Утром Мадикен просыпается и сразу же вспоминает, что сегодня необычный день. Сегодня один из тех особенных, весёлых дней, которые бывают не часто. Последний день апреля, встреча весны, и вечером на рыночном валу зажжётся майский костёр. А ещё ей купят сегодня новые сандалии и к тому же в школу идти не надо. Такой день непременно должен быть отмечен в календаре красным цветом, думает Мадикен.

На берёзе за окном выводят трели скворцы, в любимом своём углу у кафельной печки сидит Лизабет и молотком забивает в полено гвоздь, папа насвистывает и шумит в ванной, Сассу скребётся в дверь детской, чтобы его впустили, внизу, в кухне, Альва мелет кофе, так что издалека слышно, — ну разве не удивительно проснуться в таком доме? Кому же охота теперь спать? Только не Мадикен. Ей хочется бодрствовать и чувствовать в себе жизнь. Совсем как дядюшке Нильссону.

«Я чувствую в себе жизнь», — говорит он порой. Когда бывает весел и доволен. А вот когда он мрачен, то никакой жизни в себе вовсе не чувствует.

«Вот так же и со мной», — думает Мадикен.

Но как раз сейчас она чувствует в себе столько жизни, что всё в ней бурлит, и одним прыжком выскакивает из постели.

— Ты с ума сошла, Мадикен, — заявляет Лизабет. — Я тут всё полено загвоздила, а ты спишь и спишь. Так ты не услышишь даже, если вдруг придёт… — Лизабет задумывается, не зная, что сказать дальше, — если вдруг придёт людоед, — заканчивает она, поразмыслив.

Лизабет поднимается раньше всех в Юнибаккене. А Мадикен может поспать подольше, когда ей не надо идти в школу, так сказала мама. И Лизабет не должна будить старшую сестру, мама ей и это сказала. Но она ни словом не обмолвилась, что нельзя забивать в полено гвозди, вот Лизабет и колотит молотком изо всех сил.

Мадикен открывает дверь Сассу. Он вкатывается в комнату маленьким стремительным клубочком, ему хочется играть. Лизабет бросает молоток и кувыркается с собачонкой по всей комнате. Похоже, что Сассу всегда чувствует в себе жизнь.

— Когда приходит людоед, его совсем не слышно, ты не думай — объясняет Мадикен сестре, которой всего пять лет и которая ещё многого не понимает — Он тихо-претихо крадётся по джунглям, куда приехал миссионер, и — рраз! — тут же вонзает в него зубы. Миссионер даже расслышать ничего не успевает, как оказывается в пасти у людоеда.

Лизабет содрогается. Какой ужас! Разве можно так поступать с беднягой-миссионером, который не сделал ему ничего плохого?

— Нет, — убеждённо говорит она, — людоед никогда не попадёт в рай.

— Конечно, не попадёт, будь уверена — подтверждает Мадикен.

Лизабет удовлетворённо кивает. Но тут же начинает размышлять.

— И всё-таки этот негодяй попадёт туда — говорит она наконец.

— Куда попадёт? — удивляется Мадикен.

— В рай, ведь у него в животе сидит миссионер, а миссионер обязательно должен попасть в рай, понимаешь?

Ну конечно, Мадикен понимает. Они обе согласны с тем, что никуда не годится, если людоед так коварно, обманом, заберётся в рай.

— Погоди, угрожающе говорит Мадикен, — когда бог узнает, что сделал людоед…

— …пупырь ему, он прогонит негодника прочь, — заканчивает Лизабет.

И они тут же забывают о людоеде. В такой день, как этот, им есть о чём подумать.

Папа уже почти позавтракал, когда Мадикен и Лизабет вихрем врываются в кухню.

— Где мама? — первым делом спрашивает Мадикен.

— В постели, — отвечает папа.

— У неё болит голова? — беспокоится Мадикен.

Сегодня у мамы ни в коем случае не должна болеть голова, иначе Мадикен не сможет больше веселиться. К тому же мама обещала купить ей новые сандалии. Так что сегодня у неё никак не может болеть голова.

— Нет, — говорит папа. — Просто она лежит и жалеет себя.

Мадикен облегчённо вздыхает. Мама и впрямь время от времени жалеет себя, но это быстро проходит.

Альва стоит поодаль у плиты, взбивая венчиком молочный суп, и укоризненно смотрит на папу.

— О, папы прекрасно знают, как скверно иногда бывает мамам.

Да, конечно, он это знает. И не хочет, чтобы маме было скверно. Поэтому как только девочки съедают молочный суп, папа поднимается с ними в спальню. Все трое останавливаются за дверью.

— Посмотрим, — говорит папа и, открывая дверь, начинает напевать, как делает всякий раз, когда мама себя жалеет:

В спальне лежит мама: бледная, глаза печальные. Когда папа с детьми входит к ней, она натягивает на голову простыню, чтобы не видеть их. Мадикен хочет броситься к маме и обнять её, но не решается.

— Так-так, а я, между прочим, спросил…

Папа поёт так сладостно и нежно, что мама откидывает простыню и смеётся.

— Да, действительно что-то сделал ты не так. И сам прекрасно это знаешь. К тому же я вовсе не недовольна и не угрюма, а просто плохо себя чувствую, представь, просто плохо чувствую себя.

— Бедный малыш, говорит папа — но в таком случае именно я должен пожалеть тебя, не стоит заниматься этим самой.

— Большое спасибо — отвечает мама.

Грусти у неё в глазах как не бывало. Тревога Мадикен тоже рассеивается, но тут она вспоминает про сандалии. А что, если мама не захочет идти за ними, раз ей нездоровится?

Так и есть. Маме не хочется ходить сегодня по магазинам.

— Сандалии купит Альва — распоряжается мама. — А когда она отправится на площадь, можешь пойти вместе с ней.

— Я тоже хочу на площадь, — тут же вскидывается Лизабет.

Мама устало машет рукой:

— Конечно, можешь идти!

Всё ясно, ей хочется, чтобы все они поскорее ушли.

— А я — говорит папа — я отправлюсь сейчас в свою газету бороться дальше за свободу, правду и справедливость для всех людей. И за кусок хлеба насущного для себя самого.

Мадикен и Лизабет провожают его до калитки. Папа держится очень прямо, он идёт, помахивая тростью, и, прежде чем скрыться за углом, снимает шляпу и машет им.

Весна в этом году пришла рано. Нарциссы и тюльпаны уже цветут на лужайках Юнибаккена (или Июньской Горки — так называется эта маленькая шведская усадьба). На берёзах вокруг красного дома, где живут Мадикен с Лизабет, показались тонкие нежные светло-зелёные листочки. Мадикен вдыхает воздух полной грудью.

— Ну разве весна не лучшее время года? — спрашивает она сестру.

— Конечно, лучшее, — отвечает та и замечает Гусан, которая греется на солнышке, лёжа на крылечке чёрного хода. Ага, её-то и хочет Лизабет потискать немножко. Гусан пытается бежать. Слишком поздно.

Девочка хватает кошку, садится на крыльцо и кладёт её себе на колени. Сопротивление бесполезно, Гусан это понимает, успокаивается и начинает мурлыкать.

— Я только сбегаю спрошу у Аббэ одну вещь, — говорит Мадикен и в мгновение ока перепрыгивает через забор Нильссонов.

Дядюшка Нильссон сидит на качелях под большой яблоней, курит сигару и отдыхает. Он частенько так делает — отдыхает. Нельзя же постоянно изнурять свой организм работой ради жены и детей, утверждает он. Ишачить с утра до вечера. Иногда можно и отдохнуть. И вот как раз сейчас Мадикен застаёт его за этим занятием.

— Смотри-ка, к нам пришла маленькая Мадичка из Юнибаккена! — кричит дядюшка Нильссон, увидав её. — Чему обязан удовольствием принимать столь ранний визит?

Мадикен никак не может привыкнуть к тому, что дядюшка Нильссон говорит так странно. Она вечно не знает, как ему ответить. И кроме того, он всем даёт странные прозвища. Когда дядюшка Нильссон в радужном настроении, он называет Мадикен Гордой Девой Юнибаккена. Альву он окрестил Юнибаккенским Ангелом, Лизабет — Пимсом из Юнибаккена, а почему — никто не знает. Маму он зовёт Прекрасной Госпожой из Юнибаккена, а папу — Господином Социалистом. У тётушки Нильссон много всяких имён. Лилией Сердца Моего величает он её, когда весел. Злодиолус, говорит он ей, когда зол и мрачен, и Перепутлялка, когда ему кажется, что она всё путает и не разбирается в чём-то так же хорошо, как он сам. А когда дядюшка Нильссон говорит: «Мой Маленький Дитятел» — он имеет в виду Аббэ, а ещё он называет Аббэ просто-напросто «сын мой», но в его устах это звучит прекрасно.

— Аббэ дома? — спрашивает Мадикен.

— Без сомнения, сын мой дома, уверяет её дядюшка Нильссон. — Он сегодня с пяти утра посвящает себя выпеканию сахарных кренделей. Его мать уже на площади, торгует вовсю. А я вот сижу здесь в одиночестве и размышляпствую, так что рад принять визит. Но Мадикен пришла сюда совсем не к дядюшке Нильссону, ей хочется в кухню к Аббэ, но дядюшка Нильссон так просто не отпускает её.

— А ты видела, маленькая Мадикен, ты видела мои чудесные цветики-цветочки? — вопрошает он, тыча сигарой в два крошечных тюльпанчика, высунувшихся из зелёной травы. — Бог мой, я так чувствую в себе жизнь весной, так чувствую!..

— Я тоже, — заверяет его Мадикен, но сейчас ей <i>надо</i> к Аббэ, а дядюшка Нильссон может сидеть на качелях и чувствовать в себе жизнь сколько ему угодно.

Аббэ, как обычно, стоит у стола, когда в кухню входит Мадикен. Если даже он и рад её приходу, то по нему, во всяком случае, этого не заметно.

— Привет. Как поживаешь? — только и говорит он.

Ему ведь уже пятнадцать лет, Аббэ, и он не слишком-то интересуется маленькими девочками. Хотя, разумеется, с Мадикен они добрые друзья. Что же касается самой Мадикен, то она решила, что выйдет замуж только за Аббэ и ни за кого другого. А если он не захочет на ней жениться, тогда ей всё равно, тогда она вообще ни за кого не пойдёт.

— Твой папа сидит в саду и размышляпствует — сообщает Мадикен другу, потому что надо ведь хоть что-то сказать.

Аббэ смеётся:

— Могу себе представить! Вчера он целый день пролежал на диване в кухне и проразмышляпил, а мамаша в это время носилась туда-сюда от дровяного сарая к плите. Ему было так жаль её, бедняжку. Н-да, уж в чём, в чём, а в добром сердце моему папаше не откажешь!

Аббэ угощает Мадикен сахарным кренделем. Сказочно вкусным. Представляете, все хозяйки в городе помешаны на кренделях Нильссонов. Они многое дали бы, чтобы выяснить, почему эти крендели получаются у Нильссонов такими вкусными. Их рецепт изобрела сто лет назад прапрабабушка Аббэ, но ни одна тщеславная и любопытная хозяйка в этом городе ни за что не сможет разгадать или выведать его, убеждённо говорит Аббэ.

— Но может быть, я открою тайну кренделей тебе, Мадикен, на своём смертном одре — добавляет он.

О, лучше бы он этого не говорил! Мадикен тут же представляет себе такую картину: Аббэ лежит белый, словно простыня, он умирает и едва может вымолвить слово. «Взбей десяток яиц…» — шепчет он, а потом испускает последний вздох — пф-ф-ф! — и нет больше Аббэ!

В горле у Мадикен застревает ком, и она говорит слегка дрожащим голосом:

— Ты никогда не умрёшь, Аббэ! К тому же ведь ты пойдёшь сегодня вечером смотреть на майский костёр?

— Шут его знает — отвечает Аббэ. — Меня могут пригласить сегодня в хорошее общество, так что ещё не известно. Ну да ладно, ладно, посмотрим, как быть.

Мадикен надеется на лучшее. Ей очень хочется, чтобы Аббэ пришёл на рыночный вал и увидел бы её там в новых сандалиях, в зелёной шёлковой шапочке и в красном пиджачке. Вот тогда-то он вынужден будет признать, что она сказочно хороша. Да и вообще, думает Мадикен, все, кто соберётся у майского костра, непременно признают это. По крайней мере, её новые сандалии заметит всякий, у кого есть глаза.

Да, но сандалии же ещё не куплены. Нужно пойти домой и поторопить Альву, чтобы, наконец, отправиться в путь.

Ходить с Альвой в город весело. Мадикен и Лизабет скачут по обе стороны от неё, а Альва вышагивает так уверенно, повесив на руку большую корзину для покупок. Много чего предстоит им сегодня купить, но Мадикен предупреждает её, что перво-наперво надо приобрести сандалии. Всё остальное не так важно.

На улицах города оживлённо. Ведь сегодня базарный день, да притом последний день апреля и всё такое прочее. Школьники сегодня не учатся, завтра, первого мая, тоже. Мадикен замечает в толпе многих своих одноклассников.

— Подумать только, у нас не будет занятий целых два дня! — радостно говорит она.

— Ну да, а то у вас в школе боятся, как бы вы не стали чересчур учёными, — высказывает своё мнение Альва. И вдруг щёки её заливает румянец. Потому что. по улице идёт трубочист.

Он подмигивает Альве и смеётся, сверкая белыми зубами. Можно было бы и не подмигивать, думает Мадикен, ведь он женат и у него пятеро детей. Но трубочист Берг — самый красивый мужчина в городе, и он подмигивает всем девушкам, утверждает Альва.

Эх, да что там, Мадикен прекрасно понимает, почему он так смотрит на Альву. Многие вот так же смотрят на неё. Она до того хорошенькая! А кроме того, и сам дядюшка Нильссон растолковал Мадикен, почему на Альву так приятно смотреть. Да потому, что там, где надо, она тоненькая, а там, где надо, кругленькая, и ещё она всегда весела — ну разумеется, когда не сердится.

— А вот когда Юнибаккенский Ангел сердится, тут уж лучше не встревать ему поперёк дороги, — говорит дядюшка Нильссон.

Мадикен и Лизабет так до конца и не решили, кто из них самая красивая: мама или Альва. Но когда Лизабет иногда по вечерам прячет голову у Альвы на груди и сворачивается калачиком у неё на руках, где ей так мягко и удобно, она удовлетворённо замечает:

— Как хорошо, Альва, что ты так раздобрякла!

И вот сейчас Альва в хлопчатобумажном клетчатом платье, ужасно красивая и «раздобрякшая», уверенно шагает по улицам города. Как только они входят в обувной магазин, один из служащих, примеряя Мадикен сандалии, сразу же начинает интересоваться, пойдёт ли Альва сегодня вечером на рыночный вал. Альва даже не отвечает. Она хочет купить сандалии и точка!

Более красивых сандалий Мадикен никогда не видела. Она чувствует настоящее блаженство, схватив в охапку пакет с обновкой. Но тут Лизабет говорит:

— Ты с ума сошла, Мадикен! Зачем тебе сандалии?.. Смотри, какие тут красивые туфли!

Оказывается, Лизабет потихоньку тоже примеряет обувь. На одной ноге у неё чёрная лайковая туфля на высоком каблуке, а на другой — коричневый мужской ботинок. Плутовка прекрасно знает, что так нельзя делать, потому и улыбается с ангельским видом. Обычно подобная уловка помогает, Лизабет и это знает. Но на Мадикен хитрость сестры не действует.

— Не придуривайся, — шипит она.

И когда их троица выхолит на площадь, Мадикен заявляет, что с Лизабет нельзя ходить по магазинам.

С этим соглашается и Альва.

На площади они встречают Линус-Иду. Она ходит по городу и помогает людям со стиркой и со всякими домашними делами. В Юнибаккен она тоже частенько заглядывает. Однако сегодня старушка свободна, как и все школьники. Мадикен не может удержаться и не рассказать ей о своих сказочно красивых сандалиях. Но Линус-Ида качает головой:

— Скандалии и всякие там новомодности! А я вот толкую, я толкую, такого у нас в детстве не бывало, однако ж мы вымахали здоровыми и сильными, что твои ломовые лошади!

Тётушка Нильссон машет Мадикен издали из своего ларька, и девочка подходит к ней.

— Ты видела дядюшку Нильссона? — спрашивает тётушка Нильссон.

— Да, он сидит на качелях и размышляпствует, — говорит Мадикен.

Тётушка Нильссон качает головой.

— Он всю жизнь только и делает, что размышляпствует и филосопльствует. Он был трезвый?

— Думаю, да, неуверенно отвечает Мадикен.

— А я думаю, нет, — уверенно заявляет тётушка Нильссон.

Но тут к ней подходят люди покупать крендели, и вопрос о том, был дядюшка Нильссон трезв или не был, так и остаётся нерешённым. Тем более что Альва покупает сейчас в карамельной лавке мятные леденцы в красную и белую полосочку. Мадикен поспешно бросается туда. И, засунув за щеку каждая свой леденец, они с Лизабет шествуют за Альвой по пятам в рыбную лавку Нурстрёма. Альва должна купить лососины, потому что первого мая в Юнибаккене всегда едят холодную отварную лососину под майонезом. Но, видимо, многие жители этого города взяли себе за правило есть лососину первого мая — у Нурстрёма остался всего один кусок. Но хороший, большой, он стоит десять крон.

— Спасибо, я беру его, говорит Альва, протягивая хозяину десятку.

И в тот же миг дверь открывается и в лавку вплывает бургомистерша, самая важная дама во всём городе. С первого же взгляда она понимает, что на весах лежит последний кусок лососины, который можно купить сегодня, и громко объявляет:

— Я беру этот кусок! У меня завтра гости!

Должен же господин Нурстрём понять, что ей лососина нужнее, чем кому бы то ни было. И господин Нурстрём прекрасно всё понимает. Но Альва не собирается ничего понимать.

— Ну нет, извините, — говорит она.

Отказов бургомистерша не выносит. Она утверждает, что уже давно заказала лососину. Хотя господин Нурстрём, кажется, забыл о её заказе, Однако Альва отказывается уступить, и бургомистерша краснеет от злости.

— Вы, милочка, знаете, кто я? Я бургомистерша Далин.

— Конечно, знаю, — любезно отвечает Альва — А вот вы, госпожа бургомистерша, знаете, кто Я?

— Разумеется, нет, — уверенно говорит бургомистерша.

— Так вот, я — та покупательница, которая заберёт эту лососину, — заявляет Альва, преспокойно укладывая рыбу к себе в корзинку.

И быстро выводит девочек из магазина. Но Лизабет, проходя мимо бургомистерши, всё-таки успевает высказать о ней вслух своё мнение:

— Какая же вы дура!

Лизабет хочется хоть немного помочь Альве. Но Альва считает, что Лизабет не должна так выражаться:

— Вот увидишь, она придёт к вам и наябедничает маме, говорит Альва, останавливаясь за дверью. — Сейчас же вернись и попроси у неё прощения.

— Ни за какие гавришки! — заявляет Лизабет, крепко сжимая губы.

Альва гладит её по щеке, пытаясь смягчить.

— Ну что ты, Лизабет! Разве можно говорить бургомистерше «дура», даже если она и впрямь дура. Поди и скажи, что ты очень сожалеешь об этом.

Лизабет ещё крепче сжимает губы. И луг мимо них величественно, как фрегат, проплывает бургомистерша. Она всё ещё злится и презрительно фыркает, глядя на Альву, которая крепко держит корзинку с лососиной.

Альва осторожно подталкивает Лизабет.

— Ну, Лизабет!

Но губы девочки по-прежнему сжаты. И лишь когда бургомистерша почти скрывается из вида, Лизабет открывает рот и пронзительно кричит на всю площадь:

— Я очень сожалею, что вы дура!

Папа рассказывал Мадикен о деньгах. О том, что значит иметь деньги и не иметь их. О том, что значит быть бедным, таким бедным, чтобы даже невозможно было прокормить своих детей. Подобных людей немало, говорит папа, и некоторые из них пишут ему в газету и просят о помощи.

Иногда после школы Мадикен забегает к папе в газету. Он сидит в редакционной комнате среди всей своей писанины, баночек с клеем, ручек и ножниц, Однажды она случайно прочитывает одно такое письмо, которое лежит на папином письменном столе. Какое же это письмо! В нём говорится только о болезнях и печалях, а в конце написано вот что:

Мадикен не понимает толком, что означают подобные слова, но ей кажется, что звучат они очень грустно.

— Бедность беспомощна — как это понять? — спрашивает она у папы.

И он объясняет ей, что тот, кто по-настоящему беден, словно бы связан по рукам и ногам, он ничего не может сделать. И если в его жизни что-нибудь случается: болезнь или какая-нибудь беда, то он совершенно беззащитен перед ними.

Мадикен долго сокрушается о том, что бедность так беспомощна, и потом нет-нет да и вспомнит о своём разговоре с папой.

Вот кто с удовольствием заполучил бы ну хоть чуть-чуть побольше денег, так это Альва.

— Почему я должна быть бедной, как церковная крыса? — говорит она.

И всё-таки, считает Мадикен, Альва ни капельки не кажется беспомощной. К тому же Альва нашла способ, как раздобыть целую кучу денег. Она купила себе лотерейный билет. И Мадикен сделала то же самое. Ей тоже хочется иметь целую кучу денег, ну да. Собственно говоря, устроила всё Альва, но это большая тайна, которую никто, кроме Мадикен и Альвы, не должен знать. Мадикен только достала из копилки две кроны, которые бабушка подарила ей в день рождения. Бабушка сказала, что внучка может купить на них всё, что захочет. Но ведь ничего лучше лотерейного билета и быть не может. Потому что после розыгрыша лотереи повалят такие деньги, что всё вокруг заблестит, говорит Альва.

Подобные слова звучат настолько удивительно, что Мадикен едва может поверить им.

— Это точно? — спрашивает она. — Ты можешь сказать «чёрт меня подери, если я вру»?

Когда хочешь уверить кого-то в правдивости своих слов, всегда надо так говорить, считает Мадикен. А в остальных случаях упоминать чёрта не годится, это она уяснила себе очень хорошо.

Но Альва не может с полной уверенностью обещать, что деньги обязательно повалят к ним.

— Ты не должна винить меня, если наша затея разлетится в пух и прах, — говорит она, — ведь ты сама хотела купить этот билет.

Во всяком случае, Мадикен и Альве весело по вечерам, когда они сидят в кухне и обдумывают, что будут делать со всеми своими капиталами.

— Если мне достанется самый большой выигрыш, — говорит Альва, — то ты придёшь ко мне на следующее утро в шесть часов и разбудишь меня. Обещаешь? И скажешь: «Вставай, Альва, разведи огонь в печи!»

— Зачем ещё? — удивляется Мадикен.

— Затем, что я тебе на это возьму и отвечу: «Нет, не встану!» А потом повернусь себе на другой бок и снова засну.

И тут Мадикен пугается. Ведь если Альве достанется самый большой выигрыш и она так разбогатеет, ей, может быть, не захочется больше оставаться в Юнибаккене, а это самое страшное, что только может случиться. Мадикен невесело делится с Альвой своими мыслями, по та лишь смеётся:

— Золотко моё, да разве я могу бросить тебя и Лизабет тоже!

Каждый год в день маминого рождения папа ведёт всю семью к фотографу Бакману. А когда Бакману разными удивительными шутками удаётся развеселить семейство, он залезает под большую чёрную тряпку, покрывающую его фотоаппарат, и говорит:

— Спокойно! Смотрите сюда, дети! Сейчас вылетит маленькая птичка — раз, два, три!

Но птичка никогда не вылетает. Этой постоянной лжи давно уже не верит даже Лизабет. Зато позднее у них появляется семейная фотография. Только выглядят они на фотографии как-то странно: кажется, что это вовсе не их семья, а чья-то чужая, незнакомая.

Фотографии мама вставляет в свой альбом в плюшевом переплёте с золотой пряжкой, который лежит на книжном шкафу. Мадикен время от времени достаёт сверху альбом и рассматривает его. Там можно увидеть, какой она была примерно в год, в два или в три, и вообще проследить весь её жизненный путь, вплоть до семи лет.

— Какая жалкая малявка! — удивляется Мадикен, — указывая на свою фотографию, где ей всего два года — Неужели это я?

— А кто ж ещё? — ехидно говорит Лизабет — Ха-ха, да ты была тогда гораздо меньше, чем я сейчас.

Разговор происходит в кухне у Альвы. Альва возится у плиты, потому что завтра у мамы снова день рождения и, как только она проснётся, ей подадут в постель кофе и крендель с кардамоном.

Альбом девочки разложили на кухонном диванчике, подстелив под него чистое полотенце. Стоя на коленях перед диванчиком, они очень аккуратно перелистывают страницы, потому что такой красивый альбом надо беречь.

Лизабет недоумевает, почему её нет на тех фотографиях, где Мадикен снималась, когда ей был год и два года.

— Тебя же не могли тогда сфотографировать, потому что ты тогда ещё не родилась и во всём Юнибаккене не было никакого Пимса — поясняет Мадикен. — Тебя в то время в помине не было.

— Дурочка, я очень даже была, в — возражает Лизабет Просто мне не хотелось сидеть рядом с такой жалкой малявкой, как ты. И я вместо этого ходила в кондитерскую за ирисками.

— Ещё чего! Никуда ты не ходила, милый Пимсик — смеётся Мадикен.

И туг Лизабет свирепеет. Альва утешает её и говорит, что она в ту пору, наверное, была ангелом и жила на небе, и лицо Лизабет сразу же проясняется.

— Да, я жила на небе, но иногда залетала в кондитерскую, и все ангелы радовались, когда я возвращалась к ним с полными кульками ирисок.

Вот здорово сочинила Лизабет, думает Мадикен. Из этой выдумки можно сделать отличную игру.

— Знаешь, давай играть, будто мы ещё не родились, а живём на небе и раздаём ангелам ириски!

— Ага, и мятные леденцы тоже, предлагает Лизабет, глаза её блестят.

Теперь Мадикен и Лизабет надолго превращаются в добрейших ангелов-хранителей, которые живут высоко в небе, присматривают за детками-ангелочками и следят за тем, чтобы эти детки получали свои конфетки ну хотя бы раз в четверть часа. «Ангелы-хранители» выклянчивают у Альвы по кусочку кардамонного теста и выпекают из него два крошечных кренделька для самых маленьких ангелочков, которых они любят больше всех, — для Альмиры и Пальмиры, так зовут малышей. Но когда крендельки вынимают из печки, они выглядят до того аппетитно, что Лизабет тут же съедает плод своих трудов.

