Сперва Матильда заметила всего лишь странную легкую тень на лице Этьена. Так и началась эта история – почти незаметно; увы, это свойство всех трагедий, не правда ли?!

Если бы Матильду попросили определить эту странность, она назвала бы ее облачком, даже не осознавая, что именно хочет этим сказать. На свете такое множество разных облаков, что поневоле задумаешься. Какое же из них омрачило лицо Этьена и что оно предвещало – обыкновенную хандру или яростную грозу? Наверно, лучше уж спросить напрямую:

– Все в порядке, любимый?

– Нет, мне что-то не по себе в настоящий момент.

Матильда знала Этьена уже пять лет и все эти годы безумно любила его. Но никогда еще не слышала, чтобы он говорил о каком-то недомогании так холодно, так бесстрастно. Она растерянно замолчала – ведь ее вопрос был задан тем легким тоном, каким обычно у людей спрашивают «как дела?», почти не ожидая ответа. Однако сейчас за этим мрачным выражением лица явно крылось что-то серьезное. Вот уже несколько дней Этьен выглядел каким-то отстраненным, потерянным. Она знала, что его угнетает работа, что новый начальник беспардонно прессует его, но дело было не в этом: он давно уже смирился с жесткими нравами, царившими в его профессиональной среде, с трудными ситуациями и никогда не омрачал их совместную жизнь жалобами на все это, возвращаясь вечером домой. Матильду всегда восхищала эта невероятная способность разделять личное и общественное. Да, такое выражение идеально подходило Этьену: он обожал делить свою жизнь на сегменты. И Матильда впервые задалась вопросом: а какое место в этой жизни занимает она сама и в каком сегменте? Ее мучило неясное дурное предчувствие: казалось, будто она отброшена туда, где нет места эмоциям, – нечто вроде мертвой зоны, сулившей отторжение.

Бóльшую часть вечера Этьен молчал, явно не желая объяснять причину. Это была настоящая пытка для Матильды. Тщетно она убеждала себя, что должна уважать его чувства, ведь и ей, думала девушка, тоже случалось плохо себя чувствовать, и у нее бывали минуты упадка, когда не хватало сил разговаривать. Впрочем, эта черта характера была свойственна им обоим: молчание помогало залечить душевные раны.

Что ж, значит, нужно взять себя в руки и оставить Этьена в покое – пускай посидит один, переживая то, что его мучит или раздражает, – а самой притвориться беззаботной. И сделать все возможное, чтобы он прочел в ее глазах: «Если я тебе нужна, то я здесь, рядом». Однако Этьен молча погасил свет в спальне. Правда, при этом все же провел ладонью по спине Матильды, перед тем как отвернуться от нее. Этот жест показался ей холодным, чтобы не сказать безразличным. Она хотела включить свет, сказать ему, что не сможет спокойно заснуть после такого вечера, но тут же поняла, что не в силах вымолвить ни слова. И, в утешение, решила перебрать воспоминания об их совместной жизни. Прежде всего она мысленно обратилась к эпизодам последнего лета. Они тогда провели в Хорватии две недели, из них несколько дней на почти необитаемом островке. И вот в самом сердце этого затерянного рая наконец заговорили о свадьбе. Этьен почувствовал, что созрел для того, чтобы завести детей. В те дни их любовь была такой прекрасной, такой бурной, – казалось, у них впереди целая вечность.

На следующее утро Этьен не стал разговорчивей. Он отправился на работу чуть раньше обычного и, выходя из квартиры, опять провел рукой по спине Матильды. И вновь этот жест выглядел чисто машинальным, ей даже почудилось, что в нем сквозила какая-то жалость. Она ответила Этьену улыбкой, которая, как она надеялась, выглядела сияющей, но он уже отвернулся. Матильда осталась одна; ей хотелось закурить, но сигарет в доме не нашлось. С минуту она постояла в кухне, оглядывая стол, за которым они завтракали: сегодня она его накрыла особенно заботливо, постаравшись чуть-чуть украсить, в надежде, что это поможет разрядить обстановку. Увы, Этьен ничего не заметил, даже не обратил внимания на лепестки роз возле чашек. А ведь стремление всегда быть позитивной, доброжелательной вполне отвечало характеру Матильды; как часто Этьен просыпался утром с радостным сознанием, что разделяет свою жизнь с такой женщиной.

Матильда никогда не опаздывала в лицей; она пользовалась репутацией добросовестного преподавателя, любящего своих учеников как родных детей. Именно так отозвался о ней кто-то из родителей на одном из классных собраний. Как всегда, она точно вовремя подъехала к лицею, находившемуся в парижском предместье. И немного посидела в машине, желая совладать с мучившим ее смятением, перед тем как окунуться в общественную жизнь. Но тщетно: ей не давали покоя слова Этьена – всего-то короткая фраза, однако и та приняла в ее сознании размеры русского романа. Матильда посмотрелась в зеркальце заднего вида; как ни странно, она не сразу узнала себя.

Подойдя к двери своего класса, Матильда почувствовала, что теперь уже в состоянии справиться со своей тоской; впрочем, тоска – это, может быть, слишком сильно сказано, вернее было бы назвать ее беспокойством.

Начался обеденный перерыв, и Матильда включила телефон. Она намеренно не пользовалась им на предыдущих переменах, – это увеличивало шансы на получение эсэмэски. Подождала немного – иногда в стенах лицея плохо ловились сообщения, – но экран был пуст. И эта пустота причинила ей жгучую боль[4].

Сабина – коллега, к которой Матильда относилась лучше, чем к другим, хотя их нельзя было назвать близкими подругами, – ждала ее в коридоре, чтобы вместе пойти в столовую. Они часто обедали вдвоем – коллегам было о чем поговорить. Но нынче Матильда махнула ей рукой, что могло означать: «Не жди меня». Или: «Приду попозже». Или: «Я сегодня не голодна». Да и кто знает точно, о чем говорит такой жест?! Сабина поняла главное: ей придется идти в столовую одной.

Тем же вечером он наконец облек в слова то, что его мучило. И нервно, отрывисто бросил: «Я покидаю квартиру». Матильда не сразу его поняла. Это прозвучало как-то дико, нелепо. Почему не сказать просто: «Я тебя покидаю»? А он вместо этого заговорил о квартире, словно хотел сделать более приземленной ситуацию, которую не решался назвать своими словами. Разрыв всегда знаменуется такими вот недомолвками, а еще чаще обманом, лишь бы не ранить партнера. И Матильде пришлось самой толкнуть его на откровенность, чтобы добиться правды, чтобы услышать свой смертный приговор:

– Что это значит? Ты хочешь, чтобы мы жили в разных местах?

– Нет… не совсем так…

– Тогда что же? Этьен, прошу тебя, скажи мне правду!

– Это… очень трудно.

– Ты все можешь мне сказать.

– Не думаю.

– Нет, можешь!

– В общем, я от тебя ухожу. Между нами все кончено.

Матильда ужаснулась. У нее не хватило сил – по крайней мере, в первое мгновение – хоть что-нибудь произнести в ответ. Этьен подошел к ней и провел ладонью по ее спине – опять этот проклятый жест! – но теперь она поняла, что он означал: он означал жалость. Она яростно оттолкнула его, задыхаясь и твердя:

– Это невозможно… Это невозможно… Это невозможно…

– Мне очень жаль.

– Но ведь еще летом… мы говорили о… ты хотел, чтобы мы поженились!

– Знаю.

– Так что же случилось?

– Ничего. Просто я так чувствую. Вот и все.

– Но разве можно вот так, вдруг, взять и разлюбить?! Такого не бывает!

– …

– Я умоляю тебя, дай мне еще шанс!

– Нет, решение принято. Я поживу у своего кузена, пока не сниму квартиру. А ты можешь остаться здесь.

– Остаться здесь?! Остаться здесь?! – закричала наконец Матильда. – Да разве это возможно? Ты же здесь повсюду! Повсюду! Повсюду! Я умру здесь, если ты уйдешь! Ты думаешь, я смогу спать в нашей постели без тебя? Ты в это веришь?

– Я… не знаю. Просто не хочу создавать тебе сложности, вот и все.

– Ах, вот как?! Ты, оказывается, заботишься о моих чувствах! Да неужели? Тогда говори, объясни мне!

– Ты здесь ни при чем…

– О, нет, избавь меня от этих чертовых пошлостей! Только не это!

И она упала на диван, корчась от муки. Этьен в ужасе застыл, глядя на нее: искаженное, страдальческое лицо Матильды сейчас выглядело почти нечеловеческим. Он шагнул было к ней, и она снова оттолкнула его, но силы оставили ее, тело уже не подчинялось воле, словно его парализовало. Прошла минута, а может, чуть больше – в таких случаях трудно определить время, – и она приказала Этьену уйти, уйти сейчас же, одержимо твердя эту мрачную монотонную мольбу: «Да уйди, уйди сейчас же!» Этьен боялся оставлять Матильду в таком состоянии, но ее яростный взгляд был неумолим. В последний раз он посмотрел ей прямо в глаза и наконец, решившись, покинул квартиру.

Спустя несколько минут Матильда вдруг осознала, что осталась одна, и послала Этьену эсэмэску: «Умоляю, не делай этого, я умру».

