Стояла весна, но сидеть на каменной лестнице, ведущей к нашей квартире, было ужасно холодно. Ночью шел дождь, и ступеньки до сих пор не просохли. Подол моего тоненького пальто промок насквозь, а ледяной ветер, свистевший над крыльцом, пронизывал до костей. Казалось, мы просидели так уже много часов. Миссис Райан выдворила нас из квартиры, а идти было больше некуда.

Моя сестренка Олив, съежившись, прижималась ко мне. Я почувствовала, что она дрожит, и усадила ее к себе на колени. Бедняжка простудилась, нос у нее был красный, ведь она то и дело утирала его рукавом.

– Мамочке кто-то делает больно, Нелл? – спросила Олив, поднимая на меня красивые карие глаза.

– Конечно, нет, – ответила я.

– А чего тогда она кричит?

– Потому что рада.

– Что-то не верится.

– Помнишь, как тебе вырвали гнилой зубик?

– Ага.

– Больно было, когда рвали?

– Очень больно, я чуть не умерла!

– Но потом тебе ведь стало лучше, так? Потому что боль прошла насовсем.

– Значит, мамочке зуб вырывают?

– Нет, Олив, она рожает ребенка. Мама же тебе объясняла.

– Нелл!

– Да, Олив.

– А откуда появляется ребенок?

С каждой минутой становилось сложнее.

– У мамы спросишь.

– Ладно, Нелл.

Сестренка обвила меня ручками за шею. Горячее дыхание коснулось моей щеки.

– Я хочу в дом, Нелл. Хочу к мамочке.

– Скоро пойдем к ней, милая, – ответила я.

Мой брат Тони, который развлекался, пиная камешки во дворе, повернулся к нам:

– Я туда ни ногой, пока она не перестанет так орать.

– Слушай, ты, неблагодарный маленький поганец, ты бы тоже орал, если б тебе пришлось выдавливать из себя младенца!

Тони злобно уставился на меня:

– И зачем она вообще его рожает? Нам троим еды не хватает, куда еще четвертый рот?

– Малыш нас не объест, он будет сосать мамину грудь точно так же, как ты, когда был маленький.

Мои слова заставили Тони покраснеть. Он с силой пнул камешек в стену.

– Послушай, Тони, – мягко сказала я. – Мама же не виновата.

– А кто тогда виноват? – гневно возразил он.

– Это все из-за того, что она замужем, – ответила я. – Когда спишь с мужем в одной кровати, получается ребенок.

Я подозревала, что все не так просто, но мне не хотелось об этом задумываться, потому что от таких мыслей внутри все странно сжималось.

Олив громко шмыгнула носом.

– Как думаешь, Нелл, будет мальчик или девочка? – спросила она.

– Это Боженька решит, Олив. Бог считает всех людей на свете и, если не хватает мальчиков, посылает мальчика, а если девочек – тогда девочку.

Я поправила волосы, упавшие на ее горячий лоб. У нее был жар. Ей бы лежать в постели, а не сидеть на холоде. Я уже собиралась снять с себя пальто, чтобы укрыть сестренку, но в это мгновение на лестнице появилась миссис Бэкстер, наша соседка.

– Никаких новостей, миссис Бэкстер? – спросила я и встала, заставив Олив слезть с моих коленей.

– Пока нет, утятки, но она отлично справляется. С ней миссис Райан, под чьим присмотром родились почти все дети в доме, так что ваша мама в хороших руках, и слава богу, что бомбежек не было.

– Олив нездоровится, миссис Бэкстер. Ей бы в кровать.

– Веди-ка ее ко мне, Нелл, вам всем не мешало бы согреться.

– Спасибо, миссис Бэкстер, – с радостью согласилась я. – Пойдем, Тони.

Но мой братец медлил.

– Мы зайдем всего на минутку, чтобы погреться.

– А я не замерз, – буркнул он, глядя себе под ноги.

При всей его строптивости Тони был самым чувствительным в семье. В свои одиннадцать лет – на два года младше меня – он был больше всех привязан к маме. Я знала, что он злится, потому что беспокоится за нее.

Миссис Бэкстер повела Олив в квартиру, а я подошла к Тони и приобняла его. Сквозь тонкий джемпер прощупывались выпирающие лопатки.

– С ней все будет хорошо, Тони, – мягко сказала я. – Наша мама крепкая, как бык.

– Я знаю, Нелл, – ответил он, – но мне это очень не нравится.

– Мне тоже, но скоро все закончится, и она снова будет бодрой и здоровой.

– Лучше я посижу здесь, где все слышно.

– Понимаю, но толку-то от того, что ты тут сидишь и слушаешь ее крики? Ни тебе, ни маме от этого не легче.

– Боюсь, как бы не случилась беда. Как бы она не умерла, Нелл.

По его щекам побежали слезы, но он поспешно вытер их.

– Ничего, иногда можно и поплакать, Тони, – произнесла я еще мягче.

– Да не реву я, – огрызнулся он. – Это все от ветра.

– Женщины каждый день рожают детей, Тони. Миссис О'Мэлли штампует одного за другим, будто орешки лущит, и ничего, до сих пор не померла же.

– Плохо, что папы нет, – сказал Тони. – Он должен быть здесь, заботиться о ней.

– Он бы и сам этого хотел, ты же знаешь, но ему приходится воевать. Он не виноват.

Иногда я смотрела на брата и видела в нем папу. У него были такие же голубые глаза и огненно-рыжие волосы. С тех пор как отец ушел на войну, на хрупкие плечи Тони много всего свалилось. Маленький мальчик примерял на себя роль мужчины. За напускным безразличием он прятал искреннюю заботу о семье, и я любила его за это.

– Давай-ка зайдем немного погреться, а потом можно снова выйти, договорились?

Он кивнул, и мы вместе вошли в квартиру. Бэкстеры с виду казались странной парой. Миссис Бэкстер была совсем крошечная. Мама говорила, что она, как маленькая птичка, порхает повсюду, носится вверх и вниз по лестницам Рэннли-Корта, будто юная девчонка, и всем на свете готова помочь. Она знала обо всем, что происходило в доме, и со всеми ладила. А вот мистер Бэкстер был почти квадратный. У него не было одной ноги, которую он потерял, сражаясь за короля и родину, так что он никуда не бегал, зато вечно улыбался и готов был поделиться с друзьями последней монеткой. По словам мамы, это был брак, заключенный на небесах.

В камине горел огонь, а Олив уже сидела возле него на коленях, вытянув ладошки поближе к пламени. Мистер Бэкстер спал, приоткрыв рот и издавая странные звуки, похожие на писк котенка. Тони ткнул меня в бок, и я ухмыльнулась, увидев деревянную ногу мистера Бэкстера, стоявшую возле кресла. Миссис Бэкстер легонько потрясла мужа, и он приоткрыл один глаз.

– Пришли дети миссис Паттерсон, Редж, – объяснила она. – Они сидели на лестнице, совсем отморозили свои маленькие попки.

Мистер Бэкстер потер глаза.

– Ну грейтесь, ребятишки, – сказал он, выпрямившись в кресле и глядя на нас с улыбкой. Потом подобрал кочергу и помешал угли, так что в комнату сразу повалил приятный жар. – Как насчет хлеба с маслом? По-моему, им не мешало бы перекусить.

– Отличная мысль, милый, – согласилась миссис Бэкстер и тут же кинулась на кухню.

Олив начала кашлять.

– Она заболела, мистер Бэкстер, – объяснила я. – Вон какой жар.

– Жена о ней позаботится, вот только принесет вам хлеба с маслом, – заверил тот.

Я уставилась на раскрасневшееся личико Олив, очень надеясь, что с ней ничего серьезного. Всего несколько месяцев назад малышка Бетти Ормирод, наша соседка снизу, умерла от скарлатины.

– Как думаете, мистер Бэкстер, у нее не скарлатина?

– Жена лучше разбирается, спросим ее.

Мы втроем сели поближе к огню, пытаясь отогреться. Олив прижалась ко мне, и я приобняла ее. Она заметно дрожала.

– Мне холодно, Нелл.

Миссис Бэкстер вошла в комнату с подносом в руках.

– Кому хлеба с маслом? – спросила она, ставя его на стол.

Мы с Тони взяли по бутерброду, но Олив только покачала головой.

– Я беспокоюсь за Олив, миссис Бэкстер. Как думаете, у нее не скарлатина?

– Надеюсь, нет, – ответила она. – А то мы все ее подхватим.

– А как распознать скарлатину? – спросила я.

– Кажется, должна быть красная сыпь. У Олив есть сыпь?

Я приподняла кофточку сестренки. Ее спина была горячей и влажной от пота, но никакой сыпи я не обнаружила.

– Сыпи нет, миссис Бэкстер.

Олив снова закашлялась.

– Что-то мне нехорошо, Нелл.

– Это обычная простуда, милая, а вовсе не скарлатина. Скоро поправишься.

Сестренка зевнула, и я поняла, что она с трудом держит глаза открытыми. Миссис Бэкстер подняла ее и отнесла в кресло, потом взяла одеяло, которое лежало на коленях у мужа, и укрыла Олив. Та мгновенно уснула.

– Спасибо, миссис Бэкстер.

– Ей сейчас лучше поспать, Нелл.

Я прислонилась к креслу, глядя на спящую сестренку, на ее темные реснички, ярко очерченные на фоне бледных щек.

Все вокруг говорили, какая красавица наша Олив. У нее были рыжевато-каштановые волосы, оттенявшие и без того светлую кожу, а карие глаза напоминали тающий шоколад. Я поправила упавшую ей на лоб прядку, и Олив пошевелилась. Я была рада, что у нее не скарлатина, но все же волновалась. Мистер Хикс, скупщик, говорил, что Олив слишком красива для этого грешного мира, и меня это пугало. И конечно, я не могла не заметить, что обо мне он такого не говорил.

Меня часто сравнивали с ломтиком бекона: длинная, тонкая и жилистая, а еще у меня якобы «старушечий взгляд», что бы это ни значило. Мама уверяла, что со временем я обрету свою форму, но меня это не радовало, ведь я предпочла бы обрести какую-нибудь другую, чужую форму и стать наконец красивой. Ко всему прочему мои волосы были похожи на заросли непослушных кудряшек, с которыми мама изрядно намучилась. Старая миссис Бэнкс из квартиры над нами говорила, что они «съедают» мое лицо. Вот такой я была – длинной и тощей, со «старушечьим взглядом» и волосами, которые «съедают» лицо. Потрясающе, ничего не скажешь.

– Будет и на твоей улице праздник, моя милая Нелл, – повторяла мама.

«Уж поскорее бы», – думала я.

Я заметила, что Тони начал нетерпеливо ерзать. Ему явно хотелось вернуться на улицу, где он мог слышать маму.

– Нельзя вести Олив обратно на холод, – сказала я.

– Можете оставить ее у меня, – заверила миссис Бэкстер.

– Спасибо! Вы мне просто крикните, как проснется, и я за ней приду.

– Послушайте! – вдруг воскликнула миссис Бэкстер.

Мы все прислушались.

– Ничего не слышу, – ответила я.

– Это потому, что слышать нечего. Твоя мама больше не кричит, деточка.

Я широко улыбнулась:

– Значит, все, ребенок родился?

– Думаю, да, – ответила она, улыбаясь мне в ответ.

Тони пулей вылетел за дверь, и его шаги застучали вверх по ступенькам.

– Спасибо, что впустили нас, миссис Бэкстер, и за угощение тоже спасибо.

– Пожалуйста, милая. И за Олив не беспокойся, я о ней позабочусь.

Я вспорхнула по лестнице и влетела в квартиру. Тони стоял возле кровати и смотрел на сверток у мамы на руках, а миссис Райан возилась возле раковины.

Мама полусидела, опираясь на гору подушек. Несмотря на бледность и усталость, она выглядела счастливой.

– Ну и кто тут у нас? – спросила я.

Мама отвернула край одеяла от личика младенца:

– Это мальчик, Нелл.

– Олив надеялась, что будет девочка, – ухмыльнулась я.

Мама посмотрела мне за спину:

– А где она?

– Спит у Бэкстеров. Она приболела. Но у нее не скарлатина, мам, потому что сыпи нет.

Мама перевела взгляд на новорожденного:

– Такой красивый, правда, Нелл?

Я уставилась на морщинистое личико, выглядывающее из свертка:

– Да, мам, очень милый.

– Да он же вылитый Черчилль, – вставила миссис Райан, поворачиваясь к нам. – Только сигары не хватает.

– Как ты его назовешь? – спросила я.

– Думаю, он будет Фредди, в честь вашего деда.

– Дед был тот еще старый хрыч, – возразил Тони.

– Это верно, но вашему папе будет приятно, да и наш малыш уж точно не станет старым хрычом, верно?

– Я бы не была так уверена! – крикнула миссис Райан с другого конца комнаты, и мы все рассмеялись.

Мне было тринадцать, и всю свою жизнь я провела в Рэннли-Корте. Здесь был мой дом. Ничего другого я не знала и знать не желала. Это было четырехэтажное многоквартирное здание из кирпича. В квартиры мы попадали, поднимаясь по общей лестнице. На каждом этаже жили разные семьи, по две на этаже, а всего восемь. Я знала всех жильцов, ежедневно спускавшихся и поднимавшихся по этим каменным ступенькам. Сквозь тонкие стены я привыкла слышать радостный смех и отчаянные рыдания соседей, все их ссоры и праздники. Наша жизнь напоминала радиоспектакль, транслирующийся для всех вокруг. Не сказать, что все всегда шло гладко, но зато мы заботились друг о друге, особенно женщины. Мужчины появлялись и снова уходили в поисках работы, на войну или в погоне за мечтой, а вот женщины оставались на месте: сильные, деловые, практичные. Денег ни у кого не водилось, но все были готовы поделиться с соседом в нужде. И смех: по квартирам всегда разносился добродушный смех.

Улицы и переулки вокруг Рэннли-Корта заменили мне площадку для игр, а Темза, чьи воды шумели за домом, стала для меня океаном. Я знала все ломбарды и пабы в округе, все заводы и магазины. Мне нравилось наблюдать, как женщины выходят из ворот кондитерской фабрики, покрытые желтой пылью. Интересно было смотреть, как они, источая ароматы ванили и сахара, снимают платки и вытряхивают из волос пыль, оставляющую на лицах тонкую желтоватую вуаль. Я хорошо относилась к соседским детям, корчила рожицы сборщику квартплаты, улыбалась старьевщику и его старой тощей кобылке. Она была славная. Хозяин звал ее Беллой и всегда нацеплял ей на морду специальную торбу с овсом, когда шел обедать в паб. Я любила гладить Беллу по холке. Ее шкура была теплой и мягкой, и, когда я прикасалась к ней, лошадка всегда слегка вздрагивала.

Я здоровалась с красивыми дамами, которые стояли на углах улиц, накрашенные яркой помадой, с ногтями, покрытыми красным лаком. Дамы смотрели на меня сквозь завесу сигаретного дыма и называли уточкой и ягненочком. Я мечтала, что однажды вырасту такой же красивой, как они. Время от времени я бегала по поручениям пожилых соседей, которым было тяжело спускаться и подниматься по лестнице. Я неслась со всех ног, стараясь за рекордное время домчаться до магазина спиртного и обратно с четвертушкой джина или к мяснику за свиными шкурками. Иногда я гуляла возле доков с сопливыми младенцами в колясках. У меня были младшие брат и сестра, так что соседи охотно доверяли мне детей. Мне нравилось с ними гулять. Я разговаривала с малышами, рассказывала что-нибудь, и даже детишки покрупнее, которые уже умели сидеть, слушали меня, вместо того чтобы пытаться выбраться из коляски. Я всегда следила, чтобы они не простудились: застегивала им вязаные чепчики, передаваемые из поколения в поколение, и не забывала подоткнуть вязаные одеяльца.

Добравшись до доков, где пахло грязной от мазута водой и гниющими растениями и ветер разносил крики чаек, мы останавливались и смотрели, как полураздетые рабочие грузят на баржи тяжелые мешки с сахаром производства фабрики «Тейл энд Лайл». Мы держались в сторонке. Портовые грузчики были людьми суровыми, это знали все. До войны мой папа тоже здесь работал. Он гордился своей работой и часто говорил, что у них тут настоящее братство. Грузчиками брали только настоящих работяг, потому что работы на всех не хватало и спрос на такие места был огромный. Отец и его товарищи постоянно боялись травм, ведь тогда они не смогли бы работать и всей семье пришлось бы туго.

Я любила наблюдать за работой этих людей, смотреть на баржи и представлять, что было бы, если бы я забралась на одну из них и отправилась вниз по реке. Мне казалось, что повсюду так же, как в Бермондси, ведь ничего другого я не знала. В Бермондси было все, что нужно для жизни. С чего это в других местах будет иначе?

Мы с Олив часто относили отцу обед – хлеб со свиным салом. Отец отводил нас в сторону, подальше от места работы и других грузчиков. Мы садились рядом с ним на причале, свесив ноги вниз, и смотрели на проходящие по черной воде баржи и корабли. Река была, наверное, в милю шириной и такая глубокая, что даже вообразить трудно. Папа показывал нам большие корабли, которые пришли издалека, например из Австралии и Новой Зеландии, и, как мог, старался описать нам эти страны, пусть даже сам никогда там не был. Мне они все представлялись похожими на Бермондси, с той только разницей, что там светило солнце и жили кенгуру.

Мой брат Тони обожал реку, и ему часто доставалось за то, что он вместо школы весь день проводил здесь. Он прочесывал илистый берег в поисках сокровищ. Там попадались куски угля и дерева, а порой он находил косточку, которую приносил домой для соседских собак, или даже монетку, затерявшуюся в грязи. Братец возвращался, по колено испачканный высохшим серым илом, и мама отсылала его на улицу мыть ноги, чтобы он не тащил грязь в квартиру.

Маму очень беспокоило, что Тони столько времени проводит на реке. Она знала, что иногда он заходит в воду, чтобы вытащить деревяшки покрупнее для нашей печки. Дрова нам и вправду были нужны, но мама боялась, что однажды его собьет с ног волной от проходящего судна или смоет в реку и он утонет. Если он долго не возвращался, она начинала думать, что он увяз в топкой грязи или нашел что-то ценное и его избили и ограбили взрослые, которые зарабатывали на жизнь, собирая выброшенные на берег «сокровища». Иногда на реке находили и мертвецов: трупы тех, кто упал за борт, кинулся с моста или был убит. Мама до ужаса боялась, что Тони наткнется на труп. А вот сам Тони ничего не боялся. Он любил реку. Она его не пугала, как бы мать ни старалась его убедить. Он мечтал работать в доках, когда подрастет, – хотел быть как папа.

Нам очень повезло, потому что у нас был самый лучший папа во всем Бермондси – и даже в целом Лондоне. Великан с ярко-рыжими волосами и такой же рыжей густой бородой, с синими глазами и улыбкой, которая освещала все вокруг. Он не имел привычки напиваться в стельку, как большинство мужчин, живших в нашем доме, и никогда не бил нас. По словам мамы, она сразу поняла, что он хороший человек, когда познакомилась с ним на танцах, и оказалась права. Когда объявили войну, он сразу пошел записываться добровольцем.

Я все время беспокоилась о нем, но мама говорила, что с ним все будет хорошо, потому что в Бермондси мало рыжих. Значит, Боженька будет хранить его, чтобы поддерживать их число. Я сама не знала, верю ли в это, но изо всех сил цеплялась за надежду, что так оно и есть. Мама никогда не признавалась, что тоже переживает за папу, хотя не стеснялась говорить о том, как волнуется за Тони. Казалось бы, это должно было меня успокоить, но, будучи уже достаточно взрослой, я не могла не заметить, что мама легко говорила вслух о всякой чепухе, а о том, что действительно важно, предпочитала молчать. Я не представляла, что мы будем делать, если не станет папы. Я просто не могла себе этого вообразить, поэтому старалась не думать.

Темза находилась прямо за домами, и когда война разыгралась в полную мощь, авианалеты на доки стали почти ежедневными. Администрация выделила всем семьям в Рэннли-Корте убежища Моррисона – это такие крепкие металлические клетки, которые можно было использовать и как столы. Мы поставили свое убежище под лестницей, у капитальной стены. Когда звучала сирена, мы забивались туда, и мама пела нам песни своим чистым голосом, пока не раздавался сигнал отбоя тревоги. Бомбы пугали, зато после себя они оставляли прекрасные площадки для игр. Каждый день после уроков дети, в особенности мальчишки, бежали на руины играть в войну или в ковбоев и индейцев. Девочки играли в дочки-матери и в магазин на месте уничтоженных домов. Под вечер мальчишки расходились по домам со ссадинами на коленях и в изодранных штанах, но довольные и беззаботные.

Если в Рэннли-Корте случалось что-нибудь нехорошее, жильцы разбирались сами. Однажды вечером мистер Браун, который вечно напивался в стельку, избил свою семью до полусмерти. Никто не стал вызывать ни скорую, ни полицию. Женщины позаботились о пострадавшем семействе, а мужчины разобрались с мистером Брауном. По правде говоря, с тех пор его никто не видел. Миссис Браун повеселела, обрела здоровую полноту и сошлась с молочником, у которого не хватало мочки уха. Зато он был добрый и заботился о миссис Браун и детях. Так уж повелось: в Бермондси своих в обиду не давали, и, по словам мамы, так было всегда.

Таким был мой родной уголок Ист-Энда, и я любила его. Поздним вечером я, бывало, лежала в кровати и слушала, как из «Орла и короны» вываливаются посетители, во весь голос распевая «Нелли Дин» и «Выкатывай бочку». Вот такие ист-эндские колыбельные убаюкивали меня по ночам.

Большинство местных детей отправились в эвакуацию в самом начале войны. Целые группы проходили по улицам в сопровождении учителей, державших таблички с названиями школ. Но все же уехали не все. Были те, кто по какой-то причине остался. А некоторые уезжали, но потом возвращались сами, так и не сумев привыкнуть к жизни за городом. Бермондси был у них в крови, а в деревне все казалось чуждым. Далеко не всегда они попадали в райский уголок, который ожидали увидеть. Эвакуацию организовали впопыхах, и не все дети оказались там, где должны были. Однако порой и дома беглецов встречали вовсе не с распростертыми объятиями. Недовольные родители тут же сажали их на ближайший поезд и отсылали назад.

Я знала, что мама постоянно волнуется из-за нас, но, пока она вынашивала Фредди, мы были ей нужны. Эта беременность протекала очень тяжело – мама с трудом вставала с кровати: ноги отекали, голова постоянно болела. Кто-то должен был заботиться о ней, приносить чай, мыть посуду. Поскольку папа ушел на войну, всем этим занимались мы с Тони. От Олив толку было мало, но она отказывалась ехать в эвакуацию одна. Теперь же, когда Фредди родился, а налеты на доки участились, мама отчаянно стремилась отправить нас из Лондона в безопасное место. Она повторяла, что не спит по ночам, беспокоясь о нас, а учитывая, что малыш и так отнимает много сил, ей долго не выдержать. И действительно, мама с ног валилась от усталости. Иногда, в моменты, когда она думала, что никто не видит, я замечала, как у нее тяжелеют и слипаются веки. Однажды она чуть не уснула прямо у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Я и не знала, что человек может уснуть стоя.

Я любила маму и понимала, что она не может бесконечно выносить усталость и волнения. Я была уже достаточно взрослой, чтобы осознавать, что ей проще будет справляться с малышом, опасностями войны и всем остальным, если мы, старшие дети, отправимся туда, где безопасно. Значит, нужно уезжать. Но мне пришла в голову другая идея.

– Почему бы тебе не поехать с нами, мам? – спросила я.

Она покачала головой:

– Пока не могу. Фредди совсем маленький, а я…

– Что?

– Я просто устала, Нелл.

Она перевела взгляд на младенца, которого держала на руках. Личико Фредди немного оформилось, и он уже не напоминал недовольного старика. Теперь малыш стал очень даже милым. Он щурился, глядя на маму, и причмокивал губами. Она поднесла мизинец к его рту.

– Я постараюсь приехать к вам, когда Фредди немного подрастет.

– А как ты нас найдешь?

– Вы мне напишете, когда устроитесь, и я буду знать, где вы.

– Если не останется места, ты будешь спать со мной, – пообещала я.

– Спасибо, Нелл.

– Или мы с Олив ляжем вместе.

– Конечно.

– Так ты обещаешь к нам приехать?

– Обещаю, – улыбнулась мама. – Это же временно, милая.

Нам всем не хотелось оставлять маму, но Тони особенно упрямо повторял, что никуда не поедет. Когда папа ушел на войну, он остался единственным мужчиной в доме и чувствовал ответственность за маму.

– А что, если она опять заболеет, а нас рядом не будет? – спрашивал братец.

– Соседи ее не бросят, Тони.

– Соседи нас не заменят! Они же не будут сидеть с ней всю ночь, верно?

– Конечно, будут, если потребуется.

Тони нахмурился:

– Какой смысл нам вообще уезжать? Пустая трата времени. Почем они знают, что в деревне не будет бомбежек?

– Ну наверняка-то они не знают, пожалуй, – ответила я. – Но зачем немцам фермы и деревни? Им нужно сбрасывать бомбы на города, железные дороги и порты. Зачем тратить их на коров и овец?

– В любом случае я не поеду, и никто меня не заставит.

– Ты маленький засранец, Тони Паттерсон, думаешь только о себе! А дело совсем не в тебе. Подумай об Олив, ей всего пять лет, и она жутко боится бомбежек, каждый раз трясется.

– Ну так пусть Олив и едет. И ты с ней! Я ни тебя, ни ее не держу, так ведь? Уезжайте обе, тогда маме не придется за вас беспокоиться, а я о ней позабочусь.

– Послушай, Тони, – смягчилась я. – Мне тоже не хочется уезжать, но, если маме так нужно, тебе придется поехать с нами. Мне нужна твоя помощь. Ты единственный мужчина в семье, и я знаю, что папа хотел бы, чтобы ты поступил именно так.

– Мерзкая, вонючая, проклятая война! – завопил он.

– Подумай как следует, Тони. Ради Олив. Просто обещай подумать.

Брат кивнул и встал, ссутулившись, спрятав руки в карманы. Он пнул камешек и зашагал прочь по улице, шлепая по тротуару мысками ботинок. Рукава его свитера истерлись на локтях до дыр. Я надеялась, что он действительно обдумает мои слова. Мне не хотелось, чтобы он упирался и усложнял жизнь нам всем, и особенно маме.

Мы попрощались с мамой в квартире, поскольку на станцию нас должна была отвести миссис Бэкстер. Я понимала, что прощаться будет тяжело, но не ожидала, что настолько. Олив, которая до сих пор металась между восторгом от предстоящего путешествия и страхом, наконец осознала, что несут с собой такие перемены. Все утро она проплакала, так что нос и глаза у нее были красные и припухшие, а вид совершенно несчастный. Тони вел себя тихо. Он не сказал и пары слов с тех пор, как проснулся, и теперь стоял, повернувшись к нам спиной и глядя на улицу за окном. Он не сказал, что не поедет с нами, но я все еще сомневалась, что он сядет в поезд. На столе лежали три бумажных свертка с нашей одеждой, перевязанных бечевкой.

– Так, я вам приготовила хлеба с салом. До обеда не открывайте, а то я не знаю, как долго вам ехать, – предупредила мама.

– А почему нам не говорят, куда мы едем? – спросила я.

– Наверное, потому, что это секретная информация. «У стен есть уши», и все такое.

Олив забралась к маме на колени, обняла ее за шею и уткнулась в мамино плечо, содрогаясь от рыданий. У меня самой стоял ком в горле, но я очень старалась унять слезы и держаться ради брата и сестренки. Я поверить не могла, что мы вот-вот покинем маму, родной дом и все, что мы знаем и любим.

– Ну-ну, – сказала мама, обращаясь к Олив, – будет весело.

– Не хочу веселиться, – всхлипнула сестренка.

– Вот увидишь, тебе понравится. Через пару дней ты найдешь новых друзей, будешь лазать по деревьям, бегать и прыгать, так что и думать забудешь, как не хотела уезжать.

– Нет, неправда!

Я была с ней согласна. Мама вздохнула:

– Ну ладно, Олив.

Она заставила ее слезть с колен и поманила меня в спальню, жестом велев не шуметь, потому что малыш Фредди спал в стоявшей на полу колыбельке. Мама подошла к комоду, достала оттуда черную шкатулку, затем опустилась на кровать и похлопала по покрывалу рядом с собой. Я села. Мама открыла шкатулку. Внутри лежал красивый серебряный медальон на тонкой цепочке.

– Хочу отдать это тебе, Нелл, – объявила мама, вручая мне украшение.

– Но оно ведь твое, – возразила я.

– А будет твоим. Можешь вернуть его, когда мы снова встретимся.

Я взвесила медальон на ладони. Он был гладкий и прохладный.

– Открой его, – велела мама, приобняв меня за плечи.

Я расстегнула крошечную застежку и увидела внутри фотографию мамы и папы.

– Это фото с нашей свадьбы, Нелл. Красивые мы были, правда?

Я вгляделась в фотокарточку. На ней родители выглядели так молодо. У мамы были темные, еще не тронутые сединой волосы, а папа еще не отпустил бороду. Оба смотрели в камеру, будто кролики на удава.

– Мы были в ужасе, – улыбнулась мама.

– По-моему, вы здесь очень красивые, – сказала я.

– Повернись-ка, Нелл.

Я послушалась. Мама осторожно приподняла мои волосы и застегнула цепочку у меня на шее.

– Когда тебе станет грустно, – произнесла она, – ты вспомнишь, что мы с папой всегда у тебя на сердце. И если станет одиноко, откроешь медальон, посмотришь на меня и поймешь, что я скучаю по тебе так же сильно, как ты по мне.

– Обязательно, мама, – сказала я.

Ком в горле, который я так старалась проглотить, начал душить меня, и пришлось дать волю слезам. Я всхлипывала без остановки, и мое сердце рвалось на части.

Мама прижала меня к себе и погладила по голове. От нее пахло домом. Так мы и сидели на кровати, пока я не перестала всхлипывать. Тогда мама разжала объятия и достала из рукава платочек, чтобы я могла утереть глаза и нос.

– Я знаю, что ты будешь стойкой, моя Нелл, – произнесла мама. – Я верю, ты сумеешь позаботиться о брате с сестрой. С Олив будь поласковее, как ты умеешь, и проследи, чтобы Тони не вляпался в неприятности.

– Обещаю, мам.

Она улыбнулась:

– Я так горжусь тобой.

Я выдавила ответную улыбку.

– Все будет хорошо, – заверила меня мама. – Мы справимся, правда?

Я печально кивнула.

– Справимся, говорю тебе, – повторила она. – Ну пора, Нелл. Миссис Бэкстер вот-вот придет.

Она вернулась на кухню, а я опустилась на колени возле колыбельки, чтобы попрощаться с Фредди. Я погладила малыша по голове, но он не пошевелился. Когда мне доведется увидеть его снова?

Я натянула пальто и помогла одеться Олив, которая все еще всхлипывала. Мама написала наши имена на клочках бумаги и приколола булавками к пальто. Тони продолжал стоять у окна. Мама подошла к нему и обняла. Брат попытался отстраниться, но она крепко прижала его к себе, и через несколько секунд он все же обвил ее руками. На его лице застыло отчаянное выражение. Это было просто ужасно.

– Ну-ну, мой сильный мальчик, – услышала я мамин голос. – Ты должен быть сильным и позаботиться о сестрах. Согласен? Ради меня?

Он кивнул. Мама пригладила ему волосы и поцеловала в лоб. Как раз в это мгновение в дверь постучали, и в квартиру вошла миссис Бэкстер. Она окинула нас взглядом и улыбнулась.

– Готовы?

– Пожалуй, – тихо отозвалась мама.

– Не забыли продовольственные книжки?

– Они в узелке у Нелл, завернуты в одежду.

– А то там не обрадуются, если дети явятся без них.

– По-моему, я ничего не забыла, – ответила мама.

– Тогда пора выходить, – объявила миссис Бэкстер.

Мама еще раз обняла меня и Олив и улыбнулась Тони, который явно храбрился и с трудом сдерживал слезы.

– Это ненадолго, – пообещала она. – Скоро мы все снова будем вместе.

– С нами все будет в порядке, – сказала я.

– Я знаю, милая.

Как будто нарочно в эту секунду заплакал Фредди. Я была даже рада, ведь так мама смогла на что-то отвлечься.

– Ну, идем, – скомандовала миссис Бэкстер.

Мы взяли свои кульки и вслед за ней вышли за дверь, спустились по ступенькам и оказались на улице. Тихо капал дождь, Лондон стал серым и туманным, будто весь город грустил вместе с нами. Спустившись с крыльца, я взглянула наверх. Мама смотрела из окна, у которого совсем недавно стоял Тони, и держала на руках Фредди. Мы с Олив помахали ей и послали воздушные поцелуи, но брат даже не обернулся, просто зашагал вперед. В это мгновение я услышала свое имя. По улице навстречу мне бежала Анджела. Мы обнялись.

– Береги себя, – сказала она, – и возвращайся ко мне живой и здоровой.

Она сунула руку в карман и достала маленькую розовую ракушку.

– Я привезла ее из Маргита, Нелл, – объяснила Анджела, – и хочу, чтобы ты вернула ее мне, когда закончится война.

– Непременно. И ты пообещай, что будешь беречь себя.

– Не беспокойся, Нелл. Разве ты не знаешь? Только хорошие люди умирают молодыми.

Я с тяжелым сердцем смотрела ей вслед. Насколько было бы проще, если бы мы уехали из Лондона вместе. Я в последний раз оглянулась на наш дом и зашагала по дороге вслед за миссис Бэкстер и остальными.

Дорога длилась целую вечность. Волнение, вызванное отъездом из Лондона, потихоньку улеглось. Мальчишки принялись задирать друг друга, а некоторые малыши начали плакать и звать родителей. Я окинула взглядом вагон. Странная тут собралась компания, ничего не скажешь. Это были дети Ист-Энда: большинство ни разу не ездили на поезде, а то и вовсе не отходили от дома дальше чем на пару кварталов. Даже мальчишки казались растерянными и сбитыми с толку, несмотря на всю свою напускную суровость. Они только-только начали осознавать, что все происходящее с ними очень серьезно.

Мы поделились обедом с двумя маленькими мальчиками, у которых, похоже, вообще не было с собой еды. Они поблагодарили нас, улыбаясь во весь рот. Тем, к кому попадут эти малыши, предстояло долго и упорно оттирать их от грязи, потому что они явно сто лет не умывались. Судя по тому, что мальчики постоянно чесали затылки, им придется, ко всему прочему, избавляться от вшей.

После обеда Олив задремала у меня под боком. Я смотрела в окно на незнакомые загородные пейзажи. Среди зеленых полей текли мелкие речушки, а на холмах виднелись коровы и овцы. Это был другой, более дружелюбный мир, о котором я раньше ничего не знала. Вся моя жизнь прошла среди домов и улиц Бермондси. Коров и овец я прежде видела только на прилавке, уже превращенными в мясо. Внутри у меня что-то приятно сжалось от предвкушения. На мгновение я почувствовала, что смотрю в будущее почти с нетерпением.

Нам дважды пришлось делать пересадку, и оба раза от нас отделялись группы детей, которые уже добрались до своего нового дома. Наконец мы прибыли. Поезд замедлил ход, подполз к платформе и остановился. Я потерла запотевшее окно рукавом, пытаясь понять, где мы, но все указатели были закрашены.

Дверь нашего вагона открылась, и внутрь заглянула какая-то женщина.

– Дети, – объявила она, – берите вещи и выходите на платформу. Живо, живо!

Я растолкала Олив.

– Просыпайся, милая, – сказала я. – Пора сходить с поезда.

Олив сонно потерла глаза и спросила:

– Мы приехали?

– Не уверена, – ответила я. – Но нам велели выходить.

Глаза у сестренки наполнились слезами.

– Я хочу домой, Нелл.

– Я знаю, солнышко, но нужно делать что говорят, и сейчас нам сказали сойти с поезда. Понимаешь?

– Ладно, Нелл, – зевнула Олив.

Я сняла наши кульки с багажной полки и помогла Олив спуститься на платформу.

Она посмотрела по сторонам:

– Где это мы?

– Понятия не имею. Может, вообще в Тимбукту.

– Это в другой стране?

– Кажется, да.

Станция оказалась маленькой, совсем не похожей на лондонские вокзалы, большие, шумные и темные. Повсюду были расставлены деревянные кадки с нарциссами. Женщина, которая открыла дверь вагона, видимо была здесь главной.

– Возьмитесь за руки и встаньте в колонну! – прокричала она. – Мы пойдем в деревенский клуб, где добрые жители Гленгарита смогут с вами познакомиться. – Затем дама добавила: – Для вас же будет лучше, если постараетесь хорошо себя вести и выглядеть достойно.

Я окинула взглядом пеструю толпу детишек на платформе: все испуганные, уставшие с дороги. При виде них слово «достойно» приходило в голову в последнюю очередь.

– Все за мной, – скомандовала женщина.

Я крепко сжала руку Олив, и мы зашагали от станции по центральной улице деревеньки. Здесь все было не похоже на знакомый мне мир. Бермондси отличался жесткостью, а тут чувствовалась какая-то особая мягкость. Даже воздух был другой – свежее и чище. Улица была вымощена булыжниками. Олив то и дело спотыкалась и хваталась за мое пальто.

– Гадость какая, – ныла она. – Почему у них нет нормальной дороги?

– Потому что тут тебе не Бермондси.

Дома у нас все здания были серые, потемневшие от дыма печных труб и сырого речного тумана. Здесь же виднелись домики светлых, пастельных оттенков: розовые, голубые, желтые. Все было настолько идеально, что верилось с трудом.

Мы прошли мимо лавок мясника и бакалейщика. Сами хозяева стояли в дверях и махали нам. Все казались такими милыми и дружелюбными.

Местные дети высыпали из домов и бежали вдоль нашей колонны, кривляясь и выкрикивая непонятные слова. Наша предводительница принялась ругаться и отгонять их, но те не слушались. Вместо этого они начали передразнивать ее походку. Дети проводили нас до самого деревенского клуба, куда нас быстро загнали, тут же захлопнув за нами дверь.

Женщину, которая нами командовала, эта прогулка явно утомила. Она тяжело дышала и хваталась за бок, как будто шла пешком от самого Лондона.

– Мне срочно нужна чашка чаю, – выдохнула она, ни к кому конкретному не обращаясь.

Через весь зал тянулся длинный стол, заставленный едой и напитками. Здесь были и сэндвичи, и булочки, и кексы с глазурью, мясные консервы и хлеб. Я уже не помнила, когда в последний раз видела столько еды. Большинство детей весь день почти ничего не ели, и теперь у них чуть глаза на лоб не полезли при виде такого пиршества. Взрослые, большинство из них женщины, стояли вдоль стен и смотрели на нас, а на маленькой сцене в конце зала ждала невысокая полненькая дама с громкоговорителем.

– Добро пожаловать, дети, – произнесла она так тихо, что мы с трудом разобрали слова.

Мужчина из зала крикнул:

– Говори громче, Гвинет!

– И правда, – хихикнула она.

Когда незнакомка вновь заговорила, ее голос загремел над залом, так что все, включая ее саму, вздрогнули.

– Что-то у меня не очень хорошо выходит, да? – сказала она, улыбаясь всем.

– Все отлично, милая, – отозвался все тот же мужчина, – и твоя новая укладка просто чудо.

Дама пригладила волосы.

– Спасибо, Дэй, – смущенно произнесла она, а затем продолжила: – Итак, я знаю, что вы устали и проголодались и вам немного страшно, так что долго вас мучить не буду. – Дама откашлялась. – От имени всех жителей Гленгарита хочу сказать, что мы рады приветствовать вас в нашей деревне. Мы гордимся возможностью распахнуть перед вами двери наших домов. Я очень надеюсь, дорогие дети, что вы будете здесь счастливы.

– Почему она так странно говорит, Нелл? – шепнула мне Олив.

– Понятия не имею.

– Знаешь что, Нелл?

– Что?

– По-моему, мы попали в другую страну.

– Тетенька, а можно уже поесть? – раздался одинокий голосок из зала.

Это помогло разрядить обстановку, и все рассмеялись.

– Конечно, можно, дорогие мои, – ответила дама. – Налетайте и угощайтесь. Все это приготовили для вас добрые жительницы Гленгарита.

