— Ну что, мужики, на работу не надо, так, может, по шашлычкам?

— Да ну, в прошлый раз погуляли, хватит уже. Видел, что по пузырю показывали? Хорошо, что мы под камеру не попали. Заработаем новую вспышку болезни.

— Не думал я, что ты пузырь смотришь. Там же врут всё.

— В паутине врут ещё больше.

— Хоть бы и там. Ты что, боишься коронавируса?

— Я ничего не боюсь, но не уверен, будет ли этот вирус заразен для таких, как мы. И вообще, я не хочу впустую рисковать.

— Понятненько… И ты тоже не хочешь рисковать?

— И я — тоже. Пир во время чумы, конечно, замечательно полирует нервишки, но полагаю, можно найти и другие способы времяпровождения.

— Чем же вы собираетесь заняться, мои осторожные?

— Я собираюсь поехать в деревню.

— Как? Объявлен карантин, дороги перекрыты. Развернут на полпути — и все дела.

— Вот уж это меня не пугает. Сколько раз бывало, останавливают меня, спрашивают документы, я предъявляю сложенный вчетверо носовой платок, патрульный козыряет и желает счастливого пути. Так что, как-нибудь, доеду.

— И с такими способностями в деревне прятаться? Не понимаю. Я могу гораздо меньше, а гуляю на полную катушку.

— Я не прятаться, я жить. Весной самое время травки брать, копать корешки. Они в эту пору в полную силу входят.

— Понято. Ты у нас бабка-шептунья, мракобесочка. Против коронавируса будешь средство искать?

— Попадётся против коронавируса — мимо не пройду.

— Чего искать-то? Вон в сети шумиха, мол, имбирь помогает.

— Может и помогает — индусам, парсам, ханьцам, но не русским. Что афганцу здорово, то русскому смерть. В наших краях имбирь не растёт, так что и пользы настоящей от него не будет.

— Тебе обязательно надо, чтобы травка здешней была?

— Обязательно. Где родился, там и пригодился. В любой стране от любой болезни верное лекарство есть, главное — найти. Но помогает оно только тому народу, что в этой стране издревна живёт. Для остальных это так, игрушки, дикарские суеверия. Ежели человека, да хоть бы и целый народ от родных корней оторвать, люди гинуть начинают от самой пустой ерунды. Недаром все завоеватели побеждённых старались переселить, чтобы они уже сопротивляться не могли.

— Красиво врёшь. Ври дальше.

— А ты не смейся. Посмотри на Америку; там мрут от коронавируса, что мухи. А всё почему? Корней у них настоящих нет.

— Погодь, погодь! Тут ведь что получается? Лекарство твоё волшебное только для русских подходит, а остальным — помирать?

— Отчего же только для русских? Вепсы, карелы, мордвины, коми… они все тутошние, не хуже нас лечиться будут.

— Всё равно это мало.

— Ну, уж сколько есть. А ты думаешь у басков или иных народов, которые коренные, своих травников не осталось? Пусть ищут и лечатся, я мешать не стану.

— В общем, с тобой всё понятно. А ты. Борис, неужто в самоизоляцию засядешь? Ты-то лучше всех понимаешь, что фигня весь этот карантин.

— Не скажи. Конечно, эпидемия пойдёт на убыль и без карантина, только тогда умерших будет не десятки тысяч, а миллионы. Знаем, проходили.

— А тебе, что за дело?

— Видишь ли, я живу среди людей и не могу смотреть, как они мрут.

— Так и не смотри. Вот я живу среди людей, тех, что остались здоровыми, и ни в чём себе не отказываю. Завтра устрою шикарный пикник у обочины. Жаль, что вы не придёте. Я мясо собираюсь замариновать в соке граната. Не пробовали?

— Нет.

— И я — нет. Зато завтра попробую.

— Давай, приятного аппетита.

— Слушай, а что ты булькаешь, словно тебя друзья по карантину в бучильную установку загрузили и полощут для пущей дезинфекции?

