Одноглазый капитан Кровавого Сокола самозабвенно лакал бренди прямо из горла, когда Два Ножа и Когви подсели к нему. Звали его Кривой, и прозвище было из тех, что дают заслуженно. Три больших осколка гранаты изуродовали лицо воздушного пирата. Один из них лишил Кривого половины левого уха, второй оставил рваную борозду на щеке, а третий повредил шею, из-за чего голова постоянно клонилась на левый бок. О том, как пират потерял свой правый глаз, не знал никто.

Судя по состоянию Кривого, он добивал уже как минимум вторую бутылку. Но, очевидно, не собирался останавливаться и на ней.

— Как ты потерял правый глаз, Кривой? — спросил Когви пирата.

Тот сделал из бутылки приличный глоток, подержал бренди во рту, проглотил, срыгнул, громко стукнул бутылкой о стол и прорычал:

— Воробушек клюнул.

— Пьян настолько, что любой разговор бесполезен, — констатировал смотритель порта. — Когда он потрезвее, рассказывает долгие героические истории, почти каждый раз — разные. Его я и имел в виду, говоря, что следующая пташка будет не раньше чем через день.

— Пьян? — переспросил Кривой, глядя мутным глазом то на Когви, то на Два Ножа. — Надо попридержать коней. Официант, пива мне!

— И мне! — крикнул Представитель. После хорошей прогулки не грех и освежиться.

— Всем, — добавил Когви.

Когда официант (а официантки здесь не обслуживали по строгому приказу смотрителя — из-за них постоянно устраивали драки) принес три больших бутылки пива, Кривой зубами сорвал крышку и припал к горлышку. Два Ножа почти с восхищением смотрел, как убывает жидкость в бутылке. Вылакав не меньше полулитра, пират шмякнул бутылку о стол, отрыгнул и пробормотал:

— Кажется, протрезвел, — и отрыгнул еще раз, после чего из левого уголка его рта потекла тонкая струйка слюны.

— Бесполезно, — еще раз сказал смотритель и пригубил пива.

Два Ножа промолчал. Сбив бутылочную крышку о столешницу, он сделал два долгих глотка. Пиво было прохладным и приятно горьковатым.

— Сорок тысяч кредитов за двухдневный перелет на материк, — сказал он и, пошарив во внутреннем кармане, выложил на стол три крупных бриллианта. — И как можно скорее.

Кривой уставился на камни. На его пьяной роже не отразилось ни одной эмоции, но камни он сграбастал твердой рукой.

— Вылет через пятнадцать минут. Мард! Вылет через пятнадцать минут!

— Пошел ты, шеф… — раздался не менее пьяный голос откуда-то из глубины зала.

— В лицо мне это скажи!

Пауза длилась секунд десять.

— Команда! — раздался, наконец, голос Марда. — Вылет через пятнадцать минут! Все меня, на хрен, слышали? Ноги в руки и на борт!

Из зала раздалось невнятное многоголосое мычание, в котором едва можно было различить «Так точно!», «Есть!», «Да, босс!» и прочие утвердительные выкрики, сдобренные чудовищными порциями ругани.

— Есть кто-то трезвый на дирижабле? — сквозь зубы процедил Два Ножа.

— Сторож, Рыжий, — без тени сомнения ответил Кривой.

Чертовы пираты, ни капли дисциплины. Хотя, стоило предположить… Если бы можно было арендовать военный дирижабль… Но аренда военного борта невозможна, а значит Два Ножа придется сотрудничать с тем, кто есть. Он попытался сдержать гнев, сделав пару глотков пива, но, выпив, все же зло переспросил:

— Всего один член команды?

— Это их кот, — сказал Когви, едва сдерживая смех. — Впрочем, и его часовые иногда пытаются напоить.

Представитель четвертого клана обвел взглядом пьяный сброд, поднимающийся из-за столов.

— Никого другого нет?

— Из тех, что тебя устроят, нет. Никого.

Два Ножа поболтал в руке свою бутылку, та была еще почти полной. Вкусное пиво, компания Когви и телохранителей, пьяная вдрызг команда арендованного дирижабля… К тому же, возвращать камни Кривой не будет ни при каком раскладе.

— Думаю, можно отложить вылет до завтрашнего утра, — сказал Представитель с тяжелым вздохом.

— Все слышали? — рявкнул Кривой. — Отлет завтра!

— Да кто бы, мать твою, сомневался, — раздался раздраженный голос Марда. — Несешь тут полную хрень, пьяная рожа…

— В лицо мне это скажи!

— Так точно, кэп, вылет завтра!

Два Ножа отпил еще пива и поймал пробегающего официанта за рукав.

— Там у входа стоит пара парней, явно не местных. Позови их сюда.

— Не переживай, Нестол, — сказал Когви, усмехаясь, — вылетишь завтра. Каннибалы от тебя никуда не убегут, как и их проклятый материк.

Капитан Кровавого Сокола даже оторвался от бутылки. Его и без того скошенное лицо искривилось, он поднял над головой недопитое пиво и рявкнул:

— Смерть гребаным людоедам!

— Смерть! — грянул весь зал, и даже официанты остановились, чтобы поддержать тост.

Стейгри встретил бойцов четвертого клана противным мелким снежком и унылым холодным ветерком, пробирающим до костей. Воздушный порт второго по величине города северного побережья находился на самом берегу Белого океана, соседствуя с портом морским. До самого города отсюда добрых четыре километра, но Два Ножа решил не брать кэб — пешая прогулка должна была стать не только хорошей разминкой, но и возможностью почувствовать, наконец, под ногами твердую землю.

Перелет затянулся на добрых семь дней, и на то была веская причина: один из участников Игры находился именно в Стейгри или его окрестностях. Красный «фонарик» переместился в первую же ночь после начала битвы и замер. К счастью, Кривой был слишком пьян, когда они с Два Ножа заключали договор, и совершенно не помнил условий. Потому Представитель без всяких сомнений назвал пунктом назначения Стейгри, а не Северный, как собирался ранее, и не заплатил ни кредита сверху.

Впрочем, в семидневном перелете были и плюсы — Два Ножа упражнялся все это время. Он сбросил пару килограмм, его мышцы окрепли, да и в целом Представитель четвертого клана начал чувствовать себя гораздо лучше, чем раньше. Сейчас он вряд ли запыхался бы и вспотел по дороге в порт. Хамайя всегда говорила, что обладатель Слепка намного сильнее обычных людей. Раньше Два Ножа не слишком-то в это верил, но сейчас убедился на собственном примере.

В общем, Два Ножа совершенно сбросил с себя личину Нестола, а с ней лет десять впридачу. Кровь кипела в его жилах, требуя драки, и Представитель не собирался сопротивляться своим желаниям. В случае победы он завладеет вторым Слепком и новой способностью вместе с ним еще до зимы. И тогда уже плачьте противники…

Широкая ровная дорога вела их в Стейгри, минуя большие поместья местных богачей. По дороге ползли повозки, которыми, судя по свисающим с их шей кулонам, по большей части управляли рабы. Возницы без этих «украшений» откровенно поплевывали на их обладателей, норовили оттеснить их с дороги и материли на чем свет стоит, хотя многие свободные выглядели гораздо хуже и беднее большинства рабов. Ошибиться они не боялись — прятать кулоны под одеждой категорически запрещалось, а нарушение этого запрета жестоко каралось.

Но некоторых рабов даже возможность кары не останавливала. Два Ножа увидел минимум троих, на чьих лицах были выжжены клейма с именами хозяев. У одного такие отметины были на обеих щеках и на лбу, и бунтарь все равно пытался максимально скрыть кулон под одеждой, оставив на виду только его краешек.

Воняло рыбой и коровьим дерьмом. Под подошвами сапог весело похрустывала крупная щебенка. Два Ножа глубоко вдыхал холодный воздух и просто радовался предстоящей драке, надеясь — она будет хорошей.

Его оппонент, почувствовав приближение, зашевелился, но практически тут же остановился где-то на южной оконечности города. Как бы Представитель четвертого клана не рвался в битву, на рожон лезть он не собирался. Существовала вероятность того, что у противника здесь оборудована настоящая крепость, и он сидит сейчас в окружении телохранителей в ожидании нападения.

Нет, Два Ножа не так глуп. Несколько дней уйдет на то, чтобы разведать обстановку, и, возможно, самому устроить ловушку. Смотря против кого придется сражаться… Неподалеку земли двух кланов — десятого и одиннадцатого. Выходит, им придется иметь дело либо с Силией, соплячкой, год назад потерявшей отца, либо сумасшедшим старикашкой Корвелом. О способностях девчонки Представитель четвертого клана не знал ничего: ее отцу удалось сохранить их в секрете. А вот Корвел, скорее всего, обладал способностью обманывать зрение противников. По крайней мере, такова была сила всех его предков.

Вскоре то тут, то там к дороге начали липнуть нищие лачуги, в конце концов превратившись в бесконечную серую череду трущоб. Состоятельные жители предпочитали жить подальше от моря и сопутствующей ему рыбной вони. Вероятно, в одном из богатых поместий и расположился противник.

Потому-то Два Ножа и решил остановиться где-то посреди трущоб. Во-первых, их с предполагаемым противником все еще разделяло приличное расстояние. Во-вторых, если враг решит действовать, пусть уж лезет сюда. А у Представителя четвертого клана пока будет время, чтобы собрать нужные сведения.

Подходящее жилье нашлось достаточно быстро. Причем, Два Ножа едва его не пропустил, не обратив внимания на то, что пестрая череда лачуг с торчащими где ни попадя окнами, на самом деле один большой одноэтажный дом, где наверняка обитало не меньше двадцати-тридцати семей. Обойдя это «общежитие» кругом, Представитель только убедился в своей правоте.

Двери и окна оказались и по ту сторону дома, то есть людей здесь жило вдвое больше. С той стороны дома тянулась череда выгребных ям, сараев, кучи мусора и несколько коптилен. Все это было понастроено… нет, понатыкано как попало, образуя целый лабиринт, по ту сторону которого наверняка находилось еще несколько таких же больших домов.

Теперь нужно найти квартиру…

На Два Ножа угрюмо смотрела чумазая кареглазая девочка лет шести… Нет, скорее всего ей семь или даже восемь, а такой маленькой она выглядит из-за постоянного недоедания и худобы. Ее диковатый затравленный взгляд чем-то напомнил Представителю то, как Цыпка впервые посмотрела на него из-за стальных прутьев клетки, и это решило все вопросы.

Два Ножа кивнул телохранителям и подошел к девочке.

— Ты живешь здесь? — спросил он так ласково, как мог.

Девочка, не мигая, уставилась на него и молчала несколько секунд. Потом сплюнула на землю и процедила неожиданно резким голосом:

— Кредит.

— Что?

— Кредит или я не буду провожать тебя к своей матери. Еще кредит, и я предупрежу вас до того, как вернется отец.

— Зачем?.. — начал было Два Ножа, но осекся. И так понятно, кем подрабатывает мать девочки. — Значит, мать дома?

— Да.

Островитянин вытащил из кармана десятку и подал девочке. Та бесцеремонно выдрала ассигнацию из его руки и, повернувшись на пятках, пошла вдоль дома.

Дверь «квартиры» девочки выходила на дорогу. К тому же, ее отделяло от края дома всего две других, и это было практически идеально: во внутреннем дворе все наверняка знали друг друга в лицо, и чужаков сразу бы заметили, рядом с дорогой же они не так будут бросаться другим в глаза. Скорее всего, про них все равно уже через день будет знать вся округа, но надежда на то, что про них быстро забудут, если они не слишком будут светиться здесь, оставалась. В конце концов, в этих трущобах наверняка появлялись и оседали чужаки — крестьяне с хуторов, разорившиеся жители лучших районов, да кто угодно.

Жилище девочки представляло собой единственную комнату с несколькими занавесками, прикрывающими спальные места, столом, несколькими стульями, камином да тремя большими сундуками. Здесь воняло мочой, дымом и рыбой.

Мать, копошащаяся у очага, обернулась и зло уставилась на вошедших. Это была худая и потасканная жизнью женщина лет двадцати пяти. Возможно, родись она в других условиях, выросла бы красавицей, но, видимо, и того, что осталось от ее возможных природных данных, было достаточно, чтобы пользоваться спросом у местных.

— Я говорила водить не больше двух за раз, — зло сказала она девочке.

Но та уже выбежала за дверь.

— Мы не за этим, — сказал Два Ножа, еще раз оглядывая помещение. — Скажи цену за это жилье, и я дам тебе вдвое больше.

— Шутишь что ли? — еще более зло процедила женщина.

Вместо ответа Представитель четвертого клана вытащил из кармана небольшую пачку ассигнаций.

— Даю вдвое больше твоей цены за эту дыру и все, что в ней находится.

Через пять минут женщина с горящими от радости глазами убежала искать дочь, чтобы потом бежать в порт встречать мужа с новостью о сказочном богатстве, нежданно свалившимся на их голову. И это несмотря на то, что Два Ножа заплатил ей лишь на десять процентов больше названной суммы. В конце концов, не просто так он половину жизни был уважаемым купцом Нестолом.

Когда женщина ушла, Представитель четвертого клана уселся на твердую старую циновку, небрежно брошенную на один из трех лежаков, и вытянул ноги.

— Хаас, нам нужна нормальная еда и выпивка. На этом пока все.

Телохранитель, кивнув, скинул свою сумку на один из лежаков и вышел.

— Жаль, парни, лежака всего три, но одному из нас всегда придется бодрствовать.

— Есть план, босс? — спросил Заан, младший брат Хааса.

— У меня всегда есть план. Пока же я хочу нормально пожрать.

У Два Ножа был план. Не слишком простой, но и не самый сложный — именно такие планы обычно и являлись самыми действенными.

Он не собирался переть на рожон: никаких вылазок в сторону противника, никакого штурма поместья или укрепленной базы, где сейчас засел ближайший Продавец грез. Представитель собирался окопаться в трущобах, параллельно собирая всю возможную информацию о враге. Наверняка у оппонента есть люди везде, а значит о появлении четырех чужаков он или она узнает не только благодаря «фонарику» в голове. Возможно даже ему (или, опять же, ей) даже раскроют их местоположение.

В общем, Продавец грез должен чувствовать свое превосходство. Трущобы он должен был определять как свою или почти свою территорию. А ведь нет ничего лучше, чем сражение у себя на земле.

В то же время, противник вряд ли нападет в первый день или два. Зачем? Наверняка подождет, не сунется ли Два Ножа на рожон или совершит какую-то другую критическую ошибку. А это даст время Представителю четвертого время. Время хотя бы на то, чтобы чужая территория стала хоть чуть-чуть своей и для него.

Это был риск, но война — всегда риск. Продавец грез всегда в выигрышном положении: у него больше телохранителей, он использует Слепок на полную с самого рождения, а не только за пару месяцев до начала Игры. Но статистика говорила, что из последних десяти битв за трон семь выигрывали Представители. Битвы, что были раньше, можно в статистику не брать — тогда Продавцы предпочитали сражаться самостоятельно.

К тому же, с практически стопроцентной вероятностью Два Ножа будут противостоять либо изнеженная соплячка, либо столетний старикашка, имеющий по слухам серьезные проблемы с психикой.

«Я запросто заберу второй Слепок еще до начала зимы, и у меня будет несколько месяцев, чтобы потренировать свои способности», — думал Представитель четвертого клана, засыпая.

Но все было не так просто.

Ночью Два Ножа сломал забор, и утром дети это заметили. Произошедшие в дальнейшем события можно было описать одним словом.

Кошмар.

Дети постарше попытались залатать дыры, которые ночью проделал Два Ножа, но не успели. Толпа — человек, должно быть, тридцать — отощавших обитателей белого домика ворвалась к изгоям, и началась бойня. Вооруженные всего лишь трухлявыми палками и камнями, они по трое-четверо набрасывались на противника, пытаясь свалить его на землю. Если это удавалось, изгой был обречен. Его били палками и кулаками, кусали, царапали, пинали, пытались выдавить глаза, драли за волосы.

Обитатели домика тоже несли потери: пара упала еще на подходах к ограде, сраженные меткими бросками камней, не меньше полудюжины были убиты внутри ограды. У обороняющихся тоже были палки, скорее даже дубины, и, конечно, ножи. Одна из нападающих — девочка лет восьми — с диким воем пыталась доползти до домика, оставляя на ярко-зеленой траве кровавый след. Ее пырнули в живот и дважды в бедро. Она была обречена, но все еще пыталась цепляться за жизнь — единственное, что она когда-либо имела.

Сад наполняли крики боли, плачь и стоны раненых. Полные ярости вопли и визг дерущихся. Обреченные завывания умирающих.

Погибло четверо из девяти изгоев. Остальные, благодаря командам и яростным действиям самого старшего парня, умудрились сгруппироваться и отойти в дальний конец своего лагеря. Там у них был сооружен шалаш, в котором хранились запасы и примитивные вещи, изготовленные ими самостоятельно. Но дети, живущие в домике, сумели оттеснить их от шалаша. Казалось, изгои обречены…

Но дальше произошло то, чего Два Ножа никак не ожидал. Часть нападающих прекратила драку и бросилась к шалашу. Они в считанные мгновения разгромили переднюю стенку и ворвались в сооружение.

Их целью был банальный грабеж накопленных изгоями припасов. С ужасом и отвращением Два Ножа смотрел на то, как дети с полными руками еды выбегают из шалаша и несутся к домику, не обращая внимания на тянущих к ним руки раненым. Этому мелкому зверью не было дело до их мольбы о помощи. Они грабили. Грабили, чтобы спасти единственное, чем когда-либо владели — собственные жизни.

Пятерка обороняющихся поднажала на атакующих, и те бросились врассыпную. Цель достигнута, им больше не за что больше бороться и умирать. К своей чести эти подбирали или хотя бы пытались подобрать раненых. Возможно, напади изгои на них во время отступления, они заплатили бы за грабеж куда более высокую цену, и уж точно не успели ли бы забрать у убитых ножи и дубинки. Но изгои бросились к шалашу.

Ведь там лежала самая старшая из девочек, совершенно очевидно, беременная, это Два Ножа приметил еще во время вчерашнего наблюдения. Ее парень — или муж, тут уж как посудить — был тем самым пареньком, благодаря командам которого изгои сумели кое-как организоваться и пережить эту атаку.

Из шалаша раздался такой дикий крик, полный одновременно ненависти, боли и отчаяния, что ее судьба сразу стала очевидна.

А через пару минут Два Ножа понял: ему известна судьба всех изгоев.

Ведь маленькие дети, затащив награбленное и раненых в домик, организовывали вторую атаку. Они не собирались останавливаться. Абсолютно ясно — их целью было полное уничтожение изгоев, преграждающих им дорогу к ресурсам, а также захват всех их припасов. Во время первой атаки они понесли большие потери, треть оказалась убита или ранена, но обороняющиеся потеряли половину своих, и расклады для жителей домика стали куда лучше, чем до драки.

И изгои это тоже понимали.

Они сгрудились у шалаша, даже не позаботившись о своих ранах. Мрачные, молчаливые. Обитатели белого домика беспрепятственно вошли в ограду, собрались в толпу и с криками и улюлюканьем набросились на противника.

Шум боя продолжался долго, Два Ножа не мог определить даже примерно — сколько точно. Он лежал в своем укрытии, с ужасом наблюдая за происходящим. Изгои падали один за другим, младшие дети платили за каждого убитого двумя или тремя своими, но не останавливались. Когда взрослых детей осталось двое, трое жителей домика забрались на шалаш и напали на них сзади. Теперь у обороняющихся не осталось даже возможности подороже продать свои жизни: одного сбили с ног ударом под коленную чашечку и затоптали, на спину второго запрыгнуло двое мелких, один, ухватив изгоя за волосы, оголил его шею, второй чиркнул по горлу трофейным ножом.

И теперь все точно было кончено.

Но куда больший страх Два Ножа внушало понимание — он здесь не нужен. Выйди он после драки к победителям, его непременно убьют. Загрызут, запинают, затопчут. Он гораздо взрослее и крупнее каждого из жителей сада, но их целая толпа. К тому же, у победителей теперь есть хорошие крепкие дубинки и ножи.

Два Ножа оказался здесь лишним. И не знал, что делать.

Тогда он сделал единственное, что ему оставалось — отполз подальше, поднялся на ноги и убежал в лес.

Два Ножа знал — там бродит кто-то, с кем он может подраться. Сможет он убить пришельца или умрет сам — это не так уж и важно. Ведь в белом домике он больше ничего не сделает.

Чувство, которые испытал Аролинг, когда все его телохранители, отправленные в помощь Орайе и Представителю Аларии погибли, сложно было описать. Глава шестого клана испытал одновременно разочарование, злость, обреченность, легкий страх… Не впервые люди гибли по его приказу, но в первый раз они гибли за него.

Спустя несколько часов умер Властелин, и практически сразу — Ирийстин. Проклятый глава третьего клана погиб в центре собственной резиденции в окружении телохранителей, а его убийцы устроили побег, чтобы потом выяснить, кто из них лучше. Или Орайя и тот чужак, которого невесть откуда взяла Алария, передрались за Слепок главы третьего клана? Не важно, что послужило причиной их драки. Важно то, что люди, которые так долго путешествовали вместе, немедленно вцепились в глотки друг другу, стоило Игре только начаться. Забрать два новых Слепка в начале битвы не значит победить, но шансы на успех у «никчемного» Представителя второго клана сейчас выше, чем у любого другого участника Игры.

Когда умерла Орайя, Аролинг сидел в своем кресле и пил уже шестую или седьмую бутылку пива за вечер. Рядом с отсутствующим видом стоял Халн. Его переполняли новые ощущения, он радовался красным пятнам в своей голове, обострившимся чувствам. Как ребенок, которому пообещали интересную поездку, ждал возможность посетить Отражение своего господина. Аролинг буквально за час до смерти Властелина назначил его своим Представителем. О чем ни капли не жалел.

Сейчас Халн с тремя своими телохранителями покинул резиденцию шестого клана с четким указанием не соваться никуда в ближайшее время. Остальные участники Игры сделали то же самое — перебрались на какое-то расстояние от своих вотчин и замерли. Только южане двигались сейчас на север, и, судя по всему, они предпочли объединиться.

Игра должна была замереть до весны. Инфраструктура материка практически разрушена, какое-никакое сообщение налажено только на северном побережье. Конечно, летают дирижабли, но вряд ли кто-то из участвующих в драке будет десантироваться на голову врагам с парашютом. Игра только началась, а уже мертвы двое из тринадцати участников…

И буквально сегодня, спустя лишь несколько дней, погиб Представитель четвертого клана. Судя по беспокойно мигающему огоньку, его противником был Корвел, и выходило, что сейчас преимущество над остальными имеют больной на всю голову старик и чужак.

Корвел и Алария. Худшие претенденты на роль нового Владыки. Но, видимо, такова жизнь.

Аролинг отказался от Игры и не жалел об этом ни капли. Пусть лучше этим занимается профессионал. В этой бойне не будет места благородству, о чем глава шестого клана и так догадывался, но действительно оказалась еще более жестокой, чем он ожидал. По трупам врагов пройдет самый злой, хитрый и циничный ублюдок. Человек вроде того, что представляет сейчас Аларию. Человек, способный немедленно убить соратника, если появилась такая возможность и если убийство сулит выгоду большую, чем, собственно, союз.

К тому же, смерть — это навсегда, и в ней тоже не будет никакого благородства. Это не единичная пуля, поразившая в самое сердце. Это мучительные ранения, контузии, гниющее мясо, оторванные конечности, сломанные и раздробленные кости, болезни, яд или удавка на шею. Что Корвел сделал с Представителем Хамайи, перед тем как убить, и предположить страшно.

К тому же, Аролинг, в конце концов, понял, о чем ему говорил отец.

Поэтому сегодня, на следующий день после смерти уже третьего участника Игры, глава шестого клана отправился в сад, где любил проводить время самый младший его племянник. Сестра назвала его в честь деда, и, как говорили слуги, парень пошел именно в него. Парню всего двенадцать лет, повлиять на него будет куда легче, чем на других. К тому же, мальчишка никогда не видел отца, и, быть может, дяде удастся его заменить, пусть даже на эту работу уйдут годы.

«Эту работу можно было начать еще в тот момент, когда она притащила его сюда и сбросила на попечение слугам, а сама уехала в город в свой дом, чтобы устроить очередную оргию без каких-либо помех», — с горечью подумал Аролинг, увидев паренька.

Невысокий, но довольно крепко сбитый мальчишка играл с большими фигурками солдат, переставляя их на ровной площадке, посыпанной песком. Вид у него при этом был весьма задумчивым, на лбу пролегли несколько горизонтальных складок, а губы иногда беззвучно шевелились.

Как есть юный стратег за работой. Явно не в мать. Да и, чего уж греха таить, не в дядю.

— Привет, — сказал Аролинг, подойдя к площадке вплотную.

Нерлиод вздрогнул и посмотрел на дядю. Судя по гримасе, он удивился, но уже через пару секунд его лицо приобрело отстраненное выражение.

— Привет, дядя. То есть глава.

Аролинг улыбнулся.

— Дядя.

— Привет, дядя.

— Играешь в войну? — спросил глава шестого клана.

— Да. Но мне немного неудобно. — Он с разочарованием ткнул одну из фигур. — У меня всего тридцать шесть солдат, но когда дерутся тридцать шесть человек, это… ну… Разве битвы тридцати шести человек решают судьбу мира? Поэтому приходится представлять, что один солдатик — это тысяча человек.

Как есть юный стратег. Вот только парень не знает, что судьбу всего мира сейчас может решить драка где-нибудь в подворотне один на один. Убийство одного крупного политика может решить судьбу целого народа. Но пока ему это и не нужно. Хочет мыслить глобально, не стоит его останавливать, просто нужно будет рассказать о том, что и тонкий укол в сердце, и выстрел из сотни пушек могут иметь один эффект.

Вслух же Аролинг сказал:

— Я могу заказать тебе фигурки, изображающие целые взводы.

А вот теперь юный Нерлиод очевидно обрадовался и не пытался эту радость скрыть.

— Спасибо, дядя!

— А сейчас покажи, где у тебя скрыт резерв.

— Резерв?

— Конечно. Кто, по-твоему, должен добить отступающего противника? Или заткнуть брешь в обороне?..

Аролинг играл с племянником в солдатиков, испытывая невиданное ранее спокойствие. Конечно, Халн может выиграть для него эту Игру. Но, самое важное, у Аролинга будут годы, чтобы победить в следующей битве. Не для себя, так для юного Нерлиода.

Несмотря на совсем не юношеский возраст, глава шестого клана впервые смотрел в будущее так далеко. И если он сейчас сделает все правильно, он может быть спокоен за это будущее.

Двери довоенного стадиона оказались напрочь заблокированы, и работорговцу пришлось вести Иваллу и Короса через большой пролом в стене. Ни одно из поколений хозяев боев не удосужилось расчистить этот пролом, поэтому Корос буквально перенес Капитана через кучу обломков. Когда наемный убийца поставил Иваллу на пол, ей под левую ногу попался какой-то обломок. Вскрикнув от боли, она практически упала на Короса, благо тот успел среагировать и максимально осторожно подхватить ее.

— Мать твою, — прошипела Ивалла сквозь зубы. — Не могли разобрать здесь все?

— Нельзя, — отозвался проводник, не поворачивая головы, — это все неживое. Его нельзя трогать.

— Нельзя трогать мертвое? — переспросила Капитан. — Разве вы не трогаете трупы? Как же вы охотитесь?

— Неживое — не есть мертвое. Трупы людей, животных, птиц, рыб — это живые трупы. Дерево, камень, металл — живые материалы, из них можно сделать настоящие дома, повозки, корабли. А это все… — работорговец обвел помещение рукой, — никогда не было неживым, но его убили еще раз во время Великой войны. Неживое трогать нельзя. Когда-то, сразу после войны, здесь жили другие люди. Они вынесли отсюда все, что им могло пригодиться в быту. Сделали вот эти проходы. — Они как раз миновали грубо выдолбленный в стене проход и прошли в следующее помещение. — И убитое неживое их прокляло. Все они умерли, и им на смену пришли те, кто живет здесь сейчас.

— Умерли? — хмыкнул Корос. — Что же их убило?

— Не что, а кто, — строго сказал проводник. — Их убило живое. Мы, наши предки. Убили за грех. Неживое трогать нельзя. Они забрали неживое в свои дома и сделали их неживыми, потому и умерли.

Ивалла воздержалась от комментариев, как и Корос.

Действительно, в диковатом убранстве стадионе, сочетавшим в себе белые стены с черными гладкими прямоугольниками разного размера, читалось запустение. Это место разграбили после войны и разграбили основательно. Странные стеклянные ящики лежали в грудах осколков, из стен торчали пучки проводов, но ничего, что могло бы сгодиться хотя бы как подставка для двери, здесь было не найти.

Они миновали еще два пролома, прежде чем выбраться из-под развороченной трибуны на сам стадион. Южная его часть сильно пострадала во время войны и от времени, но северная сохранилась практически неприкосновенной. Там, у большого портала, ведущего под трибуны, собралось около сотни работорговцев и их гостей. Причем, женщины, присутствующие на трибунах, явно все пришлые: слишком хорошо одеты.

Рядом с порталом при помощи ежей с колючей проволокой и костров огородили площадку шагов двадцать на двадцать, и именно там сейчас вяло дрались двое голых мужчин. Гости посвистывали и выли, хозяева хранили мрачное молчание.

— Мне нужно вернуться в обоз, — сказал проводник, останавливаясь. — Вы можете занять любые места. — Он повернулся, чтобы уйти, но почти сразу остановился. — И еще. Если вы пришли сюда за дорогим человеком, что бы ни происходило, не пытайтесь вмешаться в ход поединка. Это карается смертью вне зависимости от того, кто нарушитель порядка. Даже если потом уничтожат весь род.

Он ушел. Корос, фактически, протащил Иваллу через стадион и усадил чуть поодаль от других гостей. Они удостоились лишь пары равнодушных взглядов.

— Это не он, — выдохнула Ивалла, всмотревшись, наконец, в дерущихся.

Хотя понять было сложно, настолько оказались дерущиеся измазаны в грязи и крови. Один из противников уже неподвижно лежал на животе, уткнувшись лицом в грязь. Его ладони безвольно скользили по земле, но он не мог ни подняться, ни перевернуться. Второй сидел на его спине, то давя кулаками поверженному в затылок, то бестолково нанося несильные удары.

Это была жуткая и жестокая драка полутрупов.

— Он уже не может драться, — выкрикнул один из работорговцев.

— А твой не может его убить, — огрызнулся другой. — Ладно, сдаюсь, — буркнул он, подумав.

Двое молодых парней, на лицах которых появились лишь первые татуировки, раздвинули ежей и вышли на «арену». Один оттащил победителя, помог ему встать на ноги и повел в подтрибунные помещения. Второй, грубо ухватив побежденного за ноги, поволок его прямо по земле, словно ребенок сломанную игрушку. Вытащив поверженного на край круга, он остановился, будто бы что-то забыв.

Через секунду стало ясно — что.

Хруст шейных позвонков был слышен даже сквозь вздох толпы. Одна из женщин расплакалась и принялась умолять своего спутника забрать ее отсюда. Другую вырвало. Несколько голосов произнесли «Омерзительно», будто что-то омерзительное произошло только сейчас. Ивалла считала омерзительным само происходящее на арене и каждого, присутствовавшего здесь по собственной воле. Но она была родом с островов.

— Один выходит из круга живым… — прогремел над стадионом голос Хаза, заглушая все звуки.

— …второй — мертвым… — хором отозвались все присутствующие работорговцы и кто-то из гостей, видимо, бывшие здесь не впервые.

— …чтобы дать жизнь другим, — закончил Хаз. — Выводите следующих.

Алексея не было и в следующей паре бойцов. Поэтому Ивалла просто закрыла глаза, чтобы не смотреть на происходящее.

Стоило сразу догадаться — эти бои носят ритуальную цель. Когда-то проигравших наверняка сжирали. Но сейчас…

Даже если Алекс умрет, она выкупит его тело. Но он не умрет. Он сильный, очень сильный. Куда этим заморышам до него. Эти рабы голодали месяцами. К тому же, Алекс — избранник Продавцов грез, уж если у него по словам Авера должен зарасти простреленный позвоночник, ему ничего не стоит разобраться с каким-то там голодным рабом.

Эта драка закончилась быстрее прошлой — один из участников смог уронить противника на ежа, и тому пробило легкое. И, как заклинание, в голове Капитана пронеслось «Один выходит из круга живым, второй — мертвым, чтобы дать жизнь другим. Выводите следующего».

— Капитан, — буквально простонал Корос.

Ивалла открыла глаза. Ее сердце переполняла надежда. Радость от того, что она сейчас увидит любимого. Который победит, обязательно победит…

На ее глаза непроизвольно выступили слезы.

Кажется, все тщетно, Алексей никогда не сможет выбраться из этой ямы. Мысли о предстоящих сражениях с пришельцами хороши ровно до того момента, когда не поймешь: никаких сражений может и не быть. Враг найдет его бездыханное тело на дне ямы и не станет даже спускаться, чтобы забрать шестиугольный камушек, который наверняка останется и после его смерти.

Изумрудный камень Орайи никто никогда не найдет. Он спрятал его хорошо, очень хорошо. Разрезал кожу и мышцы на собственном плече и положил камень в рану.

И это, кажется, было вторым его глупейшим решением после спуска в яму. Рана загноилась и не собиралась заживать. Он кое-как перевязал ее грязной тряпкой, тем самым остановив хотя бы постоянно открывающиеся кровотечения. За это время тряпка заскорузла и почернела от крови и гноя. Неважно уже, где была инфекция — на ноже, на тряпке или он подцепил ее от одного из трупов. Эти два поступка — спуск в яму и нанесенное собственноручно увечье — могут стоить ему жизни.

Но даже если Алексей умрет, вряд ли кому-то придет в голову ковыряться в его гниющей плоти. Он не использует камень сам, но и не даст это самое страшное оружие другим.

Без еды он совершенно обессилел. И если иногда шли дожди, во время которых он мог напиться из грязных ручейков, стекающих со склонов ямы, то источник пищи здесь был один. Но он никогда не станет есть трупы. Иначе чем он отличается от тех несчастных, которые погибли от его руки?

В конце концов, обойдя периметр своей тюрьмы в сотый раз, Алексей просто уселся и уставился в одну точку.

— Совсем никак, да? — раздался откуда-то сверху злой голос.

— Что никак? — спросил он, даже не поднимая глаз.

Говорившую он распознал по голосу и не надеялся ни на что хорошее. В конце концов, именно она называла его сумасшедшим и заставила других прогнать его подальше от домика.

— Не выбраться. Тебе никак не выбраться отсюда, да?

— Да, мне никак не выбраться отсюда.

— Сдохнешь здесь, да?

— Видимо, да.

— Почему не жрешь трупы?

Алексей пожал плечами. Причин на самом деле много, но вываливать их на перепачканную гарью девочку нет никакого смысла.

— Просто не буду и все.

— Остальные жрали. Те, кого ты убил.

— Я знаю.

— Они были плохие, — горько сказала девочка.

Не зло, а именно горько. Так, словно не винила их в этом. Впрочем, и он не винил их. Эти дети были рождены в яме, и они не знали другой жизни. Что все равно не отменяло того факта, что он убил их без сожаления. И того, что они были плохими.

Алексей, наконец, поднялся на нее взгляд. Она изменилась, и дело не только в том, что она пооттерла с лица гарь. Сегодня (если здесь, в Отражении, это слово вообще уместно) ее волосы выглядели не такими всколоченными, а одежда — изодранной и растрепанной.

— У тебя красивые серые глаза, — сказал он вслух.

— Заткнись! — крикнула девочка и топнула ногой. — Я не разговариваю с трупами и сумасшедшими!

— Кажется, именно этим ты и занята сейчас.

— Я могу уйти.

— Если хочешь, уходи.

Она не ушла. Стояла, злобно глядя на него и еще более злобно сопя.

— Видишь его? — проговорила она после долгой паузы, ее грязный пальчик был направлен на тело одного из убитых. — Он был с нами. Ходил к ним, разговаривал. Просто разговаривал, ничего такого. Я знаю, я следила за ним. Но «ничего такого» не происходило только поначалу. Вскоре от него начало пахнуть мертвечиной, и однажды в кустах я нашла обглоданные кости. Наверное, они бросили ему кусок, а он съел. Но мне, конечно же, не признался. Он уходил сюда на все большее и большее время, а однажды не вернулся с прогулки. Когда я пришла сюда, увидела, как он есть трупы вместе с ними. Хорошо, что ты убил их.

— Я убил их не только поэтому. Плевать я хотел на пацана, который, к тому же, швырял в меня камнями.

Чумазая ощерилась.

— И зачем же ты их убил тогда?

— Мне приказали их убить. Ради всех вас. — Алексей поднялся на ноги и топнул ногой. — Как думаешь, сколько здесь трупов?

— Очень много.

— Вот именно, очень много. Все, кто погиб в тот момент, когда был уничтожен домик. Может, эти дети съели бы все трупы и остались на дне ямы посреди костей, чтобы просто умереть с голоду, как я сейчас. А может, тел оказалось бы достаточно, чтобы дети окрепли и выросли. Не знаю, составили бы они пирамиду из тел или что-то вроде того, но они выбрались бы. И поубивали вас всех. А тех, кого не убили, заставили бы присоединиться к ним. Но им не нашлось бы еды в саду, ведь кроме земляники и, быть может, каких-то других съедобных растений там больше ничего не растет. А они привыкли жрать мясо. И тогда они бы спустились в яму и продолжили есть трупы до тех самых пор, пока не остались бы на дне посреди костей. Самый сильный съел бы других, а потом издох с голоду. И… все. Белый домик остался бы без жителей. Мир бы погиб.

Девочка зло смотрела на чужака. Она это тоже понимала, все то время, пока ходила сюда и смотрела за своим другом и жителями ямы. Но она не могла ничего сделать: она была одна, и у нее не было ножа. А он смог.