Олив потянула меня за край пальто.

– Что, милая? – отозвалась я.

– Мне здесь нравится, Нелл.

Я улыбнулась:

– И мне тоже.

Олив показала на полненькую даму на сцене:

– Как думаешь, она возьмет нас с тобой?

– Ну рано или поздно узнаем, верно?

– Пожалуй.

– А вообще здесь все довольно милые с виду.

– Да, Нелл, все очень милые. Но я надеюсь, что нас возьмет эта тетя.

Дети накинулись на еду, как будто голодали неделю. Они сгребали угощение на тарелки и отходили в сторону со своей добычей. Я подозревала, что большая часть еды в итоге рискует проделать обратный путь.

– Ты проголодалась, Олив?

– Как волк.

– Ну тогда пойдем к столу, а то ничего не останется.

Я заметила, что женщины смотрят на Олив. Что ж, неудивительно, ведь она такая красивая. Несколько из них обратились к даме на сцене, показывая в нашу сторону, но потом покачали головой. Я подозревала, что они хотели взять Олив, но без меня.

Мы положили немного еды в тарелку и уселись на скамейку у стены.

– Это намного вкуснее хлеба с салом, Нелл.

Я была согласна. Возможно, это приключение окажется совсем не таким ужасным, как я боялась.

Взрослые тем временем делали выбор, и детей уводили. Некоторые с неохотой оставляли еду.

– Привет.

Я подняла взгляд и увидела даму, которая с улыбкой смотрела на Олив.

– Сколько тебе лет? – спросила незнакомка.

– Не знаю, – ответила Олив.

– Мы сестры, – поспешила сообщить я, – и будем держаться вместе.

– Чудесно, – сказала дама. – Дилан! – позвала она.

К нам подошел высокий мужчина. Он был одет в темный костюм и черную шляпу, а на шее у него виднелась белая повязка – может, он вернулся домой после ранения на войне? Красивая дама посмотрела на него и снова перевела взгляд на нас.

– Это сестры, – объяснила она.

Мужчина опустился перед нами на корточки и спросил с улыбкой:

– А имена у сестер есть?

– Ну конечно, есть, Дилан, – заулыбалась женщина, – и наверняка очень красивые.

– Я Нелл, – сказала я. – А это моя сестра Олив.

– Вот так и знала, прекрасные имена, – ответила дама.

– Похоже, моя супруга влюбилась в вас с первого взгляда, – произнес мужчина. – Верно, Бет?

Она кивнула.

– А я всегда доверяю интуиции жены. Так что, пойдете жить к нам?

Я посмотрела на Олив, и та ответила уверенным кивком. Она уже и думать забыла о даме на сцене и теперь не сводила глаз с красивой женщины, стоявшей прямо перед ней.

– Да, с удовольствием, – объявила я.

– Только можно нам сперва доесть, тетенька? – спросила Олив.

– Конечно, можно, – рассмеялась дама.

Проглотив остатки угощения, мы взяли свои кульки и вышли на улицу вместе с мужчиной и его красивой супругой.

Нас усадили на мягкое заднее сиденье блестящего черного автомобиля. Чтобы посмотреть в окошко, Олив пришлось встать на колени. В салоне пахло кожей и сигаретами. Я никогда раньше не сидела в машине. Оказалось, что это здорово. Я погладила прохладную гладкую обивку сидений и почувствовала себя ребенком из богатой семьи, а не нищим сорванцом из Ист-Энда.

Тони пришел бы в восторг. Он был, конечно, тем еще мелким пакостником, но внезапно я поняла, что скучаю по нему. Скучаю по его острым коленкам и дырявому свитеру и по тому, как брату всегда было плевать, что о нем подумают. И с какой отчаянной любовью он заботился о маме, так что порой даже я его не понимала. Эта любовь стала еще сильнее после того, как папа ушел на войну. Я уставилась в окно на домики и людей на улице. У лавки мясника выстроилась очередь. Здесь не было руин, которые остаются после бомбежек. Может, здесь вообще не было войны. С трудом верилось, что не далее как сегодня утром мы с Олив попрощались с мамой в стенах Рэннли-Корта, а теперь уже ехали на роскошном автомобиле в свой новый дом. Странно было сидеть в салоне с этими незнакомыми людьми, но ни страха, ни неловкости я не испытывала. Женщина то и дело поворачивалась и улыбалась нам, спрашивая, все ли в порядке, и указывая на различные важные места, которые мы проезжали.

– Это деревенская школа, – сказала она, – вон там магазин, а здесь почта. Отсюда вы сможете отправлять письма домой.

Я покосилась на Олив, чтобы узнать, не расстроило ли ее упоминание о доме, но она, судя по всему, даже не обратила внимания.

Проехав через деревню, мы свернули на дорогу, возле которой стояла старая каменная церковь. За ней тянулось поле.

– Что это? – вдруг спросила Олив.

– Где, милая? – не поняла женщина.

– Вон то, с ножками. Такое грязное. И вот еще, и вон там… С ума сойти можно! Да их тут целая сотня, чтоб мне провалиться!

– Это овечки, милая.

– Овечки?

– Да.

– Но овечки ведь должны быть белые, разве нет? Как белые облачка на ножках!

– На картинках они такие, но в жизни овечки ходят по грязным полям и успевают испачкаться.

Олив скривилась.

– Неправда, – продолжала настаивать она. – Овцы не такие должны быть.

– Может, это только у нас в Уэльсе овцы такие грязные, – предположил мужчина.

– Ну может. – Олив нахмурилась и прижалась носом к оконному стеклу. – Не похожи они на овец, – повторила она с глубоким недоверием.

– Ну в Лондоне-то вряд ли живет много овец, милая.

– Их там вообще нет, – вставила я.

– Вот видишь.

Олив это не убедило, и она продолжала бросать недовольные взгляды на грязных овечек.

Еще немного, и мы въехали через большие железные ворота на усыпанную гравием подъездную дорожку. Машина остановилась.

– Вот мы и прибыли, – объявил мужчина.

Все выбрались из машины. Мы замерли, глядя на дом, где нам предстояло жить. Это был прекрасный старый особняк, к тому же просто огромный.

– И в какой же части вы живете? – спросила Олив, с восторгом уставившись на открывшийся перед ней вид.

Женщина с улыбкой посмотрела на нее:

– Во всех сразу, пожалуй.

– Только вы двое и больше никого?

– Олив, – одернула я сестру, – это невежливо.

– Прости, Нелл.

– Ну теперь нас четверо, – поправила дама, и мы все улыбнулись друг другу. – Этот дом называется «Понт-ир-Хириан». Это означает «длинный дом в лощине». Красиво, правда?

– А что такое лощина? – спросила Олив.

– Это как бы низина, – объяснила женщина.

– А низина – это что?

– Черт подери, Олив, ты прекрасно знаешь, что такое низина, – возмутилась я.

– Правда? – протянула она.

– Да, правда.

Олив посмотрела на меня с недоверием.

– Помнишь спуск у нас за домами?

– С которого можно съехать на попе, когда выпадает снег? Да!

– Вот там и есть низина.

– Это был частный особняк, но теперь он принадлежит церкви, – объяснила наша дама, продолжая с улыбкой смотреть на Олив. – Мой муж священник, поэтому мы здесь живем, но сам дом не наш.

– Значит, вы тоже арендаторы, прямо как мы?

– Именно так.

– Если честно, сами мы бедны как церковные мыши, – сказал пастор.

Олив хихикнула:

– Значит, вы совсем как мы.

– Так и есть, – произнесла жена священника. Взяв Олив за руку, она повела ее к дому.

Парадная дверь была зеленой, а у входа лежал колючий коврик с надписью: «Добро пожаловать». Возле коврика в ряд стояли две пары сапог: большие мужские и еще одни поменьше, женские. Еще там была подставка для тростей и зонтов. Над крыльцом был небольшой деревянный козырек. Олив посмотрела на даму и улыбнулась, слегка подпрыгнув на месте. Думаю, она уже представила, как ее ботиночки будут стоять на крыльце рядом с обувью этой красивой женщины. На меня вдруг навалилась усталость. Я была счастлива, но ужасно утомилась.

Я немного отстала, чтобы еще раз взглянуть на дом. Никогда в жизни не видела таких больших особняков. В Бермондси мы жили в доме из красного кирпича – точнее, он был красным изначально, но теперь посерел и покрылся копотью, так что цвета уже не разглядеть. Этот особняк тоже был из кирпича, но бледно-желтого цвета, как будто выгорел на солнце. По стенам и крыше вился зеленый плющ. Его листья нависали над окнами, блестевшими в лучах вечернего солнца. Крыша была покрыта черепицей. Я увидела, как в дырочку в кровле влетела маленькая птичка с веточками в клюве. Значит, она строит гнездо. Скоро над крышей начнут виться птенцы, и мы сможем это увидеть.

С обеих сторон длинного особняка виднелись печные трубы, из которых тянулись вверх тонкие струйки дыма. В доме будет тепло. Я подняла взгляд на окна второго этажа, каждое с занавесками по обе стороны, с цветами на подоконнике, и мне тут же захотелось оказаться внутри и выглянуть оттуда на улицу.

Я взяла свой кулек, следом за всеми поднялась на крыльцо, вошла в зеленую дверь, которую оставили открытой, и оказалась в своем новом доме.

На следующее утро меня разбудил солнечный свет, лившийся в небольшое окошко. Какое-то время я просто лежала, наслаждаясь теплом и уютом и думая о Тони. Я надеялась, что он благополучно добрался до дома. Хотела бы я знать, что сказала мама, когда братец заявился обратно. Я подозревала, что в глубине души мама была рада его видеть, ведь с ним ей будет не так одиноко. Олив все еще крепко спала. Она, как всегда, лежала на животе, подсунув ручку под щеку. Я окинула взглядом комнату – теперь она показалась мне еще красивее, чем вчера вечером. Нас уложили спать наверху, прямо под крышей. В комнате были скошенные белые стены, а через потолок тянулась перекладина из темного дерева. Огромная кровать занимала почти всю комнату. Одеяло было мягким, бледно-голубого цвета с желтыми цветочками по краю.

Дома мы спали, втиснувшись вдвоем на крошечную койку. Такой роскошной кровати у нас никогда не было, да и одеяла тоже. Мы спали под колючими коричневыми покрывалами, а когда становилось совсем холодно, отец приносил пальто и укрывал нас. По крайней мере, теперь мне в лицо не упирались пятки Олив. На противоположной стене висела картина «Тайная вечеря». На ней Иисус и двенадцать апостолов сидели за длинным столом и ужинали.

Я осторожно откинула край одеяла, слезла с кровати и подошла к окну. Деревянный пол у меня под ногами был теплым. Я отодвинула занавеску и посмотрела на сад. Там росли высокие деревья, зеленела трава и цвели цветы, а за садом виднелась церковь.

Олив пошевелилась. Я повернулась к ней. Она открыла глаза и улыбнулась.

– Доброе утро, соня, – сказала я.

– Я сперва не могла вспомнить, где я. – Она села в кровати, потом выбралась из-под одеяла и пришлепала ко мне. Ее теплая ручка сжала мою руку.

– Это церковь дяденьки, Нелл? – спросила Олив, глядя в окно.

– Думаю, да.

– Ничего себе, собственная церковь!

– Не думаю, что она его собственная. Мне кажется, церковь вообще нельзя купить.

– Потому что она принадлежит Боженьке? – уточнила Олив.

Тут мне пришлось задуматься. Пожалуй, церковь действительно принадлежала Богу. Отец Девлин в нашей церкви в Бермондси всегда называл ее Домом Господним. С другой стороны, если Бог владел церковью, как же Он собирал арендную плату?

– Не знаю, Олив, – призналась я.

– Спрошу у дяденьки, – решила она.

Мы умылись водой из тазика, который стоял на мраморном столике у стены, оделись и побежали вниз.

На кухне было тепло, приятно пахло цветами и зеленью. У окна стоял желтый диванчик, а по центру длинный стол. Камин был просто огромный. Рядом с ним лежали заготовленные дрова, а внутри уже потрескивал огонь.

Жена священника что-то помешивала в кастрюльке на плите, а ее супруг читал газету, но теперь поднял взгляд и улыбнулся.

– Выспались? – спросил он.

У него на шее все еще была белая повязка, и я наконец сообразила, что это вовсе не бинт, а просто такая штука, которую носят священники. Отец Девлин в нашей церкви тоже такую носил.

Я улыбнулась в ответ:

– Да, спасибо.

– Будете кашу и яичницу? – спросила хозяйка, улыбаясь нам.

– Настоящая яичница? – удивилась Олив.

– Сама настоящая, – ответила та. – У нас на заднем дворе живут курочки, которые каждый день любезно делятся с нами чудесными коричневыми яичками. Можешь покормить их потом, если захочешь.

Мы уселись за длинный деревянный стол. Солнце пригревало мне спину. Было так уютно, что я почувствовала, как все напряжение прошлого дня отпускает меня. Это хорошее место, и мы здесь будем в безопасности. Жена священника поставила перед нами тарелки с кашей. Я положила в рот ложку: каша оказалась сладкой и пахла сливками.

– Дяденька! – позвала Олив, прожевав очередную ложку каши.

– Да, солнышко.

– А та церковь принадлежит вам?

Он рассмеялся:

– Боюсь, Олив, нам вообще ничего не принадлежит. Мы трудимся во имя Господа, а Он не так-то много платит.

– По-моему, отцу Девлину Бог отсыпает деньги мешками, потому что у него есть кухарка, уборщица и большой блестящий автомобиль, и еще он ходит пить пиво в «Поросенка и свирель».

– А кто такой отец Девлин? – уточнил наш собеседник.

– Это священник в церкви, куда мы ходили, – объяснила я.

– Значит, ты католичка, Нелл?

– Ну, я немного отпала от церкви, – усмехнулась я. – Нашу разбомбили, а другая католическая церковь находилась слишком далеко.

– Но вы верующие? – уточнила жена священника.

– Что такое верующие, Нелл? – спросила Олив.

– Тетенька спрашивает, верим ли мы в Бога.

– Ну мы же читаем молитвы, да, Нелл?

– Конечно.

– И свечки зажигаем.

Я улыбнулась и кивнула.

– Значит, верующие, – с улыбкой заключила женщина.

– Мы, правда, не католики, – вставил священник, – мы методисты. В Уэльсе вообще много методистских часовен, но мы будем рады видеть вас в нашей церкви, если захотите прийти.

– Нам нельзя, – ответила я. – Это смертный грех – заходить в протестантскую церковь.

– Мы до скончания века будем гореть в преисподней! – серьезно добавила Олив.

– Ого, – сказала наша гостеприимная хозяйка. – Звучит жутко.

– Чтоб мне провалиться! – согласилась моя сестра.

– Олив!

– Но ведь так и есть.

– Я знаю, но ругаться не обязательно.

– Прости.

– Знаете что, девочки? Я думаю, Богу все равно, где вы будете Ему молиться, и, полагаю, Он не станет возражать, если вы сходите в нашу церковь. Мы можем провести вас незаметно, пока дьявол не видит. Что скажете?

Я улыбнулась:

– Ладно.

– Ваш папа на войне, Нелл? – спросила жена священника.

– Он служит во флоте, и мы все ужасно по нему скучаем.

– Не сомневаюсь.

– А здесь разве войны нет? – спросила Олив.

Я и сама задавалась этим вопросом. В Лондоне то и дело раздавались сирены воздушной тревоги, но здесь я еще ни одной не слышала и не видела ни одного дома, пострадавшего от бомбежки.

– К счастью, немцы не слишком нами интересуются, Олив. Достается в основном Кардиффу и Суонси. Иногда по ночам в небе над Кардиффом видны красные отсветы, и тогда мы молимся за них.

– В Лондоне то же самое, – сказала Олив. – Проклятые бомбы каждые пять минут.

– Олив! – Я возмущенно уставилась на нее.

– Но ведь так и есть.

– Да знаю я, но не обязательно все время ругаться. Дяденька священник, так же как отец Девлин. При нем бы ты ругаться не стала, а?

– Нет, а то бы он мне как назначил епитимью, разрази меня гром!

Я начала опасаться, что, если Олив продолжит в том же духе, нас живо вернут туда, откуда взяли. Но жену священника поведение моей сестры, похоже, не задевало.

– Да ничего, – сказала она. – В устах такой милой малышки эти слова все равно не похожи на нецензурную брань.

– Что такое нецензурная брань, Нелл?

– Это проклятые ругательства. Олив, а у тебя подбородок в каше.

– Ты выругалась, – ухмыльнулась она. – А при священнике ругаться нельзя, Нелл.

Тут уже мы все не удержались от смеха.

– Знаешь что, Олив, – сказал пастор, – можешь называть меня по имени, если хочешь. Меня зовут Дилан.

Мы никогда не обращались к взрослым по имени. Я была знакома с миссис Бэкстер всю жизнь, но не знала ее имени. Моя мама называла ее миссис Бэкстер, муж просто звал ее женой, а сама миссис Бэкстер называла мою маму миссис Паттерсон. Священник заметил, что мы озадачены.

– Или, может, просто дядя? Как вам такое?

Его жена поставила наши тарелки в раковину, а на их место принесла яичницу и хлеб, нарезанный толстыми кусками и намазанный желтым сливочным маслом.

– А меня можете звать тетя Бет, – с улыбкой предложила она.

– Хорошо, – с довольным видом объявила Олив. – Буду звать вас дяденька Дядя и тетенька Тетя.

– Отлично, – согласился священник, широко улыбаясь. – Ну теперь принимайтесь за яичницу, а потом сможете сходить и поблагодарить наших пернатых друзей за такой прекрасный завтрак.

Мы стояли, опираясь на калитку в конце сада, и смотрели на холмы. Здесь было так просторно: лоскутное одеяло зеленых полей тянулось до бесконечности, разделенное старыми каменными изгородями, поросшими мхом и плющом. За полями виднелись высокие деревья – целый лес, над которым кружили сотни птиц, то пикируя, то снова взмывая ввысь. Мне хотелось сорваться и побежать. Помчаться по этим полям, широко раскинув руки, чувствуя ветер в волосах. Мне хотелось стать частью этого чудесного места. Сердце переполняла радость. Я просунула руку под джемпер и сжала медальон.

Я оглянулась на дом, скрытый высокими деревьями. Он был такой красивый, что у меня на глаза едва не выступили слезы. Особняку подходило его название – «длинный дом в лощине». Наша мама тоже должна была попасть сюда, в это прекрасное место, подышать свежим воздухом, ароматами трав, деревьев и цветов, увидеть бескрайнее небо вместо лондонской грязи и смога. Я никогда не думала, что захочу жить где-то кроме Бермондси, однако теперь, стоя здесь, я чувствовала, что не хочу уезжать.

– Маме бы здесь понравилось, Олив.

– А Тони, как думаешь?

Я кивнула:

– Да, думаю, и ему тоже.

К ограде подошел конь. Он положил голову на калитку, и я погладила его шелковистую гриву. Животное тряхнуло головой, а потом ткнулось носом в мою ладонь. Мухи донимали беднягу, и он отгонял их хвостом.

– Ты ему нравишься, Нелл.

– Попробуй и ты его погладить, – предложила я. – Он не укусит.

– Ты то же самое говорила про лошадь скупщика, а она мне чуть руку не оттяпала.

– Так это потому, что ты ее погладила, когда она жевала корм. Лошади не любят, когда их отвлекают от еды. Да и вообще, она же ничего тебе не откусила, просто слегка припугнула.

– Ну а мне показалось, что она хотела откусить мне руку к чертям.

Олив забралась на калитку и перегнулась через край, чтобы дотянуться до животного.

– Привет, конь, – обратилась она к нему, гладя его по ушам. – Мы теперь тут живем с тетенькой Тетей и дяденькой Дядей. Мы будем тебя навещать каждый день. Правда, Нелл?

– Если хочешь.

– Я с радостью.

– Тогда будем.

– Надо бы его угостить. Что едят лошади?

– Траву, наверное.

– Ну травы тут и так полно.

– Может, еще яблоки, – предположила я.

– Пойдем поищем яблоки, Нелл.

Олив спрыгнула с калитки, и я пошла за ней через сад. Сбоку от дома рядами росли деревья, а между ними тянулись тропинки. Ветви были покрыты розовато-белыми цветами, их лепестки осыпались и ковром ложились на землю. Но вот яблок не было.

– Где же эти проклятые яблоки? – вздохнула Олив.

– Не знаю.

– Спросим тетеньку Тетю.

Мы вбежали в кухню.

– Уже сходили к курочкам? – спросила тетя Бет, вытирая руки полотенцем.

– Нет еще, – ответила я. – Но мы познакомились с конем.

– Его зовут Тоби.

– Значит, это мальчик? – уточнила Олив.

– Верно.

– Мы хотели угостить его яблоками, но на деревьях ничего нету. Куда они все подевались?

– Для яблок пока рановато, Олив. Боюсь, весной ты их не увидишь.

– А-а.

– Придется вам с Тоби подождать до осени.

– Значит, пока обойдется травой, – разочарованно вздохнула Олив.

Тетя Бет зашла в кладовую и вскоре вернулась с морковкой.

– Тоби их любит, – улыбнулась она. – Пойдет?

Олив схватила морковку.

– Да, тетенька Тетя! – ответила она и выбежала за дверь.

– Постараюсь уговорить ее называть вас тетя Бет, – пообещала я.

– Да ничего, – отмахнулась она. – По-моему, это даже мило и очень в духе Олив.

Я пошла к двери, но потом снова повернулась.

– Нам с Олив… Нам очень нравится здесь, у вас. Спасибо, что выбрали нас.

– Бог не подарил нам собственных детей, Нелл, так что вы для нас настоящее благословение.

– Как же так?

– Увы. – Она печально улыбнулась. – Но зато Он послал нам вас, верно?

– А вас – нам, – ответила я.

Тетя Бет подошла ко мне, пригладила мои волосы и заправила прядку за ухо.

– Вот нам всем повезло, правда? – сказала она с улыбкой.

Я обняла ее за талию. От нее не пахло домом, как от мамы, но она излучала любовь.

– Когда наиграетесь на улице, обязательно напиши письмо маме, чтобы она знала, что у вас все хорошо.

– И что мы счастливы, – добавила я.

Я вернулась через сад к калитке, где стояла Олив, вглядываясь в поле.

– Куда он, черт возьми, подевался?

– Позови его, – предложила я.

– Тоби! – закричала Олив. – Тоби, у меня для тебя морковочка! Хотела принести яблоки, будь они прокляты, но сейчас весна, яблок нет!

– Олив!

– М-м…

– Ты не могла бы заменить всех этих «чертей» и проклятия на что-нибудь другое?

– На что?

– Ну тебе вообще обязательно ругаться? Разве нельзя просто сказать, без ругани?

– Но ты же ругаешься, и Тони, и скупщик, и угольщик, и…

– Я знаю, но это в Бермондси. Там все ругаются. Мне кажется, здесь так не принято.

– Я постараюсь перестать.

– Вот и умница.

– А можно мне самой съесть морковку?

Я засмотрелась на поля. Меня вновь и вновь поражало то, какие они были зеленые.

– Нелл!

– Что?

– Можно мне съесть эту проклятую морковку? – крикнула Олив.

Вот тебе и «постараюсь перестать».

– Если хочешь, – сдалась я.

Мы вернулись к фруктовому саду. Олив села на траву и прислонилась к стволу дерева, а я легла рядом, чтобы полюбоваться голубым небом сквозь паутину ветвей. Потом я закрыла глаза, наслаждаясь теплым ветерком, ласкавшим лицо. Мне было так хорошо здесь, что становилось стыдно, ведь мама, Тони и Фредди оставались в Лондоне, а значит, в опасности. Я надеялась, что они скоро приедут.

– У дяденьки с тетенькой есть свои дети, Нелл?

Я открыла глаза и приподнялась.

– Бог им не послал.

– Даже при том, что они Ему служат?

– Я тоже об этом подумала. Как-то несправедливо, правда?

– Да, но такой уж Он, Бог, – заявила Олив, вгрызаясь в морковку. – Ну Он ведь не мог не знать, что мистеру Бэкстеру нужны две ноги, а не одна.

– Отец Девлин говорит, что пути Господни неисповедимы, – припомнила я.

– Может, в Бермондси не хватало одноногих людей, а Богу нужно было поддерживать их число. Как думаешь, может поэтому Он так сделал?

– Ну и странные же у тебя вопросы, Олив.

– Это потому, что я маленькая, – объяснила она, откусывая еще кусок.

– А тебе не кажется, что морковку нужно помыть, прежде чем есть? Мама всегда их моет.

– Да ведь я же не помру, Нелл, – возразила сестренка.

– Да, пожалуй, не помрешь, – согласилась я, усмехнувшись.

Олив откусила еще немного.

– Сколько мне лет, Нелл?

– Пять.

– Почему?

– В каком смысле «почему»?

– Почему мне пять?

Иногда я просто не поспевала за Олив, с такой скоростью сыпались ее странные вопросы.

– Потому что ты родилась пять лет назад, – отвечала я. – Ты провела на земле пять лет.

Похоже, ответ ее устроил, потому что она продолжила грызть морковку.

Я снова легла на траву и закрыла глаза. Мне нравились чувствовать, как теплые лучи прикасаются к лицу. Наверное, в Бермондси тоже бывали такие солнечные дни, но я не могла вспомнить ни одного. Точнее, я помнила жару, пыль и запах города, но здесь все было иначе. Здесь было чудесно.

– Нелл!

– Ну что еще? – недовольно буркнула я.

– А сколько тебе лет?

Я покачала головой, но не смогла сдержать улыбки: на мою сестру просто невозможно было злиться.

– Мне скоро четырнадцать, – ответила я.

– Это довольно много, Нелл. Тебе скоро нужно будет выходить замуж.

Я села на траве и обняла сестренку.

– Знаешь, как сильно я тебя люблю, Олив Паттерсон?

– Очень-очень сильно?

Я кивнула:

– Да, очень-очень сильно.

– И я тебя люблю, Нелл.

– Это хорошо, – сказала я, целуя ее в макушку. – Потому что мне было бы очень грустно, если бы ты меня не любила.

– Тебе не придется грустить, Нелл, я всегда буду любить тебя.

– Ну ладно, теперь пойдем напишем письмо маме, она, наверное, очень ждет от нас весточки.

Я взяла Олив за руку и повела ее в дом.

Нам с Олив предстояло учиться в одной школе. В Лондоне мы ходили в разные из-за возраста, но в этой маленькой деревеньке школа была на всех одна. Я не возражала, ведь так я могла все время присматривать за сестренкой. Через несколько недель мне исполнялось четырнадцать, после чего я уже не обязана была ходить в школу, но тетя Бет сказала, что будет лучше, если я пойду с Олив, а заодно и сама заведу друзей. Я была только рада – мне хотелось найти друга.

Школа находилась недалеко от дома священника, но в первое утро тетя Бет решила пойти с нами. Олив не желала уходить, не попрощавшись с курами. Она успела дать им всем имена. Ее любимицу звали Этель.

– По-моему, Этель похожа на миссис Бэкстер, – заявила сестренка.

Я уставилась на курицу, но, как ни старалась, не могла разглядеть никакого сходства с нашей соседкой. Затем Олив побежала через весь сад прощаться с Тоби.

– Я скоро вернусь, Тоби, – пообещала она, гладя его шелковистый нос, – и принесу тебе вкусную морковку, если смогу достать. Договорились?

Стоял чудесный весенний день. Мы пошли по дороге, которая вела от дома священника к центру деревни. Олив держалась за руку тети Бет и болтала без умолку. Я молча шла чуть позади, ведь вокруг было столько интересного, что я просто не успевала охватить все взглядом.

Важнее всего были цвета: синее небо, зеленые поля, трава на обочине тоже зеленая, но другого оттенка, яркая и потрясающе сочная. А среди зелени виднелись разноцветные точки: белые, желтые, розовые и голубые. Это были полевые цветы. В Бермондси они не водились, разве что редкие кустики крапивы и чахлая трава в канаве, но они были скорее серые, чем зеленые. На мой одиннадцатый день рождения отец водил меня в кино смотреть «Волшебника страны Оз», и теперь мне казалось, что я Дороти, которая из черно-белого мира попала в цветной. Это было невероятно.

Кроме синевы неба, белизны облаков, зеленой травы и всевозможных полевых цветов были еще покрытые бледным желтовато-розовым цветом деревья. У обочины росла вишня, усыпанная цветами, – я никогда в жизни такой красоты не видела. На ветках сидели птицы: дрозд с блестящими синеватыми перьями и еще какие-то маленькие птички – тетя Бет сказала, что они называются гаички, и это очень насмешило Олив. У них было желтоватое брюшко и черная шапочка на голове. Вокруг порхали бабочки, белые, похожие на клочки бумаги, подхваченные ветром, а еще пчелы и блестящие зеленые стрекозы.

Овечки паслись в поле под сенью огромных деревьев, покрытых зеленью. Листья шелестели и ловили золотистые солнечные лучи, будто играя ими. Взрослые овцы были крупные, покрытые грязно-белой шерстью, которую явно не помешало бы помыть, а вот ягнята были либо чисто белые, либо совсем черные. У них были длинные прыгучие ножки и маленькие черные носики. Ягнята скакали и резвились. Тетя Бет взяла Олив на руки, чтобы та могла заглянуть за изгородь и увидеть это. Моя сестренка принялась хохотать над их выходками. Ее глаза светились, и я догадывалась, что она, как и я, с трудом верит в происходящее.

В Лондоне всегда было шумно: люди кричали, смеялись, суда на Темзе гудели, а огромные краны скрипели, когда крутились туда-сюда с грузами. Грузчики ругались, насвистывали и кряхтели, взваливая мешки с сахаром на плечи. Женщины кричали на своих непослушных сорванцов, а малыши в колясках вопили, требуя внимания матерей. В общем, лондонцы очень много шумели.

Сначала мне показалось, что в деревне стоит тишина. Но я ошибалась. Если прислушаться, можно было услышать щебет птиц в кустах, шелест деревьев, ветви которых покачивались на ветру. По полям ползали тракторы, а в живой изгороди прятались пушистые кролики. Здесь все было наполнено звуками молодой растущей жизни, и мне это ужасно нравилось.

Ко всем этим чудесам надо добавить дорогу, которая вилась перед нами: две коричневые колеи от колес и зеленая полоса посередине. Дорога вела вниз, мимо церкви, где служил дядя Дилан, в деревню, где сгрудились хорошенькие домики. На веревках висело, развеваясь на ветру, выстиранное белье: платья в цветочек, рубашки, прихваченные прищепками, брюки, носки и другие вещи. Вокруг пышно цвели сады, радующие богатством оттенков, а стены домов были увиты девичьим виноградом.

Был даже пруд с утками, голубой, совсем как небо, только с розовыми водяными лилиями на зеленых круглых листьях. Я подумала, что надо будет попросить у тети Бет карандаши и нарисовать этот пейзаж, когда вернусь из школы. Я бы могла отправить этот рисунок маме и Тони.

– Нелл, с тобой все в порядке? – спросила тетя Бет, поворачиваясь ко мне. – Ты ни слова не сказала.

Я кивнула, боясь не справиться с голосом.

– О чем ты думаешь?

– О том, как здесь прекрасно. Я никогда такой красоты не видела, тетя Бет. Даже в книжке с картинками.

Она улыбнулась:

– В такую погоду и впрямь чудесно, а вот в дождь уже не так хорошо.

– Мне и дождь не помешал бы, – ответила я. – Я бы все равно была в восторге.

Я вприпрыжку догнала тетю Бет, которая поудобнее перехватила Олив, поднимая ее повыше.

– Посмотрите на овечку, тетенька Тетя! – воскликнула та. – Посмотрите! Она какает! Разрази меня гром!

Похоже, мою очаровательную сестренку было уже не исправить.

Шли недели, а потом и месяцы, и постепенно деревенька Гленгарит стала нам вторым домом. Здоровое питание и свежий воздух нам обеим шли на пользу. Щеки у Олив порозовели, да и я уже не была такой худой, как раньше.

Бермондси превратился в далекое воспоминание. Конечно, мы скучали по маме, Тони и малышу, а мне не хватало моей дорогой подруги Анджелы. Зато здесь мы могли жить, не опасаясь налетов и бомбежек, и свободно бегали по полям и тропам. Иногда по вечерам мы все выходили в сад и смотрели на красные всполохи над Кардиффом, которые напоминали нам, что война продолжается.

Олив с Эгги очень сдружились и каждый день после школы играли вместе либо у нас, в доме священника, либо в кондитерской лавке, где жила Эгги. Олив рассказала, что Эгги родом из городка под названием Ковентри, который бомбили почти так же сильно, как Лондон.

– Эгги мечтает остаться здесь насовсем, – заявила однажды Олив. – И я ее понимаю. Ты только представь, как это – жить в магазине сладостей.

– Ты бы осталась без зубов, Олив, – возразила я.

– Да, но у меня же новые вырастут, правильно?

– Ах, Олив! – рассмеялась я.

– Ну ведь так и есть.

– Пожалуй, да, но представь, какой бы у тебя был вид, пока бы ты их дожидалась.

– Ей дают сладости каждую пятницу, и она делится ими со мной. Я обожаю Эгги, Нелл.

– Она очень милая, просто конфетка.

– Это потому, что она живет в кондитерской.

– Смекаешь! – усмехнулась я.

В школе не было детей моего возраста, и я немного завидовала тому, что у Олив есть подружка. Мне не хватало кого-нибудь, с кем можно поговорить, поделиться переживаниями. Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром, войдя в класс, я не увидела высокую стройную девочку, которая стояла перед всеми, улыбаясь, как Чеширский Кот. У нее были темные, почти черные волосы, заплетенные в две блестящие косы. Она постоянно поправляла маленькие очки с круглыми стеклами. Девочка сразу мне понравилась, и я уже надеялась, что мы подружимся.

– Это Лотти Лавджой, – объявила миссис Роджерс, наша учительница. – Она приехала в эвакуацию из Брайтона. Это на побережье.

Мне доводилось слышать про Брайтон – он находился недалеко от Лондона. Я там никогда не бывала, но знала, что богатые ездят туда отдыхать. Наш скупщик с женой катались туда каждый год.

– На наши деньги, – возмущалась мама.

Я не могла точно определить, сколько лет Лотти, но с виду она была моей ровесницей. Я улыбнулась ей через весь класс.

– Добро пожаловать в нашу маленькую школу, Лотти, – сказала миссис Роджерс. – Почему бы тебе не сесть с Нелл? – Она указала на пустое место рядом со мной.

Лотти подошла ко мне и села, а потом посмотрела на меня и широко улыбнулась, и я ответила ей тем же.

Раньше я думала, что жить в деревне скучно, но оказалось, это совсем не так. Каждую субботу в зале при церкви устраивали танцы. Дядя Дилан ставил нам самые разные пластинки, и мы с Лотти танцевали, а с нами и дядя Дилан с тетей Бет. Приходили к нам и хозяева кондитерской, а Олив с Эгги просто бегали по залу вместе с деревенскими детьми.

Раз в месяц мы смотрели фильмы на старом проекторе, который все время ломался, но мы не жаловались. Мы посмотрели «Тридцать девять ступеней» и «Хороших компаньонов», вместе хихикали над шутками Джорджа Формби[1], над Лорелом и Харди[2]. В тот вечер, когда показывали «Как зелена была моя долина», в зале собралась вся деревня, потому что события фильма разворачивались в Уэльсе и всем хотелось его посмотреть. Мест не хватало, поэтому дядя Дилан устраивал сеансы два дня подряд, и мы с Лотти ходили оба раза. И оба раза плакали, когда отец маленького Хью погибал в шахте. Многие вокруг нас тоже всхлипывали, так что, пожалуй, мало кого фильм оставил равнодушным. Даже у мужчин глаза блестели от сдерживаемых слез. Мальчишкам же больше всего нравились вестерны. Они орали во все горло и встречали возмущенными криками плохишей, гнавшихся за Хопалонгом Кэссиди, который удирал от них на своем верном коне Топпере. После сеансов мальчишки носились по улице, стреляя друг в друга понарошку и притворяясь мертвыми.

– Инфантилы, – фыркала Лотти с гримасой.

Мы с ней обожали эти вечера, когда можно было сидеть в темноте маленького зала и есть конфеты, которыми делилась Эгги. Особенно приятно было в ненастные дни, когда дождь стучал по крыше, а мы прятались от него в тепле и уюте.

По воскресеньям с утра мы ходили в церковь. Думаю, Бог не возражал, что среди прихожан затесались две отпавшие от церкви католички и агностик. Местная часовня была очень простая, совсем не похожая на католическую церковь в Бермондси, украшенную статуями и позолоченными колоннами. Я скучала лишь по образу Девы Марии. Дядя Дилан не наряжался в роскошное облачение и не грозил никому вечными муками в геенне огненной; он проповедовал любовь и прощение. Он молился не только за наших ребят, сражающихся на войне, но и за вражеских солдат, которые, по его словам, были такими же простыми молодыми парнями, как наши. Чьи-то сыновья, чьи-то братья, любимые внуки. Их тоже кто-то любил, и, если они погибали, воюя за свою страну, о них тоже скорбели. Дядя Дилан говорил, что и они заслуживают наших молитв.

Мы с Лотти стали ходить в церковный хор и петь гимны на валлийском. Я ничего не понимала, но меня это ничуть не беспокоило. Католическая месса велась на латыни, так что в ней я тоже не понимала ни слова.

Весна сменилась летом, и мы вдоволь набегались по холмам и полям вокруг Гленгарита. Мы понимали, как нам повезло оказаться в этом чудесном месте. Совершенно незнакомые люди распахнули для нас с Олив двери своего дома и открыли нам свои сердца. Я никогда не забуду это лето, когда мы жили без забот и могли побыть детьми.

Лишь одно нас печалило – то, что мама, Тони и Фредди по-прежнему оставались в Бермондси. Если бы только мама могла видеть, где мы живем и как хорошо это сказывается на нашем здоровье! Мы пополнели. Кожа у Олив прямо-таки сияла после долгих часов на свежем воздухе, и мы обе приобрели здоровый цвет лица. В Бермондси все были бледными. Если бы мама просто села на поезд и приехала, то своими глазами увидела бы, как здесь чудесно. Но в письмах она лишь отвечала, что Фредди болезненный малыш, так что они пока не могут отправиться в путь.

Однажды вечером мы с Лотти пошли к пруду и уселись на траве.

– Я просто не понимаю, Лотти, – призналась я. – Если Фредди болезненный, то ему как раз и нужно попасть сюда, разве нет? Уехать из сырой квартиры, подальше от смога и бомбежек. Почему она не едет?

– У взрослых все сложно, Нелл, – ответила Лотти, снимая очки и протирая их краешком подола. – Полагаю, дело в страхе перед неизвестностью. Мой папа говорит, что в жизни самое главное – с радостью встречать перемены и хвататься за каждую возможность. Нужно посмотреть в лицо страху и решиться.

– Там, откуда я родом, о таком даже не думают. По-моему, всем даже нравится чего-нибудь бояться. Наша соседка миссис Бэкстер жутко боится грома и молний, так что однажды в грозу она бросила своего бедного одноногого мужа и начала со слезами и воем ломиться к нам в дверь. Потом она спряталась под стол и сидела там, пока все не закончилось. Не вылезла, даже когда мы ужинали. Думаю, если бы мы ей предложили взглянуть в лицо страху, она бы нам просто врезала. Понятия не имею, почему нельзя спрятаться под собственный стол.

– Я знаю, мне повезло, что родители учат меня думать самостоятельно, – сказала Лотти. – Не хочу сказать, что они любят меня больше, чем твои тебя, ты не подумай, Нелл. Но они объяснили мне, что нельзя позволять страху вставать на пути у моих стремлений и что нужно отстаивать свои убеждения.

Я кивнула:

– Мы явно родом с разных планет, Лотти, но мне нравится все, чему я у тебя учусь. Если бы мы не встретились, я никогда бы обо всем этом не узнала.

Лотти приобняла меня за плечо:

– А я многому учусь у тебя, Нелл. Вот нам повезло, а?

– Да.

– Уверена, твоя мама скоро наберется смелости и сядет на поезд.

– Надеюсь, потому что Олив уже совсем не говорит о ней. Так ведь может дойти до того, что она начнет называть мамой тетю Бет.

– Ну тогда тебе просто придется напомнить ей, что в Бермондси у нее есть мама, которая ее очень любит.