— Люблю грамотных людей. Какое ты, оказывается, слово знаешь — бучильная установка! Только в ней ничего не булькает, дезинфекция там проводится острым паром. А я лежу в ванне в горячей воде. Залез по самые ноздри и булькаю.

— И что, помогает от вируса?

— Нет, но от грязи помогает. А на шашлыки завтра не пойду, мне на работу надо. Нас с завтрашнего дня на казарменное положение переводят.

— Точно, я и забыл, что ты у нас микробиолог, будешь вакцину изобретать…

— Если бы… Нас при первой возможности перепрофилировали, заставляют разрабатывать новый тест на коронавирус. Ничего не скажешь, дело хорошее, статистику наладим, точно выверим, сколько человек от какой заразы померло. Народ по вечерам к телевизорам прилипает, каждый хочет знать, сколько именно человек от коронавируса концы отдали. А мы им самую свежую информацию — хлобысь! Только мне не интересно общественное любопытство удовлетворять.

— Ты, значит, прямиком на вакцину нацелился.

— Хорошо было бы, если бы так. Но у меня своё исследование, которое мне не хочется бросать. И я его не брошу, хотя это будет малость посложнее, чем полицию носовым платком дурить.

— Что за исследование, если не секрет?

— А ты поймёшь? В школе-то учился? Что такое вирус, знаешь?

— Да уж не глупей тебя. В школе на одни четвёрки учился. Физик, бывало, спросит что-нибудь, я стою дурак дураком. А он про себя в уме правильный ответ твердит. Я всё слышу и как попка повторяю. Ему делать нечего, ставит четыре, а то и пять. Потом спрашивает: «Что ж ты сразу не ответил?» — а я долдоню: «Думал над ответом…» Так меня и считали тугодумом. А мне что? Хоть горшком назови.

— Уговорил, назову. Но сначала, мил горшок, ответь: что такое вирус? И не старайся подслушать мои мысли — не получится.

— Ну, чего? Это такой микроб. Его сейчас всюду рисуют. Вроде махонького ёжика, ужасно колючего. Потому от него и болезнь, что он колючий.

— Что же, вполне на уровне пятнадцатого века. Именно тогда считали, что прилипчивость заразных болезней объясняется наличием контагия — мельчайших существ, которые проникают в организм больного и терзают его своими острыми частями.

— А что, вполне разумно.

— Ага. Только вирус это не существо, а вещество. Это одна молекула рибонуклеиновой кислоты, упакованная в белковую оболочку. Эта глобула прилипает к мембране клетки, белковая оболочка отделяется, а молекула РНК проникает в клетку. Понимаешь? Одна молекула!

— Понимаю. У нас у химички прозвище было — Молекула.

— Вашей химичке в чужой клетке делать нечего, там своя рибонуклеиновая кислота есть, которая всем в клетке управляет. Но пришлая РНК немедленно захватывает власть, клетка начинает синтезировать чужую РНК и чужие белки. Разумеется, он быстро погибает, нельзя же вечно работать на дядю, а себе не оставлять ничего. Когда она погибнет, из неё выходят десятки новых вирусов, каждый в своей белковой шубе. И они набрасываются на те клетки, что ещё здоровы.

— Вот сволочи! И как их ущучить, чтобы не лезли, куда не просят?

— Вот этим вся медицина и занимается. Кроме, конечно, нашего друга, ищущего панацею где-нибудь во саду ли в огороде.

— Так ты объявил бы, мол, нечего глупостями заниматься: сейчас я вам классную вакцину предоставлю.

— Объявить не трудно, а представить сложней. Есть у меня одна мыслишка, вот и хочу её проверить, вместо того, чтобы придумывать новый тест.

— Мыслишка, которая весь мир от эпидемии избавить может. Маленькая такая мыслишка…

— Я даже догадываюсь, в чём она состоит. Взять машинку для стрижки овец и состричь вирусу рожки, чтобы он стал лысым ёжиком и не мог колоться.

