с Жеромом, который находился в последнюю кампанию рядом с Наполеоном. По словам Жерома, Наполеон медлил и колебался, издавал приказы и тут же отменял их, затем отдавал новые распоряжения и постоянно упускал благоприятные возможности. Жером относил это на счет плохого здоровья. Наполеон пребывал в состоянии нервного напряжения и в отличие от прежних времен оказался неспособным принимать быстрые и верные решения.

— А как обстояло дело со старым недугом? — поинтересовалась я.

— Какой старый недуг ты имеешь в виду, Каролина? — в свою очередь спросил Жером.

— Да ту болезнь, о которой не говорят вслух.

Жером как-то неуверенно пожал плечами.

— Физически он был в полном порядке, за исключением отдельных расширенных кровеносных сосудов.

— В какой части тела?

— Твоя настойчивость просто коробит, и она вовсе неуместна, — проворчал Жером. — О таких вещах не говорят в приличном обществе.

— Мы, Бонапарты, никогда не отличались приличным поведением.

— Я поклялся хранить тайну, — заколебался Жером. — Как и еще двое людей, которым известна правда.

— Пожалуйста, считай, что я тоже поклялась хранить тайну.

Жером сдался и коротко посвятил меня в суть дела. К своему удивлению, я узнала, что Наполеон страдал от геморроя в течение восемнадцати или двадцати лет, но редко в острой форме и никогда длительное время. Приступ накануне Ватерлоо был самым болезненным из всех, которые ему пришлось до тех пор пережить. Для облегчения страданий использовали пиявки и различные мази. Лечение не дало быстрого эффекта, и Наполеон начал битву, сидя на коне и мучаясь от боли.

— Он был не в состоянии ясно мыслить ни до сражения, ни во время развернувшейся схватки, — закончил Жером.

После Ватерлоо окончательно сбитый с толку Мюрат снова ударился в бега и укрылся на Корсике — этой твердыне бонапартизма. Я же попыталась организовать сопротивление в Неаполе, поскольку австрийские войска неуклонно продвигались по моему королевству. Моему королевству! Принадлежавшему теперь только мне, но лежащему в руинах. Мой государственный совет распался; члены французской фракции бежали, итальянская фракция относилась ко мне с пренебрежением, давая понять: чем скорее я покину их любимый Неаполь, тем лучше. Не оставляя надежды организовать отпор, я скакала на коне по городским улицам в форме неаполитанской национальной гвардии, но на народ это не производило никакого впечатления. Мне вслед улюлюкали и свистели даже простые рыбаки, когда-то приглашавшие Мюрата к своему домашнему огню. Британские военные корабли вновь стояли в заливе; враги, но не Бурбонов, а Бонапартов. Не оставалось ничего другого, как капитулировать. Я отреклась от престола и сдалась на милость английского командования, но — хочу особо подчеркнуть — с достоинством.

Свою судьбу я вверила британскому морскому офицеру капитану Кэмпбеллу, командиру военного корабля «Тримендас». Я не говорила по-английски, он не понимал ни французский язык, ни итальянский. Переводчиком служил мой четырнадцатилетний сын Ахилл, воспитанный английской гувернанткой. Для англичанина (мне кажется, он был все-таки шотландцем) капитан Кэмпбелл являл собою воплощение галантности. Он обращался со мной вежливо и почтительно, словно я все еще пребывала на троне, а когда узнал о заговоре с целью убить меня, то поставил вокруг дворца Казерта надежную охрану из английских военных моряков. Позднее, когда эрцгерцог Леопольд со своими австрийцами входили в главные ворота дворца, он вывел меня и детей через тайный ход и доставил на «Тримендас», где мы были в безопасности. С собой из дворца я не взяла ничего ценного, а только любимую однорогую корову. В тот момент мне представлялось самым важным обеспечить детей во время предстоявшего плавания свежим молоком.

Я и Ахилл стояли вместе с капитаном Кэмпбеллом на капитанском мостике, когда «Тримендас» покинул Неаполитанский залив. Мы двигались медленно: день был почти безветренный. Я помню яркое голубое небо и легкий дымок над вершиной Везувия. Меня глубоко тронуло распоряжение капитана Кэмпбелла произвести пушечный салют из двадцати одного залпа. Я поблагодарила его за оказанную мне последнюю честь, однако заметила на его лице смущение. Дело в том, что в заливе стоял еще один английский военный корабль, на борту которого находились слабоумный бурбонский король Фердинанд и его жена, приходившаяся бабушкой Марии-Луизе. Салют предназначался им.