Я коснулась своего медальона и сжала его в руке.

– Красивый, – заметила Лотти.

Я открыла створку и показала ей фотографии.

– Это твои родители? – улыбнулась она.

Я кивнула:

– В день свадьбы.

– Прекрасная пара, только вид у них такой, будто их ведут на казнь.

– Мама сказала, что они ужасно нервничали.

– Твой папа сейчас на войне?

– Да, у всех ведь так, верно?

– Почти.

– В каком смысле?

– Ну, мой папа тоже на фронте, но не воюет.

– А что же он там делает? – удивилась я.

– Развлекает солдат.

– О!

– Он выступает в составе концертной бригады. Мой отец против убийства себе подобных, Нелл. Я уверена, что, не стань папа фронтовым артистом, уже угодил бы в тюрьму. Но, по его словам, он лучше будет сидеть в камере, чем согласится убить другого человека.

– Но ведь развлекать солдат тоже нужное дело.

Лотти перевела взгляд на пруд:

– Он ведь не трус, понимаешь?

– Конечно, нет, Лотти. Судя по твоим рассказам, твой папа просто замечательный.

Лотти выдавила улыбку:

– Так и есть.

Внезапно раздалось низкое гудение. Мы запрокинули головы и, к своему ужасу, увидели, что к деревне, спускаясь все ниже к домам, едва не задевая деревья, подлетает самолет. Лотти схватила меня за руку, и мы кинулись бежать, вот только не знали, куда спрятаться. Гудение становилось все громче, и теперь самолет начал издавать звук, похожий на кашель.

– Он сейчас разобьется, Нелл! – воскликнула Лотти.

Вдруг с другой стороны улицы нас позвал какой-то мальчишка:

– Сюда! Скорее!

Мы бросились к нему, и нас провели через пекарню на задний двор, где было подготовлено убежище Андерсона. Мистер и миссис Эванс, владельцы пекарни, жались друг к другу на скамейке, а остальные, в основном мальчишки, сидели на полу. Мы, как могли, втиснулись рядом с ними, радуясь, что нашли укрытие.

– Спасибо, – поблагодарила Лотти мальчика.

– Ну мы же не хотим, чтобы такие прелестные крошки, приехавшие к нам в эвакуацию, погибли под завалами, верно, милочка? – усмехнулся он.

Лотти тут же возмутилась:

– Во-первых, я тебе не «милочка», во-вторых, если взглянуть на статистику по стране, ты обнаружишь, что мы обе вообще-то выше средних показателей роста для своего возраста.

Мальчишка не успел ответить на эту тираду, потому что наше укрытие сотряслось от жуткого взрыва, и даже земля под нами затряслась. Миссис Эванс перекрестилась.

– Господи помилуй, – произнесла она. – Чья-то бедная душа отошла к Богу.

– Ну будем надеяться, что это немец, – сказал один из мальчишек.

– Дэвид Винн! – одернула его хозяйка. – Разве наш добрый пастор не учил тебя, что все мы дети Господа и неважно, откуда мы родом и во что верим?

Мальчик виновато понурился:

– Простите, миссис Эванс.

– Стыдись, Дэвид.

– Но это и впрямь немцы, – тихо заметил другой мальчик. – Самолет был «хенкель».

– Ну кто бы там ни бы, такой смерти он не заслужил, – отрезала миссис Эванс.

– Как думаете, куда он упал? – спросил Дэвид.

– Надеюсь, что в поле, – отозвался второй мальчишка. – Надо пойти посмотреть, не нужна ли кому-то помощь.

– Думаю, там уже никому не помочь, – возразил мистер Эванс. – Лучше бы тебе туда не ходить, Герринт, кто знает, на что наткнешься.

– Я осторожно, – отмахнулся мальчик.

Герринт, похоже, был заводилой среди этих мальчишек. Он встал и шагнул к выходу, а мы все последовали за ним.

Снаружи мы увидели, что за деревьями поднимаются дым и пламя. Люди со всех сторон уже бежали в ту сторону. Герринт повернулся к нам.

– Вам, пожалуй, лучше остаться здесь, – объявил он. – Кто знает, что там творится.

Полицейская машина вывернула на улицу и так резко остановилась возле пекарни, что тормоза завизжали. Из автомобиля вылез полицейский, который принялся кричать, чтобы никто не совался на место взрыва.

– Оставьте это профессионалам! – рявкнул он.

– Еще не хватало – оставить все таким профессионалам, как ты, Глин Томас, – огрызнулась миссис Эванс. – Где ты там пропадал столько времени?

– Я как раз сел пообедать, миссис Эванс.

– Да уж, и, зуб даю, съел все до последнего кусочка, прежде чем сесть в машину.

– Вы же знаете, как Элис не любит, когда еда пропадает.

Миссис Эванс скрестила руки на груди, бросив на него гневный взгляд.

– Временами, Глин Томас, я вообще не могу понять, с чего вдруг ты подался в полицейские.

– Это призвание, миссис Эванс.

– Сомневаюсь, но, раз уж ты тут, пора бы тебе заняться делом.

– Уже бегу.

Миссис Эванс бросила взгляд на второго полицейского, сидевшего в машине.

– А что твой напарник?

– Ему жена дала с собой сэндвич перекусить.

Миссис Эванс насмешливо вскинула брови и удалилась в пекарню.

– Господи, дай мне сил, – бросила она через плечо.

– Пора за работу, Глин, – напомнил мистер Эванс. – Я поеду с вами. Герринт, тебя тоже возьмем.

– А как же мы? – спросил Дэвид.

– Вы оставайтесь здесь. Не помешает прочитать пару молитв. Думаю, этим несчастным сейчас особенно нужно заступничество Всевышнего.

Мы с Лотти отправились домой, погруженные в тяжелые мысли. Война добралась и до Гленгарита. Это происшествие потрясло нас обеих.

– Вот так живешь и не знаешь, что случится в следующую секунду. Я скучаю по родителям, Нелл. Ужасно скучаю.

Тяжело было видеть Лотти в таком состоянии. Она всегда излучала уверенность. На все у нее был ответ. Но это страшное событие выбило ее из колеи. Теперь Лотти словно стала обычным человеком, простым смертным, как все остальные. Я взяла ее за руку:

– Мой папа говорил, что иногда и с хорошими людьми случается что-то плохое и с этим ничего не поделать. У всех бывают черные дни.

– Как думаешь, каким был этот человек? – продолжила размышлять Лотти. – Сколько ему было лет? Не ждет ли его невеста или жена?

– Или дети, – добавила я.

– И ведь его семья никогда так и не узнает, верно? Всю жизнь они будут надеяться и ждать, что вот-вот откроется дверь и войдет он. По-моему, это самое печальное, – вздохнула Лотти. – Не знать и жить в ожидании.

– Мне кажется, я бы почувствовала, – задумалась я. – Мне кажется, я бы сразу поняла, если бы близкий для меня человек умер.

– Знаешь что, Нелл?

– Что?

– Ты единственная, не считая моих родителей, с кем я могу вот так поговорить. Спасибо, что дружишь со мной.

Мы остановились на дороге и обняли друг друга, разрыдавшись. Так мы и стояли, пока нас не нашли дядя Дилан и тетя Бет.

– Слава богу, вы обе целы! – воскликнула тетя Бет, кинувшись к нам.

– Это было ужасно, – пожаловалась Лотти.

– Все позади, – сказал дядя Дилан. – Вам ничто не угрожает.

Двух немецких пилотов похоронили на маленьком кладбище Гленгарита. Проводить их в последний путь пришла почти вся деревня, лишь немногие предпочли остаться дома. Панихида была простой. Мы спели гимны и помолились за этих молодых людей, отдавших жизнь за свою страну. Мы помолились о семьях, которые потеряли близких и никогда не узнают о их судьбе. Самолет весь выгорел, и никто не смог выяснить, кем были эти люди, но, по крайней мере, их похоронили по-христиански. Жители деревни отдали дань уважения этим ребятам. Пусть это были чужие сыновья, они заслуживали сострадания, и в тот день жители Гленгарита сумели его проявить.

Мама все не приезжала, и я не понимала почему. В Бермондси ее ничто не держало. Здесь она была бы в безопасности, как и Тони с малышом. Я написала ей, уговаривая приехать поскорее. Через пару недель пришел ответ. Олив была в кондитерской, в гостях у Эгги, так что я забрала письмо, поднялась в спальню, села на кровать и начала читать.

Я побежала вниз, чтобы показать мамин ответ тете Бет. Она села за стол и прочитала письмо.

– Не знаю, что сказать, Нелл. Похоже, ее решение окончательное.

Меня охватил гнев. Она ведь обещала! Мы бы никуда не поехали, если бы знали, что она откажется последовать за нами.

– Но почему? – воскликнула я. – Она же знает, что всем здесь будет безопаснее. Ей всего-то и нужно сесть на этот треклятый поезд, больше ничего, неужели это так сложно?! Фредди смог бы здесь окрепнуть, я уверена, а Тони со временем привык бы. Я просто не понимаю!

– По правде говоря, я с тобой согласна, Нелл. Может, если я ей напишу, мне удастся на нее повлиять?

– А вы можете?

– Конечно. Прямо сейчас сяду за письмо.

– Расскажите ей, пожалуйста, как здесь чудесно и что нет никакого смога, только чистый воздух, который поможет Фредди окрепнуть.

– Обязательно расскажу, Нелл.

Я побрела на улицу. Меня переполняла злость. Мама всегда учила нас, что обещаниями просто так не разбрасываются и что человек стоит ровно столько, сколько его слово. Если уж дал слово, его нужно держать, если только тебе не мешают непреодолимые обстоятельства. И вот теперь она сама нарушила обещание. Я ушла в сад за домом и села под деревом. Может, она не так уж по нам скучает. Может, ей достаточно Тони и Фредди. Может, ей просто все равно. Я зажмурилась, и слезы обиды покатились по щекам. Впрочем, я быстро взяла себя в руки. О чем я только думала? Разумеется, мама нас любит. Она не может не скучать. Оставалось лишь одно объяснение: что-то мешает ей уехать из Бермондси и присоединиться к нам. И я подозревала, что дело не во Фредди.

Прошло еще несколько недель, и однажды после уроков я с удивлением обнаружила, что у ворот школы нас ждут дядя Дилан и тетя Бет.

– Я тут подумал: а не выпить ли нам с тобой по молочному коктейлю, Олив? – объявил дядя Дилан. – Что скажешь?

– С удовольствием, дяденька Дядя. А можно Нелл пойти с нами?

– Нелл и тетушке Тете нужно поговорить о своем, о женском.

– Ну ладно, – сдалась Олив.

Я проводила их озадаченным взглядом, понятия не имея, о чем таком «женском» нам нужно поговорить.

Тетя Бет взяла меня за руку.

– Давай пройдемся, Нелл, – предложила она.

Теперь меня охватил страх. Я поняла: что-то здесь не так.

– Что-то случилось, да? – спросила я.

– Мне пришло письмо от твоей мамы, Нелл.

– Что-то с Фредди?

– Нет, милая.

– Тони?

Она покачала головой:

– Боюсь, дело в твоем отце.

Я почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу.

– Он ведь не погиб? Мой папа жив?

– Он пропал без вести, Нелл.

– Что это значит?

– Что никто не знает, где он. – Тетя Бет сжала мои руки в своих. – Это вовсе не значит, что он погиб.

– Тогда где же он, черт возьми?!

– Может, ранен, лежит где-нибудь в госпитале. На войне многие пропадают без вести, но в итоге им удается благополучно добраться домой.

Слезы покатились по моему лицу.

– Он не умер. Я бы почувствовала, если бы он умер.

Тетя Бет достала из кармана носовой платок и осторожно вытерла мне щеки.

– Вот почему твоя мама боится уезжать из Лондона. Она хочет быть там, когда он вернется.

– Значит, мама утаила от меня правду?

– Думаю, она не хотела, чтобы ты расстраивалась.

– Да, это похоже на нее. Тетя Бет…

– Да, милая?

– Обещайте, что не скажете Олив.

– Конечно, милая.

– Она еще слишком мала для таких новостей.

– Не хочешь сходить в церковь и поставить свечку за его здоровье?

Я кивнула, и мы зашагали в сторону часовни.

Внутри было прохладно: теплое солнце проникало в церковь только сквозь высокое окно над алтарем. Тетя Бет встала на колени и сложила руки в молитвенном жесте. Я опустилась на колени рядом с ней, но молитва не шла на ум. Мысли смешались. Мама часто молилась святому Антонию, к которому обращались за помощью в поиске утраченного. Однажды мы потеряли ботиночек Олив, и ей не в чем было идти в школу. Тогда мы помолились святому Антонию, и ботинок нашелся под кроватью, а потом мы сходили в церковь и зажгли свечу перед его статуей в благодарность за помощь. По словам мамы, если вещь потерялась, это вовсе не значит, что она утрачена навсегда. Она просто лежит где-то и ждет, пока ты ее отыщешь. И вот теперь я должна найти его – моего папу. Я обязана это сделать, вот только где же его искать? Я никак не могла сообразить. Может, он в Германии? Может, нужно искать там? Мне захотелось помчаться туда и обыскать каждый клочок чужой земли, чтобы найти его и вернуть домой. Может, его корабль затонул и папа остался один посреди огромного серого океана? Он мог быть где угодно, но в одном я не сомневалась: папа не погиб. Я бы почувствовала, если бы его не стало. Так я сказала Лотти и теперь продолжала в это верить. Если бы папа погиб, вместе с ним умерло бы что-то у меня внутри. Но этого до сих пор не произошло, а значит, он жив и вернется домой.

Мы приехали в Гленгарит весной, а теперь был уже декабрь, и все с нетерпением ждали Рождества. Пруд замерз, и некоторые смельчаки с удовольствием катались по льду. Герринт и другие мальчишки звали нас с Лотти присоединиться к ним. Я была бы рада, но опасалась, что Олив последует моему примеру и с ней что-нибудь случится, если вдруг треснет лед. Я видела, что Лотти тоже очень хочет пойти с ними, но понимает мои опасения. Так что мы смотрели на веселье с берега. Мы с Лотти очень сдружились, ну а мальчишки стали друзьями нам обеим. Мы одолжили у местных старые велосипеды и гоняли по дорогам вокруг деревни. До осени мы плавали в ледяных речушках, исходили все окрестные поля и дошли до леса, который было видно из нашего сада. Мы пили вкуснейшие молочные коктейли на заднем дворе пекарни миссис Эванс, а по субботам ходили в деревенский клуб и слушали пластинки на проигрывателе, который принес дядя Дилан.

В Бермондси моей единственной близкой подругой была Анджела, но теперь я впервые в жизни стала частью целой компании своих ровесников и была в восторге от происходящего. Мне безумно нравилась такая жизнь. Я понимала, что однажды мне придется уехать отсюда, но пока это чудесное место было моим домом, и я не желала терять ни минуты.

Я скучала по семье, но иногда, глядя на покрытые снегом холмы, чувствовала, что могла бы остаться здесь навсегда. Мне все здесь нравилось: и дом, и часовня, в которую мы с Олив так и прокрадывались, пока дьявол не видит. Я с восторгом наблюдала смену времен года, которой толком не замечала в Бермондси. Там смог часто смешивался с туманом, поднимавшимся от реки, и почти полностью заслонял солнце, а небо вечно казалось серым. Не было цветов, которые напомнили бы о начале весны, не было желтеющих по осени листьев, которые осыпались бы на землю и шуршали под ногами. Ну а летом стояла просто ужасная духота. В нашей квартире было всего одно окно, и временами становилось нечем дышать. Казалось, что воздух просто не может проникнуть в этот тесный лабиринт из высоких зданий. Пот стекал по спинам полураздетых грузчиков, таскавших тяжелые мешки на баржи. В карманах у рабочих лежали старые лоскуты ткани, чтобы вытирать лицо. Некоторые повязывали эти тряпки на головы, становясь похожими на пиратов. В жару люди чаще злились друг на друга. Детей чаще лупили, мужей чаще пилили. Все ругались больше, чем обычно. Летом в Бермондси можно было услышать кучу бранных слов.

Казалось, все шло уж слишком хорошо – в таких случаях жди беды, ведь так? Было ли у меня предчувствие? Или я просто не могла поверить, как нам повезло, что мы оказались здесь, за много миль от родного дома, и попали в дом к людям, которые любили нас и заботились как о родных?

Все мои страхи сбылись однажды вечером, когда мы влетели в кухню с чудесными новостями о том, что в школе устроят рождественскую ярмарку.

Тетя Бет и дядя Дилан сидели за столом.

– Нужно обязательно испечь пироги. Можно, тетенька Тетя? – воскликнула Олив.

Но та не ответила, и я поняла: что-то случилось.

– Сядьте, девочки, – велел дядя Дилан.

Олив продолжила щебетать:

– За лучшие пироги будут давать призы! Вы мне поможете, тетенька Тетя?

– Помолчи, Олив, – велела я.

– Я рассказываю тетеньке Тете про пироги.

– Понимаю, милая, но сейчас нужно немного помолчать.

– Нам нужно кое-что вам сообщить, – начал дядя Дилан.

– Вы ждете ребеночка? Ой, вот бы здорово! Я так люблю малышей! Я могу помочь за ним присматривать, – пообещала Олив. От нетерпения ей не сиделось на месте.

Тетя Бет погрустнела.

– Нет, Олив, мы не ждем ребенка.

– Очень жаль, – расстроилась моя сестренка.

Тетя Бет печально улыбнулась:

– Да, согласна.

– Я подумала, вдруг Боженька решил все же послать вам ребенка.

– Олив, замолчи, пожалуйста, – одернула ее я. – И сядь, прошу тебя.

Дядя Дилан опустил взгляд и какое-то время молчал. Тетя Бет протянула руку и сжала его пальцы и своих. Он тяжело вздохнул и посмотрел на нас.

– Сегодня нам сообщили, что мы должны уехать из этого дома.

– Почему? – нахмурилась я.

– Потому что мы нужны в городе, где сможем принести больше пользы пастве.

– Но вы нужны и здесь. Кто же будет заниматься церковью? Кто будет устраивать танцы и включать кино на проекторе?

– Идет война, Нелл, и всем нам приходится приносить жертвы ради общего дела. Жители Кардиффа каждый день теряют дома и близких. Слово Божие поможет принести им утешение.

– Значит, нам всем придется ехать в треклятый Кардифф?! – возмутилась Олив.

– Не всем, милая, – ответила тетя Бет. – Только мне и дяденьке Дяде.

– А как же мы? Нам нельзя с вами? – воскликнула сестренка.

– Это слишком опасно. Вас отправили в деревню, чтобы защитить. Мы бы ни за что не повезли вас с собой, даже если бы нам разрешили.

– И что же тогда с нами будет? – спросила я.

– Не сомневаюсь, вам найдут другой дом, где вас будут любить не меньше, чем любим мы.

Глаза у Олив наполнились слезами.

– Но я не хочу в другой дом. Я хочу остаться с вами и дяденькой Дядей.

– Я понимаю, и, если бы ехать с нами было безопасно, мы обязательно взяли бы вас.

– Конечно, взяли бы, – согласился дядя Дилан.

– Мы никуда не уйдем отсюда. Правда, Нелл? Чтоб мне провалиться, если мы уйдем!

– Похоже, у нас нет выбора, Олив.

Сестренка злобно уставилась на нас троих.

– А как же Тоби и курочки? Кто о них позаботится?

– Тоби не наш, Олив. Он и дальше будет пастись в поле, а заботится о нем его хозяин. А кур, боюсь, придется кому-нибудь отдать.

Олив вскочила со стула так резко, что он с грохотом упал на пол.

– Вот и нас вы хотите кому-нибудь отдать! – закричала она, а потом кинулась вверх по лестнице.

– Ей просто страшно и грустно, – объяснила я. – Она вовсе не хотела грубить.

– Мы понимаем, – вздохнула тетя Бет. – Мне сейчас тоже хочется швыряться стульями.

– Похоже, это очень непросто – быть слугой Господа, – сказала я.

– Он посылает нам много испытаний, – согласился дядя Дилан.

Я встала:

– Пойду поговорю с Олив.

Я поднялась в нашу чудесную спальню. Олив лежала на кровати лицом вниз и всхлипывала. Я села рядом и погладила ее по спине.

– Не хочу я никуда переезжать, Нелл, мне нравится здесь. – Она тяжело сглотнула.

– Я понимаю, но у нас нет выбора, как и у тети с дядей. Они не виноваты, Олив, а ты должна извиниться за то, что опрокинула стул.

– Он сам опрокинулся, Нелл, я тут ни при чем.

– Да неужели? – улыбнулась я.

– Ну только если чуть-чуть.

– Наверное, чуть-чуть ты, а чуть-чуть он сам.

Олив вытерла слезы и села.

– Да, думаю, так и было, но больше все-таки виноват стул. Стульям ведь не положено падать, правильно?

– Пожалуй, что так.

– А нам нельзя остаться прямо тут, Нелл? Мы бы оставили кур и питались яичницей, а ты уже достаточно большая, чтобы присматривать за мной.

– Мне кажется, так нельзя, Олив. Для детей есть особые правила. За ними должен следить кто-нибудь взрослый.

– Ну ростом ты не ниже миссис Эванс, – заметила сестренка, которой, похоже, начинала нравиться эта идея.

– Не думаю, что рост играет здесь какую-то роль, Олив.

– Но в деревне-то нам позволят остаться?

– Думаю, да. Надеюсь. Наверное, это можно устроить, только нужно найти кого-нибудь, кто нас возьмет.

– Может, нам пройтись по деревне и поспрашивать?

– Это будет невежливо.

Олив скривилась:

– Не понимаю, что тут такого невежливого.

– Я не хочу, чтобы ты беспокоилась об этом, Олив. Уверена, все как-нибудь само сложится.

– Хотелось бы, черт возьми, – буркнула она.

– Олив! Я же просила не выражаться.

– Отчаянные времена требуют отчаянных мер, Нелл.

– Это от кого же ты такое услышала?

– От Эгги.

– А она от кого?

– Да кто ж ее знает!

Несмотря на печальные новости, я расхохоталась. Моя сестренка умела меня смешить.

Дядя Дилан написал епископу и спросил, нельзя ли отложить переезд в Кардифф до Рождества. Мы с тревогой ждали ответа и очень обрадовались, когда получили письмо, в котором говорилось, что до Нового года уезжать не придется. Морганам разрешили отметить Рождество с нами в Гленгарите.

Однажды тетя Бет позвала нас с Олив на кухню и протянула нам деньги.

– Я подумала, что вы, наверное, захотите купить каких-нибудь подарков друзьям и родным, – улыбнулась она.

– Боюсь, мама не хотела бы, чтобы мы брали у вас деньги, тетя Бет, – начала было я.

– Ну что ты, Нелл, она бы не стала возражать, – защебетала Олив, забирая деньги из рук тети Бет. – Спасибо вам огромное-преогромное, тетенька Тетя, мы вам с дяденькой Дядей тоже что-нибудь купим.

– Олив!

– Что?

– Нельзя просто так брать у других людей деньги.

– Тетенька Тетя не «другие люди», Нелл. Она… Ну, она тетенька Тетя.

– Пожалуйста, возьми, Нелл, – добавила тетя Бет.

– Похоже, Олив уже сделала это за меня, – усмехнулась я. – Спасибо вам огромное.

– Девочки, вы нас так радовали все это время, и теперь нам самим хочется сделать вам приятное.

Кроме мясной лавки, пекарни и почты в деревне был еще универсальный магазин, куда мы и отправились за подарками.

– Можно я куплю что-нибудь для Эгги, Нелл?

– Конечно, можно, а я хочу найти подарок Лотти. А тете с дядей подарим что-нибудь от нас двоих.

– А маме с папой, Фредди и Тони?

– Боюсь, на них нам уже не хватит денег, но мы можем отправить им красивую рождественскую открытку.

– Ладно.

Магазин принадлежал вдове по имени миссис Левеллин. Она знала обо всем, что происходило в деревне. Миссис Эванс говорила, что хозяйка магазина узнавала о смерти человека даже раньше, чем он сам. Еще она всегда знала прогноз погоды и как дела у нашей армии на войне – побеждаем мы или проигрываем.

– Как думаешь, она ведьма? – спросила Олив.

– Глупости, конечно, нет, – ответила я.

– А как тогда она может предсказывать погоду?

– А знаешь, что я думаю, Олив?

– Что?

– Что ничего она не может на самом деле.

Олив кивнула и состроила серьезную мордочку.

– Ну, чем бы дитя ни тешилось…

– Вот именно, – ухмыльнулась я.

Мы остановились посреди магазина, рассматривая товары на полках. Здесь было множество всяких рождественских украшений: елочные шары, птички из фетра, бумажные фонарики, но ничего по-настоящему примечательного.

– Могу сказать вам, что понравится жене священника, – раздался голос миссис Левеллин.

«Вот так неожиданность», – подумала я.

– Ей нравятся любовные романы. Чем больше розовых соплей, тем лучше. Чтобы сплошные дрожащие губы и взгляды, брошенные украдкой из-под ресниц. Знаете, там вечно что-то вроде: «Он опустил взгляд, неровное дыхание вырывалось из его губ».

Я не смела посмотреть на Олив.

– А кто его вырывал? – удивилась она. – И зачем вырывать дыхание? Это же не зубы.

– Вырастешь – поймешь, – ответила миссис Левеллин, наклонившись в поисках чего-то под прилавком. – Вот, я как раз дочитала эту книгу. Совсем как новая. Я ее сняла с полки и читала осторожно, даже еду на нее не роняла. Можете взять за полцены, пойдет?

– Думаю, да, – согласилась я.

– А о чем эта книга? – поинтересовалась Олив.

– Ну… – начала миссис Левеллин, облокотившись о прилавок, – это история о том, как красивый лорд влюбился в бедную служанку, но отец не дал ему позволения на ней жениться, поэтому он отказался от наследства и все же женился, и они поселились в скромной хижине на болоте. Но потом оказывается, что девушка вовсе не бедна, ее подменили в младенчестве, и на самом деле она высокородная леди.

– В смысле, высокого роста? – не поняла моя сестренка.

– Нет, она аристократка.

– И что, отец лорда вернул ему наследство? – спросила Олив, которая жадно ловила каждое слово миссис Левеллин.

– Вернул, и они жили долго и счастливо.

– Такое я бы и сама почитала, – вздохнула Олив.

– Тебе такое читать рано, – повторила хозяйка магазина. – В конце там все довольно пикантно.

– Даже не спрашивай, – встряла я, обращаясь к сестре.

– Ну так вот, как я и сказала, она совсем как новая, и там полно дрожащих губ, так что жена священника будет довольна.

– Спасибо, – поблагодарила я и начала осматриваться в поисках подарка для Лотти.

– Что ищешь, Нелл?

– Что-нибудь для моей подруги Лотти, миссис Левеллин.

– Есть у меня одна штучка, – сказала та и скрылась в кладовке.

– Она точно ведьма, – прошептала Олив, – ведьма как есть!

Хозяйка магазина вернулась, держа что-то в руках, и протянула свою находку мне.

– Думаю, твоей подруге понравится.

Это оказался снежный шар. Под стеклом был очаровательный олененок, выходящий из леса. Я встряхнула шар, любуясь снежинками, плавно ложащимися на ушки животного и ветви деревьев. Лотти точно будет в восторге.

– Идеально, – произнесла я.

Миссис Левеллин самодовольно улыбнулась.

– У меня на такие вещи нюх, – заявила она. – Ну а тебе что, Олив?

– Мне нужен подарок для Эгги. Можете и для нее что-нибудь нанюхать?

Я еле сдержала стон.

– Думаю, твоей подружке Эгги пригодится красивая розовая ленточка, чтобы волосы в глаза не лезли. Так хоть можно будет ей в глаза заглянуть. Что скажешь?

– Вы правы, миссис Левеллин, ленточка отлично подойдет. Но только лучше желтую. Эгги любит желтый цвет.

– Что ж, желтую так желтую, – согласилась та.

– А что мы подарим дяденьке Дяде? – вспомнила Олив.

– Пастор большой любитель ирисок из патоки, – объявила хозяйка магазина, – но за ними вам придется сходить в кондитерскую.

Олив с восторгом уставилась на нее.

– Чтоб мне провалиться! Вы просто чудо! – воскликнула моя сестренка.

– Спасибо, Олив, – усмехнулась миссис Левеллин.

У Олив то и дело вырывались бранные словечки – ничего с ней было не поделать, – но меня больше удивляло то, что никто не возмущался. Наверное, если ты такая красивая, как моя сестра, тебе и ругань может сойти с рук. Вероятно, с красивыми людьми обращаются иначе. У меня-то шансов не было.

Хозяйка магазина аккуратно упаковала наши подарки в рождественскую оберточную бумагу, и мы вышли на улицу, довольные покупками.

– Счастливого Рождества, девочки! – сказала миссис Левеллин нам вслед.

– И вам счастливого Рождества! – ответили мы.

Затем мы сходили в кондитерскую за ирисками. Эгги сама их взвесила и пересыпала в бумажный пакетик, а потом вручила по одной нам.

– Хозяйка ничего не скажет, – шепнула девочка. – Она сама так делает, когда к ней приходят особенные покупатели.

– Вот бы и мне работать в кондитерской, – вздохнула Олив, когда мы с ней зашагали по улице.

– Если бы ты там работала, продавать быстро стало бы нечего.

Сестренка задумалась и наконец ответила:

– Думаю, ты права, Нелл.

Последним пунктом нашего маршрута была почта, где мы выбрали для мамы с Тони и Фредди красивую открытку. На ней был изображен особняк, очень похожий на наш дом у церкви. На крыше лежал снег, а в саду стоял снеговик с шарфом на шее и носом-морковкой. Мы подписали открытку прямо в отделении. Олив поцеловала конверт, прежде чем опустить его в ящик.

– С Рождеством, мама, – прошептала я.

Наутро я проснулась раньше остальных. Лотти крепко спала рядом. Ее распущенные темные волосы рассыпались по подушке и закрыли лицо. Одна рука лежала у меня на животе, и от этого меня охватило какое-то теплое, уютное чувство.

Мне не хотелось покидать этот дом, но, по крайней мере, у меня останется Лотти. Я перевела взгляд на Олив, которой сегодня постелили на полу. Она, как обычно, спала на животе, отвернув лицо в другую сторону, периодически издавая звуки, похожие на писк котенка. Я лежала и думала о нашей семье, оставшейся в Рэннли-Корте, и о том, как бы мне хотелось встретить это Рождество с ними. Я знала, что им будет точно так же не хватать нас с Олив, как и нам не хватает их.

Лотти пошевелилась и открыла глаза, а затем улыбнулась.

– С Рождеством, Нелл, – сказала она.

Я заставила себя приподняться.

– С Рождеством, Лотти.

Потом я наклонилась к Олив и аккуратно потрясла ее за плечо.

– Просыпайся, соня, Рождество наступило.

Сестренка со стоном зарылась в одеяло.

– Я спать хочу, Нелл, – пожаловалась она, зевая.

– Понимаю, милая, но ты же не хочешь проспать все Рождество, а?

– Не хочу, но у меня глаза не открываются. Наверное, они еще не проснулись.

– Идем, девочки, мне кажется, из кухни пахнет яичницей с беконом, – объявила я, скидывая с себя одеяло и выбираясь из постели.

Мы быстро оделись и побежали вниз. В камине горел огонь, а в углу стояла красивая елочка, наполнявшая комнату хвойным ароматом. Глаза у Олив стали размером с блюдца.

– Откуда она взялась?

– Дяденька Дядя принес ее вчера, – объяснила тетя Бет.

– Это и было его секретное задание? – улыбнулась я.

Она кивнула:

– Мы хотели сделать вам сюрприз.

Олив подошла ближе и уставилась на деревце, которое доставало почти до потолка, и потрогала ярко-зеленую хвою.

– Я скучаю по маме, – сказала сестренка и принялась громко всхлипывать.

Тетя Бет обняла Олив и села вместе с ней на пол, покачивая ее, пока та не перестала плакать, а потом поцеловала в макушку.

– Уверена, мама тоже по тебе скучает, солнышко.

Я посмотрела на Лотти и увидела, что ее глаза тоже наполнились слезами. Мы были в таком чудесном месте, но мечтали лишь о том, чтобы в этот день оказаться дома, с нашими семьями.

– Вижу, настроение у всех праздничное, – вздохнула я, и все рассмеялись.

После завтрака мы с Лотти пошли погулять по деревне, а Олив осталась помогать тете Бет готовить праздничный обед. Дяденька Дядя ушел в церковь читать проповедь.

Мы договорились встретиться с Герринтом и остальными ребятами возле пекарни.

– Тебе ведь нравится Герринт, да? – сказала я.

Лотти не ответила, но улыбнулась.

– Я угадала?

– Возможно, – ухмыльнулась она.

– Он тебе нравится как парень? Или просто как друг?

– Не уверена, что между этими вариантами есть какая-то разница.

– По-моему, есть, Лотти, хотя я не большой знаток по этой части.

– Как и я. У меня никогда не было ни мальчика-друга, ни парня. Он мне просто нравится, и, поверь мне, Нелл, это уже само по себе чудо.

– У меня тоже никогда не было парня, – призналась я.

– У тебя еще куча времени впереди.

– Я знаю.

– У меня кое-что для него есть, – смущенно сообщила мне Лотти.

– Правда?

Она кивнула и достала из кармана открытку.

– Ты подаришь ему открытку?

– Внутри я написала свой адрес.

– В смысле, адрес старухи Страт?

– Нет, мой адрес в Брайтоне.

– Ого, Лотти, это уже серьезно, почти как предложение руки и сердца, – хихикнула я.

Она шутливо пихнула меня кулаком:

– Помнишь, что говорил мой отец, Нелл?

– Твой отец много чего говорил.

– Что нужно посмотреть в лицо страху и все равно решиться. Поэтому я написала на открытке свой адрес и оставила отпечаток поцелуя внизу.

– Поцелуя?

– Да, и теперь думаю: вдруг это уже слишком?

– Нет, мне кажется, твой отец прав насчет страхов и всего такого прочего. Думаю, Герринту будет очень приятно получить поцелуй в рождественское утро.

– Правда?

– Да. А кто бы не хотел получить поцелуй на Рождество?

– Ну, это смотря от кого, – возразила Лотти.

Пекарня была закрыта, и мальчишки дрожали, стоя на холоде у дверей. Кроме Герринта и Дэвида пришли Риз, Эффан и Элид. Мне эти имена казались очень красивыми. Имена мальчишек в Бермондси не шли с ними ни в какое сравнение. Наш Тони – сокращение от «Энтони» – получил имя в честь святого Антония, которого так любила мама. У Тони были друзья, Дэннис, Джордж и Билли, а братьев Анджелы звали Робби и Стэнли. Я решила, что, если у меня когда-нибудь родится сын, я обязательно дам ему валлийское имя.

Мы поздравили друг друга с праздником и пошли к пруду. Стоял мороз, но мы были молоды и на такие мелочи внимания не обращали: Рождество же! Лотти и Герринт отделились от нас и отошли в сторону, в то время как все остальные уселись на скамейку.

– Может, догнать их? – предложил Элид.

– Думаю, сейчас мы там лишние, – остановил его Дэвид.

Элид посмотрел на него озадаченно:

– Почему?

Дэвид стянул с головы шапку, скомкал ее и бросил в Элида.

В ночь на первое января мы все сидели в церкви у дяди Дилана и слушали звон колоколов, знаменующий начало сорок третьего года. Я думала о нашей семье, о папе, пропавшем без вести, и просила Господа защитить его и указать ему путь домой, в Рэннли-Корт, где его ждали мои братья и мама. Затем, уже направляясь обратно к нашему особняку, я задумалась о том, как сильно происходящее здесь отличалось от встречи Нового года в Бермондси. Там народ высыпал на улицы, кто-нибудь вытаскивал на площадь рояль, мужчины вываливались из «Поросенка и свирели», горланя «Старую дружбу». Колокола звонили во всех лондонских церквях, а суда на Темзе давали протяжные гудки. Возможно, на самом деле Новый год должен быть тихим праздником, как здесь. В тишине проще думать о людях, которых любишь. Я невольно обратилась мыслями ко всем семьям, которые разлучила война, к мальчишкам и мужчинам, которым уже не суждено вернуться домой. По дороге домой тетя Бет держала меня за руку, и мне хотелось сказать ей, что я люблю ее и буду скучать. Она сжала мои пальцы, как будто без слов поняла, о чем я думаю.

Грустно было смотреть, как дядя с тетей пакуют вещи в картонные коробки. Их отъезд сразу же перестал казаться чем-то далеким. Я все еще надеялась: вдруг кто-нибудь постучит в дверь и скажет, что они нужны здесь, в деревне, и уезжать не придется. Но этого не произошло.

Мы с Лотти сидели в дальнем углу сада. Со стороны поля дул сильный ветер, и мы обе дрожали.

– Но вы-то останетесь в Гленгарите, правда? – Лотти подышала на замерзшие руки. – Потому что я не смогу тут жить без тебя. Если бы не ты, жить у проклятой Элизы Страт было бы просто невыносимо. И как же я буду обходиться без воскресного обеда? Неужели мне снова придется голодать?

– Ты должна с кем-нибудь поговорить об этом, Лотти, потому что я уверена, она обязана кормить тебя каждый день, в том числе по воскресеньям. С чего она взяла, что по воскресеньям у тебя аппетит должен быть меньше, чем в другие дни?

Лотти вздохнула:

– Ну почему все идет наперекосяк именно тогда, когда только-только стало хорошо? Мой папа говорит, что мы хозяева собственной судьбы, но разве это так? Другие люди решают все за нас, и мы ничего не можем с этим поделать.

– Хоть бы сказали уже, куда нас поселят. Мне надоело, что Олив спрашивает меня об этом каждые пять минут, как будто у меня на все есть ответ.

– Это было бы слишком просто, Нелл. У детей, по их мнению, нет никаких чувств.

– Олив говорит, что заберет с собой кур.

– Я бы посмотрела, как она собирается это сделать.

– Мне было тяжело уезжать из Бермондси, но теперь я не хочу уезжать отсюда!

– Отлично тебя понимаю. Я закатила родителям истерику, когда они сказали, что придется отправить меня в эвакуацию. Меня никто не стал слушать, и я возмутилась, мол, вот тебе и свобода самовыражения. Теперь мне за это стыдно.

– А что они ответили?

– Сказали, что иногда им приходится быть моими родителями, а не друзьями, и сейчас как раз такой случай.

– Пожалуй, они были правы.

– Разумеется, но я не желала сдаваться без боя. Сами виноваты, что научили меня думать своей головой.

– Я тебе никогда не рассказывала, Лотти, но мой брат Тони должен был поехать в эвакуацию вместе с нами. Он даже сел в поезд, но, когда мы уже тронулись, выпрыгнул из вагона и убежал.

– С ума сойти! Он вернулся домой?

Я кивнула.

– И твоя мама ничего не сделала?

– Ну, скажем так, не думаю, что это ее удивило. Я поверить не могла, когда он согласился сесть в поезд.

– Немного похоже на меня.

– Тони – это просто нечто. Никогда не знаешь, что от него ждать. Если честно, я думаю, что без него проще, потому что хотя он мне и брат, хотя я и люблю его, но иногда он бывает редкостным паршивцем.

– Я тоже, – усмехнулась Лотти.

За три дня до переезда к нам пришла сотрудница социальной службы миссис Джонс. Вид у нее был виноватый и встревоженный. Она постоянно обмахивала лицо ладонью, как будто на улице стояла жара, а не мороз. Я сразу поняла, что у миссис Джонс плохие вести.

Мы все уселись за стол, дожидаясь, пока она заговорит. Соцработница глубоко вздохнула и сказала:

– Я обошла всю деревню, но взять девочек просто некому.

– Вы уверены? – спросила тетя Бет. – Они только успели привыкнуть, нашли друзей, и в школе все идет хорошо…

– Ну уж простите, но я не могу чудесным образом наколдовать им свободную комнату, миссис Морган. Поверьте, я пыталась.

– Мы не ставим под сомнения ваши усилия, – возразил дядя Дилан. – Но новый переезд будет для девочек сильным потрясением.

Миссис Джонс пожала плечами:

– Идет война, пастор, мы все делаем что можем, и за такой короткий срок я смогла найти место только на ферме в Понтбрине.

– Это же больше двадцати миль отсюда, – удивился дядя Дилан. – Не может быть, чтобы не нашлось ничего поближе.

