Он не мог запомнить весь этот контракт, почти сотня страниц, юристы просто хотят свести его с ума. Тогда Конн потратил почти целый день на галочки и пометки. Чего они хотели добиться? Описать всю его жизнь в рамках этих правил? Бред. Ни шага вправо, ни шага влево, нарушение и штраф. Как так жить.

Сейла тоже пыхтела и ругалась, она хотела все бросить и забыть про него, но так нельзя, иначе ее деактивируют. А как же любовь? Разве можно описать ее на бумаге. Как можно предугадать свои чувства?

Они встретились в метро и вот так все просто, она толкнула его, и он чуть было не упал. Сейла спешила и не обращала ни на кого внимание, Конн не мог стерпеть такого нахального поведения, догнал девушку и высказал ей все что мог. А потом. Странное это чувство, любовь. Встречались, стали жить, просто без памяти влюбились вдруг друга, и вот теперь необходимо заполнить брачный контракт.

— Я так больше не могу… — Стонала Сейла и падала на кушетку, — они над нами издеваются. Ты только почитай пункт 22.48.1C, это сколько раз я тебя должна поцеловать. Ужас. И это утром, а вечером. Они там что, совсем больные на голову. Может не надо? — она имела в виду, не надо заполнять контракт. Но Сейла знала, что ей все равно придется его заполнить, чтобы активировать брачные отношения.

— Нет, надо закончить сегодня. Давай, милая, постарайся, это ведь не диплом писать, всего-то, — он посмотрел на ее терминал и присвистнул, — осталось 49 страниц.

Это было давно. Наверное, года четыре назад. Они прожили счастливую жизнь и совсем не придерживались правил, что были прописаны в контракте. Когда хотели целовались, когда хотели обнимались и валялись на полу. Кому какое дело до них. Но любовь повернулась к нему спиной.

— Конн, я расторгаю контракт. Я так больше не могу, прости меня. Я активировала протокол расставания. Прошу тебя, не обижайся на меня. Хорошо, милый.

— Активировала? — он был явно шокирован ее решением, она даже не посоветовалась с ним. — Почему?

— Так надо, поверь мне. Тебе будет легче без меня, а я не могу больше быть с тобой. — Сейла немного нервничала, ходила по комнате из угла в угол, и все время отводила взгляд от него.

— Когда активировала?

— В 6 утра. Извини. Так надо.

Конн посмотрел на часы. 9:30. Значит, до полной активации расторжения осталось около девяти часов, а потом все, Сейла будет стерта из его памяти.

Каждый гражданин перед тем, как поступить в школу, проходил процедуру идентификации. В мозг вживлялся чип, который выступал в роли паспорта, в нем хранились коды личности, пароли для активации основных жизненных интерфейсов. Чип связывался с центральным ЦПУ и корректировал личность. Он активировался только раз в жизни и был связан с сердцебиением и привязывался к ДНК его владельца. Поэтому, изымая чип, тот просто блокировался и, используя внутреннюю энергию, сжигал основные блоки памяти.

Были случаи, когда чип выходил из строя, но это очень редко, и тогда включался протокол «осознания». Что это такое, Конн не знал, да и не хотел об этом думать. У него осталось мало времени убедить Сейлу приостановить расторжение контракта. Если ему это не удастся, она пропадет из его жизни. Он знал, как это работает. Еще год назад Конн уволился с работы и перешел в параллельную компанию. В руководстве посчитали, что он переметнулся к конкурентам и, запросив через ЦПУ, ему блокировали все воспоминания, связанные с предыдущим местом работы. Теперь Конн подходил к зданию, где провел более 5 лет своей жизни, смотрел на него и ничего не мог вспомнить. Его не могли вспомнить сотрудники, которые с ним работали, им так же через ЦПУ заблокировали воспоминания о нем.

Хорошо это или плохо, он затруднялся сказать по причине того, что утратил воспоминания именно с работой. Но он помнил, где в эти годы отдыхал, как ездил в горы, и как сломал ногу, спускаясь в ущелье с Ахцу. Конн помнил, как познакомился с Сейлой, и их тусовки с друзьями, но он не помнил друзей с прошлой работы. Теперь они были для него недосягаемы. Конн мог смотреть им в глаза и не узнавать их, об этом позаботилась ЦПУ.

Чип в мозгу менял личность, он входил в контакт с памятью и менял реальность. И теперь у Конн осталось так мало времени, чтобы остановить процесс расставания. Девять часов, а потом все.

— Милая… — Начал было он.

— Нет, не стоит, я давно уже думала над этим. Прости, но не поменяю своего решения. Наверное, я пойду прогуляюсь, тебе надо все обдумать. — Она подошла к нему, нагнулась, хотела уже поцеловать, но остановилась и, отстранившись, медленно пошла к выходу.

— Постой, — почти крикнул Конн, но дверь закрылась.

Он безвольно грохнулся на кресло, и руки, как свинцовые грузила, что он цеплял на пояс, когда погружался в море, потянули вниз. Как? Шептал он себе, все еще не веря в реальность происходящего. Вот так просто взять и расстаться. Через час стал осознано мыслить, соскочил и сел за терминал перечитывать брачный контракт. Ему хотелось найти зацепку, чтобы остановить процесс расторжения, но как бы ни пытался, не смог найти его. Сотни страниц, и теперь все они против него. А как же любовь? Опять спросил он себя и громко выругался.

Конн проиграл. Он смотрел на часы, осталось пять минут. Стрелка медленно двигалась, секунды отсчитывали последнее мгновение. Вдруг прозвенел звонок, кто-то пришел. Конн тряхнул головой, будто на мгновение погрузился в сон, сам себе удивился, как это он смог задремать днем. Подошел к двери и, открыв ее, посмотрел на совершенно незнакомую девушку.

— Здравствуйте, я Сейла. Я тут раньше снимала квартиру и у меня остались вещи. Вы не против, если их заберу?

— Здрасьте… — Он не помнил, когда заехал сюда, вчера или неделю назад. — Да… — Протянул он и открыл пошире дверь, пропуская незнакомку в дом.

ЦПУ за считаные секунды блокировала память Конн и Сейлы, расторгла в одностороннем порядке брачный контракт и вычеркнула из их памяти все взаимные воспоминая. То же самое ЦПУ сделало со всеми, кто их знал.

Девушка зашла в квартиру и быстро по-хозяйски стала собирать вещи из шкафов. Конн удивился, раньше даже не обращал внимание, что рядом с его зубной щеткой стояла чужая, что на кухне были не его фужеры, а в спальне вообще валялась женская одежда. Он как во сне ходил по дому и не узнавал его. Какие-то цветы, журналы, даже портативный терминал, и тот лежал на столе.

— Может вам помочь? — наконец придя в себя, предложил Конн девушке.

— Да, вон чемодан, несите его сюда.

Он посмотрел. Кажется, он был его, но уже стал сомневаться, все вытряхнул и стал аккуратно складывать то, что Сейла подавала ему.

— Это мое, — уверенно заявила девушка и взяла с полки стопку книг.

— Но, — было решил возмутиться Конни, но Сейла его опередила.

— И это тоже мое, что вы с ним сделали? — она крутила в руках красный фен, но Конн не знал, что с ним сделал, и поэтому, извиняясь, пожал плечами.

Он наблюдал за этой странной девушкой, которая бегала по его квартире и все, что находила, тащила в зал. Как она могла съехать и все это оставить? Думал он, отходя в сторону, стараясь тем самым не мешать ей.

— А это мое! — вдруг увидев, как она кинула в общую кучу плеер, возмутился Конн.

— Да? — явно удивилась девушка, покрутила его в руках, уже хотела обратно положить в свою кучу, но передумала и положила на место. — Ладно, твой так твой, мне-то что.

— На, — Конн протянул ей розовую фоторамку.

— Она не моя.

— Ну и не моя, — он точно был уверен, что она не его, да и фотография собаки, что была в рамке, ему неизвестна.

— Не-мо-я, — громко по слогам сказала девушка.

Она провозилась почти два часа. Конн косился на часы, все день потерян и ему на работе выпишут штраф. Он тяжело вздохнул и сел в кресло. Девушка, что могла, утрамбовала в два чемодана, еще позаимствовала у Конн большую сумку, сказала, что завтра вернет. И пыхтя, отказавшись от его помощи, залезла в лифт.

На столе так и осталась фоторамка с псом. В квартире была полная разруха. Вот что может сделать всего одна женщина за пару часов. Он потратил весь вечер, чтобы навести порядок. И все же этот пес, откуда он у него, да еще рамка розовая, как у девчонки.

Утро, надо спешить, еще не хватало опоздать, тогда точно ему не здобровать. Конн, спешил, перепрыгивал через лестницы, выскочил на улицу и как можно быстрее побежал на остановку. Влетев в фойе института, он не заметил, робота уборщика и то, что пол был влажным. Конн подскользнулся, крутанулся в воздухе и со всего маху шлёпнулся на мраморный пол.

— Что? — прохрипев, он постарался открыть глаза.

Слышались чьи-то голоса, но они звучали как-то отдаленно, будто с улицы. Почувствовал отвратительный запах, который буквально обжег ему нос, сразу выступили слезы, и он закашлял.

— Живой, отошел, — с облегчением сказал женский голос.

— Ну ты, парень, даешь…

— Надо осторожней…

— Как вы себя чувствуете?

— Что? — он постарался сконцентрироваться, но Конни давалось это с трудом. Тошнило, ком в горле и эти темные пятна в глазах. — Что?

— Сесть можете?

— Да, — с трудом ответил он и стал садиться, кто-то ему помог.

— Не вставайте, я сейчас проведу диагностику.

Конн уже мог видеть. Это был мужчина в синем халате, точно медик. Все, кто толпился вокруг него, стали расходиться. Врач посмотрел на показатели приборов, немного попыхтел, потыкал пальцами в его грудную клетку, пощупал голову, а после выдал свой вердикт.

— Я прописал вам на три дня больничный…

— Нет, док, мне надо… — Конн вспомнил, что ему на этой неделе надо закрыть проект.

— Иначе в больницу, — пригрозил мужчина в халате, и Конн согласился. — Вот рецепт, обязательно отлежитесь, если будут галлюцинации, вот телефон, — тут он сунул ему визитку, — сразу звоните, с головой не шутят. Как чувствуете?

— Голова, — Конн старался прогнать пятна, что плавали буквально перед самым носом, но стоило ему тряхнуть головой, как сразу начинало тошнить. — И еще.

— Кружится? — Конн кивнул. — Тошнит? — Он опять кивнул. — Сотрясение. Вам помочь?

— Нет, спасибо.

Конн тяжело встал, пошатываясь, дошел то диванчика, что стоял около искусственной пальмы, и присел на него. Все плясало, то темнело, то опять вспыхивало. Как же меня угораздило. Тихо, чтобы не потревожить мысли, шептал Конн. Но, похоже, он и правда хорошо впечатался в пол.

Он плелся домой, хотелось добраться до дивана и рухнуть. Иногда тошнота проходила, и он удивлялся, с чего это он решил не идти на работу, но уже через минуту все возвращалось обратно, и опять мысли были только о диване.

Вот подъезд, двери автоматически открылись, и Конн, зайдя, сразу остановился. Серые, все в трещинах стены. Он тихо повертел головой. Ступеньки были грязными, заплеванными. Он помнил другой подъезд, перламутровые стены, мельхиоровые ступеньки, а тут какой-то бомжатник. Конн развернулся и вышел на улицу, посмотрел на номер. Нет, 15 подъезд, его дом.

— Что за фигня, — прошептал он и вошел обратно в странный подъезд. Снова затошнило, и уже не обращая внимания на мусор в углу, поплелся к лифту.

Укладываясь на свой заветный диван, Конн с облегчением вздохнул. Но подъезд, что с ним случилось? Он с ужасом вспомнил его, невольно плечи дернулись, и глаза сами закрылись. Он проспал не один час, в животе заурчало, голова перестала болеть и вроде бы даже не тошнило. Конн сел.

— Что? — глаза округлились. — Что? — от удивления он встал и медленно пошел в сторону спальни.

Он прекрасно ее помнил. Дверь из ясеня была какой-то желтой, а кровать, что виднелась в проеме, посерела от грязи.

— Что за нафиг? — выругался он и буквально влетел в спальню. — Что тут случилось?

Старые шкафы стояли вдоль голубой стены, тумбочка на железных ножках. А подушка, сколько ей лет? Он потянулся к ней, но рука отдернулась обратно, будто боялась испачкаться.

— Сейла, ты где? — вдруг громко позвал он ее. Сейла, что тут такое? Ты меня слышишь?

Он пошел вдоль шкафов, заглядывая в каждый, но кроме потрепанной мужской одежды ничего не обнаружил.

— Сейла? — опять позвал он и вышел в зал.

Он замер на месте. Еще минуту назад он спал на мягком велюровом диване, они его купили с женой. Но теперь на его месте стаяла темно-зеленая с нелепым рисунком тахта.

— Нет, — уж слишком тихо произнес он и осторожно сел на кресло. — Что тут произошло? — Голова загудела, опять тошнота, Конн решил было встать, но ноги подкосились, и тело сползло на пол.

Как долго он провалялся. Вроде все нормально, только в животе еще булькало. Конн открыл глаза, оранжевый свет заходящего солнца. Почувствовал, как улыбнулся. Эта люстра Сейле очень нравится, она напоминает Сатурн с его кольцами.

Он присел, взглянул на диван, он сверкал своей чистотой, встал и осторожно заглянул в спальню. Все как и должно быть. Покрывало с цветами огромных подсолнухов, его купила жена, зеркало в полстены, они любили в него смотреться, кувыркаясь в постели.

— Фух, — с облегчением выдохнул Конн и пошел на кухню. — Сейла, ты где?

Он заглянул даже в ванную, но ее вещи пропали, Конн заволновался и заглянул в гардеробную, но и там не обнаружил ее следов. Быстро пробежался по всей квартире, заглядывая в каждый угол, но Сейлы, его жены, нигде не было.

— Не понял? — растеряно сел в кресло и посмотрел на фотографию нелепого пса, что была вставлена в розовую рамку.

Он стал прокручивать в голове всевозможные мысли. Может она ушла, может, обиделась, может, уехала в гости, а может?… Он решился и набрал на телефоне Юну, это ее подружка по работе, они вечно делятся друг с другом секретами.

— Привет, это Конн.

— Кто? — голос был явно удивлен.

— Я Конн. Скажи, где Сейла?

— Вы кто?

— Юна, не прикалывайся, мне не до этого, я и так сегодня башкой стукнулся. Сейла с тобой?

— Кто вы такой?

— Я…

— Прошу, не звоните мне, вы, наверное, ошиблись номером, — и тут же связь разорвалась.

Конн не успел ничего сказать. Растеряно посмотрел на телефон. Юна не могла его не узнать, а ведь так часто встречались и отмечали праздники. Конн попробовал позвонить Дрине, с ней Сейла занимается в спортзале, потом Елене и Луизе, но все они говорили только одно, будто сговорились. Они его не узнавали, не знали, кто он такой. Конн пытался им напомнить, вдруг может и правда забыли, но девушки начинали злиться и бросали трубку.

— Ладно, — значит, точно сговорились. Конн набрал Робана, он был у него свидетелем на свадьбе. — Привет, молчи, — сразу с первых слов начал Конн. — Лучше скажи, кто я?

— Ты че, с дуба рухнул, перепил малость?

— Как меня зовут? — настаивал он.

— Конн, балбес, или сейчас уже нет?

— Помнишь мою жену?

— А ты уже женился? — голос сразу развеселился. — Кто эта несчастная, как ты мог ее уболтать…

— Знаешь Сейлу?

— Нет, а должен?

Конну стало плохо, он тут же отключился и сразу позвонил Павлу, но и тот ответил, что не знает Сейлу. Он попробовал еще сделать несколько звонков, но пришел к следующему выводу. Его не знают подружки Сейлы, а ее не знают его друзья.

— Что происходит? — растеряно развел руками Конн и посмотрел на свой портрет с женой, где еще минуту назад красовался пес.

У него в запасе было целых два дня, поэтому утром собрался и пошел на поиски жены. Подъезд опять стал нормальным, пропала грязь, трещины на стенах. Он покрутил головой, но все было на месте и, сославшись на сотрясение, убежал на остановку.

Что-то было прежним, а что-то изменилось. Конн увидел здание, которое раньше не замечал, увидел странных людей, которые, опустив плечи, плелись вдоль проезжей части. Какие-то плакаты, бумага и рваные тряпки на асфальте. Он обходил мусор стороной и шел дальше. Вот магазин, а там за углом ветеринарная клиника, а за ним…

— Астра, привет, — Конн обрадовался, что увидел знакомое лицо. Он вместе с ней работал на прежней работе, веселая долговязая девушка.

— Это шутка? — она даже не остановилась, а быстро прошла мимо него.

— Постой, ты тоже уволилась? — он понимал, что она идет не в том направлении, где была его контора.

— Отстань, — она отмахнулась от него как от назойливой мухи.

— Не помнишь меня?

— Нет, — тут же последовал резкий ответ, и девушка ускорила шаг.

— Не помнит, — обреченно сказал Конн и уже с опаской пошел к книжному магазину, где работала Сейла.

Она была на работе, расставляла книжки в детском отделе. Конн осторожно подошел к ней, улыбнулся, она ответила тем же, но не произнесла ни слова.

— Сейла, это я, — он не знал, чего ожидать, поэтому осторожно, почти шепотом, сказал Конн.

— Вы знаете меня?

— Да, — чуть обрадовался он.

— Мы знакомы?

— Да.

— А я вас не помню, наверное, это было давно.

— Нет, вы два дня назад ко мне приходили, вы…

— Я? — Девушка чуть не засмеялась. — Вы так знакомитесь?

— Нет, Сейла, ты меня не помнишь? Посмотри, это я.

— Кто вы? — она сделала шаг назад, стараясь отойти подальше от странного мужчины.

— Я Конн, мы вместе жили пять лет.

— Вы это серьезны? А ничего более умного придумать не могли, еще скажите, что вы мой муж.

— Да! — радостно воскликнул Конн.

Девушка дернулась, покачнулась, резко повернулась, уперлась о стеллаж и, прижав ладонь к груди, заморгала глазами. ЦПУ, получив несколько запросов подряд о расторжении брачного контракта, вмешалось в процесс разговора, и произвела полную блокировку Конна. Теперь девушка с удивлением смотрела по сторонам, ища своего странного собеседника и не могла его увидеть. Чип унификации Сейлы вырезал его образ из реальности, заменяя дублирующими образами.

Она смотрела и не видела его. Он говорил, а девушка не слышала мужчины. Конн закричал, но его уже никто не слышал, ЦПУ блокировала его образ всем, кто находился в магазине. Он стал невидимкой, ему стало страшно, он тут, но его Сейла не знает об этом.