— Ты тоже можешь окрепнуть на этом гнилом мясе, чтобы сложить пирамиду и поубивать нас всех.

— Я же сказал, что не буду. К тому же, я здесь для того, чтобы помочь вам, а не убивать.

— Иногда избавление от мучений — это лучшая помощь, которую можно оказать.

— Иногда — да. Когда нет ни одного шанса. Если бы ты, например, осталась здесь одна и умирала от болезни или голода, и не осталось бы ни шанса на то, чтобы ты выжила. Но не сейчас. Вы еще живы, вы можете попытаться восстановить домик.

— Все-таки ты сумасшедший, — сказала девочка и ушла.

Алексей постоял еще с минуту и уселся, все так же уставившись в одну точку. В какой-то момент он даже подумал, будто чумазая девочка ему поможет. Глупец.

И в этот же момент ему на колени упал сверток. Чужак поднял глаза. Чумазая стояла на краю ямы, скрестив руки на груди, и пристально смотрела на него.

— Я не смогу помочь тебе выбраться, — проговорила девочка мрачно. — Ты должен сделать это сам. И дело не во вредности. Ты знаешь, что я — лишь проекция твоего сознания. Твоего, Аларии, Системы. Тех проблем, с которыми столкнется Алария, если станет Властелином.

Система сопротивляется твоему появлению в ней. Тому, что ты меняешь ее. Твой голод тоже не совсем реален. Если бы ты захотел, никогда бы его не испытывал, хотя такой фокус, наверное, был бы слишком сложным для тебя.

Потому-то ты и должен найти выход сам. В конце концов, ты уже не совсем человек. Но я не помогу тебе выбраться, но могу дать тебе еду. Причем, по твоей воле: ты хочешь найти выход из сложившейся ситуации, хотя и не можешь. Пока что.

Или не найдешь никогда, какая мне разница? Я останусь в мозгу Аларии, в недрах Системы. Я уже рождена в этом проклятом, ограниченном и убогом отражении реального мира. Я могу мыслить. Я живу по своей воле. И все это — этот засраный белый домик, сад, лес — на самом деле мой дом. Вы здесь лишь гости. И мне плевать, что вы там сделаете с реальным миром. Я живу здесь. Знаю, если что-то произойдет там, нечто подобное случиться и здесь, но мне останется лишь приспосабливаться.

И если ты действительно хочешь помочь… ты найдешь — как.

Она ушла, теперь уже надолго. Но, к счастью, не навсегда.

На его коленях лежала свернутая тряпица, почти даже чистая. Развернув ее, Алексей увидел несколько корешков и горсть смятой земляники.

Что же, у него есть немного еды и новая тряпка для повязки. Уже кое-что. Он съест все это, перевяжет рану (отдирать старую повязку будет болезненно, очень болезненно) и вновь начнет искать выход.

Если бы выхода не было, его бы здесь не оказалось. В это нужно верить.

Ведь альтернативный вариант — мучительная смерть в полной безысходности. Пусть здесь Алексей лишь ребенок, но он понимал — такое может быть. Мертвецы в яме могли это подтвердить.

Темнота, на миг поглотившая Алексея, расцвела кроваво-красными цветами. Левый глаз и всю левую половину мозга пронзила адская боль. Но эта боль позволила прийти ему в себя.

Он лежал на спине в холодной грязи. Во рту стоял железно-землистый привкус. Места, куда противник нанес ему удары, ныли. Воздух, пропитанный запахами дыма, крови и пота, словно был наполнен мелкими осколками стекла. Кажется, он слышал дыхание и крики каждого зрителя на трибунах. Ощущал их присутствие столь реально, что мог сосчитать каждого, будь у него на это время.

И, в первую очередь, стрелок слышал дыхание своего противника. И буквально чувствовал, как тот заносит ногу для очередного удара ему в бок.

Алексей извернулся в грязи, уходя от удара. Перевернулся на живот, уперся руками, встал на четвереньки. Голова кружилась, мир вокруг оказался одновременно предельно четким, но в то же время совершенно нереальным. С его лица в грязь упало несколько капель крови — из прикушенного языка, разбитых губ, рассеченной брови.

Раб, опешивший от такой прыти практически добитого, как ему казалось секундой ранее, противника, наконец, решился на атаку. Намеревался пнуть Алексея в живот, но тот перевернулся на бок, уходя от удара, проехал в грязи и вскочил на ноги.

И сейчас его ноги стояли на земле крепко.

Стрелок таращил глаза, оглядывая трибуны, ограду. Сердце, казалось, замершее на все это время, заколотилось в темпе отбойного молотка. Воздух со свистом входил и выходил из его легких так, что грудь ходила ходуном. Он согнул раненую руку, и та послушалась, несмотря на болезненную рану и воспаление.

Левый глаз будто кто-то пытался вырвать из глазницы, но это казалось абсолютно нормальным. Алексей не знал причину, по которой очнулся. Возможно, Слепок помогал своему хозяину, ведь что-то явно активировало его. Стрелок, как и в тот злосчастный день, когда он убил трех людоедов, мог действовать, прекрасно чувствуя боль, но не обращая на нее внимания. И в то же время, Представитель второго клана прекрасно осознавал все происходящее и был в состоянии контролировать собственное тело, чего он не мог ни во время битвы за деревню охотников, ни во время драки с теми людоедами.

— Я убью тебя, — сказал он врагу и ощерился.

И противник поверил ему. Но у него не было выбора — он мог либо убить Алексея, либо погибнуть. И поэтому раб пошел в атаку со всем остервенением, на которое способен загнанный в угол человек. А отчаявшийся человек, на самом деле, куда страшнее любого оказавшегося в безвыходной ситуации животного.

Представитель ушел от прямого удара, впрочем, недостаточно быстро — кулак противника угодил ему в плечо, немного выбивая из равновесия. А вот удара коленом в бедро он просто не ожидал, и едва устоял на ногах. Раб отступил и уже по привычке принялся заходить ему за правую руку.

Слепок не даровал ему всесилия, просто делал его лучше, об этом обязательно нужно помнить. А также о том, что действие Слепка может закончиться в любой, даже самый неподходящий, момент. Алексею нужно заканчивать драку быстро, иначе он вновь может превратиться в едва стоящий на ногах полутруп.

Поэтому теперь в атаку пошел он.

Пропустил удар в правый бок, но перехватил руку противника, зажав подмышкой. Раб дернулся, пытаясь высвободиться, потом еще раз попытался повторить фокус с ударом в бедро. Во второй раз не подействовало: его колено лишь скользнуло по бедру Алексея, а вот землянин, все еще удерживая руку противника, боднул его головой в подбородок, а потом вцепился в шею зубами. Раб вскрикнул от боли, задергался, нанося беспорядочные удары правой рукой. Вцепился Алексею в ухо, потянул, но тот, зарычав, не ослабевал хватку. В конце концов, в рот Представителю хлынула кровь. Отпуская противника, он толкнул его в грудь, надеясь сбить с ног, но раб устоял и сделал три быстрых шага назад.

— Сука, — простонал он, предплечьем вытирая струящуюся по ключице кровь.

Алексей выплюнул откушенный кусок кожи. Не то чтобы он надеялся перекусить артерию, но рассчитывал на куда больший урон. В этот же момент землянин почувствовал предательскую дрожь в ногах, еще слабую, однако вполне ощутимую. Как он и предполагал, действие Слепка имело ограниченное время, и оно стремительно заканчивалось.

— Иди сюда, — сказал Представитель.

И раб, не зная, что время работает на него, пошел. Хук правой оказался слишком неточным, чтобы даже пытаться увернуться от него, а от привычного уже удара коленом Алексей ушел, сделав шаг в сторону. Ударил сам. Кулаком прямо в солнечное сплетение, противнику, еще не закончившему движение вперед. Даже сквозь крики оживившихся трибун Представитель слышал, как воздух со свистом выходит из легких противника. Раб безвольно повис на его кулаке, его рот беззвучно открывался, пытаясь вобрать воздух, но тщетно.

Алексей неуклюже повалил врага в грязь и буквально рухнул на него сверху, угодив коленями в живот. Вцепился в скользкое от крови, грязи и пота горло и сжал пальцы изо всех сил, буквально чувствуя, как эта хватка высасывает из него последние крохи энергии. Его жертва брыкалась, царапала ему грудь, лицо, пыталась еще раз вцепиться в ухо или угодить пальцем в глаз, но Представитель крутил головой, не давая сделать это.

Движения раба становились все более вялыми и, в конце концов, он в отчаянье ухватил Алексея за запястья, силясь оторвать его руки от своего горла. Спустя несколько секунд его глаза закатились, по телу прошла судорога, и он замер, все так же держа своего убийцу за руки. Но в этой хватке уже не было силы.

Алексей стряхнул руки своей жертвы и, собрав волю в кулак, поднялся на ноги. Левая ступня поехала в грязи, но он устоял. Перед глазами плыло, лица зрителей и языки пламени костров перемешались в одно цветастое расплывчатое пятно. Представитель второго клана сделал шаг вперед, поднял кулак и крикнул:

— Сдохните, ублюдки!

Этот крик забрал его последние силы. Голова безвольно склонилась к груди, будто кто-то потянул ее вниз, ноги поехали в разные стороны. Он упал, и абсолютно черное беспамятство наконец-то поглотило его.

За последние несколько дней сознание возвращалось к Алексею не больше пяти или шести раз. Как-то не слишком уверенно, на непродолжительные временные промежутки, в конце концов каждый раз пасуя перед полусонным-полубредовым состоянием. В этом состоянии стрелок не понимал — спит ли он или в очередной раз посещает Отражение: яма с трупами сменялась темными коридорами подземных бункеров, зеленый сад — серовато-ржавыми травянистыми равнинами, усыпанными остовами боевых машин.

Орайя, пару секунд назад умолявшая его использовать Слепок, превращалась в Аларию, обещающую в случае его победы в Игре неземные блага, а потом приказывающую не быть идиотом и вытащить Слепок из раны.

— Мне некуда будет спрятать его, — каждый раз отвечал Алексей обеим.

— Некому будет воскресить меня, если ты не выживешь, — умоляющим шепотом говорила Орайя. Взгляд ее бездонных зеленых глаз буквально пронзал стрелка насквозь, сердце замирало от одних звуков голоса любимой.

— Ты должен использовать любые средства для победы, — очень убедительным тоном произнесла Алария, сменившая Орайю. — Если ты угробишь себя у работорговцев, не используя Слепок, Орайе не помочь. Вытащи его из раны, спрячь куда-нибудь. Пусть шанс отыскать его после победы будет мизерным, ты хотя бы не доконаешь себя. Слепок — сложный биомеханизм, он пытается прижиться в новой среде, но не в состоянии сделать это, ведь среда неподходящая. Отсюда большая часть твоих проблем с раной. Слепок просто не дает ей зажить.

— Ты же знаешь, Алария — Продавец грез, — горячо шептала ему на ухо уже Орайя. — Используй Слепок, приведи ее к победе, а она отплатит тебе. Воссоздаст мое тело до мельчайших подробностей. Сделает меня более покладистой, услужливой и благодарной. Похотливой. Просто сделай это.

— Это будешь не ты.

— Пусть так. Но ты быстро позабудешь об этом, обещаю.

— Ты просто умрешь, если не избавишься от Слепка.

— Возьми его. Возьми, выживи, победи. Получи все, чего захочешь.

Все эти доводы были хороши. Алексей осознавал их правильность… или, скорее, циничность и меркантильность. Зачем умирать, ведь Орайе все равно не помочь. Зачем идти в драку, лишая себя мощнейшего оружия.

В короткие моменты, когда сознание возвращалось к нему, он лишь зажимал воспаленную рану ладонью, даже сквозь повязку чувствуя насколько она горячая, но не пытался что-либо сделать.

— Почему? — спрашивал женский голос, и неясно было: Орайя с ним разговаривала или Алария.

— Потому что я здесь не по своей воле, — огрызнулся Алексей. — Да, я хотел изменить свою жизнь, но не таким образом. Мне не нужны были ни эти руины, когда-то бывшие нормальным миром, ни Продавцы грез, ни их разборки. Мне не нужны были сверхспособности, дарованные Слепком. Я просто хотел получить достойную цель, можно сказать — мечту. И если уж у меня не получалось выдумать ее самому, кто-то должен был подсказать мне ради чего жить.

И тут появилась ты, Алария, Продавец грез, но продала мне совсем не то, что я хотел. Ты лишила меня прошлой жизни и даровала новую. Такую, в которой мне приходится лишать других людей жизней. Ты дала мне почувствовать и понять, что это такое — страдание.

Да, я узнал новых хороших людей. Понял, каково это — быть по-настоящему частью чего-то большего, чем ты сам. Я стал частью команды «Непобедимого». Стал любовником Иваллы. Но у нас были разные цели. Ивалла хотела обычного человеческого счастья, а для нее счастье — это ребенок и деньги. Но мне нужно было чего-то другого, и тогда я еще не понимал — чего именно.

Орайя… Орайя не стала для меня близким человеком, даже несмотря на то, что мы полюбили друг друга. Слишком велика была пропасть между нами. И мне кажется, что всю жизнь она грезила лишь об одном — отомстить и, в конце концов, умереть: ее Отражение буквально кричало об этом. Оно не было приспособлено для жизни. Окажись она победительницей Игры, Нейе, скорее всего, пришел бы конец. Человечество просто потихоньку вымерло бы за несколько десятков лет. Без тотальных войн на уничтожение, без страшных эпидемий или жутких природных катаклизмов. Оно просто загнулось бы не в силах найти выход из той ямы, куда его загнал прошлый Властелин.

Будь у меня время, я бы постарался настроить ее на другой лад, дать поверить — жизнь не закончена, в ней есть место и для чего-то другого, не только для мести. Это была бы хорошая цель — спасти хорошего человека. Раз уж я не могу придумать зачем жить самому, почему бы не пожить ради других? Если не готов жить ради себя, зачем влачить жалкое бесполезное существование, когда можешь и готов помочь другому? И я готов был умереть ради нее. Но вышло так, что умерла Орайя.

И когда ты пообещала ее воскресить, я абсолютно точно понял чего хочу. Просто хочу сделать это. Пусть мне придется страдать, пусть мне придется убить еще кучу народа, пусть я приведу тебя на вершину, не зная, окажешься ты хуже или лучше своего отца. Я спасу Орайю и всеми силами буду стараться показать ей, что даже в этом проклятом разрушенном мире еще есть ради чего жить. Поэтому я никогда не использую ее Слепок. Да что там, я не расстанусь с ним ни на секунду до самого конца своей жизни, что бы ни произошло. Ведь у меня появилась цель. Ты сама продала мне эту мечту, Алария, поэтому не пытайся переубедить меня.

— Ты бредишь, — ответила Алария голосом Хаза, — но это хотя бы лучше тех душераздирающих криков, которые пугали детей две ночи к ряду. Да и опухоль, как я погляжу, спала.

Стрелок даже не обратил внимания, что и лицо Аларии превратилось в татуированную морду. Горячность спора завела его. В конце концов, Алексей понял, ради чего ему жить.

— Я абсолютно серьезен, — ответил он со всей убедительностью, на которую был способен. — Ты притащила меня…

Он замолчал. Все было не совсем так, как пару секунд назад. Представитель второго клана чувствовал голод, жажду и раздражающую ноющую боль в правом плече. Он больше не метался между ямой с трупами, холодными комнатами бункера и пустырями. Теперь лежал на жесткой циновке в жарко натопленном фургончике, куда его притащили после победы на арене.

В первую очередь Алексей изучил рану на плече. Опухоль действительно спала, а повязка — на удивление свежая — была почти чистой, лишь небольшое пятнышко крови выступило с края раны. К тому же, температура оказалась практически нормальной.

— Я очнулся, — сказал он Хазу. — Я выжил.

— Я рад, — кивнул работорговец. — Честно говоря, мало кто верил, что ты способен на это, но, кажется, тебе удалось. Впрочем, в твою победу на арене не верил вообще никто. Наверное, тебя хранят какие-то странные божества.

Алексей горько усмехнулся.

— Вовсе не божества, работорговец.

Хаз какое-то время ожидал продолжения, но его пленник молчал.

— Тебе, наверное, интересно, что теперь с тобой будет, — вкрадчиво произнес людоед. Ящер на его лице при этом щерился в ухмылке вместе с хозяином.

— Надеюсь только, вы меня не сожрете.

— На самом деле сожрем. С наибольшей вероятностью. Но у тебя есть шанс выжить и даже заслужить свободу.

Работорговец сделал эффектную паузу, видимо, в этот момент в нем проснулся распорядитель боев. Стрелок тяжело вздохнул.

— Ну давай, жги уже, — буркнул он. — Ценю твой талант, но сейчас тебе не обязательно работать на публику, Хаз, ведь из публики здесь только полумертвый раб.

Ухмылка работорговца стала еще шире.

— Это были не последние, как ты выразился, игрища в твоей жизни, Алекс. До того момента, когда мы встанем на зимовку, еще есть какое-то время, а в каждом движущемся караване живых людей есть такой же как и ты победитель. И ты будешь драться с каждым. В конце концов, мы доберемся до города, и там несколько рабов заслужат чести стать хозяевами.

Губы Хаза все еще изображали насмешку, но теперь он заговорил гораздо серьезней. Говоря, он словно смотрел куда-то внутрь себя.

— У живого человека три состояния — рассвет, расцвет и увядание. Но когда тебя лишают твоей настоящей жизни и даруют жизнь раба, ты получаешь четвертую ипостась — ни живого, ни мертвого. Ты и не живой человек, но еще и не его еда. Победив в первой драке, ты вернулся на обычный круг с тремя состояниями. Победи еще в трех и тебе вместе с племенной татуировкой будет дарована свобода. И новый жизненный круг настоящего живого человека.

— В жизни не хотел татуировки, хотя, говорили, это модно, — буркнул Алексей.

— До татуировки тебе еще далеко. Сначала ты должен получить еще три клейма.

— Клейма?

Хаз крепко вцепился Представителю в левую руку и прижал к ней нечто настолько горячее, что из глаз мгновенно брызнули слезы, а тело непроизвольно выгнулось. От боли и шока сознание Алексея в очередной раз помутилось. Очнувшись, он посмотрел на горящее предплечье.

Клеймо уже начало опухать, но Алексей четко различил рисунок — три звена цепи и колодку.

— Сука, — только и сказал землянин. Его вновь лихорадило, на этот раз из-за ожога.

Но помимо клейма Хаз оставил у его циновки горшочек с супом, густой запах которого раненый почувствовал, несмотря ни на что. Алексей, найдя на полу грязную ложку, с трудом принял полусидячее положение и принялся жадно есть, тщательно пережевывая каждый кусок капусты и каждую горошину. Плавало в супе и три кусочка мяса, но их можно было есть, не опасаясь — рабам человечина в принципе не положена, а уж отличить курятину от любого другого мяса не составляло никакого труда.

Буквально каждый глоток горячего варева возвращал ему силы. А вместе с силами возвращалась и способность мыслить. Или хотя бы рассуждать.

Ему придется драться и, судя по тому, что его сейчас поместили в отдельное помещение и нормально кормят, следующий бой не будет дракой полудохлых отбросов. Можно сказать, он прошел первое испытание и стал более элитным гладиатором, таким, о котором нужно заботиться. Но встреть они другой караван, например, завтра, ему не жить: сил у него практически нет, а сколько уйдет времени на восстановление даже со Слепком — одному Предтече известно.

К тому же, даже победи он еще трех несчастных, ему придется стать одним из работорговцев…

Нет, даже не отсюда нужно начинать. А вот отсюда: Алексей все еще в плену. Если верить красным пятнам в голове, другие участники Игры довольно далеко от него, но им ничего не стоит добраться до него. Конечно же, никто не знает, в каком плачевном состоянии он сейчас находится, но ничто не отменяет вероятности того, что кому-то из Продавцов или Представителей придет в голову начать охоту именно за ним. Конечно, ему уготована судьба элитного — ну или почти элитного — гладиатора, однако вывали кто-нибудь Хазу несколько десятков тысяч кредитов за стопроцентную вероятность убить конкурента и заполучить его Слепок, Алексей окажется абсолютно беззащитен.

А теперь можно вернуться к прошлой мысли. К тому же, даже победи он еще трех несчастных, ему придется стать одним из работорговцев, а это далеко не то, что ему нужно. Вернее — не то, чего он хочет. Возможно, так будет даже проще, но, судя по всему, Алексей — не тот человек, который легко совершает подобные грязные сделки с собственной совестью.

Значит, ему нужно бежать. Любой ценой.

Вот и все. У него есть цель. А для достижения этой цели нужны кое-какие средства: еда, теплая одежда, оружие… И, конечно, способность вообще передвигаться, а не только поднимать из последних сил ложку. Остается только надеяться, что у него будет время на то чтобы восстановиться.

С этой мыслью Алексей доел последнюю ложку супа, выскреб со дна каждую крупицу гущи и, чувствуя приятную полноту в животе, буквально сполз на циновку. Через минуту он уже спал, и в конце-то концов ему ничего не снилось.

В который уже раз за последние несколько месяцев Алексей оказался в практически беспомощном состоянии. Единственное, что он мог, так это есть, спать — очень много спать — и пялиться в потолок и стены. И еще думать.

Думать приходилось много. Решиться на побег — дело одно. Но вот осуществить его — уже совершенно другое. Мягко говоря, практически неосуществимое.

Элитным гладиатором он пока еще не стал. Скорее элитным рабом с отдельными апартаментами. Ну, или тюрьмой. Пока Алексей не мог ходить, его не слишком-то беспокоил тот факт, что его не выпускают из фургончика. Через пару дней после разговора с Хазом, когда сил на то, чтобы пройти несколько десятков шагов, у него стало достаточно, Представитель попросился в туалет на улицу у женщины, принесшей ему еду. На что получил совершенно безапелляционное «нет».

Большую часть времени выйти у него возможности и так не было — как говорится, собаки лаяли, караван шел. Но, очевидно, никто не собрался выпускать его на улицу ни во время обеденных привалов, ни вечерних стоянок.

— Меня собираются выпускать? — спросил Алексей на следующий день у Хаза.

— Нет, — сухо ответил тот.

— А что так? Боитесь, что сбегу?

Хаз усмехнулся.

— Вовсе нет. Здесь некуда бежать, Алекс, негде прятаться: мы едем посреди пустоши. Ты сейчас в подвешенном состоянии — ни жив, ни мертв. Кто-то вроде призрака. Поэтому тебя нельзя практически никому видеть.

— А ты и та женщина? — фыркнул Представитель.

Ухмылка Хаза стала еще шире. Вообще, улыбчивый он был засранец.

— Запреты должны быть везде и всегда, но их суть в том, чтобы приносить пользу, а не вред. Или ты бы предпочел умереть с голоду в этом фургоне? Так что и у этого, и у многих других запретов есть исключения. На тебя можно смотреть во время боя. Иначе какое было бы веселье, а? Мне можно тебя видеть, так как я самый сильный физически и духовно мужчина в лагере: на меня твое проклятье не падет. А эта женщина бесплодна, ей уже хуже не станет. Ты, кстати, можешь использовать ее по прямому назначению.

Алексей хотел переспросить про прямое назначение, но, открыв рот, понял, что это за такое назначение, и тут же его закрыл. Про эмансипацию в обществе, где людьми торговали, как вещами, наверняка не слышали.

— Я еще слишком слаб для этого.

— Когда-нибудь перестанешь быть слишком слабым, — пожал плечами работорговец.

Представитель непроизвольно повел плечами. Из-за жутких татуировок на лице с первого раза и не сказать, сколько его кормилице лет, но явно не меньше сорока. Это была тощая женщина с сутулой натруженной спиной и очевидной нехваткой зубов. В общем, далеко не мечта. Это ж насколько нужно осатанеть от воздержания, чтобы на такую полезть…

— Еще одно, — сказал Алексей вслух. — Когда твой… боец побеждает в поединке, это ведь престижно?

— Конечно.

— Тогда… — Землянин протянул Хазу пустую миску, — прикажи удвоить порции, иначе я не успею восстановиться до следующего боя.

Работорговец рассмеялся и вышел, ничего не ответив. Но на ужин кроме горшочка с кашей принесли приличный край хлеба, намазанный топленым жиром.

Проснуться, поесть, поваляться на циновке, чувствуя всеми костями каждую колдобину, встреченную на дороге, задремать, поесть, поваляться на циновке, поесть, заснуть. Ночами Алексей спал, как убитый, просто падал в черноту и пребывал в ней до самого утра. Днями скорее дремал, чувствуя покачивание фургончика и слыша звук моторов, человеческие голоса и лай собак. Отражение не возвращалось, и Представитель был рад этому — ему чертовски не хотелось возвращаться в ту яму с трупами. Оставалось только надеяться, что его подсознание найдет выход из той ситуации. Надеяться, есть, спать… И так изо дня в день. Караван работорговцев уверенно двигался на юг, чему Алексей был только рад.

Ведь семь из девяти других участников Игры находились на северном побережье материка. Видимо, каждый из них занял удобную для себя позицию и выжидал, пока не торопясь сближаться с другими, чтобы вступить в бой. По красным пятнам в голове сложно было судить о расстояниях, но две ближайшие друг к другу точки разделяло не менее чем полсотни километров.

На двоих южан, к которым Алексей как раз таки приближался, пока можно не обращать внимания — их разделяло еще три четверти материка, а это добрых две тысячи километров.

Поэтому Представитель Аларии не беспокоился о Продавцах грез и их Представителях. Да зачем было беспокоиться? Нужно было принимать пищу, спать и смотреть в потолок. И если на первый день такого путешествия ему казалось, что он готов провести так хоть всю оставшуюся зиму, на третий это состояние казалось терпимым, то через неделю смерть от рук другого раба или Продавца грез начала казаться не такой уж плохой альтернативой охватившей его скуке. За это время Алексей восстановился настолько, насколько вообще было можно — он крепко держался на ногах, немного набрал в весе, а его мышцы окрепли. Рана зарубцевалась, и хотя до полного заживления еще было далековато, воспаление и гной ушли окончательно. Но боль не уходила, она всегда была где-то рядом, то резко дергая где-то в глубине раны, то возвращаясь надолго, ноя, словно десяток больных зубов сразу.

В конце концов, на восьмой вечер их караван остановился не просто на ночевку.

— Иногда судьбы мира решаются не совсем так, как люди привыкли думать. — Девочка с серыми глазами, будто развлекаясь, швырнула Алексею еще кусок лепешки, сделанной из желудевой муки и высушенной на солнце. — Вот кто бы подумал, что ты сейчас занят именно этим? Решаешь судьбу мира. Это очень иронично.

Алексей ничего не ответил. Он вцепился грязными сведенными в судороге пальцами в еду и проглотил ее в один присест. Секунду подождал добавки, но девочка пока что ела сама. В последнее время она очень часто приходила к нему вот так — пообедать, поболтать, посмотреть на его занятие. Поэтому он продолжил свое дело.

— Наверное, запиши историки каждую мелочь, так или иначе повлиявшую на человека, ставшего, например, королем или президентом, вышло бы презабавно. И пусть у кого-то на глазах толпа растерзала друга или родственника, или отец во время пира упал, отравленный, под стол, есть ведь и другие события, влияющие на то, каким человек в конце концов станет.

Сломал ногу и оказался на два месяца в кровати? Стал не военным, а реформатором, потому что читать в кровати можно, а заниматься спортом — нет. Взял в руки не ту книгу или вообще не взял. Машина сбила любимого пса. Девушка изменила. Буквально любая из подобных мелочей может повлиять на человека, который, в конце концов, будет влиять на политику страны или всего человечества.

Так почему бы судьбу мира не может решать какой-то незначительный человек? Почему его незначительные действия не могут стать точкой бифуркации? «Из-за не забитого гвоздя потеряли подкову, из-за потерянной подковы лишились коня, из-за лишенного коня не доставили донесение, из-за не доставленного донесения проиграли войну…» Так ведь это и работает, да?

Почему же тогда банальная поножовщина в подворотне, в которой, условно, погиб Представитель, не может остановить войну? Ведь Продавцу грез придется выбирать другого Представителя, а тот будет гораздо хуже первого. Почему обычная драка рабов не поставит крест на притязаниях Аларии на престол? Ведь в этой драке рабов участвует ее Представитель.

И мы еще должны помнить, что это представитель не с самой простой судьбой… Что на него повлияло больше? Та бойня в деревне, куда он устроился охранником? Или тот факт, что он спал с одной женщиной, а любил другую? А может, виной всему железка, воткнувшаяся ему в ногу? Возможно, именно благодаря ей он не прошел мимо того места, где ему было суждено встретить команду «Непобедимого», и он уже давным-давно был бы мертв…

Алексей, на миг прекратив работу, поднял голову.

— Не знаю, когда ты мне нравилась больше. Когда швыряла в меня камни, но вела себя как странная маленькая девочка, кем ты на первый взгляд и являлась? Или когда ты начала швырять в меня едой, но совершенно перестала соответствовать своему внешнему виду?

— Я веду себя так, как удобней тебе, — пожала плечами сероглазая и бросила в яму половинку дикого яблока.

— Мне кажется, что это не правда, и ты ведешь себя так, как тебе нравится, — пробурчал Алексей и впился зубами в подачку. Яблоко было таким кислым, что свело челюсть. Но в последнее время он не привык отказываться от еды.

— Кто знает. И кто знает, как это отразится на твоей личности? Или что в твоей голове уже привело к такому моему поведению?

Представитель Аларии дожевал яблоко вместе с косточками.

— Плевать я на это хотел. Иногда все происходит так, как происходит. Иногда люди ведут себя правильно, исходя из интуиции, а не логики. Иногда правильный поступок приводит к страшным последствиям. Иногда приходится просто плыть по течению, потому что сил плыть против нет, а изменить его направление не можешь.

— Хочешь сказать, ты ни на что не можешь повлиять?

— Хочу сказать, не всегда понятно, на что можно повлиять, а на что — нет. И почти никогда не получится предсказать, как тот или иной поступок отразится на твоей судьбе или судьбе твоих близких.

Сероглазая девочка рассмеялась.

— Твои поступки уже давно влияют на все, что происходит в этом мире, не только на тебя и твоих близких.

— Будут влиять, если я приведу Аларию к власти, — поправил девочку Алексей.

— Но ты ведь это и делаешь, ведешь ее к власти. Потому что в противном случае ты сдаешься и умираешь. А сдаваться ты не собираешься. Так ведь?

— Нет, не собираюсь.

Он сжал сведенные судорогой пальцы правой руки в кулак и ударил по склону ямы.

— Именно этим я сейчас и занят — не сдаюсь.

— Не сдавайся, — кивнула девочка, поднимаясь с травы и отряхивая подол. — Но пока, как я погляжу, это только красивые слова. Помни, Алексей, когда Предтеча придумывал Игру, он планировал, что ее участников будут убивать другие участники. Не важно, Продавцы грез, их Представители или телохранители. Главное, чтобы убийца тоже участвовал в Игре. У тебя же в который уже раз вырисовывается совершенно другая ситуация — ты близко к тому, чтобы погибнуть от рук какого-то раба, имя которого никогда не должно было оказаться вписанным в историю. И не говори мне, будто ты никак не мог повлиять на ситуацию.

— Но ведь не мог? Я оказался там, где оказался, не по своей воле.

— Возможно. Но ты сейчас мог бы находиться в гораздо лучшем состоянии. И иметь новые способности. Но ты выбрал другое. Неужели скажешь, что это произошло не по твоей воле? Неужели ты хочешь сказать, будто у тебя не было ни единой возможности проверить уже имеющиеся способности? Почему же ты не пытался это сделать? Боялся, что в том состоянии будешь бросаться на стены? Или что набросишься на ту женщину? Неужели ты решил, словно все решиться само собой, как это происходило раньше? Так бывает не всегда.

Спорить было невозможно. Поэтому Алексей только пожал плечами и продолжил работу.

Халн не проснулся, скорее — пришел в себя. Он вновь бродил по Отражению господина Аролинга, разговаривал и пытался подружиться с детьми, населяющими белый домик. Дети, как обычно, не слишком-то его жаловали, их куда больше занимали собственные дела: экспансия — по-другому и не скажешь — в лес и поиски еды. Все более или менее ценное из домика они уже перетащили на большую поляну и теперь готовились копать там землянку. Халн как-то пытался им помочь, но его каждый раз прогоняли. В этот раз хотя бы не стали кидать камни.

Представитель шестого клана открыл глаза и сразу же закрыл их, проверяя местонахождение других участников Игры. И, как он и надеялся, ближайшая красная «искра» стала еще немного поближе. Сейчас их разделяло около сорока километров, выходит, конкурент заночевал где-то посреди поля либо на небольшом хуторке — крупных поселков в тех местах не было. Хална так и подмывало выйти ему навстречу и сразиться лицом к лицу, но куда благоразумнее принять драку здесь, в Черной речке.

Черная речка была скорее большим поселком, чем городом: жило здесь даже меньше трех тысяч человек, зато в больших двух и трех этажных домах, а не тех трущобах, что обычно окружали более крупные города. Благодаря большой скученности населения местным хозяевам — большая часть которых ходила под шестым кланом — хватило денег на внешнюю стену, что спасало от набегов работорговец и бродячих банд. Располагался этот поселок недалеко от родового дома шестого клана, поэтому Халн лично бывал здесь по нескольку раз в год.

В общем, здесь знали самого Представителя, его хозяин, фактически, держал большую часть местной элиты в кулаке, поэтому Халн чувствовал себя в Черной речке как дома. Он был на своей территории и мог заручиться поддержкой местных властей. Конечно, в драке они ему не помогут, но добыть оружие, деньги или транспорт для него здесь вообще не проблема.

Кроме того, Представитель шестого клана со своими телохранителями разместился на небольшой усадьбе одного из друзей Ирийстина. Друг этот был местным барыгой, он построил себе новый дом, а этот в благодарность за помощь отдал им в пользование до весны. Никаких особых средств защиты здесь не было, разве что стена, служащая скорее декоративным целям, но сам дом был крепким двухэтажным зданием, в котором было удобно держать оборону. Впрочем, у Хална и его людей было время, чтобы устроить для возможных противников пару очень неприятных сюрпризов.

Представитель шестого клана повернулся на бок и вновь закрыл глаза. Ближайшая искра дрожала. Он уже знал, что это означает — враг медленно двигался. Совершенно очевидно, в его сторону.

Продавцы грез, выбравшие Представителей, переставали видеть других участников Игры, и Халн даже был рад этому. Когда он устранит первого конкурента, Аролинг это наверняка почувствует. А больше ему и не нужно, достаточно знать — Представитель справляется.

Халн глубоко вдохнул и выбрался, наконец, из-под одеяла. Нужно будет передвинуть кровать ближе к камину, под утро в комнате становилось все холоднее. Представитель подошел к окну и раскрыл ставни. Его обдал поток холодного воздуха, в спальню влетело несколько снежинок. Этот снег уже не отступит ни перед какой оттепелью. Пришла зима.

Господин Нерлиод рассказывал, будто раньше Игра могла занять до трех лет, а дожившие до ее завершающей стадии благодаря чужим Слепкам становились практически равны богам. Сейчас мир обмельчал, как и участники Игры, и прошлая битва длилась всего семь с половиной месяцев. Скорее всего, эта все же займет больше времени — большую часть обжитых земель на пять месяцев скует зима. И уж точно даже победитель не будет иметь и толики тех сил, которыми могли управлять древние.

И это хорошо.

Халн сделал несколько глубоких вдохов и выходов и, уже совсем озябнув, закрыл ставни.

Да. Хорошо, что старые времена прошли. Потому что себя богом он никак не мог представить, и тот факт, что с ним будут сражать почти обычные люди, его успокаивал. Он не чувствовал себя ничтожным по сравнению с Продавцами грез и уж тем более перед такими же вояками, как он. Ничто не смутит его во время драки.

Сорок километров по заснеженной равнине — это два дня пути. Нужно приготовиться к битве как следует.

Особые средства защиты у дома отсутствовали, но построили его после войны, а значит безопасность строители ставили во главу угла.

Оконные ставни закрывались на крепкий засов. Если в поместье шестого клана все комнаты выходили в общий коридор, то здесь никаких коридоров не было. Первый этаж (имеющий ни много, ни мало четырехметровой высоты потолки) делился на три больших помещения — приемную, столовую и кухню-склад. Второй — на четыре изолированных комнаты, три из которых были спальнями, а одна хозяйским кабинетом.

Из каждой комнаты вел только один обитый железными полосами и запирающийся на тяжеленный засов люк, а спуститься из комнат можно было только по складным лестницам, убирающимися наверх. И не стоит даже говорить, что топоры, кинжалы и пистолеты, висящие на стенах, могли использоваться немедленно — все холодное оружие было хорошо заточено, а огнестрел заряжен.

Даже если большую часть дома захватят, защитники могли запереться в одной из комнат и держать оборону так долго, как это нужно. Даже выкурить защитников с помощью пожара было не так просто — стены были сложены из кирпича и оштукатурены, а полы строители сделали из дорогущих толстых мореных бревен.

Халн отодвинул засов и спустил лестницу. На первом этаже как обычно пахло едой, но, несмотря на голод, Представитель шестого клана в первую очередь осмотрел убранство общей комнаты. Крепкая мебель, маленькие окна с крепкими засовами. Этот дом как консервная банка, которую не открыть без специального ножа. И только идиот высунет отсюда нос.

Проблема в том, что его противники тоже не идиоты, они никогда не полезут сюда. А значит, все-таки придется выбраться отсюда. Войну не выиграть обороной. И насколько бы крепкой не была оборона этого дома, все равно кто-то умудриться найти в ней лазейку.

— Парни, — сказал хрипловатым голосом Халн, — сегодня у нас намечена прогулка.