Позже, уже к вечеру, Матильда, все еще лежавшая без сил на диване, подумала: «Никто не должен знать». Такова была ее странная логика: «Если никто не узнает, значит этого не было». Она вспомнила о лицее. Даже речи быть не может, чтобы рассказать о случившемся Сабине или другим коллегам. Все знали, что Этьен практически сделал ей предложение в Хорватии прошлым летом и, значит, они должны были пожениться. Всю ночь напролет она посылала ему эсэсмэски, то с просьбами объясниться, то с мольбами о возвращении. Но все они остались без ответа. Матильде хотелось выброситься в окно.

Утро пришло как продолжение ночи – более того, окрашенное в цвет той ночи.

Матильда долго стояла под душем, словно можно было, обливаясь водой и яростно отдраивая тело намыленной губкой, стереть то, что на нее свалилось. Потом внезапно решила выбросить на помойку вчерашнюю одежду. Она больше не хотела видеть платье, которое было на ней в тот день, когда ее бросил Этьен. И сделала это – механическими, почти безжалостными движениями, как воительница, которой предстоит бой. Только этот бой ей предстояло вести в одиночку: противника перед ней не было, она сражалась с армией теней.

Выйдя из машины на стоянке лицея, она столкнулась с директором. Как, впрочем, каждое утро. Вокруг одной разрушенной жизни все остается неизменным: этот вечный балет не подчиняется личной трагедии. Господин Бертье выглядел ровно так же, как всегда, и с той же улыбкой изрекал все те же приятные банальности. Матильда разыграла привычный спектакль: «Да, все прекрасно, а у вас?» И тут поняла, насколько легко быть не самой собой, – а ведь ей казалось, что все окружающие сразу заметят отчаяние по ее лицу. Но она ошиблась: Бертье, как и все другие фигуранты ее рабочего дня, не увидел ничего особенного. И это только усугубило горе Матильды. Разумеется, она не хотела демонстрировать свое горе, но этот всеобщий маскарад заставит ее понять горькую истину: что бы с нами ни случилось, мы безнадежно одиноки.

Как всегда, у двери класса ее поджидал Матео. Он протянул ей пакет.

– Это мне? – спросила Матильда, хотя и без того все было ясно.

– Да, вам, – мои родители хотели вас отблагодарить.

– За что?

– За все, что вы сделали для меня.

– Да я ничего особенного не сделала.

– Не говорите так, мадам. Вы меня поддерживали, были так добры ко мне.

– …

– Вы не хотите посмотреть наш подарок?

– Хорошо…

Матильда осторожно надорвала бумажную упаковку, словно боялась ее повредить. И обнаружила внутри позолоченную рамку.

– Надеюсь, она вам понравится. Я ее выбрал вчера, вместе с матерью. Вы можете вставить в нее любую фотографию, какую захотите.

– …

– Вам нравится?

– Да. Спасибо, Матео. Я очень тронута… – сказала Матильда, чувствуя, как в ней поднимается волнение.

Она смотрела на пустую рамку и внезапно осознала все символическое значение этой пустоты. Вот она – ее новая жизнь. Рамка, а внутри – пустота. Такова жестокая ирония судьбы. И она разрыдалась; слезы, сдерживаемые со вчерашнего вечера, ручьями хлынули у нее из глаз. Вчера, в состоянии шока, они остались сухими, зато теперь, при виде этого безобидного подарка, вся ее боль выплеснулась наружу. Потрясенный Матео наконец пролепетал: «Но это же… всего лишь рамка…» Матильда поблагодарила его, пытаясь справиться с эмоциями. Однако ее лицо, залитое горькими, неудержимыми слезами, казалось, не желает подчиняться ее воле.

Через несколько минут она все же вошла в класс, под удивленными взглядами учеников. Одна из девушек шепнула соседке: «Она, наверно, беременна. Моя мать тоже, когда носила мою сестру, все время плакала, из-за любого пустяка».

Тем не менее Флобер одержал верх, и в конечном счете школьный день прошел как обычно, без всяких бурных проявлений чувств.

Вечером Матильда легла спать на диване в гостиной – ночевать в их спальне было немыслимо. За весь день она не съела ни крошки. И по-прежнему не было никаких сообщений от Этьена. Хуже того, ей написали некоторые из близких людей. Значит, он всех их поставил в известность. И возможно, даже попросил кое-кого сообщать ему новости о своей жертве. Это уже была запредельная жестокость. Сестра Этьена прислала ей такое сообщение: «Брат мне все рассказал. Очень сожалею. Если тебе понадобится помощь, я всегда к твоим услугам. В наших отношениях это ничего не меняет…» Но, разумеется, это меняло все. Теперь Матильда ни за что не потерпит рядом с собой присутствия кого бы то ни было, напоминающего ей об Этьене. Увы, за пять лет их совместной жизни он успел заразить собой все ее окружение. Значит, она больше не сможет видеться ни с кем из своих друзей и потеряет гораздо больше, чем человек, которого любила, – потеряет всю свою прежнюю жизнь. Впервые Матильда ощутила приступ ненависти. Желание найти виновных в своей потере. Ее то и дело захлестывало необъяснимое бешенство, потом она успокаивалась, но вскоре все начиналось сначала, и так она непрерывно металась между гневом и растерянностью. Это истощало все ее силы, но она никак не могла заснуть, словно ее приговорили к хладнокровному наблюдению за собственной гибелью.

Если бы ее мать была жива, она могла бы, по крайней мере, выплакаться в ее объятиях.

Матильда часто вспоминала ту ночь 12 октября 2002 года. Это произошло за две недели до ее дня рождения. Ей должно было исполниться четырнадцать. Странное дело: несмотря на поздний час, она никак не могла заснуть. Возможно, ей мешало шумное дыхание сестры, спавшей на верхней кровати. Агате уже исполнилось пятнадцать, но разница в возрасте девочек была настолько маленькой, что посторонние затруднялись определить, которая из них старше. Они вполне могли сойти за близняшек.

После похорон мать впала в тяжелую депрессию. Девочек взяла к себе тетка, на что они согласились довольно неохотно. После смерти отца они восприняли это как новое горе. Однако было ясно, что мать совершенно не способна обеспечить им нормальную повседневную жизнь. «Ей нужно побыть одной, чтобы прийти в себя» – так считалось в те времена. Но было и еще одно обстоятельство, неизвестное посторонним и жестоко терзавшее ее. Последний разговор с мужем – мужчиной ее жизни, отцом их дочерей – вылился в ссору. Притом из-за сущего пустяка, ничего важного, но теперь ее неотступно преследовала мысль, что после этой размолвки они расстались навсегда. Вполне возможно даже, думала она, что ссора повлияла на настроение мужа, когда он сел за руль. А впрочем, нет, на это не указывали никакие конкретные факты, чувство вины завело ее слишком далеко. Ведь виновником аварии был не он. Но тем сильней ее мучила горечь потери, чтобы не сказать отвращение к себе. Ей хотелось в последний раз высказать мужу свою любовь… увы, теперь это было невозможно, судьба безжалостно обрекла ее на вечную роковую недосказанность.

Однако ради дочерей нужно было взять себя в руки. Сократить срок траура. И через несколько недель Агата с Матильдой вернулись домой, но там все уже было по-другому. Попытки внести хоть немного жизни в их новое трио выглядели слишком ненатуральными, отдавали притворством. Девочки стремились только к одному – облегчить маме ее горе. Отказались от прежних капризов, не высказывали никаких желаний, были послушны – тише воды ниже травы. Атмосфера в доме была очень странной. По вечерам мать постоянно устраивала просмотры всех прижизненных фотографий покойного отца. О нем полагалось говорить в настоящем времени. Эти ретроспективы часто принимали совсем уж мрачный характер. И девочки инстинктивно тянулись друг к дружке – им казалось, что этот союз поможет сохранению семьи. Они решили никогда не расставаться – словно гибель отца сплотила оставшихся в живых, напоминая о том, как тесно связаны их судьбы.

Через несколько месяцев мать ощутила боль в груди, и вскоре ее унес рак.

После страшных потерь – смерти отца, а затем и матери – Матильда лучше, чем кто-либо, сознавала, что счастье может в один миг разлететься вдребезги. И безжалостное решение Этьена стало всего лишь следующим испытанием после того, что ей уже довелось пережить.

Перебирая последние эпизоды их счастливой совместной жизни, Матильда то и дело обнаруживала предвестия того, что произошло. И поняла, что была слепа: только теперь она осознала, как сильно изменился Этьен за последние недели. Они оба много работали, и она просто утешала себя тем, что повседневная жизнь не всегда может быть такой, какую они вели в отпуске, под августовским солнцем. Воспоминание о счастливых днях в Хорватии иногда вызывало у нее ностальгию, но она была убеждена, что им еще предстоит разделить много других, таких же радостных событий.