Почему? Спрашивал он, идя за ней, а она еще несколько раз оглянулась назад, буквально смотря сквозь него, отворачивалась и шла дальше.

Конн целый день проторчал в магазине, то сидел, то стоял, то ложился буквально под ноги своей жены, но она как-то это чувствовала и, переступая через него, шла дальше.

— Милая, это я, — шептал ей на ушко, когда она останавливалась, чтобы открыть книгу и прочитать аннотацию.

Его дыхание касалось ее волос, и тогда девушка замирала, осторожно поворачивала голову и смотрела в пустоту.

— Я тут, — повторял он и чуть дул на нее.

Она улыбалась, застенчиво опускала голову, будто знала, что это и правда он. А потом он не выдержал и осторожно, чтобы не напугать Сейлу, коснулся мочки ее уха. Так он делал, когда еще ухаживал за ней, она робко хихикала, пожимала плечами, говорят тем самым, юноша, не приставайте.

Сейла выпрямилась, глаза потускнели, чуть наклонила голову и осторожно повернулась. Никого в зале не было. Сейчас в магазин вообще редко кто заходит, но это… Она коснулась пальчиком мочки уха, как бы проверяя его, прикрыла глаза и как-то странно улыбнулась.

Конн приходил к ней каждый день. Сразу после работы в магазин, после следовал за ней до ее съемной квартиры. Иногда заходил к ней, садился в стороне, чтобы не мешать и смотрел на нее. Конн никак не мог понять, почему она его не видит, ведь чувствует, когда он прикасается к ее руке. Но почему она не слышит и не видит? Сперва думал, что она притворяется, игнорирует его, но после понял, что ни она, ни ее подружки его не видят.

Он долго рассуждал над этим. Смотрел, как она принимает ванну, пьет кофе, а после ложилась в постель с книгой. Сейла засыпала, он ждал несколько часов, а после осторожно прикасался к ее плечу. Иногда она вздрагивала, а иногда на ее лице проступала улыбка, и тогда Конни наклонялся к ней и кончиками губ касался ее щеки. Ему даже удавалось ее целовать, и она отвечала ему.

Как давно это было. В груди все ныло. Почему он выпал из системы? Что произошло? Почему он не такой как раньше?

Иногда Конн смотрел на обшарпанные стены своего дома, на свой покосившийся диван и немытые стаканы. А утром все возвращалось обратно, все сверкало и переливалось.

— Я сошел с ума, — тихо шептал он себе, проводя рукой по идеально ровному столу.

Он шел по обшарпанному подъезду, поднялся на скрипучем лифте. Опять этот сбой в его мозгу, опять он сходит с ума. Конни знал, что увидит дома его покосившийся диван и грязную постель. Но там Сейла, он быстро открывает дверь и…

— Здравствуй, милый. — Каким-то скрипучим голосом к нему обращается худая седоволосая женщина.

Конн замирает на месте и с ужасом смотрит на незнакомку.

— Кто вы? — похолодел от мысли.

— Милый, у нас гости.

— Сейла? — ему это далось с трудом.

— Да, присаживайся, я сейчас налью вина.

Горгона отошла, взяла со стола графин, в котором уже как год не меняли воду, налила его в серый стакан и протянула ему.

— Спасибо, — еле выдавил он из себя.

— Здравствуйте, мы с ЦПУ.

Руки стали свинцовыми, Конн с трудом поставил стакан на журнальный столик, на котором были накарябаны неприличные слова.

— Вам надлежит пройти «осознания». Вы готовы?

Зачем они спрашивают, я готов на все, думал Конн, протягивая вперед руки, на которые тут же защелкнулись наручники. Он ушел, не проронив ни слова, даже не оглянувшись на это странную женщину. Неужели она его Сейла? Неужели он и правда сошел с ума?

Машина уехала, оставив молодую девушку совсем одну. Она села на мягкий диван, закуталась пледом и стала просто ждать возвращения своего мужа.

Тук-тук.

— Сейла, я немного задержался на работе, мне надо было… — Но Конн не успел договорить, как его тут же обняла очаровательная девушка.

Вообще-то моя история не такая уж и странная, такую историю может написать каждая девчонка в моем возрасте, если только захочет и не побоится. Итак, мне 14 лет, учусь в простой средней школе № 20 города (наверное, пропущу название, поймете почему). Через два года заканчиваю школу. Учусь на отлично, иногда чуть ниже, просто не понимаю кое-что в математике, не идет химия, а вот физика замечательно. Живу с родителями одна, скучно без брата или сестры. Мое имя — Женя, так можно звать и парня или девчонку, вот тут-то и загвоздка, но по порядку.

Родился я нормальным мальчиком, дрался с садика, наказывали, как же без этого. Солдатики, машинки, это нормально, игры в казаки-разбойники, все отлично, но… в третьем классе все изменилось. Я не был толстым, как мой лучший друг Витька, вместе делали уроки, по выходным мама разрешала уходить к нему с ночевкой. Я защищал его от всех, кто хотя бы посмел сказать или намекнуть, что он пышка, но он и вправду был пухленький как Винни-Пух. У него даже была пухлая грудь, я часто на нее смотрел, тыкал пальцем и хихикал.

В пятом классе, к Новому году, у меня начали сильно болеть, то есть ныть соски, я пожаловался маме, она подумала, что я где-то ударился, врач ничего не сказал, но нудящая боль не проходила, а потом… А потом они начали набухать, стали странно толстыми и выпирать вперед, они меня сильно раздражал. Через какое-то время, отец заметил, что мой голос, что-то с ним стало не то. Витька перестал визжать, его он охрип, а мой наоборот. Когда никого не было дома, я рычал, громко говорил, думал, что это поможет, но только срывал голос.

Я был простым мальчиком, то есть пацаном. А потом как-то собрал все свои игрушки, роботов и, найдя на балконе коробку, спрятал их глубоко в шкафу. Они стали мне неинтересными, даже начали раздражать. Все это длилось до середины лета, пока ко мне в магазине не обратилась женщина, она сказала «девочка». Я не понял, может, она ошиблась, и переспросил ее. Тогда не придал никакого значения, но с парнями уже перестал играть. Мой голос меня выдавал, чувствовал себя ущербным, хотелось хрипеть, но вместо этого я звонко кричал. Физиологически я был простым мальчишкой, но что-то во мне было не так, и понимал это не только я, но и мои родители. К осени соски перестали ныть, но на их месте появилась грудь. Ужасно говорить, но это была настоящая грудь девчонки. Заходил в ванну и рассматривал ее, нажимал пальцем. Это были не мышцы, грудь была твердой, она была не моей, я не мог поверить, что это у меня. Перед школой мама повела меня в поликлинику, а потом началось. Я не мог понять, что случилось, но они забегали. Нас посылали ко всяким врачам, анализы, в другие поликлиники, а потом… Мама ничего не сказала, она молчала, так же как и отец, но я понял, что-то не так со мной. Тогда они ничего мне не сказали, и я благодарен им за это.

Через несколько дней после завершения эпопеи с врачами мама принесла домой целую сумку вещей. Сказала, что знакомая с работы хотела их выбросить, ее дочь выросла, но они почти новые, поэтому мама взяла их чтобы постирать, привести в порядок и отдать нашей тете Лиде. У нее дочь моего возраста, Светка, я давно уже ее не видел, даже соскучился. Мама достала их, разложила на диване и начала рассматривать, где надо подшить, а где просто пуговицы поменять. Она попросила ей помочь. Я никогда не любил эту работу, гладить, да еще и возиться с иголкой, но в этот раз я с интересом все делал. После стирки все сам перегладил. Смотрел на эти вещи, складки, порой нелепый цвет ткани, непонятные для меня сборки и завязочки, пальцы сами их перебирали. Когда все ушли и я остался один, стал примерять на себя столь необычную одежду. Зачем это сделал? Может, из любопытства, а может, что-то почувствовал, когда гладил одежду незнакомой девочки.

Я разделся, встал перед зеркалом. Необычное зрелище. Тело мальчишки, худые ноги, маленькие бедра, штаны всегда с меня спадывали. Живот как живот, а вот грудь, она не моя, она чужая, и если прикрыть низ тела, что я и сделал, то в зеркало на меня смотрела девчонка. Колючие глаза, грудь, лицо, да, лицо изменилось за это лето, оно стало так же чужим. И волосы, с ними тоже было что-то не то. И вообще, в зеркале был не я. Меня это не испугало, а наоборот, появилось любопытство и желание испытать что-то новое, а новое была эта одежда, для чего я в, прочем, и разделся.

Дискомфорта я не испытывал, когда надел плавки, ну и что из того, что девчачьи, мало чем они отличались от моих, разве что цвет да пару бантиков. Потеребив их, взял футболку и надел на себя, она как и моя, что ношу всегда. Снял и надел какую-то рубашку, нет, наверное, это была все же не рубашка, а кофточка. Рукава необычно короткие, попробовал натянуть, не получалось. Широкие манжеты, и плечи странные, торчали вверх. Увидев себя в зеркале, я хихикнул. «Ну ладно», — подумал и продолжил. Джинсы не вписывались в этот наряд, хотя и были привычными, но и они были для меня в новинку. Сидели низко, хотелось подтянуть повыше, они просто сползали. Сняв их, я посмотрел на диван. Джинсы были одни, оставались юбки и платья. Я начал с юбки, она пришлась в пору, в конце-то концов, в Шотландии мужчины ведь носят юбки. Я поправил ее рукой, чуть одернул, неудобно ходить, когда между ног дует. Прошелся по комнате, посмотрел в зеркало, черт подери, там был совершенно не я. Там была корявая девчонка, сгорбленная, сутулая, глаза горят огнем, и сильно сжатые губы. Я сам испугался себя. Отвернувшись от зеркала, все снял, бросил на диван, напялил свои джинсы и пошел на кухню. В душе было противно, еще противнее стало тогда, когда подошел к окну. И тут моя рука потянулась, чтобы прикрыть грудь. Заставил руки опуститься, но в душе было гадко, стыдно за себя, захотелось заплакать, по-настоящему, как в детстве заплакать. Стоял у окна и терпел, а слезы текли по щеке и капали на подоконник.

Наверное, я целую неделю не выходил на улицу, сидел дома, рылся в интернете. Мама собрала вещи, что я оставил на диване и, сложив аккуратно в сумку, поставила ее в шкаф. Она не сказала ни слова, но я видел ее глаза, они были грустными. Отец молчал, он всегда молчал. Но сейчас мне хотелось с ним поговорить, и когда мамы не было дома, я обнял его, уж не помню, когда так делал в последний раз, прижался и спросил.

— Папа, кто я? — я боялся ответа, уже несколько дней вертелся этот вопрос в голове.

Он обнял меня. Вообще папа у меня, можно сказать, сухой, редко улыбался, проявлял человеческие чувства. Я не мог себе даже представить, чтобы поговорить с ним по душам. Но сейчас я хотел именно этого, и не важно, что он скажет, мне не хватало его. Его руки легли мне на плечи, он молчал как всегда, но руки говорили сами за себя. Папа погладил мне голову, стало так тепло, ощутил их силу, спокойствие, уверенность, и это все передалось мне. Я еще крепче прижался к нему.

— Ты мой сын, — спокойно ответил он.

В его голосе не было дрожи, он был ровный, даже мягкий. На моих глазах появились слезы, я не хотел, чтобы он видел и поэтому покрепче прижался.

— Ты мой сын, — повторил он. — Но природа не стоит на месте, и она ищет новые пути развития. Ты ведь слышал о Дарвине, об эволюции развития человечества.

Мы в школе проходили эту тему, я смотрел много фильмов про эволюцию. Природа постоянно экспериментирует, ищет новые пути, что-то остается миллионами лет неизменно, а что-то меняется постоянно. Я знал, что человечество произошло от обезьян, есть ученые, которые не согласны с этим утверждением, но на данный момент теория Дарвина остается основной теорией. Я кивнул.

— Кто такой человек? Откуда мы? Почему мы такие? Почему мы так устроены, а не иначе? — его ладони легли мне на плечи. — Я не знаю, да и вряд ли кто-то сможет это объяснить. Но я знаю одно, что человечество продолжает развиваться дальше, и не только социально, но и физически.

Он замолчал. Я почувствовал, как в его груди застучало сердце, гулко, как глухой барабан. Он молчал. Я знал, что он продолжит, и поэтому ждал.

— Ты мой сын, я люблю тебя, — пальцы на моих плечах чуть дрогнули. — Ты удивительный, и природа тебя одарила удивительными качествами. Природа давно экспериментирует с человечеством. Помнишь, я читал статью про племя в Африке, у них на ногах всегда только два пальца.

Я кивнул, да, помню, еще удивился, как так можно ходить. Тогда отец показывал фотографии людей из этого племени, пальцы оказались такими толстыми.

— Есть люди, которые рождаются с сердцем не слева, а справа. Есть люди, у которых не две почки, а больше, не пять пальцев, а даже десять. Есть очень высокие люди, а есть очень низкие, есть черные, есть белые и желтые. Есть люди, которые рождаются слепыми, но легко живут среди нас, как будто они все видят. Есть люди, которые могут двигать предметы, или те, кто может предсказывать. Что это, по-твоему? — спросил он у меня. Я не знал, что ответить и только пожал плечами. — Кто-то скажет, что эти люди больные, и они будут правы, — при этих словах я напрягся. — Но это не так. Просто они не такие как все. Они выделяются среди большинства, — он замолчал, снова сердце заколотилось. — Природа мудрая, я склоняюсь перед ней. И вот кто ты? Ты это хочешь знать? — я молча кивнул. — Ты удивительный человек, не похож ни на меня, ни на маму. У тебя удивительные возможности, и эти возможности тебе дала природа.

— Какие? — швыркнув носом, спросил я.

— В тебе много генов мужских, моих, и много генов женских, маминых. Природа так поступила, что внесла изменения в тебя, ты родился мальчиком, но теперь она вносит коррекцию, создавая из тебя девочку.

— Как? — теперь уже мое сердце заколотилось.

— Не знаю. Врачи говорят, что это отклонение, но они глупы, у них все отклонение. Кажется, что они сами отклонение. Природа наряду с мужскими гормонами внесла и женские, именно поэтому у тебя меняется голос и начала расти грудь, — на этих словах он остановился. Мне стало страшно, я что-то подобное подозревал, но услышать это от отца. Я просто испугался. — Ты человек, такой же, как я и как мама и как все на свете, но ты особенный.

— Мутант.

— Что?! — удивился отец. — Глупости. Нет, ты не такой как все, вот и все. Ты уникален, ты мой любимый сын, и я тебя очень люблю.

Эти слова я помню еще с детства. Тогда мама разошлась с папой, и я приходил к нему по выходным. Помню, как рыдал, когда он отводил меня обратно к маме. Мне казалось, что он меня бросает, что я остаюсь один. И тогда он крепко прижимал меня к себе и говорил, что очень любит меня, в ответ я рыдал и цеплялся за его шею. Я буквально впился в него, а он так сильно прижал меня к себе, что мне становилось трудно дышать. Не хотел, чтобы он меня отпускал, и он продолжал держать меня.

— Ты меня задушишь, — с трудом говорил я и только после этого он отпускал меня.

На моих глазах еще остались слезы, не хотелось показывать их, ведь мальчишки не плачут. Через минуту я спросил:

— Значит, я стану девчонкой?

Опустив взгляд, положил голову ему на колени и закрыл глаза.

— Не совсем, — глубоко вздохнув, он продолжил. — Ты останешься мальчиком, как есть, но внешность твоя будет меняться. Ты это заметил, она меняется быстрей, чем мы ожидали. Вместе с внешностью, наверное, будет меняться и твой взгляд на девочек и мальчиков, на игры, увлечения и на одежду тоже, — тут он опять замолчал. — Внешне ты будешь похож на симпатичную, умную девочку с курносым носом и косичками…

— Ну нет, никаких косичек, — тут же вставил я, он усмехнулся.

— Ладно, подстрижём, — от этих слов мне стало легче. — Ты как бабочка перерождаешься…

— Пап, — вставил я, — гусеница перерождается, а бабочка из куколки вылупляется.

— Да-да, я это и говорил, — в его голосе услышал смех, я поднял голову, он улыбался.

— То есть ты хочешь сказать, что я?…

— Именно, — закончил он за меня. — Сейчас ты перерождаешься, твой организм перестраивается, природа поступает всегда мудро…

— Фу.

— Почему?

— Девчонки. Почему в девчонку? — возмутился я.

— А в кого? В трансформера? Или в русалочку?

«Еще лучше», — подумал я, понимая абсурдность моего возмущения.

— Ладно, девчонка так девчонка, — я сказал это легко, наверное, потому, что в душе понимал неизбежное или уже с этим согласился. А может, и то и другое. А может, мне и вправду хотелось этого самому, не знаю точно. Но в данный момент я и вправду согласился с тем, что стану девчонкой.

— Постой, — сказал отец.

— Что? — удивился я, как будто дело еще не решенное.

— Видишь ли, медицина тоже не стоит на месте, и профессор, к которому мы ходили, — я стал вспоминать, к кому мы ходили. Для меня профессор, это как доктор Айболит, в белой шапочке с усами и бородой, но такого я не припоминал.

— Это кто?

— Галина Степановна, — тут я вспомнил худую женщину в голубом костюме и огромными часами на руке. — Она сказала, что можно ставить специальные уколы для подавления женских гормонов, — я не выдержал и тут же спросил.

— И что, снова стану парнем? — внутри меня все закипело.

— Не знаю, и она не знает, но попробовать, по-моему, стоит. Как ты на это смотришь?

Как я смотрю? Да, здорово было бы все забыть, что со мной было. Но тут же я вспомнил, что сказал отец: «природа поступает всегда мудро». А может, так и надо, или пусть лучше она с кем-то другим экспериментирует, не со мной. Хотелось все вернуть, просто забыть, выйти на улицу и пнуть мяч так, чтобы у тебя грудь не подпрыгнула в ответ.

— А это можно? — скрывая радость, спросил я.

Он развел ладонями и покачал головой. Я встал и пошел вдоль комнаты, август, жара, окно было открыто. Я выглянул на улицу, во дворе почти никого не было, мамаши с колясками сгрудились под деревом. Две девчонки гоняли на велосипеде, одна из них на повороте упала, я ее не знал, не видел раньше. А потом они укатились за дом и больше не появлялись.

Я стоял и смотрел. На душе было легко, огромный груз свалился с меня. Захотелось на улицу. Теперь знал, кто я, что меня ждет. И теперь ощущал, как у меня за спиной расправляются крылья. Мне захотелось летать, по-настоящему полететь. Поднять голову к небу, развести руки, оттолкнутся от земли, и полететь за облака.

«Может, так и надо?», — спросил себя и засмеялся.