Миссис Джонс явно не знала, что ответить. Она раскраснелась и теребила воротник пальто. Следующие слова она произнесла медленно и размеренно, как будто разговаривала с глухими:

– Если бы нашлось что-нибудь поближе, пастор, я бы поселила их там.

Олив жгла даму злобным взглядом, и я опасалась, что сестренка вот-вот ляпнет что-нибудь не то. Поэтому легонько пнула ее под столом. Она нахмурилась, но промолчала.

– Что ж, – улыбнулась тетя Бет, обращаясь к Олив. – Ферма, значит? Звучит интересно. Там, наверное, будут коровы, свинки и куры, может даже лошадь. Ты же любишь лошадок, да?

– У меня и тут есть лошадка, – буркнула Олив. – А коров я не люблю.

– Боюсь, милочка, тебе придется к ним привыкнуть, – заявила миссис Джонс, вставая из-за стола. Она так торопилась удалиться, что даже уронила сумочку. – Послезавтра я заберу их и отвезу на ферму.

– А имя у хозяев фермы есть? – с недовольным видом спросил дядя Дилан.

– Хэкеры, – ответила миссис Джонс, наклоняясь за сумочкой. Затем она поспешила к выходу, но в дверях обернулась. – Если вас это утешит, я тоже не хотела отправлять их туда и, как только в деревне появится место, очень постараюсь вернуть их обратно. Мне, знаете ли, самой неприятно приносить такие новости. Я отвечаю за сотни детей, которых расселила по семьям, и, поверьте, прекрасно знаю, что далеко не всем повезло так, как этим девочкам. Некоторые сбежали обратно домой.

– Вот бы из Гленгарита кто-нибудь сбежал, – сказала Олив.

Дядя Дилан встал и положил руку на плечо миссис Джонс.

– Вы отлично справляетесь, – заверил ее он.

– Спасибо, – произнесла та, шмыгнув носом, и удалилась, оставив нас в ужасном настроении.

– А как же Эгги? – спросила Олив. Ее глаза заблестели от слез.

– Иди ко мне, – позвала тетя Бет. Она усадила Олив на колени и поцеловала ее в макушку.

– Придется нам, как солдатам, выполнять свой долг и верить, что Господь позаботится о вас в новом доме, – вздохнул дядя Дилан.

– Что-то не верится, – угрюмо ответила моя сестренка.

Альберт был сыном миссис Хэкер, и она носилась с ним, как курица с яйцом. Ее глаза загорались всякий раз, когда он входил в комнату. Я возненавидела его с первого взгляда – этот тип людей был мне знаком. Детство в Ист-Энде не прошло даром, и я с ранних лет научилась понимать, кому можно доверять, а кому нельзя. Доверять Альберту Хэкеру я бы ни за что не стала и тут же решила, что никогда не оставлю Олив с ним наедине.

Когда в первое утро после приезда мы спустились из спальни, нам рассказали, что мы должны будем делать, пока живем под гнилой крышей Хэкеров.

Мы сели за длинный стол, и хозяйка поставила перед нами две тарелки, на каждой из которой лежала блестящая от масла яичница из одного яйца и кусок хлеба. Хлеб был черствый, а яичница больше напоминала застывшее желе.

К этому прекрасному завтраку прилагалась чашка черного чая, в котором не было ни сахара, ни молока.

– Надеюсь, вы не забыли продовольственные книжки, – прокаркала миссис Хэкер.

Я протянула их ей.

– Не могу же я кормить вас из своего кармана.

Я помнила, как миссис Джонс сказала, что хозяйке заплатили за наше содержание, так что я знала, что она лжет.

В кухню вошел Джимми. Он сел рядом с нами и улыбнулся, и я ответила ему тем же.

– Это ферма, – начала миссис Хэкер, сунув Джимми такую же неаппетитную яичницу. – Так что все должны вносить свой вклад. Джимми ухаживает за скотом. Можете помогать ему, он покажет, что делать. Не будете работать – не будете есть. Так уж у нас тут все устроено.

Я невольно подумала, какой вклад вносит ее драгоценный сынок. Может, и никакой.

– И чтобы вы знали, мой Альберт тут всем командует. Слушайтесь его, поняли? Делайте как он говорит.

Как раз в эту секунду в кухню вошел сам золотой мальчик. Он обтер грязные сапоги о железную решетку у входа, а затем уселся во главе стола и закатал рукава, обнажив толстые волосатые ручищи. Мать принесла ему целую тарелку еды и взлохматила его сальные волосы.

– А как же школа? – спросила я.

Миссис Хэкер уставилась на меня своими недобрыми глазками.

– Ты уже слишком взрослая для школы, – отрезала она.

– Я имела в виду Олив.

– Не будет никакой школы, – вставил Альберт.

– Но она должна учиться, – возразила я, злобно глядя на него.

– Да неужели? – оскалился тот.

– Да, должна.

– Ну, если хотите каждый день таскаться по десять миль туда и столько же обратно, так ради бога.

– У вас нет никакого транспорта?

– Для таких целей – нет.

– Но мне нужно ходить в школу, – тихонько сказала Олив. – Я должна учить уроки.

– Ой, беда какая, – буркнул Альберт, вытирая тарелку хлебом и заталкивая его в рот.

Я с отвращением уставилась наличный желток, стекавший у него по подбородку.

– Так вот, – продолжала миссис Хэкер. – У нас тут на ферме полно работы, и я не могу заставить Альберта попусту мотаться туда-сюда по бездорожью, чтобы она, – хозяйка кивнула в сторону Олив, – могла учить уроки. Мой сынок вообще никогда в школу не ходил, и ничего ему от этого не стало.

Джимми поморщился, и Альберт тут же отвесил ему подзатыльник.

– Чего ты там кривляешься, маленький выродок? – прорычал он.

Джимми не удостоил его ответом и встал из-за стола. Он поставил тарелку в раковину и объявил:

– Если хотите, идем, я вам все покажу.

Я была только рада сбежать из кухни, подальше от этих ужасных людей. К тому же хотелось поскорее выйти на воздух: после этой яичницы мне стало как-то нехорошо. Мы надели пальто и ботинки, грязные и мокрые после вчерашнего, и вышли вслед за Джимми.

– Однажды я его прикончу, – пробормотал он, шагая через двор.

– Я тебе помогу, – пообещала я.

– И я! – присоединилась Олив. – Я тоже тебе помогу.

– Спасибо, Олив, – улыбнулся ей Джимми.

– Пожалуйста.

Дождь закончился, но было по-прежнему холодно. Впрочем, здесь мне было бы холодно и в теплый солнечный день. Мы добрались до старого сарая и вошли внутрь. Джимми закрыл за нами дверь. Я насчитала пять коров в стойлах. Это были большие черно-белые животные. Раньше я видела коров только издалека и не понимала, насколько они большие.

– Это мои друзья, Олив, – объявил Джимми, гладя одну из них по широкой спине. – Подойди поближе, поздоровайся, они тебе ничего плохого не сделают.

Олив даже не пошевелилась.

– Ну и здоровенные! – произнесла она, окидывая животных настороженным взглядом.

– Но они очень добрые. Это Марта. У нее чудесные карие глаза, прямо как у тебя.

Олив подошла чуть ближе.

– Ты ей нравишься, – заметил Джимми. – Видишь, как она на тебя смотрит?

– А вдруг она просто хочет оттяпать мне руку?

Джимми рассмеялся:

– Да с чего вдруг она такое сделает?

– Потому что это огромная корова, черт возьми! – ответила Олив. – Лошадь скупщика однажды чуть не откусила мне руку. Я теперь знаю, что животные бывают коварными.

– Со временем ты их полюбишь, – заверил ее Джимми.

– Сомневаюсь, что мы здесь надолго задержимся, так что вряд ли, – возразила я.

– Все будет в порядке, главное не высовываться.

– К сожалению, я просто не умею не высовываться, да и Олив тоже. Мы из Ист-Энда, там нельзя прогибаться – не выживешь.

– Надеюсь, вы все же останетесь. Приятно, когда есть с кем поговорить.

– Ну, ничего обещать не могу, – ответила я, – но, пожалуй, мы попытаемся.

– Вот и хорошо, – с улыбкой сказал Джимми.

Я проследила взглядом за его рукой, гладившей уши Марты.

– Откуда ты родом, Джимми?

– Из Кардиффа.

– Это ведь не так уж далеко отсюда?

– Не очень.

– Почему же ты до сих пор не сбежал? Что угодно лучше, чем оставаться здесь.

Джимми прижался к теплому боку коровы.

– А мне некуда возвращаться, Нелл.

– А как же твои мама с папой? – спросила Олив.

– У меня их никогда не было.

– Что, вообще никогда? – удивилась я.

Джимми покачал головой.

– И как же ты тогда родился? – озадаченно поинтересовалась моя сестренка.

– Понятия не имею, Олив. Может, вообще прилетел из космоса.

– Вот это да! – воскликнула она. У нее чуть глаза не вылезли из орбит.

– Значит, ты сирота? – мягко уточнила я.

– Так и есть, – с улыбкой ответил он.

– Оливер Твист был сиротой, – вспомнила Олив. – И у него все закончилось хорошо. В начале было не очень, а в середине как-то сомнительно, но в конце у него все стало хорошо, правда, Нелл?

– Этот Оливер – твой друг, что ли?

– Не глупи, Джимми, – хихикнула Олив. – Он же из книжки, нам ее читала учительница в школе.

– Так что, говоришь, в конце у него все сложилось?

– Ага, оказалось, что он на самом деле сын богатых людей. Так ведь, Нелл?

Я кивнула, улыбаясь. Мне нравилось слушать, как Олив беззаботно болтает, будто уже забыла о том, что оказалась в самом худшем месте на земле.

– И он жил долго и счастливо.

– Может, и со мной так будет.

– Сначала тебе придется пожить у злого старика по имени Фейгин.

– Ну, вряд ли меня можно чем-то напугать после того, как я пожил у злой старухи по имени миссис Хэкер.

– По-моему, это очень грустно, что ты сирота, – сказала Олив.

– Не нужно меня жалеть. Мне подходит такая жизнь. Я вольная душа и сам поймаю удачу за хвост.

– Выходит, ты похож на мою подругу Лотти, – заметила я. – Она тоже вольная душа.

– Так лучше всего, – отозвался он. – Это место, конечно, та еще дыра, но пока оно мне подходит, а когда перестанет, тогда найду себе посох покрепче, завяжу пожитки в узелок и отправлюсь бродить по свету.

– Ты мне нравишься, – вдруг заявила Олив.

– И ты мне тоже, – ответил Джимми.

Я тут же решила, что это достаточно веский повод задержаться хотя бы ненадолго.

Наверное, почти ко всему на свете можно привыкнуть, вот и мы привыкли к жизни на ферме. Пока мы ухаживали за скотом, миссис Хэкер нас не трогала, и всех это устраивало. Олив обожала помогать Джимми и полюбила коров, но больше всего ей нравились свиньи. Она подолгу с ними разговаривала.

– Как их зовут? – спросила она однажды, когда мы отправились наполнять корыта пойлом.

– Да нет у них имен, – ответил Джимми.

– У всех должны быть имена, – настаивала Олив. – У коров же есть.

– Коровы – другое дело.

– Почему? Чем они отличаются?

– Просто хочу тебя предупредить, что не стоит к ним сильно привязываться. Поэтому я и не даю им имена.

Джимми посмотрел на меня, приподняв брови. Я понимала, что он имеет в виду.

– Свиньи, возможно, надолго не задержатся, Олив, – попыталась объяснить я.

– А куда они денутся?

– Ну смотри, – сказал Джимми, – у людей бывают домашние животные, верно? Например, кошки или собаки.

– У старого мистера Робертса есть пес, тот еще пакостник.

– Так вот, Олив, животные на ферме – это не домашние питомцы.

– А кто они?

Это был какой-то кошмар. Как объяснить маленькой девочке, что хрюшек выращивают, чтобы их есть?

– Некоторые вещи нужно просто принять, Олив.

– Как Святую Троицу?

– Именно так.

– Я все равно им придумаю имена.

– Как хочешь, милая, – улыбнулась я.

– Придумаю.

Джимми попытался научить меня доить коров, но, как я ни старалась, у меня ничего не выходило. Марте я не нравилась. Она топала ногой и постоянно оборачивалась, недовольно глядя на меня своими большими карими глазами. Джимми только смеялся над моими жалкими попытками. У него-то был настоящий талант. Он ласково разговаривал с животными, будто с людьми, осторожно выцеживая молоко из вымени. Мы с Олив изумленно наблюдали за тем, как ведро наполняется теплой жидкостью.

– Что это течет у нее из сиськи? – спросила сестренка.

– Молоко, – ответил Джимми.

– Молоко же появляется из бутылок, разве нет?

– Нет, Олив, его дают коровы, – с улыбкой сказала я.

Моя сестренка скривилась:

– Это не молоко, это она пописала! Я такое пить не буду!

– Похоже, нам с тобой нужно серьезно поговорить, Олив.

– Ладно, – согласилась та, – а пока я пойду дам имена свинкам. – Она выбежала из сарая.

– Бойкая у тебя сестра, – заметил Джимми, усмехнувшись.

Я кивнула:

– Олив всегда была такая.

– Вот бы у меня был братик или сестренка! Тебе повезло.

– У меня еще и два брата есть. Они остались в Лондоне с мамой.

– Скучаешь по ним, наверное?

– Конечно.

– Однажды вы снова увидитесь.

– А с кем ты жил в Кардиффе, Джимми?

– В сиротском приюте.

– И как тебе там жилось?

– Ну получше, чем здесь.

– Ты вернешься туда после войны?

– Когда тебе исполняется пятнадцать, тебя вышвыривают на улицу, а мне уже шестнадцать. Я достаточно взрослый, чтобы о себе позаботиться.

– И что ты думаешь делать?

– Не знаю, может, попытаю удачи в Лондоне.

– Точнее, в том, что от него осталось, – поправила я.

– Сколько тебе лет, Нелл?

– Почти пятнадцать.

– Ты высокая для своего возраста.

– Ростом я в папу.

Джимми поднял ведро и зашагал к дому.

– А что ты сделал с моим медальоном? – спросила я.

– Закопал в поле под старым дубом. Не волнуйся, я положил его в жестяную банку, так что, когда откопаем, он будет как новенький. Тебе он очень дорог, да?

– Мне его дала мама, когда мы уезжали из Бермондси, поэтому – да, для меня он важен.

– Что ж, он надежно спрятан, так что можешь не беспокоиться. Если хочешь, я тебе покажу место, где он зарыт.

– Спасибо, Джимми, – улыбнулась я.

– Пожалуйста, Нелл.

Тот день начался совершенно обычно, ничто не предвещало беды. Потом погода вдруг изменилась, налетел порывистый ветер, хлынул дождь, и целые ручьи потекли по склону холма, заливая двор фермы. Мне пришлось взять старые резиновые сапоги Альберта, которые были мне велики на несколько размеров. Миссис Хэкер бросила мне пару шерстяных носков:

– Держи, с ними болтаться не будут.

Мне было неприятно надевать то, к чему прикасался Альберт, но нужно было помочь Джимми с животными, а идти в школьных ботиночках я никак не могла.

– Мне кажется, Олив лучше остаться здесь, – сказала я, натягивая мерзкие вонючие носки.

– Не сахарная, не растает, – недовольно буркнула миссис Хэкер.

– У нее нет подходящей одежды, она простудится и умрет.

– Если ты не заметила, у нас тут ферма, и о животных надо заботиться в любую погоду. Думаешь, коровы постоят без дойки, пока не выйдет солнышко?

– Мы с Джимми справимся вдвоем.

– Не хватало еще, чтобы она тут мешалась у меня под ногами.

Олив спустилась из спальни в тоненьком платьице. Я взяла ее за руку и повела обратно, топая ногами как можно громче.

– Почему ты злишься, Нелл?

– Эта чертова старуха кого хочешь доведет.

– Ты сказала плохое слово, Нелл.

– А тут иначе и не скажешь, так что это не считается.

Я открыла ящик и закутала Олив во все, что влезло под пальто.

– Я не могу пошевелиться, Нелл.

– Зато не заболеешь.

– Да уж лучше заболеть.

– Нет, не лучше.

– Я как будто толстая, – пожаловалась Олив. – Толстая, прямо как толстые люди.

Я усмехнулась:

– Да, именно так ты и выглядишь, Олив.

В кухню вошел Джимми.

– Готовы? – спросил он.

Я кивнула.

– Погоди, Джимми, – остановила его миссис Хэкер, открывая ящик комода. Она достала перчатки и бросила ему. – Нечего руки морозить.

Джимми подобрал перчатки и натянул их.

– Спасибо, – пробормотал он.

Мы вышли на улицу. Дождь лил стеной, так что вокруг было почти ничего не видно.

– Симпатичные сапожки, – ухмыльнулся Джимми.

– Очень смешно.

– Я похожа на толстуху? – спросила Олив, с улыбкой глядя на него снизу вверх.

– Да, выглядит так, будто ты переела пирожков.

– Значит, сегодня я буду толстой.

– Не могу поверить, что она дала тебе перчатки, – заметила я.

– Да она меня просто обожает, – усмехнулся Джимми.

На минуту я задумалась, что, возможно, миссис Хэкер и впрямь неплохо к нему относится. Это придало бы ей человечности. Мы зашагали через поле к тому месту, где лежали жавшиеся друг к другу коровы.

– Как это они еще не проснулись? – удивилась Олив.

– Они всегда так делают в дождь, – отозвался Джимми. – Обычно они чувствуют, что приближается ненастье, и заранее готовятся.

– Как это? – не поняла моя сестренка.

– Они ложатся, и земля под ними остается сухой.

– Какие умные! – восхитилась Олив.

– Люди порой даже не представляют, насколько это умные создания.

Мы начали осторожно расталкивать коров, но сегодня они не слушались. Даже Марта отказывалась подчиниться.

– Ну же, девочки мои, – уговаривал Джимми. – Разве вы не хотите в сарай? Там так хорошо и сухо.

В поле бесновался дождь, подгоняемый ветром, и мы очень быстро вымокли.

– Нелл, бери Олив и иди в сарай, – велел Джимми. – Они скоро встанут. Какой вам смысл мокнуть вместе со мной?

Дождь хлестал меня по лицу. Вода заливалась в сапоги. Я увидела, что Олив говорит мне что-то, но вой метра мешал расслышать слова.

– Что? – заорала я.

– Я говорю, что сейчас околею от холода! – прокричала она.

– Или в сарай, Олив, я скоро буду.

– Ладно, – согласила сестренка.

Я проводила взглядом ее фигурку, бегущую через поле, и снова повернулась к Джимми. Мы принялись расталкивать и уговаривать коров, а когда это не помогло, перешли на крик, но животные даже не пошевелились. Они отказывались уходить.

– Так уже бывало раньше? – спросила я, дрожа и вытирая воду, заливавшую глаза.

– Если бы Марта встала, остальные пошли бы за ней, – сказал Джимми. – Боюсь, с ней что-то случилось. – Он опустился на колени возле коровы. – Ну что ты, девочка моя? – пробормотал Джимми, гладя ее по спине. Марта печально посмотрела на него своими большими глазами. – Нужно найти Альберта, Нелл, – объявил он.

Меня напугал его взволнованный голос.

– Приведи его поскорее, мне кажется, с Мартой беда.

Я побежала по полю, спотыкаясь в этих дурацких сапогах. Я так спешила, что даже несколько раз упала. Джимми очень любил эту корову. Ему было бы больно ее потерять. Оставалось лишь надеяться, что с ней ничего серьезного.

Распахнув калитку, я вбежала во двор. Ветер разметал солому и гремел разбросанными повсюду железными ведрами, грязь чавкала под ногами, но был и другой звук, похожий на жалобный писк. Я остановилась, напрягая слух. Звук повторился, и я поняла, что он доносится из сарая. Дверь была приоткрыта, и я беззвучно проскользнула внутрь. Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела их. Олив была зажата в углу. Она тряслась от страха. Ее кукла лежала на тюке соломы, как будто еще недавно с ней играли. Альберт прижал руки Олив к стене сарая, чтобы не дергалась. Потом я увидела, как он опустил одну руку вниз и начал поднимать подол юбки. Я схватила первое, что увидела, – это была лопата, которая стояла возле какого-то старого сломанного механизма, – и размахнулась изо всех сил. Лопата ударила Альберта по затылку с тошнотворным звуком. Он упал лицом вперед и придавил Олив. Сестренка выбралась из-под него и кинулась ко мне.

Я застыла на месте как вкопанная. Даже пошевелиться не могла, просто стояла, уставившись на тело Альберта, лежавшее на полу сарая. Олив начала всхлипывать, и я наконец перевела взгляд на нее. Она побелела как мел. Я опустилась на колени рядом с ней и обняла ее. Моя бедная сестренка дрожала. Мы вцепились друг в друга. Я с трудом могла поверить в случившееся. Слезы ручьем текли по ее лицу.

– Альберт… – шепотом выдавила она.

– Тише, все в порядке, – сказала я, отлично понимая, что ничего не в порядке и уже никогда не будет. Я не нарочно так сильно его ударила. В то мгновение я думала лишь о том, как спасти Олив.

– Ты его прикончила, Нелл?

Я подошла к Альберту и ткнула его ногой в бок, но он не пошевелился. Прямо как коровы в поле, только это была не корова, а человек, и я его убила. Точно убила.

– Что же нам теперь делать? – произнесла Олив, уставившись на меня.

Я все смотрела на тело Альберта, пытаясь уловить хоть какие-то признаки жизни, надеясь, что он пошевелится, но этого не произошло.

– Нелл… – прошептала Олив.

Я покачала головой и смахнула влажные пряди со лба.

– Нужно сказать Джимми, Нелл, вот что нужно сделать! Мы должны сказать ему, что ты убила Альберта. Джимми что-нибудь придумает.

– Да, Джимми, – тупо повторила я.

Олив схватила куклу, мы выскочили из сарая и побежали в поле. Я звала Джимми, выкрикивая его имя. Наконец он услышал и побежал нам навстречу. Я кинулась ему на шею, и мы вместе упали на мокрую траву.

– Я не нарочно, Джимми, – повторяла я, цепляясь за его куртку. – Я не хотела, правда не хотела.

– Чего ты не хотела?

– Она убила Альберта, Джимми! Нелл убила Альберта, – сквозь слезы выдавила Олив.

Джимми перевел взгляд на нее и снова на меня.

– Ты убила Альберта?

Олив кивнула.

– Вы уверены?

– Он точно умер, Джимми, лежит и не шевелится. Нелл ударила его лопатой и убила. Я никогда не видела, чтобы кто-то был настолько мертвый!

– Олив, ты вообще никогда не видела мертвецов, – всхлипнула я.

– Да, но если бы видела, они все равно не были бы настолько мертвыми!

Я вцепилась в Джимми, как в спасительную соломинку. Я была в ужасе. Могут ли повесить ребенка? Мне было четырнадцать. Может, я уже и ребенком не считалась.

– Что же мне делать, Джимми? Что делать?

– Нам нужно уносить ноги. Придется бежать.

– Нам?

Джимми коснулся моей щеки:

– Неужели ты думаешь, что я отпущу вас одних?

– Но это же не твоя проблема, тебе не обязательно впутываться в это все.

– Я уже впутался, Нелл.

– А как же Марта?

– Давай просто сосредоточимся на том, чтобы сбежать поскорее, договорились?

Я посмотрела на свои ноги, обутые в старые сапоги Альберта.

– Я в них далеко не уйду.

– Придется сходить на ферму.

– Не могу.

– Можешь. Тебе нужна чистая сухая одежда, как и Олив. Если старуха Хэкер на кухне, сложи вещи в наволочку и выкинь в окно. Ты справишься, Нелл, и чем быстрее ты это сделаешь, тем скорее мы сможем убраться отсюда. Давай.

– Ты ведь вернешься? – в ужасе спросила Олив.

Я глубоко вздохнула:

– Конечно, дурочка, ты оглянуться не успеешь, как я вернусь. Жди тут вместе с Джимми.

– Хорошо, Нелл.

Дождь немного стих к тому моменту, как я дошла до двора. Я быстро прошла мимо сарая, не смея заглянуть внутрь. Я убила человека, отняла жить у себе подобного. Я ненавидела Альберта, но вовсе не хотела его убивать. Все произошло так быстро, как будто не со мной. Мне казалось, что я смотрю фильм, что все это не по-настоящему. Вот только все это случилось на самом деле. Я взяла лопату и убила Альберта Хэкера. Что-то в глубине души говорило: ну и правильно, он получил по заслугам, в Бермондси с ним был бы разговор короткий. Но теперь я в любом случае не могла ничего исправить. Альберт Хэкер был мертв, вот и все.

Я заглянула в окно кухни, но миссис Хэкер не увидела. Впрочем, через такое грязное стекло сложно было вообще хоть что-нибудь разглядеть. Может, она уже нашла Альберта. Может, пошла на дорогу ждать полицию. Я как можно тише открыла дверь, но та все равно скрипнула, – я раньше и не замечала, что она скрипит. Наверное, потому, что раньше мне было все равно. На кухне оказалось пусто. Я взбежала по лестнице и начала заталкивать наши вещи в наволочку. Как быть, сбросить ли ее из окна? Вдруг миссис Хэкер ходит где-то на улице? С другой стороны, она могла уже вернуться на кухню, и тогда мне придется пройти мимо нее с наволочкой, набитой одеждой. Я решила, что лучше будет все же выбросить вещи в окно и надеяться, что они не упадут прямо на голову хозяйке фермы. Я открыла окно и разжала руку.

Наверное, ангел-хранитель был на моей стороне, потому что, когда я осторожно спустилась по лестнице, кухня все еще пустовала. На столе лежал хлеб и кусок сыра. Я понятия не имела, когда нам теперь удастся пообедать, так что схватила еду и сунула под пальто. Еще я прихватила нож, лежавший рядом, и пару жестяных кружек.

Когда я вышла за дверь, во дворе тоже никого не было, так что я подобрала наволочку и кинулась в поле.

– Идем, – сказал Джимми, когда я добралась до них. – Придется бежать. Сможешь, Олив?

– Да, Джимми, я умею бегать.

– Вот и умница.

Мы минут десять бежали, когда я вдруг остановилась.

– Джимми! – крикнула я.

Он обернулся:

– Что?

– Мой медальон! Я должна вернуться за ним.

– Нельзя, – возразил Джимми. – Попадешься.

– Я должна, я обещала маме, что верну его, когда мы снова встретимся.

По лицу Джимми было понятно, что он судорожно пытается найти выход.

Я уставилась на него.

– Мне нужно вернуться за ним.

– Ладно, – кивнул он, – но пойду за ним я, а вы бегите дальше.

– Но…

– Если я вас не догоню, в паре миль отсюда есть заброшенный сарай. Идите по прямой и найдете его. Ждите меня там, я приду, как только смогу.

Я не двигалась с места.

– Бегите, – повторил Джимми. – Я вас найду.

Я не хотела его отпускать, но все же схватила Олив за руку, и мы побежали дальше. Обещанная пара миль показалась мне дюжиной, и мы постоянно останавливались, чтобы отдохнуть. Я все всматривалась в поле, надеясь увидеть Джимми, но его не было. Дождь сменился бесконечной моросью, от которой наша и без того отсыревшая одежда намокла еще больше.

– Тетенька Тетя совсем мокнет, – пожаловалась Олив, – и ей это не нравится.

– Давай-ка положим ее в наволочку, – предложила я. – Спрячем среди вещей, там ей будет сухо.

Олив отдала мне куклу.

– У меня ножки болят, Нелл. Кажется, они больше не могут идти.

– Мы должны быть уже близко, – сказала я. – Доберемся и отдохнем в удобном сухом сарае, вот красота, правда?

– Наверное, не стоило тебе убивать Альберта, Нелл.

Я резко обернулась и схватила ее за плечи. Я замерзла, промокла и очень разозлилась.

– Откуда Альберт вообще узнал, что ты в сарае?!

Она что-то пробормотала, но я не расслышала.

– Что? – прокричала я.

– Я хотела поиграть с Тетенькой Тетей, вот и пошла за ней. А когда спустилась, за столом сидел Альберт. Я испугалась и побежала в сарай.

– А он пошел за тобой?

По щекам Олив потекли слезы, и я поспешила обнять ее.

– Прости, милая, прости, что накричала на тебя. Ты ни в чем не виновата.

– Если б я не пошла за Тетенькой Тетей…

– Он бы улучил момент в другой раз, Олив, он просто ждал удобного случая.

– Потому что он сволочь?

– Самая что ни на есть.

Олив вытерла залитое слезами и дождем лицо и улыбнулась мне.

– Ну зато теперь он мертвая сволочь, да?

Я покачала головой.

– Тебе ни за что не попасть на небо, Олив Паттерсон, – вздохнула я.

– А вот и попасть. Боженька все поймет. Он же простил того разбойника, значит, и меня простит за то, что я сказала «сволочь».

– Конечно, простит, – согласилась я, но сама задумалась о том, простит ли Он когда-нибудь меня.

Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем мы все же добрались до вершины невысокого холма, откуда я увидела большую постройку, наполовину скрытую рощицей высоких буков. Наверное, это и был сарай. Я надеялась, что мы пришли туда, куда нужно. Несколько секунд мы просто стояли на месте. Я поднесла ладонь ко лбу козырьком, заслоняя глаза от мороси, и осмотрелась. Больше ничего вокруг не было, кроме большого фермерского дома вдалеке, окруженного кучкой хозяйственных построек.

– Ну вот пришли, – сказала я Олив.

Она посмотрела на меня снизу вверх и улыбнулась. Ее лицо было бледным и усталым, но в глазах теплилась надежда.

– Пойдем, осталось совсем чуть-чуть.

Мы спустились с холма и подошли к сараю. Он был очень большой, деревянный, с покатой крышей. Старые створки дверей едва держались на петлях. Неровная кровля местами провисала, как будто готовая обвалиться, и снаружи поросла мхом и плющом. Дорожка, ведущая ко входу, была вся в рытвинах и булыжниках. На земле валялись засохшие коровьи лепешки, все вокруг заросло крапивой и купырем высотой мне по плечо, и повсюду вилась мошкара.

Чем ближе мы подходили к этой огромной постройке, тем больше я робела, но старалась держаться ради Олив, пряча свой страх.

– Смотри! – воскликнула она, показывая на существо, пробежавшее вдоль стены. – Мышь!

Это была вовсе не мышь, а крыса. А если есть одна, значит, где-то рядом и другие. Я сглотнула и открыла деревянные двери. Петли громко заскрипели, и голуби, сидевшие на стропилах, в панике сорвались со своих мест и полетели прямо на нас, хлопая крыльями. Олив вскрикнула и спряталась за мою спину, а я пригнулась и закрыла голову руками. Но птицы быстро улетели, растворившись в белом дневном свете, и в сарае воцарилась тишина. Внутри было темно, если не считать пространства рядом с дверью, освещенного пробившимся из-за туч солнцем. Пылинки и соломенная труха, парившие в воздухе, блестели на свету. Маленькое серое перышко плавно опустилось на пол. Я вздохнула. Теперь осталось только дождаться Джимми.

Первое, что я заметила, был запах – не сказать, что ужасный. Плесень, пыль и старая солома, а еще масло, металл и ржавчина. Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела в углу брошенный трактор. Над ним было что-то вроде второго этажа. Туда вела деревянная лесенка, у которой не хватало нескольких перекладин. У дальней стены сарая, как можно дальше от места, где хранилось сено, виднелись остатки кострища и несколько пустых консервных банок. Я подумала, что здесь, наверное, и до нас прятались какие-нибудь усталые путники.

В одном из углов были свалены в кучу брезент, лопаты, косы и огромные вилы – короче говоря, фермерский инвентарь. Я шагнула вперед по широким старым половицам. Внутри сарая я чувствовала себя в безопасности, будто в храме. Я подняла взгляд, глядя на высокий потолок, сквозь который проникали лучи света.

– Тут прямо как в церкви, – сказала Олив.

– А знаешь, я с тобой согласна, – отозвалась я.

Мы сели в стойле, где было сухо и тепло. Сняв промокшую одежду и развесив ее на деревянной перегородке, мы переоделись в сухие вещи из наволочки.

– Я есть хочу, – пожаловалась Олив.

Я достала хлеб и сыр, отрезала нам обеим по кусочку.

– Нужно беречь еду, чтобы осталось на потом, – объяснила я.

Теперь, когда мы обсохли и поели, нам стало намного лучше.

– Ложись-ка ты вздремнуть, – сказала я сестренке. Та уснула почти мгновенно, а я продолжала смотреть на нее. Как же я могла подвергнуть ее такой опасности? Я тихо встала, подошла к двери и окинула взглядом поле, надеясь увидеть Джимми, но тщетно. У меня не было никакого плана, лишь необходимость убраться подальше от фермы. Это не имело никакого значения, пока с нами был Джимми, но теперь меня охватил тошнотворный страх. Может, лучше просто сдаться полиции, и дело с концом? Но эта мысль пугала меня еще больше. Я легла рядом с Олив и прижалась к ней, чтобы было теплее. Что, если Джимми не придет? Как я справлюсь без него? Внезапно мне стало очень одиноко. Хотелось к маме с папой, и мне нужен был Джимми. Но я была уверена в одном: если мы доберемся до Бермондси, то будем в безопасности, потому что в Бермондси своих в обиду не дают.

Я лежала и слушала тихое шуршание, доносившееся с той стороны, где лежало сено. Наверное, мыши или, не дай бог, крысы. Но, пожалуй, они точно так же имели право находиться здесь, как и мы сами. Я не рассчитывала, что смогу заснуть, но, как ни странно, именно это и произошло. Я провалилась в глубокий сон и проснулась только утром.

В первую очередь я осмотрелась в поисках Джимми, уверенная, что он пришел ночью. Я заглянула во все стойла, но они пустовали. Я вышла на улицу. Светило солнце, но меня трясло от холода. Я обошла сарай кругом и окинула взглядом окружавшее его поле, но Джимми нигде не было. Я не понимала, что происходит. Он обещал прийти, почему же его нет? Может, мы пришли не в тот сарай? Может, где-нибудь на соседнем поле стоит второй такой же и именно там нас ждет Джимми? Или, может, он не захотел оставлять Марту? Но это означало бы, что корова для него важнее, чем мы с Олив. Однако в глубине души я была уверена, что Джимми не бросил бы нас ради коровы, даже если она очень больна. Нет, что-то помешало ему уйти, и я боялась даже представить, что именно. Я услышала, как Олив зовет меня, и вернулась в сарай.

– Джимми пришел? – спросила она, протирая заспанные глаза.

Я покачала головой.

– Что же мы будем делать?

– Понятия не имею, Олив.

– Вот это мы влипли, сестренка!

– Следи за языком, – не задумываясь поправила я.

Она встала и осмотрелась, заглянула за перегородку, подняла глаза на перекладины на потолке и покрутилась на месте.

– Что ты делаешь? – не поняла я.

– Ищу священника, Нелл.

– Дядю Дилана?

– Его самого.

– Но его ведь здесь нет!

– Вот именно, – ухмыльнулась она. – Так зачем мне следить за языком?

Итак, мы сидели в заброшенном сарае, у нас заканчивалась еда, мы понятия не имели, что делать дальше, но все равно расхохотались, надрывая животики от смеха.

– Ах, Олив, – выдохнула я, вытирая слезы. – Что бы я без тебя делала?

– Да бог тебя знает, – усмехнулась сестренка.

Олив достала Тетеньку Тетю из наволочки и начала укачивать.

– Она могла там задохнуться, Нелл! Ты не задохнулась, Тетенька Тетя?

– Это же кукла, она не живая.

– Может, и нет, но для меня она как живая, – возразила Олив, приглаживая кукле волосы.

Я улыбнулась:

– Конечно, Олив. Прости.

– Я тебя прощаю, Нелл, потому что тебе не понять, как я люблю Тетеньку Тетю.

– Наверное, ты права, – вздохнула я.

– Она хочет пить, и я тоже.

Мне и самой хотелось пить. Я достала из наволочки две жестяные кружки, и мы пошли на улицу. Вчера так сильно лило, что я была уверена: где-нибудь да найдется вода. Прямо возле двери обнаружилась бочка. Мы зачерпнули воды, надеясь, что на дне нет ничего ужасного. Олив села на старую скамейку, а я сходила в сарай за хлебом и сыром. Хлеб немного зачерствел, но все же это была хоть какая-то еда. Мы устроились на солнышке и позавтракали.

– Думаю, лучше всего остаться здесь еще на день, а если к завтрашнему утру Джимми не появится, придется отправиться без него, – объявила я.

– Куда отправиться?

– Домой.

– На ферму?

– Ферма ведь не наш дом, верно? Да и не можем мы туда вернуться.

– И куда же мы отправимся?

– В Бермондси, Олив. Там мы будем в безопасности.

– Как думаешь, мама разозлится, когда узнает, что ты убила Альберта?

– Ну, она вряд ли будет в восторге.

– Но все равно это не самое худшее, что ты могла сделать.

– И что же хуже?

Олив задумалась, изо всех сил напрягая извилины, и наконец ответила:

– Что-то ничего не приходит в голову, Нелл, но я уверена, что есть что-нибудь похуже.

– Спасибо, Олив, ты меня очень утешила.

– Пожалуйста, – улыбнулась она.

Весь день мы провели, обследуя сарай. Брезент, сваленный в углу, оказался сухим, так что мы перетащили его в стойло и расстелили, а сверху насыпали соломы.

– Так будет удобнее спать, – решила я.

– Я считаю, у нас отлично вышло! – объявила Олив, укладываясь на эту импровизированную кровать, чтобы проверить, насколько на ней удобно.

– Что вышло?

– Сбежать!

– Ты так думаешь?

– Да. У нас есть еда, есть вода и даже отличная мягкая постель. Не хватает только Джимми.

– Я уже не уверена, что Джимми придет, Олив.

– Ну тогда придется обойтись без него.

– Пожалуй, что так, – печально согласилась я.

Мы поднялись на холм и осмотрели поля. Мы все ждали и ждали, но в конце концов пришлось смириться с мыслью о том, что он не придет. Еда закончилась. Я понимала, что завтра мы будем вынуждены отправиться в путь. Нам придется самим искать дорогу домой.

Мы вышли с первыми лучами солнца. Мне хотелось поскорее убраться как можно дальше от фермы. Я понятия не имела, в каком направлении нужно идти, так что просто решила идти наугад и зашагала вперед. Следовало для начала отыскать пропитание, найти какую-нибудь деревушку или ферму. Солнце, поднявшееся у нас за спиной, пригревало, а легкий ветерок ерошил нам волосы. Олив вприпрыжку бежала впереди, держа под мышкой Тетеньку Тетю, как будто мы выбрались на воскресный пикник, а не бежали от закона.

Теплые лучи не могли рассеять холод у меня внутри. Мне хотелось поскорее добраться до Лондона, до нашего дома у реки, где все было привычным и знакомым. Я предпочла больше никогда в жизни не видеть ни коров, ни кур, ни овец. Пусть будут смог и сырость, главное, что я наконец окажусь среди своих. Я хотела, как прежде, сидеть с Анджелой на старой кровати в полуразрушенном доме номер пятьдесят девять на Эдисон-террас и смотреть, как детишки карабкаются по руинам. Видеть, как девушки с кондитерской фабрики стряхивают желтую пыль с платков. Но больше всего мне хотелось вернуться в Рэннли-Корт к своей семье. Очаровавшие меня просторы Уэльса обернулись тюрьмой, из которой нужно было сбежать. Все хорошее, что случилось здесь со мной, оказалось перечеркнуто тем, что я натворила.

В эту ночь мне плохо спалось. Пугающе яркие сны были полны кошмаров. Сначала я оказалась в доме священника, только во сне он принадлежал миссис Хэкер и стал темным и грязным. Потом я увидела немецкий самолет, летящий прямо над крышами домов Гленгарита, но только на этот раз он упал не в поле, а прямо на Лотти, и я обожгла руки до мяса, пытаясь ее вытащить. Я звала на помощь, но не могла издать ни звука. Я начала махать Герринту и остальным ребятам, которые стояли возле пекарни, но они отвернулись, смеясь надо мной. Я кинулась за ними, но не могла сдвинуться с места, сколько ни старалась. Я словно бежала задом наперед. А потом появилась кровь – реки крови. Она лилась из проломленной головы Альберта, вытекала из сарая и заполняла двор. Я проснулась в холодном поту, дрожа от страха, и поняла, что должна бежать отсюда как можно скорее.

