— Ты не забыла, что я твой муж?

— Что?! — возмутилась Лариса, и ее глаза округлились, словно она увидела летающую тарелку.

— Ты моя жена, — спокойно ответил молодой человек и чуть улыбнулся.

— Но?

Юля стояла в стороне и ничего не понимала. Бурная встреча двух старых друзей вдруг обернулась такой неожиданностью.

— Ты обещала быть моей, — продолжил юноша и подошел чуть ближе к Ларисе, а та от неожиданности сделала шаг назад.

— Но?

— Ты говорила, что будешь навеки моей. Ты моя жена, — еще раз сказал он.

— Но…

Лека, ее подружка, еще та заноза, чуть было не подожгла дом. Ходила со спичками в амбаре, а там бабушка оставила коробку с ватой, и та вспыхнула словно бензин. И Лека ничего другого не придумала, как просто накрыть коробку тазиком. Но вата не захотела тухнуть, она тлела почти час. По дому потянуло едким дымом это и спасло амбар от поджога.

Лека была арестована на неделю, сидела дома и помогала маме с ремонтом. Но за примерное поведение в субботу ее выпустили.

— Бежим, — первым делом увидев Юлю, крикнула она и со всех ног бросилась улепетывать со двора.

— Ты куда? — только и успела крикнуть девочка, но не стала отставать от подружки и тоже побежала вслед за ней.

— Быстрей, быстрей, — только и кричала она, перепрыгивая через изгородь, пробегая вдоль почерневшего от времени сарая Нюрки. — Не отставай, — Лека нырнула в кусты и, пробираясь через густые заросли камышей, зачавкала ногами по какой-то топи. — Снимай сандалии и за мной, — приказала она и, задрав повыше платье, шустро пошла в сторону реки.

Они обогнули редкие кустарники, с минуту стояли и думали, как обойти небольшую заводь. Можно было и напрямую, неглубоко, но илистое дно. Девочки сразу отказались от этого плана. И осторожно двигаясь вдоль берега, чтобы не соскользнуть в речку, они пробрались к огромной иве, что росла у самой воды.

— Вот, — гордо заявила Лека и развела руки в стороны.

— Чего вот? — запыхавшись и изрядно испачкавшись, спросила Юля.

— Это остров индейцев.

— Чей?

— Наш, в общем. Круто, правда? Мне про него рассказал Митька, он тут сплавлялся на камере и увидел. Со стороны деревни ни черта не видно, да и добраться, как видишь, не так-то легко. Но самое главное что?

— Что? — тут же с интересом спросила подружка.

— Песок, — и Лека быстро подбежала к берегу, спустилась вниз и пошла босиком по мокрому песку.

Да, песок — это редкость, тут в основном берега глиняные, скользкие, есть песок на карьере и у запруды, что сразу за школой. Юля тоже спустилась к реке, присела и, трогая руками песок, заулыбалась.

— Давай это будет наше место, — сразу предложила она.

— Заметано, — согласилась Лека. — А теперь купаться.

— Я не могу, — с испугом в голосе сказала Юля.

— Почему?

— Мама запретила. Если приду мокрой, то…

— А ты разденься, — Лека покрутила головой, забежала под иву и быстро стянула с себя платье, а за ним и свои голубые трусы.

Юля смотрела на свою подружку, которая вырвалась из-под ареста и готова была беситься и визжать от радости. Она голышом пробежалась по маленькому пляжу, вернулась обратно к иве и с разбегу шлепнулась в воду.

— Ну же, давай!

Юлю не пришлось уговаривать, она так же как и подружка, сняв с себя все что было, прыгнула в воду. В этом месте река поворачивала и было не глубоко. Девочки визжали, словно впервые решили искупаться. Ныряли, волосы прилипали к лицу, они чихали, кашляли, но из воды не выходили почти полчаса. И только когда посинели губы и они стали дрожать от холода, выползли на маленький пляж и, развалившись на нем, подставили свои спины под теплое солнышко.

— Ка… ка… как тебе? — дрожащим голосом спросила Лека.

— К… к… кру… круто… — ответила ей Юля.

Они как две черепахи, что долго путешествовали в океане, отдыхали, набирались сил. Лека соскочила и опять умчалась купаться, но спустя пару минут вернулась и снова легла греться.

— Только никому, — прошептала она.

— Договорились, никому, — подтвердила Юля и ущипнула подружку за бок.

— Ай. Тут так тихо, так спокойно, так здорово, — успокоившись, сказала Лека.

Они весь день только загорали и купались. Домой вернулись голодные, сразу убежали на кухню.

— Завтра утром что бы ни-ни, — шепотом, чтобы никто не услышал, сказала Лека и, чмокнув Юлю в щечку, убежала к себе домой.

Юля весь вечер готовилась. Нашла старый папин рюкзак, положила в него сырую картошку, чтобы приготовить в костре, полбуханки хлеба, баночку варенья и еще немного колбасы. Порылась в шкафу и нашла еще с Нового года засохшие конфеты. Так всегда поступали, хорошие съедали, а те, что в довесок, уже после шли.

— Идем, — увидев Юльку, крикнула Лека и, не дожидаясь, пока подружка подойдет, нырнула в кусты.

Опять старая дорога, но в этот раз Юля была готова, знала куда идет. Топи, озерцо, опять топи и берег, а там и рукой подать до их ивы. Как только дошли, девочки сразу стали проверять, нет ли кого постороннего. На песке были только следы от какой-то птицы.

Они улыбнулись и как по команде стали одновременно раздеваться. В этот раз Юля прихватила свой купальник, но видя, что Лека опять разделась догола, и она решила не выделяться. Бросила свой голубой купальник обратно в рюкзак и побежала на берег.

— Круто, — пыхтя, перебирая коленками, выползла из воды Лека и шлепнулась на мелководье.

Через несколько секунд рядышком, подняв брызги, улеглась Юля и, зажмурившись от яркого солнца, посмотрела на облака.

— Бегемот.

— Где? — Лека перевернулась на спину и посмотрела туда, куда Юля показывала рукой.

— Это не бегемот, а Борька.

— Какой еще Борька?

— Бык, в стаде. Такой толстый и большой, я его боюсь.

— Ой, смотри, а это лягушка, — и Юля ткнула пальцем в другую часть неба.

— Это не лягушка, а Зяба.

— Что еще за Зяба?

— Коза у баб Веры, вечно в репейниках ходит.

— Хм, — Юля не стала возражать, Зяба так Зяба. — Смотри, танк, — она опять ткнула рукой в небо.

— Это…

— Танк и все, ясно?

— Ладно, пусть танк, но ствол кривой.

— Это пока ты тут болтала, он согнулся.

— Странный он у тебя, — Лека тяжело вздохнула, перевернулась на живот и покосилась на Юлю.

Что за странное небо, некоторые облака плывут налево, другие направо, а есть такие, которые и прямо и все одновременно. Юля смотрела на это чудо природы и млела от удовольствия, от того, что Лека чуть касалась пальчиком ее кожи.

Она улыбнулась, прикрыла глаза и представила, что плывет в тех самых облаках. Может так и выглядит рай. Река, песок и ничегонеделанье. Ах да, Юля еще забыла про бублики, что лежали в рюкзаке. А еще газировка, которую прихватила Лека, ну, в общем, всякие вкусняшки.

— Ой, — чуть вздрогнув, сказала Юля, открыв глаза, посмотрела на Леку, а та с серьезным лицом что-то вырисовывала ей на животе.

— Что это? — спросила она у Юли.

— Круг.

— Нет, подумай, — и девочка еще раз нарисовала фигуру на животе.

— Колобок.

— Да какой тебе колобок, ну же…

— Бублик. Нет, Копатыч из «Смешариков».

— Точно, — обрадовалась Лека и шлепнула Юлю по животу.

— Ай! — возмутилась девочка.

— А это что?

Они так лежали на мелководье и друг другу рисовали всякие фигурки и слова. Кто лежал, тот должен был отгадать. К обеду съели колбасу и все яблоки, запили газировкой, сразу потянуло на сон. Девочки растянулись под ивой и сладко задремали.

«Что это было?» — еще окончательно не проснувшись, спросила себя Юля. Что-то теплое, щекочущее, вроде знакомое и в то же время нет. Она услышала, как где-то в камышах пиликала птица, где в поле, за рекой, во всю стрекочут кузнечики. «Ой». Опять это ощущение. Юля нехотя открыла глаза и посмотрела на листву, что качалась над головой.

Кто-то очень осторожно прикоснулся к ней. Юля повернула голову. Легкий импульс в груди и этот щелчок в мозгу, словно рубильник, то включался, то выключался. Она вздрогнула, чуть напряглась, но уже через секунду тело снова обмякло.

Лека нагнулась и, осторожно прикасаясь пальчиком, водила им по ее соску. «Что это?» — промелькнула мысль, девочка чуть улыбнулась, дотронулась до коленки Леки, та сразу посмотрела ей в глаза.

— Смотри как интересно, — сказала она. — Он у тебя твердый, — Юля не ответила, а только подняла голову и посмотрела на сосок, что чуть выпирал вверх.

Уже как года два она заметила изменения в своей груди. Сперва тягучее, немного покалывающее состояние, а после он как ягодка взял и появился. Сосок стал сжиматься и выпирать вперед. За этим последовала стеснительность, словно у нее и правда грудь, а не этот прыщик. И все же Юле было интересно рассматривать его в зеркале. Он рос как-то уж слишком медленно, вот у Верки, у той уже о-го-го, как говорили мальчишки, персик.

Лека коснулась соска, еле уловимая волна в груди и это состояние неги, когда ты вот-вот проснешься и готова потянуться.

— Ты что делаешь? — спросила она Леку.

— А у меня не такой, плоский и мягкий, — она села, повела плечами. — Сядь, — приказала Лека, и Юля села, ее сосок сразу преобразился и появился небольшой треугольник, который стал выпирать вперед. — Здорово.

Юля не знала, что сказать. Ей вроде бы даже нравилось, как он торчит, а может и нет, сама еще не разобралась в этом.

Все эти дни они только и делали, что купались, запекали в углях картошку, жарили хлебцы и просто читали. Лека принесла из дома старые юбки, ее мама разрешила делать с ними что угодно. Они их укоротили, а после порезали на тоненькие тесемки и те стали похожи на набедренные повязки, что носят индейцы. В волосы девочки вплели бусинки, а на шею надели ожерелья из пуговиц и новогодних колокольчиков.

Их маленькая берлога под ивой превратилась в индейское стойбище. Они даже принесли удочки, и когда становилось скучно, садились на коряги и ловили рыбу.

— Лежи тихо, — уверенно сказала Лека. Юля и не хотела шевелиться, устала плавать. Она смотрела на подружку, как та осторожно подкралась и, наклонившись над ней, очень осторожно коснулась губами ее губ.

— Ты че…

— Молчи, — попросила ее Лека и опять повторила попытку поцеловать. Но губы не слушались, словно онемели.

— А ты целовалась? — не выдержав эксперимента, спросила Юля.

— А… — как бы отмахнувшись, сказала Лека. — Было дело, с Витькой, но он слюнявый. Я еще раз попробую, — Юля не возражала и приготовилась. — Расслабь губы. Ирка, сестра Вовки, говорит, что губы должны быть мягкими словно…

— Вареники…

— А при чем тут вареники?

— Мягкие как вареники…

— Нет, наверное, как… — Лека призадумалась, ища в своей голове сравнение. — Не знаю, в общем, должны быть мягкими. Тебе понятно.

Юля кивнула, несколько раз сжала губы, потом вытянула их вперед и сипло прошептала:

— Все, я готова.

Лека тут же нагнулась и коснулась своими губами, замерла и, заморгав глазами, села обратно.

— Ты что ела?

— Картошку.

— Нет, до этого.

— Это… утром холодок…

— Точно. Так и знала, мятный такой…

— Ага.

— А у меня дома гематогенка есть, завтра возьму.

— Ладно, не шевелись, — опять приказала Лека, тут же нагнулась вперед и сразу поцеловала подружку.

Это был просто эксперимент, понять, зачем взрослые целуются, да еще глаза закатывают, а потом чавкают и голову наклоняют. Юля думала, не мешает ли нос, но когда Лека целовала, она забыла про него, просто что-то чувствовала, но что, не могла даже понять. Вот что-то и все.

Юноша ковырялся с древним видеомагнитофоном. Он пытался заставить его работать. Тогда может удастся посмотреть кассеты, которые скопились в коробке. Он мало что понимал в схемах, электроника для него — это мир магии. Юноша просто шаг за шагом проверял контакты.

— Слушай, — отвлекла его старшая сестра. Она осторожно присела на стул, который чуть покачивался, потому что ножка вечно выпадывала. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — нехотя ответил юноша и, не поднимая головы, что-то покрутил отверткой.

— Можно я тебя поцелую?

— Целуй, — не придав значения словам, ответил он.

Девушка удивленно заморгала, она ожидала отказа, возмущения, но… Марина растерялась и, выпрямившись, робко коснулась руки брата.

— Ну что?… — пробормотал он и закрыл крышкой корпус. — Ну, вроде должен заработать. Попробуем?

— Так могу?