Уже через две недели мы всей семьей летели в Москву, в Тюмени врачи не могли принять окончательное решение, они не знали, что со мной делать. Папа был категорически против изменения моего пола, мама же думала, что так будет лучше. А сам я решил во что бы то ни стало вернуться к жизни мальчишки. И когда мимо меня проходила девчонка, было желание ее обозвать, либо просто пнуть. Внутри меня был протест, почему я?

В больнице, куда мы приехали, ничего не изменилось, но я понял одно, что я не один такой, нас достаточно много. Оказывается, не только мальчики перерождались в девочек, но и наоборот. Что там происходило с девчонками, я точно не знаю, но проходя по коридорам, я не мог с уверенностью сказать, кого вижу, парня или девчонку.

Дни тянулись медленно, опять анализы, осмотры, тесты. В основном со мной работали психологи. Посмотри вот это, а теперь это, как тебе вот этот цвет, а вкус, а как ты относишься к этому? В общем, я не понимал зачем, но старательно выполнял все их требования.

Мы жили в гостинице недалеко от больницы. По вечерам было тошно, хотелось куда-то убежать. Я с нетерпением ждал следующего дня в надежде, что все скоро утрясется, меня либо прооперируют, либо поставят укол и все будет как раньше. Или… Вот «или» я даже думать не хотел.

Сегодня в обед был консилиум, такое громкое слово. Сперва пригласили родителей, они там почти час сидели. О чем так долго можно говорить? Я даже не представляю, а потом вызвали меня. Мама с папой вышли, я остался один на один с кучей докторов, кого-то я уже знал. Здесь были мои психологи, еще хирург, который меня осматривал, и три человека, которых я раньше не видел. Я сидел перед ними и отвечал на одни и те же вопросы, а они все спрашивали и спрашивали, как будто я что-то от них скрывал. От напряжения у меня даже заболела спина. Что они хотят? Ведь я-то уже все решил, но они, похоже, что нет. Потом еще раз вызвали маму с отцом и сообщили, что дают мне два дня, чтобы я сам окончательно принял решение. Я тут же сказал, что готов, но они не стали меня слушать. Мне объяснили, несмотря на то, что я стремлюсь вернуться в тело мальчика, по всем тестам наоборот ухожу в сторону развития девочки. Я слушал и не понимал, как это так, не может быть? И тут я не выдержал и разрыдался. По-настоящему разрыдался, взахлеб, так я не плакал, когда меня в первом классе побили на улице и отобрали велосипед. Но сейчас я рыдал, и даже когда кончились слезы и силы, я не испытал облегчения, а только горечь и злость на родителей, что не заступились за меня.

На следующий день мы сходили в кино, прошлись по городу. Мама тянула нас на Красную площадь, а я думал, что там такого, что все только туда и стремятся. Мы все же съездили и посмотрели эту площадь, и вовсе она не красная. На второй день ожидания я думал только об одном: скорей бы вечер, а там утро и все будет кончено. У мамы разболелись ноги, и мы с отцом пошли в ближайший супермаркет, чтобы поискать там книжный магазин, он давно обещал мне купить «Властелин колец».

Супермаркеты, они везде одинаковые, магазины, кафешки, кинотеатры, развлекательные центры. И опять магазины, магазины. Мы ходили с ним, пожалуй, бесцельно, просто так, чтобы убить время. Книжка была у меня под мышкой, толстая, почти две тысячи страниц. Горел желанием открыть ее и начать читать, но сейчас я просто смотрел по сторонам. Было так много интересного, глаза разбегались, но я делал вид, что меня это не интересует.

Отец отошел, ему всегда нравилась классическая обувь, сделанная из чистой кожи. Я знаю, что некоторые ботинки у него уже более десяти лет, и он не намерен их выбрасывать, я его не понимаю. Проходил вдоль витрин, не хотелось никуда заходить. Манекены так красиво одеты, как на обложках дорогих журналов. Раньше не обращал на это внимание, а сейчас с удовольствием рассматривал их. Чувствовал ткань, узор, форму, получал удовольствие от того, что могу вот так посмотреть и все.

Летняя коллекция. Лето уже кончалось, но на фоне яркой листвы стоял манекен в кремовом сарафане. Тонкие бретельки, большие голубые и желтые полевые цветы. Снизу сарафан был окантован широкой красной лентой из полевых цветов, а посередине небрежно повязан белым поясом. Я никогда не думал, что одежда может быть красивой, просто не придавал этому значение. Но этот сарафан так по-летнему выглядел, он просто парил, как будто манекена не было. Я усмехнулся.

— Красивый.

Отец так незаметно подошел, что я даже чуточку рассердился, тут же отвернулся и пошел.

— Стой, ты куда?

Я вернулся к нему, пожал плечами, мол, не знаю, но сам тут же снова посмотрел на сарафан за стеклом.

— Мне нравится, — сказал отец.

— Ну, — промямлил я. — Ниче. Пойдет, — хотя сам-то знал, что он красивый.

— Померишь? — спокойно спросил отец у меня.

Я усмехнулся.

— Смеешься?

— Нет.

Я знал его настрой относительно моего пола. Знал, что он против того, чтобы я превращался в девчонку, просто против и все, впрочем, так же, как и мама. Но в данный момент я не подумал об этом. В груди защекотало, я посмотрел на сарафан, он просто дразнил меня. Женскую одежду я втихушку мерил только один раз, когда мама оставила на диване одежду девочки, которую надо было отдать. Я прекрасно помнил свой колючий взгляд, сутулость. И вообще, выглядел как гадкий утенок, поэтому не намерен еще раз это пробовать.

— Терять нечего, за пример денег не берут, — снова сказал отец. — Посмотри на себя.

Я присмотрелся в свое отражение. Витрина прекрасно отражала, манекен в сарафане стоял передо мной, и поэтому казалось, что это я в сарафане. Выглядел я ничего, не так страшно, как в прошлый раз.

— Пойдем? — сказал отец.

— Нет, я же…

— А кто знает, кто ты? — и посмотрел мне в глаза. — Ну как?

— Ладно, — согласился и с опаской вошел в отдел.

Проходя между рядами, увидел зеркало. В отражении на меня смотрел не мальчишка, это был уже не я, а девчонка. Чуть хитрые глазки, округлости на груди и руки, теперь что-то было и с ними не то.

Я зашел в примерочную, продавщица щебетала, принесла два размера, еще раз посмотрел на себя в зеркало. Отец стоял за спиной, лицо серьезное, как будто я меряю платья каждый день, и ему это уже надоело.

— Пап, — многозначительно сказал я.

— Ах да, — спохватился он и стал задергивать за мной шторку, оставляя меня одного с зеркалом.

Девушка, что обслуживала нас, даже глазом не моргнула. «Неужели я так сильно изменился?», — подумал я, держа в руках тот самый сарафан. Мягкая ткань, совсем не такая как у рубашки, она даже чуточку просвечивала. Я снял рубашку и стал рассматривать сарафан, с какой стороны его надевать. Вот бирка, значит, спина. Подняв руки вверх, я стал втискиваться в него. Неудобно, тесно, «вот черт», — подумал я. А джинсы? Ага, про них я забыл. Наполовину втиснувшись в сарафан, я стал стягивать с себя джинсы. Что за умора. С трудом стащив их с себя, я стал дальше напяливать сарафан. Наконец справившись с задачей, я боялся посмотреть на себя в зеркало. Поправил складки. Необычно, голые плечи, не чувствовал на себе одежды, совсем не чувствовал. Сарафан был легким, и мне казалось, что я стою голым, прикрытый какой-то марлей. И все же надо посмотреть.

Я осторожно повернулся к зеркалу и… Тонкая загорелая шея, костлявые плечи, веревочка, то есть бретелька, и сарафан. Молча смотрел на себя. А еще глаза. Да, глаза, они не были колючими, они мне улыбались. А рот. Чуть припухлые губы, то есть губки. Я состроил себе рожицу и засмеялся.

— Ты все? — спросил отец и стал приоткрывать занавеску.

— Ну, постой, еще нет, — заартачился я.

Сказать честно, просто боялся показаться ему вот так. Хотелось чуточку оттянуть время, он задернул обратно занавеску. Я смотрел и не узнавала себя, все было не так, и нос не тот, брови, да и волосы не те. Стоп, в этот момент я впервые себя воспринимал не как он, а как она. И от этого мне стало так здорово, что я подпрыгнула, повернулась спиной, постаралась рассмотреть, как выгляжу со спины. Потом снова повернулась передом и приподняла сарафан до плечь. Я посмотрела в отражении на свою обнаженную грудь. Она была другой, кругленькой, соски торчат вверх, а ведь еще минуту назад они сливались, а теперь нагло торчали, и это мне тоже понравилось. Мне все нравилось, и сарафан, и то как я выгляжу. И главное, то, как я себя сейчас чувствую. Мне казалось, что я всегда носил платья, не ощущал никакого дискомфорта. Я выпрямила плечи, приподняла подбородок, подмигнула себе в зеркале и отдернула шторку.

Отец, наверное, с минуту смотрел мне в глаза, а я в его. Наше молчание прервала девушка, что принесла сарафан.

— Отлично. Сейчас вот тут, — она подошла ко мне и что-то сделала с бретельками. Почувствовала, как сарафан чуть приподнялся, а вместе с ним и грудь, я одернула плечами, и все стало на место. — Еще вот так, — сказала девушка и ослабила пояс. — Отлично, ну как вам? Поменьше не надо? Нет-нет, — тут же сама себе ответила она, — сидит прекрасно, ну просто прелесть.

Я повернулась к зеркалу.

— Пап, как тебе? — только теперь отец заморгал и что-то невнятное пробормотал.

Я повернулась к нему спиной, постаралась покружиться, но чуть было не шлепнулась. Я это еще не умею делать, да и в кроссовках, думаю, не очень-то и выглядит.

— Ну, я так думаю, — начал было он.

— Нравится? — спросила я.

— Круто, — только и пробормотал он.

Девушка, что вертелась около нас, спросила, будем ли брать. Отец поднял брови кверху, как бы интересуясь моим мнением. Почему-то мне хотелось не снимать его, а прямо вот так пойти. В мою кабинку заглянула какая-то женщина и позвала свою дочь взглянуть на меня и померить такой же сарафан. Наша продавщица тут же испарилась, переключившись на новых покупателей. Мне как-то было неловко перед отцом, мальчишка надел сарафан, но тут отец заулыбался.

— А тебе, знаешь ли, идет, — уже не так сухо сказал он. — Даже очень, очень. Берем?

Спросил он у меня, я приподняла плечи и кивнула в знак согласия. Тут появилась наша продавщица и попросила, чтобы я снимала, и она отнесет его на кассу.

— А можно в нем? — спросила я и неуверенно посмотрела на отца.

— Ну, я… Думаю, что… А ты хочешь?

— Да.

— Ладно, — растерянно сказал он.

Девушка отрезала бирку и убежала на кассу. Я сложила свои вещи в пакет, подошла к отцу и поцеловала его в щеку.

— Спасибо, пап. Я тебя люблю.

Его глаза засияли, ни то от того, что я его поцеловала, или от того, что я шлепала в сарафане. Еще с минутку повертевшись у зеркала, я готова была выйти в свет. Отец шел спереди, а я за ним осторожно, как мышка, но, подойдя к кассе, приподняла голову и улыбнулась кассирше. Когда мы покинули отдел, отец медленно повернулся ко мне, губы были строгими, но глаза, я видела, как они сияли.

— Ну, что же, — и помедлив, добавил, — дочка, идем дальше?

Я только и смогла что кивнуть. Уже через минуту мы были в отделе обуви. Женская обувь. Что-то страшное, непонятное. Я не стала рисковать и выбрала себе босоножки с низким каблуком. Впрочем, они практически ничем не отличались от мужских сандалий, поэтому я сразу же в них пошла. Следующим отделом стало нижнее белье. Тут отец уже разошелся. Он свыкся с тем, что я уже не я, что с ним его дочь, и что он просто гуляет со мной по магазинам и делает мне приятное, покупая всякие глупости, в общем, балует.

В отделе женского белья отец попытался мне что-то указывать, но я его посадила на пуфик, мол, не переживай, разберусь. Хотя, как я могла разобраться, если впервые тут, и что вообще есть и надо. Видя мою нерешительность, продавец-консультант тут же предложила под сарафан бюстье. Говоря проще, это спортивная облегающая майка, которую какой-то умник взял и разрезал пополам. Уже через минуту я стояла в примерочной. Я опять испугалась себя, хорошо, что меня никто не видит. Померила несколько фасонов, оторвав бирку, я просунула руку за штору и отдала ее продавщице, та хотела было возмутиться, но оставила меня в покое.

Через пять минут мы с отцом сидели и лопали пиццу. Я так проголодалась. Похоже, что он не меньше моего, весь изнервничался. Мне совершенно не хотелось идти в гостиницу, хотелось гулять, почувствовать новое тело. Увидеть взгляды, осознать, кто я такая.

Мама нас не поняла, она даже не узнала меня, но это отдельная история. А вот на следующий день, когда мы пришли в больницу, отца встретил наш доктор. Он обратился к нему, мама принципиально не пошла с нами. Доктор спросил у отца, когда я подойду для окончательного ответа. А я ведь стояла рядом, практически смотрела в упор, а он не узнавал меня. И только когда отец предложил доктору самому спросить меня, только тогда он увидел, кто я.

— Значит, да, — сказал он.

«Да» означало, что мы ничего не будем делать, что оставим все на своих местах. Что у меня теперь будет другая жизнь, я еще не знала хорошо это или нет. Ну что же, Лешка, так меня звали до сегодняшнего дня, теперь я буду Женькой, это имя мне давно нравится, а почему бы и нет.

Обратно мы ехали на поезде. Мама молчала, я все жалась к отцу, он обнимал меня, целовал в лоб и что-то мурлыкал, ну прямо как кот. Я боялась своего города, боялась друзей, мне становилось страшно. И только после того, как отец сказал, что мы переедем, успокоилась и сладко уснула.

Эксперимент природы, мутация, новый шаг в развитии человечества, что это? Кто я? Почему я, и зачем это? На эти и еще сотни других вопросов я не знала ответов. Как это повлияет на мою жизнь, не знаю. Кажется, за это лето я так повзрослела, не просто выросла, не просто поменяла «он» на «она», я стала совершенно иной. Другие чувства, даже запахи теперь другие. И сны, которые приходят ко мне, также стали другими. Мне хочется петь, прыгать, кричать, рисовать, свистеть и стоять на голове. «Интересно, я смогу превратиться в бабочку или так и останусь в коконе?», — думала я, смотря в окно, за которым пролетали поля и деревья. Стук колес по рельсам убаюкивал меня. Я смотрела на свое отражение в окне и думала про свою сказку, которая только начинается.

Приехала я в город в нормальных джинсах и рубашке. Ни папа, ни мама не хотели, чтобы кто-то знал, кто я теперь. Психолог в больнице все пояснил, такие как я считаются в обществе изгоями, они их не понимают, презирают, а соответственно, унижают. Уже через неделю отец снял квартиру в другом конце города. Мне нужно было идти в школу, так что в новую дом я приехала в своем сарафане. Вся моя одежда пошла в мусорку, даже школьный рюкзак и тот улетел вслед за курткой.

Мама очень переживала. Новые документы, теперь я официально девчонка, день рождения остался прежним. В школе только директор знал, кто я такая, и еще освободили от физкультуры.

В классе меня представили и усадили на третью парту, раньше я сидел за четвертой, необычно, так близко. В первый день я вообще ничего не слышала, что там говорил учитель, думала о себе. Все ли нормально, как прическа?

Я пропустила мимо ушей, когда ко мне подсела прыщавая толстушка, засаленные манжеты и желтые зубы. Из ее разговора я поняла только одно: меня хотят видеть. Чужой класс, а я новенькая, которую сразу хотели поставить на место. Но я не в тюрьме и меня нечего ставить, поэтому, выслушав ее, я промолчала, но с места не сдвинулась. Когда я решила выйти из класса, следующим уроком должна быть астрономия, а она в другом кабинете… Не думаю, что стоит пересказывать все то, что мне начала плести толстушка, я только попросила ее отойти в сторону.

— А то что?

Я знала только одно: не она тут командует, а та парочка долговязых, что только что вышли. Схватила ее за шею и со всей силы дернула на себя. Она даже не поняла, как ее нос встретился с моим коленом. Мгновенно наступила тишина, а потом крик, такой, будто ее резали. Я стояла молча и наблюдала, как та бесится. Опомнившись, она хотела было броситься на меня, но тут ей дорогу перегородили парни. «Ну, вот и познакомились», — подумала я и, протиснувшись в дверь, вышла из класса.

Наряду с минусом получила огромный плюс — познакомилась с ребятами. На следующий день долговязые решили меня достать. То кидались в меня бумажками, то плевались из трубки.

Третий урок, мой непонятный предмет, тригонометрия, я и так ни черта не понимала в нем, была вся взвинчена, а тут еще эти, теперь я только так их и называла: «эти». Они сидели на последней парте, скрутили из бумаги трубку и пытались в меня попасть жвачкой. Болонка-переросток ухмыльнулась мне и показала средний палец. Я подняла руку.

— Можно на минутку мне встать? — попросила я у учителя и мне разрешили.

Я встала, поправила юбку, полкласса смотрело на меня, повернулась и пошла в конец класса. Я знала, что именно болонка плюнула в меня, как бы показывая свое мастерство. Я спокойно подошла. Ехидная улыбка. Не сказав ни слова, со всего маху влепила ей такую пощечину, что ее голова с грохотом врезалась в шкаф. Думаю, дальше говорить не стоит, что тут началось. Урок был сорван, уже через десять минут я сидела в кабинете у директора. Похоже, не только меня эта болонка достала, так что уже через минуту меня отпустили. Я была героем класса, не стремилась к этому, так получилось.

Время летело незаметно, я легко вошла в новый образ. В интернете перечитала огромное количество статей про свою трансформацию. Теперь знала, что в природе это частое явление. У некоторых видов животного мира это вообще нормально, в определенный период самец мог стать самкой, а после обратно самцом.

Оказалось, что гермафродиты широко распространены у южных народов, но и у европейцев их, оказывается, немало, просто не афишируется. Есть ложные гермафродиты, когда мужчина чувствует себя женщиной и у него вырастает грудь, порой у такого человека даже щетина остается. Есть еще и транссексуалы, трансвеститы, кроссдрессеры, но все это социальные и психологические отклонения. Обычно у этих людей нормальные семьи, есть дети, но эмоционально они ставят себя на место женщины.

Еще немного и я могла бы защитить кандидатскую по этой теме. Чем больше я узнавала, тем спокойней мне становилось. Я понимала, что это отклонение, но я не урод, не мутант. Я — это новое творение природы. Мне нравилось мое тело, смотреть на него, гладить, одеваться, слушать свой голос, петь и прыгать.