— Моя Пальмира не любит крендели с кардамоном, — уверяет она и бросает своему ангелу вместо съеденного печенья целую пригоршню воображаемых ирисок. Потому что их Пальмира любит.

В этом году мамин день рождения попадает на воскресенье. Вот здорово! Значит, можно веселиться от души весь долгий-предолгий день. В воскресное утро Альва спозаранку уже на ногах, собирает фиалки и цветы миндаля и плетёт из них венки для Мадикен и Лизабет. Вскоре девочки стоят перед Альвой в белых ночных рубашках, с веночками на головах.

— Только крылышек не хватает, — говорит Альва.

Она помогла девочкам вышить крестом скатерть маме в подарок. Скатерть чудо как хороша, хотя сразу же можно разглядеть, сколько крестиков вышила Лизабет, сколько — Мадикен, а сколько — Альва. Большую часть скатерти вышила, разумеется, Альва, но на подобные мелочи, как правило, не обращают внимания, когда получают в подарок такую скатерть, красиво упакованную в цветную бумагу.

Папа, разумеется, тоже поднялся спозаранку. Он приготовил для мамы множество пакетов и большой букет роз, который купил в городе ещё с вечера и, поставив в ведро с водой, спрятал его на ночь в погребе.

И вот наконец семейство чинно шествует к маме в спальню: папа с букетом роз, Мадикен и Лизабет со всеми пакетами и Альва с кардамонным кренделем на кофейном подносе. Все идут и поют:

А мама сидит в постели и смеётся так, что всё лицо её сияет. Сегодня она себя нисколько не жалеет, это сразу заметно, Ведь сегодня — один из самых весёлых дней в году, и погода, как всегда, стоит чудесная.

— Как тебе удаётся, Кайса, сделать так, чтобы в каждый твой день рождения была хорошая погода? — интересуется папа.

— А я звоню старичку-ясновичку и заказываю у него десять мешков солнечного света, это же так просто — отвечает мама.

Вообще-то старичок-ясновичок не так-то прост: он может установить какую угодно погоду, даже дождливую, думает Лизабет. А вот Мадикен смеётся, ведь она знает, что старичок-ясновичок — это мамина выдумка.

Он живёт в той сказке, которую мама рассказывает иногда по вечерам.

Но сегодня утром погода всё-таки отличная — какая разница, откуда она взялась, — и сейчас они всей семьёй отправятся к Бакману, вот только наденут воскресные платья.

В Дубильном переулке у него своё заведение, известное под названием «Фотография Бакмана», где он фотографирует и по воскресеньям, и по будням. Но сегодня надо прийти пораньше, потому что вскоре Бакман уйдёт удить рыбу — это его маленькое воскресное развлечение.

Они тихо бредут по городу: папа, мама, Мадикен и Лизабет: На улицах ещё пустынно и прохладно, но день наверняка будет тёплым, его приближение уже ощущается в воздухе.

Они проходят мимо дома, где живёт Линус-Ида. Из всех маленьких домишек города её домик самый крошечный. Мадикен очень хотелось бы, чтобы Линус-Ида выглянула из окошка, заставленного красными пеларгониями, но она что-то не показывается. Наверное, ещё не проснулась. А вот шмели уже проснулись и жужжат над нарциссами в её малюсеньком садике. Мадикен и Лизабет с удовольствием заглянули бы к Линус-Иде, чтобы послушать немного, как она играет на гитаре, Но сейчас не время, ведь они идут фотографироваться.

Они проходят мимо богадельни, но там в эту пору никто не спит. Некоторые старушонки сидят у окон, уставившись на тихую воскресную улицу, и радуются, когда кто-нибудь проходит мимо. Мадикен и Лизабет машут им рукой, а старушки оживлённо машут девочкам в ответ.

— Я их люблю, — говорит Лизабет — А больше всех люблю Нанну Нутт, потому что у неё такое смешное лицо, когда она плачет.

— Фу, стыдно так говорить, — отзывается Мадикен — ведь Нанна Нутт не виновата, что так смешно выглядит.

— А я разве сказала, что она виновата? — удивляется Лизабет.

Мама предупреждает девочек, чтобы они никогда не называли этот дом «богадельней». Они должны говорить «дом престарелых», так он называется.

— Хотя люди всё-таки зовут его «богадельней», ничего не поделаешь, — подытоживает Мадикен.

Жаль тех, кто там живёт, думает она. А больше всего жаль Линдквиста, потому что он не в своём уме и не может жить вместе со всеми. Его поселили совсем одного в маленькой лачужке во дворе, и только заведующая богадельней отваживается туда заходить. Все остальные его боятся, хотя он чаще всего добр и кроток. Лишь иногда свирепеет и тогда не понимает, что творит. Поэтому, когда Линдквист идёт по улицам, все в городе запирают двери, а мамы велят своим детям убегать, едва только они его завидят. Потому что Линдквист баснострашно силён, и никто не знает, что он может сотворить, когда на него найдёт ярость.

Линдквист не всегда был таким, говорит папа. Когда-то он был обычным человеком, имел жену и маленького ребёнка, но однажды жена его с ребёнком на руках пошла прямо к реке и утопилась, а Линдквист, узнав об этом, до того загоревал, что у него в голове будто что-то сломалось. И он стал таким странным.

В заборе, окружающем богадельню, есть дыра, и если заглянуть в неё, то можно увидеть во дворе домишко Линдквиста. Мадикен с Лизабет заглядывают в дыру, содрогаются и догоняют папу и маму.

А вот и фрёкен Йённи, прогуливается себе по улице, та самая фрёкен Йенни, которая шьёт платья Мадикен и Лизабет. Мама останавливается на минутку поговорить с ней, и Мадикен тоже останавливается, послушать, ведь разговор идёт о её экзаменационном платье.

Папа медленно идёт вперёд, за ним, шагах в двух от него, семенит Лизабет.

И тут, почти у самой «Фотографии Бакмана», обнаруживается, что Лизабет с ними нет. Она просто-напросто исчезла.

— Ох уж этот ребёнок! — говорит папа, качая головой.

Лизабет ждут, но она не приходит. Лизабет ищут, но не находят. Лизабет зовут… Никакого ответа.

И вдруг…

— Вон она! — кричит Мадикен, указывая на маленькие ворота в заборе богадельни, из которых выходит Лизабет.

Но она идёт не одна. Она идёт с Линдквистом. Он крепко сжимает её ручонку своей здоровенной ручищей.

— Здесь я! — кричит Лизабет издали.

Линдквист похож на Деда Мороза. У него белая борода и белые волосы, спускающиеся по плечам. Да, действительно можно подумать, что Лизабет идёт рядом с Дедом Морозом.

Но мама, увидав этого «Деда Мороза», бледнеет.

— Иди сюда! Скорее! — зовёт она Лизабет, протягивая к ней руки.

И Лизабет мчится к маме. Но вместе с ней мчится и Линдквист, держа руку девочки в своей.

— Я тут увидал этого маленького человечка… — бормочет он, и из зарослей его бороды выбивается слабая улыбка.

— Пустите меня, — говорит Лизабет, пытаясь освободиться. Но это ей не удаётся. Линдквист не выпускает её руку. — Пустите меня — повторяет Лизабет, — я хочу к маме! — И она ещё сильнее дёргает руку, чтобы вырваться.

Но Линлквист держит её ещё крепче. Он смотрит сначала на Лизабет, потом на маму ина Мадикен, хмурит брови и о чём-то, как видно, размышляет.

— У тебя ведь, женщина, есть ещё один ребёнок, — говорит он маме. — А у меня нет ни одного. Вот я и забираю эту малышку. Должна же быть на свете справедливость.

Тут Лизабет начинает плакать и кричать, а папа уже готов броситься на Линдквиста и отнять у него дочку. Но мама останавливает его.

— Тихо, Лизабет, — строго говорит мама.

Тогда девочка замолкает, по крайней мере, почти замолкает. А мама подходит к Линдквисту и ласково похлопывает его по щеке.

— Я понимаю, вы, господин Линдквист, хотите иметь ребёнка. Но ведь эта малышка на самом-то деле моя, и я прошу вас отдать мне её.

— Ты её не получишь, — отвечает Линдквист.

Папа снова хочет кинуться на упрямого старика, но мама и на этот раз останавливает его. С минуту она молча размышляет, а потом открывает сумку и достаёт оттуда кулёк.

— Не хотите ли, господин Линдквист, попробовать миндальные орехи в сахаре? — спрашивает мама — и мои прянички — добавляет она, вытаскивая ещё один кулёк.

Мама стоит перед Линдквистом, держа по кульку в каждой руке. Бедняге очень хочется попробовать и миндаль в сахаре, и прянички, а для этого ему нужны обе руки. Так что Лизабет вдруг оказывается на свободе и с громким рёвом бросается к папе. Он хватает её на руки и прижимает к себе. Тут уж её никто не достанет.

— Пожалуйста, господин Линдквист, оставьте эти кульки у себя, — говорит мамаи снова ласково похлопывает его по щеке. — Прощайте, господин Линдквист.

— Я тут увидал этого маленького человечка… — бормочет Линдквист, набивая рот миндалём и пряничками.

Он стоит тихо и жуёт, жуёт, глядя, как исчезает «маленький человечек», тогда он роняет свои кульки и кричит:

— Господи Исусе, помоги мне!

За воскресеньем, хочешь не хочешь, наступает понедельник, говорит обычно папа. Наступает они на этой неделе тоже. Мадикен надо идти в школу. Однако не чувствуется, чтобы ей хотелось вставать. Но вставать надо, и немедленно. Нельзя опаздывать. Мадикен однажды опоздала, это было ужасно. Стоять за закрытой дверью классной комнаты и слушать, как в классе уже поют «Солнце ясное восходит», а когда пение заканчивается, заставить себя постучать в дверь и войти — о, это было ужасно! Все глазели на неё и видели, что она плачет, и это было хуже всего. Но учительница ни капельки не рассердилась, она сказала только:

— Что с тобой? У тебя болит живот?

Мадикен очень любит свою учительницу, и вообще ходить в школу весело. Вот только бы избавиться от этой глупой Мии!

Она рассказывает папе о Мии. Почти каждое утро Мадикен вместе с папой выходит из дому, папа идёт в газету, а дочка — в школу. Они успевают о многом переговорить по дороге, пока не расходятся в разные стороны на углу у кондитерской.

— Я ей ничего не сделала, — говорит Мадикен, — и всё-таки она вечно ко мне пристаёт. Она вообще-то ко всем пристаёт, но больше всех — ко мне.

— Мия — это та самая рыженькая девочка, что живёт за домом Линус-Иды? — спрашивает папа.

— Да, они обе рыжие и противные, и вшивые к тому же, Мия и её сестра.

Мадикен сердится при одной только мысли об этой девчонке, она не забыла, как та обидела её у майского костра.

— Не удивлюсь, если в один прекрасный день и у меня тоже заведутся вошки. Ведь Мия сидит за мной и дёргает меня за волосы, но так, чтобы учительница не видела.

— В таком случае эта Мия действительно ужасна, — заключает папа. — А что делаешь ты?

— А я ка-ак тресну её… Ну конечно, так, чтобы учительница не видела.

— Ах, вот как, — говорит папа.

— А знаешь, что она сказала однажды на уроке рисования? Учительница сказала, что мы можем рисовать всё, что хотим: дом, или кошку, или маму папой, ну, в общем, всё, что угодно. Тогда Мия и говорит: «А мы такие бедные, что у нас нет средств завести себе папу». Глупо, да?

Но в этом папа не согласен с Мадикен.

— Может быть, лучше пожалеть Мию хоть немного, тебе не кажется?

— Не-е, она такая вредная, — возражает Мадикен.

О чём девочка не рассказывает папе, так это о том, что Мия постоянно дразнит её Виктором. Тем самым толстым Виктором, который иногда угощает Мадикен карамельками, но Мию это вовсе не должно касаться.

— Ах, какой у тебя жених, толстый, видный! — говорит Мия, и Мадикен приходит в ярость.

Однако сердится она не только на Мию, но и на Виктара тоже. Хотя он ничего плохого не делает, сидит себе за партой в конце ряда у окна да украдкой поглядывает на неё.

— Ты чего уставился? — спрашивает его порой Мадикен.

— Не твоё дело, — бурчит Виктор, краснея.

Но Мия-то уж понимает, что к чему.

— Ха-ха, он влюблён в тебя! Такой толстый, видный! А ты небось и рада?

— Глупее тебя нет никого во всей школе, — говорит тогда Мадикен, да так она и думает…

В этот понедельник первый урок у них — закон божий. В нём Мадикен преуспевает, за что может поблагодарить Линус-Иду. Потому что когда Линус-Ида приходит в Юнибаккен стирать и мыть полы, она всегда рассказывает Мадикен и Лизабет захватывающие истории из Библии. О Давиде и Голиафе, о Моисее в тростнике, об Иосифе в колодце, о трёх мужах в печи огненной, о Данииле в львином рву и о злом царе Ироде, который умертвил столько маленьких мальчиков в далёкой Иудее, когда Иисус был совсем ещё крошкой. Все эти рассказы Мадикен слышала много раз и плакала над ними. Хотя больше всего она плачет, когда Линус-Ида рассказывает, как зло и беспощадно поступили с беднягой Иисусом, как его били и подвесили на кресте, а он, несмотря ни на что, был так добр и терпелив.

«Уж они его и мучили, и лютовали над ним нещадно, а он, болезный, даже не ойкнул ни разу», — уверяет Линус-Ида.

Она рассказывает и об аде тоже, о том, какие ужасы ждут там тех несчастных, которые плохо ведут себя здесь, на земле. Но мама однажды решительно сказала, чтобы Линус-Ида кончала с этими россказнями. Нет никакого ада, заявляет мама.

«А я толкую, я толкую, погодите только, вот придёт судный день, тогда поглядим, есть преисподняя или нету», — угрожающе произносит Линус-Ида.

Судный день — это ужасный день, когда все мертвецы встанут из могил и бог будет решать, кому из них идти на небо, а кому — в ад. Мадикен содрогается при одной только мысли об этом, но Лизабет говорит: «Да нет никакого ада, мама же сказала!»

Однако Линус-Ида крепко верит и в судный день, и в преисподнюю, а когда мама иной раз говорит старушке, что она слишком надрывается на работе и ей непременно нужно немного отдохнуть, чтобы у неё не болели так ноги, Линус-Ида отвечает: «Отдыхать, ну нет уж, такое позволительно, только когда сойдёшь в могилу. Хотя могу поклясться, что мне не доведётся толком отдохнуть, ибо Страшный суд наверняка грянет на другой же день, как помру, и мне сызнова надо будет подниматься на свои бедные старые ноженьки».

Тем не менее благодаря Линус-Иде Мадикен лучше всех в классе знает закон божий. Скоро летние каникулы, и учительница повторяет с детьми пройденный материал, чтобы они не опозорились на экзамене, когда мамы и папы придут их послушать.

На уроке в понедельник утром первой вызывают Мадикен. Она должна рассказать о том, как бог сотворил мир, создал всех птиц, рыб, млекопитающих и как, под конец, взял ком глины и вылепил из него первого человека.

— Это и был Адам, — говорит Мадикен.

Она могла бы рассказывать ещё долго-долго, но учительница хочет, чтобы рассказ продолжила Мия.

— Ну, Мия, а что бог сделал потом? — спрашивает учительница.

Однако Мия никогда не знает урока. Она стоит у парты и смотрит в окно, словно Адам не имеет к ней никакого отношения.

Учительница добра и терпелива.

— Ну, так что же сделал бог после того, как вылепил из глины Адама? — снова спрашивает она — Ты должна это знать.

— Наверно, выставил его на просушку, — хмуро отвечает Мия.

Мадикен прыскает со смеху, и Мия бросает на неё злобный взгляд. Но Мадикен не видит Мииного взгляда и сама отвечает по просьбе учительницы на заданный вопрос.

— Бог вдохнул свой дух в нос Адаму, и тот ожил.

На перемене после урока к ней подбегает Мия.

— Я тебе сейчас дуну в нос, воображала хвост поджала! — грозит она и набрасывается на Мадикен.

Начинается драка. Весь класс обступает девочек и наблюдает за их поединком.

— Давай, Мадикен! — горланит большинство из ребят, и это уже несправедливо: ведь Мадикен — самая сильная в классе, она может справиться с Мией и без подбадривающих возгласов.

Но вдруг становится тихо. Никто больше не кричит. И прежде чем Мадикен успевает понять, почему воцарилась тишина, она чувствует, как кто-то крепко хватает её за шиворот. Директор школы. Мадикен знает, что это он, хотя видит лишь его большие ботинки да икры длинных ног. Она испуганно поднимает голову и упирается взглядом прямо в строгое лицо директора. Другой рукой он держит за шиворот Мию. Ну и сильные же у него ручищи! Мия морщится от боли.

— Маленьким девочкам стыдно драться, — произносит директор.

У него такой вид, словно ничего хуже драки и быть не может. Он строго спрашивает Мадикен и Мию, из-за чего они подрались. Однако ни та, ни другая не знают этого. Но поскольку директор требует признания, Мадикен робко отвечает:

— Из-за… я думаю, из-за Адама.

Директор смотрит на Мадикен так, словно видит её впервые, хотя он много раз бывал у них в Юнибаккене.

— Хм, — говорит он. И переводит взгляд на Мию: — А тебя я уже давно приметил. Берегись, а не то я покажу тебе, где раки зимуют!

В это время звенит звонок, перемена закончена, и директор отпускает провинившихся. Сейчас начнётся урок.

«Почему он не покажет мне, где раки зимуют?» — думает Мадикен, сидя за партой. Ей кажется, что директор школы поступил несправедливо, угрожая только Мии. Мадикен не нравится этот человек, да и раньше тоже не нравился. А сейчас она его просто ненавидит. Ведь она почти догадывается, в чём дело. У Мадикен есть папа, который пишет в газете и с которым директор, вероятно, не хочет ссориться. У Мии же нет папы, и потому ей без опасения можно показать, где раки зимуют.

Мадикен всё ещё сердита, её раздражает, что сейчас ей против воли приходится жалеть Мию. Ничего не поделаешь, нельзя быть такой же несправедливой, как директор, и Мадикен решает попробовать относиться к Мии немного добрее. Если только это получится.

Но у неё ничего не получается. Уже на следующий день всё начинается сначала.

— Все вы трусы, весь класс, как пить дать! — заявляет Мия. — Только я храбрая.

Это происходит на большой перемене. Ученики, которые живут далеко от школы и не успевают сходить домой пообедать, приносят еду с собой и, сидя на скамье в коридоре, жуют бутерброды, пьют молоко, разговаривают — словом, приятно проводят время. Мия живёт поблизости от школы и всё-таки не ходит на перемене домой, однако и бутербродов с собой тоже не берёт. Потому-то она такая худая, с состраданием думает Мадикен, глядя на свою одноклассницу, к которой решила относиться немного добрее.

— Хочешь? — спрашивает она, протягивая Мии бутерброд с колбасой.

Мия смотрит на Мадикен, потом — на бутерброд и презрительно ухмыляется:

— Уж лучше съесть крысиную отраву. Лопай сама свои противные бутерброды, воображала хвост поджала!

— Глупее тебя нет никого во всей школе, — говорит Мадикен. Больше уж она не собирается проявлять к Мии доброту.

А Виктор, из которого обычно слова не вытянешь, вдруг загорается желанием узнать, почему Мия считает себя храброй.

— Эй ты, Мия-крошка, ползучая вошка, а чего такого храброго ты сделала? Может, застрелила льва? Или прищёлкнула парочку вшей, а?

Все смеются. Не смеётся только Мадикен. Она не нуждается в помощи Виктора, пусть не воображает! Если нужно, она и сама за себя постоит.

— Хотела бы я знать, кто из вас трусливей всех в классе, — говорит Мия, — ты, Мадикен, или твой толстый глупый жених?

И туг Виктор бьёт Мию. Бьёт сильно. Прямо по лицу. Но Мия лишь презрительно усмехается. Словно ей совсем не больно.

— Здесь-то ты храбрый! — говорит она — Драться может кто угодно, а вот… — Она в раздумье замолкает А вот пройти по коньку школьной крыши могу только я.

— С чего это ты взяла, что я не могу пройти по коньку крыши? — говорит Мадикен, не успев хорошенько подумать.

И сразу же раскаивается в своих словах. Ходить по крыше тут нет ничего удивительного. Мадикен часто разгуливает у себя по крыше дровяного сарая. Но подняться на крышу школы — уже совсем другое дело. Потому что на втором этаже живёт директор и прошествовать по коньку прямо у него над головой — для такого поступка действительно нужна храбрость. Это уж точно.

— Ну как, пройдёшь? — спрашивает Мия — Не поверю, пока не увижу собственными глазами.

Вообще-то ни Мадикен, ни Мии не хочется сегодня ходить по крыше. Но сказанного не воротишь.

Придётся им ждать, пока занятия в школе закончатся и все разойдутся по домам. Тогда директор обычно ложится отдохнуть после обеда. Ученики, безусловно, знают об этом: им строго-настрого запрещено играть и шуметь в школьном дворе после трёх часов, когда директор вкушает свой короткий послеобеденный сон. Директора все боятся и слушаются. К тому жени у кого нет желания оставаться в школе дольше положенного.

Как только раздаётся звонок с последнего урока, ребята несутся к калитке и школьный двор быстро пустеет.

Остаются только Мадикен с Мией, Виктор и ещё двое мальчиков, их зовут Аксель и Элоф.

— Должны же мы убедиться, что они на самом деле спятили, — говорит Виктор.

Мальчики не верят, что Мадикен с Мией отважутся взобраться на крышу. Это же чистое безумство.

— Хотя кто знает, может, и полезут. Ведь они обе странные, эти девчонки, каждая по-своему. Разве вы не замечали? — спрашивает приятелей Аксель.

— Очень может быть, — отвечает Элоф.

Ребята стоят во дворе, и учительница, направляясь домой, проходит мимо них.

— Вы ещё здесь? — удивляется она — Чего вы ждёте?

— Ничего особенного — отвечает Мадикен. Она ведь не может сказать: «Мы ждём, когда уснёт директор». Хотя именно этого они и дожидаются.

— Тогда бегите домой! До завтра! — И учительница уходит.

В торце школьного здания есть пожарная лестница. Чтобы директор с семьёй могли спуститься вниз, если вдруг в доме начнётся пожар. А совсем не для того, чтобы Мадикен, Мия или другие дети лазали по ней.

— Ну, теперь пора, — говорит Мия — Или ты уже струсила, воображалка? Откажись, пока не поздно!

— Заткнись, — обрывает её Мадикен — а то так наподдам, что от тебя только мокрое место останется.

Она слыхала это выражение однажды от Аббэ. Сейчас оно приходится очень кстати и явно производит впечатление на Мию. Потому что она сразу становится покладистой и спрашивает.

— Кто полезет первой?

— А мы посчитаемся — говорит Мадикен. И считает:

Мия «вылетает». Мадикен должна лезть первой. А она не хочет. Всем своим существом чувствует, что не хочет. Но делать нечего. Ведь Мия уже презрительно усмехается, она наверняка думает, что Мадикен боится.

Школьный двор тихо дремлет в лучах послеобеденного солнца. Уютный знакомый двор, обсаженный зелёными деревьями. Обычно тут всегда полно детей, они шумят и играют. Но сейчас здесь так тихо, что Мадикен становится жутко. Сейчас тут никого нет. Никого, кроме неё, Мии, Виктора, Акселя и Элофа. Ребята стоят в тени под большой липой и ждут, когда она начнёт подниматься по лестнице. По той самой лестнице, по которой им строго-настрого запрещено лазить. Мадикен слегка вздыхает и смотрит на крышу.

Зелёная железная крыша блестит на солнце высоко-высоко вверху, где-то на полпути к небу. В квартире директора одно окно выходит на торец школьного здания, одно-единственное, и оно открыто. Как знать, кто может выглянуть оттуда, пока ты лезешь по лестнице мимо него? Мадикен безумно хочется быть сейчас дома в Юнибаккене и играть с Лизабет в какую-нибудь хорошую игру. Вместо того чтобы торчать здесь, собираясь совершить то, чего ей вовсе не хочется делать.

— Ха-ха, струсила! Я так и знала! — радуется Мия.

И Мадикен начинает взбираться. Сначала медленно, но потом быстрей и быстрей. И вот она уже наверху у раскрытого окна. Мадикен с беспокойством заглядывает в него. В комнате, к счастью, никого нет. Мадикен медлит на лестнице. Интересно всё-таки посмотреть, как люди живут. У окна стоит письменный стол, на нём лежат голубые учебники по арифметике, часы, бумажник, коричневый кошелёк и связка ключей. Ещё на столе стоят несколько фотографий в рамках, но Мадикен видит их только с обратной стороны. Она замечает некрасивые обои, кресло-качалку, диван в самом дальнем углу. Караул! На диване лежит директор. От страха Мадикен чуть не срывается вниз. Её бросает в жар, ноги становятся ватными и непослушными. Она не знает, что делать. Лишь пристально смотрит на директора и ждёт неминуемой катастрофы.

Однако директор громко храпит у себя в комнате и, возможно, никакой катастрофы не случится, если она побыстрее отсюда уберётся. Только надо немедленно решить: куда лезть — вверх или вниз? Мадикен хочется вниз, ничего другого она не желает. Но тут она вспоминает Миину злорадную ухмылку и понимает, что может произойти, Если Мадикен сейчас вернётся, Мия будет дразнить её всю жизнь. Нет, возвращаться нельзя. Теперь, когда она уже почти у цели. Надо подняться на крышу, даже если здесь, в комнате, лежит сам директор, она попросит бога, чтобы директор не проснулся.

От страха сердце у Мадикен готово выпрыгнуть из груди, но она всё-таки карабкается выше и выше.

И вот Мадикен наверху, высоко-высоко над землёй!

Дровяной сарай в Юнибаккене, на который она залезала столько раз, — ничто по сравнению с этим. Теперь ей предстоит пройти по коньку крыши до другого торца, а потом вернуться обратно. Какое безумство! И всё из-за глупой Мииной выдумки!

Но безумство это или нет, а Мадикен, однако, вылезла на крышу. И пока всё идёт прекрасно. Воистину прекрасно. Её ноги и тело точно знают, как надо балансировать на крыше. И вот уже Гордая Дева Юнибаккена, такая ловкая и бесстрашная, проворно движется к противоположному концу здания. Она скользит по крыше, как по полу в зале, почти забыв о директоре, а внизу стоят одноклассники и смотрят на неё. Мадикен знает это и чувствует удовлетворение: пупырь ей, этой Мии, ну, что она скажет теперь?