И Матильду охватило чувство вины перед Этьеном; она написала ему об этом в нескольких сообщениях: «Прости меня, я не сразу поняла, что ты чувствовал, что ты переживал…» Она не могла смириться с тем, что между ними все кончено, и пыталась переписать историю их любви под иным углом, – увы, когда любовной истории приходит конец, уже ничего не изменишь. Этьен не ответил ни на одно из этих посланий – не из жестокости, а просто считая, что для них обоих будет лучше раз и навсегда отказаться от переписки и попыток истолкования разрыва. Но, несмотря на молчание Этьена, Матильда продолжала уповать на его возвращение: он, конечно, осознает свою ошибку, ведь они не могли жить друг без друга! Отрыв от реальности, даже само это ослепление помогали Матильде жить дальше, как-то держаться. Каждый день она проводила долгие часы в лицее, разъясняя ученикам тексты, анализируя замысел писателей, но при этом ей никак не удавалось подобрать ключи к ситуации, в которую попала сама. Тогда как в романах все выглядело простым и понятным![5]

Примерно такими были любовные похождения Сабины. Та обожала рассказывать о себе, и Матильду это вполне устраивало – после недавнего события она совершенно утратила способность поддерживать разговор. Сегодня Сабина распространялась не о своих преподавательских успехах, а о любовных. Она провела ночь с мужчиной, с которым незадолго до этого познакомилась в «Тиндере»[6]. «В переписке он выглядел таким раскованным… Но, знаешь, когда мы встретились, я увидела, что он жутко закомплексован, – я даже усомнилась, он ли писал мне эти послания. К счастью, скоро он расслабился, мы как следует поддали, и дело пошло на лад, вечер удался. Обычно я жду второй встречи, чтобы переспать с мужиком, ты же знаешь. Но он был довольно-таки хорош собой, и я не устояла. Пригласила его к себе. И мы сразу занялись любовью. Вполне успешно, хотя я ожидала большего. Он был не очень-то внимателен ко мне – ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Покончив с делом, сразу же закурил сигарету. В такие моменты всегда возникает неловкость, когда нечего друг другу сказать. Но мне хотелось, чтобы он заговорил первым. Это вопрос принципа. И вот минут через пять он наконец-то открыл рот. И знаешь, что он сказал? Что ему пора домой! Ну и слава богу, меня это вполне устраивало, я, вообще-то, предпочитаю спать одна. Вот только я не решалась спросить про следующую встречу. И тут он мне знаешь что заявляет? Что он женат – вот прямо так, на голубом глазу!.. Эй, ты меня слушаешь?

– Да-да.

– Так вот: он пробормотал две-три банальности, а потом выдал – держись, не падай! – «Я предпочитаю сказать тебе правду, потому что провел с тобой шикарный вечер. Ты просто потрясающая девушка, и вот я подумал, что лучше быть с тобой честным. Я должен вернуться домой, к жене». Ну, ты меня знаешь, я за словом в карман не полезу, но тут я просто онемела. А он напялил труселя, натянул носки и отбыл. То есть все, что он мне наплел о своей работе, о своих увлечениях и прочих событиях своей жизни, все это была чистая туфта. Я потом всю ночь не спала, представляешь? И решила, что всё, пора кончать со случайными связями. Пропади они пропадом – все эти сайты знакомств; лучше умереть старой девой.

– Не говори так… я уверена, что ты встретишь порядочного человека.

– Ага, тебе легко говорить. Ты-то купаешься в счастье.

Молчание Этьена безумно тяготило ее. Она писала ему, что нужно поговорить. Он не отвечал. В некоторые дни это молчание становилось сущей пыткой. Матильда дошла до того, что на переменах запиралась в учительском туалете, чтобы выплакаться. Общие друзья продолжали писать ей, но всякий раз, когда они спрашивали, как дела, она чувствовала себя еще более жалкой. Они предлагали встретиться – она уклонялась под тем предлогом, что завалена работой. Наконец ей все же пришлось принять Бенуа, одного из самых близких друзей Этьена. Вероятно, он явился со специальной миссией, как посланец палача, как мастер по гарантийному обслуживанию товара – в данном случае их разрыва. И конечно, потом все доложит Этьену. Как же ей выглядеть перед ним? Убитой – чтобы вызвать жалость Этьена и заставить его вернуться? Или, наоборот, сияющей и счастливой, чтобы заставить его пожалеть об уходе? Матильда не обманывала себя: может, он и придет повидаться пару раз, а потом они будут обмениваться эсэмэсками и, вполне вероятно, скоро потеряют друг друга из виду. Но она ошиблась в главном: Бенуа вовсе не был посланцем Этьена, ему просто хотелось узнать, как у нее дела. Он всегда хорошо относился к ней и очень тепло принял, когда она появилась в кругу друзей Этьена.

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Ирис

Оставшись одна, Матильда начала исписывать страницу за страницей этим проклятым именем, словно зловещим заклинанием. Почему, ну почему Этьен ни разу, ни словом не обмолвился о той? Она тут же написала ему, требуя объяснений. Он ответил только через несколько часов (наверняка в это время трахался с ней! – подумала Матильда), объяснив, что просто не отважился сказать ей правду. Эту жестокую правду. Непоправимую. Любовное уравнение, в котором была одна жертва – она. Ирис вернулась после пятилетнего пребывания в Австралии и заняла ее место. Как ни в чем не бывало. Как будто Матильды и вовсе не было на свете. Как будто она послужила лишь временной заместительницей. И вот теперь вся жизнь насмарку. Воспоминания, планы на будущее (при мысли об их разговоре в Хорватии, о планах на близкую свадьбу Матильда просто сходила с ума), веселые споры, невинные размолвки – все это было лишь бледным подобием, черновиком жизни, в ожидании другой – с настоящей возлюбленной.

За этим последовало несколько коротких любовных интрижек, но каждый раз Этьен с болью ощущал отсутствие Ирис. Все другие женщины напоминали ему одну, только одну женщину – ее. Она была его первой любовью, и он переносил свое чувство тяжело, как пожизненное заключение.

Несколько месяцев назад Ирис вернулась на родину. И сразу же прислала эсэмэску Этьену. Она не хотела, чтобы он узнал о ее приезде из чужих уст, от общих друзей. Тех самых друзей, у которых они рисковали нечаянно встретиться.

Этьена поразила эта новость. Ирис написала просто: «Я хотела сообщить тебе, что вернулась в Париж. Надеюсь, ты в порядке. Целую, Ирис». Три фразы – и это после пяти лет молчания! Что делать – стереть письмо? Или ответить: «Рад за тебя. С возвращением». Ждет ли она ответа? И главное: хочет ли снова увидеться с ним? Этьен не знал, что делать. Он представил себе банальную встречу в кафе: они вкратце расскажут друг другу о своей жизни за те годы, что провели врозь, и на том их беседа закончится, попав в безнадежный тупик. Все прошло, им больше не о чем говорить. Главное, избежать патетических воспоминаний о разрыве, держаться вежливо, любезно – и это с человеком, который некогда был вам дороже всего на свете, вместе с которым не страшно даже кончить жизнь самоубийством[9]. Нет, возвращаться к прошлому совершенно бессмысленно. И Этьен не ответил на сообщение.

Этьен ничего не сказал Матильде об этом обеде; он чувствовал себя вполне счастливым оттого, что решился на встречу с Ирис, полностью освободившись от демонов прошлого. Однако внезапно с ним произошло нечто труднообъяснимое, нечто похожее на озарение, и озарение страшное. В тот миг, как он увидел Ирис, он понял, что никогда не переставал ее любить, и это повергло его в полное отчаяние. Прервав встречу, он чуть ли не бегом покинул ресторан и поклялся себе никогда больше не видеться с ней. А позже, вечером, еще не опомнившись, бессвязно пожаловался Матильде, что новый начальник предъявляет ему какие-то несусветные требования.

Ирис тоже никак не могла отделаться от воспоминаний об этой встрече. Она пришла в ресторан первой. Когда Этьен вошел, он даже не стал искать ее глазами, а мгновенно, с порога, засек столик, за которым она сидела. Оба на миг замялись, не зная, как им теперь поздороваться, и наконец чмокнули друг друга в щеку. Разговор начался с нескольких банальных фраз:

– Ты совсем не изменился.

– Ты тоже.

– А ведь целых пять лет прошло.

– Да, немало.

– Нет, считай, что ничего. Мне кажется, я тебя только вчера видела.

– И мне то же самое.

Всего несколько скупых реплик – и беседа уже приняла интимный оборот. Ирис, как и Этьен, сразу поняла, что они коснулись самого заветного.

Почти не глядя в меню, они сделали заказ. Но уже через минуту Этьен признался:

– Я не могу есть.

– Я тоже.

– Я живу с одной женщиной, уже пять лет, – внезапно сказал он.

– Знаю.

– И я счастлив.

– Я тебе только этого и желаю.

– …

Этьен ничего не ответил. Но именно за эту безмолвную секунду он решил встать и уйти. Он пристально посмотрел в глаза Ирис, и это означало: «Я не могу». Или как в «Опасных связях»[10]: «Это выше моих сил». Да, это было выше его сил. Но все-таки он еще одно мгновение постоял, глядя на нее[11]. Она снова ураганом ворвалась в его жизнь.

Последующие дни протекали в тягостном унынии. Бóльшую часть времени Этьену удавалось кое-как скрывать грызущую его боль. Никто не подозревал, как тяжело у него на душе, что творится в его внутренней жизни, где Ирис опять властно заняла главное место. Ее тоже неодолимо тянуло к Этьену, но она не хотела навязываться. Однако ясно сознавала, что по-прежнему любит его – может быть, даже больше, чем пять лет назад, – любит так сильно, что не станет вмешиваться в его жизнь, пускай он наслаждается нынешним счастьем, коль скоро сделал свой выбор. А она не совершит ничего, что может омрачить его существование. Как она жалела теперь о своем отъезде! И все же временами думала, что если их роман когда-нибудь возобновится, то на сей раз у него будет надежная основа: жизнь многому ее научила, да и Этьен возмужал.