И вот еще что странно. Я стала лучше учиться. К новому году у меня появились даже пятерки, это не потому, что девчонки умней, нет, просто у меня было время, ведь первые полгода почти все время сидела дома. Появились друзья, как парни, так и девчонки, но парней больше, я их лучше понимала, поэтому и тянулась к ним сама.

Через месяца два после возвращения из Москвы мама меня окончательно приняла такой, какая я есть, помог папа. Он же сам вел себя так, будто я всегда была его дочкой, а вот я иногда нет. У меня появилась застенчивость, раньше мог в одних трусах выйти из комнаты и пойти на кухню, теперь нет, стеснялась. Я научилась носить обувь на каблуках, часами топала по комнате, постепенно само собой стало получаться. Училась двигаться, разговаривать, не махать руками как это делал раньше. Хотелось стать не девчонкой, таких пруд пруди, а дамой. Это заставило меня сесть за чтение любовных романы. Скучновато, да и наивно, но слова, жесты, манеры, вот что мне нужно было. Смотрела фильмы, а потом пыталась так же как героиня ходить, смотреть, держать голову и протягивать руку. Может я и переигрывала, но зато многому научилась. И уже после нового года решилась пойти в театральный кружок. А почему бы и нет? Я и так играю, а весь мир — мои зрители.

Познакомилась с Лерой. Смешная, молчаливая девчонка ростом чуть больше метр шестьдесят, сама-то я высокая. Я завела специальную тетрадку и еженедельно замеряла свои пропорции, а еще фотографировала свое лицо, мне хотелось знать, что и как со мной происходит. Так вот. Лера умела замечательно играть на гитаре, и как это ей удавалось коротенькими пальчиками так перебирать струны. А еще она пела романсы, а я слушала. Так вот мы в кружке и познакомились.

Любила ли я кого-то? Да, интересный вопрос, вот кого? Парней я воспринимала как друзей и не более, у меня ни разу не возникло ощущения, что кто-то мне может понравиться. А вот девчонки, тут все по-иному. После того как начала ходить в театральный кружок, я почувствовала, что мне нравятся целых три. Да, я не ошиблась, именно три, но они только нравились. Первая — Света, мы вместе с ней учились в одном классе, рыжая, жутко активная, очень часто с синяками, дралась, болтала всякую глупость. Вторая, я не знаю, даже как зовут, на класс старше, выше меня, черные волосы, и все время смеется, я встречала ее редко. Третья, которая мне нравилась, я даже думала, что влюбилась в нее, была Ира из параллельного класса. Мы жили рядышком и часто возвращались домой вместе. При ее виде у меня все сжималось, я как дурочка опускала голову, боялась встретиться взглядом. Пропускала ее вперед и плелась за ней до самого дома. Но потом я встретила Леру. Теперь я поняла, что потеряла. Ложась спать, я тихо плакала, не знала, что мне делать. Я в нее влюбилась, и если ее не было на репетиции, уходила домой, не могла играть.

Мы подружились, получилось все очень просто, она подошла и пригласила к кафе. А потом она приучила меня ходить на все новые спектакли. Театр я сама не очень любила, относилась к кружку как к хобби. Но с ней было приятно, провожала, заходила в гости, пила чай и просто болтала. Я узнала, что она увлекается археологией и каждое лето ездит в экспедиции. Ей нравится сидеть у костра и петь по вечерам песни. Еще Лера пишет стихи, но никому не показывает, стесняется, а мне она их читала. А еще она читает исторические романы, про рыцарей, дам и всякую подобную чепуху, то есть для меня чепуха, но для нее это особый мир.

Я стала чаще заходить к ней, смотреть, как она играет на своей потертой гитаре, как ее губки шепчут слова. Я чувствовала в своей душе горечь, какую-то обиду на саму себя и безысходность. Дома я плакала, понимала, что это, наверное, и есть любовь. Я даже не могу ей сказать, как ее люблю, как хочется просто подержать ее руку и может даже поцеловать. Могла всю ночь проплакать. Передо мной был тупик, из которого я не видела выхода. Теперь я жалела, что не дала отрицательного ответа. Может можно все исправить, вернуть обратно? Но… Понимала, что я буду уже не та, что Лера может и не посмотрит на меня. От переживаний я просто заболела.

Неделю провалялась дома, ничего не болело, только температура под сорок и днем и ночью. Мама изволновалась, то таблетки, то чай, лишь папа понимал причину моей болезни. Он садился около меня, я прижималась к нему, и мы так долго молчали. Я снова слышала стук его сердца, он гладил мои волосы, что так сильно отросли, а потом брал книжку и читал ее вслух.

Весна наступила неожиданно, вот были грязные сугробы, и вот уже их нет, асфальт подсох, холодный ветерок, но солнце печет. Скоро экзамены и последний год учебы. Сейчас я задумывалась, куда пойти после школы? Мне нравилась психология, медицина, нравилось фотографировать. У отца я брала фотоаппарат и снимала. Так много можно показать одним кадром, не зря фотографов называют властелинами времени. Фотография как параллельный мир со своим стоп-временем.

Я продолжала ходить в театральный кружок, не могла не ходить, хотелось бросить, но каждый раз выходила на сцену и начинала играть свою роль. Лера мне улыбалась, подмигивала, хватала за руку и таскала по городу. А однажды я встретила старых друзей, еще до своего перерождения. Витька посмотрел прямо в мои глаза, я от страха чуть не убежала. Он отвернулся, даже не узнал меня. Неужели я так сильно изменилась?

Лера, Лерочка, Лерка, Лерусик, как только я не называла ее про себя. Я так и не могла согласиться с мыслью, что мне суждено быть влюбленной как за зеркалом, как из другого мира. Я могла любить, но не могла надеяться получить даже взгляда, шепота, ответной улыбки. Лера относилась ко мне как к своей младшей сестре, приглашала домой, обнимала, чмокала в щечку и все так же читала свои стихи, а потом она пропала. Ее не было в кружке уже вторую неделю, в контактах она не отвечала, телефон был заблокирован. И я решилась сама прийти к ней домой.

Вот ее дверь, невзрачная, как-то я раньше не обращала на это внимание. А вдруг она уехала и ничего не сказала? Дрожащим пальцем я надавила на кнопку звонка. Тишина, я еще раз надавила, снова тишина. Не зная, что делать, я постучалась, хотя зачем, ведь и так ясно, что никого нет. Забарабанила в дверь. Щелчок, дверная задвижка сработала, я замерла, рука повисла в воздухе. Дверь открыла Лера. Она выглядела ужасно, волосы взлохмаченные, под глазами синяки, покрасневший нос, как будто у нее сильный насморк. Казалось, она стала еще меньше, и от этого халат на ней просто болтался.

— Ты пришла? — только и прошептала она.

В ее комнате был полный бедлам. Вещи раскиданы, книги на полу, она к ним всегда так почтительно относилась, но теперь они валялись везде. Засохшие цветы, листки бумаги, кресло, плед, застоявшийся воздух и полумрак за шторами.

— Так… — только и смогла сказать я.

«Значит, хандра. Бывает. Надо лечить», — подумала я и пошла быстрым шагом на кухню. Уже через несколько минут я пришла в комнату с горячим пахучим чаем. Усадила Лерку в кресло, забрала у нее плед, так можно растаять под ним, и открыла пошире шторы и окно. Она завизжала, но ее возмущения на меня не подействовали. Через пять минут комната уже выглядела достаточно прилично. Вот цветы я уже не смогу спасти, но все же на всякий случай полила их. Лерка сидела в своем кресле и непонимающим взглядом следила за мной. Хотелось схватить ее, утащить в ванну, вымыть, выстирать, но я ограничилась только тем, что взяла расческу и начала осторожно распутывает ее волосы.

— Ты когда-нибудь любила? — спросила она меня.

— Да. И сейчас люблю.

— И как оно? — без эмоций спросила она.

— Честно? Тяжело и больно.

— Неужели, чтобы любить, надо страдать? — похоже, Лера говорила сама с собой.

— И в кого же ты влюбилась, глупенькая? — я не почувствовала никакого укола ревности. Наоборот, захотелось прижать ее и прошептать какую-нибудь чушь.

Она молчала, не хотела говорить, а я и не настаивала, просто расчесывала ее патлы. Ну как можно еще назвать волосы, которые, похоже, уже третий или пятый день не расчесывали, а волосы-то у нее длинные.

— Жень, — она обратилась в пустоту.

— Да.

— Поцелуй меня, просто поцелуй.

Я остановилась. Внутри все напряглось, пальцы, что держали расческу, мелко задрожали, я опустила руки. Внутри все взорвалось и образовался вакуум. Тишина, кромешная тишина, трудно представить, что мир может существовать без звуков. Но сейчас для меня наступило то самое время, когда я не слышала ничего, даже стука своего сердца.

Я стояла у нее за спиной, Лера сидела, поджав под себя коленки. Нелепый халат, похоже, он был вообще не ее, огромный и чуть свисал с плеч. Как я сразу на это не обратила внимания, но сейчас я заметила ее веснушчатые плечи. Она молчала и смотрела куда-то вперед, на пустую стену. Осторожно я дотронулась ее головы, просто так стоять не могла. Боялась это сделать, но, найдя в себе храбрости, я нагнулась и прикоснулась к щеке. Лера медленно повернула в мою сторону голову, но глаза продолжали смотреть на пустую стену. Ее по-детски надутые губки были мягкими, теплыми, нежными и сладкими. После прикосновения я почувствовала, как на моих висках напряглись венки, как кровь стала приливать к лицу, и я покраснела.

Она прикрыла глаза, ее губы потянулись в мою сторону, я нагнулась и чуть-чуть поцеловала, а потом еще и еще. Лера приподняла голову, а я все не могла успокоиться, все целовала и целовала. Мне показалось, что в этот момент я потеряла рассудок. Я просто не помню, как это произошло. Моя рука, что лежала у нее на шее, теперь была под ее халатом и гладила обнаженную грудь Леры. Я испугалась и отдернула руку. Резко выпрямилась. Мне стало стыдно.

— Извини, я не хотела, — и попятилась спиной к двери. — Извини.

Вышла в коридор и начала быстро надевать шлепанцы. За спиной раздался шелест халата Леры, и она бросилась за мной.

— Стой, стой! — закричала она. — Стой! — уже повторила у меня за спиной.

Я остановилась. Она обняла меня и прошептала:

— Не уходи, я люблю тебя, понимаешь, люблю, люблю.

Она стояла, прижавшись ко мне, и дышала мне в спину. То, что не могла сказать я, сказала она.

— Я тоже… — а что я могла сказать, ну вот что? Стало так больно и обидно за себя, но, набравшись смелости, сказала. — Я тоже тебя люблю.

Ее руки так сильно сдавили меня, что я даже екнула.

— Я знала, знала, — и Лера начала целовать мою спину.

А потом мы целовались и целовались. Ноги устали, но мы не сходили с места. Глаза, губы, волосы, нос и брови, я узнала каждый пяточек ее лица.

Так мы простояли в коридоре, наверное, час или больше. На следующий день у меня болела челюсть. И мы смеялись, прижимались, смотрели в глаза и шептались. Что шептали? Понятия не имею, что.

Что такое любовь? Это что-то огромное. Что-то между музыкой и порывом в душе, между небом и падением, между жарой и ознобом спины. Это что-то нежное и теплое, то, что рвется из тебя наружу и не дает думать. То, что наполняет тебя пением и дыханием.

Я не представляю, что будет дальше, но сейчас я любила Лерку, а она меня. Мы встречались буквально каждый день. Девичья любовь — это еще одна сторона непонимания общества, и я не хотела осуждения, не хотела взглядов и порицаний. Поэтому мы целовались там, где никто не видит, в подъезде, в лифте, за углом, в ванной и на кухне. Я могу назвать это счастьем, наслаждением, страстью, как угодно, но мы не могли друг без друга. Нехотя я уходила домой и с нетерпением ждала следующего дня.

Рано или поздно мне придется признаться ей в своей тайне, но поймет ли, примет меня такой какая я есть, или все рухнет. Я боялась этого и как могла оттягивала этот момент.

Сегодня последний день в школе, завтра каникулы. Леры в школе не было, дома тоже, я шла по городу, по тем местам, где чаще всего ходили. Случайно увидела ее в парикмахерской, она подстригла свои длинные волосы и сделала прическу каре, ну прямо француженка. Ушки прикрыты, ровная с загибом челочка, открытая шейка, чуть выпирающие ключицы. Лерка стала худенькой, ну прямо малолетка. Увидев меня, она с визгом бросилась на шею.

— Как тебе, — и потрясла головой.

— Круто.

Не заходя к ней домой, мы ушли гулять. Гложила мысль о том, что я должна все рассказать. Не завтра, так я буду уходить все дальше и дальше, а потом начну врать, нет, надо сегодня. Стемнело быстро. Найдя тихое место, я посадила Леру рядом и все ей рассказала. На душе было скверно. Она молчала, только глазами хлопала.

— Ты меня разыгрываешь? — спросила она.

— Нет.

Улыбка на ее лице растаяла, пальцы стали бестолково поправлять прическу, а потом она не попрощавшись убежала. А что я ожидала, что она скажет, мол, круто. Нет. Все кончено. Я не могла плакать, хотя очень хотелось. Но я поступила честно, поэтому испытала облегчение. С паршивым настроением я вернулась домой.

Любовь никуда не делась, она была со мной. Разве можно врать близкому человеку? Разве можно так себя защитить? Разве честно пользоваться доверием того, кто тебе дорог?

На следующий день я с утра убежала устраиваться на работу. Хотелось помочь родителям, хотелось просто самой что-то купить для себя. И вообще, мне надо чем-то заняться, лишь бы не думать о Лере. Все кончено, иначе и не может быть.

Поднимаясь по ступенькам в подъезде, я услышала ее голос.

— Женька, — голос был жалобным, тихим.

Опустив голову, она осторожно шла ко мне. Я молчала, не знала, что и говорить. Лера подошла и уперлась головой мне в грудь.

— Я люблю тебя, — дрожащим голосом сказала она. — И мне совершенно все равно кто ты. Я люблю, понимаешь, люблю.

Голос Леры дрожал. Я испытала гордость за ее слова. Обняла, прижала к себе, а потом… В общем, пошлепала ее по попке. Лерка встала на цыпочки и, вытянув шейку, подставила свои губки для поцелуя.

Через минуту я втащила ее в свою комнату, и мы легли на пол. Смотрели на совершенно пустой потолок, но за ним скрыто небо. Голубое, тёмно-голубое, бирюзовое и черное, алое и розовое. Оно там, за этим потолком. Я смотрела на него и улыбалась себе. Чувствовала запах лета, тепло солнца, ветер и эти звуки. Белый потолок, он такой странный, как будто может от меня скрыть небо.

С моим телом творится что-то неладное. Что, не знаю. Но что-то не так. Все ноет, будто весь день занимался спортом, а еще эти боли в суставах, и… Даже не знаю, как сказать, меня вечно тошнит. Светлана, моя девушка, что сошла с картины Стив Хэнкса, даже пошутила, что я забеременел. Да, смешно, мужик беременный, но тошнота достала, днем и ночью, в метро и на работе. Надо идти в больницу. А может пройдет, я так всегда поступал, брал пару дней, чтобы отлежаться, и все проходило. Может и сейчас так же?

Две пачки угля, не помогло. Может траванулся, но где? Вроде все как обычно, я не заядлый кулинар и в гости редко хожу. И все же меня тошнило.

— Лёха, не грусти, пойдем, ну же, одевайся, — вот уже минут как десять его тянула к двери Светлана. В этом году она закончила ПСПбГМУ имени Павлова и вот теперь планировали осенью расписаться.

— Я не могу, — хотелось просто лечь и забыться. Знал, что лучшее лекарство от любой болезни — это сон, многократно проверял на себе.

— Так плохо? — она заглянула ему в глаза, прищурилась, словно хотела считать его мысли и, чмокнув в щечку, добавила. — Совсем-совсем?

— Ты иди, я тут того…

— Точно?

— Да-да, — их Маринка с Игорем пригласили на новоселье, наконец взяли ипотеку и где-то в районе Ладожского вокзала купили себе небольшую квартиру. Теперь им дорога одна — пахать и отрабатывать дань банку.

— Ладно, — видя, как он заваливается на диван, промурлыкала девушка. — Я недолго, к вечеру буду. Если что, звони. Договорились?

— Хорошо.

Она убежала. И к лучшему, от ее щебета болела голова. Алексей осторожно прикоснулся к груди. Ныло, будто под кожей сотня муравьев, и все бегают, бегают. Через минуту вспотел, и рубашка неприятно прилипла к телу.

— Черт! — выругался он и быстро расстегнул ее. — Как же фигово.

Алексей прекрасно понимал, что значит болеть, хотя уже и не помнил, когда последний раз у самого была температура. Наверное, поэтому он и принимал участие как подопытный кролик для проверки новых медицинских препаратов. Нужны были деньги, вот и согласился. Игорь, его друг, к которому ушла Светлана, только один раз испытал на себе пластыри. Но у него пошла аллергия, после почти неделю чесался.

Деньги. Да, они правят миром, без них никуда, вот и ходил раз в квартал в институт. Сдашь анализы, словно дипломированный юрист, подпишешь кучу бумаги, а после пару дней лежишь в палате. Тебя либо тыкают иголками или заставляют глотать таблетки. Обычно набирается группа из 20–30 человек, часть из них пьет пустышку, а другая сам препарат. Но никто не знает, что ему дают. А потом анализы, иногда забор крови через каждый час. Но потерпеть можно, ведь всего-то пару дней, а гонорар как за месяц работы.

Алексей сбросил рубашку. Еще на прошлой неделе заметил, что его соски стали выпирать, будто под ними поместили сливу. Светлана хихикала и коготками щекотала их. Что-то не то? Опять ворчал про себя Алексей, стараясь рассмотреть свое отражение в зеркале. Он не занимался спортом, не придавал этому значение, может лень, а может потому, что считал это глупостью, главное питание.

Соски набухли и торчали вперед как у малолетки. Такое он видел у своей сестры в пятом классе, но он не сестра, а парень. Мысли скрипели, ничего не хотелось делать. И все же, отвратительно, а может? Алексей подумал о последнем клиническом испытании.

— Что они там писали в бумагах? — он постарался вспомнить.

В этот раз группа была всего из 12 человек, и одни парни и только молодые. «Странно», — подумал он и стал вспоминать контракт. Почти тридцать страниц описания. Обычно он их не читал, все равно не разбирался в терминологии. Так и в этот раз, просто пропустил и сразу подписал.

Ольга Васильевна, их консультант, прочитала небольшую лекцию, рассказав историю падения рождаемости. Из всего, что она сказала, он понял одно — питание и социальные условия в больших городах привели к необратимым болезням, связанным с деторождением. Женщины не могли зачать, а мужчины не могли иметь здоровую сперму. Он и сам это понимал, поскольку проходил практику в школе. Раньше первоклашек было классов шесть или даже больше, а сейчас максимум три. Но Алексей не думал над этой проблемой, мало ли что там происходит, он здоровый и скоро женится.