Мия не говорит ничего, когда её противница спускается на землю. Но Виктор, Аксель и Элоф взирают на Мадикен, вытаращив глаза. Им кажется, что она совершила великий подвиг. Мадикен чувствует это и вполне довольна собой.

— Теперь твоя очередь, Мия-крошка, ползучая вошка, — говорит она. — Торопись, пока директор не проснулся, он спит там, наверху.

— Так он в комнате? А вот я сейчас залезу к нему в окно да покажу ему, где раки зимуют, — грозится Мия.

На самом деле она далеко не так самоуверенна, как прикидывается. Однако всё-таки карабкается по лестнице. А Мадикен стоит внизу и смотрит на неё, Мия похожа на ползущую муху. Её ноги в чёрных чулках такие тонкие! А как страшно, что ей придётся ползти мимо того открытого окна! Мадикен вновь бросает в жар от ужаса, она хочет крикнуть Мии, чтобы та вернулась, пока не поздно. Ведь их затея — просто глупость, и, если директор проснётся, Мии несдобровать!

Наконец Мия у окна. Она не спешит наверх, значит, надо думать, директор ещё спит, иначе Мия не посмела бы стоять там так долго.

— А если она это сделает? — предполагает Виктор.

— Что сделает? — не понимает Мадикен.

— Залезет в окно и покажет ему, где раки зимуют, с неё ведь станется, — говорит Виктор, который тоже не любит директора школы.

Ребята смеются. Не смеётся только Мадикен. Она тихо стоит и с колотящимся сердцем смотрит, как муха Мия ползёт вверх по лестнице.

Наконец Мия на крыше. Вон она стоит на самом коньке. И победоносно машет ребятам рукой. А потом делает несколько осторожных шажков. И вдруг её начинает качать. Это ужасно. Она, того и гляди, свалится вниз, непременно свалится! Мадикен жалобно вскрикивает. Виктор с мальчиками тоже испуганно охают. Всем страшно.

Но тут они видят, как Мия садится на крышу, и с облегчением переводят дух. Долго-долго сидит Мия на крыше. А потом неожиданно спускается вниз. Бледная, но такая же самоуверенная, как всегда. Она подходит к Мадикен и объясняет:

— У меня от голода всегда башка кружится, потому плевать мне на всё. Пока, воображала хвост поджала!

И она торопливо уходит прочь на своих тощих ножках, а дети смотрят ей вслед.

— Глупее Мии в нашей школе нет никого, — говорит Мадикен, прощаясь с ребятами, и спешит домой в Юнибаккен.

Фрёкен Йенни уже там, Мадикен должна примерять своё экзаменационное платье из белого шитья на розовом чехле. Розовая ткань очень красиво просвечивает сквозь дырочки шитья, и Мадикен так благодарна маме, которая позволила ей заказать платье как у принцессы, хотя сама мама считает, что Мадикен следовало бы надеть на экзамен матроску и матросскую шляпку.

Ты такой тип, понимаешь? — объясняет мама.

Но Мадикен совсем не хочет быть таким типом. Она хочет быть другим — в белой кружевной шляпке с полями, усыпанными розовыми шёлковыми розочками, как раз такую шляпку ей и дарят.

— Ведь я же понимаю, что это не подарок, а маленькое блаженство, — улыбается мама.

«Не подарок, а маленькое блаженство» — так говорит Мадикен всякий раз, когда ей преподносят что-нибудь неописуемо чудесное. Однако «маленькие блаженства» попадаются не слишком часто. Если повезёт, можно отыскать одно блаженство среди рождественских подарков и одно — среди подарков к дню рождения, не больше. Новая шляпка — настоящее «маленькое блаженство», тут уж мама права.

Но Лизабет тоже питает слабость ко всяким «маленьким блаженствам». И, увидав шляпку Мадикен, ревёт до тех пор, пока мама не отводит её в модный магазин на Большой улице и не покупает ей точно такую же.

Лизабет возвращается домой с белыми кружевами и нежными розочками на светлых вьющихся волосах и гордо рассказывает Мадикен:

— Мы встретили на площади трубочиста, и он сказал, что я первая красавица города.

— Я тоже так думаю, — говорит Мадикен, целуя Лизабет в щёчку.

Ей нравится, что у неё такая красивая сестрёнка. А как выглядит она сама — неважно, лишь бы надеть на экзамен платье из шитья и шляпку с розами.

Но экзамен ещё не подошёл, и до него много чего успевает случиться. Начинается с того, что на следующий день после хождения по крыше Мия угощает весь класс шоколадными бомбончиками. Такой расточительности не проявлял до сих пор никто из школьников. Да и сама Мия ни разу не приносила с собой ни единой крохотной карамельки. И вдруг — этот огромный кулёк, из которого она щедро оделяет всех ребят. Она даже Мадикен собирается дать конфетку, а та, хоть и сердится на Мию, всё-таки не прочь полакомиться её шоколадом. Мадикен уже собирается взять один бомбончик, но Мия отдёргивает руку с кульком.

— Нет уж, воображала хвост поджала, у тебя у самой есть деньги, чтоб купить себе шоколад!

Никто из одноклассников никогда не проявлял к Мии никакого интереса. Зато к её бомбончикам интерес проявляют все, и весь класс в ожидании звонка на урок толпится вокруг неё на школьном дворе. Даже Анна-Лиза, соседка Мадикен по парте, которая должна быть с ней заодно, даже она стоит сейчас рядом с Мией, смакует её шоколад и спрашивает:

— С ума сойти, Мия, откуда у тебя столько денег?

— Папа прислал из Стокгольма, — заявляет та.

Никто никогда не слыхал, чтобы у Мии в Стокгольме был папа. Но раз она так говорит, значит, это правда!

— Наконец-то он прислал нам немного деньжонок, давно пора.

Мия купила также яркие глянцевые картинки. Она показывает их всему классу и раздаривает направо и налево. Только, разумеется, не Мадикен. Да Мадикен от неё ничего и не надо. Мия уже изрядно ей надоела!

— Посмотрите на этого ангела, — говорит Мия, указывая на одну из картинок — Он — точь-в-точь моя сестра Маттис.

Мия в восторге от того, что её сестра похожа на ангела. И ей хочется, чтобы все убедились в этом сходстве. Она даже карточку сестры с собой захватила, чтобы они могли сравнить.

— Ты тоже можешь посмотреть, воображалка, — разрешает она Мадикен, тыча ей под нос маленькую замызганную фотокарточку.

На карточке хорошо видно и Мию, и Маттис — обе лохматые, обе ехидно посмеиваются. Но чтобы Маттис была хоть капельку похожа на ангела, этого Мадикен не замечает.

— Да ты просто завидуешь! — говорит Мия — Оно и понятно, на твою-то сестру даже смотреть страшно.

Одну за другой Мия раздаёт все картинки. Только ангела-Маттис она прячет вместе с фотокарточкой.

— Его у меня ни одна живая душа не получит, это самое красивое, что у меня есть, — удовлетворённо произносит она. — Но если вы будете хорошо вести себя, то завтра я, может быть, куплю вам ириски.

Раздаётся звонок, дети выстраиваются по двое и идут в класс.

После пения псалма учительница спрашивает:

— Ребята, никто из вас не находил кошелёк директора? Он, видимо, потерял его вчера, хотя и сам не понимает, как это могло случиться. Большой коричневый кошелёк, может, кто-нибудь из вас видел его?

Мадикен видела. Когда взбиралась по лестнице на крышу школы. Кошелёк лежал в комнате на письменном столе. Но об этом учительнице говорить нельзя. Их растерёха-директор, когда проснулся, наверное, выходил на улицу и обронил где-нибудь свой старый кошелёк. Мадикен ни капельки не жаль директора.

Учительница просит ребят поискать кошелёк, и они дружно ищут его на перемене. Но Мия говорит:

— Пускай держит свои вещи в порядке, как все люди.

Мия и не думает искать. Вместо этого она взбирается на липу, а потом носится по двору, буйная, дикая, весёлая. А всё потому, что её папа прислал так много денег, думает Мадикен.

Однако никаких ирисок на следующий день Мия не принесла. Она потеряла свой кошелёк. Совсем как директор! Какое невезение!

— Мой кошелёк тоже был коричневый, — объясняет она Если вы его найдёте, отдайте мне! Слышите?!

Коричневый кошелёк отыскался в тот же день. В школьном дворе пол липой. Его нашёл один мальчик из класса, где преподаёт директор. Этот мальчуган ничего не знал о потере Мииного кошелька и потому отправился прямо к директору.

В классе у Мадикен последний урок — чистописание. Дети пыхтят, стараясь выводить буквы так же красиво и аккуратно, как написано в прописях. Неожиданно открывается дверь, и в класс входит директор. Он подходит к учительнице и показывает ей какой-то предмет. Интересно, что бы это могло быть? Детям не видно, потому что директор стоит спиной к классу. Вместе с учительницей он долго разглядывает что-то и шёпотом переговаривается с ней. Потом учительница с грустью указывает на Мию и тихо говорит:

— Вон она.

Директор впивается в Мию глазами.

— Поди-ка сюда, ну да, ты, лохматая!

Мия медленно подходит к нему.

— Ты его видела? — осведомляется директор, держа в поднятой руке коричневый кошелёк, который Мадикен сразу же узнаёт.

Мия не отвечает. Она смотрит в окно, совсем как тогда, когда её спрашивали об Адаме.

— Смотри мне в глаза, — грозно говорит директор. — И объясни, пожалуйста, как эта фотография попала в мой кошелёк. И вот это.

Он поднимает руку вверх так, чтобы все могли видеть Миину картинку с ангелом и фотографию Маттис.

В классе становится тихо. Дети замирают за своими партами. И едва осмеливаются дышать.

— Монетку в пять эре ты мне оставила. Очень мило с твоей стороны, — говорит директор — Но я хочу знать, что ты сделала с остальными деньгами, которые были в кошельке!

Однако Мия не желает отвечать, решительно не желает. Несмотря на мучительный допрос, учинённый ей директором, она молчит, как каменная, стоит и молчит.

— Она купила шоколадные бомбончики, — не выдержав, бормочет Виктор.

И хотя это правда, Мадикен злится на Виктора за то, что он проговорился. А директора она просто ненавидит. Ведь именно из-за него у Мадикен становится так тяжело на сердце, как никогда ещё не бывало. Дирек тор хочет, чтобы Мия во всём созналась. Никакого кошелька он не терял, теперь ему всё ясно. Мия, должно быть, просто украла его. Наверное, пробралась потихоньку в учительскую, когда там никого не было, и вынула кошелёк из кармана его пиджака, который висел на стуле.

— Смотри мне в глаза, — гремит он, — и признайся, что это правда!

— Это правда, — шепчет Мия, но на директора не смотрит, она смотрит в окно.

Мадикен понимает, где и когда Мия украла кошелёк. Кража произошла совсем не в учительской. Но если Мия утверждает, что взяла его именно там, пусть, это её дело. Да и какая разница, откуда Мия утащила кошелёк. Она же призналась во всём. И директору пора, наконец, оставить её в покое и убраться восвояси, думает Мадикен.

Однако директор ещё не удовлетворён. Прежде всего Мия должна попросить прощения, а потом её надо выпороть, чтобы она навсегда отучилась красть и не превратилась бы в воровку.

— Когда-нибудь ты ещё поблагодаришь меня за это, — говорит директор и, обращаясь к классу, добавляет: — А вы смотрите и запоминайте, как бывает с теми, кто ворует. Это полезный урок для всех, — убеждённо заканчивает он.

За партой, белая как мел, сидит Мадикен, а на кафедре, тоже белая как мел, застыла учительница. Она пытается сказать что-то директору, но у него нет времени выслушать её. Он торопится за розгами.

Когда директор выхолит, учительница бросается к Мии и обнимает её.

— Мия, дорогая, попроси у него прощения, ну пожалуйста, тогда он, может быть, не станет тебя пороть!

Мия стоит, опустив глаза.

— А он мне отдаст моего ангела? — спрашивает она тихо.

Картинка с ангелом и фотография лежат на кафедре. Учительница хватает их и поспешно суёт в карман Мииного фартука.

Тогда Мия, наконец, поднимает глаза на учительницу, и есть в её взгляде что-то такое, от чего Мадикен начинает плакать.

Возвращается директор с розгами, и теперь уже плачет не только Мадикен, а почти весь класс.

Не плачет лишь Мия. Она невозмутимо стоит у кафедры в коротком платье, из которого давно выросла, в грязном фартуке и в чёрных чулках с дырками на коленках. Она смотрит в окно. Словно происходящее в классе её не касается.

— Ну, Мия, будешь просить прощения? — спрашивает директор — Можешь сделать это сейчас или потом, как хочешь. Решай сама!

Но Мия ничего не решает. Она продолжает молчать.

Директор приходит в ярость.

— Наклонись вперёд! — гремит он.

Мия послушно наклоняется, и директорские розги с жутким свистом опускаются на её тощий зад. Мия не издаёт ни звука. Но все дети всхлипывают, а учительница закрывает глаза руками.

Директор снова поднимает розги, и в классе раздаётся крик. Но кричит не Мия.

— Нет, нет, нет, нет, нет! — захлёбываясь слезами, выкрикивает Мадикен.

Директор сердито смотрит на неё и вдруг сбивается. Рука с розгами опускается, словно в раздумье.

— Гм, — произносит он, не отрывая глаз от Мадикен. А потом переводит взгляд на Мию. — Ну что ж, на сегодня хватит! Твоим товарищам жаль тебя, хотя, по правде говоря, ты не заслужила их сочувствия.

Но Мия должна ещё попросить прощения. Каждый, кто совершил такой проступок, должен просить прощения.

— И притом немедленно, — говорит директор.

Мия смотрит в окно. Она, по-видимому, ничего не слышит и ничего не собирается просить. Как, однако, этот ребёнок закоснел в пороке. Директор в растерянности.

— «Простите, пожалуйста» — всего два слова и нужно сказать, ты же знаешь. Я жду!

Директор ждёт, и весь класс явственно ощущает его ожидание. Наконец Мия что-то бормочет. Те самые слова, директор не сомневается! Нет на свете такого ребёнка, которого бы он не сломил. И всё-таки директор не доволен.

— Нет, ты должна сказать ясно и чётко, так, чтобы все тебя слышали! Ну, Мия?

Мия оборачивается к директору и впервые смотрит ему прямо в глаза. И произносит всего два слова. Ясно и чётко, так, чтобы все её слышали.

— Горшок вонючий!

А сказав эта слова, Мия тут же бежит к двери на своих тощих ножках и исчезает прежде, чем кто-либо успевает её остановить.

И вот подходит экзамен. Первый экзамен Мадикен.

Это важный день в её жизни. Он не похож на обычные школьные дни, вовсе не похож. Она едва может поверить, что сидит в том же классе, где совсем недавно происходили такие страшные события. Сегодня класс украшен цветами и зелёными ветками, и все вокруг такие нарядные. Почти на каждой девочке новое платьице, а мальчиков даже узнать трудно: волосы аккуратно, подстрижены, а рубашки и матросские костюмчики — чисты и опрятны. Учительница прекрасна, как мечта, в нежно-голубом платье с белым воротничком, а счастливая Мадикен сидит за партой в платье из шитья на розовом чехле. Шляпку ей, к сожалению, пришлось повесить в коридоре, но ведь Мадикен наденет её, когда они отправятся после экзамена в церковь. И при одной только мысли об этом девочку пробирает радостная дрожь. Мамы и папы, тоже очень нарядные, сидят рядам и вдоль стен и слушают, как их дети читают, считают, поют, демонстрируют своё знание библейской истории. В такой день все стараются отвечать как можно лучше, А если кто-то и собьётся случайно или сделает ошибку, большой беды не будет, успокоила ребят учительница.

Мадикен просят рассказать о милосердном самаритянине, который ей очень нравится. Хорошо бы самой стать такой же доброй и внимательной к людям, как он! Мадикен представляет себе все события, происходившие на дороге между Иерусалимом и Иерихоном, так ясно и живо, будто сама там была. Она словно наяву видит, как по дороге проезжает самаритянин и находит у обочины истекающего кровью человека, того самого путника, которого разбойники ограбили, раздели и избили чуть ли не до смерти. Она видит, как милосердный странник смазывает раны несчастного маслом и вином и, посадив на своего осла, везёт на постоялый двор.

Мадикен рассказывает очень хорошо, и мама с папой, которые тоже сидят в классе, могут быть довольны ею! А ведь они ещё не слышали самого главного: привезя раненого на постоялый двор, самаритянин так заботился о бедняге, так пёкся о нём, что, уезжая, даже дал хозяину денег — купить больному всё необходимое. Мадикен любит самаритянина за его благородный поступок и радостно предвкушает, как сейчас расскажет об этом маме, папе и всем присутствующим.

Но учительница прерывает её и просит Виктора продолжить рассказ. А Виктор — великий путаник. Он утверждает, что, привезя раненого на постоялый двор, самаритянин дал хозяину денег, дабы подкупить его, и вместе с ним так позаботился о больном, что бедняга спёкся. Глупый Виктор, он совсем испортил отличный рассказ Мадикен. Все громко хохочут над его словами. Особенно Лизабет. Она ведь тоже сидит в классе, в кружевной шляпке с розочками, и заливается громче всех.

А вот Мии сегодня нет на экзамене. Она не ходит в школу уже целую неделю. С того самого дня. Папа поговорил с директором, а не то Мию наверняка силой притащили бы на занятия. Потому что дети ведь обязаны ходить в школу, хотят они того или нет. Мия не хочет.

И теперь она избавилась от школы до самой осени.

А осень придёт ещё не скоро. Сначала будет длинное прекрасное лето.

После экзамена в церкви дети поют псалом о прекрасном лете, а потом Мадикен вместе с мамой, папой и Лизабет отправляется домой, где Альва потчует её блинчиками. Лизабет, разумеется, тоже накладывают на тарелку блинчиков, хотя она и не сдавала экзамен. Сёстры сидят на веранде, едят и смотрят, как ласточки летают к своим гнёздам, устроенным под стрехой черепичной крыши. А за открытыми окнами так дивно благоухает сирень! И вдруг Мадикен, впервые в этом году, кусает в лоб комар. Вот тогда-то, и ни минутой раньше, она по-настоящему понимает: начались летние каникулы. Подумать только, неужели такое чудо может быть правдой!

Потом Мадикен отправляется в Люгнет. Должен же Аббэ узнать, что она уже не первоклассница. Не какая-нибудь там малявка. Но кажется, Аббэ это не особенно, интересно, хотя Мадикен много раз подряд обращает его внимание на то, как она повзрослела.

— Я уже перешла во второй класс, понимаешь, так что теперь я гораздо старше, чем была, — говорит она.

Аббэ мельком взглядывает на Мадикен.

— То-то я и вижу, что ты так постарела. Хочешь, я буду называть тебя тётей?

Но этого Мадикен не хочет, Они с Аббэ стоят возле клетки с кроликами. У Папаши уже родились крольчата. Какие они крохотные, жалкие. И всё-таки Аббэ не нарадуется на них. Крольчата так уютно лежат в своей клетке. Но Аббэ говорит, что трогать их не надо. Зато можно сколько угодно смотреть на них сквозь сетчатые стенки, которые защищают крольчат от лис, ястребов и других опасностей.

— Многие не прочь сожрать их, — озабоченно произносит Аббэ. — Есть у нас тут одна лисица, которая прокрадывается сюда по ночам. Она такая коварная.

Дядюшка Нильссон сидит на качелях и размышляет или вообще делает неизвестно что, но слова Аббэ он слышит.

— Какой ужас! — восклицает дядюшка Нильссон — Лисица ведь может напугать их до смерти, это уж точно, и сетка твоя не поможет.

— Вот я и боюсь, — говорит Аббэ.

Дядюшка Нильссон ещё с минуту размышляет.

И решительно поднимается с качелей.

— Аббэ, сын мой, у меня есть лисий капкан. Диких лесных зверей тебе не придётся опасаться, пока жив твой отец.

И дядюшка Нильссон, оживившись, бросается к дровяному сараю.

— В этом сарае он не был года два, — поясняет Аббэ.

Мадикен ведь знает, как у них обстоят дела. Только Аббэ и следит за тем, чтобы в сарае всегда водились, дрова. Но там, кроме капкана, лежит много всякого барахла. Аббэ смеётся, слыша, как отец возится в сарае, изрекая длинные ругательные тирады. Он, конечно же, не может найти лисий капкан, и Мадикен считает, что Аббэ следовало бы пойти помочь отцу. Однако Аббэ возражает:

— Ну нет уж, на него нашёл порыв, пусть он и занимается.

Наконец из дровяного сарая выходит дядюшка Нильссон с лисьим капканом, счастливый и гордый.

— Вот так вот, обо мне можно сказать всё, что угодно, но уж свой хозяйственный инвентарь я всегда держу в порядке.

Дядюшка Нильссон показывает Мадикен капкан и объясняет ей, как он действует.

— Вот сюда лиса наступает лапой и застревает, негодница этакая. А потом сидит себе в капкане и уж больше не охотится ни в эту ночь, ни в какую другую.

Мадикен ни разу не видела дядюшку Нильссона таким оживлённым. Он даже точно знает, где установить капкан.

— У дыры в живой изгороди. Чёрт побери, поделом ей будет, плутовке этой!

Дядюшка Нильссон пыхтит от восторга, предвкушая добычу.

— Я ведь давно уже подумывал о том, как бы достать мамаше к зиме меховой воротник, а из рыжей лисы воротник получится шикарный. Ты со мной согласна, Мадичка?

Конечно, Мадикен согласна. Но ржавый капкан вызывает у неё отвращение, и ей очень жаль бедную лисичку.

— А если кто другой угодит в него? — говорит Аббэ.

Но дядюшку Нильссона это ничуть не беспокоит. Ничего страшного, он прибьёт наверху вывеску с предупреждением об опасности. Его рвения хватает удивительно надолго. Он тут же принимается за работу, и вскоре вывеска готова.

— написано большими красными буквами на листе картона. Неутомимый изобретатель крепко прибивает картонку длинному шесту и всаживает шест в землю рядом с капканом.

— А вдруг лиса умеет читать? — хихикает Аббэ.

Подобных шуточек дядюшка Нильссон не любит.

— Ну если тебе не нравится, я могу убрать и капкан, и вывеску, и вообще всё. Только потом не хнычь, когда твои крольчата умрут от разрыва сердца.

— Да ну тебя, папаша, ты что, шуток не понимаешь? — отзывается Аббэ.

Он заверяет отца, что тот замечательно придумал насчёт капкана и вывески с предупреждением, и дядюшка Нильссон охотно этому верит. Он снова пыхтит от восторга и проверяет капкан в последний раз.

— Да что там, не стоит благодарности, — говорит он Аббэ — Если тебе ещё понадобится помощь, всегда можешь обратиться к отцу.

Дома Мадикен рассказывает Альве о крольчатах, капкане, лисице и меховом воротнике для тётушки Нильссон.

— Ха-ха — усмехается Альва — хотела бы я посмотреть на этот воротник!

Проходят дни и ночи, а лисица, кажется, и не собирается попадаться в капкан. Слова на вывеске блёкнут от солнца и дождя, но дядюшка Нильссон подновляет их время от времени. Он не из тех, кто сдаётся.

— Раз я пообещал мамаше меховой воротник, значит, она его получит, — говорит он.

Между тем Мадикен весело проводит летние каникулы. Они с Лизабет купаются в речке возле мостков, устраивают генеральную уборку в стоящем во дворе теремке, качаются на качелях в саду, купают Сассу в баке для белья, поливают в огороде свои маленькие грядки, играют в крокет и строят на чердаке сарая, в котором стоит каток для белья, избушку, куда можно забираться, когда на улице идёт дождь.

Время от времени Мадикен отправляется взглянуть на лисий капкан, в который не желает попадаться ни одна лиса. А потом возвращается домой и рапортует Альве, а та смеётся, и на лице у неё словно написано: «Ну, что я говорила?»

— Меховой воротник… — ворчит она, — н-да… дождёшься его… когда рак свистнет, не раньше!

— А может, лиса всё таки умеет читать, — задумчиво произносит Мадикен, почёсывая в голове.

— У этой лисы, я думаю, ума-разума побольше, чем у дядюшки Нильссона — рассуждает Альва. И вдруг громко вскрикивает: — Мадикен, ты что чешешься?

Альва ястребом набрасывается на Мадикен и начинает перебирать ей волосы.

— Дитя моё, да у тебя же полным-полно вшей! — восклицает она.

И тут в Юнибаккене начинается переполох. Альва зовёт маму, мама прибегает смертельно напуганная, потому что Альва вопит так, словно начался пожар. Конечно, то, что случилось с ребёнком, ужасно, мама согласна с Альвой. Но ведь вшей можно вывести сабадилловым уксусом, который продаётся в аптеке.

Лизабет тоже осматривают, но у неё голова чистая.

— Ну да, ведь я не такая грязнуля, как ты, Мадикен, — с достоинством говорит Лизабет.

— Заткнись, — отвечает Мадикен, — а не то отвешу тебе горсточку моих вошек.

Как всё это интересно, думает она. И вши, и сабадилловый уксус, который купит мама. После обеда мама собирается в город, проведать Линус-Иду, ведь у старушки болит нога и она не встаёт с постели.

— Я тоже хочу с тобой к Линус-Иде, — бросается к маме Лизабет.

Да и Мадикен тоже хочется пойти вместе с ними, она и мысли не допускает, чтобы какая-то ерунда ей помешала. Лизабет не может этого понять.

— Ты и вправду хочешь выйти из дома, когда у тебя полным-полно вшей? — спрашивает она.

— А ты подумала о том, что мои вошки ещё до вечера все попередохнут? — говорит сестре Мадикен. — Надо же им перед смертью хоть чуть-чуть повеселиться.

То, что у Линус-Иды весело — это всем известно. Она наверняка и попоёт, и поиграет на гитаре, и расскажет что-нибудь, даже если у неё и болит нога, думает Мадикен.

— Конечно, перед смертью надо повеселиться. А мы попросим Линус-Иду спеть твоим вшам какую-нибудь песенку, только не слишком печальную, — предлагает Лизабет, потому что теперь-то она понимает, какое потрясение должно испытывать бедное насекомое, которому нечего ждать от будущего, кроме сабадиллового уксуса.