Воздух превратился в густое тягучее желе. Каждый звук в радиусе километра — разговоры торговцев, плач ребенка, стоны женщины, шуршание крысы в груде мусора — стал слышен предельно четко. При этом звуки не сливались в общий монотонный гул, Слепок вычленял и обрабатывал каждый источник шума в отдельности. Стонала женщина, живущая в двух улицах на запад; куча мусора, в которой крыса нашла лакомство, громоздилась между большой гостиницей и трактиром. И так далее…

Халн слушал, пытаясь выдрать из трех тысяч живущих в округе человек того, кто ему нужен. Пока — не удавалось. Будто бы никто не обсуждал Большую Игру, Продавцов грез и тому подобные вещи. А ведь красная искра совсем близко…

Тогда, быть может…

Скрип тележных колес, свежий помет, падающий на промерзшую дорогу, голоса людей… вот один, низкий, с легким акцентом…

«А не подскажешь, Сухорукий, есть в Черной речке какая-нибудь хорошая гостиница?»

«Хорошая гостиница? Не знаю, не знаю. У меня на хорошие гостиницы денег никогда не хватало».

«Так посоветуй ту, где живут люди, которым хватает денег».

«Я таких не знаю, господин. Да и кто знает, что для вас, островных, хорошо, а что плохо».

«Хорошо… А на какую гостиницу в Черной речке не хватает денег ни тебе, ни твоим друзьям?»

«Я только в «Драном ухе» останавливаюсь, на нее мне денег хватает, а что там у других, я никогда не считал. Да и не дело это — чужие деньги считать. Вот хватает мне на постой в «Драном ухе», я и не хожу никуда».

«В «Драное ухо» я, значит, ни ногой…»

«И правильно, господин. Плохое место. И избить могут, и обворовать, а могут вообще убить. Да и вшей в постелях, что волос на заднице вот этого вола. И островных, скажу я вам честно, там ой как не любят»…

Халн зацепился за фразу «… что для вас, островных хорошо, а что плохо», но Слепок воспроизвел разговор с самого начала. Зачем островитянину перед самой зимой ехать сюда, в Черную речку? Не куда-то в центр торговли вроде Северного, а куда глубже, да еще и в такой небольшой городок?

Представитель шестого клана вытащил из кармана рацию и прошептал:

— Хенне, проследи. Четыре повозки, не меньше восьми человек на них и дюжины две скота. Видишь?

— Вижу, — раздалось через несколько секунд, — кроме них на дороге и нет никого.

— Отлично. Следи. Как войдут в город, скажи.

Халн убрал рацию в карман пальто. Он и так услышит, когда они войдут в город, но пусть Хенне на всякий случай подтвердит информацию. В конце концов, работу Слепка не помешает проверить.

На него никто не обращал внимания. Да и кому нужен мутный мужик с надвинутой на лицо шляпой, протирающий стену окраинного, а значит — самого паршивого, но в то же время совсем не дешевого трактира? Это либо сутенер, либо барыга, либо бандит, либо, что, по мнению большинства местных, еще хуже, жандармский стукач. В общем, человек, к которому лучше не лезть без надобности, а лучше всего вообще не обращать на него внимания.

Представитель Ирийстина выбрал позицию так, чтобы находиться неподалеку от ворот, но при этом от самих ворот его прикрывали стойла тягловых волов, а за ними — еще и рынок, где торговали животными. Чисто на всякий случай. Чтобы въехавший в город противник не устроил стрельбу, поняв, что столкнулся с врагом лицом к лицу. А сунется сюда — Халн это поймет и встретит его во всеоружии.

«Въехали», — мелькнуло у Представителя в голове.

— Въехали, — пробормотала рация у него в кармане.

Можно, конечно, пытаться понять, кто из въехавших в город его настоящий противник, разговаривая по рации с Хенне или Гленном. Но есть еще одна возможность. Момент, к тому же, самый подходящий — в сторону рынка двигалось небольшое скопление людей, человек двадцать, группами по четыре-пять человек.

В таком случае риск просто минимальный.

Халн оттолкнулся от стены и смешался с толпой. Противник не поймет, кто этой толпы участник Игры, а вот Халн по слуху определит, кто же пожаловал в Черную речку по его душу. Запомнит не только голос, но и лицо. Быть может, сумеет устранить врага одним точным выстрелом.

Обоз заехал на рынок. Возницы принялись распрягать волов и разводить приведенный на убой скот. Кроме них с повозок на землю спрыгнули еще пять человек. Один из них — враг, второй — туповатый Сухорукий. Значит, его противник — такой же Представитель, как и он: Продавец грез вез бы с собой шесть телохранителей, а тут только трое.

Никаких драк с почти богами, только между равными…

Все так же с толпой Халн пробрался сквозь ряды и вышел на предваряющую их площадь. Его взгляд быстро обшарил рынок. Долго искать не пришлось: вот Сухорукий, один из пассажиров рассчитывается с ним. А вот и обладатель низкого голоса и островного акцента — крупный мужчина средних лет, обладатель недельной щетины и весьма приличного пивного брюшка. Он как раз всматривался в группу людей, среди которых сейчас шел Халн, и хмурился. Представитель шестого клана с трудом сдержал усмешку.

«Да, сын вора и шлюхи, ты не можешь понять, кто из этих людей твой враг. А я уже знаю тебя в лицо».

Не будь здесь столько людей, он бы вытащил пистолет и попытался пристрелить ублюдка. Но в такой гуще народа Халн мог попасть в кого угодно, и совсем не факт, что в цель. Да и внимание к себе пока лучше не привлекать. Он может пройти у врага под носом, буквально в двадцати метрах от него, и уйти невредимым. Одержать небольшую психологическую победу, побесить его. Победу небольшую, но важную. Разозленный противник в самый ответственный момент может поддаться чувствам, а не разуму.

Халн уже почти прошел через площадь, когда островитянин, будто что-то решив, пожал плечами. Через секунду он распахнул свою шубу и вытащил из кобуры нечто, отдаленно напоминающее большой — очень большой — пистолет.

— Поехали, парни, — сказал он, кивая в сторону Хална. — Вон те прилавки.

Если бы Представитель Ирийстина не отскочил назад, когда понял, что вещь в руках островитянина — это какое-то оружие, он бы уже умер. Из ствола странного пистолета выстрелил прямой голубой луч, в долю секунды срезав полдюжины человек, идущих мимо торговых рядов буквально в паре метров от Хална. Попавшие под действия луча прилавки мгновенно вспыхнули, как и одежда убитых. В ноздри Халну ударил запах горелой плоти, кишок и их содержимого.

Второй луч хлестнул по толпе чуть дальше. Он действовал больше секунды и убил всех на расстоянии десяти метров, подпалив еще три прилавка. Загоревшаяся крыша одного из них рухнула, погребая под собой разрезанного надвое продавца.

Телохранители островитянина тем временем вытащили из сумок оружие более привычное — автоматы — и принялись стрелять по указанному участку рынка. Одним из первых упал Сухорукий, стоящий с протянутой ладонью, в которой лежали деньги, и разинутым от удивления и испуга ртом.

Только после того как «заговорили» автоматы, до людей дошло — что-то не так. Раздались панические крики. Продавцы и покупатели бросились за прилавки, часть толпы прыснула по прилегающим к торговой площади улицам.

Халн выхватил оба пистолета и, отступая к одной из таких улиц, открыл огонь по противнику. Почти тут же прогремел выстрел снайперской винтовки. Это очухался засевший на чердаке одного из ближайших домов Гленн. Он всегда был хорошим стрелком, а тут ему нужно было попасть в неподвижно стоящего человека с расстояния в пятьдесят метров. И он попал. Вот только он не догадался, что стрелять нужно не в автоматчика…

Островитянин среагировал мгновенно. Должно быть, знал, где устраивают такие позиции. Гленн даже не успел перезарядить винтовку, как крыша его дома запылала и рухнула от действия голубого луча.

Рация в кармане Хална жалобно заскрипела, принимая последний сигнал уничтоженной сестры.

Представитель Аролинга расстрелял обе обоймы, но попал, кажется, только в одного из горожан, спасающегося от автоматчиков и голубого луча. От шока его колотило, как бродячую собаку на морозе. Пытаясь перезарядить один из пистолетов, он выронил обойму.

— А вот и ты, крыса, — услышал Халн спокойный голос.

Единственное, что он мог — броситься на землю, уходя от действия смертоносного луча.

— Иди, паскуда, иди, — пробурчал Халн, меняя, наконец, обоймы в пистолетах.

Руки еще довольно сильно тряслись, но он сумел оправиться от первого шока, вызванного тем оружием. Представитель шестого клана видел всякие довоенные штуки в поместье господина, те же миниатюрные рации, которыми они сегодня пользовались, относились к ним, но про подобное оружие даже не слышал. Впрочем, стоит взглянуть на одно из полей битвы, и этот пистолет, стреляющий сжигающими лучами, не покажется таким уж невероятным. Но… гигантская боевая техника на полях для него осталась где-то в дремучем прошлом, а этот луч едва не сжег его несколько минут назад.

Ладно, все не так плохо, как может показаться. Два телохранителя противника мертвы, а третий ранен в правое бедро и живот, и кровь, капающая с его одежды на мостовую, оставляла ему не так много времени на этом свете. Тот же, кого Крайний называл «ублюдком Мергеном», зашевелился, направляясь в другой конец дома. Должно быть, хочет выйти с той стороны. Но благодаря оперативно работающему Хенне, его уже будет ждать пара растяжек. Даже если он избежит их, время работает не на него — скоро жители Черной речки появятся на улице. Стоит им узнать, что грузный мужик со странным пистолетом — виновник бойни, в которой погибли два или три десятка человек, никакое оружие не поможет ему выбраться из города.

Халн перевел дыхание и принялся вслушиваться. Хлогги тихонько напевал себе под нос, очень медленно поворачивая пулемет в поисках жертвы. Хенне засел неподалеку от дома, где пока прятался Мерген. Крайний костерил «проклятую сисястую шлюху» Стеру, из-за которой он умирает в городе, где слишком много людоедов.

Представитель шестого клана цыкнул, но сдержал гнев.

«Говори, говори, засранец, твой голос уже слабеет, стук сердца замедляется. Ты труп. «Людоеды» победили».

Мерген, замешкавшись на несколько секунд, выбил внутреннюю дверь, прошел в дальнюю комнату, приостановился у окна. Халн взял рацию.

— Хенне, сейчас он полезет из окна, готовься.

— Я готов, шеф.

Мерген выбил ставни и выпрыгнул из окна. Хенне сразу же принялся поливать его из автомата. Представитель Стеры выругался, послышался короткий вскрик, грохот, взрыв… Кажется, дом рядом с которым прятался Хенне, рухнул, а сам телохранитель умер за секунду до этого. Все-таки этот луч — оружие, превосходящее все, чем обладали люди шестого клана.

— Твою мать, — прошипел Халн. — А… нет… — на его губы выползла усмешка.

Мерген шагал, матерясь сквозь зубы и явно подволакивая левую ногу — Хенне попал в него. Рана не слишком серьезная, но она в любом случае замедлит и ослабит противника… Может быть, он именно поэтому уходит куда-то в сторону, даже не пытаясь нападать?

Крайний выбрался из своего укрытия. Кажется, решился идти в последнюю атаку, которую даже самоубийственной не назовешь — он и так труп. Хлогги среагировал сразу. Пулемет застрочил, пули замолотили по брусчатке, выбивая искры и куски камня, но первая очередь прошла мимо.

— Вижу вас, гады, — сказал телохранитель из пятого клана.

А потом…

Окна в фургонах, в которых в холода перевозили рабов, были то не чтобы непозволительной роскошью, а гораздо хуже — они представляли собой смертельную опасность. И дело вовсе не в том, что рабы могли попытаться сбежать через эти окна или попытаться сговориться с соседями по каравану и устроить бунт. Даже в фургонах хозяев через оконный проем могла бы сбежать разве что кошка, а шум, издаваемый поселением работорговцев во время движения, делал практически невозможным общение даже внутри фургона.

Дело в другом. Окна — второй по силе источник потери тепла, после двери, конечно, но без двери обойтись никак нельзя.

А вот без окон вполне можно. Плохо без них, конечно, но не смертельно. Поэтому небольшие иллюминаторы — по-другому и не скажешь — заделывались наглухо специальными затычками и конопатились. То же происходило с… кхм… санитарными отверстиями в полу.

И вот так четверо мужиков оказываются в замкнутом пространстве, в вечной полутьме, посреди прохладной влажной затхлости. Казалось, будто это путешествие проходит сквозь поток ужасного смрада, который только усугублялся… кхм… санитарными ведрами, норовящими опрокинуться во время хорошей тряски. Но это было в корне неверное чувство: ведь смрад — это и есть они, рабы. Не рабы движутся сквозь смрад, это смрад движется вместе с рабами, оставляя за собой, должно быть, отравленную полосу, на которой не осталось ничего живого.

Хотя и это ложь. Живое привыкает ко всякому, и вонь — не самое худшее, что может быть.

Алексей осторожно повернулся с одного бока на другой. Необходимая процедура (можно даже сказать — необходимый ритуал) — в одной позе затекало тело. Как обычно жалобно звякнула цепь, тянущаяся от его правой щиколотки к стене. Боли почти не было, он хорошо научился поворачиваться так, чтобы почти не тревожить цепь. Стальная колодка неплотно обхватывала ногу, и на щиколотке очень быстро образовался синяк, потом — ссадина, а та уже со временем превратилась в незаживающую рану. К счастью, не инфицированную, несмотря на всю антисанитарию, царящую в фургоне. Впрочем, вскоре рана должна покрыться струпом — Алексей практически ее не тревожил последнее время.

Лежать вот так, вытянувшись во весь рост, было жизненной необходимостью. Во-первых, сидеть слишком долго тоже невозможно. Во-вторых, печка-буржуйка, отапливающая фургон, находится в центре, а стены в первые холодные дни промерзли насквозь. И это даже без окон. Вот и приходилось вытягиваться и, кутаясь в дырявое одеяло, лежать, время от времени переворачиваясь, словно пытаешься сам себя прожарить со всех сторон.

Впрочем, для прожарки печь давала достаточно тепла только два раза в день — утром, за четверть часа до того, как караван двинется в дорогу, и вечером, через полчаса после того, как движение останавливалось. Изо дня в день проклятая дверь открывалась, мгновенно выпуская из фургона все остатки тепла, но давая обитателям сделать хотя бы пару вдохов свежего воздуха, и в фургон заходил работорговец. Он приносил с собой два ведра — с едой и водой — и ставил их у входа. Но кормил не сразу. Поставив еду, работорговец уходил, и хорошо, если он догадывался хотя бы прикрыть чертову дверь. Возвращался через минуту, занося охапку дров. Потом выносил все «санитарные» ведра (закрытая дверь — опционально). После проходил по фургону с ведрами и черпаком, разливая в миски либо жидкую кашку, либо суп. И воду — по кружкам. Затем заталкивал все дрова в печь, поджигал их и уходил. Жители фургона в этот момент буквально молились, чтобы дрова разгорелись с первого раза, ведь повторный приход истопника означал в очередной раз открытую дверь.

Будь воля Алексея, он бы и дверь законопатил к чертовой матери.

Но этого он не мог. Поэтому землянину приходилось в очередной раз поворачиваться с одного бока на другой и замирать, стараясь сохранить под одеялом как можно больше тепла.

Возможно, будь у него настоящие суперспособности, стрелок бы выдрал волосок со своей задницы, вскрыл бы им замок, затворяющий его колодку, и, сделав из куска драного одеяла одежду, сбежал бы в заснеженную пустыню. Там бы охотился на зайцев, пингвинов или белых медведей, потом, весь такой красивый в шубе из медвежьей шкуры и шапке из пингвиньих перьев, вышел к людям… Хотя зачем ему люди? Он и сам хорошо справлялся бы. А окончательно осуровев от жизни такой по весне грохнул бы всех Продавцов грез, их Представителей и гребаного Предтечу в придачу, оживил бы Орайю и зажил с ней долго и счастливо.

Но — вот незадача — из сверхсил у него только ярость берсеркера, смахивающая на биполярное расстройство в особо запущенном состоянии, а когда ты прикован к цепи, прока от нее никакого. Нет, один раз Алексей даже «включал» ее во время утренней кормежки (думал, хоть работорговца задушит), но только рассадил себе еще больше ногу и остался без ужина — истопник даже не стал подходить, пока Представитель второго клана извивался на полу, тянул к нему скрюченные пальцы и от ярости пускал пену изо рта. Поэтому от подобных экспериментов решено было отказаться.

Чего уж греха таить, мысли о том, чтобы расковырять поджившую рану на руке и достать оттуда Слепок Орайи, возникали постоянно. И с каждым днем они приходили все чаще, и все сложнее было от них избавиться. Но собственноручно убить во второй раз любимую Алексей не мог.

Он просто не мог себе это позволить. Ведь так… намного ли он будет лучше работорговцев?

Иногда стрелку даже снилось это. Как он берет Слепок, вставляет его в левый глаз, приказывает истопнику открыть замок и засунуть голову в горящую печь. А потом Алексей бродил по каравану и убивал всех — мужчин, стариков, женщин, детей… Кого-то заставлял покончить с собой, кого-то — вроде Хаза — душил сам. Когда умирал последний работорговец, он останавливался и оглядывал мертвый караван. И каждый раз среди мертвецов он видел команду «Непобедимого» — Короса, Эмену, Крога… Иваллу. Беременную Иваллу. Она лежала поодаль, сложив руки на животе, и Алексей понимал — это он задушил ее. Потом что-то тяжелое оттягивало его руки, он смотрел вниз, и видел на своих руках мертвую Орайю. У нее была сломана шея, а из окровавленной раны на месте левого глаза стекала кровь.

Проснувшись, он гнал этот сон прочь вместе с мыслями взять Слепок зеленоглазой. Ненадолго, но они уходили.

Алексей тяжело вздохнул и осторожно перевернулся.

— Не греми, — пробурчал один из трех его сокамерников, Кроми.

— Пошел ты, — беззлобно ответил Алексей.

— Ох, говнюк, дотянись я до тебя, задушил бы этой цепью.

— Заткнитесь оба! — рявкнул Косматый.

А Говорун только что-то промычал — у него не было языка.

Подобные диалоги происходили по нескольку раз на дню. Тоже своего рода ритуал.

Также к ритуальным действиям можно было отнести гадания. Или, скорее, гадание, но с разными вариациями. Когда фургон в очередной раз начинало трясти по бездорожью, рабы спорили, чье санитарное ведро опрокинется первым. А потом условия могли быть любые — дотечет ли содержимое до хозяина ведра или его соседа, сколько раз перевернутое ведро подпрыгнет на следующих кочках или ямах, в какую стену врежется…

На самом деле, эти гадания были настоящим развлечением — ведра стояли в специальных углублениях и опрокидывались далеко не каждый день, для этого нужна была по-настоящему хорошая тряска. Иначе четверка рабов давным-давно захлебнулась бы в собственных испражнениях.

Алексей давно уже потерял счет дням. Хотя, быть может, и не так давно — он же мог посчитать, когда именно счет дней потерялся. Единственное, что он мог сказать уверенно — уже настоящая зима. Воздух, врывающийся в их фургон вместе с истопником, промораживал до костей в первые же мгновения. Возможно, Отражение помогло бы ему хоть как-то понять, сколько времени прошло, но оно появлялось во снах настолько мутными и невнятными видениями, что на утро ничего не удавалось вспомнить.

Вот так, посреди смрада, потеряв счет времени и маясь от скуки, они ехали куда-то в глубь материка. И единственным плюсом этого путешествия было то, что оно, как и любые другие путешествия, имело конечную цель. Плюс это, впрочем, сомнительный — если другие рабы надеялись на зимовку и продажу весной, то для Алексея окончание их пути сулило только смерть. Хотя за Говоруна он не ручался — тот был себе на уме и не особо распространялся о своих планах и ожиданиях. Однажды стрелок спросил его напрямую, а тот только промычал в ответ что-то невразумительное. Скорее всего, проклятье.

В конце концов, в один из дней караван остановился посреди дня. Моторы заглохли, а голоса работорговцев стали куда более оживленными, даже — радостными.

«Приехали», «дом» расслышал Алексей и, перевернувшись на другой бок, облегченно выдохнул. Это однообразие хуже смерти.

Несколько секунд Представитель в очередной раз смаковал мысль о том, чтобы использовать Слепок Орайи, однако делать этого не стал. Для достижения цели он готов идти по трупам, но только не по трупам любимых.

«Надеюсь, так будет всегда», — сумрачно подумал Алексей, прекрасно зная: «всегда» может закончиться уже этой ночью.

— Приехали, — с облегчением в голосе проговорил Кроми. — Как же мне осточертел этот фургон и ваши рожи.

— И что? — фыркнул Алексей. — Меня хотя бы убьют, а тебе еще несколько месяцев лежать здесь.

— Может, нас переведут в другое помещение? — без особой надежды в голосе предположил Косматый.

Даже такая короткая фраза вызвала у него тяжелый приступ кашля. Алексей, уже собирающийся сказать что-то вроде «надейся-надейся» прикусил язык. Ни на что другое Косматый надеяться не мог, если их оставят здесь, он не жилец.

Чей-то голос раздался прямо под дверью их фургона. Алексей слышал его лишь однажды, но узнал того старика, распознавшего в нем «пса Продавцов грез».

— Да, того самого, — говорил старик гнусавым из-за насморка голосом.

Дверь открылась, впуская волну холодного воздуха. Косматый и Кроми как всегда отреагировали на это проклятиями, а Говорун недовольно замычал. Алексей же пристально уставился на проход.

Со стариком пришло четыре здоровенных мужика, один из которых без лишних разговоров направил на Представителя двустволку. Другой нес наручники, к которым была прикована длинная цепь, заканчивающаяся наручником. Как бы то ни было, его выпустят, пусть, очевидно, прикуют в другом месте. Хотя бы на время можно будет избавиться от этого запаха…

— Если дернешься, я прикажу ему убить тебя, — прогнусавил старик. — Ритуалы ритуалами, но своей жизнью ради них я рисковать не буду.

Алексей растянул губы в самой паскудной улыбке, на которую был способен, и тихо проговорил:

— Хорошо, я не буду дергаться, обещаю. По крайней мере, до того, как не увижу Хаза.

— О, ты его увидишь. Хаз будем последним, что ты увидишь в своей жизни, пес.

Один из сопровождающих старика работорговцев открыл замок его оков, второй грубо ухватил за руки, а третий надел на них наручники. Алексея грубо выволокли на улицу. Ему в глаза ударил яркий свет, заставивший крепко зажмуриться. За долю мгновения Представитель успел разглядеть циклопическое здание, закрывающее половину горизонта. Оно словно состояло из серого непрозрачного стекла, местами выбитого и зияющего глубокими провалами. Именно туда его и повели.

Уже буквально через несколько шагов снег под его голыми ступнями сменился на ледяной пол, усыпанный мелкой каменной — или бетонной — крошкой. Алексей рискнул раскрыть глаза. Здесь царила полутьма. Его вели по абсолютно голому коридору к неработающему эскалатору.

— Это очередной стадион для ваших игрищ? — спросил он старика.

— Ритуалов, пес, — грубовато ответил тот. — Ритуалов, а не игрищ. Ты смотришь на нас свысока, тебе кажется, будто ты служишь властелинам Нейи. Но ты ошибаешься. Они — лишь пережиток прошлого и вскоре умрут все до последнего. И свысока на тебя должен смотреть я, живой человек. Настоящий, не лишенный души.

— Как хочешь, — пожал плечами Алексей.

На том разговор закончился. Шли они долго, минуя абсолютно пустые залы и коридоры с голыми стенами и потолками. Постепенно становилось все теплее, но источник этого тепла был не ясен. Наконец, стрелка завели в какую-то подсобку, в которой стояла только скамья, рядом с которой в стену была вбита железная петля.

— Что со мной будет? — спросил Алексей, когда его грубо усадили и приковали другой конец цепи к петле. Скамья оказалась на удивление мягкой и теплой, так что он сразу вытянул ноги, наслаждаясь.

— Ты умрешь, — хмыкнул старик.

— А поподробней?

— Тебя убьет Хаз в ритуальном поединке.

— Очередной поединок? — фыркнул Представитель. — Я прошел уже два, не боишься за своего вождя?

— Нет, — оскалился в ответ работорговец. — Раньше ты участвовал в поединках равных. Это же будет скорее ритуальное убийство. Ты будешь в чем мать родила, а у Хаза помимо боевой экипировки будет специальный нож, которым мы перерезаем глотки быкам. Он длиной в локоть. Ты животное, и мой сын забьет тебя на мясо, как животное. До вечера, пес.

Работорговцы ушли, захлопнув дверь.

— До вечера, — хмыкнул Алексей и улегся на скамью.

В этой каморке было тепло, сухо и пахло пылью, поэтому он блаженствовал. Поесть бы еще чего, но абсолютно счастья не бывает. Поэтому Алексей просто уставился в потолок и принялся ждать.

Ждать пришлось долго, до позднего вечера или даже до ночи. Алексей пару раз задремывал, в конец оголодал и до чертиков хотел отлить. Если проблему еды он решить не мог, то вторую просто не хотел, и дело не в гигиене — таким грязным как сейчас он не был никогда в жизни. Просто не хотелось портить так приятно ничем не пахнущий воздух.

Наконец, когда Представитель готовился отойти ко сну уже в третий раз, из коридора послышались шаги. Алексей выпрямился и уставился на едва видную в полутьме дверь. Благодаря неделям медитаций и ментальных тренировок, сопровождающихся перекатыванием с бока на бок, он умел вызывать состояние боевой ярости, даваемое ему Слепком, но не уходить в него с головой. Одна мысль — и он превратится в комок ненависти, уничтожающий все на своем пути, однако сейчас Представитель полностью собой владел. Одна беда: обратное превращение из берсеркера в нормального человека контролировать он никак не мог, что и показал та попытка напасть на истопника.

Судя по звукам, за ним шло не меньше четырех человек. Существовала вероятность того, что никакого жертвоприношения все же не случится, и его просто убьют. Тогда нужно будет просто забрать как можно больше ублюдков с собой.

Дверь отворилась. Первым вошел все тот же старик, за ним трое мордоворотов. От них пахло перегаром и дымом. Ничего нового.

— Готов умереть? — спросил старик.

— Ничего нового, — сказал Алексей вслух. — Нет, не готов. Хочу жить. Но не считай это мольбой о милосердии. Я хочу убить каждого из вас и жить дальше. А теперь расковывай меня, чтобы я начал с вашего вождя.

Старик ничего не ответил, но все же сделал знак мордоворотам за своей спиной. Алексея грубо поставили на ноги, сняли с него наручники, профессионально и жестоко заломили руки за спиной и повели прочь из комнаты.

Когда боль пронзила суставы и мышцы Представителя, он едва не сорвался, но сумел удержать свой разум при себе. Позже. Всех их он, конечно же, не убьет, но уж Хаза в состоянии забрать с собой.

Алексея провели по еще одному коридору, затем буквально протащили по лестнице наверх и швырнули к огромным двустворчатым дверям, которые охранялись двумя вооруженными работорговцами. Два автомата практически уткнулись ему в лоб. Двое из тех, что вели его, раскрыли двери, третий сорвал набедренную повязку — единственную одежду, что на нем была. Представителю пришлось зажмуриться от яркого света, хлынувшего из портала.

— Иди, — сказал старик. — Иди и умри.

Сделав правую ладонь козырьком, Алексей шагнул вперед, чувствуя, как один из стражей тычет ему меж лопаток дулом автомата. Из помещения не пахло дымом, что странно. Видимо, четверка, забравшая его из той подсобки, не отсюда. Но работорговцы там были — он слышал их голоса. Немного, не более дюжины. И это еще страннее: прошлые разы на бои приходили посмотреть все.

Глаза привыкли к яркому свету буквально за пару секунд. Утерев выступившие слезы, Представитель Аларии огляделся.

Чему служило это огромное круглое помещение до войны — не ясно. Здесь не было ни трибун, ни экранов, ни прочих атрибутов зданий, предназначенных для массового развлечения людей. Это была просто огромная — около сотни метров в диаметре — круглая зала с абсолютно плоским полом, стенами и потолком. Свет шел прямо с белоснежного потолка, никаких ламп или прожекторов не наблюдалось. Воздух был свежим и теплым, что говорили о наличии отопления и вентиляции. Видимо, это здание функционировало все время с конца войны и, возможно, проработает еще десятки лет.

Чему служило это здание до войны можно только предполагать, а вот чем стало после — не вызывало никаких сомнений. Работорговцы сделали его местом своего мрачного культа. Всю окружность стены заполоняли человеческие костяки. Более или менее свежие и совсем старые и рассохшиеся. Полные и неполные. Их выкладывали у стены в кучки, каждую из которых венчал череп, разбрасывали как попало, выкладывали их на полу в разных позах. Куда там капитану Флинту, выложившему из скелета пирата указатель. Здесь скелеты совокуплялись, сидели в кружке, дрались, лежали в ряд, сидели…

Тысячи скелетов.

Это было настоящее святилище смерти. И ее адепты в числе одиннадцати человек стояли посреди залы. Все — здоровые мужики, ни одного слишком молодого или слишком старого. Очевидно, все они принадлежали к разным группам или племенам — различалась одежда, татуировки, украшения. Должно быть, вожди. Наверняка, собрались здесь далеко не все из тех, что бродят по материку, но сейчас Алексея грела одна мысль: ни один из собравшихся не походил на тех работорговцев, что напали на деревню охотников.

— Что это за кусок мяса? — резко спросил один из собравшихся, увидев Алексея. Его ноздри пронизывало с десяток костяных шипов, лицо покрывали татуировки причудливо извивающихся змей. — Это из-за него мы прекратили пир?

— Да, — кивнул Хаз. — Именно из-за него.

Вот так ублюдок. Вождь «ящеров» напялил перед боем потрепанный, но крепкий бронежилет, под мышкой он держал пластиковый шлем, на его поясе висел не нож, а настоящий тесак с клинком длиной шестьдесят-семьдесят сантиметров.

— Это мой кусок мяса, — продолжал Хаз. — Кусок мяса, лишенный души. Тот, кого мы убьем посреди зала мертвых, и разделим его печень между собой, братья.

— Лишенный души? — переспросил «змей». — Не слишком ли сильное заявление?

— Я знаю его, — подал голос третий работорговец, изрисованный пауками. — Это он дрался семь недель назад, когда мы встретили вас, Хаз. Это он убил моего претендента, а потом сошел с ума и, вырвавшись из круга, убил еще и моего человека. Это он — избранник Продавцов грез.

По толпе прошел шепоток, напряженный и злой. Алексей буквально почувствовал, как напряглись все собравшиеся. Парочка даже принялась нервно дергать пояса, но оружие при себе имел только Хаз.

— Избранник Продавцов грез? — буквально прошипел «змей». — И ты, мать твою, притащил его сюда, чтобы зарезать, как свинью, и разделить с нами его печень? Я знаю твое отношение к Продавцам, Хаз, но твое мнение разделяют далеко не все собравшиеся.

Хаз ощерился и вместе с ним ощерился ящер на его лице.

— Я знаю, что не все разделяют мое мнение, но это мой раб. Он не жив и не мертв. И я привел его сюда, дабы принести в жертву умершему миру и разделить его мясо со своими живыми братьями и восславить мир возродившийся. Разве я нарушаю закон?

«Змей» пожевал губами так, словно собирался сплюнуть, но сдержался.

— Нет, конечно же, нет, Хаз, — процедил он. — Не считая того факта, что многие из собравшихся считают, будто Продавцы грез, даровавшие нам возродившийся мир, и их избранники — священны. Пусть у них нет души, но есть их — то же самое, что и сварить суп из костей одного из них, — «змей» кивнул в сторону громоздящихся на полу костяков. — Но ты все так и запланировал, Хаз. И не потеряй мы два племени за год, не введи мы буквально два часа назад полный запрет на все братоубийственные войны и даже на кровную месть, я бы немедленно попытался тебя убить, наплевав на то, что ты вооружен. Но ты ведь все спланировал именно так, Хаз.

«Ящер» продолжал скалиться, всем своим видом давая понять, что «змей» прав.

— Деритесь, — коротко сказал «паук». — И будь что будет. Мы не можем нарушить закон.

— Не тонка у тебя кишка, Хаз, — буркнул четвертый, «птица», — выступать против Продавцов грез. И делать так, будто все мы выступили против них. И если Продавцы могут об этом ничего не узнать, то мы все запомним твой поступок.

— Они уже ничего не значат, — со злой радостью в голосе проговорил Хаз. — Они уходят вместе со старым миром, а новым будем править мы, настоящие люди. Наши караваны будут ходить по всему новому миру. Мясо того, кто служил им, даст нам их мощь, и никто — никто! — не сможет нам помешать.

— Так тому и быть, — скривился «змей». — Вот только если он победит тебя, это даст понять всем сомневающимся — Продавцы грез никуда не ушли, их мощь все еще способна решать судьбу нашего мира.

— Если он убьет меня, — фыркнул Хаз, — значит, я действительно не прав. Тогда заберешь его себе, Гир, чтобы каждый день нацеловывать его жопу перед сном. Но я не проиграю.

Договорив, «ящер» надел на голову шлем, остальные как по команде расступились, становясь в полукруг. Только в этот момент стражник убрал от спины Алексея автомат, давая разрешение двигаться.

Представитель второго клана знал, Хаз улыбается под шлемом. Что ж, можно улыбнуться в ответ. Улыбнуться и отпустить, наконец, ту сущность, что дарует ему Слепок, на свободу.

На миг Алексей словно почувствовал боль всех убитых здесь людей. Они будто вселились в него. Их сущности пронзили его насквозь и глубже, вошли в само подсознание, перекликаясь с теми, кто покоился на дне ямы в Отражении. Дети, жившие в яме, олицетворяли работорговцев, и не важно — выверты это подсознания самого Алексея или Аларии.

Тех детей Представитель второго клана уже убил. Значит, убьет и всех этих ублюдков. Не сейчас, позже, здесь у него нет оружия, способного с ними справиться. Но он никуда и не торопился. Здесь и сейчас ему хватит голых рук, ногтей и зубов.

Как и в прошлые разы Алексей оказался заперт в собственном теле, не в силах управлять им, и словно наблюдая за собой со стороны.

Улыбка превратилась в полный муки и злобы оскал, из самой глубины горла вырвался не то рык, не то стон. Хаз шел на него, и Алексей рванул ему навстречу. В голове Представителя, или того, кем он стал, не осталось мыслей, кроме одной — убить. Ни о том, что вооруженный тесаком мужик и без того в полтора раза больше его, да еще и защищен шлемом и бронежилетом. Ни о том, что нужно искать в его защите слабые места, вооружиться хоть костью.

Убить.

Они сошлись с Хазом рядом со зрителями. Работорговец едва успел сделать десяток шагов, Алексей же пролетел за это время метров тридцать. «Ящер» нанес удар наискосок, и попади Представитель под него, остался бы без левой руки, а его грудь была бы разрублена до середины. Но и это не беспокоило Алексея.

Потому что Хаз в него не попал и в тот же миг умер, хотя еще не понял этого. Представитель вцепился в его левое плечо, используя его, чтобы замедлить собственное движение, запрыгнул работорговцу на спину, обхватил ногами поясницу, вцепился в шлем и свернул ему голову одним движением так, словно в его руках оказался цыпленок, а не крепкий мужик с бычьей шеей.

Хаз рухнул ничком, как подрубленный, Алексей оказался на его спине. Рука Представителя метнулась к тесаку, вывалившемуся из ослабших пальцев работорговца. Рукоять, сделанная из грубой шершавой кожи, удобно легла в его ладонь, а приятная тяжесть оружия вселила уверенность — живым из этой комнаты выйдет только он.

В Отражении у него был нож. Здесь — тесак.

Убить.

Глаза метнулись в поисках новой цели. Но на миг взгляд Алексея упал на стражника, разинувшего от удивления рот и опустившего автомат.

Нет. Тесак — это слишком мало. В Отражении хватило ножа, чтобы справиться с паразитами, влачащими свое жалкое существование в яме. Да, они такие же паразиты, кочующие по мертвым землям, словно опарыши, копошащиеся в гнилом мясе умершего. Но работорговцев много, и они хорошо вооружены. Даже если он убьет всех собравшихся в комнате, живым это место он не покинет. Умрет сам, а не оставит кучу остывающих тел. На уничтожение этой заразы, отравляющей Нейю, нужны годы, армия и пушки, а не тесак.

Алексей тяжело выдохнул, когда понял, что вышел из состояния боевого безумия. Но в этот раз оно ушло не совсем, оно осталось совсем рядом. Достаточно одной мысли, чтобы вернуть его, так же, как и когда Представитель входил в эту комнату.

— Ты, — он ткнул в «змея» тесаком, — скажи, что со мной теперь будет.

Гир пожевал губами.

— Раньше жертва никогда не переживала ритуальный бой, — сказал он после долгой паузы.

— Я знаю, что следовало бы сделать, — подал голос «паук». — Раз жертва убила настоящего человека, то они словно поменялись местами. Ты стал живым человеком, а Хаз — жертвой, которую нужно съесть. И ты должен присоединиться к ритуальной трапезе. Но у Продавцов грез нет души. Они же забрали душу у тебя, когда ты стал их слугой, поэтому настоящим человеком тебе уже никогда не стать. И я не знаю, что делать.

— Хаз пообещал отдать его Гиру, пусть Гир и решает, — подсказал кто-то. Остальные работорговцы одобрительно загудели.

На губы «змея» выползла нервная ухмылка.

— Я знаю, что я будут делать, — проговорил он спустя пару секунд. — Я точно не буду жрать Хаза: каким бы идиотом он ни был, все равно он был живым человеком. А что до тебя… Выброси тесак и пообещай не брыкаться, иначе я прикажу тебя убить.

— Откуда я знаю, что не прикажешь, если я брошу?

— Ниоткуда. Зато точно знаешь, что прикажу, если не бросишь.

Алексей пожал плечами и швырнул тесак на тело Хаза.

— Вот и прекрасно. Пошли отсюда.

Старик все еще стоял за дверью, когда Алексей и Гир вышли. Увидев Представителя, он изменился в лице и завыл. Так, словно… Алексей усмехнулся. Стоило догадаться раньше.

— Твой сын мертв, как я и обещал, — сказал он. — Твои внуки — следующие.