— А вы не смейтесь. Всё почти так и есть. Должен найтись очень специфический фермент, который станет действовать только на белковую оболочку, а внутрь клетки вовсе проникать не будет. Ведь если он начнёт действовать на РНК, то весь организм расшатает. Такое лечение горше болезни получится. Лекарство не должно проникать в клетку, это принципиальный момент. Искомый фермент должен фиксироваться на белковой оболочке в области активных центров, которые задействованы, когда вирус проникает в клетку. Результат может быть двояким: либо вирус просто не сможет проникнуть в клетку и вызвать заболевание, либо, что желательней, произойдёт сброс оболочки и частичный её лизис. Молекула РНК, оказавшись вне клетки без защиты, немедленно денатурируется. Ну как, тебе всё понятно?

— Разумеется. Денатуратом хочешь больных отпаивать. Только не надо спрашивать, что такое лизис.

— В таком случае, спрошу: а ты чем собираешься заниматься во время внепланового отпуска?

— Я не врач и не травник, чем я могу заняться? Я больше по шашлычкам специалист. С вами было бы прикольней, но не хотите — как хотите. Найду компанию каких-нибудь безбашенных дурачков. От полицейских патрулей я их прикрою, вот и повеселимся с оттягом.

— От коронавируса они тебя прикроют?

— Ой, оставьте, это всё агитация и пропаганда.

— Тогда всем нам удачи. Я еду далеко, вас мне не будет слышно.

— Так и нам друг друга не особо слыхать. Когда на связи всего два человека, связь неразборчива. Так что отдохнём друг от дружки; и до сослышания.

Услышал бы эту беседу облечённый властью товарищ, которому по должности положено интересоваться чужими беседами, то решил бы, что подключился к аудиоконференции, которую проводят в реальном времени три человека. Одно беда, голоса полностью лишены индивидуальных особенностей. Кто что говорит, можно догадаться лишь по смыслу сказанного, по контексту. Но, к огорчению товарища майора, такие разговоры не прослушиваются, ибо беседующие не произнесли ни звука и, вообще, каждый был у себя дома и занимался своими делами.

Один отмокал в ванне, другой готовил свиную вырезку для завтрашних шашлыков, а третий, вроде бы собирался в дальнюю поездку. Или уезжать собирался тот, что в ванне лежал? Хотя, зачем ему? — в деревне банька есть.

Вся беседа происходила между тремя телепатами, в отношении которых компетентные органы проявляли полную некомпетентность.

Когда-то трое встретились и, разобрав, что каждый из них не просто думает в своём режиме, но и слышит чужие мысли, то, хотя были эти люди очень разными, но разойтись уже не могли; не позволяла обретённая роскошь живого общения. Как умудряются общаться те, для кого открыта только мысль изречённая, оставалось для всех троих загадкой.

Борис, учёный биолог, вообще не склонный к чтению лекций, проводил непрерывный ликбез с недоучкой Николаем, хотя и знал, что тот немедленно забудет всё, что ему вколачивали в голову. Травник Виктор, торговавший различными сборами собственного изобретения, с готовностью посещал пикники, до которых был охоч Колька, воспринимавший природу исключительно потребительски.

А с кем ещё можно не только слушать, но и говорить самому?

Однако, болтовня болтовнёй, а свои дела никто не отменял.

Начиная с ранней весны и до первого снега. Виктор проводил в глухой новгородской деревеньке. Чужие мысли здесь не имели смысла подслушивать, размышления одиноких старух мало чем отличались от крика кукушки или планов скрывающейся в кустах лисицы. Зато, оказавшись в полном одиночестве в лесу или на болоте, Виктор слышал не только бессловесные чувства ёжика или нетерпеливые желания енотовидной собаки, но и то, как растёт гриб, как наливается соком медвежья дудка, и как копит здоровье корень валерианы. Всякая травка шептала ему, как именно и в какой сбор она годится.