Мы шли весь день. Олив постоянно задавала вопросы, и меня это раздражало. Мне не хотелось разговаривать, хотелось просто пройти как можно больше миль. Я понимала, что сестренке нужно есть и пить, и чувство ответственности за нее давило на меня все сильнее. Олив бежала чуть впереди.

– Там внизу дом! – крикнула она.

Я догнала ее на вершине холма и увидела маленький белый коттедж, окруженный садом. Все выглядело очень мило, не хватало только вьющихся роз вокруг двери. В остальном же домик как будто сошел со страниц книжки с картинками. Я взяла Олив за руку и вместе с ней побежала вниз.

Остановились мы в тени дерева, и я попыталась придумать план. Я не уловила никакого движения, но это еще не означало, что в доме никого нет. Мы медленно приблизились.

– Нужно вести себя очень тихо, Олив, – объяснила я, присев на корточки и заглядывая в щель в заборе.

– Хорошо, – шепотом ответила она.

– И если нас поймают, ничего им не говори, ясно?

– Не беспокойся, Нелл, я не скажу им, что ты проломила голову Альберту лопатой и он умер. Я буду нема как рыба.

– Вот и умница, – сказала я.

Я открыла калитку, и мы прокрались в сад. Вдоль одной стены тянулся огород с овощами. У меня чуть слюнки не потекли. Олив положила Тетеньку Тетю на землю, и мы начали складывать в наволочку морковь, помидоры, зелень и ревень. Нам отчаянно хотелось пить. У меня настолько пересохло во рту, что трудно было пошевелить губами. Я осмотрелась и заметила кран под окном. Я понимала, что рискую. Мы могли убежать прямо сейчас, пока нас не заметили, но без воды мы бы все равно далеко не ушли. Я схватила жестяные кружки.

– Жди здесь, Олив, – велела я, – и не высовывайся.

Она кивнула, а я направилась к окну. Там я открыла кран, наполнила обе кружки, быстро выпила свою и снова наполнила, после чего повернулась, чтобы идти назад, и только тогда заметила женщину. Она опустилась на колени рядом с Олив и улыбалась, но, увидев меня, поднялась.

– Мы хотим есть, – тихо сказала я. – Простите, что украли у вас овощи.

– Берите сколько хотите, – ответила та. – У меня их так много, что я только рада буду.

– Ну тогда спасибо. – Олив взяла у меня кружку и мгновенно выпила до дна.

– Нельзя так быстро пить, – заметила женщина, – а то животик заболит.

Мне не понравилось, как быстро она начала командовать Олив. Я сама могла позаботиться о сестре и не нуждалась в советах незнакомки.

– Ничего ей не будет, – сказала я.

Женщина бросила на меня странный взгляд. Мне показалось или в нем была злоба? Однако через мгновение выражение ее лица изменилось, и она заулыбалась.

– Конечно, ты права, – согласилась незнакомка.

Мне вдруг захотелось выложить всю еду. По какой-то необъяснимой причине я не желала ничего брать у этой женщины. Но ведь я ничего о ней не знала, и, скорее всего, она была хорошим человеком. Может, я просто вообще разучилась доверять людям.

– Хотите зайти в дом? – предложила незнакомка.

– Да, с удовольствием, – тут же согласилась Олив и вприпрыжку побежала по тропинке ко входу. Но я не сдвинулась с места.

Женщина повернулась ко мне.

– Тут только я, – сказала она. – Вы в безопасности.

С чего она взяла, что мы ищем безопасное место? Олив о чем-то проболталась?

– Что ж, похоже, малышка уже все решила за вас обеих.

Наверное, я зря паниковала. Эта женщина была готова поделиться с нами едой. Я решила, что пока мне придется справиться со своим недоверием. Лондон далеко, и по пути нам придется полагаться на помощь чужих людей.

– Спасибо, – произнесла я наконец.

Олив ждала меня в дверях. Я взяла ее за руку, и мы вместе вошли в дом следом за женщиной. Внутри все выглядело очень мило, именно так, как и должно быть в таком очаровательном коттедже: белые стены, васильковые занавески с ромашками. У окна стоял диванчик, обитый такой же тканью. Солнечные лучи лились в окно, наполняя комнату светом и яркими красками, а на столе красовалась ваза с цветами.

– Садитесь, прошу вас, – сказала незнакомка, – а я вам принесу что-нибудь поесть.

Я положила наволочку на пол и устроилась за деревянным столом. Олив остановилась рядом со мной, настороженно осматриваясь. Я приобняла ее.

– Меня зовут Клода, – с улыбкой представилась женщина.

Я решила, что лучше не называть ей наши настоящие имена.

– Я Анджела, – ответила я, – а это моя сестра Эгги.

– Что? – удивилась Олив.

Я бросила на нее предупреждающий взгляд, и, к счастью, сестра меня поняла. Утешительно было знать, что дух Бермондси еще не до конца выветрился из нее и она умела вовремя заткнуться.

Хозяйка начала раскладывать еду по тарелкам: большая буханка хлеба с хрустящей корочкой, кусок сыра и тарелка спелых помидоров. Еще была тарелка с желтым сливочным маслом, которое выглядело просто чудесно, да и пахло так же. Я видела, что Олив не терпится накинуться на еду, но жестом велела ей подождать.

– Меня не дожидайтесь, я уже поела, – сообщила женщина, садясь рядом с нами.

Ничего лучше я в жизни не пробовала. Хлеб был мягкий и вкусный. Я щедро намазала его мягким сливочным маслом. Сыр буквально таял на языке, а томаты были свежими и сочными. Откуда у нее вся эта еда? Идет война, всем приходится экономить, разве нет? Правда, в доме священника нас тоже хорошо кормили, так что, наверное, за городом все несколько иначе. У меня было странное чувство, что эта женщина ждала нашего прихода, но я понимала, что это довольно глупая идея. Она не могла знать, что мы придем.

– Анджела, можно спросить, почему вы такие голодные? – начала Клода.

Прежде чем я успела остановить ее, Олив выпалила:

– Потому что мы в бегах.

– Звучит драматично.

– На самом деле нет, – быстро встряла я, бросив убийственный взгляд на Олив, которая тут же покраснела. – Мы были в эвакуации, но нам не понравилось там, куда мы попали. Так что мы возвращаемся домой.

– Домой?

– В Лондон, – сказала я.

– Тетенька, а можно мне, пожалуйста, воды? – попросила Олив.

– Может, лучше молока, Эгги?

– Да, пожалуйста.

Женщина наполнила стакан молоком.

– Держи. – Она поставила его перед Олив.

Та выпила все за один заход, да так быстро, что молоко потекло по подбородку, и широко улыбнулась. Над ее губами остались белые «усы».

– Боже, да ты просто умираешь от жажды! Будешь еще? – спросила Клода, которая прямо-таки нависала над ней.

– Ей хватит одного, спасибо, – возразила я.

– Молоко будет ей полезно, Анджела.

– Ее может стошнить, – настаивала я.

– О, это нам совсем не нужно, – сказала женщина, не удостоив меня даже взглядом.

– Вы же не сдадите нас копам? – спросила у нее Олив.

– Конечно, нет, я не доносчица какая-нибудь, – подмигнула та.

Я подумала, что это очень странно, ведь большинство взрослых наверняка забеспокоились бы о нашей безопасности и сочли своим долгом сообщить о нас полиции.

– Обещаете? – не отставала Олив.

– Обещаю.

– Жизнью клянетесь, что никому-никому не расскажете?

Женщина смотрела на мою сестру так, словно не могла насмотреться, на меня же почти не обращала внимания.

– Жизнью клянусь, – улыбнулась она.

Казалось бы, эти заверения должны были меня успокоить, однако в голове все равно вертелась мысль о том, что здесь что-то не так.

– Ну, вы наелись?

Мы обе кивнули.

– Ничего вкуснее не пробовала, – заявила Олив, вытирая рот тыльной стороной руки.

Клода забрала наши пустые тарелки и отнесла в раковину.

– Тогда, может, останетесь на ночь? Отдохнете, прежде чем продолжить путь?

У Олив загорелись глаза. Мысль о том, чтобы как следует выспаться в хорошей кровати, была заманчивой, но меня терзали сомнения.

– Всего на одну ночь, – уговаривала женщина. – У меня есть две свободные комнаты, вы меня не стесните.

Я повернулась к Олив, которая умоляюще смотрела на меня.

– Ты хочешь остаться, Эгги?

– Да, Анджела, – ответила сестренка, с нажимом произнося это имя. – Я бы очень хотела остаться.

– Ладно, – сдалась я, – но только на одну ночь.

– Идите-ка погуляйте в саду, а я пока приготовлю комнаты.

Мы с Олив вышли на улицу и сели на скамейку. Солнце еще пригревало, до нас доносились ароматы цветов, фруктов и овощей, а перед нашим взором расстилались поля и холмы.

– Она хорошая, правда, Нелл?

– Постарайся не называть меня настоящим именем, милая.

– Прости, Нелл. Но ты ведь согласна, что она хорошая? – настаивала Олив, а потом вскочила и вприпрыжку побежала по саду.

Здесь было так спокойно, что я должна бы чувствовать себя в безопасности, но нет. Я прислушивалась к болтовне Олив, которая что-то говорила Тетеньке Тете. Сейчас, наевшись досыта, моя сестренка выглядела такой счастливой, так почему же я не разделяла ее радости? Я не понимала, что меня так тревожит. Здесь все было идеально. Может, в этом все дело? Все слишком идеально, черт возьми. Наверное, так и было. Мы подождали в саду, пока хозяйка не пришла за нами.

– Все готово, – нараспев произнесла она.

Мы вернулись в дом, и Клода отвела нас наверх. Открыв одну дверь, она объявила:

– Это твоя комната, Анджела.

Я заглянула внутрь. Там почти не было мебели, только кровать и небольшой комод. Женщина быстро закрыла дверь, прошла через лестничную площадку и открыла другую комнату.

– А это твоя, Эгги, прямо рядом с моей. Надеюсь, тебе понравится.

Я сразу же поняла, что эта спальня принадлежала ребенку, маленькой девочке. Стены были розовые, как и покрывало на кроватке. Рядом стоял белый книжный шкаф с яркими книжками, а на подушке сидел бурый плюшевый медведь.

Я окинула комнату взглядом.

– У вас есть маленькая дочь? – спросила я.

– Нет.

Клода больше ничего не добавила, просто молча смотрела на меня. Мне начинало казаться, что я ей не нравлюсь и она предпочла бы, чтобы меня здесь не было. Олив взяла медведя и погладила его мягкую шкуру.

– Он тебе нравится? – спросила хозяйка.

Олив кивнула:

– Но Тетеньку Тетю я люблю больше.

В другой ситуации я бы сказала ей, что это невежливо, но на этот раз промолчала.

– Может, Тетеньке Тете хочется посидеть с медвежонком? – начала женщина, протягивая руку к кукле.

Олив попятилась, прижимая свое сокровище к себе.

– Я всегда ношу Тетеньку Тетю с собой, чтобы ей не было одиноко.

– Почему ты называешь куклу Тетенька Тетя? – спросила Клода, опустившись на колени рядом с Олив. – Это весьма необычное имя.

– Дама, у которой мы жили, подарила ее Эгги на Рождество, – объяснила я. – Эгги она нравилась.

Судя по лицу хозяйки, ей было неприятно это слышать.

– Не просто нравилась, Нелл, то есть Анджела. Я ее очень любила.

– Тогда почему вы сбежали? – удивилась женщина. – Раз ты ее так любила.

Было ясно, что Олив не знает, как ответить.

– Это длинная история, – добавила я.

– Ну, может, Эгги однажды расскажет мне, – ответила Клода, с улыбкой глядя на Олив и не обращая на меня внимания.

Что-то здесь было не так. Почему она сказала «однажды»? Никакого «однажды» не будет. Мне захотелось схватить Олив и убежать отсюда.

– В любом случае Эгги будет спать со мной, – заявила я.

Лицо женщины исказил гнев.

– Разве ты не хочешь переночевать в этой чудесной комнате, Эгги?

Олив уставилась себе под ноги:

– Я буду спать с… э-э…

– Ты забыла, как зовут сестру?

– Нет, конечно, – перебила я, – она просто устала.

– Ну тогда вам обеим, наверное, пора спать, – бросила Клода.

Мы вышли из комнаты, и она захлопнула за нами дверь. Не сказав больше ни слова, хозяйка пошла вниз по лестнице, топая ногами и оставив нас на лестничной площадке.

Зайдя в мою комнату, мы уселись на кровать. На улице было еще светло, и ложиться нам совсем не хотелось.

Глаза у Олив наполнились слезами.

– Помнишь, я сказала, что она мне нравится, Нелл?

– Да, милая.

– Так вот, она мне уже не нравится.

– Мне тоже, поэтому ночью мы с тобой уйдем.

– Мне страшно.

– Бояться нечего, Олив, я не дам тебя в обиду. Думаю, сейчас нам лучше попытаться поспать, а когда поймем, что она легла спать, мы уйдем.

Обнявшись, мы легли в кровать. Олив вскоре заснула. Ее теплое дыхание касалось моей щеки. Мои веки тоже начали тяжелеть, но я боялась закрыть глаза и напряженно вслушивалась в каждый звук. Я абсолютно не доверяла женщине, которая сейчас находилась внизу. «Ах, Джимми, где же ты? Почему не пришел? Если бы ты был здесь, то знал бы, что делать. А я не знаю».

Наверное, я все же заснула, потому что в какое-то мгновение резко очнулась, вздрогнув. Я не знала, который час, но на улице уже стемнело. Олив крепко спала, но я понимала, что скоро придется ее разбудить. Я встала, подошла к двери и прислушалась, но в доме стояла тишина. Я вернулась к кровати и осторожно растолкала Олив. Та открыла глаза, и я тут же поднесла палец к губам. Мы положили Тетеньку Тетю в наволочку и на цыпочках подкрались к двери. Я как можно тише повернула ручку, но дверь не открылась. Она была заперта.

Когда я снова проснулась, в окно били солнечные лучи, а снизу доносились какие-то звуки. Я поверить не могла, что мы вот так спокойно вошли в дом к сумасшедшей, – а в том, что Клода сумасшедшая, я уже не сомневалась. В Рэннли-Корте тоже были ненормальные, и мама всегда говорила, что их нужно жалеть, а не осуждать, но я понимала, что сейчас не время для жалости. Клода нас так не отпустит, в этом я была уверена. Ей было кое-что нужно, и это кое-что сейчас мирно спало у меня под боком. Я осторожно потрясла Олив за плечо, и она открыла глаза. Мы обнялись, и сестренка прижалась ко мне, а я поцеловала ее в макушку. Волосы у нее были довольно засаленные, и неудивительно: в последний раз мы как следует мылись еще в Гленгарите. Но сейчас у меня была другая задача – защитить ее. Нужно бежать отсюда. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Хотелось, чтобы меня обняла мама, чтобы она сказала, что все будет хорошо. Мне хотелось положить голову ей на плечо и вдохнуть ее запах – запах дома. Я поднесла руку к тому месту, где раньше висел медальон. Вот бы сейчас увидеть лица родителей! Я сглотнула ком в горле. Сейчас не время себя жалеть. Нужно быть сильной и найти выход.

Олив подняла на меня взгляд.

– Что же мы будем делать, Нелл? – прошептала она.

– Слушай меня. Вот как мы поступим, Олив: мы будем делать вид, что все в порядке. Ты справишься?

– Постараюсь.

– Просто постараться мало, солнышко. Если мы хотим сбежать отсюда, тебе придется проявить чудеса актерского мастерства.

– Что нужно делать?

– Нужно выглядеть довольной, как будто тебе здесь очень нравится. Она не должна заподозрить, что мы обнаружили запертую дверь. Понимаешь?

– Да.

– Скажи ей, что хочешь остаться еще на какое-то время.

– Но я не хочу.

– Я тоже. Мы и не станем, но она должна думать, что именно этого мы и хотим. Я пока не знаю, как нам удастся сбежать, но прошу тебя, держи Тетеньку Тетю при себе, потому что, если у нас появится шанс улизнуть, мы не станем возвращаться за наволочкой.

– Ладно.

Я повернула ручку двери и с облегчением обнаружила, что мы не заперты.

– Не забывай, Олив, надо выглядеть счастливой, – напомнила я.

Мы вместе спустились на первый этаж и вошли в кухню. Клода что-то готовила на плите.

– Доброе утро, сони, – поприветствовала она.

– Пахнет вкусно, – заметила я, заставив себя улыбнуться.

– Проголодались?

– Да, – ответила Олив, – ужасно проголодались!

– Ну и славно, – заулыбалась Клода. – Садитесь за стол.

В очаге горел огонь, и в комнате было тепло и уютно. Женщина что-то напевала себе под нос, словно какая-нибудь добрая тетушка, а не человек, заперший нас в комнате на ночь. И от этого она пугала меня еще больше.

– Можно нам задержаться еще ненадолго? – вдруг спросила Олив.

Клода обернулась к ней с широкой улыбкой:

– О, Эгги, я буду очень рада.

Я бросила на Олив одобрительный взгляд: она отлично справлялась.

– И можно я сегодня буду спать в отдельной комнате?

– Конечно, можно, милая, – ответила Клода, ставя на стол стопку оладушек и горшочек с золотистым медом. – А когда позавтракаете, мы можем пойти в сад и поиграть. Хотите?

– С удовольствием, – отозвалась Олив.

– Можно мне попить водички? – попросила я.

– Конечно, – сказала хозяйка и подошла к раковине, повернувшись к нам спиной.

– Прятки, – одними губами произнесла я, глядя на сестру.

Клода вернулась к столу и поставила передо мной стакан воды.

– Моя любимая игра – прятки, – объявила Олив.

– Вот и Кристина ее любила, – вздохнула женщина.

Я тут же посмотрела на сестру, взглядом показывая, чтобы она не задавала вопросов. Но я была уверена, что розовая спаленка наверху когда-то принадлежала девочке по имени Кристина и эта сумасшедшая женщина хотела, чтобы Олив заняла освободившееся место. Нет уж, дамочка, только через мой труп.

Мы принялись есть оладьи, поливая их медом. Он потек у Клоды по подбородку, и она хихикнула, а потом спросила:

– Вкуснятина, правда?

Я кивнула.

– Вкуснятина, – согласилась Олив.

Покончив с завтраком, мы вышли в сад. Стояла прекрасная погода: солнце грело, над полями и холмами дрожала дымка, у нас над головами кружила мошкара. Это был чудесный летний день – вот только для нас в нем не было ничего чудесного.

– Ну ладно, – сказала я. – Я буду водить, а вы прячьтесь. – Я зажмурилась и начала считать до ста. Для начала нужно было завоевать доверие Клоды, так что придется играть, пока она не убедится, что опасаться нечего. – Кто не спрятался, я не виновата! – прокричала я.

В кустах что-то зашуршало. Олив никогда не умела прятаться. Я заглянула туда и поймала ее за руку. Мы пошли вместе искать Клоду. Я подозревала, что за нами следят, что эта женщина хочет испытать нас, так что, подмигнув Олив, я произнесла:

– Ну что, Эгги, тебе нравится?

– О, я бы здесь насовсем осталась.

– Может быть, у нас получится, – ответила я. – Хочешь, я спрошу у Клоды?

– Да, пожалуйста.

Мы обошли весь сад, но так и не обнаружили хозяйку. Потом я вдруг услышала шум у себя за спиной. Клода пробежала через сад к месту водящего и дотронулась до стены.

– Я выиграла! – взвизгнула она, как будто была шестилетним ребенком, а не взрослой женщиной.

– Теперь ваша очередь водить, – объявила Олив. – Победитель водит.

Клода помедлила, как будто не могла решить, хорошая ли это идея.

– Правила есть правила, – не отступала моя сестренка.

Женщина закрыла глаза и начала считать. Мы спрятались так, чтобы нас было легко найти. Клода едва не прыгала от восторга, когда обнаружила нас.

– Вот здорово, правда? – воскликнула она.

– Моя очередь, – сказала Олив.

Хозяйка дома схватила меня за руку и потянула за собой, прячась за сараем. Мне было неприятно ее прикосновение. От отвращения у меня даже волоски на коже встали дыбом.

– Мне так весело! – прошептала Клода, когда мы обе присели на корточки. – А тебе?

На мгновение мне почти стало ее жаль. Наверное, она очень долго жила одна. Но я не могла позволить себе поддаться сочувствию. Клода уже начинала доверять нам. Скоро у нас будет шанс.

Наконец снова подошла ее очередь водить.

– А можно нам спрятаться в доме? – спросила я.

– Прекрасная идея! – ответила хозяйка. – Конечно, можно!

Она повернулась к нам спиной и начала считать вслух.

– Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…

Сейчас или никогда! Мы на цыпочках подкрались к калитке, как можно тише открыли ее и кинулись бежать.

Мы все бежали, бежали, держась ближе к кустарникам и деревьям и опасаясь двигаться напрямую через поля. Мы продирались сквозь терновник и по ступенькам перебирались через изгороди. Я постоянно оглядывалась, чтобы убедиться, что Клода не гонится за нами, но ее не было. Я начала потихоньку успокаиваться.

– Я устала, Нелл, – пожаловалась Олив. – И Тетенька Тетя тоже.

– Я знаю, Олив, но нам нужно убежать как можно дальше. Скоро мы найдем укрытие, – пообещала я, – и тогда сможем отдохнуть.

– Ладно, еще немножко я пробегу, – согласилась сестренка.

– Вот и умница.

Уже начинало темнеть, когда мы увидели подходящее место для отдыха. Мы подошли ближе. Это была какая-то хозяйственная постройка – может, еще один сарай. Он, похоже, был заброшен, но мы какое-то время еще постояли снаружи, чтобы убедиться, что поблизости никого нет.

– Пойдем, – сказала наконец я.

Изнутри сарай ничем особенно не отличался от того, в котором мы дожидались Джимми. Внутри стоял холод, как будто сюда вообще не проникал свет. Я вздрогнула. Мы были одеты слишком легко. Если бы только мы успели захватить пальто! Над нашими головами находился навес, на который можно было забраться по лесенке. Я вспомнила, как папа говорил мне, что теплый воздух поднимается наверх. Я уже забыла, о чем мы тогда говорили, но эти слова запомнила.

– Нужно забраться на навес, Олив, – решила я. – Там будет теплее. Как думаешь, ты сможешь залезть по лестнице?

– Конечно, смогу, я же не младенец. Да и Тетенька Тетя тоже.

– Ты права. Давай-ка мне ее, чтобы тебе было легче карабкаться.

Олив вручила мне куклу и полезла наверх. Я последовала за ней. Папа оказался прав – здесь было теплее. Ни еды, ни воды мы не захватили, так что заняться нам было нечем.

– Пожалуй, можно и поспать, – сказала я. – А утром выйдем пораньше.

Олив зевнула:

– Да я совсем не устала, Нелл.

– Просто попытайся уснуть, – предложила я и легла рядом с ней, – а утром найдем что-нибудь поесть.

Я обняла ее и уставилась на потолочные балки у меня над головой. Дыхание Олив вскоре выровнялось, а потом заснула и я сама.

Я надолго застряла где-то на границе между бодрствованием и сном.

Вот я лежу в поле, и травинки щекочут мне лицо, а над головой небо, но потом земля будто переворачивается, и я понимаю, что сейчас сорвусь и улечу куда-то далеко в космос. А в следующую секунду я проснулась – по крайней мере, подумала, что проснулась. Я открыла глаза и обнаружила, что снова дома, в своей кровати, в нашей квартире. В окно бил солнечный свет, такой яркий, что глазам стало больно, а на кухне мама что-то мурлыкала себе под нос и гремела кастрюлями. Это означало, что она готовит ужин. Меня охватила радость. Значит, я никуда не уезжала. Мы с Олив не попали на ферму, я никого не убивала; мне все приснилось. Но потом мурлыканье и грохот начали затихать, и я почувствовала, что снова падаю, проваливаясь в сон.

Когда я в следующий раз подумала, что проснулась, мне было тепло и удобно, но потом я открыла глаза и поняла, что нахожусь в незнакомой комнате. Или все же знакомой? Я не знала наверняка, поэтому испугалась, что я снова в коттедже безумной Клоды. Я вскрикнула, и кто-то положил руку мне на лоб. Я подумала, что это мама, но только рука была грубоватая, похожая на мужскую. Я снова полетела куда-то вниз, скатываясь в забытье.

Однажды я проснулась, и рядом была Олив. Я отчетливо увидела ее сидящей на коленях на кресле под окном. Она подперла подбородок руками, положив локти на подоконник, смотрела в окно и смеялась чему-то. Я подумала: «Ну, значит, все в порядке, мы в безопасности». На этот раз, прежде чем провалиться в сон, я почувствовала, что с моей души упал камень. Я помнила, как моего лица касалась ткань, помнила запах дегтярного мыла, мягкое полотенце, болтовню Олив и другой голос, низкий, мужской.

Когда я снова открыла глаза, было светло. В просвет между шторами проникал солнечный свет. Под окном действительно стояло кресло, так что это не было игрой моего воображения. Я осмотрелась и тут же поморщилась: голова все еще была тяжелая. Комната оказалась незнакомой, но я с облегчением обнаружила, что это не спальня в коттедже Клоды Прайс.

Я снова закрыла глаза. Никогда раньше не чувствовала себя настолько уставшей. Мне хотелось просто лежать в тепле и покое. Было все равно, чей это дом, меня вообще ничто особенно не волновало – такое странное чувство!

Я, должно быть, снова уснула и, когда опять открыла глаза, увидела Олив. Она снова сидела под окном, вытянув ноги и держа на коленях Тетеньку Тетю.

– Олив, – прохрипела я.

Она резко обернулась, вскочила с кресла и подбежала к кровати.

– Очнулась? – обрадовалась сестренка.

Я кивнула.

– Я позову дяденьку, – добавила она, выскочила из комнаты и почти сразу вернулась с пожилым незнакомцем.

– Ну вот, наконец-то ты с нами, – сказал он с улыбкой.

– Похоже, что так, – ответила я.

– Хорошо, – произнес он.

– Как я здесь оказалась?

– Дяденька тебя отнес, Нелл, а я ему помогала.

– Я выгуливал Генри… – начал незнакомец.

– Это его пес, Нелл, и он очень дружелюбный. Я ему нравлюсь! – перебила Олив.

– … когда увидел, что ко мне бежит эта юная леди. Ты, знаешь ли, очень ее напугала. Она кричала что-то о том, что у ее сестры скарлатина.

Глаза у Олив наполнились слезами.

– Я думала, ты померла, Нелл.

Я поймала ее руку.

– Прости, Олив. – Веки снова начали тяжелеть, и я потерла глаза. – Я так устала.

– Сейчас тебе нужен сон, – мягко произнес старик. – Спи как можно больше.

– Но она и так сто лет проспала, черт возьми! – возмутилась Олив.

Я закрыла глаза и улыбнулась: моя сестренка снова начала сыпать ругательствами.

С каждым днем я поправлялась, по крайней мере физически, однако оставалась безучастна к окружающей жизни. Я смотрела, как Олив играет в саду с Генри и понемногу ела то, что готовил Ян. Здесь мне было спокойно, но я чувствовала, что потеряла важную часть себя. Я была уже не той, что прежде. Я почти не задумывалась о том, что со мной случилось. Если воспоминания все же всплывали на поверхность, я гнала их от себя. Я даже в Лондон больше не стремилась. При одной мысли о том, чтобы снова пуститься в путь, каждый день искать кров и пропитание, у меня начинала болеть голова, и я поспешно загоняла эти тревоги на задворки сознания. Я знала, что однажды нам придется уйти, ведь мы не могли оставаться здесь до бесконечности, рассчитывая, что Ян будет и дальше кормить нас и терпеть наше присутствие. Но пока мы оставались здесь, и я продолжала жить сегодняшним днем.

Ян не задавал вопросов, что радовало, поскольку я не готова была дать ответы. Этот добрый старик просто видел, что нам с Олив нужна помощь, и заботился о нас, как о родных.

По вечерам он читал нам чудесные истории, о которых я раньше даже не слышала. Больше всего мне полюбился «Грозовой перевал» Эмили Бронте. Этот роман затронул какую-ту струну в глубине моей души. Может, дело было в заросших болотистых пустошах, описание которых напоминало мне о Джимми. Это была история любви, но не слащавая, как в книжках, которые так нравились миссис Левеллин и тете Бет. Я садилась в удобное кресло у камина, закрывала глаза и слушала тихий голос Яна. Иногда по щекам у меня катились слезы. В последнее время я могла заплакать из-за любой мелочи, например, увидев, как Олив играет с собакой, или почувствовав аромат роз, или заметив утреннюю дымку, которая висела над склоном холма, будто облако. Никто ничего не говорил и не мешал мне плакать.

Однажды утром я попросила у Яна бумагу и карандаш и, присев за старый деревянный стол у окна, освещенный солнцем, начала писать. Даже такая простая задача для меня была настоящим подвигом, но я собралась с силами и сообщила маме, что с нами, где мы и как сильно любим ее и скучаем. Ян вместе с Олив сходили в деревню и отправили письмо.

Сидя в саду в одиночестве, я снова задумалась о том, почему Джимми не пришел за нами, как обещал. За время, проведенное вместе на ужасной ферме Хэкеров, этот мальчик стал мне очень дорог, и я знала, что он разделял мои чувства. Мне было всего четырнадцать, но порой я смотрела на него и испытывала нечто совершенно новое и незнакомое. Я доверяла ему и знала, что Джимми ни за что не причинит мне вреда.

В Бермондси все свободно говорили о сексе. Женщины часто собирались группками где-нибудь на площади, скрестив руки на груди. По улицам эхом разносился их громкий, пронзительный смех. Пока малыши играли у их ног, матери в мельчайших подробностях делились тем, что они с мужьями делали прошлой ночью. Женщина не говорила, что носит ребенка. Вместо этого она сообщала, что «опять залетела», а кто-нибудь отвечал: «Скажи своему, хватит уже, пусть завяжет себе там узелок». Мальчишки частенько выкрикивали всякие грубости, а девочки жеманно улыбались и строили им глазки. В Бермондси секс был чем-то некрасивым и смешным. Об этом шептались и хихикали по углам. Но мои чувства были нежными и драгоценными. В душе зародилось что-то, чего я пока не могла осмыслить. Словно перышко мягко опустилось на сердце и осталось в груди, как обещание счастья, о котором я буду мечтать перед сном.

Эти мысли я держала при себе до Нового года, когда наконец пришла к Яну и сказала, что нам пора отправляться в путь. Через несколько дней я сообщила эту новость Олив. Генри спал под столом на кухне, а сестренка рассеянно поглаживала его ногой.

– Но мы ведь и так дома, – не поняла она.

– Это не наш дом, Олив, – осторожно возразила я. – Это дом Яна. А наш дом в Рэннли-Корте, где остались мама, Тони и Фредди.

– Значит, нам придется снова пуститься в бега? – забеспокоилась сестренка. – Мне кажется, я так больше не смогу, Нелл.

– На этот раз будет по-другому, – ответила я.

– Что значит по-другому?

– Это значит, что на этот раз вы поедете на поезде, – с улыбкой объяснил Ян.

Глаза у Олив наполнились слезами.

– Нам больше не придется спать в сараях?

– Нет, – сказал Ян. – Никаких сараев.

Олив широко улыбнулась и выскочила из-за стола.

– Куда ты? – удивилась я.

– Пойду расскажу все Тетеньке Тете, – ответила сестренка. – Она должна знать о наших планах.

– Конечно, – согласилась я. – Как думаешь, она будет рада?

– Она наверняка обрадуется, что нам больше не нужно спать в проклятых сараях, разрази меня гром!

– Ох, Олив, – вздохнула я. – Какая же ты смешная!

– У вас не найдется лишней наволочки, дяденька Ян?

– Зачем же тебе наволочка, Олив?

Сестренка удивленно взглянула на него:

– Чтобы сложить туда вещи, зачем же еще?

– Думаю, мы можем найти что-нибудь получше, – сказал Ян. – Уверен, у меня где-то есть чемодан.

– Это хорошо, – кивнула Олив, – а то я боюсь, что наши вещи теперь в наволочку и не поместятся.

Она была права. Через несколько месяцев после того, как мы попали сюда, Ян съездил в Кардифф и привез нам новую одежду, в том числе красное пальто для Олив и темно-синее для меня. Он также купил нам белье, джемперы, юбки и хорошие, крепкие ботинки. Помню, как наш спаситель вернулся домой со всем этим добром. Я сидела у камина, все еще слабая после болезни, когда он вошел в комнату с кучей сумок.

– Пришлось брать размеры наугад, – сообщил он. – Надеюсь, вещи вам подойдут.

Я, конечно, тут же расплакалась, зато Олив устроила нам настоящий показ мод, продефилировав по кухне во всех своих нарядах. Ян проявил к нам невероятную доброту, и я понимала, что буду ужасно скучать по нему, но пришло время возвращаться домой.

Когда Олив ушла наверх вместе с Генри, я окинула комнату взглядом. Мы были так счастливы в этом доме. Я улыбнулась Яну.

– Не знаю, как вас благодарить за все, что вы для нас сделали, – призналась я.

– Это я должен вас благодарить, Нелл. До вашего появления я не осознавал, насколько пуста моя жизнь. Я был очень рад дать вам кров хотя бы на время.

– Но разве вам не станет одиноко, когда мы уедем? Мне бы не хотелось думать, что ваша жизнь снова опустела.

– Возможно, мне пора поискать друзей, Нелл. Со мной не раз пытались подружиться, я сам всех отталкивал.

– Было бы здорово, – ответила я. – Я бы не так беспокоилась, если бы знала, что у вас есть друзья.

– Есть один человек, которого я порой встречаю, когда выгуливаю собаку. У него тоже есть пес, мой Генри любит с ним играть. Мне кажется, этот человек тоже одинок. Я знаю, где он живет, так что, возможно, попробую нанести ему визит.

– О, я была бы очень рада.

– В Библии есть строки, которые всегда мне нравились. Там сказано: «Всему свой срок и время свое – всякому делу под небесами». Может, пришло время снова выйти на свет.

Я встала и обняла его. Моя щека коснулась грубоватой кожи его лица.

– Я так люблю вас, Ян, – сказала я. – Вы спасли мне жизнь.

– Мое милое дитя, мне кажется, что и ты спасла мою, – ответил он.

На вокзале было полно народу. Куда-то спешили военные с заплечными мешками. Женщины из добровольческого отряда раздавали чай. Некоторые солдаты с виду были не старше Джимми, но их глаза выдавали усталость. Мы вошли в вагон, и Ян положил наш чемодан на багажную полку, а потом обратился к солдату, сидевшему у окна:

– Молодой человек, вы едете в Лондон?

Солдат кивнул:

– Так точно, сэр.

– Не присмотрите ли за моими девчушками?

– Конечно, – согласился солдат.

«Зачем за нами присматривать? – подумала я. – Мы и сами отлично справлялись». Но вслух ничего говорить не стала.

Ян заключил меня в объятия. Я прижалась щекой к его шерстяному пальто и глубоко вздохнула. Мне хотелось запомнить этот запах – запомнить самого Яна. Было очень жаль оставлять его.

– Когда-нибудь мы вернемся, – пообещала я.

– Я буду ждать этого, моя милая.

Глаза у Олив заблестели от слез. Ян заметил это, опустился на пол перед ней, обхватил ее лицо руками и произнес:

– Скоро ты вернешься к родным, малышка, и, зная, как ты будешь счастлива их видеть, я и сам стану радоваться. Мы с Генри будем по тебе скучать и часто вспоминать тебя. – Он утер слезы, которые текли по щекам моей сестренки, а потом коснулся макушки ее куклы. – И по Тетеньке Тете тоже будем скучать.

Мы махали ему в окно, пока его силуэт не растаял вдали. Потом я откинулась на спинку сиденья, глядя на проносившиеся мимо поля и деревни. Мы прибыли в Уэльс весной сорок второго года – и вот весной уже сорок четвертого пустились в обратный путь. Тони уже исполнилось тринадцать лет, а Фредди давно не младенец. Столько всего случилось с тех пор, как мы уехали из Бермондси! Нам довелось встретиться как с чудесными, так и с ужасными людьми. Мы с Олив нашли замечательных друзей, которые навсегда останутся в нашем сердце. Тетя Бет и дядя Дилан, Лотти и Эгги, Джимми и Ян.

Ехавший с нами солдат перевел взгляд на меня и улыбнулся.

– Едете домой?

– Да, – ответила я. – Так и есть. – Я улыбнулась в ответ и закрыла глаза.

Мы едем домой.

Его не было. На месте, где когда-то стоял наш дом, остались лишь груды кирпича. Чемодан выпал у меня из рук, ноги подкосились, и я рухнула на землю. Я чувствовала, что ко мне прикасаются люди, пытаются обнять, но я вырывалась. Олив цеплялась за меня, а я не могла даже вздохнуть. Я хватала воздух ртом и хотела умереть. Их больше нет. Моя милая мама, Тони и малыш Фредди – они все погибли. Мне не хотелось больше жить.

– Тише, тише. – Я узнала голос миссис Бэкстер.

– Мамочка! – позвала Олив.

Миссис Бэкстер опустилась на землю и обняла нас обеих, покачивая, как младенцев. Мои крики постепенно сменились громкими всхлипами, которые, казалось, сотрясали все тело. Меня терзала такая острая боль, словно тело разрубили пополам.

– Скажите, что с ними все в порядке, миссис Бэкстер, пожалуйста, скажите, что они живы! Я не верю, что они погибли, не верю! Пожалуйста, скажите, что они живы, прошу вас, умоляю!

– Мне кажется, они выжили, Нелл.

– Правда?

– Думаю, они успели выбраться.

Олив побелела как мел, по щекам у нее текли слезы. Я сделала глубокий вдох. Нужно взять себя в руки. У сестренки нет никого, кроме меня, поэтому я не могу позволить себе расклеиться. Я должна верить, что наши родные живы. Олив слишком мала для таких потрясений.

– Я здесь, Олив, я с тобой. Твоя Нелл тебя не бросит.

Миссис Бэкстер помогла мне подняться. Меня так трясло, что я с трудом держалась на ногах. Я протянула руку Олив и помогла ей встать.

– Все будет хорошо, сестренка, – пообещала я, глотая слезы.

– Мамочка не умерла? – пролепетала она.

– Все будет хорошо, – повторила я.

– Идем со мной, – велела нам миссис Бэкстер.

Мы пересекли площадь и подошли к дому напротив того места, где когда-то стоял Рэннли-Корт. В этой многоквартирке жила Анджела.

– Администрация района выделила мне здесь жилье, – объяснила миссис Бэкстер, пока мы поднимались по ступенькам.

Квартира, в которую мы попали, была почти такая же, как та, в которой Бэкстеры жили раньше. Мы с Олив сели на диванчик, а миссис Бэкстер побежала на кухню заваривать чай.

– Я насыпала побольше сахара, – сказала она, вернувшись, – чтобы вы поскорее оправились от потрясения.

Я сжала горячую чашку в ладонях. Меня до сих пор трясло, и внутри все тошнотворно сжималось. Мне не хотелось ничего спрашивать в присутствии Олив. Я не желала еще сильнее ее пугать.

– Постарайся выпить все, солнышко, тебе станет лучше, – сказала я ей.

– А где мистер Бэкстер? – спросила сестренка, оглядываясь по сторонам.

– Я потеряла его год назад, Олив.

– Как это – потеряли? – не поняла та.

– Полагаю, он умер, – мягко пояснила я. – Он умер, миссис Бэкстер?

– Да, Нелл.

– Мне очень жаль, – вздохнула я.

– Не от скарлатины? – спросила Олив.

– От чахотки, – ответила миссис Бэкстер. – Все, что мне осталось от моего милого мужа, – это деревянная нога.

– Ну хоть что-то осталось, – с серьезным видом закивала Олив.

– Поначалу только это меня и утешало, – сказала наша бывшая соседка. – Я брала ее с собой в постель, когда ложилась спать. Мне это очень помогало.

– Я понимаю, миссис Бэкстер. Вот я утешалась тем, что у меня осталась Тетенька Тетя. Мы тоже пережили тяжелые времена.

Миссис Бэкстер озадаченно уставилась на нее.