Линус-Ида радуется, когда девочки с мамой приходят к ней. Ей нравится болтать с Мадикен и Лизабет, да к тому же мама принесла для больной ноги Линус-Иды мазь, а для неё самой — килограмм кофе и пять булочек.

Можете не сомневаться, что Линус-Ида страшно обрадовалась. Мадикен и Лизабет остаются у неё, в то время как мама отправляется за сабадилловым уксусом и многим другим, что необходимо купить в городе.

Линус-Ида сидит с гитарой в руках, положив больную ногу на скамеечку, и поёт для девочек своим писклявым голоском. Но всё, что она поёт, так печально. Это совсем не те песенки, которыми можно развеселить вшей. «В палате лазарета» и «У пьяницы в лачуге» — вот что слышат вошки, нашедшие себе приют в волосах у Мадикен, и от такого пения им, разумеется, не становится веселее.

Закончив петь, Линус-Ида говорит:

— Этот пьяница, он-то раскаялся в конце концов. А Нильссон из Люгнета, тот не раскается. Вот я и толкую, вот и толкую, худо он кончит.

— Неужели худо? — испуганно спрашивает Мадикен.

Она любит дядюшку Нильссона и не хочет, чтобы ему было худо.

Но Линус-Ида твёрдо знает, что ждёт таких, как он.

— Если б можно было остеречь его… Так нет, куда там! Я тут встретила его намедни, когда он шёл в кабак. «По этой дороге, Нильссон, тебе никогда не прийти на небо», говорю я ему. А он знаете, что мне на это отвечает? «А мне, говорит, так далеко и не надо, я иду всего лишь в „Весёлую Чарку“, пропустить пивца пару кружечек». Вот я и толкую, вот и толкую, никудышный муж попался Эмме!

Лизабет не хочет больше слушать ни о каких пьяницах. Она стоит у окна и высматривает, не вынырнет ли откуда-нибудь из-за мусорных бачков Маттис. Она ведь живёт как раз вон в той маленькой хибарке напротив Линус-Иды, Лизабет знает. Она однажды подралась с Маттис в этом самом дворе.

— А вон идёт Мия, — говорит вдруг Лизабет.

Мадикен тоже подходит к окну и выглядывает в него. Действительно, по двору идёт Мия со старой скакалкой в руках и огненно-красной гривой на голове. Из её гривы Мадикен и получила своих вошек, в этом она не сомневается. Им, бедным, наверное, стало там слишком тесно. Мадикен машет Мии. Она не забыла шоколадные бомбончики, которыми та её угостила. К тому же им нельзя больше ссориться, ведь у них теперь общие вши. Благодаря им Мадикен словно бы породнилась с Мией, и у неё возникает горячее желание выйти во двор и сообщить Мии об этом.

— Пойду поболтаю немножко с Мией, — говорит она.

Линус-Ида качает головой.

— Ну вот ещё, это же противная девчонка. Хотя она и не виновата, бедняжка, при такой-то матери.

Когда Мадикен выскакивает во двор, Мия перестаёт прыгать через верёвочку. Она смотрит на свою одноклассницу с лёгким недоверием, но «воображалой» её сегодня не обзывает.

— Привет, — говорит Мадикен. — Если бы ты знала, сколько у меня вошек!

Но на Мию подобная новость не производит никакого впечатления.

— Вошки бывают у всех детей, во всяком случае, так говорит моя мама — Мия осторожно хихикает — А может, тебе досталось грамм двести моих? Ты не сердишься?

— Не-е, — отвечает Мадикен — К тому же ещё до вечера они все попередохнут.

— Как это? — удивляется Мия.

О сабадилловом уксусе она ничего не слыхала.

И лишь теперь узнаёт, как легко можно избавиться от вшей:

— Мама как раз и покупает его сейчас — сообщает Мадикен.

Мия глубоко задумывается.

— Какая же я глупая, накупила каких-то шоколадных бомбончиков, — с сожалением говорит она — А лучше бы купить эту сабадиллку. Очень противно ходить со вшами, да ещё когда тебя дразнят: «Мия-крошка, ползучая вошка!»

Мадикен вспоминает, что и она тоже назвала так однажды Мию, и ей становится стыдно.

— Теперь и ты можешь звать меня «Мадикен-крошка, ползучая вошка», сколько угодно. Так будет справедливо.

Мия смеётся.

— Мадикен-крошка, ползучая вошка, — восхищённо повторяет она, — ну да, Мадикен-крошка, ползучая вошка, теперь я могу называть тебя так вместо «воображала хвост поджала».

Она глядит из-под чёлки на Мадикен.

— Вообще-то ты никакая не воображала. Хотя у тебя такие красивые каштановые волосы и такие нарядные платья.

Мадикен никогда не задумывалась, красивые у неё волосы или нет, но она рада, что Мия так считает.

— А мне кажется, это у тебя красивые волосы, Самые красивые в классе, — говорит Мадикен и вдруг сама начинает в это верить, хотя раньше ей это и в голову не приходило.

Мия обалдело глядит на неё.

— Тыс ума сошла, — произносит она.

В этот момент во двор выходят мама с Лизабет.

— Мы идём домой, Мадикен, — говорит мама и здоровается с Мией. — А ты Мия, не правда ли? — спрашивает она.

Но Мия не отвечает ни «да», ни «нет». Она робко стоит перед мамой, словно ждёт от неё нагоняя за то, что Мадикен тоже завшивела.

И туг внезапно Мадикен осеняет:

— Мама, а Мии тоже нужен сабадилловый уксус, можно, она пойдёт с нами?

— Конечно, — говорит мама — Ты хочешь с нами пойти, Мия?

Потупившись, Мия тихо бормочет:

— Да, если у вас хватит сабадиллы…

— Но прежде ты должна спросить разрешения у своей мамы.

— Её нет дома, — отвечает Мия — Она ушла на целый день стирать бельё.

— Тогда мы попросим Линус-Иду сказать ей, что ты у нас. А то ведь мама будет волноваться, если вернётся домой раньше тебя.

— Не, она никогда не волнуется.

И вдруг во двор выскакивает Маттис. Та самая Маттис, которая, по мнению Мии, очень похожа на ангела. Но Мадикен всё ещё не видит в ней ни малейшего сходства с ангелом. Однако это вовсе не значит, что Миина сестра не может быть хорошей девочкой. Вот только причесать бы её немножко. А то волосы у Маттис ещё более лохматые и взъерошенные, чем у самой Мии.

— У неё тоже полно вшей, — говорит Мия, робко глядя на маму.

Мама смеётся:

— О, какая грандиозная чистка нам предстоит! Ну что ж, идёмте все вместе!

Альва приходит в восторг, когда мама возвращается с четырьмя девочками вместо двоих.

— Разрешите мне заняться ими, просит она — я большой специалист в этом деле. Знаете, у меня ведь семеро меньших братьев и сестёр!

Лизабет начинает понимать: сейчас здесь произойдёт нечто такое, в чём ей не удастся принять участие.

С этим она не может смириться.

— Я тоже хочу сабадиллки, — объявляет она Альве — Ко мне тут только что заскочила одна вошка. Хотя её и не видно.

— С этой вошкой мы вполне справимся, — успокаивает девочку Альва. — Идите садитесь на качели, все, кто хочет выводить вшей.

Большие деревянные качели — вот что есть у них в Юнибаккене, большие качели, висящие между врытыми в землю столбами с двумя длинными сиденьями друг против друга. Там можно качаться сразу вчетвером. И девочки качаются, дожидаясь Альву.

— Ну разве тебе не весело, Маттис? — восхищается Мия — Разве ты не рада, что у тебя есть вошки, а то ты никогда и не покачалась бы на этих качелях.

— Да, здорово всё-таки, что мы вшивые! — радуется Маттис.

Но тут приходит Альва и мажет им волосы сабадилловым уксусом, ужасно вонючим, а потом туго обвязывает всем головы полотенцем и закрепляет каждое полотенце большой английской булавкой. Когда Альва кончает эту процедуру, на качелях появляются четыре арабчонка в белых тюрбанах.

— Можете ещё покачаться, пока ваши вши не задохнутся под полотенцем, — говорит Альва.

Но Мадикен становится так жаль бедных вошек, что она не хочет больше качаться на качелях. Лизабет стыдит её:

— Дурочка! Дай им немножко покачаться и повеселиться перед смертью! Даже хорошо, если у них закружатся головки, тогда они и не заметят, как умрут.

Мадикен должна признать, что слова младшей сестры звучат разумно. И девочки продолжают качаться. Они качаются и поют вшам прощальную песню, которую тут же придумывает Мадикен:

— С ума сойти, Мадикен, какие песенки ты можешь сочинять! — восхищается Лизабет.

А потом они спускаются к речке и купаются там возле мостков для полоскания белья. Альва приносит туда в корзинке сок и булочки. Мыло и мочалка тоже при ней.

— Ну что ж, начнём нашу генеральную чистку — деловито произносит она и, подоткнув юбку, босиком заходит в воду и хватает одного из арабчат.

Да это же Маттис! А уж ей-то генеральная чистка не помешала бы каждый день.

— А Миины лапы всё-таки грязней моих, — говорит Маттис, вытаскивая из воды посеревшие от грязи ножонки.

Мия внимательно осматривает собственные ноги — и правда, они ещё грязнее. Мия смеётся.

— Я же на два года старше тебя, об этом ты не подумала?

Сассу стоит на мостках и лает. Воды он не любит. Зато арабчата обожают её, и генеральная чистка им очень даже по душе. Альва ловит их, а они брызгают на неё водой, как только она приближается к ним с мылом и мочалкой. Но Альва хватает арабчат одного за другим, намыливает и трёт мочалкой. И все, кто побывал в её руках, сразу становятся чистые-чистые.

После купания они пьют сок и едят булочки, сидя прямо на деревянных мостках.

— Маттис, ну разве ты не рада, что у тебя были вошки? — снова спрашивает Мия.

Маттис может только кивнуть. Рот её набит булочкой с соком.

А потом гости должны осмотреть избушку, которую Мадикен с Лизабет построили на чердаке сарая, где стоит каток для белья. Но Мия и Маттис не совсем понимают, зачем надо было стаскивать в одну кучу пустые ящики, старые половики и прочий хлам и делать из них какую-то избушку.

— А для чего она? — интересуется Маттис.

Мадикен задумывается.

— Как для чего?.. Да это же… Это постоялый двор!

Ну конечно, она вдруг сразу понимает, что это именно постоялый двор. Милосердный самаритянин от души порадовался бы, увидав его. Теперь она знает, во что они будут играть. В самаритянина. Раз есть постоялый двор, надо его использовать.

— Чур, я буду разбойником! — тотчас же кричит Лизабет.

Но Мадикен не согласна с ней. Разбойниками могут стать только самые большие и сильные, то есть они с Мией. К тому же Мадикен чувствует, что роль разбойника наверняка самая весёлая. Потому-то она и втолковывает сестре, насколько интереснее быть самаритянином. Так пусть Лизабет и будет им.

— Ладно, — соглашается Лизабет.

Мадикен убедила её. И вот уже бедняга Маттис лежит под живой изгородью из сирени, избитая разбойниками, а Лизабет подбегает к ней, утешает, ласково гладит по лицу и ведёт на постоялый двор, устроенный на чердаке сарая. Но Маттис не знает, что надо делать, когда играешь в самаритянина. И Лизабет приходится учить её.

— Ой-ёй-ёй, сколько крови я потерял, сколько кро-о-ови! — стонет Лизабет, показывая Маттис, как надо играть.

Та послушно повторяет. И в конце концов игра идёт довольно гладко. А вот Мия, та играет замечательно!

Её и учить не надо. Она самый свирепый разбойник между Иерусалимом и Иерихоном, да и сама Мадикен играет не хуже. Они коварно подкарауливают в кустах все проходящие по дороге караваны и безжалостно грабят их. О самаритянине на постоялом дворе они начисто забыли. И под конец Лизабет спускается с чердака злая, как оса.

— Ну сколько можно там сидеть и всё мазать и мазать её вином и керосиновым маслом? — сердито спрашивает она.

Лизабет думает, что растительное масло и керосин — одно и то же, но это не так, объясняет ей Мадикен.

— Если ты намажешь раны пострадавшего керосином, он у тебя не протянет до утра.

Но Маттис, разумеется, «протягивает», и теперь они с Лизабет тоже хотят быть разбойниками. Мадикен переделывает постоялый двор в разбойничью пещеру.

И вскоре пещера наполняется золотом и драгоценными камнями, потому что все четверо разбойников разбойничают не жалея сил — ни разу ещё девочки не играли в такую весёлую игру. Про вшей они совсем забыли. Но вдруг Мия спрашивает:

— Слушай, Мадикен, а если у нас снова появятся вошки, как ты думаешь, можно нам будет снова прийти сюда?

— Вы можете приходить сюда и без всяких вошек! — говорит Мадикен. — Приходите завтра, ладно?

Когда выясняется, что дети не в силах больше играть, им подают на веранде тефтели с макаронами, а на десерт — фруктовый кисель. Маттис ест так много, что Мии даже становится стыдно за неё, и когда сестра в третий раз подкладывает себе тефтели, Мия спрашивает:

— Ты чего, всё ещё не наелась?

— Вообще-то наелась, — отвечает Маттис, набивая едой рот.

— Тогда чего ж ты всё лопаешь и лопаешь? — сердито осведомляется Мия.

— Чтоб никогда больше не проголодаться, — объясняет Маттис.

Она ест до тех пор, пока у неё не начинаются колики в боку. Больше она уже не может проглотить ни крошки.

Вот тут-то как раз и приходит Альва.

— Теперь, я думаю, вы наелись, а вошки передохли, — говорит она.

Альва отводит детей в кухню, по очереди чешет им головы частым гребнем, а потом смывает с их волос весь сабадилловый уксус тёплой водой с душистым мылом, которое пахнет почти что розами. Мия с Маттис отправляются домой такие чистые, какими никогда не были за всю свою жизнь.

Мадикен провожает их до калитки.

— Мия, так ты придёшь завтра? — спрашивает она.

— Да, если хочешь, — отвечает Мия. — И Маттис тоже придёт.

Потом она берёт сестру за руку, и обе они торопливо бегут по улице на своих тонюсеньких ножках. А чистые волосы развеваются у них за плечами, как ветви огненно-красных кустов.

Папа как раз возвращается домой, когда мимо него проносятся два огненных куста. Мадикен рассказывает ему о своих вошках, о том, как их вывели, и о других весёлых происшествиях сегодняшнего дня.

Дядюшка Нильссон в это время проверяет свой капкан, и папа, проходя мимо, вручает ему газету для тётушки Нильссон. Мадикен то и дело виснет у папы на руке. До чего же весело, когда он приходит домой!

— Какая мама молодец, что купила столько сабадиллового уксуса! — радуется Мадикен, и папа соглашается с ней.

— Да, наша мама очень добрая!

Услышав это, дядюшка Нильссон кивает, соглашаясь с ними.

— Конечно! Прекрасная Госпожа из Юнибаккена очень добрая! Чего нельзя сказать о моём домашнем Злодиолусе.

Мама сидит на веранде и что-то вяжет крючком, поджидая папу. Она тоже рада его возвращению.

— Сегодня мы с тобой будем ужинать одни, — сообщает она — Мадикен и Лизабет уже поели.

Папа целует её в щёку.

— Прекрасная Госпожа из Юнибаккена, — произносит он — Я слышал, ты вывела вшей у двух бедных малюток. Об этом можно напечатать завтра в газете.

Мамины глаза темнеют. Она поднимается с плетёного стула.

— Стыдись, — говорит она, и папа тут же раскаивается в своих словах.

— Прости, Кайса, я действительно сказал глупость.

Но извинение не помогает. Мама молча поднимается в спальню. Она сейчас жалеет себя. Мадикен это знает, хотя и не понимает толком, почему. Как всё печально обернулось. Мадикен почти сердится на папу.

— Зачем ты так сказал? Что ты имел в виду?

— А-а! И сам не знаю — отвечает папа — Наверное, я имел в виду, что не велика заслуга — вывести у кого-то вшей, когда кругом столько несправедливости, с которой надо бороться. Но мама, разумеется, в этом не виновата.

— Тогда не говорил бы, — строго замечает Лизабет.

Они сидят на веранде все трое: папа, Мадикен и Лизабет, им очень грустно. Ну почему такой весёлый день кончился так печально, думает Мадикен.

Входит Альва, собираясь подать на стол тефтели.

— Господи, что у вас тут случилось? — интересуется она, увидав их грустные лица.

— Я сказал глупость, — отвечает папа.

— Очень жаль, говорит Альва и уходит, унося с собой тефтели.

Мамино вязанье по-прежнему лежит на стуле. Папа приподнимает его указательным пальцем. Это крошечная шапочка, такая крошечная, что будет мала даже Лизабет.

— Кто же станет её носить? — спрашивает Лизабет.

И вдруг папа произносит нечто удивительное:

— Ваше братишка, когда он появится на свет. Или, может быть, сестрёнка. Во всяком случае, тот, кто родится.

И эту невероятную новость он сообщает с таким видом, словно в ней нет ничего особенного!

— У нас будет брат?! — кричит Лизабет — Пойдёмте расскажем скорее маме. Вот она обрадуется!

Мадикен фыркает:

— Да она уже знает об этом. Иначе зачем бы ей вязать шапочку?

Однако ничто не может помешать девочкам сломя голову влететь к маме в спальню. Они непременно должны обсудить с ней только что услышанную новость, во что бы то ни стало. Мама, разумеется, лежит в постели и жалеет себя, но разве можно себя жалеть, когда Мадикен с Лизабет так буйно ликуют.

— Да-да, поверьте, я тоже очень рада, что у вас будет братик, — заверяет она дочек — Только он появится у нас не раньше рождества.

Потом мама с детьми спускается к папе. Она больше не сердится на него. И к тому же она голодна.

— Моя Прекрасная Госпожа из Юнибаккена уже простила меня? — спрашивает папа.

— Представь себе, простила, — отвечает мама — Об этом, если хочешь, тоже можешь напечатать в своей газете, злюка!

Вот и вечер. Мадикен, как обычно, оставляет молоко ёжику и вдруг замечает дядюшку Нильссона, размашисто шагающего по направлению к городу. Идти в город в такой поздний час?! Тётушке Нильссон подобная прогулка наверняка не нравится.

Дядюшка Нильссон жестикулирует на ходу, и виду него до того сердитый! Он громко разговаривает сам с собой, а стоящую поблизости Мадикен даже не замечает.

— Зачем я только женился на этом Злодиолусе? — сердито говорит он.

Мадикен вздыхает, услыхав его слова. Похоже, что сегодня все ссорятся.

Но в Юнибаккене никто больше не ссорится. Мадикен и Лизабет пора ложиться спать. Мама с папой заходят к ним пожелать доброй ночи. Они идут обнявшись. Сразу видно, какое у них согласие. Вот и хорошо, думает Мадикен.

Когда родители уходят, Лизабет спрашивает сестру:

— Можно мне лечь с тобой, поговорить о нашем брате?

Мадикен с радостью разрешает. Она отодвигается, освобождая на кровати удобное местечко. Лизабет ложится рядом, кладёт голову ей на плечо и болтает без умолку. От её детского лепета Мадикен по-настоящему чувствует себя старшей сестрой. А каково же будет, когда у них в семье появится новорождённый?

— Представляешь, какой чудесный подарок мы получим к рождеству! — говорит она.

Лизабет с ней согласна, Девочки лежат рядышком и радостно обсуждают, как сильно-пресильно они будут заботиться о своём братишке, кормить его и качать.

— Но только знаешь, Мадикен, — говорит Лизабет, — обещай, что ты не будешь любить его больше, чем меня!

— Обещаю, — отвечает Мадикен, прижимая к себе сестру. Разве можно любить кого-нибудь больше, чем Лизабет?

— Смотри, а не то я очень рассержусь — Лизабет грозит ей пальцем и, зевая, плетётся к своей кроватке.

Вскоре она засыпает. Вскоре засыпает и весь Юнибаккен. Мадикен тоже спит. Ей снятся вши. Они задыхаются под полотенцем — фу, какой противный сон! И зовут на помощь. Они так кричат, что Мадикен просыпается от этого крика. И, выпрямившись, садится на постели. Сердце её так и колотится. Она уверена, что уже не спит. И всё-таки слышит, как кто-кто-то кричит:

— На помощь! На помощь!

Крики доносятся издалека, из Люгнета, Неужели его обитатели убивают друг друга? А что ещё может быть?

Мадикен бросается вниз, к Альве. Альва спит так крепко, что пушками не разбудишь, но Мадикен трясёт её до тех пор, пока девушка не просыпается.

— Альва, кто-то зовёт на помощь, разве ты не слышишь?

Альва вскакивает с постели. Конечно, она слышит. И торопится на помощь. Но кто же может так ужасно кричать?

Оказывается, дядюшка Нильссон. Он лежит на спине возле дыры в живой изгороди и барахтается, как жук, пытаясь подняться на ноги. Ему кажется, что он сможет встать, уцепившись за торчащий поблизости шест. Но это ему не удаётся, он только обрушивает на себя прибитую к шесту вывеску. А сам по-прежнему лежит на земле. Подбежав, Альва с Мадикен замечают у него на груди кусок картона, на котором можно прочесть:

К сожалению, предостережение не помогло. Дядюшка Нильссон уже попал в капкан и, очевидно, давно попал, иначе зачем бы он стал так дико кричать.

Увидев Альву, он умолкает и лишь тихонько стонет и жалуется:

— Что за чертовщина впилась мне в ногу? Никак не могу от неё освободиться. Бог знает, что это такое, но ведь как больно!

Альва тут же начинает действовать. У неё сильные пальцы, и когда вскоре дядюшка Нильссон вылезает из капкана, он даже плачет от благодарности.

— О, Юнибаккенский Ангел, за это тебе воздастся сторицей на небесах и на земле, буль уверена!

Прибегает тётушка Нильссон в серой шали, наброшенной поверх ночной рубашки, Она останавливается как вкопанная и смотрит на дядюшку Нильссона, Он поднимает дрожащую руку.

— Молчи, Эмма! Я истекаю кровью, я скоро умру, и тогда ты раскаешься в своих жестоких словах.

Нельзя быть таким несправедливым, считает Мадикен, ведь тётушка Нильссон так редко говорит дядюшке Нильссону жестокие слова! Она и сейчас ни в чём его не упрекает.

— Ты не умрёшь, — только и произносит она — Но какого же ты свалял дурака! Как ты додумался поставить капкан в этой самой дыре? Ты же всегда в неё лазишь, чтобы сократить путь. Когда возвращаешься по ночам из «Весёлой Чарки».

— Иногда человеку изменяет память, — строго отвечает дядюшка Нильссон. И, поддерживаемый женой, пошатываясь, плетётся к дому.

— Вот вам и меховой воротник, — бормочет Альва.

Она берёт лисий капкан и забрасывает его как можно дальше.

— Чёртова водка, — говорит она в заключение. — Пойдём спать, Мадикен!

Мама с папой собираются съездить ненадолго в Копенгаген. Об этом они сообщают однажды за завтраком, и Мадикен сразу же скисает.

— Вот вам всегда так весело, а мы с Лизабет всё слоняемся тут из года в год и умираем от тоски.

Жизнь в Юнибаккене начинает вдруг казаться ей до ужаса скучной. Её уже не радует ни лето, ни летние каникулы.

После обеда они с Лизабет сидят на крылечке чёрного хода и обсуждают свою юнибаккенскую жизнь, и чем больше Мадикен думает об этой жизни, тем безрадостнее она ей представляется.

— Купаться, качаться на качелях, играть в крокет… неужели это всё, что нам суждено на этом свете? — с горечью спрашивает она.

— Нет, не всё. Ещё мы будем поливать свои грядки и обмолачивать нашего ёжика, — добавляет Лизабет.

— Обмолачинать ёжика? Что ты имеешь в виду? — интересуется Мадикен, она хочет сразу же внести ясность в слова Лизабет, даже если и думает сейчас совсем о другом — Ты ведь просто даёшь ёжику молоко, а вовсе не обмолачиваешь его!

Как не обмолачиваю? — удивляется Лизабет — Ты же сама сказала, что я даю ему молоко. И ты тоже даёшь ему молоко, значит, мы обе обмолачиваем его. А как же иначе? Только мне всё равно больше хочется поехать в Копенгаген.

— Мне тоже, — отзывается Мадикен.

Они входят в дом и категорически заявляют маме, которая моет в кухне посуду, так как Альва Сегодня свободна после обеда, что тоже хотят в Копенгаген.

— К сожалению, вам нельзя ехать с нами, золотые мои бомбошечки, — ласково говорит мама — Но мы постараемся придумать для вас что-нибудь другое, столь же интересное.

— Например, вытирать посуду, да? — кисло цедит Мадикен, потому что мама тут же нашла дочкам работу, дав им в руки по полотенцу.

— Эх ты, фрёкен Простокваша… — говорит папа.

Больше он не произносит ни слова, а лишь смотрит на Мадикен так, что ей становится стыдно.

Папа моет в кухне пол. Мадикен знает, что ни один папа в городе не стал бы заниматься подобной работой. А ещё она знает, что её папа не такой, как другие. И любит его за это. Хотя сейчас и киснет как простокваша.

Внезапно раздаётся стук в дверь, и кто же, вы думаете, входит в кухню, как не Турэ с Яблоневого Холма, сын Петруса Карлссона, чьи бычки чуть было не испортили весь мамин день рождения. Турэ приносит яйца, которые заказывала мама. Он заметно разочаровывается, не застав Альвы дома, подмечает Мадикен, ведь Альва ему очень нравится.

Мама угощает юношу кофе, который он тоже любит. Они сидят за столом в кухне: Турэ, мама и папа, пьют кофе, чашку за чашкой, и разговаривают о том о сём. Хотя Турэ застенчив и сам говорит не слишком много. Он лишь время от времени посмеивается тихо и добродушно, как смеются все его домочадцы с Яблоневого Холма.

— Чем вы сейчас занимаетесь? — спрашивает папа.

— Возим сено, — сообщает Турэ.

— А-а-а, значит, вы ездите на возах с сеном! Как вам весело! — завидует Лизабет.

— А тётушка Карлссон тоже ездит на возах? — интересуется Мадикен, потому что ей любопытно, каким образом мама Турэ, которая весит почти сто килограммов, избирается на воз с сеном.

— Ездит на возах? Да нет же, — отвечает Турэ. — Мать занимается дома по хозяйству и доит коров. А мы с отцом и Майей возим сейчас сено, а позднее будем собирать урожай, обмолачивать пшеницу…

— Как же вам весело на Яблоневом Холме! — снова восторгается Лизабет — Доите коровушек, ездите на возах с сеном, обмолачиваете пшеницу! А мы здесь с Мадикен обмолачиваем одного только ёжика.

