© Chandler Baker, 2019. This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency.

До того памятного дня наши жизни катились своим чередом, словно тележки на «американских горках», прижатые к рельсам и направляемые силами, которые мы, несмотря на обилие разных академических степеней, не в состоянии были постичь. Мы неслись вперед с ощущением контролируемого хаоса…

Мы были знатоками сухого шампанского. Потребовалось четыре дня, чтобы просмотреть все серии «Холостяка» на нашем видеопроигрывателе. Когда мы засыпали, на бедрах еще ощущалось тепло от ноутбуков. Мы делали двухчасовые перерывы, чтобы почитать на ночь сказки своим малышам, и старались не подсчитывать общее количество часов, потраченных на работе и дома, в качестве мам и домохозяек. Нам было трудно понять, что все-таки идет на первом месте, а что на втором. Мы были сверхквалифицированны и недостаточно загружены, мы были властными и считали, что всегда и во всем правы. У нас были крепкие рукопожатия и кругленькие балансы на кредитных картах. Мы вечно забывали свои ланчи на стойках в кухне.

И так каждый день. Одно и то же. Одно и то же. Пока все разом не изменилось. В то утро, когда внезапно умер наш генеральный директор, мы вдруг подняли головы и поняли, что у тележки, которая катится по «американским горкам», сломалось колесо и нас вот-вот выбросит с рельсов…

Арди Вальдес – такая терпеливая, настоящий стоик, которая, к слову, всегда носила практичную и очень качественную итальянскую обувь, – первой почуяла надвигающуюся катастрофу. Узнав новости, она решила подстраховаться.

– Грейс? – Остановившись в коридоре, постучала по гладкой двери с прикрепленным на ней сувенирным магнитом в форме коровы. – Грейс, это я, Арди. Можно войти?

Она ждала, прислушиваясь, пока за дверью не послышались шаги. Щелкнул замок.

Арди нырнула в небольшую комнату и заперла за собой дверь. Грейс уже устроилась на кожаном диване; ее шелковая блузка нелепо прикрывала два закрепленных на груди пластмассовых конуса.

Арди быстро осмотрела комнату. Мини-холодильник. Потрепанный диван – на нем сейчас сидела Грейс. Маленький телевизор, на экране – знакомый эпизод из сериала «Элен». Снаружи слышались чьи-то голоса, торопливые шаги, гул копировальной техники. Арди нахмурилась, одобрительно кивнув.

– Здесь у тебя собственное маленькое убежище.

Грейс протянула руку к кнопке молокоотсоса, и раздалось методичное механическое жужжание.

– Или скорее моя собственная небольшая могила, – пошутила она.

Ее мрачный юмор почти всегда заставал Арди врасплох. Чисто внешне Грейс казалась довольно бесхитростной. У нее были начесанные осветленные волосы, она являлась активным членом клуба выпускников «ТриДельта» и исправно посещала пресвитерианскую церковь вместе со своим высоким темноволосым мужем, Лайамом, большим любителем рубашек в клетку. Они были включены в особый список приглашенных на открытие Президентской библиотеки имени Джорджа Буша-младшего и считались «сочувствующими консерваторами». Для Арди такое означало, что, по их мнению, гомики вполне могут вступать в браки. При этом сами они предпочитали платить как можно меньше налогов. Кроме того, у них имелся как минимум один пистолет, который хранился в сейфе. Этот железный ящик покоился на полке для одежды в гардеробной у Грейс, и то, что она, несмотря на все вышеперечисленное, вызывала у Арди симпатию, говорило о многом…

– А сколько вообще едят младенцы? Я все сцеживаю и сцеживаю… Арди, черт побери, ты только взгляни на меня! Я ведь целый день торчу перед теликом и смотрю «Элен»!

Обычно Грейс никогда не ругалась.

Арди помнила, как долго тянулись дни, когда ее собственный сын, Майкл, спал всего по несколько часов в сутки. Все ее тело казалось непривычно тяжелым и… несвежим, словно покрывалось тонким слоем грязи. В общем, это почти как нечищеные зубы…

Она порылась в своей большой сумке и вытащила две запотевших жестяных банки «Ла-Круа». Вручив одну Грейс, опустилась на пол перед диваном. Арди иногда позволяла себе такие вещи. Например, сесть на пол на работе. А все потому – и она первая это признала, – что перестала жить по правилам. По сути, еще несколько лет назад. Она спала лишний час, вместо того чтобы потратить его на укладку волос и макияж. Она почти никогда не ходила по магазинам. Она не потратила ни минуты своего драгоценного времени на пилатес. С ее стороны это, пожалуй, был самый прорывный шаг к обретению большей личной свободы…

Она бросила мимолетный взгляд на телефон. Никаких звонков или сообщений.

– В общем, так, – сказала Арди, – Бэнкоул умер. Все произошло сегодня утром у него дома, когда босс собирался на работу.

Грустную новость она произнесла довольно равнодушно. Собственно, по-другому Арди и не умела. И всегда это звучало очень незатейливо: «У моей мамы рак» или «Мы с Тони разводимся».

– Что?! Как? – Грейс бессильно опустила трубки, которые пыталась повторно вставить в пластиковые воронки, торчащие из-под лифчика.

– У него случился сердечный приступ. Жена обнаружила его в ванной, – сказала Арди, уперев локти в колени и уставившись на Грейс. – Только что узнала.

С генеральным директором компании, Десмондом Бэнкоулом, Арди виделась лишь однажды, в лифте. Они просто пожали друг другу руки. Ранее босс высказался за то, чтобы познакомиться с каждым, кто работал в компании, вплоть до уборщиц. У него были очень белые и ровные зубы. Ростом он оказался несколько ниже, чем она думала. Кисти рук, выглядывавшие из-под рукавов пиджака, напоминали птичьи лапки.

– Между прочим, я скрываюсь, – заявила Арди и, прежде чем Грейс успела спросить, продолжила: – От Эймса. Тот все спрашивает, куда подевалась Слоун. Я ответила, что она, вероятно, ушла на обед. А он, мол, что никуда ее не отпускал. Я подчеркнула, что она – первый вице-президент Североамериканского юридического департамента, и ей не требуется особое разрешение, чтобы пойти пообедать и…

– Так ему и сказала? – Грейс выпрямилась. Слоун была их подругой, но заодно – чисто технически – еще и начальницей. А Эймс был ее боссом.

– Ну, конечно, нет! Спятила, что ли?

– Ох, – выдохнула Грейс, заморгав, и принялась крутить маленький бриллиантовый крестик на своем ожерелье. Моторчик молокоотсоса продолжал гудеть.

– Так что здесь я скрываюсь, как подлый трус, – продолжала Арди. – Жду, когда перезвонит Слоун.

Как правило, крутым боссам вроде Эймса наплевать на таких, как Арди. Он терпеть не мог слушать тех, на кого ему не нравилось даже смотреть. Когда он спросил, где Слоун, его глаза бегали по сторонам, и взгляд ни на мгновение не задержался на Арди. Потом Эймс тут же ушел, как только решил, что и так уделил сотруднице достаточно внимания. Об этом эпизоде она Грейс не рассказала…

Арди съежилась. В такой комнатушке не замечать грудь подруги было просто невозможно.

– Он высасывает их у тебя так, что они похожи на торпеды. Не больно?

Майкла они с мужем усыновили почти четыре года назад. Так был положен счастливый конец долгим годам борьбы с бесплодием. Сама Арди никогда не кормила грудью, но всегда воображала безмятежного младенца, нежно прижавшегося к ее груди. И еще широкий шарф ручной работы – на тот случай, если кто-нибудь чересчур стеснялся. Но не такие мытарства, которые ей теперь приходилось воочию наблюдать на примере подруги.

– Не так, как рот Эммы Кейт, если честно… Говорили, что кормление грудью – процесс безболезненный. И что в целом это просто замечательная штука. Ну, вот взять бы да протащить их соски по асфальту и посмотреть, так ли это безболезненно и замечательно.

– Господи, ведь изобрели же умные зубные щетки, – сказала Арди. – Мой робот-пылесос может отыскать базу, встать на подзарядку и вообще лечь спать. Но мы почему-то не в состоянии придумать устройство, которое отсасывало бы молоко получше, чем дрянь, которой пользуешься ты…

Эта штука явно гипнотизировала ее.

– Изобретают такие штуки обычно мужики, – заметила Грейс, приподняв брови. – А у мужиков есть зубы… и полы.

Арди сделала длинный глоток газировки с привкусом грейпфрута, а в этот момент на телеэкране Эллен Дедженерес приветствовала молодого человека на сцене. Скорее даже подростка. И Арди понятия не имела, кто это такой. Она снова активировала экран своего мобильника: ничего нового.

– У меня вдруг мелькнула страшная мысль, – проговорила она. – Следующим генеральным директором может стать именно Эймс.

– Нет! Хотя… Ты думаешь?..

– Ну, да, он и выглядит как генеральный директор. Высокого роста. Людям нравятся высокие… – Арди сжимала и разжимала кулак, разминая онемевшее запястье. – Говорю же тебе, – энергично повторила она. – Этот сукин сын вполне может управлять компанией! Только вот что будет с нами?

Это были не просто слухи о появлении в фирме молодого специалиста. Или о том, что произошло два года назад с его помощником на гольф-турнире Байрона Нельсона, после чего все гадали, кто будет уволен. Однако ясно было одно: уж точно не Эймс. И дело даже не в идее о том, что корпоративная культура начинается наверху и с рулящим Эймсом в компании откроется сезон охоты…

Дело в том, что Эймс Гарретт ненавидел Арди.

– Не знаю, – проговорила Грейс. – Ко мне он всегда относился хорошо.

Арди решила на время оставить проблему. Грейс была на несколько лет младше Арди и Слоун, и до сих пор придерживалась мнения о том, что кто-то может считаться «хорошим человеком», несмотря на свои поступки. Как будто именно поступки не являются самым надежным индикатором. И, кроме того, Арди видела Эймса Гарретта в действии…

Но все-таки были такие вещи, которые не обсуждались даже среди друзей, – религия, деньги и, возможно, Эймс.

Грейс нажала на кнопку молокоотсоса, чтобы увеличить интенсивность. Одна из трубок выскочила и упала на пол. На юбку Грейс пролилось несколько белых капелек. Она закрыла глаза и откинула голову назад, раздувая ноздри. Когда же открыла их снова, ее глаза блеснули. Потерев нос, она спокойно взяла выскочившую трубку. Пытаясь вставить ее на место, дважды промахивалась. Третья попытка увенчалась успехом. Грейс немного расслабилась.

– То, что случилось с Бэнкоулом, просто ужасно. – Она бросила тусклый взгляд на экран телевизора. – Видимо, это неправильно, что мы не можем еще сильнее расстроиться?..

Арди не ответила, потому что Грейс и в самом деле выглядела довольно грустной.

Она снова взглянула на свой телефон. Зарядка заканчивалась: осталась всего одна полоска.

Где же, черт побери, Слоун?..

Слоун уставилась в потолок кабины, мысленно подгоняя лифт. На пятнадцатом этаже двери раскрылись, и она выскочила из него, словно угорелая.

– Все собрались в конференц-зале, – сообщила ее секретарь, Беатрис, не отрывая от уха телефонную трубку.

– Знаю, – на ходу бросила Слоун, устремляясь по коридору. – Меня уже надули по-королевски.

К сведению, пару часов назад все было прекрасно. Вместе с мужем и десятилетней дочерью они сидели у директора ее школы. Слоун предусмотрительно засунула свой телефон в сумочку, потому что считалась хорошей матерью, а в данном случае нужно было вдобавок произвести впечатление сосредоточенной собеседницы. Или это было частью той роли, которую она готова была сыграть перед директором Кларком, так или иначе.

А теперь на тебе!

Вытащив мобильник, Слоун просмотрела итоги совещания и тут же обнаружила на экране мобильника новые сообщения от Арди:

У нее даже не было времени попрощаться с мужем…

Наконец Слоун оказалась у Северного конференц-зала. Сердце колотилось так, словно ее вот-вот хватит удар. А ведь сердечный приступ – это для женщин старше сорока угроза номер один! Она где-то слышала об этом. Возможно, на дневном ток-шоу «Взгляд»?.. Слоун потянула за ручку, чтобы войти.

За столом сидели семь высокопоставленных адвокатов – уровня директора или выше. Эймс – главный юрисконсульт. Кунал – из отдела связей, Марк – из службы занятости, Арди – советник по налогам, Филип – советник по рискам, Джо – по судебным спорам. И Грейс – директор по вопросам соблюдения правовых норм. И еще одна женщина помладше с каштановой стрижкой, как у феи, и белоснежными щеками. Ее Слоун никогда раньше не встречала.

Все присутствующие повернулись к ней.

– Простите за опоздание.

Слоун села на пустующее место возле Эймса. Женщина со стрижкой вежливо улыбнулась.

Эймс оторвал взгляд от стопки бумаг. Через его густую шевелюру пролегала неровная полоска седины. Сами волосы были кофейного цвета, за исключением посеребренных сединой корней над ушами.

– Где вы были?

– Я была… – Слоун замолчала на долю секунды, прикидывая, как лучше закончить фразу. (Мы все так делали. Шла ли речь о свидании или о работе в офисе, мы хорошо осознавали, каково это – сделать вид, что у тебя нет детей. Мужчина мог сказать, что брал отгул, чтобы пойти порыбачить с сыном; ну а мать слишком долгий обед объясняла тем, что ей пришлось срочно отвести ребенка к врачу. В общем, при неважном раскладе дети превращали своих отцов в героев, а матерей – в менее значимых сотрудников.) – Я выходила ненадолго. – Она откашлялась.

– Без сотового телефона? – Эймс послюнил кончик пальца, чтобы легче было перелистывать страницы. Все сидящие за столом неловко заерзали.

– Не расслышала звонок, – ответила Слоун. – Наверное, оказалась в зоне плохого приема.

Не слишком хорошее оправдание…

Эймс с шумом распаковал пачку конфет «Хот Темейлс», сунув одну из подушечек себе в рот.

Грейс уставилась на него, отчаянно борясь с желанием поймать взгляды всех семи человек, находящихся вместе с ней в конференц-зале.

Потом Эймс подмигнул. Причем, как всегда, только левым глазом. И тонкие морщинки вокруг глаз тут же веером расползлись к вискам. Он был одним из немногих знакомых ей мужчин, который подмигивал не просто так и достиг в этом деле определенного совершенства. На этот раз это значило, что «у нас все хорошо», а заодно и «я здесь главный».

– Слоун Гловер… и все остальные, – проговорил он, будто представлял на сцене комика. Слоун ощетинилась, хотя ее лицо осталось спокойным. Работа с Эймсом была похожа на ситуацию, когда сидишь рядом с человеком, который постоянно пинает вас ногой под столом. – Как хорошо, что мы можем наконец начать. Так начнем же.

Последовали неуклюжие кивки. Сидящий рядом с ней Филип молча вытащил блокнот с ручкой и положил перед Слоун. Та прижала руку к груди, где-то между ребер, и тихо выдохнула. «Спасибо», – произнесла она одними губами. Филип, у которого был вечно помятый галстук, лишь пожал плечами. Эх, если б все мужики в конторе вели себя, как он…

– Предполагаю, что к настоящему времени все уже слышали о прискорбной кончине нашего генерального директора Десмонда Бэнкоула, – начал Эймс. – В ближайшие дни объявят о поминках. Уверен, что могу с большой долей уверенности рассчитывать на то, что многие из вас придут на похороны.

Когда Эймс рассказывал о достижениях Бэнкоула, Слоун торопливо записывала тезисы, которые формулировала по пути в офис.

Эймс резанул по ней недовольным взглядом.

Она положила ручку.

– Попытаемся правильно понять друг друга. – Он сложил руки. – Я бы хотел, чтобы мы с помощью Грейс обсудили юридические обязательства, которые несет компания «Трувив» как акционерное общество. Итак?..

Грейс выпрямилась. Слоун часто задавалась вопросом, претерпевает ли ее лицо тот же процесс трансформации, когда ей приходится строить из себя авторитетного специалиста по поводу того или иного обсуждаемого предмета. В двадцать с небольшим, наверное, так и было. Затем Слоун уже явственно чувствовала, как напускает на себя маску уверенности, понизив голос, удалив из речи все пристрастия и предпочтения и напоминая себе, что, да, она вполне компетентна. Что касается Грейс, то та вздергивала подбородок и расправляла плечи. Слоун – как и большинство из нас – редко замечала в коллегах-мужчинах эти малозаметные признаки самоуверенности. Может, потому, что их и вовсе не было? Или мы были не слишком настроены их увидеть?

– Конечно, – сказала Грейс и принялась обсуждать последние решения Комиссии по ценным бумагам, формы 8К, вопросы обновления корпоративного веб-сайта. – При нынешнем неожиданном отсутствии генерального директора, – объяснила она, – ключевую роль играет прозрачность. Я разошлю меморандум, который поможет все упростить.

– Кроме того, мы работаем над совместным заявлением. – Для убедительности Кунал указательным пальцем постучал по столу. – По возможности, на любые звонки прессы отвечайте так: мы весьма опечалены утратой Десмонда как в личном, так и в профессиональном плане. – Его широкие карие глаза поочередно задержались на каждом из присутствующих. – И ни в коем случае, чем бы ни занимались, не отвечайте словами: «Без комментариев». Акционеры терпеть не могут эту фразу. Понятно? Мы постараемся получить заявление завтра к утру. Как считаете, Слоун, сможем?

Слоун откинулась на спинку стула.

– Наверное, да, – решительно проговорила она. Уклонение от прямого ответа могло сойти с рук лишь мужчинам. Это производило впечатление задумчивости. Если Слоун начнет болтать попусту, то это прозвучит так, будто она не знает, что делает. – Мы должны утвердить новый кадровый план и рассмотреть недавние примеры компаний, которые особенно успешно пережили смерть или болезнь генерального директора. Парочку таких примеров фирм я уже вспомнила, напри…

– На самом деле, – перебил ее Эймс, – мне кажется, мы должны взять пример с «Макдоналдса». У них была аналогичная ситуация. За два года умерли два генеральных директора, первый из них – внезапно. Да, и еще «Имейшен». Вот с этих примеров я и начал бы, Кунал.

Слоун с трудом погасила в себе вспышку разочарования. К этому моменту она уже использовала весь ассортимент потенциальных реакций. Ее «фаворитом» было вежливое: «Интересно; это очень созвучно тому, что я только что сказала». Причем произнесенное с превосходным южным акцентом. Но сейчас она просто ответила:

– Превосходная мысль, Эймс.

Тот удовлетворенно потер ладони.

– Ну, ладно, тогда ждем развития событий. Если я понадоблюсь, то дверь моего кабинета всегда для вас открыта.

Все поднялись из-за стола. Слоун щелкнула шариковой ручкой. На подушечке ее правого среднего пальца остались пятна от чернил. Арди и Грейс, сидевшие напротив, обошли комнату и направились к выходу.

– Прости, – наклонившись, прошептала Арди и покачала головой.

Грейс сжала губы и, поймав руку Слоун, легонько сжала ее. Та заметила влажное пятно на шелковой блузке Грейс и сразу же поняла, что его никак не отстирать и не вывести. При кормлении грудью бессмысленно надевать что-либо из шелка. Ей следовало сказать ей об этом раньше.

– Кэтрин! – Эймс поднял вверх палец, обращаясь к новенькой, которая задержалась, в то время как все остальные уже направились к выходу. – Секундочку. Мне просто нужно достать из ящика стола проект объявления для Слоун. – Он посмотрел на Слоун. – Вы не против заглянуть по пути в мой кабинет?

Они вышли в узкий коридор. Эймс шел впереди, а Слоун следовала в двух шагах позади. На самом деле дверь кабинета Эймса вовсе не была, как он только что заявил, всегда открыта. Ни в буквальном, ни в фигуральном смысле…

Он открыл дверь в свой кабинет, и они вместе вошли внутрь «Святилища» – фотогалереи со снимками, на которых Эймс в разное время позировал с известными спортсменами. «Трувив инкорпорейтед» представляла собой ведущий в мире бренд спортивной одежды и спонсировала ведущих спортсменов страны. На одном из снимков Эймс играл в гольф с самим Тайгером Вудсом. Вот он сидит рядом с травмированным Кевином Дюрантом. А вот – надо же! – еще одна фотография, на которой он перебрасывается мячом с Джастином Верландером и его женой, Кейт Аптон. Эймс наверняка понимал, что мужчины и женщины, увековеченные на его стене, могли считаться его друзьями лишь потому, что значительную часть их доходов от рекламы оплачивала компания «Трувив». Но ему было все равно. Так или иначе, Слоун считала «Святилище» социально полуприемлемым эквивалентом дикпика.

– Итак, – сказал Эймс, повернувшись и прислонившись к столу.

Он был человеком среднего возраста, носил темно-серый костюм и умел выглядеть лучше своих лет. По крайней мере этот факт Слоун считала объективным, хотя ей по-прежнему с трудом удавалось считать его привлекательным. Просто это превратилось еще в один факт, связанный с Эймсом, в который она не до конца верила. – Десмонда больше нет. – Он прижал большие пальцы к глазницам и помассировал глаза. – Такого я, признаться, никак не ожидал…

– Я… да, мне очень жаль.

Слоун позволила себе немного окунуться в прошлое. После того как узнала трагические новости, она впервые на фоне всех этих соболезнований мысленно осознала, что произошло. Умер генеральный директор. Это было ужасно. У него ведь остались дети, подумала Слоун. Кажется, двое. Чуть старше ее Эбигейл. Она собиралась помянуть его сегодня вечером вместе со своим мужем, Дереком, за бокалом вина. Это был лучший сорт шардоне, который мог сейчас предложить их холодильник. Она запомнит Десмонда за живое, внимательное лицо – в тот момент, когда он сидел за столом переговоров, слушая ее ежеквартальный отчет руководству компании.

– Помнишь, как он всегда называл тебя «мисс Слоун?» – Эймс сложил руки; его плечи вздрогнули от тихого добродушного смеха. – Как будто ты учительница в начальной школе.

Воспоминание вызвало у нее слабую улыбку.

– Да, конечно. Но ничуть не раздражало. Из его уст это не звучало обидно.

– Ты ему нравилась. – Эймс отодвинулся от стола и перешел на его противоположный край, где стоя принялся что-то торопливо набирать на клавиатуре. Несколько секунд Слоун ждала, не зная, сколько внимания стоит уделять тому, что Эймс сейчас делает за компьютером.

– Сожалею, что сменила тему, но кто та женщина? – спросила она. – Кэтрин, если не ошибаюсь.

Эймс выдвинул ящик стола, вытряхнул парочку «Хот Темейлс» и сунул в рот.

– Это Кэтрин Белл. Я вас потом познакомлю. Совсем выскочило из головы. Секундочку… – Он нажал еще несколько клавиш, после чего снова взглянул на Слоун.

Ей казалось, что у Эймса иногда случается легкая селективная амнезия по поводу их первых лет на фирме. В других случаях это, казалось, была единственная вещь, которую Эймс помнил в связи с ней. Сегодня он был готов сделать вид, что прошлого просто не существует.

– Это наш новый сотрудник. У нее большой корпоративный опыт. Будет, кстати, работать в твоем отделе. Думаю, вскоре ты поймешь, что это и в самом деле очень ценное приобретение.

Взглянув на Эймса, Слоун прищурилась, как будто неправильно расслышала его.

– У меня в отделе? – переспросила она.

– Вот именно.

– И ты даже не подумал проконсультироваться со мной о найме нового сотрудника? – Слоун повысила голос; со стороны его можно было бы сейчас назвать пронзительным. – Я ведь старший вице-президент этого отдела!

Прошло уже несколько лет – лет! – как Эймс прекратил пудрить ей мозги. Слоун много месяцев сохраняла с ним весьма прохладный контакт, практически не реагируя на его новые попытки. А сейчас своей внезапной вспышкой раздражения рисковала разом перечеркнуть все.

Эймс наклонился и снова посмотрел в монитор.

– А я – главный юрисконсульт, – заметил он. – Может, поменяемся резюме?

Слоун уже чувствовала, как мысленно прокручивает их разговор сегодня вечером в зеркале, во время чистки зубов, горько жалея, что он прошел именно в таком русле, а не по-другому.

– А где, кстати, кабинет Кэтрин? – спросила она, решив поменять тактику.

– Я полагал, что об этом ты позаботишься сама. В конце концов, – он сверкнул обезоруживающей улыбкой, и его подбородок покрылся рябью, – ты ведь у нас первый вице-президент!

– Хорошо. – Она глубоко вздохнула. Нельзя было навечно посадить в конференц-зале адвоката, даже того, о котором Слоун и не просила. Она взяла свой блокнот и к уже имеющемуся списку деловых вопросов добавила: «Найти кабинет для Кэтрин». Какой дурацкий день! Разве новая сотрудница не выглядела молодой, а ее кожа – влажной? В голове тут же завертелось слово «инженю», хотя это было смешно. Новенькой, должно быть, лет тридцать, не меньше. А значит, эта Кэтрин старше ее, когда она только пришла сюда…

Слоун повернулась, чтобы уйти, забыв на мгновение причину, по которой пришла сюда.

– Слоун… Вот проект. – Эймс наконец решился сесть в кресло и теперь что-то набирал на клавиатуре. Что именно, ей не было видно, поскольку она стояла к монитору под углом. Он кивнул в сторону раскрытого блокнота на столе. – Я взял на себя первый удар. И мне нужно обязательно просмотреть это перед печатью.

Слоун подошла к его столу. На блокноте лежали раскрытые ножницы; на фоне желтых страниц они создавали резкое «X». Она явственно ощущала недосыпание и злость. Не давали покоя стопки нераспечатанных счетов и масса другой работы. Пальцы задержались на прохладном металле. Иногда, когда Слоун забиралась куда-нибудь очень высоко, она волновалась, что ее охватит нестерпимое желание прыгнуть и она рухнет вниз. Всем нам знакомо чувство, с которым Слоун – да и любая из нас – могла схватить ножницы и мгновенно вонзить их в шею Эймса…

Она подтянула к себе блокнот и начала листать. Запотевшие кончики ее пальцев немного прилипали к страницам.

– Верну через час, – сказала Слоун, выходя из кабинета Эймса Гарретта, но в ее голос все-таки закралась фальшивая нотка. И не впервые…

Мы читаем книгу Шерил Сэндберг «Не бойся действовать». Пусть только кто-нибудь попробует забрать ее у нас! В женских профессиональных кругах нашего города книга стала почти обязательной. Если нашим подругам требовался какой-нибудь совет, то для нас было делом чести сказать им искренне, мудро, умоляюще: «Все, что тебе нужно, это лишь наклониться поближе и выслушать».

И вот мы все время читали ее, все двести сорок страниц. Когда сводили финансовые показатели, когда слушали аудиокнигу или когда мчались по шоссе в своих «Лендроверах». Нам был нужен тот, кто в нужный момент осадит нас и скажет, что мы что-то делаем не так, и посоветует, как это исправить. Чтобы напомнить, что мы еще не заработали достаточно денег, что не покорили все карьерные вершины и не истрепали все нервы. Мы фантазировали о наших карьерах, посещали различные мероприятия для женщин. Мы последовали рецепту и установили таймер на восемнадцать месяцев. А к тому времени поняли, что под напором всех женщин, которые готовы действовать, невидимый «стеклянный потолок», служащий барьером для штурма карьерных высот, наверняка рухнет.

Когда именно мы осознали, что это не работает? Может, на выборах? Или раньше? Очень трудно выявить какие-то различия в статусе кво. Это все равно что попытаться измерить небольшие падения температуры без термометра. Но мисс Сэндберг кое в чем все-таки права. Нам нужно действовать…

Это был единственный способ узнать, о чем шепчут вокруг.

Каждые три минуты автоматический освежитель воздуха распылял цитрусовый ароматизатор, и Грейс, вздрогнув, возвращалась к реальности. В общественном туалете. Прямо на унитазе. Во время бессмысленного пролистывания фоток в «Инстаграме». Со спущенными трусиками…

Вот до чего довело ее материнство! Вечные недосыпания. Все обещали, что это пройдет. Что скоро она опять почувствует себя нормально, как раньше.

Ей так хотелось поскорее обрести свое прежнее «я»…

Дверь в туалет распахнулась, и появились две пары каблуков.

Грейс, возможно, могла бы заявить о себе, надорвав туалетную бумагу или резко встав. Но прежде чем она смогла пошевелиться, пара каблуков остановилась перед зеркалом, и их хозяйка сказала:

– Даниэль отправила мне вот эту электронную таблицу. Боже, кто же знал, что в Далласе столько скользких типов?

Грейс оторвала усталый взгляд от экрана телефона. Потом искоса посмотрела снова. Наклонила голову, чтобы рассмотреть обувь в зеркале: розовая, симпатичная, но не супермодная. Возможно, из коллекции Стива Мэддена.

Молодая женщина на розовых шпильках, должно быть, подкрашивалась у зеркала. Другая – на кожаных каблуках – вошла в одну из кабинок и закрылась в ней.

– Ты должна была сказать мне. Я получила это дня три назад.

Грейс испытывала затруднения с постановкой собственного голоса (вообще, наши голоса представляли собой не более чем хитроумное изобретение. Мы жили в эпоху скрипучих голосов и словесного всплеска. И ненавидели себя за это). Беседа в туалете объединила два действия, между которыми не было, казалось, ничего общего. Но Грейс не забыла, что, когда сама была помоложе, совместное посещение туалетной комнаты и поочередная болтовня на отвратительном сиденье унитаза считалась символом корпоративного сближения. Она ощутила легкую тоску по тому времени…

– Сумасшедшая штука, – продолжала Мисс Кожаные Каблуки, – а ведь один из тех парней – лучший приятель моего папаши.

– Надо же, – буркнула стоящая у раковины Мисс Розовые Каблуки. Грейс услышала хлопок косметички. – И что же, он никогда к тебе не подваливал?

Грейс прекрасно отдавала себе отчет, что ее собственные «Феррагамос» хорошо заметны под дверцей кабинки, если кто-нибудь из незнакомок захочет посмотреть. Может, следовало их снять? Или это было бы слишком?

Она никак не могла решить, как поступить дальше, поэтому ничего не стала делать.

– Нет, он всегда был замечательным. Абсолютно нормальный парень, я просто уверена. В прошлом месяце кое-кто из моих родственников обедал с ним.

– А можешь представить, что это, например, твой отец? – спросила Розовые Каблуки. – Ведь в этом все и дело. В них. Они ведь чьи-то папы, вот что я хочу тебе сказать. Подумай только, что получишь нечто подобное в своем электронном ящике и увидишь имя своего отца, а рядом – какую-нибудь мерзость. Разве ты смогла бы потом еще раз взглянуть на него?

Грейс решила про себя, что Розовые Каблуки – скорее всего, студентка первого курса юрфака, которая пару дней в неделю стажируется в «Трувив». Не из самой лучшей школы. Ее зовут Оливия? София? Как-то так.

– Ну, ладно, тебе простительно, – заметила Кожаные Каблуки. – Марк Соулс – благородный человек. И это не тот имидж, который мне нужен.

В самом деле, голос принадлежал Александре Соулс, одной из молодых адвокатов, которых Слоун наняла в прошлом году. Грейс понравилась Александра. Она и эта то ли Оливия, то ли София были подругами из колледжа, не так ли?..

Интересная штука: Грейс не слышала, чтобы кто-нибудь сегодня говорил о смерти Бэнкоула. Возможно, эти девчонки слишком молоды или слишком далеки от вершины карьерной лестницы, чтобы беспокоиться о таких вещах… Или, может быть, просто считали, что то, что они сейчас обсуждают, намного круче…

Им и в самом деле следовало заглянуть под дверь ее кабинки.

– Думаешь, что все так и есть? – спросила Оливия-София, и в голосе ее чувствовалось скорее приятное возбуждение, а не шок.

Александра просто рассмеялась.

Кончики туфель Оливии-Софии повернулись к кабинкам.

– Ты добавила чье-нибудь имя? – спросила она.

Грейс услышала шум спускаемой в унитаз воды.

– Да нет… – проговорила Александра. Ее реакция выглядела, как у заряженного пистолета. Раздался скрип петель, потом стук дверцы, и она вышла из кабинки. – А что?

Судя по звуку льющейся воды, Александра принялась мыть руки. Потом кран был закрыт, и заработала сушилка для рук.

Грейс помассировала виски. Она попыталась соединить все вместе. То есть появилась некая электронная таблица, которую получили Александра и Оливия-София. И в ней – какой-то список. Список «скользких» типов, как они выразились. Теперь дамочки передавали его между собой. Обсуждали. (Грейс лишь наверстывала упущенное, но многие из нас уже видели тот список. И кое-что в него добавляли. Мы использовали фиктивные адреса электронной почты и поддельные имена пользователей, словно боялись, что они выйдут из моды быстрее, чем ромперы и трехшовные рукава.)

Шум воды в раковине внезапно прекратился.

– Не имеет значения, – сказала Александра. – Тот парень, очевидно, что-то натворил. Поэтому я уверена, что он заслуживает этого. Они все должны лишиться своей работы.

Грейс вздрогнула. А как же надлежащая правовая процедура, подумала она, хотя тут же почувствовала себя выпускницей-«ботаном» из юридической школы. Кем, собственно, и являлась…

Александра и Оливия-София вышли из туалета, и Грейс уже не могла расслышать их голоса. Хлопнула дверь, и наступила неловкая тишина. Лишь она одна могла сейчас составить компанию Грейс.

Хотя вообще-то, если задуматься, такое с ней уже случалось…

Ни у одной из нас не было времени. Ни на что. Если б время было валютой, то все мы вот-вот стали бы банкротами. Иногда какая-нибудь книжка с многообещающим названием вроде «Я знаю, как она это делает» вдруг оказывалась в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Несколько недель мы зачитывали ее до дыр, передавали друг другу, пытаясь опробовать все авторские советы – например, новомодную диету. Но для всех существовали – как это по-научному? – ведомственные препятствия.

Во-первых, по времени мы работали меньше, чем мужчины в нашем офисе. Это был просто факт. Тридцать минут уходило утром на то, чтобы высушить феном волосы. Десять минут, чтобы расчесать их и завить. Пятнадцать минут на макияж. Еще три минуты на кольца и серьги. Шестнадцать минут, чтобы выбрать, в чем отправиться на работу. Вечером сорок пять минут на кардиотренажере, а потом – еще четверть часа – прокачка брюшного пресса. Но это уже как получится. Если вы считаете, что мы всё это выдумываем, предлагаем быстро пересмотреть фотки персонала на веб-сайте компании. Тогда сами все поймете.

Возникает также и экономия за счет эффекта масштаба. Время – ресурс конечный, поэтому кто должен извлекать из него максимум? У тех из нас, кто был мамами, имелся самый востребованный аргумент: не забывайте о детях! А как же остальные? Мы сидели в кабинетах, слушая тиканье наших биологических часов, в то время как прочие могли запросто забыть о пропущенном свидании, о случайной встрече, об упущенной возможности встретить того, с кем могли бы захотеть стать матерью. А затем, как говорится, «замани и обмани». Если уж мы действительно становились женами и матерями, то ценность нашего времени резко возрастала. Как и расходы…

Причем дело было не в вычетах из постоянных затрат. Возможно, мы решили воздержаться от рождественских фотографий детей, одетых в тартаны, или вовсе не иметь детей. Но слишком часто это ощущалось как хороший карьерный шанс, да и только. И заранее спасибо за молчаливое согласие потерять право на свободное время. Кому-то нужно провести аспирантский курс, посвященный тонкостям и сложностям нашего времени. Интересно, может, пригласить для этого Шонду Раймс?

Слоун довольно долго пялилась в свой монитор. Солнце уже почти зашло. Далласский горизонт – темные верхушки небоскребов и висячие мосты – постепенно растворился в темноте и уступил место безвкусному электронному рекламному щиту отеля «Омни».

Слоун протерла глаза, больше не беспокоясь о том, остались ли в уголках черные пятна от туши. Когда только закончила юридический институт и начала работать в какой-то фирме, она точно знала, сколько времени уходит на проверку формы 8К. Юридические фирмы заставляли своих адвокатов измерять время в шестиминутных интервалах. Но это было нормой более десяти лет и два офиса тому назад. Теперь Слоун лишь иногда замечала за собой, что ведет учет своего времени:

1 час. – тарелка вегетарианского супа «фо»

2 час. – переписка с Дереком и Эбигейл

1 час. – просмотр сайтов желтой прессы

4,5 часа. – пересмотр пресс-релизов и отчетов Комиссии по ценным бумагам

В этот момент завибрировал ее мобильный телефон. Звонил Дерек. Она ответила после второго гудка.

– Все-таки жива! – Слоун любила голос своего мужа. Она представляла, как тот сейчас склонился над кухонным столом и как его медные длинные волосы закрывают уши. На нем потрепанная футболка с надписью «Нирвана», – та самая, в которой муж был в день их знакомства и которую ей хотя бы раз в неделю хотелось украсть у него и натянуть на себя в постели.

Она обнаружила целых четыре пропущенных звонка…

– О, прости, прости, пожалуйста! Знаю, я хуже всех. Наверное, уже присматриваешь себе супругу получше?

Несколько лет назад Дерек ввел правило, согласно которому Слоун не разрешалось оправдываться за такие проступки занятостью на работе. Она же считала, что ее правила существуют как раз для того, чтобы время от времени нарушать их.

– Расслабься, – ответил он в привычной непринужденной манере. Нет, его работа тоже была связана со стрессами. Дерек работал учителем младших классов, а мальчишки девяти-двенадцати лет – сущий кошмар. Но это был другой вид стресса, и их не стоило даже сравнивать. – Просто позвонил, чтобы проверить, все ли у тебя хорошо. Ах да, я отправил заявку Эбигейл для избирательного марафона на следующей неделе и проверил, как она готова к фортепианному концерту. Таким образом, можешь вычеркнуть эти два пункта из своего списка.

– Ты знаешь, как я люблю вычеркивать, – сказала Слоун, просмотрев строчку на экране, которую пыталась прочитать уже в третий раз. Она напрочь забыла о заявке дочери. – Спасибо.

Наступила короткая тишина, и этого хватило, чтобы оба вспомнили, о чем спорили вчера вечером. Чем дольше они были женаты, тем легче было поставить «паузу» во время каких-нибудь разногласий и потом вспомнить о них позже, желательно до того как Слоун должна была непременно лечь спать. Но вот опять! Словно легкий ушиб, о котором можно было вспомнить лишь то, как она его заполучила…

– Как там она? – спросила Слоун, а Дерек почти тут же ответил:

– Замечательно. Я наблюдал за ней с тех пор, как она вернулась домой.

Спор разгорелся как раз по поводу Эбигейл. И так постоянно, особенно в последние дни. В голове у Слоун звучали слова Дерека о том, что это вовсе не спор, не какая-то стычка, а просто разногласие. Все прекрасно, но Слоун любила гиперболы и, когда дело доходило до ее дочери, чувствовала, что наделена особым правом…

А началось все несколько месяцев назад. Эбигейл вдруг сделалась угрюмой. Перестала играть со своими куклами. Слоун как-то попросила ее почистить их, а в ответ дочь завопила – здесь Слоун немного перефразировала, – что все были бы счастливы, если она умрет…

Дерек думал, что Слоун отрегировала слишком резко. Он преподавал английский язык в седьмом классе, а это, если хотите, означало, что, как специалист по раннему развитию ребенка, он обладал в этой области определенной монополией. Но Слоун была монополисткой по Эбигейл. Она отвела ее к психологу, который заверил, что фаза «смерти и умирания» – совершенно нормальная часть развития ребенка.

– Говорю же тебе, Слоун, она совершенно нормальная, – повторял Дерек по дороге домой, словно у него за плечами имелась докторская степень по психологии.

Но потом, через несколько дней, Слоун увидела на экране телефона Эбигейл кое-какие сообщения. Шлюха. Сука. И всё в таком духе. Каждое слово ощущалось подобно пуле в груди. Никто не говорил ей об этом до тех пор, пока она сама не стала матерью. О том, что ваш встроенный иммунитет к таким вещам, как публичное оскорбление и конкурсы популярности, внезапно пропадал, когда кто-то нацеливался на вашего ребенка.

Она трясла телефоном Эбигейл перед лицом мужа и кричала:

– Нет, это нормально?! Разве это нормально, Дерек?..

Конечно, Дерек считал это ненормальным. Он знал имена всех одноклассников Эбигейл и приносил пончики для ее классных руководителей. Когда Дерек прочитал сообщения, то повел себя очень по-отцовски. Он и в самом деле сильно изменился.

В связи со случившимся Слоун хотела предъявить иск школьной администрации. Чтобы заставить их принять меры. И обеспечить надлежащую защиту. И грозила судом, если они не отнесутся к ней серьезно. Но местный школьный округ являлся заодно и работодателем Дерека. А значит, муж хотел, чтобы она «играла по правилам». Он использовал именно такие слова.

На собрании они выступили единым фронтом, и Слоун позволила Дереку высказать свою точку зрения, как он ее и попросил. На самом деле, даже настоял. Это было не очень хорошо.

По телефону она расслышала, как он царапает свой подбородок. После паузы она продолжила печатать – иначе было нельзя.

– Слоун, мне очень жаль…

Услышав негромкий стук в дверь, она крутанулась в кресле. В проеме стояла Арди. Черный блейзер и брюки выглядели более измятыми, чем обычно.

– Дерек, прости, но мне нужно идти. – Слоун услышала, как он вздохнул, и тут же почувствовала себя виноватой. – Люблю тебя.

– Ты сильно перерабатываешь, милая, – проговорил он, прежде чем повесить трубку, и Слоун знала, что он действительно переживает. Дерек даже часто отбирал у нее ноутбук после одиннадцати вечера, потому что прочитал где-то, что рассеянный синий свет крайне вреден для сна.

Слоун переложила телефон к другому краю клавиатуры.

– Давно там стоишь?

Арди вошла и оперлась руками о спинку кресла Слоун.

– Достаточно долго, чтобы понять, что тебе пора домой. – Она протянула ей коричневую папку-гармошку. – Здесь жалобы в связи с неправильным налогообложением по заводской площадке в Уэйко. Прости, что подкинула тебе новую работенку. Но если это как-то тебя взбодрит, то сама я даже не приступала к анализу налоговых моделей при приобретении абонентских ящиков.

Слоун швырнула папку на стол. Бабах. Ей вот уже как пару недель хотелось поговорить с Арди. С тех пор как стало ясно, что крошечная тайна, которую она бережно хранила и не сообщала подруге, потихоньку превращается в долгосрочную проблему. Хотя, впрочем, сегодняшний день явно не располагал к тому, чтобы все усложнять. Конечно, со стороны это походило на оправдание, но если разобраться, то все же нет. Скорее на стратегию…

– Слышала, что отдел продаж взял выходной – из-за кончины Бэнкоула… Представляешь? – проговорила Слоун.

Арди округлила глаза.

– Послушай, ты не должна все так принимать всерьез. Эмоции тех, кому еще нет тридцати, можно понять. – Она прижала ладони одну к другой, словно во время медитации. – Естественно, они не умеют одновременно и работать и что-то чувствовать. Не суди их строго, ладно?

Одной из лучших черт Арди было то, что она умела вовремя превратиться в зануду. Слоун была твердо убеждена, что женщины не могут стать настоящими подругами, если не обсуждают вместе какие-нибудь пакости. Что-то вроде кровавого пакта, только без привлечения холодного оружия.

– Я… ну, в общем, прости. – Слоун приложила ладонь к сердцу, обиженно надула губы и нахмурилась. По крайней мере она надеялась, что у нее так и получилось. Слоун совсем недавно начала ботокс-процедуры – все-таки ей слегка перевалило за сорок! – и не была абсолютно уверена, что ее лицо выглядит так же, как и раньше. – Будь они поумнее, то попытались хотя бы выяснить, кто станет следующим генеральным директором.

– Будь они поумнее, они озаботились бы состоянием своих фондовых опционов!

– Думаешь, назначат генерального со стороны? – спросила Слоун.

– Я знаю не больше твоего. Вообще, назначение какого-нибудь новичка – дело непростое и потребует времени. Так или иначе. – Арди вздохнула. – Если я не успеваю забрать Майкла из детского сада, то с меня взимают по доллару за каждую минуту опоздания. Это значит, что мне уже пора… – Она посмотрела на часы. – Уже и так натекло… хрен знает сколько долларов.

– А я-то думала, что ты уже научилась считать. Зря, что ли, тебе здесь столько платят?

– Ох, не говори! Но я назвала тебе довольно точную сумму, поверь!

Их разговор вдруг резко прервался.

В дверном проеме стояла Кэтрин со свитером, перекинутым через руку. Она посмотрела куда-то в пространство между Арди и Слоун.

– Если не возражаете, то я, наверное, пойду домой. Уже вечер…

Она застенчиво поправила локон волос за ухом. Странно, подумала Слоун, потому что волосы Кэтрин были слишком коротки, чтобы куда-то их подворачивать. Это как ложное ощущение ампутированной конечности. Хочешь дотронуться, нащупать, а там… ничего нет.

Несмотря на справедливое негодование по поводу остальных сотрудников, Слоун почти забыла о Кэтрин. Она не знала, как поступить с ней в первый рабочий день. Кэтрин была симпатична, поэтому Слоун должна напоминать себе о том, что ее новая сотрудница ей нравится. Чем старше она становилась, тем больше хотела, чтобы молодые и симпатичные женщины ей не нравились. Ужасное качество, но пока Слоун удавалось подавлять его в себе.

Она улыбнулась.

– О да, конечно, отправляйтесь домой, а завтра зайдите и напомните мне, что такое дом и на что он похож. Действительно ли там так хорошо? Там есть кровати? И подушки? Не там ли люди хранят свои пижа… – Она осеклась, заметив чью-то длинную тень в коридоре. Встала из-за стола и, не надевая туфли, подкралась поближе к дверному проему, чтобы выглянуть за дверь. – Кто это там прячется?

В этот момент в дверном проеме появилась голова Эймса.

– Это всего лишь я, – сказал он и смущенно откашлялся. Помахав Арди, кивнул Слоун. – Вот, пообещал Кэтрин вытащить ее в бар. Так сказать, в качестве дружеского приветствия. Порасспросить о ее прежней работе… ну, в общем, как-то так.

Пообещал. Это слово так и зазвенело в голове у Слоун. В его устах оно прозвучало как-то уж слишком по-отечески…

Слоун понимала, что должна что-то сказать. Но в данный момент она соображала довольно медленно. Сегодня и так много чего произошло. Сегодня умер Десмонд. Меньше чем двенадцать часов назад. Его тело, наверное, еще не остыло, а Эймс уже ведет новенькую в бар. Разве так правильно? Но сейчас они стояли напротив, ждали чего-то, и – да! – ей вовсе не послышалось. В этом она была уверена. Эймс собирался вести Кэтрин выпить. Сегодня вечером.

Тут Слоун кое-что вспомнила.

Спокойное предупреждение от своего прежнего руководителя, Элизабет Моретти, в фирме «Джексон Броквелл», в тот день, когда она объявила о своем уходе в «Трувив». За два года, которые Слоун проработала в «Джексоне», Элизабет лишь дважды приглашала ее для приватной беседы, и каждый раз на лице ее читалось: «Я старше, чем ты, я мудрее и уже многое повидала в этой жизни». В тот день она посмотрела на Слоун и сказала:

– Остерегайся Эймса Гарретта.

И всё. Коротко и ясно.

Что ж, правильно. Слоун не забыла о предупреждении и в свой первый день работы уверенно пожала руку Эймсу. А шесть месяцев спустя закрутила с ним роман…

Эймс пристально наблюдал за ней. Арди – тоже. А Кэтрин поглядывала поочередно на всех, как будто пытаясь разгадать, что здесь вообще происходит. Слоун опустила взгляд на стол. Там были разложены записки с напоминаниями о срочных звонках. Об электронных письмах, которые нужно написать. Слоун зажмурила глаза. Это был знак, что сейчас она выкинет какую-нибудь глупость.

– Отличная идея, – сказала она. – Я только захвачу свою сумочку.

Эймс и Кэтрин уставились на нее. Она ведь не сказала напрямую, что собирается присоединиться к ним.

Эймс выглядел удивленным.

– Я думал, у тебя полно работы…

– Работа никуда не денется.

Она тоже могла насладиться временной амнезией.

Голова Эймса медленно качнулась.

– Что ж, хорошо, – сказал он. – Тогда встретимся у лифта.

И дважды хлопнул по двери, прежде чем удалиться в сопровождении Кэтрин.

Арди повернулась к Слоун.

– Ты уверена?

Она закатила глаза и развела руками.

– Нет. Конечно, не уверена, Арди.

– Тогда скажи мне зачем?

– Ну, ты-то знаешь…

Арди скрестила на груди руки и выжидающе подняла бровь.

– Не знаю, – раздраженно проговорила Слоун. Указав на выход, она понизила голос: – Наверное, хотела бы в этот раз предотвратить резню жертвенного ягненка. Видела, как она носилась вокруг? С короткой стрижкой и лицом, как у куклы. Такая счастливая… – Она вытащила свою сумочку и забросила через правое плечо. – Не знаю, это всего лишь выпивка. Что она себе вообразила? В общем, я пошла. – И помахала ладонью перед скептическим лицом Арди.

– Ладно, – сдалась та. – А я тогда призову твою карму и замолвлю за тебя словечко.

Опустошенная Слоун закрыла глаза. Она знала, что стоило лишь попросить, даже намекнуть, и Арди тут же отправилась бы вместе с ней. И неважно, что надо было срочно забирать ребенка из сада. С подругой Слоун крупно повезло.

– Из твоих уст, – проговорила она, – это многое для меня значит.

На долю секунды сжала запястье подруги. У них в шкафу до сих пор хранилась наполовину выпитая бутылка джина – с прошлого раза, когда они пытались спасти от чар Эймса Гарретта еще одну женщину. Только в прошлый раз той женщиной была Слоун…

Как мало слов мы обычно произносим друг другу в лифте! Заходим в кабину, распространяя свежий аромат шампуня и жидкости для полоскания рта. Мягкий толчок снизу, и нас уносит вверх, на нужные нам этажи. И всякий раз, когда распахиваются двери лифта, открывается портал в совершенно другой мир…

Прежде чем нажать на кнопку, мы научились сортировать друг друга между соответствующими этажами. Маркетинг? Добро пожаловать на восьмой этаж, на кладбище бывших чирлидеров, которые до сих пор не решили, надо ли проходить магистратуру. Менеджер отдела продаж на двенадцатом? Мы тут же замечали новый маникюр, когда она водила пальцем по экрану смартфона, а также перекинутую через плечо дизайнерскую сумочку. Все это явно намекало на то, что год сложился для нее весьма удачно. Мы могли бы спокойно спросить у координатора отдела разработки нового продукта, где та раздобыла себе новые очки. Или уступить место женщине в черном костюме, которая вошла после нас и решительно нажала на кнопку с номером «пятнадцать».

Но что мы на самом деле знали друг о друге? Мы были отделены сталью и бетоном этажей, окон и перегородок. Наши вселенные казались разъединенными, они плыли в этом пространстве сами по себе, лишь иногда натыкаясь друг на друга. Ну, или так нам всем казалось.

Требовалось лишь сесть в лифт, а потом постучать в дверь, ведущую в другой мир, чтобы узнать, как переплелись наши истории, как тесно мы связаны друг с другом.

Примерно так и произошло, когда Розалита и Кристал стояли у кабинета на пятнадцатом этаже. Кристал, новенькая, прислушалась и озабоченно прошипела:

– Там кто-то есть.

Словно обожженная, она отшатнулась от двери. Розалита медленно выдохнула, но это никак ее не успокоило.

На часах было 21:20. Уборщицы Розалита и Кристал ходили по затемненным этажам, пылесосили ковролин, опустошали мусорные ведра, вытирали полки и столы, меняли туалетную бумагу. Окна в кабинетах представляли собой плоские черные дыры, выходящие в темноту. Автоматические лампы в коридоре освещали пространство, на котором в данный момент работали две женщины. После того как они двигались дальше, свет отключался.

Обычно такой свет беспокоил Розалиту. Он заставлял ее почувствовать, что она находится в центре внимания, что за ней наблюдают. Хуже того, иногда ряд ламп в конце коридора начинал мерцать, и она застывала на месте, с замирающим сердцем ожидая, что там вот-вот кто-то появится. Когда никто так и не появлялся, Розалита продолжала работу, но каждые несколько минут настороженно оглядывалась через плечо.

– Наверное, моль, – объяснила как-то ее начальница. Это было несколько лет назад, когда Розалита устроилась сюда уборщицей. А за пару месяцев до этого ее дядя привез их с сестрой сюда из района Долины.

В какой-то момент текущие заботы постепенно вытеснили ее страхи.

– Замечательно, – сказала Розалита, отмечая в списке галочками кабинеты, уборку которых они закончили. Будет хорошо, если на планерке ее вернут на привычные этажи. Здесь, говорят, умер кто-то из начальства, и скоро придется убирать его кабинет. Розалита не хотела в этом участвовать.

– Мне постучать? – спросила Кристал.

Розалита подошла, дважды постучала по открытой двери и, не дожидаясь ответа, решительно вошла в кабинет пятнадцатого этажа. Схватив пепельницу и мусорные корзины, понесла их в коридор.

Молодых еще учить и учить, как надо работать…

Розалита давно поняла: для того чтобы тебя никто не замечал, не нужно ходить на цыпочках. Это как раз больше всего привлекает внимание и создает всякие неудобства. Нет, здесь главное – быстрота и решительность. Это позволит остальным расслабиться и спокойно заниматься своей работой. Как будто тебя и вовсе не существует.

Розалита вытряхнула мусор в передвижной контейнер и, сменив пластиковые мешки на корзинах, вернулась в кабинет. В этот момент белокурая женщина оторвала глаза от монитора.

– Ну, и как проходит вечер? – дружелюбно спросила она Розалиту.

Розалита поставила мусорные корзины и сняла резиновые перчатки.

Она узнала фигуристую блондинку. Слоун Гловер. Имя женщины было выгравировано на серебристой табличке на внешней стороне двери. Своей внешностью она напоминала ведущую ток-шоу: всегда элегантная и подтянутая. И абсолютно соответствовала типу белой женщины, бесследное исчезновение которой наверняка вызвало бы целую бурю в мировых СМИ.

– Хорошо, мисс, – ответила Розалита. – А вы как?

Женщина вздохнула и откинулась в кресле.

– Как сказать по-испански «погано»?

Розалита весело фыркнула.

Слоун резко подняла голову.

– Простите. О господи… – Она покачала головой и прижала пальцы к вискам. Сегодня эта женщина уже не казалась подтянутой и элегантной. Розалита заметила, что у нее раскраснелись глаза. Весь экран занимала страничка с сайта какого-то онлайн-магазина. – Совсем не то хотела сказать. Ну не идиотка? Наверное, грубо выразилась… – Слоун посмотрела Розалите прямо в глаза. – Вечер слишком затянулся. Хотя это все равно не оправдание.

Она вдруг подняла руку, словно кто-то хотел ее ударить.

Розалита терпеливо ждала, пока женщина по имени Слоун закончит свою речь. Ей, видимо, хотелось многое сказать, и все эти слова, казалось, должны прозвучать одновременно.

– De mierda, – ответила Розалита.

– Что, что?

– Ну, «погано». De mierda. – Она нахмурилась. – Ну, или… no vale mierda. De pura mierda. На ваш выбор. – Розалита пожала плечами. Она не понимала, почему Слоун боится, что оскорбила ее. У Розалиты были темные волнистые волосы и бронзовая кожа. Говорила она с сильным акцентом. И кроме того, до двенадцати лет жила в Гуанахуато. Несомненно, в какие-то моменты Розалите не нравилось, если ее просили что-то сказать по-испански. Главным образом, когда такая просьба исходила от мужчин. Но в других случаях она не обижалась, как некоторые из девушек помладше. Это требовало слишком много энергии.

Слоун благодарно улыбнулась.

– De mierda, действительно! Спасибо. – Ее взгляд ненадолго вернулся к экрану, затем к Розалите; глаза потускнели. – Мне очень жаль, – снова извинилась она, и это произошло во второй раз, менее чем за пять минут.

Розалита поняла, что разговор закончен. Она не обижалась на Слоун, которая еще несколько часов назад должна была пойти домой.

Возвратившись в коридор, уборщица пометила галочкой кабинет Слоун в своем списке.

– Возьми из холодильника бутылку воды и отнеси мисс Гловер, – велела она своей напарнице. – А я займусь следующим кабинетом.

Кристал направилась к холодильнику. Она была молода и, возможно, беременна, предположила Розалита, хотя если и так, то пока скрывала свое интересное положение под мешковатой спецовкой.

Розалита медленно толкала перед собой тележку с моющими средствами и прочими аксессуарами для уборки. Как человек, который видел такое раньше много раз, она могла с уверенностью сказать, что сегодня вечером Слоун Гловер просто пьяна…

Мы всегда искали себе идеального мужчину. Даже те из нас, кто не придерживался традиционного, гетеронормативного подхода, тем не менее увлеченно предавались таким антропологическим поискам. Женатого или свободного. Мы либо искали его, либо пытались вылепить из того, что уже имели. Идеальный образец мужчины должен был содержать следующий набор признаков:

Он делился с вами едой и неизменно заказывал десерт. Когда мы рекомендовали ему какую-нибудь книгу, он тут же ее покупал, не советуясь с приятелем. Его не нужно было учить, как складывать сумку с подгузниками. Он был благородным южанином, а его мать с Восточного побережья потакала его неуклонно прогрессирующей чувствительности. Слова «я тебя люблю» он произносил через два с половиной месяца знакомства. Он не напивался. И умел разбираться с налогами. Он никогда не подвергал сомнению наши феминистские идеалы, когда мы отказывались давить тараканов или менять масло в машине. Он не садился, чтобы обуться. У него было достаточно средств на пенсионном счету. Он активно выступал за гормональные контрацептивы. Испытывал некоторую неловкость по отношению к бритью женщинами подмышек и более интимных мест, но не решался спорить на эту тему. Минди Калинг[1] он считал смешной. Ему нравилось швыряться подушками. Ему было наплевать, если вдруг оказывалось, что мы зарабатываем больше. Ему нравились женщины его возраста.

Мы были разумными и иррациональными, циничными и наивными. Но мы всегда были на охоте.

Конечно, наша история не об идеальных мужчинах, но Арди Вальдес, к сожалению, не знала этого, когда на следующий день после безвременной кончины Десмонда вдруг засветился экран ее мобильника. Пришло очередное уведомление с сайта свиданий.

Боже, оказывается, такие вещи до сих пор ее будоражат… Ее телефон очень долго вибрировал. Ей даже стало жаль, что она не сэкономила на этой секс-игрушке для разведенок.

Арди взглянула на экран:

Ты в огне. У тебя 1 новое сообщение.

Рядом с текстом даже появился значок пламени, словно приложение разработали специально для того, чтобы напомнить Арди, что она уже слишком стара, чтобы ходить на свидания. Теперь это был мир эмодзи, и Арди просто жила в нем.

Она пришла в компанию на полтора года раньше Слоун – такой же скептически настроенной женщины, на которую трудно произвести впечатление, но которая гораздо лучше одевалась. Слоун нравилось повторять, что, если б не ее порванная узкая юбка и не швейный набор Арди, они, наверное, никогда не стали бы подругами. Но Арди знала, что это не так. На самом деле Слоун умела подбирать себе подруг. И вскоре Арди выяснила, что у нее был и свой швейный набор, который она хранила в ящике стола. Арди так и не призналась ей, что узнала…

Она готова была признать, что тогда жизнь была намного ярче. Куча всяких возможностей и глупых историй. Только потом она превратилась в нынешнюю Арди, сорокадвухлетнюю разведенку.

В прошлом году в «Старбаксе» она наконец набралась мужества сказать Слоун, что решила уйти от своего мужа, Тони. «С ним спит другая женщина, – проговорила Арди в типичной для себя сардонической манере. – Так что полагаю, теперь он принадлежит ей».

Слоун впала в ярость:

– Да как он только мог?! А что же теперь будет с Майклом? С домом?

Но Арди лишь повернулась к подруге, вручила ей ванильный латте и произнесла:

– Не надо…

Подтекст был ясен: нет, не надо, не начинай.

После этого между ними установились еще более теплые отношения.

Об отношениях Слоун и Эймса она знала давно. Они со Слоун все-таки исповедовали разные принципы. Для Арди лучшая подруга была прежде всего человеком, а не представителем социального класса. Когда Слоун заговорила с ней о своих лучших подругах, оказалось, что Арди здесь, по сути, нечего ей противопоставить. У нее не было лучшей подруги в средней школе, в колледже, на юридическом факультете или, скажем, на работе. Но с помощью двух слов – «не надо» – Арди убедила свою единственную лучшую подругу, что та должна остановиться, что они не станут больше об этом говорить, что ей не разрешается переживать по поводу мерзкого существа, которым оказался муж Арди.

Поскольку, как им обеим было хорошо известно, Слоун тоже была «другой» женщиной. С другим мужчиной, естественно, но что это меняло по сути? Она относилась к категории. К целой социальной прослойке. К тем людям, на которых по умолчанию лежит комплекс вины…

Удивительно, но даже сейчас, даже в собственном понимании, Арди затушевывала собственную роль в этой истории. Эту тайну она запрятала так глубоко, что при соответствующих воспоминаниях та проявлялась лишь в форме ничтожного повышения пульса. Пустота. Ложь.

Но какое теперь это имело значение? Они ведь уже прошли через такое. На самом деле шесть недель назад Слоун настояла, чтобы Арди непременно подписалась на Match.com. Та, что вполне типично, в очередной раз потворствовала капризам подруги. Она даже как-то вечером после работы разрешила Слоун набрать свой профиль в онлайне. А утром Слоун представила его ей, словно новенькую машину.

– Дерек сказал мне, что я слишком назойлива, – проговорила Слоун и принялась описывать, как заполняла данные профиля, лежа в постели с мужем. – Но разве он что-нибудь в этом смыслит? (А, кстати, что мужики понимали в сводничестве? Для нас это всегда было чем-то вроде олимпийского вида спорта, в то время как они копили себе подружек-одиночек, словно хотели запастись ими на случай мирового апокалипсиса.)

У Арди не хватило духу сказать Слоун, что Match.com больше никого не интересует и что лично она использует для такой цели три приложения из «Эппстора». Но она ценила вторжение Слоун в ее новую – новую до сих пор, даже через четырнадцать месяцев после развода – жизнь намного больше, чем делала вид. Мнение подруги все-таки важно.

Арди взяла со стола смартфон. Пиктограмма мужчины, который послал ей электронное сообщение, выглядела многообещающей. У нее даже екнуло сердце. Пока ей нравилось. Это было похоже на распаковку небольшого подарка.

Арди дважды прочитала сообщение. Обычно «простые парни» ее не привлекали, но прямоту Колби она оценила. И разве она не могла представить, что учится ловить рыбу? Разве Майклу не понравилось бы?

Арди не знала, что означал постскриптум. Сейчас при назначении онлайн-свиданий никто не соблюдал никаких правил. Она набрала первый акроним в область поиска.

Ответ появился быстро: хорошо обеспеченный.

Голова Арди качнулась. Ну, надо же, Колби. Чувство разочарования еще не улетучилось. Ей и Слоун нравилось высмеивать представителей поколения «игрек», и вообще эти онлайн-свидания научили Арди тому, что у молодежи выработалась странная модель жизнестойкости: для некоторых вещей они просто непроницаемы, зато абсолютно открыты и уязвимы для всего остального.

Она ввела второй акроним в поле браузера. ППЖ.

Поклонник полных женщин…

Арди, поджав губы, покосилась на выпуклости над талией, которые уже нельзя было скрыть приталенным пиджаком; затем, как будто для справки, пристально посмотрела на фотографию в своем профиле.

Да, она располнела, но не это ее волновало. Арди была больше обеспокоена тем, как незаметно все произошло. Как будто ее собственное тело в одночасье изменилось. А все потому, что она жила одна, и никто, кроме нее самой, не мог отследить такие перемены. И не то что справедливым, а скорее даже жестоким было то, что Арди еще до тридцати лет прошла через все агонии ритуала свиданий, через целую кучу мужчин, которые приходили и уходили. Она выбирала его, а он – ее, и это, как водится, означало, что она не должна волноваться о таких вещах, как полнота, потому что на тот момент для ее избранника они ровным счетом ничего не значили. Ей было хорошо. И так до тех пор, пока все не закончилось…

Арди закрыла глаза. Попробовала отгородиться, выбросить все из головы. Но мысли уже прочно засели там, просачиваясь в сознание, словно туман через окно.

Она скучала по своему мужу. Или по замужеству. Арди не могла точно сказать, что понимает, в чем именно разница. Она помнила, как они вместе болтали, когда муж принимал душ. Ей нравилось вместе смотреть телевизор. Единственному человеку на свете, которому так же, как и ей самой, было на этот счет не все равно, ей нравилось подробно рассказывать обо всех маленьких, забавных и удивительных вещах, которые в тот день сделал – или натворил – их сын Майкл. Нравилось просыпаться в середине ночи и чувствовать рядом тело мужа.

Она скучала по всему этому…

В офисной кухне недавно сделали ремонт; стильная отделка – матовые зеленоватые стены и панели из камня, техника из нержавеющей стали, которой Арди не стала бы хвастаться в собственном доме. Фирме «Трувив» было присуще нечто вроде психологического комплекса. По местным меркам, это была довольно крутая компания, но в Остине или Портленде она была бы еще круче. Здесь был хороший, но не показной спортзал с неплохим выбором групповых курсов. В конце концов, это ведь был спортивный бренд. Тут культивировались здоровый образ жизни и стремление к самосовершенству. Курить за пределами здания было запрещено (для любителей подымить предназначалась парочка специальных курилок-балконов), а под пиджаками мужчинам рекомендовалось носить обтягивающие фирменные футболки и поло. В общем, вполне по-спортивному, но с достоинством, особенно здесь, в Далласе, где никто никогда не сходил с ума по таким увлечениям, как настольный футбол и зерновые батончики, свойственные офисам с открытой планировкой.

Арди вытащила из ящика керамическую кружку. В прошлом году компания закупила кофемашины «Кериг». Арди выбрала себе капсулу с ароматом пекана и вставила в аппарат. (О, как мы любили всякие бесплатные штуки вроде K-капсул и дезинфицирующих салфеток, как благодарили бога за сумки, в которые можно все это запихать…) Дома Майкл любил возиться с кофеваркой «Кериг». Кстати, через несколько недель ему исполнится четыре года, и Арди как раз занималась тем, что «развешивала» картинки с вечеринок по случаю дня рождения и спрашивала себя, относится ли она к тому разряду матерей, которые обожают строить игрушечные города из картонных коробок. Вот новая супруга бывшего мужа, Брейли, была именно таким персонажем…

Что это вообще за имя такое – Брейли? Кстати, она не так уж и молода. Тридцать девять лет. Как отвергнутая жена, Арди чувствовала себя вправе поглумиться над новой пассией своего бывшего. Назвать ее, к примеру, тупым кроликом, да как угодно… Но Брейли работала в сфере прямых инвестиций, и она не была ни молодой, ни, тем более, тупой, и это раздражало Арди еще сильнее.

И, кроме того, Брейли собиралась явиться к ней на день рождения ее сына…

У Арди еще теплилась слабая надежда, что до того, как наступит этот день, она все-таки найдет себе достойную кандидатуру для свиданий. Вот именно! Ко дню рождения сына!

Когда кофемашина ожила, Арди увидела, как на кухню вошла Кэтрин. Осанка у нее, конечно, безупречная. Но разве безупречная осанка предполагает короткую стрижку? Арди натянула вежливую офисную улыбку и махнула рукой.

– Ну, как устроились?

Сине-белый свет холодильника осветил щеки и нос Кэтрин.

– О! Гм… прекрасно. Спасибо! – Кэтрин сунула внутрь руку и достала банку с бескалорийной колой. – Здесь как-то всё по-другому…

– Ну, конечно. – Арди уже едва помнила те времена, когда не работала в «Трувив». Даже во время учебы на юрфаке она понимала, что хорошо бы как можно скорее уйти с фирмы и начать что-то свое. Оплачиваемые часы уж точно не для нее. – Перемены – это только к лучшему. Пусть даже и небольшие.

– Возможно.

– А дети у вас есть? – спросила Арди. На работе многие могли казаться ворчунами и грубиянами, но стоит завести разговор о детях, и они внезапно обретали человеческие лица.

Кэтрин начала выдвигать ящики в кухне – видимо, искала что-то; Арди так и не поняла, что именно.

– А вы считаете, об этом удобно спрашивать? – после некоторой паузы переспросила она.

– Я… думаю, да. Почему нет?

– Ну, что же. В таком случае, детей у меня нет. – Кэтрин отыскала бумажную салфетку, завернула в нее алюминиевую банку и задвинула ящик на место. – И, кроме того, я не замужем, – едва улыбнувшись, добавила она.

Арди откашлялась.

– Я тоже. Тогда, полагаю, остается лишь обсудить религиозные предпочтения и сексуальную ориентацию, не так ли?

Кэтрин искоса посмотрела на нее, моргнула и негромко рассмеялась. Затем потерла виски.

– Ой. Простите, – проговорила она и покачала головой, как будто смутившись.

Позади нее открылась дверь, и послышался стук обуви – явно мужской – по плитке.

– Дамы…

Эймс проплыл мимо Арди, направляясь к большому кувшину с «зоологическими» крекерами на дальней стойке. Арди была все-таки склонна замечать наиболее тривиальные человеческие черты Эймса Гарретта. Например, пучки седых волос на запястьях. Или складки дряблой кожи между челюстью и шеей…

– Как тебе понравился «Сейвор»? Неплохое заведение, не правда ли? – спросил он Кэтрин, откинув голову, чтобы сунуть в рот крекер. – Арди, привет, – поприветствовал он, словно спохватившись в последний момент. – А я даже знаю владельца. – И принялся жевать, поглядывая на Кэтрин.

– Да, спасибо, что вытянули меня туда, – ответила та. – Замечательно, что уделили мне свое время.

Эймс жевал слишком громко.

– А я еще толком и не знаю здесь хороших мест, где можно было бы перекусить, – закончила Кэтрин с вежливым поклоном. Слоун, конечно, права – она держалась неестественно, походила на женщину, которая пытается добиться к себе серьезного отношения. Арди давно сделала для себя вывод, что для молодых и симпатичных выкроить себе местечко не только за счет своей внешности представляло трудную задачу.

– Держись меня, детка. – Вокруг глаз Эймса собрались морщинки. – И зайди днем ко мне в кабинет. Обсудим следующие шаги. Как насчет этого, не возражаешь? Кстати, твой кофе готов, – сказал он Арди, хватая из холодильника колу. Потом прошел мимо, задержавшись лишь на долю секунды. – И, Кэтрин, верь только хорошим вещам, которые она говорит тебе обо мне.

После того как закрылась дверь, из коридора послышался сдавленный смех.

Арди бросила взгляд в сторону кофеварки, отчаянно пытаясь сохранить спокойствие. После ухода Эймса на кухне еще долго стояла тишина.

– Ну, что же, – проговорила она через некоторое время, стремясь как-то разрядить обстановку. – Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь без колебаний.

Арди повернулась, чтобы уйти; сзади тянулся пар от ее кружки с кофе.

У двери ее остановила Кэтрин.

– У вас нет случайно таблетки «Адвила»? – спросила она. – Простите, кажется, меня вот-вот накроет мигрень. Иногда со мной такое бывает. Вы, случайно, не знаете, есть ли здесь вообще какие-нибудь обезболивающие?

Арди смягчилась. В подростковом возрасте у нее случались мигрени. Просто кошмар. В такие минуты ей приходилось туго. Хотя, раз уж об этом вспомнилось, может, она все-таки выпила больше одного бокала вчера вечером? Когда она вернулась в офис, Слоун ничего ей не написала, и Арди быстро заснула.

Слоун обещала, что будет всего один бокал…

– Верхний левый ящик, – показала Арди, пристально посмотрев на Кэтрин; та, прижав пальцы ко лбу, облегченно выдохнула.

Некоторое время Арди молча наблюдала за Кэтрин, когда та, сморщившись, откручивает крышку бутылочки «Адвила» с защитой от детей.

– Кэтрин, – сказала она, не в силах сдержать внезапный порыв хоть в чем-то опередить Эймса. – В выходные я отмечаю день рождения моего четырехлетнего сынишки. Там будут Слоун и Грейс. Хотите приехать тоже?

Было время ланча, и Слоун едва не опоздала на персональную тренировку с Оксаной. Она забежала в кабинет, чтобы забрать спортивную сумку и папки, которые еще утром намеревалась передать Кэтрин. В баре та произвела впечатление сотрудницы, которой не терпится поскорее окунуться в работу, как будто она только об этом и думает. Ей хотелось вникнуть в детали всех сделок, над которыми работала Слоун; Кэтрин расспрашивала, как та начинала свою карьеру, интересовалась организацией корпоративной юридической структуры. Те же вопросы она задавала и Эймсу. А тот сразу же принялся пичкать ее байками о высокорискованных сделках, которые заключались буквально в самый последний момент.

Я так хочу быть похожей на вас. Неужели Кэтрин произнесла это, как раз когда Слоун взяла несколько мятных подушечек из тарелочки на стойке администратора? Они заказали по два, а может быть, по три бокала. Почему она согласилась столько выпить? Наверное, это все Эймс, его влияние. И потом, Кэтрин сидела очень близко, и Слоун постоянно ощущала рядом ее лицо. Возможно, она ослышалась; она не хотела просить ее повторить комплимент. Что ж…

Теперь кабинет Кэтрин был пуст, и Слоун почувствовала сильное облегчение.