— Да, заработает, — утвердительно сказал Вадим.

— Нет, я не об этом, могу поцеловать тебя?

— Что? — он удивился словам и с подозрением посмотрел на сестру.

Она вот уже как полгода сходит с ума по Артему. Парень он ничего, вежливый, не то что Генка, ее бывший. Тот был придурком, курил и оберегал свои белые футболки, словно нет ничего более драгоценного в мире. А этот, ее новый, и правда был ничего, можно даже поболтать. Хотя какое ему дело, с кем хочет, с тем пусть и чмокается, лишь бы не доставала.

Иногда Марина пела от счастья, а он из своей комнаты кричал, чтобы заткнулась. Тогда она врывалась к нему, пара подзатыльников успокаивали Вадима. Но он ворчал и при малейшем случае пытался запустить в нее книгой. Маринка — отличная сестра. Если что, не только наподдает, но и защитит, ведь на то и старшая. Но в последнее время она раскисла, стала какой-то мягкой, это все ее любовь.

Если приходил Артем, Вадим забивался в свою комнату, закрывал дверь, не хотел никого пускать в свой мир. А те делали вид, что занимаются, то хихикали, то громко говорили, словно на сцене.

— Можно я тебя поцелую? — снова спросила Марина.

— Ну… Это… А что?

— Просто поцелую и все?

— Ну, разве что просто…

Он сам один раз попытался влюбиться, даже не зная зачем, просто попробовал. Тогда с Колькой ходили в кино, и тот ткнул пальцем в Ленку из параллельного класса. Вадим ее видел много раз, но как-то не придавал значения, ну ходит, ну бегает, ну девчонка и что тут такого? Но после кино он задумался и уже не мог избавиться от мысли, чтобы не думать о ней.

Странное это состояние влюбленности, как удар по голове. Вроде все нормально, шел, думал о своем и бах — влюбился. Вот так просто — бах, и все. Зачем и, главное, почему так? Вадим не мог понять, старался увидеть в Ленке что-то отталкивающее, но нет же, чем больше думал, тем больше она ему нравилась. «Зачем?» — почти закричал он дома, понимая, что втюрился.

— Ладно, поцелуй, — немного неуверенно ответил он.

Правда он ожидал какого-то подвоха. Она еще в детстве любила над ним пошутить, то конфетку подсунет, а там пустышка, а если и даст, то предварительно разрежет, сделает ямочку, а туда соль.

— Встань, — попросила она его.

Он так и сделал, положил на стол отвертку и стал ждать. А чего он ожидал, стоял по стойке смирно, словно так и надо было. А откуда он знал как надо, кто ему что говорил. Глазки забегали, словно сейчас произойдет чудо. Он знал, что такое поцелуи, даже думал о них, но никак не мог понять, зачем они нужны. И все же что-то подсказывало, что поцелуй — это как бы доверие, не просто знак дружбы девчонки и парня. Это маленькая клятва и тайна, в которой ты признавался в любви. А впрочем, кто его знает в действительности, что такое поцелуи?

Вадим немного боялся сестры, она хоть и не была мегерой, но если разозлится, то просто адская кошка.

— Стой, — ее голос на удивление был ужасно спокойным и добрым. — Я только чуть-чуть, — сказала она и коснулась губами его губ.

«Что это? Сеструха лезет ко мне, а как же Артем, как он? Что ей, мало его?» — в голове промелькнули мысли, глаза сперва замерли, а после забегали из стороны в сторону. Вадим чувствовал, как она дышит, ощущал слабый ветерок, и опять эти мысль. «Почему?»

Девушка не торопилась, она хотела насладиться, может уже никогда не сможет поцеловать брата. Губки чуть разомкнулись и снова сжались. Она сделала это несколько раз, а после закрыла глаза, его взгляд ее смешил, и тогда все изменилось. Какой-то сладкий запах, словно ванильная булочка. Захотелось сглотнуть, но она сдержалась и еще раз повторила уже заученное движение губами.

«Какого черта?» — мысль, словно струна, завибрировала, она повторялась и повторялась бесконечно, а он в упор пялился на Марину и не узнавал ее. «Что она делает?» — очередная мысль заиграла в голове и опять стала повторяться.

Этот сладкий и такой глупый поцелуй. Марина даже не знала, почему решилась, вдруг захотелось и все. «Он мальчишка, сосунок, что он смыслит в любви и уж тем более в поцелуях», — думала она, смотря, как тот возится с мертвым магнитофоном. Он откопал его на антресоли, мама говорила выкинуть, но отец не хотел и все время повторял, что это раритет и его место в музее.

И вдруг, даже не успев подумать, она сказала:

— Можно я тебя поцелую?

Девушке стало как-то не по себе, даже стыдно, что пристала к брату с такой нелепой просьбой. А он вместо того, чтобы сказать нет, взял и согласился. Поцелуй, что он дал ей? Так, пару секунд непонятного ощущения, будто взяли и все взболтали, тут нежность и отвращение, стыд и желание, тут тяга и желание убежать к себе в комнату. Она закрыла глаза, чтобы ничего этого не видеть, и просто постараться запомнить, каково это — целоваться.

Марина давно мечтала об этом. Так, ходила с Артемом, но не разу не целовалась. Может боялась, а может что-то держало ее. Оля, подружка, та только и трещит, что поцеловалась то с тем то с другим, но Марина не могла так. Но почему? А ведь так хочется, она даже просыпалась ночью и ощущала на своих губах прикосновение. Иллюзия испарялась уже через несколько секунд, как открывала глаза. Закрывала их и опять это прикосновение, будто он тут.

Вадим словно в карауле стоял и не шевелился. «Ну и ладно», — плавно, словно слабый ветерок, проскользнула мимо мысль. Она прижалась к нему еще раз, а после еще и еще. Что-то было, но что? Что-то там, в груди, тикало словно бомба, которая должна взорваться, но Марина не знала когда. Она снова прижалась, чуть приоткрыла рот. Почувствовала мяту от жвачки, которую братишка любил мусолить часами.

Что это? Вспышка в глазах, словно кто-то провел фонариком, захотелось зажмуриться. Она потеряла равновесие, губы разомкнулись. «Что?» — только и успела с досадой сказать, как открыла глаза и посмотрела на опешившего брата.

— Че уставился? — по привычке сказала девушка и, повернувшись, вышла из комнаты.

«Вот дурак, дурак, дурак, — повторяла Марина про себя. — Не мог даже поцеловать, а я-то…» Она захлопнула за собой дверь и, с досадой обняв подушку, шлепнулась на диван.

«Что это на нее нашло? Перепутала меня со своим?… И к чему это все?» Вадим попробовал разобраться в ситуации, но как-то вяло работала голова. Мысли нехотя копошились, словно муравьи. Посмотрел на свой магнитофон, постучал пальцем по корпусу и спохватился.

— Ах да, надо проверить.

Он отбросил в сторону все воспоминания, достал удлинитель и, подключив питание к розетке, с надеждой нажал на выключатель. Сразу мигнула лампочка, и что-то внутри магнитофона тихо загудело. На лице появилась улыбка удовольствия, он взял кассету и вставил в широкую щель, что напоминала пасть чудовища. Щелчки. Пасть проглотила кассету, гудение и слабый свист. Вадим соскочил и подключил магнитофон к старенькому телевизору.

— Ну, поехали, — с надеждой в голосе сказал мальчик и нажал на пуск.

На экране что-то замелькало. Какая-то рябь, точки, полосы, но это было не важно, Вадим радостно вскрикнул, а когда появилось первое понятное изображение, он закричал от счастья.

— Ура! Маринка, смотри, работает, работает.

Он забежал к ней в комнату и, схватив за руку, потащил показывать свое чудо. Глаза так и горели, буквально сияли от счастья. Девушка смотрела не на телевизор, а на своего счастливого брата.

— Ты молодец, я знала, что у тебя получится.

— Да, — воскликнул он и чуть перемотал кассету вперед.

— Теперь будем смотреть. На, — и она подала кассету, на которой от руки было написано «Эммануэль».

Вадим взял, прочитал, но тут же отложил ее в сторону и достал другую.

— Вот, — на кассете было написано «Крепкий орешек 1».

Магнитофон выплюнул кассету и тут же проглотил новую порцию. Опять что-то загудело, зачавкало и через секунду на экране замелькали титры.

— Это концовка, — мальчик отключил и начал перемотку.

— Можно я тебя поцелую? — тихо, словно боясь отказа, спросила Марина брата.

— А…

— Она еще долго будет перематывать.

— Ладно, — тут же согласился он и вытянулся по стойке смирно.

Увидев, как он это сделал, девушка улыбнулась, но, не сказав ни слова, подошла к нему и, чуть нагнув голову, коснулась его губ.

— Привет. — Она хлопнула калиткой и вошла во двор. Он медленно повернулся и нехотя посмотрел в ее сторону. — Ты что такой кислый?

— Нормальный.

— А что тогда? — Она подбежала к нему вплотную и заглянула в глаза.

— Дед. — Сухо ответил юноша.

— Что дед?

— Трезвый.

— И что из того? — Удивилась девушка.

— Ворчит.

— А тебе какое до этого дело?

— Приказал навоз вытащить. — Ответил он и тяжело вздохнул.

— Ну и что из того? — Не унималась она и вертелась вокруг него.

— Что значит что? Это же работа до конца дня. За всю зиму не перетаскать. В прошлом году таскали с ним, дед после со спиной неделю маялся, а у меня ладони горели.

Она посмотрела ему в глаза, а после на ладони, что он держал перед собой. Ладони как ладони.

— Не поняла? — И пожала плечами.

— Я тогда пальцы не мог разогнуть. Как держали вилы, так и оставались скрюченными. — И, посмотрев в сторону хлева, добавил. — Лучше бы он пил.

— Да брось из-за этого так расстраиваться. Если не сегодня, то завтра сделаешь. Куда он денется, твой навоз?

— Да впрочем, некуда, это я так, просто планы сбил, а так я его люблю, правда ворчит не переставая.

И как будто дожидаясь этой фразы, из дома вышел дед. Для деда он был еще молодой, но скрюченный по дуге. Лицо сияло, невольно я улыбнулась ему в ответ:

— Доброе утро, дед Шура! — Доковыляв до нас, он уперся рукой в изгородь, посмотрел на меня, потом на Вовку и, как бы прочищая горло, рыкнул:

— Опять бездельничаем?

Я подождала, выждав паузу, весело сказала:

— Нет, что вы, дед Шур, я как раз пришла спасать Вовку от гибели и от скуки, он обещал показать лисью косу.

— А… — Многозначительно произнес он, — этаж вон где, — и мотнул своим небритым лицом куда-то в сторону элеватора, будто я знала, где это вообще.

— Ну дак мы пойдем? — Мне не хотелось откладывать наш маленький поход. К тому же, сегодня была отличная погода, а свой навоз Вовка может вытаскать, к примеру, завтра. Кстати, завтра я собиралась ехать с Ольгой, это моя подружка, в райцентр. Обычно один раз в неделю мы ездили с ней закупать сладости, а после целую неделю уплетали их. Вот завтра и настал тот день, когда наши запасы подошли к концу. — Ну, дед Шура, вы отпускаете Вовчика?

По его глазам было видно, что ему этого так не хочется. Он покряхтел, потом повернулся и пошел в огород. Ответа я так и не дождалась.

— Ну вот видишь, — в этот раз я уже говорили Вовке, — он не против.

— Как же…

— Дед Шур! — Крикнула я вдогонку скрывающейся спины. — Дак что?

Его головы среди кустов не было видно, только вздрагивание листвы говорило о его месторасположении.

— Ладно, пусть идет. — И немного погодя, добавил. — Вовка, благодари Маринку, а то… — Что это «то», я так и не поняла. Но, наверное, что-то связанное с сегодняшним его заданием. И, повернувшись к Вовке, скомандовала:

— Бери, — я указала пальцем на сумку с полотенцем и водой, — и пошли, — а для пущей важности, чтобы подтолкнуть Вовку, добавила, — а то он сейчас передумает.

После этих слов мне пришлось быстро разворачиваться и буквально бегом идти за Вовкой.

Сегодня он обещал мне показать отмель у изгиба реки. Это была не наша река, поэтому придется пересечь часть леса и пахоты, и где-то уже там должна быть Пышма, так называется река. Я помню ее. Мы все время проезжаем ее на машине через мост, но это далеко от деревни, примерно километров тридцать. А вот Вовка говорит, что она не так далеко от нас пробегает, просто не все знают об этом.

Мы шли быстро, он все время ходит быстро. Куда так спешить? И все же, я не отставала и не задавала лишних вопросов, просто шла и все.

— Слушай. Мы что, вот так и будем идти? — наконец не удержалась и спросила его.

— Да.

— И далеко?

— Да.

— А ключ проходить будем? — Это наш родник, я с детства его помню. Все время ломали голову, откуда берется вода и даже пытались как-то проверить палкой глубину отверстия, откуда она текла. Буквально через сорок сантиметров палка уперлась в землю. И миф о том, что если встанешь в центр ключа, то провалишься, был развеян.

— Да.

— Что да?

— Будем проходить.