— Но ты этого не увидишь, — буркнул Гир, переводя взгляд на стража и кивая в сторону старика.

Автоматная очередь срезала отца Хаза, он упал на пол, скрючился и замер.

— Я говорил, что нужно убивать и есть стариков до того, как они сойдут с ума от старости и злобы. Так было в старину, значит, так нужно делать и сейчас. — Гир сплюнул на тело. — Но кое у кого на этот счет другие мысли. Были другие мысли, — поправился он и слегка усмехнулся. — Но жизнь все ставит на свои места. Пошли.

Поначалу «змей» повел Алексея знакомыми коридорами, но затем повернул налево. Вышли из здания они из другой двери. Представитель мгновенно продрог — о набедренной повязке он забыл. Впрочем, она бы его и не спасла. Идти, впрочем, было недалеко — до ближайшей группы фургонов.

Гир завел Алексея в самый большой фургон. Здесь собралось с полдюжины мужчин. Они пировали, и Представитель догадывался, какое блюдо главенствовало на их столе. Это было отвратительно, но былого шока уже не вызывало. Человек привыкает ко всякому.

— Садись, — сказал Гир, сам присаживаясь к столу. — Еду не предлагаю, но можешь выпить.

— Я постою, — сухо произнес Алексей. — И от выпивки тоже откажусь.

— Стой, — пожал плечами «змей». — Ты, наверное, не до конца понимаешь, в чем заключались наши с Хазом разногласия. Все просто. Продавцы грез уничтожили этот мир, о чем ты прекрасно знаешь. И Хаз вместе с Захом их за это проклинали, хотя я и многие другие считают, что должны были благодарить. Потому что, уничтожив старый мир, они даровали нам эти бескрайние степи и возможность брать с них все, что мы захотим. Потому Хаз на тебя так взъелся. Ну да ладно, дело прошлое.

Видишь ли, твое положение все еще невозможно как следует определить. Кто ты? Если все еще раб, до весны ты не доживешь: из города живых выходят только живые. Те, кто были ими изначально, и те, кто, став рабом, вновь заслужил эту честь. Но ты мертв, хоть и продолжаешь ходить и убивать других. У тебя нет души. В то же время ты не то чтобы один из наших благодетелей, но один из их слуг, и убить тебя я не могу, так как не хочу навлечь их гнев на свое племя. К тому же, раз у тебя нет души, твое мясо есть нельзя, а убивать просто так я не привык.

Поэтому будет так. Ты будешь заключен в клетку, где с тобой не будет контактировать никто, кроме раба, которого мы съедим перед самым выездом. А потом мы просто сделаем вид, что захватили тебя в одной из деревень.

— И что дальше будет со мной? — процедил Алексей.

— Как — что? Мы продадим тебя, — фыркнул Гир. — Ты, конечно, один из слуг моих повелителей, но вера должна помогать жить, а не мешать. Ты здоровый мужик, хотя по виду и не скажешь, и за тебя можно будет выручить хорошую цену где-нибудь в Северном. Эх, жаль, что бойцовские ямы закрыли… Ну да ладно. Может, выпьешь напоследок?

Представитель второго клана закрыл глаза, успокаиваясь. Он едва не сорвался. Но он находится в одной маленькой комнате с семью здоровенными мужиками, на столе лежат ножи, а двое даже не побеспокоились снять пояса с пистолетами, усаживаясь за стол. И даже если убить их всех, куда потом идти? Так или иначе, они довезут его живым до населенных мест.

«Потом», — мысленно пообещал он себе.

Они умрут потом.

Я попытался утереть пот, заливающий глаза, но только размазал грязь по всему лицу. Ругнувшись, вытер руки о рубашку, ей же промокнул пот.

Мои ладони выросли, а предплечья стали толще за последнее время. Я рос, но этот рост не причинял никаких неудобств — одежда будто росла вместе со мной.

Передохнув, вновь вгрызся ножом в землю. Она была плотной, но рыхлилась не слишком тяжело. К тому же, в Отражении, кажется, никто не предусмотрел камни и прочие бесполезные ископаемые.

Впрочем, уверен — выкинь мой разум какую-нибудь штуку, я могу упереться не то, что в камень — в гранитную плиту. Но, кажется, я на верном пути, и ничто не должно помешать мне выбраться из ямы.

Я срыл уже большой кусок склона, чтобы подняться до места работы нужно было сделать пять шагов. Еще пять — и я выберусь. Впрочем, работы становилось только больше. Рыть лаз я не рискнул, поэтому пришлось буквально рушить участок склона шириной в шаг. Нож — спасибо, Отражение, — не тупился, а мне некуда было торопиться: там, в настоящем мире, впереди зима, которая приостановит битву за престол Властелина. К весне же я наверняка закончу работу.

Которая заключалась не только в том, чтобы выбраться обратно в лес.

Остановившись на миг, повернулся назад. Тонкий слой земли покрывал уже половину ямы, скрывая с глаз мертвецов. Не то чтобы я переживал за них, им-то уже плевать, но их нужно похоронить, пусть и под слоем земли толщиной в три детских пальца. Никто, найдя эту яму, не должен спуститься в нее в поисках еды. Никто не должен паразитировать на мертвецах. Да и убитые людоеды несмотря ни на что имеют право на покой.

Вот так и продолжалось день за днем. Я просыпался, рыл, а когда собиралась приличная кучка земли, рассыпал ее по яме. Потом…

— Не надоело тебе? — спросила моя вечная собеседница.

— Нет, — просто сказал я, продолжая работу.

— Не хочешь использовать Слепок, чтобы заставить меня привести других и вытащить тебя?

Я стиснул зубы.

— Нет.

— Если бы не зима, если бы война сейчас была в самом разгаре, тебе пришлось бы действовать быстро. Времени на то, чтобы ковыряться здесь, у тебя бы попросту не было. А действуй ты в том же духе, умер бы, встретив первого же противника.

— Будем считать, что мне повезло.

— Повезло, — фыркнула девочка. — Ну да, будем считать так.

Она, наконец, сбросила мне еду. Сверток упал на кучу, которую я накопал за день. Я выбрался из-под козырька земли, который я начну рушить уже через пару дней, и уселся, чтобы поесть.

— Спасибо, — сказал я с набитым ртом.

— Не за что.

Я поднял глаза. Девочка сидела, свесив ноги с края ямы. Она тоже подросла. Не так сильно, как я, но сейчас ей уже лет девять. Должно быть, и другие дети стали старше, а значит, проблем с ними станет еще больше. Впрочем, у меня будет если не союзница, то хотя бы одним врагом меньше.

— Не пойму я тебя, — произнесла девочка, разжевывая яблоко. — Выбрал слишком долгий и тяжелый путь.

— Так и надо, — сказал я. — И дело даже не в его тяжести. Дело во времени. Иногда важно только оно. Чтобы сделать тяжелую работу, чтобы чего-то добиться или пережить чью-то потерю… — я вздохнул, вспоминая зеленоглазую девочку. — Иногда нужно просто время.

— Дурачок, — фыркнула моя собеседница и, поднявшись, ушла.

Я дожевал последний кусок яблока и поднялся на ноги. Нужно продолжать работу.

— Пусть так, — сказал я самому себе. — Пусть так. Но я сам выбрал этот путь и уже не сверну. Часть четвертая

— Раб спокойный, уравновешенный, покорный. Крепкий. Может выполнять тяжелую физическую работу. Хорошо дерется, но для хозяев не представляет никакой опасности.

— Бойцовые ямы закрыли, о чем ты прекрасно знаешь. Да и тяжелые работы выполнять ему не придется. Меня интересует одно — не сильно ли он меченый? А то знаю я ваши методы воспитания.

— Лицо, как видите, чистое…

— Да что мне лицо, по лицу вы никогда не бьете. Спину показывай.

— Эй, повернись!

Я послушно встал и, глядя куда-то в землю, повернулся спиной к покупательнице. Теперь можно было поднять глаза, но смотреть на рожи своих приятелей по несчастью не хотелось. Меня от них тошнило.

— Рубаху-то сними.

Я стянул лохмотья, едва прикрывающие мою спину.

— Раз… три… пять, — сосчитала покупательница. Ее голос был хриплым, пропитым и прокуренным. — Значит, действительно покорный.

— Эти шрамы он получил за драку с другим рабом, — солгал Гир, скрещивая дрожащие руки на груди. — За порчу товара надо платить, не так ли?

— Конечно. Сколько ты за него хочешь?

— Десять тысяч.

— Оч-чень смешно, торгаш. Две с половиной, не больше.

— Вы посмотрите, какие мышцы. И покорный, как месячный барашек. Вы берете его для определенных целей, госпожа?

Короткий хриплый смешок.

— Для каких целей женщины моего возраста и достатка берут смазливых и покорных молодых рабов?

— Может, ему снять штаны? Вы посмотрите…

— Содержимое его штанов будет интересовать меня дома, когда он вымоется и выведет вшей. Две с половиной тысячи.

— Быть может, восемь с половиной?

— Две с половиной. И ни кредитом больше. Я что, похожа на дуру?

Дальше я не слушал. Гир всегда назначал цену в три-четыре раза выше рыночной, а потом торговался до посинения. Так что, если моя покупательница накинет хотя бы пару сотен кредитов свыше условных двух с половиной тысяч, то мне придется стать рабом для сексуальных утех тощей, судя по увиденным мною ногам, сорокалетней бабы с прокуренным голосом.

Я с трудом подавил ярость. Это становилось все сложнее с каждым разом. Впрочем, кроме дрожи в руках меня ничто не выдавало — взгляд мой блуждал по полу клетки и грязным ногам других рабов. Не смотреть в глаза хозяевам — вот первая наука, которую я выучил, когда караван выдвинулся из города работорговцев. И цена была высока. Пять ударов плеткой никому не покажется малой ценой, ведь так? Кому-то хватало и одного. А притворяться не так уж и сложно.

Почти всю зиму я просто пролежал или просидел в своей клетке, уставившись в одну точку. Единственным моим собеседником был раб, у которого на правой руке не хватало двух пальцев. Он все надеялся, что его выкупят весной родственники, собственно, и продавшие его за долги в рабство. Я не пытался его разубедить: из города работорговцев ему некуда бежать, а лишать человека последней надежды на спасение — слишком жестоко.

Несмотря на довольно скудную кормежку, я нарастил на кости немного мяса. Состояние, в котором я пребывал, напоминало какой-то стазис: я практически не тратил энергию, то задремывая, то бодрствуя, находясь при этом в практически полной неподвижности. Даже мысли не шли мне в голову. Единственное место, где я тратил силы — это Отражение. Впрочем, и та рутина не отличалась большой разнообразностью. Вообще не отличалась, если честно. Девочка, что носила мне еду, лишь изредка спрашивала не передумал ли я и, получив отрицательный ответ, уходила.

В конце концов, однажды трехпалый не пришел. Через два дня я проснулся практически в полной тьме: мою клетку завесили брезентом, оставив в углу еды и воды на несколько дней. Уже через пару часов поселок работорговцев двинулись в дорогу.

Через неделю племя «змей» взяло штурмом какую-то деревеньку, и меня не глядя вытащили из клетки и приковали к общей цепи. Так я превратился из избранника «благодетелей» в обычного раба, которому за непокорность можно всыпать пять плетей. Но я даже почти не помню тот момент — «стазис» все еще продолжался. Я буквально замкнулся в себе, не реагируя на внешние факторы. Впрочем, если не это состояние, я бы сбрендил за все эти месяцы практически полного одиночества.

Более или менее я оклемался только через пару недель. Тогда мне начали докучать вши, соседи и холод. В клетки посадили пленных женщин и детей, а мужиков приковали цепями за руки и за ноги к длинной железной трубе, конец которой прицепили к фургону, и заставили шагать. Я шел первым. Мужчины, оказавшиеся не способными отстоять свою свободу и свободу своих жен и детей, стенали и выли не хуже баб, жалуясь на свою тяжелую судьбу. И дружно ненавидели меня, ведь я был чужаком. Наверняка меня бы как следует отделали или вообще убили, но не позволяла длина цепи.

Тех, кто не мог идти, пускали под нож. Их не ели — легенда о работорговцах, не употребляющих человечину, строго поддерживалась. Исключением, видимо, были некоторые «избранные», посещающие за большие деньги бои и ритуальные пиры, и те рабы, которые уже не смогут об этом никому рассказать. Ну, и я, но развенчивать миф я не стремился. Могли и убить.

Ночами нас сгоняли под большой тент, выдавали одеяла и располагали группками около буржуек под неусыпным наблюдением вооруженных погонщиков. Стоит ли говорить о том, что поле — не самое подходящее место для ночевки? Таких полянок я в итоге повидал много, и ни одна не оказалась теплым и сухим местом. Впрочем, я слишком уставал за день, чаще всего просто валился на землю и засыпал, мне было плевать даже на вшей и клопов.

Мои товарищи по несчастью так же спали, как ангелочки. Мне лишь раз пришлось вывихнуть руку одному ублюдку, пытавшемуся задушить меня во сне. Подошедший охранник добавил ему в нижнюю челюсть прикладом, выбив половину зубов и сломав челюсть. Из-за травмы раб не смог есть, и через неделю упал на марше. Ему вскрыли глотку и бросили в лужу. С тех пор меня ненавидели еще больше, но никаких агрессивных действий, кроме многочисленных угроз и проклятий, предпринимать никто не рисковал.

Попетляв по пустырям, но так и не найдя деревню, которая оказалась бы по зубам «змеям», караван двинулся к более крупным городам. Здесь работорговцы закупили в обоз должников, детей, проституток и преступников да поймали несколько бродяг. В итоге нас стало около восьми десятков.

Мы с черепашьей скоростью двигались то по великолепным прямым дорогам, проложенным еще до войны, то по слякотной равнине, когда навстречу попадались города или асфальт становился непригодным для ходьбы. Гусеничные вездеходы могли пройти везде.

Наконец, обоз добрался до города под простым названием Северный.

Город этот располагался на границе густонаселенных прибрежных районов материка и являлся настоящим центром торговли людьми. Сюда стекались обозы со всех диких центральных регионов. Работорговцы с юга встречались с оружейными баронами с севера, и начиналась торговля. В Северном была железная дорога и большой воздушный порт для дирижаблей. Сам город был грязным и поганым, с чудовищно переполненной канализационной сетью, выплескивающей свое содержимое на улицы чуть ли не каждый день.

Люди были не лучше. Забитые и грязные в трущобах, чванливые и самодовольные в центре. Местные шишки, щеголяющие во фраках и цилиндрах, будто спустились сюда со страниц учебников истории, параграфы которых были посвящены Викторианской Англии. Женщины пестрели пышными платьями и зонтами. По дорогам разъезжали кэбы. Вокруг бегали оборванные мальчишки с газетами.

Трущобы ничем не отличались от тех, где я прожил, работая на консервном заводе, хотя город считался богатым.

На рабском рынке нас разделили на пять частей. Дети в одну кучку, женщины делились на два класса в зависимости от красоты и молодости, мужчин тоже разбили на две части. Та половина, что повыше и покрепче продавалась для тяжелых работ на железных рудниках, расположенных неподалеку. Другая, где, к счастью, был и я, для менее работ. Ростом-то я вышел, но Гир, оглядев меня, сказал «Слишком тощий».

В первую очередь скупались здоровяки, симпатичные женщины и дети. Детей чаще брали служанки или франты с сальными глазами. Надеюсь, многим детям удалось попасть именно в слуги. Женщин по три-четыре за раз покупали бордели. Впрочем, служанки и франты их тоже брали. Девственниц, стоящих поодаль, покупали в основном местные «джентльмены». Крепких тоже скупали партиями. Да и нас, в принципе, хотя и менее охотно. Строители, извозчики, уборщики отхожих мест. Чернорабочие, в общем. Но это все же лучше, чем тяжкий труд на рудниках.

Обоз стоял в Северном уже третий день, но на меня покупателей не находилось. Пару раз меня вроде бы и хотели купить, однако не сходились с Гиром в цене.

А я начинал нервничать. К Северному двигалось трое моих противников, и если хоть один из них застукает меня с цепями на руках… Не думаю, что у меня будет много шансов.

Что ж, мне не придется чистить туалеты, и противников я встречу, имея при себе хотя бы кухонный нож. Меня хотят отмыть и вывести мне вшей. Быть может, нормально покормят. Я даже почувствовал некоторую радость. Пока прийти в себя. А потом уже можно будет думать и о побеге, и о предстоящей битве.

— Четыре? — возопил Гир, отвлекая меня от воспоминаний. — Да это грабеж!

— Вообще-то, я сказала три с половиной.

Я цыкнул, едва сдерживая злость. В прошлый раз меня отказались покупать за три тысячи триста кредитов. Если Гир продолжит гнуть цену, сидеть мне на цепи в ожидании казни, по-другому и не скажешь.

— Четыре, и ни кредитом меньше. Ищите других дураков.

Покупательница молчала несколько секунд, которые для меня превратились в часы. Но, наконец, последовал ответ, после которого у меня отлегло от сердца:

— Хорошо. Три восемьсот.

— Восемьсот двадцать пять.

— Нет, просто три восемьсот. Спина меченая. Значит, не такой он уж и смирный. Да и я люблю гладкую кожу.

— Эх, если бы не моя доброта… Идет. Но деньги вперед.

— Отсчитаю, не беспокойся. Расковывайте.

Удары по оковам отдались болью в моей правой ноге. Но это была боль блаженства. Я с трудом удержался, чтобы не наклониться и не начать чесать коросту, охватывающую мою ногу чуть выше щиколотки. За такое вполне можно было схлопотать затрещину. Поэтому я просто повернулся к своей хозяйке и уставился на носки ее туфель. Меня так и подмывало на нее посмотреть, но мне каждый раз удавалось опустить непроизвольно поднимающийся взгляд. Так что я лишь рассмотрел тощие ноги до середины икр да низ кружевного подола.

— Подними взгляд, парень, — сказала покупательница.

Я послушался, стараясь сделать так, чтобы мой взгляд выглядел затравленным, а не ненавидящим. Узкая талия, тонкие руки, плоская грудь, которую не мог увеличить даже поролоновый лифчик, стиснувший ее мелкие титьки, задирая их чуть ли не до ключиц. Острый подбородок, вздернутый нос и тонкие губы. Далеко не красавица. Лицо, впрочем, не старое. Наверное, ей лет тридцать-тридцать пять. Но я и не надеялся, что для сексуальных утех меня купит сочная двадцатилетняя красавица.

Рядом с ней стоял кряжистый бородатый мужичок с двуствольным пистолетом на поясе. Он смотрел на меня немного враждебно. Бывший любовник?

— Как тебя зовут? — спросила моя новая хозяйка, закурив папиросу, вставленную в мундштук.

У меня потекла слюна. В нашем обозе курили только погонщики, а за окурки, брошенные на землю, драться я брезговал. Клиенты же дымили, не прекращая. Черт возьми, я был готов убить за сигарету.

Но, кажется, она что-то спросила?

— Раб, госпожа, — пробормотал я, вспомнив вопрос. Душить в себе гнев было все сложнее.

— Нелва. И я спрашивала твое настоящее имя.

— Алексей, госпожа Нелва.

— Нелва. Не госпожа, просто Нелва. Алексей? Слишком долго. — Она на миг задумалась. — Будешь Нел, по моему имени. Так как тебя зовут?

— Нел, г… Нелва.

— Вот и молодец. Фим, вызывай мне кэб. Сам доведешь его до дома. И дай ему папиросу, а то он подавится слюной.

Фим оказался неразговорчивым мрачным типом.

— Давай за мной, — сказал он, когда я выбросил свою выкуренную до самой бумаги папиросу в кучку мусора. — И держись от меня подальше, хорошо? От тебя воняет. — Вот и все, что он мне сказал за следующие полтора часа.

В ответ я оскалил зубы и, покачиваясь, зашагал за ним, стараясь не отстать. Первая за несколько месяцев папироса вскружила голову не хуже бутылки бренди. Эх-эх-эх, а от выпивки — то со мной что теперь будет? Усну после третьей стопки, как старшеклассник?

Фим уверенно прокладывал себе дорогу, не стесняясь отпихивать благородных мужей с дороги, да еще и поругиваться с некоторыми. Клейма на нем я не видел, но был практически уверен в том, что он раб. Впрочем, не все хозяева ставят на своей собственности лейблы. Некоторым нравится гладкая шкура.

Я держался за широкой спиной своего провожатого, но мне, к счастью, толкаться не приходилось — мне самому уступали дорогу. И дело наверняка было в запахе и грязи, покрывающей мое тело. Это я с «напарниками» по цепи давно привык к этому делу, а вот изнеженные городские жители такое видели только на рабском рынке. Даже некоторые рабы кривили носы при моем появлении, чего уж говорить о господах и их дамах. Но до оскорблений и насмешек дело не доходило, по крайней мере, напрямую, вполне ведь возможно, что меня выкупили на свободу. Я даже сам раз видел такое не далее как два дня назад. Парня едва восемнадцати лет выкупили, чтобы тут же прилюдно отхлестать до полусмерти кнутом, а после повесить — он оказался серийным убийцей и насильником.

Мы выбрались с торговых рядов, и дышать стало легче. Я даже почувствовал какие-то запахи, хотя был уверен, что слизистая моего носа напрочь атрофирована. Окликнув Фима, я остановился у чахлой березки, росшей у обочины, и, сорвав несколько почек, принялся их нюхать. У меня на глазах даже выступили слезы. Пошло? Черт возьми, понюхайте несколько месяцев мужиков, которые не мылись с прошлого года, и запах коровьего навоза покажется вам амброзией — нет существа более вонючего, чем человек.

Фим смотрел на меня с пониманием и легкой насмешкой. Я заметил, что на его шее висит кулон с двумя буквами. Значит, я был прав: Фим — раб.

— Пошли, — сказал я, размяв в руке березовые почки.

Мы минули несколько кварталов, застроенных двух и трехэтажными домами. Видимо, здесь обитал местный средний класс. Даже канализация была подземной, и никто не выливал помои на улицу.

По дороге я получил несколько дюжин оскорблений и пару засохших конских яблок в спину: детишкам плевать, раб я или выкупленный свободный, они видели только грязного заросшего бродягу. Я не обиделся и даже побегал за одним, грозясь заразить его вшами и коростами. Пацаны с хохотом разбегались от меня, а моя жертва, оказавшись в углу, напугался и разрыдался, и я, поняв, что немного переборщил, оставил его. Фим ухмылялся сквозь бороду, ожидая меня, хоть я его об этом и не просил. Быть может, он не такой уж и угрюмый парень.

За этими кварталами шла широкая дорога, отделяющая их от парка, а за парком, судя по виднеющимся над деревьями шпилям и башенкам, располагались богатые районы. Фим не пошел напрямик через парк, а свернул на дорогу. Вскоре я понял причину: на каждой аллейке стояли таблички, на которых изображались перечеркнутые ошейники. Судя по тому, что некоторые из прогуливающихся господ вели на поводках собак, этот ошейник относился к домашним животным иного вида.

Огибать парк пришлось чертовски долго. Нас чуть не задавил жутковатого вида автомобиль, обдав черным угольным дымом. За рулем сидел пьяный молодой парень, рядом с ним была подпитая девушка, а на заднем сидении такая же веселая парочка, увлеченная друг другом. Им явно было не до клаксона. За их придурковатую езду мы получили порцию ругательств и полупустую бутылку вина. Бутылка разбилась о дорогу, и я долго стоял рядом с лужей и нюхал.

— Дома выпьешь чего-нибудь, — сказал Фим, закуривая. — Нелва — добрая хозяйка. Если будешь стараться, конечно.

— Я просто хочу понюхать хоть что-то кроме дерьма, — покачал я головой.

— И понюхаешь, и выпьешь… Пошли.

— А папиросу можно?

— Конечно.

Фим протянул мне папиросу и спички. На этот раз он старался не морщить нос. Впрочем, ему не слишком-то удалось.

Мы обогнули парк и зашагали по богатому району. От главной улицы отходили множество узких дорожек, ведущих к огороженным поместьям. Район пересекала небольшая речка, и я с трудом удержался, чтобы не спрыгнуть в нее с моста. Если бы не перспектива обещанной ванны, я бы так и сделал.

Жандармов здесь ходило множество. Город вообще был ими заполнен, да и может ли быть по-другому в работорговческом городе? Так что бежать смысла не было никакого — одинокого грязного мужика поймали бы в миг. Да я и не собирался убегать — ванна, бритва и чистая одежда отбивали всякое желание. Ну а потом будет видно. До прибытия врагов четыре-пять дней, за это время можно многое успеть.

Едва мы пересекли речку, Фим свернул к одному из поместий. Здесь дома были еще богаче и больше, чем на том берегу. Так что трехэтажный особняк Нелвы с садом и беседкой выглядел вполне себе… если не скромненько, то уже точно не выделялся своим богатством.

Встретил меня мрачный тип лет пятидесяти и три ведра еле теплой воды.

— Облейся и в баню, — сухо сказал цирюльник. — Фим, ты свободен.

— Я помогу, — пожал плечами мой сопровождающий.

— Тебя вызывала Нелва, хочет, чтобы ты подобрал ему кое-какую одежду на первое время.

Фим пожал плечами и ушел, а я принялся поливаться водой, стараясь смыть с себя как можно больше грязи. Вышло не очень хорошо, учитывая, что раздеваться мне не разрешили. Старик угрюмо наблюдал за черными потоками воды, уходящими в зеленеющую траву.

— Да-а, парень, — протянул он, не уточняя к чему относятся его слова.

Когда вода приобрела скорее коричневый, чем черный оттенок, старик повел меня в баню. Здесь было достаточно жарко, видимо, баню начали готовить еще до того, как меня купили. Нелва не собиралась уходить с рынка без покупки, а значит, мне чертовски повезло. Неужто всех смазливых рабов успели разобрать? Я подумал о том, что до сих пор мог сидеть на цепи, и содрогнулся.

— Одежду в печку.

Я разделся и сунул свои лохмотья в печь, а сам, повинуясь команде старика, который уже вооружился ножницами, уселся на скамью. Мои лохмотья шипели и потрескивали, и я представлял, как от жара лопаются и горят вши. Их я ненавидел, наверное, даже сильнее, чем работорговцев и клопов.

Цирюльник тем временем потыкал ножницами в колтун на моей голове, потом в бороду и, покачав головой, буркнул:

— Бесполезно. Мойся пока, я зайду через полчаса.

— Не охота ковыряться во вшах? — хмыкнул я.

— А кому охота? Давай, мойся, воду не жалей. Потом, как побрею, еще раз помоешься.

Когда цирюльник вышел, я дал волю чувствам. То есть откровенно разрыдался, поливая на себя горячей водой и нюхая мыльную пену. Впрочем, возможно, это мыло ело мои глаза.

Я еще мылся, когда пришел старик. Он выудил меня из железного бака с горячей водой, в котором я сидел, и принялся стричь мне бороду и волосы. Когда на моей голове практически ничего не осталось, он взялся за опасную бритву. Я сидел, наблюдая в зеркало, как моя голова превращается в бильярдный шар, и отдирал размокшую язву на ноге. Было больно, текла кровь, но я все равно продолжал счищать коросту, с удовольствием наблюдая, как в ней едва шевелятся паразиты.

— Когда подсохнет, забинтуем и продезинфицируем, — буркнул цирюльник. — Готово. — Он шлепнул меня по лысине. — Умеешь пользоваться?

Я уставился на протянутую бритву и покачал головой.

— Эх… Где-то у меня… — невнятно бормоча себе под нос, старик вышел в предбанник. Вернулся он через пять минут, держа в руках безопасную бритву. — Вот. Она туповатая, но пах и подмышки я тебе брить не буду.

— Спасибо.

— Мойся и брейся быстрее. В предбаннике одежда, а девчонки уже почти приготовили ужин.

— Хорошо.

Я все равно не торопился. Дай мне волю, просидел бы в бане до завтрашнего утра. Но, несмотря на все усилия, мне так и не удалось избавиться от запаха насовсем. Впрочем, мне могло казаться — когда месяцами нюхаешь немытые тела, все начинает вонять.

Наконец, голый как младенец, я вылез из бани. Одевшись в коротковатые штаны и рубаху, вышел на улицу. Чистый воздух перехватил дыхание. Я стоял и дышал, чувствуя, как прохладный вечерний ветерок бродит под свободной одеждой. Впрочем, дело не только в чистом воздухе и ветерке — я просто не знал, куда мне идти.

Выручил меня Фим, вышедший из черного хода с тремя собаками на поводке. Он махнул мне рукой, и я зашагал к нему. Собаки при моем приближении глухо рычали, от чего мне было немного не по себе. Но после того как Фим сказал «Свой» и дал меня обнюхать каждой, рычание прекратилось, а один волкодав даже подставил свою лохматую башку, чтобы я ее почесал. Что я и сделал. Собак я хоть и опасаюсь, но люблю. Только не тех брехливых шавок, что бегали около нашего каравана. Эти же псины оказались хорошо выдрессированными.

— Заходи, — буркнул Фим, протягивая мне папиросу со спичками. — Все уже собрались. Жрать-то хочешь?

— А ты как думаешь? — хмыкнул я, затягиваясь.

— Там ветчина и сыр, но сильно не налегай — фаршированная репа почти готова. А, тебя же еще Старик должен перебинтовать…

— Успеет, — пробормотал я, едва не захлебываясь слюной.

— Нет, сначала надо к Старику. Иди. Вторая дверь налево. А там Старик покажет.

— Старик — это цирюльник?

— Да. Он же дворецкий, он же эконом… Только зови его Гин.

— Хорошо.

Я сунул папиросу в предложенную Фимом пепельницу и вошел в коридор. В указанной комнате меня ждал Гин — видимо, Нелва не очень-то любила длинные имена — с полоской марли и мазью настолько вонючей, что я почуял ее еще в дверях.

Старик перебинтовал мою ногу и повел на кухню. Здесь я, стараясь не захлебнуться слюной от запаха съестного, познакомился с остальными. Полную повариху звали Кро, а двух довольно приятных близняшек-горничных Шел и Гел. Полное имя имел только садовод он же охранник, он же старый любовник Нелвы Киирос, единственный свободный в нашей компании. Сейчас он был женат, и жил в своем доме, но эту неделю ночевал здесь — весенний сад требовал много работы.

— Нелва уже ужинает, — щебетала Кро, расставляя тарелки. — Но обещала зайти и принести выпивку. Надо же отметить появление новенького.

Близняшки, пару минут назад не слишком стеснявшиеся обсуждать меня вслух, захихикали.

Нелва пришла уже под конец ужина. В ее правой руке была початая бутылка бренди, а в левой мундштук с почти потухшей папиросой.

— Гин наливай всем. А ты, Кро, сбегай в кладовую и возьми еще пару бутылок. Нел, ну-ка поднимись.

Я послушно встал. Нелва критически рассмотрел меня, ощупала мышцы на руках и груди, а после запустила руку в штаны. Но ощупывала она больше мою тазовую кость, чем тот орган, которым мне предстояло зарабатывать себе на хлеб. Впрочем, не скажу, что мне не понравилось.

— Нет, будем стучаться костями. Фим, ты сегодня со мной, а ты, Нел, набирайся сил и мяса. С волосами, кстати, тебе было лучше.

— Отращу еще, — стараясь изобразить смущение, сказал я.

Нелва как-то странно усмехнулась и, схватив Фима за руку, увела его, оставив початую бутылку.

С выпивкой разговоров только прибавилось. Я скормил оставшимся сказку про белого бычка, то есть о тяжелой деревенской жизни и жутких работорговцев, перебивших половину моей деревни, а другую уведших в плен, и выслушал такие же «оригинальные» истории от остальных. Горничные, хихикая, спрашивали, было ли у меня когда-нибудь двое за раз, и я, тупо улыбаясь, отвечал, что нет, подумывая о том, что было бы неплохо и с одной, ведь я не святой. Орайя умерла уже давно, Капитана я не видел еще дольше, да и девчонки ничего так себе…

А после была третья стопка бренди, и я, распаренный, обожравшийся и уставший, уснул, свалившись со стула.

Я выбрался из ямы, прополз еще пару метров и растянулся на траве, тяжело дыша.

Я сделал это. Выбрался из ямы. Засыпал мертвецов слоем земли толщиной в ладонь.

А еще я вырос до парня лет пятнадцати. Весьма худосочного, судя по всему, но жилистого. Короткие штанишки превратились в длинные, закрывающие щиколотки, рукава рубашки тоже удлинились. Кто бы ни ходил по окраине леса, я готов встретить его или их, и защитить детей, живущих в белом домике.

Поднявшись, я оглянулся на яму. Ее склоны начали осыпаться, словно ждали моего взгляда. Через несколько секунд на месте массовой могилы осталась лишь неглубокая воронка, немного уродующая поляну. Впрочем, думаю, и она зарастет.

Штаны и рубашка были испачканы в земле. Стоило мне начать отряхиваться, как земля мгновенно сохла и отваливалась. Очистив одежду, я вытащил из-за пояса нож и проверил лезвие. Острое, как бритва.

Происходящее в Отражении становилось все более и более условным.

— Не совсем так, — раздался знакомый голос.

Моя собеседница вышла из леса и слабо улыбнулась. Она тоже сильно изменилась. Меня встречала не перемазанная гарью кроха, а более или менее чистая двенадцатилетняя девочка. Худенькая, затравленная и немного озлобленная. Но вражды по отношению ко мне она не проявляла.

Я выгнул левую бровь, ожидая пояснений.

— Просто ты начинаешь управлять Отражением, — пояснила она. — Ты не полноценный Продавец грез, как Алария, но твоя личность тоже важна для формирования картины мира. Вернее, Отражения мира. К тому же, она здесь не появлялась уже давно, а ты живешь здесь. Твои силы растут, Алексей. И я рада этому… — на губы девочки выползла грустная улыбка. — Если честно, когда Алария переросла нас, она по большей части лупила нас, стоило нам сделать что-то не то. Ты же… не знаю чего от тебя ждать, но ты…

Я хмыкнул.

— Ты хотела сказать, что я не плохой человек, но ты знаешь, что не права.

— …не озлобленный, — закончила девочка, так, словно я ничего не говорил. — Но вскоре тебе предстоит тяжелое испытание.

— Убить незваных гостей, что ходят по лесу?

Моя собеседница улыбнулась.

— О, поверь мне, ты сам позовешь их сюда, если так вообще можно выразиться. Но пока еще они далеко. Чем собираешься заняться?

Я пожал плечами.

— Подожду гостей, погуляю по лесу. Где-нибудь там, — я махнул в ту сторону, где чаща становилась гуще и неприветливей.

— Погуляй. А я подготовлю остальных к твоему приходу. Если он, конечно, состоится.

— Я вернусь, — пообещал я.

— Не все так просто. Ты узнаешь уже очень скоро. До встречи. И… — девочка тяжело перевела дыхание, — я надеюсь, что эта встреча состоится.

Я кивнул, помахал ей рукой, и мы разошлись.

Наверное, у меня было глуповатое выражение лица. Нелва снова усмехнулась.

— Попросила, значит, дать тебе отдохнуть, — продолжала она, играя указательным и большим пальцами со своим левым соском. — И сказала, что есть еще неделя… Решила, значит, себе оставить? Не пойдет, не пойдет…

— Так…

— А ты что, серьезно думал, что я купила такого тощего хлыща для себя? Нет, парень, тебя заказала Алария. Или ты не в курсе, что мы во владениях второго клана?

— Угу, — неопределенно протянул я.

— Угу-угу, — передразнила меня Нелва. — Мне просто было интересно, чем же ты заслужил такую честь оказаться Представителем Аларии. И теперь вижу, что не через постель. Деревенский парень, ха!

— И что, у нас есть какой-нибудь план?

Черт возьми, я даже немного расслабился. Ненадолго, правда. Если сюда движется сразу двое моих противников, значит, Алария что-то задумала. Скорее всего, использовала меня как наживку. Но, по крайней мере, она должна была мне хоть как-то помочь… Или нет?

— Она еще что-нибудь передавала? — быстро спросил я. — Ну, кроме привета?

Нелва вздохнула и поднялась с кровати. Покачивая худыми бедрами, она подошла к небольшому шкафу, стоящему у кровати, и открыла его. Рассмотреть там что-либо не представлялось возможным, и моя хозяйка включила свет.

От удивления я даже присвистнул. Автомат, причем, выглядящий весьма современно. Два пистолета той же модели, что была у людей Аролинга, «Черненькие». И, конечно, снайперская винтовка, совсем как та, что мне когда-то дал Авер.

— Смотри сам, я в этом не разбираюсь, — томно вздохнула Нелва.

Кивнув, я поднялся с кровати. И только сейчас вспомнил, что все еще голый. Быстренько натянув исподнее и штаны — краснея при этом, как мальчишка — я подошел к шкафу. Здесь пахло маслом и железом, и я почувствовал прилив адреналина. Я рвался в бой. Хотел стиснуть в руках оружие, заглянуть в прицел, найти цель… и нажать на курок. А ведь еще с час назад не хотел никого убивать…

«В кого ты превратился, Алексей? Не ты такой, жизнь такая, да? Черта с два! Семена упали в благодатную почву. Все-таки ты — убийца.

А разве я в этом сомневался?»

Я быстро провел инвентаризацию. Двести патронов к автомату, шесть дюжин к пистолетам и полсотни к снайперке. Я никогда не был так силен. Возможно, удастся раздобыть еще что-нибудь у противников, не идут же они сюда с пустыми руками?

И это не говоря о новых способностях, которые со слов умирающей Орайи я могу перенять, забрав Слепки убитых.

— Алария больше ничего не передавала? — спросил я, методично заряжая магазины.

— Быть может, танк? Или дирижабль? Нет, конечно!

— Хорошо. Одевайся и собери всех. Спрячьтесь где-нибудь в безопасном месте.

— Ты что, их тут встречать собрался?! — буквально взорвалась Нелва.

— Здесь безопасней всего. Если я выиграю, Алария покроет расходы.

— Хотелось бы…

Нелва все еще сомневалась. Но времени уговаривать ее уже практически не оставалось.