Она остановилась у толстой стеклянной стены кабинета Грейс. Предполагалось, что стекло должно усиливать корпоративный дух в офисах открытой планировки, но на самом деле такая концепция, конечно же, весьма ограничивала частную жизнь и лишала известного уединения. Дверь кабинета Грейс находилась всего в нескольких шагах от кабинета Кэтрин…

Слоун постучала.

– Не видела Кэтрин? – спросила она.

Грейс подняла голову.

– О…

С тех пор как она вернулась на работу из декретного отпуска, ее кожа выглядела серой, словно Грейс заболела или всю дорогу проторчала в подземном бункере. Правда, сама Слоун никогда об этом не говорила. Однажды ей, правда, пришлось объяснить Дереку, что сказать женщине, что та выглядит «усталой» – все равно что заявить, что она плохо выглядит. Даже ужасно. Поэтому не стоит так делать.

– Она у Эймса. – Грейс продолжала что-то набирать на клавиатуре. – Как там Эбигейл?

Слоун посмотрела в коридор, в сторону закрытой двери в кабинет Эймса. Что они там делают?

Расстроившись, она покачала головой. В конце концов, Эймс – это их босс. Вот и всё. Он начальник над всеми адвокатами в юридическом отделе. Но раз так, то Слоун знала, что могло произойти за закрытой дверью его кабинета.

Она снова нырнула в кабинет Грейс.

– Прости, что ты сказала?

– Я спросила, как дела у Эбигейл.

В последнее время Слоун отвечала на такие вопросы весьма уклончиво. Она представила, как рассказывает Грейс о том, что сегодня Эбигейл впервые взбрыкнула и выпучила на нее глаза. Из-за какой-то тарелки с овсянкой. Надо же! На свою суперкрутую и суперзабавную мать! В ответ Грейс, наверное, добродушно рассмеялась бы и сказала: «О господи, как же быстро они растут, верно?» Только это все чушь, потому что Эбигейл росла не быстро. Она росла медленно. Иногда до боли медленно. Она и ходить-то начала только в полтора года. А в десять все еще любила смотреть канал «Дисней» и шить цветные прихватки. Она любила помечтать, а еще сесть на корточки и гонять палками мокриц по земле. Слоун была уверена, что новая, сумрачная Эбигейл решила в полный голос заявить о себе сразу после инцидентов в школе, после тех противных, ужасных текстовых сообщений. Это что, просто совпадение?..

Она слишком остро реагировала на происходящее. Это отмечали многие. Возможно, так и есть. Но разве легка родительская доля? Ведь все кому не лень твердят вокруг: «Прекратить издевательства! Подготовьте своего ребенка, дайте отпор школьным задирам! Кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы?! Ни в коем случае!! Он может убить ваших отпрысков прямо во сне!» Ну, и прочая подобная белиберда…

Она могла бы высказать все это Грейс, но потом резко передумала. Над Грейс Стентон никто никогда не издевался. В школе она была королевой. И хотя осталась доброй и чуткой, рассказать ей об Эбигейл означало бы… предать собственную дочь. Слоун не могла даже вынести саму мысль о том, что даже на секунду, на какое-то мимолетное мгновение – даже про себя – Грейс может хоть капельку разочароваться в Эбигейл.

– У нее все отлично. На следующей неделе она выступает с фортепьянным концертом. Играет «Марш ре мажор» Баха. – А может, это Бетховен в соль мажоре, промелькнуло у нее в голове. – Но я не смогу прийти, у меня встреча. – Она повернулась, чтобы уйти, но задержалась. – Ах да, ты не получала ту электронную таблицу?

Грейс слегка прищурилась и моргнула.

– В мой почтовый ящик ничего такого не поступало. – Она зевнула. – Хотя я забыла спросить.

– Я тоже.

– Наверное, мы с тобой уже не так расторопны, как раньше. Стареем…

– Прикуси язык, – усмехнулась Слоун. – И скажи Кэтрин, что я искала ее, хорошо? Бумаги у нее на столе. Пожалуйста, просмотри их, а после дай комментарии.

Грейс сложила губы в тонкую линию и махнула рукой, но даже этот жест получился каким-то вялым. Слоун мысленно напомнила себе потом напроситься к ней домой. В конце концов, она была крестной матерью Эммы Кейт. Она должна сказать подруге, что умирает от желания вновь повидаться с Эммой. И успеть до того, как у ребенка сформируются нормальные зубы. И до того, как она научится закатывать глаза…

Но Слоун хорошо знала, что мысленные напоминалки – это для нее вечная, неразрешимая проблема. Ее жизнь, по сути, превратилась в пустые бутылки из-под воды, разбросанные на полу ее дорогого автомобиля. В нераспечатанные конверты и пакеты на кухне. В так и не отправленные благодарственные открытки. Где-то в глубине души она уже двигалась дальше, добавив мысленные напоминалки к осколкам незаконченных задач, которые потом будут переработаны в хронический фоновый стресс. А тот, в свою очередь, послужит топливом для спонтанных и необъяснимых приступов бессонницы, угрей на подбородке и вздутий живота.

Корпоративный спортзал – огромная территория, покрытая велодорожками, современными тренажерами и яркими цветными ковриками – располагался на восьмом этаже здания. Оттуда он манил нас, когда мы проезжали мимо на лифте. Мы ненавидели спортзал. Мы любили его. Мы скрывались в нем. Мы избегали его. Мы значительно осложнили отношения с собственными телами, в то же время настаивая, что безоговорочно любим их. Мы были почему-то уверены, что нас ждут более важные дела, чем забота о собственном теле, но стройняшки в обтягивающих «лулулемонах» у школы, где мы забирали своих детей, просто насмехались над нами. Их фигуры намекали на пищу из ростков пшеницы, на теннисные клубы и вагинальные ванночки. Нас все это, конечно, вдохновляло…

И мы истекали потом на тренажерах и тягали четырех-, пятикилограммовые гантели, медленно, крошечными шажочками приближаясь к тем совершенным телам, которые не могли даже пожелать себе, поскольку слишком высоко поднялись по лестнице эволюции. Мы знали, что, когда натягиваем на себя такую одежду, за нами пристально наблюдают мужчины. И думали, что одеваемся так именно ради них. Мы притворялись, что не замечаем на себе эти скользящие взгляды. Если б мы услышали, как еще один мужчина в перерыве между подходами, переключая кнопки на плеере, вскользь заметил, что-то типа «мне нравятся твои формы, детка», кто-нибудь из нас не выдержал бы и вышиб ему мозги гантелями…

Слоун нажала на кнопку своего брелока, и замок на двери в раздевалку издал знакомый щелчок. Над раковинами висел плоский экран телевизора, на котором шло бесконечное шоу «Светская жизнь семейства Кардашьян».

Слоун выскользнула из своей черной, отделанной кружевом юбки и повесила ее в верхний шкафчик. Дерек сделал ей утром комплимент, погладив по бедрам, когда она чистила зубы. Потом их ждал добротный секс женатой пары – скоротечный, приятный и без особых прелюдий, – потому что каждый прислушивался к тому, что в этот момент делает Эбигейл. Слоун испытала быстрый оргазм. И успела привезти дочь на репетицию задолго до восьми утра.

– Слоун!

Услышав свое имя, она повернулась.

К ней направлялась закутанная в полотенце женщина. Это была жена Эймса, Бобби Гарретт. У Бобби были хриплый голос и подлинный южный акцент – правда, свойственный скорее выходцу из Оклахомы, а не Техаса. Она была домоседкой и матерью близняшек, двух милых мальчиков. Они наполняли ее жизнь задачами истинного благодетеля человечества, и Бобби собирала весьма крупные суммы на всякие достойные дела, заставляя таких, как Слоун, чувствовать себя ужасно во время раздражающих благотворительных мероприятий. Бобби Гарретт составила бы идеальную компанию абсолютно всем, кроме Слоун Гловер.

– Я только что приехала, чтобы встретиться с Эймсом на ланче, и он разрешил мне сходить в зал и провести быструю тренировку. – Ее кожа раскраснелась и покрылась пятнами, как и должно было быть у человека, который принял прохладный душ после напряженной тренировки. – Как поживаешь? – Бобби мягко коснулась ее руки.

– О, знаешь, все торчу в офисе, – словно робот, ответила Слоун. Вот именно, словно скучный, унылый робот. Но она не знала, как ей разговаривать с Бобби; всякий раз, когда Слоун видела ее, перед глазами тут же всплывал образ Эймса без рубашки, который навис над ней, прижавшись бедрами. И тут же ее переполнял жгучий стыд, сопровождаемый чем-то еще. Она чувствовала ложь, засевшую между нею и Бобби, – ложь, которая вот-вот выползет наружу…

– Наверное, мой муж слишком перегружает тебя? – спросила та, наблюдая за Слоун заинтересованным взглядом. – Клянусь, в ближайшее время я им займусь. У тебя ведь тоже муж, дети, и – о боже – ты ведь прекрасно знаешь, какими могут быть мужчины. Им нужно все время обо всем напоминать!

В раздевалке стали появляться и другие женщины. Они бегали босиком, взвешивались, надевали серьги. Было видно, что Бобби плохо воспринимает неписаные правила открытых корпоративных пространств. Слоун тихо поблагодарила ее на фоне лопотавших на заднем плане фанаток «Семейства Кардашьян».

– Нет, что ты, он ни в чем не виноват, – поспешила она успокоить Бобби, натягивая фирменные шорты «Трувив». – Эймс здесь ни при чем.

Конечно, он ни в чем не виноват. Если уж когда-нибудь у нее и возникали проблемы на работе, то лишь потому, что, по его словам, Слоун была «иррациональной», «сверхчувствительной», «смешной» и даже – как он однажды выразился – «гормональной». Забавно, что подобные эпитеты как-то не выползали наружу до того, как она закрутила с ним…

Бобби поднесла руку ко рту. Слоун бросился в глаза ее превосходный вишнево-красный маникюр.

– Десмонд, – проговорила она, ухватив Слоун за запястье; затем закрыла глаза и грустно покачала головой. – До сих пор не верится, что его больше нет… С тобой все хорошо?

– Да, нормально.

– Ладно. Вчера вечером встретила приятельницу, с которой мы посещаем занятия по истории Библии. Представляешь, какое совпадение? Мы вместе помолились за его семью.

Слоун попыталась еще раз представить себе Дерека – такого, каким видела его нынешним утром. Сандаловый аромат крема для бритья на его лице. Жаль, что здесь нет Грейс. Та проявила бы себя куда лучше. Она ведь и в самом деле ходила в церковь, в то время как Слоун вместе с семьей наслаждалась воскресным ритуалом из яичницы и кофе перед экраном телевизора. Но время от времени она сталкивалась с лексиконом городских христианок с достатком выше среднего. О людях всегда говорили, что они что-то «принимают близко к сердцу» или «молятся» о том или другом. Слоун несколько лет назад научилась интегрировать рабочий лексикон в свой собственный жаргон: она «поддерживала прямую связь» с кем-то или «выходила на связь», или «переваривала» какой-нибудь отчет. Довольно легко. Но быстро освоить лексикон Бобби ей так и не удалось. Теперь она чувствовала, что поставлена в несколько неблагоприятное положение.

– Хотела спросить, – продолжала Бобби. – Ты что-нибудь слышала про поминки? Говорят, что все пройдет на высшем уровне. И отпевание, и все остальное…

– Нет, ничего, – неопределенно проговорила Слоун. – Но уверена, что родные Десмонда оценили бы это.

Бобби подняла руку.

– Ну, тогда можно считать, что договорились. Слушай. – Она отвела Слоун в менее шумный уголок раздевалки, где в закутке лежали аккуратно сложенные чистые полотенца. Наклонилась поближе, словно закадычная подружка, привыкшая делиться с ней разными тайнами. – Уверена, что Эймс уже рассказал тебе об этом. Вероятно, даже до того, как сообщил мне. Я ведь в курсе, что вы тесно сотрудничаете. – Слоун представила, как позже рассказывает это Арди и как та одобрительно кивает. – Но Эймс ведь сейчас включен в список потенциальных кандидатов на место Десмонда. Вчера поздно вечером его об этом уведомило правление компании. Я просто уверена, что из Эймса получился бы замечательный генеральный директор.

Эймс. Генеральный директор. Слоун почувствовала, что ее мозг превратился в зыбучий песок; она изо всех сил попыталась сохранить лицо невозмутимым. Это умение оттачивалось в такие моменты, когда, например, мужчина, с женой которого она разговаривала, как-то напомнил ей, что трахается Слоун намного лучше, чем ведет бизнес. И это несмотря на то, что в то время она, почти единолично, за какой-то месяц заключила сделку на двадцать миллионов долларов. А за все усилия, потраченные в том году, получила лишь хрустальный подстаканник с логотипом компании. Позже Слоун узнала, что Эймс «забыл» подать письмо с одобрением ее бонусов на конец года. Когда она заявила ему об этом, он тут же возразил, что она – по его мнению – и так проложила себе через постель дорогу к весьма высокооплачиваемой должности, и посчитал, что лишний бонус лишь запутает его кармические усилия все уравнять.

Если б только на этом все и закончилось…

– Честно говоря, – сказала Бобби, – создается такое ощущение, что все к тому и шло. Но, может, есть что-нибудь, что, по-твоему, нам… или ему нужно сделать, чтобы улучшить его шансы?.. Я знаю, что Эймс по-достоинству оценил бы твой совет, несмотря на то что слишком горд, чтобы самому попросить об этом. Просто сейчас он под таким давлением…

– Что ж, правильно. – Слоун немного откинулась на каблуках, пытаясь несколько отгородиться. Ей вдруг стало жарко. – Правда, это несколько выходит за рамки моих полномочий…

Лицо Бобби слегка застыло.

– Ну да, – торопливо добавила Слоун, – но я, несомненно, постараюсь. – Пора заканчивать разговор. – Бобби, мне пора… Мне нужно вернуться в офис, так что…

Бобби улыбнулась, обнажив отбеленные химией зубы.

– Конечно, конечно. Между прочим, ты выглядишь просто потрясающе.

Что, впрочем, было наглой ложью. Слоун отнюдь не выглядела потрясающе или хотя бы хорошо. Очередная ложь, подумала Слоун. Еще тысяча очков, и, возможно, она смогла бы даже сравнять счет…

Слоун схватила спортивную сумку и закрылась в одной из кабинок для переодевания. К шее, словно лихорадка, покрадывалось тепло. Тяжело дыша, Слоун прислонилась к стене, потом присела. Эймс, будущий чертов генеральный директор «Трувив»… Разве она не чувствовала, что этим все кончится? Слоун прикусила палец. Впрочем… ей-то какая разница, не так ли? Ей ведь наплевать. Но все выглядело таким несправедливым! Она похожа на дошкольницу… Все равно несправедливо! Вот награда за плохое поведение… ну, и все такое. А кто, спрашивается, во всем виноват? Она сама, точно? Конечно, она ведь все время выступала молчаливым свидетелем от имени Эймса. Конечно, она ведь сама позволяла ему выходить сухим из воды всегда, когда ему вздумается. Хотя… Ей вдруг пришло в голову, что она могла быть и не единственной. Она была не единственной! Ну, конечно. Кто бы сомневался…

Слоун уже собиралась позвонить Дереку, когда машинально набрала номер Элизабет Моретти. Та сразу же сняла трубку.

– Что случилось, Гловер?

В «Джексон Броквелл» – там, где раньше работала Слоун – именно к Элизабет стекалась значительная часть сплетен на фирме, и Слоун быстро научилась «фильтровать» все, что сама рассказывала Элизабет. Поскольку та отнюдь не была такой осторожной, какой пыталась выглядеть.

Прежде чем ответить, Слоун закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Не беспокойся, ничего страшного. – Встала, повернулась спиной к запертой позади нее двери, прижала к уху телефон и проговорила низким голосом: – Элизабет, что тебе известно про электронную таблицу?

– Ничего, кроме того, что я специально пошла в юридическую школу, чтобы вообще не иметь с ними дело.

Слоун явственно слышала стук пальцев по клавиатуре на другом конце линии.

– Я имею в виду список скользких и вульгарных мужиков. Возможно, работающих в Далласе…

В этот момент ее телефон завибрировал. Посмотрев на экран, она обнаружила там уведомление о скором разряде батареи. Дерьмо…

– Ах, да! Перечень плохих парней…

– Плохих парней?

– Ну да. «Остерегайтесь мудаков из Далласа». Плохих парней!.. Да, кажется, блуждал тут где-то такой список.

– А откуда он к тебе попал? – Слоун постучала пальцами по экрану, чтобы убрать сообщение, в котором ощущалось некое предостережение: «Приведи в порядок свою жизнь, сучка!»

– Ты же знаешь, я никогда не раскрываю свои источники.

На самом деле Слоун в первый раз от нее такое слышала.

Она прищурила один глаз и начала грызть ноготь. Ей не терпелось взглянуть на чертов список. Просто проверить кое-что. Тогда бы она поняла…

Слоун услышала, как Элизабет прекратила жевать, и представила, как бывшая наставница зачерпнула еще одну горсть сладких крендельков.

– Ты хочешь, чтобы я раздобыла тебе его? Ну, список?

– Если это не доставит тебе слишком много проблем.

– Считай, что он уже у тебя. Только не говори никому, что получила его от меня. – Потом они обе замолчали, и Элизабет снова начала что-то печатать. – Эй, – спросила она. – А что, это правда, что Бэнкоул окочурился прямо в душе?

Слоун вышла из раздевалки, чтобы встретиться с тренером. У входа в спортзал, скрестив на груди руки и прислонившись к стене, стоял Эймс. Он, видимо, ждал свою жену. Их глаза встретились. Шеф скривил губы в подобие улыбки, хотя улыбкой это назвать все-таки было нельзя. И снова, как и вчера, Слоун почувствовала, как при виде этого человека в ней закипает прежняя злость – как в бутылке с газированной водой, которую встряхнули, но еще не откупорили…

Все дело в ложах, в которых они с Эймсом сидели во время игры «Даллас маверикс». Эймс выиграл их у своего босса, потому что тот еще, по сути, не был боссом. Оба они ненавидели крабовые котлетки и канапе, которые подавали наверху, и спустились вниз, не переставая спорить по поводу адекватных приправ к хот-догам. Слоун следовало бы понять, что находится в опасности. Нет, не могут два человека противоположного пола спорить о таких мирских вещах, как приправы, если не хотят спать вместе…

Смешавшись внизу с толпой, они накупили разной реальной провизии, продающейся лишь на реальном баскетбольном матче; их распирало от гордости. Эймс раньше был такой смешной… Об этом сейчас многие забыли. И еще он был красив. Так красив, что Слоун чувствовала бабочек в животе. Они вернулись на свои места в ложе, и Эймс принялся откупоривать бутылку шампанского, которую они вместе уговорили бармена продать им. У Слоун от смеха заболел живот. Она носила сверкающее обручальное кольцо, подаренное человеком, который ее любил и доверял и который согласился материально зависеть от нее. Она чувствовала себя влиятельной. Она чувствовала, что хочет взорвать все к чертям.

Конечно, вела она себя как полная идиотка. И притом, как потом узнает Слоун, она была не единственной. У Эймса уже были женщины, имен которых она не смогла бы вспомнить, даже если б попыталась. Она была достаточно умна, чтобы держать рот на замке. И в большинстве случаев вела себя именно так. Слоун играла по правилам. И поэтому она решила остаться. Чтобы сохранить свое место за столом…

Но теперь складывалось ощущение, что ее тело как бы переваривает десятилетний опыт общения с Эймсом, вплоть до закрытой двери, которую она увидела перед собой днем. Дверь, закрывшуюся за Кэтрин. За Кэтрин, которая, наверное, захотела стать такой же, как она. Вплоть до того момента, когда Эймс, что называется, «отступил от протокола», Слоун могла вернуть его себе, тонко намекнув, что может, если захочет, поговорить с Десмондом. Она не стала бы, конечно, но… она могла. Теперь Десмонда не было. И все казалось таким несправедливым! И все же Слоун чувствовала, что сама заслужила такой результат – когда Эймс поднимается по служебной лестнице все выше и выше и теперь добирается до самого верха. А она просто наблюдает. И ничего не может сказать…

Последующие сорок пять минут Слоун преобразовала все эти переживания в приседания, становые тяги, отжимания, пробежки и выпады, пока ее время не закончилось и ее тренер Оксана не поздравила ее с одной из лучших тренировок.

Слоун и в самом деле почувствовала себя лучше. С души слетела прежняя тяжесть. А может, она немного очистилась. Вот за это мы и любим физические упражнения – за то, как они могут избавить нас от всякого хлама, за исключением лишь одного – горькой обиды…

Только после того как Слоун выпила залпом целую бутылку воды, приняла прохладный душ и снова оделась, она вытащила из сумки свой телефон и проверила электронную почту. В самой верхней части высветилось долгожданное сообщение от Элизабет Моретти.

В офисе были мужчины. Тоже работали за столами, как и мы. Их хватало и в отделе кадров, и в бухгалтерии, и в отделе контроля, и среди айтишников. И на верхних, и на нижних этажах. Но между нами и мужчинами существовало невидимое разделение. Так мы и находили друг друга. Если работа являлась традиционным местом для мужского клуба, то мы на это ответили тем, что организовали секретное женское общество. Мы придумали тайное рукопожатие. И считали себя «сестрами по оружию».

Конечно, не стоит забывать о добропорядочных мужчинах: о тех, кто смеялся над нашими шутками и спрашивал совета, кто не считал материнство недостатком, у кого были жены, которые тоже вкалывали на своих работах, кто брал на себя половину работы по дому, кто был счастлив в браке или… был геем. Открывая совещания, они не жаловались на ремейки старых фильмов с женщинами в главных ролях и не просили, чтобы во время декретных отпусков мы отвечали «всего на один-единственный телефонный звонок». Но даже добропорядочные – или особенно они? – притворялись, что не замечают рамок. Типа сколько еще дивидендов они заработали в телефонных переговорах за свой мужской голос. Или каким образом их рост, телосложение и утренняя щетина придают авторитетность их идеям по сравнению с нашими. Если специально обратить на это их внимание, то нормальные мужики скромно отмахнулись бы от таких наблюдений и тут же заявили бы, насколько мы, женщины, умнее и лучше их. Они были нашими коллегами, а некоторые – даже друзьями.

Но рамки все-таки существовали. И не только в наших головах. Каких бы крутых специалистов по грязным шуткам мы из себя ни строили, как бы убедительно ни доказывали, что умело противостоим конфликтам, не становясь при этом агрессивными, как бы ни передразнивали коллег-мужчин, – зачастую наша демонстрация компетентности и приверженности не оказывала должного эффекта на мужской пол в офисе. Они думали, что видят нас насквозь, что хорошо нас знают. Они считали, что могут предугадать наши действия. Особенно это относилось к таким, как Грейс, у которой, казалось, и так все на лбу написано…

Грейс, наверное, не смогла бы припомнить, когда в последний раз лгала. И чтобы это была не какая-нибудь ерунда, а настоящая, добросовестная ложь… «Я работаю допоздна, Лайам, прости, я полуночница. В холодильнике есть грудное молоко», – говорила она. Конечно, ее муж воспылал праведным гневом.

Как они могли такое допустить? Абсолютно неблагоразумно. Разве она не объяснила им, что такое молодая мать? Люди всегда напоминали Грейс, что она является молодой мамой.

Три недели назад она призналась Лайаму, что, наверное, больше не сможет вставать пораньше, чтобы накормить Эмму Кейт, и что она скорее готова слушать ее надрывный плач. В ответ муж легонько сжал ей плечо и сказал:

– Ты просто вымоталась. И не могла бы чувствовать себя по-другому.

И тогда она подумала, как и все остальные: как удобно всегда иметь рядом человека, которому можно объяснить свои негативные эмоции!

А он поцеловал ее в висок и сказал, что она – удивительная мама…

Потом они с Лайамом – с двух- или трехнедельным опозданием – отвезли Эмму Кейт на обязательный осмотр к терапевту; такой осмотр нужно было проводить, когда ребенку исполняется четыре месяца. Доктор Танака вручил Лайаму глянцевую брошюру, в которой были перечислены признаки послеродовой депрессии: затяжное уныние, беспомощность, немотивированные слезы. Усиленный или ослабленный аппетит. Бессонница при усталости. Опасения за то, что мать может навредить ребенку, себе самой или другим. Все это довольно интересно, думала Грейс. Очень информативный материал. Но…

– Глядя на вас, можно подумать, что материнство – не такая уж сложная штука. Ваша дочь на правильном пути, – сказал доктор.

Вот как. Все было так, как и должно быть, потому что если не так, то, уж конечно, доктор Танака это заметил бы. Он был лучшим педиатром в Далласе. Она уже убедилась.

Эта идея пришла к ней в голову неделей раньше, когда Лайам как бы невзначай поинтересовался, не стоит ли им подумать еще об одном ребенке. Грейс ведь не какая-нибудь неопытная пташка, сказал он, хотя он, конечно, использовал для этого более приличные слова, потому что Лайам был мужчиной воспитанным. На протяжении всей ее беременности он не переставал повторять, какая она красивая. Он терпеливо ждал своего отцовства. В десять вечера выходил из дома и возвращался с порцией молочных коктейлей, – гордый, как будто получил дорогую награду. Ночные продуктовые вылазки означали, что за эти девять месяцев, пока она вынашивала Эмму Кейт, его собственный аппетит существенно укрепился. А для такого приверженца кроссфита, как Лайам, думала Грейс, это самая хорошая вещь, которую он когда-либо для нее делал…

Но разговор о втором ребенке встревожил ее. Ведь с момента рождения Эммы Кейт они даже не занимались сексом. Доктор очистил ее для «половой активности» несколько недель назад, но Грейс еще ничего не сказала Лайаму. Возможно, она намного более лжива, чем сама думала…

Грейс поняла, что для эгоизма не существует клинического диагноза. И поскольку это было, по-видимому, ее собственным несчастьем, она решила разобраться сама.

Гостиничный номер стоил кучу денег – шестьсот пятьдесят долларов за ночь. Несколько дней назад Грейс открыла одно из писем-предложений с приложенной к нему кредитной картой. На письме стояла пометка «Предварительно одобрена». Она заполнила бланк во время перерыва, затем сунула карту в кошелек. Той ночью ее ребенок просыпался шесть раз. В одной статье Грейс прочитала, что террористов «Аль-Каиды» заставили говорить, когда лишили именно сна, а не воды. Им обещали дать выспаться. Она все поняла. И сдалась. Ее собственный ребенок окончательно добил ее…

Голова у нее сделалась ватной, в висках покалывало. Она была измотана до тошноты, и содержимое желудка – лишь наполовину съеденный завтрак – готово было выплеснуться наружу. Кофе лишь спровоцировал некомфортный гул в голове – и это на фоне чрезмерной усталости. Сейчас ей страшно хотелось выспаться, она жаждала сна даже сильнее, чем сладких кексов.

Отель оказался великолепным: с огромным бассейном, шикарным рестораном и бесплатным шампанским в лобби. Она не видела смысла останавливаться на полпути. Если б Грейс Стентон собиралась в ад, то не поселилась бы в «Холидей-Инн».

Вчера вечером она расхаживала вокруг в пушистых шлепанцах и размышляла: вот как закручивают романы. Сначала пообещала себе, что остановится здесь всего на ночь. Но к тому времени, когда откупорила бутылку шардоне (здесь Грейс тоже не стала экономить, указав на бутылку стоимостью 75 долларов), она была твердо намерена продолжить мерзкое свидание. С собой…

Тебе я оставлю своего мужа, мысленно обратилась она к своей ароматерапевтической ванне. Мы сбежим вместе. Мы ведь родственные души. Есть только одна проблема: моя грудь должна кормить моего ребенка… Просто дайте мне пару месяцев, чтобы все уладить. Потом сами всё увидите. Обещаю. Я люблю вас.

Наутро Грейс проснулась, когда солнечные лучи начали проскальзывать сквозь шторы. Она подтянула одеяло повыше. Простыни ослепительной белизны пахли, как дорогой французский парфюм. Дрожь удовлетворения пробежала по кончикам пальцев на ногах, когда Грейс подумала, как, должно быть, ее муж скучает по ней, когда меняет ребенку подгузники и кормит из бутылочки в два часа, потом в три тридцать и, наконец, в пять утра.

Наконец, она встала и, позвонив на ресепшене, заказала себе круассан с маслом и абрикосовым джемом и капучино. Болела грудь. В тканях образовались маленькие узелки. Грейс мягко надавила на них и поморщилась.

Она опоздает на работу, сильно опоздает. Да гори оно все гаром, подумала Грейс вчера вечером, когда не стала включать будильник. Но как только встала с кровати, то почувствовала, что бунтарства у нее поубавилось. А когда натягивала черное облегающее платье и надевала жемчуг, то почувствовала, как в животе, словно масло, растекается свежая мгла…

Грейс попыталась представить себе Эмму Кейт.

Глаза ее ребенка до сих пор казались ей странными. Словно два кусочка мрамора в сморщенной голове инопланетянина. Все время смотрят на нее, постоянно ждут любви – той самой, которой она, по идее, должна быть наделена как мать. Что ж, вполне обоснованные ожидания, призналась себе Грейс. Особенно для ребенка, который родился в стабильной семье и у здоровой мамаши в тридцать пять с хвостиком. Нет, Эмма Кейт не стала для нее сюрпризом. Грейс тщательно вела календарь. Даже то, что родится девочка, было вполне предопределено. Лайам лишь рассмеялся, но Грейс изучила все эти хитрости: ведь в те дни она потребляла огромные количества «Кристал Лайт» с йогуртами. И Слоун, у которой, естественно, была Эбигейл, советовала ей получать оргазм после того, как его получит Лайам. Что требовало некоторого навыка. После одного из УЗИ, когда врач передал Грейс конверт с распечаткой, она уже знала, что у нее будет девочка. Лайам тоже мечтал о девочке. Именно он и вскрыл конверт, когда она сообщила ему новость. А когда Грейс показала результаты УЗИ Слоун и Aрди, те буквально завопили от радости. Ну, на самом деле вопила только Слоун. Тут же принялись обсуждать планы по совместному воспитанию девчонок, используя Эбигейл в качестве няни-сиделки. А Майкла и Эмму Кейт думали даже в будущем поженить. Все было здорово. Именно так, как она и мечтала.

Вот такая кутерьма. Тем не менее иногда ей хотелось пристально посмотреть на Эмму Кейт и предостеречь себя: не увлекайся. Вопреки всем признакам, Эмма Кейт, скорее всего, не выиграла родительскую лотерею…

Если это могло послужить утешением, то ничто так не взывало к сердцу Грейс, как мысль о ребенке. В колледже она была казначеем отделения женского клуба «Три-Дельта» своего кампуса и с тех пор скучала по той естественной связи с многочисленной группой женщин. Когда она родила Эмму Кейт, то плакала от счастья. Как, впрочем, и Лайам. Грейс ликовала. Наконец-то ее допустили в самый большой и самый важный женский клуб – сообщество матерей. Она представила, как заранее упражняется с прогулочной коляской и посещает видеоуроки по йоге для беременных. Как охотится за пасхальными яйцами в апреле. Представила великолепное рождественское платье, в котором стоит перед церковью, поддерживая головку своего ребенка в чепчике. Идеальное семейство…

Но вместо этого Грейс чувствовала себя отделенной, отрезанной от почти всех других матерей. Она наблюдала за счастливыми, любящими мамочками в церкви, которые держат своих восхитительных деток, милых маленьких девочек в чулочках и туфельках из лакированной кожи, и пыталась понять, что, черт возьми, ей самой не хватает…

Чего все это стоило? Поскольку в ее нынешнем состоянии Грейс была очень далека от былой формы: большие отвисшие груди, раздутый живот, недержание, темные круги под глазами, спорадический мастит и ноющие от боли соски… Да вдобавок теперь, чтобы выйти из дома, ей требовалось целых два часа; что всякий раз, когда она выкраивала пять минут для спасительного душа, раздавался душераздирающий визг; что ей больше не были рады в приличных ресторанах, где столы накрывались скатертями. Девочка была худой, вдобавок болела экземой; в уголках ее рта собиралась мутная жидкость, и она почти не улыбалась. Грейс хотела бы почувствовать эту невидимую связь матери и ребенка, но самое большее, что удалось ощутить, – это когда Эмма Кейт схватила ее за палец. И длилось это всего несколько секунд. Грейс чувствовала себя идиоткой за то, что верила, будто во всем этом хаосе должна присутствовать какая-то магия. Какая-то алхимия, которая делала все эти мучения – как ей не раз повторяли – оправданными…

Если с момента рождения Эммы Кейт Грейс и чувствовала какое-то родство с другими матерями, так только с теми, кто направлял свои минивэны в озеро или с высокого обрыва…

Грейс сложила в большую холщовую сумку вчерашнюю одежду, косметику, туалетные принадлежности и молокоотсос. Затем бросила прощальный взгляд на пушистую постель, на стопку чистых полотенец и набор разноцветных капсул кофе «Лавацца». Она со страхом ожидала возвращения в собственный дом, забитый грязными подгузниками и декоративными подушками в пятнах и слюне.

В конце коридора она нажала на кнопку и вошла в стеклянный лифт. А потом с удивлением узнала там другую женщину.

– Кэтрин?

Грейс ощутила какой-то намек на удовольствие, словно столкнулась со знакомой в аэропорту или где-то в отпуске. Ну, или в супермаркете «Таргет». Забавное жизненное наблюдение.

Кэтрин стояла спиной к стенке лифта с хмурым видом. В ее глазах вспыхнула искорка, когда она узнала коллегу по работе и нерешительно произнесла:

– Здравствуйте…

– Грейс, – поспешила та помочь Кэтрин, чувствуя, что новенькая наверняка не запомнила ее имя. – Прости, но, наверное, за последние несколько дней ты знакомилась с кучей людей…

– О нет, я не… – Кэтрин так и не договорила.

Ее кожа была наверняка обработана новейшим составом для чистки лица, а волосы аккуратно зачесаны набок. Вместо сережек у нее были клипсы, которые казались отчаянно редкими среди всего этого моря драгоценностей от Кендры Скотт, популярных среди нынешних далласских модниц.

Лифт звякнул, остановившись на нижнем этаже. Журчащий поток воды сбегал с мраморных опор и сочился в мерцающий голубой пруд с карпами кои. Запах внутреннего дворика напоминал высококлассное казино – с рециркулированным воздухом и искусственными ароматизаторами.

– А вы-то что здесь делаете? – спросила Кэтрин.

Грейс хотела соврать, но ничего подходящего в голову так и не пришло.

– Да вот… потребовалось взять выходную ночь, – призналась она. – Мой ребенок поднял мятеж против мамы и упорно не дает ей спать. – Еще парочка бессонных ночей дома с Эммой Кейт, и Грейс просто утонет в этом болоте, тщетно пытаясь что-то исправить и настроиться на нормальный лад…

Губы Кэтрин слегка изогнулись.

– Какое же она выбрала оружие?

– Стальные легкие. Довольно банальное, но безжалостно эффективное средство. – Грейс остановилась перед раздвижными стеклянными дверями, которые вели к выходу из отеля. На улице сверкало солнце. – Иногда я просто не могу с ней… Как будто я… – Ее голос дрогнул.

– Ненавидите ее?..

– Наверное, все это просто ужасно. – Грейс и в самом деле чувствовала себя никчемной матерью. Но, наверное, это был еще не предел, и она могла бы чувствовать себя намного хуже. Промелькнула мысль о том, что ей уже не нравится быть матерью… И ей стало стыдно. Она могла даже участвовать в Олимпийских играх, где основным видом спорта является комплекс вины. Возможно, даже завоевать там медаль. Но, по правде говоря, она так устала, что едва ли смогла в них участвовать. – Я даже ничего не сказала мужу, – застенчиво добавила Грейс.

Было видно, что на Кэтрин ее слова произвели впечатление.

– О том, что не придете домой?

Немного смутившись, Грейс погладила щеку.

– Нет, об этом я как раз сказала. Но… – Она прищурила один глаз. – Я, кажется, сказала, что буду вынуждена остаться на работе на ночь. – И это было настолько далеко от истины, что выглядело почти смешным. С момента своего возвращения Грейс чувствовала себя так, будто Слоун и Арди буквально сдувают с нее пылинки, старясь спасти от любой неотложной работы, – как будто ей нужно непременно поскорее вернуться домой к своей новорожденной. К драгоценной дочке-инопланетянке…

– А. – Кэтрин кивнула, и губы ее дернулись в озорной усмешке. – Я никому не расскажу.

Грейс почувствовала знакомый вкус тайны, которая, если ею поделиться, почти всегда предвещала новую дружбу. Это ей было известно из собственного опыта.

– А ты здесь какими судьбами? – спросила Грейс.

– Дом, в который я переезжаю, еще не готов. Новое здание. В отель помогла устроиться одна подруга. Здесь же обычно все забронировано… Вот, до переезда придется пожить здесь.

– В «Прескотте»? Здорово!

– Да, но меня поселили в номер наверху. – Кэтрин опустила подбородок. Центр «Прескотта» представлял собой зияющую пустоту, устремленную к освещенному небом прозрачному потолку. – А я ужасно боюсь высоты. А стеклянные лифты? Кажется, что стенка вот-вот треснет…

– Хочешь, поменяемся местами? – усмехнувшись, спросила Грейс. – Я с удовольствием переселюсь в твой гостиничный номер, и ты останешься с моим мужем и попытаешься договориться с моей дочерью и выспаться. Слоун как-то упомянула, что ты – настоящий эксперт в области переговоров. – Она надеялась, что не перегнула палку. Комплименты – штука тонкая, и в отношениях между людьми с ними можно запросто переборщить.

– Ну, на переговорах… может быть, – ответила Кэтрин. – С детьми мы точно на разных полюсах.

Грейс снова с тревогой посмотрела туда, где ее ждал реальный мир. Она уже чувствовала, как все сильнее давит в груди…

– Что ж, – проговорила Грейс после короткой паузы. – Наверное, мне пора. Слоун, видимо, уже объявила меня пропавшей без вести. Еще несколько минут, и она вызовет Национальную гвардию.

Кэтрин сунула руку в сумочку и вытащила розовый парковочный талон.

– У вас ни в коем случае не должно быть этого, – предупредила она. – Иначе вся ваша легенда полетит к черту.

– Что за легенда? – Грейс потянула за застежку ожерелья, поправив его на шее.

– Ну как же? Объяснение для мужа. – Кэтрин наморщила нос и стала похожей на милого кролика, что вполне подходило для женщины в возрасте чуть за тридцать. – Вы ведь сказали ему, что работали допоздна.

Грейс хлопнула себя ладонью по лбу.

– Боже, ты права! Спасибо!

Теперь они обе едва не покатились со смеху. Грейс явственно ощутила проскочившую между ними искру доверия. Это как у штепселя, который наконец добрался до далекой розетки. Ей уже не терпелось пригласить Кэтрин куда-нибудь на бокал вина или пройтись по магазинам в Хайленд-Парк-Виллидж. Вот почему Грейс всегда тянулась к девчонкам – она умела с ними ладить, у нее были для этого способности. Через секунду озарения ей вдруг пришло в голову: она, наверное, вовсе не стремилась общаться с другими матерями. А если уж общаться, то только с той, у которой – пока, во всяком случае – нет детей…

Кэтрин вышла с ней вместе к парковке. Дул необычайно теплый для февраля ветерок. Запах жира предвещал ланчи с клиентами, которые всегда происходили в одиннадцать тридцать утра. Под аркой стоял бронзового цвета «Ягуар». Негласная реклама отеля…

Когда в сторону парковки удалились два молодых человека, Кэтрин скрестила на груди руки и посмотрела на Грейс.

– Вы уже долго работаете в «Трувив»?

Грейс принялась рассеянно искать ключи от своей машины, прежде чем поняла, что они у служащего парковки.

– Шесть лет, – ответила она.

– И шесть лет все было так же здорово, как сейчас?

Грейс рассмеялась.

– По большей части, да. Это хорошая компания. – В конкурентном плане южане были почти всегда хороши, а Грейс и ее семью и вовсе считали первоклассными. – А разве на твоей старой работе было по-другому?

Какое-то мгновение Кэтрин выглядела так, будто не знала, как ответить на поставленный вопрос.

– Дело не в этом. Я просто хотела попробовать себя в чем-то новом…

Она стала говорить что-то еще, но в этот момент подъехал служащий на автомобиле Грейс. Машина с визгом затормозила. Обе женщины отскочили назад, при этом Грейс машинально прикрыла рукой грудь Кэтрин.

– Прости. – У нее зарумянились щеки. Это была реакция заботливой матери, и она почему-то решила отнестись к Кэтрин – к Кэтрин, которая закончила Гарвард, – как к ребенку, который в первый раз переходит проезжую часть…

– Все хорошо, – сказала Кэтрин, разглаживая платье. – Если б вы были коллегой на моей старой работе, то, наверное, толкнули бы меня.

И Грейс рассмеялась, потому что сама идея выглядела нелепой. Ну, конечно.

Утренняя встреча за пределами офиса ни разу не сулила плодотворный рабочий день. Слоун знала это. И давно смирилась. Или, по крайней мере, думала, что смирилась, прежде чем начала просматривать кучу непрочитанных писем в ящике входящих сообщений. То, что весь день пойдет насмарку, стало уже и так ясно. Хотя не было даже одиннадцати. Прямо-таки рекорд какой-то…

Со своего места Слоун отчетливо ощущала запах сыра в учительской. Стулья были слишком маленькими и слишком квадратными, так что волей-неволей возникало ощущение, что на ковролине рассыпаны горы крошек. Обитая линолеумом стойка отделяла зону ожидания от сотрудников, которые были очень заняты раскладыванием и подшивкой документов, не обращая внимания на телефонные звонки.

Слоун сидела с сумкой на коленях, уже заранее чувствуя себя наказанной.

– Помни, Эбигейл, – сказала она дочери, которая тыкала пальцем в ее смартфон, – тебе не нужно ничего говорить. Если захочешь что-нибудь спросить, просто шепни на ушко мне или мисс Арди.

Предстояло первое родительское собрание с участием Эбигейл. И одно дело для Слоун – выкроить собственное время, а совсем другое – как это время проведет ее дочь.

Эбигейл выглянула за спину матери и посмотрела на Арди.

– Мама говорит, что я могу сказать вам что угодно, только вы никому не говорите, даже ей, потому что вы – мой адвокат.

– Я так не говорила, не ври!

Эбигейл была совершенно нормальной десятилетней девочкой: немного искривленные зубы, милые розовые губки и россыпь веснушек на носу, которые, как Слоун знала по опыту, пропадут во время учебы в колледже. Дочь нервно постукивала кедами о ножки стула. Это были новенькие «конверсы», невероятно дорогие для десятилетней соплячки. И, возможно, они тоже были включены в перечень обязательных школьных принадлежностей – наряду с «тетрадью для сочинений» и «термосом от Лилли Пулитцер». Оказавшись уже на грани, Слоун поклялась Дереку, что они сбегут из Парк-Сити куда-нибудь в сельскую глубинку. Но тут же встал вопрос об ипотеке, обеспеченной (благодаря Слоун) на должном, конкурентоспособном уровне, – а также о работе, о трех мобильных тарифах, о незакрытом автокредите… И потом, Дерек и Слоун очень любили, как готовят стальноголового лосося в «Фиэррингсе»… В общем, решила она, «конверсы» – не такая уж и большая проблема.

– Вот именно, Эбигейл, – ответила девочке Арди, не обратив внимания на сердитый взгляд Слоун. – Уверена, что нам надо подумать, какими еще тайнами стоит поделиться друг с дружкой.

– Правильно! У мамы с папой полно всяких тайн, а мне они ничего не рассказывают! – Эбигейл еще сильнее пнула ногой стул. – Вот и мы никому ничего не скажем.

Арди усмехнулась и расслабилась.

– Звучит заманчиво. Надо мне хорошенько собраться с мыслями…

– Ну, это касается разве что того, где родители прячут от тебя спиртое. Водку. – Слоун вытащила из косметички помаду и накрасила губы. Она смогла вполне обойтись без зеркала. – Как я выгляжу? – Повернулась к Арди и сморщила губы. Недавно Слоун заметила, что не стоит долго хранить одну и ту же помаду и лучше использовать свежую, иначе цвет проникал в крошечные морщинки, которые уже начали образовываться вокруг ее губ…

Арди, которая не использовала косметику и даже не подкрашивала проступающую седину в волосах, бросила на нее безучастный взгляд. Это был ее фирменный знак.

– Тебе ведь известно, что сейчас мы находимся в школе твоей дочери, не так ли? Думаю, судья Джуди взяла выходной.

Слоун подняла голову.

– Ты ведь знаешь, я терпеть не могу такое отношение со стороны внешнего юрисконсульта.

Она пошутила, хотя и не очень убедительно. К происшествию с Эбигейл Слоун относилась весьма серьезно. Очень серьезно.

На первой встрече с директором они узнали, что Эбигейл была не единственным получателем неприятных сообщений. По-видимому, девочки в ее классе экспериментировали с новыми словами. Это не стало большим утешением для Слоун. Другие, возможно, умели противостоять подобным выплескам детской жестокости двадцать первого века, но ее сверхчувствительная Эбигейл?.. «Синдром хрупкого черепа», – так называл подобное явление ее преподаватель в юридической школе. То есть если вы ударили человека по голове и проломили ему череп, то не имеет значения, что аналогичный удар не приведет к такому же увечью для большинства других людей. Но при этом неожиданная хрупкость пострадавшего отнюдь не становится реальной защитой от причиняемого ущерба. У Эбигейл был хрупкий череп…

Сегодня предстояла повторная встреча с директором, и когда Дерек узнал, что не сможет присутствовать, то предложил отличное решение: «Приведи туда Арди».

Арди куда более устойчива, чем она, мысленно согласилась Слоун. Арди пользовалась духами, характерными для женщин более старшего возраста, с ароматом роз и специй, в то время как у Слоун сложилось весьма туманное впечатление о том, что иногда от нее исходит непреднамеренный дух легкомыслия, выражающийся в небрежном выборе духов.

Слева открылась дверь.

– Слоун Гловер? Директор готов побеседовать с вами.

Слоун вскочила так быстро, что у нее даже закружилась голова.

– Спокойно, – тихо напуствовала ее Арди.

Слоун сделала глубокий вдох, и все трое направились в небольшой серый кабинет, окна которого выходили на детскую площадку.

Первой заговорила Слоун. Она почти всегда так делала.

– Директор Кларк, это наш адвокат, Арди Вальдес.

Директор встал, поправил галстук и протянул руку Арди. Это был темнокожий мужчина, высокий, с гладко выбритым черепом, но с полосками седой, аккуратно подстриженной бороды. Слоун вдруг поймала себя на мысли, что сверлит взглядом его безымянный палец: неженатый. Такой мужчина стал бы хорошей парой для Арди. Если бы Слоун так не злилась на него и не угрожала подать в суд…

– Уверен, что ее присутствие не столь обязательно, – заметил Кларк. – Это всего лишь возможность встретиться, чтобы обсудить успехи Эбигейл.

Все повернулись к девочке, дрыгавшей ногами под своим стулом. Она выглядела возбужденной и чувствовала дискомфорт, словно кошка, которую только что окунули в воду.

Арди выдвинула себе стул.

– Ну, и успехи самой школы. Об этом тоже нельзя забывать.

Слоун просияла. Арди уже в самом начале заработала важное очко. С ней, конечно же, Слоун чувствовала себя поувереннее, что там говорить…

– Правильно. – Кларк откашлялся и бросил взгляд на стопку бумаг на столе. Слоун иногда использовала такую же тактику увиливания. Чтобы, выражаясь спортивным языком, сбить темп. Опустить взгляд, начать что-то искать, возиться с чем-то. А потом – «Ах, извините, давайте же поскорее начнем…».

– Тогда, с вашего позволения, я начну, – сказал он. – Недавно школа разослала листовки для родителей и студентов, чтобы обсудить аспекты поведения учащихся в социальных сетях. Родителей убедительно просят контролировать аккаунты и сохранять пароли.

На коленях у Арди появился блокнот.

– А как насчет соблюдения правопорядка?

Кларк кивнул, словно и сам только что собирался осветить поднятый вопрос.

– Для учащихся старших классов нарушение дисциплины в социальных сетях приведет к приостановке привилегий в сфере социальной активности. Это касается таких вещей, как танцы или баскетбольные матчи.

– Но Эбигейл пока не учится в старших классах, – решительно вмешалась Слоун. – Она всего лишь в четвертом классе. И у нее нет социальных сетей.

– У меня есть «Ютьюб», – добавила Эбигейл, решительно и по-взрослому отвесив поклон директору Кларку.

– Это не одно и то же, милая, – машинально проговорила Слоун. После чего задумалась: «А может, нет?» Ей нужно проверить аккаунт Эбигейл. Проверить, что она там высматривала. Слоун было жаль, что она тоже не принесла сюда блокнот. Неаккуратно…

Директор Кларк не обращал на Эбигейл ни малейшего внимания.

– Хорошо. Я и в самом деле это понимаю. А вы не думали сменить номер ее телефона?

Слоун не удержалась от смеха.

– И это ваш ответ? А почему именно она должна нести бремя ответственности? Или мы? Что оттого, что дети получат новый номер? У них не должно быть телефонов как таковых!

– Нет, они должны иметь телефоны. Хотя бы из соображений безопасности. В наши дни родители чувствуют себя в большей безопасности, если у детей есть телефоны.

Слоун подумала, что не возражала бы, если б хоть одного из этих сорванцов на пару дней похитили…

– Произошло еще что-нибудь, Эбигейл? – спросил директор.

Девочка прижала руки к бедрам, качаясь взад-вперед.

– Не знаю. Может быть, – ответила она тоненьким и довольно бесхитростным голоском. – Есть пара мальчишек. Они попросили, чтобы я принесла им ботинки из спортзала. Я отправилась, но не нашла там никаких ботинок. – Она пожала плечами; ее глаза были широкими и синими. – Я возвратилась, но потом все стали надо мной смеяться. Шутку я не поняла. И крикнула, чтобы они убирались к черту. Постаралась крикнуть погромче, как учила мама. Тогда меня обозвали чокнутой.

Слоун закрыла глаза и тяжело глотнула. Иногда, когда они с Эбигейл выходили из «Таргета» или кинотеатра, а парковка оказывалась пустой, она устраивала для дочери тренировки, учила громко кричать. Сказала, что это ей потом наверняка пригодится. Дерек считал, что такие упражнения только напугают Эбигейл. Но что он в этом понимал? Дерек ведь никогда не был девочкой. А Слоун была, и если Эбигейл считала, что ей угрожает опасность, то точно знала, что сделать: визжать, как будто тебя убивают.

Ну вот, а теперь они здесь…

– Что-то я не пойму, – Слоун поморщилась. – Обувь? Почему дети смеются над моей дочерью из-за какой-то обуви?

Директору Кларку с трудом удавалось прятать улыбку. Хотя сжатые кулаки и локти, которыми он небрежно опирался о стол, казалось бы, напрочь отрицали какой-либо юмор.

– В самом деле так смешно, мистер Кларк? Или мы что-то здесь пропустили? – спросила Арди, подвинувшись к самому краю стула и теребя в руке шариковую ручку.

Мужчина разжал кулаки и пожал плечами.

– Дети, – сказал он и покачал головой. – Все это и в самом деле глупо.

Его взгляд метнулся куда-то в пространство между Арди и Слоун. Обе женщины замерли в ожидании.

– Мы со Слоун обожаем глупости.

Кларк почесал шею.

– Вообще, бессмыслица какая-то. Я о той мальчишеской проделке. Скорее похоже на флирт. То есть они считают тебя симпатичной девочкой. Наверное, это что-то вроде ритуала. Они просят девочку, которую считают симпатичной, сбегать куда-нибудь, – в тот же спортзал. Ну, а затем… да ну, в общем, ничего такого. Они тоже дети.

Он сжал губы и, подняв брови, посмотрел на Эбигейл.

– Простите, и что теперь? – Слоун чувствовала, что начинает усиленно моргать, чего Дерек просто терпеть не мог. Но делала она так лишь в том случае, если была в чем-то права. И твердо понимала, что человек, с которым она разговаривает, абсолютно неправ. – Вы хотите сказать, что моя дочь стала объектом какой-то подростковой насмешки?

Пристальный и очень серьезный взгляд Арди немного смягчился, уступив место ненавязчивому любопытству (до боли знакомая логика: предполагалось, что мы испытываем благодарность, если кто-то считал нас симпатичными).

Взгляды Слоун и Арди встретились. Совместная работа на протяжении десятка лет пригодилась даже в такой, казалось бы, не самой сложной ситуации. Движение со стороны Арди было едва уловимым. Почти незаметная вспышка глаз, потом легкое качание головы. «Я совершенно не собираюсь тебя останавливать», – вот о чем все это говорило.

– Точнее, оскорбления, – добавила Слоун, сверля взглядом Кларка. – Это что, комплимент такой, что ли? Ничего себе, позабавились…

– Мам… – Эбигейл начала раскачиваться на стуле.

– Я понимаю, куда вы клоните. Но уверяю, здесь нет никакой опасности.

– О! Вы уверяете меня?! – Лицо Слоун побледнело от гнева.

Сидящая рядом Арди напряглась. Потом подалась вперед.

– Полагаю, такая реакция моих клиентов обусловлена тем, что эти мальчики действовали целенаправленно – чтобы смутить Эбигейл. Потом обозвали ее чокнутой. Знаете, в чем здесь проблема, директор Кларк? – Она не стала дожидаться ответа. – Проблема в том, что когда мы позволяем мальчишкам обзывать девочку, то это, как вы понимаете, дает и всем остальным разрешение оскорблять ее и ни в чем не доверять. А кого-нибудь из тех мальчиков называли чокнутыми за то, что они выдумывают такие небылицы?

Улыбка на лице Кларка окончательно растворилась.

– Не думаю, – продолжала Арди. – А еще больше усугубляет ситуацию здешняя администрация, которая, видите ли, считает такое поведение учеников забавным. Хотя на самом деле оно способствует куда более опасному поведению. Боюсь, здесь нет ничего забавного, мистер Кларк. И моя клиентка вполне обоснованно обеспокоена безопасностью и благополучием своего ребенка.

– Понимаю, – ответил директор Кларк, и его лицо сделалось мрачнее тучи.

Слоун смогла одновременно нащупать свою сумочку и обрести дар речи. Она встала.

– Я согласилась на встречу с руководством школы в надежде на какой-то прогресс, и тогда необходимость в судебном иске отпала бы сама собой. – Она протянула руку дочери. Эбигейл соскользнула со своего стула и взяла ее. – Но, насколько вижу, наша встреча стала лишь пустой тратой времени. Давайте надеяться, что к следующей встрече вы отнесетесь намного серьезнее.

Арди, Эбигейл и Слоун дружно и не оглядываясь вышли из кабинета Кларка. Слоун почувствовала, как на лбу пульсирует одна из вен.

– Мама. – Эбигейл дернула ее за руку, когда они вышли на улицу. – Ты кричала на директора!

– Не кричала я на него. – Они шли по светлому бетонному тротуару возле школы, направляясь к парковке. Издалека донеслись крики, а воздух был наполнен влагой от сырости и детского пота. – Я просто говорила громко и отчетливо. А это большая разница.

Хотя вполне возможно, что ее повышенный тон скорее походил на визг. Самодовольство может оказаться сильным катализатором. Она скажет мужу, что вела себя стоически и большую часть «грязной» работы взвалила на плечи Арди. Та, конечно, отыграла свою роль великолепно, здесь и спорить не о чем.

– Итак… – Слоун повернулась к Эбигейл и Арди. – Можем ли мы угостить тебя ланчем?

– На самом деле… – Арди прищурилась от яркого света и остановилась. – Как раз собиралась поймать такси и отправиться в офис. Нужно закончить те отчеты и… в общем, наверное, не смогу.

Она уже открыла одно из приложений на смартфоне.

Плечи Слоун опустились.

– Что ж, ладно, – ответила она. – Уступаю тебе с большим трудом. Пусть все знают, что я искренне пыталась оплатить тебе самое лучшее блюдо стоимостью от пяти до… – она окинула взглядом смятые купюры в своем кошельке, – пятнадцати долларов. Подмигнув, нежно обняла Арди. – Если не возражаешь, пусть этот эпизод с Эбигейл останется между нами. Слишком уж деликатное дело, – проговорила Слоун с легкой болью в голосе. Еще одна тайна на их с Арди дружеском счете. Еще один эпизод, когда работа смешалась с личной жизнью. Она увидела, как Эбигейл разглядывает какое-то растение. Прищурившись, девочка отщипнула от него две крошечные почки. Слоун очень любила свою дочь, но в душе все-таки ожидала, что у нее будет много друзей. И в то же время боялась этого. Наверное, она была никудышней матерью? – И, кроме того, сама знаешь, политика нашей компании и все прочее… ну, в общем многие сочли бы это нарушением корпоративного этикета. – Строго говоря, адвокаты «Трувив» не имели права представлять чьи-либо интересы, кроме самой «Трувив». И если все они были ярыми поборниками такого регламента, то, выходит, только что грубо нарушили его, что, с чисто технической точки зрения, могло породить целую кучу проблем. Хотя на самом деле вряд ли. Глупое правило. Как, например, запрет на переход улицы в неположенном месте. – Ты ведь меня понимаешь?

Арди пожала плечами.

– Как скажешь. Все останется между нами.

На какое-то мгновение Слоун подумала, что могла бы сделать свое маленькое, почти ничтожное признание, но в этот момент загудел телефон Арди. Кроме того, они дошли до поворота, что уже предполагало какие-то перемены. Наряду со сменой направления. Ну ладно, на самом деле с ее стороны это если и предательство, то совсем крошечное. Так что едва ли стоило о нем упоминать. В конце концов, уж точно не вопрос жизни и смерти. Ее небольшой роман… Да нет, господи, никакой это не роман. Разве можно назвать романом чисто платонические отношения? Наверное, нельзя. И, кроме того, между Арди и Слоун вовсе не сложились слишком преданные, моногамные отношения. У каждой были и другие подруги. Они ведь взрослые люди. Но, как бы то ни было, она всегда сможет рассказать ей позже. Или вовсе не говорить, что даже лучше…

Розалита положила на клавиатуру конверт, адресованный «Мисс Вальдес». Она была рада, что Арди сейчас не оказалось в кабинете. Так было проще.

Свои услуги Арди предложила Розалите «про боно»[2]. В то время Розалита точно не знала, что это означает. Но ее сын, Саломон, помог через «Гугл» понять смысл. Розалите не хотелось, чтобы было бесплатно. Или, скорее, она в такое не верила. Даже бесплатный цыпленок с кунжутом в торговом центре – это своего рода приглашение зайти и купить какую-нибудь ерунду. Он действовал как приманка. А у Розалиты не было желания попадаться на приманку. Ее первым желанием было сразу отказаться от помощи Арди. Она так и сделала бы, если б не ее маленький сын. Он попросту не оставлял ей иного выбора, кроме как принять помощь. Поэтому она собрала деньги из тех скудных сбережений, которые ей удалось наскрести на этой работе, и сунула в конверт.

Главная проблема заключалась в том, чтобы точно понять, сколько именно нужно заплатить. Чтобы выяснить, она тоже полезла в Интернет, но оказалось, что почасовая ставка колеблется от дорогой до непомерной. Розалита не могла себе позволить ни то, ни другое, поэтому собрала сумму, которую сама посчитала справедливой. Стопка измятых купюр была сложена в почтовый конверт. Безрассудство расставания с такой суммой просто выворачивало ее наизнанку…

– Что вы делаете? – Розалита дернулась, когда услышала у себя за спиной мужской голос. Повернувшись, она увидела его: мужчину из углового офиса. С белой полоской волос, сбегающих со лба. Руки Розалиты покрылись гусиной кожей.

– Да ничего. – Она принялась перебирать пальцами, а мужчина с любопытством смотрел на нее. От его пристального взгляда трудно было укрыться. – Убираю, – тут же поправила она себя.

В кабинет мужчина так и не вошел, но при этом своим телом загородил выход. Розалита явственно ощутила пульс в ушах. Она могла бы сказать ему правду, но ведь, в принципе, это не его дело. Ну, и, во всяком случае, она и так уже солгала, так что приходилось волей-неволей доигрывать роль…

Розалита вспомнила о лежащем на столе конверте и о том, чем все обернется, если он вдруг его заметит. Смешно и неубедительно прозвучат ее слова о том, что она, оказывается, оставила деньги – вместо того чтобы забрать их. Нет, он ей просто не поверит.

– А где же ваш инвентарь? – лениво спросил мужчина и почесал за ухом, будто заданный вопрос ничего для него не значил. Хотя это было явно не так, ведь иначе он его не задал бы.

Розалита все-таки взяла себя в руки и успокоилась, боясь, что накопившаяся за последнее время злость может как-то проявиться в ее голосе. Мужчина, бросив на нее косой взгляд, отступил от двери в коридор. Ей было хорошо известно о том, что думают об уборщицах сотрудники. По крайней мере такая легенда постоянно витала в воздухе: якобы и она, и другие девушки из клининговой компании просто спят и видят, как бы украсть что-нибудь из сменной обуви или побрякушек, оставленных сотрудниками на своих рабочих местах. Ее последняя напарница, Латиша, как-то рассказала о памятке, которая ходила из рук в руки на верхних этажах. В ней сотрудников призывали закрывать свои вещи в надежном месте и после ухода выключать компьютеры. И все это – дабы избежать воровства. Избавьте их от соблазна и не держите на виду ценные вещи!

Боже праведный! От соблазна…

– Для того чтобы освободить корзины от мусора, инвентарь мне не нужен. А закончит уборку ночная смена. – Она раздумывала, стоит ли еще что-нибудь объяснять, но сомневалась, что мужчина проявит к этому хоть какой-то интерес. Вряд ли у него хватит терпения. Несколько раз в месяц Розалита выходила в дневную смену, когда была задействована лишь небольшая часть уборщиц. В их задачу входили как раз заботы о мусорных корзинах, пепельницах и случайно пролитом кофе. Точнее, кофе проливали не случайно и почти всегда, поскольку этот утренний ритуал неизменно сопровождался привычной болтовней…

Начатую беседу ей хотелось закончить как можно быстрее.

Его взгляд преместился от мусорной корзины в углу к месту, где прямо перед столом Арди стояла Розалита. Она лгала, и, наверное, он тоже догадывался об этом. Она ждала, словно вздернутый кверху пистолет, чтобы понять, что произойдет дальше. Одна секунда. Две…

Если б она не была уборщицей, то могла бы…

– Все в порядке? – Из-за спины мужчины вдруг появилась Арди, что стало для Розалиты огромным облегчением.

– Да, конечно. – Мужчина непроизвольно поднял руку и погладил щеку. – Так, проходил мимо. Просто зашел проверить.

– Ко мне в кабинет? – спросила Арди с притворным удивлением. Она прошла мимо него, и ее пухлая сумка вынудила его из вежливости посторониться. На его лице читалось явное раздражение. Но мужчина все-таки уступил.

Секунду постояв, он махнул рукой Розалите и сказал:

– Хорошего дня.

После чего удалился.

Арди закрыла дверь в кабинет.

– Что это было? – спросила она, повесив сумку на один из двух гостевых стульев.

Розалита, нервно покручивая пальцами кусок ужасной желтой ткани своей футболки, покачала головой. Волосы, убранные в толстый «конский хвост», упали ей на спину.

– Да так, ничего… – Она чувствовала себя маленькой и наивной – словно ребенок, который наблюдает за взрослыми во время работы.

– Ничего, говоришь? Как-то непохоже… – Арди уселась в кресло на колесиках и искоса поглядела на нее. – Ладно, проехали. Так ты искала меня? Но теперь, уже с другого края стола, Арди увидела конверт на клавиатуре. Она взяла его. – Что это?

Розалита не ответила.

Арди сложила руки на животе. Глубоко вздохнув, заглянула в конверт. Потом похлопав конвертом по ладони, выглянула из окна.

То, что эти две женщины завязали дружеское знакомство, было не так уж и странно, как могло показаться на первый взгляд. Это произошло вполне естественно, через много месяцев. Наверное, даже прошла пара лет. В тот первый раз, когда Арди заговорила с ней по-испански, Розалита забеспокоилась, подумав, что, может быть, эта женщина – лесбиянка. Но потом выяснилось, что у нее есть маленький сын и муж, который впоследствии стал бывшим мужем. И тогда Розалита почувствовала себя настоящей стервой? «De donde es usted?»[3] – спросила у нее поначалу Арди, и оказалось, что Арди, дочь двух врачей, родом из Макаллена, в то время как Розалита ходила в среднюю школу в соседнем Рио-Гранде-Сити. Их беседы никогда не длились дольше пяти минут. Но как же прекрасно поговорить с другим взрослым человеком на родном испанском языке!.. На работе это обычно возбранялось – из опасения, что арендаторы здания подумают, будто уборщицы сплетничают и наговаривают на них (впрочем, так оно и было). Какое же это наслаждение, когда не нужно продираться через джунгли еще одного языка, чтобы почувствовать, что тебя понимают, не считают посредственной… Как приятно ощущить себя человеком в компании такой собеседницы, как Арди! Это придавало уверенность в себе – которой так не хватало при общении на работе, в продуктовом магазине, в банке, в разговоре с чертовым кабельщиком, который приходил налаживать Интернет…

Арди снова вздохнула.

– Розалита, эти деньги я приму лишь при одном условии, – сказала она. – Мне хотелось бы нанять Саломона. Чтобы он помог мне на вечеринке по случаю дня рождения моего сына.

Розалита перехватила взгляд Арди.

– За сколько?

– За сто долларов, – сказала Арди.

Это было больше, чем сумма в конверте. Розалита нахмурилась, почти забыв о недавнем разговоре с мужчиной.

– Сто пятьдесят, – возразила она. Мама учила ее никогда не отвечать благодарностью на чье-то первое предложение. Ее мать была крошечной женщиной, страдавшей от приступов деменции. Она была вызвана черепно-мозговой травмой, полученной во время автокатастрофы. За годы, которые в итоге свели мать в могилу, ее любовь Розалита ощущала на себе как своего рода колючую проволоку. Но в результате она все-таки набила себе мозоли и обрела необходимый жизненный опыт. И теперь, оглядываясь назад, часто удивлялась, понимая, что некоторые самые важные навыки, которые она освоила в жизни, достались ей, по сути, от выжившей из ума матери…

Арди сделала паузу.

– Сто двадцать пять. Идет?

– Да. – Розалита кивнула. – Договорились.

Арди протянула руку, и Розалита сказала себе, что эта сделка далась ей довольно просто. Именно так она говорила себе и тогда, раньше. Конечно, тогда речь шла о том, чтобы выжить, и она вынуждена была с головой окунуться в факты и цифры. И все же по сей день это так и осталось худшей вещью, которую она когда-либо сделала в жизни. Простая сделка, которая навсегда доказала Розалите, что в душе она очень и очень хладнокровна. И что всему и вся предпочтет лишь себя и своего сына…

«Это всего лишь деньги», – подумала она сегодня. Но… разве это не были «всего лишь деньги» и в прошлый раз, когда она тоже договорилась?

Поминки по Десмонду Бэнкоулу прошли через семь дней после его смерти. Предшествующие печальному событию дни протекали в привычном ритме: работа, машина, дом, редкие срочные звонки, наспех состряпанные памятки и формальные, порой ненужные совещания. Слоун оказалась на вечеринке в стиле «Кто есть кто», где все расхаживали в черных платьях, немного выпадающих из общего контекста. Сократив путь, она направилась к входу в церковь; под каблуками расстилался мягкий подстриженный газон. Слоун испытывала лютую ненависть к похоронам. Когда ей было пятнадцать лет, за один год пришлось принять участие в трех подобных мероприятиях. Сначала хоронили бабушку по материнской линии, а потом обоих дедушек. Ей не понравилось пожимать руки пожилым людям, прикасаться к изношенным тканям их ладоней. Опухшие от слез лица, выплеск сокровенных эмоций… Нет, все это не для нее.

После того как родилась Эбигейл, они с Дереком составили завещание, к которому Слоун приложила дополнительные указания: ее тело должно быть кремировано, а пепел развеян на заднем дворе под молитву за Тину Фей[4]. И еще она включила туда несколько высокомерное предложение для Дерека – подумать о том, чтобы взять в жены Арди. Слоун была уверена, что подруга сможет как никто позаботиться об образовании Эбигейл, никогда не забудет упаковать ее ланч и вместе с тем не затмит ее как мать в глазах других сотрудников отдела. Ну а если не считать молитвы за Тину Фей и сватания одной из своих ближайших подруг, Слоун, как мертвая жена и мать, не планировала доставлять хлопоты кому бы то ни было. Честно.

Когда она уселась на церковную скамью, то почувствовала, как сразу же заболела спина, соприкоснувшись с твердым деревом. Положив в рот мятную конфету, Стоун сунула руку под мышку к Грейс.

– Последняя песнь, – тихо проговорила Арди, указав на одну из заключительных строчек в программе.

– Аллилуйя, – с облегчением ответила Слоун, закатив глаза.

Грейс прищурилась.

– Вот, значит, как вы обе будете себя вести, когда я умру! – шепотом высказалась она и, приложив к глазам измятую салфетку, громко фыркнула. Кончик ее носа покраснел. Слоун погладила плечо подруги, накрытое черным кашемировым платком. Ее матовые волосы были собраны в чопорный овальный пучок – как всегда, безупречный. Но, боже, какая же чувствительная она стала в последнее время!

– Все зависит от того, – прошептала в ответ Арди, – когда именно это произойдет – до или после того, как ты закончишь свой нормативный анализ сделки по приобретению абонентских ящиков. – Она посмотрела на часы. – А если честно, мы здесь торчим уже больше часа…

– Да она просто дразнит тебя, Грейс! Конечно, мы будем скорбеть.

Грейс обняла Слоун и улыбнулась. При этом она не спускала глаз с пастора, который, похоже, завершал службу, и склонила голову, чтобы не выделяться на фоне остальной части собравшихся.

– Мы весь год будем носить черное, – прошептала Слоун. – Клянемся.

Для верности она приложила руку к одной из Библий на церковной скамье. Как удобно, промелькнуло у нее в голове.

Грейс вскинула подбородок.

– Не смешно, сами ведь знаете. Такое вполне может произойти. – Она поймала взгляд Арди. – С любой из нас.

– Конечно, – мягко подтвердила Слоун, наблюдая за подругой. «Естественно, – проговорила она про себя, – что человек умирает после рождения своего ребенка». – Но не волнуйся, такого не случится!

Зазвучал орган, и Слоун поднялась вместе с толпой скорбящих. В этот момент ее кольцо зацепило черные чулки под платьем. Тут же образовалась очень заметная стрелка – до самого колена.

– Черт, – прошептала она. Получилось громче, чем она думала.

– Ты в порядке? – спросила Арди, повернувшись к Слоун.

– Да, нормально. – Запасных колготок у нее, естественно, нет. Придется смириться с этим, пока не появится возможность снять колготки в туалете, и надеяться, что утром она не забыла обработать голени лосьоном. Слоун пожалела, что здесь не оказалось Дерека, он мог бы сейчас поддержать ее. У него приятные ладони, широкие и гладкие, как у баскетболиста. – Просто нужно поскорее выбраться отсюда.

Погода стояла великолепная. Пахло недавно скошенной травой. Среди насаждений возле церкви порхали первые бабочки.

Когда толпа высыпала из церкви, Слоун услышала, как многие негромко заговорили друг с другом; кое-кто обменялся рукопожатиями, а кто-то, схватив телефон, уже приглашал своего клиента на обед. Ей, видимо, тоже нужно было поскорее смешаться с толпой. Так сказать, не упустить момент. На газоне были расставлены столы с закусками, и посетители разбирали пластиковые стаканчики с апельсиновым соком или водой.

– Хотите что-нибудь? – спросила Арди, направляясь к одному из столиков. Против бесплатной раздачи еды она, как обычно, устоять не могла.

– Нет, спасибо, – ответила Слоун. Ее слегка подташнивало. Грейс куда-то исчезла – видимо, чтобы подправить макияж после церковной службы. Как человек Грейс, наверное, лучше, чем она, размышляла Слоун, которая во время службы умудрилась ни разу не заплакать.

Кто-то похлопал ее сзади по плечу. Обернувшись, Слоун увидела Элизабет Моретти, уже протянувшую руки для дружеского объятия. У Элизабет были длинные каштановые волосы, однако ее улыбка слишком открывала десны. Зато она красиво одевалась, и сегодня на ней было дорогое облегающее платье с оборками, с которого, как предполагала Слоун, совсем недавно, буквально пару часов назад, были срезаны ценники.

– Не зря я надеялась тебя здесь встретить.

Об Элизабет Слоун, естественно, думала то же самое. Хотя это было менее вероятно, учитывая, что она работала не в «Трувив»…

Беспрерывно болтая, Элизабет то и дело поглядывала по сторонам. Она вела себя очень шумно.

– Такое горе… Хотя церемония прекрасная. Боже, какие цветочные композиции! Прямо помереть и не встать… прости за неудачный каламбур. Видишь того парня?

Повернув голову в сторону клумбы с фиолетовыми и оранжевыми анютиными глазками, Слоун увидела двух мужчин, беседовавших в тени дуба; каждому на вид слегка за сорок. Обоих можно было назвать счастливчиками, потому что им удалось сохранить волосы; однако и у того и у другого на голове уже образовались легкие проплешины телесного цвета.