— Слушай, а ты можешь говорить более развернуть. Ну, к примеру… — и тут я решила его поучить, как надо разговаривать с дамой.

— Слушай, прекрати мне читать нотации. Я веду, а ты идешь. — И, посмотрев мне в глаза добавил. — Согласна?

— Ну… — Его взгляд был холодным и злым, — а что ты такой злой, из-за деда что ли?

Он не ответил, но зато снизил темп своего шага, за что я, впрочем, была ему благодарна. Я не могла идти вот так быстро, да еще молча.

— Извини меня, ты можешь меня не слушать, но я не могу идти в тишине.

— А ты послушай кузнечика, — почти на полуслове прервал он меня.

Я посмотрела по сторонам, как будто искала этого самого кузнечика.

— Зачем? Я что, не слышала его раньше?

— Ну послушай что-нибудь другое, подумай, помечтай, не приставай ко мне.

— Да никто к тебе и не пристает. Вот лучше скажи, как твой вездеход?

О, что тут началось. Из него полилось. Я знала, это его коронный номер, он над этим вездеходом трудится уже второй год. Однажды, как мне сказал Валерка, они с Вовкой лазили на машинный двор ночью, там в основном сейчас стоят списанные трактора, и вот там их застала сторожевая собачка. Ну собачка — не собачка, а достаточно большая псина. Их спасло только то, что она бегала на цепи, а цепь крепилась кольцом к толстой проволоке, а вот проволока тянулась вдоль всего ряда машин. В общем, Вовка после этого долго хромал, а его мать допытывалась, что это с ним. А я знаю, что они боялись идти к врачу. Укольчики в животик от бешенства, а тогда, глядишь, и инженер бы узнал об этом, а там и проблемами запахнет. Вот Вовка и прохромал на свой страх и риск целую неделю. Я об этом узнала вот недавно.

Из него лилось и лилось. Я уже знала, где и какие втулки, сколько он дизеля жрет, и почему именно «жрет», а не сжигает. И кажется, этому не было ни конца, ни края.

— Стой! — Скомандовала я.

Он остановился.

— Что случилось?

— Я беру тайм-аут.

— Какой еще «аут»? — Его глаза непонимающе пялились на меня.

— В общем, перерыв.

Он усмехнулся.

— Понял. Тогда теперь ты, — и, не дождавшись, пока я что-нибудь придумаю, пошел дальше.

«Вот наглость», — подумала я, «если не про его железяки, дак значит все». Прижав к затылку свою соломенную шляпу, я бросилась вдогонку.

— Постой, что ты говорил насчет цепи?

Вовка резко остановился, и я чуть было не налетела на него. Он повернулся ко мне, посмотрел на меня, как накую-то букашку сквозь линзу. Я поняла, что сказала, наверное, что-то не так.

— Не пытайся говорить о том, что не понимаешь, — и тут же добавил. — Нет — значит нет!

— Что нет?

— Значит нет! — И медленно пошел.

— Не поняла, что нет?

— Трактора.

— Какого трактора?

— А о чем это я тебе все это время говорил? — И с иронией посмотрел на меня.

— Ну как же, о своем вездеходе.

— Вездеход был в прошлом году.

— Ну знаешь ли, за скоростью твоей мысли я не успеваю. Откуда мне было знать, что он теперь у тебя называется трактор, а завтра ты его еще как-нибудь обзовешь. Он как стоял у тебя, так и стоит, — и, фыркнув, обогнала его и пошла спереди.

После мы сменили тему разговора. Коснулись учебы, но про нее не хотелось думать, уже скоро август, а там и школа. Перебрали все фильмы, что показывали в клубе, коснулись друзей, помыли им косточки. В общем, Вовка отошел и стал как обычно веселым собеседником.

Уже прошло больше двух часов, а мы все шли и шли. Вовка сказал, что еще час, и мы на месте. Да, теперь понимаю, почему туда никто из наших не ходит купаться, жутко далеко, а на велике по лесу не покатаешься.

— Слушай… — Начал было Вовка. — Я тут… — Он почесал затылок. — …Да нет, глупость.

— Что именно? — Поинтересовалась я.

— Да нет, так, просто глупо об этом говорить, — и слегка ускорил шаг.

— Что ты хотел сказать? — Крикнула ему вслед.

— Нет, я же сказал, что это глупо.

— Что глупо, а что нет, решать мне, а ты говори.

— Слушай… — Он почесал себе нос. — Мы тут… в общем… не знаю…

— Прекрати мямлить, говори. — Мне жутко не нравился такой разговор, когда человек ходит вокруг да около, хочет, а не может решиться. — Ну же.

Он остановился. Посмотрел мне в глаза, потом его взгляд опустился, руки мяли сумку, что я дала ему нести, а после он повернулся и пошел дальше.

— Я не поняла, что ты сказал?

— Я ничего не говорил.

— Тогда скажи, а то я забыла язык жестов, — и, передразнивая его, начала вертеть пальцами как при субтитрах.

Он глубоко вздохнул и выпалил одной безостановочной фразой.

— Мы поспорили, что я смогу уговорить тебя сегодня раздеться до гола…

Он что-то еще говорил, но я стояла как вкопанная. Такой наглости я не ожидала от него. Вовка все шел и шел, и все говорил и говорил.

— Стой! — Крикнула ему в спину.

Он остановился. Втянув в плечи голову, как будто ожидая удара, медленно повернулся ко мне. Я быстрым шагом подошла к нему. Во мне все кипело. Такого оскорбительного отношения к себе я не ожидала ни от кого. Никогда не подавала повода для подобных мыслей. Мне хотелось выплеснуть ему в лицо все, что я думала про него и про тех, с кем он спорил. Ярость во мне кипела так сильно, что будь он ближе ко мне метров на десять, я, наверное, вцепилась бы ему в волосы. Но подойдя к нему, не смогла сказать ни слова. Руки от негодования тряслись. Я отвернулась от него, закрыла глаза и начала считать до десяти, а потом еще и еще раз.

Спустя несколько минут я почувствовала свое тело. Сознание вернулось, мысли начали выстраиваться в логическую цепочку. Я услышала шум леса. Постояв еще какое-то время, открыла глаза и повернулась к нему.

Вовка сидел около сосны, у ног лежала моя сумка. Он сидел так, как будто ничего не произошло, как будто это не он сделал мне непристойное предложение. А что я вообще ожидала увидеть? Покаяние, склоненную в покорности голову? Нет, он сидел и рассматривал какую-то веточку.

— И?!.. — Это был вопрос, ответ на который я так или иначе знала, но мне хотелось услышать извинение.

— Что?

— Что значит что?

Он встал, отряхнул с себя иголки. Делал это специально медленно, и это начало меня опять заводить.

— Извини, это глупо с моей стороны, я не хотел тебя обидеть…

— Глупо? — Начала было я. — Глупо…

— Я же извинился. Забудем. Я же не хотел. — Он потупил взгляд и теперь стоял передо мной как провинившийся ученик и мямлил в свое оправдание. Что мол это не он, что его сбили с истинного пути, что он прилежный ученик, но не выучил урок… Дак хотел, но помешали, а потом учебники пропали, а потом пожар и он спасал бабушку из пламени, а потом, а потом…

Я стояла с гордо поднятой головой и вдруг представила себя со стороны. И мне стало смешно, и что это я вот так взбеленилась. Но мне хотелось его отчитать как провинившегося ученика. Получить свою порцию удовлетворения за то, что я имею над ним власть. Я говорила ему, а он кивал. В конце концов, насытившись своим превосходством, я скомандовала и пошла по пыльной дороге.

— Я им так и сказал, что ничего не получится.

Я остановилась и резко повернулась к нему.

— Кому сказал?

— Ну, им… — Он мялся, а стоит ли закладывать друзей. Мне все равно, кто они там, не они это сказали, а он.

— Объясни, что значит поспорили? — Мне самой стало любопытно, как это они могли спорить. Неужели они не знали меня? Спорить на меня.

— Ну это было в среду, они говорили о многом, — он специально избегал имен, — а потом они сказали, что ты неприступная крепость, а я возьми и ляпни, что нет, что у каждого есть своя трещина, только надо найти и расколоть орех.

— Что за орех?

— Ну, это так я сказал, для сравнения, я имел в виду, что к каждому можно найти подход. Вот так и сказал.

— И я так понимаю, они поймали тебя на слове, и ты пообещал?

— Нет, не пообещал, еще хуже, поспорил, что ты разденешься. — Он снова замялся. — Ну в общем… совсем.

— А тебе-то какая с этого выгода, что свидетели есть?

— Нет.

— Тогда в чем? Чем докажешь?

— Не знаю, не думал, — он постоял и пошел за мной.

— Не понимаю тебя. Как ты мог только такое подумать.

— Я же сказал, что это необдуманная глупость с моей стороны.

— И, однако, — не унималась я — ты это сказал, значит думал.

— Ну думал, — и, помолчав немного, добавил, — давай забудем об этом.

— И поэтому ты предложил мне пойти на твой пляж?

— Да, но и не только поэтому, я же сказал, что ничего не получится. А пляж, он просто красивый, там так тихо и такой песок. И нет пауков.

В конце концов я перестала его пытать, и мы шли молча. Мой гнев прошел не так внезапно, как появился. Он волнами таял во мне. А потом мне стало любопытно, кто они, эти его спорщики. Я могла догадаться, но все же кто? Я обиделась на них на всех. И все же, это такое рискованное предложение. Я пыталась забыть, отвлечься на что-то иное, но мысли возвращались к сказанному «уговорить раздеться до гола…».

Однажды в пионерском лагере, когда мне было уже тринадцать лет, я случайно была свидетелем разговора парней из нашего отряда. В этот день, пятницу, у нас помывочный или, как его называли еще, «банный день», парни решили подсмотреть за нами через щель в потолке. Сама душевая располагалась в отдельно стоящем бараке, там был чердак. И когда мы шли в душ, я все всматривалась в чердачное окошко в надежде увидеть их. Тогда бы я не стала мыться. Девчонки визжали и плескались. Я отошла в угол и начала рассматривать в потолок. Он был обшит фанерой, кое-где она потрескалась и в них просвечивали доски. Могли они что-то увидеть сквозь них? Я не знаю. Постепенно девчонки уходили из душевой, и вот я осталась одна. Сидела раздетая на лавке и боялась пошевелиться. Вслушивалась, вдруг скрипнет потолок, но ничего подобного не происходило. Наверное, поэтому мне было так страшно. А после я встала, подошла к душу, намочила голову, и страх сам собой улетучился. Я была одна. Села на скамейку в самом центре душевой, а после легла спиной на нее и посмотрела на потолок. Там ли они? И есть ли кто там? А если есть, ну что же, пусть получат свое. Я вытянула ноги по струнке, положила ладони под голову и закрыла глаза. Слышала, как капает вода. Сперва был стыд. Мне казалось, что на меня пристально смотрят, разглядывают каждую складку на теле. Я боялась открыть глаза, а после почувствовала жжение в животе. Это произошло так быстро, что, открыв глаза, какое-то время не могла понять, что случилось. А потом живот, он так сильно втянулся, что стало трудно дышать. Я бросилась в раздевалку, схватила полотенце и упала на пол. Жжение из живота опустилось вниз. В паху все закипело. Непроизвольно пальцы сжали редкие волосики на лобке. Я лихорадочно начала гладить себя в ложбинке. Чувствовала нестерпимый зуд, он где-то совсем рядом. До боли в сухожилиях я раздвинула ноги в стороны. Мои пальцы теребили губки, а потом… На что это было похоже? Можно ли вообще это описать. Как будто в одной точке собралась этот невыносимый, до истерики зуд. Пальцы все сильнее и сильнее терли маленький пяточек. Чувствовала боль, но не могла остановиться, а потом… Что-то вроде взрыва и вакуумная тишина.

Я сидела в раздевалке на голом полу, полотенце валялось рядом. Поднесла руки к лицу. Пальцы были мокрыми, они тряслись. Испытала что-то новое. Его можно назвать одним словом — «блаженство». Откинув голову назад, я закрыла глаза.

И почему мне вспомнился тот момент? Ах, да! Взгляд. Вот что мне не давало покоя. Вовка не смотрел на меня, он все время отворачивался, опускал глаза. Но стоило мне идти впереди него, как я начинала ощущать его взгляд на себе. Можно ли это ощущение с чем-то сравнить? Да, наверное. Самое подходящее сравнение — это солнечный зайчик, что пускают с помощью зеркальца. Вы можете закрыть глаза, завязать их, если так будет удобнее, и встать в тень, и кто-нибудь пусть на вас направить солнечного зайчика. И вы сразу почувствуете его тепло. Вы будете мысленно следить за его движением, как он скользит по руке, касается спины… О черт! Вовка смотрит на мою попу. Я резко поворачиваюсь к нему, и он сразу опускает глаза. «Вот наглец», — думаю я и ускоряю шаг.

Мы вышли из леса, впереди до самого горизонта простиралось поле с пшеницей. Надо же, у нашего дома она такая высокая, а здесь чуть выше колен. Я шагала в сторону холма, так объяснил Вовка. За ним где-то должен быть овраг. В него надо спуститься, и поскольку по оврагу должен бежать ручей, по нему уже выйти к реке. Все просто, осталось только дойти до этого холма.