— Быстро! — рявкнул я. — Собирай! И пусть Фим возьмет свою двустволку, я ее зарядил. Лучше всего вам вообще покинуть поместье.

Кажется, Нелва еще не понимала всей серьезности ситуации. Я сорвал со своей шеи кулон с ее инициалами и швырнул на пол.

— Останетесь здесь — умрете.

В глазах моей «хозяйки» появился испуг. Она быстро оделась и выбежала из комнаты. А я, наряженный, словно герой старого боевика, пошагал на выход. Мой первый противник остановился на безопасном расстоянии, видимо, планируя штурм поместья. Что ж, это даст возможность подготовиться и мне.

Я оказался в окружении врагов с превосходящей огневой мощью, да еще и лишился единственного своего козыря. Но, естественно, поднимать лапки кверху я не собирался: у меня было оружие и была цель, которую должно достигнуть любыми методами.

Наверное, такие мысли должны были метаться в моей голове, но мне не дали на них время. «Плохо, плохо, плохо, плохо…», — вот и все, о чем я успел подумать.

Не знаю, тот ли гад запрыгнул в разбитое очередью окно, но я отреагировал куда быстрее, чем он. И сейчас я знал, что стрелять надо в голову. На лбу нападающего будто включились три кровавых фонтана. Он так и застыл в окне, а после завалился назад, но ноги остались торчать над подоконником вместе с полами плаща.

А по полу хлестнула очередь. Мою левую икру рвануло, но я уже выпрыгивал из того же окна, ступая прямо по трупу, не выказывая никакого уважения к мертвецу. «Жандарм» все еще был на дорожке, он стоял на четвереньках и мотал головой, как конь. Я успокоил его одной короткой очередью, попав в затылок.

Я свернул к саду, на ходу поглядывая через плечо назад. Оставшийся в живых жандарм уже целился в меня из окна. Не успевая повернуться, я выстрелил из автомата перед собой, и это сработало — тот на миг пригнулся, что позволило мне скрыться в деревьях.

Оглядевшись, я понял, что на третьем этаже уже полыхает настоящий пожар. Замечательный опознавательный знак для приближающихся врагов. Или жандармов. Что, интересно, хуже? Выгородит ли меня Нелва, когда меня схватят представители власти? Или они будут стрелять на поражение, мстя за погибших товарищей?

Свалившись под яблоню, я перевел дух. На миг закрыв глаза, понял, что первый Продавец грез все еще находится в том же направлении, откуда и пришел. Скорее всего, именно он был гранатометчиком. Или с ним еще кто-то есть…

Вашу ж мать, разве это честно — тащить с собой в драку целую свору приспешников? И какого хрена Алария никого не снарядила мне в помощь?

Второй мой, как и ожидалось, решил поучаствовать в заварушке — он стремительно приближался… Нет, он уже приблизился и замер на месте. До него несколько сот метров. Опять будет выжидать?..

Мои мысли прервал до боли знакомый резкий выстрел снайперской винтовки. Вот это дерьмо. Но… стреляли не по мне?

Я на миг выглянул из своего укрытия, но ничего не увидел. Матерясь на чем свет стоит, короткими перебежками рванул от дерева к дереву. Связываться со снайпером мне совершенно не хотелось.

Второй выстрел. И за ним последовал вскрик. Но это был крик боли и ярости, а никак не предсмертный вопль. Я сплюнул на землю и бросился к центральной дорожке. Жутко захотелось курить. Возможно, дело в дыме, запах которого разносился уже по всему саду. Запах моей крови, свежей травы, дыма и пороха. Возбуждающая смесь. Я снова почувствовал себя настоящим воином. В жопу раненым бойцом. Спина и ягодицы саднили пуще прежнего, что немного отвлекало от глухоты и боли в правом ухе. Впрочем, не то, чтобы сильно.

Луну закрыла туча, резко потемнело. Что ж, тем хуже для снайпера и хуже…

Я в кого-то врезался и покатился по земле. Тьма была хоть глаз коли, но я рассмотрел погон жандарма. Противник оказался снизу, и мне удалось упереть ему в кадык свой автомат, прижимая к земле. Вот тебе и…

В мой полуоткрытый рот уткнулся каблук ботинка. Рот сразу наполнился кровью из лопнувших губ. И я немного отвлекся от автомата, пораженный гибкостью «жандарма». Теперь правая икра согнутой ноги моего противника оказалась на уровне моей груди. Коротким усилием «жандарм» повалил меня на спину и, тяжело кашляя, навалился сверху.

Но в этот раз я отреагировать успел.

Дуло моего автомата уткнулось в бок противника, и я нажал на спусковой крючок. Послышались глухие выстрелы. «Жандарм» задергался на мне, ослабевая хватку, и закричал. Видимо, ему действительно больно. Но мне было наплевать. Мой рот наполняла кровь, жутко болела спина, а в голове нарастала просто чудовищная боль. И я был очень зол.

Я сбросил своего противника с себя и встал на колени перед ним. Два коротких удара прикладом по голове, и он затих. Лоб жандарма стал абсолютно плоским, из рассеченной в нескольких местах кожи потекла черная кровь, но ноги все еще продолжали дергаться. Хотя, скорее, биться в крупной дрожи. Но скоро и ее не станет.

Боль за левым глазом едва не лишила меня сознания. Я зашипел сквозь зубы, сполз с мертвеца и уткнулся лицом в траву. На удивление помогло — боль начала ощутимо отступать. Видимо, Слепок все-таки активировался на пару секунд, но это едва не свело меня с ума.

Я поднял голову. Уже вышла луна? Нет. Просто разгорелся пожар. А мне так хотелось курить. Я, присев на корточки, обшарил карманы поверженного противника и нашел сигареты и зажигалка. Глубоко затянувшись, повалился навзничь на землю и уставился на языки пламени, выглядывающие из огромной двери на балкон. А такая была кровать…

Еще один выстрел. И снова вопль. Истеричный. Кажется, на этот раз гранатометчика зацепило неслабо. Бронежилет ведь не может прикрыть все тело.

Мне было плевать. Я просто лежал и курил.

Прогремел взрыв. Где-то далеко. За ним почти сразу последовал еще один выстрел снайперки. Кажется, мои противники занялись друг другом, забыв обо мне.

«Вот и хорошо», — вяло подумал я, закуривая вторую.

Лишь когда уголек окурка обжог мне пальцы, я немного пришел в себя. Быстро затушив сигарету, я поднялся на ноги и, согнувшись, побежал вглубь сада. Кроны деревьев, конечно же, еще не слишком густые, но здесь мне удастся спрятаться от снайпера. А может, и подловить его.

Голова почти полностью прочистилась. В этот момент я понял, как глупо поступил. Если делать каждый раз во время боя устраивать перекур, то мне точно не выжить. А уж курить, когда где-то рядом есть снайпер… Пусть он и разбирался с другим Продавцом, его позиция запросто могла открывать обзор и на двор поместья Нелвы. Такое, конечно, маловероятно, но… Лучше спрятаться.

Я на миг закрыл глаза. Обе красные точки были очень близко. Буквально в паре сотен метров. И я ровно посередине. «А ведь после этой ночи останется только семеро, — подумал я. — Чуть больше половины участников». Осенью я убил одного участника, Орайя умерла у меня на руках, потом погибли еще двое. И двое умрут сегодня. Зимнее затишье закончилось.

Гранатометчик начал двигаться в мою сторону. Видимо, решил по-быстрому разобраться со мной, а после встречать последнего. Что ж, в поместье есть, где спрятаться от противника со снайперской винтовкой. Я потянулся за спину…

И понял, что моя винтовка осталась там, где я убил «жандарма». Остановившись, как вкопанный, я понял, что теперь у меня только один выход.

Я рванул противнику навстречу в надежде, что он меня не почувствует, ведь для этого надо сосредоточится.

Сад кончился быстро, очень быстро. Я не знал, где и когда появится враг, и держал палец на спусковом крючке. Я быстро пробежал открытое расстояние и понял, что приближаюсь к воротам поместья. Если Продавец…

Темная фигура вынырнула из-за стены. Всего лишь на миг. Но мне этого хватило. Автоматная очередь срезала его и перемолола кусок стены, а после в магазине кончились патроны. Противник выстрелил, но не прицельно — взрыв ухнул где-то в другом конце двора — и скрылся за стеной. Я выхватил пистолет и со всей скоростью, на которую был способен, выбежал из ворот, ожидая выстрела. Но его не последовало.

Я остановился и уставился на своего противника. Он полулежал, упершись головой и лопатками в ограду. Его дыхание выходило из груди с хрипом. Рядом валялся гранатомет. Он даже не пытался его поднять.

И тут он заговорил.

— А… Алексей… это ты?

Я узнал голос. И в этот момент мне стало не по себе.

— Авер?

В ответ раздался тихий смех.

— Я… хорошо тебя учил… Скольких ты убил?

— Скольких я убил? А скольких ты притащил с собой? Кажется, тебе можно брать не больше трех телохранителей?

— Правила… я не нарушал. Просто заплатил еще парочке молодцов, чтобы… чтобы… — он закашлялся. — Подойди… мне… мне… так больно…

— Где Капитан? — рявкнул я, не двигаясь с места. — Где все?

Авер долго молчал. Я слушал его прерывистое дыхание и уже не думал, что он ответит, но Представитель заговорил неожиданно твердым и ясным голосом:

— Мертвы. Я убил их. Всех. Ты убил девочку, отнял у меня ее… а я…

Я не чувствовал боли, когда впал в состояние боевой ярости. Это был тот самый момент, когда Слепок контролировал меня, а не я его. Я наблюдал со стороны за тем, как мое тело несется к Аверу, каблук придавливает к земле его левую руку, в которой зажат нож, а руки берут голову моего бывшего учителя и начинают молотить его затылком об ограду. Слышал глухой звук ударов и пронзительный хруст костей.

В конце концов, я пришел в себя.

— Бросай оружие, — раздался нервный девичий голос. Не женский, именно девичий, его обладательнице не было и двадцати.

Я просто встал как вкопанный.

— Брось оружие!

— У меня нет оружия. Был пистолет, но сейчас я не знаю, где он.

— Повернись!

Пожар разгорелся достаточно сильно, чтобы я смог рассмотреть своего противника детально. Да и расстояние между нами едва ли превышало двадцать пять метров. Напротив стояла невысокая стройная девушка в костюме, состоящим из короткой курточки, обтягивающих штанов и высоких сапог. Но все это я рассмотрел уже после того, как заглянул в дуло снайперской винтовки, направленное на меня.

Дуло, которое едва не выписывало окружности и восьмерки. Девчонку колотила такая крупная дрожь, что, казалось, она вот-вот либо бросит винтовку и сбежит, либо упадет в обморок.

— Откровения безжалостных убийц, — постаравшись хихикнуть, сказала она. — Как это мило! Кого вы там не поделили?

Да, она боялась. Очень. Но на курок можно нажать и из страха.

— Ты права, — медленно проговорил я. — Мы безжалостные убийцы. А ты нет. Но ты ведь пришла убивать, я прав?

— Заткнись! Я не такая, как вы!

Я выдавил из себя самую поганую ухмылку, на которую был способен. И это испугало ее. Я видел, как она прикусывает свою нижнюю губу.

— А как же тот, кого ты подстрелила?

И вот тут она совершила роковую ошибку. Сказала правду.

— Я выстрелила ему в бедро. Он удрал. Или, вернее, уковылял.

Не стала убивать врага. И вышла ко мне вместо того, чтобы спокойно убить и забрать наши с Авером Слепки. К тому же, я не чувствовал ее телохранителей. Господи, девочка, зачем ты во все это ввязалась?

— Ты не выстрелишь, — сказал я, все еще ухмыляясь.

— Проверим?!

— Ты сейчас в обморок упадешь.

— Заткнись!

Я пожал плечами и начал медленно опускать руки.

— Подними!

— Черта с два! — рявкнул я и рванул к своей противнице.

Что-что, а реакция у нее была хорошая. Вот только стрелять она действительно не стала. Я чуть не остановился, когда она неожиданно разошлась на две копии, потом четыре… Но я не остановился, даже поняв, что двоится и дорога под моими ногами, и вообще исчезает само чувство направления, даже верха и низа. Кажется, я начал падать. Раскинул руки в разные стороны… и тут в мою левую руку что-то врезалось. Я ударился лицом обо что-то твердое. Винтовка. Она едва не выбила мне глаз, но я уже вцепился во что-то вещественное и сдавил изо всех сил. А потом, окончательно потеряв равновесие, навалился на свою противницу всем телом.

Девушка вскрикнула и повалилась на землю, и в этот момент иллюзия рассеялась. Она лежала на земле, я на ней, упершись макушкой в грудь. Теперь у нее не оставалось ни шанса. Я поймал ее локоть и ударил о землю, затем вырвал у нее из рук винтовку и уселся сверху. Она потянулась к поясу, но я заломил ее руку и сам выдрал из кобуры миниатюрный револьвер.

— Я же говорил, что не выстрелишь, — прошипел я, наводя на свою противницу трофейное. — А вот я выстрелю.

Теперь я рассмотрел свою противницу в лицо. Действительно девчонка, ей и двадцати нет. Пусть я ненамного старше, но все испытания словно накидывали мне лет, и никак по-другому, кроме как о зеленой девчонке, о ней думать я не мог.

Да, совсем соплячка… и красивая. Очень красивая. Высокий лоб, правильный овал лица, густые брови, огромные глазищи, вздернутый носик и полные губы, сейчас искривленные от испуга. В глазах девушки стояла мольба, но она молчала. Сильная. И добрая. Я видел это в ее больших глазах. Она действительно никогда не стала бы убивать. Даже меня.

— Ты не выстрелишь, — прошептала она, но голосе не читалось уверенности, лишь мольба. — Так — не выстрелишь.

Что ж, когда-то я и про себя думал, что не способен на убийство.

— Я же прикончил Орайю, ты слышала. Мою союзницу.

Девушка усмехнулась.

— Этот человек — Представитель. Он не полностью чувствует Слепок. Я же поняла, что Орайя умирала на твоих руках. И умирала долго. А когда умерла, ты забрал ее Слепок, но не стал использовать. Я могу различить его.

Она тяжело дышала. Кровь, еще сочащаяся с моих губ, капнула ей на подбородок.

— Ты права. Но именно поэтому я и должен убить тебя. Чтобы жила она.

Теперь в ее глазах стоял не испуг, а ужас. И обреченность.

— Я должен, — повторил я.

Раздались два выстрела. Тело подо мной напряглось и мгновенно расслабилось.

Я выбрался из богатых районов Северного уже глубоко за полночь, не встретив ни единого жандарма. Видимо, местные стражи правопорядка решили не лезть в такие серьезные разборки. Что ж, я их прекрасно понимаю.

Израненный, уставший и голодный, я трусцой бежал по широкой дороге. Двигаться даже в таком темпе из-за кровопотери было тяжеловато, но я кое-как справлялся: все-таки Слепок делал меня не совсем обычным человеком.

Миновав два пологих холма, я свернул с основной дороги, обогнул еще один приличных размеров холм и сразу очутился в густом лесу. Наверное, он был очень живописным, но я все еще не мог расслабиться — от поместья Нелвы меня отделяло едва ли больше восьми километров. Поэтому, едва пересилив себя, я так быстро, как мог, зашагал дальше.

Но до прекрасного лесного озера с небольшой деревянной пристанью добрался лишь к рассвету. Здесь было слишком холодно для человека одетого в штаны и рубаху. Значит, придется терпеть еще и холод.

Напившись прямо из озера, я встал на колени и принялся разбирать свои трофеи. Револьвер, два «Черненьких», автомат и снайперская винтовка. Неплохо. А вот с патронами дела обстояли куда хуже. В револьвере осталось только пять, к полуавтоматическим пистолетам у меня было три полных обоймы, автомат и вовсе оказался практически пустым, а в обойме снайперки нашлось только четыре патрона. Скрепя сердце, я решил бросить автомат и винтовку. Во-первых, из-за малого количества боеприпасов. Во-вторых, если держать оружие на виду, могут возникнуть проблемы с властями, ведь в этих местах порядок более или менее поддерживается. В-третьих, они слишком много весили, их приходилось тащить за спиной, что, ввиду специфики моих ран, было удовольствием ниже среднего. Поэтому я разрядил снайперку и забросил ее вместе с автоматом как можно дальше в озеро, чтобы они не попали в руки кому не следовало. Детям, скажем, или бандитам.

Жутко хотелось лечь, но спина и зад саднили так, что я не решил не рисковать. Поэтому я снова встал на колени спиной к озеру, не став ложится на живот — это сильно снижало радиус обзора. Скрипя зубами, я поправил сползшую на правый глаз повязку и потуже ее затянул, что вызывало новый приступ боли там, где еще несколько часов назад у меня было ухо. Не загнило бы… Да и отсутствие волос на голове сильно раздражало — я даже не мог прикрыть рану. Вместе с присохшими к спине и заднице рубахой и штанами я, наверное, напоминал бандюгана, угодившего в переделку. Впрочем, почти так оно и было.

Стоило мне немного расслабиться, и усталость снова о себе напомнила, причем, десятикратно. Хотелось просто улечься и заснуть, и если бы не боль, я бы так и сделал. Но я продолжал стоять, хотя чувствовал себя идиотом.

И, как оказалось, идиотом был не я один.

Она появилась уже после рассвета в утреннем тумане, поднимающимся от озера. Шла медленно, пошатываясь, как от усталости. Скорее всего, так оно и было. Ее глаза смотрели куда-то мимо меня, насколько это можно различить в тумане.

— Я уж думал, ты не появишься.

— Стоишь на коленях? Вымаливаешь грехи?

— Не могу сесть на задницу.

— Я принесла из своего номера аптечку. И немного денег.

— Деньги сейчас самое важное. Ты так и не сказала, как тебя зовут.

Девушка на миг перевела взгляд на меня и снова уставилась куда-то в пустоту.

— Силия.

— Ну, а я Алексей. Бинты-то дашь?

Силия снова пристально на меня посмотрела. Я увидел ожог на ее правой щеке, впрочем, не очень сильный — первая пуля прошла довольно далеко, я начал отводить ствол еще до того, как нажал на курок. Но все же этого хватило, чтобы нежная кожа на щеке покраснела. Второй выстрел я и вовсе пустил в воздух. А после поднялся и начал собирать оружие. Я слышал шорох за спиной, но опасности не чувствовал.

— Встретимся у озера, — сказала мне тогда Продавец грез и объяснила, как сюда добраться.

— Зачем? Беги лучше. Я могу и передумать.

— Я пришла сюда, чтобы заключить перемирие с Аларией.

— Ничего об этом не слышал.

— Значит, я заключу перемирие с ее Представителем. Встретимся на рассвете. Я в гостиницу.

Не знаю, почему, но я поверил ей. Не ждал ловушек, не думал, что с ней заявится целая толпа жандармов. Просто поверил. Идиот. Или, быть может, я просто устал и хотел довериться хоть кому-то.

И вот, мы оба здесь.

— Бинты, — повторил я.

Силия продолжала на меня смотреть. И только спустя пару минут покачала головой:

— Я помогу тебе, но позже, сейчас слишком темно.

— Ну, хорошо, — пробурчал я.

Девушка шагнула ко мне, но остановилась, будто вспомнив, что убийцам доверять нельзя.

— Дашь мне мой револьвер?

— Конечно. — Я вытащил местный аналог нагана и бросил девушке под ноги. Патронов там, конечно же, не было. Все-таки я не полный идиот, хоть и такой доверчивый.

— Не надо. Я просто хотела проверить.

Я коротко хохотнул и сморщился от боли, что вызвало еще большую резь в ухе. Вернее, в том месте, где оно было.

— Он все равно пустой, — зло сказал я, осторожно прикасаясь к повязке. Тряпка застыла колом из-за засохшей крови.

— У меня есть другой, — безразлично пожала плечами Силия и приподняла полу куртки. Но поясе у нее висел такой же миниатюрный револьвер, как и тот, что я отобрал.

Силия подошла ко мне и уселась рядом, обхватив колени и положив на них голову. Так мы и сидели в тишине, пока первые лучи солнца не прошили редеющий туман. Надо сказать, замерз я до такой степени, что зубы начали выбивать дробь. Зимой я частенько мерз, но тогда я не страдал от кровопотери, да и вши заставляли забыть о холоде. Сейчас же во время любого приступа дрожи раны доставляли куда большее неудобство, чем обычно.

Наконец, когда солнце-таки проглянуло сквозь туман, Силия что-то пробормотала себе под нос и взялась за аптечку.

— Сначала спину, — сказал я, решив, что худшее надо оставить напоследок.

Продавец грез замерла и неожиданно залилась краской, что заставило гореть и мое лицо. Она была просто прекрасна, если не считать темные круги под глазами от недосыпа.

— Снимай рубаху, — медленно произнесла она, наконец.

— Если бы это было так легко. Придется тебе. Только отдирай медленно.

— Готов?

— Готов. Да, вот так. Медленней. Угу, вот так не очень больно, продолжай. А, черт! Медленней! Мне же больно!

— Извини…

— Ничего. Это я от любой царапины так ору. Продолжай.

Наконец, рубаха оказалась снята. Ощущение было такое, будто мне со спины содрали кожу. Но это даже принесло облегчение. Я чувствовал, как ветер обдувает мне спину и сушит выступившую местами кровь.

— Что там? — угрюмо спросил я.

— Ничего серьезного, — после паузы ответила Силия. — Мелкие порезы, ссадины и синяки. Сейчас обработаю перекисью. Но тебе надо будет сменить рубаху…

— Лучше бы мне найти сменное ухо.

Силия обработала мне спину перекисью, потом протерла влажной тряпкой и еще раз дезинфицировала. Перекись шипела на порезах, вызывая своеобразную щекотку. А мне до ужаса захотелось спать. Так, будто бы я оказался в безопасности. Дома, например, или на больничной койке.

Из сонливости меня вывел голос Силии:

— А штаны у тебя в крови из-за ран на спине?

И снова краска бросилась мне в лицо.

— Со штанами сам справлюсь, — сказал я. — Глянь только, ничего не торчит?

— В смысле?

— Ну, хвост там. Или пулемет. Осколки есть?

— Да. Два. В правой…

— Это не важно. Просто дергай.

После двух коротких вспышек боли я почувствовал просто неописуемое облегчение. Я проверил штаны и нащупал только две дыры. Видимо, более плотная ткань сдержала мелкие осколки. Я даже рискнул сесть, и это было не так больно, как ожидалось. Тяжело выдохнув, я сказал:

— Теперь ухо.

— Ухо? — слабым голосом переспросила Силия.

Я повернулся к ней. Девчонка совсем побледнела, я бы даже сказал, позеленела. Боится крови и решила участвовать в этом дерьме. Ну не дурочка? Не могла выбрать Представителя? Впрочем, если бы она выбрала Представителя, я уже был бы мертв. Вряд ли он стал бы миндальничать, слушая, как я разговариваю с умирающим Авером, а просто выстрелил.

— Давай я сам, — тяжело выдохнув, сказал я.

Силия протянула мне полупустой бутылек с перекисью и бинт.

— Спирта нет?

— Есть, наверное. Хочешь размочить повязку? Больно, наверное, будет…

— Угу, размочить. Только глотку. Принеси, пожалуйста.

На бутылочке со спиртом были лишь две надписи. Одна гласила «Спирт», а вторая «75/100». Крепковато, конечно, но процедура предстояла не из приятных. Я подошел к озеру, глотнул из бутылька и сразу опустил голову в воду, чтобы напиться. Семидесятипятипроцентный спирт оказался пойлом не из лучших. У меня перехватило дыхание, а желудок чуть не вывернулся наизнанку. Но я справился с ним и глотнул еще. А после осторожно набрал в емкость воды по горлышко и выпил, так же запивая пойло из озера. Эффект был просто устрашающим — я окосел сразу же.

Чувствуя, как в желудке горит огонь, я опустил голову в воду, вымачивая повязку. Холодная вода пронзила мое ухо болью, но я терпел, шипя и матерясь. Предположив, что повязка намокла достаточно, я вытащил из воды голову и принялся терзать узел. Я стремительно пьянел, но боль немного притупилась, потому каждое движение практически не вызывало мук. Ну, до тех пор, пока я не начал отдирать тряпку от самой раны.

Конечно же, я хотел выглядеть мужественно. Собирался скрипеть зубами, но не издать ни единого стона. Но когда повязка с кусочками моей кожи и комками спекшейся крови оказалась у меня в руках, я рыдал и завывал от боли. Распуганные моими воплями птицы носились по округе. Силию, кажется, вырвало. А я, заткнувшись, тупо пялился на свое отражение в озере, чувствуя, как на меня снова накатывает отступившее было опьянение. У меня осталось меньше половины ушной раковины. Черт, фактически, ничего кроме мочки у меня и не осталось. И сейчас эти остатки обильно кровоточили. На скуле красовался короткий ожог. Что ж, пара сантиметров влево, и моя красота пострадала бы куда больше. Хотя, мне-то уже было бы все равно.

Совершенно опьянев, я кое-как обработал ухо перекисью и завалился на живот. Силия тормошила меня, говорила, что надо перевязать рану, но я ее не слушал, слишком уж устал и натерпелся. Я просто уснул.

— Одежда или смерть! — рявкнул я, выскакивая из кустов и тыча в прохожего пистолетом.

Но вместо поднятых кверху лапок я услышал поток брани и чуть не получил в брюхо порцию свинца, пущенную из обоих стволов двустволки. Несмотря на то, что патроны были заряжены дробью, меня не зацепило. А вот кустам слева пришлось несладко. Выругавшись, я выстрелил в землю и снова ткнул пистолетом в свою жертву.

— А за такое можно и жизни лишиться, — зловеще сказал я.

Впрочем, теперь у путника желание рыпаться пропало совершенно: перезарядить ружье, находясь под моим прицелом, он, конечно же, не успел бы. Повинуясь моему жесту, он бросил на дорогу разряженную двустволку, рюкзак и начал стаскивать ботинки. Смотрел он на меня при этом зверем.

— Вернешься через пятнадцать минут, — сказал я, когда моя жертва осталась в одних трусах. — Заберешь все, что я оставлю. И, кстати, можешь обуться.

Несмотря на такую щедрость, мужик еще раз меня обматерил. Я заткнул его еще одним выстрелом, пущенным в землю. Бедняга бросился бежать навстречу закату, сверкая голыми ляжками и матерясь на чем свет стоит. Картина была презабавная.

Когда его спина исчезла в наступающей полутьме, я быстро переоделся, свалив свою одежду в кучу. Ну, не садист же я отправлять мужика в город в одном нижнем белье. Быстро перерыв рюкзак, я вытряхнул то, что мне не было нужно (в том числе и шкуры с отличной отделкой, хотя, могу ручаться, стоили они прилично) и закинул его за спину. Подумав, разрядил револьвер и бросил его поверх одежды. Наверняка он покроет ущерб, который я нанес прохожему. Завершив все дела, я свернул с дороги.

Найти наше с Силией укрытие оказалось не так просто. Если бы не красный фонарь, мерцающий в моей голове, я бы бродил еще очень долго. Впрочем, мы того и добивались — чужие взгляды нам были не нужны. Да и противник, опоздавший на наши с Авером разборки, находился всего в двадцати пяти или тридцати километрах. Наконец, разорвав рукав своей новой куртки об особо цеплючий куст, я выбрался на небольшую лесную полянку.

— Чего так долго? — недовольно спросила меня Силия.

— Меня вообще-то чуть не убили, — пробурчал я в ответ. Такое безразличие немного раздражало.

— Я слышала выстрелы, но ты остался жив, я видела.

— А если бы меня смертельно ранили?

— У меня бы было на одного противника меньше, — пожала плечами девушка.

«И ты вряд ли пережила бы следующего», — хотел сказать я, но промолчал. Она и так прекрасно это знала.

— Я есть хочу, — немного капризно сказала Продавец грез.

— Посмотри, какая у меня новая куртка и штаны, — похвастался я, игнорируя ее нытье. Если она за меня не очень-то беспокоилась, так пусть потерпит. Веду себя, как ребенок? Возможно. Но мне это даже нравилось. Иногда можно и повалять дурака. По крайней мере, пока я нахожусь в относительной безопасности. И когда рядом сидит симпатичная девушка, которую можно немного подоставать.

— Убожество, — прокомментировала Силия. Кажется, она приняла эту игру. Что ж… это… Даже не знаю, как к этому относиться.

— Я знаю. Но это лучше, чем ободранная и окровавленная одежда. Сейчас поищу еды.

Силия захлопала в ответ в ладоши. Наверняка она тоже ничего не ела уже сутки, а привычки голодать не заимела. Впрочем, даже если ты привык жить впроголодь, перетерпеть сутки без еды не так уж и легко.

Я вытащил из рюкзака все содержимое, которое счел полезным еще на дороге. Его оказалось не так уж и много: две банки консервов, полупустая коробочка с бульонными кубиками, буквально каменные сухари, небольшая коробочка, которую я принял за аптечку, и бутылка, от которой здорово несло сивухой. Помимо этого к рюкзаку был прицеплен небольшой котелок, на моем новом поясе красовался здоровенный охотничий нож, а в кармане куртки была мятая пачка папирос и кремневая зажигалка.

— Надо набрать дров, пока не очень темно, — сказал я, закуривая.

В пачке торговца шкурами было с десяток папирос, да еще три остались в наследство от «жандарма», а вот его зажигалке пришел конец — кремень кончился. Ну, ничего, теперь живем.

— А нас не заметят?

— Спускаемся к озеру, — кивнул я, поразмыслив. — Только не к пристани. По дороге найдем дрова.

К озеру мы спустились уже затемно. Я тащил в руках приличную охапку дров, среди которых было и две рогатины, Силия тоже помогала, как могла. Могла она, впрочем, немного. Постоянно ныла, что испачкалась, набрала сырых веток… Но, думаю, она старалась изо всех сил. Просто была слишком домашней девочкой.

Мы нашли небольшой обрыв, где никто бы не смог увидеть костер, и было достаточно сухо, и я принялся разводить костер. На растопку пошла разорванная пачка из-под папирос, и процесс шел ни шатко, ни валко. Наконец, когда ветки загорелись-таки с одной стороны, я повесил над костром котелок с водой.

— А ты умеешь готовить? — спросила меня Силия, до этого с любопытством за мной наблюдающая.

— Не очень, — признался я. — А ты?

— Я? Конечно же, нет. Я же Продавец грез! У меня в поместье… — она на миг замолчала, а после паузы с тоской сказала: — Наверное, я его больше не увижу, да?

— Надо было выбрать Представителя, — пожал я плечами и сразу же одернул себя. Нужно было попробовать успокоить девчонку…

Но Силия ответила неожиданно твердо:

— Я знала, на что шла. И никого не могла послать умирать за себя.

«Дура. Впрочем, если бы Алария была такой же благородной, я сейчас сидел у себя в квартире и учил какой-нибудь предмет. Или пил пиво с друзьями. Или занимался сексом с девушкой. Но я был бы куда несчастней, чем даже сейчас. Почему? Потому что я — идиот».

Удивительно, но я не мог вспомнить лиц своих друзей, а ведь у меня их было предостаточно. Даже имена будто растаяли в моей памяти. Семью еще помнил… но когда-нибудь и они растворятся где-то в отдаленных уголках моей памяти. Если я доживу до того момента.

— Я тебя понимаю, — сказал я вслух. — Но ты не должна… В общем, не ной. У тебя еще есть шанс.

— Да, есть. Если я убью Аларию, и ты мне поможешь.

— Ты же только что не хотела рисковать чужой жизнью.

— Я буду с тобой рядом. И наши шансы выжить будут равными.

Я нервно хихикнул и закурил. Последние две фразы, произнесенные Силией, звучали, как какое-то мрачное признание. Или предложение, но не просто о сотрудничестве, а… Впрочем, скорее всего, виноваты в этом весело потрескивающий костерок, прохладный воздух, наполненный запахом озера и леса, и лунная дорожка на поверхности воды.

— Проверю консервы, — пробурчал я.

— А с ними может быть что-то не то?

— Ну, если ты любишь собачатину…

В свете костра я различил, как исказилось лицо Силии.

— А ты умеешь их различать? — слабым голосом спросила она. Кажется, ее вот-вот стошнит.

— Попробую, — пожал я плечами.

— Ты будешь их есть?!

— Попробую различить.

На самом деле я не знал, как отличить консервированную свинину от консервированной собачатины. Поэтому надеялся, что в банках окажется курица или рыба. С первой банкой мне повезло — там была рыба, а вот во второй оказалось мясо. Но, поковырявшись в ней ножом, я увидел, что больше половины банки заполнено свиной шкурой.

— Свинина и… — я принюхался. — Рыба. Не знаю, какая.

— Сайра, — сказала Силия, понюхав. — Никогда не ел консервированную сайру?

— Ну, — я немного смутился. Вот тебе и отдельное поместье с поварами и няньками. — Быть может, и ел. Моя семья жила достаточно… не бедно, а эти консервы довольно… дешевые.

— Значит, ты отдашь мне всю банку? Если ты такое не ел…

— Хрен тебе. За последние полгода я ел такое, что тебе и не снилось.

— И что же? — продолжила подначивать меня Силия.

Я задумался. Ничего экстремального в моем желудке не было — ни червей, ни древесную кору, ни траву, как некоторые рабы я не ел. Хотя…

— Крыс, например, — сказал я, чувствуя какую-то идиотскую гордость. — Сырых крыс. И, поверь, они были куда вкуснее, чем каша, которой меня пичкали работорговцы.

Вообще-то, единственная съеденная мной крыса, была худшим, что я ел в жизни. От нее пахло помойкой и мертвечиной вместе взятыми, а мяса в ней оказалось так мало, что я, фактически, сосал шкуру, жилы и кости, а не ел. К тому же, меня почти сразу вырвало, несмотря на голод. Но ведь приличной еды я с тех пор, как мы покинули ту деревню, не видел, если не считать короткого проживания у Нелвы. Так что, я почти и не соврал.

— Ужас, — со смесью отвращения и жалости выдохнула Силия.

Ну вот, меня пожалели, первый раз за столько времени, и я совершенно расцвел. Иногда хочется, чтобы тебя пожалели, пригрели и приласкали… Я нервно сглотнул. Пока достаточно жалости.

Я подбросил в костер еще дров. Вода в котелке совершенно не желала закипать. Я потыкал палкой в костер и заглянул в котелок. От него только-только начал идти пар. Уф, ну и долгое же это дело…

И тут я вспомнил то, что меня давным-давно беспокоило.

— Ты знаешь других Продавцов?

— Не всех, — покачала головой Силия.

— Я знаю еще меньше. Можешь рассказать все, что знаешь?

Девушка на миг задумалась.

— Да, это будет полезно, — сказала она. — Сейчас осталось восемь. Пять Продавцов и Представителей мертвы. Это Ирийстин, Орайя и Представители Нергиола, Хамайи и Ениона. Из оставшихся двое сейчас пытаются сварить похлебку, а еще о двоих с дальнего юга я ничего не знаю — они такие же темные лошадки, как и ты. Предполагаю, что они достаточно сильны, с ними большое сопровождение и, судя по всему, действуют сообща. О Сагхе я знаю только то, что она не стала выставлять Представителя, но ее клан всегда славился сильными бойцами. К нам, очевидно, движется Представитель Аролинга, уже убивший Представителя Хамайи. Хаггиор тоже загребает жар чужими руками, скорее всего, за него будет драться профессиональный боец. Так что я могу рассказать только о Корвеле. Он… он просто чудовище. У него нет детей, а своих пятерых жен он убил.

— Синяя борода… — пробормотал я, кроша бульонный кубик, чтобы хоть чем-то заняться.

— Не знаю, кто это. Но это и не важно. Думаю, он сейчас тоже где-то недалеко. Я в принципе удивлена, почему он не ввязался в драку с нами. У него уже есть один дополнительный Слепок, и заполучить еще четыре, фактически, означает победить в Игре. Как я поняла, Алария связывалась этой весной со всеми, кроме южан. И всем предлагала союз, предлагая заманить других в ловушку. Я согласилась только потому, что у меня не было другого шанса прожить хоть сколько-то долго. Хотя я и боялась тебя…

Силия на какое-то время замолчала, глядя в огонь. Я, услышав такое признание, не торопил ее.

— Ты для всех был темной лошадкой. Но все думали, что Алария взяла в качестве Представителя чужака, чтобы никак не претендовать на трон. Такое бывало, когда Властелины проводили плохую политику, их дети выбирали в качестве Представителей людей, практически неспособных сражаться. Был даже случай, когда сын бывшего Владыки выбрал преступника, приговоренного к смертной казни. Но после все изменилось, еще осенью. Ты убил Ирийстина и Орайю…

— Я не убивал Орайю! — рявкнул я.

— Хорошо, ты не убивал Орайю. Но Ирийстина убил ты?

— Мне повезло, что ваш Владыка помер как раз в тот момент, когда я сидел лицом к лицу с Ирийстином, и этот ублюдок отрубился.

— Это знаешь только ты. К тому же, Орайя умерла, когда ты был рядом. Из аутсайдера ты сразу превратился в опасного противника, у которого есть сразу три Слепка, пусть два из них ты не использовал. А сейчас, когда при твоем непосредственном участии умер еще один… Думаю, тебя как минимум опасаются. А это значит, что теперь тебя попробуют устранить в первую очередь. И меня вместе с тобой. Но я готова рискнуть.

Вот так дела… Я закрыл глаза и вслушался в себя. Ближайшее красное пятно пока что никуда не двигалось. Остальные были на большом расстоянии. Но что произойдет, когда мы сойдемся с Представителем Аролинга, кстати, моего бывшего союзника? Если он убьет нас, у него будет… сила шести Слепков. Наверняка, он станет опасным противником.

Или, как и говорит Силия, самым опасным противником в глазах других стану я. И тогда против нас объединятся. Все верно. У девчонки есть голова на плечах. Имея союзника вроде меня…

Я посмотрел на нее. На миг в голове мелькнула мысль о том, что не будь она настолько красивой… Нет. Будь Силия даже страшилкой вроде Аларии, я бы не смог убить девушку, пощадившую противника. Девушку, не решившуюся отправить кого-то умирать вместо себя.