И все же, его тошнило и выворачивало наизнанку, да еще это… Он прикасался к соскам, морщился, будто дотронулся до гнойника, убирал пальцы и продолжал вспоминать слова лектора.

Экология? Да, она в чем-то и виновата, но свою лепту в болезнь внесла пища и те самые медикаменты, в эксперименте которых он сам и участвовал. Прививки — первый шаг, за ними питание, напичканное сахаром, солью и всевозможными заменителями. Организм человека не успел перестроиться и включился процесс отсеивания. Природа решила по-своему, пусть жестоко, но активировался процесс отсеивания, выживает сильнейший, а вернее, самый здоровый. Химически травмированные тела потеряли способность воспроизводить свое потомство. Но человек с этим не смирился, и ученые решили исправить то, что сами же и натворили.

К вечеру Алексею полегчало, он даже вздремнул, и когда вернулась Светлана, то обрадовался ей, будто она пришла к нему на свидание. А давно ли это было, всего-то пару лет назад. Познакомились в самолете авиакомпании Transaero, что вылетал из Пулково. Командир корабля обратился к пассажирам с просьбой уступить женщине с сыном свои места. Тем надо было лететь с пересадкой в Среднеколымск, что где-то в Якутии. Их самолет был задержан на сутки, поэтому если сейчас они не улетят, то придется почти неделю жить в аэропорту. Конечно же, все сделали вид, что не слышат, каждый искал свое оправдания. Авиакомпания гарантировала, что те, кто уступят свои билеты, смогут улететь вечером другим рейсом. Вот Алексей и еще одна девушка согласились, пассажиры с облегчением вздохнули, что им не будут больше давить на совесть, сразу зашушукались и одобрительно, чуть ли не под аплодисменты, проводили героев.

— Как ты себя чувствуешь? — весело спросила Светлана и, прижавшись, сладко поцеловала.

— Да вроде нормально.

— Да? А я думала, что все, кердык, мне придется искать нового жениха.

— А есть претендент?

— Ну… — подняла глазки к потолку, подражая Анне Калашниковой из фильма «Простые истины», протянула она.

— Вот и отпускай тебя одну.

Неделя прошла, будто ничего и не было, а потом все сначала. Снова мутило, и опять ныли суставы. Что с ним такое? Задыхаясь, он просыпался по ночам, обливался потом и шел в душ. Врачи говорили: «Устал, нервное истощение, отдохни и все пройдет». Но Алексей уже понимал, что ничего не пройдет, опять вспоминал Ольгу Васильевну, думая, что это побочный эффект от эксперимента. И все же, как свойственно большинству, он просто надеялся, что все пройдет, поноет и отпустит.

— Алексей Павлович. — Голос в трубке был бархатным, словно плюшевая обезьянка, с которой он в детстве засыпал.

— Да.

— Вы вчера не пришли на анализы…

— Ой, извините, — не дав ей закончить, прервал бархатный голос, — я завтра прямо с утра приду.

По контракту он обязан еще целый месяц приходить в институт и сдавать кровь, а если потребуется, то проходить полное обследование. Рутинная работа, но если он не будет соблюдать правила, то его не возьмут на следующие испытания.

— Хорошо, мы будем вас ждать.

Почему-то на душе было мерзопакостно, будто что-то натворил и боялся в этом признаться. Если вскроется, что он заболел, то не возьмут на новые исследования, а перед свадьбой ему ох как нужны деньги. И все же на душе было неспокойно, что-то не так.

Что там выявили анализы, он не мог знать, но теперь в горле стало першить, глаза слезиться и в паху зудило. В детстве у Алексея была экзема, не то сладкого переел, не то мандарин в Новый год, но под коленками стало ужасно чесаться. Он карябал пальцами до крови, до боли, челюсти сводило. Но как только заживало, рука опять тянулась к ране. Алексей не помнил, как все закончилось, вроде бы само собой прошло. Но вспоминая те дни, ему становилось не по себе, а зуд в паху становился все сильней и сильней.

Скрипя зубами, смотрел на пальцы рук, как те чуть дрожали, но он упорно терпел, знал, что стоит один раз прикоснуться, и все…

— Алексей Павлович, — в этот раз голос в трубке был не бархатный, он сразу узнал Ольгу Павловну.

— Да, — чуть раздраженно ответил он.

— У вас есть минутка?

— Да.

— Хотела бы с вами поговорить.

— Я слушаю.

— Посмотрела ваши анализы, нам надо встретиться.

— Что-то случилось? Это серьезно? — Он уже понимал, на что она намекает. Все, что с ним сейчас происходило, это наверняка их препарат.

Еще перед тем как пойти на первое клиническое испытание, Алексей наслушался страшилок про то, как люди слепнут, почки отказывают, перестают ходить или вообще умирают. Но это были сказки, а сейчас уже реальность.

— Думаю лучше вам приехать к нам.

Ничего утешительного ее слова не сулили. Алексей похолодел, даже стало страшно, в голове промелькнула мысль, что все, это конец.

— Да, я подъеду.

Света прижалась, и когда в телефоне послышались гудки, тихо прошептала:

— Не бойся, они знают, что делают.

— А если нет? — он сомневался в этом.

— Но ведь они же разработали свое лекарство.

Препарат должен был помочь бороться с бесплодием мужчин. Алексей даже думал, что станет секс-гигантом, но все обернулось против него. В последнее время Светлана обижалась, что в постели он стал холодным, вялым. Ему не то чтобы не хотелось, порой он просто не мог, вот и все. В душе была злость на институт, на их изобретателей, которые наколдовали черти что.

— Прошу, присаживайтесь.

Женщина, похожая на балерину Светлану Захарову, прямые волосы, открытый взгляд и тонкая улыбка. Больше в кабинете никого не было.

— Что со мной? — этот вопрос вертелся у Алексея всю ночь, и он надеялся получить на него ответ.

— Вы уникальны.

— Что? — не поверил он своим ушам.

— Да, именно так. Мы долго бились над препаратом, десятки тысяч экспериментов и, похоже, что получилось.

— Что получилось? — Алексей не мог взять в толк, к чему она клонит.

— В мифологии есть упоминание о мифических существах андрогинах. Перволюди, соединяющие в себе мужские и женские признаки.

— Вы это о чем? — но Ольга Васильевна не ответила на его вопрос.

— Подобно титанам, андрогины были страшны своей силой и посягали на власть богов. Зевс решил разрезать их пополам, уменьшив тем самым их силу вдвое. А соединяет их воедино Эрос.

— Все это интересно, но какое отношение миф имеет ко мне?

— Помните, на лекции я говорила о проблеме современных женщин и мужчин.

— Ну не все, так, выборочно, — честно признался Алексей.

— В религиозной мифологии многих народов мира упоминается, что первый человек был создан из андрогинов. В «Книге бытия»: вначале Бог создал человека «мужчиной и женщиной», вернее андрогином, а затем разделил на два разнополых существа, отделив женщину от бока мужчины. Адам изначально объединял в себе мужское и женское начало. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию.

Ольга Васильевна остановилась и внимательно посмотрела на Алексея. Включила чайник и поставила на стол две чашки с кофе.

— Постойте, а я-то тут при чем?

— За последние тридцать лет число людей, мужчин и женщин, способных к размножению, будем говорить своими именами, сократилось на 38 процентов. Вас это не пугает?

— Так ведь перенаселение, верно?

— Верно, но тенденция продолжает увеличиваться, и мы, ученые, не знаем, как это исправить.

— А надо ли вмешиваться в естественный процесс?

— Хм… — еле слышно хмыкнула женщина, — но если так, то и с болезнями зачем бороться, ведь это же естественный процесс. Верно? — Алексей промолчал. — Сегодня на одного работающего приходится почти двое неработающих, а в некоторых странах уже три, это дети, старики и больные. Через сорок лет города начнут пустеть. И не только у нас, это по всему миру. Я не говорю, почему это произошло, но население Земли под угрозой.

— И вы хотите его спасти?

— Не знаю… — она была явно удивлена этому вопросу.

— И как? Сделав из меня и других подопытных кроликов. А что я могу? Я такой же, как все, я…

— Да, верно, Алексей, вы такой же, но то лекарство, что вы испытывали, дало положительный результат.

— Положительный? — он чуть было не соскочил и не закричал. Что она знает о положительном результате? Что он спать не может, что все болит и его тело какое-то не его.

— Да, положительный.

— Вы издеваетесь?

— Нет.

— Я на вас в суд подам! — не выдержав, почти прошипев, сказал Алексей.

— Это ваше право. Я сейчас не говорю про юридическую сторону, хотя в контракте все прописано, ведь вы его читали?

— Ну… — он не знал, что ответить. Там было так много страниц, что бросил читать на десятой и просто расписался.

— В природе много удивительного, в частности есть партеногенез. Это слово состоит из двух значений, первое — девушка, второе — зарождение. Вернее, «однополое размножение» или, точнее, «девственное размножение», но к вам это не относится.

— Вот спасибо.

— Вы не женщина, у вас только мужские органы, однако природа всегда искала выход к выживанию. К примеру, самка тли без участия самца откладывает яйца, рождается новое поколение самок. Так происходит все лето, и уже осенью рождаются самцы. Самка серебряного карася откладывает икру и, чтобы активировать процесс жизни, нужно семя любой рыбы. Это называется гиногенез — частный случай партеногенеза, особая форма полового размножения, при котором после проникновения семени в яйцеклетку их ядра не сливаются, икринка развивается как обычно.

Женщина подсела к Алексею, взяла его руку и внимательно посмотрела на нее. Она что-то хотела сказать, но держала паузу, как бы собираясь с мыслями.

— Человек не исключение, природа с ним тоже экспериментирует. Правда, люди считают это отклонением, болезнью, ошибкой генома, но это не так. У Гермеса и Афродиты был сын, брат Абдера, Автолика, Еврита и Пана, единоутробный брат Эрота. У этого юноши одновременное наличие как мужских, так и женских половых органов. И звали его Гермафродит.

— Стой, стойте… — запротестовал Алексей. — Я тут при чем? Не хотите же сказать, что я как он?

— Нет. — Сразу последовал ответ. — Ты не он, но наше ДНК — это всего лишь строительный блок, что состоит из четырех нуклеотидов: аденина, гуанина, тимина и цитозина. Сам геном содержит колоссальный объем информации. Если перевести эту информацию в цифровой вид, она займет 3 тысячи носителей емкостью по 100 Гб каждый. Для информации, если развернуть все нити ДНК в ваших клетках, вы сможете достичь Луны шесть тысяч раз. — Ольга Васильевна говорила это спокойно, но в то же время по глазам было видно, как она восторгается. — ДНК каждого жителя Земли совпадает на 99 процентов, а у родителей с ребенком все 99,5 процентов. И только в эритроцитах крови нет ДНК.

— Но…

— Вас, Алексей, интересует, зачем я все это говорю?

— Да, было бы неплохо узнать.

— Нам, ученым, удалось расшифровать лишь малую часть ДНК, это метод тыка, но большую часть мы не знаем и не узнаем никогда. Когда яйцеклетка оплодотворяется, она начинает делиться. Вот тут и включается код ДНК, который указывает, что должна делать каждая, повторяю, каждая клетка. Это похоже на дерево, у которого нет корней, но в основании яйцеклетка. Она делится. Вот ствол, вот ветка, ДНК дает команду каждой клетке продолжить деление в определенном направлении. И вот появляются первые зачатки кожи, сердца, почек, но это только начало. ДНК продолжает кодировать последовательность дальнейшего деления, появляется кровоток, строятся нервы, кости и так далее. Именно то, что нам неизвестно в ДНК, и отвечает за первичное деление клеток. Это очень длинная цепочка последовательностей от клетки к клетке, и ошибок не должно быть. Но они есть.

Но я не закончила легенду про Гермафродита. Он родился нормальным мальчиком, в 15 лет его увидела нимфа Салмакида и влюбилась в него. Когда Гермафродит купался в источнике, в котором жила Салмакида, она прижалась к нему и попросила богов навеки соединить их. Он влюбился. Боги выполнили её желание, и они слились в одно двуполое существо.

В культуре черты двуполости присущи в иконографии многих народов мира. Такова, например, бородатая Афродита или Афродита с мужским половыми органом. В пантеоне богов ведийской и брахманистской Индии выделяется Адити — божественная корова-бык, мать и отец богов. Праджапати, создавший все из самого себя. Египетский бог Ра, совокупившийся сам с собой, породил других богов, людей и весь мир. Ардханари или Ардханаришвара — андрогенное индуиское божество, объединенная форма божества Шивы и его супруги богини Парвати. Ардханаришвара изображают как наполовину мужчина — наполовину женщина.

Есть много иных легенд и исторических фактов, но давайте, Алексей, вернемся к науке. Природа создала человека двуполым, его половые органы формируются в утробе матери. Но, как я уже говорила, цепочка деления клеток может быть нарушена. Происходит это намеренно или случайно, трудно сказать. Но в мире есть люди, обладающие признаками двух полов, как женщины, так и мужчины. Они могут как мужчина оплодотворить женщину, но так же могут и родить как мать.

После того как появилась проблема с рождаемостью, появились законы, которые позволили начать проводить эксперименты с полом человека еще до его рождения.

— Но… — Алексей прервал Ольгу Васильевну, — так ведь нельзя. Вы их спросили?

— А разве вас спрашивали, кем вы хотите быть, мальчиком или девочкой? Мир на грани катастрофы. — Она замолчала. Этические вопросы всегда отступают в сторону в момент выживания. — Мы разработали ряд препаратов, которые позволяют на поздней стадии частично изменить код ДНК. — Она опять замолчала, встала, подошла к окну и посмотрела на парк, что окружал институт. — Вы меняетесь. Ваше тело начало трансформироваться. Из всей группы только у троих положительный результат.

— Хотите сказать, что я буду педиком?

— Глупости. Не говорите того, что сами не понимаете. Вы, Алексей, человек будущего.

— А если я этого не хочу? Может, хочу остаться прежним?

— Разве? По вашим анкетным данным этого не скажешь.

Алексей потратил почти три часа, отвечая на вопросы. Он сам терялся, кто он такой и зачем вообще живет, просто делал то, что и все. Опять ужасный зуд напомнил о себе, он сжался, зубы заскрипели, хотелось послать всех к черту, лишь бы все это закончилось.

— Верните все как есть.

— Постой, Алексей, подумай…

— Я так не могу. Я не подписывался, чтобы меняться. Чтобы всю жизнь быть вашей лабораторной крысой. Я не хочу. Я… — в глазах запрыгали белые пятна, и дышать стало тяжело. Он ощутил, как кожа буквально загорелась, и рубашка стала похожа на болотистую тундру.

— Все хорошо? — как сквозь туман услышал он голос женщины и сразу куда-то провалился.

Как долго это продолжалось? Он то приходил в себя, жадно глотал воздух и, успокоившись, тут же проваливался обратно в вязкое болото.

Ночь, тишина, так спокойно на душе, будто плаваешь в теплой воде, не чувствуешь тела. Алексей смотрел на потолок, разрисованный цветами. «Кто их нарисовал?» — промелькнула мысль. «А ведь красиво, здорово. Кто я?» — подумал он и посмотрел на свои руки. Ничего не изменилось. Прикоснулся к груди. Она не ныла, как это было еще несколько минут назад, а может дней или уже месяцев, он не мог точно сказать. Но грудь стала чуть больше. Тяжело вздохнул. «Эксперимент, все это эксперимент», — тяжело подумал он осторожно сел.

Рядом стояла еще одна кровать, в ней спала Светлана. Откуда она тут, что делает? Алексей подошел, посмотрел на нее и, не потревожив, пошел искать туалет.

— Привет, — вдруг за его спиной послышался голос девушки.

Алексей замер, тихо повернулся, не знал, как себя вести.

— Привет.

— Как ты себя чувствуешь?

— Вроде нормально, давно я того? — и посмотрел на свою постель.

— С неделю.

— Серьезно?

— Ага. Сразу приехала, как позвонили.

Алексей подсел к ней, нагнулся и поцеловал.

— Понимаешь, тут такое дело…

— Я знаю, мне все рассказали, — ее голос чуть дрожал.

— И что теперь? — он даже не хотел думать об эксперименте, хотел вернуться к нормальной жизни.

— Не знаю, — честно призналась Светлана. — Если не против, я хотела бы записаться в группу.

— Зачем? — Алексей был удивлен ее предложением.

— Ты ведь решился.

— Я дурак, не прочитал контракт, но ведь ты уже знаешь.

— Да.

— Тогда зачем и как мы? А свадьба?

Он как-то странно подумал об этом. Свадьба. Еще пару месяцев назад горел этим, а сейчас стало все равно. Алексей задумался, а любит ли он Светлану? Почему-то в душе было спокойно, она ему нравилась, даже очень. В голове промелькнули моменты, как он гладил ее спину, а она, лежа на животе, хихикала от щекотки. Вспомнил, как поцеловал ее живот и в этот же момент в груди что-то защемило. И опять зуд, правда, он был слабым, но напомнил об эксперименте.

— Может не стоит? Кто его знает, что там они натворят.

Утром пришла Ольга Васильевна. Она как ребенок обрадовалась ему, сжала ладони и, усадив в кресло, спросила.

— Ну что, Алексей, вы готовы?

— Что?

— Готовы продолжить или постараемся все прервать?

— А если прервать, буду как прежде?

— Не буду обнадеживать, но думаю, что нет. Мы не меняли гормоны химически, не делали операции, мы изменяли команду последовательности действий в ДНК. А это намного сложней, поэтому и говорю, что вы уникальны.

— Получилось?

— Да. Ваше тело как бы проснулось, в нем начались процессы, что были заблокированы. Вы перерождаетесь.

— И что теперь? — Алексей посмотрел на Светлану, та внимательно слушала и прижималась к нему, как бы давая понять, что она с ним.

— У тебя положительный результат. Я хотела бы предложить тебе пожизненный контракт.

— Это как так?

— Ты участвует в единственном эксперименте, и за это тебе будут постоянно платить. И деньги немалые, поверь мне.

— Но ведь я не буду прежним?

— Нет, — сразу ответила женщина, — не будешь.

— Подопытная крыса…

— Не говори так, — Светлана сжала ему ладонь.

— Я тоже буду участвовать в эксперименте.

— Не стоит, — тут же сказал Алексей.

— Я так решила, — ее взгляд стал строгим, она часто так делала, давая понять, что не намерена менять своего решения.

— Вы будете жить нормальной жизнью. Ваше тело, Алексей, частично изменится, конечно же, оно будет в чем-то отличаться, но вы все равно останетесь мужчиной.