В голове как назойливая муха вертелись слова «уговорить раздеться до гола…». И все же, как он мог подумать об этом. Но больше меня интересовало то, что я могла об этом думать. Я хмыкнула, повернулась в сторону Вовки, он плелся за мной и пытался рукой сбивать колосья. Изредка поднимал свой взгляд в мою сторону и тут же опускал. Стыдно, то-то же.

Интересно, как это он себе представлял, что я вот так встану перед ним и разденусь? Тьфу ты, опять думаю об этом. И все же, что тогда? Он посмотрит и скажет, чтобы оделась. Какая глупость. Я резко остановилась и повернулась к Вовке, он тоже остановился.

— Раздевайся! — Скомандовала я, и только произнеся эти слова, опомнилась, что сказала.

— Что? — Еле слышно спросил он.

— Ты ведь хотел, чтобы я разделась, вот и раздевайся. Посмотрим, какой ты храбрец.

Он стоял, опустив голову, косясь в мою сторону.

— Я отвернусь, чтобы тебе не было страшно.

— А мне и не страшно, — достаточно уверенно ответил он.

И, опустив сумку на землю, он начал снимать с себя рубаху. Я специально не стала отворачиваться. Было жуткое любопытство, как он это сделает, и сделает ли вообще. Однако, сняв рубашку, он начал расстегивать пуговицы на штанах. Я чувствовала, как ему хотелось взглянуть на меня и в то же время боялся это сделать. Он раздевался тяжело, через силу ломая в себе невидимую преграду. Вот он снял штаны, после посмотрел на меня и демонстративно спустил с себя плавки.

— Ну-ну, и что в тебе такого, одни кости да кожа.

Он действительно был худой. Я как-то раньше этого не замечала, даже живот был впалый. Но на фоне его тела так нагло выделялась эта волосатость ниже его пупа. Я старалась оторвать взгляд от этого зрелища, хотелось показать равнодушие, но не могла, как магнитом меня тянуло в его сторону.

— Ну ладно. Пошли, герой, — и, немного погодя, добавила, — мачо.

— Стой, а ты?

— Что я? — Не останавливаясь, спросила его.

— Как что? Я ведь разделся.

— Ну и что?

— Как что, а ты?

Я повернулась к нему.

— А я не обещала тебе этого.

— Но так нечестно! — Обижено возмутился он.

— О какой честности ты говоришь, кто первый начал, — и, не дожидаясь ответа, я побежала по полю.

Идти, наверное, еще километра два, но я не устала. От моего гнева не осталось и следа. Я шагала и все думала «уговорить раздеться до гола…». И почему-то в этот момент я представила себя со стороны. Как стою посреди поля обнаженной, но теперь на меня уже смотрел Вовка, а я, опустив голову, покорно стояла. Внутри меня что-то зажгло, легкий зуд прошел по всему телу, захотелось растереть его, чтобы избавиться от этого ощущения. Оглянулась. Он шел за мной все так же раздетый, но как только заметил, что я смотрю на него, сразу же прикрыл свою волосатость штанами.

Я пошла дальше. Сейчас я уже не бежала. Я ждала, пока он догонит меня. Моя юбка была похожа на большой передник. Ткань просто обворачивалась по талии два раза и на длинной тесьме завязывалась. Я развязала узелок, сняла с себя юбку и, подождав, пока Вовка подойдет, отдала ее ему.

— И не надейся, многозначительно заявив, пошла дальше.

На мне был купальный костюм, папа как-то даже сказал, что «дерни за веревочку, дверь и откроется». Вот наглец, и он туда же. А говорил он про мой купальник. Он действительно состоял из завязок. Трусики имели по краям два шнурка, стоило их развязать, как все, что меня прикрывало, могло просто упасть. Впрочем, так же была устроена и верхняя часть купальника. Я усмехнулась себе, как будто специально надела его.

Чем выше мы поднимались на холм, тем сильнее становился ветерок. Опять ощутила его взгляд на себе. Он буквально меня буравил, но это было приятное ощущение. Одной рукой я придерживала свою шляпку, а другой рукой вертела пальцами ту самую завязку на трусиках. Ощущение того, что я могла сейчас потянуть завязку и развязать узелок, давало мне представление, будто я иду по краю выступа. Боялась идти по краю, но идти надо было. Пальцы скользнули под ткань завязки. Вот мое тело, поверх завязки приличие, под ней бесстыдство.

Ветерок стих, то ли временно, то ли совсем. Сверху на мне была надета рубашка, я любила их носить, вот и сегодня не считала нужным изменить своей привычке. Я отпустила шляпку. Руки положила себе на бедра, нащупала кончики завязок… Внутри тела прошла волна. Сердце гулко стукнуло. Пальцы сами по себе, не слушая меня, как будто они были не мои, потянули завязки. Я почувствовала, как ткать трусиков ослабла. Руки сами сделали то, о чем я боялась думать. Они потянули уже болтающуюся ткань трусиков к груди. Я посмотрела на руки и не поверила себе. И тут этот предательский ветер. Я не успела привыкнуть к мысли, что на мне нет трусиков, что их сама сняла, что еще полчаса назад я злилась на Вовку и вот теперь делаю все сама. И опять в голове всплыла фраза «уговорить раздеться до гола…».

Я шла как ни в чем не бывало. Ветерок поддувал, рубашка то раздувалась, то прилегала к телу, то просто повисала на мне. Всем своим телом чувствовала на себе Вовкин взгляд. Хотелось повернуться, взглянуть ему в глаза, но не могла. Теперь я боялась сама себя.

Поднявшись на холм, остановилась и посмотрела по сторонам. Впереди был лес, а за спиной тянулись поля и никакого шума от машин. Легкое жжение в груди. Сейчас я расстегну пуговицы. Затем развяжу завязки на груди. И я буду обнаженной, как и хотел Вовка. Нет! Теперь этого хотела я. Мне хотелось, чтобы он смотрел на меня. Даже не просто смотрел, а пялился.

Я шагнула вперед, так легче. Спускаясь с холма, я расстегивала пуговицу за пуговицей. Не снимая с плеч рубашки, развязала завязку. Глубоко вдохнула и опять это жжение где-то в груди. Ветер дул прямо мне в лицо. Я развела руки в стороны, как будто пыталась поймать воздушный поток для полета. Остановилась. Рубашка как парус надулась за спиной. Я пыталась справиться с собой. Удержать руки от того, чтобы не прикоснуться и не начать яростно. Нет! Бешено гладить себя между ног. И чем дольше я себя сдерживала, тем сильнее было это желание. Мне казалось, что теряю контроль над собой. Спина горела под его взглядом. Хотелось сделать что-то непристойное. Звериная похоть скреблась во мне. Опустила руки и пошла. Не могла вот так стоять. Тяжело.

Я посмотрела на груди и не узнала их, они стали буквально треугольными. Тот самый зуд, он шел изнутри. Хотелось чесать, расчесать их, чтобы стало самой противно. Схватила грудь руками и с силой прижала к себе, но это не помогло. Я побежала. Задыхаясь, перешла на быстрый шаг. И тут я начала ее мять, просто мять, как тесто. Она была твердой. Хотелось еще и еще. Я с силой, что была во мне, сжала пальцы. Казалось, я сдерживаю плотину, которая вот-вот может обрушиться. Одна волна сменяла другую. Знала, что они кончатся, но выдержу ли я их натиск. Открыла широко рот и глубоко, как могла, вздохнула. Пальцы разжались. Грудь просела. На коже остались белые пятна. На моих глазах соски закруглились, стали гладкими и спокойными.

Странная она, все парни в нее втюрены, просто не признаются никому, но я-то знаю, что это так. А этот спор. Самый что ни на есть глупейшая наша выходка. Просто мы тем самым хотели показать свое равнодушие к ней. Она хорошая девчонка. Просто ни с кем конкретно не дружила. Это, наверное, бесило всех. И меня тоже. Кто-то сказал, что каждую девчонку можно охмурить. Кто-то не согласился, но в конечном счете сошлись во мнении, что и Екатерину можно уломать. Чего ломать? Но моя глупая храбрость толкнула сказать, что девчонки готовы сбросить с себя все, лишь бы показать свое тело, но вот только боятся этого делать. Они знали, что я сегодня пойду с ней на косу, и заставили поспорить, что смогу уговорить Екатерину раздеться догола.

Глупо, все было глупо. Но вот она стоит в десяти метрах от меня совершенно обнаженная, и я ничего не могу поделать с собой. Она красивая, даже больше чем красивая. А ведь я не уговаривал ее, просто рассказал о споре. И несмотря на всю глупость ситуации, в душе я рад этому. Я вижу ее. Вижу то, что не видят другие. Я один могу на нее смотреть, от этого мое сердце так сильно бьется, что даже в глазах темнеет. Трясу головой, сбрасываю пелену с глаз, искры, вспышка, с трудом вижу все перед собой.

Впереди было чистое поле, которое посередине разрезал глубокий овраг, и кудрявые кусты росли по его краям. Странно. Поле разделено прямо посередине, и такой ровной линией, будто овраг специально сделали. Шагнул вперед. Екатерины не было видно, она, наверное, ушла к реке. Я чувствовал влажный запах от берега, а потом побежал.

Она сидела на корточках у реки, накинув на плечи рубашку и водила пальцем по песку. Я не стал подходить к ней, а сел чуть поодаль. Екатерина сидела почти не шевелясь, только волосы развивались по ветру. Дунул ветерок, ее шляпа слетела и упала рядом с ней, но она не обратила на это внимание, а продолжала сидеть и что-то писать на песке. Я встал.

Наверное, почувствовав мое приближение. Екатерина соскочила на ноги, носком ноги быстро стерла свои надписи и, повернувшись ко мне, сказала.

— Ну, что мы идем купаться?

Я замялся и кивнул головой. Она улыбнулась мне и, бросив рубашку на песок, пошла в воду. На ней был купальник. Как необычно смотреть на ее тело в купальнике, как будто она всю жизнь проходила голышом, а вот теперь надела его. Я так быстро свыкся с мыслью, что она обнажена, что вид купальника меня, наверное, больше шокировал, чем его отсутствие.

Она поплыла и на середине реки махнула мне рукой. Я оставил вещи там, где стоял и тоже пошел в воду. Песчаная коса была большой и пришлось достаточно долго идти по колено в воде.

— А ты ничего не забыл? — ее глаза прищурились.

И тут я спохватился, что так и не надел свои плавки. Что вот теперь стою перед ней и сверкаю своими прелестями. Реакция была моментальная — сперва руки, потом присел в воду, а потом понял, что какая разница, и встал.

— Ну если не ты, то я буду голым. — Помолчав немного, наверное, ждал ее реакции, добавил. — Ты не против?

— Нет, даже наоборот. — И, засмеявшись, снова бросилась вплавь, и я за ней.

День выдался чудным, он был безоблачным и таким теплым и спокойным. Мы возвращались домой уже поздно вечером. Появились первые звезды, хотелось есть и спать. В ногах чувствовалась усталость. Сверчки нас сопровождали буквально всю дорогу по деревне. Слышалось мычанье коров и кудахтанье засыпающих кур.

Я остановилась у дома, взяла кулек с вещами у Вовки и сказала:

— Я так понимаю, ты проспорил? — И внимательно посмотрела в его глаза.

Он вздохнул и ответил:

— Увы, мне нечем крыть карты, я в полном проигрыше, — и, улыбнувшись, добавил, — а жаль.

Наши желания порой не совпадают с реальностью. И наоборот — реальность не совпадает с желанием. Когда же стрелки наших желаний и реальности совпадают, что тогда происходит? Наверное, счастье. А может и что-то большее. У нас есть подсознание, оно диктует наши действия. Порой мы делаем совершенно необдуманные поступки и после никак не можем разобраться в этом. А почему мы сделали это? Что толкнуло нас на этот, так сказать, необдуманный шаг? Что? Подсознание берет верх над здравым смыслом. И в один прекрасный момент оно выходит из-под контроля.

Я лежала в постели и не могла уснуть. Хотела ли я понять, что меня заставило вот так поступить? Не знаю. Но я знала точно, что в тот момент мне это очень нравилось. Это чувство переживания на грани падения. Ты висишь над пропастью, можешь сорваться, и падение будет сладким. Твои пальцы дрожат. Ты держишься и понимаешь, что еще не время падать. Есть время воспарить. Ты чувствуешь, как раскрываются твои крылья, как они звенят под лучами солнца. Ты медленно и неуклонно перерождаешься.

Обед растянулся на несколько часов. У него появлялись маленькие перерывы, когда кто-то из компании шел купаться. Иногда все вместе плавали, но через несколько минут снова возвращались к костру. Уже не ели, а просто рассказывали истории, травили анекдоты, смеялись. Потихоньку компания разбилась на группы. Вовка болтал со Светкой и Женей, Гуля и Ленка пошли бродить по лесу, Серега решил половить рыбы. А Юрка ушел на поиски Ленки и Гули.