– Того, который пониже ростом, – уточнила Элизабет. – Он пришел позже, поэтому не думаю, что ты его знаешь. Джейкоб Шор. Пару лет назад стал партнером в «Джексон Броквелл». Так вот, он значится в «Списке плохих парней». Я-то думала, что все знаю. Но, оказывается, нет! Прямо рядом с его именем было написано: «Пытался у себя в кабинете совратить молодую стажерку». Я чуть не умерла. Боже праведный! – Она перекрестилась, смерив взглядом церковный шпиль. – Можешь в такое поверить?

В самом деле, могла ли она?.. Слоун посмотрела на мужчину, который казался достаточно общительным. Дружелюбное лицо. Она вполне могла бы представить его своим любимым учителем физкультуры. Хищник по натуре? Это было бы слишком просто…

– Итак. – Элизабет вытащила складное зеркальце. – Он был в списке?

Слоун ругала себя за то, что, как назло, забыла сегодня солнцезащитные очки. Стало тепло, а она стояла с каменным лицом.

– А кто сказал, что я искала так кого-то? – спросила она с оттенком раздражения в голосе.

– Справедливое предположение.

Слоун почувствовала, что вспотела под горячим утренним солнцем.

Она и сама добавила бы его в тот список. Файл был анонимным. Просто документ общего пользования, болтающийся в туманном облаке Всемирной паутины. Добавлять и редактировать его мог кто угодно, поэтому она тоже решила не оставаться в стороне. Но потом что-то ее остановило. Почему?

– Прекрасно, прекрасно, ничего не говори. Не мое дело. – Но Элизабет до всего было дело. Она закрыла зеркальце. – Однако тебе нужно его туда внести. Это могло бы кому-нибудь помочь. Возьми быка за яйца. – И она похлопала ее по руке. – Знаешь, что я имею в виду?

Слоун не хотелось обсуждать это прямо сейчас. По крайней мере не с ней. Разве Элизабет не вела свой собственный список?

Остерегайся Эймса Гарретта…

– Прости, Элизабет. У меня что-то разыгрался насморк. Нужно в туалет. – Ее собственный голос показался Слоун слишком уж официальным. Что с ней произошло? Она окончательно потеряла из виду Арди и Грейс. Ей нужно как-то собраться, прийти в себя, хотя она и в самом деле ненавидела похороны…

Слоун обняла Элизабет. Ей не очень нравилось обнимать других женщин, знакомых по работе, но она все еще помнила, что Элизабет как раз из тех, кому это доставляло особое удовольствие.

– Захвати лак для ногтей, – бросила ей вслед Элизабет.

Слоун обернулась.

– Не поняла?

Элизабет пристально посмотрела на нее. Потом сложила ладони рупором.

– Это остановит стрелку на колготках.

Слоун махнула рукой в знак благодарности.

Внутри церковь, слава богу, почти опустела; лишь несколько человек, отставших от основной толпы, топтались на месте и вполголоса разговаривали. Ее шаги отозвались эхом от стен, когда она направилась в дамскую комнату, которая, как ей объяснили, находится где-то в восточном крыле.

Завернув за угол, Слоун едва не споткнулась. Та самая белая полоска на фоне темно-каштановых волос… Она всегда останавливала ее. У нее заколотилось сердце. Голова Эймса была опущена, словно в молитве. Но он не молился. Он разговаривал с Кэтрин Белл, стройная спина которой была прижата к стене. Первым побуждением Слоун было как-то вмешаться и прервать их беседу, но, как это часто происходит в профессиональной среде, в голове у нее сразу же начали прокручиваться различные варианты развития событий. Она отступила за угол, чтобы понаблюдать за парочкой издалека. Однако покалывание на коже явно предупреждало ее об опасности такого решения.

Что он ей сейчас говорил?

И потом: ей и в самом деле это нужно знать? Наверное, Слоун могла бы представить себя двадцативосьмилетней девушкой, натянуть туфли Кэтрин, втиснуться в ее платье и, таким образом, сделать «обоснованное предположение». Она понятия не имела, сколько времени уже беседовала эта парочка, но менее чем через минуту разговор закончился. В лифчике Слоун собралась тонкая струйка пота. Она чувствовала, как раздуваются ее ноздри, – так происходила всегда, когда она теряла самообладание.

Слоун ждала. Кэтрин с безразличным лицом направлялась в ее сторону. В тот момент, когда она повернула за угол, Слоун изобразила на лице крайнюю озабоченность.

– Прости, – вырвалось одновременно у обеих. Хотя Слоун в этот момент все-таки пыталась прочитать ее взгляд. Неужели Эймс – полный кретин? Или их разговор был абсолютно безобидным и Слоун просто слишком много себе нафантазировала?

Чертов список. В нем должно быть его имя! Всех нужно предупредить. Сам генеральный директор. Боже мой…

Кэтрин смахнула волосок с ресницы. Слоун улыбнулась, отступив назад, чтобы каждая из них могла чувствовать себя комфортнее. Кэтрин, казалось, была из тех, кто особенно ценил личное пространство.

Слоун мысленно просматривала свои первые впечатления о Кэтрин. Выбор одежды, который, как минимум, соответствовал ее вкусам, вот эти полшага назад – все это, по мнению Слоун, помогало ей сделать кое-какие выводы. Вероятно, Кэтрин не нравилось спрашивать мнение других людей. На самом деле она даже слегка напоминала Эбигейл: некая социальная неуклюжесть, неуживчивость, усугубляемая физической привлекательностью. Никто не подумал бы, что эти два признака создадут какую-нибудь проблему. Ну, потому что симпатяшкам вроде ее белокурой, голубоглазой дочери не давали замкнуться в себе, если только им самим не хотелось прослыть недотрогами. Предполагалось, что симпатичные люди поступают как Слоун, которая тоже была симпатичной, – но главным образом потому, что на протяжении многих лет она любила советоваться с другими людьми и действительно, на самом деле любила магазин «Нейман».

– Туалет там? – спросила Слоун.

– Да, – кивнула Кэтрин, и ее щеки слегка зарделись.

– У меня стрелка на колготках, – добавила Слоун, как будто должна была объяснить причину. – Теперь выгляжу, как дешевая проститутка.

Рот Кэтрин слегка округлился от удивления.

– Я на всякий случай всегда ношу в сумочке запасную пару, – сказала она. – Если хочешь, возьми.

С этими словами она подтянула к себе сумочку, но в этот момент Слоун легонько коснулась ее запястья.

– Да ничего, не надо. Спасибо. Думаю, что сейчас просто сниму и выброшу их. Моя дочь говорит, что в колготках я выгляжу, как старая леди!

Кэтрин носила непрозрачные черные колготки. И они вовсе не старили ее. Даже наоборот, делали ноги еще более стройными и привлекательными…

– В общем, скажи, если вдруг передумаешь, – сказала она, проходя мимо с вежливой улыбкой.

– Хорошо, так и сделаю.

Но Слоун уже смотрела мимо Кэтрин, наблюдая за Эймсом в пустом зале восточного крыла и с большим облегчением прислушиваясь к удаляющимся шагам Кэтрин. Эймс поправил волосы, переступив с ноги на ногу. Потом толкнул дверь в мужской туалет.

Просто какое-то временное умопомрачение. Слоун страдала от такого редкого несчастья и знала, что это своего рода защитная реакция. С мизерными шансами на успех.

Она проследовала за Эймсом в мужской туалет.

– Эй? – позвала на тот случай, если вдруг там окажется еще кто-нибудь, кроме Эймса.

– Да, да.

Это был голос его. Единственная кабинка слева была открыта, а у одного из писсуаров спиной к ней стоял Эймс.

Он повернулся, и его брови изогнулись в удивлении. Вообще, за эти годы складки у него на лбу заметно углубились (если нам, чтобы оставаться в форме, нужна пластическая хирургия, то мужчины вполне могут без этого обойтись, их такое не портит; к тому же морщины на лбу лишь придают им больше достоинства и мудрости. Только не думайте, что мы, женщины, этого не замечаем).

– Слоун? – Она услышала звук застегиваемой молнии. – А ты что здесь делаешь?

Хороший вопрос. Что она здесь делала? Действовала – руководимая неведомым ей порывом. Дерек сам сказал, что у нее импульсивная натура. Как-то она явилась домой с котенком, которого подобрала возле продуктового магазина – и лишь потом вспомнила, что у Дерека аллергия на шерсть. Может, это было проявлением материнской заботы? Или она уже слишком стара, чтобы заниматься ерундой? Сейчас Слоун стояла напротив своего босса – черт побери, ее босса! – не где-нибудь, а в мужском туалете…

– Слышала, что тебя включили в список кандидатов на должность генерального. Поздравляю, – проговорила она. Ее голос звучал так, как будто она искренне произносила эти слова. Прежде чем Эймс успел ответить, Слоун добавила: – Пару дней назад случайно встретилась с Бобби.

На фоне мертвой тишины в трубах громко булькала вода. Ее голос гулким эхом отразился от стен туалета.

Эймс застегнул ремень. Она терпеть не могла, когда он так делал, потому что это не могло не привлечь внимание к его промежности. Возможно, здесь как раз и крылось его намерение…

– Да, она говорила мне. – В произнесенных словах был явный подтекст. Он был таков: «Да, мы общаемся с женой, и я вовсе не монстр, спасибо». Он пожал плечами. – Но прежде чем на что-то надеяться, нужно многие вещи привести в порядок.

– Да, но у тебя хорошие шансы. Точно тебе говорю.

Она не позволила своему взгляду отвлечься на собственное отражение в зеркале.

Подобие улыбки. Лишь небольшая ямочка на его чисто побритой щеке.

– Мне всегда везло в Лас-Вегасе…

– А что у тебя с Кэтрин? – спросила она, потому что это волновало ее больше, чем что-либо. Его имя отсутствовало в чертовом списке. И неизвестно, к добру это или нет…

– Ах, Слоун, только не надо! – Теперь он закатил глаза, слегка откинул голову – словно подросток, которому мать только что напомнила о том, что нужно убраться в комнате. – Я ведь ничего такого не делаю. С чего ты взяла, что между нами что-то есть?

Слоун поняла, что все эти годы думала об Эймсе как о потухшем вулкане. Который уже вряд ли проснется…

– Ну, для начала, у меня все-таки есть глаза. А еще – уши. И… кое-какой опыт. – Она вскинула голову. Ты ведь знаешь, что я – крепкий орешек.

– Только не начинай все снова! – Вот, значит, как. Ребяческое раздражение. Типа потревожили, а он, видите ли, не готов, ему не нравится. – Когда ты наконец забудешь? Ведь прошло уже столько лет…

Но Слоун не забывала. Их короткий, но бурный роман произошел давно, но с тех пор она, по сути, расплачивалась за него, и он знал это. Поскольку каждый раз, когда она думала, что все проблемы, связанные с Эймсом Гарреттом, закончились, он тут же опровергал это. Например, через три года после их романа Эймс курировал крупную сделку, в которой оппонентом Слоун являлся Дэвид Келли. Эймс заявил, что не может пустить дело на самотек потому, что «не до конца доверяет ей и опасается, что она может угодить в постель к адвокату соперничающей стороны». Через пять лет после рождения Эбигейл Эймс как бы невзначай заметил, что ее задница все еще выглядит весьма достойно в брючном костюме. А через семь лет он напился и попросил еще раз переспать с ней – «как в старые добрые времена». В ее карьере накопились уже десятки таких эпизодов. Теперь Слоун увидела симптомы еще одной вспышки. Новый цикл. Она боялась, что без Десмонда ее – точнее, их – иммунитет поставлен под угрозу…

– Твоя жена спрашивала, не могу ли я чем-то помочь, чтобы увеличить твои шансы, – медленно проговорила она. – Я пообещала ей, что если смогу дать какой-то дельный совет, то непременно поделюсь им. – Его глаза весело запрыгали. Этого она просто терпеть не могла. – Ну, так вот: если хочешь остаться в списке кандидатов, советую тебе держать руки в чистоте. И любую другую часть тела – тоже. Каким бы ни был соблазн. Хорошо?

Усмехнувшись, Эймс сунул руки в карманы.

– Знаешь, ты просто невероятна, Слоун!

Она даже задумалась. «Невероятна». Разве так и есть? Он смог подобрать верное словечко, даже если и думал, что ткнул пальцем в небо. Слоун тяжело воспринимала любую несправедливость, любое, даже небольшое, посягательство на ее пространство и ее разум, а он в полной мере этим воспользовался. Больше всего ее беспокоило то, что никто ей, наверное, не поверит. И все из-за того короткого и глупого романа…

– Прими мои соболезнования, Эймс. – Она повернулась, чтобы уйти.

В общем, она все-таки высказалась. Она что-то сделала. Это не был список «ПЛОХИХ» парней, это была ее собственная версия, просто более откровенная…

– Если хочешь совет, Слоун… – Ее сердце екнуло. Она остановилась, приложив ладонь к двери. – Тогда слушай. Прилив, как ты знаешь, поднимает все лодки. Если бы мне предложили этот пост – я не говорю, что предложат, но если бы, – то тогда, вполне естественно, образуется вакансия на должность главного юрисконсульта. А у тебя действительно есть, как ты сама говоришь, кое-какой опыт…

Ее тело напряглось. Отчасти поскольку слова, только что сказанные ей Эймсом, подозрительно походили на взятку. А отчасти потому, что он прав.

Слоун уже дожила до такого возраста, когда злость больше не означала хлопанье дверями или битье стекол. Нет, вся ее злость так и осталась внутри. Она вышла без единого звука, болезненно вспоминая каждое слово их разговора с Эймсом.

Поэтому не сразу заметила Бобби Гарретт, стоящую в проходе со стаканом воды в каждой руке. Супруга Эймса озадаченно уставилась на нее.

Слоун не могла не отметить, что немного испугалась. И явно вздрогнула.

– Перепутала туалеты, – вслух сказала она Бобби, разглаживая волосы. Ну, конечно! Эймс ведь должен был привести сюда жену. Чтобы заодно порепетировать с ней главного босса и первую леди в «Трувив».

Смех Бобби оказался едва ли не на целую октаву выше, чем ожидалось. Из пластиковых стаканов выплеснулась вода и теперь каплями стекала по ее пальцам.

– А я просто ищу своего мужа.

Ее мужа. Не Эймса. А ее мужа.

То есть ее начальника…

– Думаю, он там, – сказала Слоун. – А если так, то скоро уже выйдет.

В дамской комнате ей нужно было замести следы. Она знала это, но сегодня с нее уже хватит – ей досталось гораздо больше, чем она в состоянии переварить, и семейные отношения Эймса – уже не ее дело. Она направилась к выходу, к залитому солнцем кладбищу. Автомобили, зажигая фары, начали уже выезжать с парковки. Стрелка на ее колготках медленно продвигалась вниз и теперь напоминала ужасный шрам над коленом.

Слоун ненавидела похороны, и она поклялась себе, что никогда больше не придет ни на одни. Если только, подумала она… Если только это не будут похороны Эймса.

Хотя был еще только март, чертов список превратил всех нас в Санта-Клаусов. Мы составляли наш собственный, по много раз проверяя и перепроверяя его, пытаясь выяснить, кто вызывает сомнения, а кто хорош.

Мы нажимали на кнопку «Обновить» и ждали, что вот-вот появятся долгожданные имена. Но они так и не появлялись. Зато нас то и дело заставали врасплох те имена в списке, появления которых мы никак не ожидали. Неделями напролет мы разъезжали в лифтах, сканировали документы в копировальных аппаратах и являлись на совещания, словно рентгеном сверля взглядами своих коллег. Нас интересовало все, что творится за закрытыми дверями и за застегнутыми ширинками на брюках…

Нас вовсе не отталкивали некоторые поступки, и мы вполне могли понять и принять чью-нибудь неприличную шутку. А вот другие вещи – когда мужчины рассказывали о своих гражданских браках, увязывались за нами в туалет, посылали откровенные текстовые сообщения, после чего заявляли, что ничего не помнят, поскольку слишком набрались; те, кто не желал слышать слово «нет», а если слышал, то начинал мстить; кто трогал нас за задницы – нет, такого мы принять не могли. И благодарили бога, если не попадали в такие ситуации. А если попадали, то испытывали болезненное, но комфортное ощущение, что не мы первые и не мы последние. Это как облегчение от рвоты в похмелье.

Крутя педали на велотренажерах и исходя по́том на беговых дорожках, мы обсуждали между собой, что движет мужчинами в том списке, чем они живут. И всегда терпели фиаско, потому что тратили впустую больше времени, сосредоточившись на эмоциональной жизни этих мужчин, чем они когда-либо тратили на нашу…

Никогда не ставился вопрос «почему». Скорее это был…

– Что нам делать с Кэтрин?

Слоун ворвалась в кабинет Арди без стука и, быстро захлопнув за собой дверь, прижалась к ней спиной, словно за ней кто-то гнался. Арди в этот момент вычитывала электронное письмо, адресованное партнеру «Норман, Стил & Сандовал» по поводу имущественных налоговых споров. Подобная «корректура» у младших адвокатов конторы вызывала лишь тошноту. Проверять письма было некогда, все вечно куда-то спешили…

Слоун принюхалась.

– Здесь пахнет «Макдоналдсом», Арди. Пожалуйста, только не говори, что ходила в «Макдоналдс»!

– Хм… Ну, ладно, не ходила.

Слоун подошла к мусорной корзине и вытащила оттуда бумажный пакет с остатками котлеты, яйца и сырной булочки. Этот пакет Арди прихватила по пути на работу. Запах был очень аппетитный.

– Я, наверное, никогда тебя не пойму, – проговорила Слоун, швырнув пакет обратно в корзину и занимая гостевой стул напротив стола подруги.

– Доброе тебе утро. Садись, пожалуйста, – невозмутимо ответила Арди. Как и любая женщина на планете, она читала мемы Кейт Мосс вроде «Нет ничего вкуснее, чем ощущать себя худой», а про себя думала: «Прости, а ты вообще пробовала чизкейк?» Хотя Арди и подозревала, что критика в ее адрес по поводу предпочтений в еде заключалась не в том, что ей нравится вредная еда, а в том, что ей нравится дешевая еда. Арди вполне могла себе позволить органические продукты, выращенные в естественных условиях, просто она не заморачивалась этим. Или не хотела заморачиваться.

– У меня нравственная дилемма, – сказала Слоун, подвинув стул ближе к столу.

Арди закончила вычитку сообщения и нажала на кнопку «Отправить».

– Мне казалось, что твои нравы довольно гибки. – Она заметила, что ее костюм уже местами блестит, а на рукавах образовались потертости. Арди знала, что к таким вещам надо относиться более внимательно. Но ее мать всегда говорила, что для женщины не существует более важного физического атрибута, чем здоровая кожа. У Арди была очень хорошая кожа, а значит, это многое компенсировало.

– У меня сложный нрав. А это большая разница. – Слоун сложила руки на коленях и выпрямилась, словно ученица, которая решила произвести впечатление на учителя. Арди сомкнула губы и, подперев ладонью подбородок, приготовилась слушать. – Я видела Эймса… он все крутился с ней на поминальной службе. А вы, между прочим, бросили меня там одну!

И в самом деле: Арди тогда прихватила свои треугольные сэндвичи и сбежала к себе в машину. Она явно не была создана для большого количества народу. К примеру, прогуливаясь в своем районе и переходя улицу, старалась избавить себя от необходимости приветствовать кого-нибудь и махать рукой. Даже удивительно, что у нее появилась такая подруга, как Слоун.

– Но я ведь уже пригласила ее на день рождения Майкла. – Арди не стала спрашивать, где Слоун застукала Эймса с Кэтрин.

Та нахмурилась и подняла голову.

– Как-то уж слишком любезно с твоей стороны… Никогда бы не подумала.

– Я все время ругаю себя за это.

– Ну, как бы то ни было. – Слоун во время разговора прижимала друг к другу кончики пальцев. – Так вот, я сцепилась с Эймсом и…

– Ты – что?

– Ну, в общем, повздорила, – уточнила она. – И он недвусмысленно намекнул, что, если вдруг станет генеральным директором, тогда мне светит должность главного юрисконсульта компании. – Слоун откинулась на спинку стула, разведя руки в стороны и растопырив пальцы, как в движении «джазовые ладошки». Да уж, типа открыла Америку…

Арди наморщила лоб, слегка качнув головой.

– Это и так всем ясно.

Слоун не удивилась ее реакции.

– Но ведь он…

– Колебался. – У Арди возникло странное чужое ощущение, что она бывала здесь прежде. Гляди-ка! Даже картинки на стенах ее кабинета не изменились. Та же самая фиолетовая орхидея, лениво выгнутая над столом, маленький фикус в углу… Оба растения она заботливо поливала; орхидею, естественно, реже. Фотография Тони с прошлого раза исчезла. Волшебство какое-то. В исчезновении снимка Арди подозревала Грейс, хотя та ни разу не призналась в этом.

– Да. – Слоун снова выпрямилась. – Я действительно хочу себе эту должность.

– Ты ее заслуживаешь.

Слоун не спорила. (Ложная скромность пробивала себе дорогу, словно неудачная модная тенденция. Но мы все еще довольно медленно обретали профессиональную уверенность. Вспомните: когда только-только в моду входили узкие джинсы, мы как один голосили: «Разве так можно?» Можно, оказывается.)

– Так вот, с моей точки зрения, – продолжала Слоун, – у меня такие варианты: уволить его, предупредить ее или убить его. Что бы ты выбрала? – Арди не особенно хотелось отвечать на такой вопрос. – Шучу. Здесь все слишком очевидно. – Слоун решительно брала на себя инициативу в разговоре, все больше себя накручивая. Арди недоумевала, почему ее подруга так горячится. – Второй вариант кажется наименее сложным, в отношении алиби или маниакального замысла. Но я вот думаю, успеем ли мы добраться до нее, прежде чем это сделает он. Тогда проблема будет решена.

После чего она демонстративно отряхнула руки.

Несколько мгновений Арди молчала. Потом подперла костяшками пальцев подбородок.

– Ну, не знаю, я пыталась тебя предостеречь…

В целом так оно и было, хотя и довольно нерешительно. На тот момент они не были подругами, одна из которых забирает другую из больницы после операции по удалению кисты молочной железы…

Слоун фыркнула.

– Ты немного опоздала.

Она не хотела, чтобы ее слова прозвучали как упрек, но вышло именно так. Ну, не то чтобы даже упрек. Скорее, наверное, как легкая боль или дискомфорт, которые ощущаешь через несколько лет после операции. Как-то так…

– А что, если ты немного опоздала? – спросила Арди. – Не забывай: все, что ты говоришь, может рано или поздно дойти до его ушей. Ты готова к этому?

Сейчас Слоун уже не стала фыркать, потому что Арди напомнила ей об истине, которую все мы в той или иной степени должны постичь. Офис – это среда, превосходно спроектированная для того, чтобы порождать недоверие. Любая информация, которой ты с кем-то поделился, любая просьба дать совет – это, по сути, прыжок в неизвестность. У каждого случались эпизоды, когда он сообщал что-нибудь не тому, кому нужно, либо выбирал неподходящий момент… В общем, когда все потом вышло боком.

Слоун слегка откинула голову и принялась массировать затекшие мышцы на шее. Бесконечное сидение за компьютером не способствовало хорошей осанке.

– Мы можем прощупать ее, – хрипло проговорила она. – Можем даже ввести в свой круг. – Она перестала массировать шею. – Ты ведь не думаешь, что у нее и в самом деле роман с Эймсом?

Арди ненадолго задумалась.

– Да нет, не думаю. Во всяком случае, не сейчас. – Она даже знала, в какой именно момент Слоун начала спать с Эймсом. Чем более витиевато пытаются вести себя люди, тем очевиднее их намерения. Хотя, возможно, Кэтрин просто более осмотрительна, чем другие…

Слоун решительно сжала губы.

– Существует список.

«Список плохих парней» Слоун переправила сразу же. Аналогичным образом поступила коллега из ее первой юридической фирмы, и даже новая жена Тони, Брейли. Арди мало думала о той таблице. Она решила, что это просто сплетни. Вроде слэм-бука, который был популярен у школьников девяностых. Она всегда придерживалась простой мысли: каждый должен заниматься своим делом. Но все же задумывалась о том, что стала крайне консервативной в свои годы. Возможно, ее отношение к этому списку было подобно отношению к тем, кто мешает ей загрузить последнее обновление для своего «Айфона»; но потом, в какой-то момент, самые свежие обновления оказывались пустым звуком…

– Его в нем нет, – сказал Арди, стараясь придать голосу как можно более равнодушный тон.

– Что легко исправить.

Как будто в этом и состояла главная идея их внезапной встречи: решить проблему с Эймсом.

– Слоун… – Арди вздохнула.

Вероятно, ее очень беспокоила невесть откуда свалившаяся на нее миссия. Все происходило так, будто именно она должна выслушивать всех вокруг и принимать решение. Как будто она, и только она, способна предвидеть миллионы вещей, которые могут пойти не так, как надо. Хотя ее тревожило то, что это не доставляет ей большой радости. Возможно, потому Тони и ушел от нее к Брейли. Она походила на женщину, дыхание которой всегда оставалось глубоким, спокойным и ровным.

– Идея хорошая. Ты должна признать это.

Арди слегка качнула головой взад-вперед, мысленно оценивая риски. Если имя Эймса появится в том списке, то рано или поздно все поймут, что ниточка тянется к Слоун. Правда, не сразу. А может, и вообще никто не узнает. Сама она не смогла бы, но ведь наверняка найдутся любопытные… Потом это все дойдет до самого Эймса. Слоун могут вчинить иск за клевету… хотя если то, что она только что рассказала, правда, то вряд ли. Зато могут уволить. Но лишь в том случае, если произойдут первые два события. В общем, можно сильно подпортить жизнь Эймсу…

– Не самая плохая идея, – произнесла она вслух.

– И дело не только во мне. – У Слоун сверкнули глаза. – До меня у него ведь были и другие женщины. Помнишь молодую стажерку? И еще его ассистентку? Таких случаев не один и не два. Ты ведь помнишь, когда…

– Помню, помню.

– Вот и хорошо. Тогда ты понимаешь, что его имя обязательно должно появиться в списке. Чем он лучше других крутышей? Раз они все так, то пусть и он не увиливает…

– А если все крутые ребята вздумают сигануть с крыши, тогда как? Последовать их примеру? – спросила Арди.

Слоун наморщила лоб.

– Господи, да нет же! Хотя морально я поддержала бы такой порыв. Впрочем, что это я так завелась? Хочешь верь, хочешь нет, но я была не настолько популярна в средней школе.

Арди закатила глаза.

– Ни за что не поверю.

– Ну, ладно. – Слоун посмотрела куда-то в промежуток между ними. – Все, конечно, относительно…

И как раз в этот момент за стеклянным окошком двери в кабинет Арди промелькнул Эймс. Каштановые волосы с белой прядью. Темно-серый костюм. Шея, покрытая щетиной. Стареющие мочки ушей…

Когда бы он ни взглянул ей прямо в глаза или просто ни посмотрел в ее сторону, выражение на его лице в тот момент всегда ясно давало ей понять, что она сама и все ее тело являются для него личным оскорблением…

«Ладно, черт с ним, – подумала Арди. – Внесем его в чертов список».

Арди первой добралась до кукурузных чипсов на столе. Ресторан, в который они пришли, представлял собой китчевое мексиканское заведение – стены которого были украшены винтажными сапогами. С потолка свисали цветные гирлянды. Группы мужчин, заправививших галстуки в рубашки и склонившихся над тарелками с тако.

За столиком собрались Грейс, Слоун и Кэтрин. Приглашение Слоун пообедать вместе с Кэтрин приняла без особого энтузиазма. Она настаивала, что принесет еду с собой. «Несущественное возражение», – отвергла ее ответ Слоун, чем вызвала стон Арди, которая была решительно против любых юридических шуток.

– Итак, – проговорила Слоун, открывая ламинированное меню, – «Маргариту» еще рановато заказывать?

Грейс скрестила ноги под столом.

– В моем доме всегда действовало такое правило: после десяти утра пойдет что угодно, – заметила она.

Слоун махнула молодой официантке.

– Тогда, может, по коктейлю? – спросила Слоун, окидывая всех взглядом.

– Мне все равно придется потом отлучиться в комнату отдыха, – Грейс зевнула. – Сцеживать чертово молоко.

– А я возьму. – Кэтрин все еще держала ту же безупречную осанку, как будто в любой момент готова была взгромоздить на голову целую груду тарелок. Арди заметила, что ее губы то и дело дергаются, выдавая нечто среднее между слабой улыбкой и полным спокойствием. Возможно, выпивка все-таки несколько расслабила ее. Скрестив пальцы, Арди уже представляла себе, как Слоун громко поет. Такое с ней случалось, и, слава богу, сейчас эта мысль пока не пришла ей в голову. Однако принятый алкоголь делал свое дело.

Официантка набросала на бумажке заказ и поспешно удалилась.

– А девочка уже на взводе, – проговорила Кэтрин.

Грейс кивнула.

Глаза Слоун расширились и вспыхнули, она вытянула руки на скатерти.

– Девочка?.. Ах да, тебе непременно нужно познакомиться с Эммой Кейт. Это самый замечательный младенец на свете. Ее можно было бы запросто показывать в рекламе памперсов. Да, она настоящая красотка! Ты просто возненавидишь ее. Да, вот настолько она красива. Хотя, конечно, вряд ли ты сможешь ненавидеть младенцев.

Грейс и Кэтрин обменялись взглядом кота, только что проглотившего канарейку. Грейс чуть приподняла свой бокал и вновь подмигнула Кэтрин.

Чуть наклонившись, Слоун указала пальцем куда-то в промежуток между ними.

– Вижу, вы уже стали лучшими подружками? Наверное, мы пропустили что-то важное? Колитесь!

Грейс с важным видом развернула черную тканевую салфетку и накрыла колени.

– Понятия не имею, о чем ты. А ты, Кэтрин?

– Прекрасно. – Слоун принялась рассматривать свой маникюр. – Мы тоже можем поиграть в такую игру. У нас с Арди есть кое-какие тайны, не так ли?

Она энергично повернулась к Арди, и ее конский хвост взметнулся над плечом.

Арди поставила на стол бокал с водой.

– Вдобавок мы старше вас двоих, так что преимущество за нами.

Вскоре принесли пиццу, и Грейс подняла свой бокал.

– Будем здоровы, – сказала она.

Арди, возможно, и пребывала сейчас в оптимистическом настроении, но ей показалось, что Грейс выглядит куда счастливее.

Слоун облизала соль на краю своей стопки с текилой.

– Боже, Грейс, ты производишь вид идеальной мамаши. Я вот точно знаю, что когда была беременна, то пила вино. А когда кормила грудью – что, если серьезно, длилось целых три месяца! – то не припомню, чтобы когда-нибудь не пила. – Она сдавила кусочек лайма и бросила его в напиток. – И поглядите на Эбигейл! Она в полном порядке!

Арди, закатив глаза, откусила половинку чипса.

– Ну, а что я вам всегда говорю? Статистика в каждом отдельном случае ничего не значит. Впрочем, так же верно и обратное.

Слоун нагнулась через стол, чтобы окунуть кукурузный чипс в сальсу.

– Арди всегда пытается донести до меня разные математические понятия, только вот ученица из меня никудышная, – продолжала Слоун. – Ладно, посмотрим. Допустим, то, что она сказала, правильно. И еще при принятии будущих решений не следует учитывать невозвратные издержки. Эй, ну как? Разве я не права?

– Тебе когда-нибудь советовали оформить подписку на «Экономист»? – спросила Грейс, держа в зубах заколку и поправляя выпавшую прядь волос. – И еще. – Она привычным движением закрепила волосы. – Нынешний ланч целиком посвящен Кэтрин. Итак, Кэтрин, твое слово. – И Грейс в стиле Ванны Уайт торжественно махнула соседке по столу. – Нам нужно знать о тебе все.

– Ну, или хотя бы то, чем ты сама готова поделиться, – добавила Арди, потому что для нее было очевидно, что Кэтрин, как и она сама, была… ну не то чтобы застенчивой, нет – уж Арди точно нельзя было назвать застенчивой, – а скорее тихим и спокойным человеком. Таким, который находился не в той же волне, как словоохотливые и искушенные в общении люди, вроде Грейс и Слоун, которые, естественно, считали ее несколько странной. Слоун думала, что в каждом интроверте сидит экстраверт, который просто дожидается своего друга. Да, да, совершенно серьезно! Как-то раз она прямо так и высказалась. Это похоже на конверсионную, «исцелительную» терапию, только вот она уже несколько утратила былой лоск. Может, такое правило и соблюдалось когда-то, однако справедливо оно разве что для коротких рывков. Но Арди понимала: все это могло выглядеть довольно пугающе. И привести к духовному опустошению. Это попытка насильно затесаться в группу друзей и сделать вид, будто здесь хорошо, хотя на самом деле тебе хотелось просто сидеть на месте и спокойно есть чипсы.

Сейчас Арди заметила, что взгляд Кэтрин продолжал бродить где-то рядом с головой Слоун. Ей потребовалась еще пара мгновений, чтобы поймать нить разговора. Кэтрин погладила руками колени.

– Ну что ж. Давайте. Я была редактором юридического журнала…

– Наверняка в Гарварде, – вмешалась Грейс.

Уголки губ Кэтрин немного изогнулись вверх.

– Верно. – Все свои слова она произносила четко, иногда даже по слогам. – Я получила стипендию для учебы за границей. В Оксфорде. Я…

Слоун нетерпеливо постучала кулаком по столу.

– Ладно, ладно, это нам известно. Перейдем к самому интересному. Мы хотим знать о твоей семье. Откуда ты? Что любишь? И все такое.

– Пощади себя, – сказала Арди. – Скоро ты узнаешь, что лучше уступить как можно скорее. Это более гуманный выбор.

Их перебила официантка, которая пришла взять заказы. Арди поймала себя на мысли, что непрерывно осматривает ресторан в поисках бывшего мужа. Он работал где-то поблизости, а заведение это являлось популярным местом для ланча. Официантка снова исчезла, и Арди сосредоточила внимание на коллегах.

– Ладно, – продолжила Кэтрин. – Родом я из Бостона. Самая младшая из пяти детей. И единственная девочка. На последнем месте работы у меня не оставалось слишком много свободного времени. Ну, чтобы еще чем-нибудь заняться. Например, личной жизнью…

– Со времени работы в одной фирме у меня до сих пор сохранилось посттравматическое стрессовое расстройство. – Грейс вставила трубочку в свой бокал с водой. Она никогда не пила жидкость кроме как через трубочку, чтобы сберечь помаду. – И это не преувеличение.

Взгляд Кэтрин опять метнулся куда-то вверх.

Через удивительно короткий промежуток на их столик поставили тарелки с едой, и Арди с наслаждением вдохнула запах горячего сыра и халапеньо.

– А у тебя есть бойфренд?

Конечно, он был, только Слоун поторопилась с вопросом.

Некоторое время Кэтрин колебалась.

– Нет, – ответила она.

– Или подруга? Или что?..

– Нет, – повторила Кэтрин.

– В деле составления профилей для онлайн-свиданий я считаюсь экспертом. – Арди и Грейс одновременно посмотрели на Кэтрин и легонько качнули головами: нет. – Я видела. – Слоун положила в рот кусочек энчилады и бросила взгляд на бокал с холодной «Маргаритой».

Ланч протекал в обычной манере. Кэтрин ела салат, а Грейс рассказывала, как каждое утро просыпается с болезненными узелками, которые должна массировать в душе. Слоун набирала на экране очередную эсэмэску, когда вилка Кэтрин громко стукнулась о тарелку. Арди замерла с куском во рту, потом взглянула на лицо Кэтрин. Та замерла, устремив куда-то пронзительный взгляд и вытянув подбородок.

– Все нормально? – спросила Арди. Теперь и она повернула голову и взглянула на экран телевизора за барной стойкой. Там показывали бейсбольный матч, но звук был выключен.

Арди откинулась назад и пристально посмотрела на Кэтрин. Та покраснела и сделала еще один глоток «Маргариты».

– Прости. Я просто… В общем, неважно…

– Люблю «Рейнджеров». – Арди обозначила свою позицию, постучав зубцами вилки о столик. Ей нравился бейсбол за неторопливый темп игры, за возможность съесть хот-дог с горчицей, за вполне приемлемую, с ее точки зрения, возможность кричать на людей, которых она никогда не знала. В то время как Слоун и Грейс устроились на работу в «Трувив», едва осознавая разницу между тачдауном и базой, Арди буквально наслаждалась спортом. В нем был смысл. И потом, в «Трувив» сотрудникам часто доставались бесплатные билеты. – А ты фанатка «Ред сокс»?[5] – Она усмехнулась.

Кэтрин выдохнула и подняла руку.

– Каюсь, виновна.

Все казалось таким наивным и дружелюбным, и мы спрашивали себя, не станут ли и все последующие моменты такими же – так, по крайней мере, казалось, – пока позже не будут окрашены событиями, которые неожиданно вышли из-под контроля…

Несколько месяцев спустя мы вспоминали этот момент и многому удивлялись. Мы искали связь. И нашли ее…

– Ну наконец-то я смогу смотреть игры не одна! – воскликнула Арди.

– Давай запишем туда еще одного зрителя, – улыбнулась Слоун.

А потом, наклонившись вперед, прошептала:

– Кэтрин, ты видела «Список плохих парней»?

Непослушная. Плохая девчонка. Звучит немного извращенно. Как в порно. И все же именно эти слова первыми пришли ей в голову. О, Грейс, какая же ты шалунья! Слава богу, ее мысли не стали общественным достоянием…

После ланча она скользнула в комнату отдыха, заперла за собой дверь и дважды дернула за ручку, чтобы убедиться, что дверь закрыта. Потом сняла туфли на высоких каблуках. В угол Грейс заранее поставила пластиковый контейнер с крышкой, на котором маркером было выведено ее имя. Ее небольшой тайник. Она похлопала по нему рукой.

У Грейс не было ни малейшего намерения затевать все это. Но толчком послужило памятное свидание в отеле во время той безумной ночи…

Она открыла контейнер и начала извлекать свои сокровища. Маска для сна, французский крем для рук, кашемировые носки, пара шелковых пижам, пуховая подушка в новой льняной наволочке и одеяло из мериносовой шерсти. Облачившись в пижаму, Грейс стянула с усталых ног носки. Потом издала громкий стон. Подушечки в лифчике сделались влажными от молока, но она не стала их трогать, растянувшись на кожаном диване и запихав подушку под голову. Между тем под раковиной, в тазике с мыльной водой, до сих пор плавали детали электрического насоса…

Чтобы не идти в ногу с потребностями Эммы Кейт, Грейс должна была отсасывать молоко не меньше трех раз в день. А потом как-то днем она подумала: «Да пошло оно все к черту!» и вместо обязательной манипуляции с молокоотсосом легла вздремнуть. Проснулась с красными неровными полосками на щеках и пятнами от засохшей слюны в уголках рта, но хотя бы ненадолго успела почувствовать себя человеком.

Молока у нее стало меньше, и все-таки она никак не могла избавиться от желания поспать после обеда. Грейс походила на женщину, которая, сев на новую диету, в ужасе понимает, что при виде шоколадного капкейка вся ее сила воли летит к черту. А комната отдыха и была для нее чем-то вроде шоколадного капкейка…

Поскольку Грейс была перфекционисткой, она принялась совершенствовать свое ремесло. И думать, что всего несколько коротких недель назад чувствовала себя, как в ловушке, в этой же самой комнате – без мобильного телефона и не имея ни капельки драгоценного времени.

Это было так легко…

Грейс знала свои права. В течение года после рождения Эммы Кейт компания должна предоставлять ей личное пространство – в дополнение к перерывам, – где она могла бы сцеживать молоко. Правда, «Трувив» не была обязана выделять ей время для сна, но разве это справедливо? Может, хотя бы немного?..

Грейс натянула маску на глаза и попыталась отключиться. Вся прелесть заключалась в том, что никто и не подозревал, что Грейс Стентон будет лгать, тем более если дело касалось кормления ее грудной дочери. Никто ни о чем таком не подозревал, и Грейс задалась вопросом, что бы еще придумать?..

На следующий день Слоун подошла к кабинету Эймса со стопкой папок-гармошек под мышкой. Она тихо постучала, наклонившись к двери и прислушиваясь. Возможно, Эймс говорил по телефону, и тогда ей пришлось бы подождать или постучать. Еще раз – и погромче…

Но через несколько мгновений изнутри донесся приглушенный мужской голос:

– Войдите.

Повернув ручку на двери, Слоун услышала, как скрипнула металлическая защелка.

Из-за наполовину задернутых штор мост Маргарет-Хант-Хилл не был виден, а естественный свет в кабинете превратился в какой-то уныло-серый.

Рядом с Эймсом, слегка наклонившись к его столу, стояла Кэтрин. Ее рука опиралась на крышку стола. Слоун с ужасом поняла, что вовсе не удивлена, что обнаружила здесь Кэтрин. Она наблюдала за тем, что происходит на экране Эймса. В бытность молодой сотрудницей Слоун бесконечное множество раз приходилось вот так стоять за спиной у коллег, которые что-нибудь показывали ей на экране. Поэтому данный эпизод не должен был вызвать у нее тревогу…

Кэтрин подняла голову.

– Привет, Слоун.

Та сразу попыталась расшифровать на ее лице скрытые послания, которые могли быть там написаны. Но быстро пришла к выводу, что и собственные «шторы» Кэтрин тоже задернуты, и все, что творится у нее на душе, понять невозможно.

Слоун неторопливо прошла к столу и уселась в стоящее рядом кресло. Потом закинула ногу на ногу.

– Я принесла запросы на приобретение подписных наборов, – сказала она Эймсу. – Выделила то, на чем, в моем понимании, пока не стоит заострять внимание. Ты посмотришь, или мне продолжать самой?

На лбу Эймса появились складки, а сам он, не поворачивая головы, искоса наблюдал за ней. Одна из щек была раздута из-за новой порции «Хот Темейлс», которые он, видимо, совсем недавно положил себе в рот. В воздухе царил аромат корицы.

«Ну, и кто тут боится страшного серого волка?» – подумала Слоун.

В то время как на лице Кэтрин возникла некоторая озадаченность, лицо Эймса выражало лишь решимость и силу. Короче, власть.

– Я могу зайти позже, – выпрямившись, сказала Кэтрин. Она несколько раз посмотрела на них. Слоун еще не вполне привыкла к коротким волосам Кэтрин. И к ее оголенной шее…

Слоун наблюдала за Эймсом, но не шевелилась. Когда тот кивнул, Кэтрин взяла со стола блокнот с ручкой и удалилась.

С развешанных на стенах фотографий улыбались десятки знаменитых спортсменов. Слоун стукнула каблуком по тонкому ковру. Кресло, в котором она сидела, было не из числа стандартной корпоративной мебели. Выпущенное в середине прошлого столетия. Обитое темно-синей кожей. Очень удобное. Наверное, дорогое.

Слоун, у которой выработалось естественное отвращение к тишине, все-таки взяла себя в руки и ждала.

Эймс откашлялся.

– Хорошо, я взгляну на них, прежде чем они пойдут дальше.

Слоун положила папки на колени.

– А над чем работает Кэтрин? – спросила она.

Эймс откинулся назад, потом указательным и средним пальцами потер себе лоб.

– Я учил ее пользоваться системой сбора, анализа и регистрации данных, – ответил он усталым голосом. – Вопросы подачи заявок в Комиссию по ценным бумагам и аспекты правового регулирования. – Поправил галстук, разгладив его по всей длине.

– Как это мило с твоей стороны!

Слоун принялась барабанить ногтями по папкам. Ногти были короткими и неопрятными. Она не помнила, когда в последний раз ходила на маникюр. Правда, с Эбигейл они то и дело забирались в ванную и по очереди подстригали и красили лаком ногти рук и ног.

Эймс сложил руки на животе, который лишь слегка намекал на возраст в виде легкой вздутости выше пояса.

– Она делает для меня выписки из материалов Комиссии о раскрытии информации по нарушениям в сфере кибербезопасности.

– Разве не Грейс должна этим заниматься?

Он принялся перебирать пальцами.

– Думаю, Грейс не станет возражать. Она ведь только что вернулась из декретного отпуска. Лучше бы похвалила меня за внимательность и заботу о новой сотруднице…

Эймс выглядел весьма довольным собой.

Слоун села прямо, поставив локоть на папку на коленях, а под подбородок подставила кулак.

– Забавно, конечно, но я думала, что она вообще-то работает у меня в подчинении…

Он вскинул голову и уставился в потолок. Да, Эймс, спасибо, слишком очевидно, что я тебе раздражаю, но я не уйду.

– Я подключаюсь там, где в этом есть потребность, Слоун.

Она сузила глаза.

– Ты просто не можешь удержаться от того, чтобы не потрогать новый товар…

Эймс выпрямился.

– Нет, ну только поглядите, кто нас критикует!

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Лучше пойди и прими успокоительное.

Слоун стиснула зубы так сильно, что выступила вперед нижняя челюсть. У нее недавно начались месячные, и это лишь усиливало ее раздражение. Если каждый месяц нас и ждали какие-нибудь неприятности, от которых не отвертишься, то это не поддержка операционных баз данных, не сдача листов аудиторских проверок или проверка обновлений пакетов управления, – это были наши месячные. Никакая реклама, в которой женщины ныряют в бассейны в белых купальниках, не могла убедить нас, что в такие дни мы должны радоваться и ощущать себя как белые лебеди. В наши лучшие дни мы поддерживали сдержанную преданность своим телам. Мы знали, что не должны стыдиться. Мы и не стыдились. Мы были взрослыми женщинами – очевидно, поэтому шествовали в туалеты с тампонами, спрятанными в рукава жакетов, как будто мы шпионы, передающие зашифрованную информацию. Мы рылись в сумочках в поисках мелочи для автоматов, продающих предметы женской гигиены. Мы решили контролировать рождаемость в попытке взять под контроль собственные гормоны. Мы расстегивали штаны прямо за рабочими столами. Мы грохотали бутылочками с тайленолом. Ели шоколад. Мы делали вид, что все это миф. Что у нас нет ни маточных труб, ни менструальных циклов, ни груди, ни капризов, ни детей. А потом мы принимали в качестве комплимента, если кто-нибудь из мужчин в офисе говорил нам, что мы не робкого десятка. Пусть кто-нибудь снова скажет, что мы живем не в мужском мире.

– Давай ближе к делу. – Эймс закатал рукава. – Должен довести до твоего сведения… В общем, Бобби хотела, чтобы тебя уволили. После того, что ты устроила на поминках Десмонда.

– Ничего я там не устраивала!

Он пожал плечами.

– Она думает, что у нас с тобой роман. Ну, или только намечается, не знаю, что ей там взбрело в голову… – Нахмурился. – Главное, больше она не доверяет тебе.

Слоун рассмеялась. Но настроение у нее уже испортилось.

– Вообще-то я думала, что упасть в ее глазах должен был прежде всего ты.

– Ох уж эти женщины! – Эймс сплел пальцы позади головы и откинулся назад. – Но как бы то ни было… Послушай, мы ведь договаривались: я всегда тебя прикрою, если ты не станешь портить мне жизнь. Думал, что ты это понимаешь. И я поступаю так по доброте душевной, Гловер. У нас с тобой был роман. Но это уже история. Я понимаю это и, поверь, стремлюсь уважать. Ты же вновь пытаешься нарваться на неприятности и… в общем, не собираюсь больше тебя защищать. – Он вытащил из ящика стола мяч для гольфа, подбросил вверх и поймал. – Я скормлю тебя волкам, и ты просто прекратишь меня беспокоить. Я избавлюсь от тебя. Все поняла?

Слоун осмотрелась вокруг. И задумалась – где сейчас находится, с кем общается, чему решила посвятить свои годы… Подумала о человеке, сидящем напротив за столом.

– Не знала, что мы о чем-то с тобой договаривались… – Наконец она приняла решение. – В таком случае мне нужен более просторный кабинет.

Эймс резко выпрямился. Потом поправил теннисный шарик, лежавший на пачке самоклеющихся цветных листочков.

– Что? – Его щека напряглась, на ней сформировалась если не улыбка, то что-то очень близкое к ней. Как будто он только что услышал смешной анекдот.

– И хочу гарантию занятости, – добавила Слоун. – Обусловленный контрактом период времени с пунктом о компенсации.

Эймс скрестил на груди руки. Интересно, что ее снова так в нем привлекло? Слоун никак не могла понять.

– Ты сошла с ума?

Она не обратила внимания на его реплику.

– Хочу отчислять большую сумму по плану четыреста один-к. Вдвое большую…

Эймс катнул свое кресло так, что ноги совершенно скрылись под столом, а руки оказались сверху. Прекрасно. Значит, он сел за стол переговоров. Слоун знала его слишком хорошо, и ей внезапно пришло в голову, что в самое ближайшее время он сочтет ее ненужной обузой…

– Если б я не знал тебя лучше, то мог бы подумать, что ты меня шантажируешь.

– Я веду с тобой переговоры. Разве не этому ты сам всегда меня учил?

Эймс машинально оглянулся, но там не было никого, кто мог бы купиться на его возмущенное восклицание из разряда «Разве можно верить этой женщине».

– Я ведь уже говорил тебе, – сказал он. – Если меня назначат генеральным, то я непременно порекомендую твою кандидатуру на должность главного юрисконсульта. – И сложил пальцы лодочкой.

– А я повторяю, что буду защищаться. Все просто и ясно.

Эймс усмехнулся.

– От чего ты вздумала защищаться, Слоун? Ты вдруг решила, что я какой-то злой дух, монстр? – Он поежился. Она не удивилась этому. – Мы ведь работаем вместе уже двенадцать лет. Думаю, все это время мы неплохо с тобой ладили.

Она спросила себя, так ли это. Верно ли, что в романе о его собственной жизни, как персонаж с уникальной точкой зрения, Эймс Гарретт считал, что они с ней хорошо поладили. Нельзя сказать, что он так уж неправ. Могли пройти недели, даже месяцы, за которые Эймс не заставлял кипеть ее кровь, не подрывал ее авторитет, не делал неприличных комментариев в ее адрес и не напоминал, что они спали вместе. Слоун испытывала странное чувство лояльности к человеку, с которым проработала бо́льшую часть своей профессиональной жизни. Он думал, что они хорошо ладили. Хорошо…

Слоун часто напоминала себе: да он ничего не понимает. Именно эта мысль промелькнула у нее в тот момент, когда она внесла его имя в «Список плохих парней». Проблемы с физическими и межличностными границами в офисе; сексуальные домогательства по отношению к подчиненным; сексист. Вот что она написала рядом с его именем. Она волновалась, что в какой-то мере окажется к нему несправедлива. Сделает неспособным защитить себя. Знал он об этом или нет, имело большое значение. Все было так, как будто Слоун только что проснулась и поняла, что именно она позволяла себе быть беззащитной и что, конечно, Эймс все понимал. Ему было пятьдесят лет. Она добавила его в список как признание собственной вины перед другими женщинами. Но теперь Слоун должна была убедиться, что, если Эймс станет генеральным директором, она сама не окажется без работы и ее не заменят на какую-нибудь молоденькую модель. Таким образом, он должен был понять, что она могла сильно осложнить ему жизнь именно тогда, когда ему этого очень и очень не хотелось…

– Да, кабинет большего размера, Эймс. И гарантию занятости. И еще повышенные взносы в пенсионный фонд и твою справку о зарплате.

– Мою справку о зарплате? – Он недоверчиво покачал головой.

– Вот именно. То же, что делал ты, когда был в моем положении. Я хочу этого немедленно. Чтобы, когда стану главным юрисконсультом, я знала, чего просить.

Он пригладил рукой волосы. Когда Слоун увидела его белую прядь, то вспомнила про одну штуку, названную синдромом Ваарденбурга[6]. Волосы никого не могли сделать интересным. Равно как кабинет или известные друзья…

– Женщины почему-то всегда думают, что система собирается их сожрать.

– Система – это ты, Эймс. – Слоун встала и пристально посмотрела на него. С какой радостью она вонзила бы свои каблуки-шпильки прямо в его бесстыжие глаза! – А на тот случай, если ты вдруг запамятовал, напомню: мы облажались.

Принятое решение не имело никакого отношения к Дереку, и Слоун следовало бы расстроиться. Просто раньше ей хотелось спать с Эймсом, а теперь – нет. Ей захотелось выйти замуж за Дерека, и она решила, что Эймс – просто вирус гриппа, который она должна непременно удалить из своего организма. Она все пережила. И ей захотелось остановиться. Это решение она и сообщила Эймсу в начале недели.

Реакция оказалась холодной, в лучшем случае. Или злобной – в худшем.

– О, конечно, теперь ты хочешь все бросить, – сказал он во время одной из последующих коротких бесед. – Сначала раздвинула ноги, использовала меня, чтобы продвинуться по работе, а теперь хочешь все бросить…

– Это несправедливо.

– О, неужели? Помнишь, в сделке по «Тред Опс» ты была самым молодым адвокатом, Слоун. И ты хочешь сказать, что сама всего добилась? Просто радуйся своим бонусам!

– Мы оба взрослые люди, – сказала она, будто это было как-то связано с тем, что обсуждалось сейчас.

Целую неделю они говорили об одном и том же. Это был непрерывный цикл. А в промежутках она сосредоточилась на том, что получалось у нее лучше всего, – на работе, потому что двадцатидевятилетняя Слоун еще не решила, как наказать себя за роман с Эймсом. Теперь, когда заполучила свой кусок пирога…

Не превращай это во что-то странное, сказала она ему тогда, повторив слова, которые когда-то услышала от бойфренда в колледже.

В пять тридцать зазвонил ее рабочий телефон, и на другом конце провода раздался голос Эймса:

– Можешь зайти ко мне?

Положив трубку, Слоун невидящим взглядом уставилась в стол. Это всего лишь разрыв отношений. Такие вещи, как и предполагалось, настроения не добавляют. И неважно, сколько тебе лет – шестнадцать или почти тридцать. И Слоун, захватив блокнот, зашла в кабинет Эймса, где тот добродушно ее приветствовал.

– Закрой, пожалуйста, дверь, – сказал он, сопроводив свои слова взмахом руки.

Она уселась в кресло напротив. В то самое, середины прошлого века. Обитое темно-синей кожей. Удобное. Дорогое.

Эймс подошел поближе и присел на стол. Его бедра оказались у нее прямо перед глазами. Он уперся локтями в колени.

– У нас ведь все хорошо, не так ли?

Слоун расслабилась. Оба они взрослые люди.

– Да, абсолютно. Мы в порядке.

– Никаких обид? – Его брови по-детски взметнулись вверх. Пусть и с некоторыми оговорками, но она снова могла назвать его очаровательным. Ну, может, не настолько, чтобы захотелось его поцеловать…

– Конечно, нет. – Слоун улыбнулась, не желая его напрягать. – Я просто хочу вернуть все в нормальную колею.

Его голова, зажатая ладонями, подпрыгивала вверх и вниз.

– Знаешь, и я тоже. Да, да. Я тоже этого хочу.

Потом она заморгала, и его рука вдруг оказалась у нее на бедре. Его губы – у нее на шее. А его пальцы запутались в ее волосах…

Слоун принялась хватать ртом воздух.

– Я хотела сказать… – с придыханием проговорила она. У нее сейчас такой сексуальный голос… – Эймс!

Голова ее откинулась назад. Он начал покрывать поцелуями ее горло и шею, и сердце ее отчаянно заколотилось.

– Прекрати. – На этот раз Слоун знала, что в том, что именно и как она сказала, не было никакой ошибки. Он прижался к ее бедрам. Его галстук упал ей на колени. Влажный язык скользнул в ухо…

Из ее груди вырвался приглушенный хрип. В глубине души она помнила, что находится на работе. В офисе. Только не устраивай сцен…

Слоун ногами с силой оттолкнула кресло назад. При этом оторвался край кружевной оборки ее юбки. Но Слоун удалось оторвать от себя тело Эймса и нырнуть ему под руку.

Она не оглядывалась назад, когда распахнула дверь его кабинета. Ей и не нужно было. Она и так знала, как он выглядит с растрепанными волосами…

Путь от кабинета Эймса до ее собственного лежал по прямой, и Слоун преодолела это расстояние очень быстро, вздернув подбородок и устремив взгляд вперед, будто шла по доске над пропастью и боялась посмотреть вниз. Из глаз капали слезы.

Стоявшая в конце коридора Арди оторвала взгляд от распечатки, затем прищурилась.

– Слоун? – Она направилась к ней, но Слоун не остановилась. Она попросту не могла. – А ты что же…

Слоун посмотрела куда-то сквозь нее и прошла мимо. По инерции добралась до своего кабинета и плюхнулась в до боли знакомое рабочее кресло. Она кипела от злости, но к злости примешивались и другие эмоции.

В кабинет вошла Арди. Обойдя вокруг стола, присела рядом.

– Что произошло? – спросила она низким, но звучным голосом.

– Ничего. – Слоун закрыла глаза, слезы ручьями потекли по щекам.

В коридоре послышались шаги, и на пороге появился Эймс Гарретт.

– Слоун. – В его голосе по-прежнему ощущались начальственные нотки, но он стал намного мягче.

Арди медленно встала из-за стола. Слоун на всю жизнь запомнит взгляд ее подруги. Это был взгляд из самых кошмарных снов. Такие Слоун даже не снились…

Она запомнит, как Арди обошла вокруг стола и как Эймс судорожно глотнул. Она навсегда запомнит, как он развел руками.

– Арди. Я ничего такого…

Они даже ничего не сказали друг другу. Или все-таки успели? Эта часть драмы у нее в голове как-то не отложилась. Запомнила только, что Эймс попятился назад. То есть силы взгляда, которым сверлила его Арди, оказалось достаточно, чтобы он молча покинул кабинет Слоун. Как только Арди закрыла за боссом дверь, воцарилась тишина. А потом в голове у Слоун закрутились вопросы, которые будут мучить ее долгие месяцы: а смог бы он бросить свою жену? Он любил Слоун? Или все-таки ненавидел ее? Что с ней произошло? Она причинила ему боль?

В тот же вечер Арди сунула ей в руку бокал с крепкой выпивкой, и Слоун надеялась, что на этом все и кончится.

Но потом еще были произнесены избитые фразы о том, чтобы она даже не думала спать с человеком, которого больше не любит. И напоследок – парочка наставлений, которые можно повторять бесконечно. Но Слоун была в порядке. Как выразился Эймс, они с ней «хорошо поладили».

Эймс даст ей то, чего она хотела. Но будет ли этого ей достаточно?

Мы никогда не плакали на работе, почти никогда. Хотя когда мы все-таки плакали, оказавшись дома или, может быть, незадолго до того, или в машине, укрывшись от всех солнцезащитными очками и медленно кружа по этажам многоуровневой парковки, – то наши слезы, так или иначе, были связаны с работой…

Все было связано с работой, порой даже те вещи, которые, казалось бы, не должны: например, будем ли мы работать после рождения детей? Что мы ставим на первое место: карьеру или семью? Достаточно ли мы работаем? Не слишком ли много мы работаем? Нам платят именно столько, сколько мы заслуживаем? Что мы делали в эти выходные: нам хотелось устроить плотный поздний завтрак или нам пришлось работать?

Мы оказывались в плену раздумий, которые проявлялись как минимум раз в неделю в каком-то жутком ощущении неминуемой беды. Это ощущение давило и растекалось в животе, пока мы спускались вниз на лифте; нам казалось, что мы работаем не в приличном офисе, а в каком-то доме ужасов, что мы что-то недоделали, что упустили ситуацию, что оказались в полной заднице… Нет, мы не могли куда-то конкретно ткнуть пальцем, но мы просто знали, что где-то облажались. И, хуже того, у нас оставалось еще ровно четыреста восемьдесят минут, чтобы попытаться отыскать корень проблемы, которая отравила память о прожитом дне…

А потом, наутро, мы подкладывали в свои туфли на шпильках замечательные стельки доктора Шолля и отправлялись на очередную сходку Женского клуба, корча из себя счастливых, приятных в общении и компетентных бизнес-леди.

Может быть, поэтому ни одна из нас не осознала значение смерти Бэнкоула до той степени, до которой следовало. Мы даже улыбались иногда во время траурной молитвы, потому что были слишком заняты раздумьями и участием во всей вышеперечисленной корпоративно-бытовой возне и боялись сделать неверный шаг.

Но мы не могли вечно двигаться только таким путем. Хотя, что удивительно, все думали, что так всё и будет продолжаться.

Когда Грейс, наконец, заплакала в офисе, то это из-за пролитого молока. Именно из-за молока. К тому времени, когда она заметила влажное пятно на своей модной сумке, было уже слишком поздно. Ее узкая прямая юбка и блузка стали влажными, но это ее мало тревожило. Опустившись на колени прямо посреди коридора, она вытащила из сумки мешочек, в котором из дырки в пластике вытекала струйка грудного молока.

– Нет, нет, нет, нет, – бормотала она.

В голове у нее проносились ругательства, одно круче другого, но ни одно из них не вырвалось наружу. Грейс почувствовала, что у нее сердце кровью обливается, когда приложила ладонь к мешочку. Она пыталась донести его до раковины, но, добравшись туда, поняла, что там нет ничего стерильного, в чем можно было бы сохранить молоко. Последние миллилитры его вытекали через просветы между пальцами. Жидкое золото…

Вот и всё. Целый час сцеживания. И все потеряно… О Боже, прошу тебя, оборви ее долбаные груди и отдай кому-нибудь другому – более ответственному человеку. Кого только она не винила! Компанию-производителя. Своего мужа. Даже свою дочь! А если все это неправда, то ей было все равно.

Грейс хотела бы добывать все молоко на стороне… Как это называется?.. Ах да, молочная смесь! Но она знала, что, как только это сделает, Эмма Кейт тут же подхватит диабет или какую-нибудь ужасную аллергию. А врач прямо спросит у нее: «Вы кормили ребенка грудью?» Лайам скажет, что типа поддерживает ее решение, втайне переживая, что не завел ребенка с кем-нибудь еще…

Грейс оперлась локтями о край раковины из нержавеющей стали и обхватила пальцами свой шиньон. Она знала, что если посмотрит на себя в зеркало, то увидит красные глаза и нос. Вот что значит заплакать в офисе. Чем меньше вы хотите плакать, тем вероятнее, что все-таки заплачете.

– Грейс? – послышался сзади голос Эймса Гарретта. – Это твое?

Она повернула голову, заметив мокрую сумку со своими инициалами, вышитыми спереди.

– Да. Прости.

Прошло несколько неловких мгновений. Сотрудница, очевидно, находящаяся на грани абсолютно не приемлемого для работы эмоционального срыва, и ее босс. Наши поздравления, Грейс, ты единолично саботируешь дело всего женского рода…

Прежде чем они с Эммой Кейт стали двумя отдельными людьми, ее всегда доводило до белого каления, когда кто-нибудь спрашивал: «А ты вернешься на работу после рождения первенца?» Лайама об этом никто не спросил, тогда почему должны спрашивать у нее?!

Эймс, громыхая каблуками, удалился. В кармане его брюк зазвенели монеты.

– Знаешь, что тебе нужно? – спросил он, обернувшись. «Поспать, – подумала она, – притом немедленно. Определенно поспать». – Покурить, – многозначительно проговорил он.

Грейс повернулась спиной к раковине и провела ногтем по нижним векам.

– Я же кормлю грудью. Не могу.

– У тебя такой вид, будто ты уже покормила. Теперь у тебя в запасе три часа, если не ошибаюсь? Все нормально. – Эймс достал из внутреннего кармана пиджака пачку с сигаретами и дважды постучал ею о ладонь. – Доверься мне. У меня двое детей, которых никогда нельзя было уложить спать одновременно, и жена, которая рассматривала свое материнство как спортивное состязание. – Эймс понизил голос. – Было не очень весело.

Грейс коснулась влажного пятна на юбке, подумав о том, когда лучше отнести ее в химчистку. Вероятно, не раньше, чем она наденет ее еще раз. Она могла бы купить себе новую в онлайн-магазине – так было бы проще, даже если б ее доставили только через день, – но Грейс нравилось делать вид (особенно для себя), что у нее обычные заботы нормальной работающей женщины. Поскольку единственная социально-приемлемая причина, по которой женщина трудится так же упорно, как Грейс, – это нужда. Скорее всего, материальные затруднения. Успокоившись, она медленно выдохнула, в то время как Эймс терпеливо ждал напротив.

Шанс оказаться один на один с главным юрисконсультом выпадал далеко не каждый день. Но даже в таком случае Грейс не знала бы, как отклонить его предложение. Поэтому она оставила дренажный мешок в раковине, забрала сумку и направилась вслед за Эймсом к балконам восемнадцатого этажа.

Компания предусмотрела для курильщиков эдакие «загоны» на балконах – небольшие открытые площадки, чем-то напоминавшие уже почти исчезнувшие курилки в аэропортах. Здесь тоже отдавало раком легких…

В этот час балкон находился в тени, и было не так жарко. Грейс посмотрела на раскинувшийся внизу и залитый солнцем город. Она бы многое отдала хотя бы за кусочек такого солнца. После рождения ребенка Грейс чувствовала себя какой-то вялой и… липкой. На ее теле образовалась пленка из мочи, жидкого кала, слюны и грудного молока. И казалось, что она никогда не отмоется…

Эймс вытащил из пачки сигарету и вручил ее Грейс. Она никогда раньше не курила, но рассуждала так: если это делают пятнадцатилетние подростки, праздно слоняющиеся у торговых центров, то уж тридцативосьмилетняя женщина с докторской степенью точно может попробовать. Почему нет? Грейс зажала сигарету между пальцами и поднесла к губам. Все как в кино. Эймс крутанул большим пальцем колесико в зажигалке, и вспыхнуло пламя. Она наклонилась вперед, и кончик сигареты начал тлеть. Потом с него потянулся вверх завиток дыма.

Она осторожно втянула воздух, стараясь не вдохнуть дым; в то же время Эймс привычным движением сунул сигарету в рот и прикурил.

Это было замечательно, в самом деле. Одна затяжка – и его тело сразу расслабилось, плечи слегка опустились. Эймс покосился на нее и поднял бровь, а губы дернулись в подобии улыбки, как будто он сейчас собирался с огорчением признать свою порочность…

Грейс вдруг вспомнила, что он еще не знает про список. И теперь, находясь с Эймсом наедине, она чувствовала себя немного не в своей тарелке, понимая, что его имя уже склоняется по всему Далласу. У него за спиной. Хотя Грейс знала слишком много и понимала, что не станет доносчицей…

Эймс сделал еще одну затяжку и выпустил дым изо рта.

– Однажды близняшек нянчила моя мать и оставила контейнер с грудным молоком Бобби на целый день. Пришлось тогда все выбросить. Я думал, что от злости Бобби поколотит ее. Этого, конечно, не произошло. Но зато она две недели с ней не разговаривала. Такая вот беда приключилась…

Грейс рассмеялась. Дым щекотал ее ноздри, но глаза снова налились слезами.

– А я бы, наверное, поколотила…

При этом она покосилась на свое бриллиантовое кольцо на левом пальце. Если б удар пришелся на него, наверняка пошла бы кровь.

Эймс нахмурился.

– Ты, наверное, чувствуешь, что теряешь чертов рассудок, не так ли? – бросил он, сделав еще одну затяжку.

Грейс ничего не ответила, опустив голову и разглядывая пол, усыпанный тонким слоем сигаретного пепла. Не испачкать бы свои новые туфли от «Коул Хаан»…

– Не бери в голову, – торопливо добавил Эймс. – Тебе необязательно отвечать. – Он постучал кончиком сигареты о перила, и пепел, порхая, начал падать вниз. Грейс, понимая, что пепел от ее сигареты может попасть на юбку, последовала примеру босса. – Бобби все время плакала. А ведь она обычно никогда не плачет. Знаешь, она как живая карточка от «Холлмарк» – эдакий лучик солнечного света и оптимизма.

Он улыбнулся, и Грейс поняла, что жена, наверное, сделала его счастливым. Это хорошая новость. У мужчин в офисе было странное увлечение: они болтали друг с другом, попутно выясняя, кто из них больше всех жалуется на свою жену. О боже, она заставляет меня идти с детьми в «Мир Диснея»! Только я возвращаюсь домой с работы, и она тут же вручает мне ребенка! Я даже не успеваю вытащить бумажник из штанов! Мне придется работать еще двадцать лет, чтобы оплатить ее сумку от «Биркин»! Ну и все в том же духе. Они как будто притворялись, что их нагло похитили, вырвали силой из насиженных мест, и теперь они вынуждены против собственной воли покупать своим женам дорогие сумки и побрякушки. А кого, спрашивается, они тогда убеждали в собственной состоятельности и почему так верили в иллюзию правильного жизненного выбора?

Возможно, это и было настоящей причиной. И Грейс настояла на том, что будет работать, несмотря на то что Лайам, успешный венчурный капиталист (наряду с ее траст-фондом), вполне мог взять на себя все заботы и о ней, и о ребенке. Она не хотела быть одной из таких жен…

– Я думал, что посреди ночи являлись Похитители Тел и отключали ее, – продолжал Эймс. – Это как в «Сумеречной зоне». Столько криков и плача… Я вовсе не хочу тебя обидеть. Так уж устроены ваши организмы, им приходится пройти через это. Вот я точно не смог бы, поверь.

Грейс скрестила руки и опустила локоть на левое запястье, чтобы поддержать руку с сигаретой. Никотин уже гудел внутри, в голове ощущалась тяжесть. Где-то внутри возникла слабая боль…

Но когда разочарование о пролитом молоке несколько утихло, она начала переживать о том, что подумает Слоун об их встрече с Эймсом…

– Вы курили с Бобби? – спросила она, отвлекаясь. Ей не хотелось сейчас думать о Слоун. А Эймс явно намеревался провести время. С ней. Она чувствовала себя как-то по-другому. Не так, как всегда…

– Кажется, есть какое-то правило, согласно которому мне не разрешается в чем-либо обличать свою жену, не так ли?

– Нормы доказательственного права. Раздел пятьсот четыре.

Многие завидовали Грейс за ее великолепную память.

– Она не восторгается моим происхождением. Хотя должна бы. Я ведь представитель семейства «синих воротничков». – Эймс подмигнул. Раньше такой жест выглядел довольно мерзко. Но сейчас, когда он прищурился и улыбнулся, возле глаз образовалась паутинка из морщин. Это был добрый взгляд…

Грейс знала Эймса уже шесть лет, и на самом деле он не внушал ей отвращение. Она знала, что они со Слоун не так уж и ладят друг с другом. Но всегда подозревала, что Слоун – хотя бы отчасти – несет ответственность за то, что между ними стерлись все грани. В общем, ничего такого вопиющего Эймс не совершил. Скорее он был открыт для толкования. Ходили слухи. Ну, да, конечно, ходили слухи. Но ведь их распускают обо всех, разве не так? У каждого человека есть недоброжелатели. Может, не у Грейс, но у большинства людей. Время от времени Эймс бывал грубоват, не без этого, но это был корпоративный босс, который курил сигареты и закатывал рукава до локтей.

Грейс подошла к ограждению. Травяные клумбы внизу выглядели как миниатюрные лужайки для гольфа. Перед светофорами останавливались автомобили, казавшиеся с такой высоты совсем крохотными. Потом они разъезжались в разных направлениях и исчезали на парковках и в гаражах. Ее пульс участился, когда она посмотрела тротуары вокруг здания. Невозможно вот так смотреть вниз и не думать о падении. А всего несколько мгновений назад она раздумывала о том, чтобы сигануть с крыши…

– Все будет нормально, – сказал Эймс. – У тебя ведь есть хороший врач, не так ли?

– У Эммы Кейт лучший педиатр, которого я могла отыскать. Доктор Танака.

Сырая чешуйка бумаги сорвалась с ее языка, и она поняла, что жует кончик сигареты. Как ноготь…

– Я имел в виду врача для тебя самой.

Грейс повернулась спиной к металлическому ограждению.

– Все хорошо. Я просто устала.

– Конечно. – Эймс переместился к ней поближе, оставаясь на почтительном расстоянии, и облокотился о поручень. – У Бобби случилась послеродовая депрессия. – Он пожал плечами. – Полагаю, такое распространено у матерей близнецов. Ей пришлось пройти лечение, и слава богу, что она на него согласилась. Буду честен: я думал, это какая-то чушь. Что только не придумаешь, чтобы описать «усталость»… Но врач провел обследование и поставил диагноз. И вот пожалуйста! Перемены настроения. Беспокойство. Полное истощение организма. Опасность суицида. И всё из-за ребенка. Словно какой-то крупный косяк в системе.

Косяк в системе… Да, Грейс предполагала, что так оно и есть.

– Едва ли у меня депрессия. – Она наклонила голову. – Кстати, я люблю одежду от Ребекки Тейлор. – В носу стало сухо от дыма. Грейс надеялась сменить тему разговора, чтобы не касаться своего хрупкого психического состояния. Она ценила столь заботливое отношение к своей особе со стороны босса, но ей меньше всего хотелось, чтобы тот подумал, что еще одна бессонная ночь – и она просто сорвется с катушек. Грейс выдержала паузу, затем продолжила: – Давно хотела спросить: у тебя не было желания что-то поменять в нашей компании? – Она знала, что мужчинам нравятся такие вопросы, а в данном случае ответ мог бы оказаться для нее весьма полезным. Эймс бросил на нее взгляд. – Ну, то есть в профессиональном смысле.

Облокотившись о перила, шеф затянулся сигаретой.

– Не думаю. – Он выдохнул, и на его левой щеке образовалась ямочка. – Думаю, меня здесь и так все устраивает.

– Ну, а как насчет совета для такой, как я? Что, если, скажем, я захотела бы возглавить крупную секцию в отделе? Ты бы сказал мне… вот что бы ты мне посоветовал?