И вдруг случается чудо. На следующее утро, едва только девочки просыпаются, входит папа и говорит, что Мадикен с Лизабет могут пожить на Яблоневом Холме, пока они с мамой будут в Копенгагене.

— Вы хотите?

Ну ещё бы! Очень даже хотят. Мадикен и Лизабет, конечно, понимают: это не совсем то, что поездка в Копенгаген, но всё-таки! Они тут же вскакивают с постели и начинают упаковывать вещи, которые возьмут с собой в дорогу. Мама приходит помочь им и, пользуясь случаем, даёт дочкам наставления. Довольно много всяких наставлений. Она боится отпускать своих девочек на Яблоневый Холм. Но папа считает, что детям полезно пожить самостоятельно и испробовать свои силы.

— Да и что может случиться? — удивляется он — Более спокойного места, чем Яблоневый Холм, на всей земле не сыщешь.

— А бычки? Или ты забыл? — напоминает ему мама.

И предупреждает, чтобы Мадикен с Лизабет не подходили близко ни к бычкам, ни к бодучим баранам, ни к норовистым лошадям, ни к злобным коровам, ни к острым косам, ни к глубоким колодцам. Им запрещается падать в навозные лужи и сваливаться с нагруженных сеном возов, им следует остерегаться змей и клещей, слепней и двухвосток, шершней и других насекомых, которые могут их ужалить.

Теперь Яблоневый Холм представляется Мадикен отнюдь не самым спокойным, а, напротив, самым опасным местом на земле.

— А больше нам ничего не надо запомнить? — спрашивает она.

Ну разумеется, они должны регулярно умываться и чистить зубы по утрам и вечерам, не забывать говорить «спасибо» после еды, ложиться вовремя спать, слушаться взрослых и быть вежливыми с тётушкой и дядюшкой Карлссонами, которые так любезно принимают их в самый разгар сенокосной страды.

— А с Майей и Турэ нам можно вести себя, как обычно? — спрашивает Лизабет.

Жизнь на Яблоневом Холме начинает казаться ей не слишком заманчивой.

Мама с папой тоже собираются в дорогу. Папа радуется и напевает: «Мы поедем в Копенгаген денька на два, на три..», но мама не перестаёт думать об опасностях на Яблоневом Холме и с трудом понимает, как она только отваживается уехать.

— Я была бы спокойна, если бы знала, что дети остались дома, в Юнибаккене, с Альвой — объясняет она папе, Но папа решительно заявляет, что хочет, чтобы его дети увидели, как живут другие люди, чем они занимаются. Дети должны знать, что жизнь не везде такая, как в Юнибаккене.

Ну конечно, мама это понимает, но всё-таки беспокоится и непрестанно спрашивает Мадикен, хорошо ли та запомнила её наставления.

— Ну да, — отвечает Мадикен и повторяет все напутствия, слегка поддразнивая маму: — Нам надо остерегаться тётушки Карлссон, чтобы она нас не укусила. И ещё мы должны регулярно умывать дядюшку Карлссона в навозной луже по утрам и вечерам, и не подходить слишком близко ни к каким зубным щёткам, и обязательно быть послушными и вежливыми с бычками, так?

— Да, примерно так, — вздыхая, говорит мама — Но хорошо, если бы ты запомнила ещё и то, что ты старшая сестра и на сей раз должна быть немного разумнее.

Рано утром Альва отвозит обеих девочек в лодке на Яблоневый Холм. Они всплакнули немножко, прощаясь с мамой и папой, которые очень спешили на поезд. И ещё они немножко всплакнули, прощаясь с Альвой, когда она сдавала их с рук на руки тётушке Карлсон в кухне её дома на Яблоневом Холме. Заметив, что детям грустно, тётушка Карлссон говорит:

— Не хотите ли пойти со мной покормить цыплят?

Ну конечно, они хотят. Цыплятки такие маленькие, хорошенькие, да и мама не говорила, что их надо опасаться. Теперь девочки больше не плачут, и Альва преспокойно может ехать домой.

— Да, можешь ехать, — отпускает её Лизабет, и они с Мадикен торопятся на птичник.

Там полным-полно цыплят, и все они хотят варёных яиц, которые приносят им Мадикен и Лизабет. Тётушка Карлссон разрешает каждой из девочек подержать цыплёночка в руках, только совсем чуть-чуть. А потом дети идут за ней в курятник собирать снесённые курами яйца.

— Что вы делаете? Не дразните петуха! — пугается тётушка Карлссон. — Ведь когда он злится, он норовит выклевать глаза.

Ого, если бы только мама знала!

— Про петуха она забыла, — говорит Мадикен.

Тётушка Карлссон не понимает её слов, а вот Лизабет — той всё ясно.

Однако петух не может до смерти перепугать их, и вот уже девочки начинают всё больше и больше осваиваться на Яблоневом Холме. Крестьянская усадьба Карлссонов на редкость привлекательна, её красные домики уютно расположились высоко на холме среди яблонь и вишен. Да там кто угодно мог бы распрекрасно прижиться.

— Представляешь, мы будем здесь целых четыре дня, — говорит Лизабет — Ну разве ты не рада, Мадикен?

— Да-а, — отвечает Мадикен. — А в Копенгаген я никогда в жизни не поеду, так я решила.

И тут с луга возвращается дядюшка Карлссон с первым возом сена, Он машет девочкам рукой и прогромыхивает мимо них на своём возу по мосту прямо на сеновал. Мадикен с Лизабет бегут за ним. Должны же они поздороваться с дядюшкой Карлссоном. И с Майей, конечно, тоже. Она стоит на сеновале, высоко-высоко, и принимает сено, которое сгружает её отец.

А ещё девочки приветствуют Фрейю и Конке.

— Никакие это не буйные лошади, а очень добрые и послушные лошадки, — утверждает Мадикен — И к ним нам можно подходить близко сколько угодно.

Мадикен и Лизабет скачут в сене, кувыркаются и веселятся. До тех пор, пока дядюшка Карлссон не выгружает полностью весь воз. Тогда они отправляются с ним на луг. По лугу расхаживает Турэ, нагружая сеном другой воз, который дядюшка Карлссон тоже повезёт домой.

— А-а-а, это вы, — говорит Турэ, слегка посмеиваясь — А как поживает Альва? — спрашивает он немного погодя.

— Хорошо, конечно, — отвечает Мадикен. — Она ухаживает за Сассу и Гусан и варит клубничное варенье. А ещё она сказала, что будет полёживать себе в гамаке и отдыхать, поскольку сейчас ей не надо с нами возиться.

И правильно сделает, считает Турэ.

Он показывает девочкам груду камней, где растёт полным-полно крупной красной земляники. Мадикен с Лизабет собирают её и едят сколько душе угодно, пока дядюшка Карлссон и Турэ подготавливают к отправке следующий воз. Он высоченный, как дом. Лизабет начинает сомневаться, так ли уж весело ехать на возу с сеном, как она думала, но Мадикен туг же проворно забирается наверх, да так высоко, как только можно.

— Не трусь, Лизабет, — кричит она, — мы сейчас поедем!

Турэ поднимает Лизабет и сажает её рядом с дядюшкой Карлссоном, Конке и Фрейя трогают воз с места, и он, подпрыгивая, катит по неровной дороге.

Несомненно, такое путешествие опасно, думает Лизабет.

— Мама запретила нам падать с нагруженных сеном возов, — предупреждает она, крепко держась за дядюшку Карлссона.

— Вот я и присмотрю, чтобы вы не упали, — успокаивает её дядюшка Карлссон, а когда он что-нибудь говорит, ему можно верить.

Они ездят с дядюшкой Карлссоном туда и обратно, а пока возы нагружают, девочки собирают землянику.

Так проходит время до обеда. Обедают дома, в кухне у тётушки Карлссон. Она приготовила сегодня овощной суп и блины. Карлссоны молча сидят вокруг стола, едят, поглядывая на маленьких гостей, и посмеиваются своим милым яблоневохолмским смехом, который так нравится Мадикен. Все они очень похожи друг на друга: у всех голубые глаза и большие носы. Это, наверное, особая порода носов, которая выводится только тут, на Яблоневом Холме, думает Мадикен.

— Так вкусно мы никогда дома не ели — заявляет Лизабет — Хорошо, что мы пробудем здесь четыре дня, хоть отъедимся немного.

Свиней тоже нужно накормить. Об этом должен позаботиться дядюшка Карлссон, и Мадикен с Лизабет отправляются вместе с ним в свинарник. Увидав здоровенную свинью, Лизабет надолго замолкает, потому что никогда ещё не видала существа столь огромного и ужасного.

— Какое страшилище! — произносит она наконец. — Это самец или самка?

— Это свиноматка, она принадлежит к прекрасному полу, — объясняет дядюшка Карлссон — А это значит, что она женщина, и скоро у неё появятся маленькие поросятки.

— Как у вас тут весело на Яблоневом Холме! — восхищается Лизабет — И мы пробудем здесь целых четыре дня!

Потом дядюшка Карлссон снова отправляется возить сено. А Мадикен с Лизабет возвращаются в кухню помогать тётушке Карлссон вытирать посуду, ведь мама сказала, что это их обязанность. Покончив с посудой, дети располагаются в беседке из вьющейся зелени: они играют с куклами, с которыми в детстве играла Майя. Но вдруг приходит тётушка Карлссон и зовёт девочек к Турэ на луг пить кофе — ей хочется посмотреть, как они там управляются с сеном.

Дядюшка Карлссон везёт их на луг в телеге. Майя тоже едет с ними, и Турэ страшно радуется, когда они приезжают. Потому что теперь он выпьет наконец свой кофе, самый лучший напиток на свете из всех ему известных. Детям тоже наливают кофе.

— Ради такого случая… — говорит тётушка Карлссон, доставая бутерброды с сыром и множество булочек.

Они сидят большой компанией возле стога сена, макают булочки в кофе, едят и пьют. Все чувствуют себя отлично, а на лугу чудесно пахнет сеном и летом.

— Мадикен, ну разве ты не рада, что мы пробудем здесь четыре дня? — спрашивает Лизабет.

— Конечно, рада, только не надо всё время долдонить об этом, — отвечает Мадикен — Дай мне послушать Майю.

Майя так увлекательно рассказывает! О страшной лесовичке, которую она видела однажды в лесу, когда собирала бруснику. Лесовичка очень красива спереди, а задней половины тела и внутренностей у неё нет вообще. А вот хвост у лесовички есть, подумать только! Майя видела и гномов тоже, и маленьких троллей.

— А ты видела когда-нибудь привидение? — спрашивает Мадикен.

— Нет, в привидения я не верю, — отвечает Майя.

А в лесовичку, в гномов и в троллей она верит и с удовольствием о них говорит. В самый разгар её увлечённого рассказа тётушка Карлссон начинает вдруг проявлять беспокойство. Она что-то потеряла и теперь обыскивает всё вокруг: шарит в корзинке с провизией, в карманах фартука, в траве у стога сена, возле которого они сидят. Но что она так отчаянно ищет, об этом тётушка Карлссон не говорит ни слова.

И туг вдруг дядюшка Карлссон, взглянув на жену, восклицает:

— Жена, а где твои зубы?

— Как раз их-то я и ищу, отвечает тётушка Карлссон. Я на минутку сняла зубы, они мне очень натирают дёсны, и не могу теперь вспомнить, куда их положила.

Бедная тётушка Карлссон, она глубоко опечалена, и в этом нет ничего удивительного. Ведь вставные зубы — вещь красивая и дорогая, да к тому же сегодня на ужин копчёная сельдь.

— Как я буду есть её без зубов? — сокрушается тётушка Карлссон чуть не плача — Тот, кто их найдёт, получит подарок, — обещает она, и Мадикен с Лизабет тут же начинают действовать.

Это почти как игра в «горячо-холодно». Зубы ищут все, даже дядюшка Карлссон, но в конце концов он отказывается от поисков:

— У нас есть другие дела, кроме розысков твоих зубов. Вечно ты их теряешь!

И они с Майей отправляются домой на нагруженном сеном возу.

— А мне кажется, здесь побывала лесовичка и стащила их, говорит Лизабет — У неё нет своих зубов, я же знаю. И сейчас она, наверное, сидит в дремучем лесу, хвалится зубами тётушки Карлссон и считает себя настоящей красавицей.

— Как ты наивна, — отвечает ей Мадикен.

Она тоже перестала искать, всё равно этих паршивых зубов нигде нет. И теперь, стоя возле стога сена, примеряет деревянные башмаки тётушки Карлссон. Правый башмак Мадикен уже надела, а вот вставить ногу в левый башмак не может: что-то ей мешает, ну конечно же, вставные зубы тётушки Карлссон!

Какое ликование тут начинается!

— Правильно, как раз туда я их и положила, — вспоминает тётушка Карлссон. — Чтобы они не потерялись.

Тётушка Карлссон очень рада и без конца хвалит Мадикен, хотя та всего лишь примеряла её деревянные башмаки.

— А я как раз собиралась там поискать — говорит Лизабет.

— Тогда и ты тоже получишь подарок — обещает тётушка Карлссон. А своё слово она держит.

Дома в горнице, в верхнем ящике комода, у неё настоящая сокровищница. Мадикен и Лизабет едва могут поверить своим глазам, увидав все эти сокровища. Подумать только, чтобы одному человеку принадлежало столько замечательных вещей! И представьте себе, из всех этих диковин девочкам позволено выбрать то, что они пожелают. Им сейчас так же захватывающе интересно, как в сочельник, Можно взять себе маленький позолоченный фарфоровый башмачок, или красную подушечку для иголок, или ракушку, в которой слышен шум моря, или зелёный напёрсток, или маленькую розовую свинью-копилку, или гномика, сделанного из шерстяных ниток, или брошь с жёлтым камнем, или железную свистульку в виде петуха.

Мадикен выбирает первая, ведь зубы-то всё-таки нашла она.

— Но, может, петуха ты не захочешь себе взять — просительным тоном произносит Лизабет.

Нет, Мадикен не желает никакого петуха, ей хочется взять ракушку, чтобы Аббэ мог послушать, как в ней шумит море. Он тоскует о море, Мадикен это знает, он сам ей рассказывал.

Девочки благодарят тётушку Карлссон за подарки. Мама бы порадовалась, если бы увидала, как они вежливы.

Лизабет свистит в свистульку, да так пронзительно, что Мадикен вынуждена уйти к конюшне, чтобы послушать шум моря в своей ракушке.

Тётушка Карлссон с удовольствием ест за ужином копчёную сельдь найденными в башмаке зубами. А Мадикен с Лизабет говорят, что они не голодны. Тогда их вместо селёдки угощают простоквашей.

— Вообще-то я всё-таки голодна немножко — признаётся Мадикен, когда на столе появляется простокваша.

Они с Лизабет устали сегодня. Ведь день у них был долгий-предолгий, хотя и весёлый.

В доме на Яблоневом Холмсе есть две жилые комнатки в мансарде, а между ними — большой тёмный чердак. В одной комнатке живёт Майя, а другую отвели Мадикен и Лизабет. Они желают доброй ночи тётушке и дядюшке Карлссонам и Турэ. А потом Майя провожает детей наверх в их комнату. Интересно, однако, посмотреть, где они будут жить в чужом доме, думает Мадикен, — ей хотелось бы как можно скорее оказаться наверху.

Комната нравится Мадикен. Здесь уютно, хотя мебели совсем немного: две узкие кроватки, маленький столик, два стула и умывальник. Да больше и не нужно, да, здесь вполне можно спать. Вечернее солнце заглядывает в окно и освещает на стенах обои в цветочек, от этого становится особенно уютно. Однако в комнате очень душно.

— Какая жарища! — говорит Майя.

Она открывает окно, проветривает комнату и выгоняет жужжащих на стекле мух. А потом заботливо следит за тем, чтобы девочки умылись, почистили зубы и улеглись в постель, и укрывает их одеялом, совсем как мама.

— Что у вас там внутри? — спрашивает Лизабет, указывая на дверь гардероба в ногах своей кровати.

— Зимняя одежда, — отвечает Майя — А теперь спокойной вам ночи! Если что понадобится, вы знаете, где меня найти.

И она уходит.

Мадикен с Лизабет лежат и вспоминают, как им было весело сегодня.

— И никаким опасностям мы не подвергались, — замечает Мадикен.

— Да-а, странно всё-таки, — отзывается Лизабет.

Мадикен прикладывает к уху ракушку, чтобы послушать немножко шум моря, а чуть поодаль, в своей постели, Лизабет, дунув в свистульку, издаёт ужасающий звук. Но этого нельзя делать, объясняет ей Мадикен, потому что в тишине такой свист звучит жутко. Наступают сумерки. Мадикен смотрит на картину, висящую у неё над кроватью. На картине двое кудрявых детишек в белых ночных рубашечках сидят, опёршись на мамины колени, и читают вечернюю молитву. Лёжа в постели, Мадикен долго смотрит на эту картину и вдруг понимает, что уже соскучилась по маме. Какие счастливчики эти дети на картине! Мадикен скучает и по папе тоже, и по Альве, и по Сассу и Гусан, и по всему Юнибаккену, ужасно скучает, ей даже плакать хочется. Что она и собирается сделать. Поплакать от души. Но не слишком громко и не раньше, чем Лизабет заснёт. Мадикен старшая сестра, она не может взять и зареветь во всё горло. Лизабет до смерти перепугается.

Но Лизабет будто вовсе и не собирается засыпать, Она лежит в своей постели и лишь вздыхает время от времени. Почему она не спит, почему не даёт старшей сестре поплакать? Мадикен чувствует, что скоро не сможет больше сдерживаться.

И вдруг Лизабет говорит:

— Знаешь что, Мадикен? Нам надо ехать домой!

От изумления Мадикен даже забывает о слезах.

— Ты что — дурочка? Зачем нам ехать домой?

— Затем, что в гардеробе сидит привидение, — сообщает Лизабет.

— Да нет там никакого привидения, — уверяет её Мадикен.

Она понимает, что Лизабет придумала привидение только потому, что тоже скучает по дому, только не хочет в этом признаться.

Так оно и есть. Но раз Лизабет придумала привидение, значит, привидение и впрямь сидит в гардеробе и в любую минуту может приоткрыть дверцу и выглянуть оттуда. А с подобными выходками Лизабет не желает мириться.

— Я хочу домой!

— Тише, Майя услышит, — пытается урезонить сестру Мадикен.

Да разве это может помочь! Лизабет начинает кричать ещё громче, и Майя действительно тут же прибегает на её крик.

— Я хочу домой! — надрывается Лизабет. — Потому что в гардеробе сидит привиде-е-ение!

Тётушка и дядюшка Карлссоны тоже прибегают вместе с Турэ узнать, что случилось.

— Дорогое дитя, у нас на Яблоневом Холме нет никаких привидений, — успокаивает девочку тётушка Карлссон.

— Есть, полны гардеробы! — ревёт Лизабет — И я хочу домой!

Мадикен ужасно стыдно за неё и жаль Карлссонов. Они все четверо так добры, так озабочены, но не знают, что делать.

— Пойду позвоню Альве, — говорит Майя.

— Да, и скажи ей, что я хочу домой, — рыдает Лизабет.

Дядюшке Карлссону её очень жаль.

— Не плачь, дитя моё! Ясное дело, ты поедешь домой, для этого совсем не нужно плакать.

И когда Майя, поговорив с Альвой, возвращается в комнату, желание Лизабет исполняется. Турэ идёт запрягать Конке. Бедный Турэ и бедный Конке, они целый день надрывались на работе, а теперь, ночь-полночь, должны снова отправляться в путь, чтобы отвезти домой двух глупеньких маленьких девочек. Какое счастье, что на Яблоневом Холме все такие добрые!

Мадикен стыдно, ну конечно, стыдно, и всё-таки она рада, когда телега, где сидят они с Лизабет, выкатывается из ворот дома на Яблоневом Холме. Она машет рукой тётушке Карлссон, и дядюшке Карлссону, и Майе, которые стоят у ворот, машут девочкам вслед и смеются своим удивительным яблоневохолмским смехом. Лизабет не оборачивается, да и махать тоже не хочет.

— Спасибо за ракушку! — кричит Мадикен в тот момент, когда их повозка уже готова исчезнуть за поворотом у скотного двора.

Тогда, наконец, Лизабет оборачивается и, размахивая рукой, кричит:

— Спасибо за петуха!

Она подносит к губам свистульку и так дует в неё на прощанье, что лошадь с перепугу лихо пускается вскачь.

…Оказывается, нет на земле места столь прекрасного, как Юнибаккен, Там можно купаться, качаться на качелях, играть в крокет, поливать огороды, обмолачивать ежей и вообще веселиться. А ещё там есть Альва, которая понимает, что они не могли дольше оставаться на Яблоневом Холме.

— Но всё-таки мне интересно, что скажет на это ваш папа, — бормочет Альва, укладывая девочек в постель.

— А я ему тогда расскажу, что у них там в гардеробах полным-полно привидений, — говорит Лизабет, обнимая свою подушку. Свою собственную подушечку, самую лучшую на свете!

— Ох, как ты наивна! — замечает Мадикен — Но знаешь, Альва, на Яблоневом Холме столько опасностей! Спроси маму. Нам просто повезло, что мы вернулись домой живыми и невредимыми.

Дети с радостью просыпаются на следующее утро, Сейчас они встанут с постели и помогут Альве собрать клубнику. У каждой из девочек есть своя маленькая корзиночка для сбора ягод, а на корзиночках выжжены Мудрые изречения. «Терпенье и труд всё перетрут» — написано на корзинке Лизабет. «Без труда не выловишь и рыбку из пруда» — гласит надпись на корзинке Мадикен. Да Мадикен просто жаждет трудиться и спешит к грядкам с клубникой. Эти грядки находятся в самом отдалённом уголке сада у стены, сложенной из камней. Там солнечно и чудесно, там так хорошо поспевает клубника. Альва уже собрала много килограммов. Но теперь девочки ей помогут. Полна усердия, Мадикен бежит босиком по прогретой солнцем траве. Следом за ней мчится Лизабет. Но вдруг она резко останавливается и поднимает страшный крик.

— Змея! — в ужасе кричит Лизабет. — Змея!

И в тог же миг Мадикен чувствует, как что-то впивается ей в ногу, и замечает на земле рядом с собой ужасную гадюку, которая, извиваясь, ползёт к каменной стене. У стены стоит Альва, тоже смертельно напуганная, но движения её быстры и точны. Она хватает со стены верхний камень и запускает им змее в голову. Альва не целится, но всё-таки попадает в самую точку. Никогда больше эта змея никого не ужалит.

Мадикен стоит на месте, остолбенев от ужаса. Она знает, что случилось. Её ужалила змея, и в ноге уже появляется чудовищная боль.

— Альва, я умираю! — кричит Мадикен — Она ужалила меня, я умираю!

Альва осматривает ногу девочки. На коже ясно видны две маленькие отметины — следы ядовитых змеиных зубов, и нога начинает распухать.

— Не бойся, ты не умрёшь, — успокаивает Альва Мадикен, — но нам с тобой надо сейчас же ехать в больницу!

Им необходимо попасть туда как можно скорее. Альве придётся ехать на велосипеде, посадив Мадикен на багажник, иного выхода нет. Но что делать с Лизабет?

— Будь молодцом, Лизабет, — говорит Альва. — Беги к Нильссонам и попроси разрешения побыть у них, пока мы не вернёмся домой.

Лизабет хоть и ревёт, но понимает, что надо слушаться. К тому же ей безумно хочется, чтобы Мадикен выжила, если это только возможно, и навсегда осталась её сестрой, навсегда, навсегда, навсегда!

— Я буду молодцом, — дрожащим голосом произносит Лизабет.

И Альва с Мадикен отправляются на велосипеде в путь. Альва крепко обвязала ногу девочки своей красной косынкой, чтобы яд не распространялся дальше, и когда её велосипед заворачивает за угол, последнее, что мелькает перед глазами Лизабет, — это развевающийся кончик Альвиной красной косынки. Лизабет остаётся одна.

Она с плачем перелезает через забор Люгнета. Но, бедняжка, как же ей не везёт! Там никого нет. И как бы она ни колотила в дверь и ни кричала — ничто не помогает. Теперь она и в самом деле одна на всём белом свете. Лизабет становится так страшно, что она не отваживается больше плакать.

Она снова перелезает через забор в свой Юнибаккен и зовёт Сассу, Милый любимый Сассу, он сейчас её единственное утешение! И Гусан, конечно, тоже. Девочка сидит на крылечке чёрного хода с Гусан на коленях, а рядом на ступеньке лежит Сассу. Здесь она и будет сидеть до тех пор, пока Альва не вернётся домой. А может быть, и Мадикен тоже… если, конечно, она выживет!

— Но Мадикен вряд ли выживет, — обращается Лизабет к Сассу.

Больше ей не с кем разговаривать. При мысли о том, что Мадикен может умереть и в Юнибаккене станет так печально, из глаз Лизабет снова текут слёзы.

— Хотя мне тогда достанется её портфель, — говорит она Сассу.

И снова плачет. Сассу тоже скулит и скребёт Лизабет обеими лапами, чтобы она видела, как он грустит от того, что грустно ей.

Ах, до чего же трудно быть одной и ждать так долго! Лизабет, в конце концов, словно каменеет и больше уже не плачет, а лишь сидит на крыльце бледная-пребледная и всё ждёт и ждёт.

И вдруг наконец… О, какое счастье! На велосипеде возвращается Альва. Лизабет с облегчением вздыхает и сбрасывает Гусан с колен.

— Альва! — кричит Лизабет.

Всем своим существом она так рвётся к Альве, что стремглав бросается с крыльца. И спотыкается о Гусан, которая всё ещё вертится под ногами. Через мгновение Лизабет лежит на земле вся в крови и страшно кричит: она разбила себе лоб о прибитый у крыльца скребок для ботинок. Альва тут же подлетает к ней, хватает бедняжку на руки и содрогается при виде её ужасной раны. Лизабет истошно кричит, а из раны хлещет кровь, целое море крови, заливая девочке глаза, заливая с головы до ног и её, и Альву.

— Альва, я умираю, умираю, умираю! — кричит Лизабет.

— Не бойся, ты не умрёшь — решительно заявляет Альва — Но мы должны поспешить в больницу, запить эту рану.

— Не-е-е-е-ет, — вопит Лизабет, — никому не дам меня запивать!

Но Альва обвязывает ей голову кухонным полотенцем и сажает на велосипед, несмотря на её сопротивление.