Игорь, похоже, остался один. Он потихоньку начал дремать, веки тяжело опускались, в какой-то момент даже заснул. Открыв глаза, удивился, что у костра никого не было, угли покрылись пеплом. Назойливый паут летал вокруг него и противно жужжал. Игорь встал, размял затекшую шею, оглянулся по сторонам.

— Никого, — как факт подтвердил он.

Купаться одному неохота было. Игорь прошелся по мокрому песку, посмотрел на свои отпечатки. Прилетела стрекоза и села на ветку, что торчала из воды. Голова была еще ватной, хотелось спать. Он подошел к веревочной лестнице, она вела в штаб на дереве. По привычке подергал, убедившись, что она крепко держится, а после начал подниматься вверх.

— Эй, кто-нибудь есть? — но ответа не последовало.

Игорь приподнялся еще на одну ступеньку, подтянулся и заглянул в люк. С непривычки показалось, что здесь очень темно. Но глаза тут же выхватили отблески света на стене — небо, что было видно через открытое окно, а потом он увидел сидящую у дальней стены Женю.

— Ты что молчишь? — спросил он и залез в люк.

Она пожала плечами и улыбнулась. Игорь посмотрел вниз, на то, как болталась лестница, потом подполз к ближайшему окошку и выглянул в него. К смолянистому запаху сосны добавлялся запах реки и костра.

— Поплыли на тот берег, там подсолнухи, — предложил Игорь Жене.

Он втащил голову обратно, и ему снова показалось, что здесь темно, поморгал, зрение сразу привыкло к полумраку штабной комнаты.

— Ну что? — спросил он. Женя не ответила, а только кивнула головой. — Окей, — как бы соглашаясь с ней, ответил он и прислонился к стене.

Ему хотелось поболтать, но почувствовал, что ей не хочется. Поэтому Игорь просто облокотился на стенку и посмотрел на нее. Штаб-квартира чуть покачивалась, словно ты плывешь на лодке. Женя тоже смотрела на него, слегка улыбаясь сама себе, что-то мурлыкая под нос. Игорь бесшумно хихикнул, откинул голову и стал смотреть на нее.

Яркий луч света падал к ногам Жени, он шевелился как живой. Деревья чуть качались, и поэтому луч света, что падал через окошко, танцевал из стороны в сторону. Она сидела в спокойной позе, одна нога вытянута, другая согнута, руки лежали на поясе, голова чуть наклонена, и эта непонятная для Игоря полуулыбка. Городские девушки даже когда идут в лес одеваются по-городскому, не практично. Большие сережки из колец спутались с волосами, бусы из таких же деревянных колечек бесформенно лежали у нее на плече. Белая кофточка с полуразвязанными на груди тесемками и эти смешные короткие шорты.

Ему было интересно ее разглядывать. Смотреть на узор, что был вышит белыми нитками, белое на белом. Интересно, сразу и незаметно и надо постараться понять, что там вышито. На пальце у Жени было тоненькое пластиковое колечко, очень короткие некрашеные ногти. «Возможно, даже грызет их», — подумал Игорь. Руки поцарапаны, это от непривычки собирать малину или ходить среди кустов. Ноги были в синяках, тут удивляться нечему, а на ногах ногти были покрашены в розовый цвет. Игорь вообще редко видел девушек с покрашенными ногтями, для поселка это было необычно.

Он посмотрел в ее глаза, Женя отвернулась, они были чуть прищурены от яркого света, что падал на ее лицо. Она опустила руку с живота на ногу, кончиками пальцев стала поглаживать ее. Размытая тень от руки скользнула с ноги в сторону. Рука буквально вся светилась от солнечного луча, что падал на нее. Игорь даже прищурил глаза.

Женя улыбнулась. Пальцы, что гладили ногу, чуть вздрогнули. Она опустила руку себе между ног и, вытянув указательный палец, провела им по месту, где шорты соприкасаются с ногой. Улыбка на ее лице замерла. Женя чуть пошевелилась. Нога, что была согнута, чуть отошла в сторону, и Игорь увидел ее пальчик, что скользил по коже. Она даже головы не повернула, смотрела сквозь открытое окошко куда-то вверх.

Палец, что скользил по ноге, слегка надавил на кожу и шустро юркнул под ткань шорт. Игорь внимательно, стараясь ничего не упустить, смотрел то на ее пальчик, то на лицо. Женя потянулась, оголился пупок. «Она опять без трусиков, — промелькнула у него мысль, — это так заметно». Игорь видел, как пальчик, получив свободу, еще дальше скользнул под ткань шорт и скрылся где-то между ее ног.

Ему стало неловко, он на секунду отвернулся, потом опять посмотрел. Ее голова все так же была повернута в сторону окна. Глаза чуть прикрыли ресницы, улыбка почти растворилась. Женя чуть приоткрыла рот, сверкнули жемчужные зубки. Потом она сглотнула, будто хотела пить, и облизала кончиком языка губы. Игорь следил за ее пальцем, что медленно двигался под тканью шорт, ладонь скользила то вверх, то вниз. Он видел, как пальчик иногда сгибался, и тогда Женя, закусив губу, переставала дышать, и пальчик замирал.

В окошко залетела желтая бабочка. «Откуда она взялась? Наверное, с подсолнечного поля», — подумал Игорь. Бабочка полетала между стен, потом села на пол, сложила крылышки, а после стала медленно их раскрывать. Раньше Игорь как-то не обращал на них внимание, ну летают себе и летают. Но эта, словно фонарик, светилась. Бабочка посидела с минуту, то складывая крылья, то опять их раскрывая. А после взлетела, сделала несколько кругов по комнате и села на коленку. Женя посмотрела на нее и, снова прикрыв глаза, продолжила играть с собой.

Она чуть дальше просунула палец под ткань, чуть оттянула шорты вниз, как будто попыталась их стянуть с себя. Пальчик снова скрылся, Женя водила им то вверх, то вниз. А в это время на ее лице начала расцветать улыбка. Она приоткрыла глаза и посмотрела вверх, на кроны сосен, прикусила губу, реснички задрожали, и глаза снова закрылись.

Женя делала это не спеша, порой даже слишком медленно. Иногда казалось, что она забывала про палец, замирала, чуть заметно вздыхала, а после снова начинала им водить. Женя убрала руку, шорты были слегка сбиты в сторону. Игорь заметил, как из-под края ткани, что проходила между ее ног, показалась таинственная щелочка. Она как бы подмигнула ему, и Игорь от удивления улыбнулся. Женя заелозила на попке. И стоило ей это сделать, как ее пухлые губки окончательно вынырнули из-под шорт. Она положила вторую руку на персиковую мякоть и начала пальчиком чуть интенсивно водить вдоль узкой щелочки. Женя играла с ней, словно с котенком. То нежно прижимала кончик пальца, то, чуть отпустив и подождав, давила так, что краснела кожа. Ее лицо светилось под лучом танцующего солнышка. Игорь сидел напротив нее и не шевелился. Он смотрел, как цвела ее улыбка, лицо, а розовые губки, что вынырнули из-под шорт, зарумянились, как у девушки щеки, которую целовал мальчишка. Женя цвела всем телом.

— Сними шорты, — сказал Игорь.

Женя даже не прореагировала на его слова, как будто и не услышала их. Но спустя минуту она расстегнула пуговицу, затем все так же не спеша расстегнула молнию. Бабочка, что до сих пор спокойно сидела у нее на ноге, взлетела, заметалась по комнате и, поймав поток ветерка, вылетела в окно. Не приподнимая тела, Женя стянула с себя шорты. Она вытащила одну ногу из штанины и тут же забыла про них. Ее лобок был совершенно голый, на нем еще не росли волосы, а ведь она была старше Игоря почти на год.

Женя снова положила пальцы поверх чуть распухших губок и продолжила ими играть. Она делала это долго, минут десять, а может и больше. Иногда Женя давала волю своим действиям, пальчик чуть углублялся в мякоть, на секунду-другую замирал, а после скользил вверх и чуть влажный выныривал наружу. Женя приоткрыла глаза, заморгала от яркого солнца, поднесла палец к лицу, коснулась им язычка. Снова улыбнулась, рука опустилась на место.

Наигравшись и чуть устав, она стала смотреть на качающиеся сосны, что были видны в окошке. Игорь продолжал смотреть на нее, а она делала вид, что не замечает его. Он понимал, что действие не закончено, и что в каждом предложении в конце должна стоять точка.

— Положи ладонь между ног, — спокойно сказал Игорь.

Не поворачивая головы в его сторону, она так и сделала, как будто сама хотела этого.

— Прижми ее к себе, — она прижала ладонь. — Теперь медленно, не отрывая, веди ее вверх, — Женя так и сделала. — Повтори еще раз.

Она отпустила ладонь, приподняла ее, снова опустила и, прижав, потянула вверх.

— Не отрывай руки от тела, — попросил ее Игорь. — Прижми чуть сильней, так, чтобы кожа под рукой тянулась за ней.

Женя чуть сильней прижала ладонь и потянула ее вверх. Так она сделала несколько раз. Он внимательно следил за ее глазами, вот веки дрогнули, ее взгляд опустился, и глаза начали закрываться.

— Убери руку. Почувствуй, где только что лежала ладонь, — Игорь замолчал, давая время ей для осознания. — Теперь снова положи руку на место, но никуда не веди. Почувствуй прикосновение.

Он замолчал, Женя держала руку поверх лобка. Игорь смотрел на пальцы ее ладони, которые еле заметно то сжимались, то разжимались.

— Раздвинь ноги чуть шире, чтобы тебе ничего не мешало.

Она, как послушный ребенок, так и поступила. Женя согнула вторую ногу и с легкостью раздвинула коленки в стороны

— Погладь, — она погладила. — Проведи пальцем между губ, — и Женя это сделала. — Чуть сильней, так, чтобы он вошел в них.

Кончик пальца то провалился между губок, то снова появлялся. На ее лице была сказочная улыбка.

— Теперь тяни его вверх до того момента, пока не почувствуешь… — он не закончил сказанное. Женя повела палец между губок вверх, и когда он уже почти весь вышел, она остановилась. — Не трогай это место, не сейчас.

Однако Женя ослушалась и продолжила гладить пальцем тот бугорок, что скрывался где-то там в глубине.

— Убери! — почти приказал он. Она вздрогнула, сразу же убрала руку, положила ее поверх ноги и замерла.

Женя дышала тихо, еле заметно, коленки слегка пошатывались из стороны в стороны. Она облизала, а потом закусила нижнюю губу.

— Положи ладонь поверх, но опусти ее как можно ниже. Двумя пальцами надави и войди как можно глубже, — ее ноги еще шире разошлись, Женя это сделала осторожно. — Теперь веди ладонь вверх, пока не почувствуешь, где остановиться.

Она потянула ладонь, кожа под ней натянулась и тоже стала подниматься вверх. Женя остановила движение руки, вдохнула воздух, а потом продолжила движение. Коснувшись бугорка, от которого Игорь ее оторвал, она остановилась, а после тихо повела пальцы вниз. Женя сделала это несколько раз, глаза чуть прищурились, а губы в улыбке напряглись.

— Сильней надави! — приказал он.

Она надавила посильней и еще быстрей начала водить пальцами вверх и вниз. Постепенно ее пальцы стали мокрыми, челюсть напряглась. Игорю было видно, что ей это дается с трудом, еще немного и от усталости она опустит руку.

— Остановись! — приказал он, ее рука чуть дрожала от перенапряжения. — Опусти ладонь вниз. Указательным пальцем надави так, чтобы он провалился, — ее палец погрузился так глубоко, как она могла это сделать.

— Еще глубже, — она еще надавила. — Еще, — сказал он ей, на ее лице появилась искра боли. — Еще сильней! — приказал ей Игорь.

Женя как можно сильней надавила пальцем внизу между губок. На секунду остановилась. Тело вздрогнуло. Потянула пальцы вверх, до точки, где она получала наибольшее наслаждение. И тут ее ладонь затряслась вверх и вниз, и с каждым движением все быстрей и быстрей.

— Стой! — от неожиданности она резко остановилась, словно во что-то врезалась. Но пальцы еще какое-то время продолжали сжиматься и разжиматься. — Закончи начатое. Опусти пальцы вниз.

Женя опять опустила ладонь вниз, надавила пальцем в самом низу губок. Палец скрылся. Выдохнув весь воздух, Женя вдавила палец в себя. Она не проронила ни слова, но Игорь ощутил ее стон. Палец медленно погружался внутрь, она вдавливала его в себя все глубже и глубже.

Ее дыхание было прерывистым. Палец выскользнул и снова вошел. А потом Женя скользящим движением прошлась по раскрасневшимся губкам и начала интенсивно ласкать их в самом верху, где скрывался ее заветный бугорок. Она так нетерпеливо по нему водила ладонью, что готова была уже сорваться от обиды на саму себя.

Игорь привстал на колени, наклонился к ней и, протянув руку, коснулся ее груди. Женя все продолжала и продолжала дергать пальцами. Опухшие губки покраснели и стали красными от крови. Игорь нащупал бугорок соска и чуть сжал его. На мгновение Женя перестала истязать себя. Но стоило Игорю разжать пальцы, как она тут же начала с еще большим усердием ласкать свой клитор. Игорь еще раз сжал ее сосок. Женя тут же выгнулась, что-то промычала. Он провел рукою по ее плоской груди.