В жизни Грейс случались моменты, когда она давала волю амбициям. А все ради того, чтобы ее с изумлением выслушали – как молодую девчонку, которая выучила наизусть столицы всех штатов и могла, щегольнув небывалой эрудицией, назвать их по первому требованию. Или когда порыв ветра как следует всколыхнет ее юбку, выставить напоказ свои мотивы и заставить всех мужчин в комнате одновременно испытать к ней сильнейшее влечение и тут же устыдиться. Но ей теперь было все равно…

Эймс глубокомысленно кивнул, бросил окурок на пол и извлек из пачки еще одну сигарету.

– Хорошо. – Зажав ее между пальцев, он неопределенно махнул рукой. – Первое, что нужно сделать, – это добыть для тебя более интересную работу. Стимулирующее назначение. Убедиться в том, что ты можешь управлять сделкой не только с регулятивной стороны. Я могу помочь. – Грейс почувствовала в его словах намек на обещание. Какой-то проблеск неожиданной надежды. Возможно, она могла бы стать хоть немного похожей на Мариссу Майер[7]. Хроническая отличница, да еще и мамаша. – Сохраняй в почте все комплименты и похвалы, которые получаешь от коллег или партнеров. – Он снова закурил. – Всякий раз, когда кто-то в письменной форме заявляет о том, что ты хорошо поработала, не сочти за труд – сохрани такое письмо. И раз в квартал переправляй мне эти письма и сообщай о том, что ты сделала и чего добилась за последние несколько месяцев.

– Хочешь, чтобы я начала хвастаться?

Эймс почесал висок большим пальцем.

– Я хочу, чтобы ты выстроила четкую линию своих достижений и показала, почему заслуживаешь продвижения. Сделай так, как я тебе говорю, и через год мы обсудим следующие шаги.

Грейс проглотила улыбку. Она гордилась собой. И ей немного, пусть даже совсем чуть-чуть, стало легче. Наступила короткая пауза. Затем Эймс спросил:

– Хочешь, покажу тебе своих детей?

– Я думала, ты никогда не предложишь…

Даже почти незнакомые люди просили Грейс показать им фотки Эммы Кейт, как будто им требовались доказательства, что мамка хорошо о ней заботится…

Эймс положил сигарету в соседнюю пепельницу, а сам достал из заднего кармана бумажник.

– По старинке, люблю хранить их здесь. – Раздвинув пластиковые вставки, он вытащил две школьные фотографии своих сыновей-близнецов. Большие улыбки. Похожи, но не на сто процентов. У одного из мальчиков рыжие волосы, у другого – темно-коричневые, как у отца. – Ни у кого из них нет вот этого. – Он указал на свою белую прядь в волосах. Она стала менее заметной, так как в последние годы его волосы начали седеть. – Синдром Ваарденбурга. – Он пожал плечами.

Бумажник Эймса все еще был открыт. Ее внимание привлекла торчащая там блестящая пластиковая карта, рядом с которой хранились фотографии. Грейс наклонилась ближе, притворившись, что восхищается его сыновьями. Потом, не отрывая взгляда, поправила волосы.

– Такие милые, – сказала она тоном ученицы колледжа, которую на несколько часов наняли присматривать за ребенком.

Верхушка карточки-ключа от отеля встала на место. Но Грейс успела прочитать название: «Прескотт».

Она выпрямилась и улыбнулась. Эймс захлопнул бумажник и сунул в карман брюк.

– Полностью согласен, – сказал он в ответ на ее комплимент. – Но ведь все так думают о своих детях. Как же иначе?

Он взял сигарету и слегка затянулся. Потом мягко рассмеялся, выпустив, словно дракон, белый дым.

– Послушай, вот что пришло мне в голову. – Уронил окурок и придавил подошвой черного кожаного ботинка. – Не сделаешь мне одолжение?

Розалита присела на край кровати. Саломон завернулся в покрывало с картинкой Человека-паука. От него пахло желтым мылом «Джонсон и Джонсон». Тем самым, которое она использовала с того времени, как еще совсем маленьким купала сына в ванне.

– Ну, как твоя учеба? – Розалита заставила себя говорить по-английски, потому что знала: английский понадобится сыну больше, чем испанский. Ей было неприятно, потому что между ними уже потихоньку возникал невидимый коммуникационный барьер…

Он кивнул. Его густые ресницы, словно шторы, нависли над скулами. Когда Саломон был еще совсем малышом, к ним часто наведывался брат Розалиты со своей женой. Как хорошо, смеялись они, что она точно знает, что Саломон – ее сын. Иначе в это было бы трудно поверить. Но Розалита замечала сходство с собой в десятках крошечных, но крайне важных признаков. И во внешности, и в поведении. Приплюснутости на кончиках ушей. Терпимость к острой пище. Аллергическая реакция на душистое мыло…

Она похлопала его по груди.

– Разобрался с ответами?

Саломон снова кивнул, и она пристально посмотрела ему в глаза.

– Да, – произнес он вслух.

Иногда Розалите приходилось чуть ли не силой вытаскивать из своего милого мальчика слова, которые хоть как-то компенсировали врожденную потерю слуха…

В конце концов, было не так уж стыдно и болезненно попросить отца Саломона заплатить за логопеда, а затем купить дорогой слуховой аппарат. Розалита гордилась собой, но руководствовалась лишь одним соображением: «Будет ли так лучше для Саломона?» А значит, она будет и дальше просить – до тех пор, пока сына не включат в программу частной школы. Он обязательно окажется там, твердила она себе. Поскольку в этом состояла не столько его цель, сколько – ее…

Розалита с изумлением наблюдала, как руки ее маленького мальчика бегло скользят по бумаге, и там возникают слова и предложения. Она с облегчением понимала, что он исправно учит историю и умеет считать дроби. Розалита была неглупа, но так и не научилась читать или писать по-английски так, как ей того хотелось бы. Перед работой в большом офисном здании она занималась уборкой в домах у женщин, которые эсэмэсками сообщали ей, где оставили метлу, или спрашивали, не может ли она заодно вывести погулять собаку. Ей было неловко от собственных грубых сообщений, которые она посылала в ответ, зная, что они неправильны, но заодно и не понимая, как все исправить. Начальную школу Розалита окончила в Мексике, а среднюю – уже в США. Она все еще любила читать. Но все это были мелочи, которые обитатели большого многоэтажного офиса, где она сейчас работала, просто не в состоянии заметить, даже если вооружатся микроскопами.

– Хочу тебе кое-что показать. – Тело Саломона изогнулось под одеялом, когда мальчик попытался высунуть руку, чтобы взять сокровище.

– Это дала мне мисс Арди. – Сын улыбнулся и протянул ладонь, в которой оказалась сверкающая золотисто-голубая булавка. – Она сказала, что такие носят капитаны воздушных судов. И что мне тоже можно взять такую…

Щеки Розалиты вспыхнули, и она ладонью пригладила волосы.

– Я тоже мог бы когда-нибудь стать пилотом, – проговорил Саломон. – Хорошо, что к тому времени у меня уже будет такой значок.

– Может быть, – она кивнула.

Самой ей еще ни разу не доводилось бывать в самолете. Арди Вальдес, наоборот, летала так часто, что ей совершенно не нужно доставать такую булавку для своего собственного сына.

Какое это имело значение? Вот что она произнесла про себя, потому что это было разумно и верно. И здесь соревноваться было не в чем. Хотя подсознательно не могла не добавить, что причина такой ситуации заключается в том, что Арди Вальдес уже и так далеко-далеко впереди…

И вот теперь часть офиса и часть Арди находилась в ее доме. Казалось бы, мелочь. И все же такие вот мелочи ранее сломали ее…

– А может, ты станешь одним из тех, кто строит самолеты. – Ее голос вдруг сделался усталым, как будто Розалита вернулась домой после третьей смены. – Но только, – она подтянула одеяла к его подбородку, – если ты будешь прилежно учиться… Дай-ка сюда. А то еще поцарапаешься во сне.

Он сунул заколку в ее руку. Всего лишь безделушка. Легкая, как пушинка. Но она вызвала у сына улыбку, а ее – напугала.

Розалита поднялась с кровати. Она щелкнула выключателем, оставив горящим лишь круглый ночник в углу. Здоровое ухо сына сейчас было плотно прижато к подушке, и она знала, что сейчас он не слышит ее:

– Те amo[8], Саломон.

Приехав на работу, Розалита припарковала машину напротив здания «Трувив». Персоналу из клининговой конторы не разрешалось ставить свои автомобили в офисном гараже, несмотря на то что вечером он, по сути, пустовал. Все делалось для того, чтобы нельзя было незаметно вынести что-нибудь из офиса…

Забрав тележку с моющими аксессуарами, Розалита и Кристал поднялись на лифте на этаж, на вид столь безжизненный, что, казалось, они очутились на Луне. Когда вышли в коридор и занялись своим привычным делом, то тут, то там срабатывали фотоэлементы, и с легким потрескиванием вспыхивали лампочки, заливая пространство тусклым флуоресцентным светом.

Мешковатые носки Кристал свернулись у лодыжек. Подскочив к стойке администратора, она сунула руку в тарелку с леденцами. Розалита тут же хлопнула ее по руке.

– А что? – Растерянно захлопав глазами, Кристал в испуге отскочила.

– Это не для нас, – сурово предупредила напарницу Розалита, возвратившись к тележке, где висел ее планшет.

– Они их считают, что ли? – воскликнула та, жадно поглядывая на тарелку.

– Может, и считают.

Кристал наконец утихомирилась.

Розалита методично взялась за работу. Вскоре они приступили к уборке туалетов восточного крыла. Улучив момент, когда Кристал склонилась над унитазом в одной из кабинок, Розалита сунула руку в карман, вытащила булавку Саломона и бросила ее в мусорную корзину для бумажных полотенец, после чего сменила пластиковый мешок. Она сказала себе, что в своих поступках руководствуется лишь одним: «Как будет лучше для Саломона?»

Да, Розалита постоянно твердила себе это. Но она ведь умела и лгать…

Так они и продолжали на пятнадцатом этаже. В середине ночи время шло как-то по-другому. Волнение и уныние – вот два чувства, которые неизменно посещали ее, когда Розалита понимала, что все кругом спят, а она – нет. Это как яркий свет на фоне непроглядной тьмы. Время стало лишь некой абстрактной конструкцией – и вместе с тем единственной вещью, о которой могла думать Розалита. Оно все еще напоминало ей о первых днях после рождения Саломона, когда она прижимала ребенка к груди, когда пялилась в телевизор, по которому, как назло, не показывали ничего стоящего. А утром звала сестру и подробно рассказывала о событиях ночи: хорошо ли ел Саломон, сколько часов он спал, сколько часов спала она – как будто всю эту важную информацию нужно непременно зарегистрировать. И она знала, что память о тех ночах никогда не оставит ее – вплоть до самой смерти.

Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как Розалита погрузилась в паутину материнства, позволила ей прилипнуть к себе, вплестись серыми прядями в свои волосы, проникнуть под кожу, превратившись в сине-фиолетовые узелки паукообразной гемангиомы, и образовать отчетливую линию чуть выше ее лобковой кости. С тех пор паутина лишь разрасталась, а жизненные потребности делали ее все более запутанной, и в один прекрасный день она могла и вовсе проглотить Розалиту…

Ее напарница Кристал была неопытной, но с каждым днем работала все лучше. Тележку она содержала в порядке, что помогало Розалите проводить уборку без особых задержек. Та была уверена, что Кристал беременна. Заметила, как напарница осторожно трогает свой живот, и ей показалось, что он стал больше. Наверное, будет мальчик, потому что везде, кроме живота, тело Кристал в буквальном смысле представляло собой кожу да кости. Такой когда-то была и сама Розалита. И ее тело помнило об этом по перламутровым шрамам, сползавшим вдоль боков и выходящим из пупка – словно солнце. Оно помнило…

Розалита освободила от бумаг шреддер и мусорные корзины в кабинетах Слоун Гловер, Арди Вальдес и новой сотрудницы – Кэтрин Белл. Когда она добралась до конца зала, угловой кабинет был закрыт, а свет в нем выключен. Она дважды постучалась и вошла.

Но быстро поняла свою ошибку. В груди застыл вопль удивления. Каким-то чудом Розалита сумела подавить его. Лишь сильно выдохнула. Она заметила в кабинете женщину с темными короткими волосами. Та, раскрыв рот, вглядывалась в ее силуэт, оказавшийся в полосе света в проеме открытой двери. Ее глаза были широко раскрыты и светились, как у енота, попавшего под свет яркого фонаря. Розалита едва не задохнулась. Так прошло несколько мгновений, показавшихся ей вечностью. В кабинете было тихо, и единственными звуками на фоне этой тишины были шум трущейся кожи, тканей, судорожные вздохи, мужской кашель и…

Розалита быстро отступила назад, но в этот момент наткнулась на дверной косяк. Она тут же мысленно представила себе последствия этого ушиба и, поморгав, подавила выступившие на глазах слезы. В груди застыл короткий вскрик, и до самого локтя руку пронзила резкая боль. Розалита согнулась и схватилась за ушибленное плечо, которое словно пронзил электрический разряд. Но у нее хватило сил закрыть за собой дверь.

У тележки, вооружившись бутылкой «Виндекса», ее поджидала Кристал.

– Что это с тобой? – спросила она.

Розалите показалось, что все ее внутренности поднялись прямо к горлу.

– Угловой кабинет сегодня убирать не будем.

– Почему? – Кристал посмотрела на дверь, как будто могла увидеть то, что видела напарница.

Розалита судорожно глотнула. Плечо сильно болело.

– Там еще работают.

– Но ты же сказала…

– Сегодня не будем! – Розалита ждала, что дверь вот-вот откроется, но этого не произошло. Ее лицо горело. – Мне нужно в туалет, – проговорила она, не глядя на Кристал. – Иди и продолжай уборку на этой линии.

В ушах у Розалиты все звенело. Она пошатнулась. Потом вытянула руку и коснулась стены. Это позволило ей вернуть себе равновесие и понять, в каком месте она находится. И помогло добраться до туалета. Розалита щелкнула выключателем, зажегся яркий свет. Она склонилась над краном и белой раковиной. Между темными корнями ее волос и под бровями собирались крупные капли пота…

Розалита стояла и задыхалась. Тушь растеклась, и ее карие глаза превратились в грязные лужицы. Она сполоснула лицо водой, потом подставила лоб и щеки под холодную струю. Вода ручьями стекала вниз с кончика носа и подбородка. Увидев свое отражение в зеркале, Розалита зажмурилась и обтерла бумажным полотенцем бусинки воды с ресниц. Она знала, что у ее тела всегда была прекрасная память…

Слоун возвратилась домой из «Таргета», где час назад купила подарок на день рождения сыну Арди, Майклу. Праздничная вечеринка была намечена на завтра. В субботу. Этот день подкрался незаметно – после адской пятницы! – подвернулся как бы невзначай, словно ждал удобного момента. Теперь же, накануне вечером, едва ли было самое подходящее время, чтобы рассказать все Арди. Она пыталась мысленно составить текст, будто отправляла дежурное рабочее сообщение по электронной почте: «Арди, мне нужно кое-что тебе сообщить. Можешь выкроить минутку?»

Она могла поднять трубку. Она ведь не подросток. Но вместе с тем Слоун не была до конца уверена, что это хорошая идея. Она и в самом деле была мастером по затягиванию времени…

И вот сейчас, когда она стояла босиком на кухне, терзаемая раздумьями по поводу важной для себя дилеммы, неожиданно нарисовалась еще одна…

Загудел телефон Эбигейл. Именно так все и начиналось! Но… разве Слоун излишне любопытна? Прежде всего она заботливая мать. Все знать и уметь все разнюхать – эти качества были в таком же почете, как и готовность помочь в домашней работе. Когда Слоун думала об этом, то не сомневалась, что когда-то читала что-то подобное в одной умной статье. Слежка была ее неотъемлемой чертой…

Ну, может, она и в самом деле заслуживала некоторого «ребрендинга», что ли. Ну, не слежка, а, скажем, любопытство. Так звучало куда лучше. Просто всегда, когда Дерек спрашивал, зачем она копается в телефоне Эбигейл, Слоун пожимала плечами и отвечала, что, мол, просто так, из любопытства.

А сейчас Дерек как раз подтягивался на перекладине, которую вмонтировал в стену возле двери в спальню. Слоун слышала его размеренное дыхание со своего уютного местечка на кухне, где на прошлой неделе он установил два светильника – изготовленные на заказ французские кантри-люстры из коллекции «Люберон» – которые теперь свисали над кухонным столом, всем своим видом напоминая Слоун о внушительном списании с кредитной карты, которое очень скоро – в виде соответствующего документа – окажется в ее почтовом ящике. Не то чтобы она могла сказать что-нибудь против, поскольку и сама только что «инвестировала» в пару дорогущих туфель из коллекции «Маноло Бланик», вид которых вызвал у нее состояние, близкое к оргазму. Но все же. Прежде чем Слоун вышла замуж, мать учила ее, что в любом браке оба партнера должны иметь схожие интересы. В том числе, когда речь идет об отношении к деньгам. Таким образом, ее с мужем тягу к растратам Слоун воспринимала как признак совместимости. Несколько лет спустя ее родители развелись, и она обнаружила, что упомянутая взаимная приверженность к дорогим вещам сводилась к тому, что два человека тратят, по сути, лишь ее зарплату. Причем с головокружительной скоростью.

Мобильник Эбигейл лежал на столе экраном вниз. На часах было 22:30. Кому это вздумалось отправлять ее дочери эсэмэски в такой поздний час?

Потом Слоун вдруг поняла: она ведь мама Эбигейл, а не какая-нибудь ее ревнивая подруга. Она не должна ничего спрашивать, она может просто проверить. Итак, одно моральное препятствие пройдено, а значит, и ее озабоченность по поводу разговора с Арди перед завтрашней вечеринкой отходит на второй план…

Она ввела пароль и перешла на иконку входящих сообщений. Вот они. Три новых сообщения, аккуратно выстроенных в столбик на левой стороне экрана.

Слоун буквально проглотила их взглядом:

Слоун в ярости хлопнула телефоном о стол.

– Что там с тобой? – услышав грохот, окликнул ее Дерек из другой комнаты.

– Хорошо. Все хорошо. Прости…

Решение не отвечать и не сообщать о том, что она только что обнаружила в телефоне дочери, было быстрым и инстинктивным. Наверное, несправедливым. Безнравственным? Возможно. Эбигейл была ведь и его ребенком. Оба они имели на нее равные права. Хотя на самом деле Слоун чувствовала, что в случае развода с мужем ее прав на Эбигейл, конечно, станет чуточку больше. В конце концов, она ведь вынашивала ее девять месяцев… да и мало ли еще почему… У Дерека, конечно, не было дряблого мешочка под пупком. И все же в идеальном мире Слоун должна была оказаться в состоянии – в порыве благородной родительской ярости – пригласить его к себе…

Но нет. Она не могла рисковать склонностью мужа к обоснованности и разумности. Ее дочь преследовали. Это очевидно. И Грейди Рид сам завлек ее в это дело. Он упомянул о «маме», имея в виду Слоун. Не Дерека. Нет, она совершенно не могла рисковать. Она очень разозлилась. На самом деле ее злость была единственным обоснованным способом что-либо чувствовать в данный момент…

Социальный статус ее дочери висел буквально на волоске. Айла Ломбарди больше не станет разговаривать с Эбигейл. По-видимому, это было важно, потому что Айла разделила девочек в классе на Клевых и Неклевых, и Эбигейл явно не прошла в первую категорию. Отсюда и те первые мерзкие эсэмэски: «Сука. Дерьмо. Шлюха». Их получали только те, кто состоял в низшей касте. Мать Айлы, директор по маркетингу в Ирвинге, пыталась протолкнуть в школе идею о том, что Айла и ее друзья демонстрируют некую форму феминизма нового поколения, это уверенные в себе, сильные и прямолинейные девчонки. Они просто не вписывались в историю о приятном женском персонаже и поэтому не подлежат никакому наказанию или осуждению. Слоун надеялась, что мать Айлы не настолько безупречна и все-таки погорит на каком-нибудь грязном деле. Поэтому Слоун, наверное, тоже демонстрировала некоторый модерновый феминизм…

Когда Слоун перевернула телефон, то заметила тонкую трещину, протянувшуюся через стеклянный экран. Закрыв глаза, она сделала несколько глубоких вдохов, пока не почувствовала, что раскрасневшиеся щеки обрели свой естественный цвет.

– Дерек. – Прошла в спальню, где ее муж, сняв рубашку, упражнялся на персидском коврике. – Мне прислали сообщение по электронке. – Как и все остальное, ложь была навыком, который совершенствовался практикой, и у Слоун уже имелся кое-какой опыт в обмане собственного мужа. Это, конечно, не было предметом ее гордости. Но зато в какой-то мере делалось ради того же Дерека. Ну, скажем, она избавляла его от необходимости знать, как производится его любимая колбаса, если можно так выразиться. Так что в любом случае Слоун нужно похвалить за то, что бремя их совместной жизни она во многом взвалила на свои хрупкие плечи. Некоторые могли бы даже назвать это в чем-то героическим поступком. – В общем, мне придется еще поработать вечером. Буду наверху, в кабинете.

Совершая очередной наклон, Дерек улыбнулся и шумно выдохнул. Слоун поморщилась. А потом задалась вопросом, не участвуют ли они оба в какой-то игре – где проигрывает тот, у кого первого сдадут нервы. Она молилась о том, чтобы первым оказался он…

– Ладно. Я скоро ложусь. Можешь потом проверить, заперты ли двери? – Она кивнула. – Уверена, что не хочешь… – Он указал глазами на их огромный калифорнийский матрас. – … сначала?

– Вполне, – ответила Слоун.

Учитывая, что у Дерека было тело здорового двадцатипятилетнего мужчины, она, вероятно, должна была беспокоиться о преданности собственного мужа. Однако не стала. А как бы ты себя чувствовала, если б узнала, что Дерек шляется по бабам?

Грейс однажды так и спросила ее. «Дерьмово, – ответила Слоун. – Но я как-нибудь пережила бы». И в глубине души считала, что так и будет…

В любом случае Слоун не смогла бы сейчас притворяться возбужденной и изображать сексуальное дыхание. Поэтому ей пришлось удалиться наверх, чтобы накопившаяся злость случайно не выплеснулась наружу.

Сев за компьютер, она переключилась на удаленный рабочий стол. Открыв фирменный бланк компании, набрала в адресном окне фамилию директора школы. Эту идею Слоун вынашивала с тех пор, как Эбигейл получила первые неприятные эсэмэски…

Приблизительно год назад Слоун попалось на глаза газетное сообщение о девочке, которая повесилась в ванной. Трагедия произошла после того, как одноклассники устроили ей травлю из-за одного мальчика, к которому она была неравнодушна. Ужасная история. Из разряда тех, которые призваны взбудоражить родителей. Перед глазами стояла фотография этой милой, улыбающейся девочки с брекетами, и Слоун, как и все, думала: «Боже, кто угодно, лишь бы не мой ребенок!» В этом, собственно, и заключался весь смысл.

Но во всей этой душещипательной истории Слоун волновал прежде всего чисто юридический аспект. Действия учеников, которые издевались над погибшей девочкой, подпадали под административную и уголовную ответственность. Они, по сути, оказались перед угрозой тюремного заключения. Громкое дело неизбежно привело к спорам о том, какую долю ответственности за это самоубийство должна понести школа. Реальные последствия, реальное прецедентное право…

«Посмотрите! – На родительском собрании Слоун хотелось махнуть ноутбуком над головой. – Я не сумасшедшая!» Потому что хватит, с нее довольно! Именно так она относилась к этой ситуации.

На экране мелькали описания схожих судебных дел. Ребекка Седвик, двенадцать лет, покончила с собой, спрыгнув с большой высоты. А за несколько месяцев до этого жаловалась на издевательства сверстников. Вывод: хулиганам можно предъявить обвинение в уголовных преступлениях, если их жертвы совершили самоубийство.

Конрад Рой, восемнадцать лет, отравился насмерть угарным газом после ряда текстовых сообщений от его девушки, которая позже была осуждена за непредумышленное убийство.

Джеффри Джонсон, пятнадцать лет, повесился, доведенный до отчаяния кибербуллингом. Результат: закон позволил органам правопорядка предъявить традиционные обвинения к задирам и обидчикам, поведение которых привело к тому, что объект их нападок покончил с собой…

Слоун запускала поиск за поиском, делая пометки и вырезая необходимые формулировки. Все это должно было помочь школе предпринять эффективные меры по защите ее дочери. Ну и что, что в данном случае она в полной мере использовала свой статус адвоката? Ведь речь шла не о ком-то, а о ее собственной дочери!

Слоун была превосходной машинисткой и набирала текст быстро и без ошибок. Набивая на клавиатуре слово за словом, она потеряла счет времени. Из-за компьютера встала уже глубоко за полночь, и в доме светились лишь красные, зеленые и желтые огоньки компьютера, сигнализации и камер видеорегистраторов в коридоре…

Слоун уставилась на конечный продукт – юридический меморандум, адресованный правлению школы. Она знала, что все приведенные цитаты безупречны. Ее аргументы, основанные на идее о том, что хулиганы и те, кто им попустительствовал, должны понести ответственность за физические и психологические страдания лиц, пострадавших от их действий, представлялись весьма убедительными. Беспокоило ее лишь одно: она была матерью Эбигейл. Не было бы… ну, в общем, разве не ощущалось бы такое заявление более весомым, что ли, если б поступило от адвоката, который напрямую не связан с Эбигейл? От внешнего источника. От кто-нибудь другого. От кого-нибудь… вроде Арди!

Ее пальцы зависли над клавиатурой. Здесь она позволила себе лишь немного артистической вольности. Это была ложь во спасение, не так ли? Слоун была уверена, что Арди согласится, если она ее попросит. Но нельзя было терять ни минуты, ведь на завтра запланирована вечеринка по случаю дня рождения Майкла, у Арди попросту не будет времени. Но она и не предлагает ей ничего противозаконного. И вовсе это не плагиат. Совсем наоборот. Слоун фактически отдавала Арди документ, который написала сама. Это даже было на самом деле довольно мило с ее стороны, не так ли? Как говорится, нет ущерба – значит, нет и нарушения…

Слоун приняла решение. Она подписала юридический меморандум так: «Адриана Вальдес, адвокат». И, прежде чем подняться и размять затекшие ноги, отыскала нужный адрес электронной почты и скопировала его в поле отправки. «Ставлю в копию нашего адвоката, Адриану Вальдес, – напечатала она, – которая будет помогать нам в этом деле по мере необходимости. Во вложении к письму Вы найдете составленный ею юридический меморандум. Просьба в ближайшее время рассмотреть его и высказать свои соображения. С наилучшими пожеланиями».

Майкл все еще спал в «Пулапсах». Арди мало что ценила так же, как сон, и вставать посреди ночи ради того, чтобы сбегать в туалет или позаботиться о сынишке, означало бы принести жертву, на которую она попросту не готова была пойти. На экране невыключенного телевизора ревели «Тачки-3». Пульт дистанционного управления валялся неподалеку, но все же на несколько сантиметров дальше того места, до которого она заставила бы себя дотянуться, чтобы взять его и убавить звук. Ей удалось посвятить некоторое время работе и собрать убедительные доводы для иска против очередных оппонентов, однако в конце концов она сдалась. Работа, работа… Сколько можно?! И она с головой погрузилась в подготовку предстоящей вечеринки.

Оторвав глаза от разбросанных повсюду картонных коробок, из которых она мастерила декорации для завтрашнего праздника, Арди с интересом посмотрела на экран, стараясь понять, что на этот раз задумали говорящие машинки… Майкл носился из гостиной в коридор и обратно – в «Пулапсах» и футболке с Человеком-пауком, размахивая оранжевыми и белыми помпонами, которые называл «огнем».

Арди вновь уселась на пол, раскинув ноги в стороны и разложив перед собой очередной лист плотной белой бумаги. Когда она красила маркером крошечные черные окна, у нее разболелась спина. Теперь чернила не отмоются с рук много недель! Но это того стоило. Холодильник забит подносами с сэндвичами. На столе разложены маски супергероя. Еще немного – и Арди закончит свой город в натуральную величину – ну, или в натуральную величину ребенка! – тот самый картонный город, который крошечные гости ее сына будут захватывать и спасать. Поэтому сейчас Арди и сама чувствовала себя немного супергероиней…

Она, как, впрочем, многие из нас, заразилась перфекционизмом, болезнью, которая, как известно, очень сильно распространена среди женщин. Ею страдают девятнадцать из каждых двадцати. Зараза передается через социальные медиа и страницы глянцевых журналов, которые взахлеб читают, когда томятся в очередях в кассу. Заразившихся в возрасте двенадцати-тринадцати лет уже нельзя вылечить поучительными притчами об Иезавели или язвительными комедиями, в которых главная героиня попадает в железнодорожную катастрофу или изображает из себя никудышнюю мамашу. Для детей мы выдумали золотой стандарт эдакой пригородной идиллии, установленной нашими собственными любящими матерями-домоседками, одновременно залезая в шкуру кормильцев-отцов. И сделали так, чтобы все знали, что мы управимся со всем этим без особых проблем. О чем можно было судить по запискам на салфетках, засунутых в контейнеры для завтраков, и по кускам швейцарскогго сыра в форме призраков, которым швыряются на Хеллоуин…

И если это не успех, то что тогда было успехом?..

Что касается Арди, она не видела потребности подвергать психоанализу то, что пыталась подтвердить подобным нетипичным показом внутреннего, доморощенного мастерства. Она сделала длинный глоток диетической кока-колы, и в этот момент зазвенел дверной звонок.

Арди бросила недовольный взгляд в сторону входной двери. Сколько раз она просила Тони не звонить! Ведь он мог разбудить Майкла! Ну, а спал Майкл или нет, неважно. Едва ли это могло стать предпосылкой к ее раздражению.

– Майкл, пришел твой отец! – крикнула она, повернувшись в сторону спальни. И возненавидела себя за то, что произнесла «твой отец» вместо чего-то более содержательного – вроде «папа» или «папочка».

В разводе Арди чувствовала себя просто ужасно. Это уж точно нельзя было назвать жизненным навыком, который она планировала когда-нибудь постичь. Как, например, разведение костра. Или шитье.

Когда Арди сползла на пол и встала на ноги, ей показалось, что ее суставы постарели лет на сто, не меньше.

– Идет, идет, – воскликнула она, когда Майкл пронесся мимо, едва не сбив ее с ног.

– Хейя, чемпион! – Тони взъерошил сыну волосы.

Майкл ни капельки не был похож ни на Арди, ни на Тони. У мальчика были опаленные солнцем волосы и веснушки, большие восхитительные уши и ноги не толще, чем запястья у Арди. Когда Тони ушел от нее, она беспокоилась, что он бросит и Майкла. Что они с Брейли заведут новую биологическую семью. И что их общего сына окажется недостаточно, чтобы удержать возле него бывшего мужа без ДНК-теста. Но она оказалась неправа. Настолько неправа, что ей иногда становилось стыдно. Как бы то ни было, Тони и не думал отказываться от Майкла. Он, можно сказать, снова посвятил себя сыну. Кроме того, они с Брейли вообще не собирались иметь детей.

Арди могла подумать, что наличие усыновленного ребенка в условиях развода спасет ее от частых невыносимых напоминаний вроде «ты ведешь себя, как твой отец». Но, может, и нет. Майкл… Он во многом напоминал Тони, согревая ее сердце, и для этого она уже никогда не найдет правильных слов…

– А где Брейли? – спросила Арди, потому что не хотела чувствовать знакомый приступ ревности, когда Майкл спросит об этом первым.

– Осталась дома. – Тони снова надел клетчатые пижамные штаны. Сюда было всего десять минут езды, и он явился к ней в пижамных штанах. Видимо, Арди должна признать, что они с бывшим мужем, наверное, были отнюдь не идеальной парой. – Ой, забыл воздушные шары в машине… Сейчас схожу за ними.

– Я с тобой! Я с тобой! – закричал Майкл, весело прыгая вокруг отца.

– Но ты же без ботинок, – усмехнулся Тони.

– И без штанов, – подчеркнула Арди.

Но было уже поздно. Тони виновато улыбнулся и подхватил сына на руки. Через пару минут оба вернулись с тремя целлофановыми мешками, набитыми красными и белыми воздушными шариками.

– Отлично, теперь можно привязать их к кухонным стульям.

– Ничего себе, ты потрудилась на славу! Ему понравится.

Арди устала от того, как вольно Тони обращается со словами. А ведь это он бросил ее, а не наоборот. Ей не оставалось ничего другого, кроме как держаться в рамках приличий.

– Да, конечно, – проговорила она.

– Четыре года, надо же! Как быстро летит время… Он так изменился!

– Перемены неизбежны.

На самом деле ей хотелось сказать, что вчера Майкл спел целиком весь текст песни «Всегда пожалуйста» из мультфильма «Моана». Разве это не означало, что их ребенок – просто гений? Раньше они собирали небольшие истории про Майкла и взволнованно рассказывали их друг другу, когда чистили зубы и умывались. И продолжали говорить о Майкле, когда забирались в постель и ложились рядом. Или это было лишь частью проблемы? Может, теперь такая судьба ждала и Брейли?

Арди не предприняла ничего, чтобы как-то разрядить обстановку и нарушить неловкое молчание. Хотя такая особенность была свойственна ей задолго до развода. Они молча наблюдали за играющим сыном, пока бывший наконец не положил руки на бедра и его колени не издали знакомый скрип.

– Ну, что ж, – сказал он, и это значило лишь одно: сейчас Тони уедет. Арди все никак не могла привыкнуть к этому простому открытию. Тони был из разряда тех мужчин, которые вечно куда-то уезжают. Арди же, наоборот, была из тех, кто остается…

Cкажем так: никто из нас не думал, что материнство и работа могут существовать в гармонии. В любом случае это были два диаметрально противоположных понятия. Мы были словно узники, крепко привязанные к средневековым орудиям пыток и наслаждающиеся редкой привилегией: мы сами выбрали своих мучителей и искренне любили их. Оставалась лишь небольшая пробема: как быть с растянутыми суставами и измученными сердцами, готовыми выскочить из грудных клеток?..

Ночью мы просыпались от детского плача и криков и полусонные тащились к кроваткам, в которых ворочались те, кому было наплевать, что завтра к полудню нам нужно подготовить какой-нибудь важный отчет. Мы, затаив дыхание, проверяли, нет ли у ребенка температуры, с ужасом представляя, каким потрясением будет больное дитя для наших планов на день. А потом, если так и происходило, судорожно звонили подругам и родственникам, спрашивая у них совета и отчаянно пытаясь восстановить собственные познания в области заботы о детях – в общем, сделать все, лишь бы кто-нибудь не пожаловался на нас в службу защиты. Мы говорили детям «притвориться, что они не больны», чтобы мы могли отправить их в сад и… заразить там всех остальных. Мы знали, что такого рода «должок» часто возвращается. Когда у нас случался насморк, начинала болеть голова или желудок упорно отказывался от еды, мы твердили себе и успокаивали себя, что с нами всё в порядке. Поскольку, что бы ни случилось, мы действовали по известной, заранее установленной схеме, боясь выбиться из привычного жизненного ритма.

Стоило ли тогда удивляться, если кто-нибудь из нас не выдерживал и срывался? Разве не на это и была настроена вся система?

Розалита шла вместе с сыном к дому, который, по сути, олицетворял два направления в их жизни, и волновалась, как отреагирует ее сердце, если однажды сын оглянется назад и посмотрит на нее не с гордостью, а с сожалением. В конце концов, будь что будет, решила она, ведь в этом, наверное, и состоит участь матери…

– С виду пустой, – проговорил Саломон, вглядываясь в окна дома на Морнингсайд-авеню, когда они с матерью ступили на кирпичную дорожку. Розалита ожидала увидеть перед собой большой безликий особняк, но дом Арди выглядел как коттедж – очень милый, большой коттедж – с голубой отделкой и плющом, покрывшим одну из стен. Дуб во дворе казался очень толстым и могучим. Он затенял газон, где уютно пристроилась железная скамья. Очень хотелось присесть на нее и насладиться царящей вокруг тишиной. Как может жизнь обитателей такого дома быть нервной и напряженной? В таком уютном уголке душа просто отдыхает. Молодец, Арди!

– Ты на работе, Саломон. А когда речь идет о работе, то нужно приходить как минимум на десять минут раньше.

Когда они приблизились к парадной двери, сын принялся нервно теребить козырек бейсболки.

– А почему?

– Потому что ты пришел сюда помогать. А не праздновать. – Усмехнувшись, Розалита слегка покачнулась, потом мягко подтолкнула сына к двери и указала взглядом на кнопку звонка. – Так что не раскатывай губу, pajarito[9], – быстро добавила она, когда Саломон позвонил.

– Интересно, там будут конфеты? – спросил он, повернувшись к матери.

Внутри дома послышался звук приближающихся шагов.

– Я захватила тебе перекусить. Ты на работе, – напомнила сыну Розалита. – Мисс Вальдес тебе платит. Причем вовсе не за то, что ты станешь наряду со всеми уплетать за обе щеки. – С этими словами она легонько щелкнула его по шее.

– А могла бы, – проворчал он, отмахиваясь.

В распоряжении Розалиты осталась всего пара секунд, чтобы еще раз продумать разумность всей задумки, прежде чем она позволит сыну войти в этот красивый дом. Еще немного – и станет слишком поздно.

На пороге появилась Арди, которая тут же проводила их внутрь, и Розалита сказала себе, что все ее рассуждения выглядят просто нелепыми. Ведь ей платили сто двадцать пять долларов. В субботу. Все было хорошо. Даже очень хорошо…

Оказавшись внутри, Розалита столкнулась с более насущными проблемами. Например, надо ли разуваться? Она смутно припоминала, что так, кажется, поступают все белые. Ее дядя занимался ремонтом кондиционеров, и он рассказывал, что, прежде чем заходить в дом клиента, всегда надевал бахилы. Розалита нахмурилась, размышляя, что если сейчас поступит неправильно, то подпортит себе репутацию…

Она поглядела на ноги Арди. Та носила лоферы и, казалось, обувь Розалиты ее ничуть не волновала. Поэтому когда Арди пригласила ее в дом, та не стала ее снимать и несколько расслабилась. Хотя бы немного.

– Я приготовила тебе костюм. Можешь переодеться в комнате для гостей, – сказала Арди Саломону, указав ему в сторону двери в конце коридора. – Из тебя получится огромный Человек-паук.

Саломон усмехнулся. Человека-паука он обожал.

– Розалита, что вам принести? «Мимозу»? Кока-колу? Газированную воду? Холодный чай?

Она проследовала за Арди на кухню. В доме оказалось намного чище, чем ожидала Розалита. По сравнению с остальными женщинами, которые работали на пятнадцатом этаже, Арди Вальдес была менее… сдержанной, что ли. Она никогда не зачесывала волосы назад. Рукава ее блейзеров были слишком длинными. Она носила широкие брюки, которые морщились, когда она садилась. Но Розалита заметила, что Арди не на всем экономит. Какая у нее красивая сумочка… Превосходная кожаная обувь, хотя и не остроносые туфли, которые носили другие женщины в офисе…

Розалита сложила руки на поясе.

– Ничего не нужно, спасибо.

– Скоро в этом доме соберется с десяток детей не старше пяти лет. И, возможно, вам понадобится что-нибудь, чтобы немного расслабиться. – Арди вытерла поверхность столешницы бумажным полотенцем.

– Ничего, ничего.

Хозяйка дома поджала тонкие губы и кивнула:

– Ну, хорошо. Лично я предпочитаю холодный чай. Если передумаете, то не стесняйтесь. Здесь всё в вашем распоряжении. – Она бросила скомканное бумажное полотенце в мусорное ведро. – Между прочим, Саломон делает большие успехи. Не сомневаюсь, что он хорошо подготовится к вступительному экзамену.

Розалита приободрилась. Сын всегда был для нее важной и интересной темой. После нескольких случайных бесед в офисе Арди как-то поинтересовалась, есть ли у нее дети. И Розалита с превеликой гордостью рассказала о том, какой у нее смышленый мальчик. Арди молча выслушала ее, а затем всякий раз при последующих встречах спрашивала, как там дела у Саломона. Розалита отвечала, что у сына все хорошо. И так продолжалось до тех пор, как однажды учитель не отослал сына домой с запиской. Почерк оказался совершенно неразборчивый. Розалита робко показала записку Арди, и та ей перевела. В чем же была суть этого послания? Саломон должен был непременно сменить школу. Здесь он попросту не сможет реализовать свой потенциал. По мнению преподавателя, он был очень одаренным мальчиком. Одаренным!

Розалита тогда заплакала. Но не от счастья. От бессилия. Однако несколько дней спустя Арди оставила на своем столе несколько печатных страниц со стикером, на котором было написано: «Для Розалиты».

Новая школа со вступительным экзаменом и стипендиями… и Арди готова помочь Саломону туда поступить.

– Вы так думаете? – спросила Розалита. – Он понимает математику или просто все запоминает? – Она коснулась пальцем виска.

Большинство занятий проходило в книжном магазине «Барнс энд Ноубл». Там они и встречались с Арди, а та заказывала холодный кофе со взбитыми сливками. Розалита блуждала по проходам мимо стеллажей. Больше всего ей нравились путеводители. Листая их, она представляла себе поездки в те места, которые никогда не сможет посетить. С тех пор Розалита много раз хотела спросить, почему Арди ей помогает, но предположила, что это связано с нежеланием оставаться дома одной, когда ее сын находится в доме своего отца. Розалита была не слишком удачливым человеком, но ей повезло хотя бы в том, что ни с кем не нужно было ничем делиться…

– О, он понимает ее. Просто иногда ленится. Я не перестаю ему говорить: математика – это предмет, в котором ты должен проявить все свои способности. – Она слегка качнула головой. – Я поработаю с ним дома. И буду со своей стороны тоже убеждать его.

Потом Розалита покосилась через плечо в сторону Саломона, как будто этот красивый дом мог проглотить его целиком, с потрохами. Но вскоре он возвратился в костюме Человека-паука. Встав в любимую позу своего кумира, выбросил вперед руку, расставив пальцы и выпуская воображаемую сеть.

Арди хлопнула в ладоши.

– Прекрасно. Саломон, помоги мне, пожалуйста. Отнести эти подносы на задний двор, хорошо?

Розалите понравилось расспрашивать Арди об успехах Саломона. Ей понравилось напрашиваться на комплименты в самом деле. Комплименты для сына, вот настоящий бальзам для ее души! Если его отец в остальном не представлял из себя ничего особенного, то был хотя бы умен. А это уже немало. Один из немногих источников комфорта и радости для Розалиты, когда речь заходила о том, что хорошего унаследовал Саломон от своего отца.

Вскоре дом стал заполняться гостями. Не прошло и тридцати минут, как по коридорам и комнатам забегали дети, таская за собой мам и пап. Розалита с сумочкой через плечо терпеливо ждала в углу кухни. Она не пыталась ни куда-то скрыться, ни смешаться с другими гостями. На ней было джинсовое платье «Олд-Нейви» и кожаные сандалеты. Она была рада, что выбрала для вечеринки не самый плохой наряд…

Через окна ей было видно, как Саломон раздает детям маски супергероя и плащи. Он представился взрослым. Он показал малышам, как лучше размяться. Он хорошо вписался в компанию. Розалита очень хотела, чтобы ее сын проявил себя с лучшей стороны. И, кажется, не прогадала. Вот только до сих пор оставалось ощущение какого-то дискомфорта.

Даже с ее места на кухне нельзя было не заметить появления Слоун. На ней была бело-синяя полосатая футболка, узкие джинсы и босоножки с вычурными рисунками. Волосы были собраны в блестящий «конский хвост». Говорила она нарочито громко, придерживая руками плечи маленькой девочки. Мужчина – ее муж – закрыл за ними.

– Нет, вы только посмотрите! – воскликнула Слоун, словно обращаясь сразу ко всем в комнате. – Наша Арди выложилась по полной!

Дочь Слоун подняла голову, прошептала что-то на ухо матери, после чего скользнула за дверь. Розалита проследила за ней взглядом. Через несколько мгновений девочка отыскала Саломона, и они, как дети постарше, тут же взяли на себя роль главных организаторов торжества.

– Ваш мальчик? – Слоун пересекла кухню и взяла бокал для шампанского. – Хочешь что-нибудь, дорогой? – бросила она через плечо своему мужу. Но тот уже вышел во двор, где собрались все дети и другие взрослые.

– Да. Его зовут Саломон.

Слоун налила себе почти полный бокал, и пена подобралась так близко к краю, что Розалита была уверена: вино вот-вот выплеснется на пол. Но этого все-таки не случилось, и Слоун даже подлила туда немного апельсинового сока.

– Они выглядят словно ровесники, моя Эбигейл и Сол… Саломон.

Она все-таки запнулась на его имени.

– Меня, кстати, зовут Слоун. Не думаю, что мы официально знакомы. Я знаю вас по… по… – Она покрутила указательным пальцем в воздухе, словно пытаясь отыскать нужное слово, затем щелкнула пальцами. – По офису!

– Розалита. – Она протянула правую руку.

Именно в этот момент парадная дверь распахнулась, и в коридоре появились новые гости. Слоун машинально оглянулась, и ее рука, холодная и гладкая, выскользнула из руки Розалиты.

– Грейс! Кэтрин! О, простите. – И она неопределенно махнула. – Всего секундочку. – И отправилась навстречу вновь прибывшим с бокалом шампанского в руке. – Ну, наконец-то! Вы приехали? Нет, ну надо же, вы только поглядите на них!

Последовали объятия. Много объятий и дежурных поцелуев. Увидев Кэтрин, молодую симпатичную женщину с короткими волосами – ту самую женщину из офиса, – Розалита сразу же отвернулась.

Она старалась не смотреть в сторону прихожей и вместо этого позволила взгляду блуждать по комнате – от банки с печеньем в форме кошки к пустому блюду для фруктов, потом к детскому рюкзаку рядом с миниатюрным набором из стола и стульев.

Теперь по деревянным полам грохотали женские каблуки.

– Вина! – сказала Слоун, повернувшись к Кэтрин, сжимавшей в руке горлышко бутылки. – За детскую вечеринку! Мне, кстати, нравится твой стиль.

Слоун взяла бутылку, как будто все происходило у нее дома, и поставила на столешницу.

– Входите, входите, я просто болтала с Розалитой.

Она произнесла имя Розалиты так, словно они праздновали фиесту.

– Грейс.

Еще одна блондинка, несколько моложе и очень симпатичная, протянула руку Розалите.

– Здравствуйте, – сказала та. – Мой сын здесь помогает. – И она указала во двор, где в этот момент Саломон катал на спине сына Арди, Майкла. Он имел здесь явный успех…

– У меня тоже ребенок. И я использую это в качестве отговорки, чтобы выкроить для себя парочку часов свободы. Чувствую себя виноватой, но… – Грейс пожала плечами. Со стороны она вовсе не производила такое впечатление. Розалита и так догадалась о ребенке, поскольку видела под ее столом в офисе приспособление для сцеживания молока. Но сделала вид, будто ничего не знает…

Когда родился Саломон, она не хотела оставлять его одного даже на час. Но все-таки вынуждена была это делать. Иногда слышала, как женщины в офисе рассказывали, что, мол, не могли дождаться, когда же наконец снова выйдут на работу после рождения ребенка. Но Розалита знала, что они могли подождать. Потому что именно так они, собственно, и поступали.

Потом Кэтрин тоже увидела Розалиту. Тоже отвернулась, когда их глаза на мгновение встретились и сверкнули. И направилась прямиком к столику с напитками.

– Хочешь что-нибудь, Грейс? – спросила она, не глядя в направлении Розалиты. Казалось, больше никто этого не заметил.

Кэтрин открыла пакет с апельсиновым соком и, наполнив бокалы, предложила выйти во двор. Это предложение каким-то хитроумным образом не подразумевало участие Розалиты…

Но она видела. Розалита всегда все видела. И в данном случае вопрос звучал так: что именно она видела в кабинете Эймса в тот вечер?

Пузырьки шампанского сделали свое дело. Слоун быстро почувствовала, что уже пьяна. Она раздумывала над тем, не попросить ли Розалиту устроить свидание дочери с ее сыном. Как его, кстати, зовут? Сэл… Сал… Совсем вылетело из головы. Да, так и нужно сделать. Прижав одну руку к бедру, другой она снова поднесла бокал к губам и задумалась. Но… как это будет выглядеть со стороны – как вполне естественный, открытый жест, или все же как некое снисхождение с ее стороны? Ну, то есть если она попросит, чтобы сын Розалиты как-нибудь встретился и поиграл с ее Эбигейл?

Или такая постановка вопроса сама по себе говорила бы об отсутствии упомянутой открытости и непредубежденности? В общем, для нее это была загадка. Слоун терпеть не могла подобные этические мозаики. Разве недостаточно, что ей здесь все нравятся? Она ни разу не встречала человека, с которым не могла бы корректно поговорить. Очевидно, она вела себя все-таки наивно. Или, применяя более мерзкое словечко, ей была дана такая привилегия – вести себя наивно…

Задний двор дома был залит ярким солнечным светом. Над головой раскачивались ветви деревьев, а веселые лица и вопли детей, громящих картонные домики, напоминали о рекламных картинках из каталога «Поттери Барн»[10]. Слоун решила, что устройством свидания для своей дочери займется позже.

А сейчас она наслаждалась ощущением пузырьков шампанского в голове…

Улучив момент, Слоун встала в сторонке, наблюдая, как ее дочь играет в супергероя с сыном Розалиты. Два маленьких ребенка, возраст которых в сравнении с другими детьми делал их важными фигурами в этом конкретном контексте…

Она удалила текстовые сообщения из телефона Эбигейл. Уф! Всё, их нет! А теперь – только поглядите! Ее счастливая дочь играет во дворе и радуется жизни – и все благодаря Слоун. Неравнодушной и неугомонной матери.

Возможно, с меморандумом, который был отправлен по электронной почте руководству школы, она хватила через край. Но ведь школе нужно было преподать урок! Кто мог ее обвинить? Она ведь не посторонний человек, она – мать.

Слоун улыбнулась легкой улыбкой человека, который принял порядочную порцию спиртного. Затем возвратилась во двор, к Грейс, Арди и Кэтрин, обступившим со всех сторон ее мужа.

– Еще не плаваешь в тумане из эстрогена? – спросила она, просунув свою руку под его локоть, и потерлась щекой о его мягкое поношенное поло. Как отец на подобных вечеринках, он выглядел неотразимо и был просто незаменим. Словно предназначен для игры с мячом или катания детей у себя на плечах. Слоун все еще раздумывала, стоит ли ему рассказать о своем официальном письме школьному совету. Она склонялась к тому, что все-таки не стоит. Конечно, это была, по сути, официальная жалоба его работодателю, но именно поэтому она и должна взять дело в собственные руки. Для мужа будет намного лучше, если он останется в тени. И ничем себя не запятнает. Да и в любом случае подобный юридический меморандум все равно не в его компетенции.

Муж наклонил голову, коснувшись щетиной ее волос.

– Прежде чем нырнуть туда, я, как водится, задержал дыхание!

Слоун усмехнулась, подмигнув трем женщинам в его окружении:

– Превосходно! Я, кажется, пропустила что-то интересное?

Грейс держала за горлышко бутылку шампанского. На ней была рубашка «шамбре», заправленная в юбку-трапецию с цветочками. После рождения Эбигейл Слоун никогда не выглядела так классно. Она похудела после родов довольно быстро, несмотря на то что набрала целых восемнадцать килограммов, но ее форма – это уже совсем другая история.

– Я только что наполнила бокал Кэтрин. – Грейс сделала небольшой реверанс. – Кажется, начинают проявляться ее корни. – Она многозначительно пошевелила бровями.

Кэтрин сделала глоток шампанского, и Слоун искоса посмотрела на нее. Она все-таки еще слишком молода, чтобы у нее начали седеть волосы…

– Она наговорила мне кучу комплиментов по поводу угощений, – сказала Арди, взяв поднос с сыром и фруктами.

Слоун задумалась ненадолго, затем ее глаза расширились. В этом она явно переусердствовала, но ей было все равно.

– Выходит, ты скрывала от нас свой бостонский акцент?

Эта мысль будоражила ее так же, как и пузырьки от шампанского. Такая идеально-правильная Кэтрин Белл. Прямо диктор. Слоун взяла одну из зубочисток с наколотым на нее кусочком арбуза и сунула себе в рот.

– А я думала, что ты из школы-интерната или какого-то подобного заведения, – прожевав, заметила она.

– Не совсем, – ответила Кэтрин, сделав еще один глоток. – Муниципальная школа в Южном Бостоне.

– Ты проделала длинный путь, крошка Дороти, – сказала Грейс.

– Да-а-ти, – язвительно заметила Кэтрин, имитируя типичный бостонский акцент.

– О! Скажи еще что-нибудь! – Слоун захлопала в ладоши. Но как только она слегка закатила глаза, как Дерек выхватил из ее руки бокал. Такой вот заботливый наставник. Но она ведь всегда могла раздобыть себе другой бокал…

Кэтрин протянула свой бокал Грейс, которая хихикнула в ответ и отказалась:

– Наверное, я сейчас уже поеду, не стоит.

Кэтрин указала пальцем на Слоун – ее ногти были по-детски короткими – и быстро прожевала по-бостонски:

– Слоун Глова, не паркуй свое авто на Хавад-Яад[11].

Может, сказалась хорошая погода или запах свежескошенной травы, но Слоун вдруг приняла импульсивное и необратимое решение полюбить Кэтрин. Как коллегу, как подругу. Кэтрин нельзя было назвать инженю. Эта женщина вылепила себя сама из ничего, в эдакую помесь выпускницы Гарвардской школы права и сотрудницы крупной юридической фирмы. У нее нашлись для этого мозги и способности.

Я хочу быть похожей на вас. Слова, которые произнесла Кэтрин – возможно, произнесла, – плавали на поверхности вместе с пузырями шампанского. Или – постойте – может, она сказала, что хочет стать одной из вас? Хотя имело ли это такое значение? Слоун ощутила внутри какую-то смутную, едва заметную тревогу. О господи, она так надеялась, что не будет похмелья…

– Хорошо, – сказал Дерек, поставив наполовину наполненный бокал Слоун на столик. – Лучше зададим такой вопрос: кто больше засранец, Джерри Джонс или Билл Беличик?

– Ну, зато я знаю, кто из них в итоге победит, – сказала Кэтрин, подняв бровь.

– Надо же! – Дерек, смеясь, взмахнул рукой. Он обожал «Ковбоев из Далласа»; каждый год на его день рождения Слоун умудрялась раздобыть два места на один из ключевых матчей по американскому футболу. – Каким же ветром тебя занесло к нам из Бинтауна?[12] – спросил он.

Слоун вздохнула и тайком забрала свой бокал со стола.

– Глядите-ка! Мой муженек пытается выглядеть крутым парнем, – она хихикнула.

Кэтрин взяла свой бокал и допила шампанское.

– Все просто. Меня уволили с работы.

Грейс вытерла рот свернутой салфеткой. Арди наморщила лоб.

– Тебя уволили? Из «Фрост Кляйн»?

– Ну да.

Как непосредственный босс Кэтрин, Слоун не была уверена, что должна это слышать. Но как человек, страдающий неисправимым любопытством, она просто не могла ничего с собой поделать.

– На самом деле лучше не вспоминать, – сказала Кэтрин, потом принялась недоуменно разглядывать дно своего бокала. – А что здесь было налито?

Арди подняла голову.

– Шампанское, – медленно ответила она, недоуменно переглянувшись с остальными.

– Тогда понятно, – проговорила Кэтрин и мрачно кивнула.

– Так что же там произошло? – нетерпеливо спросила Грейс.

Слоун уже смутно помнила, что они пришли на детскую вечеринку. Где-то после полудня Дерек извинился и отошел поболтать с Эбигейл. Какой добропорядочный папаша, с легким раздражением отметила про себя Слоун. А она проводит куда больше времени наедине с собой, чем с ним.

Арди сняла обувь и, слушая, вытянула ноги, коснувшись подошвами холодной плитки на полу.

– За год до того, как меня уволили, – рассказала Кэтрин, – фирма проводила какой-то статистический анализ для этого акционерного общества на предмет равных возможностей при найме. И оказалось, что клиент куда более состоятельный, потому что партнер – между прочим, глава отдела, – она принялась крутить ножку бокала по спирали, – использовал непроверенную статистику. Заключение аудитора, приложенное к тому анализу, вскрыли – и на его основании рассчитали громкое поглощение, которым руководила наша фирма.

Арди прикрыла рот рукой, а Грейс сомкнула губы.

Кэтрин опустила глаза, затем отступила назад. В выражении ее лица мелькнуло что-то странное.

– Я выполняла и массу другой работы для компании, но в тот год мне поручили привести в порядок новый пакет финансовых документов объединенного предприятия. Я заметила несоответствие в статистическом анализе и довела эту информацию до сведения партнера.

Слоун несколько раз дергала ногами под столом, и в итоге лишилась обеих туфель.

– Конечно, конечно, – проговорила она, пытаясь сделать вид, что внимательно слушает.

Она испытала нарастающее чувство страха – такого, который охватывает человека, слушающего историю про привидения. В ее прежней фирме, «Джексон Броквелл», одна сотрудница, работающая второй год, случайно убрала приставку «не» из ключевой фразы в пенсионном плане компании. Ошибка в итоге привела к потерям миллионов долларов. Слоун не имела к этому никакого отношения, ее совесть была чиста, но несколько недель она не могла толком уснуть…

– Шеф велел провести анализ текущего года, основываясь на правильных данных, – продолжала Кэтрин. – Никто обычно такое не читает, но если б вчитались, то заметили бы ошибки. Я сразу почувствовала себя не очень комфортно в такой ситуации. – Она особенно выделила эту фразу. – Но это был все-таки начальник отдела. И не где-нибудь, а в «Фрост Кляйн». Партнер тогда сказал, что, если поступит соответствующий запрос, мы признаем эту ошибку. – Кэтрин поправила волосы. – Но компания-наследница, с которой слилась первоначальная контора, внимательно ознакомилась с новым отчетом, и они действительно заметили несоответствие – и предъявили иск за мошенничество. Я подумала: ну что же, теперь партнер всю ответственность возьмет на себя. Мне было неприятно, я сильно переживала, но ответственность и в самом деле лежала на нем.

Грейс помрачнела. Она уселась, поставив локти на стол, обхватив руками голову и взъерошив волосы; при этом приняла очень возбуждающую, даже порнографическую позу, в общем, совершенно недопустимую для адвоката ее уровня.

– Он провел совещание с представителями той компании; на него меня уже не пригласили. Я отправилась пообедать. А когда вернулась, меня в конференц-зале поджидали управляющий партнер, начальник отдела и глава отдела кадров. Я была немедленно уволена. Клиент потребовал, чтобы фирма приняла меры против меня, хотя я уверена, что это предложил сам партнер. В общем, со мной разобрались по полной. – Кэтрин заморгала, вновь переживая не простой для себя момент. В животе у Слоун все сжалось. – Я была готова отстаивать свою позицию. – Взгляд Кэтрин начал блуждать по сторонам. – Но партнер посмотрел мне прямо в глаза и швырнул через стол документы, которые они якобы нашли в моем кабинете. С анализом данных по прошлому году. Но, клянусь, я с ними не работала, я их в глаза не видела! Партнер заявил, что это я во всем виновата. Он сказал, что потребует, чтобы мне, в соответствии с законом о ценных бумагах, предъявили обвинения в мошенничестве на рабочем месте. Там присутствовали и другие адвокаты. И могу сказать: они все этого добивались. В общем, я ушла. Ничего поделать было нельзя. Они угрожали лишить меня лицензии. – Ее голос стал хриплым. – Мне было страшно. До сих пор поверить не могу, что вообще выбралась оттуда живой.

– О боже, – проговорила Арди, опустив поднос и стряхнув крошки с рук. – Если б ты осталась в той конторе и дослужилась до партнера, то могла бы зарабатывать порядка семисот пятидесяти тысяч долларов в год…

Это превосходило доход обычного офисного адвоката. А если быть точнее, то не шло ни в какое сравнение.

– Да.

Кожа Кэтрин выглядела влажной – то ли от пота, то ли от выпитого алкоголя, то ли от солнца; Слоун точно сказать не могла. Но Кэтрин не пыталась как-то сгладить ситуацию и сказать, что дело здесь вовсе не в деньгах. (Мы прекратили верить в легенды из разряда «успех – не синоним денег» несколько лет назад, когда поняли, насколько меньше мы зарабатываем и насколько менее успешны, чем могли бы. Горький опыт научил нас, что именно деньги определяют успех, а не наоборот. Деньги давали всем нам варианты. Деньги – это возможность рискнуть. Подскочить до следующего уровня. Нам всегда говорили, что деньги не могут купить все и вся. Деньги не могут купить время. Все это полный бред. Чтобы доказать это, у нас были аккаунты на Care.com и Instacart. Деньги были тем, к чему мы все стремились.)

Подбородок Грейс дернулся, на ее лице мелькнуло отвращение.

– А кто там был партнером?

– Джонатан Филдинг, – не колеблясь, ответила Кэтрин.

– Ничего себе! – Слоун причмокнула. – Наверное, ты была готова убить его.

– Слоун… – Арди неодобрительно покачала головой.

Глаза Кэтрин, тем не менее, вспыхнули от внезапного осознания.

– Если б у меня был такой шанс, то, думаю, да – убила бы.

– Всё, мне пора. – Арди выглянула в задний двор, где детская часть вечеринки потихоньку превращалась в побоище, по мере того как маленькие ручки и ножки громили и топтали картонный городок. Огражденная забором территория была уже порядочно замусорена. – Время выносить пирог.

– Я помогу! – Слоун подхватила свой бокал и проследовала за Арди на кухню. Сетчатая дверь за ними с лязгом закрылась.

Арди открыла холодильник, а Слоун, которая не особенно помогала во время подобных сборищ, присела на край кухонного стола.

– Кэтрин, похоже, немного расклеилась сегодня, не так ли? – прошептала она, оглядываясь через плечо в окошко. – Думаешь, там, на ее прежней фирме, именно так все и произошло?

– Думаю, да. – Арди осторожно извлекла со средней полки поднос с разноцветным пирогом. Подержала его в руках, потом медленно поставила на кухонный стол, неподалеку от Слоун.

– Она из тех, кто всегда настроен скептически. Так ведь?

Арди выдвинула один из ящиков, принялась вытаскивать оттуда свечи и расставлять по периметру пирога.

– Вот именно.

– Как мужики называют того, кто терпит неудачу? Лузером? – Слоун окинула взглядом слой глазури, уже раздумывая, не поддеть ли ее пальцем.

Она зажгла спичку. Вспыхнуло оранжевое пламя. Слоун подносила спичку к фитилям свечей, наблюдая, как начинает стекать вниз воск. Вскоре пламя подобралось к кончикам ее пальцев, и она задула его. Клочок серого дыма взвился вверх и тут же исчез.

– Скажу лишь одно, – усмехнувшись, проговорила Слоун. – Это самый пьяный детский день рождения, на котором мне когда-либо доводилось бывать. Ну, за исключением, разве что, годовщины Эбигейл.

Она придержала дверь для Арди, которая осторожно несла поднос с пирогом. Гости тут же затянули «С днем рождения тебя», и Слоун энергично присоединилась к нестройному хору. Она заметила, что среди гостей почему-то нет Розалиты, но быстро забыла об этом.

Когда пение закончилось, пирог разрезали на тонкие кусочки и раздали всем желающим. Кругом все так нагрелось от солнца, что Слоун не ощущала былого комфорта. Хотя это, возможно, произошло потому, что она по ошибке взяла не свой бокал с шампанским на кухне. Взрослые энергично общались между собой, однако каждый в то же время искал возможность пораньше смыться домой, чтобы успеть завершить намеченные на вечер дела, подготовиться к визиту няни назавтра или немного вздремнуть.

Именно мысли о собственном доме помогли Слоун определить местонахождение Дерека. Подхватив его под руку, она направилась к Арди, чтобы попрощаться. Грейс собирала картонные одноразовые тарелки и запихивала их в мешок для мусора. А Слоун размышляла над тем, как, наверное, все упростилось бы, обратись они в службу клининга. Разве плохо? Было бы просто замечательно, мелькнуло у нее в голове.

Эбигейл подошла показать ей одуванчик, который нашла в траве, а потом загадала желание. Но для Слоун одуванчик в тот момент представлял уже просто размытое пятно, которое она едва заметила…

– Все прошло так здорово! Замечательная вечеринка. Спасибо, – скороговоркой проговорила Арди. А потом перед ними мелькнули Тони с Брейли, и Тони сказал Дереку:

– В следующем месяце в нашем клубе пройдет дегустация виски и шоколада. Если интересно, то могу взять билеты на четверых. Детали Брейли может обсудить со Слоун отдельно.

Слоун, как оказалось, просто жаждала поскорее попробовать заветный шоколад. Как будто никогда в жизни его не ела. Брейли энергично закивала и пообещала вскоре позвонить.

Когда она повернулась, то обнаружила прямо перед собой лицо Арди, начисто лишенное какого бы то ни было выражения.

– Ты собираешься обсудить с Брейли все детали.

Не было задано никаких вопросов…

Слоун собиралась было стукнуть себя рукой по лбу и пожаловаться на плохое самочувствие от чрезмерного количества шампанского. Но она поняла, что лучше сделать у себя это дома, наедине с Дереком. Поскольку видела, что Арди Вальдес не захочет ничего слышать.

– Это было всего пару раз. – «Ну, может, три или четыре раза, – подумала Слоун. – Или пять…» – Дерек как-то наткнулся на Тони в продуктовом магазине. – Она пыталась придать своим словам оттенок удивления и представить все как неожиданное приключение. – И Тони попросил его сыграть с ним в теннис в клубе. Дерек так и рвется поиграть в теннис, но ты же знаешь: я не разрешаю ему вступать в члены клуба.

На самом деле соответствующий пакет документов лежал у нее на кухне, и Слоун уже сомневалась, стоит ли дальше терзать мужа…

Арди слушала, распределяя небольшие мешочки с подарками в память о вечеринке.

Слоун начала жестикулировать.

– Ну, вот, одна вещь привела к другой, все закрутилось и… ну, в общем, я собиралась обо всем рассказать.

Рот Арди превратился в тонкую, как игла, линию.

– Но тебе явно не хватило времени – тех десяти с лишним часов, что мы сидим в офисе. Пять дней в неделю.

Знаете, что хуже текстовых сообщений? Вот это. Это – намного хуже!

Слоун, вздохнув, немного встряхнулась.

– Не веди себя так. Я знаю, что ты терпеть не можешь Тони. – Арди резко взглянула на нее. – Но у Дерека почти нет друзей среди мужчин. Он работает с кучей женщин. И, думаю, с энтузиазмом воспринял то приглашение в клуб.

Дерек стоял у ворот, его рука покоилась на шее Эбигейл. Она покачивала в руке мешочек с подарком. Ну, идем же, жестом показал он.

– Я просто пыталась как-то поддержать…

– Кого?

Слоун подняла вверх указательный палец, многозначительно подмигнув Дереку. Всего минута.

– Арди, прошу тебя, не безумствуй. – У нее сложилось впечатление, что людям среднего возраста больше нельзя злиться друг на друга. Поэтому возникший между ними холодок стал для нее неприятным сюрпризом.

– Я не безумствую.

– Я вовсе не собиралась делать из этого какую-то тайну. – Слоун не знала, что еще к этому добавить. Они уже слишком взрослые для мелочных разборок, разве не так? И они уже давние коллеги и подруги, не так ли? И самое главное, они – карьеристки. У них, как предполагалось, нет времени на драмы.

– Слоун! – громко и настойчиво позвал ее Дерек.

– Мне нужно идти. Поговорим об этом в понедельник. Или перед понедельником. В общем, когда захочешь.

Слоун отправилась вслед за Дереком и Эбигейл. Выйдя за ворота, она убеждала себя, что случившаяся между ними недомолвка – это ерунда, что все хорошо и Арди ни в чем ее не обвинит. Но проглотить собственную ложь все-таки не могла. Арди была возмущена. И Слоун почувствовала себя сукой, хоть и в красивой обуви. Опьянение прошло. Она забралась во внедорожник Дерека и тут же поняла, что у нее раскалывается голова. Выглянула из окна – воздух стал внезапно слишком горячим, птицы запели слишком звонко, а дворники издавали такой скрип по стеклу, что, казалось, ее мозг не выдержит…

У нее были и другие тайны. Они были надежно спрятаны, подальше от тех, кого она любила. Слоун всегда верила, что хранит эти тайны для того, чтобы не причинить никому из них боль. Но, может быть, где-то притаилась и другая ложь, которая когда-нибудь вырвется из ее уст наружу…

Понедельники приносили нам смешанные ощущения: вины, страха, стресса, усталости и… облегчения. К концу выходных мы изнывали по Интернету. У нас просто слюнки текли: так хотелось окунуться в сайты онлайн-шопинга, беспрерывно потягивая бесплатный кофе в офисе. Мы знали, что за воскресенье должны успеть еще больше. Заменить лампочки в ванной и оплатить счет от врача, валяющийся на кухне еще с прошлого месяца. По понедельникам мы с особенной остротой осознавали, что нам уже не светят летние каникулы, что мы давно переросли их, что наша монотонная работа протекает без остановки все четыре времени года. Что завершающие пятидневку выходные – это, по сути, лишь один реальный выходной, сопровождаемый днем решительного настроя и подготовки к предстоящей офисной баталии. А все потому, что мы не использовали свободные часы, чтобы спокойно разобраться со своими расходами. Вместо этого пересматривали серии из «Девственницы Джейн». По понедельникам давали одни и те же «новогодние» обещания: есть более здоровую пищу, больше тренироваться, меньше дел откладывать на потом, не разрешать детям засиживаться у телевизора. Однако, обузданные склонностью к самоуничижению и разного рода отговоркам, к пятнице мы благополучно «заваливали» как минимум половину из того, что торжественно себе напланировали.

В этот конкретный понедельник мы включили мониторы, прослушали голосовые сообщения, проверили электронные письма, заполнили скобами степлеры, нацарапали записки на стикерах, выпили несколько кружек кофе из кофемашины. Понедельник наступил как-то буднично, не лучше и не хуже, чем все предыдущие понедельники. И ничто не указывало на то, что он станет, по сути, последним нормальным понедельником…

У Грейс Стентон был превосходный почерк. Она выступала за школьные команды по теннису и футболу. Прилично готовила. Потом училась в юридической школе Техасского университета и окончила ее если не круглой отличницей, то, во всяком случае, была среди лучших студентов. Она всегда вовремя чистила свой холодильник. Она читала по книге в неделю. И еще говорила по-французски.

В общем, Грейс Стентон почти во всем проявляла себя с лучшей стороны.

Тогда почему в понедельник утром, подойдя к своему столу, она чувствовала себя последней идиоткой и неудачницей?

Ей трудно было это объяснить. Грейс пыталась поговорить с собой, как с подругой: «Ты слишком строга к себе. Ты замечательный человек. Прекрати изводить себя и переживать из-за мелочей. Все равно никто этого не замечает».

Проблема заключалась в том, что, когда она говорила такие вещи подруге, ее настрой в тот момент был самый серьезный…

Грейс покинула сайт «Скимм», где бегло просмотрела сводку главных новостей, затем перешла на блог, посвященный дизайну интерьера, и, пока позволяло время, лениво просматривала картинки.

У ее ног размеренно гудел обогреватель. Она принялась изучать обновления нормативных документов и просматривать файлы на предмет рекомендуемых изменений, которые могут так или иначе оказать влияние на компанию «Трувив». Внесла соответствующие примечания в текстовый документ с перечнем вопросов, которые предстояло поставить стороннему консультанту, занимающемуся по ее поручению поиском данных в юридической базе «Уэстло».

Она уже целиком окунулась в работу, когда в ее кабинет громко постучали. Подняв голову, Грейс увидела руку Эймса, крепко ухватившуюся за дверь. Такое впечатление, будто он проходил по коридору, задумался о чем-то и вдруг испугался, что пропустил нужный выход.

В следующее мгновение шеф вошел и теперь полностью оказался в поле зрения.

– О, привет.

Он ритмично прищелкнул пальцами, прежде чем стукнуть кулаком по ладони. Ее отец часто так делал.

– У тебя было время посмотреть ту штуку, о которой мы говорили на прошлой неделе? – Он почесал щеку, покрытую седеющей щетиной.

Грейс давно привыкла к тому, что мужчины заходят к ней без предупреждения, и знала, что такое происходит с ней чаще, чем, например, с Арди. Если б это вызывало у нее больше, чем умеренное раздражение, она, возможно, приняла бы какие-то меры. Но Грейс была из семьи южан, а эти женщины могут даже в продуктовый магазин отправиться в туфлях на шпильке. От старых привычек трудно отказаться. Порой вообще невозможно…

– Ну, вообще-то пока нет.

Ей хотелось подражать бесцеремонному тону Эймса.

Он пригладил волосы, и белая прядь на мгновение исчезла.

– Понимаю…

Пальцы Грейс замерли над клавиатурой.

– Но этот вопрос я включила в список текущих дел.

Она не то чтобы забыла о просьбе Эймса. И нельзя было сказать, что она не хочет ее выполнять…

Почему бы и нет? Такая мелочь. Ей понравился Эймс, и он видел что-то в ней. Ей разрешили любить Эймса, не правда ли?

Она улыбнулась боссу, напомнив себе, как расслабить мужчину и настроить его на более дружелюбный лад. Это ведь и в самом деле несложно. Теплая улыбка, легкий смех, и – хлоп! – любой мужчина, с которым она разговаривала, сразу же чувствовал себя намного более счастливым. И сейчас это тоже сработало!

Эймс скрестил на груди руки и прислонился к дверной раме.