Если она, конечно, не лжет. Но у меня будет возможность проверить это. Силия минимум дважды могла убить меня, но не сделала этого. Я выгоден для нее, а значит, пока я могу не опасаться за свою шкуру. По крайней мере, до того, как она не окажется в состоянии заполучить Слепки сразу пяти участников Игры.

Вода, наконец, закипела. Я высыпал в котелок раскрошенный бульонный кубик, а после и свинину. Все-таки рыбу можно будет съесть и так, а вот застывший жир после времени, проведенного в том бункере, я и в рот не возьму.

— Думаю, тебе лучше держаться от меня подальше, — мрачно сказал я, размешивая ножом бульон.

— С тобой у меня есть хоть какой-то шанс выжить.

— Боюсь, Алария найдет способ убить тебя.

Силия рассмеялась.

— Она меня не чувствует. Мы, Продавцы, чувствуем друг друга во время игры либо во время сильного эмоционального всплеска. Я слишком-то в последнее время не переживала, а Алария в игре не участвует.

— Это хорошо, — задумчиво произнес я.

Да, я задумывался о том предложении, которое мне сделала Силия. Но каждый раз отвергал, понимая, что мне плевать на этот мир. Мне была нужна только Орайя, а для этого…

Но убить Силию я не смогу. А значит…

— Если ты станешь Властелином, ты сможешь клонировать человека?

— Да, думаю, смогу. А кого ты хочешь клонировать?

— Орайю.

Силия широко распахнула глаза.

— Так вы?..

— И да, и нет. Долго объяснять. Мы не были любовниками, если ты об этом, но мы любили друг друга. И если ты поклянешься, что вернешь ее, я сделаю все, чтобы ты стала Властелином.

— Значит, вот какую ты ставишь цену за победу в игре? — глухо спросила моя собеседница. — Плевал ты на нас, плевал на этот мир, на все. Алария обещала тебе то же самое? Да, думаю, это было именно так. Что ж, тогда и я согласна.

Я кивнул. Суп закипел, и я снял котелок с костра. Ложек у нас не было, так что теперь придется ждать, когда суп остынет, чтобы пить его через край.

— Ты должен использовать Слепок Авера, — проговорила Силия, когда мы доели. — Думаю, завтра нам предстоит бой. Я, правда, немного за тебя боюсь. И за себя, если честно.

— Боишься? — переспросил я, выгибая бровь.

— Твой Слепок, скорее всего, поврежден. Иначе ты бы не смог вламываться в Отражения к Продавцам грез. И когда ты встретишься с Авером…

— Встречусь с Авером? — у меня аж рот открылся.

Но потом… Я вспомнил яму в Отражении Орайи и заросшее чудовище в ней. Она называла его отцом…

Меня передернуло. Забрав Слепок Орайи, я бы стал сильнее. Но в этом случае мне пришлось бы жить с ней в Отражении, до тех пор, пока она бы не обезумела?

Я задал этот вопрос вслух.

— Да, — просто ответила Силия.

Что ж, жалеть Авера у меня причин нет.

За ночь противник практически приблизился к Северному. Представитель Аролинга был километрах в пяти от южной оконечности города, мы с Силией на таком же расстоянии от юго-восточной границы.

— Кажется, он направляется в город, — сказала девушка, доедая сайру.

Я кивнул.

Через лес напрямик между нами сейчас было семь или восемь километров. Если враг шел всю ночь — а судя по темпу его продвижения, он именно шел — то сейчас он наверняка где-то спрятался, чтобы переждать день. И, честно говоря, меня все это очень сильно смущало. Представитель Аролинга вел себя очень странно. Зачем ему вообще путешествовать ночами? Быть может, он готовит ловушку? Мол, вот я шел все ночь, устал, хочу спать, попробуйте взять меня на этом? Или он боится чего-то настолько, что даже не рискует показывать свой нос на улицу при свете?

Я высказал эти соображения Силии.

— Предлагаю либо побегать за ним по лесу, либо попытаться встретить где-нибудь в городе.

— Я не хочу встречать его в городе, — медленно произнесла глава десятого клана. — Твой друг… — она осеклась, едва увидев мое выражение лица, — Авер не стеснялся использовать гранатомет в жилых районах. Не думаю, что другие враги будут более щепетильны. Хотя изначально в Игру нельзя было втягивать Потребителей иллюзий…

Силия замолчала на несколько секунд и пристально взглянула на меня.

— Ты не испугаешься, если я расскажу слухи?

Я едва не рассмеялся.

— Пугаться нужно было раньше. И что я сделаю, если даже испугаюсь? Убегу? Меня найдут везде, в любом уголке этого мира. Рассказывай.

— Это… это всего лишь слухи, но, боюсь, они вполне правдивы. Неподалеку от владений Аролинга есть небольшой город, Черная речка. Довольно богатый город с кучей жандармов, и жителями, не стесняющимися во время опасности брать оружие в руки. Так вот… — Глава десятого клана перевела дыхание. — Кто-то говорит, что город был уничтожен полностью, кто-то, будто наполовину. И все рассказывают сказки о лучах, сжигающих все на своем пути. Это… довоенные технологии. Судя по всему. И если люди рассказывают о таких разрушениях, боюсь, жертвами Представителей Хамайи и Аролинга стало действительно много человек.

— Когда на кону власть над миром, попутные потери ничего не стоят, — горько усмехнулся я. — Сомневаюсь, что ваши деды и прадеды были более чистоплотны. В таком случае ты права, мы не имеем права встречать его в густонаселенных городских кварталах. Там, где сейчас засел противник, начинаются фермы, но это все-таки лучше, чем драться с ним посреди города. Кстати, то, что ты рассказала, объясняет, почему он идет по ночам. К тому же, там есть куча мест, чтобы как следует спрятаться, это может пригодиться и нам. Я хорошо разглядел те места, когда шел сюда.

На этот раз исказилось лицо Силии.

— Если я приду к власти, люди никогда не будут сидеть на цепи, — сказала она жестко.

Я не стал возражать, хоть и не совсем был с ней согласен. Жители ее белого домика, конечно же, на цепь никогда не сядут. А вот дикари из леса вряд ли будут жить в правовом обществе, лишенном пороков.

— В общем, мы либо пытаемся выковырять засранца из логова, где он засел еще ночью, либо встречаем где-нибудь в предместьях… Либо пытаемся заманить его в ловушку где-нибудь здесь. Но я не думаю, что он вообще сюда сунется.

— А Алария…

— Вживую я видел ее один раз в жизни. Она не готовит никакой помощи, это точно.

— Тогда мы идем в предместья, — произнесла Силия голосом, не терпящим возражений. — Я не потерплю драки в городе.

Я пожал плечами. Этот план ничем не хуже остальных. И не лучше. В общем-то, они все одинаково плохи.

В конце концов, часа в три пополудни мы вернулись в постоялый двор, ворота которого к этому времени были раскрыты чуть ли не нараспашку. По крайней мере, приди я к ним пешком, мне не пришлось бы поворачиваться боком, чтобы войти. Когда наш экипаж подъехал ко двору, ворота немедленно раскрыли действительно настежь, и только задние колеса экипажа пересекли их черту, вернули в старое положение.

Уверен, заявись сюда банда — или даже армия — этих людей нельзя было застать врасплох. Парадоксально, но именно на постоянной боевой готовности зиждилось спокойствие этих людей.

Впрочем, если взглянуть на публику, собравшуюся во внутреннем дворе, сразу становилось понятно — своей смертью умрут немногие из них. Наемные охранники, странствующие торговцы, перегонщики скота, налетчики, шулеры. Иногда все вместе сразу. Пистолеты лежали на столах вперемешку с тарелками, игральными картами и костями. Эти люди, словно викинги, могли менять род своей деятельности в зависимости от условий. Когда выгодно — торгуем, если можем отнять — грабим. Объяви я в тот момент, например, что готовится налет на соседний город, эти люди взвесили бы все «за» и «против», и отправились бы к пункту сбора. Потому что единственным «против» был бы риск потерять собственную жизнь, а жизнь здесь стоила недорого.

Я стоял у дверей гостиницы, курил и смотрел на этих людей, те иногда поглядывали на меня, но почти сразу отводили глаза — мое новое вооружение внушало уважение. Чего уж говорить, на работорговческом рынке за винтовку и все остальное отдали бы четыре с половиной меня. Что может быть опасней оборванца с дорогим оружием?

Я выбросил окурок и сплюнул на землю. Нет, это не те люди, что будут нужны мне. Дикий сброд с фронтира может собраться для одного налета, пусть серии налетов, но для борьбы с работорговцами нужна именно армия. Сотни и тысячи людей, скованные дисциплиной, способные долгое время выслеживать поселки-караваны, готовые нести потери не ради денег, а ради цели. Или потому что приказали. Когда…

— Алексей! Ты меня слышишь?

Я вздрогнул и посмотрел на источник шума.

Силия.

Выглядит просто отлично, и дело вовсе не в красоте. Она подтянута, сосредоточена и целеустремленна. На вид. Но стоит заглянуть поглубже в ее глаза, как сразу становится понятно — она напугана. Не просто напугана, она в ужасе. Девчонка не хочет убивать, но и умирать не хочет. Она совсем еще не пожила, у нее нет той цели, ради которой человек готов грызть глотку врага зубами. Власть над миром? Это слишком… эфемерно. Слишком не интересно. В этом нет ничего личного.

Силия совсем не готова была вести эту войну. Неужели Предтеча не понимал, что когда-нибудь именно такие девчонки будут вынуждены браться за оружие, чтобы хотя бы попытаться спасти свою жизнь, даже не помышляя о власти над миром? Нет, он не мог не догадываться. Думаю, ему было плевать. Или он находил в этом удовольствие. А быть может, это и была его цель…

— Ты собираешься закуривать или открыл рот просто так?

— Да, — невпопад кивнул я и сунул уже порядком измятую сигарету в зубы. Странно, кажется, только что выкурил сигарету, но руки сами собой потянулись за следующий. Да и ощущение такое, словно пару дней не вдыхал табачный дым. — Что ты говорила?

— Какой у нас план?

Я вздрогнул, словно резко проснулся от дремы. Меня что-то порядочно занесло. Да и мысли словно принадлежали другому человеку. Планирую, как буду уничтожать работорговцев, когда еще половина врагов жива. К тому же, причем здесь я вообще? Когда Игра закончится, это будет забота Аларии… Или это ее влияние на меня?

Я быстро заглянул на огоньки в голове. Представитель Аролинга никак не отреагировал на наши перемещения. То ли был уверен в своей позиции, то ли действительно спал после ночного перехода.

— План у нас очень простой, — ответил я, — но в то же время трудновыполнимый. Нам нужно выкурить засранца из его логова.

— И как ты собираешься его выкуривать?

— Для того, чтобы использовать твою способность, нужен зрительный контакт?

Силия помялась.

— Если расстояние между мной и другим обладателем Слепка больше двадцати пяти метров — да.

Я усмехнулся и взял в руки сачок, прислоненный к стене гостиницы.

— Тогда будем рыбачить, пока не вылезет. Или не прибегут жандармы.

Стоило сунуть сторожу сотню в зубы, и мы беспрепятственно прошли на постоялый двор. Силия около часа принимала ванну, пока я договаривался о немедленном путешествии. Дело, мягко говоря, не сдвигалось с места, пока не появилась Силия. Она просто выкупила экипаж, а заартачившемуся сонному вознице пообещала пять сотен в неделю сверх базовой цены.

Как бы мы не торопились, выехать удалось только к утру. Зато мы увязались за торговым обозом, в котором было четыре телеги и десяток вооруженных сопровождающих. Поначалу меня это соседство напрягало, но нас не попытались ограбить сразу после выезда из предместий Северного, и я успокоился.

И вот спустя пять дней я сидел в экипаже. Я был одет во фрак, мою голову закрывала аккуратная повязка, а в ящике под моим сидением лежали пистолеты, автомат, снайперская винтовка и уже два десятка гранат. Патронов было столько, что хватило бы на небольшую войну.

Силия — одетая, естественно, в новое дорогущее платье — что-то щебетала, попивая чай из небольшого фарфорового бокала. Не дать, не взять парочка из викторианской Англии отправилась в небольшое путешествие… нет, не по Великобритании, а, скорее, по какой-нибудь колонии. Только вместо недружелюбно настроенных туземцев и львов нас ждала опасность похуже.

Представитель Аролинга зашевелился только через полдня после того, как мы выехали с постоялого двора. Конечно же, он пошел следом за нами, а что ему оставалось? Вот только он действительно пошел, и у нас было уже полтора дня на то, чтобы подготовить ему неприятный сюрприз. Нужно только подобрать подходящее место…

— … Вот так мы путешествовали с родителями, — закончила свой рассказ Силия. — А ты куда-нибудь ездил со своими родными?

Я перевел взгляд на нее. Воспоминания о Земле будто выветрились из моей головы за последнее время. Да и не нужны они были.

— Нет, — сказал я. — Ничего не могу припомнить. Мы жили… очень неплохо. Но родители всегда были слишком заняты. А потом я отправился учиться в другой город.

— Учиться? В настоящем университете?

— Да. А что тебя так удивляет?

— У нас не осталось ни одного университета. Только в крупных городах вроде Северного есть школы для богатых. Но… я всегда была слишком ценна… Особенно, когда не стало моих родителей.

— Мне жаль.

— Я привыкла. И, если честно, в моей истории про наше путешествие было очень много лжи. Я тогда была слишком маленькой, чтобы запомнить то путешествие как следует. Но лучше что-то придумать, чем пытаться вспомнить то, чего вспомнить не можешь. — Силия принужденно рассмеялась.

— Возможно, — кивнул я и отвернулся.

Мои нервы совсем расшатались. Хотелось приобнять Силию, сказать что-нибудь утешительно, поцеловать… Наверняка вознице будет плевать, чем мы здесь занимаемся. Неужели мы стали бы первой его парой, которая решила развлечься на прогулке в экипаже? Но… оставалась Орайя. И я не знал, согласится ли Силия.

Причем, вторая причина на этот раз имела для меня решающее значение.

— Ты такой молчаливый, — вкрадчиво произнесла глава десятого клана. От ее тона меня чуть не передернуло. Слишком он был… личным… даже эротичным…

Я совершенно помешался. Вот она, любовь всей моей жизни. Стоило появиться одной смазливой… нет, не просто смазливой, очень красивой девушке, и я распустил слюни. А еще она добрая, по-детски наивная…

Но ведь я не передумаю оживить Орайю? Конечно, нет. Так почему бы…

Я постарался затолкать эти мысли как можно глубже.

Пауза уже порядком затянулась, и я, кашлянув, буркнул:

— Голова болит.

— От моей болтовни? Или попросить возницу ехать помедленней?

— Нет, — энергично замотал я «больной» головой. — Это… ухо. Очень сильно болит ухо.

Силия тяжело вздохнула и, поставив недопитый чай на столик, откинулась на сидение. Девушка выглядела немного грустной. О чем она думает? Что я использую ее деньги, чтобы вооружиться и добраться до других участников? Или что я безмозглый чурбан, способный только убивать?

— Ты всегда такой задумчивый и угрюмый? — нарушила установившуюся тишину Силия.

— Да. Наверное. Я не следил за своим выражением лица. Не привык думать перед зеркалом.

Моя слабая попытка пошутить все же вызывала улыбку на лице последней из десятого клана. Но эта улыбка мгновенно стала кокетливой.

— Уж, не обо мне ли ты думаешь, Представитель?

Я нервно сглотнул слюну. Но лгать не стал.

— О тебе.

— Представляешь меня…

— Нет, ты что… — пробормотал я.

— … предательницей, решившей тебя соблазнить и пустить вперед как пушечное мясо? — продолжала Силия.

Я покраснел. Конечно же, каждый думает в меру своей испорченности. И я испорчен до такой степени, что Содом и Гоморра радостно разворачивали передо мной свои объятья. Не погибнуть бы под пламенем, падающим с неба… или, скорее, от токсикоза.

— Я доверяю тебе, — в конце концов сказал я.

Я на миг закрыл глаза, а после развернул карту, купленную вчера. Мы уже почти добрались до границы «развитых» земель. Дальше только деревни, мелкие городки. И караваны-поселки работорговцев.

Но даже в этих практически незаселенных землях была своя пустыня. На и без того пустоватой карте она сверкала большим белым пятном. Прямо как самая южная оконечность материка. Береговая линия, впрочем, была начерчена хорошо, видимо, ее копировали со старых карт.

Я тяжело вздохнул и свернул карту.

Других вариантов не было. Красные пятна в моей голове двигались именно туда, к бывшей столице материка, как мне и показалось раньше. Силия рассказала, что там, скорее всего, и расположено логово Владыки. И что заключительная битва всегда проходит именно в столице. Не рановато ли для заключительной битвы? Нас все еще восемь…

Или, вернее, шесть или семь, в зависимости от того, кто кого — я Представителя Аролинга или он меня. Человек, завладевший таким количеством Слепков, сможет буквально щелкать остальных противников одного за другим. И выходит, что массовая драка — чуть ли не единственный вариант победы.

И тогда получается, что время заключительной битвы пришло. Надо просто убить Представителя Аролинга, потом добраться до столицы первым и окопаться там. И ждать. Ждать, пока другие участники не сунутся в расставленную ловушку. Возможно, Корвел, который сейчас ближе всех к разрушенной столице, тоже придет туда не один. И тогда у нас вообще не будет шансов.

Или быть может, подождать, пока другие Продавцы перегрызутся? Тогда… Не знаю, что будет тогда. Но мы с Силией проведем больше времени вместе…

Черт с ними со всеми. Опять хорошего плана просто не существует.

— Может, мы не будем торопиться после драки с человеком Аролинга? — спросила Силия. — Передохнем как следует в каком-нибудь городе.

Я слабо усмехнулся и пожал плечами. Мы думали в одном направлении.

— Давай сначала разберемся с одной проблемой.

Последним населенным пунктом нашего путешествия был тот самый городок, в котором я когда-то был с командой Капитана. Мне казалось, что это было не просто очень давно или в другой жизни. Это… это была другая эпоха. Где все еще оставались живыми, а мои руки не пятнала кровь. В ту эпоху я верил в лучшее. Сейчас же… Хотя бы верю, что кое-что все еще можно исправить.

С другой стороны, для местных жителей практически ничего не изменилось. Прошел всего лишь один год, вряд ли его можно назвать хорошим в нынешних условиях, но и ничего слишком плохого не произошло: не разразилась последняя для человечества война, из космоса не свалился метеорит. Люди продолжали жить. Эпоха сменилась лишь у единиц, но для общей массы это ничего не значило. У кого-то убили друзей, кто-то потерял дальних родственников.

Впрочем, последнее случалось все реже — мясные прилавки с «дичью» опустели, а говядина и свинина взлетели в цене до небес. Вшивая крыса стоила на рынке немногим дешевле, чем живая курица раньше. Поставки с ближайших деревень практически прекратились, местные охотники даже не пытались выходить на охоту — вероятность наткнуться на разбушевавшихся работорговцев или лишившихся дома вооруженных бродяг зашкаливала.

Я устало наблюдал из окна гостиницы за тем, как местные «шерифы» избивают двух детей, видимо, отбившихся от основной массы беженцев и решивших пробраться в город. Когда один из представителей власти достал револьвер, я отвернулся от окна. Два сухих хлопка, разнесшихся по округе заставили меня вздрогнуть. Вот и еще для кого-то завершилась целая эпоха.

Силия сидела за столом, тупо глядя в тарелку с тушеной свининой. Она сидела так уже с четверть часа, и даже выстрелы не заставили ее изменить позы. Пахло блюдо аппетитно, но Продавец грез даже не притронулась к нему. После того нашего разговора Силия вообще мало ела. Глава десятого клана ушла в себя. И я ей не мешал, надеясь, что в это время в ее Отражении что-то меняется, назревает новый, лучший план.

Хотя, скорее всего, девчонка просто поняла, что благоденствие для хороших людей не значит благоденствие для всего мира. И все равно я был готов поддержать ее. Потому что она поняла это. Пусть даже ничего не сможет сделать. У нее будет шанс исправиться. Если выживет, конечно.

Я уселся напротив девушки и принялся набивать рот. Вряд ли что-то сможет лишить меня аппетита в последнее время. И вряд ли я когда-нибудь еще отведаю такой деликатес как тушеная с морковью и репой свинина.

— Хочешь выпить? — спросил я, откупоривая бутылку вина.

Силия подняла на меня глаза и, сразу опустив их, кивнула. Но я успел заметить в ее взгляде боль.

Я разлил вино по бокалам и залпом выпил свой. Силия лишь чуть-чуть пригубила, но я, не стесняясь, снова наполнил свой бокал. Сегодня можно и напиться, в дорогу еще нескоро. До развалин столицы еще неделя пути. А мы уже безвозвратно опоздали — южные кланы заняли центр столицы, Остальные противники, как и мы, остановились на границе обжитых земель, не рискуя соваться туда в одиночку. Лишь Корвел бродил где-то в окрестностях столицы, но и он пока туда не совался.

А еще оставался Представитель Аролинга, отставший от нас на четыре или пять дней. И, кажется, я нашел прекрасное место, чтобы убить его.

— Ты… — неожиданно произнесла Силия. — Ты…

— Я — что? — тихо спросил я. Не хотел бы обижать девчонку. И тогда не хотел, а сейчас тем более.

— Ты действительно думаешь, что мой план настолько ужасен?

Я улыбнулся. Выпил вина. И только тогда заговорил, тщательно выбирая слова:

— Твой план не ужасен. Я не психолог и не знаю, что тебя заставило выработать его. Возможно, дело в том, что ты просто маленькая брошенная всеми девочка, которая боится внешнего мира. Я не против. Я даже не против того, чтобы хорошие и добрые люди жили в твоем домике. Потому что другие люди — плохие. Это убийцы, работорговцы и людоеды. Трусы и рабы, забывшие о свободе. И последние ничуть не лучше первых. Возможно, они действительно заслуживают того, чтобы жить в гетто. Нет, не возможно, они это заслуживают. И я даже не говорю, что они не виноваты в том, кем они стали. Даже прошлый Владыка в этом не виноват. Сделанного не вернуть.

И я поддержу тебя. Всем сердцем поддержу. Убью ради тебя того, кого надо убить. Чтобы твой план пришел в действие. С чего-то надо начинать. Пусть это не идеальный мир. Пусть. Но мир никогда не станет идеальным, пойми. Алария не сможет выжечь всю заразу каленым железом. Орайя смогла бы пустить все на самотек, чтобы потом, когда не останется ничего, начать сначала, но вряд ли ей бы удалось. Ты не сможешь сделать мир для добрых людей. Но если хотя бы один из десяти людей будет счастлив, это лучше, чем десять несчастных из десяти. Поэтому я с тобой. Поэтому и…

Я осекся. Нет. Сейчас точно не лучшее время говорить о том, что Силия мне нравится.

Я кашлянул и глотнул вина.

— … и потому что ты куда лучше Аларии. И, уверен, всех остальных.

На губы Силии выползла горькая усмешка.

— Всего лишь лучше женщины, которая решила выжечь все каленым железом и маньяка-убийцы.

— Ты хорошая, — быстро сказал я. — И добрая. И я верю тебе. Просто…

— Просто абсолютного добра не бывает, — все еще улыбаясь, сказала Силия. — И я не та, ради кого можно бросить этот мир на колени перед Аларией.

— Ты та, перед кем я хочу бросить этот мир на колени.

— Но не ради.

— Ради! — резко сказал я. — И ради тебя, и ради Орайи. И ради вот тех двух пацанов, которых вместо того, чтобы впустить в город, накормить и пригреть, пристрелили.

— Ты же сам сказал, что это невозможно. Не со мной.

— Все возможно, — буркнул я. — Возможно, не сразу.

— И потом будет невозможно, — покачала головой Силия. Ее взгляд будто бы был устремлен в никуда. — Не со мной…

— Да я лично вытащу двух пацанов из какого-нибудь вшивого села и сделаю так, чтобы они жили нормально. Пусть это свинство по отношению к другим, но я это сделаю. Иначе вообще ничего не изменится. И я сделаю это с тобой!

Я думал, что Силия продолжит спор, который я уже проиграл. Но она только кивнула и тихо произнесла:

— Хорошо…

Я сжал руки в кулаки. Ну почему все так? Почему? Почему я должен обижать девушку, которая мне нравится? Что, черт возьми, со мной, с ней, со всем этим миром? Что?

Ради чего?

Ответ был зашит в мое плечо. Но сейчас он был неважен.

— Давай отдохнем, — сказал я вслух. — Сегодня напьемся. Останемся здесь на день или на два. Сходим по магазинам. Просто поживем, как нормальные люди. Давай?

Силия улыбнулась. Грустно, но теперь в ее улыбке не было боли.

— Давай. — Она протянула руку и чокнулась со мной бокалом. — Я хочу новое платье, правда, не уверена, что выберу здесь что-то подходящее.

— Пошли, — сказал я, вставая, но Силия ухватила меня за руку.

— Подожди, — медленно произнесла она, — есть еще одна вещь, которую ты должен знать. Я не хотела тебе ее говорить… по некоторым причинам, но ты должен знать. — Девушка тяжело вздохнула и взглянула мне в глаза. — Насколько я знаю, все победившие в Игре Представители были убиты их хозяевами. Продавцы грез могут отнять Слепок у Представителя с такой же легкостью, как и дать. А теперь…

— А теперь я представляю ситуацию, когда у Властелина мира под боком оказывается человек, который может с легкостью убить его из-за способностей всех собранных Слепков, — усмехнувшись проговорил я. — Хорошо, что ты мне это сказала, но это ничего не меняет. Теперь послушай меня. — Я нежно прикоснулся к щеке Силии. — Я убью их всех и, если потребуется, убью себя, а ты возьмешь мой Слепок и Слепок Орайи. И все будет хорошо. Пошли за платьем.

Паршивые сны мне снились и раньше, но этот выделялся даже на фоне того горячечного бреда, что виделся мне во время осенней лихорадки.

Я брел по узкой выбитой дороге. Была ночь, но лунного света оказалось достаточно, чтобы узнать эти места: мы проехали здесь с Силией три дня назад. Меня шатало, левая нога, фактически, волочилась, но я продолжал идти. В голове не было ни одной мысли. Странно, но это будто бы вовсе и не моя голова. Казалось, что я был незваным гостем здесь, пленником чужого тела, но его хозяин не знал о моем присутствии.

Я слышал лишь свое хриплое дыхание да шаркающие шаги. Не чувствовал боли, хотя израненное и истощенное тело должно было не то что болеть — оно все являлось мешком из костей и мучений.

Я шел.

Впереди горели костры. Полдюжины, не больше. Вокруг них стояли телеги, паслись тягловые волы, прогуливалась тройка часовых, остальные же обитатели лагеря давным-давно спали. Их дыхание, храп, ворочания ворвались в мою голову на несколько секунд и тут же исчезли, будто кто-то выключил звук, оставив лишь мой хрип и звуки волочащейся походки. И было-то их немного, едва полсотни человек. К ним я и шел. Добыть еды? Передохнуть? Услышать перед смертью человеческий голос? Не знаю. Я шел.

Один из часовых заметил меня за пару сотен метров до лагеря.

— Стой! Кто такой?

Я не ответил. Пересохшее горло не могло издавать других звуков кроме сипения пересохшего горла, вырывающегося вместе с дыханием.

— Я буду стрелять!

Я не отвечал. И в голове по-прежнему не было ни одной мысли.

— Погоди! — окликнул заметившего меня часового другой. — Может, это кто из наших?

— Или работорговцев. А ну, назовись, ублюдок!

— Работорговцев мы бы увидели за пару километров, — сказал третий. — Эти уроды в последнее время никого не боятся.

Странно, ведь я не должен был слышать их голосов: часовые, собравшиеся у края лагеря, переговаривались тихо. Но было такое чувство, будто они говорили у меня над ухом.

— Да он едва жив, — заметил второй. — Говорю же, кто-то из отставших. Или просто бродяга.

— И что же? Пустим его обратно? У нас и так жрать нечего.

— Убьем, — буркнул третий. — Только взглянем, кто.

— А если это Сивый? — хмыкнул второй. — Или твой гребаный свекор? Хватит духу убить его прямо в лицо?

— Хватит. Даже если это мой гребаный свекор. Но если это кто-то из наших… и у него хватило сил дойти досюда… мы хотя бы сможем его по-человечески похоронить.

— Твоя правда, — проворчал первый и горько сплюнул на землю.

— Симни, обойди лагерь и как следует осмотрись. Стоим тут, как идиоты, и пялимся на несчастного ублюдка, а мы, мать вашу, все-таки на посту.

— Да… — уныло протянул первый. — Ставлю банку тушенки на то, что он не дойдет.

— Домашней? — оживился второй.

— Конечно. Я что, совсем идиот покупать у горожан их говно? В ихней тушенке только шкура да жир.

— Я в деле. Говорю, что дойдет. Кан, разнимай.

— Симни, иди уже, — прошипел третий часовой, но когда первые два ударили по рукам, все же разнял их пожатие.

Когда до лагеря оставалось десятка два шагов, моя левая нога подломилась, и я тяжело повалился на землю. Ударился подбородком так, что клацнули зубы, прикусил язык, из легких вылетел весь воздух. Я разинул рот, судорожно пытаясь вдохнуть, заскреб по земле руками, пытаясь хотя бы привстать, но сил совсем не осталось. Тогда я прижался правой щекой к земле и уставился в одну точку. Я даже не видел часовых, для этого нужно было повернуть голову, но, кажется, и на это мое истерзанное тело оказалось неспособно. Я просто лежал и тупо пялился куда-то в пустоту.

— И что, подойдем? — спросил второй, предварительно грязно выругавшись и припомнив банку с тушенкой.

— Я подойду, — ответил третий, — ты смотри по сторонам. Вдруг это все-таки какая-то ловушка.

Я слышал его шаги. Слышал, как он присел ко мне и повернул мою голову. Увидел его лицо, покрытое шрамами и ямками от перенесенной в детстве оспы, которые не могла скрыть даже густая борода.

— У… х-х-х-а… — вырвалось из моего рта.

— Ты не наш, — сказал Кан.

— Х-х-х…

— Что? Воды тебе дать? Еду даже не проси, переводить не стану, тебе и так крышка, парень.

Он наклонил ко мне свое уродливое лицо. И в этот момент я впервые за весь сон почувствовал…

Ненависть.

— Убери… — вырвалось у меня. Голос был чужим. Не слышал его никогда в жизни.

— Что-что? — переспросил Кан, склоняя свою голову еще ниже.

— Убери… от… меня… свои… грязные… лапы… всратый… ЛЮДОЕД!

Моя правая ладонь нащупала ставшую уже привычной рукоять на поясе.

— Что ты?.. — начал было часовой, но он не успел договорить.

Я упер ствол лучемета ему в живот и нажал на гашетку. Жертву прошило насквозь, в ноздри ударил запах горелого мяса и дерьма.

— ГРЕБАНЫЕ ЛЮДОЕДЫ! — взревел я, брызжа слюной, и на этот раз каждый звук отдавался болью в моем воспаленном горле.

Они очутились в моей голове в одно мгновение. Трусливо прячущийся в лесу Халн и беснующийся в белом домике Мерген. Все дети в их общем отражении уже были мертвы, а Халн и Мерген ненавидели друг друга и хотели убить, но не могли решиться сделать это.

Вместе с ними ко мне пришло четкое осознание: все происходящее — вовсе не сон.

Откуда-то появились силы. Должно быть, ненависть заставила их оторвать от земли истерзанное тело. Встать на ноги, хотя левая, определенно, была сломана. Поднять лучемет…

Я видел все их глазами. Глазами безумца, потерявшего контроль над своим разумом. Безумца, которого сломила чужая воля. И эта чужая воля хотела только одного.

Убивать жителей материка. Всех «гребаных людоедов».

Раненые и обожженные волы разбегались с диким ревом, но большинство, рассеченное пополам и сожженное до костей, осталось лежать бесформенными грудами. Повозки загорались одна за другой, горел большой тент в центре стоянки. Мертвы были часовые, не успевшие выпустить ни одной пули. На весь лагерь хватило четырех долгих лучей, от которых рукоять лучемета раскалилась так, что ладонь прижарилась к ней.

Все было кончено всего за минуту.

А потом запал ненависти иссяк. Кончились силы. Тело, истерзанное безумцем Халном и сведшим его с ума Мергеном, фактически, перестало слушать их. Оно рухнуло на землю, как подкошенное.

Но оставшихся крох жизненной энергии в нем хватило, чтобы выполнить последнюю волю Мергена. Убить последнего «проклятого людоеда».

Тот, что когда был Халном, прижал раскаленное дуло лучемета к своему левому глазу и нажал на гашетку.

Лето обещало быть жарким. Кажется, только начинался май. А, быть может, шла уже его середина — я совершенно запутался во времени. Но пекло уже по-июльски.

Или уже июль, а последние восемь месяцев не были вечными?

Нет, кажется, все-таки еще май. Слишком зеленая трава. Слишком хорошо она пахнет. Этот запах не перебивает даже смрад железа и смерти, расползающийся по всему полю.

Я бывал здесь. Полжизни назад и целую жизнь. Когда-то я шел в одних трусах по голой равнине, мерз и умирал от голода. Но тогда я чувствовал себя гораздо лучше. Я был другим человеком, а этот мир казался мне абсолютно мертвым. И как плохо, что я оказался не прав. Во второй раз меня вели по этим местам прикованного к цепи. Я уже знал, что жизнь — совсем не сказка, а мне грозила куда более страшная угроза, чем голодная смерть. Сегодня же… ничего не поменялось.

Проклятые Продавцы грез.

— Дальше не поеду, — сказал проводник, останавливая лошадь. — Опасно.

— Хорошо, — безразлично ответил я и спрыгнул с повозки. Сумка, которую я взвалил на спину, оказалась очень тяжелой, но эта тяжесть внушала доверие.

— Деньги? — предположил возница.

— Конечно. Половина от суммы.

Хозяин повозки оскалил желтые зубы. Наверное, не рассчитывал, что я захочу платить. Или не думал, что у меня есть с собой деньги — сумасшедшие ученые, уходящие изучать развалины столицы, обычно не имели при себе наличность.

Я хорошо изучил вопрос, прежде чем нанимать проводника в той мелкой деревне.

Поэтому вместо кошелька достал из-за пазухи пистолет и всадил вознице в лоб пулю. Его голова резко дернулась назад, и уже через секунду он свалился с козел, из-под его плаща выпал жутковатого вида обрез.

Обчистить дурачка, едва отвезя его от населенных мест — и, следовательно, конкурентов — дело обычное. Бородатый остался бы в наваре в любом случае — моя сумка внушала уважение, настолько большое, что я уже дважды убивал решивших покуситься на нее. Что я вооружен, никого не останавливало. Или, быть может, в этих местах не верят в огнестрельное оружие, весящее меньше килограмма?

Унылый старый вол безразлично наблюдал, как я оттаскиваю тело его хозяина от телеги. Кажется, звук выстрела его нисколько не испугал. Животина выглядела настолько тощей и облезлой, что я должен был представляться ей благодетелем. Таковым я и стал, напялив кляче на голову мешок с зерном. Когда я отпущу животину, он вдоволь отъестся на траве. Если его никто не сожрет. Впрочем, в эти края дикие животные, которых и так было очень мало, предпочитали не соваться. Наверное, боялись запаха железа.

Я дождался, пока вол доест и стегнул его удилами. Животина послушно двинулась вперед, но не слишком быстро. А я никуда и не торопился.

По моим прикидкам до столицы было с полдня пути. Как раз доберусь к окраине затемно. Конечно, скрывать место своего проникновения в город смысла не имеет, но ночь даст мне больше шансов не быть пойманным или напороться на засаду. А при приближении на расстояние менее километра красное пятно в голове становилось слишком большим, чтобы точно определять место расположения противника.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Да, он все еще двигался в моем направлении, по большой дуге огибая город, если так пойдет и дальше, он прихватит меня в паре километров от границы высотной застройки. Корвел, как я понимаю — две точки Продавцов с юга все еще находились рядом, в самом центре Столицы. Две других засели у западной окраины города.

Очередные альянсы? Надеюсь, мой закончится так же, как и два предыдущих. Если же Корвел решил, что я безжалостный убийца… ему тем более нет смысла убивать меня сейчас. Лучше действовать вместе. Если судить по тому, что о нем рассказывала Силия, он был мне подходящей парой.

Медленный шаг вола немного ускорился. Не знаю, что тому послужило. Быть может, то, что железа вокруг только прибавилось.

С каждым километром тускло блестящих на солнце обломков становилось все больше и больше. Запах травы совсем перестал чувствоваться. Осталась лишь вонь. Электроды, железо, баки из-под солярки, — все это лежало здесь мертвым грузом. Чудовищные танки и пушки, обвалившиеся окопы и колючая проволока, стальные бункеры и бетонные ограждения. Мертвое оружие, которое использовали давно уже умершие люди. Оно осталось на поверхности, даже не заросшей травой за эти годы. Костей же практически не было видно. Скорее всего, большая их часть сейчас покоилась в остовах боевой техники. Но мне казалось, что земля будто бы приняла их, укрыла слоями земли и травой. Простила. Боевая техника прощения не заслуживала.

Возможно, я становлюсь параноиком. Война — нормальное состояние человечества, стоит вспомнить мой родной мир. Люди по-другому не могут, да и я — тоже. Но на все есть понятные причины. Вера, деньги, влияние. Отомстить за поражение, сломать систему, защитить Родину. Люди всегда находили в этом смысл, их притягивало это. Она даже находили в войне долю романтики. Ну, до того, как на своей шкуре не узнавали, что это такое.

Здесь же… Местные владыки управляют горстками людей, и никому из соседей нет до них дела. Деньги превратились в пыль, но даже эта пыль стоит дороже человеческой свободы и жизни. Свобода — меньше двух тысяч кредитов. Если ты болен и немощен, то за тебя и полтинник не дадут.