Женя задрожала. Отбросила свои руки, запрокинула голову назад и с шипением в голосе замурлыкала. Она сползла со стенки, упала на пол и замерла. Солнце освещало ее плечи и растрепанные волосы, пальцы рук чуть подергивались, а глаза были полуоткрыты и туманны. Ее безвольное тело покачивалось вместе с домиком, который был построен на соснах. Залетел шмель, громкое жужжание его крыльев разбудило тишину.

Женя лежала и слушала шум леса, как скрипят деревья, как еле слышно шумит река, где-то дятел стучал клювом, закричала какая-то птица. Она моргнула, повернула голову в сторону окна, потом посмотрела на сидящего в другом конце домика Игоря, улыбнувшись, тихо спросила:

— Мы когда поплывем к подсолнухам?

Игорь непроизвольно ответил ей улыбкой и тут же ответил:

— Прямо сейчас.

— Ну как вам?

Я вскрикнула, так неожиданно. Думала, что осталась одна и в своих размышлениях не услышала, как Николай сюда спустился.

— Вы, вы… — Я захлебывалась своим же воздухом, — напугали меня.

— Простите, Надя, не хотел, — сказал он и бросил принесенную им книгу на стол. — Нравится?

Я повернулась к нему, даже не знала, что и сказать, признаться или соврать, хотя какое это имело значение, это всего-то предметы прошлого. Взяла в руки отвертку и, преподнеся ее поближе к глазам, внимательно посмотрела.

— И это тоже?

— Что? — спросил он у меня.

— Орудия пытки?

— Да, — ответил он. — Тут все пытка, даже стул — пытка.

Я посмотрела на стул. Стул как стул.

— Сломалась ножка, забываю подклеить, несколько раз падал, вот настоящая пытка.

Я улыбнулась.

— Значит это тема вашей диссертации, и интересно?

— Жутко интересно, вы даже не представляете. Что такое пытка? Ответьте. — Попросил он меня.

— Это когда кому-то делают больно, — спокойно ответила я.

— Правильно, — радостно сказал он, — попали в точку. Когда кто-то кому-то делают больно. Вот только как делать, — и посмотрел на меня.

— Вырывать ногти, — предположила я.

— Правильно, еще как?

— Душить, пилить, рубить, ломать руки и ноги, топить и сжигать, — вот тут-то я могла наговорить много. Читая свои исторические романы, я часто натыкалась на моменты, когда кого-то пытали или казнили.

— Да-да, и вы, Надя, безусловно правы. Но вот в чем загвоздка. Что является, по-вашему, сильнее, физическая пытка или моральная, ведь это же тоже пытка? А?

Я даже не знала, что ответить, терпеть боль трудно. Вспомнила, как у меня в поезде заболел зуб. Это было ужасно, целых два дня мучилась, спать не могла, лекарства уже не помогали. Мне казалось, что я сойду с ума, но вот моральная боль… Она, конечно же, не так сильно давит, и от нее нет обезболивающего. Я вспомнила свою первую любовь, как страдала, а Олег молча развернулся и ушел. Это было для меня настоящей пыткой, лучше бы тогда он на меня наорал, я бы проплакалась и все. Поэтому ответила:

— Моральная боль.

— И вы опять правы. — Он захлопал в ладоши, еще немного, и он даст мне конфетку как отличному ученику. — Это не важно, как и кого мы мучим. Не важно, какую цель используем, не важно, как мы это делаем, а важно то, что это делаем мы все… — И на этих словах он замолчал.

Я не совсем его поняла, как это мы все делаем. То есть мучаем, делаем больно, что он этим хотел сказать.

— Я не из таких, — твердо заявила ему.

— Да ну? — удивился он.

— Да, — так же уверенно ответила я.

— Разрешите, милая Надежда, вас спросить, только честно, согласны?

— Да.

— У вас в детстве были животные, ну, тушканчик, кошечка или корова, кто-то же был?

— Да, — настороженно ответила я ему.

— Они проказничали, так ведь, не слушались вас. Киска не хотела ложиться спать, а? — и посмотрел на меня.

Да, я вспомнила, как разозлилась на соседскую кошку только за то, что она убила мышку. Та бежала по дороге, а во рту держала мышку, она еще дергалась. Я тогда не думала о том, что для кошки это всего лишь еда, подумала, что она совершила ужасное. И тогда я поймала ее и сильно ударила. После этого случая кошка еще очень долго хромала, а мышка все же умерла.

— Согласна, было дело, — я призналась, что сделала кошке специально больно, потому что мне так хотелось, не просто забрать мышонка, а сделать больно кошке.

— А что сейчас, не спешите. У вас есть дети? — Я кивнула головой. — Он проказничает, бывает противным, и как иногда хочется дать ему подзатыльник, чтобы научился. Но вот проблемка, а почему бы просто с ним не поговорить, это ведь гуманней. Но нет же, мы поступаем наоборот. Мы стараемся сделать ребенку больно, чтобы он запомнил, услышал вас, то есть мы дрессируем его через боль.

— Но, — начала было я искать аргументы оправдания.

— Что? Ваш ребенок, что хочу, то и делаю? И тут вы будете снова правы. Однако вернемся к пытке и боли. Пытка без боли не бывает. Значит, все, что вызывает боль, является пыткой, даже если эту боль вызвали вы сами, это мазохизм. Нас повсеместно окружает боль. Это заставляет нас выживать. Если мы болеем, организм говорит нам об этом, как? Боль, по-другому не получается. Человек толстеет, пьет, курит, радуется жизни… Но как может его организм сказать «хватит, мне трудно, мне тяжело», как? Только через боль.

Мне стало тяжело. Я понимала, что он говорит истину, но именно потому, что он прав, мне и стало тяжело.

— А взять социальную систему. — Он взял газету и, развернув, положил на стол. — Нас правительство заставляет делать то, что ему выгодно. Мы думаем, что есть выбор, доказываем, боремся. Но есть власть, силовая власть, та, которая может сделать вам больно. Полиция, фискальные органы, те, которые заставят вас почувствовать. Если не будете подчиняться, то вместо пряника кнут, и вы подчиняетесь. А потом вы оправдываетесь, почему поступили так, а это уже страх. Боль и страх — стороны медали, а вы где-то посередине, выбираете либо то, либо другое.

— А как же тогда радость, любовь и просто жизнь, — не согласилась я с ним.

— Ах, это, — он отмахнулся. — Это мимолетно, это последствие, передышка. Мы чаще помним то, как нам было больно и, увы, забываем то, как нам хорошо, да хотя бы от того, что мы здоровы, но… Надь, вы не думайте, что я утверждаю, что только боль и страх правит миром, нет. Это только одно звено механизма, но это звено стоит на первом месте. И как бы вы ни пытались меня переубедить, я найду бесконечное множество аргументов. — Он пожал плечами. — Война, кризис, искусство, литература, история, наука и т. д. Везде присутствует боль, унижение, подавление, уничтожение одного другим, а это и есть пытки, медленные или быстрые, но пытки.

— Но тогда ведь и не существовал бы наш мир.

— Точно, Надя, точно. Тогда бы наш мир просто напросто не смог бы существовать. Боль — это как аргумент, не сделаешь это, я сделаю больно, будет ли это в мировых масштабах та же война или эмбарго, или в частных, не куплю мороженку, поставлю в угол, понижу зарплату или выпишу штраф. Боль движет всем, это принудительный фактор и его мы не можем игнорировать.

Николай сел на свой стул и тут же упал. Я побоялась, что он ударился, подбежала к нему.

— Но еще более странное, — он лежал на спине и продолжал философствовать. — Мы хотим испытывать эту самую боль.

Он встал, отряхнулся, поднял с пола свой несчастный стул и отодвинул в сторону.

— Или вы не согласны? — спросил он.

— Боюсь, что соглашусь, — я действительно не нашла в его словах противоречия, это так же, как науку двигает война. Я посмотрела на стол, он был завален несколькими видами наручников. — Это тоже орудия пыток?

— А как же, еще какие. Пожалуй, самые ужасные.

— Но ведь они, — я повертела в руке наручники, что обычно показывают у полицейских. — Ну разве, что по голове ударить.

Николай покачал головой, мол, ничего вы не поняли, дамочка. Подошел ко мне и застегнул на одном запястье наручник, а потом на другом.

— Главное, что они делают, не саму физическую боль, а то, что лишают вас возможности чувствовать себя свободным, а значит вы унижены. — Он отошел от меня, взял веревку, что свисала с потолка, дернул ее. Веревка была продернута через кольцо в балке. Подошел ко мне и привязал ее посередине наручников. — Свобода. Вот что мы ценим превыше всего. Почему мы сажаем преступников в тюрьмы? Мы лишаем их свободы, заставляем их мучиться. Мы не можем применить к ним физическую пытку, а вот пытка свободой, это другое дело. На что мы пойдем, чтобы вернуть себе свободу? — Он развел руками.

Николай отошел от меня. Теперь я стояла в наручниках, привязанная к веревке. Он подошел к противоположной стене, взял другой конец веревки и потянул, веревка натянулась и стала подниматься кверху. Мои руки медленно поднимались за веревкой, но вот веревка натянулась и потянула меня вверх. Я ничего не сказала, только повернула руки так, чтобы было удобней, чтобы наручники не так сильно давили мне запястья. Он натянул веревку еще сильней, и я привстала на цыпочки.

— На что мы пойдем, чтобы вернуть себе свободу? И я отвечу. Практически на все. И это понимает каждый, я, вы, Надя, и конечно же любое правительством.

Он подошел к столу, открыл ящик, порылся в нем, достал тёмно-синюю повязку. Вернулся ко мне и не спеша завязал глаза, потом проверил, плотно ли затянут узел, снова отошел от меня и уже через секунду вернулся.

— Приоткройте рот, — сказал он спокойно.

Не зная, зачем и что он задумал, я послушно приоткрыла рот.

— Чуть пошире, — попросил он меня.

Я открыла рот еще шире, и тут почувствовала, что он засунул мне в рот что-то твердое и большое. Это был пластиковый кляп, потом он дернул шнурки и завязал их мне на затылке. Я дернулась, попыталась возмутиться, сказать. Но как раз-таки сказать я ничего не могла, язык уперся в шар. Я только промычала и стала извиваться. Меня лишили возможности говорить, лишили возможности видеть и двигаться.

Я стояла на цыпочках, высоко подняв руки к потолку и не знала, что теперь делать. По-видимому, Николай так хотел продемонстрировать свои аргументы, лишив меня всего, что я считала само собой разумеющимся. Я не знала, что делать. Потеряв то, что всегда имела, я запаниковала.

Стояла и не знала, что делать. Сказать, что я поняла… Но я вообще ничего не могла сказать, могла только мычать, крутить головой, но от этого не было никакого толку. Я была не то чтобы в растерянности, я испытала маленькую панику. И чем дольше затягивался этот эксперимент, тем больше начинала паниковать.

Теперь у меня осталось только одно, слушать. Хлопнула дверь, стало совсем плохо. Завертев головой во все стороны, я неистово замычала. Попробовала посильней дернуть руки, чтобы освободиться, но веревка крепко держала меня. Боль от наручников остановила от последующих попыток. Теперь я старалась вытянуть ладонь сквозь металл, но и это у меня никак не получалось, кроме боли я ничего не добилась. Ноги стали уставать. Я стояла на цыпочках уже более пяти минут. Ну кто-то же должен вернутся и отпустить меня, так ведь нельзя, я ведь не кролик, которого можно запихать в коробку и бросить.

Уже не испытывала страха, я разозлилась, и мне стало все равно, что и как. Я начала со всей силы дергать руками, надеясь на то, что веревка развяжется или порвется. Я делала попытку за попыткой, но безуспешно. Я вскипела. Я просто его убью, подожгу этот дом с его долбанным профессором. Сама привяжу его и буду мучить, пока он, обливаясь своими слюнями, не уговорит меня отпустить. Моя злость переходила в истерику. Тело болталось как мешок с картошкой. Так себя чувствует зверь, который попался в силки, иногда зверь перегрызает лапу, но я ведь не зверь, знаю, что он сейчас спустится и отпустит меня. И только эта мысль меня еще успокаивала, иначе бы я уже давно умерла не столько от страха, сколько от унижения. Как я попалась на такую удочку? Он наверняка с самого начала знал, что делать. Сколько я произнесла про себя ругательных слов, наверное, за всю свою жизнь столько не говорила. Но время шло.

Ноги от перенапряжения затряслись. Я постаралась успокоиться, но не получалось, злость не давала возможности думать и принимать взвешенное решение, я бесилась. И чем больше я дергалась, тем сильнее давили мне на запястья наручники, больно, очень больно. Наконец мои силы начали меня покидать. Я поняла только одно, что надо чуточку повисеть, спокойно повисеть, чтобы дать ногам немного отдохнуть. Так бы и сделала, но наручники тут же впились в запястья. Я замычала, постаралась встать поудобнее на цыпочках и больше не шевелиться. Помогло. Ноги перестали болеть, но чуть дрожали от перенапряжения, лишь бы не дать этой дрожи перейти в неуправляемую тряску, тогда я снова повисну, и снова будет боль.