– Ты же знаешь, я никогда не стал бы просить тебя делать то, из-за чего ты чувствовала бы себя неловко.

Вздохнув, он прикрыл рот ладонью, но продолжал пристально наблюдать за ней.

– Верно. – Грейс убрала руки с клавиатуры и положила их на колени. – Конечно.

И, наверное, подумала она, Эймс никогда не захочет, чтобы и она доставила ему какие-либо неудобства…

Грейс могла лгать. Это был выбор. Но вот правильный ли? Скорее всего, нет…

– Так или иначе, я должен начать. На заседании компенсационной комиссии… – В какое-то мгновение Грейс спросила себя, случайно ли Эймс упомянул о комиссии. Или это своего рода предложение? Потом она снова вспомнила, как дружелюбно он вел себя на балконе для курильщиков, когда обсуждал план ее продвижения в компании, и почувствовала себя неловко. – Впрочем, постой! – Он спохватился и пристально посмотрел на нее. – Может, после того как закончишь, мы могли бы пойти на балкон, чтобы там по-быстрому обсудить… – Он приложил два сложенных пальца к губам, имитируя сигарету. – У меня скоро появится парочка интересных проектов, и ты могла бы застолбить их за собой. Кроме того, мне нужно посоветоваться по поводу кое-каких нормативно-правовых вопросов.

– Ну, что ж, – ответила Грейс. – Ты ведь знаешь, как мне нравятся… нормативно-правовые проблемы.

Наверняка получится какой-нибудь глупый офисный разговор. Но она сама этому потворствовала…

– Ты мне всегда нравилась, Грейс. – Эймс подмигнул. – Тогда до скорого.

Выходя, он легонько стукнул костяшками пальцев по двери.

Экран ее компьютера давно уже перешел в спящий режим. Она толкнула мышь, чтобы привести его в чувство. Потом несколько раз прокрутила в голове их разговор, поразмышляла некоторое время и поняла, что ее выбор невелик. Придется сделать так, как просит Эймс. Но разве это неправильно? Разве суть бизнеса не в том, чтобы получить как можно большую выгоду и при этом не навлечь на себя неприятности?

Грейс попыталась взглянуть на ситуацию с другого ракурса. Если б у нее действительно был выбор, выбор без последствий, как бы она тогда поступила?

Возможно, ответ остался бы прежним. И если так, то нечего себя терзать. Эймс – отец, муж… Да, его репутация небезоблачна из-за романа со Слоун, но это вовсе не делало его каким-то монстром.

Он мог вести себя как полная сволочь. В этом Грейс отдавала себе отчет. Не по отношению к ней, конечно, но такая возможность сохранялась. Он на такое способен. Но она сомневалась, есть ли, например, у той же Слоун или Арди аналогичный опыт общения с определенным сортом мужчин, как у нее. Ведь Грейс выросла в Котильоне, вступила в женский клуб и на каждом этапе учебы и последующей карьеры все больше понимала осмотрительность и скрытые мотивы, лежащие в основе мужского поведения. Такой опыт достался ей по праву.

По праву… Не такое уж вульгарное выражение. Оно всего лишь означает, что вы, как вам кажется, заслуживаете чего-то ценного, важного…

Грейс считала, что заслуживает большего материального вознаграждения. И большего признания. Она даже верила в то, что вполне имеет на это право. В который раз она спросила себя, не сыграет ли ей на руку сложившаяся ситуация. Чтобы перестать быть просто очередной «новой мамой», а обрести новое качество…

Она открыла бланк документа и впечатала в верхнем левом углу дату. Задумавшись, принялась кусать розовую плоть на внутренней стороне щеки. Потом взглянула на часы. Курсор замигал.

Из текущих дел на сегодня осталось лишь одно. Притом довольно важное…

– Кэтрин? – Грейс просунула голову в приоткрытую дверь кабинета коллеги. Рабочий стол с компьютером уныло стоял на фоне пустых белых стен. Ни фотографий, ни каких-нибудь дипломов, которые могли бы хоть как-то скрасить эту стерильную монотонность. В общем, кабинет пока мало чем отличался от палаты в психиатрической больнице.

– Как себя чувствуешь? – спросила Грейс, посчитав, что уже может войти.

– Физически? Превосходно. – Кэтрин на секунду зажмурилась. – А в плане эмоций… Немного не в себе. Все-таки день рождения четырехлетнего ребенка дает о себе знать. – Она поморщилась.

Грейс отмахнулась.

– Да ладно тебе! Я уже считаю дни, когда мои сиськи обретут свободу, станут – как это в спорте? – «свободными агентами», и я смогу наконец потреблять столько алкоголя, сколько пожелаю. – Она опустила взгляд на свою грудь, которая уже начала потихоньку раздуваться от молока. В голове затикал обратный отсчет до начала невыносимого процесса сцеживания, когда Грейс запиралась в крошечной комнатке и, проклиная все на свете, обвязывала себя разными трубками и аппаратами, превращаясь в подобие лабораторной крысы. Несмотря на то что она заменила одну из таких процедур на легкую дремоту, ей до сих пор приходилось заниматься сцеживанием. Грейс продолжала преданно выполнять свой долг. Она вообще человек очень преданный. Всему на свете. Например, совершенству. Впрочем, пустяки. Это не то что забыть дать соску Эмме Кейт или что-нибудь в таком роде…

– Ну, да. Представь такой хештег – «Свободные сиськи Грейс», – нараспев произнесла Кэтрин. – И влепить такое на футболку!

– Эй! – Грейс щелкнула пальцами. Она чуть не разозлилась. Точно так же, как Эймс… Сжала руки вместе, стараясь успокоиться. – Я хотела спросить… Ты по-прежнему живешь в «Прескотте»?

– Нет. – Кэтрин оттолкнула пальцами мышь, затем откинулась в своем эргономичном кресле. В данный момент сама мысль о том, где проживает Кэтрин, показалась Грейс странной. – Только что переехала на новое место. Тебе, кстати… стоило бы как-нибудь наведаться ко мне в гости. – Грейс заметила, что, произнося это, Кэтрин не смотрит ей в глаза. Она повернула голову, лишь когда закончила фразу. А затем… Возможно, Грейс ошиблась, но ей показалось, что Кэтрин затаила дыхание.

– С удовольствием, – быстро проговорила Грейс. А почему бы и в самом деле не побывать у нее в гостях? На лице Кэтрин мелькнула слабая улыбка. – Я тут подумала… Ты говорила, что заселиться в «Прескотт» тебе помогала какая-то подружка… – Интересно, она ведет себя естественно или нет? Грейс казалось, что да. И здесь все очевидно. Все очевидно, если нечего скрывать. Грейс немного расслабилась.

Кэтрин вновь повернулась к монитору, подкатив кресло поближе к столу.

– Просто подруга. А что?

Она стрельнула глазами на Грейс, но сразу же отвела взгляд.

– О, да нет, я просто так. – Грейс терпеть не могла околачиваться в чужом кабинете, спиной к стеклянной перегородке. – Просто мне стало любопытно. Я, собственно, тоже не отказалась бы воспользоваться ее услугами. Небесплатно, конечно… Как ее зовут?

Глаза Кэтрин забегали по экрану. Губы слегка задвигались, беззвучно читая какой-то текст.

– Элис, – ответила она. И снова стрельнула глазами в сторону Грейс. – Элис Бакстер.

– Элис, – повторила Грейс.

– Только я не знаю, сохранились ли у нее там связи. – Кэтрин жестом остановила Грейс, когда та повернулась, чтобы уйти. – Я попробую узнать.

– Было бы здорово. Спасибо.

По пути к двери Грейс заметила свой призрачный силуэт на стекле.

А через несколько мгновений она вернулась в свой кабинет, где могла укрыться за собственным монитором…

Элис Бакстер. Правду ли говорила ей Кэтрин? Не следовало ли Грейс прямо спросить у нее: «За твой номер в “Прескотте” заплатил Эймс Гарретт? Нет, так получилось бы слишком грубо…

Она вспомнила, как сама солгала Лайаму. Как просто оказалось соврать, что ей придется всю ночь работать… Возможно, женщины – лгуньи от природы.

Грейс присела и на секунду задумалась. На «Фейсбук» с рабочего компьютера попасть нельзя: эта соцсеть, как, впрочем, и многие другие, заблокирована. Но она вытащила смартфон и быстро вошла с него. Ввела имя Кэтрин, еще раз проверила и отправила запрос на добавление в друзья. Вернуться к работе она смогла лишь через пятнадцать минут, когда телефон предупредил ее о том, что теперь она в друзьях у Кэтрин Белл. Их дружба стала официальной.

Грейс провела указательным пальцем по экрану снизу вверх и вытащила список друзей Кэтрин. Он был коротким. Даже слишком коротким для женщины ее возраста. Но на самом верху значилось имя Элис Бакстер…

Грейс отложила телефон. Ну вот. Проверила. Теперь ей стало намного лучше. Ее совесть чиста. Грейс открыла вордовский документ, ввела дату в верхней части экрана и принялась печатать.

Арди поклялась сегодня сосредоточиться на работе. Этим утром, когда она вышла из дома, тот выглядел так, будто через него пронесся торнадо. Майкл ночевал у отца, поэтому она не могла даже мысленно сослаться на него, как на некую отговорку. Прошел дождь, и остатки картонного городка на заднем дворе совершенно размякли, превратившись в бесформенное месиво. В субботу Арди так гордилась собой…

И вот теперь все закончилось. Тони уехал и забрал с собой Майкла, чтобы «дать ей время прийти в себя». И не осталось никого, с кем можно было подвести какие-то итоги, побеседовать о том, как прошла вечеринка, обсудить, что интересного сделал Майкл, посмеяться над снимками, на которых он запихивает в рот шоколадный «тортовый пирог», – как он называл его, когда был еще совсем маленьким. В субботу ночью Арди улеглась на свой огромный матрас («Продай эту кровать», – советовали подруги после развода, но у нее так и не дошли руки). Она даже не переоделась. А теперь наступил тоскливый понедельник, и снова пора на работу.

Нужно было просмотреть сводки из налогового управления. Потом как-то растолковать, чтобы всем было понятно. Отсортировать вопросы, которые предстояло решить. Расставить приоритеты. Арди нравилось продуктивно загружать свой мозг…

Небо за окном заволокло унылыми серыми облаками, по стеклу растекались капли дождя. Когда дул ветер, стук дождя походил на мелкую дробь. В дождливую погоду энергетика в офисе менялась; сегодня она была сдержанной. Спокойной. Этажи здания тихонько вздрагивали с каждым раскатом грома.

В одиннадцать часов зазвенел телефон, и Арди взяла трубку.

– Адриана Вальдес. Слушаю вас.

– Мисс Вальдес, – послышался дружелюбный голос на другом конце линии. – Вас беспокоит Тоня Лафлин из Независимого школьного округа Хайленд-Парк. Я по поводу официального интервью с вашей клиенткой, Эбигейл Гловер, и недавней жалобы, которую вы подали. – Фантастика! Как раз то, о чем Арди старалась сегодня вообще не думать. Как нельзя вовремя! Она расслабилась и, удерживая трубку, согнула руку в локте. – Видите ли, школьные правила требуют, чтобы мы устроили формальный опрос всех сторон, участвующих в разбирательстве о предполагаемом нарушении дисциплины. Как семейный адвокат вы, конечно, имеете право присутствовать. Когда вам удобнее с нами встретиться? Могли бы вы предложить несколько вариантов, которые не мешали бы вашему рабочему графику?

В воздухе повисло ожидание. Арди протянула руку к блокноту. Перевернула страницу. Свое негодование она подчеркнула нервным постукиванием ручки о стол.

– Спасибо, Тоня. Я поговорю с матерью Эбигейл и позже свяжусь с вами, чтобы назначить время встречи. Можете передать мне свои контакты?

Тоня мгновенно их сообщила и поблагодарила ее. Поставив трубку в гнездо на базе, Арди вырвала листок из блокнота и сложила вдвое.

За выходные Слоун бомбардировала телефон Арди разными текстами и голосовыми сообщениями, которые Арди старательно игнорировала, при этом не удивляясь, – ведь именно этого она и ждала от Слоун. Вместе с Дереком они слишком уж торопят ее поскорее забыть об отношениях, которые сами, по-видимому, продолжают поддерживать с ее бывшим мужем. Сейчас нетерпение Слоун, желание поцеловаться и обо всем забыть вызывало еще большее раздражение. Слоун хотела поговорить об этом. Но что Арди ей ответит? «Ты задеваешь мое самолюбие…» Глупо. Они ведь не в детском саду. Тони – взрослый мужик, Дерек и Слоун тоже оба взрослые. Они могут общаться с кем угодно…

Какой же бред! Слоун вообще не должна общаться с Тони; она должна понять, что так нельзя…

Ну, может, уже поняла…

– Вот. Кажется, тебе, – сказала Арди, когда зашла в кабинет к Слоун и вручила ей листок бумаги, на котором аккуратно записала все детали недавнего звонка. – По поводу Эбигейл. И, между прочим, я не твой секретарь. И не твой адвокат.

Кроме проблем с Тони, Слоун, по-видимому, заодно решила, что может составить юридический меморандум… От имени Арди!

Получилось не очень красиво.

И не принесло никакой пользы.

И не относилось к делу.

Ей даже не предоставили возможность проверить документ. А она не могла поступать безответственно. Слоун знала об этом.

Та, встав, осторожно взяла из ее рук листок.

– О господи, Арди! Прости, тебе не нужно было…

– Впрочем, ты мой босс. – Арди не хотелось произносить это слишком громко. Черт побери. Не хотелось выглядеть злой и мелочной. Вот почему она никогда не говорила Тони никаких гадостей. И ни на что не жаловалась. Наоборот, чем лучше у нее дела, тем хуже он будет себя чувствовать. – Ты прекрасно знаешь, что я люблю Эбигейл, – добавила она, прижав подушечки больших пальцев друг к другу. Это, по крайней мере, было правдой.

Она готова помогать Эбигейл. Арди понятия не имела, как Слоун с Дереком воспитали такого красивого и немного странного ребенка. Эбигейл была ей очень дорога. Арди, как и Слоун, готова была расплющить в лепешку любого мальчишку – или девчонку, – которые посмеют ее обидеть…

– Арди, прости, – проговорила Слоун, облокотившись на стол; в своей новой шелковой блузке, усыпанной геометрическими узорами – наверняка дизайнерской, – она выглядела просто великолепно. – Я помирилась с врагом, – мрачно добавила она.

– Я никогда не говорила, что он мне враг. Просто ты мне врала.

Слоун подняла вверх палец.

– Ну, не совсем, – попыталась она оправдаться. Арди тут же взметнула брови вверх. – Впрочем… Ты права. Я была не до конца честна с тобой. Все время пыталась выкроить время, чтобы поговорить, но…

– Но так и не поговорила, – закончила за нее Арди.

– Не получилось, – Слоун кивнула. – Но заметь: я девять месяцев не мыла свою машину.

Она была хорошим переговорщиком. Всегда. Умела затронуть нужные струны, и в итоге многие с ней соглашались. Грейс однажды спросила у Арди, не беспокоит ли ее тот факт, что Слоун забралась по карьерной лестнице выше ее. На что Арди лишь отмахнулась. «Ни капельки», – ответила она тогда. Положение Слоун обязывало ее нормально общаться с людьми, в то время как Арди всеми силами стремилась избежать какого-либо общения. Она не раз спрашивала себя, правильно ли поступает, всё ли с ней в порядке. Может, у нее расстройство личности, аномалия характера? Что-то более конкретное, чем «прирожденный интроверт». Ну а чтобы это выяснить, она должна была на самом деле с кем-то поговорить. С врачом, которого раньше не знала… Изливать душу незнакомому человеку? Нет, об этом не могло быть и речи!

Слоун прижала руки к столу, будто собираясь изложить свою позицию.

– Тут все дело в Брейли…

– Нет, она здесь ни при чем, – равнодушно проговорила Арди.

Слоун скривила губы.

– Ты права, дело не в ней. Ну, то есть не в традиционном смысле. Но все же…

Все же что? Арди хотела знать. Это был типичный для Слоун способ закончить мысль. Для раздраженной Слоун. Не потому ли, что ей хотелось продолжить знакомство с Брейли, но пришлось бы прекратить его из-за Арди? Или, может быть, Слоун думала, что Арди ведет себя неблагоразумно, но, тем не менее, она готова уважать чувства подруги? Или потому, что, хотя муж Арди и оставил ее ради той женщины, Арди все еще любит его?

Все еще любит…

Вчера вечером она набрала номер Тони. Легла в постель, прижав телефон к своему уху, и слушала, как он повторяет: «Алло? Алло?» Слушала, затаив дыхание. Потом повесила трубку и позвонила еще раз, после чего заснула, а голос бывшего мужа так и звучал в ее ушах…

– Ладно, все нормально, – сказала Арди и вздохнула.

– Что уж тут нормального…

Ну, хорошо, ненормально, но Арди не видела ни малейшего смысла в дальнейшем обсуждении. У нее был выбор: либо как-то пережить ситуацию, либо жить с ней, и чисто логически она, естественно, склонялась к первому варианту. Тогда у них со Слоун будет все хорошо. В конечном счете. И в основном. Хотя она помнила, что иногда думала то же самое и про свои отношения с Тони…

Слоун вздохнула.

– Разве ты не совершала чего-нибудь, о чем потом жалела?

«Совершала», – тут же мелькнуло в голове у Арди. А может, и нет… Хотя, да – однажды такое случилось.

Но в любом случае она не собиралась рассказывать об этом Слоун…

На обратном пути в свой кабинет Арди увидела через стекло Кэтрин, которая работала, склонившись над клавиатурой. Она уже готова была пройти мимо, но в последнюю секунду задержалась, вдруг вспомнив о чем-то. Дверь в кабинет была приоткрыта, она постучала, и Кэтрин, подняв голову, приветливо улыбнулась. В ее очках, о существовании которых Арди не догадывалась, мелькнули разноцветные таблицы с монитора.

– Кэтрин. – Она пыталась выглядеть равнодушной. Хотя едва ли это ей удалось. И едва ли это можно было назвать ее сильной стороной. – Я просто подумала…

Арди засунула руки в широкие карманы брюк. Черт! Что она наговорила Кэтрин в субботу? Грейс как раз ушла сцеживать свое молоко, а она – о боже, она сейчас так зла на Слоун… Огорошена новостями о Брейли и этим меморандумом, составленным от ее имени… Сейчас она просто не в себе.

Арди немного замешкалась.

– Не возражаешь, если я попрошу, чтобы то, что мы обсуждали с тобой после вечеринки на день рождения Майкла – ну, ты понимаешь, про Слоун, – ты никому больше не рассказывала? – Улыбка с лица Кэтрин исчезла. – Просто… я тогда, видимо, наговорила лишнего.

Она флиртует! Пытается проложить путь по служебной лестнице через постель. Какая-то знакомая в колледже, знавшая ее по учебе в юридической школе, заявила, что она якобы и раньше занималась такими вещами. Какими именно? И что она опять такого натворила?

Она вляпалась по уши. На нее охотились. Она была ягненком в логове льва. Она была роковой женщиной…

Любовные аферы – штука распространенная. Здесь не нужно быть слишком строгими моралистами. Мы все были такими наивными… Вообще, многие отношения зарождаются именно на работе. Разве у нас не могут быть друзья противоположного пола? Она была талантлива. А если таланта не хватало, то умела щедро восполнить эту нехватку. Она была шлюхой. Она была врединой. Нам она нравилась. Нравилась в профессиональном плане. Ну, вряд ли мы стали бы ее подругами. Она была одной из нас…

На фоне всего этого мы слышали, что живущий в стеклянном доме не должен швырять камни в других. Не следует осуждать других тому, у кого у самого рыльце в пуху, не так ли? Но никто ничего не говорил нам о том, как вести себя у стендов и витрин стеклянных конференц-залов и зданий, составленных из тысяч бездушных, но очень зорких стеклянных глаз. В зажатых между кончиками пальцев увесистых смартфонах… Видеть и быть видимым. Такова была природа и нашего конкретного стеклянного дома. Мы так привыкли к своим прозрачным клеткам, что с сомнением относились ко всему, что происходило вне рамок нашего периферического видения. Возможно, любопытство являлось лишь биологической адаптацией. Своего рода выживанием самого информированного из нас…

Кто мы такие, чтобы кого-то судить и оценивать? Или, скорее, кто мы такие, чтобы не судить?

Слоун хмуро покосилась на свое отражение в тусклых дверях лифта, пока направлялась на тренировку с Оксаной, ее персональным тренером. Она не раз хотела отменить занятие. Но Оксана не согласилась бы; к тому же Слоун надеялась, что тренировка все-таки ей поможет. Она чувствовала себя просто ужасно. Главным образом, из-за стычки с Арди, но дело было не только в этом.

Кабина лифта остановилась. Стальные двери распахнулись, и внутрь вошла Крисси Лэднер, старший бухгалтер «Трувив». В руках у нее была фирменная бутылочка с водой. Они добродушно приветствовали друг друга, и Крисси нажала на кнопку своего этажа.

– Как дела у нашей славной бухгалтерии?

Крисси, женщина маленького роста, но наделенная большой наглостью, пожала плечами.

– Все по-прежнему, – ответила она. – А у юристов?

Слоун переступила с ноги на ногу.

– Тоже.

И это была правда. Только в самом худшем смысле.

Крисси фыркнула.

– Уж не знаю, как вы работаете на того парня, – сказала она, поглядывая на сменяющие друг друга цифры на счетчике этажей.

– На кого? – машинально спросила Слоун, уже зная ответ. «Как вы работаете на того парня?» Прозвучало скорее как обвинение, чем сочувствие…

– На Эймса. Мы все подумали об этом, когда ты собралась внести его в тот список.

Уголки губ Слоун опустились.

– Кто сказал, что я собиралась это делать?

Крисси подняла свою бутылку вверх, словно соглашаясь. Она никогда не болтала, и Слоун нравилось пересекаться с ней на корпоративных мероприятиях. Если б они работали в одном отделе, то наверняка стали бы хорошими подругами.

– Как бы то ни было, скоро мы все, наверное, будем на него работать. – Она открутила крышку на бутылке.

– Ты веришь в это?

Крисси вскинула подведенные карандашом брови и сделала глоток.

– Хотелось бы не верить. Но разве ты не слышала? Сегодня утром проходило заседание правления. По-видимому, с Эймсом всё в порядке.

Крисси вышла на следующем этаже, оставив Слоун переваривать услышанные новости.

Реальность заключалась в том, что Слоун, привыкшая балансировать на самом краю хаоса, внезапно почувствовала, что начинает выходить из себя и терять самообладание. Она, конечно, чувствовала, что гайки уже и так закручены, но верила, что у нее хватит сил держать себя в руках и что в случае крайней необходимости ей удастся все наладить. Новость из уст Крисси не должна была застать ее врасплох. Но она все-таки оказалась неподготовленной…

Ей казалось, что она впервые видит перед собой шаткую конструкцию, на которой строилась вся ее жизнь. Слоун чувствовала, что все это – ее жизнь – может рухнуть. Арди, Эбигейл, совет по школьному образованию, Эймс, ее работа, остаток на кредитной карте, список текущих дел. И даже Кэтрин. Кэтрин, которая заявила Слоун что-то такое… что-то очень дискомфортное: «Я хочу быть похожей на тебя».

Стоит только надавить – и всё…

На восьмом этаже она приложила брелок к пульту на стеклянной двери, и та открылась. Оксана уже ожидала за столом регистрации, и вид у нее был не слишком довольный. Слоун совсем забыла, что опоздала.

– Если это как-то поможет, – принялась сбивчиво объяснять она, завязывая волосы в «конский хвост», – то я съела лишь один батончик «Ларабар». – На самом деле она съела два, один – на завтрак и один – во время ланча, и хотя это была вполне себе здоровая пища, для полноценной поддержки человеческого организма ее было мало…

Раньше Оксана была бойцом ММА. Это когда мускулистые тетки дерутся в клетке, пытаясь сломать друг другу руки и носы, и катаются по полу, безжалостно пиная друг друга по ребрам.

– Двадцать отжиманий. – Она указала на пол перед собой. Слоун еще не сходила в раздевалку, и на ней до сих пор был надет сшитый на заказ костюм и туфли от «Дольче Габбана». Она стояла в нерешительности некоторое время, пока Оксана не щелкнула пальцами. Тогда покорно сбросила с плеча сумку и опустилась на колени. А потом, приняв упор лежа, принялась пыхтеть и отжиматься. Как будто была непослушной курсанткой в военном училище, а не платила Оксане непомерную сумму за сами занятия и еще штрафы за опоздания…

На счет «семнадцать» Оксана поставила ей ногу на спину, заметно утяжелив упражнение. Слоун с огорчением поняла, что сильно вспотела.

– Двадцать, – почти выдохнула она.

Наконец ей было разрешено сходить в раздевалку и переодеться в надлежащий тренировочный костюм. Но на это Оксана выделила всего две минуты…

Слоун нравились люди, которые серьезно относятся к своей работе. Например, ее маникюрша, утверждавшая, что является визуальным художником. Ради таких занятий Слоун была готова полностью потакать прихотям Оксаны.

Когда она возвратилась из раздевалки, Оксана сообщила ей, что сегодняшнее занятие будет посвящено ногам. Слоун знала, что ее ждет. Двойные выпады с приседаниями, а затем приседания с отягощениями. Со штангой или гантелями. К концу первого цикла упражнений молочная кислота струилась в мышцах бедер, словно змеиный яд…

– После всех усилий и тяжестей я просто понять не могу, почему мои ноги не похожи на ноги Кэрри Андервуд, – задыхаясь, проговорила она.

Оксана надула пузырь из жевательной резинки, который громко лопнул, и усмехнулась.

– Что такое? – Слоун выглядела обиженной. – Ты хочешь сказать, что ноги Кэрри Андервуд болят сильнее моих? Я страдаю, Оксана. Не стоит так легко воспринимать истинные страдания.

– Думаешь, ты – первый клиент, который попытается отвлечь меня болтовней от работы? Чтобы я меньше тебя нагружала?

– Нет, конечно, нет. Я просто думаю, что вкладываюсь по полной.

А ведь правда! Слоун действительно использовала собственную болтливость в качестве своеобразного щита против садомазохизма Оксаны. Вот, наверное, почему личному тренеру она говорила больше, чем когда-либо – своему терапевту. К тому же у терапевта Слоун была всего один раз, да и то пять лет назад. Она предположила, что тренеры в чем-то похожи на парикмахеров, с которыми можно болтать о чем угодно. Но в данный момент Слоун хотела как следует отвлечься. Она все еще думала о Крисси. И об Эймсе.

– Приседания сумо. Начинай! – Оксана установила таймер на своих часах. Слоун никогда не знала, сколько времени отводится под то или иное упражнение, и порой это ее бесило.

– Но я действительно хотела кое-что у тебя спросить…

Оксана сделала глубокий раздраженный вдох.

– Ну, хорошо. Тогда выполняй приседания и говори.

Слоун расставила ноги и попыталась блокировать боль, которую испытала, когда приняла одну из поз балерины. Оксана взглянула на часы.

– Хорошо. – Слоун нахмурилась. – Так вот, мой вопрос. – Она понизила голос, вспомнив про потных рабочих, которые тянут кабель, зарабатывая себе верную грыжу. – К тебе подкатывал кто-нибудь из мужиков?

Оксана фыркнула.

Приседая, Слоун уперла руки в талию. У нее побаливал бок, и она знала, что наверняка обнаружит там синяк.

– Как мне понимать твое фырканье – как «да» или «нет»?

– Сама-то как думаешь?

– Думаю, что да.

Оксана пощадила ее и разрешила прервать приседания. Но после тут же заставила выполнять выпады с ходьбой. И шла рядом, нога в ногу.

– Есть относительно безвредные типы, – начала она. – Которые подходят и начинают что-нибудь советовать, в то время как я делаю какое-нибудь упражнение. Как будто меня волнует мнение парня, который разок зашел ко мне в клуб. – Слоун одобрительно прохрипела в ответ. – Но попадаются и другие. – Оксана покосилась на Слоун. – Им говоришь «нет», а они воспринимают это как возможность для дальнейшего «напора». С такими нужно соблюдать осторожность, быть начеку. Доказано. И даже не спрашивай меня про прямые сообщения в «Инстаграме».

– Грязь, пошлятина? – спросила Слоун, чувствуя, что ноги уже дрожат от усталости.

– Грязнее, чем туалетные кабинки в Коачелле.

– Ну, ладно, – Слоун кивнула. – Ты просто пропускаешь все это мимо ушей?

Оксана засмеялась.

– Нет. Местные тренеры-женщины придумали здесь свою систему. Во-первых, на стойку регистрации мы нанимаем женщин. Это имеет ключевое значение. – Слоун поглядела на молодую рыжеволосую женщину у стойки. – Если клиент начинает нам досаждать, – продолжала Оксана, – мы просим, чтобы администратор выделила его имя желтым цветом в компьютерном файле. Если указанный клиент запрашивает вечернюю или утреннюю тренировку, администратор отвечает, что тренеры-женщины заняты или у них выходной. Если проблемный клиент совсем выходит из-под контроля, мы кодируем его красным цветом, и тогда для него все тренеры-женщины становятся недоступными. Либо заняты, либо их смена закончилась, либо еще что-нибудь.

– Что ж, дельно придумано!

– А что, тебе кто-то досаждает?

– Ну, не больше, чем ваша первая категория… Можно отметить желтым цветом. – Слоун надеялась, что так и есть. Даже верила. И попыталась отодвинуть на задний план разговор с Эймсом, во время которого она якобы согласилась проигнорировать то, что происходило или не происходило с Кэтрин. И то, что определенно произошло за несколько лет до ее появления. Но это было похоже на корзину с бельем для стирки: сколько ни пихай одежду вниз, в конечном итоге она все равно оказывается наверху. Слоун лучше себя чувствовала, когда не вспоминала такие примеры…

Большой кабинет. Большой оклад. Новые корпоративные льготы…

Она пыталась взглянуть на все глазами Арди. Доллары и центы. Или фраза звучала иначе: «Доллары и здравый смысл»? Слоун не знала. Просто подумала, что это могло бы иметь значение…

– Тогда вот как. Руки на плечи! Переднюю ногу немного отведи назад. А потом – резко вверх. И стремись поднять как можно выше.

Оксана продемонстрировала в воздухе: колено должно вонзиться надоевшему мужику прямо в промежность.

– Я все же поищу что-нибудь менее жесткое. Но все равно – спасибо!

И Слоун действительно была ей очень благодарна.

Приняв душ и вновь облачившись в свой офисный наряд, Слоун вернулась на работу. Телефоны просто разрывались. Пыхтели принтеры. Секретарши кропотливо стучали по клавишам. Все шло своим чередом. За исключением лишь одного: Эймс Гарретт готовился стать генеральным директором компании…

Вещь, которую мы бы четко сформулировали – слишком поздно, как оказалось, – заключалась в следующем: когда горит дом, никто не шепчет: «Пожар!» Никто не сидит спокойно за своим столом, старательно заканчивая работу и проверяя, нет ли в текстах опечаток, в то время как над головой уже клубится дым. Никто не кричит: «На помощь!» тихо, едва слышно, чтобы не потревожить соседей.

Тогда почему мы поступали совсем по-другому?

Тсс, не говорите никому, кроме… Пожалуйста, храните это в тайне, но… Мы не сказали никому, кроме… Это останется между нами, но…

Возможно, люди, которые ближе всего к нам, смогут спастись – и те, кто находится ближе к ним, – и так далее. Но шепотом можно предупредить лишь тех, кто ближе всех к тебе. Такова и цель шепота – чтобы не все услышали.

Постойте, но ведь здание в огне…

Розалита так и не поняла, почему ее сын слышал лишь одним ухом. Она часто задумывалась об этом, таская пылесос по ковролину с этажа на этаж и пытаясь вообразить, что творится в голове ее маленького мальчика. «Тихо и громко», – сказал он ей как-то раз.

Она не любила пылесосить в те дни, когда приходилось начинать работу на два часа раньше. Даже несмотря на то что выходила в третью смену. Зато оплата за такие дни была повыше.

Когда Розалита закончила пылесосить в лобби, часы на ее телефоне показывали 19:01. Она щелкнула выключателем, и рев пылесоса прекратился. Быстро намотав шнур на руку, вокруг большого пальца и локтя, Розалита с удовлетворением отметила, как напрягся бицепс. Не зря проходила видеокурс гимнастики на «Ютьюбе»…

Она покатила пылесос к следующему выходу, потом воткнула вилку в розетку. Кристал сегодня на работе так и не появилась. Это встревожило Розалиту – и прежде всего потому, что за подмену напарницы ей не заплатят. Может, кто-то и стал бы волноваться о Кристал, молодой девушке, которая вот-вот станет мамой, и потом вкалывать за двоих, но она намеренно стремилась этого не делать. Она была матерью мальчика, а не девочки…

Коридоры в основном опустели, секретарши и курьеры уже разъехались. Работая, Розалита напевала песню – не потому, что чувствовала себя счастливой, а наоборот: потому ей было скучно и она была расстроена. Другая на ее месте была бы благодарна за такую работу. Но Розалита не знала, как можно быть благодарной за дело, которое требовало отключать мозг на восемь-десять часов и, по сути, превращало тебя в машину. Даже не машину, а хуже, примитивнее. Поскольку все, что нужно было сделать, – это толкать пылесос взад-вперед, взад-вперед. И так на каждом этаже и в каждом кабинете…

Из полусонного состояния ее вывел голос мужчины, говорившего по телефону.

Когда Розалита услышала его приближение – грохот распахнутых дверей, стук и шарканье обуви о ковровое покрытие, – у нее тут же возникло желание наклониться и сделать вид, что она возится со шнуром питания. Или все-таки ничего не делать? В итоге получилось ни то ни се…

Она замерла на месте. Говор, немного выдающий жителя Западного Техаса, то затихал, то становился громче – в зависимости от темпа разговора, – и неумолимо приближался к ней…

Эймс Гарретт. Его имя и фамилию Розалита выучила не сразу.

Он оторвал телефон от уха, и его пальцы тут же забарабанили по экрану. На фоне темных волос четко выделялась белая полоска. На шее были видны небольшие порезы от бритвы.

Люди, работающие на верхних этажах, перемещались со скоростью, прямо пропорциональной тому, насколько важными шишками они себя считали. Когда шел Эймс, то на столах администраторов шелестела бумага…

Розалита надеялась, что он пройдет мимо и не обратит на нее внимания. Но Эймс вдруг поднял голову, машинально глядя вперед – видимо, чтобы случайно не столкнуться с тем, кто может оказаться на пути. Она отступила назад и прижалась к стене. Стена была шероховатой и прохладной. Казалось, будто сзади к ладоням Розалиты прижались чьи-то холодные шершавые пальцы…

Эймс остановился прямо перед ней.

– О, гм, – буркнул он. Дважды. Это напомнило ей о большом пальце, раскручивавшем колесико на зажигалке. – Рад, что перехватил вас здесь. Вы не могли бы освободить мою мусорную корзину? – И махнул рукой, показывая, чтобы она следовала за ним. – Там остатки ланча. В общем… я уже скоро буду и сам пахнуть корейским барбекю.

«Вы не могли бы…»

По сути, просто формальность. Она создавала иллюзию выбора и благопристойности. Розалита удивилась, когда Эймс заговорил с ней в тот день в кабинете у Арди. Или это была всего лишь разминка для того, что должно произойти сегодня?

Не сказав ни слова, она последовала за ним и направилась прямо к углу за столом, где стояла мусорная корзина. Напрягла уши, ожидая услышать щелчок закрывающейся двери.

Но Эймс прошел в кабинет, не потрудившись ее закрыть. Он взял банку колы с подстаканника на столе и открыл ее. Сделав глоток, слегка откинул голову назад, смакуя вкус. Явно пребывал в хорошем настроении.

– А сколько времени вы уже здесь убираетесь? – спросил он, как будто они были старыми друзьями, которые встретились после длительной разлуки.

Розалита выпрямилась с полной корзиной в руках. Она мало разбиралась в корейской пище, но запах действительно был сильный.

– Девять лет, плюс-минус. – Ей всегда нравилась эта фраза, как и большинство идиом, которые она выучила. «Разберись, что почем. Прежде чем узнаешь. Отведи душу».

Углы его губ изогнулись вниз. Судя по всему, фраза его впечатлила. Он поднялся, сделав еще один глоток колы.

– Возможно, вы уже слышали, что меня выдвинули на должность генерального директора компании…

Розалита постаралась сделать так, чтобы на ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Здесь толстые стены, – сказала она. Но сама не расслышала того, что только что произнесла. Насколько ей было известно, работа мужчин и женщин, занимавших все эти этажи, состояла в том, чтобы набирать какую-то ерунду на клавиатуре, орать по громкой связи и перекладывать бумаги с места на место. Для Розалиты этот мир представлял не что иное, как черную дыру.

– Десмонд стал для нас потерей, чего уж там. – Эймс засунул руку в карман. – Очень грустно. Мы через многое прошли вместе. – Он посмотрел на Розалиту, которая сразу поняла, что эта встреча все-таки не случайна. Был задуман какой-то сценарий, но какой, оставалось лишь гадать. – Надеюсь, с персоналом клининга у нас не будет никаких проблем?

Розалита перехватила контейнер с мусором другой рукой.

– С нами – вряд ли. Все проблемы, как правило, идут откуда-то повыше, – проговорила она, довольная тем, как ровно звучит ее голос.

Розалита понимала, что на этом разговор должен быть завершен и она получит передышку. Он уже и так сказал то, что ему было нужно. Она – едва ли.

Розалита повернулась к его столу, где стояли рамочки с фотографиями двух маленьких детей.

– Ваши? – спросила она, взяв одну из фотографий. Один из мальчиков был больше похож на Эймса, хотя и без характерной белой полоски в волосах.

Из коридора донесся звук работающего принтера. Эймс опустил банку с колой.

– Да.

– И вы все еще женаты?

Его глаза сузились.

– Да. Женат.

Она кивнула. Они стояли друг напротив друга. Розалита и Эймс. На его руке были те же часы – серебристые с золотой застежкой – той самой.

Которая однажды оставила царапину на ее руке…

– Хорошо, – сказала Розалита. – Очень хорошо.

Арди привыкла считать, что это просто такой период в жизни. Желание уйти в себя, укрыться под собственной кожей, как рак-отшельник. Всегда так было. Еще в средней школе она, бывало, приходила в класс раньше всех и ждала у двери, пока учитель не пригласит войти. Когда начинали собираться одноклассники, делала вид, что читает книгу или, хуже того, принимала такой рассеянный вид, будто о чем-то фантазирует или мечтает. Лишь бы избежать разговора. Конечно, так Арди вела себя не все время, но соответствующее настроение возникало неожиданно, как кишечный вирус, и она была вынуждена с ним считаться. Поступив в колледж, обнаружила, что данное конкретное несчастье – не временное, что, должно быть, это какая-то болезнь, передавшаяся по наследству от отца. Что-то вроде полуистощения, только неизлечимое и без всякой надежды на заметное улучшение.

Таким образом, когда Арди зашла в пустой лифт и через несколько мгновений услышала шаги, а потом чья-то рука просунулась между дверей, внутри у нее вспыхнуло разочарование. Она пожалела, что давно не пользовалась кнопкой «Закрыть двери». А ведь в таких случаях эта кнопка давала, по сути, психологический комфорт…

Через вновь раскрывшиеся двери в лифт ввалился Эймс и тут же увидел ее. Обоюдное разочарование должно было стать единственной вещью, которая сейчас их объединяла. Полуоткрыв рот, он буркнул что-то вроде приветствия, затем почти неощутимо покачал головой, повернувшись к дверям. Арди мысленно представила себе один из полицейских приборов ультрафиолетового излучения, с помощью которых определяют пятна крови. Вот бы придумали штуковину, которая измеряла бы взаимное презрение. Она бы сейчас зашкалила…

Арди уставилась на затылок Эймса Гарретта. Сейчас он вынул руки из карманов. На мгновение его указательный палец навис над кнопкой экстренной остановки. Затем начал опускаться ниже, к другим кнопкам. Замер. Потом Эймс все-таки сунул правую руку в карман. Раздался вздох.

Раздражение накатывалось на него волнами. Вот он снова вынул руки из карманов. Наклонил голову, сжал левую кисть в кулак. Переступил с ноги на ногу. Он стоял в центре, так близко к дверям, что почти касался их носками туфель. Арди взглянула наверх. Камера!

Надо сказать, что сейчас Эймс лучше умел скрывать свою раздражительность. Еще до того как в «Трувив» пришли Грейс или Слоун, она видела собственными глазами, как он после неприятного звонка швырнул в стену степлер. А потом, чуть позже, слышала, как одна из молодых сотрудниц, захлебываясь от почтительного волнения, рассказывает об этом подруге. Эту вспышку ярости, как ни странно, превратили потом в историю о том, как серьезно Эймс относится к своей работе.

Но сейчас Арди явственно видела в нем былую агрессию, которая готова вскипеть и выплеснуться наружу. Лифт поехал вниз, и ни один из них не произнес ни слова. Потом Эймс надавил кнопку восьмого этажа и едва дождался, пока двери раскроются.

– Ты совсем спятила. Ты чокнутая. Знаешь об этом? – успел он произнести перед тем, как двери, вздрогнув, снова закрылись.

Пятнадцать минут спустя Арди зашла на кухонный блок с гироскопом, где обнаружила Кэтрин, рывшуюся в холодильнике. Испуганно оглянувшись, та отступила назад.

– Ой, прости. – Арди замедлила шаг. – Не хотела тебя напугать.

Кэтрин шумно выдохнула, прижав руку в груди.

– С тобой всё в порядке? – спросила Арди, покосившись на нее.

Кэтрин приложила одну из холодных банок к затылку, затем поочередно к каждой щеке. Выглядела она подавленной.

– Все хорошо, – ответила хриплым голосом. – Просто подумала, что это…

– Эймс.

Силы, сведшие вместе четырех женщин, готовых обсуждать человека, присутствие которого у каждой из них вызывало нечто вроде герпеса, который всегда раздражает и от которого нельзя полностью избавиться, – для Арди эти силы были за гранью понимания. Она лишь знала, что несколько коротких недель назад сидела примерно на том же месте и вещала про того же самого мужчину. И думала, что это, наверное, своего рода гравитация. Которая есть даже у черных дыр…

Слоун закрыла глаза, прижимая указательный палец к большому.

– Постой, постой, расскажи точно, что произошло, – сказала она.

«Дыши, – хотелось Арди посоветовать Кэтрин. – Не забывай о том, что нужно дышать».

Ей хотелось отыскать безопасное место, чтобы привести туда Кэтрин, и нужен был совет со стороны. Комната, куда Грейс ходила сцеживать молоко, вполне подходила для этой цели – и теперь стала для них наподобие противорадиационного укрытия на случай ядерной войны. Темное и сырое помещение, зато изолированное от любых бедствий, которые происходят во внешнем мире. Грейс со своей процедурой уже, слава богу, закончила и могла спокойно слушать. На время забыв о собственном задетом самолюбии, Арди пригласила Слоун, поскольку нужно было как-то успокоить Кэтрин. И заодно выслушать.

И вот четыре женщины собрались в укромном месте, чтобы обсудить, как же все-таки решить неразрешимую проблему.

– Я… расстроила его. – В словах Кэтрин сквозила горечь. Но это они уже слышали. – Думаю, что у нас создались разные представления о характере наших отношений и о том, куда все это движется.

Она говорила так, как будто уже много раз объяснила все это самой себе…

– Похоже, в ближайшее время здесь никто не пройдет тест Бехдель[13], – заметила Грейс, которая сняла туфли на шпильках и теперь с наслаждением разминала голые пальцы ног на плитке.

– Я только что столкнулась с ним в лифте, – призналась Арди. – Выходя, он заявил, что я, видите ли, чокнутая…

Передразнивая Эймса, она постаралась придать голосу характерный грубоватый оттенок.

Конечно, Арди должна была знать, что такой комментарий – своего рода превентивный удар. Искушение, поощряемое такими, как Эймс, рождало в голове образ скучающих домохозяек в деловых костюмах, которые вечно болтают по телефону. Мы порой слишком остро реагируем и даже доводим себя до истерики. Кстати, слово «истерика» произошло от латинского hystericus, означающего в переводе «из матки». Вообще, в наш обиход вошло немало таких понятий. Прилагательные «властный», «энергичный», «настойчивый» и «интенсивный» стали тонкими отговорками, предназначенными для того, чтобы оправдать выборочную потерю слуха.

Когда Арди обнаружила на кухне Кэтрин, то увидела перед собой то же самое выражение, как и на лице Слоун несколько лет назад. Что, черт возьми, мне теперь делать? Вот что на нем было написано. И теперь все начиналось снова. Как будто наступило внезапное осознание: вы думали, будто участвуете в массовом забеге, однако все это время находились на беговой дорожке…

– Но… разве ты не читала список? – отважилась спросить Слоун.

Они все цеплялись за «Список плохих парней», словно за спасательный плот, качающийся в волнах Интернета. Как будто это была какая-то важная оговорка на плакате у парка развлечений. «Войдите – но на ваш собственный страх и риск». Тот, кто сделал предупреждение, снял с себя всякую юридическую ответственность. Но только теперь они вдруг поняли, как были неправы…

– Я читала его, – проговорила Кэтрин, раздувая щеки и подобрав под себя ноги. – Сразу, как только ты разослала. Правда, я не знала, что с ним делать. Эймс ведь, по сути, принял меня на работу. Я же не идиотка. – Она огляделась вокруг, ожидая, видимо, что каждая из присутствующих выразит свое категорическое несогласие с такой позицией. – Вы не сообщили мне ничего такого, чего я уже не знала бы. В той или иной степени, конечно. Я знала, что и так уже хожу по лезвию бритвы. Да, да, я не дурочка. – Как будто то, что она училась в Гарварде и работала в юридическом журнале, было уже не так важно. – Но я пришла сюда без каких-либо рекомендаций. Хуже того, мой прежний работодатель люто ненавидел меня. Я познакомилась с Эймсом в одном баре в Бостоне. И сразу поняла, что он… ну, как бы неровно дышит ко мне. Но я упорно стремилась сюда попасть. Мне было нужно начать с нуля. И так, чтобы не возникло желание отступать. Звучит неважно, не так ли? – Она откинулась на спинку дивана. – Но какая женщина так не поступит? У тебя заканчивается бензин, ты сворачиваешь на обочину и вдруг… и вдруг понимаешь, что все не так уж плохо и можно немного поиграть… ну, вы же понимаете, чтобы получить хоть какую-то помощь, своего рода толчок. Не смотрите на меня так, – добавила она. – Мы все так делаем.

Слоун кивнула.

– Здесь зона свободных суждений, не переживай. Ты – одна из нас.

– Как бы то ни было… – Кэтрин вздохнула. – Я рассуждала так. Вот сделаю первый шаг, а потом постепенно создам некоторую дистанцию, пройдет время, и никто уже не станет на этом зацикливаться. Как будто так и надо. Эймс проявлял ко мне интерес, к тому, чем я занимаюсь. И, если честно, очень дружелюбно и ненавязчиво. Помогал мне и ничего не просил взамен. Все было под контролем.

Грейс усмехнулась и уставилась в пол.

– А отель «Прескотт»? – вдруг спросила она.

Кэтрин посмотрела на Грейс, которая сидела рядом с телевизором. На черном экране отражались Слоун и Кэтрин.

– Да. За него заплатил Эймс, – медленно ответила она. – И попросил меня никому не рассказывать. Уж прости. Он сказал, что обычно компания не покрывает расходы на переезды сотрудников. И что его помощь в этом вопросе нужно рассматривать как часть своего соцпакета. Он воспользовался корпоративной кредитной картой… ну и все такое прочее. Я рассказала ему, что столкнулась с тобой в холле, и тогда мне впервые показалось, что ему… неловко. – Кожа вокруг глаз Грейс натянулась. Она скрестила руки на груди. – Но я клянусь, что в «Прескотте» ничего такого не было.

– Ну, хорошо, хорошо. – Слоун взмахнула руками, жестом побуждая Кэтрин продолжать. – А что вообще произошло-то?

К горлу Кэтрин подкатил комок.

– Однажды он попросил, чтобы я задержалась на работе и помогла ему в… уже и не вспомню, в чем именно. Вот я и отправилась к нему в кабинет, мы начали говорить, и он потом… – Она наклонила голову набок, как будто оценивая себя со стороны. – …придвинулся поближе, как мне кажется, и… Вам это покажется странным, но в кабинете было темно, потому что, по словам Эймса, его глазам легче смотреть на монитор в темноте. И затем… Затем он поцеловал меня. – Кэтрин поморщилась. – Поначалу я была слегка удивлена. Ну, скорее мне стало неприятно. Пыталась отстраниться – ну, как-то так, помягче, чтобы попутно не нагрубить. Но он не унимался. И продолжал. Потом взял мою руку и приложил к… – Она закатила глаза, чтобы они все поняли. В рассказе Кэтрин недоставало многих слов, но Арди все отлично поняла. – И в этот момент в кабинет кто-то вошел. Уборщица, кажется…

– Розалита, что ли? – Арди заморгала от удивления.

– Не знаю, не уверена. Может быть. Не знаю. – Кэтрин нагнулась к коленям, разглаживая лоб. – Я ему сказала что-то вроде: «О, простите, я не хотела бы завязывать в офисе роман». Он швырнул ручку на пол и сказал, что я, наверное, издеваюсь над ним. Я ушла. Думала, позже мы с ним все уладим, когда он остынет и начнет рассуждать более здраво.

– Может, ты подавала ему какие-то знаки? Давала повод? Он ведь мог все неверно истолковать. – К чести Грейс, ее голос не звучал осуждающе. Хотя и особой поддержки в нем тоже не ощущалось. – Ведь в офисах такое не редкость, не так ли?

Она вовсе не обращалась к Слоун, хотя вполне могла бы.

– Грейс. – Слоун резко повернулась к ней. – Она ведь… Тебе сколько лет, Кэтрин? Впрочем, неважно. Разве она знает?

Грейс никак не отреагировала.

Поскольку Слоун озвучила то, во что мы все верили, в этом и заключалась вся разница. Откуда нам было знать, что кто-то неправильно себя ведет? Мы просто знали, и всё. Это понимает любая женщина старше четырнадцати лет. Хотите верьте, хотите нет, но нам не хотелось, чтобы нас обижали. Мы не сидели сложа руки в ожидании, что кто-то появится и оскорбит нас, чтобы день не прошел даром. На самом деле у нас были десятки оправданий. Мы были готовы верить на слово. Комментарии мужчин о том, как на наши ноги влияют высокие каблуки, мы воспринимали как вполне благопристойные. В душе у нас возникало вполне понятное желание начертить на песке линию: вот это хорошо, а это – нет. Такой линии, конечно, не существовало, или, по крайней мере, нарисовать ее мы не могли. В своей области мы были экспертами.

– Вот я об этом и подумала.

– Мне очень жаль, Кэтрин, – мягко проговорила Грейс. – Я пытаюсь понять толком. Просто… я не знаю Эймса с этой стороны, вот и всё.

– Ну, и?.. – спросила Арди.

– Значит, Эймс плохо реагирует на отказ, – вмешалась Слоун.

– Сначала я так и думала. Это казалось… ну, в общем, случилось и случилось. Вышло, конечно, неудачно, но, знаешь, может, я и в самом деле дала какой-то повод. – Кэтрин бросила взгляд на Грейс. – Ну, или что-нибудь в таком духе. А потом он еще и узнал о том списке…

– Погоди! Что?! – Слоун выпучила глаза.

«Ну, вот, приехали, – подумала Арди. – Рада, что ты наконец докопалась».

– Причем сегодня. И теперь думает, что это я его туда добавила, – Кэтрин покачала головой.

Слоун ущипнула себя за складку на животе и, вскочив, нервно заходила по комнате. Крошечными кругами.

– Вот дьявол! – бормотала она. – Ну как же это?..

Арди раздумывала над тем, какую долю вины в том, что произошло с Кэтрин, можно повесить на нее.

– Ты же не вносила его туда, – наконец сказала Слоун. – Ты сказала ему? Объяснила, что ничего такого не делала?

– Конечно, я сказала.

– Ну а он что? – спросила Арди ровным голосом. Сейчас они просто собирали факты. Вот и всё. Их задача заключалась в том, чтобы собрать их побольше. Расследование. В комнате собрались одни юристы. За их плечами было в сумме тридцать два года учебы в лучших вузах. Цель: разобраться, что к чему, и помочь коллеге выкрутиться из щекотливой ситуации.書

Возможно, «щекотливая» – не самое удачное слово…

Кэтрин ссутулилась, сложила на груди руки и положила ногу на ногу. Такая поза явно ее не украсила. Арди привыкла видеть Кэтрин всегда в отличной форме – стройной, подтянутой и уверенной в себе.

– Он не поверил мне, – проговорила она, уставившись на собственные колени. – Сказал, что я не умею себя вести. Что много лет проработал в этом офисе, знает очень многих. Что я здесь без году неделя и уже дала кучу всяких поводов для намеков. – Она вздохнула. – А потом вдруг оказывается, что во всем виноват он, что теперь повсюду циркулирует чертов список, в котором фигурирует его имя. И что это явно не совпадение. Так и сказал. Это его слова, не мои…

Слоун и Арди переглянулись. Даже впились друг в друга взглядами. Вчера Слоун явилась в офис, заявив, что оливковой ветви как символа примирения у нее не оказалось, и поэтому она принесла «Оливковый сад». И хотя это, так или иначе, произошло бы, хлебные палочки, конечно же, ускорили процесс выздоровления. Они снова стали союзниками. И, кроме того, они ведь уже не молоды. Они опытные. Лучше и не бывает. И, кроме того, Слоун – ее лучшая подруга. В душе она пыталась разобраться, верно ли это, и искренне надеялась, что так и есть…

Рассуждения Эймса звучали вполне логично. Слоун и Арди работали с ним в компании больше десяти лет. С чего бы это они вдруг решили подставить его – особенно сейчас, когда на кону собственное продвижение Слоун в компании?

Он явно недооценил их.

– Что ж, – сказала Грейс. – Ситуация определенно неприятная.

– Боже… Мне следовало как-то предупредить тебя, Кэтрин, – проговорила Слоун. – Прости. Я вдруг подумала… – Она покачала головой. – Не знаю, что такое на меня нашло. Я должна была сама рассказать тебе об Эймсе.

Кэтрин вскинула подбородок.

– Так это ты внесла его имя в список?

В комнате повисла напряженная тишина. На лице Кэтрин мелькнуло раздражение.

– Да, – ответила Слоун. Она не впутывала в это дело Арди. Та сама виновата – не помешала Слоун добавить в список имя Эймса. Более того, она согласилась.

– Я… была в твоей шкуре, – сказала Слоун. Кэтрин смерила ее взглядом – ну, или, по крайней мере, так показалось Арди. Учитывая разницу в возрасте и в восприятии. Все люди разные, никто ни на кого не похож. Но разве такие вещи как-то связаны с тем, кто как выглядит? – О боже, много лет назад… Целая эпоха. – Слоун махнула рукой. – Вообще-то, мы с ним были… в отношениях. – Как правило, наименее сокровенные тайны Слоун Гловер придумывала сама. – Но у нас до сих пор существуют… недоразумения.

– Это было не совсем одно и то же, – заметила Грейс, но остальные три женщины проигнорировали ее.

Кэтрин откинула голову и уставилась в потолок.

– Ну и что теперь? – спросила она. – Уверена, что у моей карьеры не девять жизней. Даже не две…

Каково это – проделать путь от Южного Бостона до Гарварда и затем вдруг осознать, что не это было самым трудным?

– Хочешь подать на него жалобу? – спросила Слоун. – Если что, мы тебя поддержим. Без вопросов.

Пораженная Кэтрин выпрямилась.

– Что? Нет. Нет! Не нужно никому говорить. Вы должны мне поклясться. Я и так уже потеряла одну работу.

Арди почувствовала тяжесть в животе.

– Все было по-другому, – произнесла Слоун таким тоном, как будто беседовала с Эбигейл.

Грейс вскинула голову.

– Жалоба – неплохой выбор. Думаю, там даже есть горячая линия.

– Выступить против него… Не думаю, что мы в равных весовых категориях.

– О’кей… – Арди посмотрела на Слоун, скользнув взглядом по аккуратной кромке светлых волос.

Слоун повернулась к ней.

– Не знаю, что теперь. А что? – Она развела руками. – Помнишь, у нас работала Дебра? Вас, наверное, еще здесь не было. Хотя, возможно, ты уже работала, Слоун. На другом этаже. Так вот она подала жалобу на одного из ее начальников. И направила в отдел кадров. Потом в компании устроили небольшое сокращение штатов. Совсем маленькое. Несколько человек всего. И что ты думаешь? Ее взяли и уволили! Турнули на улицу, и всё.

Были и другие примеры, о которых она не стала рассказывать.

– Может, просто совпадение, – сказала Грейс. – Не стоит делать скоропалитель…

– Но он же станет генеральным директором, – перебила ее Слоун. – Прошло заседание правления. Я слышала, что все уже решено. Как только об этом объявят официально, будет еще меньше шансов. Скорее всего, ни одного.

– Вы бы видели его лицо. – Кэтрин смахнула со лба волосы. – Я такая глупая! – Она перешла к собственной критике. Слоун двигалась по аналогичному пути. – Все ведь произошло не внезапно.

Никто не спросил, что это значит. Если кто-то и должен был поинтересоваться, так это Слоун, но она ничего не сказала. Сколько же информации им сейчас требовалось? Либо они поверили Кэтрин, либо нет. Нужно ли ей подробно, в мельчайших деталях воспроизвести каждый эпизод общения с Эймсом, чтобы они могли для себя решить, что здесь можно предпринять и насколько проблематичными станут дальнейшие шаги? Или даже: у кого именно сейчас проблемы?

Арди и Слоун посмотрели друг на друга. Чем больше все вокруг менялось, тем больше казалось прежним, незыблемым. Где она это слышала? В какой-то песне? Арди решила, что правильнее было бы так: чем больше вещей не менялось, тем более они оставались такими же, как всегда…

Слоун помассировала пальцами затылок.

– Хорошо. – Во время паузы Арди почувствовала, что через пару мгновений им придется уйти отсюда, чтобы повторно окунуться в мир, где все это происходит и имеет значение. Все осталось как есть, и Эймс тоже остался. Он существовал, но по ту сторону запертой двери. – Не стоит больше торчать здесь и молиться, чтобы его сбил автобус, – сказала она.

«Боже, – подумала Арди, – разве это не стало бы приятным совпадением?»

– Хочешь подать в суд на своего босса?.. – Дерек проигнорировал бокал с виски, который Слоун заботливо наполнила для него. Они сидели на краю своей огромной калифорнийской двуспальной кровати. Почему-то чуть ли не каждый важный разговор происходил именно на ней. В общем, кровать имела многоцелевое назначение. Как, собственно, и было заявлено в ее описании…

– И на «Трувив», – добавила Слоун. Она почти переступила грань между доступным объяснением – поскольку у Дерека не было юридического образования – и необходимостью сохранить некоторое, присущее опытным юристам, высокомерие.

Муж прилег и откинул голову на европодушку.

– О, ну так, конечно, намного лучше.

– Сарказм тебе не к лицу. – Слоун похлопала рукой по подушке. Поджала ноги и легла на бок. На Дереке были майка и боксеры. Час назад она попросила его о «семейном совещании», хотя Эбигейл к тому времени уже уснула. Просто Дереку нравился такой термин. Он услышал о нем в аудиокниге для родителей. Ей тоже не мешало бы послушать, чтобы стать хоть капельку похожей на заботливую мать. А ему – чтобы стать еще более заботливым отцом.

Дерек поднял голову. Для мужчины старше сорока у него были великолепные волосы. Она могла лишь гадать, что о нем говорят школьницы.

– Взгляни на наш дом, Слоун. – Он раскинул руки. В самом деле, этот дом был не слишком велик, но любой сказал бы, что в нем «жить можно». – Сколько, по-твоему, я зарабатываю?

Слоун почувствовала ловушку. Она вышла замуж за человека, который совершенно не возражает, что его жена зарабатывает втрое больше него…

– Я серьезно, Слоун. Как ты думаешь, что будет, если все пойдет наперекосяк? Ну, если ты, не знаю… к примеру, потеряешь из-за Эймса свою работу? Если ты вдруг забыла, то напомню: деньги не растут на деревьях. И здесь тоже. – Он потер себе затылок.

– Но нам не нужно заново отделывать ванную плиткой от «Энн Сакс». – Она никогда не подумала бы, что самой дорогой привычкой мужа окажется запретная любовь к дизайну интерьеров.

– И у нас не должно быть по пять пар «лабутенов»…

Это было, по ее мнению, не слишком справедливо, потому что она зарабатывала деньги, чтобы заплатить за те же «лабутены», и ей наплевать, покрыт ли их дом черепицей из «Хоум Депот». Она так не сказала бы, потому что знала: если б так заявил жене работающий муж, она сочла бы это хамством, и потому придерживалась тех же принципов. Деньги были общие. И Дерек прав: если она лишится работы, то, возможно, их ждет «эффект домино». Как цепная реакция: сначала автомобиль, потом, возможно, отпуск, а в конечном счете дом. Если только она не найдет способ остановить процесс.

Однако за работу, как предполагалось, не нужно платить, она сама приносит сотруднику доход. Сложность ситуации заключалась в том, что если ей хотелось что-то затеять против Эймса, то нужно было поторопиться: либо сейчас, либо никогда.

Слоун пристально посмотрела на мужа.

– Что за пример мы подаем Эбигейл?

Дерек отшвырнул в сторону цветную декоративную подушку, которая в свое время обошлась не менее чем в двести долларов.

– Да никакого. Она ведь не знает, что происходит. А ты решила оказаться в центре всеобщего внимания. – Она уставилась на него. – Постарайся уладить все без суда.

– Я бы могла. Но единственный способ это сделать – только если я подам иск первой. Нет иска – нечего и улаживать. – Хорошо, когда ты вся такая спокойная и рассудительная. Почаще бы демонстрировать подобные качества. – Дерек слегка качнул головой. – Если я подам на него иск за сексуальные домогательства, то меня никак не смогут уволить. – Уволить не получится. Сократить перечень ее обязанностей? Не повышать по служебной лестнице? Засыпать негативными отзывами клиентов? Испортить ей жизнь? Заставить уйти? Сейчас казалось не совсем благоразумным углубляться в детали. – Вот почему это лучше, чем простая жалоба. Разве я не рассказывала тебе? Эймс однажды заявил адвокату, что для хорошего переговорщика я слишком эмоциональна. Типа мы и сами – то есть без меня! – можем заключить сделку. – И Слоун постаралась изобразить старомодный трансатлантический акцент, за что обычно получала награду в виде улыбки от своего мужа. – Мою сделку, Дерек, – грустно добавила она.

– Ну, да… ты, вообще-то, уже как-то упоминала об этом.

– Мы могли бы на этом даже заработать. – Слоун толком не знала, в какой момент такая мысль трансформировалась в желание, которое непременно хотелось осуществить. Вероятно, по мере того как она убеждала Дерека. Слоун умела выглядеть убедительной. Вот уж чего не отнять. – Я поддерживала идею о том, что Эймс станет у нас генеральным. Ну, поскольку в таком случае я сама становлюсь главным юрисконсультом. Я проглотила это, ведь я получаю большое повышение по службе, и все вроде как прекрасно. Но… но… что, если нет? То есть если Эймс все-таки не станет генеральным директором? Для меня все еще есть вакансия, которую можно обсудить. Существуют ведь законы по защите сотрудника от мести работодателя. Но ведь и над другими женщинами этот мужчина обладает той же властью. Мы сможем управлять ситуацией, только если возьмем инициативу в свои руки. В данный момент ситуацию контролирует Эймс. Целиком и полностью. Понимаешь? Как только он станет генеральным, этот контроль усилится в десять раз. Но – еще раз повторяю – это произойдет в том случае, если мы ничего не предпримем до того, как его объявят нашим главным боссом. – Она подползла по матрасу поближе к мужу. – Ты ведь считаешь меня хорошим адвокатом?

– Ну, скажем, ты точно входишь в первую пятерку.

Ее плечи слегка опустились.

– В твоем списке есть еще четверо?!

Дерек усмехнулся.

– Ну, конечно же, есть. Ты что, издеваешься? Давай посмотрим. – Он принялся считать. – Джонни Кокрэн. Джон Адамс. Роберт Кардашьян. Слоун Гловер. Рут Бейдер Гинзбург.

Она выдавила из себя улыбку.

– Ну и ну… Выходит, я занимаю место между РБГ и Кардашьяном.

Как, однако, все забавно… Особенно ее муж. Именно такой он ей и нужен.

– Послушай, это ведь мой список! – Дерек выдергивал перья из стеганого ватного одеяла. Такие споры никогда не решались по справедливости. Слоун обычно все делала по-своему, и это касалось любых отношений, которые ее хоть как-то касались. Не то чтобы у Дерека не было собственного мнения: просто он сильно любил ее. В человеческом отношении он, наверное, был лучше ее, и в этом она старалась отдавать ему должное. По мере возможности…

Уголки его рта изогнулись, образовав подобие круглых скобок.

– Хорошо, – заключил он. – Ладно. Если именно это требовалось, чтобы как-то продвинуться вперед, то так тому и быть. Ты ведь босс.

Слоун постаралась не воспринять это как укол в свой адрес.

– Спасибо, Дерек. – Она соскользнула с кровати. Было уже поздно, а на ней до сих пор были пиджак и брюки, в которых она пришла с работы, расстегнутые и уже порядком измятые. Слоун чувствовала большое облегчение. В глубине души она опасалась, что идет на поводу своих эмоций, но все-таки, рассуждала она, желание что-то предпринять против Эймса зрело уже долгие годы. Слоун знала, что была вправе реализовать задуманное, а она любила быть вправе. Больше всего на свете. Одна из причин, по которой она и решила стать адвокатом.

Слоун выдвинула ящик комода и достала шелковую тайскую пижаму. Пока переодевалась, Дерек что-то читал на экране своего телефона.

Слоун глубоко вздохнула.

– Осталась лишь одна вещь, которую, как мне кажется, я должна тебе сообщить, – проговорила она, выдавливая на щетку колбаску голубой зубной пасты. Пять лет назад Слоун даже не подумала бы рассказывать ему о таком, потому что это было бы слишком преждевременно. Но теперь, когда прошло больше десяти лет, ей казалось, что позади уже целая жизнь. Она с удивлением отметила про себя, что уже не помнит, когда Дерек сделал ей предложение. В марте? Или все-таки в ноябре?

– О чем ты? – спросил муж, не отрывая взгляда от своего телефона.

Теперь настала ее очередь обернуться. Она посмотрела на Дерека, на его до боли знакомые босые ноги, длинные, изогнутые пальцы ног. Они часто смотрели вместе криминальные драмы, в которых похищали ребенка, а один из родителей при этом тщательно скрывал роман на стороне. Друг другу они говорили: «Черт возьми, если у тебя кто-то есть, если разворачивается что-то более важное, просто скажи, и всё. Облегчи душу!»

Слоун считала себя современной женщиной – при современном муже. Она вела переговоры с крупными автомобильными дилерами. Она зарабатывала деньги и принимала важные решения. Она сняла с себя половину домашних обязанностей. Она не готовила. Она занималась сексом. Ее прошлый роман не должен стать причиной для того, чтобы обманывали других женщин, чтобы их тоже подвергали унижениям и издевательствам. Разве не так?

– У нас с Эймсом был в свое время роман, – негромко сказала Слоун. Дерек тут же оторвался от телефона. Она подняла руку. – До того, как мы с тобой поженились.

Он немного успокоился.

– Когда именно?

Чувствовалось, что мужчина женат на адвокате.

Слоун засунула зубную щетку в рот.

– За несколько месяцев до этого.

– То есть мы уже встречались. – Дерек отложил в сторону свой телефон, чтобы целиком соредоточиться на разговоре. Слоун немного смутилась. Возможно, зря она именно сейчас затеяла этот разговор…

– Ну, в общем, да. Если судить с чисто формальной точки зрения, мы были в отношениях, – ответила она.

– Были в отношениях, – медленно повторил он. Прополоскав рот, Слоун сплюнула в раковину, потом еще раз прополоскала рот. – А он был женат?

– Он точно был женат. И сейчас женат. И это… случилось сразу после того, как ты сделал мне предложение. Не знаю, что на меня тогда нашло. Какой-то кризис. – Она подумала, что хорошо бы навесить на свое тогдашнее состояние какой-нибудь ярлык. Как своего рода диагноз. Обычно, как только все узнают про такое, то начинают тебя жалеть и поддерживать. А иначе ты рискуешь прослыть мерзкой эгоисткой с предвзятым отношением к проблемам психического здоровья. Дерек определенно таким не был.

– Ну, что ж, весьма утешительные новости. – Муж наконец взял бокал с виски с тумбочки, вдохнул аромат и сделал небольшой глоток. Это был очень хороший виски. Слоун подумала, что для него это важно. Особенно в такой момент…

– Прости, а чего ты от меня ждешь? – спросил Дерек. В его голосе ощущалось раздражение.

Ладно, подумала она, пусть позлится. В конце концов, было на что…

Слоун убрала зубную щетку в футляр. Начав отвечать, попыталась наморщить лоб, но ей это не удалось.

– Как раз ломаю над этим голову, – сказала она. – Ты просто не можешь мне сейчас ничего сказать, потому что я приняла решение отравить собственное лицо в угоду несправедливым стандартам красоты. – Она погладила лоб. – Вот как, наверное, ощущают себя парализованные люди…

Слоун слишком много говорила. В этом состояла ее основная тактика затягивания времени. Правда, Дерека было трудно провести. Она не слишком точно сформулировала себе то, что, как она считала, скажет муж в ответ на ее признание, смутно представляя себе разочарование строгого родителя, который вдруг узнал, что его сорокалетняя дочь в бытность школьницей, оказывается, убегала с уроков и тайком пила пиво. Но лицо Дерека выражало совсем другое: горькая обида и злость, которые сошлись в жестоком сражении за право считаться доминирующей эмоцией.

– Но разве стоит так переживать? Ведь, по сути, мы тогда еще не были женаты. Подумай! Это ведь самое главное. – Слоун боялась это сейчас произносить, но разве все, что ни происходило до брака, можно считать допустимым? Или, может быть, она говорила себе это лишь потому, что именно так относилась к своим отношениям до Дерека. – После клятвы у алтаря, естественно, ничего такого и никогда не происходило.

– Как, черт побери, благородно, Слоун!

Оба выругались. Раньше они себе такого никогда не позволяли. И она совершила почти что подвиг, не позволив себе выбрать роль оскорбленной стороны…

– Дерек, – сказала Слоун, вернувшись из общей ванной и выдавив на пальцы немного ночного крема. – Пойми наконец, это случилось двенадцать лет назад. Я была молода и ужасно глупа. Но…

Пружины матраса отчаянно заскрипели. Дерек сгреб в кучу две подушки и сорвал с постели одно из одеял. Чтобы нести все это, ему пришлось перекинуть края одеяла через плечо.

– Дерек? Куда ты собрался? – Он направился в сторону гостевой комнаты. Слоун последовала за ним. – Надеюсь, мы по-прежнему в одной команде? – Она как раз принялась растирать ногу ночным кремом, одна унция которого стоила сорок три доллара, и Слоун не могла поверить, что только что потратила такой крем впустую. Ее ноги слишком громко топали по ступеням лестницы. Она рисковала разбудить Эбигейл.

Дерек взглянул на нее с верхней площадки лестницы.

– Думаю, нам есть о чем подумать.

С этими словами он исчез в гостевой комнате, закрыв за собой дверь. Через секунду щелкнул замок.

Спускаясь вниз, Слоун старалась поменьше шуметь. Она забралась в постель, на тот край, где обычно лежал муж, и взяла его недопитый бокал с виски. Все будет хорошо, успокаивала она себя. Когда обоим было чуть больше тридцати, такая стычка наверняка закончилась бы криками, хлопающими дверями, длиннющими эсэмэсками… Кто-нибудь наверняка сел бы в машину и уехал. Потом вернулся бы, и снова начались бы вопли, взаимные обвинения…

А теперь в их доме царила оглушительная тишина. Слоун вылила остатки виски в рот. Ноздри заполнил земляной аромат торфа. Сама сейчас заварила кашу – самой и расхлебывать, невесело подумала она…

Они собирались сегодня посмотреть последнюю серию «Темного дитя». Вместо этого Слоун отправилась на кухню, чтобы еще раз наполнить бокал…

В тот вечер Грейс возвратилась рано и швырнула сумочку на кухонный стол. Лайам был уже дома и загружал посудомоечную машину. Гудела микроволновка, внутри нее крутился стерилизатор. Рядом с раковиной стояли запотевшие пластиковые бутылки с питьевой водой. В голове у Грейс сложилась теория о том, что главная причина такой работоспособности Лайама в домашних делах на самом деле заключается в его высоких заработках. Все знакомые бизнес-леди вечно жаловались, что, мол, именно они, по сути, кормильцы в семье, а мужья даже палец о палец не ударят, даже в магазин лень сходить. И она подумала: «А это потому, что им угрожают!» Это была – и есть – вполне рабочая теория.