– Это кукла, – объяснила я, делая глоток горячего чая.

– Ты подросла, Олив, – улыбнулась миссис Бэкстер.

– Это потому, что мне скоро восемь, – ответила сестренка. – Сначала мне было шесть, потом семь, только я об этом не знала, пока Нелл не сказала, а теперь мне почти восемь. – Она выпалила это все на одном дыхании. – Вот поэтому я и выросла, миссис Бэкстер. Потому что мне скоро будет восемь.

– Забавная ты, Олив, – покачала головой наша соседка. – И храбрая, судя по всему.

– Не знаю, что бы я без нее делала, – призналась я.

– Ваша мама будет вами гордиться.

Было утешительно слышать, что миссис Бэкстер говорит о маме так, будто она жива. Сидя здесь, в этой маленькой квартирке, я начала приходить в себя. Но знала, что не успокоюсь, пока не увижу родных. Я должна отыскать их.

– Жутко было, наверное? – спросила я.

– Ох, Нелл, мне никогда в жизни не было так страшно. Я выскочила на улицу, не успев захватить ничего, кроме деревянной ноги мистера Бэкстера.

– Мне жаль, что вы потеряли дом.

– Да, поначалу я очень грустила. Я только успела взять сковородку в рассрочку. До сих пор за нее расплачиваюсь. Я пережила столько счастливых моментов в той квартире. Но все воспоминания у меня здесь. – Она положила руку на сердце. – К тому же у меня осталась его нога. Кое-что немцы не сумели у меня отнять.

– Тогда я рада за вас, – сказала Олив. – Я тоже храню в своем сердце воспоминания об Эгги.

– А кто это – Эгги?

– Это моя лучшая подруга, она живет в кондитерской лавке в Гленгарите.

– Что ж, уверена, однажды вы с ней снова увидитесь.

– Непременно. Когда мы вырастем, то будем жить вместе. Мы пообещали друг другу.

– Я рада, что у тебя теперь есть подруга, Олив.

– Как думаете, где наша семья? – спросила наконец я.

– Я бы очень хотела ответить на этот вопрос, Нелл, но, увы, не знаю.

– Может, они эвакуировались, миссис Бэкстер?

– Завтра мы с вами сходим в администрацию и попытаемся выяснить.

Я опустила взгляд:

– Не могу туда пойти.

– Не можешь?

Я покачала головой.

– Видите ли, мы в бегах, прячемся от копов, – заявила Олив.

Миссис Бэкстер взяла меня за руку.

– Не хотите мне рассказать? – мягко произнесла она.

– Я поступила очень-очень плохо.

– Зная тебя, Нелл, я бы сказала, что ты ни за что не сделала бы ничего ужасного без причины.

Мои глаза наполнились слезами.

– Я убила человека.

Миссис Бэкстер кивнула. Не похоже было, то она потрясена моим признанием.

– Она проломила Альберту голову, чтобы спасти меня, – добавила Олив.

– Так что, как видите, нам нельзя идти в администрацию. Никто не должен знать, что мы вернулись.

– Тогда я схожу одна и выясню, что смогу. Вы среди своих, Нелл, здесь вам бояться нечего.

– А где Анджела? – вдруг вспомнила я.

– Она уехала к братьям и сестрам в деревню.

– А как же ее мама и бабушка?

– Бабушка, бедняжка, уже год как скончалась. Думаю, оно и к лучшему. Анджела ее очень любила, но под конец уже устала за нее волноваться. По-моему, это была слишком тяжелая ноша для такой юной девочки.

– А мама?

– Ее забрали, Нелл. Я ее навещаю, когда получается. Ей постепенно становится лучше. Думаю, она попала в хорошее место и вполне счастлива.

Я расстроилась, что не увижу свою подругу, но, по крайней мере, теперь она в безопасности и может снова побыть подростком, а не жить в постоянном напряжении, беспокоясь за мать и бабушку.

Сестру миссис Бэкстер звали миссис Райт. Она оказалась чудесной женщиной и приняла нас с Олив с распростертыми объятиями. Гостиница называлась «Вид на море». На мой взгляд, это было преувеличением, потому что море оттуда можно было увидеть, только если свеситься из чердачного окна, попросив кого-нибудь подержать тебя за ноги.

– Ну, это не так уж важно, – сказала миссис Райт. – Вон от нас через дом стоит «Вид на холмы», хотя, чтобы разглядеть эти самые холмы, придется залезть на крышу с биноклем. А «Вид на море» звучит приятно, правда? Не так-то важно, увидишь ли ты море из окна. Главное, что ты предвкушаешь встречу с ним.

Я улыбнулась:

– Пожалуй, вы правы.

Гостиница была трехэтажным белым зданием. Местами побелка облупилась, оставив желтоватые пятна на стенах.

– Это все из-за соли, – объяснила миссис Райт. – Перекрашивать бесполезно, море всегда берет свое.

Никакого мистера Райта, похоже, не существовало, о нем даже не упоминали. Когда я спросила о нем миссис Бэкстер, та ответила лишь:

– Мистер Райт оказался мерзавцем, так что ей без него лучше. В конце концов ему заслуженно прописали по первое число, но о мертвых говорят либо хорошо, либо никак, так что довольно о нем. – Однако, помолчав, добавила: – Мерзкая беспутная скотина.

Я не стала спрашивать, когда было это первое число и что ему прописали. Главное, что миссис Бэкстер, похоже, очень этому рада.

Мы с Олив поселились в чудесной комнатке на верхнем этаже. У нас были две кровати – у каждой своя – с голубыми пуховыми одеяльцами. Они напоминали мне о жизни в доме священника в Гленгарите. Я часто вспоминала об этой чудесной деревне и о том, как мы были счастливы там. Я думала о том, как мне повезло, что я подружилась с Лотти. Если бы мы остались, как сложилась бы наша жизнь? Наверное, было бы хорошо, если бы мы не попали на ферму Хэкеров, но тогда я бы никогда не встретила Джимми. Где он теперь? Все еще на ферме или отправился попытать счастья в городе? Впрочем, где бы он ни был, чем бы ни занимался, я знала, что Джимми точно так же думает обо мне, как и я о нем. Мы не так много времени провели вместе, но этого хватило, чтобы понять, что мы очень привязались друг у другу. Между нами зародилось что-то нежное и чудесное.

Я отправила Яну письмо, чтобы сообщить, что мы наконец устроились, и рассказала обо всем, что случилось. Вскоре пришел ответ, в котором наш спаситель говорил, что они с Генри очень по нам скучают. Он написал:

Мне хотелось верить, что мы с ним еще увидимся.

Океан полностью оправдал мои ожидания. Он тянулся до самого горизонта и сливался с небом. Мы с Олив остановились у перил на набережной и долго смотрели на серые волны, которые катились к берегу и разбивались о камни. Мы не могли погулять по пляжу, потому что проход на него был закрыт, но я знала, что однажды мы с Лотти обязательно пойдем на берег и вместе вбежим в холодную воду. И ради этого я была готова ждать.

– Почему она останавливается, когда доходит до берега? – спросила Олив.

– О чем ты?

– Почему вода не идет дальше? Почему она не может затопить все магазины, гостиницу миссис Райт, да и весь город?

– Не знаю, – ответила я. – Мне раньше не доводилось видеть море, так что понятия не имею, как в нем все устроено.

– Спрошу мисс Тимони, – решила сестренка. – Она все знает.

– Хорошая идея, – согласилась я.

Мисс Тимони была постоялицей «Вида на море», причем в отличие от тех, кто приезжал туда на отдых, она жила в гостинице круглый год.

– Она пенсионерка, бывшая школьная директриса, – сказала нам миссис Райт. – У нее не осталось ни родных, ни друзей. Я ей всем обязана.

Я не знала, стоит ли спрашивать, чем именно ей обязана хозяйка гостиницы, так что просто молча ждала продолжения.

– Когда началась война, Нелл, люди перестали ездить отдыхать в Истборн. Видишь ли, на пирс и пляж теперь не пускают, так что курорт растерял свое очарование. У меня становилось все меньше и меньше постояльцев, так что в конце концов осталась одна мисс Тимони да несколько заезжих коммивояжеров. В итоге я поняла, что мне ничего не остается, кроме как продать гостиницу. Мне было нелегко сказать об этом мисс Тимони, ведь ей пришлось бы искать другое жилье, а она так привыкла к «Виду на море».

– Но ведь она все еще здесь?

– Именно так. И знаешь почему?

Я покачала головой.

– Мисс Тимони предложила нам стать партнерами: она вкладчик, а я веду дела. Должна сказать, это сработало. Она утверждала, что делает это из чистого эгоизма, поскольку не желает переезжать, однако я думаю, дело в ее доброте. В Истборне полно отелей и гостиниц. Большинство из них современнее моей, там больше удобств и всего такого. Мисс Тимони могла выбрать себе пристанище, но решила помочь мне. Иногда совершенно чужие люди бывают к тебе поразительно добры.

Я кивнула, вспомнив Яна и все, что он сделал для нас, двух девочек, которым нужна была помощь. Да, незнакомые люди порой бывают поразительно добры.

Истборн сильно пострадал от бомбежек. Миссис Райт сказала, что этому городу досталось больше всех на сассекском побережье. Поначалу сюда эвакуировали детей, но все больше и больше бомб падало на город. Стало ясно, что здесь не безопаснее, чем в Лондоне, так что детей увезли подальше от моря.

– Ох, Нелл, – испугалась миссис Бэкстер. – Наверное, зря я привезла вас сюда.

– Нам было некуда идти, миссис Бэкстер. К тому же вы сами сказали, что в противном случае мы бы попали в приют. Вы поступили правильно.

– Надеюсь, что так, Нелл.

– Так и есть, – заверила я, поцеловав ее в щеку. – И нам здесь очень нравится.

– Ну главное, чтобы вы были довольны.

– Мы очень довольны.

В Уэльсе мы очень мало знали о ходе войны, но миссис Райт считала своим долгом каждое утро сообщать нам новости за завтраком. Во вторник двадцать первого марта она объявила, что за прошедший день было уничтожено восемьдесят два немецких самолета. Военно-воздушные силы США потеряли сорок три бомбардировщика.

– Однако, – добавила она, – шестнадцать летчиков спаслись и благополучно приземлились в Швейцарии, так что тут есть чему порадоваться, верно?

На следующий день миссис Райт сообщила нам, что Германия вторглась в Венгрию, так что нужно зажечь свечку и помолиться за «этот несчастный народ». Мы узнавали об успехах и неудачах союзных войск, от нас не скрывали ничего. Было легко понять, когда у наших дела шли плохо: миссис Райт забывала подать чай, потому что убегала в церковь молиться.

Мы с Олив часто гуляли по Истборну и постепенно осваивались в городе. Он был настолько разрушен бомбежками, что многие магазины стояли заколоченные. Однажды вечером после прогулки миссис Райт сказала мне, что мисс Тимони хочет поговорить со мной. Я быстро пригладила свои непослушные волосы расческой и побежала наверх.

Первым, что бросалось в глаза в комнате мисс Тимони, были книги. Они неровными стопками лежали вдоль стен, на краю стола, на стульях, даже на полу; торчали из шкафов и окружали любимое кресло хозяйки комнаты. По сути, кроме них, здесь почти ничего и не было – ни украшений, ни часов, ни цветов. Только сотни книг. Яну бы понравилось.

– А, это ты, моя милая, – сказала мисс Тимони, когда я постучалась и вошла. – Я хотела с тобой поговорить, если у тебя есть минутка.

– Конечно, есть, – ответила я. Перешагнув через книги, я подошла к табуретке с бархатной обивкой, села и приготовилась слушать.

Мисс Тимони поправила очки на переносице и посмотрела на меня.

– Миссис Райт говорит, тебе нужна работа.

– Так и есть, – кивнула я.

– А ты знаешь, кем бы хотела работать?

– У меня никогда раньше не было работы, но дома я всегда думала, что пойду работать на сахарный завод или кондитерскую фабрику с моей подругой Анджелой.

– По-моему, ты способна на большее, моя милая.

– Но я ведь ничему не обучена, мисс Тимони. Я не смогу работать ни в магазине, ни в офисе. Мне кажется, на фабрике мне самое место.

– А как насчет отеля, Нелл?

– Отеля? – удивилась я.

– У меня есть хороший друг, владелец отеля «Побережье», что стоит прямо у моря. Я поговорила с ним, и он сказал, что хочет с тобой познакомиться.

Мне стало жарко, так что я даже оттянула воротник блузки.

– А что мне нужно будет делать?

– Как думаешь, ты сможешь подавать чай и пирожки посетителям?

– Не знаю…

– А я уверена, что сможешь, и это будет намного лучше, чем пахать на какой-нибудь Богом забытой фабрике, света белого не видя. Нам полезно почаще бывать на солнце, Нелл.

– Правда?

– Да, милая. На солнце наш организм вырабатывает витамин D, который необходим для роста костей. Дети, которые работали в шахтах, часто оставались низкорослыми. Я слышала, в Уэльсе таких много.

Меня это не убедило: я что-то не помнила, чтобы в Гленгарите кто-то был невысокого роста.

– Мне казалось, простых девушек вроде меня в отели не берут.

– Ты умная, Нелл, и к тому же очень хорошенькая.

Я подумала, что мисс Тимони, похоже, пора купить новые очки.

– Ты мне не веришь?

Я покачала головой.

– В этом и заключается твоя красота. В тебе есть некая непосредственность, которая тебя украшает.

– Боже, – выдохнула я.

– Так что, ты готова дать шанс моему дорогому другу мистеру Костосу и его отелю?

Я кивнула, широко улыбнувшись.

– Пожалуй, да. Терять мне все равно нечего, – ответила я.

– Кроме своих цепей, – добавила мисс Тимони.

– Простите? – не поняла я.

– Это известная цитата, Нелл, из сочинений одного вдохновляющего мыслителя по имени Карл Маркс. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь, вам нечего терять, кроме своих цепей».

Я не совсем поняла, о чем речь, но звучало красиво.

– Не обращай внимания, Нелл, я слишком много читаю. Ну что, значит, утром отправимся с визитом к мистеру Костосу?

– Почему бы и нет? – согласилась я. – Ой, кстати, Олив хотела спросить, почему море останавливается на линии берега.

– Пришли ее ко мне, моя милая.

Я побежала вниз с улыбкой. «Подумать только, простушка вроде меня будет работать в отеле! Жаль, что со мной нет Анджелы, она была бы в восторге!» Я расправила плечи. Я справлюсь. В конце концов, не так уж сложно подавать чай и пироги, верно? И мисс Тимони сказала, что я хорошенькая. Интересно, Джимми с ней согласился бы? Я надеялась, что да.

Моя новообретенная уверенность в себе испарилась, едва мы с мисс Тимони подошли ко входу в отель «Побережье». Как глупо с моей стороны было поверить, что мистер Костос возьмет меня на работу в такое роскошное место.

– Что-то я сомневаюсь, – сказала я, помедлив.

– В чем сомневаешься?

Я скривилась.

– Вспомни слова Карла Маркса.

Мне пришлось напрячь память.

– Это которые про цепи?

Мисс Тимони кивнула:

– Единственные цепи, что тебя сейчас держат, – это те, которые ты выковала сама.

Я понятия не имела, о чем она. Говорила бы лучше по-человечески! Я даже не знала, что такой этот Карл Маркс. Судя по всему, какой-то умник.

– Идем, Нелл. Расправь плечи. Мистер Костос нас уже ждет.

Я неохотно начала подниматься по ступенькам. Если у входа в отель я занервничала, то внутри меня и вовсе охватил ужас. Я впервые в жизни попала в такое прекрасное место. Даже если я не получу здесь работу, то, по крайней мере, смогу рассказать Анджеле, как все устроено в настоящем отеле для богачей.

Хотя было утро, повсюду горел свет. В самом центре с потолка свисала шикарная люстра, излучая свет и создавая тени. Ее сияние отражалось в огромных зеркалах и стеклянных столиках. Вдоль стен и возле мраморного камина стояли темно-синие диваны с бархатной обивкой, сами же стены были медового оттенка, и на них были развешаны картины в резных золотых рамах.

Я как раз собиралась сказать мисс Тимони, что решила не расставаться с цепями и поискать работу на фабрике, когда раздался низкий вой сирены, прервавший мои мысли.

– Идем, – велела мисс Тимони, схватив меня за руку.

– Куда?

– В погреб. Живее, живее!

Я как можно живее последовала за мисс Тимони. За нами к укрытию устремились и другие люди, вбегавшие в отель с улицы. После первого взрыва мы ускорили шаг. Судя по звуку, бомба упала пугающе близко. Я невольно закрыла голову руками, и мы поспешили к входу в подвал. На узкой лестнице стоял мужчина, помогавший всем спускаться.

– Доброе утро, мисс Тимони, – улыбнулся он.

– Доброе утро, мистер Костос, – ответила она.

– Осторожнее на ступеньках.

– Непременно, – с улыбкой сказала мисс Тимони.

Я думала, что погреб окажется темным и мрачным, но мои ожидания не оправдались. Стены были такого же медового цвета, как наверху, и, к моему изумлению, на потолке тоже висела небольшая люстра. Люстра в подвале! Я уже предвкушала, как расскажу об этом Анджеле.

– А откуда взялось столько людей? – спросила я, оглядываясь по сторонам. – Они все живут в отеле?

– Нет, милая, мистер Костос пускает сюда всех, кому нужно укрытие.

– Как мило с его стороны!

– Он хороший человек, Нелл.

Мы просидели в подвале, пока не прозвучал отбой тревоги, а потом снова поднялись на первый этаж. Когда все, кто прятался в отеле, снова вышли на улицу, мистер Костос подошел к нам.

– Присядем? – предложил он, указывая на один из роскошных диванов в фойе.

Мисс Тимони села, и я последовала ее примеру. Мистер Костос устроился напротив нас, улыбаясь. Он показался мне весьма привлекательным: высокий, смуглый, с блестящими черными волосами. Они были так сильно приглажены средством для укладки, что его шевелюра напоминала маленькую шапочку. У мистера Костоса были аккуратные усы с подкрученными кончиками. В Бермондси его бы назвали щеголем. Мне он казался похожим на Кларка Гейбла. Трудно было определить возраст этого человека.

– Итак, ты и есть крошка Нелл, – произнес он, взяв меня за руку, – о которой мой милый друг мисс Тимони говорила так много хорошего.

Я кивнула и пожала ему руку.

– Значит, ты ищешь работу?

– Да, – смущенно призналась я.

– А я ищу официантку, так что мы друг друга очень выручим.

Я посмотрела на улыбающееся лицо мистера Костоса и почувствовала, как меня отпускает. Может, этот Карл Маркс все-таки прав. Здесь нечего бояться.

– На завтраки мне есть кого поставить, поэтому тебе нужно будет работать каждый день с одиннадцати утра до пяти вечера. По средам ты свободна, а по выходным – через раз. Пойдет?

– Да, мистер Костос, меня все устраивает.

– Вот и славно. Будешь моей юной официанткой с лондонским акцентом. Уверен, тебе здесь понравится.

– Спасибо, мистер Костос, – улыбнулась я.

– Пожалуйста, крошка Нелл.

Как раз в это мгновение в двери отеля влетел молодой мужчина.

– Вы даже не представляете, что сейчас было! – воскликнул он. – Эта чертова бомба меня чуть не размазала. Вся жизнь пронеслась перед глазами, думал, помру. – Он сел рядом с мистером Костосом и вытер лоб носовым платком. – И должен сказать, Джино, некоторые периоды своей жизни я предпочел бы не вспоминать.

– Дыши, дорогуша, дыши, – попытался успокоить его мистер Костос, положив руку ему на колено.

– Да я весь дрожу! – пожаловался мужчина, в доказательство вытягивая перед собой руки.

– Ты оказался рядом с тем местом, где упала бомба, Филип? – мягко уточнил мистер Костос.

– Не то чтобы прямо рядом, но мог ведь и оказаться, а это почти так же страшно.

– Понимаю, дорогой мой, ты пережил потрясение, но опасность уже миновала.

Незнакомец, похоже, быстро пришел в себя.

– А кто эта чудесная юная леди? – поинтересовался он.

– Это Нелл, о которой нам рассказывала мисс Тимони. Эта девочка согласилась работать у нас в чайной. Чудесно, правда?

Мужчина так внимательно вглядывался в меня, что мне стало неловко. Потом он сложил руки в рамку, как будто делал фотографию.

– Ты похожа на молодую Фанни Корнфорт, дорогуша. Разве я не прав, Джино? Разве она не вылитая Фанни? Посмотри на эти роскошные тициановские кудри.

Мисс Тимони посмотрела на меня с улыбкой:

– Тебе сделали комплимент, моя дорогая.

Мистер Костос вскинул брови:

– Не пугайся, Нелл, у моего друга просто очень живое воображение.

– Ты варвар, Джино. В тебе ни грамма уважения к искусству, и это при том, что ты итальянец. Твоим предкам было бы стыдно за тебя.

– Мои предки, как тебе прекрасно известно, пасли скот, а мне не нужно разбираться в искусстве, чтобы управлять отелем.

Мистер Филип подался вперед, уперев локти в колени.

– Девочка моя, ты когда-нибудь слышала о художнике по имени Данте Габриэль Россетти?

– Боюсь, что нет, – покачала головой я. – Простите.

– Это был великий живописец, Нелл. Он принадлежал к течению прерафаэлитов. В числе его муз была девушка по имени Фанни Корнфорт, которая, кстати, стала его любовницей. К сожалению, с возрастом она сильно растолстела и закончила свои дни в психбольнице в Чичестере. У тебя чудесные волосы, прямо как у нее, но, надеюсь, твоя судьба сложится иначе.

– Не пойти ли тебе отдохнуть после такого потрясения? – предложил своему другу мистер Костос.

– Думаю, я так и поступлю, Джино. Что-то я до сих пор нетвердо стою на ногах. – Филип пошел к выходу, но напоследок обернулся и подмигнул мне. – До свидания, Фанни, надеюсь, мы еще увидимся.

Я широко улыбнулась. Мне еще не доводилось встречать настолько необычных людей. Когда он ушел, мистер Костос с улыбкой посмотрел на меня:

– Филип временами любит драматизировать, но он прав насчет твоих волос, Нелл. Они действительно очень красивые.

Я почувствовала, что краснею. К комплиментам я не привыкла.

– Спасибо.

– Не за что. А теперь почему бы вам с мисс Тимони не продегустировать наши пироги и чай? Чтобы ты увидела, с чем предстоит работать.

Чайные располагались со стороны фасада отеля с видом на море. К сожалению, я увидела, что огромное окно заклеено крестиками белой клейкой ленты.

– Это на случай, если отель заденет взрывом и стекло разобьется. Очень часто люди получают ранения от разлетающихся осколков стекла, – объяснила мисс Тимони.

Я огляделась. В чайной стояло не менее двадцати столиков. На белых скатертях сверкали столовые приборы и стаканы. Все это выглядело чудесно. Я не могла поверить, что действительно буду здесь работать. Для полного счастья мне не хватало только одного: знать, что мои родные живы и в безопасности.

Олив пошла в начальную школу при церкви Святого Креста, которую в детстве посещала миссис Райт. В школе было всего два кабинета, площадка для игр у входа и зеленая лужайка на заднем дворе, где школьники могли порезвиться. Большинство детей увезли в эвакуацию, так что учеников осталось очень мало. Олив была в восторге от своей учительницы мисс Джолли[3].

– Такая чудесная фамилия, правда, Нелл? – восхищалась сестренка.

– Если ты веселый человек, то да, несомненно. А если наоборот – тогда очень неудачная.

– О, она очень даже веселая, Нелл, и хорошенькая, и еще она говорит, что я умница и скоро все наверстаю.

Перед тем как Олив начала ходить в школу, мисс Тимони поговорила с учителями и объяснила, что моя сестренка отстала по программе. Меня саму это мало волновало. Лишь бы Олив все нравилось. На ее долю и так выпало слишком много трудностей. Когда мы только приехали в Истборн, она часто спрашивала о маме, Тони и Фредди, но теперь прекратила. Мисс Тимони сказала, что лучше ее сейчас не трогать и подождать, пока она сама заговорит о них.

– Не стоит давить на нее, Нелл.

– Я не буду.

– А ты сама как?

– Я много гуляю, мисс Тимони. Мне это помогает.

– Мы все находим свой способ справляться с горем, Нелл, но я считаю, что лучше давать ему выход, если можешь.

– Думаете, Олив держит все в себе?

– Сомневаюсь. Маленькие дети умеют особым образом отгораживаться от того, о чем не хотят вспоминать.

– Как это?

– Похоже, что они живут настоящим, не слишком задумываясь о прошлом. Оно никуда не девается, просто спрятано на задворках сознания. Для Олив это даже хорошо.

Я решила, что мисс Тимони права. Ведь пока я не могла ни на минуту забыть обо всем, что мы пережили после отъезда из Бермондси, Олив оставалась бодрой и веселой. Казалось, ничто из случившегося с нами не оставило на ней свой след. Я была этому рада и жалела лишь, что сама так не могу.

По утрам для меня находились какие-нибудь дела в гостинице. Я убирала комнаты, помогала миссис Райт и миссис Бэкстер готовить завтрак. Было видно, что две сестры очень близки: они болтали и смеялись, жаря яичницу и намазывая тосты маслом. Я надеялась, что мы с Олив тоже никогда не станем друг другу чужими. Еды хватало, поскольку миссис Райт, будучи владелицей гостиницы, получала дополнительные пайки. Иногда я ходила на станцию встречать постояльцев и провожала их к «Виду на море». Миссис Райт говорила, что так ее заведение выигрывает у других, чьи гости вынуждены добираться сами. Однако постояльцев было совсем не много.

– А ведь когда-то мне приходилось отказывать клиентам, так много их было. Я уже и не помню, когда в последний раз вывешивала табличку «Мест нет». Было непросто, но мне нравилось. Все эти детишки с ведерками, лопатками и сачками для рыбы! Они так спешили на море, что даже завтракать не хотели. Как же мне все это нравилось, Нелл!

– Но ведь однажды постояльцы снова повалят, правда? Когда закончится война?

– Надеюсь, – вздохнула она. – Очень надеюсь.

В отеле меня ждали не раньше одиннадцати, так что я могла каждый день водить Олив в школу. Я любила эти моменты, когда мы могли побыть вдвоем. Я обожала слушать, как она болтает обо всякой ерунде, пока вприпрыжку бежит вдоль набережной, размахивая противогазом, будто сумочкой.

– Так, значит, ты нашла в школе нового друга? – спросила я.

– Да, его зовут Генри, прямо как песика мистера Яна.

– А девочек там нет?

– Есть, конечно, Нелл, но я с такими не общаюсь. Генри мне нравится намного больше. Можно он придет в гости на чай?

– Спросим у миссис Райт. Думаю, она не будет против.

– Нелл…

– Да?

– А можно мне отправить письмо в кондитерскую, где живет Эгги?

– Боюсь, что нет.

– А почему?

– Никто в Уэльсе не должен знать, где мы.

– Потому что ты проломила Альберту голову?

– Да.

– Просто я так по ней скучаю!

– Ты сможешь написать письмо, когда закончится война и Эгги вернется в Ковентри. У тебя ведь есть ее адрес?

– Да, а у нее мой, вот только Рэннли-Корта больше нет. Куда же почтальону нести письма?

– Тебе грустно думать об этом, Олив? О том, что Рэннли-Корта больше нет.

– Немного.

– Грустить – это нормально. Можешь поговорить со мной об этом, если хочешь.

– Мне сейчас что-то не хочется об этом говорить, Нелл. Можно мы не будем?

– Конечно, милая. Ну что, где там твоя вторая половинка? Познакомишь меня с ним?

Олив хихикнула:

– Генри не моя вторая половинка. Моя вторая половинка – это Эгги.

– Это невозможно, Эгги девочка, – возразила я.

Олив уставилась на меня, широко раскрыв глаза.

– Но она же тоже человек, Нелл.

Да уж, тут не поспоришь.

Однажды во время очередной прогулки в холмы я дошла до мыса Бичи-Хед. В этом месте белые меловые скалы тянулись вдоль берега, возвышаясь над пляжем. Я остановилась у обрыва, глядя на маяк в море. Отсюда все казалось таким маленьким! Ветер развевал волосы, и я уже представляла, как долго буду их распутывать, когда вернусь домой. Надо было повязать шарф, но мне нравилось чувствовать, как их треплет ветер. Я села на траву и обхватила колени руками. В такой прекрасный денек, находясь в таком чудесном месте, трудно было поверить, что идет война.

Впрочем, очень скоро я получила этому подтверждение, когда темный силуэт вдруг вырвался из облаков и с ревом понесся прямо на скалы. Я вскочила, озираясь по сторонам, но не нашла, где спрятаться. Я была легкой добычей. Я кинулась бежать по траве прочь от обрыва, постоянно спотыкаясь. Когда скалу сотряс взрыв бомбы, я просто кинулась на землю и осталась лежать, слушая громкий стук собственного сердца.

– Вы целы, мисс?

Я подняла голову и увидела, что ко мне бежит человек. Он подал мне руку и помог подняться.

– Вам сегодня везет, – улыбнулся незнакомец.

– По-вашему, это везение?

– Несомненно. Этот «дудлбаг» врезался в скалу раньше, чем успел вас подбить.

– Так вот что это было.

– Ага.

– Значит, это не самолет?

– В каком-то смысле самолет. Это беспилотник.

– Но вы назвали его…

– «Дудлбаг». Это американцы его так прозвали, потому что он рычит, как их маленькие гоночные машинки, на которых они гоняют по скоростным шоссе.

– Вы американец?

– Нет, я канадец. Наша база находится по ту сторону холмов.

Он протянул мне руку:

– Роберт Келлерман, военно-воздушные силы Канады, к вашим услугам.

– Нелл Паттерсон, – отозвалась я, пожимая ему руку. – Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что для пилота вы уж очень молодо выглядите.

– Мне двадцать, – ответил он. – Но молодым я себя что-то уже не чувствую.

Мы помолчали, глядя на серо-черный столб дыма, поднимающийся из-за края скалы. Потом вместе зашагали по полю.

– Вы местная? – спросил Роберт.

– Я из Лондона, но сейчас живу здесь у друзей.

– Вы любите танцевать, Нелл?

Я вспомнила танцы в деревенском клубе в Гленгарите и кивнула.

– Только танцую не очень хорошо, – призналась я.

– Я тоже. Как говорится, обе ноги левые. Но музыку слушать люблю.

– Мне туда, – показала я, когда пора было сворачивать. – Рада знакомству.

Он шагнул в противоположную сторону, но потом обернулся:

– Послушайте, в субботу вечером в Гранд-отеле будут танцы. Не хотите прийти, Нелл?

– Ох, не знаю.

– Ну подумайте над этим. Мне кажется, будет весело.

– Можно привести подругу?

– Конечно.

– Тогда, возможно, еще увидимся.

– Надеюсь. До свидания, Нелл.

– До свидания, Роберт.

Я проводила взглядом его удаляющуюся фигуру, а затем пошла домой.

Джин решила поехать за платьями в Брайтон, поскольку считала магазины в Истборне недостаточно модными.

– У них одежда как для старух, – пожаловалась она. – Нам нужно произвести впечатление, Нелл, но ничего не выйдет, если мы заявимся в тряпках из прошлого века.

Я ничего не знала о моде. Мне всегда казалось, что красотки, стоявшие на углах улиц в Бермондси, выглядят чудесно, но мама говорила, что у них дешевый вид. Учитывая, что мы покупали одежду у скупщика, а эти дамы, наверное, в хороших магазинах, я не понимала, как это возможно. Не то чтобы я была совсем наивной – я знала, что эти женщины занимаются чем-то, о чем говорят только шепотом, но мне они нравились, потому что были добрыми, веселыми и никого не обижали.

Мы сели на автобус до Брайтона. Я с нетерпением ждала момента, когда увижу родной город Лотти.

– Как думаешь, она там? – спросила у меня Олив в то утро.

– Сомневаюсь, – ответила я. – Судя по ее письму, они с мамой собирались остаться в Корнуолле до конца войны.

– Но ты ведь сходишь проверить? Постучишься в ее дом?

– Пожалуй, можно.

– По-моему ты не должна упускать шанс, Нелл, ведь никогда нельзя знать наверняка, правда?

– Да, было бы здорово, – вздохнула я, – если бы я постучалась, а она там.

– Я бы обязательно попыталась, если бы где-то рядом жила Эгги. Мы с Тетенькой Тетей ходили бы туда каждый день.

– Хорошо, я попробую.

– А далеко отсюда до Ковентри, Нелл?

– Лучше спроси у мисс Тимони, она точно знает.

– Спрошу.

– Ты не будешь без меня скучать? – спросила я.

– Нет, мы с миссис Райт будем печь пироги. Кажется, я хочу стать пекарицей. Мне кажется, у меня получится.

Я улыбнулась.

– Пожалуй, мы с Эгги откроем выпечную, Нелл. Эгги любит выпечку.

– Ты имеешь в виду пекарню? – переспросила я.

– Да, именно. Мы откроем пекарню. Или чайную. Я хорошо завариваю чай.

Олив была так уверена в том, что они с Эгги сделают, когда вырастут. Ей даже в голову не приходило, что они могут больше никогда друг друга не увидеть. Я ей завидовала. К сожалению, я не могла с такой же уверенностью думать о Джимми.

Мы с Джин встретились у пристани и пошли по набережной к Гранд-отелю.

– Красивые туфли, – заметила Джин.

– Мисс Тимони одолжила, – призналась я, глядя на красивые туфельки кремового цвета. – У меня были только черные ботинки. Я напрочь забыла об обуви.

– Я почему-то думала, у тебя что-нибудь есть, – сказала Джин.

– У меня почти ничего нет, – ответила я. – Не знаю, что бы я делала, если бы форму нам не выдавали бесплатно.

– Кстати, в некоторых отелях работников заставляют за нее платить. Каждый месяц вычитают часть суммы из зарплаты. Но мистер Костос не такой.

– Он женат? – спросила я.

– Это загадка, Нелл. Ты, возможно, заметила, что он носит кольцо на безымянном пальце, но я никогда не слышала, чтобы он упоминал о жене.

– Может, она в Италии? – предположила я.

– Думаю, мы бы о ней уже услышали, тебе так не кажется? Ну, она бы появилась в какой-то момент, правильно? И я не помню, когда мистер Костос в последний раз ездил в Италию.

– Может, она умерла, но он до сих пор носит кольцо.

– Может, и так, – согласилась Джин, но мое объяснение ее явно не убедило.

– А что мистер Филип? Какое он имеет к нему отношение?

– Еще одна загадка, ответ на которую мы никогда не узнаем, Нелл. И это меня ужасно бесит.

Мы остановились у входа в Гранд-отель. На ступеньках толпилось множество молодежи, люди входили в двери и выходили из них. Все девушки были в красивых платьях, а юноши выглядели весьма элегантно с приглаженными волосами и в костюмах. А еще было много военных. Моряки в темно-синем, у летчиков форма чуть посветлее, у пехоты – цвета хаки. Я попыталась разглядеть Роберта, но не увидела его. Из отеля доносилась музыка, и у меня внутри похолодело. Волнение охватило не только меня, Джин тоже нервничала. Я сделала глубокий вдох.

– Пойдем, Джин, – сказала я. – Сжали булки и вперед, как говорила моя мама.

– Впервые такое слышу, – рассмеялась Джин.

– Может, так говорят только в Бермондси.

Я взяла ее под локоть, и мы вместе взбежали по лестнице. В фойе тоже толпились юноши и девушки. Они смеялись, болтали и махали знакомым. Все было так чудесно и волнующе, что мне не терпелось попасть в зал.

– Мне нужно отойти, – прошептала Джин.

– Но мы же только что пришли!

– Я не сказала «уйти», я сказала «отойти». В уборную. Со мной вечно это случается, когда нервничаю. Прости!

Мы пробрались через толпу к дамской комнате. Множество девушек, распихивая друг друга, стремились к зеркалам, тянувшимся вдоль стен. Они хихикали, помогали друг другу поправить прически. В помещении стоял сладкий аромат лаванды и талька. Джин ушла в кабинку, а я осталась дожидаться ее, прислонившись к стене и разглядывая красиво одетых девушек с алыми губами и розовыми щеками. Я никогда в жизни не красилась. Может, если бы не началась война, если бы я так и осталась в Бермондси, мы с Анджелой попробовали бы научиться. Я никогда не видела у мамы помаду, но, пожалуй, у нее просто никогда не было денег на себя. Я вообще не знала никого, кто красил бы губы, кроме тех самых красоток, которые стояли на углах улиц в Бермондси, болтая и подмигивая мужчинам. Но меня не расстраивало, что я не накрашена и не напомажена. На мне было чудесное зеленое платье и туфли мисс Тимони, и я совсем не чувствовала себя не в своей тарелке.

– Так-то лучше, – сказала Джин, выходя из кабинки. – Теперь я готова сжать булки.

Вернувшись в фойе, мы заплатили по два шиллинга за вход и направились к большим дверям. Зал, в котором мы очутились, был просто огромный. Огромные люстры свисали с потолка, сияя, точно тысячи звезд. У нас над головами висела голубоватая дымка. Вокруг сияющей танцплощадки стояли столики. Несколько пар уже танцевали. У противоположной стены зала было небольшое возвышение, на котором сидели музыканты со скрипками, трубами, саксофонами и другими инструментами, названий которых я не знала. Оркестранты были в черных костюмах с белыми рубашками и галстуками-бабочками. Играли они просто чудесно. Мы с Джин застыли в дверях, будто оцепенев.

– Как думаешь, может, нам лучше сесть? – прошептала она.

– Понятия не имею, что нужно делать, – ответила я, оглядываясь по сторонам.

Нас спас Роберт, который пересек танцплощадку и пробрался к нам. Он поцеловал меня в щеку и сказал:

– Я так рад, что ты пришла, Нелл. Я сомневался. А это?… – Роберт с улыбкой повернулся к моей спутнице.

– Это моя подруга Джин, – представила ее я.

– Не откажетесь присоединиться ко мне и моим друзьям?

Я кивнула, и он провел нас через зал. Когда мы приблизились к столику, трое весьма привлекательных молодых людей поднялись и пожали нам руки. Их звали Эрик, Брайан и Том. Все трое, как и Роберт, были острижены по-военному и одеты в узнаваемую синюю форму военно-воздушных сил Канады.

– Будете лимонад? – с улыбкой предложил Том.

– Да, пожалуйста, – согласилась я. – Джин?

Та кивнула, и молодой человек отправился за напитками.

– Они все такие шикарные, – шепнула мне Джин. – И такие обходительные. Сразу видно, что не англичане, правда?

– Пожалуй, что так, – усмехнулась я.

Я заметила, что парень по имени Эрик улыбается моей подруге через стол и она отвечает ему тем же. Он поменялся с товарищем местами, пересел поближе, и они с Джин тут же начали болтать.

– Не хочешь тоже? – спросил Роберт, кивком указывая на танцующих.

– Я не очень хорошо танцую, – напомнила я.

– Я тоже, – улыбнулся он, – но кому какое дело?

Роберт взял меня за руку и повел к танцплощадке. Затем он обвил меня за талию, а я придвинулась ближе. От него приятно пахло свежескошенной травой и мылом, а его гладкая щека коснулась моей. Мы начали плавно двигаться. Оркестр играл чудесную мелодию, которую я прежде никогда не слышала.

– Что это за музыка? – спросила я.

– «Серенада лунного света» Гленна Миллера, – ответил Роберт. – Чудесная, правда?

– Я готова слушать ее целую вечность, – призналась я.

В этот вечер все казалось особенным и волшебным. Свет, музыка, то, как шуршал подол моего нового зеленого платья, и то, как кремовые туфельки, одолженные мисс Тимони, носили меня по танцплощадке так, будто я всю жизнь в них плясала. Я чувствовала себя совсем другим человеком. От прежней Нелл ничего не осталось. Как будто последних нескольких лет просто не было: тетя Бет и дядя Дилан, Хэкеры, Клода Прайс, Энни и Ян стали призраками, клубами сигаретного дыма, тающими у меня над головой. Все, кроме Джимми, – я все еще слишком явственно помнила его. Даже сейчас, когда я танцевала с Робертом, образ Джимми оставался в моей памяти таким же отчетливым, как в тот день, когда я отдала своему новому другу медальон.

– Ты очаровательно выглядишь, Нелл, – прошептал Роберт мне на ухо.