Но сейчас надо было сыскать не абы что, а то единственное лекарство, что будет противостоять явившейся из-за моря болезни. И Виктор нашёл искомое, тем более что не особо оно и пряталось. Несколько дней он копал корни, измельчал их в меленке, отжимал сок и замешивал жгучую смесь на собранном ещё осенью меду.

Испытывать лекарство было не на ком, коронавирус не добрался до новгородской глубинки, и Виктор, взяв сумку, в которой бренчали закрученные баночки со снадобьем, отправился сквозь кордоны в страдающий город.

Дома первым делом попытался докричаться до друзей телепатов, но ответа не получил, лишь брехливая собачонка со второго этажа затявкала, пытаясь вступить в беседу.

Виктор стащил резиновые сапоги и ватник, переоделся в городское и, захватив пяток заветных баночек, поехал к институту, где Борис чахнул над чашками Петри или иной посудой микробиолога. По дороге не отпускало дурацкое предчувствие, что и здесь Борис не ответит. Может, уехал куда, а может… об иной даже думать не хотелось, но ведь игры с коронавирусом, даже научные, даром не проходят. Однако обошлось, Борис откликнулся почти сразу.

— Ты смотри, кого слышу!

— Ты смотри, кого слышу!

— Ну, привет!

— Привет, привет! Большой привет!

Всё-таки, медики, даже самые воспитанные, остаются ужасными циниками.

— Не знаешь, Николаша куда пропал? Что-то я его не слышу.

— С Николаешей худо. Доигрался. Последний раз я его слышал, так он сказал, что подцепил коронавирус, и его увозят в больницу.

— Какую?

— Вот этого — не знаю. Может он без памяти лежит, может ещё чего, но я его тоже не слышу.

— Давай-ка выползай из своей конторы, надо бы в реале поговорить.

— Не так сразу. Сначала мне надо дезинфекцию пройти, защитный комбинезон снять… Полчаса это займёт, как минимум.

— Я разве против? Мне не к спеху. Я подожду.

— Отлично. Я пока готовлюсь, а ты расскажи, удалось ли тебе отыскать твою микстуру.

— Скажешь тоже — микстуру. У меня приправа, да такая!.. Хвалёный имбирь нервно курит в сторонке. Сейчас выйдешь — дам попробовать, у меня с собой есть немного. А ты обещанную панацею разработал?

— Панацеи не бывает, ты это знаешь лучше всех.

— Да уж как-нибудь. И всё же, даром что ли, ты всё лето в защитном комбинезоне загорал?

— Есть кое-что. Одно беда, мой препарат предупреждает от заражения здоровых людей. А если вирус уже угнездился, то не взыщи. Заболел, так заболел.

— Да, непруха. У меня то же самое.

Борис появился в проходной. Вообще вход в институт был закрыт, как и во все учреждения, работающие с новым вирусом, но для такого случая охрана сняла запор.

Друзья уселись на скамеечку, медленно готовясь перейти от телепатической беседы к простому человеческому общению. Ни обниматься, ни пожимать руки при встрече, они не стали, эпидемия быстро отучила людей от подобных привычек. Но и масок на лицах не было, ни у Виктора, ни у Бориса.

Полицейский патруль остановился было около нарушителей, но споткнувшись о кроткий взгляд Виктора, отправился дальше.

— Давай, показывай свою приправу, — вслух сказал Борис.

Виктор вытащил из сумки небольшую баночку, в каких обычно горчицу продают, открыл её, звонко щёлкнув крышкой.

— На вот, на пробу. Да ты пальцем не лезь, у меня ложка чайная есть.

Борис подцепил ложечкой немного снадобья, храбро отправил в рот.

— А что, вкусно… — начал было он, но тут же заперхал и замахал рукой, пытаясь остудить ошпаренный язык. — Злодей! Чем ты меня обкормил?

— Ага! Проняло? Это тебя не имбирь и не васаби какой-нибудь.

— И что у тебя за зелье адское?