Грейс коротко приветствовала Лайама и прошла в гостиную, где опустилась на колени возле Эммы Кейт. Дочь валялась у себя в манеже, разглядывая висевших над головой игрушечных слонов, львов и туканов. Грейс погладила Эмму Кейт по ножке. Сказать ей было нечего, и через пару минут она возвратилась в кухню, прихватив в кладовке пакет с крекерами. Склонилась над гранитной столешницей. И только сейчас заметила, что до сих пор не сняла туфли на шпильках…

– Лайам, а, кстати, почему ты думаешь, что меня никто не домогался? – спросила она, хотя не была до конца уверена, правильно ли выбрала время для подобного разговора. Мужики свистели ей вслед на улице, просили улыбнуться, когда она томилась в очереди за ланчем, пялились на ее грудь во время совещаний. А инструктор по теннису в средней школе однажды даже предложил ей сесть к нему на колени, когда они ехали в переполненном минивэне (предложение Грейс отклонила, выбрав колени одного из одноклассников). Правда, ничто из вышеперечисленого не принесло ей особых переживаний.

Лайам перекинул через плечо полотенце и закрыл дверцу посудомоечной машины. Бывший игрок в лакросс, он был высок и прекрасно сложен.

– Ну… ветряной оспой ты тоже никогда не болела! – Он улыбнулся.

Из соседней комнаты донеслось воркование Эммы Кейт.

– Не думаю, что все так случайно. Ну, то есть я ведь не обладаю каким-то чудодейственным иммунитетом, не так ли? Рискуя при этом прослыть большой сучкой. – Нет, она все-таки сука. – Я ведь вообще-то симпатичная. Даже более симпатичная, чем некоторые мои знакомые, которые уже имели негативный опыт…

Муж протянул руку. Грейс дала ему крекер.

– И ты чувствуешь, что тебе недостает сексуальных домогательств?

– Конечно же, нет! – воскликнула она. А сама подумала, что, может быть, ее муж в чем-то прав. – Просто пытаюсь понять.

– Не знаю, чем тебе помочь. – Таймер на микроволновке отключился, и Лайам, открыв дверцу, вытащил стерилизатор. Грейс сняла туфли и сразу почувствовала приятную прохладу плитки на полу. – Хочешь, чтобы я залез в головы людям, с которыми у меня нет ничего общего?

Грейс надеялась, что так и есть. Даже верила. Она не знала, чувствует ли то же самое жена Эймса, Бобби…

Лайам задумался.

– Вероятно, это что-то вроде животного инстинкта. Они охотятся на слабейших в стаде. На молодежь. Они самые уязвимые.

Грейс фыркнула. Изо рта полетели крошки крекера, и она прикрыла рот ладонью.

– Прости. Слоун в число уязвимых я, видимо, добавил зря…

Она на цыпочках быстро вышла из кухни – такая заботливая мама, как сказал бы Лайам! – чтобы проведать Эмму Кейт, которая затихла, засунув в рот большой палец.

– Да, да. – Муж поднял вверх палец. – Но, связавшись с ним, она сама себя подставила, не так ли? Видимо, у него были на нее какие-то виды. – Грейс не знала, уместно ли будет рассказать Лайаму о романе Слоун. Как взрослая женщина она считала, что если подруга открыла какую-то тайну, то об этом можно рассказать супругу. Но, чтобы проверить, права она или нет, ей ни разу не довелось протестировать эту теорию ни с одной из своих подруг. Скорее всего, это означало, что она неправа…

– Выходит, они сами виноваты, что не домогались? Меня не преследовали, потому что я – как бы это выразиться? – не слишком располагаю к домогательствам?

– Нет. – Лайам нахмурился. – Это как непредумышленное преступление. Мы же не обвиняем жертву убийства. Преступник просто пытается совершить нечто, что, как он полагает, сойдет ему с рук.

– Мрак какой-то…

– Закажем ужин или ты приготовишь?

Сообщение от Слоун пришло незадолго до десяти вечера, после того как Лайам удалился в спальню. Грейс собиралась пройти свой «предпостельный» ритуал, который запланировала на десять тридцать. Этот ритуал предполагал взять на руки Эмму Кейт и, не до конца разбудив, прижать к груди и вдохновить на то, чтобы она высосала всю положенную ей вечернюю порцию, а потом крепко заснула на всю ночь. Таков был план. На самом деле Эмма Кейт не любила, когда ее будят. Девочка сжимала крошечные кулачки и сверлила мать обиженным взглядом. От шести часов непрерывного сна Грейс отказаться никак не могла. Тот факт, что этого не произошло, не имел значения…

Она просматривала список передач на канале «Нетфликс», который с момента рождения Эммы Кейт постоянно сокращался. В этот момент загудел ее телефон.

Слоун Гловер.

Собираюсь подать иск. Публичный = единственный способ получить защиту + не дать Эймсу возглавить компанию. Говорила с Кэтрин. Она напугана тем, что произошло в «Фросте» + я чувствую, что тоже несу за нее ответственность. Устала от всеобщего игнорирования проблемы! Пока.

Грейс ждала, пока к обсуждению подключится Арди, но, не дождавшись, поняла, что та, наверное, уже заснула. Грейс решила сделать вид, что тоже спит. Чего же хотела от них Слоун?

Вперед, девочка!

Так или иначе, Грейс размышляла о том, как может повлиять этот иск на их работу. Кто-нибудь вообще переживал по этому поводу? Может, уже пора?

Двадцать минут спустя она разместилась в импровизированной воронке, образовавшейся на диване от непрерывного сидения с поджатыми под себя ногами. Эмма Кейт перестала вопить и начала сосать молоко, и в этот момент Грейс поняла, что забыла поставить на тумбочку кружку с водой. Всякий раз в такие моменты ее почему-то одолевала нестерпимая жажда. Нужно было отвлечься. Громкость телевизора стояла на минимуме, до пульта было не дотянуться. Грейс схватила телефон. На экране все еще светился текст сообщения Слоун, и от его созерцания она ощутила примерное то же раздражение, как когда-то и от частых эсэмэсок матери…

Ей захотелось поговорить с кем-то, кто согласится с ней и все поймет. Было поздно, но Грейс просмотрела свои контакты и набрала номер Эмери Бишоп, одной из своих подруг по женскому клубу. Они до сих пор каждый год вместе ездили в Фредериксберг. Эмери проживала в Хьюстоне. Она была активисткой фонда по борьбе со СПИДом и работала в местном театре.

Бишоп ответила уже на втором гудке.

– Всё в порядке? – У нее был хронически скрипучий голос, вызванный узелками на голосовых связках, и слабый южный акцент.

– Да, да, – тихо, чтобы не потревожить Эмму Кейт, ответила Грейс. – Прости, если разбудила.

– Да господи, нет, конечно! – Эмери давно прослыла полуночницей. Когда она училась в колледже, то второй ужин съедала ровно в полночь. – Как там Эмма Кейт?

– Тоже хорошо. Сейчас как раз кормлю ее.

Голова ребенка светилась от голубого сияния, падающего от телевизора.

– Боже, – воскликнула Эмери. Грейс мысленно представила подругу: обесцвеченные волосы, бирюзовые кольца и браслеты. – Я хорошо помню те дни. Не заводи четырех детей, Грейси!

Грейс улыбнулась. После школы у нее осталось совсем немного подруг, с которыми можно было отвести душу. Эмери была одной из самых близких.

– Думаешь, женщины слишком чувствительны? – спросила она после недолгой паузы.

Эмери принялась тарахтеть без умолку. Грейс услышала вдали шорох, затем скрип дверцы холодильника.

– Зависит от того, кто такое говорит. Ну, вот если Кларк назовет меня чересчур чувствительной, я отрежу ему яйца и скормлю их Вилли.

Грейс рассмеялась, затем вдруг осеклась, когда почувствовала, что Эмма Кейт почти оторвалась от ее груди.

– На работе многие женщины жалуются на то, что их якобы домогаются мужики. Ну, может, формулировки и другие, но суть примерно такая.

– О. – Послышался звук выдвигаемого ящика, звон столового серебра. – Не знаю. Знаешь, ведь не все женщины такие, как мы? Моя мама всегда повторяет: после средней школы ничто не меняется.

– Звучит как-то угнетающе.

– Некоторым хочется привлечь к себе внимание. Я не хочу сказать, что они делают всё намеренно и именно по этой причине. Наверное, они – на каком-то уровне – считают, что именно так и происходит. Ты ведь знаешь? – Грейс ничего не ответила. – Я всегда беспокоюсь, как бы Кларка не обвинили в том, чего он не делал. Или Тайлера и Мэйсона, когда они станут постарше. Вот что пугает меня до смерти. Что я скажу Тайлеру или Мэйсону? «Никогда не оставайся в комнате с девочкой, которую толком не знаешь?» Этого достаточно?

Грейс прижала к уху телефон, а потом, как учила медсестра, мизинцем помогла Эмме Кейт оторвать головку от правой груди и подставила левую.

– Гм, не знаю, – рассеянно проговорила она, пытаясь представить, как Арди в том же духе беседует о своем сыне, Майкле.

– Когда Кларк учился в Академии военно-воздушных сил, он рассказывал мне о том, как оттуда выгоняли за нарушение дисциплины. И все из-за какой-нибудь женщины, заявившей о недостойном поведении. Такие имели хороший шанс подпортить молодым людям жизнь – и предпочитали им воспользоваться.

Судя по чавканью и звону ложки о зубы, доносящемуся на другом конце линии, сейчас Эмери уплетала мороженое.

Грейс слушала, представляя, как все это говорит жена Эймса, Бобби. И в голове у нее сразу закрутилась мысль: а вдруг кто-нибудь придет к ней и заявит, что сексуальными домогательствами занимается ее муж, Лайам? Что тогда?

Она слушала рассказы Эмери о том, как Тайлер играл в американский футбол – ему было тогда одиннадцать лет, – о спортивных успехах Мэйсона, предпочитавшего футбол европейский, о балетных страстях Аннабель и о физиотерапии Финли. Так продолжалось до тех пор, пока Эмма Кейт не закончила свой ужин. После этого Грейс больше не могла держать глаза открытыми и, пожелав спокойной ночи Эмери, запеленала Эмму Кейт и мягко похлопала ее, пока та не согласилась отправиться спать в свою кроватку на первом этаже…

Проснулась от вопля дочери. Она где-то читала, что крик ребенка даже громче крика матери. Лайам спал. Грейс чувствовала себя так, будто проспала всего двадцать минут, хотя прошло три часа. Хоть какое-то утешение. Вскоре она снова была на ногах, нянча и качая свое дитя. Долго качая – даже после того как глаза Эммы Кейт закрылись, а щечки провисли.

Грейс вытащила из-под бедра сотовый телефон. Потом провела пальцем по экрану и набрала сообщение для Слоун.

Нам просто хотелось делать свою работу. Разве этого мало? Мы устали от запланированных отключений сервера и обязательных семинаров по изучению последних обновлений «Акробата». Мы немного ненавидели день пирожных и заодно всех, кто приходил, чтобы пригласить нас к столу, несмотря на то что мы уже вполне публично объявили, что в этом месяце садимся на палеодиету. Мы не могли понять, неужели до сих пор кто-то кликает на вирусные электронные письма, которые вызывают рассылку такого же количества писем, явно поощряющих нас к тому, чтобы наконец прекратить это бездумное занятие. Но как только один из нас пытается закрыть «Аутлук», в ту же секунду одно их них всплывает в правом углу наших экранов (постойте, а разве копание в электронной почте считается работой?)

Мы всегда подписывали бенефициарные формы прошлого, нынешнего или будущего года с частотой, бросавшей вызов календарю и нашей способности помнить номера социального страхования своих иждивенцев. У нас возникло стойкое подозрение, что требования личных контактов являются инструментом притеснения. Мы предпочли бы на шестьдесят пять процентов меньше торчать в Сети, но, вероятно, нам все-таки нужно было проводить там, как минимум, на пятьдесят процентов больше времени. Каждый день сто вещей, больших и маленьких, малозначительных или довольно мерзких, вставали между нами и нашей работой. Поэтому когда мы говорили, что лучше бы нас никто не просил улыбаться на работе, то на самом деле хотели донести вот что: мы хотим делать свою работу. Когда мы говорили, что не желаем слышать никаких комментариев о длине наших юбок, то тем самым хотели выразить вот что: мы хотим делать свою работу. Когда мы говорили, что нам не хочется, чтобы кто-нибудь трогал нас в офисе, то тем самым хотели сказать: мы хотим делать свою работу. Пожалуйста.

Мы хотели, чтобы к нам на работе относились как к мужчинам. Причем по той же причине, по которой многие покупают себе смартфоны: это сильно облегчает жизнь…

Утром Арди пыталась делать свою работу, мужественно сражаясь с медленным Интернетом, когда мимо ее кабинета прошли двое мужчин в костюмах. Они направлялись к Эймсу Гарретту. Прошли сутки с тех пор, как Слоун наняла Хелен Йе, чтобы с ее помощью оформить иск против компании «Трувив» и Эймса, – иск, к которому на стороне обвинителя решила присоединиться и Арди. Сейчас, когда Эймс вот-вот мог быть официально объявлен генеральным директором, время играло весьма существенную роль.

Через два часа после того, как мужчины в костюмах проследовали мимо ее кабинета, на экране компьютера появилось приглашение через двадцать минут явиться на совещание в отдел кадров. Она выбрала опцию «Принять», и отметка о совещании тут же засветилась в ее онлайн-календаре.

Арди была матерью-одиночкой. Означало ли это, что ей нечего терять, или, наоборот, она может потерять больше всех?

Прежде чем удалиться, эти двое в костюмах провели в кабинете Эймса примерно сорок пять минут. Долго это или нет, Арди не знала. Она следила за временем. Ее собственные двадцать минут тоже могли стать и долгими, и короткими…

Она встала, сняла блейзер, висевший на плечиках на двери, и просунула руки в рукава. Слоун ждала ее у лифта.

– Итак, началось, – сказала она. – Ты готова?

Арди никогда до конца не понимала стратегию: в критические моменты сосредоточить всю энергию на внешности. Но именно такой принцип исповедовала сегодня Слоун. На ней был новый темно-синий костюм с белой блузкой, волосы были завязаны в аккуратный «конский хвост», из которого не выбивался ни один волосок. Она была похожа на Корпоративную Чудо-Женщину в костюме супергероя.

– Я, конечно же, не брошу тебя одну.

Отчасти верно. Или абсолютно верно, но, может, просто это не вся правда. Наверное, что-то подобное она и имела в виду…

Слоун нажала на кнопку. Несколько мгновений спустя со стороны туалета появилась Грейс.

– Что ж, – сказала она, – если нам нужен обладатель кровавого тампона, то у меня только что начались критические дни. В первый раз за пятнадцать месяцев. – Все трое вошли в пустой лифт. – Думала, что, пока кормлю грудью, месячные не начнутся. Спрашивается, какого черта?

Я тебе понадоблюсь.

Такое текстовое сообщение Грейс послала поздно вечером того дня, когда Слоун решила подать иск. Слоун спрашивала себя, может ли Грейс сказать, насколько ее недооценивает Арди и отразится ли это на ее лице…

Короткая поездка наверх, и они вышли из лифта. В фойе их ожидал лысый мужчина. Он не носил очков, и на его рубашке не было видно следов от горчицы, но это был типаж, которому очень подошли бы и очки, и испачканная рубашка. Это нисколько его не портило бы. Наоборот, вполне соответствовало бы типу личности.

– Эл Ранкин, – представился лысый и, обхватив обеими ладонями, коротко потряс руку каждой из женщин. – Идемте за мной и посмотрим, что можно для вас сделать.

Слоун и Арди перекинулись взглядами. Между девятым этажом, где располагался отдел персонала, и пятнадцатым, ощущалась явная разница. Это все равно что проехать на электричке из Верхнего Вест-Сайда в какой-нибудь частично реконструированный квартал в Куинсе. Вместо отдельных кабинетов здесь были, в основном, разделенные перегородками отсеки. Персонал был явно помоложе, чем на пятнадцатом, за исключением нескольких старожилов, которые на фоне прочих коллег выглядели просто динозаврами, покорно дожидающимися своего мезозойского периода.

Эл Ранкин проводил женщин в конференц-зал. Усевшись в кожаное эргономичное кресло напротив, он обхватил руками свою голову, сплетя пальцы на затылке. На рубашке, под мышками, виднелись пятна от пота.

– Так. – Ранкин посмотрел на лежащую перед ним на столе стопку бумаг. – Вы ведь в курсе. – Когда он опустил голову, на подбородке образовалась характерная складка.

Слоун решительно положила руки на стол.

– Наверное, лучше обойтись без лишних предисловий. Да. Согласно положениям Раздела Семь, мы подали совместный иск против главного юрисконсульта Эймса Гарретта и компании «Трувив инкорпорейтед». В то время как я, работая в данной компании, стала объектом прямых домогательства сексуального характера со стороны упомянутого Эймса Гарретта, мои коллеги Арди и Грейс подали жалобы по той же причине – как результат нездоровой рабочей обстановки в компании. Закон позволяет подать такой иск, если поведение человека, совершившего подобные действия в отношении одного сотрудника, оказывает на других сотрудников пусть и косвенное, но негативное влияние. Вот. Надеюсь, это позволит сэкономить нам всем некоторое время, разве не так?

– Адвокаты. – Его тонкие губы сделались еще тоньше. – Как забавно! – Он резко выпрямился. Пружины в его кресле скрипнули. – Суть такова: у нас есть процедуры для такого рода вещей. Судебная тяжба? Ну, я понимаю, что вы все здесь – юристы, то есть это – как бы сказать? – привычная для вас среда. Но в этом нет необходимости. – Он сморщился, как будто почувствовал неприятный запах. – На самом деле расследование и так уже движется полным ходом. В будущем у нас появится горячая линия, которая позволит подобные жалобы подавать прямо по телефону. Это поможет избежать ненужных издержек на адвокатов, на регистрацию документов и все такое прочее.

Арди немного поежилась, потом перекинула ногу на ногу. Она не знала, как будет чувствовать себя в этой комнате. Какое-то тусклое, нездоровое освещение. Кофейные кружки, заполненные карандашами и ручками.

– Горячая линия, – медленно повторила она. – Очень часто такие звонки переводятся на человека, на которого, собственно, и подается жалоба. И здесь не нужна докторская степень, чтобы понять, кто выступил инициатором.

Сейчас Арди была похожа на себя. Ее сердце заколотилось. Оно, видимо, уже давно так колотилось, просто она до сих пор не замечала…

– У нас существует регламент, позволяющий сотрудникам, которые подают жалобу, пропускать обычные в таком случае этапы и обращаться непосредственно к высшему руководству.

– Человек, на которого подаем жалобу мы, собственно, и является высшим руководством, – заметила Грейс.

Ранкин вскинул руки. Его лоб стал похож на блестящий восковой шар, в котором отражался свет от потолочных ламп.

– Что же вы от нас хотите?

Слоун, сидевшая посередине, положила руки на подлокотники.

– Мы считаем, что для начала компания должна прервать трудовые отношения с Эймсом Гарреттом.

– Как я уже сказал, проводится служебное расследование.

– А сколько времени, по-вашему, оно займет? – Слоун беспокоилась, что «расследование» – это лишь некая стадия, обладающая волшебной способностью продлиться до тех пор, пока тот, кто заранее обо всем позаботился, не потеряет терпение. Она представила себе целую гору папок-гармошек, набитых бессмысленными документами. Возможно, отделу персонала было бы обидно выслушивать упреки за свою трудоемкую работу, но она знала, что та же Арди настроена к ним очень предвзято, и решила придерживаться той же линии.

– Трудно сказать. По моим прикидкам, дня три. Самое большее – неделю, – ответил Эл, пожав плечами.

– Замечательно, – произнесла Слоун таким голосом, который явно намекал на совершенно противоположные эмоции. – Тогда мы будем с нетерпением ждать результатов. Уверена, что за это время с вами успеет связаться наш адвокат.

Наш адвокат. Арди представила себе, как преобразится и какую дополнительную силу почувствует человек, который сам не является адвокатом, как только получит шанс использовать эту фразу. Но Арди, что называется, уже успела заглянуть за «кулисы»…

Они встали. Одновременно, все трое. Южный этикет требовал, чтобы Эл тоже вскочил, но его колени застряли между креслом и столом. Он неуклюже выполз из-за стола, чтобы махнуть им на прощание.

– Арди. – Наконец он освободился от кресла, и оно откатилось к стене. Та задержалась в дверях. – Приятно снова встретиться с вами. Хотя с момента последней встречи прошло уже много времени, – сказал он, понизив голос.

Пару секунд Арди медлила с ответом.

– Да. Думаю, тогда у вас еще были волосы.

Арди Вальдес ненавидела Эла Ранкина…

Слоун сидела в баре, нянча в руке бокал «Мерло» за тринадцать долларов. Обстановка внутри была роскошной, а атмосфера – весьма располагающей, хотя она выбрала это заведение прежде всего по причине территориальной близости – бар располагался в том же квартале, что и офисное здание «Трувив», – и еще за то, что в тусклом свете она здесь выглядела, как минимум, на десять лет моложе. Слоун видела свое отражение в зеркале за стойкой, между наполовину наполненных бутылок, закупоренных пробками с пластмассовыми наконечниками. Смешивая содержимое этих бутылок в различных комбинациях и добавляя специи и фрукты, бородатые бармены с татуировками на руках и серьгами в ушах готовили по заказу клиентов хитроумные коктейли.

Пора было отправляться домой. Ее телефон весь день молчал. К тому времени, когда она проснулась, Дерек уже ушел. Ни на одно из ее сообщений он так и не ответил. Слоун чувствовала себя как школьница, слабенькая, хрупкая, с прыщами на подбородке и примитивными, высосанными из пальца рассуждениями о нравственности. А ведь он запросто мог бы связаться с кем-нибудь помоложе, Слоун. Мужчины способны на такое. Или с более симпатичной, например. Всегда ведь можно найти себе посимпатичнее. А теперь ты сама вручила ему разрешение сделать это с чистой совестью. Браво.

Да, но тогда ему не достанется мать Эбигейл, мысленно ответила она. Меня он не получит.

– Можно мне угостить вас еще одним бокалом вина? – Наверное, у нее был очень странный вид. Мужчине, который подсел рядом, на вид было не больше тридцати. Он был по-детски красив, свежевыбрит, худощав, с зачесанными набок темными волосами. На нем была розовая рубашка с короткими рукавами. Очень стильная, и здесь не требовался знаток по модным мужским брендам.

Слоун с умеренным удивлением отметила про себя, что в ее бокале вина осталось лишь на пару глотков.

– Я замужем, – сказала она. И почти вдвое старше тебя, мальчик. Хотя добавить про возраст все-таки не решилась.

– Тогда хорошо, что я не успел сделать вам предложение. – Мужчина усмехнулся и принялся барабанить костяшками пальцев по барной стойке. – Поскольку в этом случае я точно смутился бы.

На щеках у него образовались ямочки, что как раз говорило о некотором замешательстве.

Слоун отвернулась. Она терпеть не могла, когда мужчины так себя ведут, самонадеянно полагая, что покупка спиртного напитка обещает легкое знакомство и флирт.

В воздухе повисло неловкое молчание.

– Вы ведь Слоун Гловер, не так ли?

Краешком глаза она заметила, что он дружелюбно протянул ей правую руку.

Слоун медленно повернулась, бросила взгляд на бармена, который протирал бокалы по ту сторону стойки.

– Верно, – ответила она, нехотя пожимая мужчине руку.

– Клифф Колгейт, «Даллас морнинг ньюс». – Он протянул ей визитку. Под его именем мелькнуло слово «репортер». – Есть минутка?

Слоун неопределенно пожала плечами. Но не ушла.

– Я работал над одной статьей. Она посвящена электронной таблице, которая циркулирует среди женщин, работающих в крупных компаниях в окрестностях Далласа. «Список плохих парней». Уверен, все это вы уже наверняка знаете. Речь идет о непристойном поведении мужчин, занимающих высокие должности.

– Интересно. – Слоун поболтала содержимое своего бокала, едва не выплеснув вино наружу.

Откуда-то вынырнул миниатюрный блокнот, а вместе с ним и карандаш, похожий на те, которыми записывают счет в гольфе.

– Не могли бы дать кое-какие комментарии?

– По поводу чего? – раздумывая, спросила Слоун.

– По поводу «Списка плохих парней» – его содержимого, его важности, этики и прочего. – Локоть репортера оперся о барную стойку, между пальцами торчал карандаш. У Слоун возникла неопределенная мысль о том, каково было бы перепихнуться с таким красавчиком, но потом быстро улетучилась. Она уже миновала тот возраст, когда можно разок переспать с кем-нибудь и больше ни на что не претендовать. Слоун не знала, скорбеть по этому поводу или, наоборот, благодарить судьбу.

Слоун сделала глоток. Уже готова была уйти, а тут этот журналист… Она до сих пор не решила, заказать ли себе еще один бокал.

– Почему вы решили, что я захочу что-то прокомментировать?

– Дело в том, что в списке появилось имя Эймса Гарретта. – У него был вид школьника, возможно, даже любимчика классного руководителя. – А потом вы и ваши коллеги, Адриана Вальдес и Грейс Стентон, подали иск за сексуальные домогательства. – Колгейт потер кончиком карандаша висок. – Сила дедукции.

Он, конечно, пошутил…

– Значит, вы следили за ситуацией. – Слоун сделала еще один глоток вина. На дне бокала осталось несколько красных капелек. – Простите, но мне сейчас трудно вас понять. Я не знаю, каких вы ждете комментариев. – Она резко крутанулась, и ее юбка задралась на несколько сантиметров выше, еще больше оголив бедро. Но все вышло абсолютно случайно.

Значит, Эймс все-таки узнал о списке – как именно, сказать было трудно – и, выходит, с таким же успехом о нем мог узнать и любой другой человек. И все же она не ожидала увидеть перед собой репортера. Слоун внезапно почувствовала, что находится на стартовой линии какого-то забега; пистолет уже выстрелил, только она не может понять, сколько ей придется бежать и где он, заветный финиш…

– Доступ к списку имеется у более чем трех тысяч человек, Слоун. – Репортер назвал ее по имени. Она почувствовала, что закипает. – Вы и в самом деле считаете, что три тысячи человек могут хранить тайну?

Лента транспортера соединяла подвал с влажным тротуаром. В испещренном мелкими дырками бетонном блоке пахло бензином и старым компостом. Мужчины переносили ящики с газировкой.

– Мне нужны ключи от кладовки, – сказала Розалита бригадиру грузчиков. Кристал ждала у лифта, приглядывая за их тележкой. Она недавно вернулась на работу.

Бригадир сидел на куче картонных коробок, согнувшись над планшетом. Из-под поло выпирал пухлый живот. На месте пупка виднелась характерная впадина.

– Если ты просишь о чем-то, дорогуша, то лучше всего делать это, встав на колени, – процедил он сквозь зубы, даже не повернув головы.

Бригадир подписывал ее зарплатный листок…

– Без проблем, только предупреждаю: я больно кусаюсь!

– Черт бы тебя побрал. – Он сплюнул на бетонный пол. Но все-таки отцепил два ключа и швырнул ей. – Не вздумайте там ничего украсть. Я потом проверю.

Кристал и Розалита катили тележку с моющими средствами по одному из верхних этажей. Каждый порожек, каждая неровность на полу вызывали глухой стук.

– Он попросил, чтобы я у него отсосала, – сказала Кристал, надевая резиновые перчатки.

– Такой придурок… он всех просит об одном и том же. Пропусти это мимо ушей, и всё.

Кристал не ответила. Она разглядывала свои руки в перчатках.

Ну и ладно.

Иногда Розалите приходило в голову, что ведь и этот грубиян-бригадир тоже был когда-то ребенком, и ему, наверное, нравились Бэтмэн, игрушечные машины, конструкторы «Лего» и все такое. Она толкнула вперед тележку. Ее голени сразу напряглись. Розалита остановила тележку посередине коридора.

– Скоро вернусь, – сказала она Кристал.

– Ты ведь знаешь, как мне не нравится оставаться одной.

– И это мне говорит сучка, которая столько дней отлынивала! – оглянувшись, Розалита усмехнулась. – Мне-то тогда каково пришлось?

Завернув за угол, Розалита подошла к кладовке, заодно служившей еще и копировальной комнатой. Сунув ключ в замочную скважину и повернув, она надавила на ручку. В помещении пахло бумагой и деревом. Маленькие синие лампочки на принтерах и ксероксах сигнализировали о том, что множительная техника находится в спящем режиме. Наверху сработали датчики движения, и зажглись лампочки. Розалита подошла к шкафам и принялась читать ламинированные этикетки на дверцах. Открыв, выбрала три ручки, четыре маркера разных цветов, пачку записок для заметок, три конверта и блокнот. Все это предназначалось для Саломона. Розалита совершала кражу, но точно так же поступали и работающие здесь мужчины и женщины, которые без зазрения совести таскали для своих детей канцелярские принадлежности. Никто из них не чувствовал себя виновным, так зачем же ей переживать?

До вступительного экзамена ее сына оставалось каких-то два дня.

Она возвратилась и положила канцтовары на нижнюю полку тележки.

– Это еще для чего? – спросила напарница.

– Не твое дело, – отрезала Розалита и сделала пометку в планшете.

– А я вот не ходила в колледж, – проговорила Кристал, окинув взглядом предметы, которые сложила в тележку ее напарница.

– Возможно, тебе не помешало бы.

Они продолжили уборку на этажах. Через закрытые жалюзи в кабинеты пробивались городские огни. На стеклянных перегородках мелькали призрачные силуэты. Зайдя в конференц-зал, Розалита выглянула в окно, и в здании напротив – в том, в котором уже не горел свет, за исключением парочки кабинетов – заметила фигурку уборщицы на одном из тускло освещенных проходов. Та пылесосила полы…

Розалита проходила один за другим кабинеты пятнадцатого этажа, наблюдая признаки бурной дневной жизни – брошенную на столе обертку от батончика мюсли, открытую спортивную сумку, скомканные бумажки возле принтера – и лужицу коричневой рвоты на дне мусорной корзины в кабинете Эймса Гарретта…

С момента подачи иска Слоун гораздо чаще, чем обычно, стала закрывать дверь кабинета во время работы. Когда начались волнения, она чувствовала себя словно заточенной в монастыре. Но шума и в самом деле стало больше. Разные голоса, крики. Такое случалось и раньше. Например, когда старший юрист отчитывал айтишника за какой-нибудь косяк, когда кто-нибудь сообщал о помолвке или привозил на работу новорожденного, чтобы похвастаться коллегам… В такие моменты всегда вспыхивают страсти.

Слоун закончила печатать электронное сообщение, которое давно болталось на ее рабочем столе. Затем из любопытства высунула голову из-за монитора. У стойки Беатрис собралось несколько секретарей.

– Что там происходит? – спросила Слоун.

К ней повернулась Анна, секретарь Арди.

– Говорят, что кто-то выбросился из здания…

Слоун вышла в холл, присоединившись к остальным.

– Как выбросился? Из нашего здания? – Она указала пальцем на пол. – А кто говорит?

Ответила Кори, администратор, работавшая на стойке у входа на пятнадцатый этаж.

– Я помогала накрывать стол для ланча на девятнадцатом. Вот там мне и сообщила местный администратор…

Зазвонил телефон. Беатрис мельком взглянула на мигающую лампочку на базе и не стала снимать трубку. Засветились еще две линии. Потом их стало уже три. Беатрис переадресовала все звонки на голосовую почту. Но через считаные секунды линии снова замерцали красным. Тогда она сняла трубку.

– Алло?

Анна похлопала ладонью по столу Беатрис.

– Я только что получила сообщение. – Она подняла один палец. Потом опустила. Поднесла ко рту кулак. – Я получила сообщение от своей подруги Кристен на девятнадцатом. Она сказала, что слышала… ну, что, возможно, это… Эймс.

Слоун только сложила губы, чтобы спросить, но слова сами вылетели наружу:

– Кто? Постой! Что?!

Сирены. Теперь стало ясно, что это сирены. Нарастающий звук. И поднимающийся вверх по этажам, словно горячий воздух.

Кори отделилась от группы, зашла в пустой кабинет и прижала нос к окну.

– Там пожарная машина, – сообщила она. От ее рук на стекле остались пятна. – Пара патрульных машин. И еще «Скорая».

Беатрис повесила трубку. Ее губы дрожали. В этот момент телефон зазвонил снова.

– Это Бобби. – Она сунула палец в рот. Ее щека задергалась. – Мне ответить? – Посмотрела через стол на Слоун. Та смахнула волосы со лба и нахмурилась.

– Анна, проверь кабинет Эймса, – сказала она, бросившись по коридору. – Подержи вызов, Беатрис. Грейс? Арди? – Заглянула в каждый из кабинетов. Оба оказались пусты. Слоун вернулась.

– Его там нет, – мрачно доложила Анна.

– Говорю же, там «Скорая», – сказала Кори. – Думаете, он мертв? Или что? – Она отвернулась от окна, вопросительно взглянув на остальных.

– Мы не знаем, он это или нет…

Сердце Слоун забилось сильнее.

– Бобби позвонит. – Рука Беатрис вцепилась в трубку. – Что мне делать? – Она выглядела шокированной.

Слоун глубоко вздохнула, подумала, затем взяла сотовый телефон со стола и сунула в карман пиджака.

– Дай мне десять минут, – сказала она Беатрис. – Выйду погляжу, что там происходит. Держись. И ничего не делай. Я скоро вернусь, хорошо?

За вращающейся дверью мелькали красно-белые огни. Слоун пробилась к тому месту, где у здания собралась толпа людей. Двое полицейских в темно-синих мундирах размахивали руками и требовали, чтобы зеваки отошли подальше.

Слоун встала на цыпочки и переместилась на несколько человек левее, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть. В нескольких шагах от здания на тротуаре лежало чье-то тело, накрытое белой простыней. Она огляделась вокруг. Это был он? Это Эймс?

Вот же, черт побери…

Слоун обошла толпу – туда, где собралось поменьше людей. Она была удивлена тем, как спокойно вокруг, как будто улица и все те, кто сейчас ее заполнил, согласились не шуметь и не проявлять особых эмоций. Сирены были выключены. Самым большим источником шума, казалось, был поток машин на дороге и потрескивание портативных радиостанций, прикрепленных к бедрам полицейских.

Ее глаза были прикованы к неподвижной фигуре на тротуаре, и сердце подскочило к горлу. Слоун присела на корточки, вытащила сотовый телефон и прокрутила пальцем по экрану, отыскав номер Эймса. Потом, подойдя как можно ближе к трупу, позвонила.

Ее дыхание замерло. Она слышала, как бьется сердце. Затем из-под белой простыни донеслась музыкальная трель.

Ее источником был телефон, который Слоун знала слишком хорошо. Он хранился в защитном чехле «Оттербокс». Телефон оказался цел. Человек – нет…

Прочь, прочь отсюда. Слоун нажала на красную иконку на экране. Звонок – чертов звонок! – прервался. В животе у нее все сжалось…

Эймс был мертв.

Эймс Гарретт выбросился из здания.

Покончил с собой. Здесь…

Она на него работала; она его терпела. Она злилась на него. Она подала на него в суд. Она даже целовалась с ним. Раньше. Но сейчас ее просто душила мысль о двух маленьких детях Эймса…

Господи Иисусе, Эймс!

Почему?

Самое странное заключалось в том, как мало всего произошло в самом начале. В те первые несколько часов события происходили, словно щелкал затвор фотоаппарата. Мгновение темноты, фокусировка, потом щелчок. И всё по-новому. Первым значимым событием, ознаменовавшим собой ощутимую перемену климата после того, как главный юрисконсульт одного из самых больших спортивных брендов в мире выбросился из офисного здания, стало то, что все, кто работал на одном с ним этаже, разбежались кто куда. Словно муравьи во время наводнения.

– Это неправильно, – услышала Слоун. Оправившись от некоторого оцепенения, она не сразу поняла, в чем заключалось второе значимое событие этого дня: в офис явились детективы. – Не нужно было всех распускать. Кто принял такое решение?

Детектив Диас был невысокого роста, с редкими, зачесанными назад волосами и приземистыми усами. Его кобура с пистолетом свисала чуть ниже живота. У стоящей рядом напарницы – детектива Мартин – была пышная грудь и густые, естественные волосы, собранные в плотный «конский хвост» на затылке.

Сегодня офис создавал лишь видимость работы, и сотрудники бродили по этажу взад-вперед с пачками документов, пытаясь подслушать у кого-нибудь свежие новости. Беатрис каждые три-четыре секунды поглядывала туда, где с блюстителями порядка беседовала Слоун.

– Пожалуйста, пройдемте ко мне в кабинет. – Она жестом попросила пару детективов следовать за ней. И ее сразу же неприятно поразила беспорядочная куча бумаг на собственном столе. Слоун уселась в кресло и подвинула клавиатуру ближе к монитору, чтобы было больше места. – Отвечаю на ваш вопрос. Я не думаю, что кто-то принял такое решение. Наверное, все просто хотели поскорее уйти, чтобы не мешать расследованию.

У детектива Диаса были толстые руки, и ему пришлось приложить кое-какие усилия, чтобы сложить их на груди. На лбу у него красовались солнцезащитные очки «Оукли» в круглой оправе с зеркальными линзами.

– Но вы ведь могли настоять, чтобы все остались на рабочем месте?

– Я? – Слоун задумалась. – Наверное, могла бы… Извините. Скорее всего, в тот момент я несколько растерялась…

Лицо Грейс было пепельного цвета. Она тряслась от рыданий. Кэтрин тщетно пыталась ее успокоить. Грейс… Эмоции Слоун разрывались между шоком от самоубийства Эймса и ужасом от происшедшего, к которому она, как ей казалось, тоже приложила руку. Арди не притворялась убитой горем, но отметила, что это происшествие почти немедленно все изменит.

– Как вы узнали о смерти Эймса Гарретта? – Могучие бедра детектива Мартин выступили из-под подлокотников. Из кармана она извлекла блокнот.

– Простите, а это… – Слоун уперлась локтями в стол и обхватила лицо ладонями. – Вы не против, если сначала спрошу я? Это вообще самоубийство? – Она указала на блокнот детектива Мартин. Слово «самоубийство» было нелегко произнести вслух. Видимо, оно звучало как-то… бестактно. Как плохая шутка. Слоун пыталась отыскать какое-нибудь другое слово, но так и не смогла ничего придумать.

– Мы расследуем происшедшее с разных ракурсов, мэм, – ответил детектив Диас. Бусинки жира у него на лбу напомнили ей о старом сыре.

– То есть… простите, не совсем уверена в формулировке. – Слоун выдвинула ящик и достала из него блокнот и ручку с синими чернилами. Потом, щелкнув кнопкой, выдвинула стержень. – Видимо, я посмотрела непростительно мало серий из «Закона и порядка», слишком положившись на то, что сама адвокат.

Она тут же подавила нервный смех. Дерек как-то заметил, что это ей не идет, и создается впечатление, что у нее не всё в порядке с головой…

– Это не понадобится, – сказала детектив Мартин, посмотрев на кончик своего носа.

Слоун хмыкнула, уткнув ручку в открытую страницу блокнота. Потом положила ее рядом, но не знала, что делать с руками.

– Да, самоубийство – одна из версий, мэм. – Детектив Мартин записала в блокнот дату, затем имя Слоун, которое тут же подчеркнула. Причем дважды. – Другой вариант заключается в том, что смерть господина Гарретта не была добровольной.

Глаза Слоун заметались между сидящими напротив нее двумя детективами.

– Но он же сам выбросился из здания.

– Как я уже сказала, это лишь один вероятный сценарий.

У детектива Мартин оказалась довольно симпатичная улыбка.

В этот момент детектив Диас наклонился вперед, локтями коснулся колен и потер руки.

– Мисс Гловер, мы не обнаружили никаких записок; кроме того, господин Гарретт был застрахован на удивительно небольшую сумму. И это для человека его положения!.. Поэтому наша задача – рассмотреть все версии, в том числе преднамеренное убийство.

С какой стати детектив Мартин не хочет, чтобы она все записала? Или ей только кажется…

– Ну, может, он просто не задумывался, что все так рано закончится. Вот и не предусмотрел…

– Возможно. – Детектив Мартин продолжала писать. – Такое бывает.

– Мисс Гловер. – Детектив Диас достал из кармана рубашки зубочистку, которую засунул между зубов. – На подошве одного из его ботинок обнаружена потертость, на руке – свежая ссадина и еще порез над правым глазом. Небольшое количество крови…

– Экспертиза еще не закончена, – бросила, не глядя на них, детектив Мартин.

…было обнаружено на балконе, откуда он, должно быть, спрыгнул или упал. Вы видели у него какую-нибудь из этих ран прежде?

Слоун сплела пальцы рук вместе.

– Нет. Дело в том… что мы, как минимум, несколько дней не разговаривали. И не виделись.

Он кивнул и глубоко вздохнул, всколыхнув несколько жестких волосинок в усах.

Слоун, скривив губы, переместилась на край кресла. Она могла бы запросто произнести это вслух: «Вы пытаетесь донести до меня, что Эймса мог кто-то столкнуть оттуда? Полный бред». Но даже когда она мысленно произнесла это, в глубине души у нее сразу же закралось сомнение. Какой-то ничтожный процент, но все же…

– Обычно на такие разбирательства уходит несколько дней. Самое большее – пара недель. Все-такие речь идет о высшем руководстве.

– Как мы уже сказали… – Мартин положила карандаш. – Нужно проработать все варианты. Это стандартная процедура.

– Конечно. – Слоун переместила руки под стол и принялась перебирать пальцами, в то же время прокручивая в голове только что заданные вопросы. Так поступил бы любой хороший адвокат. Любой хороший адвокат – и вообще любой адвокат – на самом деле обязан говорить правду. Но никто не мог потребовать выложить все это добровольно. Так сколько же правды выскажет она? Сколько правды ей вообще известно?

Ее мысленный хрусталик начал перестраивать фокус, и вчерашние события предстали в новом свете. В те часы, которые предшествовали смерти Эймса. Если Эймс Гарретт и любил кого-то, то, скорее всего, самого себя. Что изменилось? И изменилось ли?

Детектив Мартин внимательно посмотрела на нее.

– Итак, Слоун, – сказала она. – Давайте-ка с самого начала…

В ночь того дня, когда погиб Эймс, Грейс занималась сексом с Лайамом. Это произошло впервые с момента рождения ребенка. Она надела черную кружевную комбинацию, чтобы недвусмысленно дать понять, что сегодня включено в ее меню вечерних развлечений. Сегодня, дорогуша, никакого Лестера Холта!

Лайам ни разу не задумался о том, как это странно, что именно в день гибели своего босса его жена проявила удивительную игривость! Наоборот, он был рад поддержать этот порыв.

В нормальных обстоятельствах Грейс сказала бы, что у нее с мужем был хороший секс. Она никогда не понимала своих подруг, которые, когда им было уже больше двадцати, убеждали ее в том, что ни за что нельзя выходить замуж за мужчину, с которым у вас нет великолепного секса. Грейс вообще сомневалась, что у нее когда-либо был великолепный секс. Это дело ей нравилось. Даже очень. Но великолепный?.. Она считала, что если любишь кого-то, тогда, конечно, за первые два года совместной жизни можно разобраться в деталях взаимного удовлетворения. Но и плохого секса у нее тоже не было. До того самого момента. До того, как услышала прерывистое дыхание Лайама и не почувствовала, будто кто-то фарширует ее, словно индейку в День благодарения…

Хочешь знать, что я сегодня сделала, милый? Ей хотелось об этом спросить, когда она окинула взглядом его голую грудь.

Секс причинял боль. По-другому было нельзя. Грейс тихо вздрогнула. Но, с другой стороны, в этом был определенный смысл. Она заслужила страдания. И жаждала святого покаяния…

Потом уже, когда ей стало казаться, что промежность обработали наждачной бумагой, Грейс соскользнула с кровати и обтерлась влажным полотенцем.

Лайам откинул голову на подушку.

– Все хорошо? – спросил он, наблюдая за ее мокрым лицом над раковиной. Грейс вытащила из комода пижамные штаны и натянула на себя.

Интересно, что он хотел этим сказать?

– Сейчас ты кажешься немного… ну, не знаю… отрешенной, что ли. – Муж подобрал края простыни вокруг талии. В самом деле, Лайам? Надо же, какой ты у меня наблюдательный…

Грейс злилась. Наверное, только в душе.

– Со мной всё в порядке, – сказала она вслух. – Ты ведь меня знаешь.

Он был хорошим мужем. Безупречно одевался, покупал ей драгоценности, готовил ужины, каждый день звонил по пути домой с работы, составлял список необходимых покупок. Ну и ну! Сейчас она занималась тем, что защищала собственного мужа. От себя…

Лайам вытащил свой сотовый телефон и положил его на живот. Они оба так делали: каждый, пока не заснет, проверял рабочую электронную почту…

– Знаешь, ты просто обворожительна! – сказал он.

Грейс отвернулась от зеркала.

– Схожу налью себе стакан воды. Тебе принести чего-нибудь? – Ее голос звучал так же, как и всегда, поэтому то, что ее обожаемый Лайам больше ничего от нее не требовал, было почти целиком на ее совести. Как и все остальное…

Прежде чем выйти из комнаты, она на мгновение обернулась, наблюдая, как играют его бицепсы, когда он протянул руку, чтобы выключить лампу на тумбочке. Потом в комнате снова стало темно.

Грейс отправилась в гостиную. Ночью в доме стало заметно прохладнее: приходилось считаться с солидными счетами за роскошь в виде обильно потребляемого электричества. Хотя ее руки уже покрылись гусиной кожей, жаловаться Грейс была не вправе. Свою сумочку она обнаружила возле входной двери. Сунув руку в среднее отделение, вытащила парочку сигарет «Мальборо» и зажигалку. Потом тихо открыла дверь и присела на крыльце. Губы ощутили сухой фильтр сигареты, в нос ударил приятный аромат табака. Она щелкнула зажигалкой и затянулась.

Пока Грейс курила, она вглядывалась в ночное небо, в силуэты соседских домов, свет от которых растекался полосами по стволам старых деревьев, и спрашивала себя – уже в который раз, – что произошло бы, если б она не увидела сообщение Эймса на мониторе своего компьютера:

То же самое? Или что-то другое?

Друзья…

Здесь, за дверью ее дома, трудно было найти какие-нибудь ответы. Она прошла к дорожке и смахнула пепел от сигареты в кирпичный почтовый ящик. Вернувшись в дом, вымыла лицо и тщательно ополоснула рот жидкостью для полоскания. Лайам уже спал. Он был накрыт одеялом, из-под которого доносилось ровное дыхание. Грейс растолкала его.

– Лайам. Лайам, – прошептала она. – Эмма Кейт плачет.

Муж перевернулся, привстал, вглядываясь в темноту.

– Что?

Она прислушалась.

– Кажется, Эмма Кейт плакала. – Зевнула. – Можешь дать ей бутылочку?

Лайам протер ладонями глаза и уперся локтем в матрас.

– Бутылочку? Да, конечно…

– Спасибо, – прошептала она. – Я приберегла парочку пакетов свежего грудного молока в холодильнике.

Она солгала. Грейс прекратила кормить грудью еще три дня назад и спрятала в гараже под брезентом коробку с составом нужной концентрации. Не нужно обо всем сообщать, лишняя информация будет не на пользу, подумала она. Словно напоминая самой себе. После чего спокойно улеглась спать.

Это было всего два дня назад…

Как только тело Эймса ударилось о бетонный тротуар, все разом изменилось. Ни один, даже самый влиятельный, отдел персонала не смог бы провести столь эффективную кампанию по реабилитации образа Эймса Гарретта, чем его собственная смерть. Такое подозрение закралось у Арди в голове уже на следующий день, когда она натолкнулась на группу молодых сотрудников-мужчин в идеально отглаженных брюках и коротких стрижках выпускников Лиги плюща. Они разговаривали, периодически выуживая сладости из конфетницы на стойке администратора.

– Они, должно быть, совсем спятили, – услышала Арди, как сказал один из них. Хотя не поняла, кто именно.

Она тихо подошла и встала позади. Чтобы заметить ее, они должны были повернуться.

– Почему? – спросила Арди. Ей было все равно, какого они возраста и какие должности занимают в их конторе. – Почему это я спятила?

Они не пытались отрицать, что говорили сейчас именно о ней. То есть, конечно, не только о ней одной, но это не делало их замечание менее обидным. Их позы изменились, глаза забегали; один запыхтел, как будто готов был произнести то же самое ей прямо в лицо. Третий парень, почти юноша, покосился на приятеля, и у него задергался кадык.

– Простите, – пробормотал он.

Арди наградила их взглядом, способным высушить их яички в изюм, но когда прошла мимо, ей показалось, что за спиной раздался приглушенный смех.

Позже, когда она возвратилась в свой кабинет, то обнаружила на столе чистый листок бумаги со словом «сука», напечатанным крупным шрифтом во всю ширину страницы. Она подумала, не дело ли это рук тех самых молодых парней и неужели в офисе столько людей ее ненавидят? Этот листок Арди никому не показала…

Создавалось впечатление, будто кто-то стукнул по витрине террариума, в котором они жили, и стеклянная стенка треснула. Смерть Эймса каждому дала своего рода разрешение выступить в его защиту…

Ей повезло, что она нашла Кэтрин. И рядом больше никого не оказалось. Поток обычных текстовых сообщений группы и чат в мессенджере сошли на нет. Прекратилась и привычная офисная болтовня. Арди считала, что это произошло инстинктивно, что все они почувствовали в прежней переписке нечто вроде заряженного ружья, готового в любую минуту выстрелить, и подумали: только не направляй этот ствол на меня. В их юридических головах зазвенело слово «ответственность». Поэтому они прекратили всяческую переписку.

Арди и Кэтрин вышли из кабинок в туалете одновременно, и когда они мыли руки, их взгляды встретились.

– К тебе приходили полицейские? – спросила Арди.

Кэтрин опустила глаза и еще раз намылила руки. Потом подставила под горячую воду.

– Да, приходили.

– И как все прошло?

Арди отошла от раковины, и вода с ее рук начала капать на плитку. Она наклонила голову, чтобы проверить пространство под оставшимися кабинками – на случай, если их кто-нибудь подслушивает.

– Я все честно рассказала. – Каждое слово произносилось четко и одинаково, не выделяясь по тону среди остальных. – Сообщила, что работаю здесь совсем недавно и что крайне опечалена тем, что произошло. – Она отключила кран и протянула руку к бумажному полотенцу. Арди спросила себя, как бы описала Кэтрин своей подруге. Если б у нее, конечно, были другие подруги, кроме Слоун и Грейс. Эта женщина, которая заняла бо́льшую часть их коллективного умственного пространства… Арди внезапно почувствовала, что впервые видит ее без какого-либо «фильтра». Она уже не выглядела такой уж зрелой и женственной, скорее даже костлявой. Да еще этот белый шрам на шершавом локте!.. Кэтрин была похожа на кролика, которого Арди как-то видела во дворе у соседа, – напуганного и настороженного. Она хотела протянуть руку, как-то успокоить ее. Но в глазах Кэтрин Арди до сих пор видела тлеющие огоньки упрямства и гордости. Из нее еще не все выветрилось, что, впрочем, было не так уж плохо…

– И?..

– Они задали еще несколько вопросов и уехали. – Когда Кэтрин говорила, то ее язык совершенно не был виден за зубами. О том, что он есть, напоминали то появляющиеся, то исчезающие ямочки на щеках и подбородке.

Казалось, самые серьезные разговоры в жизни женщин протекают именно в дамских комнатах. Арди вспомнила, какой интерес вызывали женские туалеты и кипящая в них жизнь у ее брата. «Как они выглядят? Что там у вас творится?» – спрашивал он, и она покорно описывала ему разные туалеты, в которых ей приходилось бывать. Как будто это были другие страны. Рассказывала про кушетки, про диспенсеры для тампонов, про крючки для сумочек, а иногда – в качестве особой экзотики – про лак для волос и баночки с антиперспирантами.

– Эймс попросил встретиться. Раньше. – В этих словах прозвучала скрытая тревога. Арди, только что оторвавшая кусок бумажного полотенца, замерла на месте. – Может быть, кто-то видел, что я его ищу… Что, если они теперь сообщат в полицию?

Насчет «раньше» Арди уже подумала. Она поднималась наверх, чтобы подписать налоговые документы у бухгалтера по расчету заработной платы. Она так и рассказала детективам Мартин и Диасу. А к тому времени, когда возвратилась на пятнадцатый этаж, Эймс был уже мертв.

– Поиски босса – это еще не преступление. – Она вытерла руки. – Кто еще в курсе? – спросила Арди спокойным голосом. Но внутри у нее разгорался настоящий вулкан.

Она слышала шум воды в трубах, которая, словно кровь в венах, прокачивалась через пульсирующий организм офисного здания…

– Грейс, – ответила Кэтрин тонким голосом. – Тем утром я видела Грейс. Сказала ей, что Эймс хочет со мной поговорить, а она спросила, что я собираюсь делать.

– Хорошо, – проговорила Арди. После инцидента Грейс дважды становилось плохо. Инцидент. Вот как Арди начала мысленно описывать то, что произошло. Словом, которое, с одной стороны, означает некоторое событие, но вместе с тем и происшествие – какой-то несчастный случай, аварию, падение…

– Что вы собираетесь делать? Отозвать иск? – спросила Кэтрин, вновь посмотрев на свое отражение в зеркале.

– Не знаю, – честно ответила Арди. – Думаю, возьмем паузу. – Их адвокат, Хелен, подала официальную жалобу, настояв на возбуждении дела. Она обратилась в службу персонала, чтобы назначить время для обсуждения. После чего Эймс выбросился вниз с балкона восемнадцатого этажа, и все изменилось. Насколько, Арди сказать пока не могла. – По крайней мере до окончания расследования. Потом надо будет решить, что делать дальше.

Ситуация изучается с разных ракурсов, сказал ей детектив, когда они вместе с напарницей появились в кабинете у Арди, бряцая пистолетами на бедрах. «Трувив» была крупной и очень известной компанией. Жители Далласа не могли не заметить то, что здесь произошло. И Арди понимала, почему полиция задает такие вопросы. Они должны рассмотреть все возможные версии…

– Иногда я чувствую себя про́клятой, – проговорила Кэтрин, глядя на себя в зеркало. – Как будто вселенная чувствует, что я работаю на какой-нибудь фабрике или подаю гамбургеры где-нибудь в Бостоне, и хочет установить некое равновесие. – Она повысила голос. Потом бессильно опустила руки и глубоко вздохнула. – Не обращай внимания, я просто шучу. Если б я действительно верила, что так происходит, то не была бы здесь сейчас. Так ведь? – Ее лицо изменилось, и, словно по волшебству, Кэтрин снова стала выглядеть хорошенькой.

– Тебе не о чем волноваться.

Арди произнесла это так твердо, да и сама мысль показалась ей настолько успокаивающей, что она решила: ей и самой нужно в это верить…

Женщина, стоящая в лобби здания «Трувив», держалась так, будто привыкла получать то, что хочет. Она была высока и стройна, не совсем модель, но, конечно, гораздо ближе к ней, чем Слоун, которую неизменно характеризовали как «вспыльчивую» или «храбрую» (по необъяснимой причине, не теми словами, которые, как правило, используются для описания женщин ростом выше среднего). Темно-рыжие волосы женщины – явно ненатурального цвета – были собраны в овальный пучок, и у нее был прямой нос, вполне пригодный для статуи греческой богини. На вид она была не старше тридцати лет. Рядом стоял седеющий, но красивый мужчина, который выглядел, как ее хорошо оплачиваемый аксессуар.

– Козетт? – Слоун подошла к женщине, которая обеими большими пальцами набирала сообщение на смартфоне, и мягко коснулась ее локтя. – Привет. Прости, не меня ждешь? – В голове у нее уже проносились занесенные в ежедневник мероприятия, но встречи с Козетт среди них не было…

Козетт Шарп положила телефон в карман блейзера, улыбнулась Слоун и наклонилась, чтобы расцеловать ее в обе щеки.

– Нет, я только что приехала.

Как будто кто-то просто так прилетел из Нью-Йорка и случайно очутился в этом офисе… Из-под рукава женщины мелькнули дорогущие, по подсчетам Слоун, тысяч за сорок, часы «Ролекс», инкрустированные бриллиантами. Козетт махнула двум своим коллегам, чтобы подождали, и по спине Слоун пробежал холодок, такой же ледяной, как драгоценности на запястье ее знакомой…

Козетт Шарп была одноклассницей и близкой подругой ее лучшей подруги по колледжу, Дженни. Семь лет назад та устроила им встречу в кафе. Козетт готова была взять на себя значительную долю работы по слияниям и поглощениям компании «Трувив», и Слоун тогда лично отправилась к Эймсу, чтобы поддержать эту позицию, поскольку верила в то, что нужно обязательно помогать другим женщинам, если это в ее силах. Теперь Козетт работала партнером по отношениям в компании «Форчун 500». В ее лице Слоун получила превосходного стороннего консультанта, а Козетт получала от нее к Рождеству ящик великолепного шампанского «Вдова Клико». В общем, что там говорить, получилось взаимовыгодное сотрудничество…

Слоун внимательно посмотрела на Козетт, пытаясь определить следы пластики.

– Слоун, меня вызвало правление, чтобы я занялась делом о сексуальном домогательстве.

Подумать только, в который раз женщина начинает с извинений!

– Но ты же не судебный адвокат, – удивилась она.

– Знаю. И, поверь, я так и сказала. Но у нас крупная фирма. Со мной приехали несколько членов нашей команды. – Козетт кивнула в сторону двух адвокатов, уставившихся в экраны своих телефонов. – С нами «Трувив» чувствует себя в безопасности. И как партнер по отношениям, я буду консультировать представителей компании.

– Подожди! Ты, должно быть, шутишь… – Слоун понадобилось немало самообладания, чтобы не выругаться.

– Послушай. – Козетт наклонилась к ней. – Неофициально я искренне хотела бы тебе верить. Но речь идет о важном клиенте нашей фирмы – и для меня в частности. Так что извини – ничего личного.

– Я ведь лично помогла получить тебе эту работу, Козетт. – Слоун почувствовала, как к ее груди подступило тепло. – Ты же сама обратилась ко мне тогда за помощью. Женщины, работающие в юридической сфере, да и не только, должны держаться вместе. – Она намеренно придала голосу более слащавый тон. Наклонив голову, ждала реакции Козетт, в то же время спрашивая себя, сколько времени понадобится охранникам, слоняющимся без дела в дальнем конце коридора, добежать сюда, если она сейчас свернет ей шею…

Козетт легонько сжала плечо Слоун.

– Я все помню и, поверь, сделаю для тебя все, что смогу. Хорошо?

Слоун снова заморгала, явно переигрывая, на что уже обращал ее внимание Дерек.

– Гм, нет, Козетт. Не хорошо.

Она медленно, но решительно убрала ее руку со своего плеча.

Козетт вздохнула. Когда она заговорила, у нее выступили вперед нижние зубы.

– У меня собственный, присущий только мне стиль работы, понимаешь? Я – самый молодой партнер в исполнительном комитете, и к тому же женщина. Не так уж плохо, не так ли? И свое дело я знаю хорошо. За что меня и ценят. – Она пригладила перед блузки, выпрямившись в полный рост.

– Надеюсь, ты хорошо разогрелась, прежде чем выйти на такой уровень ментальной гимнастики.

– Я все же надеюсь, что, когда все это закончится, мы сможем возобновить наши деловые отношения. – Козетт улыбнулась. – Я могу даже помочь тебе найти другую работу. Где платят больше, чем здесь. Если захочешь, конечно. Ведь ты мне помогла. Ты хороший адвокат.

Она сжала руки вместе и, вместо того чтобы обменяться рукопожатием со Слоун, коротко кивнула, прежде чем удалиться к коллегам, ожидавшим ее у лифта.

Слоун подождала, пока она отойдет на пару шагов.

– А ты – сука…

Слова легким эхом отразились от стен коридора, и Слоун показалось, что спина Козетт напряглась.

– Здесь Козетт. – Слоун считала, что настоящим подругам нет нужды стучать в дверь или звонить; они просто заходят и, что называется, наливают себе из бутылки, которая уже давно откупорена и дожидается их в холодильнике. Такую философию она исповедовала уже давно.

– Где? – не вставая из-за стола, спросила Арди. Вообще, то, как они слонялись по кабинетам, как продолжали работать, выглядело довольно забавно. Судебный иск… Мертвый босс… Да к тому же – мог ли кто-то подумать? – расследование убийства! А они торчат здесь, облаченные в дорогие деловые костюмы, тупо печатают на клавиатуре и по-прежнему сохраняют драфты документов в системе управления проектами «АйМенедж», как будто теперь это имеет какое-нибудь значение…

За исключением Грейс. Что, черт возьми, произошло с Грейс?

Слоун шагнула в пределы узкого пространства, которое было выделено для Арди на пятнадцатом этаже.

– Здесь, в нашем здании, – ответила она. – Козетт Шарп находится здесь. Прямо сейчас. Понимаешь? – Откинула назад голову. – Думаю, что даже в воздухе похолодало.

– Но зачем она здесь?

– Я скажу зачем. Она помогает компании в деле, связанном с иском о сексуальном домогательстве. С нашим иском о сексуальном домогательстве, Арди! И, заметь, помогает не нам. Она помогает «Трувив». – Слоун многозначительно покрутила пальцем в воздухе.

– Ничего себе…

– «И ты, Козетт?» – перефразируя известную предсмертную реплику Цезаря, проговорила Слоун и заскрежетала зубами.

– Но… – Арди осеклась и задумалась. Слоун поняла, что подруга пытается рассуждать рационально. Почему она всегда стремилась окружать себя такими рациональными людьми? Видимо, допустила ошибку… – Возможно, это говорит о том, что на самом деле они отнеслись серьезно. Ну, к нашему иску.

Слоун застыла у фикуса в углу.

– Ты думаешь? – спросила она, прокручивая мысль в своей голове. Арди пожала плечами. Ее особенностью было то, что она не задумывалась о чувствах другого человека и не выбирала, какие новости ему сообщить – хорошие или плохие. Новости – это просто информация, ни больше, ни меньше. А значит, Слоун могла ей доверять. Арди была своего рода компасом, который указывал на свой «север». И она указала Слоун на ранее незаметную возможность. – Возможно, ты права, – проговорила она, немного остыв. – Тогда на одну проблему было бы меньше.

Их глаза встретились. Маленькое, непреднамеренное признание…

И если честно, то Слоун не так уж сильно волновало полицейское расследование. Или слово «честно» произносят лишь одни лгуны? Впредь ей стоит помнить об этом.

Приезжала полиция. За вещами Эймса. В тот день, когда следователи явились в его кабинет, Слоун спросила себя, что там можно найти. В офисе стоял гул, все настороженно переглядывались друг с другом, надеясь, что к ним вот-вот просочится какой-нибудь, пусть и очень маленький, но сочный кусочек информации, которым можно потом поделиться с друзьями. Как будто все наблюдали за носильщиками гроба во время похоронной процессии, на которую ни один из них не был приглашен. Мессенджеры звенели сообщениями – все жаждали новой информации. Разнюхали ли что-нибудь полицейские? Найдена ли предсмертная записка? Те женщины шантажировали его? Он и в самом деле нацарапал на балконе прощальные слова? Почему расследование до сих пор не закончено?

Многие коллеги Слоун под разными надуманными предлогами подходили к стойкам секретарей, снимали копии или бесконечное число раз бегали в туалет, лишь бы увидеть хоть что-нибудь: как выносят персональный компьютер Эймса или снимают со стены его галереи снимки со знаменитыми спортсменами и тренерами. Кто-то предположил, что Эймс мог скрыть предсмертную записку за одной из фотографий, но до сих пор ничего такого найдено не было. Даже Беатрис оказалась не в состоянии сообщить какие-нибудь интересные новости.

Но проблема заключалась не в том, что кто-то чего-то не знал. Если б Эймс не выбросился, кто-нибудь наверняка должен был что-то знать… но кто? Слоун принялась перебирать известные ей варианты.

Кэтрин попала в щекотливое положение. Она, вероятно, чувствовала, что в некоторый момент сама привела в движение этот процесс. Смерть Эймса произошла после подачи иска, а иск был подан после истории, рассказанной Кэтрин. Вот и получается, что Кэтрин стала своего рода катализатором. Грейс не приходила на работу с самого дня гибели Эймса. Непривычно для нее, да, но ведь с тех пор как родилась Эмма Кейт, она стала такой чувствительной и ранимой, что такое поведение вполне могло стать одним из способов самосохранения. Может, она и в самом деле заболела… По крайней мере Арди вела себя по-прежнему невозмутимо.

Слоун хотелось знать, что же произошло на самом деле и знают ли ее подруги о чем-нибудь таком, о чем не знает она. Но пока не разобралась, как вести себя дальше.

Никогда не удивляться. В этом всегда заключалась стратегия добротного юриста. Никогда не удивляться тому, что удалось обнаружить, разнюхать другой стороне. Теперь здесь были и Козетт, и полиция. Было с кем соперничать, спорить. Поэтому, если честно, разве не следовало заранее, до смерти Эймса, знать, на что идешь, чтобы защитить себя и своих друзей?

«Честно»… Снова это слово. Противное маленькое слово.

Понизив голос, Слоун наклонилась поближе.

– Как ты думаешь, откуда на балконе появилась кровь? – прошептала она.

– Если честно, не знаю, – ответила Арди.

Когда Розалита поднялась на пятнадцатый этаж, Арди разговаривала по телефону. Та заметила ее и жестом попросила зайти. Потом – тоже жестом – попросила молча подождать, пока она договорит. У Розалиты не осталось выбора…

– Когда ты вернешься? – произнесла Арди в трубку. (Вопрос: почему никто в таких офисах не использует сотовые телефоны? Это какая-то особая честь – быть «прикованной» к столу телефонным проводом, словно поводком, который удерживает сотрудника на работе?) Такие мысли крутились в голове у Розалиты, пока она ждала, лениво разглядывая трещинки в стене и стараясь не слушать. Но она ведь не Саломон и не глухая наполовину. – Не знаю, что и думать. – Арди вздохнула. Она крутилась в кресле влево-вправо, и ее широкие брюки свисали с колен, словно занавески. При других обстоятельствах Розалита, возможно, почувствовала бы раздражение. Особенно когда ей – пусть и жестом – велели молчать. Она, возможно, сочла бы это за оскорбление, поскольку ее время сочли менее ценным, чем время адвоката. Просто потому, что, по сути, так и есть. – Нет, я не жалею, что мы подали на него в суд… Да, конечно, это печально. Но… не уверена… Вероятно, да. В конечном счете – да. Но здесь все на тоненького. – Она улыбнулась Розалите. – С тобой все в порядке? – Розалита подумала, что Арди обращается к ней, и уже открыла рот, чтобы ответить, когда та сказала: – Я за тебя волнуюсь. Но голос у тебя бодрый, это хорошо. Все, должна бежать. Ты спала? Постарайся все же отдохнуть. До свидания. – Трубка с грохотом опустилась на базу.

– Проблемы имеют свойство размножаться, не так ли? – сказала Арди Розалите, которая не знала, верно это или нет. Ведь метастазы пускает только та проблема, которую совсем не решают. Арди выжидающе посмотрела на нее, и затем Розалита вспомнила причину, по которой сюда пришла. Все было просто замечательно.

– Я вам кое-что принесла, – сказала она, протянув бумажный пакет.

Арди сузила глаза, скептически поглядывая на пакет. В другой жизни они, возможно, были сестрами. Ну, или, по крайней мере, двоюродными сестрами.

– Я думала, мы рассчитались, – проговорила она, но все-таки взяла.

– Тамале. У меня есть подруга, которая отлично готовит.

Глаза Арди смягчились. Она открыла пакет и вдохнула аромат жареной кукурузной муки.

– Саломон включен в программу обучения…

Арди закрыла пакет.

– Он прошел? – Ее глаза повернулись к блюдцам, к щекам прилила кровь.

Розалита кивнула, к ее горлу подступил комок.

Арди быстро обошла вокруг стола, похлопала Розалиту по плечу, потом обняла и поцеловала в лоб. Розалита не сопротивлялась, потому что охватившее ее ранее внутреннее напряжение ослабло. Когда Арди отступила на шаг, на ее ресницах нависли слезы. А немного хмурый, как у куклы, взгляд Розалиты исчез, и теперь ее глаза светились счастьем.

– Поверь, для меня это лучшие новости за всю неделю, – сказала Арди. Взрослым девчонкам было трудно отыскать в жизни моменты, когда они по-настоящему счастливы друг за друга. Розалита была очень благодарна. – Да что там за неделю – за целый месяц! Если не за год.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как Эймс Гарретт выбросился с восемнадцатого этажа. Двое рабочих с помощью отбойных молотков убрали кусок тротуара, где лежало тело, а затем залили углубление свежим цементным раствором…

Произошло это за день до того, как Саломон сдал вступительный экзамен по программе частной школы. Розалита не сказала Арди о том, как переплетены упомянутые два события у нее в голове и какое имеют для нее значение…

После того как две женщины сказали друг другу все, что хотели – не так уж и много, учитывая то знаменательное событие, которое произошло между ними, – Розалита удалилась. И решила ничего не делать, а просто дождаться вечера.

Она встретилась с Кристал, причем обошлась без своего привычного ворчания. Сегодня вечером работа у нее шла быстрее, и даже Кристал не нужно было все время торопить. Сегодня день зарплаты. Ожидание денег на банковском счете всегда окрыляет…

Вечер отличался приятной монотонностью. Тонкий ковролин под ногами. Бесшумные коридоры, в которых загораются автоматические лампочки с датчиками движения. Кристал, которая что-то напевала вслух и ужасно фальшивила. Может быть, она пела своему еще не родившемуся ребенку. Розалита целиком ушла в себя, блуждая по мысленным коридорам, большинство которых, так или иначе, вели к Саломону…

На девятнадцатом этаже она увидела в одном из писсуаров мужского туалета скомканный мокрый лист бумаги.

– Гляди-ка. – В другом писсуаре Кристал нашла еще один лист.

Розалита почувствовала, как ее ноздри медленно раздуваются. Натянув резиновые перчатки, она поочередно оттянула кончики. Потом взяла край первой газеты. На нем была фотография улыбающейся Слоун Гловер из корпоративного каталога. И еще расплывшиеся чернила и… моча. Розалита извлекла еще два листка бумаги: на одном она увидела лицо новой мамочки по имени Грейс, а на другом – Арди. Она с мрачным видом извлекла фотографии из писсуаров – словно человек, обнаруживший на мелководье утопленника с вздувшейся кожей и выпученными глазами.

– Что это? – спросила Кристал, отступив в сторону и наблюдая за каплями мочи, которые образовали мокрый след от кабинки до мусорной корзины.

Розалита сняла перчатки. Запах аммиака усилился.

– Да так, ничего. Учебная стрельба. – Она хотела поскорее принять душ. Что за твари эти мужики! Какие мерзости они творят, особенно когда думают, что никто ничего не увидит и не узнает. И еще хуже, если им все равно, узнают или нет…

Розалита и Кристал так и не закончили уборку туалетов на девятнадцатом этаже. Вместо этого они закатили свою тележку обратно в лифт и спустились на цокольный этаж. У каждой к концу работы ныли спина и ноги, а кожа на руках пересохла от дезинфицирующих средств.

Розалита подошла к бригадиру.

– Слышал, что произошло там, наверху? – спросила она, когда он вручил ей конверт, подписанный на ее имя.

– Про парня, который зарабатывает в десять раз больше меня и который сиганул вниз? Да-а… Подумаешь! Мне плевать.

Розалита вспомнила о рвоте в мусорном ведре – в кабинете погибшего. Только ли она видела первый признак беды, и значило ли это вообще что-нибудь…

Она рассеянно взяла конверт. Там, наверху, начался какой-то переполох. Розалита ведь хорошо помнила, как совсем недавно застала в кабинете ту симпатичную женщину с короткой стрижкой и погибшего. И они… чем-то занимались. При выключенном свете! Теперь еще рвота в полиэтиленовом пакете… Потом выясняется, что мужчины из элитных отделов мочатся на фотки работающих на них женщин. На тех женщин, которых она хорошо знала. Если сразу на всю троицу, то, наверное, это неспроста, размышляла Розалита. Видимо, все события как-то связаны между собой. Но как?

Она разорвала конверт указательным пальцем и вытащила вложенный туда листок. Прочитала цифры, потом прочитала еще раз, потом еще. И так три раза. Вообще, с математикой у нее всегда были проблемы. Но как бы Розалита ни смотрела на чек, сумма, напечатанная в нем, составляла меньше половины ее обычной зарплаты…

Мы жили с чувством вины – примерно так, как другие люди живут с хроническими заболеваниями. Только наш недуг, наверное, был еще менее излечимым. А вина была на любой вкус. Вина работающей мамы. Вина бездетной женщины, заключающаяся в том, что мы отказались от обязательств перед обществом. Мы винили себя за то, что приняли чье-либо приглашение, но твердо знали, что у нас нет времени даже на визит вежливости; за то, что отказались от какой-то работы и за то, что не отказались от нее, когда почувствовали, что нас используют. У нас возникало чувство вины за то, что мы просим для себя большего, и за то, что не выпросили хотя бы какой-то минимум; за работу из дома; за съеденный лишний рогалик; за то, что ты католик, пресвитерианец или иудей. И каждое такое ощущение воспринималось по-разному. Чувство вины преследовало нас даже тогда, когда мы чувствовали себя недостаточно виноватыми – причем настолько, что начинали гордиться такой способностью функционировать в условиях морального конфликта. Иногда доходило до того, что мы добровольно предлагали урезать свою зарплату, просто чтобы облегчить вину от наличия работы и одновременно быть матерью.

Мы постоянно задавались вопросом: правильно ли мы поступаем? Или, наоборот, всё портим? Нам так хотелось успокоить себя, что все изменилось и у нас появились новые перспективы… Но вместо этого мы просто еще раз брызгались дезодорантом, открывали тюбик «Тамс», наносили макияж на наши лживые лица и совершенствовали набор навыков и умений.