Ольга Владимировна еще много говорила о перспективах, о том, что его ждет. Она не строила радужного будущего, на эксперимент может уйти десятилетие, а что будет в самом его конце, никто не мог сказать. Светлана поддержала его, именно поэтому сама пошла по его стопам и у нее все получилось.

Через несколько лет его тело сильно изменилось. Пропала щетина, голос стал ровным, почти бархатным, как у той девушки, что звонила ему напомнить про анализы. Грудь выросла, она не была большой, но была точно не мужской. Бедра, руки, лицо, впрочем, все тело стало похожим на женское. Лишь только половые органы остались прежними. Никакой он не секс-гигант, а ведь мечтал им стать.

Светлана тоже частично изменилась. Свадьбу сыграли в институте, а через семь лет у них родилась девочка. Ольга Владимировна радовалась. Она носила Настю (так назвали первенца) на руках, кормила кашами и укладывала спать.

Зачем все это? Алексей так и не смог ответить себе, но он был счастлив. В отношениях со Светланой было все по-иному, она стала для него другом, подружкой и любовным партнером. Алексей со Светланой были не единственными, были еще пары.

— Тебе не пора спать? — спросила девушка у маленькой рыжей девочки.

— Не, пап, ну еще чуточку, ну вот столечко, — и девочка развела руками как можно шире.

— Нет, это многовато, давай чуточку сократим, — и Алексей сжал руки ребенка. — Хорошо?

— Ага, — она кивнула головой и продолжила рисовать розовыми мелками своего единорога.

Удар был точным. Сперва в голову, отчего мозг мгновенно перешел в состояние перезагрузки, потерял контроль над телом, и оно стало валиться на кафель. Второй удар точно в центр груди, сердце получило гидроудар и разорвало стенки сосуда. Он еще не успел достичь своей конечной цели, пол был рядом, а Гарам, словно пантера, перепрыгнув через кушетку, на которой еще несколько секунд назад она сама лежала, бросилась в дальний конец операционной.

Помещение было большим, тут одновременно можно было оперировать двух пациентов. Вдоль стен тянулись ряды аппаратуры, с потолка спускались осветительные, похожие на ультрамодные люстры. Идеальная чистота и много света. Но Гарам это не интересовало. Через секунду она оказалось у стойки с экранами, где дергались кривые линии, показывающие пульс и давление молодой женщины, что лежала на операционном столе. Два хирурга вынимали один за другим ее органы. Ассистенты, словно что-то драгоценное, брали их в руки, аккуратно помещали в стерильные пакеты и клали в контейнеры для транспортировки живых органов.

Они даже не успели повернуть головы в ее сторону. Гарама не думала, все на рефлексах. Рука схватила скальпель, и тот сразу вошёл в грудь первого хирурга, что держал в руках что-то похожее на почку.

— Ты… — наконец среагировал второй, но через мгновение его мозг вошел в стадию перезагрузки, и тело, увлекая за собой инструменты, что лежали на столике, с грохотом упали на пол.

Кто-то взвизгнул, тонкая струйка крови у глаза, еще один метнулся в сторону, но тут же замер и обреченно повалился на пол.

Гарам сделала все быстро, так надо было, иначе никак. Женщина на столе — слово тело свиньи, оно было все распотрошено, все ее органы аккуратно упакованы и ждали отправки. В голове загудело, и в глазах все поплыло. «Нет, только не сейчас», — выругалась про себя девушка, тряхнула головой и бросилась к двери.

Еще минуту назад она лежала на кушетке, и ее тело было подготовлено к изъятию, но они забыли об этом спросить ее разрешения.

Гарам потеряла своего друга Хаму, черноглазую девушку, с которой они провели так много времени. Ее ярко-оранжевый Zarooq заглох на пересечении 31 и 37 шоссе вблизи Хаймы, что где-то в Омане. Единственный торговый центр, где было прохладно и можно было перекусить, девушка была растеряна, не стоит путешествовать одной. Почему-то Гарам сразу поняла, что она относится к роду андрогинов, такая же, как она. Как говорится, кровь видит кровь.

— Подвезти? — единственное, что могла предложить, поскольку сама ни черта не понимала в двигателях.

Она пропала вот уже как два года назад. Каждый день в мегаполисе Чунцин, где проживает более пятидесяти миллионов, пропадают люди. Кто-то уходит из дома, спасаясь от тирании мужа или жены, кто-то бежит подальше от родителей, стараясь как можно быстрее стать самостоятельным. Кто-то теряет память, сбой в программе мозга, а после как зомби, месяцами шатаются по улицам в надежде хоть что-то вспомнить. Каждый день пропадают тысячи, но не Хама.

Послышались голоса. Гарам с грацией камышовой кошки скользнула в сторону, перескочила через кровавое пятно, что оставила упавшая почка. Гарам подскочила к шкафу. Дверь в операционную открылась. В проеме показался мужчина в синем халате держа в руке швабру. «Умничка, следим за чистотой», — промелькнула, словно искра, мысль. Она схватила швабру и дернула ее. Мужчина рефлекторно сжал пальцы и потянул руки на себя. Девушка крутанулась и через мгновение, направив пластиковое древко швабры в грудь, резко нажала. Мужчина хрюкнул, от ужаса глаза распахнулись, швабра как копье пронзила его мягкую плоть и с хрустом вышла наружу.

Он еще сжимал пальцами то, что его убило, а Гарам через его плечо нанесла второму входящему удар. Короткий хлюп, словно пощечина, нос вошел вглубь черепа и снова смертельная перезагрузка мозга. Стараясь не шуметь, она осторожно уложила тела на пол и, быстро работая руками, стала стягивать одежду с уже мертвого тела.

Гарам — шестая в поколении андрогинов, что считался новым видом людей. Ее отец Алала служил в полиции, сейчас и она пошла по его стопам.

Андрогин — человек из легенд (ἀνδρόγυνος: от ἀνήρ «муж, мужчина» и γυνή «женщина»), наделенный внешними признаками женщины и обладающий мужскими и женскими половыми органами.

Кто ты? Этот вопрос мне задавала Маринка, с которой мы дружили с самого детства. Кто ты? Задавал вопрос Игорь, необдуманно влюбившийся в меня еще в шестом классе. Кто ты? Спрашивал сопляк, что вздумал распустить свои руки. Кто ты? Этот вопрос я задавала сама себе и никак не могла ответить на него.

— Мам, кто я?

— Ты мое солнышко, — так она всегда отвечала, целовала в носик и прижимала к себе.

Но это не так. Знала, что я не такая как все, вот и все.

Уже была глубокая осень и днем лужи стали покрываться тонкой корочкой льда. Серое небо, что давило сверху, буквально расплющивало и без того плоскую долину. А ведь когда-то тут был лес, а сейчас… Ветер снес плодородную почву, оставив рыжие, словно гнойные пятна, глину. Огромное шоссе, для чего оно такое широкое, если по нему уже почти никто не ездит. Но его сделали добротно, вот уже век без ремонта, и почти нет трещин. «Умели же строить», — думал Освин, присматриваясь, как в его сторону стали сворачивать шесть длинных контейнеровозов. Еще восемь сопровождающих машин. Они были похожи на простые автобусы и джипы, но старик-то понимал, что это настоящие боевые броневики.

Неспешно из маленькой машины вышла женщина в комбинезоне ярко-оранжевого цвета. Обычно такой цвет используют рабочие, чтобы их хорошо было видно. Дамочка в оранжевом, словно мишень, светилась в этом сыром воздухе. Еще несколько женщин в таких же нелепых комбинезонах разошлись в разные стороны. «Охрана», — подумал Освин и осторожно вышел из-за стойки.

— Нам надо шестнадцать номеров по две кровати. — Четко высказала свое требование та, что зашла первой в его конторку.

Освин выкупил этот отель между Вальми и Верденом, что не так уж и далеко от Реймса. Раньше тут было оживленно, но после падения кордона на Клермон-ан-Аргон, все движение сместилось на трассу А4. И теперь он только выживал.

Отель небольшой, добротный, два этажа, тридцать номеров, есть даже пару люксов, но кому сейчас до изысков. Женщина была не вооружена, но это не означало, что все так просто. Он встречал подобный гордый взгляд, приподнятый подбородок, мягкие губы, что могли шептать ласковые слова.

— У вас есть номера? — переспросила женщина.

— Да-да, есть, я сейчас подготовлю. Дрого! — старик нажал кнопку на телефоне и кого-то позвал. Динамик практически тут же зашипел, но старик распознал в этом шуме голос молодого человека, улыбнулся. — Малыш, беги сюда, ты мне нужен. Сейчас все будет готово. Вас сколько? Приготовить ужин?

Женщина не ответила, взяла бланки и быстро начала заполнять. Прибежал юноша, взял у старика ключи, с любопытством посмотрел на гостей.

— Нечего глазеть, включи отопление, охрану я уже снял.

Юноша тут же испарился. В конторку вошли еще несколько женщин все в тех же ярко-оранжевых комбинезонах. Среди прибывших не было мужчин, и это не было странно, поскольку колонна пришла из Штутгарта. А там, как ему было известно, была колония гино — странные создания, человек и в то же время нет.

— Все? Или еще что-то? — спросила женщина и протянула стопку заполненных бланков.

— Этого достаточно. Вы на ночь или…

— До утра, ужин на сорок восемь человек. Если можно, в семь, — она посмотрела на дисплей, сверилась со своими данными, — завтрак в шесть тридцать.

Она приложила карточку к кассовому аппарату. Почти бесшумно выскользнула лента, подтверждающая расчет за проживание.

— Давно это было…

— Что? — спросила женщина и вопросительно посмотрела на старика.

— Я у вас был.

— Были? — она взяла кучу ключей, что достал Освин, и передала их другой женщине, та с каким-то подозрением посмотрела на управляющего.

— Да, был, но это было уже давно, лет сорок назад. Я жил в Штайненброн.

— И как же вы тут оказались? — она не то что бы заинтересовалась им, просто ждала, когда зайдут водители и пойдут отдыхать.

— Я был булагом.

На этих словах женщина резко повернулась и пристально посмотрела ему в глаза.

— Сбежали?

— Не буду скрывать. Да, сбежал.

Он давно отработал свой контракт, как и многие из его племени людей остался у них. Гино умели держать слово, ему ничто не угрожало, он был свободен. Научился управлять дронами, что собирали яблоки с больших плантаций. Но он имел глупость влюбиться, а ведь знал, что нельзя. Кейт, голубоглазая девушка с длинными косами, чуть вздернутый носик и розовые щечки. Любовь столь разных видов, но они были нужны друг другу. Это симбиоз, без которого гино не выживут. Они сбежали, думали, за ними будет погоня, но нет, можно сказать, их просто отпустили.

Гино умеют ценить дружбу и прекрасно понимают, что такое любовь, хотя относились к этому как к пережитку прошлого, как к чему-то утопическому. Но они не отрицали привязанность и поэтому даже у них, хотя это и не приветствовалось, были семьи с мужчинами.

Старик чуть закашлял, хотя и не болел. Наверное, просто вспомнил свою молодость. Зашипел динамик в телефоне, Освин нажал на кнопку и отключил связь.

— Минут через тридцать будет тепло, потерпите, мы не топим, приходится экономить. Вы уж извините.

— Ничего страшного. Кто она? — женщина имела в виду с кем он убежал.

— Кейт.

— Она здесь?

— Нет, после родов вернулась обратно. Вы же знаете, как тут относятся к вам.

Ивон прекрасно знала, о чем он говорил, поэтому их сопровождал целый отряд спецназа.

Эдона участвовала уже в третьей экспедиции, первая была в Грецию. Тогда они через Трикала и Ламия достигли Афин, но то что искали так и не нашли. Во второй обследовали Македонию, Скопье, Кумано, Тетиво, Гостивар, но везде одно и то же: полное запустение. Сейчас их путь лежал вдоль Адриатического моря в сторону Словении и дальше к Австрии. Но и тут, за последние десятилетия, мало что изменилось.

Что-то в животе горело. Девушка остановилась и задрожала от страха. Что-то горячее, обжигающее. Она согнулась в три погибели, оперлась рукой о бетонный пол и, стараясь сохранить равновесие, еле слышно прошептала:

— Ерта! Ерта!

Женщина, что шла впереди, остановилась и, посмотрев на свою спутницу, быстро бросилась к ней.

Все полыхало, еще немного, и она просто сгорит.

— Что со мной?

Только и успела сказать девушка, как внутри взорвалась сверхновая звезда. Она вскрикнула, сжалась, пальцы судорожно задрожали и, шепча неизвестные ей слова, провалилась в какую-то яркую ужасно ослепительную вспышку. Глаза так зажмурились, что выступили слезы, зубы скрипели, но девушка ничего не могла с собой поделать. Ерта, что успела подбежать, схватила свою напарницу и, прижав к себе, старалась не дать той удариться головой о пол.

Через несколько минут на вызов прибежали еще несколько членов поисковой команды. Кто-то протирал девушке лоб, кто-то ласково гладил ее ладонь и что-то шептал, а кто-то просто сидел рядом и почему-то улыбался.

За болью в животе вдруг неожиданно нахлынуло райское блаженство. Стало так легко, будто паришь в небесах, будто у тебя появились крылья и ты стал ангелом. Девушка разжала пальцы, осторожно открыла глаза и с удивлением посмотрела на лица своих друзей. В груди что-то пело, не то убаюкивало, не то наоборот пробуждало. Она приоткрыла рот, но вместо слов губы растянулись в улыбку. Девушка дотронулась пальчиками до женщины и тихо спросила:

— Что это было?

Ерта, не ответив, сладко поцеловала девушку.

— Это так больно, так… — тут потекли слезы.

— Ты переродилась, — с дрожью в голосе сказала Ерта и провела ладонью по ее щеке.

— Как? — стараясь собраться с мыслями, спросила девушка.

— Ты забеременела.

— Я! — девушка тут же резко села и, вертя головой в разные стороны, спросила. — Это честно?

— Да, настал твой черед. Ты повзрослела и теперь готова.

— Честно? — ее глаза сияли.

— Да. Первый раз всегда так неожиданно и порой больно. Как ты себя чувствуешь?

— Сногшибенно. Правда, все еще больно, но такой кайф. — Девушка раскинула руки.

Откуда появилась жизнь на Земле? Теорий на эту тему сотни, если не тысячи, но ответа все равно нет. Присутствуют две основные теории. Первая: панспермия, или космическая, которая гласит, что жизнь присутствовала во Вселенной и попала на Землю при помощи метеоритов (небесных тел, пыли, астероидов и т. д.). Вторая гипотеза, это биопоэз. На Земле есть живое и неживое. Это естественное преобразование из неорганической материи. Большинство аминокислот (их еще называют строительными блоками всех живых организмов) могут образовываться при помощи природных химических реакций, не имеющих отношения к жизни.

Рассказ «Сеятели» старается показать один из возможных вариантов появления жизни на планете Земля.

Ее тело в ночи светилось. Днем было не заметно — человек как человек, но с наступлением сумерек все менялось.

Она помнила, как упала в холодные, обжигающие воды Северного океана. Как долго летала в поисках отметин на скалах, как смотрела на разбивающиеся льдины и берег. Отчетливо помнила, как плыла по подводному гроту и как задыхалась, а после ходила по той самой пещере.

Туда привел ее зов, она просто шла за своими мыслями. Одна из пещер морского бога Чизизи. Она так и не узнала, кто он такой и приходил ли он к ней. После того как сняла жидкую броню и прикоснулась с светящимся шарам, ощутила слабое покалывание, как зуд в ладонях. А после… А после ничего, все растворилось, все ушло в никуда.

Ангел сидел на выступе большого камня и рассматривал, как на горизонте появилась еле уловимая полоса. Планета вот уже более пяти миллиардов лет крутится вокруг своей оси, провожая ночи и встречая день. Уже запели птицы, подул ветерок и принес запахи хвои. Ее тело слабо светилось. Она посмотрела на руки, улыбнулась, встала и тут же растворилась, покрыв камень бледно-зеленым туманом.

Примерно за четыре миллиарда лет.

От корабля отделились три капсулы разведчика, все пошли в одном и том же направлении, но уже через некоторое время, набрав скорость, их пути разошлись. Каждый разведчик летел к своей планете, теперь время будет тянуться, придётся ждать.

Это была пятая миссия Цаваласа. Много, очень много времени он провел на этом корабле, он стал его домом. Еще в детстве встречал своего деда из полетов, а после — отца. И вот теперь он летает так же, как и его предки. Он — сеятель девятого поколения и не представлял себе жизни без полетов.

Кто-то страшится пустоты, замкнутого пространства, однообразия в работе и лицах, что тебя окружают, но он свято верил в свою миссию сеятеля.

Не каждый мог летать, существовал серьезный отбор, считалось честью стать частью команды корабля. Обычно полет длился лет десять или чуть больше, после возвращения шел ремонт и обработка данных. Команда отдыхала почти три года, а после опять в полет. Обычно летали по два-три рейса, а дальше — безбедная отставка, но не для Цаваласа.

Он был женат, дети ждали его возвращения. Но после того как закончилась вторая экспедиция, его никто не встретил. В Марлаке, городе, где жила его семья, произошла трагедия. Сломался холовый стержень, что отвечал за энергетику, произошел выброс галиевых газов, и облако накрыло город. Почти никто не выжил, а кто выжил, стал завидовать мертвым.

Цавалас потерял веру в себя, у него не было будущего, все рухнуло, стало пустым и холодным как тот космос, что окружает его. И он вернулся на корабль. Это его последняя миссия. Его уже хотели списать, но он самый опытный биоконструктор и сейчас обучал новых офицеров.

— Ты почему не спишь? — сухо спросил его командир корабля.

Далис — молодой капитан, летит с ним первый раз и мало что о нем знает. Говорят, что раньше он работал на внутренних линиях, а теперь удостоился чести вести Езам, корабль сеятелей.

— Уже пора приступать, — сказал Цавалас.

— Разведчики еще не прислали данных, — пояснил капитал и присел.

— Они мне не нужны, у меня все есть.

Их корабль вышел у звезды второго поколения класса GG20579. Здесь уже раньше был разведчик и тот собрал полную информацию по планетам, осталось только найти сами планеты.

В прошлой экспедиции они почти полгода проработали у звезды Хай, что означало «лик». Ее диаметр в триста раз больше их родной звезды Тимаиды. Хотя в галактике встречаются и звезды-гиганты, у которых радиус в полторы тысячи раз больше, но они туда не летают.

Прилететь к звезде — это полдела, надо найти сами планеты, а после шаг за шагом приступить к посеву.

— Нам потребуется ровно две недели, чтобы подготовиться к первому сбросу. Я все подготовил, осталось сверить некоторые параметры и приступим к созреванию, — сказал Цавалас капитану.

— Это хорошо. И все же вам, как и всем, надо быть во сне, прошу не нарушать правила.

— Хорошо, — спокойно ответил он.