Старалась сделать все, чтобы как можно меньше причинять себе боли. Теперь я стала ждать, старалась не злиться, поскольку это бесполезно, потом, потом, не сейчас. Еще немного, минуту, может три, но он придет обязательно. И тут я услышала шаги, как кто-то спустился. Я замычала, постаралась повернуться на шум шагов, затихла, шаги тоже затихли. Может мне показалось, может никто не спускался, я снова замычала. Этот шар во рту меня душил. Я не могла сглотнуть накопившиеся во рту слюни, даже этот шар меня убивал.

Снова шаги. Все мое внимание теперь было направлено на шаги. Он где-то здесь, в подвале, я только что слышала их, снова мое мычание, но реакции никакой. И тут я ощутила ветерок, он шел спереди. Мычать не представляло смысла, он видел меня и смотрел на меня. Теперь я хотела достойно себя вести, пусть не думает, что напугал, сломал меня. Еще покажу ему, кто я такая, он еще у меня будет рыдать. Я опять начала злиться.

Почувствовала прикосновение к моей блузке, мотнула плечами, как бы сбрасывая с себя его руки. А ведь сейчас ничего не могла поделать, не помешать, не возмутиться, не даже попросить его. Была живой куклой, с которой можно было что угодно делать. Как я позволила себя одурачить?

Я зарычала. Он опять прикоснулся к моей блузке и начал ее расстегивать. Я замотала телом и постаралась пнуть в ту сторону, где, по моему мнению, он стоял. Но как бы я ни махала ногами, я никого не задела, даже вскользь. Пинаться в юбке не так-то легко, но я как могла сопротивлялась. Он выжидал, когда я успокоюсь и снова продолжал расстегивать блузку. Теперь его пальцы расстегивали пуговицы у меня на животе, сейчас будет ее вытаскивать. Я снова зарычала и сделала еще одну попытку пнуть. Опять промах. Похоже, что я борюсь с пустотой.

Наступила апатия, мне стало совершенно все равно, что он там делает. Пусть делает, если так ему хочется, пусть поиграет, пусть. Мне-то какое дело, я ведь ничего не могу сделать, именно этого он и хотел. Пусть. Я дернулась, но только потому, что сильно болели запястья. Ноги поставила поближе друг к другу, чтобы быть повыше, выпрямила спину, стало легче. Теперь он расстегивал юбку. Пусть. Мне все равно, пусть снимает все, пусть, и если хочет, то возьмет меня. Пусть. Я еще чуть подтянулась на носочках, стало еще легче, только устала стоять руками вверх, они стали затекать. Он расстегнул юбку и снял ее с меня. Я опустила голову, даже с завязанными глазами не хотела слепо смотреть на него. Опустила голову пониже, как в знак покорности, как в знак безысходности.

Сказать, что я не знала, что со мной происходит, значит ничего не сказать. Я все же могла анализировать обстановку, но не могла ничего делать, как будто из меня вынули стержень самозащиты, возможности оценивать, контролировать и моментально реагировать на опасность. Но я не могла. Во мне это просто пропало, как будто никакой самозащиты и не было. Это состояние я не могла ни с чем сравнить, просто не с чем было, и поэтому оставалась совершенно спокойной.

Поселок не большой, но около него расположились большие поля под сахарную свеклу, а за лесом, что тянется вдоль речки, идут еще и подсолнечные заросли. Поэтому в начале лета из города приезжают студенческие отряды, которые просто отрабатывают свою практику на поле. Новые люди, новые знакомства, но и очередные драки. Деревенская братва не любит чужаков, огрызается, защищает от посягательств на своих девчонок, хотя сами так и норовят залезть в чужой огород.

Подойдя к полю, где работал студенческий отряд, Игорь заметил Сережку, его брата, и Кольку. «Вот балбесы», — сразу промелькнула мысль, и постарался уйти в сторону, чтобы его не заметили. Те вечно к нему цеплялись, а если что, могли и наподдавать, мало не покажется.

Горожанки относились к ним как к дикарям, пришедшим поглазеть на белого человека. Игорь наблюдал это каждый год и каждый раз удивлялся этой троице. Они наступали на одни и те же грабли и всегда получали отказ.

«Люди, цивилизация, а есть всем хочется», — думал Игорь, перешагивая через длинные борозды, в которых проклевывалась молодая поросль. Он ни с кем не разговаривал, знал ответ на свой вопрос, поэтому просто шел.

— Стручок… — Это Колька загорланил, заметил его, сейчас еще кинет камень.

— Суслик, ты куда попер? У мамки спросил?

— Ползунки лучше надень…

Шел и старался делать вид, что не слышит, а сам в душе ругался на этих кретинов.

— Это вы мне?

Игорь остановился, повернул голову. В десяти метрах от него стояла девушка из отряда, странно, но он ее не заметил.

— Что? — не понимая, о чем идет речь, спросил ее, а сам посмотрел по сторонам, может она не к нему обращалась.

— Я говорю, это вы мне сказали?

И убедившись, что рядом никого нет, ответил:

— Я ничего вам не говорил.

— Странно, а мне показалось, что вы меня послали куда-то подальше.

— Что, я… — Он опять посмотрел по сторонам, может кто-то из троицы кинул пошлую шутку, но они были далеко. — Нет, я ничего вам не говорил.

— Обидно, что тебя посылают и не признаются, — спокойно сказала она и нагнулась к земле, чтобы продолжить вырывать сорняк.

Игорь повернулся и пошел в ее сторону. Шел не спеша, да и куда спешить, на собрание что ли. Девушка не поднимая головы ковырялась в земле, как впрочем и все остальные в поле. Когда он подошел, она выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Извините, если я что-то сказал не подумав. Говорил не вам…

— Достали? — спросила она и кивнула в сторону парней, что несколько минут назад посылали в его адрес шутки.

— Да, есть немного. Но так они отличные парни, — Игорь улыбнулся и добавил, — у вас красивые пальцы.

— Что? — явно не ожидая комплимента, спросила она и прищурилась от яркого солнца.

— Правда они грязные, но видно, что ухоженные, и ногти… — Девушка заулыбалась, — что вас заставило ковыряться в этой грязи?

— Это практика, надо отработать.

— Хотите пойти купаться?

Игорь ожидал получить отрицательный ответ или в крайнем случае, мол, не стоит приставать, но ошибся.

— Была бы рада, — она снова прищурилась, — вчера мы ходили на карьер, правда уже поздно было…

— Карьер? Но это же лягушатник, там коровы ходят и машины моют.

Она хмыкнула, села на покосившийся ящик, который по всей вероятности служил стулом, и спросила:

— Тогда куда лучше?

— Ну, — Игорь почесал подбородок, — здесь есть много озер. Одно недалеко, правда его охраняют, там выращивают карпов. Но я знаю место, как туда можно проникнуть.

— Покажешь?

— Да, но только тебе одной, иначе голову мне снесут.

Девушка посмотрела на группу своих однокурсников, что лениво ковырялись в земле, потом на небо, где не было облаков, вытерла лоб и ответила:

— Ладно, согласна.

— Тогда пошли, — и повернулся в сторону дороги.

— Что, сейчас?

— Ну да, вода уже теплая, и днем там никого нет.

— Нет, не могу, мне надо закончить, — и она ткнула пальцем на свою полосу, которую надо прополоть.

Игорь посмотрел на объем работы, потом на девушку, взвесил, сколько ей потребуется времени и понял, что дело труба.

— Ладно, я помогу, — и не говоря больше ни слова, сел и как автомат быстро стал выдергивать сорняк.

Прошло несколько часов, а Игорь уже закончил всю работу. Девушка отнесла ботву и бросила в кучу у дороги.

— Ну теперь все, пошли, — и не дожидаясь ответа, пошел к дороге.

Девушка вытерла руки о штаны, догнала его минут через десять.

— Я уже думал, что ты не пойдешь.

— Нет, я просто предупредила, что ухожу.

— И что, отпустили?

— Да, мы же работу сделали, — она подошла чуть поближе, — спасибо, что помог.

— Нет проблем, тебя как зовут? — поинтересовался он.

— Оля, а тебя?

— Игорь, — тут же ответил и быстро зашагал, она только и успевала за ним семенить. — Ты на кого учишься?

— На переводчика, английский.

— Странно, и что тогда здесь на поле делаешь?

— Отработка, выбор был невелик, либо в коровник, либо в дом престарелых, либо сюда.

— Правильно, в коровнике делать нечего, а вот насчет дома престарелых, почему не пошла туда, там, наверное, чище.

— Да, но мне уже рассказывали, что практика на десять дней больше.

— А, тогда понятно. Пусть грязней, но быстрей.

— Ну да.

Игорь свернул с дороги и пошел через поле.

— Еще минут десять-пятнадцать, и будем на месте. Сейчас кончится поле, потом пройдем звероферму, за ней длиннющий сарай, потом ивняк, а там уже и озеро.

— Ни че себе десять минут.

— Тогда давай бегом, точно впишемся по времени, — и он побежал.

Уже минут через пятнадцать пробирались через заросли ивы. Оля шла за ним, не произнося ни слова, изредка Игорь оглядывался, чтобы убедиться, не отстал ли его спутник. И вдруг они уперлись в озеро.

— Пришли, — гордо заявил он и потянулся.

Озеро было неправильной формы, по его краям росла ива вперемешку с камышами. Было видно, что берега немного заболочены. Но там, куда они вышли, был песок.

— Здорово, — только и смога сказать девушка.

— Еще бы, это место знаю только я, за нами звероферма и там никто не ходит, а с той стороны болото, а дальше, — и он показал рукой в самый далекий край озера, — идет поворот и уже рыболовная контора, там выводят мальков.

Игорь подошел к воде, снял кеды и вошел в воду.

— Ну что, идем плавать?

— Сейчас? — спросила его Оля.

— Ну да, не завтра же, — и он начал расстегивать на рубашке пуговицы, — а если захочешь, завтра покажу тебе другие места.

— Я не могу.

— Что не можешь, — и бросил рубашку на куст.

— У меня нет купальника.

— Вопрос: а зачем тогда ты шла, если не купаться? Ответ: купаться, — Игорь повернулся к ней и прошептал, — это мертвая зона, купаться можно и… Ну, в общем, без ничего.

— Нет, — тут же возмутилась Оля.

— А кто тебя спрашивает, раздевайся и пошли, — а потом засмеялся и добавил, — я отвернусь, идем.

Он только хотел снять трусы, поскольку у самого не было плавок, но, помешкав, попросил:

— Слушай, если тебе не трудно, то отвернись.

Оля хмыкнула и недовольно отвернулась, через минуту он уже плыл.

— Тебя никто не заставляет, можешь посидеть на берегу, я не долго. А лучше, коли пришла, то ныряй, времени еще много.

Он не стал смотреть на нее, какое она примет решение, а просто поплыл. Несмотря на то, что лето жаркое, вода была прохладной, это били ключи, поэтому из озера вытекал ручей. Изредка за ноги кто-то пощипывал. Игорь знал, что это любопытные мальки. Но те, кто не знал, думали, что это жуки-плавунцы или даже пиявки.

Вдруг за спиной раздался истеричный крик. Игорь резко повернул голову. Оля барахталась в воде и визжала. Не понимая, что происходит, бросился к ней на помощь, но он не успел. Оля выскочила из воды, крича, будто ее и вправду кто-то укусил.

— Что случилось? — Игорь подплыл к самому берегу, но выходить не стал.

— Там что-то есть! — и показала рукой в воду.

— Карпы. Я же тебе сказал, что это озеро — питомник для карпов.

Оля переступала с ноги на ногу. Ее испуганное лицо постепенно стало оживать.

— Все отлично, пойдем в воду, а то замерзнешь.

Конечно же, она не могла замерзнуть, жарко, просто дал понять, что она стоит на берегу раздетой. И тут раздался новый визг.

— Не смотри! — скомандовала Оля.

Он отвернулся и чуть глубже вошел в озеро, за его спиной зашумела вода. Она плыла молча, обиделась, но дулась не долго. Окуналась с головой, и уже улюлюкая от удовольствия, стала нырять. Ему понравилось, как она это делает, только не учла, что каждый раз ее попка поднималась над водой.

И вообще Оля была достаточно красивой девушкой. Лет восемнадцать, а может и все двадцать, пойди разбери их. Рыжие волосы под каре, чуть широкие скулы и голубые глаза. Она выныривала, тяжело дышала, плыла дальше и опять погружалась в воду. Игорь пытался успеть за ней, но она как русалка, только без хвоста, так лихо плавала, что он сдался и, запыхавшись, поплыл к берегу.

— Кто первый выходит? — спросил он.

— Пусть будешь ты, — почти в приказном порядке заявила она.

— Ладно, — и он вышел, даже не оглянувшись, смотрит она или нет.

Игорь лег на песок и крикнул.

— Все, выходи, — и сам повернул голову в сторону.

Оля вышла, посмотрела на его голый торс, подошла к своей одежде, а после, оставив ее в покое, легла рядом. Не поворачивая головы, Игорь начал рассказывать.