В результате через месяц они встретились снова; на сей раз инициатива принадлежала Этьену. «Надеюсь, сегодня ты останешься со мной дольше, чем в прошлый раз», – написала она в ответной эсэмэске. Он ответил одной короткой фразой: «Останусь на всю жизнь». И, отправив ей это послание, тут же его стер. Они решили ни в коем случае не садиться при встрече. Лучше всего разговаривать на ходу. Вот так они шли вдоль Сены. Небосвод был идеально-серого цвета. Ирис описывала свою жизнь в Сиднее – откровенно, не стараясь ее приукрасить. Она инстинктивно чувствовала, что, если им суждено опять сойтись, Этьен должен знать о ней все. И рассказала ему, что два года была замужем за австралийцем. Этьен не верил своим ушам: он всегда считал, что Ирис не признает брака. Эта новость поразила его в самое сердце, как удар кинжала. Неужели она смогла полюбить кого-то так сильно, что согласилась на замужество?! Ему было невыносимо сознавать это. А главное, у него не осталось больше никаких сомнений на свой счет; все, что он сейчас чувствовал, свидетельствовало лишь об одном: его любовь к Ирис вспыхнула с новой силой. А та продолжала рассказывать: вспомнив о своих бретонских корнях, она открыла маленькую блинную в рабочем квартале, и дела пошли очень успешно. Им с мужем пришлось работать без устали; по правде говоря, в будни они виделись довольно редко. И только на уик-энд иногда уезжали за город. Спали под открытым небом и уверяли друг друга, что все у них превосходно. Но такие моменты бывали редки, а каждодневная рутина становилась все более угнетающей. Довольно скоро Ирис начала спрашивать себя, что она делает здесь, вдали от родины? Она тосковала по Франции, стремилась к ней всем своим существом. Не пропускала ни одного французского туриста, встреченного на улице, смотрела дурацкие передачи на «TV5 Monde»[12], лишь бы услышать родной язык. Теперь Франция казалась далекой, такой безнадежно далекой, что иногда ее одолевали сомнения: да существует ли эта страна вообще где-нибудь на земле?

У него голова шла кругом. Это было потрясающе – снова обнять, снова прижать к себе ее тело, такое знакомое, так страстно любимое прежде. Однажды Этьен, не зная, как объяснить Матильде свое смятение, пробормотал: «Мне что-то не по себе в настоящий момент». И ему впрямь было не по себе: он предвидел, сколько страданий причинит ей, – эта мысль неотступно мучила его. Но с другой стороны, он никогда еще не чувствовал себя таким счастливым в настоящий момент.

Матильда могла стерпеть все, что угодно, но не это. Она смирилась бы с появлением новой женщины или мужчины или с желанием одиночества, да с чем угодно, только не с Ирис. Это было невыносимо. Ей хотелось умереть. И впервые эта мысль обрела конкретные очертания. Главное, составить план и осуществить его. Выброситься из окна, наглотаться таблеток, повеситься на шарфе… Матильда терялась в мрачном лабиринте возможностей. И чем больше думала, тем яснее понимала, что у нее не хватит мужества покончить с собой. Ей предстояло жить с этой непомерной тяжестью на сердце.

На следующее утро она позвонила директору лицея и сказала, что заболела. Господин Бертье был крайне удивлен: по его мнению, Матильда относилась к той редчайшей категории человеческих существ, которые никогда не болеют. Или же проводят занятия даже с температурой сорок. И он невольно подумал: «Видимо, случилось что-то серьезное».

С тех пор как Этьен бросил Матильду, она упорно избегала разговоров на эту тему и утверждала, что у нее все хорошо. Агата знала, что сестре свойственно держать в себе и горести, и даже радости. Матильда была стеснительной и скрытной до предела и терпеть не могла докучать посторонним своими переживаниями. Агата поняла, что придется навязать сестре свою помощь, – сама она никогда не сделает первый шаг. Было ясно, что с Матильдой творится что-то неладное. Накануне она не ответила ни на одну из ее эсэмэсок, а это совсем на нее не похоже. Агата позвонила в лицей, и там сообщили, что ее сестра заболела. Тогда она решила отправиться к Матильде домой; она пожертвовала обеденным перерывом, хотя безумно устала после бессонной ночи, когда ей то и дело приходилось вставать и убаюкивать плакавшую дочку.

Тем же вечером Агата написала Этьену: «Матильде очень плохо. Надеюсь, ты уверен в своем решении».

Квартиру на втором этаже занимала врач-психиатр, мадам Намузян. Это ужасно забавляло Этьена и Матильду: они шутя повторяли, что живут в сумасшедшем доме. И, встречая в подъезде ее пациентов, пытались угадать, каким неврозом страдает каждый из них. До чего же далеким казалось теперь это счастливое время!

В ту ночь Матильда действительно сразу заснула, но ее начали одолевать тревожные сны; они шли вереницей, один страшней другого, и она была бессильна отогнать их.

На следующее утро Матильда проснулась с пересохшим горлом и ломотой во всем теле. Ей, конечно, удалось поспать, но какой ценой?! Она была совершенно неспособна ясно мыслить.

Проходя в кухню, она заметила конверт у входной двери, на полу. А вдруг это от Этьена – он приходил ночью, он раскаялся в содеянном! Матильда жадно схватила конверт, но увидела на нем фамилию Намузян. В конверте лежал рецепт на лексомил и антидепрессанты, листок временной нетрудоспособности сроком на неделю и записка: «Нет, ваша история совсем не банальна. Всякое страдание – единственное в своем роде. Будьте мужественны. Если я вам понадоблюсь, всегда готова помочь. Софи».

Значит, есть на свете добрые люди, и эта женщина – из их числа. Вот только Матильда никак не могла вспомнить точно, что с ней произошло накануне. Кажется, она спустилась на второй этаж, к этой женщине, врачу-психиатру, но подробности их разговора выпали у нее из памяти. Наверно, увидев соседку, нагрянувшую среди ночи, та приняла ее за сумасшедшую. Хотя… что тут странного – при такой профессии. Психиатры для того и существуют, чтобы лечить людей с психическими отклонениями. Интересно, легко ли при этом сохранить собственное душевное равновесие? Матильда невольно задумалась, пытаясь представить себе повседневную жизнь Софи. Каждый день иметь дело с неврозами, страданиями, безысходностью… Как может врач выслушивать все эти рассказы пациентов – разве что он наделен врожденной бесчувственностью, позволяющей не заразиться чужой болью. А ведь эта женщина поднялась к ней сегодня утром, чтобы оставить записку, – значит, она была какой угодно, только не бесчувственной.

Разумеется, глупо было сравнивать их профессии, но Матильда нередко тоже угадывала сомнения и страхи, мучившие ее учеников, и искренне сопереживала им; правда, она не считала себя вправе служить примером для этих детей, вести их за собой, – напротив, просто хотела быть рядом, как равная, если понадобится протянуть руку помощи на тернистом пути учения, на пути к будущему. Ей претила позиция некоторых коллег, которые старались держать дистанцию между собой и школьниками, чтобы «не дать себя сожрать», – они и ей рекомендовали ту же линию поведения. Но Матильда была другой, вот и все. Например, в случае с Матео, она принимала в нем куда большее участие, чем другие преподаватели, и теперь спрашивала себя: каким образом эта женщина-психиатр ухитряется оставлять за порогом своего сознания душевные муки пациентов? И можно ли овладеть этой способностью отделять свои чувства от чужих? Вот было бы хорошо – поставить «на паузу» постигшее ее горе! Или выплакать за ночь все слезы, а утром оставить их в машине, на школьной стоянке, провести весь день в лицее, забыв о несчастье, и вспомнить о нем только вечером, приехав домой. Да, хорошо бы вот так владеть своим телом и своими мыслями – увы, Матильда чувствовала, что вместо этого все больше и больше поддается надвигающейся депрессии. Она теряла почву под ногами, не могла заставить себя есть, спать, контролировать свои поступки: ей чудилось, что ее телом управляет какой-то новый рассудок; она, конечно, все еще оставалась собой, осознавала свои действия, но всем этим повелевала теперь иная сила – неуправляемая, мало того – враждебная.

По дороге домой Матильда заехала в аптеку. Поднявшись в квартиру, она разложила на кухонном столе коробочки с лекарствами и долго смотрела на них, борясь с желанием все выкинуть в помойку. Это не для нее – ей никогда еще не случалось принимать такое. Матильда вспомнила, какой ужас охватывал ее в больнице, во время посещений матери, когда та, уже в агонии, должна была вместе с едой глотать кучу пилюль. А ради чего? Ее пичкали химическими препаратами просто так… ну, то есть не просто так, а чтобы «умерить боль». Матильда задумалась над этим выражением – «умерить боль». Вот о чем она сейчас мечтала. Конечно, никто не мог излечить ее от тоски по любимому, никто ничего не мог изменить. Но хотя бы умерить боль, ту боль, которая не отпускала ее ни на минуту, – вот чего она хотела больше всего на свете. Ее привлекла красота этого глагола, она целый час раздумывала над ним и даже заглянула в толковый словарь, чтобы уточнить его смысл: «Умерить – облегчить, ослабить, уменьшить, смягчить, снизить интенсивность, притупить ощущение, чувство».

Именно это и нужно было Матильде. Она никак не могла надеяться, что ее душевная боль пройдет, но умерить ее, смягчить, облечь флером печали – да, она стремилась именно к этому: раз уж нет счастья, пускай хоть несчастье будет управляемым.