Сон, это состояние, когда члены команды, что не были заняты вахтами, погружались в состояние провала. Эта разработка существовала с самого начала, как стали летать. Ты ложишься в капсулу, надеваешь браслеты на руки и ноги, они считывают показатели с тела. В капсуле нет воды или чего-то иного, но в ней твое тело висит, будто в невесомости. Твое сознание медленно погружается, нет снов, ничего нет, ты просто плавно проваливаешься.

Сон важен для перехода между звездами, ведь несмотря на огромную скорость звездолета, лететь порой приходилось не один месяц. Но Цавалас не мог спать, у него не так много времени осталось. Что ему делать дома на Кассид? Только состариться и умереть.

Он вернулся в лабораторию, его члены команды уже были на местах. Сел за экран и стал просматривать показатели от прошлой экспедиции.

Излучение АСD024, гравитация 97 GG, есть магнитное поле (небольшое, всего 369 билоров), токсичная атмосфера. Но много воды, ее температура колеблется от температуры кипения до температуры замерзания.

— Можно обратиться? — к нему подошел молодой офицер. Кажется, его зовут Хати, и он биоинженер.

— Да, слушаю.

— Я проанализировал данные и вот тут, — он запустил экран и показал точку на планете, — район со спокойной амплитудой, здесь самые низкие хировые выбросы, сверил с расчетом и наложил шаблон. — На экране цифры сменились на химические формулы, — предлагаю внести коррекцию в образец Хи25–76 и добавить стабилизатор RF8_3.

— И что это даст? — Цавалас заинтересовался этим предложением, ведь действительно, если снижены хировые выбросы, это дает нестабильность в работе по поглощению углекислоты.

— По моим расчетам, эта добавка стабилизирует обмен между циклами 18 и 25.

Создать жизнь — это сложно, очень сложно, а еще сложнее заставить ее делиться, размножаться. Без деления все бессмысленно и жизнь как таковая погибает.

У них были элементы клеток, и они как конструкторы собирали из них новую клетку. Ту, что смогла бы выжить в этих порой ужасающих условиях. Каждый элемент отвечал за определенные параметры. Объединяя один элемент с другим, они получали одни данные, но стоило добавить новую ячейку, и все резко менялось. Это была сложная кодировка, один неверный шаг — и все насмарку.

Цаваласу нравилось производить расчеты, это как шифр-ребус, к которому надо найти код. И вот теперь они сидели и пробовали новые параметры.

Всего на планету готовилось от трех до пяти видов зерен для посева. После того как они будут утверждены советом биоконструкторов, биоинженеров и биоаналитиков. Запускался процесс созревания. Сперва изготавливалась одна первичная клетка, ее проверяли, все ли правильно работает. Если все хорошо, то начинался второй процесс деления, за ним следовал процесс созревания, что происходил в тех самых чанах.

Готовую продукцию грузили на капсулы, и уже те улетали с драгоценным грузом на планету. Посев происходил не только в атмосфере, но также специальные капсулы опускались как можно глубже на дно океана и там, двигаясь вдоль дна, начинали выпускать споры жизни. Семена разлетались. Большинство гибло сразу же, но один на миллион выживал и продолжал свой путь дальше.

Это его 375-й посевов. Биоресурсы заканчивались, он знал, что им хватит максимум на восемь заходов, а после надо возвращаться на Кассид. Цавалас дал добро на первое испытание.

Капсулы разлетелись по адской планете. Их бункеры были заполнены до максимума. Теперь дело за малым, сделать все правильно. Пламя обжигало ядовитую атмосферу. Кажется, в этом аду невозможно выжить, но Цавалас знал, что его зерна жизни без проблем приживутся. Жизнь может присутствовать не только в комфортных условиях, где он сам родился. Его зерна могут выдерживать чудовищное давление, плавать в кипятке, облучаться смертельной радиации и более того, его клетки могут еще делиться, а это и есть жизнь.

Если они приживутся на этой планете, сколько потребуется времени, чтобы из одноклеточного семя зародился разум? Два миллиарда, три или, как на их планете, все четыре миллиарда лет.

Порой ему казалось, что он выполняет бессмысленную работу. Ни он, ни его поколение, никто не увидит плодов своей работы. Ради чего все это надо делать? Он устал. Не физически, а морально, устал жить, хотелось уйти на покой.

Капсулы опустились к поверхности планеты, и каждая полетела к заданной точке. Одна ушла в расщелины, там не так жарко и течет вода. Только вода, красиво сказано, в этом бульоне металл рассыпался, только камни еще держались. Капсула опустилась, полетела над самой поверхностью зеркальной глади, открылись клапаны, включились форсунки, и тонкий спрей из одноклеточных зерен жизни стал разлетаться во все стороны. Выживет не более 0,002 %, но и это много.

Цавалас совместно с другими операторами следил за каждым коконом. Вот один ушел глубоко в воды океана. Приливные воды поднимались на сотни метров ввысь, обрушивались на острые камни и с грохотом стекали обратно. Кокон опустился на несколько километров, открылись клапаны и за ними тонкой линией заструилась фиолетовая жидкость. Посев шел по плану.

Третья капсула ушла в горный массив и стала распылять клетки в глубоких трещинах. Четвертая ушла в сторону вулканов, там кипела вода, она была ярко-желтой, флюоресцировала. Но капсула и там произвела посев.

Всего на планету первой волной ушло двадцать капсул, завтра еще двадцать, а после — еще двадцать. Всего три захода. Все. На этом работа будет закончена. Остальное — дело случая, выживет ли хоть одна клетка из тех триллионов-триллионов, что они посеют, никто не мог дать гарантии. Но хотелось верить, что их труд не пропадет даром.

— Мы потеряли контроль над 8 объектом, — волнующе сообщил Мукаис, он был оператором.

На предыдущей планете они сразу потеряли шесть станций, произошло извержение. Спутник, что чуть меньше самой планеты, вращался по эллипсу, от этого планету буквально сплющивало. Но на ней было много воды, очень много, и прекрасное магнитное поле. Именно поэтому ее и выбрали для посева.

— Сколько у нас осталось капсул? — спросил Дамати, начальник станции, хотя он и так прекрасно знал, что их всего 48 штук, скоро работать будет не с чем.

Когда они отчалили от верфи на Кассид, их было ровно 300. Они потеряли почти все, и это немудрено, если знать, куда те летят.

— Отлично, — Цавалас был доволен показателями на листе отчетов, были погрешности, но они незначительные, — что там у нас с базой хранения, все готово для транспортировки?

Он имел в виду, можно ли уже транспортировать споры для переброски их на соседнюю планету. Там холодно, и в то же время есть районы с ужасной жарой. Поэтому планировалось использовать одновременно два вида семян — холодоустойчивых и жароустойчивых.

У этой звезды они задержались почти на два месяца, капитан ждал отчетов от биоинженеров, которые командовали процессом. Он хоть и был капитаном корабля, но подчинялся корпусу БИО. Именно они отдавали распоряжение куда лететь и когда. И теперь он ждал. Ему больше ничего не оставалась делать, как ждать.

Длинный как игла корабль плавно разворачивался, уходя от огромного, величиной с гору метеорита. Космос в большей части пуст, но встречаются места, где идут метеоритные потоки. Малые, большие и совсем крошечные в виде песка, метеориты мчатся по кругу, стараясь обогнать друг друга. Сами по себе они безобидны и то, только по одной причине, что все летят с одинаковой скоростью. Но раз в пятнадцать тысяч лет их путь пересекается со спутником небольшой ледяной планеты, что почти на самом краю созвездия. И тогда начинается космический фейерверк. Спутник вспыхивает от миллиона метеоритов, что врезаются в него. Он как магнит притягивает к себе все, что летит из черноты. Сама же планета остается чистой, почти девственной. Ее поверхность ровная, отполированная за миллионы лет, нет ни царапин, ни кратеров.

— Красиво. Какой баланс, какие краски, смотри как сыпет, — восхищался офицер, что управлял кораблем.

На самом корабле все однообразно. Они хоть и живут на нем по долгу, но все приедается, не выйти, не сбежать, и порой кажется, что яркие цвета становятся серыми и уже ничего не радует. А тут такое шоу. У открытого экрана собралась почти вся свободная команда. Затаив дыхание, они смотрели, как вспыхивали бока спутника, оставляя на его поверхности пусть и не большие, но глубокие ямки.

Завершающий этап. Ушли последние капсулы. Завтра они вернутся, начнется процесс дезинфекции, а после консервация, и корабль начнет маневр к разгону, а после сон.

Цавалас не любил спать, но приходилось подчиняться общим правилам, иначе он бы уже давно превратился в старика и его списали в отставку.

Миссия завершена. Они сделали свою работу и теперь их путь лежал к следующей звезде. До нее более пятнадцати световых лет. Все что ближе, их не интересовало, им нужна планета GG25_K3. Именно она была самой спокойной в этом районе. На полет уйдет более трех месяцев, но планета того стоит.

Он сложил в папку последние отчеты.

— Я готов, — сухо и как-то безжизненно сказал он и лег в свою ячейку, — как обычно на три дня раньше поставь таймер, — попросил он дежурного, что уже готов был активировать его сон.

— Да, конечно же, не переживайте. А теперь прошу, опустите голову, руки, ну вот и хорошо, — девушка положила ладонь ему на лоб, тот сразу прикрыл глаза и уже через несколько секунд погрузился в глубокий сон.

Уже минуло пять тики (это бортовое время, которое приравнивалось к планетарным суткам), как корабль Езам завершил переход через туннель к звезде. Закипела рутинная работа. Техники проверяли работоспособность последних капсул, биоконструкторы взялись за свои расчеты и графики и уже составляли первые прототипы клетки семени жизни. Биоинженеры готовили чаны для выращивания посевов, а биоаналитики скрупулезно анализировали последствия влияния быстрого вращения планеты.

Корабль висел на дальней орбите, далеко за пределами планеты GG25_K3. Гравитационное поле единственного спутника раскручивало ее, и та как волчок вращалась с головокружительной скоростью вокруг своей оси.

Пока капитан корабля Далис смотрел на нее, она уже успела сдвинуться на 1/10 своей окружности. «Каковы у нее сутки?», подумал он и посмотрел на дисплей вызова из двигательного отсека.

Вдруг по всему кораблю раздалось монотонное завывание и загорелись красные лампы предупреждения.

— Тревога! Тревога! Тревога! … — Одновременно со всех сторон раздалось сообщение экстренных служб.

Все, кто отдыхал или находился на своих рабочих местах, напряглись, вскочили и по команде бросились каждый в свою сторону.

Паники не было, это могли быть учения, на корабле они проходят регулярно. Надо как можно быстрее добежать до ближайшего эвакуационного отсека, надеть спасательный скафандр выживания и следовать дальнейшему протоколу.

Обычно учения проходили каждый толик, это примерно через сорок бортовых суток. Они необходимы, чтобы не расслабляться, понимать, что от слаженности действий зависит не только твое выживание, но и выполнение самой миссии.

— Тревога! Тревога! Тревога! … — Твердил монотонный голос.

У каждого был свой напарник, в каждом отсеке свой старший, быстро перераспределялись задачи. Если в отсек прибыло больше сотрудников, то шла расконсервация запасных блоков, где хранились скафандры. Все делалось быстро и четко, нет лишних слов, надо успеть сделать по времени норматива, иначе могут повторить учения и самое худшее — если ее сделают ночью, когда почти вся команда отдыхает.

— Срочная эвакуация! Срочная эвакуация! Срочная эвакуация! — безжизненный голос сменил свою интонацию.

Все, кто находился в эвакуационном отсеке, переглянулись.

Цавалас помнил только одну эвакуацию, и то, это было на орбите планеты Кассид, когда ставился вопрос об отправке нового судна. Но сейчас, в глубоком космосе. Куда эвакуироваться? На корабле было более двадцати спасательных капсул. Каждая капсула рассчитана на шесть членов экипажа с возможностью поддерживать жизнь команды до пятнадцати бортовых суток.

— Это что? — растерянно взвизгнула Маоко, и у нее из рук выпал шлем с ранцем гидроускорителя.

— Это эвакуация, — почти крикнул ей стоящий рядом инженер из блока гидравлики.

— Как? — растерянно спросила она и непонимающим взглядом посмотрела по сторонам, ее колени подкосились, и она осела на пол.

— Срочная эвакуация! Срочная эвакуация! Срочная эвакуация! — неустанно повторял голос.

Это было впервые. Может командование решило повторить маневр, а может и правда что-то случилось. Думать некогда, время пошло на секунды.

— Маоко, — подбежал к сидящей на полу женщине старший офицер Итац, — ну же, все хорошо, это учение, быстрей, прошу, быстрей, не сидите, нам надо бежать.

Он буквально силой поставил ее на ноги, развернул к себе спиной и быстро пристегнул ранец, а в руку всучил шлем.

— Маоко! — почти крикнул он ей.

— Я! — сразу отрапортовала она.

— Номер вашей спасательной капсулы? — спросил он.

— 17! — резко ответила она, одевая шлем.

— Бегом! — приказал он, и та уже не оглядываясь мчалась по коридору.

Время, время. Не было суеты, все, все бросили. Одно нажатие на кнопку, и чаны, что уже варили бульон первичной жизни, остановились. Цавалас выругался, биоматериала и так мало, а теперь еще меньше, придется начинать все с начала. Он бежал, как и все, уже не молод и быстро запыхался. Надо спуститься на семь уровней ниже, потом метров сто двадцать влево по коридору и через ангар перейти в спасательный челнок. Если он опоздает, его никто ждать не будет, правила очень жесткие. На эвакуацию отводится всего пятнадцать тилез, а после сработает автоматика, закроются отсеки и челнок сам будет отстрелен.

Еще чуть-чуть. Он задыхался, в груди нет воздуха, да еще этот шлем, он в нем как рыба в банке. В ушах гудел раздражающий звук тревоги, да еще этот чертов голос про эвакуацию.

«Так, вот эта палуба», — он посмотрел на ее номер.

— Ты что мечешься? — увидев, как какой-то юнец дергался: то убегал по коридору, то возвращался обратно. Он явно запутался куда бежать.

Цавалас взглянул на циферблат, они были на каждом этаже, в каждом коридоре, у каждого поворота. Они активировались, как только объявили время на эвакуацию, осталось всего три тилез. «Как мало», промелькнуло у него в голове.

— Сюда, за мной, это приказ! — крикнул он юнцу.

Цавалас был старшим офицером и мог приказывать, а сейчас некогда было думать, да и не успеет этот пацан добежать до своего челнока, самый ближний — это его.

— Сюда! — еще раз крикнул он, — следуй за мной.

— Так точно, — быстро ответил мальчишка и побежал за ковыляющим стариком.

Вот поворот, вот отсек, вот его челнок, шлюз открыт и над ним мигает красная лампочка, сигнализирующая, что уже скоро начнется активация зажимов и люк будет закрыт.

— Быстрей внутрь! — задыхаясь, сказал он.

Мальчишка, что бежал рядом, увидев, что офицер тяжело дышит, подбежал к нему и почти втянул его внутрь челнока. Завыла сирена, сигнализирующая, что включился процесс активации зажимов. Его быстро подхватил Нечул и помог пристегнуть.

— Что это было?

— А ты кто такой? — спросил Сорб, смотря на юнца, что старался устроиться на выдвижное сиденье для дополнительных членов челнока.

— Я, я… я из 12 блока.

— Как тебя сюда занесло? — почти выругался он и сам пристегнулся.

— Отстань от него, — спокойно сказал Текл, — ты готов? — обратился он к юнцу.

— Так точно! — немного испуганно ответил он.

— Держитесь, сейчас тряханет.

Вдруг прекратила выть серена, челнок чуть вздрогнул. Сидевшие переглянулись и почти все сразу улыбнулись, как будто говоря друг другу, что все уже позади. Но в этот момент челнок так тряхануло, что их тела вжались в кресла. Спасательная капсула пулей вылетела в открытый космос.

— Что это было? — с трудом оторвав голову от подголовника кресла, прохрипел Нечул.

— Нас выбросило, — кто-то ему ответил.

— И как далеко, куда мы сейчас летим?

— Понятия не имею, — опять ответил чей-то голос.

Старт спасательной капсулы был быстрым, практически молниеносным. Она была устроена именно как капсула выживания, тут не было комфорта, все самое необходимое, всего несколько метров на шесть (уже семь) пассажиров. У капсулы не было иллюминаторов, но интерфейс экрана позволял следить через датчики, что происходит снаружи. А там совсем ничего не происходило, полная тишина. Приборы засекли, как куда-то в даль удалялись еще несколько капсул.

— Что теперь делать? — спросил Текл.

Он конкретно ни к кому не обращался, поскольку вряд ли кто-то знал, что делать, и все же он должен был спросить.

— Ждем, — почти сухо, сдерживая тошноту, сказал Цавалас.

Он был старшим в этой команде и должен всех успокоить. Хотя был ужасно зол за такие учения. Все насмарку, потребуется неделя, чтобы восстановить данные и запустить чаны в работу. Но что теперь делать, он и сам не знал, все выполняла автоматика, они всего лишь пассажиры в этой консервной банке.

— Будем ждать, — опять сказал он, — скоро поступит сигнал на отбой, и мы вернемся, — хотя он в этом немного сомневался, стало приходить осознание, что что-то не так, что-то заставило срочно всех эвакуировать, что?

Прошел не один час, а с корабля так и не поступило сигнала на возвращение спасательных челноков. Оборудование работало в штатном режиме, воздух был чистым, кто-то попивал воду, кто-то взялся за чтение инструкций, а кто-то, просто прикрыв глаза, старался вздремнуть.

Иногда поступали сообщения с других челноков, они переговаривались. Но никто не знал, что случилось, поэтому продолжали ждать.

Бездействие — самое худшее состояние.

— Что ты делаешь на корабле? — спросил Цавалас у юного инженера.

— Я, — он покрутился на месте, — я прошел отборочный тур, а после учился, в группе у меня были самые лучшие показатели

— Это понятно, но что тебя заставило бросить свой дом на Кассид и спрятаться в железе?

Цавалас помнил свой первый полет, как он гордился собой, что улетает к звездам. Это была его заветная мечта, и он, как и его предки, умчался не изучать вселенную, а сеять жизнь. Это было его призвание, смысл жизни.

— Ты ведь инженер, верно?

— Так точно.

— Мог бы служить во внутреннем флоте, зачем тебе это?

Он имел в виду, что ладно сотрудники отдела БИО, они все помешаны на своей работе и призвании, но зачем железячнику лезть в такую даль.

— Тут, такое, — он аж затаил дыхание, — тут двигатели, которых больше нигде нет.

Это точно, двигатели на их кораблях применялись только для кораблей сеятелей, для внутреннего флота они слишком мощные и ужасно дороги в обслуживании.