— Прошу Ее Величество простить меня, — сказал Кэмпбелл моему сыну, — но я действую в соответствии с приказом.

Я спросила, намеревается ли он высадить нас где-нибудь во Франции, но он отрицательно покачал головой и сообщил, что адмирал распорядился доставить нас в любое место, кроме Франции. Выбор пал на Триест. Прибыв по назначению, галантный капитан сопроводил меня и мою небольшую свиту на берег и настолько расчувствовался (уж не влюбился ли он в меня?), что не мог выговорить ни слова. За свои старания и доброту ко мне позднее Кэмпбелл впал в немилость.

В Триесте мне предоставили австрийский почетный караул, но в действительности я была строго охраняемой пленницей. Меттерних боялся, что из морского порта я смогу легко сбежать — как видно, в то время меня считали важной заключенной, — и «предложил» мне приют в Австрии. В результате меня доставили в замок Хайнбург на окраине Вены в мрачном и подавленном настроении, как у настоящей пленницы, хотя таковой я не считалась. Там я приняла титул графини Лепоны. К моему нескрываемому удовольствию, прошли годы, прежде чем кто-то догадался, что слово «Лепона» образовано путем перестановки букв в «Неаполе».

А Мюрат? Я все еще находилась в замке Хайнбург, когда узнала о его последнем безрассудном поступке. Прочитала о нем в газете. В Неаполитанском королевстве наблюдались определенные волнения, особенно в Калабрии, где население выступило против оккупационных австрийских войск, оставленных для защиты короля Фердинанда. Мюрат неверно истолковал все эти признаки и переоценил свою популярность в Италии. Нет нужды говорить, что он по-прежнему мечтал об объединении Италии под скипетром короля Иоахима. Считал ли он себя вторым Наполеоном или нет, но со свойственной ему импульсивностью Мюрат решил высадиться на итальянской земле. Ему удалось набрать около трехсот корсиканцев-бонапартистов, но в плавание с ним отправились всего двадцать восемь человек. Оставаясь самим собой, Мюрат, приставший к берегу у далекой деревушки Пиццо, щеголял в одной из своих опереточных военных форм, богато украшенной драгоценными камнями. Вопреки ожиданиям, местная гражданская гвардия отбила нападение и взяла Мюрата в плен. Затем его передали австрийским властям, которые рекомендовали королю Фердинанду образовать комиссию и судить моего мужа по обвинению в государственной измене. Мюрата признали виновным и приговорили к расстрелу. Ему разрешили написать мне, и много позднее, когда все уже кончилось, я получила его письмо. Он писал:

«Не забывай меня. Я оставляю тебя и детей без королевства и без состояния среди многих врагов. Покажи, что ты способна подняться над несчастием. Помни, кто ты есть и кем была, и Бог благословит тебя. Не проклинай мою память…»

Ну что же, я никогда этого не делала. Я только проклинаю его безрассудство, как, впрочем, и свое собственное.

Мюрат держался мужественно и стойко, на груди мой портрет, который вдребезги разбили пули. Отказавшись от повязки на глаза, он сурово — по другим сведениям весело или высокомерно — обратился к выстроившимся перед ним неаполитанским солдатам:

— Солдаты, выполняйте свой долг! Цельтесь мне в сердце, но пощадите мое лицо. Огонь!

Они пощадили его прекрасное лицо.

Я нахожу странным то совпадение, что почти в тот же самый момент Наполеон, отправленный во вторую и последнюю ссылку, высадился на далеком острове Святой Елены. С тех пор я часто размышляла: кому из них больше повезло, Мюрату или Наполеону?

По крайней мере, у меня есть возможность завершить на более или менее радостной ноте. В тысяча восемьсот тридцать первом году, через шестнадцать лет после моего отречения и через десять лет после смерти Наполеона от рака желудка, мне в конце концов позволили путешествовать — с известными ограничениями — и поселиться во Флоренции. Моя отставка (отставка, но не ссылка!) имеет и свои приятные стороны. У меня немного денег в сравнении с огромными суммами, которые я раньше проматывала, но я не теряю надежды на пенсию, хотя и ничтожную, от французского правительства. У меня есть друзья, которые с удовольствием соблюдают этикет моего маленького «двора». И, наконец, у меня есть любовник, постоянный и заботливый компаньон. Вы, разумеется, понимаете, что я имею в виду под термином «заботливый». Речь идет о генерале Франческо Макдональде, кузене Этьена Макдональда, последнего военного министра Мюрата. Макдональды — потомки шотландских сторонников Стюартов, последовавших за королевской семьей, высланной во Францию. Ходят слухи, что после смерти Мюрата я вышла замуж за Франческо Макдональда, но это неправда. Мне достаточно одного замужества. Предпочитаю постоянного любовника властолюбивому супругу. Вы можете сказать, что женщина, которой исполнился пятьдесят один год, слишком стара для шалостей с любовником. В молодости я сама бы так подумала, ибо в юные годы считала неприличным для пожилых людей искать удовольствия в сексуальных отношениях. Как бы там ни было, я теперь придерживаюсь мнения, что темпераментная женщина — и уж, безусловно, женщина из клана Бонапартов — никогда не бывает слишком старой для этого.