— А ты сама не могла бы меня зашить? — в отчаянии кричит Лизабет.

Многое умеет Альва, а вот раны зашивать не может. Это умеет только доктор Берглунд.

И снова Альва отправляется в больницу. Лизабет воет без умолку, как ветер в трубе, и, едва завидев в операционной дядю Берглунда, кричит во всё горло:

— Меня будет зашивать только Альва! Так и знайте!

Но не успела Лизабет опомниться, как дядя Берглунд уже наложил ей на рану пять швов.

— А теперь Альва может забрать тебя домой, — говорит он. — Хотя, может быть, ты захочешь остаться с Мадикен?

Мадикен! О ней Лизабет совсем забыла среди всего этого кровавого ужаса!

— Так она не умерла? — спрашивает Лизабет, счастливая и удивлённая.

— О нет, — отвечает дядя Берглунд, — Она лежит здесь в коридоре, за ширмой, и завтра уже будет дома. Положить тебя вместе с ней?

— Ну да, а то вдруг я умру, если вы меня не положите в больницу, — рассудительно замечает Лизабет.

Альва едет домой одна. Но прежде она заходит взглянуть на своих подопечных, которые лежат в больничных кроватях за ширмой.

— Невиданное дело, — вздыхает она, качая головой. И уходит.

— Приходи за нами завтра! — кричит ей вслед Мадикен.

Она сейчас немножко вялая от уколов и лекарств, но очень довольна, что Лизабет тоже здесь.

— Он отрезал тебе ногу? — спрашивает сестру Лизабет. Ей кажется, что именно так лечатся змеиные укусы.

— Дурочка, отвечает Мадикен — конечно, нет, но зато моя нога теперь еле умещается в кровати, такая она толстая.

Мадикен разрешает сестре взглянуть на свою ногу, и, увидав её, Лизабет хохочет на весь коридор. Потом укладывается поудобнее в постель.

— А весело всё-таки ложиться спать каждый раз на новом месте, — говорит она.

Дни бегут один за другим. Мадикен не понимает, куда они исчезают. Вдруг проходит лето, вдруг наступает осень, и Мадикен снова начинает ходить в школу. Стоит только высунуть нос на улицу, как сразу чувствуешь: воздух пахнет осенью, и всюду видны её приметы. Берёзы, окружающие Юнибаккен, понемногу желтеют, сад весь светится от осенних флоксов, астр и кресс-салата, а когда Мадикен отправляется по утрам в школу, в траве под деревьями лежат яблоки. Каждое утро она поднимает два яблока, и башмаки её становятся влажными от росы. А потом они с папой идут в школу и едят эти яблоки, впрочем, папа идёт не в школу, а в редакцию.

Мадикен рассказывает ему, как проходят занятия во втором классе. Почти так же, как и в первом, особой разницы нет. Единственно, чем отличается второй класс от первого, так это тем, что они с Мией больше не ссорятся. Мия снова ходит в школу. Она ведь должна учиться. Ну и конечно, по-прежнему не ладит с ребятами, надоела всем в классе.

— Но со мной она больше не ссорится, — рассказывает Мадикен. — Мия утверждает, что любит меня.

— А ты, ты её любишь? — спрашивает тогда папа.

— Люблю… — отвечает Мадикен — С ней всегда интересно играть, очень даже интересно.

Мия с Маттис много раз приходили летом в Юнибаккен, и Мадикен помнит, какими увлекательными были их игры с Мией. Но в школе с ней всё-таки нелегко, объясняет она папе. Потому что теперь, когда Мия любит Мадикен, она хочет, чтобы все в классе видели её любовь, и становится просто навязчивой.

— «Мыс Мадикен, мы с Мадикен…» — постоянно, повторяет она, И если я стою и разговариваю на перемене с Анной-Лизой, то она носится вокруг нас, поёт, кричит, горланит, так что мы даже не слышим, о чём говорим. Зато играть с ней интересно!

— Вот и играйте вместе, — предлагает папа.

И они играют. Мия с Маттис по-прежнему приходят в Юнибаккен. Иногда Маттис забегает одна поиграть с Лизабет, пока Мадикен в школе.

Играть с Маттис не так интересно, как с Мией, но Лизабет пытается научить её. А Маттис в благодарность учит Лизабет множеству новых слов, которых та никогда прежде не слышала. Лизабет собирает слова. Правда, словечки Маттис не так уж благозвучны, и мама не изъявляет радости, когда Лизабет, которую она ведёт за руку, завидев на рыночной площади направляющуюся к ним бургомистершу, вдруг говорит:

— Смотри-ка, мама, она идёт сюда, эта… — И Лизабет произносит такое словцо, что мама приходит в ужас.

Однако бургомистерша, к счастью, не слышит её — какое неслыханное везение! Она шагает быстро и энергично, полная желания обсудить с мамой предстоящий осенний бал, который состоится в Садовом павильоне при гостинице. Но мама застывает на месте в смертельном испуге, что Лизабет снова откроет ротик, и потому она не в состоянии ни говорить с бургомистершей, ни отвечать ей как следует.

— Не сомневаюсь, что вы придёте на бал всей семьёй, — уверенно произносит бургомистерша — А Юнас должен написать о нашем бале большую статью в газету!

— Я попрошу его, — обещает мама.

И бургомистерша уходит, а мама принимается за Лизабет.

— Лизабет, это ужасно! Таких слов ты никогда больше не должна говорить, обещай мне!

— Может быть, только в гардеробе, по вечерам, перед тем как лечь спать… — робко предлагает Лизабет.

Но маму подобное предложение не устраивает. Она боится, как бы эти словечки не выпрыгнули вдруг из гардероба, когда их меньше всего ждёшь, и потому решительно заявляет:

— На, и в гардеробе тоже нельзя! Никогда и нигде, ты слышишь?!

Однако Лизабет не даёт никаких конкретных обещаний, и тогда мама пытается изменить тактику.

— Я дам тебе десять эре, если ты пообещаешь мне никогда больше не произносить этого слова!

На такую сделку девочка соглашается. Ведь она стоит сейчас на рыночной площади и на десять эре может купить много мятных леденцов в лавочке Эбергши в торговых рядах.

— Обещаю, — уступает она.

И, получив монетку в десять эре, покупает себе мятные леденцы. Но, уже держа в руке фунтик с леденцами, она вдруг замечает «Театральные» конфеты, превосходные конфеты, которые вкуснее любых других.

— Сколько они стоят? — спрашивает Лизабет стоящую за прилавком женщину.

— Двадцать эре — сто граммов, голубка моя, — отвечает Эбергша.

Не долго думая, девочка возвращается к маме, которая покупает цветную капусту в овощном ряду, тут же, поблизости.

— Мамочка — радостно сообщает оная знаю одно слово вдвое хуже того, что ты мне запретила произносить. Но если ты дашь мне двадцать эре, то я его никогда больше не скажу.

Мама страшно сердится:

— Как не стыдно, Лизабет! Я больше не хочу иметь, с тобой никаких дел. Но если я ещё когда-нибудь услышу от тебя плохие слова, пеняй на себя, запомни это!

На сей раз мама поступила правильно, Потому что у Лизабет в запасе много «гардеробных» словечек, и если бы мама стала их все оплачивать, она разорилась бы. По крайней мере, папа так считает. Ведь ему всё рассказывают о сквернословии дочери и о её сделке с мамой, когда он приходит с работы домой. И ещё папа узнаёт, что сказала бургомистерша об осеннем бале.

— Ну вот и опять бал, — говорит он.

Подобные балы устраиваются каждый год в это же время. В роли организатора и распорядительницы таких празднеств выступает бургомистерша собственной персоной, поскольку цель их благотворительная, а бургомистерша — самая главная благотворительница во всём городе. Она очень хитро придумала, чтобы богатые натанцовывали деньги для бедных, а поскольку бедных в городе довольно много, то и участие в её бале стоит довольно дорого. Но оно поистине стоит того, ведь танцевать — это же так весело!

Альва обожает танцы. И скоро ей предстоит танцевать, Хотя, разумеется, не на балу.

— Балы не для служанок — отмахивается Альва.

Но всё-таки она рада, потому что приглашена на свадьбу к своей кузине Берте. Берта делает блестящую партию: выходит замуж за лейтенанта, подумать только! В один прекрасный день Альва обнаруживает в почтовом ящике присланное ей приглашение. А ведь она почти никогда не получает никаких писем и первый раз в жизни получила приглашение на свадьбу.

— Но бог ты мой, я же не могу пойти на свадьбу, — огорчается Альва — у меня ведь нет ни одного нарядного платья.

Тогда мама ныряет в свой гардероб, но совсем не для того, чтобы повторять там разные неприличные словечки, а чтобы посмотреть, не найдётся ли у неё для Альвы какого-нибудь подходящего туалета.

У мамы в гардеробе чего только нет! Она вынимает оттуда длинное белое муслиновое платье и отдаёт его Альве.

— Примерь вот это! Мне оно больше не годится, я слишком располнела.

— Такое платье чересчур шикарно для меня, — возражает Альва.

Но мама не отступает.

— Примерь, примерь, — говорит она.

Итак, мама, Мадикен и Лизабет сидят в кухне, дожидаясь Альву, которая наряжается в своей комнатушке.

Проходит немало времени, и наконец в кухне появляется Альва. Такая, какой они никогда её прежде не видели.

— До чего же ты красивая! — кричит Мадикен. — Ну прямо как невеста!

— Нет, ещё красивее — добавляет Лизабет.

Щёки Альвы рдеют, а глаза сияют.

— Да мне и самой кажется, что я выгляжу недурно. Но что подумает Берта, если я заявлюсь к ней на свадьбу красивая, как невеста, ведь невеста-то всё-таки она, а не я.

— Пусть думает, что хочет, — говорит мама, — всё равно платье теперь твоё, Альва.

С того самого дня Альва ходит счастливая и радуется, что сможет пойти на свадьбу и будет танцевать там в белом платье.

— Я запомню это на всю жизнь, — заверяет она Мадикен.

Но однажды в понедельник утром от Берты приходит новое письмо. Никакой свадьбы не будет. Лейтенант удрал, подумать только!

Альве очень жаль Берту: какое тяжёлое испытание выпало ей на долю! А кроме того, Альва страшно расстроена, ведь она так радовалась Бертиной свадьбе и предстоящим танцам.

— Лучше всего, если вы возьмёте обратно своё платье, — говорит она маме — Другого случая надеть его мне уже не представится.

Но мама стоит перед ней с таким решительным видом, какой бывает только у неё одной.

— А я хочу, чтобы ты, Альва, танцевала в этом платье! Почему бы тебе не пойти с нами на осенний бал? Вместо свадьбы? Я тебя приглашаю.

О подобном безумстве Альва сначала и слышать не хочет.

— Спасибо, спасибо, но это невозможно. Бургомистерша упадёт в обморок от ужаса.

— Пусть падает, — заявляет мама.

Мадикен и Лизабет не понимают, почему бургомистерша упадёт в обморок, если Альва придёт к ней на бал. Они ведь ещё не знают, что существует разница между «изысканной публикой» и «прочей шантрапой». Только «изысканную публику» бургомистерша желает видеть у себя на балу, объясняет девочкам Альва, показывая им в тот же вечер в кухне, как танцуют вальс. Однако Альва решилась. Она тоже пойдёт на бал. Просто-напросто не может не пойти, и пусть бургомистерша думает, что хочет.

— Не выгонит же она меня, — рассуждает Альва — И ваш папа тоже считает, что мне нужно пойти.

Мадикен уже знает, что папа с ними заодно, и, когда мама рассказала ему о том, что пригласила Альву на бал, он с удовлетворением заметил:

— Смотри-ка, ты делаешь успехи! Я от тебя такого не ожидал.

— Стыдись! — как обычно, ответила ему мама, но на сей раз просто в шутку.

Мадикен и Лизабет тоже никогда не бывали на подобных празднествах. Это их первый бал. Они радуются так же бурно, как Альва, и во время уроков танца, которые девушка даёт им у себя в кухне, только и говорят что о предстоящем бале, Уж кто-кто, а Альва умеет танцевать!

— Ещё бы мне не уметь, — удивляется она, — ведь я всю свою жизнь каждое лето только и бегала по танцам.

Дни идут, долгожданное событие приближается.

— В субботу — бал, — говорит однажды Альва, теперь она тревожится не на шутку. — Я сошла с ума. Ну что мне там делать среди этой изысканной публики? Нет, я просто сумасшедшая!

— Ерунда, — успокаивает её Мадикен, — когда ты при дашь на бал, такая красивая в своём платье, все будут только рады.

Лизабет тоже так думает.

— А иначе они просто дураки и самые настоящие… Ах да, мне же нельзя этого говорить, ведь я получила от мамы десять эре.

И всё-таки Альву одолевают сомнения.

— Одно знаю: без вас двоих я бы не рискнула даже заглянуть в бальный зал.

Но вот подходит суббота. И вечером, боишься ты или нет, надо идти на бал.

— А сейчас мы отправимся в Павильон всем Юнибаккеном, — говорит мама — Да не бойся ты, Альва, там же будет весело, уж я-то знаю!

— Это как раз то, чего не знает никто, — бормочет Альва себе под нос.

И вот уже издалека слышна духовая музыка и виден разукрашенный огнями Павильон, который празднично светится меж деревьев тёмного гостиничного сада. Разноцветные лампочки, развешанные вокруг открытой веранды, освещают её сверху, придавая ей особую красоту, а по обе стороны лестницы пылают светильники, и Мадикен кажется, будто она входит в сказку. В таком месте может быть только чудесный праздник! И сколько народу туда идёт! Раздеваясь в вестибюле, люди смеются, переговариваются, окликают друг друга. Все они знакомы между собой, они здороваются, раскланиваются направо и налево, говорят, что рады вновь встретиться. Все изысканно одеты. Мужчины — во фраках и в мундирах, дамы — в длинных платьях, в жемчугах и драгоценностях, с красивыми причёсками.

«Но мы тоже очень нарядные, — думает Мадикен, — мама — в красном бархатном платье с глубоким декольте, Альва — в белом муслиновом, а мы с Лизабет — в наших платьицах из шитья».

Теперь на Альву снова нападает страх, её пугают разговоры и рокочущий вокруг гул голосов. Но Мадикен и Лизабет торжественно ведут её в бальный зал. Папа идёт впереди и показывает им дорогу.

Бургомистерша — первая, кого они встречают в зале, — любезно им улыбается.

— Я привёл сюда всех своих женщин, а красивых девушек у нас целый букет, — гордо говорит папа.

Но когда бургомистерша узнаёт Альву, улыбка исчезает с её лица. Она не забыла тот кусок лососины, который Альва не уступила ей. Знатная дама морщится, но не только поэтому.

— Дорогой Юнас, — обращается она к папе — у нас не принято брать с собой слуг на такие балы.

Она говорит тихо, якобы для того, чтобы Альва не услышала. Но у Альвы отличный слух, и от слов бургомистерши кровь бросается ей в лицо.

Однако папа очень твёрдо и решительно смотрит в глаза сей важной особе.

— Ах, у вас не принято? — произносит он — Тогда, я считаю, пора внести некоторые изменения.

И, взяв под руки маму и Альву, папа чинно шествует с женщинами через весь зал к заказанному им столику. Мадикен и Лизабет вышагивают следом.

Мадикен с тревогой смотрит на свою любимицу, чтобы узнать, не слишком ли она расстроена, но на лице у Альвы заметно лишь удивление, когда она осматривается крутом.

Тогда Мадикен тоже начинает рассматривать всё вокруг. Как чудесно здесь, в Павильоне! Какие тут зеркала и лампы! Всё сверкает позолотой, а в центре зала находится большая площадка для танцев с красивым блестящим полом! Тот, кому не удастся там потанцевать, пусть пеняет на себя. Вокруг танцевальной площадки длинными рядами стоят накрытые к ужину столы. Ведь ужинать все присутствующие, естественно, тоже будут.

— Бургомистерша хочет, чтобы мы ели как можно больше в пользу бедных, — объясняет папа, когда они усаживаются за стол. — Раз так, то возьмём себе что-нибудь повкуснее.

Они сидят возле самой площадки для танцев. Вот здорово, потому что теперь отовсюду видно, как хороша Альва в белом платье. Она наверняка станет королевой бала, выборы которой тоже входят в программу сегодняшнего вечера. Бургомистерша сама это придумала, и пупырь ей, если королевой бала не окажется вдруг Альва!

Вверху на эстраде сидит полковой духовой оркестр и так прекрасно играет! Мадикен всё здесь кажется прекрасным. Это, безусловно, запомнится на всю жизнь, как сказала однажды Альва.

Папа заказывает нечто под названием «торжественный ужин-деликатес», и, когда ужин появляется на столе, Альва расцветает. Сначала она сидела с довольно мрачным видом, но разве можно быть мрачной, когда перед тобой стоят такие яства. Тут и омары, и сёмга, и копчёный угорь, и холодные цыплята, и сардины, и сельдь, и все сорта сыра, и разнообразные салаты, и всевозможные заливные блюда, и омлеты, и крошечные-прекрошечные тефтельки. Альва любит всё. Мадикен любит омаров и ест только омаров. А Лизабет ест только тефтельки, их она любит больше всего.

— Ну стоило ли платить пять крон, чтобы ты ела одни тефтели? — спрашивает папа.

— Конечно, всегда надо брать самое лучшее, — отвечает Лизабет так, словно каждый день ходит по ресторанам и знает, что и как там надо делать.

За ужином бургомистерша обходит все столы и продаёт мужчинам бумажные цветы. Это тоже одна из её хитроумных затей, чтобы вытянуть побольше денег для бедных. С помощью бумажных цветов мужчины выберут королеву бала. Ею станет та счастливица, которая получит больше всего цветов. Мадикен ликует, она не сомневается, что королевой станет Альва. Ведь все мужчины с интересом поглядывают на девушку, покупая у бургомистерши цветы. К столику, за которым сидит Мадикен со своими домочадцами, бургомистерша так и не подходит. Вероятно, просто не успевает, поскольку сейчас она будет петь, а потом гостям покажут живые картины. Сегодня здесь семейный праздник, говорит бургомистерша, и ей хочется, чтобы дети тоже немножко повеселились. Ведь когда в Павильоне начнутся танцы, им придётся идти домой спать.

— Мы с Лизабет не пойдём, — заявляет Мадикен, — за нами же некому прийти и отвести нас домой, раз Альва сидит здесь.

И потом, они пришли сюда специально, чтобы посмотреть, как Альва будет танцевать в своём белом платье, а совсем не для того, чтобы слушать пение бургомистерши.

— Ничего не поделаешь, одно от другого неотделимо, — замечает папа.

К тому же у бургомистерши действительно красивый голос.

— «Не надо спать, не надо, когда приходит ночь», — поёт она.

«А мы и не собираемся», — думает Мадикен.

Ей и самой кажется, что бургомистерша очень даже приятно поёт, однако остальные дети с ней не согласны. Они едва могут усидеть на месте, елозят и вертятся на стульях. Особенно Лизабет. Ей не нравится это бесконечное пение. Она потихоньку поднимается со стула и начинает бегать между столиками вместе с сыном доктора Берглунда, Мартином. Лизабет ловит его, и оба они хихикают, шумят и вообще ведут себя самым беспокойным образом. Мама любит пение. Она сидит за столом, с наслаждением слушая певицу, и слишком поздно замечает, чем занимается её младшая дочь. Тогда она вскакивает с места, чтобы отвести девочку обратно к столу. Но Лизабет вдруг исчезает, ну да, потому что теперь они с Мартином падают на пол и начинают ползать друг за другом под столами. Это ещё веселее, чем просто бегать по залу.

— С ума сойти, сколько здесь ног, — говорит Лизабет.

Она сейчас очень оживлена и, чтобы рассмешить Мартина, строит ему всякие рожи и гримасничает так, что он хохочет до икоты. Однако Лизабет ведёт его к погибели. В пылу игры дети приближаются невзначай прямо к эстраде, и там Мартин нечаянно переворачивает стул. Стул с грохотом падает на пол как раз в тот момент, когда бургомистерша завершает романс последней сладостной нотой. Мартин пугается и, вобрав голову в плечи, трусит обратно к маме и папе.

А Лизабет, смеясь, с трудом поднимается с пола. Она и не предполагала, что на балу может быть так весело! Только кто же это стоит перед ней, если не бургомистерша? Эта дурочка наконец-то перестала разевать рот. Но виду неё очень строгий. Лизабет не понимает, почему.

Бургомистерша многозначительно спрашивает девочку:

— Лизабет, дорогая моя, ты знаешь, кто я?

— Зна-а-аю… Но мама дала мне десять эре, — отвечает Лизабет, смеясь ей прямо в лицо.

Бургомистерша не может понять, что сие значит, и потому сама объясняет, кто она такая.

— Я — бургомистерша Далин. И меня очень огорчает, что маленькие девочки не хотят сидеть смирно и слушать, как я для них пою.

Но тут подходит мама и извиняется перед бургомистершей за манеры Лизабет. Шалунью уводят к столу и там читают ей нотацию. Хотя и не слишком длинную, потому что сейчас начнутся живые картины.

Мадикен подобное зрелище кажется сказочно-прекрасным. Им показывают картины «Рыцарь и дева», «Королева эльфов», «В зале викингов». Они называются «живыми», потому что представляют их живые люди, застывшие в разных позах, совсем как на настоящих картинах. Такое представление удивительно, а придумала и поставила этот немой неподвижный спектакль сама бургомистерша. Несомненно, она способная женщина. Королеву эльфов представляет её дочь, закутанная в тюль, с венком на голове. Вот счастливица, думает Мадикен, любуясь дочкой бургомистерши, и спрашивает Альву:

— Эти живые картины просто невероятно красивы, правда?

— Да, — отвечает девушка, — я не видала ничего прекраснее.

Потом на эстраду возвращается оркестр. Сейчас начнутся танцы. Оркестранты отлучались ненадолго, чтобы поесть, и теперь со свежими силами приступают к работе. Мадикен восхищённо смотрит на Альву. Интересно, кто первый пригласит её? Наверняка один из полковых лейтенантов или, может быль, вон тот маленький худенький нотариус, если только он не прошляпит.

Музыканты играют вальс. И сразу же зал заполняют танцующие пары. Лизабет подпрыгивает от желания танцевать и начинает теребить Мадикен за руку.

— Пойдём с тобой тоже потанцуем вальс!

Вообще-то Мадикен хочет дождаться, пока пригласят Альву, но Лизабет пристаёт к ней и тянет её за руку, ведь раз они научились танцевать вальс, надо показать своё умение.

Да пожалуйста, Мадикен и сама тоже не прочь, попробовать и посмотреть, как у них получится. Она крепко обхватывает Лизабет и ведёт её в вихре танца. «Раз-два-три, раз-два-три», — считает Мадикен, как учила Альва. Всё идёт прекрасно, даже лучше, чем дома в кухне, ведь здесь звучит настоящая музыка. И ничего, что постоянно наскакиваешь на кого-нибудь из танцующих, главное — не терять счёт: раз-два-три, раз-два-три. Однако Мадикен зорко следит за тем, чтобы не утанцовывать слишком далеко от своего столика, Ведь ей непременно надо увидеть того, кто пригласит Альву.

Но девушка по-прежнему сидит на месте. Никто её не приглашает. Да что такое, почему её не приглашают? Мадикен ничего не может понять, и у неё исчезает всякая охота танцевать дальше. Надо сейчас же пойти посмотреть, не грустно ли Альве.

— Всё, хватит, — объявляет она и без церемоний отпускает Лизабет.

Альва сидит, опустив долу глаза, с таким видом, словно ей хотелось бы быть подальше отсюда. Так нельзя вести себя на балу. Надо с самым весёлым видом оглядываться по сторонам. Иначе тебя так никто и не пригласит на танец. Это понимает даже Мадикен.

— Ты должна смеяться, Альва — усердно нашёптывает она девушке.

Но та даже и не пытается улыбнуться. Мама с папой стараются развлечь бедняжку разговором. Однако им почти не удаётся развеселить её. Альва вряд ли слышит, что ей говорят, и односложно отвечает на все вопросы. Она сегодня неразговорчива.

Следующий танец — полька, и в этот раз снова никто не приглашает прекрасную гостью в белом платье. Тогда поднимается папа. Но Альва испуганно возражает:

— Нет, боже сохрани, господин редактор, вы не должны ради меня разыгрывать перед всеми эту комедию!

И тут, наконец, силы оставляют Лизабет. Она заползает к папе на колени и засыпает у него на руках.

Теперь уже папа не может танцевать ни с кем: ни с Альвой, ни с мамой. Да мама и не хочет танцевать. Она говорит, что чувствует себя слишком тяжёлой для танцев. Но ей хочется, чтобы Альва танцевала и веселилась.

А Альва не веселится. Все в этом зале танцуют и танцуют, так что пол дрожит, но Альву никто не приглашает. Как только раздаётся музыка, кавалеры тут же бросаются совсем к другим молодым девушкам и красивым дамам. А на неё никто даже не смотрит.

Никто, кроме бургомистерши, которая время от времени, когда её приглашают на вальс, проплывает мимо их столика. Она бросает на девушку холодный взгляд и брезгливо подбирает юбку, словно боясь прикоснуться ненароком к такой «шантрапе», как Альва.

Мадикен видит: папа сердится. А когда сердится, он опасен, поскольку не отдаёт себе отчёта в том, что делает. Мама тоже злится на бургомистершу, и Мадикен слышит, что она шепчет папе:

— Эта обезьяна обошла все столы и наговорила про Альву всяких глупостей.

— Ты права, — отвечает папа — Но когда-нибудь я загоню её в угол и выскажу всё, что я о ней думаю.

Мадикен робко поглядывает на Альву, в глазах девушки стоят слёзы. Одна уже катится по щеке, но Альва поспешно вытирает её. Она вовсе не желает, чтобы кто-нибудь заметил, как ей грустно.

Но Мадикен всё замечает и всё понимает. Ну конечно, понимает, каково сейчас её любимице. Она плачет оттого, что ей не дают танцевать. Она плачет из-за бургомистерши и всех этих глупцов, которые больно ранили её своим высокомерием и злобой. Мадикен кажется, будто они что-то отняли у Альвы, да нет, они просто убили её. Она сама на себя не похожа.

— Я — это я, и никем другим быть не хочу, — обычно приговаривает девушка и всегда остаётся самой собой. Только не сейчас. Сейчас она сидит с таким видом, словно стыдится быть Альвой.