– Ты тоже, – ответила я, не зная, что еще сказать.

– По-моему, мне еще никто не говорил, что я выгляжу очаровательно, – усмехнулся он. – Эффектно – может быть, но точно не очаровательно.

Мы танцевали до тех пор, пока не устали, а потом пробрались между танцующих пар обратно к столику. Роберт зажег свечу, которая была закреплена в горлышке бутылки, стоявшей в центре стола. Я отпила немного лимонада и улыбнулась ему.

– Ты не возражаешь, если я закурю? – спросил он, доставая пачку сигарет из кармана.

– Вовсе нет, – ответила я. – Мой отец курит. Мама все уговаривала его бросить, но он так и не поддался.

Роберт откинул крышку зажигалки, прикрыл пламя ладонью и раскурил сигарету. Потом он затянулся и уставился на меня сквозь сигаретный дым.

– Что ж, Нелл, расскажи мне о себе. Ты сказала, что родом из Лондона. Что привело тебя в Истборн?

– Война, – ответила я.

– Не уверен, что тут безопаснее.

– Знаю. Но я здесь счастлива. У меня есть работа, а моей сестренке нравится здешняя школа, так что, думаю, мы тут надолго.

– У тебя есть сестра?

Я кивнула:

– Ее зовут Олив.

– А родители с вами?

Мне не хотелось рассказывать ему свою историю. Я его совсем не знала, и потом, вряд ли ему будет интересно.

– Мой папа служит во флоте, – сказала я, – а мама осталась в Лондоне с нашим маленьким братиком. – Я решила поскорее сменить тему. – Ну а ты?

– Я тоже из Лондона.

– Как так? – не поняла я.

– Просто не из вашего, – улыбнулся он. – Мой Лондон находится в провинции Онтарио.

– Это в Канаде?

Роберт кивнул. Я как раз хотела спросить, ждет ли его дома девушка, когда Джин плюхнулась на стул рядом со мной.

– Я просто валюсь с ног! – воскликнула она, обмахиваясь ладонью.

– А где Эрик?

– Пошел за напитками.

– Я ему помогу, – сказал Роберт, вставая с места.

Я проследила за ним взглядом. Он был высоким, широкоплечим и уверенно пробирался через толпу. Я подумала, что в нем больше от мужчины, чем в Джимми, и дело не только в возрасте – тут было что-то еще. В голову приходило только слово «опыт». Роберт сражался на войне, он видел намного больше, чем юный парнишка с фермы. Возможно, Джимми просто нужно немного подрасти. Зато он был мудрым и добрым. Есть ли эти качества у Роберта?

Джин вздохнула:

– Я влюбилась, Нелл.

– В Эрика?

– Он душка, не правда ли?

– Но это невозможно, Джин, вы же только что познакомились!

– Ты не веришь в любовь с первого взгляда, Нелл?

– Не верю.

– Ну так вот, я живое доказательство ее существования. Как думаешь, я ему нравлюсь, Нелл?

– Уверена, что да.

– Очень нравлюсь? Прямо очень-очень?

– Судя по тому, как он на тебя смотрит, ты очень-очень ему нравишься, – улыбнулась я.

– Думаешь, он захочет снова со мной увидеться?

– Ты ему нравишься, Джин. Что еще я могу сказать? Я же не гадалка.

– Нам нужно сходить к гадалке, Нелл! Выясним, какое нас ждет будущее, ну, когда мы выйдем замуж, сколько у нас будет детей.

– Я во все это не верю, – возразила я. У меня в голове зазвучал голос Лотти, говоривший: «Это все допотопная чепуха, Нелл».

– Как думаешь, будет очень нагло с моей стороны, если я сама спрошу?

– Идет война, Джин, так что, думаю, все эти правила уже никого не волнуют.

– Но я бы предпочла, чтобы он сам спросил.

– Наверное, так будет лучше.

– А что у вас с Робертом?

– Не знаю.

– Но он тебе нравится? О, пожалуйста, скажи, что нравится, Нелл. Тогда мы сможем гулять вчетвером – вот весело будет!

Я молча уставилась на нее.

– Что? – спросила Джин.

– Да нет, ничего.

– Только не говори, что у тебя кто-то есть, Нелл. Это все испортит.

– Просто друг, – вздохнула я.

Оркестр заиграл что-то веселое. Я схватила Джин за руку.

– Пойдем потанцуем вместе!

– У меня ноги отваливаются, – пожаловалась она, скорчив рожицу.

– Не повезло тебе, – усмехнулась я, – потому что я как раз в настроении потанцевать.

– Ну ладно, – сдалась она, вставая со стула. – Но только один танец.

Потом я танцевала с Томом, Брайаном и еще какими-то незнакомцами, которые подошли к нашему столику, широко улыбаясь, так что я не смогла им отказать. Но последний танец я оставила для Роберта. Свет погасили. Оркестр заиграл «Мы встретимся снова».

– Что скажешь? – спросил Роберт.

– О чем? – не поняла я.

– Мы встретимся снова? – улыбнулся он.

Я кивнула:

– Буду рада.

Поздним вечером мы вчетвером пошли домой по темным улицам. Лишь бледная луна и бесчисленные звезды освещали нам путь. С пляжа дул теплый ветер, и до нас доносился тихий плеск волн, облизывающих гальку на берегу. Это был волшебный вечер, и я невольно вспомнила рассказ миссис Райт о том, как она однажды была в Гранд-отеле. Мне уже не терпелось вернуться домой и рассказать ей обо всем.

Большую часть той ночи мы провели в подвале «Вида на море». Сирены воздушной тревоги выли часами, начинаясь с тихого гудения, потом становясь громче, и снова тише, и снова громче, накатывая волнам, которые неизменно вселяли в меня страх. Я все еще не привыкла к этому жуткому вою и боялась, что никогда не привыкну. Когда начали падать бомбы, Олив вцепилась в меня, всхлипывая.

Мисс Тимони закупила койки в подвал, так что мы, по крайней мере, могли прилечь, но уснуть не удалось никому, кроме Олив и двух заезжих коммивояжеров. Мужчины храпели так громко, что мы бы не уснули, даже если бы захотели. Отбой тревоги прозвучал лишь в пять утра. Тогда мы все наконец вернулись наверх, и я провалилась в глубокий сон. Через какое-то время меня растрясла Олив.

– Отстань, – пробубнила я. – Я сегодня не работаю.

– К тебе гость, Нелл, – не отставала она. – Просыпайся.

Я застонала и натянула на себя одеяло. Олив снова встряхнула меня.

– Ну же, Нелл, просыпайся. К тебе пришел солдат, он ждет на кухне. Такой высокий и странно разговаривает. Он мне нравится.

– О чем ты? – пробормотала я.

– У нас на кухне солдат, и он пришел не к миссис Райт и не к миссис Бэкстер, а к тебе. Хочет покатать тебя на машине.

Я села на кровати и потерла глаза.

– Роберт у нас на кухне?

– Э-эм… я не знаю, как его зовут. Может, и Роберт. В любом случае он сидит на кухне, ест тосты и пьет кофе. Я никогда не пробовала кофе, Нелл. А ты?

– Олив, замолчи, пожалуйста, хоть на секунду.

– Не могу, – ответила она.

– Что ж, видимо, придется встать.

– Правильно, и обязательно надень свое новое зеленое платье и туфли мисс Тимони.

Я с неохотой вылезла из кровати.

– Зеленое платье для танцев, Олив, оно не подходит для катания в машине.

– Ну а я бы именно его и надела, если бы меня повезли кататься, – заявила она.

– Скажи ему, что я сейчас спущусь.

– Ладно, только давай побыстрее, а то он тебя ждет. Невежливо заставлять человека ждать.

Что здесь делает Роберт? Он выразил желание увидеться снова, но мы не договаривались о том, когда это произойдет. Наверное, его появление означало, что я и впрямь ему очень нравлюсь. Мою усталость как рукой сняло. Я умылась, оделась и побежала вниз. Роберт встал, когда я вошла в кухню.

– Надеюсь, ты не возражаешь, Нелл, – начал он. – День просто чудесный, и я подумал, что было бы здорово прокатиться.

– С удовольствием, – согласилась я.

– Только сначала вы должны отвести меня домой к Генри, – влезла Олив. – У нас будет пикник, Тетеньку Тетю тоже пригласили. Тетенька Тетя – это моя кукла, – объяснила она, с улыбкой глядя на Роберта, – но я считаю ее человеком.

– Ну, значит, так и есть, – улыбнулся в ответ Роберт.

– Тогда я за ней сбегаю?

– Конечно, беги, – сказал он.

– А можно мы поедем на машине? – не унималась Олив. – Тетенька Тетя любит машины.

– Тогда обязательно поедем на машине.

В дверях Олив снова обернулась.

– Жаль, что ты не надела зеленое платье, – добавила она. – Я хотела, чтобы его увидел Генри.

– Думаю, Генри все равно, как я одета, – возразила я.

– Это ты так думаешь.

Я покачала головой. Моя сестренка умела выдать что-нибудь ужасно странное.

– Куда вы планируете поехать? – поинтересовалась миссис Райт.

– А что вы посоветуете? – с улыбкой спросил Роберт.

– Альфристон, – ответила та. – Чудесная деревенька, к тому же ехать недалеко.

– Значит, в Альфристон, – кивнул он.

Судя по тому, как на него смотрели миссис Райт и миссис Бэкстер, Роберт успел завоевать их расположение. Меня это не удивило, ведь он успел очаровать и меня. Хотела бы я знать, что сказала бы о нем мисс Тимони. Что-то мне подсказывало, что заслужить ее одобрение намного сложнее.

По дороге к дому Генри Олив не умолкала. Роберта ее болтовня забавляла. Когда мы подъехали, Генри ждал свою подружку у ворот. Роберт открыл бардачок и вручил Олив две плитки шоколада.

– Это вам с Генри, – сказал он.

Олив тут же обняла его за шею.

– Спасибо! – Затем она прошептала что-то ему на ухо, но я не расслышала.

Мы проводили взглядом Олив и Генри, которые пошли по тропинке, точно пожилая женатая пара, держа за руки Тетеньку Тетю, будто ребенка.

– Эта девочка будет просто чудо, когда вырастет, – рассмеялся Роберт.

– Она и сейчас просто чудо, – ответила я. – А что она тебе шепнула?

– Сказала, что ты зря не надела зеленое платье и что она сделала все, что от нее зависело, – усмехнулся он.

– Понятия не имею, как ей все это приходит в голову.

Лето уступило место осени. Ветер с моря стал свежее, а ночи холоднее. По утрам дыхание вырывалось у нас изо рта облачками пара. В садах горели костры, а листья из зеленых превратились в огненно-красные и бурые и опадали на землю разноцветным дождем. Они шуршали под ногами, когда мы гуляли по холмам, и застревали в волосах, опадая нам на голову с деревьев.

Однажды, когда я была свободна в выходные, Роберт отвез меня, Олив и Генри в Кукфилд собирать ежевику, которая была до того сочная, что едва не лопалась. Олив с Генри больше съели, чем насобирали, но я их не ругала. Главное, что они отлично провели время, бегая по полю в поисках самых спелых ягод. Сок стекал по их подбородкам и оставлял темно-фиолетовые пятна на коробках из-под противогазов. Людям надоело таскать на шее маски в картонной упаковке. За все годы войны ни разу не было газовой атаки. Уродливые противогазы тошнотворно пахли резиной и антисептиком. Их все чаще оставляли дома, а в коробках из-под них женщины носили сэндвичи или косметику, а мужчины – сигареты и спички. Разумеется, если ты попадался зоркому инспектору, тебе за это доставалось. Все почтовые ящики были покрыты желтовато-зеленой краской, которая якобы меняла цвет в случае газовой атаки, но мы все больше сомневались, что она когда-нибудь случится, – не то чтобы мы этого хотели, разумеется. Мы привезли ягоды в «Вид на море», чем очень обрадовали миссис Райт. Она тут же превратила их в чудесный ежевичный джем.

Я очень много времени проводила с Робертом. Он часто встречал меня после работы, и мы гуляли по набережной, держась за руки, или ходили в холмы. Когда удавалось одолжить машину, мы отправлялись куда-нибудь подальше: в Чичестер или деревеньку под названием Бошем. Мы сидели возле пристани и смотрели на подходящие к ней суда. Но чаще всего ездили в Альфристон. Там было так спокойно. Эта чудесная деревня стала нашим особенным местом. Мы сидели на нашей скамейке, окунали пальцы в наш ручей и часто гуляли по старому кладбищу. Однажды я купила цветов и положила на могилу, где были похоронены пятеро детей. Мне хотелось показать, что их не забыли, пусть даже они умерли очень давно.

Джин продолжала встречаться с Эриком. Он оказался славным парнем, и мы вчетвером часто ходили в кино или поднимались на Бичи-Хед, где я впервые увидела Роберта. В перерывах между работой мы с Джин болтали о своих кавалерах.

– Что я буду делать, когда его отправят на фронт, Нелл? Я люблю его. Это правда. Очень-очень люблю.

– Полагаю, тебе придется набраться мужества, как и всем женщинам, чьи мужья и сыновья ушли на войну.

– Мне кажется, у меня не хватит мужества, Нелл. Я готова расплакаться каждый раз, когда думаю о том, что он уедет. Разве у тебя не так же с Робертом?

– Знаю, что буду скучать, – сказала я, – но, думаю, переживу это.

– Значит, ты его не любишь? Не так, как я Эрика.

– Иногда мне кажется, что я могла бы его полюбить.

– Это так странно, Нелл.

– Что странно?

– Ну, обычно ты либо любишь, либо нет.

– Мне он очень нравится, и я с удовольствием провожу с ним время, но он довольно скрытный. Никогда не упоминает свою семью, не рассказывает о своей жизни в Канаде. Эрик говорит о своих родных?

– Постоянно. Думаю, они с родителями очень близки.

– Вот о том и речь. Роберт о своих родных ни слова не сказал.

– Я спрошу у Эрика, может, он что-то знает.

– Не надо, Джин. Не хочу, чтобы он думал, будто я лезу в его жизнь.

– Я скажу Эрику, чтобы ничего не говорил.

– Лучше не надо, – попросила я.

Джин вздохнула:

– Любовь – это так больно, правда, Нелл?

– Вы посмотрите на нее! Престарелая королева драмы! Никогда нельзя знать наверняка, может, он устроит тебе сюрприз и сделает предложение.

– Вот было бы здорово! Я стала бы миссис Джин Кеннеди.

– Его фамилия Кеннеди?

– Да, его прабабушка родом из Ирландии. Можно было бы провести медовый месяц в Ирландии, вот здорово, правда?

– Ну в любом случае лучше тебя ему никого не найти.

– Спасибо, Нелл. Знаешь, что было бы замечательно?

– Ну-ка.

– Двойная свадьба: мы с Эриком и вы с Робертом.

– Да мне ведь даже нет семнадцати, Джин, о свадьбе я и не думаю.

Как раз в эту секунду в чайной появилось целое семейство, так что Джин достала блокнот и карандаш и отправилась принимать заказ. Я прислонилась к стеклянному прилавку и задумалась о Роберте. Джин так уверена в своей любви к Эрику. У нее нет и тени сомнения. Может, это со мной что-то не так? Роберт такой добрый, остроумный и заботливый, не говоря о том, какой он красивый.

Однажды вечером миссис Бэкстер сказала, что хочет со мной поговорить. Мы сели на скамейке в саду за нашей гостиницей. У миссис Бэкстер был серьезный вид, и мне не терпелось узнать, о чем будет разговор.

– Это, наверное, не мое дело, – начала она, – но твоей мамы здесь нет, и я чувствую, что я за тебя в ответе. Позволь спросить, сколько лет Роберту?

– Двадцать, – ответила я.

– А тебе?

– Шестнадцать.

– А ты не думаешь, что он для тебя слишком взрослый?

– Нет, не думаю. Вы из-за этого беспокоились?

– Что ты о нем знаешь, Нелл?

– Почти ничего, если честно, кроме того, что он добр и вежлив и ни за что не будет заставлять меня делать то, чего я не хочу.

– Думаю, именно об этом я и беспокоилась.

– Вам придется довериться мне.

– Так я ведь не тебе не верю, Нелл. Я не верю твоему красавчику-пилоту.

– Не забывайте, миссис Бэкстер, я девчонка из Бермондси. Из-за одной только смазливой мордочки голову терять не стану.

– Что ж, могу лишь посоветовать тебе не делать ничего, о чем тебе стыдно было бы рассказать матери.

– Не беспокойтесь, не буду, так что можете больше не волноваться.

– Ты хорошая девочка, Нелл. Я бы не хотела, чтобы тебе сделали больно.

– Очень мило, что вы так обо мне заботитесь. Благодаря вам я чувствую, что не одна на свете. Вы с миссис Райт так добры к нам, и я знаю, что мама была бы вам очень благодарна за заботу о нас с Олив. Обещаю, что, если у меня появятся сомнения, я приду к вам за советом.

– Я тебя не обидела, Нелл?

– Разумеется, нет!

В ту ночь я долго лежала без сна и думала о Роберте. Неужели я в него влюбляюсь? Или все же я оставила свое сердце далеко-далеко, в руках мальчика, у которого не было ничего, но который мечтал однажды стать владельцем фермы?

С фронта приходили хорошие вести, которые нам сообщала миссис Райт, но на город продолжали падать крылатые ракеты, в основном по ночам, и тогда нам приходилось вылезать из кроватей, спускаться в подвал и торчать там чуть ли не до утра, слушая храп коммивояжеров. Крылатые ракеты были просто ужасны. Они издавали жуткий рев, а потом вдруг умолкали, и это было самое опасное мгновение. Тишина означала, что сейчас ракета упадет на землю и взорвется.

Все так привыкли к бомбежкам, сиренам и отключениям света, что уже почти не представляли себе жизни без них. Никто не говорил об этом, но все думали: что будет, если мы проиграем войну? Что с нами станет? Мисс Тимони говорила, что нужно верить в наших солдат, которые рискуют жизнью за нашу свободу, но нам все равно было страшно. Люди хотели одного: мира. Они продолжали работать, женились, рожали детей, танцевали и пели, скорбели об утратах и крепче обнимали любимых. Миссис Райт считала, что война всех нас сблизила. Склочные соседи начали помогать друг другу, люди стали добрее. Мисс Тимони сетовала о том, что лишь война смогла объединить наш народ.

– Вы думаете, после войны все опять станет как раньше?

– Судя по тому, что я видела за свою жизнь, Нелл, у людей очень короткая память.

Но у меня она была вовсе не короткая. Я помнила все: папины рыжие волосы и блестящие голубые глаза, мамину ласку, острые коленки Тони и милого малыша Фредди. Я помнила нашу квартирку в Рэннли-Корте, где всегда было место любви и смеху. Я помнила ломбарды, нашего скупщика, пабы и красоток на углах улиц. Я помнила шум, голоса женщин и детей, запахи, доносившиеся с реки. По ночам я лежала без сна, заново переживая все эти счастливые минуты, и молилась о том, чтобы однажды мы все вместе вернулись в Бермондси, такой родной и любимый уголок Ист-Энда.

Все заметили, что Роберт перестал ходить к нам, но никто ничего не сказал, кроме Олив.

– Почему Роберт больше не приходит в гости? – спросила она однажды утром, когда я вела ее в школу.

– Мы немного поссорились.

– Надеюсь, ты не стала бить его лопатой по голове?

– Конечно, нет. У меня нет привычки кидаться с лопатой на всех подряд, Олив.

– Это хорошо, потому что мне не хочется больше пускаться в бега, Нелл. К тому же Генри с нами не отпустят, а я не хочу его бросать.

Я взяла ее за руку, мы перешли дорогу и сели на скамейку на остановке. Было очень холодно, море стало серым и некрасивым. Оно билось о железные сваи пристани. Уродливая колючая проволока все еще никуда не делась. Она раскачивалась и скрипела на холодном ветру, дувшем с моря. Я посмотрела на сестренку и улыбнулась:

– Нам больше не придется пускаться в бега, Олив Паттерсон, так что можешь не беспокоиться.

– Я рада. Однажды мы с Эгги тоже поссорились.

– Правда?

– Да, и она пошла играть в «колокольчики»[4] с Мейбл Браун, а меня они не взяли, но к вечеру мы помирились, а Мейбл Браун сказала, что больше никогда не даст Эгги свою скакалку. А ты, Нелл, не можешь тоже помириться с Робертом?

– Все не так просто, Олив. Не думаю, что мы снова сможем стать друзьями.

– Может, хотя бы попытаешься?

Я покачала головой:

– Он не тот, за кого себя выдавал, милая.

– То есть он оказался кем-то другим?

– Можно и так сказать.

– Его все еще зовут Роберт?

– В каком смысле?

– Ну, если он не тот, за кого себя выдавал, значит, он кто-то другой, а у другого человека и имя должно быть другое.

Как объяснить все это моей сестренке?

– Скажем так, он просто оказался не таким хорошим, как я думала.

– Мне он очень нравится, как и Генри. Генри говорит, что, когда вырастет, станет пилотом, будет летать на самолетах и ходить в форме, прямо как Роберт. Только сперва ему придется подрасти.

– Тебе нравится Генри, да?

– Да, очень. Он говорит, что хочет жить со мной, когда мы станем взрослыми.

– А ты бы этого хотела?

– Нет, я буду жить с Эгги, но я сказала, что он может стричь у нас газон.

Я улыбнулась:

– И что он на это ответил?

– Сказал, что согласен, но я сомневаюсь, Нелл. Думаю, он в итоге уйдет жить к Малколму Феншо, который умеет плевать дальше всех в школе. Думаю, Генри будет жить с ним. А нам с Эгги придется самим стричь газон. Но, пожалуй, Эгги даже не расстроится.

Слушая Олив, я готова была рассмеяться, но она с таким серьезным видом рассуждала о том, где же будет жить ее друг, что я сдержалась и просто сжала ее руку.

– Ладно, пойдем в школу, – сказала я.

Джин с Эриком пришлось раньше времени вернуться с острова Уайт, куда они отправились в медовый месяц, потому что канадцев отправляли на фронт. За день до Нового года Джин вручила мне знакомый голубой конверт.

– Роберт попросил тебе передать.

При звуке его имени у меня внутри все перевернулось. Меня это разозлило: получается, он до сих пор имеет власть надо мной. Я не хотела знать, о чем он пишет, мне было все равно.

– Не возьму, – сказала я.

– Так я и думала, что ты откажешься. Послушай, Нелл, знаю, что он повел себя ужасно, и не стану его оправдывать, но, по-моему, ему действительно стыдно. Да, он обаятелен и умеет красиво говорить, но ведь это письмо все равно ничего не изменит, а ты больше и не увидишь Роберта. Он уходит на войну и просто хочет с тобой помириться. В любом случае я отдала письмо. Понятия не имею, что в нем, но полагаю, он попросит тебя о последней встрече. Решай сама, Нелл. Никто тебя не осудит, если ты откажешься. Уж точно не я.

Я взяла письмо и положила в карман фартука.

– Я подумаю, – пообещала я.

– Не стреляй в гонца, я всего лишь доставила письмо.

Я улыбнулась:

– Все в порядке. Сегодня я ни в кого стрелять не планирую.

Джин вздохнула с облегчением, и мы обнялись.

Весь день я ни на секунду не забывала о письме. Я ощущала его тяжесть, хотя на самом деле оно ничего не весило. Моя душа словно раскололась: одна половина хотела порвать конверт на клочки и выбросить, а вторую мучило любопытство. Что такого Роберт мог написать, что хоть немного оправдало бы его поступок? В свой перерыв я вышла из отеля, перешла дорогу и села на скамейку на остановке. Было очень холодно, и я пожалела, что не надела кардиган. Я распечатала письмо. Руки дрожали не только от ледяного ветра, дувшего с моря, но и от волнения.

У Роберта был красивый почерк. Строчки выглядели ровно и аккуратно, как будто он тщательно взвешивал каждое слово. Я начала читать.

Я сложила письмо и убрала в карман. Я была рада, что все же решилась прочитать его и что в нем не было кучи оправданий. По правде говоря, письмо показалось мне очень искренним. В нем Роберт представал гораздо более уязвимым, чем человек, которым я увлеклась. Но это не значило, что я готова увидеться с ним. Что, если бы я пошла у него на поводу? Я могла остаться одна с ребенком на руках. Об этом он не подумал? Получается, Роберт думал лишь о себе и о своих желаниях? Все это сбивало с толку, и мне нужно было с кем-нибудь поговорить.

В перерывах между приготовлением яичниц с беконом миссис Райт не отлипала от радиоприемника. Однажды мартовским утром она сообщила нам, что войска Монтгомери[5] переправляются через Рейн.

– Монти говорит, что сражение идет хорошо, – объявила она, как будто только что пообщалась с фельдмаршалом по телефону.

Всех переполняла надежда, что война вот-вот закончится. Добровольческие оборонные отряды уже распустили.

– Это что-нибудь да значит, верно? – повторяла миссис Райт.

– Цыплят по осени считают, – напоминала миссис Бэкстер. – Рано радоваться, с войнами все не так просто.

Олив кивнула.

– С мальчишками тоже, – с видом знатока заявила она, обмакивая кусочки тоста в яйцо.

– У тебя что-то не клеится с Генри? – спросила миссис Бэкстер.

– Не то чтобы, – ответила сестренка. – Но он все время хочет играть в догонялки с поцелуями, а от него вечно пахнет маринованным луком. Он просто с ума сходит по этому луку. Правда, его мама просила меня не волноваться, потому что он уже съел почти все, что было в доме, а она не планирует мариновать лук до следующего Рождества.

– Тогда в Рождество лучше держаться от него подальше, – усмехнулась я.

– Я и собираюсь, – сказала Олив. – А когда Генри женится, я предупрежу его жену, чтобы никогда не делала маринованный лук.

– Отличный совет, – согласилась миссис Бэкстер, с нежностью глядя на мою сестренку.

Я скучала по своей семье, но сейчас, когда мы жили с миссис Райт и миссис Бэкстер, у нас как будто было сразу две заботливые матери. Я знала, что никогда не забуду их доброту. Обе любили нас с Олив как родных детей.

Джин проводила Эрика на фронт, и теперь мы все старались ее подбодрить. Она держалась очень стойко, и я гордилась своей подругой.

– Я знаю, с ним все будет хорошо, я в этом уверена, Нелл.

– Конечно, – согласилась я. – Теперь ему есть к кому возвращаться.

– Я рада, что ты помирилась с Робертом, прежде чем он уехал.

– Я тоже. Это оказалось проще, чем я думала.

– Если бы Роберт не был женат, полагаю, все сложилось бы иначе. Он, по словам Эрика, очень к тебе привязался и много ночей не спал из-за тебя.

– Но он женат. Я не могу представить, как бы все сложилось. В любом случае верю в то, что все, что ни делается, – все к лучшему. Нам с Робертом просто не суждено быть вместе. Вот и все.

– Я получила письмо от Эрика, и Роберт просил передать тебе привет.

– Значит, они снова друзья?

Джин кивнула:

– Я так и думала. Их дружба оказалась довольно крепкой.

– Я рада. Я винила себя за их ссору.

– Ты ни в чем не виновата, он сам дурак. Надеюсь, он усвоил этот урок.

– Думаю, да.

– Впрочем, готова биться об заклад, жене он не признается. Я бы не простила Эрика, поступи он так со мной.

– Эрик бы никогда так не поступил, Джин.

– Уверена, жена Роберта думала так же.

Олив держалась за мою руку всю дорогу домой. Фредди сидел на плечах у Тони, а мы с папой постоянно улыбались друг другу. Мое сердце настолько переполнилось счастьем, что было трудно дышать.

– А ты не хочешь пойти за руку с мамой и папой? – спросила я у Олив.

Она помотала головой.

Когда мы дошли до гостиницы, над входом была растянута вывеска с надписью «Добро пожаловать домой!», а миссис Райт и миссис Бэкстер стояли под ней, утирая слезы. Смеясь и плача, мы все вошли внутрь. Олив отстала от всех с печальным и встревоженным видом.

– Вы не против, если мы с Олив немного прогуляемся? – спросила я.

Мама улыбнулась:

– Конечно, нет, идите.

Тони тут же поднялся, как будто хотел пойти с нами, но я покачала головой. Судя по выражению его лица, он меня понял.

Мы пошли на набережную. Море было таким спокойным, что больше походило на зеркало, растянувшееся до самого горизонта. Мы молча сели на скамейку, держась за руки. Наконец Олив заговорила:

– Что это за мужчина, Нелл?

Она не помнила его. Мне как-то не пришло в голову, что моя сестренка забудет папу, но, если подумать, в этом не было ничего удивительного. Ей было всего четыре, когда он ушел на войну. Я должна была говорить с ней о нем, поддерживать ее детские воспоминания, но мне как-то не пришло в голову, что она забудет такого важного, сильного и прекрасного человека. Я обняла сестру за плечи:

– Это твой папа, Олив. Ты совсем его не помнишь?

Она покачала головой.

– Он самый-самый лучший, самый добрый папа на свете и очень тебя любит. Он работал в доках, а я ходила к реке, чтобы отнести ему обед, и привозила тебя в коляске. Ты была такой красивой малышкой, Олив, и все вокруг это замечали, а папа очень гордился и с радостью показывал тебя своим товарищам. Тебе очень повезло с папой.

– Похоже, он хороший, но я все еще не могу его вспомнить, Нелл.

– Это потому, что он служил во флоте и сражался на войне. Ты совсем-совсем его не помнишь?

– Нет.

– Ничего, у тебя будет куча времени, чтобы заново познакомиться с ним и полюбить его, и я тебе обещаю, Олив, ты обязательно его полюбишь, не переживай. Тебе ничего не нужно будет делать, это произойдет само собой.

– Но я помню Тони, хотя раньше он был меньше. Он спрыгнул с поезда и убежал домой, так ведь? Потому что он был маленьким паршивцем!

Я рассмеялась:

– Так и есть, убежал. И он действительно был маленьким паршивцем. Сейчас он стал выше ростом, но это по-прежнему Тони, так что, думаю, он все тот же маленький паршивец. А малыш, который лежал в колыбельке, – это твой брат Фредди, а ты его старшая сестра.

Олив не ответила: она погрузилась в свои мысли, и я не стала ей мешать. Мне самой с трудом верилось в происходящее, а моей сестренке, наверное, было еще сложнее. Мы три года не видели своих родных. Олив уехала из Бермондси пятилетним ребенком. Ей потребуется время, чтобы привыкнуть. Как ни странно, я поняла, что мне тоже нужно время. Я в одиночку заботилась о сестре с того самого момента, как Тони бросил нас и выпрыгнул из поезда. Теперь я могла снять с себя бремя ответственности, однако мысль об этом почему-то не принесла мне облегчения. Казалось, мы должны быть вне себя от радости, но вместо этого мы ощущали лишь тревогу и недоумение. Я улыбнулась сестренке.

– Все будет хорошо, – пообещала я.

– А ты точно уверена, что этот человек мой папа, Нелл?

– Абсолютно уверена.

– Вот Генри удивится! Я ему сказала, что у меня нет папы.

– Ох, Олив! У тебя всегда был папа!

– Да, но я-то этого не знала.

– Прости, милая. Нужно было спросить у меня.

– Мне кажется, ты была слишком занята. Ведь тебе приходилось убегать с фермы, спать в сараях и чужих спальнях, которые запирались на ключ, и бить людей лопатами по голове. Тебе некогда было думать о том, есть ли у меня папа.

– Ты всегда умела меня рассмешить, Олив.

– Пожалуй, это лучше, чем плакать, Нелл.

– Да, пожалуй.

– А можно Генри придет на чай, чтобы познакомиться с моим новым папой?

– Конечно, можно, пусть приходит на чай когда пожелает.

– Хорошо.

– Теперь ты готова идти домой?

Олив кивнула:

– Нужно рассказать Тетеньке Тете.

– Обязательно.

– И еще миссис Райт наверняка испекла пирог.

Мы вернулись в гостиницу, держась за руки. Нам всем нужно было рассказать свои истории, и мне не терпелось услышать, что произошло с мамой и папой.

Я боялась возвращаться вниз. Мне хотелось оттянуть разговор с родителями. Расстроятся ли они, если я начну настаивать, чтобы Олив осталась здесь? Однако выяснилось, что Тони уже все сделал за меня, так что мне даже не пришлось ничего говорить. Когда я вернулась в комнату, Олив сидела на ковре, положив голову маме на колени.

– Мы тут все обсудили, Нелл, – улыбнулась мне мама, – и Тони убедил нас, что Олив будет лучше пока что остаться здесь. Верно? – добавила она, гладя Олив по волосам.

– И я извинилась, Нелл. Правда, мамочка? Я попросила прощения.

– Да, милая, – согласилась мама.

– Спасибо, – одними губами сказала я, повернувшись к Тони.

– Мама говорит, мы сможем ездить к ним в гости, Нелл.

– Звучит здорово. Ты рада?

– Да. И еще мама сказала, что Генри тоже можно к нам в гости и я могу показать ему свою новую комнату, а Тони обещал испечь шоколадный торт. Генри обожает шоколадный торт, только я предупредила, что не нужно покупать маринованный лук.

Мы все рассмеялись. Здорово было снова видеть мою сестренку счастливой.

– Ты умеешь печь? – спросила я у Тони. Когда мы жили в Бермондси, он сам не мог даже сосиску обжарить.

– Тони у нас теперь маленький шеф-повар, – сказал папа.

Я усмехнулась:

– Да ладно?

Братец кивнул:

– Я действительно хочу стать поваром.

– А грузчиком больше не хочешь?

– Ни за что на свете, – ответил он, скривившись.

– Ого, вот так перемены!

– Когда мы уехали из Бермондси, я понял, что в жизни есть вещи поинтереснее, чем работать на реке, таская мешки с сахаром на баржи.

Я заметила, что, хотя Олив прислонилась к маме, ее нога касалась папиной ступни, и это дало мне надежду. Я улыбнулась отцу:

– А ты, папа? Не будешь скучать по реке?

– Скажем так, Нелл, я уже не тот, что был раньше.

Мама тут же сменила тему:

– Хочешь узнать, кто научил Тони готовить, Нелл?

Я кивнула.

– Бет.

Сперва я не поняла, о ком речь.

– Бет? – повторила я.

– Жена священника, – объяснил Тони. – В Гленгарите.

Я не поверила своим ушам.

– Вы были в Гленгарите?

– Мы там жили все это время, – ответила мама.

– В Гленгарите?! – Я начинала чувствовать себя попугаем.

– А вы видели Эгги? – влезла Олив.

– Я видел, – улыбнулся Тони.

Глаза у сестренки сделались размером с блюдца.

– Ты видел мою Эгги? – Теперь уже Олив начала напоминать попугая.

– Закрой глаза, Олив, – велел братец.

Она послушалась, а Тони покопался в сумке, достал какой-то конверт и вложил ей в руки.

– Теперь можешь смотреть.

Олив открыла глаза и увидела письмо. Слезы потекли по ее щекам. Она провела пальцем по своему имени на конверте.

– Это от Эгги?

Тони кивнул. Олив встала и подошла ко мне.

– Это письмо от Эгги, Нелл.

– Что же ты не открываешь его?

– Потом, – сказала она.

– Хочешь почитать одна?

– С тобой, Нелл. Тебе не привезли письмо от Лотти, так что я поделюсь.

Я обняла ее. У моей сестрички было доброе сердце, и я очень ею гордилась. Я знала, что буду любить и защищать ее всю жизнь. Мне очень хотелось послушать мамину историю целиком, но я знала, как важно для Олив это письмо.

– Пойдем в нашу комнату? – предложила я.

– Думаю, так будет лучше, Нелл. Тогда Тетенька Тетя тоже сможет послушать.

– Мама… – произнесла я.

– Идите читать письмо, девочки, а я узнаю, нет ли у миссис Райт еще горячего чаю.

– Горячий чай у нее всегда найдется, – улыбнулась я.

Олив подошла к Тони и обняла его.

– Я так тебе благодарна, – серьезно произнесла она. – Спасибо, что привез мне письмо.

– Пожалуйста, Олив, – ответил Тони.

– А кто такая Тетенька Тетя? – спросила мама.

– Это моя кукла. Я вас потом познакомлю. – Когда мы подошли к двери, Олив обернулась и добавила: – Если она не будет возражать.

Мы вместе поднялись в спальню и сели на кровать. Олив взяла Тетеньку Тетю и посадила к себе на колени, а потом снова провела пальцем по буквам на конверте.

– Это написала Эгги, – прошептала она.

– Хочешь, я прочитаю тебе письмо? – предложила я.

– Да, Нелл, пожалуйста.

Я достала письмо из конверта и начала читать.

– Можно мне написать ей ответ, Нелл?

– Боюсь, что нет. Никто не должен знать, где мы. Мне очень жаль, милая.

– Как же мы найдем друг друга?

– Когда закончится война, ты сможешь написать ей в Ковентри.

– А война скоро закончится?

Я кивнула:

– Все так говорят.

– Как только война закончится, я напишу Эгги, а потом можно мне будет съездить к ней в Ковентри?

– Мы что-нибудь придумаем.

– Эгги написала, что любит меня, Нелл. Я хочу сказать ей, что тоже люблю ее.

– Знаешь что, Олив? – сказала я, приобнимая ее за плечи.

– Что?

– Думаю, она это и так знает.

– Ты правда так думаешь?

– Да.

– Можешь еще раз прочитать мне письмо?

– Конечно.

Новый дом оказался чудесным. Нам выделили государственное жилье в Хоуве, который находился на побережье чуть дальше Брайтона. Мы с Олив поехали туда на автобусе. Некоторые дома в округе были повреждены бомбежками и стояли заколоченные, но улица, изогнутая в форме подковы, все равно выглядела очень мило. Мама вышла к нам в сад, и мы вместе окинули взглядом дом.

– Теперь у меня есть собственная входная дверь, – вздохнула мама. – Красиво, правда?

– Это самая красивая входная дверь на свете, – согласилась Олив.

– Да, вот и я говорю, – улыбнулась мама. – За домом тоже есть сад и огород, так что вашему папе будет чем заняться. И еще сарай. Представляете? Наш собственный сарай.

Мама так радовалась, что я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она заслужила все это: и красивую входную дверь, и сад за домом, и сарай.

– О, мама, я так за тебя рада, – сказала я, обнимая ее.

– Ну что, хотите посмотреть весь дом?

– Конечно, хотим, – ответила Олив, обегая его сбоку.

Дом оказался намного больше, чем наша квартира в Бермондси. Здесь была чудесная кухня со столом, за которым можно было есть. Сбоку находилась ванная с настоящей ванной. Когда мы жили в Рэннли-Корте, нам приходилось каждую пятницу набирать воды в корыто и мыться по очереди. Если ты шел последним, вода к этому времени совсем остывала.

Олив побежала наверх, а за ней и я. Пока я любовалась тремя уютными спальнями, у меня возникло странное чувство, как будто я здесь уже бывала. Я вернулась вниз, увидела диван и только тогда поняла, в чем дело: вся мебель переехала сюда из «Вида на море». Судя по всему, мисс Тимони закупила новую мебель в гостиницу, чтобы мама с папой смогли забрать старую себе. Сколько же доброты мы встретили на своем пути за эти годы!

Я ненавидела войну, жалела о долгой разлуке с мамой и о том, что мы лишились дома, однако в итоге обрела то, о чем не смела бы и мечтать, останься я в Бермондси. Я стала увереннее, работала в отеле и не чувствовала себя не в своей тарелке – там я была ничуть не хуже остальных. Если бы я осталась дома, то, наверное, оказалась бы на сахарном заводе или кондитерской фабрике. Возможно, я даже была бы вполне довольна жизнью, но теперь знала, что способна на большее и могу сама выбирать, чем хочу заниматься. Иногда я думала о том, что стало с Анджелой после отъезда из Бермондси. Я бы очень хотела увидеться с ней, поговорить, услышать ее историю. Мы повзрослели и изменились, но не в главном. Мы много лет провели вместе, и Бермондси навсегда останется у нас в сердце. Но за прошедшие годы я поняла, что это лишь одна частичка меня, а моя судьба складывается из множества таких частей.

Мы провели у родителей весь вечер. Я оставила Олив играть с Фредди и вышла в сад за домом, где отец разбивал огород.

– Тебе здесь будет хорошо, пап? – спросила я.

Он оперся на лопату.