Поскольку одна из нас, как мы потом узнаем, действительно была виновата…

«Ту! Ту!» Слоун опустила стекло своего внедорожника «Вольво». Ее кулак уперся в квадратик руля, напоминавший по ощущениям нетвердую головку недавно родившегося ребенка. Раздался мощный гудок. Однажды ее мать взяла себе в привычку комментировать производимый шум – тук-тук, бам-бам. Слоун при этом всегда закатывала глаза и качала головой. Пока сама не родила и не начала делать то же самое. Теперь над ней смеялась Эбигейл. Это стало ее второй натурой: с каждым днем она все больше превращалась в свою мать…

Слоун остановила машину на гравийной дороге у дома Грейс и Лайама. Входная дверь открылась, и на крыльце появилась Грейс.

Ее плечи накрывала похожая на оригами белая накидка из пашмины. Руками она обхватывала себя за плечи.

– Я ведь говорила, что не уверена. Я не чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы приехать сегодня на работу.

Она прищурилась, словно от яркого солнца.

Слоун никогда не просила, чтобы Грейс присоединилась к их иску против Эймса, но недавно ее охватила тревога. Она заволновалась, что та, возможно, чувствовала на себе давление, учитывая, что Слоун – ее начальница. Так же, как и Эймс. Слоун терпеть не могла такие ощущения…

Однако сейчас, когда Эймс мертв, а иск подан, все это не имело значения. Слоун почувствовала срочную необходимость собрать своих подруг вместе, к себе под крыло. В эти последние несколько дней напряжение достигло предела. Все четверо – Слоун, Арди, Грейс и Кэтрин – теперь, по сути, ходили по краю пропасти. Каждая со своими заботами и переживаниями. И мыслями о том, что делать дальше. Один неверный шаг, и всё… Она очень беспокоилась, что фатальный прыжок может оказаться заразной штукой.

Как и толчок в спину…

– Грейс. – Она немного повысила голос на фоне мурлыкающего мотора. – Ты же знаешь, что очень нужна нам там, в офисе. Просто пойми…

Грейс не стала спорить. Она вообще редко спорила.

Удалилась в дом, потом возвратилась с сумочкой. Устроившись на пассажирском сиденье справа от Слоун, аккуратно перекинула ремень безопасности через грудь и щелкнула застежкой.

– Хочешь поговорить об этом? – спросила Слоун, включив передачу и выехав на улицу. Она направила машину в сторону Хайленд-Парка, где полицейские не нашли себе лучшего занятия, чем задерживать водителей за несоблюдение знака остановки. Хотя многим было просто трудно остановиться на пустом перекрестке. Они миновали Хайленд-Парк-Виллидж, целый шопинг-район, сверкавший витринами: «Каролина Эррера», «Фенди», «Баленсиага». Только после этого Грейс решилась что-то произнести.

Она устремила взгляд через лобовое стекло.

– Все нормально. В самом деле. Прости. Ты ведь помнишь, как у тебя было с Эбигейл. – Ее глаза на мгновение остановились на Слоун. В них она прочла надежду и осуждение. – Все то, что сейчас происходит, – Эймс, компания… все. Меня это сильно достало.

– Ты чувствуешь… что в чем-то виновата? – спросила Слоун, зная, что это могло означать массу разных вещей.

– Нет. – Грейс положила руки на колени. – На самом деле не знаю. Детектив Мартин звонила мне домой. Я плохо себя чувствую. Мне было особо нечего ей сказать.

Эти косые взгляды друг на друга… Как порой трудно произнести нужные слова, поделиться тем, что давно наболело!

Слоун, крепче вцепившись в руль, облизала губы.

– Думаю, тебе пора поговорить с Кэтрин.

Она готовилась к такому повороту, взвешивая все «за» и «против» и выбирая наилучшее время и собеседника. Грейс была нужна цель, а им – Грейс.

Слоун почти не сомневалась, что Арди ей солгала. Сначала о том, что, по ее мнению, компания пригласила Козетт потому, что оказывает предпочтение женщинам, и потом еще о чем-то. Именно то, как она произносила слово «честно», и насторожило Слоун. Арди точно что-то знала; Слоун просто не могла понять, что именно и почему Арди ей ничего не говорит. Она провела маленькое расследование: Арди не лгала ей о получении подписанной платежной ведомости, но, с другой стороны, зачем здесь лгать? И тогда Слоун задалась вопросом, как бы в такой ситуации поступила герой детских детективов Нэнси Дрю…

Но Нэнси Дрю не была женщиной средних лет, как ты! Идиотка!

И все же ей хотелось первой поговорить с Грейс…

– Да, – ответила Грейс. Просто и элегантно, как жемчужное ожерелье на ее шее. – Согласна.

Они остановились на светофоре и некоторое время молчали.

– Знаешь, он пытался управлять мной, – произнесла Грейс. – Вот почему я решила выступить вместе с вами. Если тебе интересно. Я просто не хотела позволить ему думать, что он перетащил меня на свою сторону.

Слоун тяжело вздохнула.

– Как все было?

Грейс тихо рассмеялась и покрутила пальцем.

– Он несколько раз просил покурить с ним вместе на балконе. Он… – Откашлялась. – Он действовал так, будто его сильно заинтересовала моя карьера. Обещал продвижение…

Боже мой, оказывается, Грейс курит? Да еще и вместе с Эймсом?! У Слоун возникло желание осудить подругу и даже слегка позлорадствовать. Она представила, как скажет Дереку: «Надо же! Наша образцовая мать Грейс Стентон курит! И это в тот момент, когда у нее грудной ребенок! Я никогда так не поступала. Ну, и кто теперь лучшая мама?» Но, господи, это же Грейс! Сама Слоун тоже не святая… И все же новости ее не радовали. Грейс и Эймс. Сигареты.

– Где вы курили? – Ей показалось, что она произнесла это обыденным тоном. Более деликатного способа спросить Слоун не нашла. На восемнадцатом этаже? На балконе? Было ли там что-нибудь необычное? Может, дул сильный ветер?

– В одной из курилок. – Грейс прижала палец к губам. – Как только Кэтрин рассказала нам – ну, помнишь? О том, что в разговоре с Эймсом упомянула, что видела меня в «Прескотте»… Так вот, я тогда подумала, какая же я дура. Наверное, в тот момент он посчитал меня очень легкой мишенью. Начал льстить, предложил поспособствовать моей карьере. Решил, видно, переманить меня на свою сторону. Но самое печальное в том, что я и в самом деле была на его стороне.

Когда Грейс убрала палец, на его кончике осталось немного помады. Слоун нахмурилась.

– Знаешь, одно не исключает другое, – сказала она. – Возможно, на самом деле он вел себя вполне искренне и хотел помочь.

– Может быть. Но все же я заметила у него ключ от номера. В «Прескотте». Когда он показывал мне фотографию своих детей. Даже если ничего и не произошло в том номере в «Прескотте», он сохранил ключ. Потому что хотел, чтобы что-то произошло. Думаю, поэтому он так хотел, чтобы я написала письмо. Хороших людей все пытаются обмануть…

– А что ты делала в «Прескотте?» – спросила Слоун.

– Да ничего. Спала.

Слоун недоверчиво покосилась на нее.

Они проехали мимо Дили-Плаза, – там, где в свое время был убит Джон Ф. Кеннеди. Всякий раз, когда Слоун проезжала это место, у нее в голове мелькала мысль: кровь и мозги.

– А ты когда-нибудь встречала там Кэтрин? В курилках?

Вопрос провокационный, но у Слоун не было выбора. Иначе пришлось бы просто бродить вокруг да около, надеясь, что когда-нибудь повезет и она что-то узнает. Ей не нравилась идея о том, что единственным, у кого мог быть хоть какой-то шанс, была Грейс. Но нет, это не имело бы никакого смысла, потому что она ни разу не слышала, чтобы Грейс оказалась не в состоянии сказать «пожалуйста»…

– Не думаю, что она согласилась бы пойти туда. Кэтрин боится высоты.

Когда они почти доехали до офиса, у Слоун мелькнула другая мысль.

– Ну и что теперь? Зачем исчезать, скрываться дома? – спросила она. – Чувствуешь себя виноватой? В чем? В том, что мы подали в суд на Эймса? В том, что поверила ему? Так в чем же?

Грейс откинула голову на подголовник.

– За последние месяцы я столько всего натворила, что даже не знаю, с чего начать…

Слоун протянула руку к подставке с диетической колой, взяла банку и легонько сжала запястье Грейс.

– Не забывай о том, что ты молодая мать, – тихо сказала она. – И, кстати, где же твое обручальное кольцо?

Грейс задержалась перед кабинетом Кэтрин, недоверчиво покосившись на стеклянную перегородку. Потрогала пустующий безымянный палец на левой руке. Наверное, кольцо слетело, а потом угодило в пылесос. Так она и объяснила Слоун. И, строго говоря, это была правда.

Грейс скользнула в кабинет Кэтрин и прикрыла за собой дверь так мягко, что раздался лишь едва слышный щелчок в замке. Кэтрин подняла голову.

– Ты вернулась.

– Да. – Сердце Грейс, видимо, окончательно сбилось с ритма. От Кэтрин ей нужны были две вещи. Но сперва она должна была решить, какой вопрос задать первым.

– Кэтрин, мы никогда не стали бы просить тебя делать то, что тебе не хочется.

Она, конечно же, выбрала самый неправильный вариант для начала разговора. Примерно такой же, который в свое время и спровоцировал всю эту чехарду.

На лице Кэтрин отразился немой вопрос.

Крайне важно, чтобы Грейс не облажалась. Но, несмотря на вечные недосыпания, она изо всех сил пыталась рассуждать правильно. Она могла поклясться, что с момента рождения Эммы Кейт в ее голове что-то переключилось – видимо, на анатомическом уровне.

«Не забывай о том, что ты молодая мать», – сказала ей Слоун.

Но разве сейчас самое время говорить о «материнских мозгах»?

– Прости. – Грейс вздохнула. – Мы со Слоун и Арди сейчас размышляем о том, как поступить. Просчитываем дальнейшие шаги. Средства массовой информации, «Трувив», правление компании – в общем, все они, как тебе известно, извращают факты и ведут себя так, будто Эймс был просто святым. А теперь «Трувив» обратилась за помощью к крупной нью-йоркской юридической фирме, и мы хотим, чтобы в такой сложной ситуации не рассыпалась наша собственная версия событий. Ну, чтобы нас не оклеветали в результате шумихи. Вот мы и подумали, что сейчас, когда Эймса нет, ты могла бы публично рассказать о том, что происходило между вами.

Грейс не решилась похвалить Кэтрин и произнести такие слова, как «храбрая» или «сильная». Что-то вовремя остановило ее. Она также подавила в себе еще более стойкое желанию сказать, что «переживает» об этом деле и теперь пришла к Кэтрин, потому что «не может стоять в стороне». В общем, не использовала популярные методы манипуляции, принятые в социальном кругу ее матери…

Кэтрин хмурилась и кусала себе губы. Но по-прежнему молчала. Грейс, глядя на нее, не на шутку разволновалась.

– Я…

– Нам кажется, это действительно могло бы помочь. – Грейс перебила Кэтрин, но произнесла фразу до конца. Обычно она так делала, чтобы избежать неразберихи, когда два человека, начавшие говорить одновременно, пытаются вежливо уступить друг другу, лишь усугубляя неловкую ситуацию.

– Я… понимаю, – сказала Кэтрин. – И расскажу о том, что произошло. Это не проблема.

Эймс манипулировал ими обеими. Забавно, когда разных людей сводит вместе что-то неприятное. Но важно как раз то, что они оказываются союзниками. Именно такую идею вынашивала Грейс – поделиться своими переживаниями с Кэтрин и донести то, что хотят от нее остальные члены группы.

Но дело заключалось не только в этом. Нельзя было забывать и о самой Грейс. А ей нужно было, чтобы прекратились дурацкие видения – о том, что она выбрасывается из здания, как Эймс. И потом в ужасе просыпается, как только тело ее врезается в асфальт…

– Мы так и не смогли поговорить. Потом, – сказала Грейс. У нее зачесалась шея от жесткой бирки на рубашке от Тори Берч. Глаза Кэтрин казались такими большими и… настороженными. – А тебе удалось увидеться с Эймсом? – Кэтрин раньше говорила, что якобы тот набивался на разговор. Хотя Грейс была так истощена после недели тренинга для молодых мам, она все-таки могла себе это представить. Может, она… и в самом деле параноик? – Мне просто интересно, не искала ли ты его потом?

Мгновение женщины сверлили друг друга взглядами.

– Нет. Ну, то есть я пыталась разыскать его при случае, но не смогла. Нам так и не удалось поговорить. – На лице Кэтрин мелькнула бледная улыбка. – Наверное… Ну, мне кажется, потом у него возникли какие-то другие планы.

Говорила ли Кэтрин правду? Может, ей все-таки бросилось в глаза что-то необычное в его поведении? Что она знала?

– Ну, наверное, оно и к лучшему, – проговорила Грейс, чувствуя, что между ними возникло напряжение.

Когда Кэтрин провела рукой по волосам, Грейс заметила еще не зажившую царапину на ее указательном пальце.

Несколько позднее все четверо – Слоун, Арди, Кэтрин и Грейс – собрались вместе, чтобы проводить Кэтрин в отдел персонала. Грейс обняла ее, нащупав пальцами лопатки. Они сказали ей то, что обычно в такие моменты говорят подруги. В общем, не так уж много. Сказали, что все будет хорошо, что она поступила правильно, что они все ее поддержат, что она просто молодец и что почти невозможно представить такое в мужской среде. Грейс наблюдала, как Кэтрин исчезла за матовой стеклянной перегородкой, и все трое подождали еще немного, пока не стало ясно, что больше их присутствие здесь не требуется.

Все будет хорошо. Она все сделала правильно. И подруги Грейс одобрили ее поступок. Но когда Грейс зашла в лифт и увидело свое отражение в серых металлических дверях, она в который раз спросила себя, когда же наконец прекратит думать о последних словах, которые она произнесла Эймсу Гарретту. Там, на том проклятом балконе…

Прошло три часа, и до сих пор никаких новостей… Арди и Слоун тоже ничего не слышали, но пока им не составляло труда повторять про себя, что все нормально, каким бы относительным и зыбким ни казалось такое высказывание при сложившихся обстоятельствах. Грейс могла уверенно назвать причины столь длительного ожидания. Компания рассматривала варианты урегулирования вопроса в свете показаний Кэтрин. Возможно, что-нибудь сообщили и другие женщины. Грейс слышала о таком в репортаже агентства новостей. Эффект оползня. Возможно, правление собиралось объявить имя следующего генерального директора до окончания расследования. Это стало бы хорошей новостью. А все плохое отодвинулось бы на второй план.

Но потом она увидела, как двое рабочих выносят коробки из кабинета Кэтрин, и ее сердце неистово заколотилось о грудную клетку. Тут, тук, кто там, Грейс?..

Грейс засуетилась.

– Простите! – Она махнула рукой, остановив их. – Что вы делаете?

Наверное, Кэтрин уволили. Грейс не хотела в это верить. Кэтрин была права: она не хотела рисковать и открыто выступать против компании. Она должна была либо присоединиться к судебному иску, либо хранить молчание. Отдел персонала отнюдь не ваш друг! Она где-то читала об этом, но до конца не верила в то, что так и есть.

Рабочие сняли тележку со ступора и не спеша покатили перед собой. Мужчина с бицепсами толще, чем ее бедра, оглянулся на нее, смерил взглядом.

– Перевозим вещи мисс Белл во временный офис наверху, – буркнул он в ответ.

– Наверху? – На лице Грейс застыл беспокойный взгляд, который вполне отражал ее внутреннее состояние и в то же время был немного искусственным. Напряжение ослабло. Чувство вины скатилось с вершины до состояния, которое она считала вполне сносным.

– Да, мэм.

– А почему наверху? – спросила она.

Мужчина откашлялся.

– Полагаю, потому, что мисс Белл будет там работать. Это ведь был ее кабинет? – Он покосился на табличку с фамилией, где было четко написано: «Кэтрин Белл».

– Да, конечно, – ответила Грейс.

Мужчина пожал плечами и снова поднял коробки. Больше она не пыталась его остановить. Когда вернулась к своему кабинету, возле двери ее ожидал мужчина в потной рубашке.

– Грейс Стентон?

На нем были плиссированные брюки цвета хаки.

– Да, это я, – сказала она.

Он держал пакет на уровне талии, и Грейс посмотрела на него в панике – как человек, на которого только что навели дуло пистолета.

– Грейс Мэри Стентон. – Мужчина поднял пакет, а она почувствовала внезапное желание бежать куда-нибудь без оглядки. – Вам повестка.

Мы никогда не понимали склонности недооценивать себя – нас, кого крестили и рожали через боль, кто усмехался и терпел адские муки, умудряясь твердо держать в руке карандаш для глаз. Мы выщипывали брови, натирали верхние губы воском, страдали от бритья промежностей и подмышек. Обувь натирала нам пятки. Мы терпели и обычные роды, и кесарево сечение, когда врачи в буквальном смысле укладывали наши кишки на столе, рядом с нашими телами. Все это мы видели собственными глазами. Мы делали кислотные маски для лица. Вводили ботокс в лоб, накачивали себе губы и грудь. Прокалывали уши и носили обтягивающие штаны. Мы получали чересчур много солнца. Истязали свои тела на велотренажерах. Мы шли на все эти жертвы, чтобы выглядеть более гибкими и женственными – эдакими особями определенного вида. Слабый пол. Хотя, по сути, такие вещи закаляли нас, делали более четкими наши силуэты. Мы становились более жесткими, чем выглядели на самом деле. Единственная разница заключалась в том, что теперь мы наконец притворялись…

Арди заранее чувствовала, что предстоящая встреча будет неприятной. Козетт Шарп сидела за столом напротив, сложив перед собой руки и слегка расставив локти. В кабинете находились восемь человек. Арди опасалась, что беседа затянется и станет душно. А она терпеть не могла духоты.

– Смерть в результате противоправных действий, Козетт. – Слоун похлопала по стопке документов. Когда обстановка накалялась, у нее была склонность растягивать слова, как будто для всех присутствующих английский был не родным языком. – Вы подаете на нас в суд за причинение смерти в результате противоправных действий.

Чтобы избежать недоразумений – и Арди была бы отнюдь не против, если б здесь ей отдали должное, – Козетт Шарп ей никогда не нравилась. Нью-йоркские адвокаты, как правило, считали всех остальных своих коллег врожденными идиотами. Все звонки они заканчивали фразой: «Извините, но мне нужно бежать». Таким образом, Козетт Шарп была виновна по всем пунктам, и все же не она была сейчас объектом разбирательств.

– Рада, что у всех нас появилась возможность собраться и говорить. – Слишком близко посаженные глаза не давали возможности назвать Козетт Шарп красивой. Арди не имела привычки разбирать внешность других женщин, особенно когда это не относилось к делу, но иногда, когда подворачивался удобный случай, все-таки не отказывала себе в этом.

– Зачем подавать на нас в суд? Какой смысл? – тихо спросила Грейс.

Встречный иск означал не только то, что «Трувив» не рассматривает вопрос о выплате компенсации за сексуальные домогательства, но и то, что на самом деле компания может от себя лично и от имени семьи Гарретта потребовать деньги от Грейс, Арди и Слоун. Сумма такого взыскания, если суд сочтет обоснованными встречные претензии «Трувив», рассчитывается на основе ценности потерянной жизни. А Эймс Гарретт, мягко выражаясь, стоил очень дорого…

Соответствующая компенсация могла включать стоимость его образования и обучения плюс зарплату, которую он мог заработать за свою карьеру (в том числе и за продвижения по карьерной лестнице), а потом еще и доходы от фондовых опционов и премий, боль и страдания родных, а также все, что «Трувив» может счесть разумным в качестве достойного возмещения за потерю перспективного генерального директора. Короче говоря, они могли затребовать миллионы долларов…

– В таких компаниях, как «Трувив», мы весьма серьезно относимся к заявлениям о сексуальных домогательствах. При этом никто не собирается идти на поводу у тех женщин, которые думают, что ложное заявление станет для них способом легкого заработка. Такие вещи создают плохие прецеденты для будущего.

Арди закатила рукава пиджака.

– Это не вы – составная часть компании, Козетт. «Трувив» – ваш клиент. Мы – неотъемлемая часть «Трувив» – Слоун, Грейс и я. И мы относимся ко всему очень серьезно. В данный момент возникает ощущение, что вы пытаетесь превратить дело в громкую статью в журнале – за своим авторством. – Арди ненавидела сторонних консультантов, которые навязывали себя клиентам, как будто являлись частью той же самой многочисленной, счастливой семьи. Хотя в реальности те же адвокаты выставляли своим клиентам баснословные счета за каждые шесть минут, которые потратили на отправку примитивных текстов по электронной почте. – Эймс выбросился с балкона восемнадцатого этажа, бросив, по сути, жену и двух детей, и вы предъявляете нам встречный иск за причинение смерти в результате противоправных действий?

Сидящая от нее слева круглолицая женщина – видимо, одна из полуночниц, которые исправно протирают кресла в своих кабинетах – подвинула Козетт блокнот с какой-то записью. Та мельком взглянула туда и кивнула.

– Видимо, да. Но эту версию мы как раз прорабатываем.

– Где ее только откопали, – тихо пробормотала Слоун, откинувшись назад. Слишком рано она начала обращаться к южным поговоркам своей бабушки…

– И, простите, но как вы планируете заявить о том, что три женщины довели до самоубийства взрослого мужчину? – В вопросе Грейс промелькнуло раздражение. Если кто-нибудь из них и был больше всего расстроен предательством Кэтрин, то уж точно Грейс. Она хранила молчание с того момента, как узнала, что Кэтрин будет выступать в качестве свидетеля от «Трувив».

Зачем она это сделала? Я ведь с ней поговорила. Она ответила, что все расскажет. Почему? Смятение. Недоверие.

Тогда почему? Арди могла понять, в чем причина. «Трувив» что-то пообещала Кэтрин. Та боялась. Она была поклонницей ясной погоды и выбрала себе команду-победительницу (в конце концов, Кэтрин была фанаткой «Ред сокс»). Или, может, здесь было что-то еще…

Арди следовало поговорить с ней раньше. Или, в противном случае, им не стоило вообще вовлекать Кэтрин. Но что сейчас рассуждать об этом…

– На самом деле, – Козетт чеканила каждое слово, – нам следует поблагодарить за это Арди и Слоун. – Слоун покосилась на Арди. Та выпрямила спину. – Мы узнали о жалобе, которую Арди составила по поводу хулиганства в отношении дочери Слоун в школе. Так вот, по сути, жалоба составлена очень грамотно. – Козетт передала через стол три экземпляра другого документа. Всем бросился в глаза фирменный бланк «Трувив», а на третьей странице – подпись Адрианы Гловер. Конечно, это дело рук Слоун. Не Арди. Но они, должно быть, узнали об этом от… Только от Кэтрин. Ее сердце замерло, когда она мысленно потянула за невидимую ниточку. – Дела Ребекки Седвик, Конрада Роя и Джеффри Джонсона. И все связаны с инцидентами, когда люди несут гражданскую и уголовную ответственность за доведение пострадавших до самоубийства в результате систематического преследования.

– Да ладно, Козетт, – усмехнулась Слоун. – Разве можно проводить такие параллели?

Выпускать пар на Кэтрин… Сейчас это казалось таким мелочным. А Кэтрин была, в общем-то, в достаточной мере дистанцирована от их ближайшего окружения, чтобы чувствовать себя в полной безопасности. Арди не хотела выглядеть слишком стервозной. А теперь, покраснев, вспомнила, что у нее ничего не получилось…

– Фигуранты в вашей жалобе были главным образом подростками. Едва ли они осознавали серьезность своих поступков; они только-только начинали понимать последствия. Но вы?..

Арди почувствовала, как закипает.

– Мы не преследовали Эймса. – Она произнесла это отнюдь не тихим голосом, но все, кто сидел за столом, вынуждены были наклониться поближе, чтобы расслышать.

Козетт подняла брови.

– «Список плохих парней», в который Слоун внесла имя Эймса Гарретта, – на наш взгляд, одна из форм такого преследования. По состоянию на сегодняшний день, он передан через социальные медиа более трех тысяч раз. Учитывая необоснованный характер указанной электронной таблицы, едва ли она служит иной цели, кроме как публично опозорить включенных в список мужчин. – Всем своим видом Козетт явно хотела подчеркнуть, что как представитель одной из самых престижных юридических фирм она выбрала совершенно корректный тон. «Трувив», видимо, инвестировала сюда порядочные средства. Козетт и ее команде хорошо заплатили. Они явились сюда не с целью сбора фактов. Они уже делали выводы, они готовы были предъявить обвинение. Арди, Слоун и Грейс попали в беду…

– Но на этом параллели не заканчиваются, – продолжала Козетт тоном риелтора, который демонстрирует дорогому клиенту впечатляющий список роскошных особняков. – Если помните, в деле Седвик запугивание началось, когда девочка начала встречаться с бывшим бойфрендом хулиганки.

– Мы не в школе, Козетт, – спокойно сказала Слоун.

– Но разве у нас произошло не нечто подобное, Слоун? Разве вы не расстроились, когда подумали, что Эймс, с которым у вас когда-то был роман, проявил интерес к женщине моложе вас, – к Кэтрин?

Арди показалось, как будто она очутилась в альтернативной вселенной. Может быть, у нее и была возможность повернуть дело по-другому и высказаться, но она ее упустила. Ей ни за что не хотелось бы получить вот такой итог, но теперь она его получила.

– А как там ваша дочь, Слоун? Думаю, нам всем очень жаль, что мы оказались в таких обстоятельствах. – Козетт бросила сочувственный взгляд на членов своей команды, и Арди увидела, как Грейс стукнула Слоун по бедру, чтобы успокоить ее. – Однако, боюсь, мы не можем проигнорировать вышеупомянутый факт. И не отметить, что просьба о том, чтобы Арди выступила в качестве вашего юридического представителя, является существенным нарушением внутренней политики компании. Я попросила, чтобы «Трувив» не выносила этот вопрос на обсуждение, пока не решены текущие проблемы, но уверена: вы понимаете, что вопрос очень серьезный. Хочу заметить, что нарушение, которое почти наверняка приводит к увольнению, и согласие компании не принимать незамедлительных мер – чрезвычайно щедрый шаг при сложившихся обстоятельствах. – Слоун, сжав губы, молча сверлила взглядом Козетт, а та, закончив тираду, заморгала – видимо, ожидая, что ее поблагодарят за детальное разъяснение. – Ну вот. Хорошо. Давайте теперь запишем наши показания…

Встреча, напоминавшая со стороны переговоры о выдаче заложников, наконец завершилась. Грейс, Арди и Слоун прошли в лифт. Двери закрылись, но никто из них не удосужился нажать на кнопку.

– Выходит, это ты разболтала Кэтрин об Эбигейл? – хмуро проговорила Слоун. – И о записке? – добавила она с непривычной легкостью в голосе.

– Да. – Арди смотрела прямо вперед.

– Когда?

– Думаю, после дня рождения Майкла.

Слоун кивнула, потом вскинула голову.

– Что же, получается, ты жаловалась на меня? На своего сварливого начальника? На свою ужасную подругу? – Она отбросила любые намеки на легкомыслие. – Не знаю, зачем было впутывать в это еще и Эбигейл. Адвокатская тайна… Разве ты не говорила, Арди? Разве ты не обещала моей дочери, глядя ей в лицо, что ничего никому не скажешь? Теперь это все выплывет наружу, сама знаешь. Они собираются приобщить тот меморандум к делу. И все подумают… все скажут, что Эбигейл была на грани суицида. – Слоун тяжело дышала. – Вся школа узнает, как опасны дети, и о том, что они ей говорили. Ведь у нее и так выдался непростой год. Она тебе доверилась, Арди! Не говоря уж о том, что я сама теперь могу лишиться работы.

Арди понимала, что не должна оправдываться, но все же…

– Я не писала тот меморандум, Слоун. Его написала ты. Причем даже не спросила меня! Ты знаешь, что я так не могу. Не окажись у них того документа, мы сейчас здесь не сидели бы.

– Сейчас не в этом дело, – отрезала Слоун. – Ты не имела никакого права.

– Ну а ты не имела никакого права болтаться с Тони. И с Брейли.

– Зато я не жаловалась им на тебя, Арди. Не обливала тебя дерьмом, – огрызнулась Слоун. – Ты ведь моя подруга.

На щеке у Грейс размазалась тушь. Из-за ушей выскочило несколько прядей волос.

– Кажется, они знают о вашем романе, – подняв палец, заметила она.

– Не смотри на меня так. Ты не можешь на меня это повесить, – продолжала Арди.

Она только сейчас услышала, как из динамиков в лифте донеслась знакомая мелодия.

Лифт начал опускаться, и номера этажей стали быстро сменять друг друга.

Слоун покачала головой.

– Я никогда не пожаловалась бы на тебя, Арди. И уж точно не стала бы впутывать сюда Майкла. И никогда не подвергла бы риску твою работу. Здесь ты явно дала маху.

– Зато я никогда не изменяла своему мужу…

– Ха! Ну, наконец-то сняла камень с души! – усмехнулась Слоун. Причем без всякой злобы, поскольку, несмотря на все признаки, указывающие на обратное, в чисто человеческом отношении она была лучше…

Слоун достала связку ключей. На ней было не меньше шести цепочек, подаренных ей Эбигейл и Дереком во время семейных отпусков.

– Ну, что, теперь мы квиты, надеюсь? – С этими словами она вышла из лифта, не дав Арди шанса ответить.

В лобби было просторно и неуютно. Когда Грейс заикнулась о желании съесть салат или, может быть, даже гамбургер, Арди даже не подумала присоединиться к ней. В ее кармане загудел телефон, и когда она достала его, экран светился яркими цветами. Арди без церемоний открыла сообщение.

SMUalmn75: Привет, мне нравится твой профиль, не желаешь встретиться?

Кэтрин они не видели. Но это не означало, что ее там нет. Она превратилась в призрак, который преследовал их повсюду. Она все чаще всплывала в их воображении, потому что внезапно стала какой-то неосязаемой. Бестелесной. Зверьком, которого охотники выгнали из норы. Пустым местом, которое заполнялось переживаниями, версиями и эмоциями. Но в ее отсутствие их собственные суждения вызывали сомнения. Прежде всего у них самих…

Началось дознание, и Слоун уже несколько дней не получала от детективов ни малейшего намека на то, куда же все-таки движется расследование.

Слоун, Грейс и Арди в свое время наняли Хелен Йе. Раньше она работала в фирме «Скотт, Вассерштейн и Маккенна». На самом деле Слоун попросила об одолжении. Год назад Слоун устроила сына Хелен в интернатуру в «Джексон Броквелл», а теперь он начинал учебу в Юридической школе Университета Пенсильвании. С самого начала Хелен согласилась работать от результата, и это означало, что в случае успешного завершения дела она забирает себе сорок процентов. Им не требовалось платить ни цента вперед, хотя очень быстро стало ясно, что они не выиграют и десяти центов. И Хелен, вероятно, начинала задаваться вопросом, стоит ли того юридическое образование ее сына…

Стратегия же компании «Трувив», как оказалось, заключается в систематическом урезании доверия к женщинам. В основном это касалось Слоун. И еще компания стремилась повернуть дело так, чтобы обратить претензии истцов против них самих. Обозначить максимально четкую связь упомянутого списка с судебным иском и со смертью Эймса. Тянулись долгие часы, подчеркиваемые едва теплым кофе, и все это время Слоун вынуждена была обращать внимание на каждое произносимое слово. Во второй половине дня сделали перерыв, и Слоун, Арди и Грейс поспешно удалились в один из ближайших салат-баров. Во время таких перерыв Слоун пыталась укрепить свой моральный дух. Она еще раз пробежалась по вопросам: прошлый роман не так важен, записка Грейс написана под давлением, что могло рассматриваться как очко в их пользу. Они были ответственными и опытными сотрудниками компании, лояльности которых можно только позавидовать.

Но легче все равно не становилось. Да и настрой Слоун говорил сам за себя. Она до сих пор не могла прийти в себя после того, как узнала, что на нее жаловалась Арди. Разве на Слоун кто-нибудь жаловался? Она волновалась. Еще и потому, что ее мог бросить Дерек. (Что он делал все то время в спальне для гостей?) Она волновалась, что потеряет свою работу…

И все-таки.

– Как они могут утверждать, что мы склонили Эймса к суициду? – проворчала Слоун, перемешивая фиолетовые салатные листья и кусочки козьего сыра.

Потом разговор переключился на Кэтрин.

Грейс выписала няне чек, когда возвратилась домой после третьего дня дознания. Свою няню, Хульету, она нашла через волонтерскую организацию, которая помогала в поиске работы женщинам-иммигранткам. Хульета была примерно такого же возраста, как и Грейс. У нее было двое детей и сносный уровень владения английским. Хотя вряд ли Грейс могла судить об этом, поскольку ни разу не слышала, чтобы Хульета когда-нибудь говорила по-испански. Выписывая сумму, которую она задолжала за неделю, Грейс почувствовала привычный приступ вины. Предполагалось, что женщинам вроде нее хочется уделять больше времени своим материнским обязанностям, а таким, как Хульета, – больше денег. И примерно из тех же соображений. Эти отношения казались более симбиотическими, чем на самом деле…

Хульета ушла, и, пока Лайам не вернулся с работы, в доме царила тишина. Эмма Кейт лежала на спине и, дергая ножками, разглядывала потолочный вентилятор. Телевизор был выключен, потому что Грейс заставила Хульету подписать документ, который подруги Грейс называли «контрактом няни». По-видимому, это абсолютно необходимо, если только вы не хотите, чтобы, пока находитесь на работе, нянька плавила мозг вашего дитя телевизионными волнами или запихивала в его беззубый ротик печенье. У Грейс в доме было четыре видеокамеры стоимостью почти двести долларов каждая, а также месячная подписка, которая позволяла ей ежедневно просматривать записи, чтобы убедиться, что Хульета не тискала ее дочь и не целовала ее ротик. Правда, Грейс ни разу не проверяла записи. Раз уж на то пошло, она верила, что Хульета выполняет все требования: включает классическую музыку не менее чем на пятнадцать минут в день, читает книжку перед тем, как уложить ребенка спать, никогда не подогревает грудное молоко в микроволновой печи, стерилизует бутылки, планирует не менее двух часов для того, чтобы укладывать девочку на животик, показывает ей черно-белые картинки.

Грейс по-прежнему считала себя ужасной матерью…

Она опустилась на диван и сразу же включила телевизор. Эмма Кейт наклонила головку, ее глазки ловили мелькающие на экране образы, а Грейс мысленно процитировала важную мысль из брошюры доктора Танаки: Никакого телевизора до двух часов!

Если б кто-нибудь спросил, она соврала бы.

Что, если мы скучаем по прежней жизни? Лайам спросил об этом, когда Грейс была на пятом месяце. Она никак не думала, что станет скучать по вечерним прогулкам по окрестностям, по той сладостной свободе, которую они ей давали. «Что, если я люблю свою работу так же, как своего ребенка?» – должна была она спросить тогда.

Несколько минут Грейс сидела со стеклянными глазами перед очередной серией «Друзей». Она смотрела сериал не в первый раз и могла наизусть повторить многие фразы. Мысленно повторяла себе, что через несколько месяцев, когда Эмма Кейт немного подрастет, она прекратит это делать. Улеглась поудобнее, опустила голову на подушку, уперев босые ноги в кожаный пуфик, который недавно купила за тысячу долларов.

И тут же вспомнила о том, что нужно открыть для Эммы Кейт отдельный счет для последующего обучения в школе.

Реклама зазвучала вдвое громче обычного. Чисто технически, это было нарушение, которое, по мнению Грейс, заслуживало намного более строгих мер, чем те, которые предусмотрены законом Додда-Фрэнка. Она приглушила звук и, встав с дивана, подошла к детскому манежу. Эмма Кейт, высунув язык, поглядывала на мать. Весь рот малышки был в слюне. Среди прочих вещей, которые Грейс обожала в своей дочери, было ее невероятно приятное дыхание. Опустившись на колени, она прижала нос к лицу Эммы Кейт. Дочь задрыгала ножками и улыбнулась.

Эмма Кейт была похожа на Лайама. Все так говорили. В одном из заумных пособий для молодых родителей Грейс прочитала, что это эволюционная адаптация. Отец должен всецело осознавать, что перед ним – его ребенок. Поэтому Грейс решила не принимать это слишком близко к сердцу.

К ее черному платью прилипло несколько волокон от коврика. Если б она носила штаны, то уже наверняка переоделась бы. Эмма Кейт, казалось, испытала неожиданный прилив энергии: она весело крутилась на спине, закидывала ногу на ногу, размахивала ручками; всматриваясь в склонившуюся над ней мать, морщила личико и пускала слюни.

– Мое счастье, – вырвалось у Грейс.

Она с удовольствием наблюдала, как ее ребенок крутится и извивается, пытаясь заставить свое тело проделывать невообразимые вещи. Как это трудно, наверное, когда тебя почти никто не контролирует…

Грейс ухватилась за ковер, осознавая, что что-то мешает ей включиться в веселую игру с дочерью. Ей хотелось потормошить Эмму Кейт, еще раз поцеловать. Но она почему-то не могла. Не потому, что не хотела, а потому, что боялась потревожить этого замечательного маленького человечка в мгновения его крошечного триумфа…

Ползунки запутались. Эмма Кейт медленно перевернулась на животик, и Грейс хлопнула в ладоши. Это вышло спонтанно. Она аплодировала Эмме Кейт, которая выглядела весьма довольной собой, а затем подхватила дочь на руки и, вскочив, закружилась с ней по комнате.

– У тебя получилось! Ты – чемпионка! – произнесла она полушепотом, который, как ей казалось, был ненамного противнее того приторного тона, которым мамаши обычно разговаривали со своими детьми. – Нет, нет, моя дорогая, это украшения! Они только для глаз, но никак не для рук… А ну-ка, дай пять! – И Грейс прижала свою ладонь к крошечной ладони ребенка. Нет, она не хотела сглазить, но подумала, что сейчас они вдвоем с дочерью как раз и переживают тот самый… «момент». Наверное, момент счастья…

Уже без привычного чувства вины Грейс сделала погромче звук телевизора и снова опустилась на диван досматривать «Друзей». На этот раз в обнимку с Эммой Кейт.

Зазвонил дверной звонок. Положив ребенка, она босиком бросилась к двери. На пороге стояли детективы Мартин и Диас. У обоих были какие-то унылые лица, будто такое выражение являлось стандартом в местном отделении полиции.

«Если вспомните что-то еще, позвоните», – попросила ее детектив Мартин.

Что ж, кое-что Грейс вспомнила. И потом долго размышляла над этим.

Детектив Мартин моргнула. Ее веки были покрыты голубой пудрой. Каштановые волосы выпирали из-за затылка, словно сахарная вата.

– Вы сказали, что вспомнили что-то важное, мисс Стентон…

Слоун редко приходила в темный дом, хотя ее маленькой роскошью было возвращаться домой последней. Но сегодня вечером дом выглядел безжизненным, как будто вся семья укатила в отпуск, оставив лишь несколько лампочек в стратегически важных местах – чтобы отпугнуть потенциальных грабителей.

– Эбигейл! – крикнула она с порога.

– Здесь, наверху, – донесся до нее слабый голос дочери. Потом Слоун услышала звук включенного телевизора. Она уставилась в потолок, как будто могла сквозь него увидеть Эбигейл. В ее голове закрутился водоворот разных ужасных вещей, которые могла натворить девочка, если оставить ее без заботы и участия матери. Слоун должна была все предусмотреть и принять меры к тому, чтобы уберечь дом от непредумышленных действий девочки, которая готовится вступить в подростковый возраст. Она должна убрать подальше бритвы, ножницы, вообще все острое, мусорные ведра, журналы для девочек и приложения для мессенджеров, сотовые телефоны и таблетки, бутылки со спиртным и камеры.

Слоун сняла блейзер и запихала туфли в шкафчик для обуви.

– Мне звонил директор школы.

Услышав чей-то голос, она обернулась и посмотрела в затемненную гостиную. Ее сердце заколотилось, как у кролика, угодившего в западню.

– Ты напугал меня, – сказала она Дереку. На диване обозначился силуэт мужа. Просочившийся сквозь шторы свет уличных фонарей падал на горлышко пивной бутылки.

– Он сказал, что разочарован нашей жалобой.

– Но я никогда не говорила о нас во множественном числе, – возразила Слоун, уперевшись бедром в гранитный угол.

– Ну, знаешь… – Дерек поднес бутылку ко рту. С пивом в руке он всегда больше смахивал на южанина. – Ему хочется, чтобы мы не грозили ему судебной тяжбой и передумали. Передумали. Мы.

– Просто ты не видел эсэмэсок, которые получала Эбигейл…

– Видел, – ответил Дерек, покачав перед собой бутылкой.

– Потом были еще.

Он засмеялся и, вскочив с дивана, шагнул на коврик.

– И ты скрыла это? Ну и дела, Слоун, как не похоже на тебя!

Но она не проглотила приманку.

– Твои руки я хотела бы сохранить чистыми. Не хотела тебя вовлекать. Поэтому… и приняла самостоятельное решение.

– Это ведь моя работа, Слоун! – Муж ударил кулаком в грудь.

– Понимаю.

– Разве? – Крутанувшись на пятке, он встал перед ней. – Мне кажется, ты думаешь так потому, что зарабатываешь больше и это якобы делает тебя более важной персоной в нашей семье. Ведь ты принимаешь решения, верно?!

– Я так не думаю.

– Может, ты и зарабатываешь больше, но трудимся мы одинаково упорно. И оба целый день торчим на работе. Ты могла бы работать и в другом месте, Слоун. – Дерек указал на нее пальцем, слегка наклонив подбородок. – Ты не хочешь, но могла бы. Однако в этом городе не так уж много школьных округов…

– Они не уволят тебя, а если б даже уволили…

– Даже если б… что? Что, это не имело бы особого значения? Ты это мне хотела сказать? – Он вскинул ладони к лицу. Потом, немного остыв, сложил их за спиной.

– Конечно, имело бы значение. Прости. Как я уже сказала, мне хотелось просто оградить тебя от лишних забот. Проблема не в том, какими словами мы описываем трудности, Дерек, а в том, что проблема существует, разворачивается у нас на глазах. Почему никто этого не поймет?

– Ладно. Надеюсь, Арди и Грейс знают, во что они с тобой вляпались. – И всё.

Худшие опасения высказаны любимым человеком. Свою миссию она начисто провалила. И стала просто балластом. Она ведь говорила себе, что едва ли сможет стать идеальным посланником их миссии, но поскольку для такой роли годится лишь она, то это лучше, чем ничего. Однако теперь маховик запущен: они подали иск, получили встречный и, в общем, на том дело не кончилось. Стоит ждать дальнейшего развития событий. И последствий. Возможно, вполне реальных, которые способны перевернуть жизнь – и ее самой, и ее подруг. И она не знала, что произойдет в ближайшее время и чем закончится. Ясно было лишь одно: все началось со смерти Эймса. Что бы ни произошло, им придется иметь с этим дело. А что, если в итоге она останется ни с чем? Ничто не могло быть для нее хуже пустоты, неизвестности…

Розалита жила в доме, по поводу которого бабушка неизменно восклицала: «Но как же быть с налогами на имущество?» Как будто расходы на налоги мешали семье Розалиты жить в таком районе. Ее автомобиль, десятилетний «Киа», в последнее время регулярно требовал ремонта. Сейчас он был припаркован у обочины, в неположенном месте, и Розалита все время гадала, сколько же времени понадобится дотошным соседям, чтобы вызвать полицейских. И, в свою очередь, сколько времени понадобится полицейским, чтобы явиться сюда, учитывая, что в Хайленд-Парке им все равно нечего делать, разве что штрафовать за превышение скорости. Розалита окинула взглядом дом. Очаровательный белый кирпич. Аккуратные кустики в терракотовых горшках. Фонари над вишнево-красной дверью. Широкая объездная дорожка – совершенно ненужная ввиду наличия гаража на три автомобиля.

Но как же быть с налогами на имущество?

Поджав губы, Розалита подтянула к себе сумочку с пассажирского сиденья. Окна были завешены шторами цвета слоновой кости. Края ее джинсов прикрывали «Конверсы». Шуршание джинсовой ткани было единственным звуком, который она издавала, пока шла к дому.

Розалита попыталась представить себе женщину по ту сторону вишнево-красной двери, которая живет в прекрасном белом кирпичном доме с растениями, получающими куда больше ухода, чем ноги Розалиты. Вероятно, первым делом с утра она чистила зубы, намеренно громко стонала во время секса, надевала красивую пижаму и читала статьи о здоровой пище. Розалита не хотела себе такой жизни, хотя поняла, что промелькнувшая мысль – это как призыв порвать с мужчиной, который прекратил ей звонить несколько месяцев назад. Никто никогда такого не предлагал…

Она ухватилась за увесистое дверное кольцо – вставленное в рот льва – и постучала по двери. Потом ждала, шепотом отсчитывая секунды. Постучала еще раз. Когда снова никто не отозвался, она запихнула большой палец в дверной звонок, часть которого была заклеена скотчем. Перезвон прокатился по всему дому. Розалита отчетливо услышала его, затем раздались шаги. Оглядевшись, она заметила в углу двери крохотную камеру. Розалита представила, как выглядит в хрусталике объектива: бесформенная, искривленная. Таким снимком обычно начиналось какое-нибудь криминальное шоу.

Затем дверь открылась. На пороге стояла женщина.

– Меня зовут Розалита Гильен. Нужно поговорить.

И Розалита протянула конверт с разборчивой надписью.

У незнакомой женщины была розовая кожа, покрытая веснушками. Кончики ее волос выглядели так, будто кто-то их старательно пожевал. Она посмотрела на Розалиту, потом мягко, но уверенно захлопнула дверь.

На пожарной стоянке были припаркованы два минивэна, и возле них прохаживались две телеведущих с микрофонами в руках. Вообще, каждая телеведущая, которую когда-либо видела Слоун, неважно, в каком городе, выглядела так, будто она именно из Далласа, но местные телерепортерши были, безусловно, самыми «далласскими». Пышные, обильно политые лаком волосы, розовые губы, сшитые на заказ платья ослепительных оттенков драгоценных камней, в паре с каблуками-платформами, которые делали их похожими на молодых оленей. Когда-то в шоу «Сегодня» промелькнул эпизод, где такие дамочки наперебой рассказывали о том, где выгодно купить самый подходящий наряд для телевизионных съемок…

Неужели с момента скоропостижной смерти Десмонда прошло меньше двух месяцев? У нее в голове до сих пор звенело: «Акционеры терпеть не могут, когда им говорят “без комментариев”…»

Слоун вытащила из сумочки компактное зеркало и проверила зубы. Как только она начала двигаться, ей наперерез бросилась ближайшая из телеведущих с густой копной темных волос.

– Слоун? Слоун Гловер? – Она выставила вперед микрофон. – Как вы собираетесь отреагировать на заявления о том, что вы и ваши соистцы довели мужчину до самоубийства?

– Я никого с балкона не толкала, – ответила Слоун, понимая, что подобное заявление является немного провокационным – конечно же, она лично никого не толкала, – и наглым.

– Ну, я выразилась фигурально, – словно оправдываясь, продолжала ведущая новостей.

В этот момент внимание Слоун привлек знакомый силуэт неподалеку. Клифф Колгейт. Сделав затяжку из электронной сигареты, репортер спрятал ее в карман рюкзака.

– Мисс Гловер? – окликнул он ее, сделав шаг навстречу.

Слоун вновь сосредоточилась и взглянула на репортершу, отметив, что на ее лице слишком много макияжа. Видимо, дамочка усиленно готовилась к предстоящим съемкам.

– Никак не реагировала, – сказала Слоун, отвечая на заданный вопрос. – Указанные заявления – отвлекающий маневр; они предназначены для того, чтобы помешать нам сосредоточиться на главном вопросе, а именно на том, как компания позволяет таким людям, как Эймс Гарретт, годами вести себя неподобающим образом и делать это абсолютно бесконтрольно. А все потому, что для женщин не предусмотрено практических возможностей пожаловаться на такое поведение без риска попасть под раздачу и, как минимум, лишиться рабочего места.

– То есть вы думаете, что «Трувив» решила вам отомстить?

Слоун ненадолго задумалась.

– Думаю, ситуация вышла из-под контроля, и мы должны задаться вопросом, почему так произошло.

Клифф незаметно махнул ей, приглашая следовать за ним. На нем были очки с черной каймой и белая рубашка на пуговицах. Без галстука. Она спросила себя, возможно ли, чтобы мужчина его возраста и на такой же, как у него, работе никогда не носил галстук. Мы входили в эпоху, когда каждый ребенок рос и воспитывался на интеллектуальных гаджетах, и разве ношение повседневной одежды до некоторой степени не является неотъемлемой частью той же самой тенденции? Извинившись, она попрощалась с репортершей и ушла.

Клифф быстрыми шагами направился прочь от дома, держа в руке свой неразлучный блокнот.

– Ну, и что теперь? – спросила Слоун.

Он сунул руки в карманы серых штанов.

– Дальше? Продолжение. Ваша бывшая коллега, Элизабет Моретти, заявила о том, что именно она является инициатором «Списка плохих парней».

– Что?!

Клифф вытащил из-за уха ручку и что-то записал себе в блокнот.

– Только не рисуйте мое лицо. – Слоун шутливо пригрозила ему пальцем.

Он усмехнулся и подмигнул.

Сможет ли она в таких случаях – когда ей подмигивает мужчина – не думать об Эймсе…

– Статью готовил один журнал. Потом Моретти узнала. Но она, что называется, забегает вперед… И предложила побеседовать с вами.

Офисные здания: как странно, что вокруг так мало мест, где можно просто посидеть. До нее это дошло почему-то только сейчас…

– То есть, насколько я понимаю, будет проще сказать так: вы не в курсе, что она тайно задумала тот список?

Слоун покосилась на него, но промолчала.

Он поднял вверх ладони. У нее так не кружилась голова с тех пор, как Эбигейл упала со шведской стенки в детском саду. И администрация по электронной почте – по электронке, черт побери! – известила, что ее дочь отвезли на «Скорой», что ее забрали в отделение неотложной хирургии, что у нее повреждена рука, а не, скажем, шея – вот радость-то! Бросив все, Слоун помчалась в больницу, где ее успокоил один весьма компетентный врач.

Мысли стремительно крутились у нее в голове. В итоге она, наверное, не должна испытывать особого потрясения, учитывая все, что произошло, и все вещи в этом мире, которые имели куда большее значение, чем то, что чертов список завела именно Элизабет Моретти.

Но она могла хотя бы предупредить ее…

– Хотите дать комментарий? – В руке у Клиффа замер остро заточенный карандаш.

Что бы она ни решилась сейчас произнести, ничто не будет выглядеть разумным. Слоун глубоко вздохнула.

– Возможно, но ближе к концу дня. Ведь у меня есть ваша визитка с телефоном и почтой.

Углы его рта опустились, но он перевернул карандаш тупым концом вниз.

– Что ж, справедливо. – Слоун начала постепенно дистанцировать себя от того цирка, в котором оказалась либо зачинщиком, либо просто клоуном. – Я поговорил со своим источником в управлении полиции Далласа. – Она застыла на месте. – Они считают, что появилась новая информация о смерти Эймса.

– О самоубийстве Эймса, – поправила она его.

Клифф окинул взглядом улицу. На его очках мелькнул солнечный луч.

– О смерти Эймса. Кто-то, кому что-то известно, наверное, что-то видел. Кто именно, не знаю.

– Кто?

Репортер поцарапал висок тупым концом карандаша.

– Я сообщил вам все, что знал…

Слоун поправила на плече сумку, набитую сломанными крекерами, влажными салфетками, косметикой и десятком банковских карточек, часть из которых – с истекшим сроком действия.

– Просто смешно. Эймс сам спрыгнул с балкона. Все об этом знают.

Естественно, это было не так. Даже она толком не знала, как все произошло. Разве могло еще быть хуже? Боже милостивый, когда же это кончится?!

Если уж на то пошло, Слоун была хорошим человеком. По большей части. И у нее были подруги. Много подруг. Она не должна находиться в самом эпицентре… расследования убийства.

И, кстати, почему сегодня никто не принес на обед запеканку?

– «По-моему, леди слишком много возражает»…

– Это из «Гамлета», – она кивнула. – Правильно подметили. – И толкнула вращающуюся стеклянную дверь.

– Напишите мне по электронке! – Он сложил чашечкой руки вокруг рта. – Я из хороших парней, Слоун.

– А вы уверены, что это не оксюморон? – оглянувшись, бросила она ему.

Слоун ударила кулаком по плотной подушечке, которую держала перед ней Оксана, и плечо пронзила резкая боль. Джеб, кросс, хук и снова джеб. Шумно выдыхая, она повторяла одну схему за другой.

С каждым ударом перед глазами вспыхивал образ Эймса. Темно-красная кровь, фонтаном брызнувшая из его головы и забрызгавшая тротуар. Целая река, вытекающая из разбитой ноги…

Она ударила еще сильнее и резче. Совсем забыла про правильное дыхание. Корни волос, собранных в «конский хвост», пропитались по́том. Что, если все это из-за нее? Снова удар. Мышцы горели огнем. Кто-то что-то знал. Или что-то видел. Это могла быть Грейс… Почему она ни разу не упомянула о том, что курила с Эймсом на том чертовом балконе? Это могла быть и Арди. Она ведь могла и солгать о том, когда подписала документ, и если так, то почему? Или та же Кэтрин, которая так быстро изменила все свои показания…

Что там у них за новая информация? Может, какие-то улики… против нее?

Оксана прокричала: «Хватит!», и Слоун разом обмякла. Присев, она уткнула голову в колени. Оксана накинула ей на шею чистое полотенце, и Слоун принялась вытирать лицо.

– Сегодня ты молодец, – похвалила ее Оксана.

– Но я съела сэндвич. С хлебом!

Оксана толкнула ее ногу кончиком кроссовки с брендом «Трувив» и заставила выпрямить спину. Потом сделала то же самое, потому что была садомазохисткой. Ну, или близко к этому…

– В нашей регистрационной книге Эймс был помечен красным цветом, – сказала Оксана. Слоун едва могла поднять голову – сильно ныла поясница. – Ни одна из тренеров-женщин больше с ним не работала.

Когда на коврик для йоги упала капля, Слоун не знала, что это: пот или слеза. Она утратила способность понять различия. Она потеряла контроль почти над всем остальным в ее жизни – над ее браком, над дочерью, над подругами, над своей карьерой. Она была на девяносто девять процентов уверена, что, когда подала свой чертов иск, поступила правильно. Но оставшийся мерзкий один процент вызывал сильное беспокойство о том, что на самом деле она сунула нос не в свое дело. Что она просто занудная женщина средних лет, которая прикрывается сшитыми на заказ шерстяными брюками и мудреной должностью, чтобы никто не заподозрил, насколько она занудна и насколько средний у нее возраст…

– Все будет хорошо.

Но Слоун не знала, стоит ли верить словам той, от которой в три часа дня так сильно отдает кокосово-банановым лосьоном…

Появились новости о том, что утром «Трувив» созывает совещание. И, по слухам, причиной стало то, что дознание проходит не так гладко, как хотелось бы. Когда Грейс ехала на работу, ей позвонила Хелен Йе.

– Я скажу то, что думаю, – без особых предисловий начала она. – Нам необходимо их выслушать. Узнать, что им еще нужно. И не стоит принимать стремительные решения. Но мы должны…

– …выслушать, – закончила за нее Грейс, когда повернула с Перл-стрит в направлении центра города. Она все никак не могла привыкнуть к разговору по телефону без участия рук и невольно повышала голос, из-за чего тот больше походил на вопль.

– Именно.

Грейс, оглянувшись, проверила мертвую зону.

– А они выслушали? Нас?

Она повернула на Мейн-стрит, миновав парк, в центре которого красовалась двенадцатиметровая скульптура глазного яблока, примечательная своими красными капиллярами и поразительным голубым зрачком – ну и, конечно, неимоверными размерами.

– Я понимаю вас, Грейс, понимаю. Но, послушайте, моя задача как вашего адвоката состоит в том, чтобы защищать ваши интересы. Вы все – тоже юристы, но если б были врачами, то не смогли бы сделать сами себе кардиохирургическую операцию, не так ли? – Грейс усмехнулась. Возможно, она стала бы врачом, если б не кровь… Она ее терпеть не могла. Хотя сейчас она в таком состоянии… – Я должна советовать вам делать то, что, в моем понимании, будет в итоге лучше для вас. Возможно, они не захотят упорствовать. Будем, по крайней мере, надеяться. Но сейчас вы все находитесь в состоянии свободного падения.

«Примерно то же самое чувствовал Эймс в те последние несколько секунд», – мелькнуло в голове у Грейс.

Свободное падение.

Хелен встретила их в офисе. На двадцатом этаже. Грейс напомнила себе, что Хелен делает все правильно. Она и должна постоянно терзать их и готовить к тому, чтобы принять то, что будет предложено. Как кость, брошенную голодным псам. В общем, набивать себе цену. Это была классическая стратегия, применяемая на беспечных клиентах, чтобы заставить их чувствовать, как будто их адвокат многого добился. Очень раздражало замечание Хелен о том, что перед встречей она быстро «переговорит» по телефону с Козетт: «Попытаюсь убедить их».

Возможно, Грейс вела себя несправедливо. Хотя, кто знает, может быть, и нет…

Пока собирались «все остальные», она присела рядом с Арди и пробормотала:

– Как дела? – По оценкам Грейс, Арди похудела по крайней мере на пять килограммов, но, кажется, даже сама этого не заметила…

– Нормально, – ответила Арди. – Со мной все хорошо, только вот теперь не знаю, что сказать Тони.

– Мы не знаем… – начала Грейс.

– Ладно тебе!

У Грейс на этот счет ответа не было. У нее был Лайам. Ей повезло. Если б она не хотела работать, муж не стал бы возражать. То же самое он подтвердил, когда родилась Эмма Кейт. На самом деле он был бы, наверное, счастлив, если б супруга постоянно находилась дома. Ведь тогда ему не пришлось бы часто мыть посуду!

Предполагалось, что молодые мамаши работают только в случае крайней необходимости. Грейс об этом знала. Вот почему она никогда точно не говорила, насколько материально обеспечена ее семья. Если сейчас они проиграют дело, то Грейс навсегда бросит карьеру. Покручивая на пальце недавно найденное бриллиантовое кольцо, она представляла свое ближайшее будущее в каком-то странном вихре…

Пришла Слоун.

– Спасибо, что пришли. – Козетт катнула во рту мятную подушечку. – Мы ненадолго. Итак, Эймс мертв. – Она положила руки на стол. – У нас есть главный свидетель, которая заявила под присягой буквально следующее. По отношению к ней и, насколько ей известно, к кому-либо еще со стороны Эймса Гарретта не было замечено никаких домогательств. Более того, вы втроем устроили ему личную вендетту, применив своего рода менталитет толпы, на основе неудавшегося романа между Слоун и Эймсом Гарреттом. – Грейс представила, как Козетт репетирует эту речь у себя в ванной перед зеркалом. – По собственному утверждению Грейс Стентон, Эймс был хорошим, способным руководителем, за кого она была готова поручиться. Арди Вальдес, по-видимому, пришлось не по душе, что, в отличие от коллег, она не получила никакого повышения. Вообще, сам момент для подачи иска, как раз тогда, когда мистера Гарретта выдвинули на должность генерального директора компании, выбран для того, чтобы нанести максимальный ущерб и, по сути, лишить компанию какого-либо маневра. Ни один из этих фактов не в вашу пользу. Эймс Гарретт покончил с собой из-за ваших необоснованных обвинений и поступков.

– Вы ведь в курсе, что мы не согласны ни с одним из этих выводов? – спросила Слоун.

Вот что больше всего пугало Грейс: Слоун. Она не спешила, она не боялась опоздать на эту встречу. И не стала оправдываться – даже в шутку – за то, что явилась на пять минут позже остальных. Она сидела подавленная. Или, может… умиротворенная.

– В курсе. Но, если понадобится, «Трувив» готова отстаивать свою позицию до конца. Акционеры, заслушав показания свидетелей и ознакомившись с фактами, готовы выделить для последующего процесса значительный бюджет. Здесь ведь есть за что бороться. В финансовом отношении. Но вот что я готова вам предложить. Откажитесь от своих опционов на акции. Подайте заявления об увольнении по собственному желанию. Выплатите компании пять миллионов долларов в качестве компенсации расходов на судебные и репутационные издержки. Выполните все это, и «Трувив» предоставит вам рекомендательные письма и подпишет соглашение о неразглашении, запрещающее кому бы то ни было в компании негативно отзываться о вас – как в личном, так и в профессиональном плане.

– Пять миллионов долларов! Вы хотите, чтобы мы заплатили вам пять миллионов долларов? – Арди усмехнулась. – А где, по-вашему, мы возьмем эти пять миллионов долларов?

Добровольно Грейс не стала бы платить. А если б ее заставили? Только ее долю? Или всю сумму? Она вынуждена была бы обратиться к родителям, и… ну, в общем, это был не особенно привлекательный вариант. Кроме того, больше всего ее раздосадовала и взволновала та часть озвученнного Козетт предложения, которая касалась увольнения по собственному желанию. Вот от чего у нее сразу похолодело внутри. А что касается соглашения о неразглашении, то, будет оно подписано или нет, адвокатский круг слишком тесен, чтобы потом, невзирая ни на что, не поползли разные слухи…

Бриллиантовое кольцо на ее пальце продолжало крутиться в разные стороны. Какая она все-таки дура! Сама, своими собственными руками, подставила себя под удар…

– Мы можем согласовать план поэтапной выплаты компенсации. Если договоримся о том, за сколько лет вы сможете погасить этот долг, то, думаю, мне удастся настроить правление на позитивный лад. – Козетт повернулась к полному мужчине, члену правления из независимого наблюдательного комитета. Тот многозначительно закрыл глаза и нахмурился: «Давай, мол, конечно, пусть соглашаются».

– Все это явно попахивает местью, – проговорила Слоун. – И вымогательством.

– Нет, – твердо проговорила Козетт. Она уже укладывала документы обратно в портфель. – Всего лишь превентивная мера. Условия я подготовлю завтра. После чего компания даст ход делу.

Было ясно, что, если вскрыть вены Козетт Шарп, то там обнаружатся корки от обморожения. А в самом деле, кто из женщин, оставшихся в комнате, отказал бы себе в таком удовольствии?..

Комната опустела, за исключением команды Грейс. Хелен сидела на дальнем краю стола и молча ждала.

– В аду есть особое место для тех женщин, которые не помогают другим женщинам, – проскрежетала зубами Слоун.

– Мадлен Олбрайт, – проговорила Арди.

Слоун прошла к окну и принялась рассматривать фасад здания.

– В самом деле? Я всегда считала, что это просто фраза, которую Тейлор Свифт произнесла Тине Фей. Но все же…

Но все же. Грейс охватил внезапный порыв нежности к своим подругам. Возможно, именно так люди и испытывают одновременно и любовь, и ностальгию. Когда над их шеями уже, по сути, завис нож гильотины…

– Зато тебя не станут обвинять в причинении смерти за счет противоправных действий.

Ведь это все-таки обычный – административный – судебный иск. И он, слава богу, не имеет ничего общего с уголовными обвинениями. Однако внимание общественности здесь было бы не лишним.

Что, если я люблю свою работу так же, как и своего ребенка? А что, если я люблю ее капельку – всего капельку – больше?

Слоун развернулась к столу.

– Пять миллионов долларов, Хелен.

Хелен была маленькой женщиной. С телом, как у компактных блоков на космическом корабле, – то есть напрочь лишенным жира. В выходные она делала умопомрачительные пробежки. Причем запросто, забавы ради.

– Знаю, сумма немаленькая. Но для Эймса Гарретта это даже дешево. Сами подумайте. – На продажу выставлена жизнь Эймса Гарретта. Значит, у них был весьма удачный день?! – Если же вы проиграете дело с формулировкой «доведение до самоубийства в результате противоправных действий», то пробудете на крючке намного больше. Как минимум, втрое дольше.

– А как же Кэтрин? – спросила Грейс, пытаясь сохранить голос нейтральным. С тех пор как побеседовала с полицией, она питала надежду. Надежду на то, что именно Кэтрин виновна в смерти Эймса. Грейс начинала злиться. Но это была голая правда. Сейчас она оказалась очень далеко от Бога. Как никогда. И ничто не помешало бы ей сделать Кэтрин какую-нибудь гадость. А может, и просто… придушить. Ведь, судя по ее показаниям, она считала их со Слоун и Арди в некоторой степени иудами…

– Насколько понимаю, она получит… повышение. В детали меня не посвятили. Простите. – Хелен глубоко вздохнула. – Моя фирма заявляет, что я не могу по-прежнему сотрудничать с вами на прежних условиях. Извините. Вы знаете, что сама я была бы не прочь. Но ведь с самого начала мы рассчитывали совсем на другое. – Грейс покосилась на Слоун, ожидая какой-нибудь реакции, но лицо подруги осталось непроницаемым. – Если честно, я сомневаюсь, что любая другая фирма согласилась бы бесплатно перемолоть такой объем работы.

Все промолчали. И это молчание стало самым долгим, которое Грейс могла припомнить. Она по-прежнему считала своих подруг самыми умными и способными женщинами, которых она когда-либо знала. Но в конце концов, сейчас речь не шла об интеллекте или компетентности. Да, впрочем, такой вопрос никогда и не ставился. Вот, наверное, из-за этого они и рискуют сейчас проиграть…

После той ужасной встречи Слоун обнаружила в телефоне два голосовых сообщения.

Первое: «Это директор Кларк. В школе произошел инцидент с участием вашей дочери, Эбигейл. Боюсь, она ударила другого ученика. Вам нужно приехать как можно скорее».

Второе: «Мисс Гловер, мы целый час пытались связаться с вами. Нам действительно нужно, чтобы вы приехали как можно скорее, ввиду серьезности инцидента».

Серьезности! Инцидента!

Это произошло всего двадцать минут назад.

Слоун никогда в жизни не вызывали к директору: ни по какому-то мало-мальски серьезному поводу, ни ради светской беседы. Ни разу! Вообще, учителя любили Слоун. Она была вице-президентом ученического совета. Ей даже подарили какой-то чертов значок!

А тут получается, что Эбигейл кого-то ударила… Кто вообще дерется? Только задиры, хулиганы. Неряхи с заляпанными в желе руками и грязью под ногтями. По сути, тоже чьи-то дети.

Ее вдруг поразила одна мысль: может, ее дочь все время была хулиганкой? Может быть, поэтому она и получила те мерзкие эсэмэски? О господи! А что, если Слоун и есть одна из тех ужасных мамаш, которые свято верят, что их ребенок – просто ангел, а тот между тем за спиной учителей пинает ногами щенков и колотит других детей? Вот дьявол!

«В такой день, Эбигейл! – мысленно обращалась она к дочери. – Как ты могла?!»

У сдвоенных дверей кабинета Слоун взглянула на свое отражение в тонированном стекле, поправила юбку и одернула края блейзера. В этот момент сзади к ней подскочил не на шутку взолнованный Дерек.

– Слоун, – сдавленным голосом проговорил он. – Что, черт побери, происходит? – Он положил ей руку на спину, и она почувствовала, что у нее задергались губы. – Я с трудом нашел себе подмену на занятиях.

– У меня была важная встреча, – объяснила она, нахмурившись. – Приехала, как только смогла.

Когда Слоун увидела лицо Дерека, ей стало хуже. И одновременно лучше.

Он недоверчиво покачал головой.

– Говорят, наша дочь кого-то там ударила…

– Да, именно так, – она кивнула.

Супруги взялись за руки. Это произошло машинально. И спроси у них потом кто-нибудь, ни один из них не признался бы. Так они и отправились в кабинет директора.

Вас все давно ждут. Это первое, что они услышали, когда вошли в кабинет директора Кларка. Вас все давно ждут!

В кабинете находился директор Кларк. Еще преподаватель английского в классе у Эбигейл. Как его фамилия? Мистер Толи? Тулли? Дерек точно знает. Дерек, который по-прежнему крепко держал ее за руку. Еще сидела незнакомая женщина в халате с биркой ветеринарной клиники, вышитой над левым карманом. Рядом с ней, наклонив голову, сидел мальчик, с потными, прилизанными волосами, в кроссовках «Андер Армор». Под правой ноздрей у него запеклась кровь. Потом Слоун увидела Эбигейл. При виде дочери сердце у нее отчаянно заколотилось. Эбигейл, заметив вошедшую мать, непривычно съежилась на стуле. По ее милому веснушчатому лицу потекли слезы. Дерек и Слоун бросились к ней. Это была их дочь. И, невзирая ни на что, они искренне любили ее. Даже если она убила кого-то…

– Позвольте представить вам Стива Лайтнера. – Директор Кларк указал на мальчика, как будто тот был подопытным образцом. Стив Лайтнер. Она сразу узнала его имя: оно мелькало в тех эсэмэсках. И сразу же почувствовала, как ее сердце вырастило зубы. – Так вот, присутствующая здесь Эбигейл дважды ударила Стива кулаком в нос.

Директор Кларк заявил об этом таким тоном, будто обнаружил дымящийся пистолет. Никак не меньше. Посмотрите, мисс Гловер, ваша дочь не такое уж безобидное создание.

Дерек коснулся плеча Эбигейл – так мягко, словно боялся, что она вот-вот рассыпется.

– Все так и было?

Эбигейл фыркнула, но кивнула.

– У него потекла кровь, – сказала мать Стива. – Кровь из носа. – Лицо ее было мрачным.

Слоун вгляделась в лопатки, словно крылья выступающие на спине дочери.

– Но зачем, Эбигейл? – спросила она, повысив голос. – Зачем ты ударила Стива?

Ужас какой-то! Как будто сейчас должны были вынести – или, наоборот, отменить – смертный приговор, – и все, затаив дыхание, ждали, что же наконец решит высокий суд…

Эбигейл судорожно глотнула и подняла голову.

– Он отпускал шуточки по поводу моих… трусиков. Он, и еще Грейди. Каждый раз, когда я наклонялась, чтобы вытащить книгу из рюкзака, они оба визжали: «Бабские трусы, бабские трусы». – Ее щеки покраснели. – А потом Стив при каждом удобном случае трогал край моих трусиков и принимался всем рассказывать, какого они цвета и что я не ношу стринги. Я попросила, чтобы он прекратил, но он продолжал это делать. И так три дня подряд. – Даже сейчас, когда ее дочь съежилась на стуле, Слоун увидела краешек трусиков над джинсовыми шортами. Обыкновенные хлопковые трусы. Фиолетового цвета. – Тогда я пошла и рассказала обо всем мистеру Тулли, но он посоветовал не обращать внимания. Сказал, что рано или поздно Стив сам перестанет. Я послушалась и стала ждать. Но потом как-то раз он схватил меня за трусы… – Ее глаза опустились. – И сильно дернул. Мне стало больно. Тогда я обернулась и… – Она снова заплакала. – Ну, и ударила его кулаком. Как следует. Два раза.

Глаза Слоун расширились.

– Так, значит, моя дочь подходила к вам?! – Ее вопрос был адресован мистеру Тулли, который, с позволения сказать, был, как и Дерек, весьма симпатичным мужчиной. И эти люди заставили ее допрашивать с пристрастием ее собственного, милого, доброго ребенка! Слоун была вне себя от злости.

Мистер Тулли откашлялся и поднялся со стула.

– Нужно пресекать всякого рода сплетни. Мы считаем, что если дети сами разберутся между собой, то обретут полезный жизненный навык.

– О, да неужели?! – Слоун скрестила на груди руки. – Над моей дочерью издевались, отпускали грязные шуточки! Она, бедняжка, пришла к вам за помощью – к вам, взрослому мужику! Учителю, наконец! А ваш большой жизненный опыт подсказал единственно верный ответ: не обращать ни на что внимание?!

– Только давайте не будем так остро реагировать. – Директор Кларк вытянул вперед руки, как будто отпускал грехи.

Мистер Тулли почесал за ухом.

– «Грязно домогались» – это вы уж слишком. Не думаю, что все было настолько серьезно.

– Что ж, ладно. – Слоун повернулась. – Давайте тогда вот кого заслушаем. Стив, рассажи-ка, что за жизненный навык ты изучал?

По крайней мере мать Стива – благослови ее, господи! – кажется, не забыла о здравом смысле. Женщина выглядела весьма удрученной.

– Стив, тебе ведь задали вопрос, – сказала она мальчику.

Рот мальчика открылся, но он, как рыба, сидел, хлопал глазами и молчал.

– Дерек? – Директор поднял брови. – Хотите что-то добавить?

Дерек нахмурился и шагнул назад к окну.

– Нет, Иэн. Я… хм, думаю, супруга разберется сама.

Грудь Слоун высоко вздымалась. Ей казалось, что сердце ее тоже раздулось, стало больше. Она уже давно прекратила делать минет во имя феминизма, но сейчас заново переоценивала эту позицию.

– Так что же, по-вашему, натворила моя дочь? – спросила Слоун, сердито поглядывая то на директора, то на мистера Тулли. – После того как попыталась убедить обидчика прекратить, а потом отправилась за помощью к учителю, который отказался ей помочь? Что же ей, по-вашему, оставалось делать? – Она так и не дождалась ответа. – Похоже, все ваше поведение было направлено на то, чтобы она сама приняла решение? Смириться? Позволить этому недоумку лапать ее, совать свои поганые руки в ее шорты, потому что это забавно, потому что никто не остановит его, потому что ему так хочется?! И не сопротивляться? Таков был примерный сценарий? – Огонь в глазах, резкий голос, раздутые ноздри… хорошо, что здесь не было видеокамер, которые могли отснять отличный эпизод для триллера или фильма ужасов. Правда, был Дерек, который, конечно же, прокомментирует это позже. Хотя нет, на самом деле Слоун видела, как он наблюдает за ней, как ловит каждое ее слово… Как светятся его глаза!