Жизнь — лишь пуля, угодившая в цель. А это и вовсе ничто. Даже денежная пыль весит в этом мире больше.

Каждый стал сам за себя. Кто выиграл от этой войны? Владыка? Не знаю. Знаю только проигравшего, его называют «человечество». Наверное, так бывает всегда. Осталась лишь одна сила. Лишь один смысл. И один победитель.

Оружие. Оно все еще что-то стоит. Им можно заплатить за свою свободу. Выторговать свою жизнь. Но цена этого бартера одна — чужие свобода или смерть.

И я готов заплатить ее. Тем более, разменной монеты у меня с собой не мало.

Кажется, я задремал. Или вечер оказался куда ближе, чем я думал, а огромные частично обвалившиеся иглы зданий выросли как из-под земли. До столицы было еще с десяток километров, но я решил не рисковать и остановил вола…

Да он сам остановился. Значит, я действительно подремал. Что ж, следующая ночь обещает быть бурной, так что этот нечаянный сон лишним точно не станет. Тем более, ближайший Продавец грез в добрых паре километров от меня.

Я спрыгнул с козел и стащил с повозки свою сумку. Потом длинный футляр, в котором лежала винтовка. Поразмыслив, я решил пока не забирать винтовку: оружия у меня слишком много на одного, а в ночной темноте из снайперки особо не прицелишься. Возможно, если доживу до утра, то пожалею об этом. Тем более мне сейчас не нужен лишний бесполезный груз. Да и за ней можно будет вернуться, если другое оружие станет бесполезным.

Вот сейчас я точно выглядел, как Терминатор. На поясе нож, два пистолета и четыре запасные обоймы к ним. В руках автомат. За плечами сумка с запасными патронами и дюжиной гранат. Еще пяток гранат рассованы по карманам.

Самому бы, блин, не подорваться…

В первую очередь я отпустил вола. Разрезал все ремни, которые его держали, и для скорости кольнул его в круп ножом, даже не подумав, что могу за это поплатиться. Но вол даже не стал бить копытом, только тихонько замычал и вяло поплелся прочь. Даже глупая скотина понимала, что отсюда лучше убраться подальше.

Поглядев некоторое время животине вслед, я снова повернулся к городу. Винтовку, наверное, лучше не…

— Привет.

— Ага, — угрюмо сказал я в ответ.

Даже в сгущающихся сумерках я видел, что мужчина, стоящий напротив меня, улыбается. И что в его руках нет оружия. Уверен в себе? Ну что ж, подождем, что он предпримет. Я быстро проверил «фонарики», но… ничего не изменилось — ближайший все еще располагался в паре километров от меня.

Должно быть, кто-то из противников выслал парламентера. Или я чего-то не знаю о способностях своих врагов?

Впрочем, что я вообще о них знаю?

— Ты под прицелом, — подтвердил мои опасения улыбчивый. — Так что дергаться не стоит.

— Я неподвижен, как статуя. И даже еще не подвижней.

— Молодец, — оскалился еще шире мой собеседник. В его улыбке было что-то… страшное. Безумное.

Нет, я точно знаю кто это.

— Ты Корвел?

— Нет, я Предтеча, — фыркнул мой собеседник. — Конечно, Корвел. Любой другой при твоем виде начал бы стрелять, не думая, но я нахожу тебя… интересным? Или загадочным? Или, быть может, чувствую в тебе родственную душу? Значит, ты вытянул кое-какую информацию из двух своих подстилок, прежде чем убить их?

Я пожал плечами, а Корвел заржал. Наверное, у меня все на лице было написано, и безразличный жест оказался слишком деланным. Что ж, теперь я хочу убить тебя лично, Корвел. За оскорбление Орайи и Силии. И за то, что наслаждался их смертью и моей болью.

— Ты злобный псих, — сказал, наконец, глава одиннадцатого клана. — Ты убил их, но страдаешь. Ты мне нравишься. И я хочу убить тебя. Посмотреть, что у тебя внутри, взглянуть на твое прогнившее сердце и воспаленный мозг. Но позже. Пока у нас есть другая проблема.

— Мы оба опоздали на встречу Продавцов грез?

— Ты никуда и не торопился. Знаешь, что мне нравится? Я чувствовал тебя, когда умирала Орайя. Когда ты убивал Представителя Хамайи. Чувствовал вас с Силией, когда вы трахались, а ее и еще раньше. Но совершенно не почувствовал, как ты ее убиваешь. Сделал это, пока она спала?

— Типа того… — прошептал я.

Корвел снова заржал, но теперь мне на его смешки плевать. Не чувствовал Силию, когда она решила… Нет, не так. Силия решила покончить с жизнью давно, тогда Корвел ее и почувствовал. И когда она шла умирать, она была совершенно спокойна. Дуреха…

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Нет-нет-нет, сначала я скажу, что я разузнал. Надо все делать по порядку. Как будто свежуешь тушу. Видишь ли… Главы седьмого и восьмого кланов — подростки, почти дети. Одному лет двенадцать, другому около пятнадцати. — Корвел хихикнул. — Не знаю, почему их опекуны не выбрали Представителей… Наверное, хотели преподать урок. Мол, вот, детишки, не стоит лезть во взрослые игры, иначе убьют. — Снова гогот. — А охраняют их по полдюжины человек каждого. В Игре нельзя иметь больше шести телохранителей, таков закон, который никто никогда не нарушал, иначе какое может быть веселье. Поэтому у меня их было восемь, но сейчас осталось только пять — информация стоила жизни троих. Зато одного мои ребятки подстрелили. Так что против нас одиннадцать человек, а не четырнадцать. Не так уж плохо, да?

Хотя плохо. Я не знаю, что с Сагхой и Представителем Хаггиора. Они так хорошо спрятались, что я никак не мог их выследить. Я, Корвел, старейший Представитель грез в этом мире. Ну да ладно.

План такой. Ты будешь моим шестым телохранителем, Представитель Аларии. Пойдешь тихо-тихо за тремя моими ребятами, я следом, а потом еще один мой человек, который будет держать тебя на мушке. Я, видишь ли, тебе не доверяю. Ну как, согласен? Если нет, то дальше распинаться не вижу. Пуля в лоб, и все дела.

Я пожал плечами. Откажусь — застрелят, соглашусь — застрелят. Но когда начнется бой, у меня появится хотя бы один шанс всадить в голову этого ублюдка пулю. Или не сразу в голову, а, скажем, в колено. Чтобы было больно, но не смертельно. Потом во второе колено… сменить обойму…

Неожиданно я рассмеялся. Мои ноздри уже наполнял запах крови. Я ждал ее. И мучительная смерть — все, что заслужил Корвел. А после настанет время других.

Корвел тоже принялся хихикать.

— Веселишься? — спросил он, отсмеявшись. — Это хорошо. Ты мне даже почти понравился. Но ответа от тебя я еще не слышал, а мое терпение не безгранично.

— Я согласен.

— Вот и славненько. Ребята, опускайте стволы! Теперь слушай дальше. Пойдем прямо сейчас, ночи ждать не будем. Закрепились южане в хорошем месте — в центральных кварталах, так что идти нужно будет долго. Никаких особых приспособлений у них нет, только оружие, так что можно не опасаться быть снятым снайпером с прибором ночного виденья. А вот у меня такой прибор есть. Поэтому ты сейчас возьмешь свою винтовку и дашь мне. Ну, а когда же мы доберемся до места назначения… Начнется веселье. Все детали плана я тебе не говорю, потому что я тебе все еще не слишком-то доверяю. Хотя, ты мне нравишься все больше и больше. Я чувствую в тебе ярость. Ты же любишь убивать, да? Но ты все неправильно делаешь. Зачем стрелять человеку в голову? Убивать надо медленно. Вот тогда убийство доставляет удовольствие.

Я пару секунд помолчал, раздумывая, закончился ли у Корвела словесный понос. Поняв, что он договорил, я оскалился и сказал:

— Не волнуйся, я убью тебя медленно.

— Ты мне угрожаешь? — делано ужаснулся глава одиннадцатого клана. — Одно мое движение, и ребята тебя снимут.

— Не снимут, — покачал я головой. — Во-первых, ты не такой ненормальный, каким хочешь показаться. Во-вторых, ты здесь один. Иначе какое тогда веселье?

Корвел радостно захихикал в ответ. Я оказался прав.

Но стрелять в него все равно не стал, хотя и мог. Сейчас мне нужен даже такой союзник.

Темень была хоть глаз коли. Если бы Корвел постоянно не бормотал что-то себе под нос, я бы потерял его. Впрочем, заткнись он хоть на минутку, я был бы менее зол и более собран.

Но Корвел и не думал затыкаться, а говорил так быстро и так упоенно, что лишь изредка мне удавалось вставить в его словесный поток усталый вздох и порцию мата.

— Война — это война. А то, чем мы занимаемся, никакая не война, так, сплошные игрульки.

— Я знаю.

— Знаешь? Что ты знаешь? Ни черта ты не знаешь. Предтече нужна была новая кровь. Свежая кровь. И сильная. Так ты думаешь? А вот хрен тебе. Выдумщик Предтеча был будь здоров.

Сначала он создал суперкомпьютер, в который записал Правила. Правил куча, и почти все они совершенно идиотские. Весь смысл в том, чтобы наложить огромное количество ограничений и заставить Продавцов убивать друг друга собственноручно. Начинается все с Продавцов и Представителей, а заканчивается тем, какое оружие можно использовать в войне. С теми, кто правила нарушает, случаются всякие неприятности. В прошлой войне один уникум решил сбросить на головы двух противников ядерную боеголовку. Говорят, он уже потянулся к кнопке, когда Слепок мгновенно убил его. Были Продавцы, которые с ходу сошли с ума, даже не ввязавшись в войну. И мне уж очень интересно, чего такого они собирались устроить. В общем, странных случаев было много.

Ну, а когда Правила учли почти все, что можно было учесть, Предтеча сделал ручкой и сказал: «Развлекайтесь!». Поговаривают, что он сам записал себя в компьютер для веселья. Но это дурость. Думаю, он до сих пор глушит бренди где-нибудь на пляже в обществе юных красоток. Если не сдох, ведь даже мы не вечны.

И Продавцы начали развлекаться. Но тихо, чтобы Потребители иллюзий, ну то есть обычные людишки, не шибко замечали. А если и замечали, то дело быстро прикрывали. В итоге каждый из Продавцов, выживший в первой войне, начал уделять много времени воспитанию своих детишек. Тренировки, учеба… понимаешь. На одних деньгах войну, в которой приходится сражаться самому, не выиграть.

И Продавцы стали сильными, как и завещал Предтеча. Ведь он добился всего сам, значит, его наследник должен сделать то же. Великолепные убийцы, инженеры, политики, мафиози, кого только не было. И они убивали друг друга как какие-нибудь древние гладиаторы на арене. Цвет нации уничтожал сам себя, количество кланов сокращалось.

Пока не остались только мы. Я, ты, сумасшедшая мужененавистница Саргха, Представитель Хаггиора, чей хозяин маму за лишние пару кредитов в проститутки отдал бы, и два ребенка.

И ты думаешь, что все это ради того, чтобы выбрать достойнейшего? И одним из этих достойнейших станет ребенок? Или кривозубая сука с сухой вагиной? Или я, уж точно не лучший представитель рода человеческого, пусть и слегка модифицированного?

Не нужен был Предтече сильнейший. Он просто хотел посмеяться. Ткнуть своих потомков рожей в кровь и говно и сказать: «Вы — ничтожества, такие же люди, как и Потребители иллюзий».

Думаю, если он реально заключил себя в Компьютер, он сейчас надрывает свой электронный животик, наблюдая как мы, черви, копошимся во всем этом дерьме.

— Думаю, доля правды в твоих словах есть, — буркнул я.

— Ага. А как тебе такое — Предтеча не смог убить своих детей, которые претендовали на его трон. И дело, конечно, не в родительских чувствах. Другие даже его растоптали бы, если б объединились. И тогда он ушел с арены, оставив другим разбираться друг с другом, пока не останется только один. А уж с одним-то он справится. И снова станет единственным владыкой этого мира.

— В таком случае он слишком затянул с возвращением. Или ему нравится править помойкой.

Корвел неприятно захихикал. И, к счастью, заткнулся.

Мы прошли по развалинам столицы уже пять или шесть километров. Иди было довольно легко — даже когда развалины чудовищных по высоте небоскребов перегораживали дороги, мы без труда находили обходной путь. Но такое случалось редко.

Не знаю, шел бы я здесь днем, город наверняка поразил бы меня больше. А так мы едва плелись по идеально прямой дороге, заваленной редким мусором и иногда исковерканной буйно распространившейся растительностью парков и аллей. При том, что здесь было более чем просто зелено, животные по дороге не встречались. Только крысы. Да и то мало, вряд ли спустя двадцать с небольшим лет после войны здесь можно много чем поживиться.

Здания тоже не выглядели слишком обветшалыми и не грозили свалиться нам на головы в любую секунду. Я совершенно не понимал, почему здесь так пусто. Почему только работорговцы приходили сюда и почему только на зиму?

Решив, что словесный понос Корвела лучше, чем неизвестность, я высказал эти мысли своему спутнику. Но глава одиннадцатого клана не разразился длительным и жутким рассказом, он просто хихикнул и, бросив «Пошли», свернул к одному из зданий. Однако, изучив в свете фонаря стену и вывески, он направился к другому. Так продолжалось еще с четверть часа, и лишь седьмое по счету здание удовлетворило его.

— Пошли. Только вперед не лезь.

— Вот на это и не надейся, — хмыкнул я.

Поколдовав какое-то время над замком, но ничего не добившись, Корвел выпустил в стеклянную дверь очередь из автомата. В ночной тишине звук был оглушительным. Я зашипел на него, чтобы вел себя тише, но он лишь захихикал. Кажется, Продавец грез был уверен, что его выстрелы не привлекут никакого внимания. Поразмыслив и прикинув расстояние до центра города, я понял, что топать нам, скорее всего, еще до следующего вечера, и мысленно обозвал себя идиотом. А после и Корвела, который предпочитал бродить по темноте, хотя у самого был фонарик. Впрочем, нас могли поджидать на подходах, а светящийся фонарь ночью — отличная мишень.

Мы прошли по обширному вестибюлю и, следуя указаниям стрелок, начали спускаться в подвал. Миновав две таблички «Вход воспрещен!», два коридора и три лестничных площадки, мы оказались у мощной железной двери, назначение которой я понял сразу. Слишком уж походило на бомбоубежище.

— Это ядерное бомбоубежище, — подтвердил мою догадку Корвел. — Оно многоуровневое, но мы слишком глубоко спускаться не будем. Да, думаю, оно и не понадобится.

Он явно знал, что делать. Набрал какой-то код на все еще работающем магнитном замке, потом отвернул ручку, и дверь раскрылась.

Первое, что я почувствовал, это смрад. Его сложно описать. Чудовищный, тяжелый, он выбивал слезы и вызывал тошноту. Так будто в замкнутом непроветриваемом помещении сгнили сотни, а то и тысячи…

Я тяжело сел на пол.

— Закрой дверь, — буквально простонал я сдавленным голосом. Глаза слезились, горло сдавила тошнота.

— Понял? — хихикнул Корвел. — Ничего, это еще цветочки. — Он закрыл дверь. — Пошли повыше.

Мы поднялись на первый этаж. Корвел напился из фляжки и благодушно предложил воду мне. Когда я закончил, он допил остатки и выбросил фляжку.

— Покурим?

— Угу…

Мы закурили. Мой спутник курил торопливо, делая частые мелкие затяжки. Нет, он не выглядел испуганным или шокированным, хотя испытать шок было можно, даже заранее зная о том, что в этом подвале. Скорее всего, на него повлиял только запах.

— План был проще простого, — сказал Корвел, закуривая вторую сигарету. А я уж было решил, что он не расскажет о том, что здесь произошло. Зря, значит, надеялся. — Дать ядерную тревогу, загнать большую часть бунтующего населения в подвалы, а после выключить в убежищах внешнюю вентиляцию, которая отрубается только в случае реального ядерного удара, а во внутреннюю пустить газ. Простые планы хорошо работают. — Он на миг замолчал, будто раздумывая. — Это грязная и плохая смерть. И так умерли десятки миллионов человек. Я помню.

Я тогда был еще сопляком вроде тебя. Я знал, что я сильнейший мира сего, но мне нравилось ходить на митинги и швырять в жандармов камни и бутылки с горящей смесью. Я знал, что это затеял брат Владыки, но мне просто нравился процесс. Тем более, я был в курсе, что в случае ареста меня обязательно отмажут, а чувство опасности… Ну, ты и сам знаешь, что это такое. Тогда уже порядком пахло жареным — погромы, мародерство, убийства, изнасилования, массовые драки… Для усмирения бунтов к столице шла гвардия, единственная часть регулярной армии, что еще не полностью вышла из-под контроля и пыталась сохранять хоть какое-то подобие порядка. Впрочем, и у этих ребят потери превышали тридцать процентов, за счет дезертиров в основном. Это было смешно. Напоминало человека, который залатывает бреши в уже затонувшей лодке.

Когда дали тревогу, я участвовал в самом большом шествии за свободу. Конечно же, к тому времени оно уже превратилось в бойню. Не знаю, кто первым открыл огонь, наши или жандармы. Знаю, что улицы буквально тонули в крови. На моих глазах убили троих моих друзей из университета. И Найю. Мы с ней не трахались, хотя могли бы. Были друзьями. Пока. Я подумывал на ней жениться, понимая, что другую такую не найду никогда. Ей оторвало гранатой руки, а вместо лица и груди было сплошное месиво из мяса, костей и грязи. Дура, она заслонила меня. А может, просто хотела убежать. Кто знает. Потом я делал это со всеми своими женами. И это было справедливо, все они были хуже Найи.

Когда Найя погибла, я впервые перепугался до усрачки. Понял, что меня никто не отмажет. Что смерть — это насовсем, и никакая возможность обманывать зрение мне не поможет, потому что смерть была везде — меня могли затоптать, даже не поняв, что топчут. Тогда я побежал. Не знаю, куда. Топтал кого-то сам, в кого-то стрелял из подобранного по дороге пистолета. Нас почти заперли два батальона полиции. Началась тотальная резня. Мы одурели от страха, а жандармы одурели от крови и безнаказанности.

И тут прозвучала тревога. И все будто отрезвели. Или, скорее, опьянели, но то было уже другое опьянение. Все побросали оружие и бросились бежать в убежища. Началась давка. Не знаю, сколько людей тогда подавили, меня, как ты видишь, среди них не было. Я сидел на балконе третьего этажа и орал на всех. Я не верил, что Владыка даст использовать ядерное оружие, чувствовал какую-то ловушку, шестое чувство у меня будь здоров. Но меня никто не слушал. И очень скоро я остался практически один.

Остались лишь брошенные машины и несколько идиотов вроде меня. Но они начали мародерствовать, а я пошел к бункерам, чувствуя, что что-то не то. К счастью, моя способность меня не подвела, я добрался до бункера, не поймав ни одной случайной пули. Открыв двери, я увидел горы трупов. Они умерли тихо, мгновенно. Газ куда тяжелее воздуха, и он быстро оседал в подвальных помещениях. Почти вся столица погибла. Все предместья. Все, кто были в других городах.

А потом разразилась бойня в предместьях столицы. Других путей к восстановлению порядка оставшиеся гвардейцы не видели. Но озверевшего народа с вооруженными дезертирами было куда больше. Гвардию и ее соратников раздавили, а оставшихся Владыка успокоил ковровыми бомбардировками. И это было правильно. Так смогли выжить хоть какие-то мелкие города… — Корвел нервно хихикнул, но теперь в его идиотском смехе читалось черное отчаяние. — Я шел пешком четыре дня, пока меня не нашли люди отца. По пустой столице, в которой оголодавшие собаки, вчерашние домашние любимцы, обгладывали кости своих бывших хозяев. По предместьям, сухим и жарким от раскаленного железа. Отец сказал, что я повредился в уме, и я был с ним согласен. Посттравматический синдром, слыхал про такую штуку? Мне хватило мозгов не проводить свои эксперименты до тех пор, пока он не умер. Хотя мне хотелось.

И вот я вернулся сюда. Целый и невредимый. Практически… Знающий, что уж теперь-то мне можно творить все, что заблагорассудится. Но то, чего я хочу, я уже никогда не сделаю. Владыку я не выпотрошу. Найю не верну. Но счастье не бывает полным, это я хорошо знаю.

Почему же сюда не ходят выжившие… А они ходили. Открывали бункеры, заходили туда. И дохли. А то и выпускали заразу — каким бы тяжелым не был газ, случайный запуск вентиляции при попутном ветре ничего хорошего не принесет. Сейчас-то все нормально, газ на самом дне, плещется над бетонным полом… Но люди сюда больше не ходят. Боятся Тихой смерти. — Корвел хихикнул уже практически по-старому и поднялся с пола. — Что — то я расчувствовался. Ну, ничего, ты так долго не проживешь, чтобы рассказать это хоть кому-то. А мне теперь просто нравится убивать.

Я угрюмо кивнул и тоже поднялся.

Мы вышли на улицу. Немного посветлело: поднялась луна. Пусть она и была порядком ущербной, дорогу различать стало куда проще.

Впрочем, далеко мы не ушли. У Корвела на поясе что-то пикнуло и загорелось красным.

— У нас гости, — оскалился Продавец грез. Он взял прибор в руки буквально в тот же миг как раздался писк. И уж точно не выглядел удивленным. — Четверо. Телохранители южан. В четырех километрах отсюда. — Он сплюнул на землю и выругался. — Долго с тобой проболтались, а то я такое место для засады нашел… Но здесь немногим хуже. — На губы Корвела выползла улыбка. — Убивать беззащитных неинтересно. А вот сегодня будет веселье.

Я кивнул. Мою челюсть сводил звериный оскал.

Во мне снова проснулся убийца. Он был голоден, и сегодня сдерживать его я не собирался.

Меня трясло. Не от страха. Впрочем, то, что я чувствовал, нельзя было назвать предвкушением битвы или жаждой крови. Эти чувства мог испытывать человек, а я уже, кажется, перестал быть им. Натянутая струна, взведенный курок, — что угодно, но не человек.

Корвел залег где-то слева, у небольшого мостика, переброшенного даже не через речушку, а какой-то мелкий ручей, который почему-то не замуровали в трубу и не пустили под землей. Экологи сраные… А дорога какая ровная — там, где начинается мост, даже шва никакого нет, не то, что там… в прошлом…

Умение Продавца обманывать зрение и очки ночного видения давали ему огромное преимущество. А мне приходится трястись у себя в укрытии, надеясь увидеть хоть что-то в кромешной тьме. Приближались бы к нам Продавцы грез, я бы хоть почувствовал направление. Но телохранители были обычными людьми, а их, как и во время драки в поместье, я не практически не ощущал, лишь чувствовал их неподалеку. Оставалось только надеяться на то, что Корвел не просто так сказал мне смотреть в этом направлении. Впрочем, убийцы вполне могли появиться со спины, и пока они буду разбираться со мной, глава одиннадцатого клана спокойно всех перестреляет.

«Нет, — твердо подумал я. — Он так не сделает. Пока. А вот когда мы перебьем тех, что на западе, и начнем штурмовать лагерь в центре города…».

Я лежал в одной позе уже довольно долго, но мышцы и не думали затекать. Позиция у меня была достаточно удобной — я засел в обломках какой-то бронированной машины, стоящей на правой обочине дороги как раз перед мостом. Наверное, ее использовали против демонстрантов. Интересно, спаслась ли команда? Вряд ли. У «мирных» жителей в руках оказались не только коктейли Молотова, а кое-что посерьезней. Или, быть может, эту машину разбомбили свои же, после того как ее захватили бунтари. Я буквально видел, как они бросаются под колеса бронированный машины, лезли на ее борта, как муравьи… Или это водитель старался раздавить как можно больше людей, а те спасались?

Не важно. Сейчас ко мне приближались четыре человека. Они передвигались бесшумно, как тени, прижимаясь к стенам и стелясь по дороге. Не знаю, как я их заметил. Возможно, мне просто повезло. Или из-за проснувшихся боевых инстинктов, которые мне вживлял Слепок.

От неожиданной и неуместной мысли меня передернуло. Я бывал в Отражении Орайи и Силии. Что если мне удастся пережить эту ночь и попасть в Отражение Корвела? Не хотелось бы.

А после мысли ушли. Струна готовилась лопнуть, курок пришел в движение, но пока еще не коснулся капсюля патрона.

Затараторил малокалиберный автомат Корвела. Очередь срезала сразу двух южан. Я тоже нажал на гашетку, секундой позже союзника. Очередь прошла низко, срезая третьего телохранителя, хотя я собирался стрелять в корпус. Но мои руки меня будто бы не слушали. Вторая очередь хлестнула по асфальту рядом с одним из двух уже мертвых убийц. И тут труп весьма прытко вскочил на ноги и рванул к ближайшему укрытию — череде припаркованных к обочине автомобилей. Корвел проводил его короткой очередью, но та пришлась телохранителю в торс. Пошатнувшись, он нырнул за один из автомобилей.

Бронежилеты…

Я на всякий случай выпустил еще одну длинную очередь и сменил магазин. Пока стрелять было не в кого, но, может, мне удалось остудить кому-нибудь пыл. Разве что попробовать попасть в вопящего от боли убийцу, которому я прострелил обе ноги, но с моей позиции это было практически невозможно — его прикрывал невысокий бордюр, отделяющий автостраду от пешеходной дорожки. Первый, кого подстрелил Корвел, оживать не собирался. Ему снесло очередью пол-лица: этот момент мгновенно пронесся в моей голове, хотя я, кажется, даже особо не смотрел на убитого. Четвертого, единственного не пострадавшего из всей компании, вообще пока не видно. Шустрый. И под огонь не попал, и спрятаться успел.

Я нервничал. Наконец, обычное человеческое чувство. Смесь запахов пороха и крови будто отрезвили меня. Я перестал быть машиной, нажимающей на курок. Но сейчас больше всего мне хотелось убивать, чтобы не быть убитым. Обычный инстинкт самосохранения. Вот только он толкал меня не к бегству или поиску укрытия. «Нападай, — шептал он. — Нападай. Первым. Убей. Всех».

Я выругался сквозь зубы и осторожно приподнял голову. Ничего. Продолжая тихо материться, я перекинул автомат за спину и пополз задом. Когда ступни уперлись в стену, я тяжело перевел дыхание и, вскочив, перепрыгнул через развороченный борт местного БМП. Прокатившись по борту, я свалился на асфальт, ушибив локти и колени. Автоматная очередь запоздало застучала по броне моего укрытия. Корвел тоже открыл огонь, но, скорее всего, в никуда.

Еще раз ругнувшись, я встал на корточки. Достал две гранаты и положил перед собой. «После того, как вы выдернете чеку, до взрыва останется четыре секунды, так что советую избавляться от этих штук как можно быстрее», — со смехом сказал мне продавец самого южного в этой части света оружейного магазина. Что ж, проверим, работают ли местные ГОСТы. Я взял одну гранату и выдернул чеку. Обливаясь потом, подождал пару секунд и зашвырнул ее так далеко, как мог. Вторую бросил сразу, не выжидая.

Все получилось. Первая граната взорвалась в воздухе. Послышался звон уцелевших стекол. Через три секунды раздался второй взрыв. И одновременно с ним заработали сразу два автомата. Полуоглохший, я сжал в руке третью гранату и осторожно принялся выбираться из своего укрытия.

— Стой! — рявкнул Корвел, когда я уже почти выполз. — Перебрасывай! Перебрасывай их через машины!

Я послушал.

— Левее! — заорал Корвел, когда звук взрыва стих. И, как только я бросил гранату, довольным голосом завопил: — В яблочко!

Громыхнуло в четвертый раз, но гораздо тише, чем в прошлые разы. Раздался протяжный крик. Но даже слушая вопли умирающего, я не торопился выбираться из своего укрытия. Лишь когда Корвел постучал по другому борту бронированный машины, я осторожно вышел на дорогу.

— А ты опасный гаденыш, — скаля зубы в довольной ухмылке сказал Корвел. — Есть еще такие подарочки?

— Шесть штук, — буркнул я, лишь через секунду осознав, что для собственной же безопасности лучше было бы солгать.

— Хватит. А я уже думал, что мы окажемся в патовом положении: самый шустрый засел вон там, и прекрасно контролировал всю дорогу.

Я проследил направление. На секунду мой взгляд остановился на том, что когда-то было двумя людьми — вторая граната угодила прямо между раненым мной и убитым Корвелом телохранителями. Когда же я увидел, куда указывает Продавец грез, то понял, что безнадежно промахнулся по автомобилям, за которыми прятался дважды подстреленный Корвелом противник. Третья граната взорвалась, в принципе, недалеко от них, а вот четвертая угодила в канализационный люк. Ну, по крайней мере, там что-то догорало.

— Я приказал швырять гранаты за машины, чтобы успокоить их, — сказал Корвел. — И скорректировал бросок так, чтобы этот гад не заподозрил, что я целю в него.

— А что с другим?

— Осколок от первой гранаты немного подпортил ему прическу.

Я скривил губы в ухмылке.

— Да, да, уходим отсюда, — перебил меня глава одиннадцатого клана, едва я открыл рот. — Надо поспать. Эти четверо так, пробный ком. Помни, что осталось еще минимум одиннадцать и четверо из Продавцы грез. И все они ждут нас. И хотят убить именно нас, чтобы добыть наши Слепки.

— Угу… — промычал я и усмехнулся. — Правда, им не очень-то повезло.

— В каком смысле? — насторожился глава одиннадцатого клана.

Я закурил, глубоко затянулся и выдохнул густую струю дыма.

— Вы все думаете, будто здесь, — я поступал пальцем по левой скуле, — пять Слепков. Но на самом деле всего два.

Корвел с секунду смотрел на меня, а потом рассмеялся.

— Хмурый ты какой-то, — сотый раз за день сказал Корвел. На его губах бродила кривая ухмылка.

Я злобно зыркнул на него и в сотый раз промолчал. Этому ублюдку нравилось смотреть на то, как страдают люди. Да, в свое время ему пришлось тяжело. Но… я его не жалею.

— Может, помочь тебе избавиться от этого бремени? — вкрадчиво продолжал мой спутник. — Или ты сам пустишь себе пулю в лоб? Как я понимаю, то, что ты увидел в Отражении Аларии, тебе не очень-то понравилось.

Я уже думал об этом. Вернее, не переставал думать. Разрушения, которые ближе к центру города стали куда сильнее, располагали к мрачным мыслям. Алария хотела доломать и без того разрушенный мир. Сломать его, и начать сначала. Если вообще останется с кем начинать.

А я ведь раньше даже и не задумывался об этом. Так серьезно не задумывался. Убить врагов, спасти Орайю… А что будет с миром… Разве я за него в ответе? Разве я буду им править? Я лишь орудие… нет, оружие в руке сумасшедшего. Сорок-пятьдесят лет хаоса, а после придет кто-то другой. Определенно, лучший. Не может же настолько не везти этому миру.

Первой на эти мысли меня натолкнула Силия. Ее видение мира было не лучшим, но далеко — далеко — не самым плохим. Какие-то остатки — или, если угодно, останки — культуры Нейя под ее властью сохранила бы. Человечество деградировало бы, но не все. Какая-то прослойка элиты осталась бы, и, возможно, именно этой прослойке спустя поколение или два пришлось бы стать локомотивом, что потянет остальных за собой.

Но Силии больше нет. К ней я тоже испытываю… чувства. Странные, замешанные на жалости и симпатии, заботе и легком презрении к глупой девчонке. Но достаточно сильные. Я несу ответственность за нее. И за Орайю. За их смерть и их жизнь.

Но эта ответственность не снимает с меня долг перед этим, уже далеко не чужим для меня, миром. Возможно, я не войду в историю Нейи — если вообще найдется кто-то, кто решит ее написать — как злодей, приведший к власти худшего Владыку. Но разве это освободит меня от мук совести?

Готов ли я ради Орайи и Силии сравнять весь мир с землей?

Кажется, готов. Но этот выход меня не устраивает. Здесь я не просто так. Хоть я могу изменить не все, но хоть что-то. Смутные воспоминания из Отражения подсказывают, что я могу бросить вызов Аларии. Или хотя бы попытаюсь сделать это.

Я нервно закурил и медленно произнес:

— Возможно, если бы твое Отражение предложило мне лучшее развитие событий, я бы и пустил себе пулю в лоб. Но что-то я сомневаюсь в том, что ты хоть ненамного лучше Аларии.

Корвел расхохотался. Грустно. Я слышал раньше грустные смешки, но грустный хохот впервые.

— Ты видел дерущихся детей? — спросил он. — Не просто так, из-за игрушки или обид? Дерущихся по-взрослому, чтобы убить, а не пустить кровь из носа. Каждый вечер они сходятся стенка на стенку, а после драки, уже утром, расходятся, утаскивая своих раненых, чтобы залечить им раны. Днями они стараются починить то, что сломали ночью, но у них это не получается. Они разговаривают на недетские темы, обсуждают свободу и равноправие, закон и порядок. Но тихо. Так, чтобы не услышали другие дети, из другой ватаги, ведь они искренне ненавидят друг друга. Дети не понимают, что дерутся за одно и то же. Но эту драку не остановить. Слишком много ненависти в этих детях, слишком много крови они пролили.

— Не очень-то позитивно.

— Этот мир будет уничтожен, — покачал головой Корвел. — Не думаю, что двое детишек или Саргха смогут предложить что-то лучше. Наверняка, с Саргхой или Хаггиором Нейя протянет еще поколение, но… вряд ли больше. С детишками… даже не знаю. О чем ты думал в шестнадцать лет?

— О девочках, пиве и компьютерных играх.

— Мысли о глобальной экономике не терзали тебя? О политических системах, необходимости войн или гуманизме? Нет? Так я примерно и думал. По мне так все дети — эгоисты, так что думают они только о себе. Не лучший выбор.

— А я думаю, что этот выбор получше двух других, — буркнул я, тупо глядя на тлеющий уголек сигареты. Какую по счету за последние пять часов? Двадцатую? Я кашлянул и, морщась, выбросил окурок. Перед смертью не накуришься.

Корвел снова коротко хохотнул.

— Почувствовал, наконец, свою ответственность. Не волнуйся, телохранители детишек или Саргха помогут тебе от нее избавиться. А если не смогут они, то это сделаю я.

— Приятно слышать. Ты так заботишься о других. Пожалуй, я проголосую в этой войне за тебя.

— О, это замечательно. Но у нас еще слишком много кандидатов на титул Владыки, нужно провести дополнительный тур голосование, чтобы сократить число до трех или хотя бы четырех.

Мы шли прогулочным шагом по заваленной битым стеклом и ржавым железом улице. Везде — на дороге, лужайках, деревьях, в окнах — виднелись проплешины бушевавших полсотни лет назад пожаров. А ведь красивый был город…

Я остановился, завидев знакомое здание. Или, скорее, показавшееся знакомым. Огромное овальное сооружение из сероватого стекла возвышалось над одичавшей рощей.

— Что это?

— Храм всех религий, — отозвался Корвел. — А что? Впечатлен?

— Просто привет из темного прошлого.

Места культа оставались местами культа, это логично. Вот только культ деградировал вместе с человечеством, стал более мрачным и диким.

Спустя два квартала мы наткнулись на груды человеческих костей. Большая часть принадлежала детям. Раздавленные и переломанные, они белели у выломанных дверей большого административного здания.

— Те, кто погиб в давке, — сухо прокомментировал Корвел. — Паникующим людям не до благородства. Первыми всегда гибнут старики, женщины и дети.

Прозвучало это на редкость цинично. Я почувствовал злость. Черт возьми, а достоин ли этот мир жизни? Быть может, куда лучше будет сравнять его с землей? Достойны ли жалости работорговцы или те людоеды, что бывали на их боях?

Достойны ли дикари, привыкшие пожирать своих родичей, ненависти?

Нет однозначных ответов. Как всегда. Такие важные вопросы, и ни одного четкого ответа. Лишь «да, но», «нет, но», «возможно» и «если посмотреть с другой стороны».

Как найти путь, который станет желанной золотой серединой?

Отречься? Не любить и не ненавидеть? Эдак можно перестать быть человеком. Даже таким ущербным, каким стал я.

Помогать всем и каждому? Всем не поможешь. Не всем нужно помогать. Не все достойны помощи.

Помогать лишь достойным? Этого хотела Силия. И это снова тупик. Она сама это доказала, убив себя. В какой-то мере путь, по которому пойдет Алария, такой же, пусть и более жесткий.

— Соберись, — тихо сказал Корвел. — Мы уже близко. А я не собираюсь штурмовать драться со всеми один.

Я будто бы отрезвел. Или наоборот. Мое состояние резко изменилось. Слух обострился. Внимание повысилось. Ноздри наполнил желанный запах крови. Той, что должна пролиться.

Достоин ли я помогать этому миру?

Под курткой Корвела что-то пискнуло.

— Три четверти мили, и первая засада. Сидят на месте по разные стороны дороги. Подозреваю, что это два снайпера.

Я коротко кивнул и окинул взглядом улицу. Прямая, как стрела. Широкая. Укрытий множество, машины в основном, но вряд ли они помогут.

— Мы входим в зону поражения снайперских винтовок. Ну да на равнине нас бы уже пришили. Сможешь пробежать тысячу двести метров так, чтобы в тебя никто не попал? — Я покачал головой. — Значит, надо что-нибудь придумать.

Я чуть не рассмеялся.

— А у тебя не было плана?

— Ну, ты, вроде, у нас снайпер. Я интересовался своими противниками, — снова ответил Корвел на не заданный мной вопрос. — Знаю и про Иваллу, и про Авера. Знаю про все. Так есть предложения?

Мне в голову тоже не шло ничего путного. На скорости не выиграть. Если даже снайперы промахнутся десять раз подряд и начнут перезаряжать винтовки, тысячи двести метров — слишком большая и слишком тяжелая дистанция для быстрого бега, это я еще со школы помню. Рассчитывать на двадцать промахов еще более глупо. И не факт, что у снайперов есть только винтовки.