– Мне все равно, где быть, лишь бы с вами все было в порядке. Были моменты, Нелл, когда я думал, что уже никогда вас не увижу. Так что – да, мне здесь будет хорошо.

Никто не рассказал мне, что случилось с отцом и почему он оказался в госпитале.

– Ты был ранен, папа? – спросила я.

– Я чуть не утонул. Не знаю, сколько времени провел в воде, прежде чем меня подобрали. У меня началось воспаление легких, Нелл, и я вышел из госпиталя намного слабее, чем был раньше.

– Ох, папа, мне так жаль!

– Не жалей меня, милая, я-то как раз счастливчик. Многим моим товарищам не повезло.

В этот момент раздался голос Тони:

– Кто-нибудь хочет чаю с тортом?

– До сих пор не могу поверить, как изменился Тони.

– О да, его торты – это нечто. Такими темпам я растолстею.

Я поцеловала отца в щеку, ощутив шероховатую кожу его лица. Я очень сильно любила папу и никак не могла до конца поверить в его благополучное возвращение. Меня переполняла благодарность.

– Тебе как раз не мешало бы потолстеть, – сказала я ему.

Однажды утром мы с Олив спустились на кухню и обнаружили, что миссис Райт и миссис Бэкстер жарят яичницу с беконом, заливаясь слезами.

– Что стряслось? – спросила я, напуганная их видом.

– Берлин пал, Нелл. Гитлер мертв. Как же замечательно!

– Тогда почему вы плачете? Это же хорошие новости, правильно?

– Для Гитлера – плохие, – заметила Олив, плюхнувшись на стул за столом.

– Он был гадким человеком, Олив, – возразила миссис Бэкстер. – Это он начал войну.

– Значит, она закончилась? – уточнила сестренка.

– Война закончилась? – повторила я, глядя на миссис Бэкстер.

– Ну, официально еще ничего не объявлено, но мы с миссис Райт смотрим в будущее со сдержанным оптимизмом.

Я подошла к ним и обняла обеих.

– Какой замечательный день, просто чудесный! – Сказав это, я сама вдруг расплакалась.

– Черт возьми! – воскликнула Олив. – От хороших новостей вы плачете. Что же будет, если вы получите плохие?

В чайной все не умолкая говорили о скором заключении мира. У всех было свое мнение о том, когда война наконец закончится. Любители покаркать уверяли остальных, что все может растянуться на годы, но большинство людей жили надеждой.

Больше всех радовался мистер Филип. Он кружил между столами, игнорируя просьбы клиентов, но все были в таком приподнятом настроении, что никого это не раздражало.

– Осторожнее, Филип, – с улыбкой сказал мистер Костос. – Главное, не сломай себе ничего прямо накануне такого события.

– Ничего не могу с собой поделать, Джино! Мое сердце вот-вот пустится в пляс. Ты только представь: больше никаких жутких сирен, никаких отключений электричества! О, Джино, мы ведь сможем снова плавать в море!

– Если вспомним, как это делается, – сказал мистер Костос, ласково улыбаясь ему.

Мы с Джин слушали их разговор, прислонившись к прилавку.

– Знаешь что? – произнесла моя подруга. – Мне кажется, никакая жена мистеру Костосу и не нужна.

– Я тоже в последнее время об этом думаю, – согласилась я.

– Какая все-таки жизнь странная штука, а?

– Да, пожалуй. Если война и впрямь заканчивается, как думаешь, скоро ли вернется Эрик?

– Я круглые сутки об этом думаю, Нелл. В последнем письме он сказал, что вернется сразу же, как только сможет, но понятия не имеет, когда это будет. Ох, Нелл, как же мне хочется поскорее его увидеть!

– Ты уже решила, где хочешь жить?

– Я с удовольствием съезжу в Канаду и познакомлюсь с его семьей, но не могу представить, чтобы я осталась жить вдали от родных. По-твоему, это эгоистично с моей стороны?

– Эрик же сказал, что ему все равно, где жить, так что не беспокойся.

– Но мне ведь тоже должно быть все равно, верно? Главное – чтобы мы были вместе.

– Ты читаешь слишком много романов, подруга. Думаю, в действительности все не так однозначно.

– Ты вдруг стала рассуждать так, будто немало пожила на свете. Это из-за Роберта?

– Не то чтобы… Скорее последние несколько лет заставили меня взглянуть на людей в другом свете.

Как раз в этот момент к нам подошел мистер Филип:

– Джино говорит, можно будет вывесить из окна верхнего этажа британский флаг. Кажется, я сейчас лопну от радости!

Мы улыбнулись ему.

– Мы вам поможем, когда закроется чайная, – пообещала я.

– Вы мои лапушки! Ладно, пойду-ка я, пока совсем не расчувствовался, а то Джино разозлится.

Остаток вечера прошел замечательно. У меня даже не было ощущения, что я на работе. Все было как перед Рождеством, когда с нетерпением ждешь праздника.

Вдоволь посмеявшись и проявив чудеса акробатики, мы помогли мистеру Филипу вывесить флаг из окна, а потом я побежала домой. По радио передали, что в семь часов вечера Черчилль выступит с официальным заявлением. Однако, когда я вбежала в гостиницу, миссис Райт сообщила мне, что его выступление теперь ждут не раньше утра. Уже поступали неподтвержденные слухи о том, что Германия капитулировала. Мы давно этого ждали, но слышать такие новости по радио – это уже совсем другое.

– Скорее, нужно тоже достать флаг, – сказала миссис Бэкстер.

– Думаю, для начала устроим минуту молчания, – возразила миссис Райт. – Вспомним всех, кто не дожил до этого дня.

– Постойте, – потребовала моя сестренка. – Я принесу Тетеньку Тетю, она тоже пережила войну.

– Это верно, – улыбнулась миссис Бэкстер.

Мы дождались возвращения Олив и постояли в молчании. Каждый думал о своем. Я помолилась за Джимми, надеясь, что с ним все хорошо и однажды мы увидимся, а потом за Альберта. В конце концов я начала жалеть о том, что так сильно его ударила. Я надеялась, что теперь он стал лучше, чем был при жизни.

Мы обе заговорили одновременно, перебивая друг друга. Нам хотелось столько всего сказать, но вокруг было так шумно, что мы с трудом слышали сами себя.

– Пойдем ко мне, поговорим по-человечески! – прокричала Лотти.

– Со мной была моя подруга Джин, – ответила я. – Не могу ее бросить.

– Как она одета? – крикнула Лотти, поднявшись на носочки и осматривая толпу.

– Что?

Лотти повторила как можно отчетливее, как будто разговаривала с глухонемой:

– Как она одета?

– В голубом платье.

Толпа все разрасталась, люди громко пели. Мужчины подхватывали девушек и кружили их. Нас с Лотти постоянно толкали.

– Давай вернемся попозже и поищем ее? – прокричала Лотти, взяв меня за руку. – Уверена, ей и без тебя весело.

Мы перешли через дорогу и направились к большому дому, который находился неподалеку.

– Вот мы и добрались, – объявила Лотти.

– Знаю, – сказала я. – Я здесь уже бывала.

– Правда?

– Да, и напридумывала себе всяких глупостей.

– Каких?

– Я не понимала, как девочка, которая живет в таком роскошном доме, может со мной дружить.

– Вот глупышка! Не такой уж он и роскошный. Верхний этаж весь отсырел. Это, можно сказать, лачуга, – усмехнулась она.

Я не поверила: дом выглядел шикарно.

– И вообще, Нелл, как тебе не стыдно было так думать! Я-то надеялась, что мы успели узнать друг друга получше.

– Да, глупо с моей стороны. Мисс Тимони меня вразумила и даже немного пристыдила.

– Молодец эта мисс Тимони, кем бы она ни была.

Вслед за Лотти я поднялась по ступенькам к парадному входу. Она схватила меня за руку и потянула за собой по коридору.

– Мама, смотри, кого я нашла! – крикнула Лотти.

К нам вышла женщина.

– И кого же нашла моя неугомонная дочь? – улыбнулась она.

– Это Нелл, мама. Я нашла Нелл, представляешь, прямо здесь, в Брайтоне, буквально возле дома!

Мама Лотти подошла ближе.

– О, Нелл, – произнесла она. – Как же я рада наконец с тобой познакомиться!

– Ты не возражаешь, если мы пойдем в мою комнату? – заторопилась Лотти. – Нам нужно столько всего друг другу рассказать.

– Не сомневаюсь, – ответила ее мама, а затем сжала мои руки. – Я так рада, что ты жива и здорова, милая. Ужасно рада. Пока мы жили в Корнуолле, моя дочь места себе не находила, не зная, все ли с тобой в порядке, и вот теперь ты здесь! Как замечательно!

Мама Лотти была прекрасна, будто сошла со сцены. Она производила впечатление очень обаятельной и доброй женщины и говорила так же красиво, как сама Лотти. Именно такой я ее и представляла.

Мы побежали наверх. Спальня Лотти была точь-в-точь такой, как она рассказывала. Из большого окна открывался вид на море, и мне действительно на мгновение показалось, что я стою на палубе корабля. Я почти чувствовала, как ветер треплет мои волосы, и глубоко вдохнула.

– Какая красота, – сказала я.

– Да, здорово, правда? – согласилась Лотти, встав рядом со мной. – Но хватит любоваться видами. Как ты выросла!

– Мы обе выросли.

Лотти усадила меня на кровать рядом с собой:

– Я хочу знать все до последней мелочи. Как ты вообще здесь оказалась? Расскажи, ну же!

– Даже не знаю, с чего начать.

– Мне всегда казалось, что лучше всего начинать с начала.

– На ферме было ужасно.

– Да, ты об этом писала.

– Поэтому мы сбежали.

– Сбежали?

Я кивнула.

– Просто взяли и сбежали? И все? Как вы выжили? Где вы ночевали?

– Чаще всего в сараях, однажды в полуразрушенном доме, а как-то раз в гостях у сумасшедшей.

– Господи, Нелл! Вы не могли просто сказать соцработнице, как там плохо, и потребовать, чтобы вам нашли другое место?

– Она ни разу не приехала нас проведать. Я, в общем-то, не удивлена, ведь ей не терпелось от нас избавиться. В любом случае я не знала, где ее искать, так что мы просто сбежали. Знаю, это было довольно глупо, но я в тот момент больше не могла ни о чем думать. Просто хотела убраться подальше оттуда, потому что оставаться было небезопасно.

– Вас кто-то обижал? Этот мерзкий Альберт?

– Можно и так сказать.

– А как ты попала в Брайтон?

– В Истборн на самом деле. Мы добрались до Бермондси, но оказалось, что Рэннли-Корт разбомбили, а моя семья пропала.

– Боже, Нелл! Мне так жаль!

– Мы не знали, что делать и куда идти. Миссис Бэкстер, наша бывшая соседка, уезжала из Лондона в Истборн, к сестре, и разрешила нам поехать с ней.

– Молодец ваша миссис Бэкстер!

– У меня теперь есть работа, Лотти. Я работаю в отеле на набережной, и мне там очень нравится.

– А как дела у малышки Олив?

– Она с удовольствием ходит в новую школу и подружилась с мальчиком по имени Генри.

– Ну а твои родные? Ты нашла их? С ними все хорошо?

– А это самая лучшая новость. Они все живы и здоровы, даже папа, и счастливо живут в Хоуве.

– Вот так приключение! Я тебе почти завидую. Я спокойно жила себе в корнуолльской глуши и чуть не умерла от скуки. Я скучала по Гленгариту и по тебе. Поверь мне, делать там было абсолютно нечего. Вся деревенька провоняла рыбой. Ко всему прочему, мне приходилось спать в одной постели с весьма крупной девицей, от которой вечно пахло сыром. – Лотти вздрогнула. – Просто омерзительно, черт возьми!

Мы навзничь повалились на кровать, держась за руки. Я радостно засмеялась:

– Как же я рада снова тебя видеть, Лотти! Ты совсем не изменилась.

– Ты тоже, и как же кстати, что мы встретились именно сейчас. Мне бы не хотелось ехать одной, но теперь мы вместе.

– Куда ехать?

– В Гленгарит, разумеется.

Я выпустила руку Лотти и села на кровати.

Подруга продолжала щебетать.

– Можем взять мамину машину. В Корнуолле я научилась водить – заняться-то было нечем.

Я промолчала.

– Что случилось, Нелл?

Я встала и подошла к окну.

– Я не могу туда поехать.

Лотти приблизилась ко мне:

– Из-за работы?

– Не в этом дело, – тихо ответила я.

– Тогда в чем?

Я так долго молчала об этом, что теперь просто не могла выговорить слова.

– Что бы там ни было, Нелл, ты можешь мне рассказать. Ну что такого могло случиться? Ты же никого не убила, в конце концов!

– В том-то и дело, Лотти. Я убила человека. Ударила Альберта лопатой по голове. Я его убила.

– Да нет же, никого ты не убивала!

– Хотела бы я, чтобы это было так, но, увы, я его прикончила. Он домогался Олив, я увидела это, пришла в ярость и убила его. Поэтому нам и пришлось бежать.

Лотти схватила меня за плечи:

– Слушай меня, Нелл. Может, ты его и ударила, но не убила.

Я уставилась на подругу.

– Тебя там не было, ты не знаешь, как все случилось.

– Как давно это произошло?

Я попыталась собраться с мыслями.

– Года два назад, может меньше, точно не скажу. Но при чем тут это?

– При том, что мерзавец Альберт Хэкер умер всего полгода назад.

– Но это невозможно!

– Это правда. Похоже, он чистил трактор, но тот соскочил с ручного тормоза и переехал его. Возможно, ты его здорово приложила, Нелл, но точно не убила. Его погубил несчастный случай.

Мне хотелось поверить ей, очень хотелось. Но ведь я видела кровь и точно знала, что он умер.

– Откуда ты это знаешь? – спросила я.

– Мы с мамой заехали в Уэльс перед приездом сюда. От тебя очень долго не было писем, и я не сомневалась: что-то случилось. Мы нашли эту жуткую ферму – ее, кстати, уже продали – и спросили в ближайшем коттедже, не знает ли кто о вас. Там нам и рассказали, что случилось.

Видимо, мое лицо все еще выражало сомнение. Я просто никак не могла осознать то, что услышала.

– Ну что еще мне сказать, чтобы ты поверила?

– Не знаю.

– Посмотри на меня, Нелл. Стала бы я тебе врать?

– Нет, не стала бы.

– Вот именно. Так что повторяй за мной: Нелл Паттерсон не убивала мерзкого Альберта, козла Хэкера, хотя имела на это полное право.

Я закрыла лицо руками. Лотти говорила чистую правду. Ну разумеется, я не убивала Альберта. Лишь в это мгновение с моих плеч упала чудовищная тяжесть. Слезы хлынули по щекам.

– Ну вот, – сказала Лотти. – Правильно, поплачь как следует. Моя мама считает, что слезы оказывают терапевтический эффект. Главное, не увлекаться.

И тогда я рассмеялась, запрокинув голову и раскрыв рот. Я хохотала как безумная, но мне было все равно. Я все-таки не убийца. Я схватила Лотти за руки и начала кружиться с ней по комнате, смеясь и плача, а потом мы упали на кровать, и подруга обнимала меня, пока я не успокоилась.

– Так, значит, можем ехать в Гленгарит? – спросила она.

Я улыбнулась. Гленгарит, где я оставила частичку своего сердца. Уэльс, где я оставила мальчика по имени Джимми. Я думала, что уже не смогу вернуться, но теперь это оказалось возможным. Джимми, наверное, уже уехал. Если миссис Хэкер продала ферму, с чего бы ему там оставаться? Но, может быть, зарытый под дубом медальон до сих пор там. Возможно, я больше никогда не увижу Джимми, но у меня еще есть шанс вернуть медальон.

– Да, – сказала я. – Мы поедем в Гленгарит.

– Великолепно! – воскликнула она, вскакивая с кровати. – Но сначала нам пора бы найти твою Джин!

– Боже, я совсем про нее забыла!

– Хорошая же ты подруга, – фыркнула Лотти.

Я показала ей язык, и мы вместе побежали вниз.

Я думала, что все это время была счастлива, но теперь поняла, что нет. Страх и чувство вины продолжали маячить на задворках моего сознания. Каждый раз, когда я видела полицейского, у меня внутри все противно сжималось: я боялась, что это пришли за мной и теперь меня отправят в тюрьму. Не то чтобы я лгала близким, но я не пускала их в то темное место в моей душе, куда я сама возвращалась лишь во сне. Я никому не открывалась до конца. Теперь все стало иначе. Я чувствовала себя по-другому. Именно так я поняла, что до этого не была до конца счастлива.

Первой, кому я рассказала, была Олив. Я встретила ее после школы, и мы вместе пошли в холмы. Я взяла покрывало и несколько сэндвичей, которые приготовила миссис Райт.

– Олив будет в восторге, Нелл, – сказала она. – Только не забудь Тетеньку Тетю, а то она все равно заставит тебя за ней вернуться.

– Пикник? – воскликнула Олив, прыгая от радости. – А можно я позову Генри?

– Не сегодня, милая. На этот раз мы пойдем вдвоем.

– Хорошо, Нелл, – согласилась она, как делала всегда, когда я в чем-то ей отказывала.

Мы прошли по полям, поднялись на утес, и я расстелила на земле покрывало. Олив усадила Тетеньку Тетю рядом с собой. Стоял чудесный день. Внизу в ярких лучах солнца сверкало море.

– Олив, сейчас я скажу тебе кое-что крайне важное, так что слушай очень внимательно.

– Может, мне подержать уши, Нелл? Нам так велит делать учительница.

– Думаю, в этом нет необходимости.

– Ладно. – Она откусила кусок сэндвича с паштетом.

– Помнишь, как я врезала Альберту лопатой по голове?

– Угу.

– Так вот, оказывается, я все-таки его не убила.

– Ну как же, он точно был мертвый.

– Нет, я только думала, что убила.

– Значит, он ожил?

– Да нет же, я вообще его не убивала.

– Получается, он до сих пор жив?

– Нет, Олив, он умер.

Сестренка посмотрела на меня озадаченно, да и кто бы на ее месте не запутался?

– С тобой все в порядке, Нелл? – спросила она.

Я широко улыбнулась:

– Я не очень понятно объяснила, да?

– Да, не очень.

– Когда я ударила Альберта, то подумала, что убила его, потому что он не шевелился, но на самом деле я его просто вырубила.

– Значит, ты не так уж сильно его ударила, – произнесла Олив, с сомнением глядя на свой сэндвич. – Что это за паштет?

– Из сардин. Ты меня не слушаешь, Олив. Это важно.

– Я просто думала, что куриный, но, раз это сардины, тогда все понятно. Я тебя слушаю.

– Так вот, я хочу сказать, что Альберт все же умер, но не тогда. Он умер намного позже. Чистил свой старый ржавый трактор, и тот его раздавил.

– Не так уж часто людям доводится умереть дважды, а? У этого сэндвича какой-то куриный вкус.

– Бога ради, Олив!

– Прости, Нелл. Значит, мы зря пустились в бега?

– Учитывая, что он хотел с тобой сделать, я думаю, нам в любом случае пришлось бы бежать, так ведь?

– Думаю, ты права… Нелл?

– Да, милая?

– Я рада, что его убил старый ржавый трактор, а не ты.

– Вот и я рада, – сказала я. – Потому что я все-таки не хотела его убивать, просто хотела, чтобы он прекратил.

– Ну теперь-то он точно ничего такого не сделает. Он навсегда прекратил дышать, ходить, есть и отвешивать подзатыльники Джимми. Больше он ничего никогда не сделает, вот и замечательно! Можно мне еще сэндвич?

– Конечно, можно. Так что теперь ты поняла, Олив?

– Да. Ты врезала Альберту лопатой по голове, он умер, потом ожил, его переехал трактор, и он снова умер. Кому-то наверху очень хотелось, чтобы он умер, Нелл.

Я рассмеялась:

– Похоже, что так.

Затем я сообщила обо всем миссис Бэкстер, поскольку она тоже была посвящена в эту тайну.

– Какие замечательные новости, Нелл! – воскликнула она. – Не буду лукавить, мне ничуть не жаль, что он умер, но я рада, что тебе больше не нужно бояться.

– Спасибо, что сохранили мою тайну и что позаботились о нас.

– Вы с малышкой Олив чудесные девочки. Если бы Господь послал нам с мистером Бэкстером детей, я бы хотела, чтобы они были такими, как вы. И я знаю, что мистер Бэкстер – упокой Господи его душу – хотел бы того же.

Я обняла ее:

– Для нас вы всегда будете второй мамой.

Ее глаза наполнились слезами.

– Ну вот, теперь я расчувствовалась, а ведь дома конь не валялся, как говаривала моя дорогая мама.

За день до нашей с Лотти поездки в Уэльс мы с Олив решили побыть с семьей. Мы не так уж часто проводили с ними время, и мне хотелось, чтобы сестренка начала привыкать к новому дому. Я знала, что мама с папой тоже этого хотели бы. Я радовалась возможности снова побыть вместе. Здесь было так много места в отличие от нашей крошечной квартирки в Бермондси, а вместе с мебелью из «Вида на море» в дом пришел уют. Вечером мы все пошли погулять к морю. Олив бежала впереди всех, держа за ручку малыша Фредди.

– Я всегда мечтала именно об этом, – сказала мне мама, шагая рядом со мной по пляжу. – Чтобы мы все снова были вместе. Временами я боялась, что никогда этого не дождусь.

– У меня тоже были такие минуты, мама, – призналась я. – Когда тетя Бет сказала, что папа пропал без вести, мне стало так страшно! А потом мы добрались до Бермондси и увидели, что Рэннли-Корт разрушен, и я испугалась, что вы все погибли. Я думала, что больше никогда вас не увижу.

– Господь не оставил нас, – ответил отец. – Должно быть, Он послал нам всем ангела-хранителя.

– Думаю, так и было, – согласилась мама.

Вернувшись домой, мы уселись за стол и ели чудесное жаркое, приготовленное мамой. Мы хохотали и хихикали, даже когда никто не говорил ничего смешного, просто от счастья.

На улице стемнело, и в дом начала проникать прохлада, поэтому Тони развел огонь в камине. Мама уложила Фредди спать, а потом мы все заняли места кто в креслах, кто на полу, усталые, но довольные тем, что мы наконец вместе. Внезапно Олив забралась к папе на колени, и я увидела, как его лицо осветила радость.

– Что с тобой случилось, папа? – спросила я. – На войне. Как тебя ранило?

– Ты правда хочешь это знать, Нелл?

Я кивнула.

– Я бы тоже хотел послушать эту историю, – сказал Тони.

– И я, – вставила Олив, поднимая взгляд на отца, а потом добавила: – Только если она без кровавых подробностей. Я не люблю всякую жуть.

Папа улыбнулся и глубоко вздохнул.

– Я служил на эсминце, который назывался «Бедуин». В нас попала итальянская торпеда. Многие из наших погибли, но мне повезло – я просто повредил ногу и спину. Судно затонуло, но я выжил благодаря офицерам и матросам. Дела у нас были плохи: меня и еще нескольких раненых ребят положили в спасательные шлюпки, а остальные держались на плаву, схватившись за обломки. Замерзшие, обессилевшие и покрытые мазутом, мы смотрели с расстояния примерно сотни ярдов, как «Бедуин» опускался на дно. Это был славный корабль, и многие мои товарищи, суровые моряки, плакали, глядя на то, как он уходит под воду. Прошло, как мне показалось, несколько часов, прежде чем нас подобрало итальянское госпитальное судно.

– Получается, итальянцы вас потопили и они же спасли? – спросил Тони.

– Да. В ту ночь им удалось спасти двести тринадцать человек.

– А что было потом, папа? – потребовала продолжения Олив.

– Нас доставили на остров под названием Пантеллерия и поместили в лагерь для военнопленных.

– Тебя там не обижали, папочка? – Глаза Олив наполнились слезами. – Не издевались?

– Нет, милая, – сказал отец, целуя ее в макушку. – С нами хорошо обращались. Итальянцы оказались порядочными и совсем не жестокими. Мы провели там десять дней, а потом нас перевели в другой лагерь под названием «Санта-Нинфа».

– Какие странные названия! – заметила Олив.

– О да, – с улыбкой сказал отец. – Мы еще трижды переезжали из лагеря в лагерь, прежде чем нас освободили и отправили домой.

– И тогда ты попал в больницу? – спросила сестренка.

– Мне пришлось лечь на операцию. Нога срослась неправильно. Но я был дома и думал лишь о том, как бы поскорее вернуться к вам.

– А потом мама нашла тебя? – подсказала Олив.

– Да, – кивнул отец, – а потом мы нашли вас.

– Значит, все было не так уж страшно? – спросила Олив.

– Да, сущая ерунда, – рассмеялся отец.

Когда мы добрались до особняка у церкви, уже совсем стемнело. В мгновение, когда мы свернули на подъездную дорожку, фары машины выхватили из сумрака фасад дома. Казалось, целая вечность прошла с тех пор, как я впервые оказалась здесь. Я была напуганной девочкой, которую, точно слабый росток, вырвали из привычной среды и привезли в чужую землю. Наши с Олив судьбы были в руках незнакомых людей, и мы понятия не имели, что готовит нам завтрашний день. Сегодня в небе светили звезды и меня переполняло ощущение покоя.

– Мне кажется, это будто возвращение домой, – сказала Лотти.

– Да ведь так и есть, правда?

Как раз в эту секунду дверь распахнулась, и через открывшийся проем в сад полился свет. Тетя Бет появилась на пороге, выбежала к нам навстречу и заключила нас обеих в объятия.

– Проходите, проходите, – с улыбкой повторяла она.

Мы вошли в кухню, где все было точно так, как я помнила: длинный деревянный стол, желтый диванчик под окном, огромный старинный камин. Я окинула все это взглядом, и глаза наполнились слезами.

– Я так рада, что здесь ничего не изменилось! – призналась я.

– О, Нелл, – ответила тетя Бет, снова обнимая меня, – как же мне приятно, что ты снова здесь! – Она повернулась к Лотти. – Вы обе так выросли!

– А где малышка? – спросила я.

– Хотите на нее посмотреть?

– Да, с удовольствием.

– Она спит, но можем подняться.

Мы долго стояли втроем у кроватки маленькой Оливии Нелл. Ее глаза были закрыты, а темные ресницы невесомо, словно перышки, касались круглых щечек. Время от времени она шевелила губами, будто беззвучно рассказывала себе сказку.

– Какая красивая, – прошептала я.

– Да, красавица, – ответила тетя Бет, с улыбкой глядя на малютку.

Лотти стояла рядом с нами молча – думаю, вид младенца не заворожил ее так, как нас. Потом домой вернулся дядя Дилан, и мы провели вечер, ужиная и рассказывая друг другу обо всем, что произошло за время нашей разлуки. Морганы спросили о маме, папе, Тони и малыше Фредди.

– Не знаю, что бы я делала, если бы не приехала твоя мама. Ее мне послал Господь, Нелл.

– А я не знаю, что бы она делала без вас. Мама понятия не имела, как быть и куда идти.

– Я была на восьмом месяце беременности, а Дилан работал в Кардиффе.

– Приезд твоей мамы стал для меня огромным облегчением, – признался дядя Дилан. – Я старался выбираться сюда как можно чаще, но этого было мало. А потом приехала твоя чудесная мама вместе с семьей. Я не сомневался, что это Господь ответил на наши молитвы.

– Ну а ты, Лотти? – спросила тетя Бет. – Мне рассказали, что ты уехала от Элизы Страт.

– Мы с мамой отправились жить в Корнуолл к друзьям семьи. Разумеется, я с трудом пережила расставание с чудесной миссис Страт.

– Не сомневаюсь, – хихикнула тетя Бет.

Даже дядя Дилан с трудом удержался от смеха.

– Она порядочная и набожная женщина, Лотти, – возразил он. – Уверен, ей уготовано особое место на пиру в Царстве Божием.

– Да ради Бога, лишь бы ее посадили подальше от меня, – ответила Лотти.

Теперь расхохотались все, включая дядю Дилана.

На следующее утро мы с Лотти помогли тете Бет помыть посуду. Потом я поиграла с малышкой, а моя подруга тем временем сходила к полю за садом и погладила коня. Оливия только училась сидеть и постоянно падала обратно на подушки, заливаясь звонким смехом.

– Если бы это была моя дочь, тетя Бет, я бы ничего не успевала, возилась бы с ней круглые сутки. Она такая милая!

– Знаешь что, Нелл? По-моему, ты уже слишком взрослая, чтобы называть нас тетей и дядей. Может, будешь звать нас Бет и Дилан?

На самом деле я и сама об этом думала, но боялась, что это будет невежливо.

– Хорошо, – согласилась я.

– Вот и славно.

– Вы не против, если мы прогуляемся до деревни?

Бет улыбнулась и приобняла меня за плечо.

– Словами не передать, как я рада, что ты снова к нам приехала, Нелл. Я так по тебе скучала! Ну а теперь беги гулять, пока я не растрогалась до слез.

Мы с Лотти пошли к деревне такими знакомыми тропинками, через поле, мимо церкви Дилана, нашей старой школы, и остановились около маленькой квадратной детской площадки.

– На стену нужно повесить табличку с надписью: «Здесь Лотти Лавджой познакомилась с Нелл Паттерсон».

– И рядом вторую: «Здесь Олив познакомилась с Эгги».

– Непременно, – согласилась Лотти.

– Раньше это здание казалось мне намного больше.

– Потому что мы сами выросли.

Школа осталась позади. Мы вышли на центральную площадь деревеньки.

– Пойдем-ка заглянем к миссис Эванс. Вот она удивится!

– Да, давай! – ответила Лотти.

Мы перешли через дорогу и оказались у дверей пекарни. Увидев нас, миссис Эванс едва не прыгнула к нам прямо через прилавок.

– Боже мой, девочки! Это правда вы? Как выросли-то, ну просто модели!

Она по очереди обняла нас. Мы стали такими высокими, что миссис Эванс в сравнении с нами казалась похожей на ребенка. Она промокнула глаза.

– Ну и красавицы же вы! Вот будет радости, когда вас увидит Герринт! Полагаю, он в курсе, что вы приехали?

– Нет, мы хотим сделать сюрприз.

– Тогда вы по адресу, – заулыбалась хозяйка пекарни. – Они с ребятами каждый день приходят сюда обедать. Вот и устроите им сюрприз.

– Отлично, – ответила Лотти. – Миссис Эванс, вы просто чудо. Ну тогда мы зайдем чуть позже.

Мы пошли на другую сторону улицы к пруду с утками и сели на скамейку, как, бывало, делали раньше.

– Никогда не думала, что однажды вернусь сюда, – призналась я. – Даже не предполагала, что мне захочется вернуться. Но теперь я ужасно рада, что мы снова здесь и снова вместе.

– Здесь совсем ничего не изменилось, правда? – заметила Лотти, оглядываясь по сторонам.

– Помню, как мы пришли сюда все вместе, а вы с Герринтом отошли в сторону.

– Мой первый поцелуй, – с театральным вздохом произнесла Лотти.

– Первый? Ты мне не говорила.

– Ну мне же было всего четырнадцать! Не то чтобы я успела стать признанной сердцеедкой.

– А с тех пор ты больше ни с кем не целовалась?

– Это чуть не случилось на рождественской вечеринке в Корнуолле. Один крайне неприятный мальчик предложил поцеловать меня под омелой.

– А ты?

– А я сказала, что не стала бы целовать его даже под общим наркозом.

Я рассмеялась:

– Держу пари, ему это не понравилось.

– Да уж. Он сказал, что предложил поцеловать меня из жалости, а я ответила, что от него пахнет тухлой рыбой. Мама смеялась до слез, когда я ей рассказывала.

– Значит, тебе не нужен никто, кроме Герринта?

– Да, я сразу это поняла и ни секунды не сомневалась. Когда ты уехала, он стал моим лучшим другом. У нас общие интересы, Нелл. Мы оба хотим посмотреть мир, может даже немного пожить за границей.

– И пожениться?

– Это не так уж важно. Я всегда считала, что брак переоценен. Мои родители, кстати, не женаты.

Я была поражена: мне казалось, что, если люди живут вместе и у них есть ребенок, они непременно должны состоять в браке.

– Вижу, я тебя шокировала, Нелл.

– Да, пожалуй, но не в плохом смысле. Я просто никогда раньше такого не слышала.

– Мои родители считают, что все эти представления о любви, почитании и послушании просто буржуазные предрассудки.

– И что это значит?

– Ну, буржуазный – это от французского слова «буржуа». Оно означает типичного представителя среднего класса, обычно человека недалекого, который уж очень старается быть таким же, как все. Мои родители никогда не умели быть как все.

Я улыбнулась:

– По-моему, твои родители замечательные.

– Мне так хочется поскорее познакомить себя с отцом! Я так его уважаю, Нелл. Когда он отказался идти воевать, на него посыпалось столько оскорблений. Нам даже подкинули белое перышко в отверстие для писем.

– Белое перышко? – не поняла я.

– Это символ трусости. Но мой отец не трус, он пацифист и не боится отстаивать свои убеждения.

– А для этого нужна смелость. Он явно смелее тех идиотов, что подкинули вам перо.

Лотти приобняла меня за плечо:

– Я люблю тебя так же сильно, как Герринта, Нелл.

– Спасибо.

– Это правда.

– Ну а детям есть место в твоих романтических планах? А то я заметила, что малышка Оливия тебя как-то совсем не заинтересовала.

– Мама мне говорила, что завести детей – это все равно что выпустить газы: терпеть можно, но только если это твои собственные. Так что, возможно, я и заведу детей, но только после того, как посмотрю мир.

Так мы и сидели на скамейке у пруда, пока миссис Эванс не помахала нам с другой стороны улицы.

– Девочки, они скоро придут, – сообщила она, когда мы подошли ближе.

Миссис Эванс провела нас внутрь, подняла прилавок и пропустила нас.

– Спрячьтесь у меня в гостиной до их прихода, красавицы, и сидите тихо, как мышки.

Мы обошли комнату, рассматривая безделушки и семейные фотографии.

– Ты только взгляни, Нелл, – позвала Лотти, улыбаясь. – Какие они были красивые, а?

Я взяла с полки фотографию мистера и миссис Эванс, сделанную в день свадьбы.

– Миссис Эванс, похоже, окаменела от страха, – заметила я.

– Я бы выглядела точно так же, Нелл.

– Ах, Лотти, неужели тебе не хочется белое платье и чтобы у тебя были подружки невесты и свадебный торт?

– Ну, торт я могу купить в любой момент.

– Тише! – прошептала я. – Кажется, я слышу голоса ребят.

– Боже, Нелл, – выдохнула Лотти. – Что-то мне нехорошо.

Она побелела как мел.

– Тебя не стошнит?

– Очень надеюсь, что нет!

В это мгновение дверь приоткрылась, и в комнату заглянула миссис Эванс.

– Герринт пришел, – шепотом сказала она.

– Ты в порядке? – спросила я у Лотти.

Та несколько раз вдохнула и выдохнула, а потом кивнула:

– Держусь. Тянуть нет смысла, так что пойдем, Нелл.

– Вот и умница, – сказала я, и мы вместе вышли в кафе.

Как только мальчики увидели нас, то сразу стали выкрикивать наши имена. Все, кроме Герринта, – он смотрел на Лотти так, будто не мог насмотреться. Потом он обошел стол и обнял ее. Так они и стояли, обвив друг друга руками, как будто в комнате никого, кроме них, не было. Мальчишки притихли. Никто не пытался выдать дурацкую шутку или присвистнуть. Все просто улыбались. Лотти посмотрела на меня через плечо Герринта. Глаза у подруги светились от счастья: ее мечта исполнилась – их общая мечта. Вскоре они уселись за стол вместе с нами, и Герринт крепко меня обнял.

– Как я рад тебя видеть, Нелл! – сказал он. – Спасибо, что привезла ко мне Лотти.

– Да я ее не привозила, она сама себя привезла. Это я попросила меня подвезти.

– Подвезти?

– Твоя умница Лотти приехала сюда за рулем автомобиля.

– Так ты умеешь водить? – обратился он к ней, улыбаясь.

– Умею, – ответила та. – Хочешь прокатиться?

– А можно мне с вами? – влез Дэвид.

– А тебе разве на работу не надо? – напомнил Глин.

Дэвид застонал.

– Вот зануда, – пробурчал он, состроив жалобную гримасу. – Хорошо Герринту, он-то работает у собственного отца.

– Да уж, – усмехнулся тот.

Миссис Эванс принесла целую тарелку пирожков.

– Угощайтесь! – сказала она.

– Давайте сделаем вот как, – предложила Лотти. – Вы пока обедайте, а мы с Нелл сходим к дому священника за машиной… Герринт стал еще красивее, чем я его помнила, – сказала она по дороге.

– Я так за тебя рада, – призналась я.

Лотти остановилась и повернулась ко мне.

– Ну а ты? Чего хочешь ты?

Я уже решила, что сделаю.

– Хочу съездить на ферму.

– Значит, решено, – ответила Лотти, взяв меня за руку. – Мы поспрашиваем у местных, не знают ли они, где теперь твой Джимми.

Я оставила вымытую посуду в сушилке и подошла к окну. Ферма располагалась на южной стороне Саут-Даунса. Дом был построен между двух холмов, а старые высокие деревья за домом закрывали его от ветра. Из окна можно было разглядеть блестящее вдалеке море, которое сливалось с небесной синевой, размывая линию горизонта.

Ближе к нам на лугах зеленела свежая майская трава и цвели полевые цветы, любимое лакомство нашего небольшого стада молочных коров. Где-то там был Джимми – он пошел проверить поголовье, узнать, не успел ли кто отелиться за ночь, и, если да, убедиться, что мать с теленком здоровы. Непростая работа, но он всегда мечтал именно об этом, а я разделила с ним эту мечту, и мы обожали свою ферму. Иногда я улыбалась, спрашивая себя: кто бы мог подумать? Я, девчонка из Ист-Энда, оказалась здесь, на Саут-Даунсе, и стала женой фермера.

Я поставила локти на подоконник и подперла подбородок руками.

Вокруг дома раскинулся сад с лужайками, обнесенный старой, заросшей ежевикой изгородью. Яблони с узловатыми ветвями стояли в цвету. На изгороди свили гнезда птицы. Над домом носились ласточки.

Наши замечательные сынишки Ронан и Дэвид играли в саду. Семилетний Дэвид раскачивался, свесившись с ветки дерева, а его пятилетний брат ползал на четвереньках, катая по траве деревянный игрушечный трактор. Увидев меня в окне, Ронан широко улыбнулся, демонстрируя дырку на месте выпавшего зуба, прямо как Олив в его годы.

Олив… Моя милая Олив! Мы с ней пережили удивительное приключение. Пройденный путь помог нам стать сильнее и храбрее. Он сделал нас теми, кто мы есть. У нас остались воспоминания, принадлежащие лишь нам двоим. Мы редко говорили об этом, но иногда что-то заставляло нас оглянуться назад.

Как всегда, мне нужно много кого поблагодарить. Во-первых, моих детей и внуков, которые каждый день поражают меня своей искренней любовью и поддержкой. Я понимаю, что именно написание книг мешает мне проводить с вами больше времени, как мне хотелось бы, однако знайте: вы всегда в моем сердце и в нужную минуту я всегда готова быть рядом.

Огромное спасибо команде издательства Bookouture: Оливеру Роудзу, Клэр Борд, которая всегда поддерживала меня как писателя, – большое спасибо, Клэр, – и замечательной Ким Нэш. Я благодарна за все, что вы сделали для меня. Спасибо моему новому редактору Наташе Хардинг за любовь к моей книге и чуткость, проявленную при редактуре.

Хочу поблагодарить моих братьев и сестер, племянниц и племянников за то, что всегда верили в меня. Я вас всех очень люблю.

Спасибо моим подругам Анджеле, Линде, еще одной Линде и Лиз за беседы за чашкой чая. Не знаю, что бы я без вас делала.

Мои дорогие друзья Лесли, Луи и Уэнд, спасибо, что были рядом, люблю вас безмерно.

И моему прекрасному агенту Кейт Хордерн: огромное спасибо тебе за все, Кейт.

Английский киноактер и комик первой половины XX века.

Американские киноактеры и комики первой половины XX века, выступавшие в паре.

От англ. jolly – веселый.

Английская народная детская игра, напоминающая «ручеек», но в форме хоровода.

Сэр Бернард Лоу Монтгомери – британский фельдмаршал времен Второй мировой войны.