— Это наш святоотеческий хрен. Сам копал за огородами. Опять же, машинка у меня есть, вроде мельнички. Вдобавок к хрену — корешок лапчатки прямостоячей, а попросту — калгана. Его обычно на водке настаивают, а то корни калгана вяжут сильно. А я их на той же мельинчке измельчил и в хрен замешал. Мёду добавил, чтобы густота была добрая. Мёд ты разве не почуял?

— Смерть я свою почуял.

— Там ещё есть сок подснежной клюквы. Сок можно было и осенней клюквы брать, но дело было весной, так я взял подснежную.

— И как твоё адское зелье пользовать?

— Попросту. Приправа к Колькиным шашлычкам. Не кетчуп импортный брать, а родной хрен. К курочке можно, к котлетам, к чему угодно. Чайную ложку в день в течение двух недель, потом две недели отдыха, чтобы желудок не попортить, и заново две недели приправу брать, хоть бы и к макаронам. Любой вирус, коронованный или нет, тебя за семь вёрст обходить станет.

— По-моему, это зелье за одну неделю в желудке язву прожжёт.

— Не так сразу. Лапчатка там для чего? Самое пользительное растение против гастрита и язвы.

— Ладно, уговорил. Буду вместо горчицы твой хрен потреблять. А как ты других заставишь это месиво есть?

— Запатентую под названием: «Приправа русская». Трудностей не будет, там все ингредиенты съедобные. Ни волчьего лыка, ни вороньего глаза нет. Потом под видом сплетни пущу истинную правду, что, мол, помогает моя приправа от заражения коронавирусом. А что она от любого вируса помогает, не так и важно. Тут главное, найти нужное количество лапчатки. Это хреном все поля заросли, а лапчатка травка деликатная.

— Что же, бизнес-план у тебя готов. У меня не так. Фермент выделен, на мышах всё отработано, на себе проверил, а дальше — скала. Называется: «Государственный реестр лекарственных средств». Люди мрут, а они даже до испытаний препарат не допускают.

— Ладно, разберёмся. А пока надо Кольку искать.

Оба замолчали, и были бы рядом случайные нарушители режима, подивились бы напряжённым позам и застывшим лицам сидящих.

— Кажется, слышу, — наконец произнёс Борис. — Он не отвечает, но вроде бы, где-то его отзвук есть.

— Едем?

— Минуту… Я только комбинезоны возьму и маски.

— Зачем? Мы же с тобой оба защищены каждый на свой лад.

— А остальные люди? Начнём растаскивать заразу по городу…

— Ну, прости дурака. Не подумал. Привык, что ближайшая соседка в полукилометре живёт.

Телепаты переоделись прямо на улице и автомобильчик, привыкший к сельским просёлкам, шустро покатил по пустынным улицам. Патрульные, видя в салоне две белые фигуры, не пытались их останавливать.

— А всё-таки, — молча, сквозь маску произнёс Борис, — тех, кто занят делом, коронавирус поражает меньше.

Внятного ответа не последовало, лишь что-то вроде печального вздоха.

В больницу, одну из тех, куда свозили тяжёлых пациентов, самодеятельные целители проникли без проблем. Достаточно было преодолеть приёмный покой, а дальше на каждом углу имелись указатели. Двигались быстро, ориентируясь на слабый сигнал Николая и вслух не произнося ни слова.

— Заметь, тут повсюду камеры видеонаблюдения. В комбинезонах мы практически невидимы, на нас никто не обращает внимания, а будь мы в цивильном, уже давно объявили бы тревогу.

Нужную палату нашли легко, а Николая определили по чуть заметному телепатическому сигналу. Колька был без сознания и никак не отреагировал на появление друзей.

Целители склонились надлежащим.

— Тут я ничем не помогу. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились. А как ты?

— Что я? Могу сделать инъекцию препарата, но вряд ли это сильно поможет. Основная масса вируса давно внутри клеток, куда фермент не попадёт. Правда, больной организм непрерывно генерирует новые вирусы, которые будут уничтожаться. Возможно, Николаю станет чуть полегче, но вряд ли. Сам видишь, иммунитет у него на нуле.