– Мы просто пытаемся донести до вас, что насилие никогда не должно становиться ответом, – сказал директор. – Оно не доводит до добра.

– А, ну что ж, приятно слышать. Но насилие над маленькими девочками – это что, по-вашему, серая зона? То есть вполне допустимо? Прекрасно! С какой же легкостью мы к этому относимся! Только, сдается мне, вы сильно ошибаетесь насчет того, кто здесь совершал насилие, а кто пытался себя защитить. Эбигейл, забери свои вещи, пожалуйста, – сказала Слоун, не отводя взгляда от двух взрослых мужчин на другом конце комнаты.

Эбигейл поднялась со стула и взяла лежащие на полу рюкзак и контейнер для завтраков.

Дерек распахнул двери.

– И никогда не смей ее трогать. – Слоун указала пальцем на Стива. – Слышишь меня?

Стив не мог оторвать глаз от наводящих ужас теннисных туфель. Потом его глаза забегали по сторонам.

– Не буду, – буркнул он в ответ.

Под ярким солнцем асфальт парковки превратился в тефлоновую сковородку, которую поставили на включенную плиту. Слоун тяжело дышала, словно только что выиграла боксерский поединок. Заходила кругами, уперев руки в бедра. На шее у нее вздулась вена.

– Ну и нервы у них, – воскликнула она, встряхнув руками. И так несколько раз, пока наконец не отдышалась и не остановилась, поглядывая на свою маленькую семью. Ради которой готова была на все.

– Ты точно не злишься на меня? – спросила Эбигейл, поправив на спине свой огромный и тяжелый рюкзак. Она больше не плакала, но нижняя губа все-таки дергалась.

– Нет, – ответил Дерек. – Никто на тебя не злится. – И потрепал ее светлые волосы.

– Но я ведь избила ученика, – нарочито медленно произнесла она, как будто хотела внести полную ясность в этом вопросе, и осмотрела покрасневшие костяшки пальцев на руках.

– Думаю, ты получила от матери необходимый импульс, – сказал Дерек. – И это хорошо. – Он протянул руку, и она передала отцу свой тяжелый рюкзак, который тот легко перекинул через плечо.

На лице Эбигейл заиграла усмешка.

– Не думаю, что он снова отважится на такое, папа.

– Да уж конечно! – засмеялся Дерек.

С большей осторожностью, чем когда-либо прежде, он обнял Слоун за плечо и поцеловал в висок. Та прижалась носом к его шее.

– Дерек. – Ее голос был низким. – Дерек, боюсь, что у меня для тебя очень плохие новости…

Неудача была роскошью, которую мы, не подозревающие о том, что ждет нас впереди, и скованные между собой незримой цепью, не можем себе позволить. Один-единственный кассовый провал у женщины-режиссера – и никто не захочет больше смотреть такие фильмы; одно-единственное проседание фондового рынка из-за крупной компании, начальник которой – женщина, и вывод однозначен: женщины вообще не умеют руководить; одно ложное обвинение – и все мы лгуньи, все до единой. Потому что, когда мы терпим неудачу, это якобы происходит из-за наших хромосом, а не из-за общего падения рынка, неэффективной рекламной кампании или банального невезения.

Один неверный шаг! Всё, как в поговорке…

Арди лежала на диване, заваленном открытыми контейнерами с едой. Не обращая внимания на гремучую смесь ароматов вокруг, она смотрела одну из старых серий «Сообщества». «Последняя вечеря» – так Арди назвала этот ужин. Видимо, в последний раз она смогла заказать себе любимую еду через «Убер Итс». Сидящий внутри нее налоговый адвокат был просто не в состоянии удержаться от простейших расчетов – и соответствующих неутешительных выводов. О, как бы она хотела, чтобы пошло по-другому! Уже завтра ее персональный долг составит более миллиона шестисот тысяч долларов. Даже с учетом пятилетнего плана погашения ежегодная сумма выплат намного превысит ее годовой оклад. Сбережений у нее на триста тысяч. Почти хватит на взнос первого года. Потом придется, видимо, продавать дом. Это, конечно, будет для нее ударом. К тому же Майкл не захочет жить в квартире, зная, что у Тони и Брейли прекрасный дом с задним двором, спортивной площадкой и бассейном. В общем, она погрязнет в работе. Теперь это лишь вопрос времени. «Да, Майкл, тебе нужно проведать свою мать», – скажет сыну Тони.

Ей придется вернуться в адвокатскую контору. Это уже очевидно. Арди терпеть не могла будни адвокатской конторы: выставление счетов, личные встречи с клиентами… Она была уже слишком стара для налаживания партнерских связей. К третьему году она будет просто не в состоянии платить. Залезет в долги, попадет на проценты, и эта пропасть будет потом лишь углубляться. Про пропасть Арди решила пока не думать и сделала еще один глоток кока-колы…

Под бумагой из-под гамбургера загудел ее телефон.

Одна из худших перемен в жизни матери-одиночки – тревога, которую вызывает чуть ли не каждый телефонный звонок. Если б неожиданно позвонил Тони во время их брака, то ее первой реакцией стала бы радость. В общем, что-то приятное. Но теперь все изменилось. Первым порывом было схватить трубку и спросить: «Что случилось?» Неважно, кто звонил. Сейчас и так все плохо. Ничего хуже произойти уже попросту не могло…

Но сейчас ей звонила Розалита. Арди взглянула на вибрирующий в ее руке телефон. Может, опять захотела поблагодарить ее за Саломона… Ей не хотелось выслушивать новые похвалы в свой адрес. Звонок прервался, но через пару секунд телефон снова завибрировал.

– Розалита? – ответила она, одновременно уменьшая громкость.

– Арди? Мисс Арди? – Голос у Розалиты был такой, будто она сейчас совершала пробежку в парке. – Вы не могли бы помочь мне заполнить документы на материальную помощь для Саломона? Пожалуйста.

– Хорошо, конечно. Я помогу тебе. – Арди уже пожалела, что ответила на звонок; настроения совсем не было. – Можем встретиться на этой неделе в «Барнс-энд-Ноубл».

Скоро у нее будет предостаточно времени…

– Нет… сейчас. – Сейчас в трубке явственно слышался ее мексиканский акцент. – Вы мне очень нужны сейчас, если можно. Не понимаю, что произошло. Здесь указан крайний срок… и я… совсем запуталась. Думала, что у меня еще есть время. Но… понимаете?

Арди потрогала лоб. Она уже сняла лифчик и даже не попробовала десерт. Если б не откровенное отчаяние в голосе Розалиты, она отказалась бы. Или, возможно, если б не ее собственное, более молчаливое, но не менее очевидное отчаяние, которым уже все вокруг пропитано. Она запихала бумажный пакет с еще теплым печеньем к себе в сумку.

– Хорошо, еду. Пришли свой адрес.

Сент-Арди, Святая Арди. Так когда-то ее называл Тони…

Арди подъехала к указанному Розалитой жилому комплексу, после чего выключила фары и заглушила мотор. Машина погрузилась в темноту, и на душе у Арди стало немного тревожнее. Она зажала ключ между двумя пальцами. Своего рода самозащита, о которой Арди прочитала в одной из электронных рассылок. Эдакий ненавязчивый совет, который она приняла на вооружение, поскольку он показался ей умеренно полезным. Вгляделась через лобовое стекло, оценивая расстояние между ее автомобилем и домом Розалиты.

Невозможно вспомнить, когда именно в нас поселился инстинктивный страх за собственную безопасность, непреодолимая потребность оглянуться, когда пересекаешь в темноте пустую парковку; заглянуть под машину, ожидая, что там кто-то притаился; ощетиниться, когда сзади слышатся чьи-то шаги; напугаться до смерти, если кто-нибудь остановит нас, чтобы узнать, который час. Понимание, что такой страх – нечто особенное, пришло позже; что, в отличие от мальчиков, с которыми когда-то вместе играли в переулках, мы никогда не станем слишком взрослыми, чтобы забыть о поучительных историях. Нам по жизни всегда будут попадаться незнакомцы, предлагающие сладкую конфетку…

Выйдя из машины, Арди осторожно осмотрелась и, подойдя к дому, направилась вверх по металлической лестнице, по которой Розалита и Саломон поднимались и спускались каждый день.

Арди постучала в дверь, и ей тут же открыли. Розалита встретила ее со стопкой бумаг в руках. Хмурый взгляд явно старил ее. Хотя о возрасте Розалиты Арди до сих пор имела весьма смутное представление…

Треть гостиной занимал продавленный диван. Он располагался почти вплотную к пухлому телевизору – к такому, от которого Арди и Тони избавились еще лет десять назад, поскольку сочли его «устаревшим».

Саломон махнул ей рукой с дивана. Было уже поздно, но он пока не собирался ложиться. На его голове красовалась любимая голубая кепка с зеленой каймой, с эмблемой баскетбольного клуба «Даллас Маверикс»; на букве «М» скакал ковбой. Для детской головы она была великовата, и, чтобы смотреть телевизор, мальчику приходилось немного задирать подбородок.

Он поднял руку, и Арди хлопнула ему по ладони.

– Допустил три ошибки по математике, – сказал он, потом усмехнулся. – Но не в дробях. Дроби посчитал как надо.

– И что же, дал мне «пять» – и все?! Мы ведь давно не виделись, с тех пор как твоя мама сообщила мне приятные новости! Уверен, что тебе больше нечего сказать?

Он прижал пальцы к щекам и посмотрел на нее.

– Меня приняли.

– Кто бы сомневался! – Арди вдруг почувствовала сильное облегчение от того, что Саломоном больше не нужно дополнительно заниматься. Это был тихий, очень милый, круглолицый ребенок, обожавший такие книжки, как «Дневник слабака» и «Дикий робот». Арди как-то попросила, чтобы Саломон составил для нее список своих любимых книг. Она решила, что потом покажет список своему Майклу, когда тот станет постарше. Саломон воспринял задание так серьезно, что передал ей потом целых две страницы, исписанных мелким почерком. Она положила список к себе в тумбочку.

Розалита нетерпеливо засопела, и Арди убрала руку со шляпы мальчика.

– Видите? – Хозяйка дома привела Арди на кухню, где над столиком висела странная металлическая люстра, из керамических тюльпанов которой струился тусклый свет. Стол был завален бумагами и вскрытыми конвертами. – Ничего не понимаю. – Розалита принялась ворошить бумаги. – Не могу взять в толк, что от меня хотят. Платить я не смогу. Что еще им нужно знать? Саломон должен пойти в школу. Но я не могу заплатить.

Арди передалось разочарование Розалиты. Она предположила, что оно примерно такого же порядка, как было и у нее – когда она самостоятельно пыталась собрать тумбочку из «ИКЕА»…

– Ладно. – Арди просмотрела листок с инструкцией, в котором описывалось, как заполнять пронумерованные клетки. – Мы можем все сделать. Без проблем. Сделаем! – Она перевернула лист, кусая ноготь и стараясь сосредоточиться. – Нам понадобится твоя декларация по федеральному подоходному налогу, кое-какие другие налоговые формы и новые зарплатные квитанции. У тебя все это есть?

Розалита дрожащими руками принялась судорожно перебирать разбросанные на столе документы.

Арди наклонилась поближе.

– Не беспокойся. Я найду их. – Саломон начал подбрасывать вверх небольшой мяч и ловить его, и Арди заметила, что это явно действует его матери на нервы. – Может быть, принесешь нам по чашке чая? Или кофе? – предложила она.

Розалита поправила волосы на висках.

– Давайте лучше я…

Оставшись одна за столом, Арди начала искать нужные бланки. Отодвинув бумаги в сторону, она освободила часть пространства для нужных документов.

Ей очень хотелось дать понять Розалите, что если дело касается заполнения каких-то государственных бланков, то, независимо от полученного образования и любых институтских регалий, каждый чувствует себя идиотом. Однако такое объяснение в глазах Розалиты могло показаться высокомерным. Поэтому Арди решила промолчать. Она устроилась поудобнее на деревянном стуле – который, впрочем, вовсе не был удобным – и начала заполнять запрошенную информацию, отмечая галочками нужные квадратики. Затем спросила:

– А как звали отца Саломона?

– У него не было отца.

Арди повернулась.

– Здесь важна точность, – проговорила она как можно мягче, стараясь намекнуть Розалите на чисто биологическую невозможность отсутствия отца. Та многозначительно посмотрела на сына, который по-прежнему подбрасывал и ловил мяч, но явно прислушивался к их разговору.

– Поди-ка включи свой фильм, Саломон, – почти рявкнула Розалита, уперев руки в бедра. Арди подумала, что если б была маленькой, то не посмела бы ослушаться такой грозной мамаши. Саломон повиновался матери с готовностью, до которой ее Майклу было еще очень далеко, и пересел на диван, щелкнув пультом. Телевизор включился и заревел на всю комнату.

Розалита поставила чайник на плиту.

– Отец Саломона умер, – тихо проговорила она.

– О, прости. Я ведь не знала…

Розалита закатила глаза.

– Саломон его не знал. Но я думала… что, может, он заплатит за эту школу. Иногда он помогал, когда я просила. Время от времени. Нечасто и немного, но все же. – Она пожала плечами.

Арди вновь принялась изучать бланки.

– Вот здесь можно отметить, что он умер, но, похоже, они хотят, чтобы было указано имя. – Она сбросила под столом туфли.

Розалита насупилась, перекладывая тряпку из одной руки в другую.

– Он не был записан в свидетельство о рождении. Он ничего не оставил Саломону. Зачем куда-то записывать его имя?

Чувствуя, что настаивать бесполезно, Арди подняла вверх руку.

– Ладно, ладно. Вполне справедливо. Оставим поле незаполненным и будем надеяться на лучшее.

Продираясь через дебри чужой жизни, не хватало еще кого-нибудь обидеть. Арди вытащила расчетные листы и разложила последние три в хронологическом порядке. Просмотрела суммы, занесенные в небольшом белом поле справа. Потом еще раз…

– Розалита! – окликнула она, не оборачиваясь. – Что это? Твоя новая зарплата вдвое меньше прежней. Посмотри-ка! – И прижала палец под суммой.

– Да нет, там всё в порядке.

Арди повертела в руках листок.

– Почему тебе так снизили зарплату? – Она озадаченно наклонила голову набок. – Они что же, урезали тебе рабочие часы? Я что-то понять не могу…

– Думаю, я с этим сама разберусь. Ничего страшного. Не стоит, – сказал Розалита, затем подошла к плите, где закипал чайник.

– Ну уж нет! – Арди, прикусив ручку, встала со стула. – Это, должно быть, какая-то ошибка. Какие-то непонятные расхождения. Обязательно поговорю с бухгалтерией. Или с отделом кадров. Нелепость какая-то!

– Нет, нет! Все хорошо. – Розалита перебросила полотенце через плечо и вытащила из верхнего ящика белую кружку. – Там все правильно.

– Розалита, я серьезно. Ты ведь не проживешь на…

Та поставила незаполненную кружку обратно на стойку.

– Послушайте, вы – богатый человек. Вы не знаете, на что я живу. Вы понятия не имеете. – Розалита повернулась к сыну. – Саломон, прекрати играть с мячом! Разобьешь что-нибудь!

– Я не хотела сказать, что… – Арди всплеснула руками, затем бессильно опустилась на стул. – Я не имела в виду ничего обидного. И вообще у нас с тобой скоро будет много общего. Уже послезавтра. Богатая, говоришь? Ты ошибаешься. – Она улыбнулась.

Розалита засмеялась, хотя ее смех показался Арди каким-то… недобрым. Ну ладно, скоро сама все поймет…

Арди вытащила из сумочки пакет с печеньем и предложила Розалите. Но та поначалу не взяла.

– Кстати, ты в курсе, что мы подали иск? Что подали в суд? – Арди сделала паузу, подбирая слова. – Ну, против «Трувив», нашей компании.

Губы Розалиты напряглись.

– Кое-что я слышала, да. А что?

– Мы также подали в суд и на Эймса Гарретта. Того, который недавно погиб. Выбросился из здания. Обвинили его в сексуальных домогательствах. Он плохо обращался с женщинами в офисе. Это неправильно, вот мы и решили, что пора что-то предпринять. – Арди понизила голос и неопределенно махнула рукой. Что-то предпринять! Вот они и предприняли. – Как ты, наверное, догадываешься, это была не самая лучшая идея. – Сама-то она верила? Сейчас, оглядываясь назад, Арди могла бы сказать, что идея была просто ужасная. Но ведь тогда им казалось, что они поступают правильно. Если б не существовало того «Списка плохих парней», если б Эймс не покочил с собой – в общем, без любого из перечисленного, – все могло сложиться по-другому…

Розалита подошла к столу, выдвинула стул и, усевшись, взяла себе печенье. На ее колени упала крошка.

– Я видела его в кабинете с той… у которой короткие волосы. – Розалита сморщилась. – С Кэтрин.

Арди шумно выдохнула и покачала головой. Узнать такое именно сейчас? Новый свидетель… Может, это как-то встряхнет ее?

– Кэтрин изменила показания. – Она подняла брови и откусила немного печенья. – Заявила, что между ней и Эймсом никогда ничего не было. Теперь мы, конечно, проиграем. А компания все у нас отнимет. Послезавтра я уже не буду здесь работать. – Она улыбнулась, словно осознала только сейчас. – Но у тебя есть номер моего мобильника. И ты всегда сможешь мне позвонить.

– Нет. – Розалита, наморщив лоб, покачала головой. – Но так нельзя! Как… как они могли так поступить с вами? – Она возбужденно замахала руками. – Саломон!

Обе женщины посмотрели на мальчика, который подбрасывал мяч к потолку. Он снова подбросил мяч вверх, а потом резко нагнулся, чтобы поймать, и в этот момент голубая кепка свалилась с его головы.

Когда Арди захлопнула дверцу своей машины, она несколько минут просидела не двигаясь. От внезапной тишины у нее даже зазвенело в ушах.

Она включила подогрев сиденья, обычно это успокаивало поясницу. Но сегодня вечером внизу, на ее футболке «Пинк Флойд» образовалось пятно. На часах было десять тридцать, и она раздумывала, кому позвонить: Слоун или Грейс. Или и той, и другой.

Восемь лет…

Это произошло после романа Эймса и Слоун. Подробности уже вряд ли имели какое-нибудь значение. Один, раз, два, три, может, и больше, кто там считал? Все они были просто спицами в колесе…

Арди опустила стекло и щелкнула брелоком по клавиатуре, чтобы поднялись металлические ручки. Ее черный «Лексус» слегка наклонился, поднялся в гараж «Трувив» и скользнул между двумя желтыми полосами на втором этаже. Она нажала кнопку «закрыть», и сигнал проревел дважды, отозвавшись эхом от бетонных столбов. Здесь, в гаражном лифте, с выключенной аудиосистемой, Арди ощутила весь ужас пребывания в тесной бетонной шахте, словно в гробу, соединенном со шкивом. Она махнула охраннику, пересекла лобби и поехала к следующему лифту.

В пустых коридорах монотонно гудели кондиционеры. За углом молодая белая женщина с каштановыми волосами машинально высунула голову из-за тележки с чистящими средствами и расслабилась, когда узнала Арди.

Словно ребенок, оказавшийся на краю бассейна, та должна была сдержать себя и не побежать. Ее подталкивал дух предвкушения. Шанс оправдаться или заявить о себе с лучшей строны – возможно, слишком сильные слова, – но других она сейчас подобрать не смогла…

Когда Арди училась в юридической школе, то увлеклась темой служебных преступлений и налогового анализа, потому что работа в такой сфере казалась на редкость интересной. Но через месяц после интервью в кампусе ей предложили место в юридической фирме с доходом почти в двести тысяч долларов в год. В двадцать пять лет, рассуждала Арди, после погашениря кредита на образование она могла бы продолжить заниматься уголовным правом. И это, как она потом поняла, вероятно, был едва ли не самый типичный способ разрушить свои лучшие карьерные устремления.

Арди нажала на пульте несколько кнопок и вошла в кабинет, где хранились личные дела. Когда она щелкнула выключателем и закрыла за собой дверь, ее неотступно преследовала мысль о том, что сейчас она может перевернуть огромный объем информации и ничего не найти…

По обеим сторонам узкой комнаты располагались бежевые ящики с документами. Здесь, при свете одних лишь люминесцентных ламп, можно было легко перепутать день с ночью. Сотовый телефон перестал ловить сигнал – не было связи…

Личные дела были распределены по отделам. Для персонала клининга было выделено место справа, ближе к краю ряда. Все рассортировано в алфавитном порядке. И аккуратно разложено – чтобы легко достать и получить необходимую справку. Здесь потрудился хороший, заботливый хозяин.

Именно дотошный анализ и сделал Арди чертовски хорошим адвокатом (Свет мой, зеркальце, скажи, кто из нас самый дотошный и умный?). Сейчас это было как нельзя кстати, и через час поисков пальцы устали перебирать расчетные листы и налоговые бланки. Она бессильно опустилась на пол, и спина скользнула вдоль алюминиевой картотеки. Зато Арди держала в руках отпечатанное и подписанное подтверждение того, что уже знала. Теперь она поняла, почему не позвонила ни Слоун, ни Грейс. Это была не ее тайна…

Но у Арди была своя история – которая разворачивалась примерно так:

В углу бара в отеле пианист играл мелодии из известных кинофильмов. Несколько минут назад она положила ему в банку пятидолларовую купюру и попросила сыграть тему из «Парка Юрского периода».

– Еще по одной? – спросил Эймс, передавая бармену кредитную карту компании. Они пили очень дорогое шампанское. Они заключили дорогую сделку. Арди знала, что завтра она будет страдать от головной боли.

– Я скоро вернусь. Нужно позвонить Дэну, – сказала Арди. – Закажите мне то же самое.

Извинившись, она вышла в лобби, где над головой тянулся плющ. Там вытащила телефон и позвонила своему бойфренду.

– У тебя какой-то нетрезвый голос, – заметил он.

– Потому что я напилась. – В голове ощущалась приятная тяжесть, начали неметь кончик носа и щеки. – Но есть и хорошие новости: я вернулась к жизни. – В тот момент, когда было подписано соглашение, Арди почувствовала, что ее тело вдруг сразу засветилось, будто она только что закончила курс фруктово-овощной диеты, а не два месяца подряд питалась тайскими «деликатесами» в пластиковых контейнерах.

– Поверю только тогда, когда увижу собственными глазами. – Дэн смеялся. Это был серьезный молодой аналитик, и Арди недавно задалась вопросом, когда именно она поймет, что он и есть Тот Самый, единственный…

– Верно, – подтвердила она в немного раздражительной манере, свойственной тем, кто слишком много выпил, чтобы казаться убедительным. – Я – новая женщина.

– Что ж, поздравляю, – он усмехнулся. – Желаю приятно провести время. Увижу тебя завтра… Или не тебя, а новую женщину, с которой встречаюсь в последнее время.

Она возвратилась в бар и взяла бокал с шампанским, пузыри в котором до сих пор пробивали себе путь к поверхности.

– Допивай, – сказал Эймс. – Потом провожу тебя в твой номер…

Мы давно увидели корень всех проблем: быть женщиной на работе – это недостаток, который мы пытались восполнить, стирая нашу женственность всеми доступными способами. Мы притворялись, будто согласны, что интерес к косметике, любовным романам и сериалу «Настоящие домохозяйки» более легкомыслен, чем одержимость спортивными состязаниями, крафтовым пивом и видеоиграми. Мы вступали в лигу фэнтези-футбола. Мы стремились удалить из наших высказываний эмоции и всплески и начисто избавиться от слова «как бы» – чтобы выглядеть более «профессиональными», хотя на самом деле просто пытались казаться более мужеподобными. Поскольку такая штука, как сексуальное домогательство, происходит с женщинами, то – хотите верьте, хотите нет, – мы не хотели признавать, что нас преследуют, унижают и домогаются. Это означало бы признать, что мы – женщины, в известном смысле. Таким образом, наша настойчивость в выражении собственного мнения должна была наконец подсказать нам, чего ждать дальше. Мы должны были как-то начать… обретать значимость.

Аналогичным образом, важное значение имело и то, что Слоун оказалась отнюдь не робкого десятка. Это было чудо, черт побери! Она ждала, что кто-нибудь войдет в комнату, и тогда она скажет: «Слоун, ты так здорово держишься. Как ты это делаешь? И, кстати, не могла бы ты сообщить мне телефон своего парикмахера-стилиста?»

Но вместо этого все, кроме нее и Грейс, выглядели так, будто у них случилось расстройство желудка. Слоун даже раздумывала, не предложить ли им «Пепто-бисмол», но не стала.

Они собрались в конференц-зале на двадцатом этаже. Именно здесь Слоун выступала с презентациями перед Десмондом и членами правления. А сейчас понимала, что превратилась в юридический балласт. Как порой непредсказуема жизнь!

Гладкий овальный стол из красного дерева окружали пухлые кожаные кресла на колесиках. За столом сидели Козетт с двумя ее прихвостнями (которых Слоун уже мысленно прозвала Пегги и Брэдом, не удосужившись узнать их настоящие имена), член независимого наблюдательного комитета Эл Ранкин, а также Хелен Йе и Грейс. В углу раскинул свои огромные зеленые листья инжир, который, вероятно, обошелся компании не меньше чем в пятьсот долларов. Слоун постигла это на горьком опыте, когда впоследствии избавилась от двух таких же разросшихся монстров в собственной гостиной.

Козетт, демонстративно поправив рукав, посмотрела на свой «Ролекс», будто простая проверка времени непременно требовала для этого целого шоу. Слоун грустно усмехнулась. Видимо, купить такие часы – все равно что обзавестись собственным катером: чтобы оправдать расходы, нужно все время считать, сколько раз вы его используете.

– Где же Арди? Случайно, не передавала, что задержится? – спросила она, словно все с нетерпеним ждали общую подругу к позднему завтраку. Для такого случая вполне сгодился бы салат «Мимоза».

– Уверена, что она вот-вот придет. – Слоун барабанила пальцами по поверхности стола, все более нервничая из-за затянувшегося молчания.

Чтобы как-то себя занять, она принялась исподтишка наблюдать за Козетт. Такая, как она, наверное, никогда не оставляет в раковине грязную посуду. Скорее всего. Ее квартира в Нью-Йорке, наверное, оформлена по правилам фэн-шуй, а на тумбочке или на комоде лежит раскрытая книга Мэри Кондо «Обыкновенное чудо, или Уборка, которая изменит вашу жизнь». Как будто причина, по которой ее жилище поражает своим блеском, заключается в том, что она так образована и любит чистоту, а, скажем, не потому, что ее две тысячи пятьсот рабочих часов в год оплачиваются по непомерно высокой ставке…

Козетт небрежно коснулась циферблата с алмазной каймой.

– Возможно, нам не стоит терять времени и как-то двигаться вперед. Начнем со второстепенных вопросов сегодняшней встречи. – Она указала на три пачки документов: одна для Слоун, вторая для Грейс, третья для Арди. – Мы свели воедино все показания и подготовили документы по урегулированию конфликта. Желтыми полосками я отметила, где нужно подписать. Мы хотели все сделать максимально быстро и безболезненно. – Подавшись вперед, она немного поджала губы.

– Как предусмотрительно с вашей стороны, – мятно-прохладным тоном произнесла Грейс.

Козетт сморщилась и едва заметно кивнула, по-видимому, и в самом деле приняв это замечание в качестве комплимента.

Слоун где-то прочитала, что невозможно убить кого-то, нанеся тысячу порезов, несмотря на старое выражение «смерть от тысячи порезов». Но вот миллион порезов вполне мог выполнить задачу…

Наверное, после всего, что произошло, ей все-таки не стоит думать о таких вещах…

– Дело в том, Козетт, – начала Слоун, – что вы могли просто предложить нам отозвать свой иск. Вот тогда мы подумали бы.

– Слоун, я так и хотела. – Козетт щелкнула ручкой. – Учитывая, что мы давно знаем друг друга. Но правление настроено слишком решительно и считает – с чем я, если честно, согласна, – что мы должны создать прецедент. Чтобы впредь воспрепятствовать необоснованным искам и жалобам.

– Вот оно что! Прецедент. – Грейс нахмурилась и посмотрела на Слоун. Потом пожала плечами. – Впрочем, ваше дело.

В другой обстановке Грейс и Козетт, возможно, даже сошли бы за сестер.

Слоун хмыкнула. Насколько же самоуверенным – мы терпеть не могли это слово! – нужно быть, чтобы не задаться вопросом, почему у двух женщин, которые вот-вот раскошелятся на умопомрачительную сумму, а также откажутся от собственных акций и рабочих мест, так безупречно наведены ресницы…

Дверь в конференц-зал распахнулась, и вошла Арди.

– Простите, мы немного опоздали, – сказала она, оглядывая комнату.

Козетт подняла голову, опустила, потом вдруг встрепенулась, увидев, что Арди пропустила вперед Розалиту и ее сына, Саломона.

– Простите. – Она постучала пальцами по столу. – Здесь проходит важное совещание. Оно еще не закончено. Уборка позже. Прошу вас. – И, облизнув палец, перелистнула лежащий перед ней документ.

– Здравствуйте, мисс Шарп. – Розалита подошла к столу. – Меня зовут Розалита Гильен. А это мой сын, Саломон. Он пока подождет в холле. Саломон, сынок, подойди. И веди себя как следует. Когда заходишь в комнату, надо снимать кепку.

Мальчик послушно снял кепку.

– Здравствуйте, – пробормотал он, уставившись в пол. От всеобщего внимания у мальчика покраснели уши.

Это было похоже на невидимую атомную бомбу: на месте беззвучного взрыва раздулся страшный ядерный «гриб», изменив лица всех присутствующих в радиусе расходящихся во все стороны ударных волн. В темных волосах мальчика, словно молния, сверкнула до боли знакомая белая полоска…

Даже у видавшей виды Слоун перехватило дыхание.

– Козетт, – начала она, когда Арди выпроводила Саломона из помещения, – если б не вы, мы ни за что не раскрыли бы тайну нашей подруги…

Рот Козетт раскрылся, обнажив белые, как у акулы, зубы.

Слоун с удивлением обнаружила, что не ощутила ожидаемого триумфа. Скорее она почувствовала усталость и меланхолию. Это все равно что заявить, что ваша любимая война – Первая мировая, хотя тем самым вы хотели лишь сказать, что она просто самая увлекательная. Ведь на самом деле ни у кого не бывает любимой войны. Вот так и с Розалитой. Та не могла отвести взгляда от женщины, которую видела бесчисленное количество раз. (Хотя Слоун так дружелюбно вела себя на дне рождения Майкла… И каждый это подтвердил бы.)

И, конечно, это произошло с Розалитой в кабинете у Эймса с его громоздким столом и кожаным креслом. Если она слишком зацикливалась на этом, то ее охватывало нестерпимое желание прикончить Эймса. Но, впрочем, ладно, сейчас это было уже неважно…

Розалита положила перед Козетт тонкую папку с документами. Губы Козетт сделались тоньше булавки.

– Я пришла сегодня заявить о том, что восемь лет назад Эймс Гарретт изнасиловал меня здесь, в этом здании. Он заявил тогда, будто я его хочу. Но ничего подобного. Я никогда его не хотела. – Слоун с трудом могла себе представить, каково Розалите было решиться прийти сюда и обратиться к сидящим в этом зале – члену совета директоров, нью-йоркским адвокатам, высокопоставленному сотруднику отдела кадров. Причем не просто обратиться, а произнести все именно так и в таком порядке. Эймс Гарретт изнасиловал меня.

Но Розалита не рассыпалась. Она выглядела вполне собранной. У женщины хватило мужества. С другой стороны, Розалита уже рассказывала обо всем Десмонду Бэнкоулу, генеральному директору компании. Тогда, несколько лет назад. У нее уже был опыт. В отличие от всех остальных.

– Отцом Саломона является Эймс Гарретт, – объяснила Розалита.

Арди подалась вперед.

– Вы знакомы с синдромом Ваарденберга? Это наследственный синдром. Относительно безопасный, хотя может вызвать изменение цвета волос и некоторую потерю слуха. Эймс, о чем, видимо, в курсе большинство из присутствующих, тоже имел указанный синдром Ваарденберга… Итак, мисс Гильен, у вас были внебрачные отношения с мистером Гарреттом. – Она оглядела присутствующих, чтобы показать, насколько очевидным казалось сделанное утверждение. Сейчас положение Козетт становилось довольно удручающим, и едва ли кто-то спешил бросить ей спасательный круг…

– Внебрачные отношения, за которые «Трувив» платила ей вдвое больше обычной зарплаты? – спросила Грейс. – Внебрачные отношения, которые заставили Десмонда Бэнкоула лично позаботиться о том, чтобы единственная сотрудница персонала по уборке получила неслыханное повышение оклада? Причем сразу после изнасилования? Не странно ли? Не думаю, чтобы генеральные директора таких компаний лично пересматривают зарплату простых уборщиц…

Слоун с грустью восприняла эти новости о Десмонде. Она думала о нем лучше…

– Не говоря уже о том, – продолжала Арди, – что, если вы проанализируете деятельность компании в тот период, когда произошло увеличение оклада и когда, – она понизила голос, – был зачат Саломон, «Трувив» находилась на грани закрытия сделки по приобретению «Ран Дайнэмикс», которой занимался лично Эймс Гарретт и которая, как ожидалось, должна была принести компании астрономическую прибыль.

Розалита сплела пальцы и подкатила поближе свое кресло.

– Я люблю своего сына. Очень люблю. – Она окинула взглядом лица всех, кто сидел за столом. – Вот почему я до сих пор ничего не расказывала. Пока Арди… – Они переглянулись. – Пока мы с Арди не поговорили и я не решила… что мне нужно обязательно прийти сюда и рассказать свою часть истории. Все детали за меня расскажут эти женщины. Я все-таки плохо говорю по-английски. Но я пришла сюда потому, что должна была. Потому что это важно. Я знаю, что правильно, а что нет. И то, что делаете вы, мисс Шарп, неправильно!

У Слоун внезапно пересохло во рту. Если б Эймс захотел поставить Розалиту на место, у него ничего не получилось бы.

Козетт посмотрела так, как будто никак не могла решить, что ей ответить.

– Вы хотите, чтобы вам заплатили, – наконец выдала она.

Даже Эл Ранкин не смог усидеть и заерзал в кресле.

– Да, было бы замечательно получить компенсацию. Естественно. Но они, вот эти женщины, говорят правду. Я не могу позволить им потерять свои рабочие места и деньги. Потому что они говорят не только свою правду. Это и моя правда тоже!

Розалита прижала руку к сердцу. На глаза Слоун навернулись слезы. Она отодвинула от себя стопку документов.

– Ну, в общем, так. Мы, конечно, очень ценим время, которое вы потратили на то, чтобы отметить цветом места, где мы должны расписаться. Но, естественно, не станем этого делать. С прессой мы уже связались. На случай, если у вас появятся еще какие-нибудь идеи… ну, не знаю… по разрешению конфликта.

В этот момент слово взяла женщина, которую Слоун называла Пегги.

– Вы должны вести себя в соответствии с соглашениями о конфиденциальности. – Она покосилась на Козетт в поисках одобрения. – Разглашать ничего нельзя. Иначе вы совершите нарушение.

– Правильно, – торопливо добавила Козетт. – Так и будет.

Розалита убрала руку со стола.

– Нет, – сказала она.

Утром она первым делом позвонила Клиффу Колгейту. Теперь наступила их очередь брать ситуацию под свой контроль. К тому же, размышляла Слоун, для Клиффа это в любом случае весьма лакомый кусок. Журналист пообещал отнестись к информации со всей серьезностью, поэтому им пришлось лишний раз убедиться в том, что им повезло, что Клифф – хороший парень. Как он сам и утверждал…

– Ладно, с вашего позволения, мы оставим вас, – сказала Грейс.

Слоун мрачно покачала головой.

– Прямо какой-то пиар-кошмар.

Козетт заерзала в кресле, но, видимо, не могла изменить себе.

– Мы, конечно, сообщим «Трувив» о том, как лучше всего представить дело в прессе. Компания в любом случае в надежных руках.

После некоторой паузы Слоун поднялась.

– А я ведь говорила: женщины-юристы должны держаться вместе, – сказала она. – Спасибо за совет.

– Привет, Кэтрин. – Арди зависла в двери, засунув руки в просторные карманы.

Кэтрин уставилась на нее из-за монитора в кабинете на двадцатом этаже. Кабинет на верхнем уровне. Продвигается все выше, подумала Арди, разглядывая стены и оконное стекло, закрытое жалюзями.

– Привет.

Арди попыталась представить Кэтрин в иной обстановке. Возможно, на собеседовании. Что бы она тогда о ней подумала? Взяла бы к себе на работу? Арди не смогла дать ответ. Слишком много событий произошло за это время.

– Я просто зашла сообщить, что мы не приняли предложение по урегулированию.

Никаких перегибов. Просто факты. Как источник беспристрастной информации, если такой вообще существовал.

Кончик языка Кэтрин скользнул на верхнюю губу.

– Думаешь, это разу…

– В деле наметился поворот, – перебила ее Арди. – Думаю, уже можно сказать, что мы и сами скоро получим компенсации. Возможно, даже сегодня, и немаленькие.

Кэтрин заморгала. На ее шее появилось три красных пятна. Видимо, непросто оказаться на стороне проигравших в моральном сражении, особенно когда вы выбрали прагматическую сторону, силу, когда продали частицу себя ради более безопасной ставки. Рот Кэтрин раскрылся от удивления.

– Зачем, Кэтрин? Почему ты лгала? – спросила наконец Арди.

Та резко вдохнула.

– Я… я подумала, что это очевидно. Мне нужна была дистанция.

Арди скрестила на груди руки.

– От кого? От нас?

– Нет. – Кэтрин принялась массировать виски. – Не только от вас. От всего этого. От… всего, что произошло. – Она всплеснула руками. Арди ждала. – Не думаю, что поймешь. Во «Фрост Кляйн» я просто работала, ни о чем не думала и не следила за тем, что творится вокруг. А здесь на кону стояло гораздо больше. Я сделала то, что должна была сделать. Не только для себя. Было гораздо лучше – и выгоднее – находиться с Эймсом в хороших отношениях.

Арди сохранила спокойствие. Еще одна присущая ей сверхспособность.

– Во «Фрост Кляйн» никто ни за кем не следил. Ты пыталась уничтожить нас, Кэтрин.

– Нет. – Она опустила глаза, качая головой. – Нет, здесь не было ничего личного. – Предположительно, в их собственной истории не было злодеев, и Кэтрин, как теперь становилось понятно, умела сочинять. Только вот Арди не знала, была ли она бесхребетной, слишком расчетливой, просто лгуньей или здесь сложились все три варианта. – Я ничего такого не просила. Я никогда не просила, чтобы вы подали в суд на своего работодателя и от моего имени. Ведь именно так я вам тогда и объяснила. – Кэтрин энергично почесала затылок.

– Хорошо, – ответила Арди. – Допустим.

Кэтрин взглянула на нее сквозь свои длинные ресницы.

– И я вовсе не планировала пойти туда и все рассказать вот так. – Арди не пошевелилась. – Я зашла, и прежде чем успела что-нибудь произнести, Козетт заявила, что они собираются предъявить вам встречный иск. – Теперь она перешла на шепот. – Что детективы приглядываются к каждому, кто пытался противостоять Эймсу. Они надеялись, – она усмехнулась, – что я буду честна и откровенна, потому что видят для меня здесь такое яркое, многообещающее будущее… И что в курсе моих затруднений на прежнем месте работы.

– И этого оказалось для тебя достаточно, чтобы бросить нас…

– Они меня замучили бы! Опять. Моя репутация была бы окончательно испорчена, и я никогда не смогла бы снова работать адвокатом. И потом никого нельзя будет убедить, что на самом деле я старалась изо всех сил. Никто не обратит внимания на то, что я была редактором юридического обозрения, какой путь проделала в итоге. Для всех было бы очевидно лишь одно: я обвинила мужчину в домогательствах, и теперь этот мужчина мертв. Вы не слышали, что говорила мне Козетт. Детективы собирались взяться за меня как следует. И мне не хотелось оказаться в центре этого карточного домика.

«Но ты и не была в центре, – подумала Арди. – Ты стала ветром, который его снес». Но вслух ничего не сказала.

– Они задавали разные неудобные вопросы!

– Знаю. – Арди слегка пошевелилась. – Меня они тоже спрашивали.

– Твое имя уже фигурировало в документах. До того, как он умер.

До того, как он умер. Ладно, проехали…

– Тогда почему бы тебе не рассказать детективам еще кое-что? – язвительно спросила Арди. – Почему бы не рассказать им всё?

Кэтрин затихла.

– Эймс, к сожалению, не был хорошим человеком, – сказала Арди.

Сейчас ей чаще всего вспоминался разговор в его кабинете, который произошел через день или два после того, как они возвратились из Лос-Анджелеса, где заключили крупную сделку. Это был вообще их последний разговор. Раскаяние покупателя – так назвал его Эймс. Кислый виноград. Прямо как в басне. Он сказал, что она просто обезумела, и сам он за ней не бегал. Это была случайная связь – из тех, что происходят на каждом шагу. Он был прав. У многих так и было. У нее – нет. Арди это знала. Она была пьяна и едва ли не в отключке. Но… «Позволь хотя бы на секунду вернуть тебя в реальность, – сказал он. – Посмотри на себя. Думаешь, я изнываю от желания переспать с тобой? Я не сделал ничего против твоего желания. Если уж на то пошло, ты сама ко мне подкатила. Сколько напитков ты еще себе заказала? А ведь могла бы запросто уехать. Если б сама захотела…» Даже спустя годы ей было стыдно не из-за того, что она ему поверила, а из-за того, что позволила ему вбить себе это в голову – потому что сама потом никому не рассказала, кроме, разве что, Эла Ранкина. Оглядываясь на промелькнувшие годы, Арди усмехнулась и посмотрела через стол на Кэтрин.

– Ну, может, он и пытался иногда выглядеть нормальным, – продолжала она, – когда это было ему нужно или когда не было слишком трудно. Но он им так и не стал.

Почти незаметный кивок…

– Как бы то ни было, – сказала Арди, потирая руки, – мне просто хотелось, чтобы ты узнала это от меня.

– Но… – Кэтрин судорожно глотнула. Ее голос стал хриплым. – Еще ведь ничего не закончено.

– Этого я не знаю. – Арди медленно подошла к окну. Большое стеклянное отверстие. Она подняла жалюзи. Кэтрин съежилась. – Но ведь вы же с Эймсом так хорошо ладили между собой. Тебе-то о чем волноваться?

Щеки Кэтрин покраснели.

– Все думают, что мы встречалась, – задыхаясь, проговорила она.

– Но ведь вы и в самом деле встречалась.

– Арди… Что я делаю? – Она слегка прижала ладонь к тому месту, где сходились ребра.

Разве ей мало того, что она уже сделала?

Арди пожала плечами.

– Ты чего-то ждешь, наверное, – ответила она.

– Арди, я… – На лице Кэтрин застыла надежда. Скорее даже легкая мольба. Она молила, чтобы Арди снова ее спасла.

– Кэтрин. – Арди остановила ее. Потому что она умела выбирать. Она сделала выбор, с которым будет жить дальше, независимо от результата. Она выбрала своих подруг. А теперь Кэтрин предстояло сделать свой выбор. Сможет она с ним жить или нет, – до этого Арди не было никакого дела. Единственное, что ее волновало – это их общая тайна. – Мы не подруги.

На следующий день Розалита возвратилась к привычной работе. К аэрозолям, латексным перчаткам, пластиковым мешкам для мусора и рулонам туалетной бумаги. К бетонному отсеку в чреве офисного здания, к его пустым коридорам и лестницам, соединяющим этажи. Десять лет она занималась одним и тем же. Никто здесь не знал, что произошло за последние двадцать четыре часа, и она погрузилась в работу. Потому что это была ее работа, и ее нужно было делать…

Вместе с Кристал она проходила кабинет за кабинетом, убирала и ставила галочки в списке.

Иногда, в редкие моменты, напарница напоминала ее саму в молодости. Например, тогда, когда нагибалась, чтобы опорожнить мусорную корзину. Или когда закатывала глаза – видимо, во время мысленного разговора с кем-то. Розалита наблюдала за ней и переживала о том, что становится чересчур мягкой. Такое обычно делает с людьми успех, а ведь Розалита выиграла. И выиграла очень много. Она отстояла себя с Саломоном против «Трувив», и хотя все-таки вышла работать, разница уже ощущалась и сводилась к следующему: скоро Розалита не будет вынуждена сюда приходить. Уберите слово «вынуждена», и смысл меняется кардинально…

Когда они перешли в конференц-зал, Розалита в первый раз спросила:

– Когда у тебя роды?

Для любого, кто имел глаза, беременность Кристал была слишком очевидной.

Напарница ответила не сразу. Встав на цыпочки, она усердно протирала окно.

– В августе. – Опустилась на пятки, потом вдруг закачалась, и Розалита едва не подскочила, чтобы поддержать ее. Кристал смущенно улыбнулась. – Мой день рождения тоже в августе, и я надеюсь, что она родится в мой день рождения. Было бы круто. Мне исполнится двадцать. Так что между нами будет ровно двадцать лет. – Она улыбнулась, обнажив полный рот неровных зубов. Раньше Розалита этого не замечала.

Она брызнула на стекло немного моющей жидкости. Двадцать лет.

– Так, значит, у тебя будет девочка?

Кристал продолжила работу.

– Да, – ответила она. – Врач сообщил, когда я была на четвертом месяце.

– Ты все приготовила? – спросила Розалита. Хорошо, что у Кристал была постоянная работа, но бригадир ни за что не взял бы ее, если б догадался, что она беременна. Розалита надеялась, что Кристал не уволят, как только он получше присмотрится к ее животу. По крайней мере не сразу. Хотя подобные вещи здесь время от времени случаются.

– В основном, да. Хотя нет. Едва ли. Ее папа не может пока решить, хочет ли он – ну, ты понимаешь – быть рядом после того, как она родится, поэтому мне нужно время. Подумать, как потом поступить. – Говоря это, Кристал старалась не смотреть на Розалиту. Та хорошо помнила, как рос ее живот и как она всякий раз вздергивала подбородок, когда кто-нибудь разглядывал ее безымянный палец. – Не переживай, я знала, что в любом случае заведу себе ребенка. Ведь у меня не было никого из родных. – Кристал потрогала живот. – А теперь вот есть!

Розалита бросила бумажное полотенце в мешок, свисающий с задней части тележки.

– Я воспитываю сына одна. Все нормально. И у тебя тоже все получится.

Хотя, конечно, никто не мог знать наверняка…

Кристал невольно принялась жевать внутреннюю часть щеки.

Розалита тоже прошла через это. Одна. Когда не на кого было опереться.

Ее напарнице тоже придется нелегко…

Розалита вздохнула.

– Запиши мне свой адрес, – сказала она. Я потом привезу тебе кое-какие старые вещи Саломона. У меня есть старые бутылочки, детский шезлонг, игрушки. У меня накопилось столько всего, что ты не поверишь! Почти все, что тебе нужно.

Розалита хранила все вещи Саломона, думая, что, возможно, захочет еще одного ребенка. Но потом перестала думать об этом.

Кристал покачала головой и отвернулась.

– Нет, – торопливо ответила она. – Мне ничего не нужно. Я не коробка для благотворительных сборов.

Розалита насупилась и подступила поближе, но напарница не двинулась с места.

– Прекрати. Слышишь?! Сейчас же прекрати! Когда другая женщина предлагает тебе помощь, не нужно вздергивать нос, а принимать ее с благодарностью. Уяснила?

Кристал покосилась на нее. Розалита подняла бровь и ждала. Ждала, не отступая, пока напарница наконец не кивнула.

– Слава богу, все здесь. – Слоун швырнула тяжелую сумку на свободное кресло. У выбранного ими ресторана была одна фишка – растения. Из терракотовых горшков струилась каскадом виноградная лоза; полки из переработанной древесины были заставлены суккулентами; на столиках в керамических горшках ручной работы красовались миниатюрные белые орхидеи. Видимо, результат непомерного увлечения хозяев всемирным каталогом идей «Пинтерест», продвигавшим, казалось бы, столь легкие и естественные мотивы, что обойти их вниманием оказалось просто невозможно. Правда, Слоун не считала себя фанаткой мировой фауны. Поэтому местные красоты не вызвали у нее особого восхищения.

– Такое чувство, что мы не виделись целую вечность. – Слоун наклонилась, чтобы обнять Арди и Грейс, прежде чем присесть на дизайнерский деревянный стул «Уишбоун». – Я просто подыхаю. Физически. Взгляните на мои руки.

И она протянула вперед руку, которая немного дрожала. Хотя, возможно, это из-за низкого сахара в крови…

– Прошло четыре дня. – Арди оторвала глаза от короткого бумажного меню, прибитого к небольшой дощечке.

– Которые показались самыми длинными с… – Слоун махнула рукой.

– С начала моего декретного отпуска, – предложила Грейс.

– Вот именно. – Слоун мрачно кивнула, взяв собственную дощечку с меню и просмотрев карту вин. Надо было заказать что-нибудь холодное, белое и освежающее. – И все мы знаем, что я едва пережила это. – Слоун дала знак официантке, облаченной во все белое, с темно-зелеными подтяжками. – Бокал «Шардоне Стармонт», пожалуйста. А вам что?

– Мне то же самое, – сказала Грейс.

– И мне…

Слоун подняла брови. У нее была назначена консультация с дерматологом. Но это на следующей неделе, а сейчас…

– Тогда целую бутылку. Спасибо. – Она налила себе воды. – Грейси, как твои дела? Твоя грудь наконец обрела свободу?

Грейс сегодня надела платье в цветочек с чопорным воротничком.

– Если это так важно, то да, – усмехнулась она. Ну, конечно, Слоун ведь всегда должна быть в курсе. – Я даже иногда даю Эмме Кейт соску.

– Прямо скандал, – заметила Арди, просматривая список закусок.

– Эй! – Грейс разложила на коленях белую салфетку. – Это было трудное решение.

– Конечно, кто бы сомневался. – Слоун наклонилась, чтобы убрать в сумку громоздкие солнцезащитные очки. – Так. Рассказывай! – Она поставила локти на стол. – Она была все еще там, когда ты вернулась, чтобы забрать последние вещи?

– Не уверена. – Взгляд Грейс метнулся к двери, ведущей на кухню. – Честно говоря, я не могла толком собраться с мыслями, чтобы проверить это.

Вот, значит, как. С тех пор с Кэтрин никто из них не общался. Слоун могла бы даже подумать, что ее никогда здесь и не было – настолько каждая из них выключила ее из своей жизни. За исключением того, что с ее приходом все начало меняться. Три дня назад Слоун позвонила Грейс и Арди, сообщив им важную новость: смерть Эймса официально признана самоубийством. Очевидно, для другой версии не набралось достаточного количества улик. Детектив Мартин, дай бог ей здоровья, позвонила ей лично. На такие новости Слоун, собственно, и рассчитывала, но вместе с тем у нее остались смешанные чувства. Ведь всегда найдутся те, кто согласен с Козетт и считает, что они зашли слишком далеко. Что поступили несправедливо. Что они, хотя бы отчасти, виноваты в гибели Эймса. И это несмотря на мировое соглашение и большую единовременную компенсацию, которая сейчас как раз должна поступить на счет адвокатской конторы Хелен Йе. А та, между прочим, заберет свои законные сорок процентов!

– Дерек вернулся, – объявила Слоун, когда принесли вино. Оно должно было помочь расслабиться и перестать думать об одном и том же.

– С гор? – Арди положила свое меню на столик.

– Да, он был в Аппалачах. И отрастил себе бороду.

– И?.. – Грейс усмехнулась.

– И… все хорошо! Неделю бродил по склонам, питался бобами. Не хотела его расстраивать, но… он говорит, что готов двигаться дальше. – Она и в самом деле надеялась, что он имел в виду именно это. Ей было жаль Дерека. С тех пор как судебный иск был улажен и история Розалиты попала в газеты, им стали поступать запросы на интервью, на ток-шоу, подкасты; приходили даже несколько литературных агентов. Теперь все разом стали поклонниками прилагательных: душераздирающая, героическая, болезненная, мужественная. Так теперь описывали их неразлучную троицу и историю противостояния с компанией-монстром. А Дерек на фоне всего этого просто пытался никому не мешать. – Ах, да, – вспомнила она. – У Эбигейл в школе появилась подруга. Лотти Сильверман. Она уже три раза наведывалась к нам в гости, так что уверена, что они подружились. Мне даже имя ее по душе. Лотти. Она чем-то напоминает мне о тебе. В самом деле, – сказала она Арди. Та была в черном костюме, который совершенно не соответствал обстановке. Но надо знать Арди! Она ни под кого не подстраивалась.

– Даже не собираюсь спрашивать, что это значит, – ответила Арди, качнувшись на стуле.

– О, я знаю. – Грейс сделала глоток. Вино оказалось восхитительным. В этом Слоун тоже знала толк.

– Ну, подруги. – Слоун подняла свой бокал. – Ваше здоровье. За наш первый официальный бизнес-ланч. – Они чокнулись, даже Арди, которая терпеть не могла тосты. – Итак, сначала о деле. Как оформим себе офис? Сделаем роскошным, как принято у южан? Или в стиле пятидесятых? Это по-прежнему круто?

Арди вытащила из сумки карманный календарь. Слоун сразу почувствовала себя намного увереннее. Все-таки как здорово иметь партнера, который повсюду носит с собой календарь в кожаном переплете.

– Я изучила места в жилых кварталах ближе к окраине города, которые высылал наш агент по недвижимости, – сообщила Арди. – Кое-что мне приглянулось, но мы уверены, что хотим работать на окраине? – Слоун открыла рот, чтобы ответить, но Арди указала на нее ручкой. – Только не начинай мне сейчас напевать «Девчонку с окраины»!

Тогда о чем вообще речь?

– Прекрасно. Мы ведь дадим работу Розалите? Я, правда, не в курсе, как правильно поступить и захочет ли она…

– Да. – Арди поправила столовые приборы вокруг своей тарелки. – Мы предложим ей работу. Не обязательно уборщицей. Но что-нибудь обязательно предложим. Ну а примет она или нет – здесь я знаю не больше вашего.

Денежную компенсацию разделили не на три части, а на четыре. Единственный, кто до сих пор оставался в «Трувив», была Розалита. И прежде чем подумать о том, чтобы, как говорится, прыгнуть за борт, ей хотелось увидеть деньги на своем счете. С самого начала Слоун убеждала себя, что весь переполох затеяла именно она: злополучный список, иск к компании. И все ради того, чтобы обеспечить себе там не такое беспросветное будущее. Но после всех событий она с удивлением обнаружила, что не может больше работать на компанию, которая своим встречным обвинением пыталась разрушить ее жизнь. Не только ее жизнь – еще и жизни ее подруг.

Грейс кусала нижнюю губу, вращая большим и указательным пальцами ножку бокала.

– Хорошо, и что дальше? – спросила у нее Слоун. – Почему молчите? Терпеть не можете стиль пятидесятых? Или что?

Грейс вздохнула.

– Ладно. – Она положила руки на колени. Слоун почувствовала, как по шее пробежал холодок. – Не хочу быть занудой. Просто… Сейчас мы все взволнованы. Ну как же! Начинаем новое дело, открываем собственную контору… Но я… Просто не знаю, смогу ли я. По крайней мере, именно сейчас. – И она многозначительно приложила два пальца ко лбу.

– Что такое? – спросила Арди, резко отъехав на стуле от стола. Скрип деревянных ножек по полу громким эхом пронесся по полупустому ресторану. Головы немногочисленных посетителей разом повернулись в их сторону.

Какое-то мгновение Грейс выглядела настороженной, затем успокоилась.

– Да нет! Я согласна работать с вами, но, возможно, неполный рабочий день, ладно? И не сразу, а… через какое-то время. Но… – Она сделала глоток вина. – Не знаю, нужно ли вам так рассчитывать на меня. Я сейчас прохожу курс лечения, и у меня возникли кое-какие проблемы со здоровьем, которые нужно решить. – Она произнесла все слишком быстро, почти скороговоркой, энергично жестикулируя, словно сотрудник дорожной полиции на шумном перекрестке.

У Слоун непроизвольно раскрылся рот.

– Что с тобой? Тебе плохо? Ты умираешь? Что у тебя нашли – рак молочной железы? – Она едва сдерживалась. – У тебя онкология?!

– Нет, нет, господи! Конечно же, нет. У меня… Ну, в общем, послеродовая депрессия.

Она произнесла это таким низким голосом, как будто сообщила о проказе.

– О, миленькая моя, – проговорила Слоун, переглянувшись с Арди. Она обычно не называла так своих подруг, но иногда наступали моменты, когда ей трудно было удержаться. – Почему же ты нам ничего не сказала?

Хотя Слоун понимала, что и сама могла вести себя так же… Кроме того, в тот период могла ли она хотя на что-то отвлечься?

– Я была сама не своя. Не могла понять, что со мной творится. На самом деле первым мне сказал – кто бы вы думали? – Эймс!

Эймс… Сильный удар. То есть Слоун была чересчур занята собой и собственными проблемами, а Эймс… Эймс Гарретт, несмотря ни на что, смог определить, что творится с Грейс.

– В любом случае прости. Я просто…

– Ну, что ты! – перебила ее Слоун. – Не вопрос. Присоединишься к нам, как только сможешь, и ни минутой раньше.

Они расслабились. Слоун это явственно чувствовала. Как будто теперь все – до самых мелочей – встало на свои места. Слоун напрочь отвергала идею о том, что вселенная может что-то ей нашептать или подсказать, что все происходит по какой-то причине, по указке сверху. Как будто вселенной есть какое-то дело до того, что происходит с блондинками средних лет… Но при всем том сейчас появился веский повод сказать: все очень и очень хорошо.

– Пока мы давали чертовы показания… – проговорила Арди, усевшись поудобнее.

Слоун резко повернула к ней голову.

– Что? Ты кого-то себе нашла? Я так и знала! Вот прямо чувствовала!

Арди покосилась на нее, прикрыв один глаз.

– Да нет. О чем ты? Хотя если ты об этом, то да, сегодня вечером у меня действительно свидание.

– Вот видишь!

– И как? Он хорошенький? – встрепенулась Грейс.

– Я не… Не знаю. Мы познакомились в онлайне. Да нет… я вообще не об этом. – Она вдруг занервничала, но потом быстро взяла себя в руки. К тому моменту у Слоун уже собралось не меньше десятка вопросов, но она решила пока не обрушивать их на подругу. – Мне нужно кое-что сказать вам обеим. Ладно? – Грейс и Слоун дружно уставились на нее. – Думаю, вы имеете право знать – после всего, через что нам довелось пройти. Ну, то есть я думаю, вы поняли, что мы с Эймсом активно недолюбливали друг друга. Но дело не только в этом… Эймс тоже домогался меня.

Она расслабилась. И ждала, пока подруги переварят информацию.

– Не поняла. Что?! – Голубые глаза Грейс сузились.

– Эймс Гарретт домогался… Да что там! Он изнасиловал меня. Да, мне понадобилось столько времени, чтобы признаться, но я подумала, что вы точно должны знать. Поэтому – вот. И прости, Слоун. Я тогда чувствовала себя очень мерзко. Мне, конечно, следовало тебя предупредить.

– К-когда? – Слоун почувствовала, как глаза застилает какая-то полупрозрачная пелена. Ей стало мерзко, захотелось вскочить и побежать. Но куда?..

– Я была под градусом, – объяснила Арди. – Да просто пьяна. Помнишь, когда я возвратилась из Лос-Анджелеса? Ну, я рассказывала. Это произошло как раз перед твоим приходом в компанию. После заключения той адской сделки, о которой все говорили? Мы остановились в том же отеле, в котором ночевали с тобой, когда пару лет назад работали над сделкой по «Мэтрикс Бэнд».

– А, это где в холле огромный плющ до потолка?

– Вот именно.

Слоун вспомнила. И почувствовала внезапный приступ тошноты. Комната вдруг начала медленно вращаться вокруг…

– В общем, я мало что помню. Просто хотелось отодвинуть это куда-то в самый дальний уголок и поскорее забыть. Мой отец раньше говорил, что лучший способ хранить тайну – притвориться, что у тебя ее нет, так что…

– Выходит, потом с ним спала я? – почти воскликнула Слоун.

Взгляд Арди начал блуждать по комнате.

– Слоун. Я знаю. Я…

– Но Арди, ты же, наверное, ненавидела меня! – перебила ее Слоун.

Арди рассмеялась.

– А знаешь, ведь и в самом деле пробовала, – призналась она. – Но не получилось.

– Нет, действительно. – Слоун ухватилась руками за край стола и, наклонившись вперед, прошипела: – Ты должна была просто ненавидеть меня…

Она чувствовала, что у нее горят щеки. Как будто только что подхватила какую-то болезнь. Ей снова захотелось промочить горло. Арди передала ей свой бокал с водой. Слоун схватила его так, будто у нее неделю не было ни капли воды во рту.

Утолив жажду, она тяжело опустилась на стул. В голове до сих пор звенело внезапное признание Арди. Слоун чувствовала себя опустошенной до самых костей.

– Было тяжело, – продолжала Арди. – Я надеялась, что ты сразу его возненавидешь. Мне, например – после того как это произошло со мной, – он стал ненавистен… Я была уверена, что аналогичные ощущения он вызовет и у любой другой женщины. Затем несколько месяцев думала, что то, что произошло со мной, – абсолютное исключение. Или даже недоразумение. Ты ведь так настойчиво набивалась мне в подруги…

– Да нет… – Слоун приложила к губам салфетку, случайно окрасив его ее в розовый цвет. – Хотя, ладно, набивалась. Я настойчивая. – Она неуверенно улыбнулась. – Почему же ты потом ничего мне не рассказала? Как с Кэтрин?

– Мне казалось, что уже слишком поздно. И не принесет никакой пользы. Среди прочего.

Арди вдруг нахмурилась.

– Грейс, что с тобой?

О боже. Бедняжка Грейс. Она плакала. Ну, конечно! Для нее это было уже слишком. Гормоны. Послеродовой синдром. Она не должна была все это слушать. Нет, такой разговор явно не для неженки Грейс. Он явно с пометкой «для взрослых».

– Со мной все хорошо, – заверила ее Арди. – В самом деле! – Слоун усмехнулась. Откуда ей знать, так это или нет. – Чем ты так расстроена?

– Тем, что он сделал с тобой. И потому что я чувствую себя виноватой. – Грейс приглушила рыдания. На нее больно было смотреть. – Он мертв, и, зная об этом, я должна, видимо, прыгать от счастья. Правильно? – Она прижала к носу кулак. Из них троих Грейс было труднее всего ненавидеть Эймса и верить Кэтрин. Но, тем не менее, она ненавидела и верила. Она приняла решение верить им. Она была слишком строга к себе. – Дело в том… – Грейс судорожно сглотнула; ей показалось, что у нее внезапно разболелось горло. Она закрыла глаза. – Дело в том, что это я убила Эймса…

Грейс убила Эймса?

Может, Арди неправильно расслышала? Грейс! Она только что заявила, что убила Эймса… Слоун едва не подавилась вином, и оно брызнуло у нее изо рта, как у кита. И Арди не могла сказать, что Слоун переусердствовала, что она сейчас просто переигрывает. Ведь Грейс Стентон призналась в убийстве Эймса Гарретта! Что наверняка было неправдой.

– Зачем ты так говоришь? – неуверенно спросила Арди.

Взгляд у Грейс был немного рассеянный. Видимо, свою лепту внесло вино, хотя Арди не ожидала такого сильного эффекта.

– Потому что я это сделала, – сказала Грейс. – Я была последней, кто видел Эймса… Я…

Она не договорила, из ее груди вырвался короткий грустный стон. Как у животного, которое перестало бороться.

– Грейс, ты сама не знаешь, что говоришь. – Грудь Слоун сейчас уже лежала на скатерти, а она все наклонялась вперед, пытаясь подобраться еще ближе к подруге.

– Знаю, – ответила Грейс. – Теперь наконец знаю. – Собираясь с мыслями, она на мгновение опустила голову. – Я так разозлилась на него за то, что он одурачил меня и заставил поверить, будто беспокоится обо мне, о том, как у меня здесь все складывается. Он решил, что меня можно одурачить. В любом случае я рассказала Слоун. Но потом… тем утром – ну, когда Эймс умер – он послал мне сообщение… нелепицу какую-то. Хотел, видно, пустить пыль в глаза: «Я думал, что мы друзья». Он так мне и сказал. А знаешь, ведь это мне стоило ему так сказать! В общем, я пошла наверх. – Она откинула назад голову и пару секунд неподвижно разглядывала выступающие из потолка деревянные балки. – Не найдя его в кабинете, догадалась, что он, наверное, отправился на балкон – курить. Клянусь, я просто решила пойти и откровенно все ему высказать. И пошла. Тоже закурила. Ну, то есть я, конечно, колебалась, но чувствовала себя вполне нормально. Сильной. Вы вот всегда умели за себя постоять, и мне просто захотелось…

Арди рассмеялась.

– В самом деле? Это после того, как я тебе сказала? Ты так думаешь?

Грейс выглядела сейчас более трезвой.

– Да. Знаю. – В ответ Арди просто сжала губы и ощутила тяжесть на сердце. Потому что они никогда не научатся смотреть на себя так же, как смотрят друг на друга со стороны, и это дар свыше. – Ну, в общем, я что-то говорила, а он вдруг резко наклонился ко мне. Хотел закурить от моей сигареты. Ну а я не ожидала и… испугалась, отпрянула. Из-за внезапного спазма в руке мое кольцо наткнулось на его бровь. – Она внимательно посмотрела на сверкающее кольцо на левой руке, ярко искрившееся в естественном свете. – Черт возьми, я увидела кровь на его лице! – Снова вспомнив об этом, Грейс закрыла глаза. – Порез оказался сильный, кровь падала вниз крупными каплями. И спросила себя, видела ли она порез у него над глазом? – Он принялся вытирать кровь большим пальцем, размазал все по перилам, а потом обозвал меня… сукой. Раньше сукой меня не называл никто. По крайней мере не в лицо. До сих пор не знаю, что тогда на меня нашло. Наверное, в меня вселился кто-то другой. Перед глазами все почернело. Я тогда ответила: «Да чтоб ты свалился оттуда!» И стукнула его. Кто такое говорит? К тому же на балконе… – Грейс обтерла полузасохшие слезы под глазами. – Я опасалась, что Кэтрин могла случайно увидеть, как мы там спорим, как я ударила его. Потом я ушла. Ну, так или иначе, остальную часть истории вы знаете…

Арди знала. Но совсем не то, что имела в виду Грейс…

С тех пор как та заговорила, Слоун больше так и не притронулась к своему бокалу.

– Ты не должна себя винить, Грейс, – сказала она. – Мы понятия не имеем, что творилось у него в голове.

– Слоун права.

– Поверьте мне, я…

– Ты не последняя, кто видел Эймса, – неожиданно проговорила Арди.

Взгляд Слоун моментально переместился на нее, и на лице ясно читался вопрос: «Что же, черт возьми, произошло на восемнадцатом этаже?»

Но Арди знала наверняка, что произошло с ней – и из-за нее – и что могло произойти без нее… После того как она случайно вошла в лифт вместе с Кэтрин и увидела, что та вышла на восемнадцатом этаже…

Она знала лишь следующее: бухгалтер по расчету зарплаты подтвердила, что налоговые документы были подписаны около 13:30, хотя и не уточнила время. Что и объясняет, почему вскоре после смерти Эймса она была замечена в лифте и, значит, ее нельзя обвинить в каком-либо преступлении. Арди же, с другой стороны, точно знала, что бухгалтер по зарплате поставила свою подпись на документах ближе к 13:25. Вот эта пятиминутная разница и могла оказаться роковой…

Что же произошло в те промежуточные минуты, прежде чем на сцене появилась Арди? Она представила, как Эймс расхаживает по балкону с сигаретой в зубах. Это было нетрудно, потому что Арди видела его таким раньше, хотя и довольно давно. Она представила, как Эймс пытается оправдаться перед Кэтрин, объяснить, что никогда не делал ничего против чьей-то воли или согласия. Такую речь она слышала раньше.

Арди ощутила странную неловкость в тот момент, когда Кэтрин вышла из лифта и, вдруг вспомнив о Слоун, приняла решение тоже выйти на восемнадцатом этаже. Она хотела облегчить свою совесть. И просто проверить. Посмотрела в сторону раздвижной стеклянной двери, ее внимание привлекли голоса. Разговор шел на повышенных тонах. Хотя на повышенных тонах, судя по всему, разговаривал только Эймс…

Он провел рукой по лицу. Кэтрин пыталась уйти, но его рука мешала ей протиснуться и покинуть балкон.

Пощечина стала шоком. Как будто удар током. Подбородок Арди вздрогнул, дернулся – словно ударили ее, а не Эймса. Кэтрин среагировала моментально – как гадюка…

Если б вдруг обвинили Слоун, Грейс или даже Кэтрин, Арди рассказала бы другую версию случившегося. Она сказала бы, что все произошло слишком быстро. Она сама отправилась бы в полицию, и неважно, что было уже поздно. Она в любом случае все рассказала бы.

Но этого не случилось. Вместо тех событий произошло что-то более зловещее. Вдруг начала во всем себя винить Грейс, и встал вопрос: что теперь делать Арди?

– Так ты видела Эймса? – спросила Слоун, и в этот момент показалось, как будто сам ресторан, вся обстановка вокруг перестали существовать. Остался только их столик. Рыдания Грейс прекратились. Она подняла голову.

– Не только я, – медленно ответила Арди.

В этот момент к столику подошла официантка – за заказом. Арди представила, как они втроем выглядят в глазах этой девушки с зелеными подтяжками. Странная штука: когда сообщаешь плохие новости, то зачастую они вовсе не шокируют собеседника, то есть очень часто собеседник уже что-то знает или догадывается. Поэтому Арди нужно было придать своим словам оттенок откровения. Специально для Слоун и Грейс. Ей нужно было тщательно подобрать слова.

Она заказала себе жареную радужную форель с лапшой соба и ростками сои.

Слоун и Грейс затаили дыхание, дожидаясь, пока официантка удалится на кухню. Арди забыла попросить ее принести побольше воды.

– Так что ты говоришь? – Грейс озабоченно теребила пальцами ожерелье.

– Эймс захотел встретиться с Кэтрин, и она отправилась к нему. Когда я узнала об этом, то, понятно, забеспокоилась.

Однажды Арди услышала одну пикантную вещь: оказывается, женщины во всем мире живут в постоянном страхе перед насилием. А мужчины больше всего боятся насмешек.

– И ты уверена, что это произошло после нашего с ним разговора. – Грейс наморщила лоб. На ее лице мелькнуло новое выражение: надежда.

На самом деле все произошло не так быстро, как, может, хотела бы Арди. Когда руки Эймса сомкнулись вокруг горла Кэтрин, и он, брызгая слюной, закричал на нее, Арди не могла разобрать ни слова. Кэтрин, прижавшись спиной к бетонным перилам, выпучила глаза, словно загнанный олень. Лицо Эймса побагровело.

В этот момент хлопнули стеклянные двери, и резкий звук разрезал воздух, словно нож.

– Эймс!

Арди схватила его за воротник рубашки, потом за локоть и с силой отпихнула в сторону. Что, черт побери, он себе возомнил? Вспоминая даже свой опыт общения с Эймсом, она была просто в шоке. Не ожидала, что он может так себя вести. Кэтрин тяжело дышала, озабоченно ощупывая горло.

В следующее мгновение Арди почувствовала, как будто внутри все перевернулось. Что он видел, что почувствовал в последнюю секунду своей жизни, спросила она себя. Слепую ярость, обнаженные зубы, любопытство, холодное намерение или скрытое разочарование? Она понимала, что сама видела в его глазах – ненависть, плотскую страсть и еще досаду из разряда «да как она посмела». Она явственно ощутила борьбу. Почувствовала на себе его крепкие руки. Некоторое время они стояли, держа друг друга на некотором расстоянии и сверля сердитыми взглядами.

Потом ей в голову ударила мысль: это была точка невозврата. Сейчас, вот прямо сейчас все должно измениться. Абсолютно все…

Они перешли черту. В тот самый момент, когда Арди оттащила его от Кэтрин.

Она снова толкнула его – на этот раз плечом в грудь. Удивленно проворчав, тот пошатнулся. Пытаясь обрести равновесие, оторвал одну из ног от пола. Затем… затем он просто растворился…

И упал, рассекая воздух руками, словно ветряная мельница.

Кэтрин, задыхаясь, опустилась на колени – туда, где за мгновение до этого находились его ноги. И – в это, казалось, невозможно поверить – она, в новеньком брючном костюме, судорожно хватается за ногу Эймса.

На самом деле она пыталась… убить его. Переместить повыше его центр тяжести, чтобы сбросить с балкона.

И Арди поняла, что Кэтрин испытала то же самое откровение, что когда-то и она сама. Для нее тоже наступила точка невозврата.

«Спасибо», – прошептала Арди, опустив руки на колени и пытаясь отдышаться. Ее лоб покрылся потом.

На самом деле Эймс, наверное, и сам спохватился. Или его все-таки придержала Арди, ухватившая его за рубашку. Если только это был не последний, роковой толчок…