— Значит тебе нравятся двигатели? — Цавалас говорил просто так, чтобы протянуть время.

— Да. А вы знали, что они используют сжатие каризового расщепления, а когда оно достигает уровня разворота, происходит искривление пространства: что было впереди оказывается сбоку.

Цавалас ничего не понимал в этих двигателях и уж тем более, как там они работают, для него это тайна, покрытая пылью.

Парнишка все болтал и болтал, стараясь рассказать, как происходит расщепление, и что за этим следует, и почему вообще корабль двигается вперед.

— А вы? Вы сеятели? — его глаза были округлены.

На корабле была жесткая дисциплина и своего рода иерархия, где сотрудники БИО практически никогда не сталкивались с аналитиками, инженерами или пилотами. Каждый жил своей жизнью.

— Да, мы сеятели.

— Значит, вы создаете новую жизнь на планетах?

— Вроде того, — спокойно ответил Цавалас, он посмотрел на бортовой циферблат, уже прошло более шести часов — и тишина.

— Круто, значит там, — парнишка махнул рукой куда-то в сторону. Наверное, он имел в виду планету, к которой они прилетели, — вы посеете, а после будут бегать букашки.

— До букашек еще далеко, — вставил свое слово Сорб.

— Далеко? — удивился Хати.

— Ага, как минимум пара миллиардов лет.

— Что? — он был явно удивлен этой цифре.

— Ты что, не проходил эволюцию и не изучал работу сеятелей? — спросил Собр.

— Проходил, — немного сконфужено ответил парень.

— Мы первый шаг в эволюции, в этом богом забытом месте. До момента, когда появятся первые зверюшки, пройдет пара миллиардов лет.

— Так много? — он хоть и знал, но все же был очень удивлен услышать это от самих сеятелей.

— Да, процесс сложный, что-то погибает, что-то выживает, но не ты, ни я, ни твои дети или внуки, никто не увидит плодов нашего труда.

— Тогда зачем все это делать? — он просто хотел знать, зачем.

— Зачем? … — Цавалас порой сам себе задавал подобный вопрос, зачем. Он потерял близких, лишился прошлого. — Зачем? Ради будущего. Не нашего, а их, — и ткнул рукой в сторону экрана, на котором крутилась планета.

Хати прекрасно понимал принцип эволюции, знал, что за чем идет, и все же такой огромный срок во времени. К этому моменту их звезда начнет раздуваться, их планета сгорит, все живое погибнет, а здесь жизнь может так и не появится. Он знал цели миссии экспедиции, верил в нее, но в то же время и нет.

Гравитационные двигатели завыли, корпус челнока задрожал, наконец он сдвинулся с места и, стараясь обогнать большие осколки корабля, устремился в сторону планеты. Корпус содрогался, но летел вперед. Мигали сигнальные огни, сообщающие о поломках и повреждениях челнока, но Цавалас не обращал на них внимания, сейчас все мигало и выло. Ему надо настроить автопилот и посадить челнок ближе к воде. Никто не загружал в память челнока карту планеты, да и за чем. Поэтому он буквально наугад ткнул пальцем на край материка. Где-то там была вода, если что-то не так, то попробует скорректировать полет. Воды много, не промахнется.

Челнок затрясся, его подхватила гравитация планеты, и все сразу это ощутили на себе. Тело вжалось в кресло, в ушах зазвенело, а двигатель аж завизжал. Спасательная капсула не предназначена для полетов в атмосфере, ее задача — уйти подальше от корабля. Однако она могла совершить одноразовую посадку, а больше ему ничего и не требовалось.

На экранах замелькали искры, пошла статика по корпусу. В какой-то момент двигатель затих, сердце замерло и пролетела мысль «ну все». Но спустя пару секунд он опять завизжал и челнок дернулся, а после провалился как в яму и тут же резко взлетел.

Сорб, что сидел сбоку, не удержался, и содержимое его желудка заполнило шлем. Резкое ускорение прижимало тело к креслу, оно так вжималось в него, что казалось, будто кости заскрипели. Хурики от перегрузки потерял сознание, и теперь его руки безвольно болтались из стороны в сторону.

Цавалас старался не отключиться, только не сейчас. Они летели по прямой, и он смотрел на данные, что появлялись на экране. Вдруг траектория челнока резко стала меняться и его повело вверх. «Что случилось?» Челнок будто магнитом притягивали куда-то в небо.

— Спу … спут … спутник … — кто-то с трудом сказал.

«Точно спутник», понял Цавалас, тот вышел из-за горизонта и теперь челнок, проходя под ним, тянулся к нему, как бы разрываясь между ним и планетой. Планета была молодой и ее спутник вращался так близко, что влиял не только на приливы и отливы, он вытягивал саму планету, заставляя поверхность земли постоянно трескаться и извергаться.

Он резко дернул штурвал вниз и челнок, кувыркаясь, ушел под густые облака. Резкий удар и снова полет. Теперь он видел, куда надо лететь. Вон там точно блестит вода, она вздымается на сотни метров, и эта огромная волна следовала за своим спутником.

Челнок дернулся и резко пошел вниз.

Цавалас не почувствовал удар, он ничего не ощутил. Теперь сильно болела голова, будто ее зажали в тиски и не давали повернуть. Он заморгал, но так ничего и не смог увидеть. С трудом нащупал на руке консоль, постарался вспомнить, где располагается кнопка активации медпомощи, что-то нажал и опять провалился в никуда.

— Вы живы, вы живы?

Кто-то тряс его за плечи.

— Вы живы, вы живы?

Еще несколько раз спросили его. Он смог пошевелить рукой, а после и открыть глаза. Было темно, но он увидел силуэт человека. Цавалас постарался сконцентрировать свое внимание. Он жив. «Но почему так болит голова?» Мысли путались и, вываливаясь из кресла, его рука уцепилась за силуэт в комбинезоне.

— Как я рад, что вы живы, я уже думал, что остался один.

— Ты кто? — Цавалас не мог вспомнить его, пытался, но не мог.

— Я? — удивился человек в комбинезоне, — Хати, вы меня спасли, взяли с собой на челнок, помните?

Цавалас ничего не помнил, он вообще ничего не помнил, как тут оказался и что он тут делает. «Надо проверить расчеты по загрузке чанов, идет разогрев плазмы и скоро заливка консервантов». Его мысли не хотели ему подчиняться, они говорили о другом, о боли в голове.

— Ты кто? — опять спросил парня, что сидел напротив него и почему-то в шлеме, — мы где?

— Вы ничего не помните?

— Нет, — раздраженно сказал он и постарался встать.

Ноги с трудом держали его тело. Посмотрел по сторонам. «Что тут такое произошло?» Он был на планете, кругом разруха, челнок буквально разорван пополам, второй его части не видно и кругом множество мелких осколков, и еще эта бурая пыль. Она висела в воздухе и не хотела оседать на землю.

— Мы разбились, — взволновано сказал юноша, — что нам теперь делать?

Если бы кто знал, что делать. Цавалас тяжело дышал и медленно приходил в себя. И все же, он никак не мог вспомнить, как тут оказался.

— Разбились, когда, почему? — спросил он.

— Вы не помните?

— Нет, введи в курс дела, — попросил он.

— Была эвакуация на корабле, вы меня забрали на свой челнок, а после нас выбросило в космос, мы болтались, а после корабль взорвался…

— Взорвался? — Цавалас был этому явно удивлен, — почему?

— Не знаю, никто не знает, он просто взорвался, а вы послали челнок на планету, но мы разбились, — юноша подошел поближе. — Как вы себя чувствуете? Что нам теперь делать? За нами прилетят, когда? Нам надо куда-то идти или ждать будем здесь?

Цавалас не до конца все понял, но что-то в голове стало проясняться. Он вспомнил, как управлял челноком, но не помнил ничего до этого. Помнил, что он сеятель и его задача — дойти до воды.

— Где остальные? — стараясь говорить спокойнее, спросил он у юноши.

— Не знаю, — честно признался он.

— Вон след, видишь? — Цавалас указал рукой в сторону каменистой гряды, от которой тянулась россыпь осколков.

— Да.

— Сходи туда, посмотри. Их часть челнока, наверное, там.

— Хорошо, а вы?

— Иди и по пути собери все полные баллоны с воздухом, он пнул один из них, что валялся на земле.

— Хорошо, вы только никуда не уходите, присядьте, я сейчас, я быстро, я…

Его голос удалялся. Цавалас смотрел, как скрылась фигура юноши за выступом огромных камней. Он устал, сел. «Что теперь делать?» Он соглашался с тем, что корабль мог взорваться, иначе он бы тут не оказался. Согласен с тем, что спасательный челнок разбился и соглашался с тем, что могли выжить только они вдвоем. Но что теперь делать? Идти к морю? И как далеко оно?

Голова болела, но это уже не важно. Вернулся юноша, сел рядом с ним и молча уставился на него.

— Ну? — не выдержав молчания, спросил у него.

— Они погибли, — обреченно ответил юноша.

— Я хотел бы тебя обнадежить, но не могу. Извини, но за нами никто не прилетит. Некому. У нас осталось мало времени и нам пора.

— Куда? — растеряно спросил Хати.

— К морю, к воде. Собирай баллоны, ты крепкий, сильный, возьмешь четыре, я три. Нам пора идти.

— Куда? — опять спросил юноша, поднимаясь и засовывая в ранец баллон.

— Мы сеятели, и наша миссия на этой планете не завершена.

— Я никуда не пойду.

— Пойдешь, или я тебя поволоку. А ну, быстро встал, потом нюни будешь распускать, а теперь взял еще три баллона и быстро за мной.

— Какой смысл куда-то идти, нам все равно крышка, — проныл он.

— Нет, не крышка, наше спасение там, у воды, — он с трудом поднял баллон с жатым воздухом, голова продолжала трещать, — нам туда, он указал в сторону восходящего солнца, скоро будет жарко, некогда.

Парень лениво что-то пытался делать, наконец его рюкзак был укомплектован.

— А поесть, что взять поесть? — странно спросил он.

— И как ты будешь есть? — не смотря на него, спросил Цавалас, — тут атмосфера ядовита, ты и минуты не протянешь.

— Что нам еще взять?

— Ничего, пошли, — он с трудом надел ранец и, повернувшись к парню, прикрикнул на него, — не стой же, время поджимает.

— Но вы же сказали, что миссия не завершена, какое оборудование надо взять?

Цавалас посмотрел на наивного юношу: он и правда не понимал, что от него требовалось или же притворялся.

— Вон видишь? — указал на лежащий под грудой обломков ящик, юноша подошел и с трудом нагнулся, — да-да, именно его и возьми. Ну все, а теперь пошли.

Пыхтя под весом груза, они тронулись в путь. Идти было тяжело, гравитация тянула вниз, на звездолете присутствовало постоянно притяжение, но оно было ниже того, что было на этой планете. Они быстро уставали, не садились, поскольку вставать трудно. Стояли несколько минут и шли дальше.

Надо было идти равномерно, не спеша, так меньше расходуется воздуха. Уже минут через тридцать поднялось солнце и стало припекать. Душно, хотелось открыть скафандр и вдохнуть свежего воздуха, но Цавалас знал обманчивое состояние своего организма, надо еще немного постоять.

«Как же оно палит, ужасно, ужасно». Твердил он и шел дальше. По лицу стекал пот, трудно смотреть, да еще эта голова, она все еще ныла.

— Как ты? — спросил он у юнца, что плелся за ним.

Тот подошел, лицо все красное. Во время падения челнока он ударился и из носа потекла кровь. Сейчас он облизывал губу и старался понять, что это у него.

— Кровь. Она засохла, все нормально, — пояснил Цавалас, — отдохни, а сам посмотрел на прибор, что показывал остаток воздуха в баллоне.

Осталось мало, а они прошли не более километра. Минут через десять они поменяли баллоны, пустые бросили, стало легче идти.

— Нам далеко еще идти? — спросил парень.

— Да, далеко, — сухо ответил он и, не останавливаясь, продолжил путь.

— А как далеко?

— Береги воздух, поменьше говори, — попросил он его.

И правда, как далеко им еще идти, он и сам не знал, километр, десять, сто? На сколько хватит воздуха. «Мало, очень мало воздуха», причитал он и шел дальше.

Первым на каменный холм поднялся Хати и сразу остановился.

— Что там такое? — спросил он и подошел поближе.

Вся долина, что лежала внизу, дымилась. Лава медленно текла, застывала, переваливалась через наросты и дальше ползла. Он замер от увиденного.

— Что нам теперь делать? Повернем обратно? Там еще есть баллоны, их много.

— Нет, пойдем дальше.

— Куда?

Цавалас присмотрелся к горизонту. С правой стороны, почти до самого горизонта, дымилась земля. Там было извержение, магма все заполняла, однако с левой стороны было вроде тихо. Все равно, что бы он сейчас ни делал, он должен попробовать добраться до воды, вот только где она, он не знал.

— Идем туда, — и он указал рукой влево.

— Точно?

— Да.

Один раз он упал и ужасно ударил ногу, теперь шел и хромал, но не останавливался.

— Я не могу, — минут через сорок сообщил Хати, — я устал, не могу, — он сбросил ранец и сполз на землю.

— Хорошо, давай отдохнем и пойдем.

— Зачем мы идем? Там ведь никого нет.

— Верно, — он не мог ему врать, — там никого нет.

— А этот зачем, — он толкнул ящик, что все это время тащил на себе.

— Ах да, спасибо, — и сел на него, — это вместо кресла.

— Что? — тяжело дыша, спросил юноша, — что?

— Он нам не нужен, извини, без него бы ты не пошел.

— Что? — Хати не верил своим ушам, — я его тащил ради того, чтобы вы на нем посидели?

У него появились силы, он соскочил и со всего маха толкнул старика, тот шлепнулся на камень.

— Да будь вы… — он не договорил, схватил ящик, швырнул как можно дальше, — я возвращаюсь.

— Никуда ты не пойдешь, — поднимаясь, сказал Цавалас.

— Вы мне не начальник, там баллоны с воздухом, — он показал рукой назад, откуда они пришли.

— И что? Много ты на них проживешь? День, два, а что дальше?

— Я ухожу, — обреченно сказал юнец.

— У тебя остался один запасной баллон, три уже израсходовано, ты даже не дойдёшь.

— Не дойду… Я не хочу умирать… — И он заплакал.

— Не думай об этом как о чем-то плохом, что это конец…

— Старик, ты прожил свою жизнь в полете, но я мечтал о другом, о своей жизни, — он плакал.

Цавалас взглянул на прибор, его баллон кончался, оставался последний.

— Идем, все будет хорошо, нам пора, — он отвернулся от него и пошел. Тащить на себе юнца он не мог, может сам сможет добраться, хотя уже и не верил в это.

Через минуту, видя, что старик ушел, Хати двинулся в путь. Он шел, опустив голову, ненавидел себя, старика, своего отца, что поддержал его в этом полете. Его жизнь оборвется через два часа, ровно на столько хватит воздуха.

В этот раз они ушли далеко, начался спуск, а там в полукилометре начинался опять пологий подъем.

Цавалас думал, что ему не дойти, он только зря расходует воздух.

— Тебе надо вон туда, — указал уставшей рукой старик.

— У меня заканчивается баллон, — обреченно сказал мальчишка.

— Знаю, тебе придется взять мой, в нем еще больше половины.

— А как же вы? — тяжело выдохнул он.

— Я свое отходил, тебе надо идти, не теряй время, скоро появится спутник, будет светло, — он встал и повернулся спиной к юноше, — сделай милость, отсоедини его.

— Я не могу, — тихо ответил тот.

— Можешь. Ты должен, ты сильный. И спасибо тебе, что помог старику дойти сюда, я бы один точно не добрался.

— А что мне делать? — спросил он.

— Вспомни параграф 8 в инструкции посева, сделай все правильно. Ну же, давай, я сам не могу дотянуться.

— Нет, — тихо сказал Хати, — мы дойдем вместе.

— Как знаешь, — ответил старик и быстро нажал на рычаг, и его шлем отстегнулся.

Его тело вздрогнуло, он глубоко вдохнул ядовитый воздух, колени подкосились, и тело рухнуло на голый камень.

— Что ты наделал старик, что? — обреченно сказал Хати и присел, чтобы быстро отстегнуть последний баллон.

Он шел не оглядываясь, твердил наизусть пункт 8 из инструкции посева. Буквально минут через пять он поднялся на каменный холм и резко остановился. Внизу был океан. Он замер, не веря глазам, цель была так близка. Повернулся и посмотрел на тело старика, что лежало чуть ниже склона.

Не мешкая, он вернулся обратно, судорожно стянул с умершего тела комбинезон, воздух уже кончался и стало тяжело дышать. Взвалил его на себя и, стараясь идти более ровно, стал подниматься на вершину холма.

«Еще чуток, еще немного», твердил он себе, «я все сделаю, сделаю правильно, я сеятель, сеятель», твердил он, уже не видя, куда идет. «Я сеятель» последний раз сказал юноша и рухнул на землю.

Его баллон уже давно был пуст. Тело Хати покатилось и застряло между камней. Он не успел выполнить пункт 8 инструкции посева. Его тело герметично, сегодня или завтра его поглотит лава и на этом будет все кончено.

Погода изменилась, подул ветерок. На планете Кассид это был бы морской бриз, но тут ветер нагнал тучи, и с неба упали тяжелые капли. Легкий комбинезон, куртка, что была на Цавалас, задымился. Упала еще одна капля, и вот над погибшим телом старика поднялось облако испарений. С неба пошел кислотный дождь. Он разъедал одежду, кожу, плоть. Дождь усилился, и уже через несколько минут пошел настоящий ливень.

Вода смывала со скалы останки одежды, а вместе с ней и частички плоти еще живого организма. В каждом теле находится более трех килограмм бактерий, активных и спящих. Некоторые участвуют в симбиозе жизни, а некоторые просто ждут своего часа, чтобы активироваться.

И все же Хати выполнил пункт 8, он произвел посев планеты. Тело старика таяло. Через час от него ничего не останется, первичный бульон планеты активирован, осталось лишь ждать.

Ангел сидел на своем золотом льве Изир, а тот не спеша, ступая по острым камням, двигался вдоль каменистого утеса. Тут недавно прошел сель, он снес все на своем пути, оставив после себя первозданный хаос.

Лев перепрыгнул через бетонное ограждение и ступил на потрескавшийся асфальт. Дома были пусты, тут царила тишина. Люди давно покинули эти земли, шахты были истощены, реки высохли. Тут некому жить.

«Сколько еще времени осталось до момента, пока человечество вымрет», думал ангел, рассматривая проржавевшие машины.

Эволюция длится миллиарды лет, человек существует лишь мгновение. Его жизнь подобна цветку, что цветет только один день в году и только в момент восхода солнца. А после, выбросив свои споры, он увядает.

Ангел сидел на своем золотом льве и слушал, как поют цикады.