Этого Мадикен не в силах вынести. Она чувствует, что тоже, того и гляди, разревётся. Нет, такого ужаса нельзя допустить. Ей надо уйти куда-нибудь, где можно незаметно выплакаться. Может быть, на веранду?

— Я скоро вернусь, — бормочет она, и, к счастью, никто её не задерживает.

На веранде пусто, Мадикен повезло. А то обычно здесь частенько толпится народ и глазеет в окна. Тем, кому нельзя побывать на балу и повеселиться, всегда можно постоять за окнами и посмотреть на танцующих, это не запрещено. Окна бального зала притягивают даже городских забияк, когда они, вывалившись из «Весёлой Чарки», замечают вдруг сверкающие огни Павильона и слышат доносящуюся издалека музыку.

Разноцветные лампочки светят довольно тускло, так что на веранде темно. Темнота благоприятствует тому, кто хочет поплакать. Мадикен больше не сдерживается. Она закрывает лицо руками и горько плачет. Ну почему жизнь так печальна, когда могла бы быть весёлой и радостной? Почему никто не в состоянии ответить на этот вопрос?

Мадикен долго стоит в темноте на веранде, плачет и зябнет в своём лёгком платьице. И вдруг, совсем рядом, слышит чей-то голос:

— Дитя моё, что тебя так опечалило?

Возле неё стоит трубочист Берг, чёрный как ночь. Мадикен пугается до полусмерти. Не потому, что вообще боится его, напротив. Он ей нравится. Они обычно подолгу разговаривают друг с другом, когда трубочист приходит к ним в Юнибаккен чистить трубы. Но сейчас он её здорово напугал.

Оказывается, мастер Берг был тут в одном доме на Большой улице: гасил огонь в дымоходе. Такими делами ему приходится заниматься даже по субботам. Потом он гасил свою жажду в «Весёлой Чарке». А сейчас вот решил взглянуть, какие коленца откалывает здесь изысканная публика. У него и мысли не было напугать Мадикен.

Ах, этот трубочист, он прекрасно умеет ладить с женским полом! Он знает, как надо разговаривать и с женщинами, и с маленькими девочками, такими, как Мадикен. Неожиданно для себя она рассказывает ему о том, что её так опечалило. Рассказывает обо всём: о свадьбе Берты, о белом платье, о бургомистерше, об Альве, которая сидит в зале со слезами на глазах и не может протанцевать ни единого танца.

— Что за чертовщина? — удивляется Берг — Такая красивая, милая девушка сидит и не танцует? Нет, это просто никуда не годится!

Трубочист заглядывает в окно, и Мадикен показывает ему, где сидит Альва. Даже издалека видно, что, веселее ей не стало.

— Такого удручённого вида не должно быть на балу ни у одной девушки, — говорит мастер Берг.

В зале снова звучит вальс. «Прощание ландыша». Мадикен сразу же узнаёт его, ведь это любимый вальс Альвы.

А трубочист… О, у него полно талантов! Он и петь умеет. Он стоит сейчас на веранде, напевая вполголоса мелодию звучащего в зале вальса, и смотрит в окно на Альву. И вдруг Берг запевает в полный голос, распахивает дверь, делает шаг вперёд и, громко распевая вальс, направляется через весь зал прямо к Альве. Мадикен, как мышонок, бежит за ним по пятам.

— Разрешите пригласить вас, фрёкен Альва — галантно кланяется трубочист девушке. — Правда, я чёрный, страшный и от меня несёт пивом!

Если бургомистерша не грохнулась в обморок раньше, то она наверняка грохнется теперь, думает Мадикен. Но все остальные, кажется, решили, что поющий трубочист — это не что иное, как очередной спектакль, который входит в программу праздника. Начавшие было танцевать дамы и кавалеры останавливаются и ждут, что произойдёт дальше.

Трубочист тоже ждёт.

— Ну так как же, фрёкен Альва? — спрашивает он.

И тут, наконец, в Альве пробуждается жизнь. Она весело смеётся и смело смотрит трубочисту в глаза.

— Спасибо, — говорит она и гордо вскидывает голову — Самое время поразмяться немножко и показать всему высокопоставленному курятнику, как надо танцевать!

Альва поднимается, трубочист берёт её за талию своей чёрной рукой. И они показывают, как надо танцевать.

Они танцуют одни в целом зале, летают, едва касаясь пола, кружатся, легко, как птицы. И поют оба, глядя друг другу в самую бездну глаз. Платье девушки развевается в вихре вальса. А они всё танцуют и танцуют, поют и смеются. Мадикен никогда прежде не видела, чтобы кто-нибудь так танцевал. Их танец сказочно-прекрасен! Потому что сама эта пара удивительна: Альва — красива и бела, а трубочист — красив и чёрен. Мадикен почти не дышит. Ей хочется, чтобы они танцевали целую вечность.

С людьми, стоящими вокруг, тоже что-то происходит. С теми, кто обещал бургомистерше бойкотировать служанку Энгстрёмов. Теперь они обо всём забыли. Они всё больше воодушевляются и начинают подпевать и хлопать в ладоши в такт музыке.

Мадикен смотрит на папу. Он всем своим существом выражает бурный восторг и радостно говорит маме:

— Смотри внимательней, Кайса, ведь ничего прекрасней ты никогда не увидишь!

Бургомистерша не хлопает в ладоши и не поёт. Она уже и так слишком много пела.

Зато бургомистр, который тихонько просидел весь вечер за столом, распивая пунш, теперь, наконец, поднимается на ноги и, увидав кружащуюся по залу чёрно-белую пару, удовлетворённо хлопает в ладоши (и он тоже!) и с восхищением спрашивает жену:

— Где ты только раздобыла их? Смотри, как прекрасно они танцуют, честное слово!

— Тебе пора домой, — недовольно ворчит в ответ бургомистерша.

А музыка всё играет и играет. Музыканты никак не хотят останавливаться. Наконец бургомистерша начинает сердито махать им рукой, и тогда они замолкают.

Трубочист кланяется Альве, потом — бургомистерше и всей остальной публике. А затем предлагает девушке руку, и оба они, напевая, направляются к выходу. Но прежде чем покинуть зал, мастер Берг оборачивается и громко говорит:

— Я увожу с собой Белый Ландыш! А вы теперь можете танцевать сколько угодно, долгоножки трусливые!

Вот осень и началась всерьёз. Дождь льёт так, словно решил смыть с лица земли весь Юнибаккен. Мадикен ходит в школу в дождевике и в высоких сапогах, а домой возвращается промокшая, усталая, сердитая, и сапоги её заляпаны глиной. Лизабет — той хорошо, она может сидеть с мамой в углу дивана у огня и слушать сказки, в то время как сама Мадикен сидит в школе на жёсткой скамье и слушает одни лишь объяснения учительницы по поводу того, какими буквами записывается в шведском языке звук «ш».

— И знаешь, каждый раз разными, — жалуется она маме. — Почему нельзя навести тут хоть какой-то порядок.

Мадикен растягивается на полу у огня, Теперь ей тоже можно понежиться в тепле и уюте.

Мама шьёт одёжку для будущего малыша. Лизабет вяжет крючком. Девочка так старается, что даже раскраснелась, ведь она только учится, а это трудно.

— Я вяжу что-то нашему младшему братишке, — сообщает Лизабет сестре.

Ей ещё самой не известно, что она вяжет.

— Шапочку или маленькое одеяльце — посмотрим, что получится, объясняет Лизабет, а вслед за ней и мама повторяет почти то же самое:

— Мальчик или девочка — посмотрим, что получится. Нельзя же с уверенностью сказать, что у вас появится именно братик.

Всё выяснится не раньше, чем на рождество. Но колыбельку, в которой некогда лежали Мадикен и Лизабет, мама уже принесла вниз с чердака и теперь с помощью Альвы обтягивает её новой тканью в цветочек и нашивает новые воланчики. Они с Альвой без конца толкуют о том, как очаровательно преображается старая люлька.

Для папы нет ничего хуже этих «воланных разговорчиков» — так он называет всё, о чём бы мама с Альвой сейчас ни рассуждали.

— Нет, спасибо, увольте меня от ваших воланных разговорчиков — отказывается он, когда мама, у которой иногда собираются на чашечку кофе её приятельницы, изъявляет желание, чтобы он зашёл к ним и поздоровался с дамами.

Папа несколько обеспокоен тем, что же будет, когда Мадикен с Лизабет достаточно подрастут и тоже начнут вести подобные «воланные разговорчики». Просто необходимо, чтобы в доме появился мальчик, думает папа, впрочем, ещё одна девочка доставит ему не меньшую радость.

— Сколько бы у нас ни народилось таких девчонок, их никогда не будет слишком много, — говорит он.

Но прежде чем у них кто-то появится, надо прожить целую осень, длинную и тёмную, а это так трудно, считает Мадикен.

— Живёшь-живёшь, а ничего не случается — жалуется она Альве.

— Как ничего? — удивляется Альва — Да разве у нас не случилось в погребе наводнение?

Но такие происшествия не доставляют Мадикен радости, и потому она частенько забегает в Люгнет поболтать с Аббэ. Это хоть нескучно. Он столько всего рассказывает, пока печёт свои крендели. Хотя только когда они в кухне одни. Тут уж Мадикен может послушать о тех удивительных деяниях, которые он задумал совершить, когда вырастет. А задумал Аббэ не мало. Он станет или капитаном брига «Минерва» и проплывёт во время грозных штормов вокруг света по всем морям и океанам, или машинистом — будет водить паровозы по транссибирской железной дороге, он ещё точно не решил. Мадикен считает, что водить паровозы спокойнее и лучше, но она ошибается. По транссибирской железной дороге ездят лишь опасные анархисты с бомбами в карманах, и чуть лине каждый день в воздух с грохотом взлетают целые поезда.

— И тогда надо суметь быстро спрыгнуть с поезда, чтобы не превратиться в котлету, — объясняет мальчик.

Мадикен содрогается, ноу Аббэ вид на редкость довольный.

— И куда, ты думаешь, попадают те, кто спрыгнул со взорванного поезда? Иногда — в бушующую реку, иногда — в змеиную яму! Ведь транссибирская магистраль — это тебе не линия пригородных поездов!

Мадикен всё больше и больше убеждается в том, что Аббэ лучше всего стать кладоискателем. Об этом он тоже, разумеется, подумывает.

— Хотя тогда придётся лазать в ужасные подземные гроты, полные отвратительных пресмыкающихся.

— Зачем? — удивляется Мадикен.

— Как зачем? А куда ж, ты думаешь, какой-нибудь старый король рассовал лет тыщу назад свои двадцать бочек чистого золота? Только по подземным гротам, кишмя кишащим всякими гадами. Это уж как пить дать!

Если отыскать настоящий грот, то оттуда можно таскать золото вёдрами так утверждает Аббэ.

А ещё, если у него останется время, он собирается полететь на воздушном шаре на Северный полюс, и, сворачивая крендели, Аббэ поёт Мадикен такую песенку:

Замечательная идея, считает Аббэ, он и сам собирается, как уже было сказано, когда-нибудь осуществить её.

— Вот здорово, что мир так полон приключений — говорит он — Только бы успеть всё изведать!

— И тогда ты не будешь больше печь крендели? — интересуется Мадикен.

— Конечно, нет, а ты как думала? Хотя, когда мы соберёмся праздновать на борту «Минервы» рождество, я, пожалуй, испеку несколько штук: Если, конечно, не будет шторма, а не то все кренделя скатятся с противня.

Штормы бывают иногда и в Люгнете. Хотя и не такие сильные, чтобы крендели скатывались с противня. Ведь шумит там не море и не река, а всего лишь дядюшка Нильссон. Он не чувствует в себе никакой жизни, когда дождь без конца низвергается на землю и туманы сплошь окутывают его дом. В такое время он размышляет только о печальном и объясняет тётушке Нильссон, как нелепо всё, что она делает. И не только она, но и все остальные Перепутлялки в этом городе, в этой стране да и в целом мире. Дядюшка Нильссон лежит на диване, сцепив руки на животе, и укоризненно смотрит на тётушку Нильссон, словно обвиняя её во всех нелепостях мира.

— Зато нам повезло, что хоть один человек знает, каким всё на свете должно быть, и никогда не делает ничего нелепого, — радостно замечает Аббэ.

— Это что ещё за человек? — кисло спрашивает дядюшка Нильссон.

Аббэ легонько хлопает его указательным пальцем по носу.

— Конечно, ты, папашечка!

— Гм, — выдавливает из себя дядюшка Нильссон и замолкает, он лежит, размышляя о чём-то, да вздыхает время от времени.

Тётушке Нильссон кажется настоящим благом, когда он, наконец, отправляется ненадолго в «Весёлую Чарку».

— Ему так скучно, бедняге — пытается оправдать она мужа.

А кому не скучно? Мадикен плетётся под дождём домой, где её ждут уроки.

Но однажды она узнаёт неожиданную новость. Удивительную и неслыханную! Папа приходит из газеты домой и рассказывает, что скоро в город прилетит на аэроплане лётчик. Нет, вы только представьте себе! Он посадит свою машину на Мельничное поле за южной заставой. Оттуда он будет поднимать аэроплан в воздух и летать над их городом. Объявление об этом папа уже поместил в своей газете.

— А выпрыгивать с зонтиком из аэроплана он тоже будет? — спрашивает Мадикен, которая однажды уже прыгнула таким образом с крыши дровяного сарая в Юнибаккене.

— Вовсе нет, — заверяет её папа — Он будет летать над городом и кувыркаться в воздухе вместе с аэропланом. И полёты с пассажирами на борту тоже будут. Каждый, кто захочет, может заплатить сто крон и полетать над городом десять минут, об этом тоже сказано в объявлении.

Аббэ приходит в неистовство, когда Мадикен приносит тётушке Нильссон газету и показывает ему объявление. У него даже слёзы выступают на глазах.

— Какая жалость, ну почему у меня нет этих ста крон? Так хочется полететь!

Тётушка Нильссон, безусловно, считает, что Аббэ вполне достоин ста крон, ведь он каждый божий день надрывается на кухне, выпекая крендели. Но тратить, деньги на чистейшие глупости по меньшей мере безрассудно. К тому же у неё нет ста крон, как бы она ни хотела отдать их сыну.

— Что невозможно, то невозможно, ты же понимаешь, милый Аббэ.

Да, конечно, Аббэ всё понимает. Летать на аэроплане могут только миллионеры и прочие богатеи. Но мечтать о полёте может каждый, и Аббэ мечтает, да так, что даже нос у него бледнеет.

— Я хоть и не полечу, но зато обязательно увижу аэроплан, — говорит он Мадикен, и это радует их обоих.

Лётчику везёт с погодой. В день полёта над Мельничным полем сверкает солнце и синеет безоблачное небо. На поле стекается весь город: тут и семейство бургомистра, и «изысканная публика» в полном составе, и вся «прочая шантрапа» — словом, любая козявка, сумевшая наскрести пять крон. Ровно столько стоит билет, дающий право пройти на Мельничное поле и увидеть вблизи настоящий аэроплан, говорит папа. Хотя сам он проходит туда бесплатно, ведь он газетчик.

— А газетчики никогда ничего не платят, — объясняет Мадикен Лизабет.

Но всё-таки и папе посещение Мельничного поля обходится дорого, так как ему надо пригласить маму, Альву и, конечно же, обеих своих девочек. Он хотел пригласить и Линус-Иду тоже, но та наотрез отказалась.

— А я вот толкую, я толкую, что скорей соглашусь, чтоб меня изрезали на кусочки, нежели взовьюсь в поднебесье да начну там кувыркаться.

Как раз для того, решила Линус-Ида, папа и пригласил её. Но на самом-то деле он хотел, чтобы она посмотрела, как кувыркаются другие.

Впрочем, это называется совсем не кувырканием, когда аэроплан переворачивается в воздухе, а «мёртвой петлей». И «мёртвую петлю» лётчик делает только тогда, когда летит один, а не с пассажирами. Если, конечно, его специально не попросят об этом.

Люди стоят на поле и смотрят, как высоко в небесной сини лётчик делает «мёртвую петлю». Ничего более фантастического Мадикен с Лизабет ни разу ещё не видели.

И Аббэ, конечно же, тоже. Мадикен смотрит на него — он стоит ближе всех к канату, огораживающему площадку, куда лётчик сажает свой аэроплан, и смотрит в небо сияющими глазами. Аббэ наверняка представляет, что это он сам парит сейчас там, в вышине, и делает «мёртвую петлю».

Потом лётчик приземляется, и толпа зрителей бросается вперёд, чтобы разглядеть вблизи удивительную машину. Никто не осматривает её более внимательно, чем Аббэ, он нежно похлопывает аэроплан, словно живого коня.

— Вот это, — говорит он Мадикен, — это будет получше воздушного шара для полёта на Северный полюс.

Рядом с аэропланом стоит лётчик, оп так хорош в кожаном обмундировании и лётном шлеме. Лётчик вежливо отвечает на все вопросы и от души желает продать билеты за сто крон всем, кто жаждет полететь на его аэроплане. Но, разумеется, никто не собирается платить так дорого за один билет. Или, может быть, все жители этого города просто боятся с ним лететь?

Тогда лётчик подходит к папе и спрашивает, не хочет ли господин редактор сделать с ним один рейс. Совершенно бесплатно. Ведь он очень помог пилоту, разрекламировал его в газете и пригласил на обед в городской отель. Это просто справедливо — позволить, папе полетать немного над городом.

— И потом, должны же люди увидеть, что такие полёты совсем не опасны, — объясняет лётчик.

— Папа, какой ты счастливый! — кричит Мадикен, прежде чем папа успевает согласиться и поблагодарить пилота — Какой же ты счастливый!

Лётчик с восхищением смотрит на неё.

— Молодец! Хорошо сказано! Можешь тоже лететь с нами, если хочешь.

Если она хочет! Мадикен чувствует, как у неё начинает стучать сердце. Подумать только, взлететь в небо, почти как ласточка! Что может быть прекраснее? Если она хочет? Ну конечно, хочет!

— А ты не боишься? — спрашивает лётчик девочку.

— Этот ребёнок не ведает страха, — отвечает за неё мама.

Нет, ведает. Мадикен боится одного: как бы папа или лётчик не передумали и не оставили бы её на земле. Она не уверена до конца, что ей позволят взлететь в небо. И потому тянет папу к аэроплану.

— Ну, идём же скорее!

Но в ту же минуту Мадикен замечает Аббэ. Он всё ещё стоит возле аэроплана и не может оторвать от него глаз. И рук, кажется, тоже. Он гладит летающую машину, словно хочет убедиться в том, что у него под руками действительно аэроплан.

Мадикен знает, что если и есть на земле человек, мечтающий полететь на аэроплане, так это Аббэ. А тут вдруг она сама возьмёт да и взлетит в небо прямо у него на глазах. Нет, такого нельзя допустить! Это было бы просто-напросто несправедливо.

Она в раздумье замедляет шаги. И принимает решение.

— Папа, я не хочу лететь, — шепчет она отцу — Можно, вместо меня полетит Аббэ?

Папа удивлённо смотрит на неё.

— Не хочешь? Почему?

— Я боюсь, — бормочет Мадикен.

— Неправда, ты никогда ничего не боишься, — говорит папа. Но пусть будет по-твоему, раз ты так решила.

Он всё понимает. Он ведь знает, как искренне Мадикен любит Аббэ. А когда любишь кого-нибудь, совсем не трудно отказаться от чего угодно, это папа тоже знает.

И объясняет лётчику ситуацию, а потом зовёт Аббэ:

— Аббэ, иди сюда!

Аббэ вздрагивает, словно сделал что-то недозволенное.

— Я ничего не трогаю, — уверяет он. — Я только смотрю.

— Хочешь полететь на аэроплане? — спрашивает мальчика папа.

Да разве Аббэ в состоянии ответить на подобный вопрос? Даже поверить невозможно, что папа Мадикен говорит с ним серьёзно. Поэтому Аббэ просто стоит с глупым видом и молчит. Мадикен начинает беспокоиться.

— Ты что, не слышишь? Ты хочешь лететь с папой, а?

Бедный Аббэ, они теперь не в силах ответить! Разумеется, он всё слышит, но наверняка думает, что над ним шутят.

И думает так до тех пор, пока не оказывается в аэроплане с лётным шлемом на голове и в чересчур просторном кожаном пальто, лишь тогда он начинает осознавать происходящее с ним чудо, и теперь его лицо сияет так, что все кругом смеются.

— Почему они смеются? — недоверчиво спрашивает Мадикен.

— Потому что видят по-настоящему счастливого мальчика, — объясняет мама.

И тоже смеётся. Но что ни говори, а ей странно за папу, Мадикен это знает. Мама вовсе не собиралась отпускать его в полёт, однако сейчас, несмотря ни на что, смеётся и машет рукой папе, уже сидящему в аэроплане.

И тут вдруг сквозь толпу протискивается бургомистерша. Она подскакивает к пилоту в тот самый момент, когда он уже собирается сесть в кабину, и с укоризной говорит:

— Подождите! Первым должен лететь бургомистр, так положено!

Мадикен видно, как обеспокоен Аббэ. Теперь он наверняка думает, что его полёт сорвался.

Но лётчик не обращает внимания на слова бургомистерши. Ничего, бургомистр подождёт. А бургомистр и рад. Этот маленький, толстый, добрый, трусливый человечек и не хочет вовсе лететь. По нему видно, что не хочет. Зато жена прямо-таки жаждет отправить его в поднебесье. Более того, бургомистр должен не просто взлететь в небо, а сделать там ещё и «мёртвую петлю», прямо над городской ратушей. Бургомистерша уже договорилась с фотографом Бакманом, что он покараулит летающую машину на площади и сфотографирует её в тот момент, когда она станет переворачиваться в воздухе.

— Это будет лучшая фотография для нашего семейного альбома, — объясняет она маме.

Но мама не слышит её, да и не мудрено: ведь папа вот-вот взлетит. Как интересно! Все машут руками и кричат «ура». Аэроплан поднимается в небо и летит к городу. Вскоре в небе можно разглядеть только маленькую точку.

Лизабет начинает плакать:

— А если папа разобьётся…

Мама бледнеет. Она тоже, наверное, боится, что папа разобьётся.

— Да что вы! Это же совсем не опасно, — бодро говорит Мадикен.

Она берёт маму за руку, чтобы успокоить её. И чтобы успокоиться самой — действительно ли полёт безопасен?

Неожиданно для всех аэроплан возвращается. И делает над полем настоящую «мёртвую петлю». Два раза. Народ ликует и кричит «ура». А мама сердится:

— Это на него похоже. Хотел посильнее напугать меня, я его знаю.

— Да нет, наверняка это Аббэ попросил лётчика сделать «петлю», — уверяет её Мадикен.

— Я выясню, кто, — сурово отвечает мама — Ну подожди у меня!

Но Аббэ, спустившись снова на землю, говорить не в состоянии. Вот он, стоит перед ними. И всё-таки он не здесь. Аббэ ещё продолжает парить под облаками.

— Тебе было весело? — теребит друга Мадикен.

Аббэ качает головой.

— Весело? Нет, совсем не то. Там было… даже описать невозможно, как там было! Вот сама полетишь когда-нибудь, тогда поймёшь — Он смеётся — А ты видела, как мы сделали «мёртвую петлю»? Два раза. Это я попросил его. Когда у меня появится свой самолёт, я всё время буду делать «мёртвые петли».

Теперь приходит черёд бургомистра. Сейчас он поднимется в воздух и сделает над ратушей «мёртвую петлю». Бургомистерша уже разболтала об этом всем и каждому, так что её супругу не избежать полёта, как бы он не трусил. А он, конечно же, трусит. Зато бургомистерша храбра! Она стоит, широко расставив ноги, машет мужу рукой и кричит на всё Мельничное поле:

— Не забудь сделать над ратушей «мёртвую петлю»! Слышишь?

Бедный бургомистр летит высоко над городом и вскоре возвращается обратно. Он и впрямь сделал над ратушей «мёртвую петлю», но, кроме этой «петли», он сделал кое-что похуже. Что простительно только маленькому ребёнку, а не взрослому бургомистру.

Вскоре всё Мельничное поле узнаёт о случившемся. Все шушукаются и смеются, даже Лизабет кое-что слышит и спрашивает Мадикен:

— Почему бы ему не отправиться на аэроплане прямо в баню?

Мадикен шепчет что-то ей на ухо, и Лизабет хихикает.

— Тут не над чем смеяться — останавливает сестру Мадикен — Думаю, ты не слишком веселилась бы, если бы сама была бургомистром.

— Но я же не бургомистр! — хохочет Лизабет.

— Ну конечно, мы будем праздновать рождество, как обычно, — говорит папа в сочельник утром.

Но Мадикен и Лизабет не понимают, как это они будут его праздновать. Ведь мама лежит в постели. Их младший братик решил, по-видимому, появиться на свет как раз в сочельник.

— Он так долго не появлялся, что вполне мог бы повременить ещё пару дней, — рассуждает Мадикен.

— Ну да, а иначе этому дурачку всю жизнь потом придётся праздновать свой день рождения в сочельник, пупырь ему, — отзывается Лизабет. — А значит, и подарки он будет получать только рождественские.

Мадикен и Лизабет уже давно с нетерпением и радостью ждут младшего братика, но сейчас оно им ни к чему, ведь его появление может испортить девочкам весь сочельник. В комнате стоит ёлка с зажжёнными свечами, в кафельной печи пылает огонь, и Альва уже принесла кофе со всякими рождественскими пирожными, Пора садиться всей семьёй за стол, как они всегда делают утром в сочельник. Но этот праздник не получится таким, как всегда, раз с ними нет мамы. А как им быть вечером, когда придёт Дед Мороз с рождественскими подарками? Разве можно веселиться и радоваться подаркам, зная, что мама лежит у себя наверху, в спальне, и что ей больно?

— Давайте сделаем так, — говорит пана — В этом году мы устроим себе два сочельника. Сегодня — первый, а завтра мы отпразднуем второй, вместе с мамой и братиком. К тому времени он наверняка уже будет с нами. Я позвоню Деду Морозу и скажу, что мы подождём с рождественскими подарками до завтрашнего вечера. Вы как, не возражаете?

Лизабет не возражает:

— Конечно, нет, потому что тогда наш братик увидит, как Дед Мороз приедет к нам на санях, то-то малыш удивится!

Мадикен с ней согласна:

— Ведь он ещё не знает, что есть Деды Морозы.

И вдруг она вспоминает:

— Папа, знаешь, что мне сказала Мия? Она сказала, что Дед Мороз приходит только к богатым, а к бедным — никогда.

— Да, это ошибка Деда Мороза, — говорит папа.