— Может, обойдем?

— Все-таки ты идиот, — тяжело вздохнул Корвел. — И кого я заставляю думать? Направление твоего движения известно, детишки его видят, и у них есть рации. Начнем обходить, место следующей ловушки скорректируют, а у нас позади останутся два снайпера. Или ты думал, что мне хватило датчиков на то, чтобы заставить ими весь город? Я бы столько не унес.

— А…

Я потянулся за сигаретой, но сразу отдернул руку. От никотина меня уже тошнило.

— Они знают только направление движения, — высказал я неожиданно пришедшую мне мысль. — Мы уже достаточно близко, и видны им как две здоровые красные лампочки, так?

— Ну… Одна здоровенная красная лампочка, я сейчас показываю им, будто еще торчу на окраине города. Но брать на живца снайперов — самоубийство. Для тебя, конечно же. Да и я вряд ли смогу вот так к ним подкрасться.

— Я могу постепенно отклоняться от курса, и до поры до времени никто этого не заметит.

— И?

— Как часто у вас расположены станции метро?

— Каждый километр… — Корвел скривился. — Не думаю, что туда стоит лезть. Крысы доставляли беспокойство еще во времена расцвета. А в метро бежали сотни тысяч людей. Оно тоже служит хорошим укрытием от радиации.

— И что бы беженцы там жрали? — невольно удивился я. — Зачем бежать в ловушку?

— Не знаю. Крыс. Друг друга. Вот что пили бы — это вопрос куда более значимый. Воды в туалетах на всех бы не хватило. А водопровод отрубился уже на второй день после… акций протеста.

— Опустим. Одна проблема — в метро тоже пускали газ?

— Скорее всего. Нет, точно пускали.

— Тогда нужно что-то другое…

Корвел рассмеялся.

— Почему?

— Мы умрем от газа.

— Нет, у нас двухуровневое метро. Нижний уровень дублирует верхний, одно метро просто не справились бы со всем потоком пассажиров. Можно пройти по верхнему.

— Значит, враждебно настроенных мутантов и одичавших людоедов там нет. Крыс тоже не должно быть…

— Крысы могли выжить. Даже десятка хватило бы на то, чтобы расплодиться на человечине. Сейчас их должно быть меньше… Но выбора, кажется, у нас нет. Двинули. До лагеря детишек километров пять. Саргха и Представитель Хаггиора от них километрах в шести. Впрочем, ты и сам можешь посмотреть. Так что, когда минуем первую засаду, надо будет двигаться как можно быстрее.

— Зачем? Мы сами устроим засаду.

Станция метро располагалась в сотне метров от нас. Двери были открыты нараспашку, лестницу и мрамор у турникетов усыпали кости, переломанные и раздавленные. Давка здесь была еще хуже, чем в убежищах.

Но хуже было то, что на костях виднелись четкие следы крохотных острых зубов.

— Ты не передумал? — мрачно спросил Корвел, подсвечивая фонариком нисходящую лестницу.

— Передумал. Почти. Но мы окажемся в сотне метров за спинами засады… А крысы могли передохнуть от… Епт! — вырвалось у меня на полуслове. — Это что за тварь?!

— Крыса. В городах они размером с кошку. Валим?

— Она не такая умная, чтобы привести товарок, — твердо сказал я. — А я не такой шустрый, чтобы уворачиваться от пуль.

— Может, поднимемся на ближайшее здание и будем прыгать с крыши на крышу? — неуверенно предположил Продавец.

— Я не думаю, что смогу перепрыгнуть улицу.

— Это самоубийство.

— Не такое верное, как идти на пули. Мы же в любом случае идем прямехонько в ловушку, не так ли?

Корвел тяжело перевел дыхание. Что-то смешливости в нем в последнее время поубавилось…

— Тогда пошли.

Наступая на кости, мы перепрыгнули через турникеты. За ними действительно была еще одна лестница, ведущая вниз. Корвел увеличил мощность и диаметр освещения на фонарике. Зря. Мы спугнули еще парочку крыс. И увидели просто невообразимое количество костей.

Они валялись везде. На лестнице, за турникетами, у туалетов. Торговые автоматы были повалены и разбиты, костей у них было еще больше. За еду и напитки дрались.

— В метро пустили газ позже?

— Вполне может быть. Но могли и просто забросать баллонами сверху — как ты видел, двери не закрыты.

Я содрогнулся.

— И кто же на такое способен?

— Роботы, кто же еще. У Владыки было сотни две новейших полицейских. Впрочем, даже им пришлось бы обходить город долго. Возможно, кто-то все-таки спасся.

— Но не здесь…

Воздух был спертым, но дышать было можно. Вентиляция работала. А крысы не дали сгнить всем трупам.

Мы спустились к путям. И здесь валялись кости. На путях, в вагонах, в дверях. Я заметил множество скелетов крыс. Когда им стало нечего жрать, они взялись друг за друга прямо как люди. Это внушало определенную надежду. Тем более, сейчас еды здесь нет совсем.

— Еда еще есть на поверхности, — буркнул Корвел. Кажется, мы мыслили в одном направлении. — А здесь гнезда. Мать твою… Я готов практически на любую смерть, но быть заживо сожранным тупыми тварями — это все же перебор. Так что, спускаемся?

Я закурил и кивнул. Тошнота от никотина прошла. Руки дрожали. Все-таки неизвестности я боялся больше, чем людей.

Мы спрыгнули на пути и зашагали к туннелю. Пятно света казалось жалким и крохотным. А вокруг лишь тьма… Корвел светил в разные стороны, что вызывало раздражение и неуверенность в каждом следующем шаге, но бояться было нечего — метро оказалось монорельсовым, а пол покрывал ровный слой диэлектрика.

Успокоившись окончательно, я обо что-то запнулся и грохнулся на локти. Послышался треск. Испуганный, я коротко вскрикнул и, схватившись за автомат, перекатился, готовясь открыть огонь в пустоту, но влетел во что-то твердое. Рыкнув уже от злости, я нажал на курок, надеясь отпугнуть напавших на меня крыс (а кого еще?). Звук выстрелов раскатом прозвучал в тоннеле.

— Да не пали ты, идиот, — хихикнул Корвел. — Это всего лишь скелеты.

Я невнятно выругался и поднялся на ноги.

Мы продолжили движение, но на этот раз глава одиннадцатого клана светил нам под ноги. Вскоре мы наткнулись еще на кучку скелетов, а после не видели ни одного.

В полной темноте я совершенно потерял счет времени. Мы могли находиться в тоннеле пять минут, а могли и запросто пропустить станцию. Я понимал, что это невозможно, но логика упорно отступала перед страхом орды крыс, таящихся в темноте. Я заставлял себя думать, что мы не проведем в метро более двадцати минут, но страх не желал отступать. Возможно, Корвел знал расстояние, которые мы прошли, но я не хотел спрашивать — опять начнет издеваться.

Я пять или шесть раз слышал шорох, а однажды Корвел умудрился поймать в круг света крысу. Я успел заметить лишь буквально бесконечный отвратительный розовый хвост и красные глазки. Попав в круг света, крыса запищала и убежала. Ее писк чуть не заставил меня броситься вперед, очертя голову.

— Кажется, наши друзья зашевелились, — сказал Корвел спустя вечность. Или двадцать шагов. Чувства времени не возвращал даже счет каждого шага. — Вторая засада была через тысячу метров после первой. Теперь ближе.

— Они обеспокоились, что не засекли нас? — предположил я, кляня себя на чем свет стоит. Эту возможность я не учел. И о метро мог подумать не один я. — Что будем?..

— Бежать! — рявкнул Корвел, и свет фонарика рванул вперед.

Я побежал за ним.

— Крысы! — взвыл Продавец грез, хотя и я не собирался спрашивать. — Быстрее!

И я побежал со всей скоростью, на которую был способен. Но бежать в полной тьме, ориентируясь лишь на свет фонарика, прыгающий впереди, тяжело. Да и сумку за плечами никто не отменял.

Интересно, крысы бегают быстрее людей?

Проверять не хотелось. Тем более, когда эти крысы размером с кошку.

А после в свете фонарика мелькнули кости.

И я запнулся о скелет.

У меня вышибло воздух из легких, колено пронзила боль. Я с трудом поднялся на ноги и захромал дальше. Корвел убежал уже далеко. Я застонал и бросился вперед, но тут же напоролся на следующий скелет, и снова свалился.

На миг охватившая меня паника отступила. Сквозь звуки моего тяжелого дыхания пробился шорох лапок. Они уже близко.

Крысы — паразиты еще худшие, чем люди. Их надо давить.

Я сорвал с пояса гранату и рванул чеку. Раскрыв рот так широко, как мог, швырнул гранату за спину.

Взрыв чуть не разорвал ушные перепонки и на миг осветил тоннель. Возможно, раненые и контуженые крысы пищали, но я не слышал ни звука. Только перед глазами стояла картинка, как их тельца разлетаются от взрыва. Даже замолотивший протяжными очередями по рельсам автомат Корвела звучал едва ли громче стука зубов. Я видел, как в свете фонарика дергаются пораженные пулями крысы. Потом фонарик дрогнул, освещая Корвела, и я увидел несколько тварей, вцепившихся в сапоги Продавца грез.

Я швырнул за спину вторую гранату. В меня ни одна мразь пока не вцепилась. Вряд ли я убил всех крыс… Но лучше подстраховаться. Быть может, удастся напугать их на достаточно долгое время.

Свет!

Я почувствовал, как из правого уха потекла кровь. Это была именно кровь, не пот. Я чуял ее запах даже сквозь гарь.

И, что самое удивительное, за короткую вспышку взрыва, я запомнил расположение всех скелетов и теперь бежал, перепрыгивая их.

Корвел уже выбрался с путей. Света фонарика, по крайней мере, я не видел. Матерясь, но не слыша себя, я бежал вперед, яростно озираясь по сторонам.

Мне в лодыжку что-то вцепилось, но со следующим шагом я сбросил тварь, хотя чуть не потерял равновесия. Долго так продолжаться не может.

Оно и не продолжалась. Следующая крыса спереди прыгнула мне на пояс. Я походя сшиб ее ударом приклада.

А света фонарика все не было…

Неужели Корвел меня кинул?

Сразу три крысы. И все они атаковали спереди. Я упал, сбрасывая их с себя, прокатился по гладкой поверхности диэлектрика и вскочил на ноги. Падать было нельзя, лежачего меня загрызут в два счета. Но сейчас это было правильно. Инстинкт — или, скорее, Слепок — подсказал мне действовать так. Выходит, я могу использовать его не только во время драки.

Впрочем, разве эта погоня сильно отличается от боя?

А после, наконец, слева появился свет фонаря. Корвел освещал участок рельса, чтобы я знал, где выбраться на платформу.

— Быстрее! — сказали губы Корвела. Писк в ушах заглушал все.

Я одним прыжком вскочил на платформу, и мы вместе бросились к выходу. Крысы встречались еще дважды, но разбегались при нашем появлении. Умные твари чувствовали, что здесь им ничего не светит.

Впереди замаячил свет. Мы перемахнули через закрытые турникеты. Глава одиннадцатого клана приостановился, показал мне два пальца и кивнул в сторону спуска в метро. Я сорвал с пояса еще одну гранату и зашвырнул на лестницу. Она ударила прямо в грудь спускающегося человека и, упав на ступени, взорвалась.

«Минус один, — помаячил мне Корвел. — Двое сверху».

По нижним ступеням хлестнула автоматная очередь. За ней — вторая. Мы с Корвелом находились довольно далеко от зоны поражения, и нас не зацепило, но сразу становилось понятно, что соваться к выходу — самоубийство.

Значит, мы в ловушке. Позади крысы, впереди как минимум один автоматчик и, возможно, снайпер. Не сглупи противник, дай нам выйти на лестницу, мы бы, возможно, были уже мертвы. Но, к счастью, против нас воюют не роботы.

Сплюнув под ноги, я дал очередь, а после принялся швырять вверх по лестнице гранаты. Одна, вторая… Вторая взорвалась на поверхности. Сорвав автомат с плеча, я перезарядил магазин, выбросив начатый. Корвел сделал то же самое. Кивнув ему, я рванул к лестнице.

На середине первого пролета меня встретил тяжелый удар в грудь. Я свалился и покатился вниз. Корвел перепрыгнул через меня. Он хлестнул по выходу автоматной очередью, но, кажется, без толку — наверняка снайпер засел в доме.

А я блевал у основания лестницы. Шевелиться не хотелось совершенно. Кажется, у меня сломана минимум пара ребер. Я стонал и проклинал себя, но очередной приступ рвоты остановить было невозможно.

Прошептала вторая автоматная очередь. Хоть услышал…

Не знаю, сколько я стоял на четвереньках, но мне таки удалось подняться. Отдышавшись, я вытер рот тыльной стороной ладони и заглянул наверх. Корвела нет. Сжав кулаки, я вытащил из внутреннего кармана предпоследнюю гранату.

И тут же раздалась автоматная очередь. Ей в ответ сухо протрещал выстрел из снайперской винтовки. Закрыв глаза, я всмотрелся во тьму. Одно красное пятно совсем рядом. Корвел жив. И два, практически слившиеся в одно, поодаль, довольно близко. Саргха и Представитель Хаггиора торопились на вечеринку с фейерверком.

Снова заговорил автомат. Теперь он стучал непрерывно. Решив, что это знак действовать, я бросился вверх по лестнице. Надежда на то, что снайпер решил, будто убил меня.

Что ж, пора его разочаровать.

Солнечный свет резал глаза, но дело уже шло к вечеру, а я немного привык к освещению, пока валялся под лестницей. Рядом с выходом из метро в конвульсиях дергался автоматчик, у него не было обеих рук, шлем был пробит в нескольких местах осколками гранаты, но он все еще был жив. Жалости я не почувствовал. Просто обогнул его, чтобы не поскользнутся в крови.

Корвел методично крошил из автомата окно четвертого этажа дома, стоящего напротив станции метро. Я зашвырнул гранату туда. Последнюю бросил в соседнее и сбежал вниз по лестнице. Раздались взрывы, уже более явственно. Странно, но чувствительность возвращало именно покалеченное левое ухо. А вот правое, увы, нет. Но это не самые мои большие проблемы.

Из укрытия меня позвал Корвел. Автомат висел у него за спиной, а сам он светился довольной улыбкой.

— Три! — проорал он и показал мне три пальца.

— Я слышу! — возопил я в ответ.

Устало положив лицо на прохладную ступеньку, я закрыл глаза. Чудовищно хотелось спать.

Алария стояла на тропинке, ведущей к белому домику. Стояла на том же месте, где я встретил ее впервые здесь, в Отражении. Я перегородил ей дорогу и ухмыльнулся.

— Пойдем к домику вместе? — спросила она и улыбнулась одними губами, чтобы скрыть неровные зубы.

— Нет, — покачал я головой. — Я пойду туда, а ты останешься здесь. Или можешь погулять по лесу. Уверен, найдешь там много интересного.

Лицо главы второго клана гневно искривилось.

— Я не понимаю о чем ты, — проговорила Алария одновременно угрожающим и плаксивым тоном.

— Все ты понимаешь. Вали отсюда.

Вот теперь она взбесилась не на шутку. Сжала кулаки и яростно топнула.

— Не ты здесь хозяин! Я! Я хозяйка! Уйди с дороги! Твоя задача охранять детей от чужаков! И делать то, что я скажу.

— Хрен там, — спокойно ответил я и вытащил нож.

Этот жест не на шутку испугал Аларию. Она даже отступила на шаг.

— Ты не сможешь. Ты подчиняешься мне!

— Кажется, мы только что выяснили, что я тебе не подчиняюсь. А что до того, смогу или нет… Можно рискнуть.

— Убьешь меня здесь, убьешь себя!

Я усмехнулся.

— Тогда не доводи меня до этого. Вали, Алария.

Дочь бывшего владыки ошарашено смотрела на меня, в ее широко распахнутых глазах стояли слезы гнева и непонимания.

— Говорю в последний раз. Уходи, Алария. Тебе здесь не рады. Ты здесь чужая.

Алария разинула рот, видимо, намереваясь закричать. Тогда я просто поднял руку с ножом и сделал шаг в ее сторону. Рот девушки закрылся так, что клацнули зубы. Беспомощно всхлипнув, она развернулась на каблуках и бросилась бежать прочь.

Несколько секунд я смотрел ей вслед, чувствуя лишь свою усталость и жалость по отношению к Аларии. А когда развернулся, увидел свою постоянную собеседницу. Она ошарашенно смотрела на меня.

— Я знала, — прошептала девочка, — знала, что здесь какой-то…

Меня свернуло буквально пополам…

… когда выбитые позвонки встали на свое место.

— Вот так, — хмыкнул Корвел, когда я проорался. — Отличный бронежилет у тебя, всего-то парочка выбитых позвонков, даже спинной мозг не поврежден. Пара минут и сможешь ходить. Да если и не сможешь, больше пары минут у нас нет.

Глава одиннадцатого клана помог мне сесть и повесил на шею мой собственный автомат. Его тоже крепко потрепало — правую часть лица посекло осколками стекла, от чего лицо больше стало похоже на кровавую маску. Левое плечо стягивала насквозь пропитавшаяся кровью повязка. А в кривой ухмылке явно не хватало полудюжины зубов.

— Ты убил ее, — прохрипел я.

— Убил. И его убил, — глава одиннадцатого клана кивнул в сторону тела, лежащего лицом вниз. Из-под его шлема натекла целая лужа крови. — Поищешь Слепок?

— Что-то не хочется.

— Мне тоже. И как выковырять Саргху из этой консервной банки, я не знаю.

Сплюнув кровью, Корвел поднялся, подобрал валяющийся рядом с телом автомат. И направил его на меня.

— Все, хватит прохлаждаться. Положись на адреналин. Если отдохнешь как следует, раскиснешь. Силы уйдут, раны и переломы начнут болеть. Чего хорошего, уснешь еще. Против нас свежие бойцы. Они не устали, их не мучает боль, у них нет кровопотери. Если начнем отступать или тянуть время, они возьмут нас тепленькими. Поэтому вставай. Или ты встаешь, или я заберу твой Слепок.

И я встал. Ноги были как желе, спина болела неимоверно, но я поднялся и выпрямился, твердо глядя Корвелу в глаза.

— Умничка, — оскалился он. — Двинули.

Я сделал шаг вперед, но ноги подкосились, и я едва не упал.

Меня подхватил Корвел. А потом буквально потащил на себе.

— Пошли, пацан, пошли. Чьим телом мне прикрываться от вражеских пуль?

Вот так мы и брели посреди руин. Со стороны, должно быть, напоминали пьяную парочку, попавшую в некислую такую переделку. Переделка действительно была не кислая. Да и выпить я бы сейчас не отказался.

Впрочем, с каждым шагом мне становилось все легче. Кровь начала ощутимо пульсировать в отнимающихся ногах, и шагов через пятьсот я отстранился от Корвела и побрел сам.

А еще шагов через триста глава одиннадцатого клана остановился.

— Вот тот дом, — кивнул он в сторону большого здания, стоящего за небольшой аллейкой. — Старое здание парламента. Теперь там музей. Ну, был музей. Резиденция Владыки там, в подвале. Позавчера утром ребятишки сидели на третьем этаже. Боюсь, в здание соваться не стоит — многие проходы заминированы. Что делать — я не знаю.

— Выманить? — предположил я.

— Как? Они что, идиоты? Штурм… тоже бесполезен. Я не знаю, что делать. Наверняка с южанами лучшие их люди, а я сейчас не то чтобы в форме.

— Блин, ты не мог раньше сказать, что все входы заминированы?

— А смысл?

Я пожал плечами. Действительно.

— Ладно, — тяжело вздохнув, сказал Корвел. — Идем на штурм, иначе мы тут до посинения будем стоять. Я иду первым. Ты — следом.

Я кивнул. Продавец думал о штурме раньше, просто сейчас, поняв, что других вариантов нет, решился. Не хотел подставляться под удар…

Но выбора действительно нет.

Мы рванули через аллею площади, перебегая от одного дерева к другому, от кустика к кустику. По нам начали палить из автомата. Не слишком активно, и не очень прицельно, да и как в этом хаосе прицелишься. Наверное, стреляли для виду, чтобы мы не скучали. Сомневаться не приходится, они сделали ставку на мины и ближний бой.

— Бомба у входа, — сухо сказал Корвел. — Я вижу растяжку.

Мы уже приближались. До дверей оставалось метров двадцать открытого пространства, и надеяться на то, что по нам не будут стрелять прицельно, было бессмысленно. Если есть шанс не ввязываться в бой, зачем его упускать?

— Бежим к окну. На счет «три».

Я кивнул.

— Три, — рыкнул глава одиннадцатого клана и побежал. Я за ним.

На ходу Корвел выбил одно окно автоматной очередью. Значит, туда. По нам стреляли, но двадцать метров — это всего лишь три секунды. Но и они покажутся вечностью, когда ты как на ладони.

И все-таки мы справились. Корвел прижался к стене и заглянул в окно, через секунду, ничего не сказав, запрыгнул в окно, ломая животом торчащие осколки стекла. Елозя на пузе, он ввалился внутрь музея. Я запрыгнул на подоконник, оперся плечом о проем. Конечно же, напоролся на осколок, но боли не почувствовал. Обычный порез.

Корвел, матерясь, вытаскивал кусок стекла из ляжки. Его штаны стремительно темнели от растекающейся крови.

— Переживу, — буркнул он, ковыряясь в карманах своей куртки. — Нашел.

Продавец грез поставил на пол коробочку размером со спичечный коробок. Датчик движения. За ним на свет появился второй прибор, с экраном.

— Я их вижу, — ухмыльнулся Корвел через пару минут. — С главной лестницы пойдем или попробуем какую-нибудь боковую? Я неплохо помню это место.

Я оглядел широкую лестницу. Мусора на ней не так много, мину или гранату с растяжкой просто так не замаскировать.

— Пошли с главной.

Мы гуськом начали подниматься по лестнице. В жизни так внимательно не смотрел себе под ноги. Поэтому, наверное, и уткнулся головой в полузакрытую дверь.

— Твоя очередь рисковать головой, — сказал он, усмехаясь.

Мне хватило доли секунды, чтобы разглядеть блестящую ниточку.

— Есть растяжка, — сказал я, глядя на растяжку, стоящую за дверьми. — И, кажется, больше никого — не рассмотреть, там вторая лестница. Теперь твоя очередь.

— Ну, конечно же, кто же еще…

Продавец грез улегся на живот и вытащил нож. Осторожно засунул руку в щель и начал что-то там делать. Кажется, сначала нащупывал нить, а потом пытался ее перерезать. Не знаю, как этому ублюдку это удалось, возможно, отрастил нервные окончания на лезвие своего ножа, но он сделал это.

Осторожно сунув нож в ножны, глава одиннадцатого клана чуть сдвинулся и запустил в щель руку.

— Давай свой бронежилет, — сказал Корвел, когда граната оказалась в его руке.

Не споря, я стянул свою защиту.

— Я бегу, ты швыряешь, — сказал Продавец, роняя тяжелую гранату мне в ладонь и забирая мою защиту себе. — Он на вершине лестницы.

Я кивнул.

Корвел прикрыл свою голову бронежилетом и рванул к лестнице. Я — следом. Продавца грез смело с ног автоматной очередью, но я заметил, откуда стрелял автоматчик. Граната без чеки полетела туда.

— Назад! — крикнул я скорее себе, чем своему спутнику — он валялся на полу и стонал — и рванул вниз.

Я сразу оступился. Съехав на заднице по последним четырем ступенькам, повалился на пол и скорчился. Корвел, который, кажется, буквально катился вниз, свалился на меня сверху, и только тогда раздался взрыв. А за ним — протяжный предсмертный вопль, но и он скоро стих.

— Добудем еще гранат? — спросил я, садясь.

Корвел что-то промычал в ответ. Выглядел он совсем плохо — лоб был рассечен, из раны на руке вновь текла кровь. Левая рука как будто бы не выглядит не совсем так, как нужно. Да и про порез на бедре не стоит забывать.

— Кажется, мои кости треснули, — простонал Продавец грез. — Мне настолько больно, что я уже не понимаю, где болит сильнее всего.

— Просто ушибы, — солгал я. — Руками шевелить можешь?

— Немного.

— Давай свой автомат.

Мы поднялись по лестнице, миновав скорчившееся тело автоматчика. Его оружие не выглядело боеспособным, и я бросил его рядом с телом владельца.

— Коридор налево.

Мы свернули. Коридор был достаточно широким, с красной ковровой дорожкой.

— Приготовься, — шепнул Корвел, тяжело падая на пол.

Я знал к чему. Присел и навел автомат на резную дверь в конце коридора.

— Давай.

Автомат залаял в моих руках, превращая открывающуюся дверь в щепки, а голову человека, осторожно выглядывающего из нее, в решето. Каким бы крепким не был шлем, целой очереди он не выдержал. Я высадил остаток магазина, перезарядил и выпустил второй, целясь сантиметрах в двадцати над землей, прежде чем Продавец сказал «Хватит».

Бросив бесполезный автомат, я взял тот, что принадлежал Корвелу.

— Кажется, они не знают о датчике движения.

— Возможно, — пожал плечами мой спутник. — Какая разница? Остался один… Так, теперь слушай внимательно. Автомат мелкокалиберный, но в нем сорок восемь патронов. Перезаряди магазин… Теперь вперед.

И снова я переступаю через труп. С разорванной пулями головой и изодранной одеждой, под которой виднеется бронежилет. И снова я не испытываю угрызений совести. Но я, по крайней мере, не стал плевать на труп, как это сделал Корвел. Слабое утешение.

Под ногами красная дорожка, по бокам экспозиции. Каменный век, железный, ядерный… Я будто иду сквозь эпохи.

Я упорно веду Аларию к победе… Что ж, так тому и быть. Пусть лучше мы с Орайей станем свидетелями медленной гибели этого мира, чем она пройдет без нас. Лучше спасти кого-то одного, чем потерять абсолютно всех.

— Последняя дверь… Стреляй…

Прямые коридоры плохо располагали к пряткам. Просчет? Или уверенность, что?..

Я нажал на спусковой крючок, уже понимая, что происходит, и, вспоминая, что не надел бронежилет.

А после все случилось одновременно.

Корвел подался вперед. Из-за двери вынырнул человек. Очередь прошила ему руку и шею, но он успел сделать свое дело. По полу запрыгала брошенная граната. Я направил ствол на нее, подаваясь вперед и вниз…

Взрыв…

Хуже всего было то, что я не потерял сознание. Не отключился от болевого шока. Не умер, в конце-то концов.

Мое лицо заливала кровь. Левый глаз застилала алая пелена, а в правом навсегда поселилась тьма. Автомат валялся где-то под ногами, а из моей правой руки хлестала кровь. Боль была жуткая. Но я, усевшись, хладнокровно вытащил из-за пазухи специально приготовленный еще пару дней назад жгут и, ухватив один край зубами, принялся затягивать им правую руку выше локтя.

Корвел все еще был жив. Но его не спас даже бронежилет — половины правой ноги у него не было, а все, что было ниже пояса, превратилось в сплошное месиво.

— Зачем ты спас меня? — спросил я, затянув жгут.

— Я бы… все равно… с тобой не справился… если бы не руки… а-а… как больно… добей…

— Женщины, которых ты убивал, умирали быстро?

— … сука… я спас…

— Спас меня? Возможно, это поступок куда худший, чем медленное убийство ни в чем неповинных женщин.

Корвел коротко хохотнул.

— … больно… когда все кончится… спустишься в подвал… вон там… он чистый… с-сука… больно…

Я ждал. Ждал, пока он не скончался. Перед смертью он подался вперед, будто собираясь сказать что-то важное:

— Алария… чувствую… Аларию… красное… — Корвел замер. И тихо шепнул: — Найя…

Я закрыл его глаза и поднялся на ноги. На поясе еще висел пистолет, и я взял его в левую руку. Когда я подходил к двери, раздался выстрел. Но стреляли не в меня.

Ногой распахнув дверь, я перемахнул через распростертый на полу труп. И остановился.

В центре комнаты стояла голая по пояс девушка лет шестнадцати. У ее ног валялся подросток с приспущенными штанами. И простреленной головой.

Кажется, девушка не ожидала меня увидеть. Глядя на меня широко раскрытыми глазами, она медленно начала наводить на меня пистолет. Но я оказался быстрее.

— Ты же умирал… — вырвалось у нее.

Я подскочил к ней до того, как она успела договорить. Девушка отшатнулась назад, но запнулась об убитого несколько секунд назад мальчишку. Я упал на нее сверху.

— Пощади!

На миг каждая клетка моего тела взорвалась болью. Любую ссадину и царапину жгло раскаленным железом, не говоря уже о серьезных ранах. Все тело буквально свело от боли, оно абсолютно перестало меня слушать. Еще пара секунд, и меня ожидала, наверное, самая мучительная смерть в мире.

Но у меня был Слепок Авера, и я отмахнулся им от способности девушки. А потом направил пистолет ей в лоб. Перед глазами стояло лицо Силии, а не смуглой незнакомки.

Но она и в подметки не годилась Силии. Силия никогда бы так не сделала.

Я выстрелил девушке в лоб и почувствовал, как ее тело дернулось.

Кажется, я умирал. Наверное, когда-то я бы просто лег и, закрыв глаза, истек кровью. Но сейчас все по-другому. Я знаю, что такое цепляться за жизнь. И если я еще могу передвигаться и мыслить, значит, я еще поборюсь. Пройду еще хоть шаг. Сделаю вздох. Сожму пистолет левой рукой и выстрелю. В кого — не важно. Но не в себя, как бы мне этого не хотелось. Я слишком много пережил, чтобы сделать это.

Упасть и ждать — то же самое, что нажать на курок. Только медленней. И куда более трусливо. Можно клясть злую участь, недругов, что угодно. Только не себя. Но когда ты стреляешь в себя, ты осознаешь, что это ты отказался от борьбы. Признаешься себе в собственном бессилии. В том, что в твоей смерти виноват именно ты.

Но если я способен сделать хоть шаг, значит, я не бессилен.

И я продолжу идти.

Пошатываясь, я спускался по витой железной лестнице. Впечатление было такое, будто я очутился в плохоньком фильме ужасов: тьма впереди, стук шагов, звуки моего прерывистого дыхания. Капающая на железо ступеней кровь. Полутьма, затемненные углы, где мог прятаться кто угодно. Но прятаться уже было не кому. Все кончилось.

Я старался не смотреть на свою правую руку, но прекрасно знал, что с ней. И когда успел разглядеть все в деталях?

Она была изуродована. Буквально до неузнаваемости. Красно-черный исковерканный обрубок, который просто не мог принадлежать человеку. Не мог быть моим. От него пахло, словно от плохо прожаренного куска мяса. Да это и был плохо прожаренный кусок мяса — кисть изуродована, пальцев нет, осталась только одна фаланга от большого.

«Отстрелялся», — мелькнула короткая мысль.

Да, наверное. Никакой уверенности в левой руке, неуклюже сжимающей пистолет, не было. Впрочем, стрелять мне уже не в кого. Да, когда-то я дрался левой рукой. Но даже тогда я не чувствовал себя настолько уставшим. И не подведет ли меня моя боевая ярость? Противники Аларии мертвы, я уже перестал быть Представителем и стал… кем?

С кем вообще я собирался драться?

Что произошло с лицом, мне даже думать не хотелось. Правый глаз, который все еще заполняла кровавая пелена, не желал ничего видеть. От прикосновения к скуле всю правую половину лица пронзила боль. Кажется, ее покрывала корка, основным компонентом которой была кровь. А уж что смешивалось в этой корке — кость, грязь или плоть — не совсем ясно.

Я зашипел сквозь зубы. Не от боли, боль ушла мгновенно, едва напомнив о себе. От злости. На себя. На Орайю. На дуру Силию. Но больше всего на нее. Ту, кого я, вероятно, встречу в конце этого туннеля.

Лестница кончилась. Я оказался в тускло освещенном помещении, выбравшемся откуда-то из времен холодной войны. Мотки проводов, красные лампочки и железо, железо, железо… Здесь все пахло железом. Наверное, когда-то это помещение было бомбоубежищем, но задолго до того, как этот мир канул в бездну войны, уничтожившей ее.

— Это маскировка. Он еще не ожил.

Знакомый голос. Хотя, разве я ожидал встретить кого-то другого?

— Давно не виделись, — сказал я, не поворачиваясь к Аларии. — Почти год… нет, девять месяцев, я прав?

— А как же те дети, которых ты убил в Отражении? Разве не по моей просьбе ты сделал это? Разве не я приказала тебе их убить?

— Я имею в виду — не виделись наяву.

— Отражение — тоже явь. Оно так же реально, как я или ты. И действия, совершенные там, отражаются на этом мире. И… — она на миг замолчала. — Посмотри на меня!

Я послушно повернулся. Все равно ничего другого не оставалось.

Алария, новая Владычица, стояла в непринужденной позе. На ней было все то же платье, что и при первой встрече, на Земле. Лицо искажала та же усмешка, хотя сейчас она выглядела скорее победоносной. Так почему же я решил, что выражение ее лица не изменилось? Правильно. Она улыбалась, не разжимая губ, чтобы не показывать свои кривые зубы.

Вот он — новый Владыка. Некрасивая девушка, стесняющаяся принять себя такой, какой она есть. Признаться себе в своем уродстве. Пусть даже не моральном, хотя бы физическом.

— … и ты принял мой вариант развития событий, — закончила Алария, глядя мне прямо в глаза.

Да, глаза у нее что надо. Почти как у Орайи.

— Все еще хочешь воскресить ее? — Усмешка на ее лице стала горькой. Неужели ревнуешь, Владычица? — Или ту смазливую сучку Силию? А, быть может, обеих сразу? Может, и мне найдется место в этом гареме из сильных мира сего? Тебе, ничтожеству с захудалой планетки? Хватит тебе троих? — Алария уже почти кричала. Ее и без того некрасивое лицо теперь было по-настоящему уродливым. Зубы блестели в хищном оскале, тонкие губы кривились, как у собаки.

— Дело не в этом, — тихо сказал я.

Я и не надеялся, что мои слова успокоят ее. Но Алария замолчала.

— Я могу дать тебе все, — как-то жалко, умоляюще, прошептала она. — Власть над этим миром. Ч-черт, я уже дала тебе все. Я уже почти сделала тебя Продавцом грез, равным мне. Мы… мы сможем… Я нарожаю тебе детей, маленьких, красивых деток, которые пойдут в тебя… И мы будем править…

«… чувствую… Аларию…», — сказал мне Корвел, умирая.

— Ты знаешь, что я не соглашусь, — сказал я.

Алария замолчала на полуслове. Ее лицо с приоткрытым ртом выглядело глупо. Будто она не верила в то, что услышала.

— Я отказываюсь, — твердо проговорил я. — Сделай то, что обещала, и мы никогда больше не увидимся.

Глаза главы второго клана сузились, на губы выползла злая улыбка.

— Продавцы грез ничего не должны Потребителям иллюзий, — произнесла она и прикоснулась к своему левому глазу.

В моей голове будто что-то щелкнуло, зрение застлала пелена, но… на этом все.

— Кажется, ты не поняла. У тебя больше нет власти надо мной.

Вот сейчас, судя по выражению лица, она это поняла. Слишком поздно. Ее взгляд метнулся куда-то в угол, но тело движется куда медленнее, чем взгляд.

А стрелять с левой руки и без боевого безумия оказалось не так уж и тяжело. Тем более между нами был едва десяток шагов. Голова Аларии дернулась назад, в виске расцвел кровавый цветок, стену за ней забрызгало кровью и мозгами. Она рухнула на пол, дергаясь и хрипя, но на предсмертную агонию не было похоже. Это с пулей в виске!

Я шагнул ближе. Так и есть. Рана затягивалась. Да и чему удивляться? Регенерация, пожалуй, единственное, чего я не видел в этом цирке уродцев. Я выстрелил еще раз, снова в голову. Они же не бессмертны, иначе прошлый Владыка все еще пытался бы править этим миром, а я сейчас сидел бы на паре, или за компьютером, или прогуливался с друзьями по парку.

Я разрядил в Аларию всю обойму. Взял пистолет в зубы, даже не обратив внимания на сломавшийся клык, перезарядил и продолжил стрелять. До тех пор, пока от головы неудавшейся Владычицы не осталось практически ничего. Только тогда упрямая плоть перестала шевелиться и срастаться.

Я отбросил пистолет и пошел дальше по коридору. Такому знакомому коридору…

И он начал оживать.

Свет разгорался медленно, освещая все убогие детали интерьера, жуткое месиво, которое минуту назад было головой Аларии. Меня.

Нового Владыку.

Последней открылась дверь. Невзрачная дверь с табличкой, гласящей «Вход запрещен! Только для служащих!».

Я рассмеялся. Наверное, я давно так не хохотал. Судьбы мира решаются не изящными убийствами, а дверь от дворца Владыки — лишь вход в чулан, где стоят швабры и ведра.

Но ни швабр, ни ведер за дверью не оказалось. Жертвами не изящных убийств оказались сильнейшие мира сего — Продавцы грез. А дверь вела в зал Владыки, который был лишь верхушкой айсберга, уходящего вглубь на сотни метров.

Продолжая хохотать, я, покачиваясь, зашагал к двери. Когда я переступил через порог, мир не сгорел, небеса не рухнули.

Прямо как в прошлый раз.

Я хохотал, шагая к обычному компьютерному креслу, стоящему напротив двух дюжин экранов. Вот он — Трон. Таков он. Символы не нужны. Не нужны короны, мантии и огромные кресла, в которых так удобно греть задницу. Или наоборот, сидеть, чувствуя бремя, легшее на плечи. Я никогда его не чувствовал.

Я…

Я?

Я!

Мой утихший было смех вновь стал громогласным.

Память возвращалась. И смех становился все более и более искренним. Я рухнул в кресло.

Да, я бродил по чужим Отражениям не просто так. Мой Слепок действительно был в каком-то роде поврежден.

Если говорить точнее — два моих Слепка…