Когда я оглядываюсь назад, меня охватывает странное, вовсе не такое уж неприятное, чувство, что я и остальные члены семьи, за исключением нашей матери, жили в каком-то фантастическом мире, созданном на короткий исторический срок волей бывшего императора Франции. Вот и все, что я могла рассказать о своем брате Наполеоне…

Каролина умерла в тысяча восемьсот тридцать девятом году в возрасте пятидесяти девяти лет от рака желудка, как и ее отец. Но она ошибается, указывая в повествовании, что Наполеон умер от той же самой болезни. В то время большинство придерживалось именно такого мнения. Например, «Times» тридцатого мая тысяча восемьсот тридцать девятого года писала: «Бывшая королева скончалась от той же болезни, которая явилась причиной смерти ее брата императора Наполеона, то есть от рака желудка». Наполеон, разумеется, болел раком желудка, но умер прежде, чем эта болезнь достигла роковой черты. В последние годы у него наблюдались приступы гепатита, а при вскрытии обнаружили язву желудка в тяжелой форме. Говорили также, что его отравили мышьяком. Году в тысяча девятьсот шестьдесят втором в сохранившихся волосах с головы Наполеона нашли мышьяк, однако большинство лекарств, которые ему прописывали, содержали этот препарат, и весьма вероятно, что у него выработался определенный иммунитет к мышьяку. Возможно, в смерти Наполеона нет ничего загадочного. Я лично разделяю мнение одного нынешнего историка, который утверждает, что, несмотря на все физические недомогания, Наполеон в действительности умер от отчаяния и горя.

Финансовое положение Каролины улучшилось в тысяча восемьсот тридцать восьмом году, за год до ее смерти, когда французское правительство назначило ей долгожданную пенсию. Людовик XVIII был мертв, Карл X, твердый сторонник священного права королей, отрекся от престола во время июльской революции тысяча восемьсот тридцатого года, а на троне восседал Луи-Филипп. Либерально настроенный, он считал себя королем буржуазии. Свободно, без охраны, бродя по улицам, Луи-Филипп пожимал руки прохожим и всегда носил с собой зонтик, независимо от погоды. Он весьма доброжелательно относился к Каролине, но вопрос о пенсии решал парламент. После внесения соответствующего законопроекта развернулись длительные горячие дебаты между теми, кто чтил память императора Наполеона, и теми, кто ненавидел его. Дело доходило даже до потасовок. В конце концов положительные эмоции возобладали. За законопроект проголосовало 213, против — 137 депутатов. Какой бы ничтожной ни казалась пенсия Каролине, ежегодная сумма была определена в сто тысяч франков. В том же году умер Франческо Макдональд, и Каролина взяла себе в любовники некоего господина Клаве. Можно только надеяться, что в оставшийся короткий период он доставил ей радость и дополнительный доход.

В своем повествовании Каролина оставила открытым один важный вопрос. Я имею в виду судьбу Римского короля. Дедушка, император Франц, присвоил ему титул герцога Рейхштадтского. Мальчик рос при австрийском дворе и умер от туберкулеза легких в двадцать один год. Интересно отметить, что, когда немецкие войска оккупировали Париж, Гитлер приказал перенести останки герцога Рейхштадтского из Вены в столицу Франции. Их перезахоронили в Доме инвалидов. Парижане в большинстве своем отнеслись к этому равнодушно. В городе тогда царил голод. «Нам нужно мясо, — говорили они, — а не кости».

Каролина оставила четверых детей: Ахилла, Летицию, Люсьена и Луизу; последняя не упоминается в ее повествовании. Юноши переехали в Америку, где Ахилл женился на внучатой племяннице Джорджа Вашингтона, а Люсьен — на одной богатой наследнице. В десятилетнем возрасте Люсьен получил от Наполеона титул принца Понтекорво. В тысяча восемьсот сорок восьмом году он вернулся во Францию для участия в революции и был признан в тысяча восемьсот пятьдесят втором году Наполеоном III принцем королевской крови. Девушки остались в Европе и вышли замуж за итальянских аристократов.