Мадикен кажется, что и с рождеством тоже вышла какая-то ошибка, и она тяжело вздыхает.

Но Альва знать ничего не хочет.

— Не годится нам в такой день сидеть набычившись. Сейчас будем пить кофе с рождественскими пирожными и петь «Вот и снова рождество», а то ваш братик подумает, что у нас всегда так грустно.

Она зажигает свечи во всех подсвечниках, и в доме становится по-рождественски уютно. Пожалуй, им будет не очень трудно притвориться, что сегодня обычный праздник, надо только постараться, думает Мадикен. Когда они пьют кофе, раздаётся звонок в дверь. Мадикен бежит открывать. На крыльце стоит фру Экберг и, топая ногами, стряхивает с себя снег. Фру Экберг — городская акушерка, она всегда появляется со своей маленькой чёрной сумочкой там, где ждут ребёнка, будь то в сочельник или в иванов день.

— Ну что, пришло время? — говорит она — Аист и Дед Мороз пожалуют одновременно, по-моему, это замечательно!

Мадикен не разделяет её радости. К тому же она не верит в аиста. Она знает, что маленьких детей приносит не аист. В глубине души Мадикен не верит и в Деда Мороза, но в него она всё-таки хочет верить как можно дольше.

Странный получился сочельник! Папа беспокойно слоняется взад-вперёд по всему дому, то и дело поднимается в спальню, а когда снова спускается вниз, в лице его с каждым разом появляется всё больше и больше тревоги.

— Успокойтесь, — говорит Альва, — у меня семеро меньших братьев и сестёр, уж я-то знаю, как всё происходит. Сейчас нужно потерпеть, зато потом в доме станет гораздо веселее.

— Будем надеяться — отвечает папа.

Но вид у него такой, словно он боится этому верить.

Альва собирает корзинку с рождественским угощением, и Мадикен с Лизабет, как обычно, относят её Линус-Иде. Они ходят к ней с гостинцами каждый сочельник.

— У меня скоро будет младший братик, сообщает Лизабет Линус-Иде.

— Вот как! — отзывается Линус-Ида — А у Мадикен? Разве у неё не будет братика?

— Нет, нам обещали только одного — говорит Лизабет. — Но я с ней поделюсь, так и быть!

— Какой ты ещё ребёнок, Лизабет, — замечает на это Мадикен.

Линус-Ида хочет спеть девочкам «Ехал рыцарь святой Мартин на коне», но Мадикен беспокоится. Им надо как можно скорее бежать домой.

— Мы придём в другой раз. Счастливого рождества, — произносит девочка на прощание, и они с Лизабет уходят.

На улице дети встречают Мию. Она ходила покупать молоко. Мия бредёт, уставившись в землю, лицо у неё мрачнее тучи. При виде Мадикен она через силу улыбается.

— С рождеством тебя, — говорит Мадикен.

— И тебя тоже, — отвечает Мия — Благотворительное общество подарило нам к рождеству окорок страсть какой вкусный! Маттис его тут же весь и слопала.

Как печально, думает Мадикен, и странно, что к одним людям приходит Дед Мороз, а к другим — всего лишь благотворительное общество. Конечно, иметь в доме окорок на рождество — совсем не плохо, но Мия должна получить настоящий рождественский подарок. Мадикен задумывается, нет ли у неё чего-нибудь такого, что можно было бы подарить Мини. Она тщательно обшаривает свои карманы — увы, ничего подходящего там нет. И вдруг вспоминает: у неё есть золотое сердечко на тонкой цепочке. Она мигом снимает с себя медальон.

— Это тебе подарок к рождеству, возьми, если хочешь, — говорит Мадикен и кладёт сердечко вместе с цепочкой Мии на ладонь.

Мия ничего не понимает, лишь смотрит во все глаза на подругу. Но прежде чем она успевает осознать своё счастье, Мадикен и Лизабет убегают.

— Ты с ума сошла, Мадикен! — ахает Лизабет. — Отдать насовсем своё золотое сердечко!

Да Мадикен уже и сама жалеет о своей щедрости. Ведь ничего красивей этого сердечка у неё, пожалуй, нет. Как же она всё-таки сглупила, отдав его!

Мадикен огорчённо плетётся домой. Но тут вспоминает, что сказала однажды Линус-Ида. «Кто подаст бедному, тот получит вдесятеро против прежнего». Если это правда, то Мадикен получит десять таких сердечек. Ей наверняка подарят на рождество по крайней мере несколько штук.

Лизабет прикасается пальцем к своему золотому сердечку, очень довольная, что медальон остался у неё Она с состраданием смотрит на Мадикен.

— Как жаль, что у тебя нет больше золотого сердечка!

— Ха-ха, мне подарят на рождество десять таких сердечек, так написано в Библии, — говорит Мадикен.

Лизабет хочет, чтобы ей поподробнее растолковали эти слова, и, когда она соображает, что к чему, у неё тут же возникает желание повернуть обратно и отдать своё золотое сердечко Маттис. Но Мадикен не разрешает ей.

— Я так дам тебе парочку своих сердечек, — обещает она.

И всю дорогу до дома девочки бегут бегом. Кто знает, а вдруг что-нибудь случилось, пока они отсутствовали!

Но дома ровно ничего не случилось.

Во время обеда, когда все по рождественскому обычаю макают хлеб в бульон из-под окорока, фру Экберг сидит на мамином месте. Эта женщина очень добра и совсем не виновата, что она не мама. Однако Мадикен мечтает отправить её туда, куда ворон костей не заносил. В сочельник акушеркам нечего делать у них за столом.

После обеда Мадикен отправляется в Люгнет, чтобы сделать рождественский подарок Аббэ. Девочка дарит ему книгу, которую нашла на чердаке в сундуке, битком набитом старыми книгами. Она называется «Среди пиратов и разбойников». Книга действительно жуткая, если судить по картинке на обложке.

— Отличная книга, — говорит Аббэ.

Он любит читать про всякие ужасы, уж Мадикен-то знает.

Аббэ теперь совсем выздоровел и снова начал печь крендели. Какая удача! Ведь к рождеству люди покупают много кренделей.

Дядюшка Нильссон наложил их полный пакет. С этим пакетом он пойдёт сейчас к бургомистру, ну да, поскольку в рождество тот платит за крендели чуть больше и угощает сигарой, как утверждает дядюшка Нильссон.

— Но потом ты непременно сразу же вернёшься домой, — с беспокойством говорит тётушка Нильссон.

Дядюшка Нильссон похлопывает её рукой по спине.

произносит он и уходит.

Каждый сочельник, когда уже стемнеет, Мадикен с папой отправляются на прогулку по городу. Это неотъемлемая часть праздника, так же как ёлка и рождественские подарки. В церкви в это время идёт праздничная служба. Мама, Лизабет и Альва обычно ходят туда. А вот папа никогда не ходит в церковь. Он почти такой же безбожник, как дядюшка Нильссон, но ему это простительно, потому что на всей земле не найти безбожника лучше и добрее его. Мадикен очень любит эту свою прогулку с папой в сочельник вечером, она сё ни на что не променяла бы. Только вдруг папа сейчас не захочет идти гулять, ведь сегодня них такой странный сочельник и совсем нет никакого порядка. Надо поскорей это выяснить.

Но папа всё-таки собирается гулять. Он уже ждёт дочь в прихожей.

— Пойдём, — говорит он, — мама хочет избавиться от нас ненадолго.

Лизабет с Альвой уже давно ушли в церковь. Звонят колокола. Колокольный звон плывёт над городом, по которому бредут папа с Мадикен. Они идут тем же самым путём, каким ходят каждый сочельник. По кривым улочкам вдоль домишек, таких же маленьких, как и домик Линус-Иды, и таких низеньких, что Мадикен берёт снег прямо с крыши, когда хочет скатать себе снежок. Улицы темны, но в домах почти всюду горит свет. У тех, кто здесь живёт, нет штор, им безразлично, если кто-то заглядывает к ним в окна.

— Вообще-то подглядывать нехорошо, — говорит папа. — Но зато ты видишь теперь, что тут живут не так, как в Юнибаккене, верно?

Да, совсем не так, как в Юнибаккене! И всё же многие жилища кажутся Мадикен довольно уютными. Хотя здесь и тесновато, и довольно убого, и мебели маловато, и детям не хватает места для драк и игр. Тем не менее хозяева постарались украсить к рождеству свои каморки. Однако тут немало найдётся и таких домишек, которые выглядят очень уныло.

— Не хотелось бы мне там жить, — роняет Мадикен.

— Я тебя понимаю — отвечает папа.

А красивы всё-таки заснеженные улицы и дома с белыми крышами, думает вслух Мадикен, и папа соглашается с ней. Мадикен сколько угодно могла бы ходить по этим улицам. Теперь наконец-то чувствуется рождество. Ей даже не хочется возвращаться домой в Юнибаккен с его болями и акушерками. Но папа уже поворачивает обратно.

— Здорово, однако, жить в Юнибаккене! — радуется Мадикен, завидев среди заснеженных деревьев под звёздным небом свой красный дом. Во всех окнах горит свет, и, когда смотришь на Юнибаккен со стороны, можно подумать, что сегодняшний сочельник — самый обычный.

В Люгнете тоже светло. И ещё Мадикен замечает во дворе у Нильссонов какой-то слабый мерцающий свет в снегу, совсем рядом с калиткой. Что же это светится там, в темноте, неужели Аббэ сделал снежный фонарь?

— Ты иди — говорит девочка папе. — А я скоро приду.

Ей непременно надо разузнать, что мерцает за калиткой.

Оказывается, огонёк сигары дядюшки Нильссона.

Сей доблестный глава семьи лежит себе в снегу на спине и преспокойно курит. Мадикен пугается.

— Дядюшка Нильссон, почему вы здесь лежите?

Он вынимает изо рта сигару.

— Да видишь ли, маленькая Мадичка, я услыхал, как кто-то только что шлёпнулся навзничь у нас во дворе, а шлёпнулся-то, выходит, я сам.

— Вы больны, дядюшка Нильссон? — спрашивает Мадикен.

— Нет, — отвечает тот — Я пьян, да, то есть нет, не слишком пьян, но всё-таки не могу подняться, не испортив своей сигары. Вот я и решил выкурить её сначала, Но если ты сделаешь доброе дело и позовёшь сюда моего Злодиолуса, я буду тебе очень признателен. Скажи ей, что мне нужна её поддержка.

— Бедная тётушка Нильссон, — сердито говорит Мадикен.

Но дядюшку Нильссона это не трогает. Он преспокойно лежит на снегу, курит и между затяжками декламирует стихи:

— Засыпайте, засыпайте! — ещё более сердито произносит Мадикен и отправляется за тётушкой Нильссон.

Кайса — это «маленькое блаженство», с которым день ото дня в доме становится всё веселее и веселее. Вдруг выясняется, что она уже может держать головку, вдруг выясняется, что она уже научилась улыбаться, и вдруг однажды, увидав свои ручонки, малышка принимается рассматривать их так, словно на свете нет ничего более странного и забавного.

Всё, что Кайса делает, просто удивительно. Она даже зевать умеет. А кричит до того мило! И все любят её.

— Ты настолько хороша, что так бы и украла тебя — говорит Альва, и Кайса смеётся, словно ей понятно каждое слово.

Лизабет хорошо, думает Мадикен, она целыми днями может сидеть с их младшей сестрёнкой, Сама же Мадикен снова ходит в школу. Ей, чтобы поиграть с Кайсой, нужно спешить домой. И Мадикен спешит. Едва открыв дверь, она спрашивает:

— Где Кайса?

Часто Кайса спит в саду в коляске. Хотя Линус-Ида пытается заставить маму прекратить подобные сумасбродства.

— Вы что, собираетесь ребёнка жизни лишить? — интересуется она. — А я вот толкую, я толкую, что и слыхом не слыхивала, чтоб дитя лежало на улице прямо посреди зимы!

Но мама на это только смеётся. И когда Кайсу вносят в дом, чтобы покормить, она румяна и свежа и от неё так хорошо пахнет.

— Посмотри, — говорит мама Линус-Иде, — разве она не похожа на зимнее яблочко?

Тогда Лизабет направляется к зеркалу в прихожей и разглядывает саму себя:

— Я ведь тоже похожа на зимнее яблочко? Только покрупнее!

Ей кажется, что вокруг Кайсы поднимают слишком много шума, и иногда по вечерам, забравшись к Мадикен в постель и положив голову ей на плечо, она спрашивает:

— Ты всё-таки Кайсу любишь больше, чем меня, да?

Конечно же, нет, объясняет ей Мадикен, она любит их обеих одинаково сильно. Хотя и немного по-разному. Кайсу она любит по-одному, а Лизабет — по-другому, но очень-преочень!

— А ты, кого ты любишь? — спрашивает Мадикен.

— Я тоже люблю Лизабет, очень-преочень, и по-одному, и по-другому, — заявляет Лизабет и смеётся так, что у неё начинает булькать в горле. — И тебя тоже люблю! И Кайсу! И маму! И папу! И Альву! И Сассу с Гусан! И Мартина Берглунда, правда, только чуть-чуть! И совсем по-другому.

Зимние дни текут своим чередом. Лёд на речке появляется и тает. Только что Мадикен с Лизабет катались там на коньках, только что строили перед дровяным сараем снежную крепость, и вот уже снег и лёд сошли. Выглянули первые подснежники, а в один прекрасный день появились фиалки и вдруг пришла весна. Ну да, она нагрянула внезапно, а там — глядь! — и снова подошёл последний день апреля, Подумать только, как быстро пролетел год!

— Мама, а можно мне надеть сегодня вечером новые лайковые туфельки? — уже за завтраком спрашивает Мадикен.

— Пожалуйста, если хочешь сразу же испортить их, — отвечает мама — Но, по-моему, твои старые сандалии как нельзя лучше годятся для того, чтобы бегать вокруг майского костра.

Мадикен помнит, что произошло в прошлом году, и не говорит больше ни слова.

В этот раз мама с папой тоже пойдут с ними к майскому костру. И Кайсу с собой возьмут.

— Пусть она увидит, как красивы майские костры, — говорит папа.

— Конечно, — соглашается с ним Лизабет, — а все, кто соберётся у костра, пусть увидят, как красива Кайса!

Разумные слова, считает Мадикен.

— И тогда они, вероятно, скажут о ней так же, как Линдквист сказал однажды о тебе: «Я туг увидал этого маленького человечка…» Помнишь?

— Конечно, помню, — отвечает Лизабет — Только теперь я большая.

Папа уже собирается в редакцию. Но сегодня Мадикен не составит ему компанию, потому что ей не надо идти в школу.

— Да, Линдквист… — говорит папа. — Бедняга, сейчас его кладут в психиатрическую больницу. Нельзя держать его в той лачуге. К тому же он и для окружающих опасен, и себе самому может повредить.

Альве очень жаль Линдквиста.

— Вот горемыка! Надеюсь, им там, в больнице, выдают хоть немного нюхательного табаку. Ведь это его единственная радость.

И Альва уходит к реке. У неё сегодня стирка. Но вечером она тоже отправится со всеми вместе к майскому костру.

А мама обещала пойти с Лизабет в город, купить ей портфель и пенал. Такое важное дело нельзя откладывать до последней минуты. Правда, Лизабет начнёт ходить в школу только через четыре месяца. Но её уже записали в первый класс, значит, она теперь почти настоящая ученица. И к тому же Лизабет так давно мечтала об этом портфеле.

— Я хочу подготовиться к школе заранее, — объясняет она.

Мадикен между тем остаётся дома присматривать за Кайсой.

— Она наверняка проспит до нашего возвращения — говорит мама — Но всё-таки последи за ней.

Сегодня один из первых тёплых дней. Мадикен сидит на крылечке у чёрного хода, поглядывает на коляску, стоящую под вишней, и читает книгу под названием «Тайна замка с привидениями». Книга жуткая, но читать при ярком солнечном свете о разгуливающих по старым замкам привидениях не так страшно.

У Гусан родились котята, впервые в её кошачьей жизни. Она лежит на крылечке, нежится на солнышке и следит за котятами точно так же, как Мадикен за Кайсой. Ей надо уследить за тремя малышами. Они прыгают и играют на песчаной дорожке, делая вид, что охотятся за крысами. Мадикен очень нравятся котята, такие симпатичные, весёлые. Жаль только, что скоро придётся их отдать. Мама не хочет держать в Юнибаккене нескольких кошек. Одного котёночка возьмёт Линус-Ида. Другой будет жить у Карлссонов на скотном дворе. А кому отдать третьего — маленького, чёрненького, — ещё не решили. Может быть, учительнице, если она захочет.

Мадикен вновь погружается в книгу. Да-а, ну и дела творятся в замке с привидениями! По тайным коридорам замка ходит, гремя костями, скелет и забирается в спальню юной графини. Не удивительно, что она сразу же сходит с ума и кричит так, что страх пробирает до мозга костей.

Закричишь тут! Но кроме графини, кричит ещё кто-то. Кайса! Мадикен поднимает наконец голову и видит… господи, кто же это стоит у них во дворе, держа Кайсу на руках? Кто вытащил её из коляски, где она так сладко спала? Какой-то человек с длинными седыми волосами. Он стоит спиной к Мадикен. Но вот он оборачивается… Караул! Это же Линдквист!

Мадикен пугается до полусмерти. И всё-таки это не тот страх, который может загнать её на дерево или на крышу. Нет, страх Мадикен иного рода. Внутри у неё всё леденеет, она даже не может кричать, не может пошевелиться. Господи, что же делать?

Наконец Мадикен открывает рот, но голос у неё дрожит и не слушается, будто говорит и не она вовсе, а кто-то другой:

— Это… это моя сестра, ей надо спать!

Линдквист растерянно смотрит на Мадикен.

— Она не твоя, она теперь моя! — произносит он — И решать, что ей надо делать, а чего не надо, буду я.

— Не-ет, — Мадикен пытается придать голосу твёрдость.

Линдквист строго смотрит на неё.

— Не перечь мне, а не то я не знаю, что сделаю! Она моя! Должна же быть на свете справедливость!

А Кайса кричит. Линдквисту это не нравится, и он начинает трясти сё.

— Замолчи! У меня от крика болят уши, замолчи, я говорю!

Мадикен в панике. Если Кайса не замолчит, Линдквист может разозлиться и покалечить её своими огромными ручищами. Была бы здесь Альва! Мадикен хочет позвать её, но боится. Как бы не рассердить Линдквиста. Надо самой всё уладить, без посторонней помощи, надо что-то сделать, и немедленно. Нельзя сидеть сложа руки и дрожать, как трусливый зайчишка.

— Господин Линдквист, а зачем вам ребёнок? — спрашивает наконец Мадикен каким-то новым, не своим, голосом.

Линдквист в раздумье морщит брови.

— Кругом всё мертво, понимаешь? — отвечает он ей — Да, всё мертво, а я хочу, чтобы рядом было живое существо, чтобы оно двигалось, понимаешь?

И он снова принимается трясти Кайсу.

— Перестань кричать, замолчи, кому говорю!

Кайса не привыкла, чтобы её так сильно трясли, и орёт пуще прежнего.

«Молчи, молчи, милая Кайса — думает Мадикен — Господи, как же мне быть?»

Вдруг она замечает играющих рядом котят. Это ведь живые существа, и они двигаются, да ещё как! А что, если… во всяком случае, надо попытаться.

Дрожащими руками Мадикен берёт чёрного котёнка, и подходит с ним к Линдквисту, ноги у неё тоже дрожат.

— Смотрите, господин Линдквист, — говорит она — вот вам живой котёнок, он двигается и не кричит.

Давайте меняться?

— Ну нет уж, — отказывается Линдквист.

Он держит Кайсу под мышкой, словно куль. Ей такое обращение не по душе, и она, выражая своё недовольство, вопит как резаная. Линдквист сердито смотрит на неё. Потом — на котёнка, которого Мадикен прижимает к себе. Это весёлый маленький котёнок. Он карабкается вверх, пытаясь высвободиться из рук Мадикен и добраться коготками до её щеки, Но девочка крепко держит его.

— Ладно уж, так и быть, — соглашается наконец Линдквист — Давай мне котёнка и забирай своего крикушонка!

Он протягивает руку, и Мадикен кладёт котёнка ему на ладонь. Однако Линдквисту в тот же миг становится жаль отдавать Кайсу.

— Пожалуй, я оставлю себе обоих!

— Ну нет, — возражает Мадикен, — позвольте мне забрать моего крикушонка. Должна же быть на свете справедливость!

Конечно, должна. Линдквист сам всегда так говорит.

И бросает Кайсу Мадикен, словно это не ребёнок, а какой-то ненужный хлам, который можно швырять как попало. Котёнок уже скребётся у него в бороде, и Линдквисту это нравится.

— Какой озорник! — говорит он.

И даже не замечает, как Мадикен скрывается за домом вместе с крикушонком. Старик счастлив. Он спешит с котёнком домой.

А в юнибаккенской прачечной, неподалёку от мостков, на перевёрнутом корыте сидит Альва, сжимая в объятиях двоих детей. Мадикен от рыданий уже икает. А Кайса весело гугукает, она довольна, словно всё так и должно быть.

— Поплачь, поплачь, — говорит Альва — Выплачи всё и забудь, иначе тебе потом будут сниться всякие кошмары.

И Мадикен плачет долго-предолго. Наконец слёзы в ней иссякают и остаётся лишь странная приятная пустота.

Тогда она слезает с Альвиных колен.

— Только маме об этом не надо говорить, — решает Мадикен.

Альва согласна с ней.

— Мама лишь разволнуется понапрасну. А Линдквиста, беднягу, так и так заберут в больницу!

Мадикен помогает Альве повесить выстиранное бельё на верёвку, натянутую между берёз. Кайса лежит в колясочке, совсем рядом, смотрит на голые берёзовые ветки, которые качаются у неё над головой, и восхищённо гугукает. Она уже совершенно забыла о Линдквисте.

На крылечке у чёрного хода лежит Гусан в окружении трёх своих котят. Бедный Линдквист, он даже котёнка не смог удержать, хотя у него такие большие и сильные руки! Мадикен очень жаль сумасшедшего старика, и она спрашивает Альву:

— А нам с тобой можно послать Линдквисту в больницу нюхательный табак?

— Конечно, можно, — заверяет её Альва. — Мы пришлём ему столько табаку, что он набьёт им полон нос, уж я обещаю.

Мадикен задумчиво смотрит вдаль.

— Да, а вот того, что живёт и двигается, ему, наверное, никто никогда не пришлёт.

Альва тоже так думает. Она вывешивает на верёвку последнее полотенце и подозрительно косится на солнце, которое больше не желает светить так же ярко.

— Скорей бы наше бельё высохло, а то к вечеру наверняка пойдёт дождь. Думаю, нам придётся идти к майскому костру под зонтиком.

…Наконец наступает вечер, тёплый и пасмурный, и весь Юнибаккен отправляется приветствовать весну. Мадикен и Лизабет гордо везут Кайсу к первому в её жизни майскому костру. Мадикен уже почти забыла об утреннем происшествии. Кажется, его и не было вовсе. Теперь она лишь ждёт случая показать всем Кайсу. Если у людей есть глаза, они непременно увидят, до чего хорош «этот маленький человечек» в коляске.

Но люди так глупы, что даже не видят, кто там лежит! Они только и ждут, когда трубочист зажжёт костёр и мужской хор запоёт гимн весне. У них нет времени любоваться Кайсой!

— Думаешь, им неизвестно, как выглядят младенцы? — говорит Мия.

Кроме Мии и Маттис, на Кайсу никто не обращает внимания. Но даже Мия не понимает, что Кайса — чудо.

К ним подходит Аббэ. Он любит малышей и с любопытством заглядывает в коляску. Долго, и даже очень долго, разглядывает он Кайсу. Мадикен довольна, и Кайса тоже. Она радостно смеётся и гугукает.

— Смотри, как я ей нравлюсь! — говорит Аббэ. — Вообще-то я нравлюсь всем девчонкам, по крайней мере тем, что живут в Юнибаккене, вот только насчёт Альвы неизвестно.

А насчёт Альвы, в общем-то, всё известно — сейчас она глядит только на трубочиста. И тот подмигивает ей, Мадикен замечает это. Мог бы и не подмигивать. К счастью, все пятеро детей трубочиста толпятся вокруг него ждут, когда отец зажжёт наконец костёр, так что долго подмигивать ему не придётся!

— Ничего не могу с собой поделать, к трубочисту у меня слабость, — признаётся Альва.

Дядюшка Нильссон тоже приходит взглянуть на костёр. Он прогуливается поблизости, такой нарядный в чёрном пальто, в шляпе, с тростью и с сигарой. Тётушка Нильссон идёт чуть позади мужа, далеко не такая нарядная, как он. На плечи её, по обыкновению, наброшена серая шаль.

— В такой вечер чувствуешь в себе жизнь, — говорит дядюшка Нильссон, попыхивая сигарой — В весенних вечерах, я заметил, есть что-то особенное.

Мадикен тоже это заметила, да ещё как заметила! Ну и пусть вечер пасмурный и тёмный, зато чувствуется весна, пахнет весной, весна уже пришла, такая же прекрасная, как всегда! И пусть идёт дождь, если хочет, он же весенний, думает Мадикен. Весенний дождь — даже сами эти слова звучат отрадно. Так пусть себе идёт весенний дождь! Конечно, будет немного грязно, и те, кто толпится у майского костра, запачкают башмаки. Но это не беда, так считает Мадикен. Ведь на ней сегодня старые сандалии, и девочка с удовлетворением осматривает их.

— Интересно, помнят ли они, какими красивыми были в прошлом году? — спрашивает она у Лизабет.

Но Лизабет не понимает, о чём идёт речь.

— Кто — они?

— Мои сандалии! Какая же я добрая, что дважды позволила им увидеть майский костёр.

Лизабет смеётся:

— Только берегись Мии, а то придётся тебе снова прыгать до дома на одной ноге.

— Теперь уже не придётся, — говорит Мадикен.

Они с Мией теперь друзья. И договорились бегать наперегонки вокруг майского костра. Только бы трубочист зажёг его!

И наконец трубочист зажигает костёр. Это торжественное мгновение. Все кричат «ура». Мадикен вынимает Кайсу из коляски и поспешно поднимает её вверх.

— Видишь, Кайса? Это называется «майский костёр». Его зажигают в честь весны! Понимаешь?

Языки пламени лижут тёмное весеннее небо, искрятся, потрескивают. А мужской хор заводит песню: «Ах, как майского солнца пре-е-красна улыбка!»

И тут начинается дождь.