Перед тем как принять таблетку и лечь в постель, Матильда отсканировала бюллетень и послала его электронной почтой господину Бертье. Эти несложные действия потребовали от нее неимоверного усилия, но они были необходимы, чтобы поставить в известность внешний мир, – теперь она могла спокойно отдаваться своему горю, никому не причиняя лишнего беспокойства. Она больше не хотела, чтобы к ней нагрянула сестра или еще кто-нибудь. Лекарство подействовало быстро; Матильда была так измучена, что проспала целый день. Сон – вот прекрасное средство умерить боль, укоротить дни или ускорить их бег.

Бертье был поражен этим сообщением. Разумеется, он давно свыкся с депрессиями преподавателей, с их нервными расстройствами и переутомлением. Но нездоровье Матильды казалось ему совершенно невероятным – сперва директор даже счел присланный бюллетень чьим-то дурацким розыгрышем. Все это выглядело крайне подозрительно. Вдобавок освобождение от работы было выписано женщиной-психиатром, – значит, речь шла не о физическом состоянии. Бертье прекрасно знал Матильду – никто не мог бы заподозрить у нее этой болезни, такой опасной, такой неуправляемой… Директор совсем растерялся: вот, значит, как плохо мы знаем окружающих.

Каждый вечер Бертье посылал эсэмэски отсутствующей преподавательнице, спрашивая, как у нее дела; она всякий раз отвечала одно и то же: «Очень тронута, я просто нуждаюсь в отдыхе. В понедельник выйду на работу. Не беспокойтесь!» – и подписывалась: Матильда. Эта подпись – только имя – успокаивала директора, более того, вселяла в него чувство, что их духовная близость становится все теснее.

В перерывах между приступами беспамятства, в которое погружалась Матильда, к ней возвращалась ясность мысли, связанная с ее профессиональной жизнью. Это походило на форму сопротивления: какая-то часть рассудка все еще не уступала безумию. Она инстинктивно понимала, что, если хочет продолжать работать в лицее, нужно успокоить директора на свой счет. А это не всегда было легко. Медикаменты погружали ее в странное двойственное состояние полувозбуждения-полулетаргии; ей казалось, что одни пилюли помогают ей просыпаться, а другие усыпляют, – словом, какой-то порочный круг.

После этого несчастного случая все как будто пришло в норму. Иными словами, в прежний беспорядок. Большую часть времени Матильда проводила в постели, лишь изредка включая телевизор, чтобы посмотреть какие-нибудь пошлые передачи, которые не будили бы ее интеллектуальные способности; глупость сейчас служила ей бальзамом для разума.

Она решила не принимать лекарства накануне своего возвращения в лицей: лучше уж не выспаться, чем явиться туда совсем осоловевшей. В конечном счете она довольно легко перенесла бессонную ночь и утром встала счастливой при мысли о том, что снова начнет работать.

Перед тем как встретиться с учениками, Матильда заглянула в кабинет директора – нужно было поблагодарить его за ежедневные послания и поддержку. Она прекрасно понимала, что его озаботила эта история с психиатром, и добавила к словам признательности короткое объяснение:

– Я не должна вам этого говорить, но женщина-психиатр, которая дала мне освобождение от работы, – моя подруга… вернее, если уж совсем честно, соседка по дому.

– Ах, вот как…

– С одним моим знакомым произошел несчастный случай, и я не хотела оставлять в одиночестве его жену. Вот поэтому я и взяла справку о болезни.

– Понимаю. Но вы могли бы мне это сказать…

– Вот я и говорю. Я хочу быть откровенной с вами.

– Ну что ж, я очень тронут. Вы меня успокоили. Должен признаться, что эта справка меня слегка удивила.

– Я понимаю.

– Тем более что болеть вам несвойственно. То есть… я хочу сказать… вы кажетесь такой… сильной.

– Да, я такая и есть, – с улыбкой ответила Матильда. – Ну что ж, мне пора к моим ученикам.

И она вышла из кабинета, не дав Бертье времени на ответ. Она боялась, что после такого конфиденциального разговора он захочет воспользоваться обстоятельствами и пригласит ее поужинать.

Теперь Матильда ясно понимала одно: она будет страдать, погружаться в депрессию, терпеть жизненные невзгоды, но у нее есть надежное пристанище, где она сможет укрыться от жестоких нападок судьбы. Этим пристанищем был выпускной класс с литературным уклоном, там ее ждали любимые ученики.

Тем же вечером, лежа в постели, она прочитала эти сочинения. Одна из учениц написала: «Каждое глубокое чувство рано или поздно преображается в боль».

Минуло несколько дней, но ничего значительного не происходило. Когда Матильда оставалась одна, душевная боль по-прежнему мучила ее и, похоже, не собиралась отступать. Но теперь ей иногда удавалось во время уроков не думать об Этьене целых две или три минуты, и эта передышка доставляла ей несказанное облегчение. Увы, все остальное время он прочно занимал ее мысли, словно хозяин покинутой квартиры.

Этьен не отвечал на письма Матильды, но вовсе не из жестокости – ему просто нечего было ей сказать. Его решение было принято; оно, конечно, наделало бед, но чем он мог оправдаться? Продолжать видеться с Матильдой значило только растравлять ее рану. Разрыв никогда не бывает безболезненным. Однако все это не мешало ему думать о ней. Более того, ему даже иногда случалось жалеть о своем выборе. О, конечно, не сильно, слегка: в те минуты, когда ему вдруг не хватало ее, когда он вспоминал, как они дружно смеялись над одним и тем же, когда его осаждали обрывочные воспоминания, лишенные теперь их общего прошлого; ибо воспоминания тоже страдают от разлуки своих обладателей: они раздваиваются, и прошлое теряет былые очертания. Однако чаще всего Этьен ликовал при мысли о том, что возродился к новой жизни[18]. Ему казалось, что каждый следующий день сулит им с Ирис новые, невиданные радости. Его восторгало буквально все: обед в ресторане, наедине с Ирис, казался ему чудом из чудес; плохой фильм вызывал восторг, даже дожди и те теперь обходили его стороной.

В конце концов Этьен все же написал Матильде: «Прости, что не отвечал. Мне казалось, что так будет лучше. Надеюсь, ты в порядке. Я часто думаю о тебе. Пишу еще и по другому поводу: как ты считаешь, я могу зайти повидаться с тобой? Хотелось бы поговорить. Этьен».

С самого утра у Матильды голова шла кругом: как ей действовать? Держаться отстраненно или, наоборот, принять его радушно? Поразмыслив, она решила, что лучше всего сообразовать свое поведение с поведением Этьена. Да, но она не знала, как он себя поведет. И главное, в чем его принять? В голубом платье, которое ему так нравилось? Хотя нет – возможно, это будет выглядеть смешно, особенно если сам Этьен явится в будничной одежде. В конце концов Матильда нашла решение: она приготовит три разных наряда, положит их на кровать и за несколько минут до прихода Этьена встанет у окна в нижнем белье, чтобы определить (по крайней мере, в смысле одежды), как Этьен относится к их встрече. И пока он поднимется на их пятый этаж, она вполне успеет соответственно одеться самой. Матильда надеялась, что это поможет ей избежать хотя бы такой неловкости между ними. Она напрягала воображение, пытаясь предугадать его намерения.

Наконец она увидела внизу Этьена, он был в джинсах, свитере и кроссовках. Не похоже, что он хочет вернуться к супружеской жизни, подумала Матильда. Но… кто знает? Хорошо, что она заранее разработала свою одежную стратегию. Теперь нужно быстро восстановить равенство; нельзя показать, что она страдает больше, чем он.

И Матильда помчалась в ванную, чтобы смыть макияж.

Этьен тихонько постучал в дверь; он мог бы позвонить, но знал, что звонок очень уж пронзительный. Матильда чуть помедлила перед тем, как открыть, – жалкая уловка, чтобы он подумал, будто она забыла о времени встречи. Но при виде Этьена все ее тело пронзила жестокая судорога, словно ей в сердце или в горло вонзили острый нож. В этот миг она поняла, что будет любить его вечно. И это было ужасно. Ибо теперь она отчетливо поняла, что ее горе никогда не утихнет и что он к ней не вернется. Этьен сказал: «Добрый вечер» – и протянул ей бутылку вина, она взяла ее, не промолвив ни слова, и несколько секунд стояла, застыв. Потом, словно проснувшись, ответила: «Извини». Да, это было первое слово, сказанное ею человеку, который ее бросил: «Извини».

Матильда шла по коридору, ведущему к ее классу. С каждым днем он казался ей все длиннее.

После уроков, когда ученики складывали учебники и тетрадки, к Матильде подошел Матео. Он очень дорожил привилегированными отношениями с преподавательницей литературы; товарищи иногда обзывали его «подлизой», но он пропускал это мимо ушей. Сейчас ему хотелось уточнить одну подробность, касавшуюся поведения мадам Арну, героини «Воспитания чувств».

Матильда с потерянным видом стояла в кабинете директора.

– Хотите чаю?

– …

– Мадам Пеше, я спрашиваю, вы хотите выпить чаю?

– Н-нет… спасибо…

– Расскажите, что произошло?

– …

– Вам все-таки придется объяснить случившееся.

– …

– Поймите, это очень серьезно. Так просто ребенка не бьют.

– Он ничего не сделал.

– То есть вы ударили его без всякого повода?

– Да.

– Послушайте, вы должны подробно объяснить причину своего поступка. Родители мальчика наверняка подадут жалобу. Возможно, мне удастся помешать им и защитить вас. Но вы должны мне помочь.