— Не видеть надо, а делать. Давай, коли, хуже не будет. Сколько у тебя доз с собой?

— Ещё четыре.

— Выбираем четверых самых тяжёлых больных и колем. Тебе будет статистика, а им, какая-никакая помощь.

— У них уже не столько вирусная интоксикация, сколько двусторонняя пневмония и отёк лёгких.

Борис склонился со шприцем над бесчувственным Колькой.

— Если выживет, надеюсь, впредь умнее будет.

— Вряд ли. В тридцать лет ума нет — и не будет. А нам с тобой пора делать ноги, пока нас с поличным не загребли.

Уходили по всем правилам, опрыскавшись дезинфицирующим раствором и бросив одноразовые комбинезоны на утилизацию. Нацепили на лица свежие маски, не для защиты, а больше для маскировки и, никем не остановленные, покинули госпиталь.

— Куда теперь?

— Всё равно. Захотят найти — так найдут. Это врачи и медсёстры нас не видели, а камеры наблюдения различили отлично. Разве что ответственные товарищи не захотят скандала и обвинений в плохой охране объекта. В общем, как говорят французы: «Кто выживет, тот увидит».

— А я вот о чём думаю. Когда ты делал уколы трудным больным, я обратил внимание на такой факт. Ведь никакой пандемии на самом деле нет. Есть эпизоотия. Понимаешь?

— Постой. Эпизоотия — распространение заразной болезни среди животных, а не среди людей!

— Вот именно. И когда люди начинают вести себя подобно животным, среди них тоже начинается эпизоотия. В моих краях, в деревне водится масса кротов. Звери тупые до невозможности. В курице больше соображения.

— Ты и куриные мысли разбираешь?

— А как же, без этого нельзя. Так вот, крот самый глупый из всех. Но очень деятельный. Непрерывно шебуршит, роет, ходы прокладывает. Врагов у него нет, норы глубокие, никто не достанет, вкусных червяков в земле полно, вот и размножаются кроты сверх всякой меры. И тогда, уж не знаю, от скученности или от жирной жизни, начинается эпизоотия. Кроты сбиваются под землёй в кучи и помирают. Люди, живущие наверху, об этом не знают, а я-то чувствую. Лежат, дышат всё реже, подёргиваются, а потом затихают. То же самое я видел только что в реанимации. Только кислорода кротам никто не даёт. А так — разницы нет. Размножилось у нас народу больше, чем Земля вынести может. Наследственность в хлам испоганили. Прежде люди с врождённым пороком сердца или диабетом первого типа умирали во младенчестве, а теперь выживают и передают испорченные гены своим детям. Гиполактозия, от которой помирали полвека назад, теперь даже не считается патологией — это норма! Природа такого не может стерпеть, и вот, появляется эпизоотия, которая должна привести популяцию к норме. Это не пандемия, умирают далеко не все. Но в первую очередь должны вымереть старики, они всё равно бесполезны в репродуктивном плане, а иного природа не понимает. На тот свет отправятся носители хронических болезней, все, кого мы так старательно выхаживаем. И, когда с точки зрения природы, генофонд человека очистится, а количество людей придёт к норме, эпизоотия прекратится сама собой, как это бывает с кротами.

— Тебе не кажется, что от этих рассуждений попахивает Адольфом?

— Разумеется, попахивает, я бы даже сказал — смердит. Так и будет, если считать людей животными. Но мы должны понимать, с чем встретились. Заметь, ни ты, ни я не сидим, сложа руки. Ты ищешь свои тинктуры, я собираю травки. Кто-то объявляет карантин и пытается следить за его исполнением. Мы заняты безнадёжным делом: боремся против закона природы. Я ты, он, она продолжаем работать. Зато они устраивают пикнички, а потом обижаются, почему судьба прихлопнула именно их, таких чудесненьких. Придушила словно крота в тёмной норе. Да потому, что мы все должны делать что-то отличающее нас от кротов. Только тогда эпизоотия не коснётся людей.