— В древние времена считалось, что мы видим потому, что наш взгляд испускает лучи, благодаря чему мы и видим. Это потом уже стало известно, что лучи испускает солнце, свеча, лампочка, что свет идет по прямой, и то, что он волновой, а еще позже стало известно, что луч света изгибается под силой гравитации. — Он тяжело вздохнул, повернул голову и продолжил. — Ты представляешь, мы видим свет звезд, которые от нас за миллиарды лет. Может они уже давным-давно погибли, а мы ничего не знаем.

— Но мы ведь ничего не можем с этим поделать и только вынуждены мириться с фактом.

— Ты лингвист, а говоришь о фактах?

— А что здесь такого?

Он пожал плечами.

— Наверное ничего, наши девчонки почему-то над этим не задумываются.

— Но ведь это же очевидно, — она положила голову на песок и добавила, — просто над этим не думали, у них, похоже, другие мысли.

— О, это точно, — Игорь засмеялся, — кто красивей, кто за кем ухаживает, кто куда пошел и зачем. В общем, деревенский бред.

— Нет, ты не прав, в городе то же самое, а порой даже еще глупее. Какая помада, духи, сапоги, а в голове пустовато.

— И все же, есть что-то быстрее света? — задумчиво спросил он.

— Не знаю. Говорят, магнитное поле и гравитация.

— Да… — Протянул он. — А то ведь обидно путешествовать между звезд. Это будет похоже на черепаху, которая решила отправиться из одного города в другой.

Они еще долго болтали, а потом Игорь сел и сказал, что пойдёт ополоснется, а то ему пора идти. Ушел в воду. Подождав, Оля села и стала смотреть, как он уплывает. Игорь отплыл метров на двадцать, повернул голову, чтобы посмотреть, не идет ли она купаться. Оля увидела, что он на нее посмотрел, но не стала как в прошлый раз визжать, а просто зашла в воду и поплыла.

Возвращались в поселок той же дорогой, что и пришли. Игорь попросил ее никому не показывать то место. В поле уже никого не было, да и вообще все стихло, скоро наступит вечер. Он пообещал, что завтра после обеда придет за ней, чтобы снова пойти купаться, и девушка согласилась.

— А что тут хотели построить? — Спросила Вера у Светки.

— Не знаю. Может, контору.

— Да брось, сколько же их тут могло поместиться.

Деревня была небольшой, чуть более сотни дворов, и самое большое здание — это школа: целых пять этажей. Строить начали, когда Вера еще только пошла в садик, а после стройку забросили, точно так же как и свиноферму. Теперь это просто развалины, как после апокалипсиса. Два огромных монстра посреди поля, так и хотелось спросить, как они тут очутились.

— Пойдем.

— Ага, — сразу согласила Светка, и девочки, перебравшись через заросший забор, двинулись внутрь.

Они много раз тут были, играли в старики-разбойники, после в прятки, а мальчишки в войнушку. Но взрослые ругали, ведь в доме не было окон и перил, легко можно было упасть. Но как ни странно, за все время никто не пострадал, только вывихи да синяки.

— А тут кто-нибудь есть?

— Нет, — тут же ответила Вера.

— Ау! — закричала Светка.

Птицы притихли, а девочки сжались, ожидая эха, но его не последовало.

— Ау! — крикнула Вера, но опять ничего. Кузнечики в поле, и те громче играли, чем девочки кричали.

— Идем, — сказала Светка и стала быстро подниматься по бетонным ступенькам на следующий этаж.

Бродить по дому интересно, а вдруг что-то найдешь. В прошлый раз они обнаружили алюминиевый котелок, кто-то из мальчишек забыл. Но сейчас ничего не было, только похабные слова на станах. Парни словно соревновались, кто больше их знает, вот и устраивали целые галереи надписей.

— Хм… — хмыкнула Марина и пошла еще выше.

Вот и крыша. Она, как поверхность луны, вся в рыжих пятнах. Кто-то натаскал кирпичей и построил небольшой дзот, оттуда до сих пор торчала палка, что выступала в роли пулемета.

— Мальчишки, — констатировала Вера и пошла в самый конец здания.

Лес как на ладони.

— Вон мост, а вон дамба. Смотри, кажется, машина дядь Пети едет, — Вера ткнула пальцем в сторону фиолетового поля.

— Нет, это не он, у него крыша зеленая, а это голубая.

— А…

— Пойдем туда, там лучше видно.

Девочки подошли к самому краю крыши, Вера быстро села на край и свесила ноги.

— Сумасшедшая.

— Тут же перила.

— Все равно боюсь, — Света вытянула шею и издалека заглянула вниз. — Жуть. Пойдем лучше загорать.

— Не хочу.

— Пойдем, — настаивала Света.

— Не хочу.

— Сейчас пну.

— Ладно, ладно, идем, — тяжело выдохнула Вера и, встав, поплелась за подружкой.

Света отошла на пару метров, быстро стянула с себя желтый сарафан и, аккуратно свернув, положила на самое чистое место, что было на крыше.

— Че смотришь, раздевайся! — приказала она и стянула с себя такие же желтые труселя.

— Да я так.

Через минуту две девочки, подставив голые попки, растянулись на крыше и, щурясь от удовольствия, стали тихо шептаться.

— Говорят, Витька в город уезжает.

— Слышала. А я вчера на моторке с Пашкой на остров ездила.

— Вот козел, а меня не взял. А ты ходила за вырубку? Баб Соня говорит, там видимо-невидимо ягод.

— Серьезно? Пошли сегодня.

— Сейчас позагораем и пойдем, только домой зайду.

— Там комары, штаны надену.

— А…

— Ты слышала?

— Что?

— Кажется, голоса.

Девочки вскочили и осторожно подошли к краю крыши и стали смотреть вниз.

— Тут никого, пойдем на другую сторону.

Порывистый ветер то поднимал волосы вверх, и те становились колом, то начинал закручиваться, и тогда ничего не было видно.

— Вот блин, — возмутилась Света.

— Они тут, — тихо, чтобы внизу не услышали мальчишки, сказала Вера.

— Что им тут надо? — высунув голову за край крыши, спросила Светка.

— Может играть пришли.

— Не похоже, просто шляются. Только их не хватало, все испортили. Пойдем одеваться.

— А может они не пойдут сюда.

— Если бы да кабы, да во рту росли бобы.

Вера еще немного посмотрела на мальчишек, которые кругами ходили вокруг старой бетономешалки и стукали по ней палками, будто от этого она заработает.

— Лови, лови, — вдруг донесся до нее тихий крик Светки.

Вера соскочила и побежала к подружке, а та, махая руками, пыталась поймать свое платье, которое кружилось в воздухе и удалялось от нее все дальше и дальше. Порыв ветра подхватил их вещи и сдул с крыши.

— Все! — с ужасом в голосе выдавила из себя Светка. Платье отлетело метров на десять и спикировало вниз.

Вера заглянула за край крыши и замерла.

— Твое там лежит, — как факт сказала Светка и ткнула пальцем куда-то вниз.

— А твое?

— Кажется, за забор улетело.

— А трусы?

— Не знаю. Может, вон, — девочка прищурилась и кивнула в сторону бетонных плит.

— Что делать?

— Не знаю, — с ужасом в голосе ответила девочка и сразу посмотрела в противоположную сторону, там, где внизу шлялись мальчишки.

— Что делать? — опять спросила Вера.

— А… а может, они уйдут.

— А если нет. А если поднимутся сюда. А если…

— Стоп, не пугай.

— Я пошла.

— Куда? — испугано спросила Света и схватила подружку за руку.

— Вниз. Они пока там, я успею забрать.

— А если увидят?

— Я осторожно.

Вера вспомнила, как в прошлый раз голышом добиралась от моста до дома, но это не так уж и далеко, а тут, если возвращаться, то через деревню. «Нет, — решила она, — надо быстрей забрать платье, а то все, пиши пропало».

Она резко дернула руку и быстро побежала к проему. Шлепая босыми ногами, Вера старалась перепрыгивать камни, иногда ойкала, но тут же замолкала, боясь, что ее услышат.

Где-то слышались голоса. Вера прижалась спиной к шершавой стене и, тяжело дыша, стала ждать. Через минуту появилась Светка и, тоже прижавшись к стене, вопросительно посмотрела на подружку.

— Ну, что дальше?

Вера Степановна не могла сосредоточиться, один звонок за другим. Расширяли склад, надо было скомплектовать персонал, вот и созванивалась с агентствами, а те все слали и слали ей резюме.

Почему она тогда так опрометчиво поступила? Вера не знала. Весь урок почти не шевелилась, боялась, что юбка задерется и все увидят. Но после того как сходила на перемене в столовую, все как рукой сняло. Стало весело и она уже не задумываясь бегала по ступенькам. Несколько раз дала Димке по носу, он попробовал столкнуть ее со стула, но сам улетел в проход.

Вера Степановна улыбнулась своей детской шалости, положила ладонь на коленки и провела пальцами по бедру. «Не то, все не то», — подумала она. Встав из-за стола, закрыла дверь.

Легкий озноб в груди и эта еле уловимая щекотка. Женщина покосилась на дверь, осторожно коснулась замка на ручке и тихо, чтобы никто не услышал, повернула его. Совсем рядом слышались голоса, кто-то разговаривал по телефону, кто-то прошёл мимо ее кабинета. Вера Степановна еще раз посмотрела на дверь, и уже не останавливаясь, быстро запустила руки под юбку и как можно быстрей сняла с себя трусики.

— Зачем? — вдруг вслух просила себя.

Она даже не поняла, почему так поступила. Так спонтанно, как там, в школе. Повертев в руках тряпочку, уже подумывала обратно их надеть, ведь детство уже давно прошло.

— Нет, — все так же тихо сказала она и, быстро открыв тумбочку, спрятала их в нижний ящик.

Какая-то интрига, свобода, маленькая тайна. Что это? И главное, зачем? Вера Степановна не могла ответить себе ни сейчас, ни там в школе.

Вера Степановна открыла новую папку и посмотрела на фотографию уже немолодого мужчины.

— Что ты из себя представляешь? — спросила она вслух и присмотрелась к глазам.

Ей нравилось рассматривать лица, они как карта сокровищ, столько подсказок, только надо понять, что за чем идет. Почему между бровей складка, а у носа морщинка, а на виске пятнышко? Почему такой нос, губы и эти уши. Вера читала лицо и уже рисовала характер. Что за этим стоит? Напыщенное мужество, эго самца или экстаз власти?

Она закрыла папку, не все можно увидеть, всегда что-то скрыто. Вот и сейчас, кто знает ее маленькие тайны? Никто, только она. И от этого Вера Степановна начинала в душе петь, и опять эта щекотка в груди.

— Ах, — выдохнула она из себя и, подойдя к окну, посмотрела на улицу.

Нервы. Они управляют телом, через них проходят сигналы. Мы чувствуем, когда тепло и как нам поставить ногу, если бежим. Нервы — это коммуникации между мозгом и его частями. Что происходит с телом, если нарушить порой столь тонкую нить? Иногда ничего страшного, просто потеряем чувствительность, а иногда мышцы перестают подчиняться, поскольку не получают приказа, и тогда все…

Мичил вместе с Норрисом работал над проектом по восстановлению слуха у глухих. Проект не новый, ему уже несколько десятков лет. В ушную улитку вводился тончайший электрод с множеством микросенсоров, которые, получая сигнал из чипа, вшитого за ухом, возбуждали волоски, а те создавали нервные импульсы и передавали их уже в мозг. Но у этого метода было слепое пятно. Сам по себе чип ничего не делал, если на него не воздействовал слуховой аппарат, что крепился к уху.

Мичил хотел упростить метод, избавиться от чипа и заставить волоски работать в привычном режиме. Ему удалось создать волокно, которое при определенных условиях начинало выращивать искусственные нервы. Метод стар, но его нервы соединялись с уже существующими клетками, строили свои мостики и, удлиняясь, начинали пропускать сигналы.

«Гроздь Мичила», так ее прозвали. Это тоненькая нить, тоньше волоса, на ней через каждый миллиметр крепился сенсор, что при облучении начинал строить клетки нервов. Сама «Гроздь Мичила» вшивалась одним концом к существующему нервному каналу, а другим уходила в то место, где связь с нервами была потеряна. У этого метода был большой минус. Нервные клетки росли только вдоль нити. Однако первый лабораторные испытания были успешны.

Кандас пострадал на работе. Сильный порыв ветра обрушил башенный кран, произошел разрыв нервного канала между 11 и 12 позвонком, и теперь он не чувствовал ног. Хирурги рискнули, а Кандасу ничего другого не оставалось, как просто надеяться.

Десятки нитей «Грозди Мичила» протянулись вдоль керамического позвонка, они соединили разрыв, и все стали ждать чуда. Прошло более месяца, прежде чем Кандас ощутил прикосновение руки доктора к его ноге, а уже через шесть месяцев он смог самостоятельно сделать первый шаг. Но это было только начало.

Первые нити были непрочными, им необходимо было постоянно облучаться, чтобы искусственные клетки оставались в живом виде. Но даже если все шло хорошо, года через два вновь выращенные клетки разрушались, и надо было начинать все с начала.