– Мне нечего сказать. Я сама не знаю, почему…

– Может быть, у вас какие-то личные проблемы?

– Нет.

– Я очень расстроен случившимся. Советую вам хорошенько обдумать, что вы будете говорить и о чем умолчите. Но завтра вам нельзя приходить в лицей. Мне придется на время отстранить вас от работы. Я сделаю все возможное, чтобы выручить вас, и вы это знаете. Постараюсь объяснить ваш поступок переутомлением, скажу, что вы нуждаетесь в отдыхе… да, именно так. Очень надеюсь, что санкции в отношении вас будут не слишком суровыми. Вот только одно скверно… скажу вам откровенно… плохо, что вы сделали это на глазах у всего класса. И значит, есть много свидетелей. Это еще больше осложняет ситуацию.

– …

Матильда молчала, не зная, что ответить. Она и сама была потрясена своим поступком. Никогда и ни с кем она не обходилась так жестоко, как сегодня. Но ведь она ясно расслышала то, что` сказал Матео. Он сказал: «Ирис».

Она изо всех сил цеплялась за эту гипотезу, которая могла бы хоть как-то объяснить ее поступок, но в глубине души сознавала, что это иллюзия: не мог он произнести это имя. И ей пришлось смириться с очевидностью: она слышала чей-то голос. Но это была галлюцинация.

Тем вечером, лежа в темноте, Матильда поняла, что бороться за свое оправдание бесполезно. Жизнь не терпит черновиков. И сколько бы она ни извинялась за свое секундное помрачение, это не поможет: она совершила проступок, непростительный для преподавателя. Что-то на мгновение замкнулось у нее в мозгу, и все годы благополучного существования пошли прахом. Грозившее наказание казалось ей чересчур жестоким, но в предвидении этой несправедливости она не находила в себе сил даже на протест.

И она решила спуститься на второй этаж к доктору Намузян. Без предупреждения, как и в первый раз. С риском опять потревожить эту женщину в ее нерабочие часы. Но Матильде необходимо было поговорить хоть с кем-нибудь. Она была готова выйти на улицу и обратиться к первому встречному, как это делают сумасшедшие.

Расследование прошло очень быстро, и приговор был вынесен мгновенно: Матильду, поднявшую руку на ученика, отстранили от работы вплоть до новых распоряжений. Таким образом, она утратила смысл жизни. Хотя боролась до последнего, чтобы избежать санкций: даже поехала к родителям Матео и уговорила их не подавать жалобу. Но свидетелей инцидента было так много, а сам он так серьезен, что Матильду не удалось оставить в лицее. К тому же против нее сыграло еще одно обстоятельство – пресловутая справка с первым освобождением от работы. Бертье, который никак не мог уразуметь мотивы ее поступка, связался с Софи Намузян, и та подтвердила, что предписала Матильде недельное освобождение от занятий. В результате директор заключил, что Матильда солгала, скрыв от него, что посещает врача-психиатра; с учетом этого нового фактора он уже не мог позволить себе выгораживать ее. Он чувствовал, что в последнее время его преподавательница, как бы она ни отпиралась, проявляла странную нервозность и растерянность. И директор сделал все возможное, чтобы утешить ее, когда она узнала печальную новость. «Это дело лишь нескольких недель… такой перерыв позволит вам отдохнуть… и вы с новыми силами приметесь за работу… а я всегда готов помочь… ваше место останется за вами, это я твердо обещаю…» – сказал он наконец, прекрасно понимая, что теперь Матильде будет очень трудно вернуться в лицей.

В тот день, когда Матильде стало известно о вынесенном приговоре, она проплакала до самого вечера. Она еще могла бы справиться со своим личным горем, так ей казалось, но разлука с учениками – вот что ее терзало сильнее всего. Ну как они там будут без нее?! А главное, что будет с бедным Матео, ведь он очень нуждался в ее помощи. Мало того что она жестоко обошлась с ним, вдобавок теперь он снова окажется среди отстающих. Как же она виновата, ей нет оправданий!

В разговоре с Матильдой врач говорила о «черной полосе». И Матильде, как это часто бывает с больными, захотелось проверить смысл этих слов. Иногда толковый словарь казался ей единственным надежным источником информации, и она открыла его, чтобы узнать точное определение. Очень уж оно ее заинтриговало. Там было написано: «Черная полоса – трудный период в жизни человека, временный или такой, какой ему желательно считать таковым». Вот, значит, что это такое. «Трудный период» – да, это про нее. Самое наименьшее, что можно сказать. Но хотя слово «временный» звучало ободряюще, оно в той же мере могло и нагнать страх. Можно ли уверенно предсказать, сколько она продлится – эта черная полоса? У некоторых «трудный период» иногда длится целую жизнь. Или же оказывает влияние на всю оставшуюся жизнь.

И вот настал день, когда Этьен должен был забрать свои вещи. Квартиру следовало освободить через две недели. Матильда не знала, куда ей деваться. Она была неспособна искать новое жилье, да и вообще строить хоть какие-то планы на будущее. Сегодняшний день она решила провести в кафе неподалеку. Даже речи быть не могло, чтобы встретиться с Этьеном или с друзьями, которые придут ему помочь. Ближе к вечеру она поднялась в свою квартиру – в бывшую квартиру их обоих, а теперь окончательно лишенную всех признаков его присутствия. Зрелище этого наполовину опустошенного жилья нанесло новый удар вдобавок к тому, что уже обрушился на нее. Это было беспощадное физическое воплощение того, что она переживала. Разоренный, разграбленный мир. И в довершение несчастья Матильда обнаружила, что Этьен не взял с собой ни одной вещи, относившейся к их общим воспоминаниям, к их любви; все это он оставил здесь. Фотографии в рамках, диванные подушки, которые они покупали вдвоем, сувениры, привезенные из путешествий, – все это стояло на своих местах, как будто напоминая, что теперь она должна в одиночку справляться с прошлым, ставшим ему в тягость.

Последующие дни тянулись медленной чередой, сливаясь в один – бесконечно длинный. Матильда уже потеряла счет времени, не отвечала на телефонные звонки, даже не выходила за покупками. Безвольно плыла по течению. Ей вдруг почудилось, что стучат в дверь, хотя даже в этом она не была уверена. Да и в чем можно быть уверенной, если она ударила ученика, не разобравшись в его словах? И где доказательство, что этот стук реален? Однако кто-то действительно колотил в дверь, притом все громче и громче. Агата, вне себя от тревоги за сестру, наконец вызвала «скорую». И Матильду обнаружили в состоянии, близком к ступору, – ни дать ни взять загнанное животное.

Прошло много часов, прежде чем Матильда пришла в себя. Наконец она разрыдалась в объятиях сестры и долго, безутешно плакала, пока та нашептывала ей слова утешения. Агата посадила сестру в ванну, вымыла ей голову. Матильда прошептала:

– А ты не хочешь принять ванну вместе со мной?

– Прямо сейчас?

– Да. Как когда-то… когда мы были маленькие.

Агата сбегала в магазин, накупила продуктов, чтобы заполнить пустой холодильник, и навела порядок в квартире, постаравшись скрыть следы разорения. Комнаты приняли нормальный вид. Матильда немного поела и наконец поблагодарила сестру.

– Ты могла бы мне позвонить, – ответила та, сдерживая раздражение.

– Знаю.

– Знать-то ты знаешь, а вот слушать меня не хочешь.

– Я просто боялась тебя затруднять. У тебя своя жизнь. У тебя Лили.

– Ну как ты можешь говорить такое?! Тебе сейчас плохо. Неужели ты думаешь, что я этого не понимаю?

– Да, верно.

– Мы же родные сестры.

– Я знаю.

– Так давай обсудим ситуацию.

– Какую ситуацию?

– Ты забыла, что должна выехать из квартиры через четыре дня?

– Как, уже?!

– Да, уже. Ты подыскала что-нибудь?

– …

– Ясно. Ну так вот: переедешь на время к нам, в комнату Лили. А ее кроватку переставим в нашу спальню, пока ты не найдешь новую квартиру.

– Ты уверена, что я вам не помешаю?

– Конечно уверена. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы жить одной. Я буду о тебе заботиться. А когда ты придешь в себя, подыщем тебе жилье. Вот увидишь, ты скоро восстановишься[20].

– Ты всегда была такой оптимисткой.

– Да и ты тоже была и еще будешь. Хотя пока этого не скажешь, – ответила Агата, сдерживая смех.

Но он все-таки прорвался наружу. Вызвав смех и у Матильды. Как же давно она не смеялась! И пусть ее смех был истеричным, неуправляемым, все равно ей было хорошо. Сестры как будто начали понимать друг друга без слов. Матильда уже упрекала себя в том, что не обратилась к помощи Агаты. Она думала, что она справится в одиночку с постигшим ее несчастьем, и вот чем это кончилось: ее обнаружили на полу гостиной, почти без сознания, словно заживо погребенной.

Агата была натурой прагматичной. Она сразу же обсудила с сестрой все конкретные проблемы. Матильде нужно забрать с собой только одежду, а мебель отправить на склад. Ее муж Фредерик возьмет напрокат фургончик и займется этим. Матильда знала, что может на них положиться. Теперь она уже не должна была в одиночку справляться со своими трудностями.

Перед тем как выйти, она в последний раз обвела взглядом свою гостиную.

Ей хотелось еще несколько минут посмотреть на эту жизнь, которая уже не существовала.

И наконец она захлопнула дверь за своим прошлым.

Бóльшую часть ночи Матильда пролежала в постели с открытыми глазами, перебирая кадр за кадром события последних месяцев. Начиная с Хорватии и кончая этой ночью, когда ей пришлось спать в детской. Начиная с тех сияющих летних звезд и кончая нынешними звездочками, наклеенными на потолок. Она разглядывала эти дешевенькие наклейки, и они напоминали ей те счастливые созвездия. Матильду почти покорила эта искусственная красота, но она во время спохватилась, подумав: «Да, они красивые, но фальшивые».

Спать в комнате грудного ребенка – не таился ли в этом какой-то символ? И можно ли было принять его как предвестие возрождения, как идеальный декор начала новой жизни? Увы, Матильда чувствовала, что очень далека от такой перспективы. Совсем напротив: сейчас, когда она неподвижно лежала на этой кровати, ей чудилось, будто она падает в какую-то бездонную пропасть. У нее не осталось никакой надежды, что ситуация хоть как-то улучшится. Каждый новый день, прожитый без Этьена, казался ей потерянным. Навсегда.

Ранним утром Агата тихонько приоткрыла дверь детской, желая убедиться, что все в порядке. Она не постучала, как если бы входила к дочке. Матильда тут же закрыла глаза, чтобы избежать любого, даже короткого разговора. Она решила дождаться, когда все обитатели квартиры уйдут, чтобы выйти из своего укрытия. Это удалось ей только через час. На столе она обнаружила записку: «На завтрак кофе и хлеб. Если тебе что-нибудь понадобится, сразу звони мне. Мы с Лили вернемся часам к шести. До вечера, дорогая сестренка! Агата». Можно ли представить себе, что доброта способна быть такой невыносимой? Эта записка, от которой веяло деликатной заботой, вызвала у Матильды почти отвращение. Она заподозрила в ней намеренную снисходительность: с ней обращались как с умственно отсталой!

Матильда зашла в супружескую спальню, посидела там на кровати, оглядывая комнату. Потом выдвинула ящик комода. И обнаружила в нем трусики Агаты. Продолжая рыться в комоде, она рассмотрела все ее белье. Матильде трудно было вообразить свою сестру в чулках с подвязками или в кокетливых комбинациях. В этом комоде хранилась вся сексуальная жизнь Агаты. Матильда попыталась представить, как сестра возбуждает Фредерика своим эротическим бельем; наверняка это выглядело нелепо, если не хуже.

Ближе к вечеру Агата подумала, что ей следовало бы взять отпуск на работе: сестра была в такой глубокой депрессии, что ей требовалось не только жилье, но еще и чье-то постоянное присутствие. Она не сердилась на Матильду за то, что та рылась в ее вещах, и, конечно, не собиралась рассказывать об этом мужу, раз уж обещала. Хватит и того, что Фредерик так радушно принял ее сестру, несмотря на то что квартирка у них была крохотная. Вдобавок он не высыпался, так как кроватка Лили теперь стояла рядом с их постелью. Поэтому днем он ходил полусонный, а ведь ему предстояло готовить семинар по искусственному интеллекту. Вот уже несколько месяцев он работал в фирме, которая занималась распространением гаджетов, подключенных к Интернету и называемых «умными»; он много размышлял над их перспективностью. Эта тема его очень увлекала, но когда он делился своими соображениями с окружающими, его не все понимали. По крайней мере, Агата уж точно не понимала. Она недавно поступила в новый банк на должность финансового консультанта. В отличие от мужа, работа не очень увлекала ее, но она убеждала себя, что должна зарабатывать на жизнь. Таким образом, их пара представляла собой классический союз мечтательности и прагматизма.

Три таблетки снотворного, принятые Матильдой, позволили ей проспать до завтра, почти до полудня. Она с удивлением констатировала, что вся маленькая образцовая семья Агаты собралась в гостиной. Оказывается, была суббота: а Матильда давно уже не вела счет дням.

Агата и Фредерик решили по возможности избегать разговоров о состоянии Матильды. И всеми силами старались беседовать только на такие темы, где не всплывало бы имя Этьена. Еще немного, и они начали бы обсуждать приближавшийся чемпионат по фигурному катанию.

За обедом Фредерик завел речь о последних достижениях в области искусственного интеллекта. Однако жена прервала его:

– Погоди, за тобой не угонишься. Я почти ничего не понимаю.

– Да неужели? Но ведь я стараюсь объяснять доходчиво.

– А ты что-нибудь понимаешь, Матильда? – спросила Агата.

– Не так чтобы очень…

– Ну вот, никто здесь мной не интересуется!

Сестры обменялись улыбками, которые вот-вот грозили перейти в смех, однако им обеим удалось сдержаться.

И все же Матильде понравилось, как Фредерик говорит о своей работе. Она любила людей, увлеченных своим делом, да и сама была такой. И впервые внимательно присмотрелась к своему зятю. Прежде она не питала к нему интереса, просто считала симпатичным парнем, может, слегка не от мира сего, но вполне надежным и доброжелательным. Вот он-то уж точно не смог бы поддаться чарам бывшей любовницы, вернувшейся из Австралии. И теперь, приглядевшись к Фредерику, она сочла его вполне даже привлекательным. Его лицо напоминало песню, слова которой вплывают в памяти сразу, без всяких усилий. А кроме того, он был любящим отцом и обладал достаточно твердым характером, чтобы обеспечить своей семье благополучное будущее.

Фредерик предложил Матильде кофе.

– Что ты сказал? – спросила она, не сразу очнувшись от занимавших ее мыслей.

– Ты кофе хочешь?

– Нет, спасибо, я выпью где-нибудь в городе.

– А ты разве собираешься выйти? – удивилась Агата, и в ее голосе проскользнула легкая тревога.

– Да, хочу подышать воздухом. Может, мне от этого станет легче.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет-нет, сидите спокойно, я не хочу надоедать вам с утра до ночи.

– Да ты нам вовсе не надоедаешь, – возразил Фредерик.

– Спасибо, приятно слышать, – прошептала она.

Матильда не знала, куда направиться, и решила идти куда глаза глядят. А это оказалось сложно. Этьен отравил своим присутствием весь Париж. И повсюду, где бы она ни проходила, перед ней вставали воспоминания об их совместной жизни. За пять лет они подчинили весь Париж своему счастью. Этому убитому счастью. Что же теперь делать? В конечном счете Матильда подумала: а не купить ли ей план города? Вернувшись в свою комнату, она развернула его и зачернила маркером все кварталы, где, как ей помнилось, она гуляла вместе с Этьеном. В результате на плане почти ничего не осталось: Париж свелся к нескольким жалким островкам, тесным, как тюремная камера.

Ближе к вечеру Фредерик объявил, что идет спать. Его жена удивилась:

– Как, уже?

Но он ответил, что очень устал.

– Это я виновата! – воскликнула Матильда.

– Да нет… вовсе нет, – ответил Фредерик.

– Конечно я. Вам нелегко спать в одной комнате с Лили. Она часто поднимает шум ночью. И вот что я думаю: лучше вернуть ее обратно в детскую. А если она проснется ночью, то уж я сделаю все, чтобы ее успокоить.

– Боюсь, тебе сложно будет ее услышать, ведь ты принимаешь снотворные, – заметила Агата.

– А я как раз собиралась их бросить, они меня одурманивают вконец. И вряд ли помогут мне восстановиться.

– Это верно…

– Что ж, не стану скрывать, так нам было бы спокойнее, – с признательностью сказал Фредерик.

– Ну вот, значит, договорились. В любом случае, даже если Лили меня разбудит, я смогу отоспаться днем, ведь в отличие от вас я не работаю. Вы так заботитесь обо мне, а это самое малое, чем я могу вас отблагодарить.

– Ты ничем нам не обязана, – возразил Фредерик. – Это вполне естественно.

– Ладно, в таком случае не будем откладывать, давайте прямо сейчас переправим Лили в ее детскую, – заключила Агата со свойственной ей прагматичностью: раз уж решение принято, нужно сразу же провести его в жизнь.

В следующий понедельник Матильда, стоя посреди гостиной, обратилась к своему воображаемому классу. Она начала с переклички. Каждое имя гулко звучало в пустой комнате, придавая этой сцене еще более печальную окраску. Больше всего это походило на репетицию актрисы, повторяющей свой текст перед прослушиванием.

Матильда в изнеможении упала на диван. Над спинкой дивана к стене была прибита книжная полка. Ее сестра ничего не читала, Фредерик ограничивался научными трактатами; Лили предстояло расти в доме, где не было романов. Из чистого любопытства Матильда достала книжку под заглавием «Война интеллектов», написанную неким Лораном Александром[21]. Автор писал об искусственном интеллекте – это как раз была тема, лежавшая в основе работы Фредерика. Матильда начала читать книгу, подумав, что таким образом, может быть, станет лучше понимать Фредерика, когда он об этом заговорит. И, кроме того, ему наверняка будет приятно знать, что кто-то разделяет эту его страсть. Какое-то время назад Этьен загорелся мыслью купить лодку и стал читать подряд все журналы, посвященные морской теме. Из любви к нему Матильда также занялась изучением этой литературы. Однако это увлечение скоро прошло; кроме того, в один из выходных они попробовали покататься на лодке, и выяснилось, что Этьен страдает морской болезнью. Это положило конец его страсти к мореплаванию. В итоге он точно так же отнесся и к своей любви: целых пять лет страстно увлекался ею (жаль только, что Матильде не посвящалась никакая специальная литература!), а потом решил, что это чересчур зыбкая почва, и предпочел вернуться на твердую землю – к Ирис.

Вечером, уложив Лили спать, они втроем сели ужинать. Матильда рассказала о прочитанной книге и начала задавать Фредерику вопрос за вопросом. Сначала Агату даже обрадовал этот интерес сестры к новому сюжету. Она подумала, что любознательность – полезный этап на пути к выздоровлению: чтобы почувствовать себя лучше, необходимо включить остальной мир в сферу собственной жизни. Однако через какое-то время она почувствовала легкое раздражение: этот диалог некоторым образом держал ее на расстоянии. И понятно отчего – она никогда не питала интереса к научным темам. В ее понимании, все дело сводилось к простой эволюции явлений, к прогрессу науки и развитию новых технологий. История человечества зиждилась на переходах от низших ступеней развития к более высоким, и она не допускала мысли, что данный переход должен привести – как любили выражаться узкие специалисты – к неведомому (а значит, опасному?) прорыву в будущее.

А Матильда впервые за долгие недели уснула спокойно. Ей сразу полегчало после того, как она приобщилась к чему-то новому, а главное, с ней уже не разговаривали как с больной. Когда человек страдает, окружающие смотрят на него как на взрывное устройство и обращаются с ним так осторожно, словно боятся, что красный проводок и синий проводок вот-вот сомкнутся и взрыв все разнесет в клочья.

Вечерний разговор был просто захватывающим; Матильде вообще всегда нравилось беседовать с зятем; ей очень импонировала его увлеченность своей профессией. Такое встречалось все реже и реже: человечество относилось к своей истории с возрастающим равнодушием: переизбыток информации во всех областях жизни убивал в людях энтузиазм, способность восторгаться достижениями прогресса. Особенно явно это демонстрировали дети: они воспринимали мультфильм как должное, смотрели его с пресыщенным видом – более того, могли в самом интересном месте отвернуться от экрана и заняться чем-то другим, не возводя в культ это зрелище. Прежние ребятишки весь день с нетерпением ждали, когда им включат телевизор и покажут «мультик». А нынче бесконтрольный доступ к любой технике привел к катастрофической деградации любознательности, жажды нового. Подобные энтузиасты стали редки, как рыцари былых времен, за ними буквально охотились. И Фредерик принадлежал к их числу.

Матильде хотелось отблагодарить сестру и зятя за все, что они для нее делали. Конечно, она много времени посвящала Лили, и это помогало им хоть немного передохнуть. Но все же она решила сделать им подарок. Придумать, какой именно, было несложно. Они оба обожали классическую музыку. Агата много лет играла на пианино. Но играла, как казалось Матильде, чисто механически, без всякого вдохновения; с тем же успехом она могла бы заниматься дзюдо. К восемнадцати годам она и вовсе забросила игру, но все же научилась разбираться в музыке, и это, помимо других точек соприкосновения, сблизило ее с Фредериком. Который, в частности, обожал Шуберта. Матильда разузнала, что в Театре Елисейских Полей будут исполнять его произведение «Смерть и Девушка»[22], и купила им билеты.

– Ох, ну зачем ты тратилась! – воскликнул Фредерик.

– Как чудесно! – восхитилась Агата, открыв конверт с билетами. – «Смерть и Девушка»! Вот спасибо!

– Да, лучше и не придумаешь.

– А я, конечно, посижу с Лили.

– Спасибо тебе! – повторила Агата, целуя сестру.

И тут она бросила взгляд на дату концерта, указанную в билетах: четверг, 24 ноября.

– Ой, я же не смогу пойти в этот день!

– Это еще почему? – удивился Фредерик.

– У нас в банке праздничный вечер. Соберутся все наши клиенты. Господи, какая жалость!..

Матильда стала извиняться за свой промах. Агата, подумав, предложила:

– Вот что, идите-ка на концерт вы вдвоем. А для Лили вызовем бебиситтер.

Матильда с Фредериком заспорили, но было ясно, что это наилучшее решение, иначе билеты пропадут. Дождавшись, когда все заснут, Агата встала с постели и пошла проверить записи в своем ежедневнике. Да, на 24 ноября действительно был намечен прием в банке. Матильда уже порылась в ее вещах, значит она могла наткнуться и на эту информацию. Неужели она намеренно взяла билеты именно на этот день? Нет, не может быть. Матильда так не поступила бы. Хотя… иногда она вела себя так непредсказуемо… Агата не знала, что и думать; в конце концов она предпочла убедить себя, что это просто случайное стечение обстоятельств.

Дни тянулись монотонной чередой рутинных дел для всех троих. Но вот наконец наступил день концерта. Впервые за долгое время Матильда накрасилась, и Фредерик с удивлением обнаружил, что его свояченица очень красивая женщина.

Вернувшись домой, они с удивлением увидели, что Агата полулежит на диване с чашкой травяного чая.

– Ты что так рано пришла? – спросил Фредерик.

– Да мне не хотелось возвращаться слишком поздно. Но вообще-то, уже полночь.

– Да неужели?! – воскликнул Фредерик с искренним изумлением. Они с Матильдой вышли из концертного зала в десять часов, и он никак не мог понять, что они делали эти два часа.

– Ну как, понравилось? – спросила Агата.

– Да, великолепно! Ты не представляешь, до чего мне было приятно выйти наконец на люди! – ответила Матильда.

– Ну что ж, тем лучше…

– А ты? Как прошел твой вечер?

– Очень мило. Повидалась сразу со всеми коллегами… – сказала Агата без всякого энтузиазма. По всей видимости, муж и сестра провели вечер гораздо лучше, чем она, и это усугубляло ее мрачное настроение.

Супруги, потрясенные развязкой этого вечера, пошли спать. «По крайней мере, теперь мы знаем, что при ней нельзя говорить о Хорватии», – шепнул Фредерик. Он произнес эту фразу в надежде вызвать улыбку жены, но та еще не пришла в себя после вспышки сестры. Она никогда не видела ее в такой ярости. Матильда вела себя как буйнопомешанная.

– Она меня жутко напугала, – призналась наконец Агата.

– Да ничего страшного, обычная блажь.

– Ну нет, ты видел ее глаза? Какие-то ненормальные. Мне все труднее понимать ее, я уже не узнаю в ней прежнюю Матильду.

– Это пройдет. Просто сейчас ей очень плохо.

– А что, если болезнь затянется на долгие месяцы? Мы не сможем жить в таких условиях. Нужно подыскать ей квартиру.

– Мы это уже обсуждали. Но ведь она не сможет платить за жилье.

– Тогда придется затянуть пояса и платить вместо нее. Я предпочитаю никуда не ездить в отпуск, лишь бы остаться здесь втроем. Как прежде. Я уж начала сомневаться, правильно ли было переселять ее к нам…

– У тебя не было выбора. Она ведь твоя сестра.

– Да.

– Что ей сейчас нужно, так это познакомиться с другим мужчиной. И необязательно для того, чтобы забыть Этьена, а просто чтобы убедиться, что для нее еще не все кончено.

– Ну и как ты это себе представляешь, если она никуда не выходит?

– А вот есть у меня одна мысль…

И Фредерик объяснил, что он имеет в виду. Агату не очень-то впечатлил его план, но она сказала себе: почему бы не попробовать? Раз уж Матильда безвыходно сидит дома, можно впустить в этот дом общество извне. Агата вдруг осознала, что после рождения Лили они почти никого не приглашали к себе, кроме родителей Фредерика, приходивших полюбоваться на внучку. У них просто не хватало сил устраивать званые вечера. Вот что значит стать родителями – это некое подобие социальной смерти. Однако проблема заключалась еще и в другом: у них было совсем немного близких друзей. Случайные знакомства сами собой сошли на нет, а настоящих друзей осталось раз-два и обчелся. Кроме того, когда один из супругов хотел повидаться с другом или подругой, встречу устраивали вне дома, чтобы пообщаться спокойно, без Лили. И теперь, лежа в безмолвии спальни, Агата и Фредерик подумали об одном и том же: хорошо бы чаще выбираться из дома и хоть ненадолго возвращаться к удовольствиям прежней свободной жизни. Да, в любви неизбежно наступает такое время, когда людей манит к себе мир за порогом собственной квартиры.

Тишину нарушило жужжание смартфона Агаты. На ночь она обычно отключала звук вызова, но сейчас просто не успела это сделать. Эсэмэска пришла из соседней комнаты: «Я хочу извиниться за свое поведение. Я не должна была так вести себя, просто мне стало очень больно. Я знаю, как чудесно вы с Фредериком относитесь ко мне. Если хотите ехать в Хорватию, то, конечно, поезжайте. Еще раз извините. Матильда». Прочитав это послание, Агата почувствовала себя слегка виноватой: ей следовало предвидеть, что упоминание о Хорватии будет мучительно для сестры, она же прекрасно знала, что тот отпуск, проведенный с Этьеном, был ее последним счастливым временем. И уж конечно, они с Фредериком не поедут в Хорватию будущим летом.

Уго был немного моложе Фредерика, хотя его возраст сложно было определить точно. Его лицо непрестанно меняло выражение – от юношеской наивности до проблесков зрелости, что уподобляло его ребенку, вздумавшему поиграть во взрослого. Он был родом из Ренна и пока еще не освоился в Париже. В фирму, где служил Фредерик, Уго попал после разрыва с любимой женщиной. Молчаливый от природы, он не говорил об этом открыто, но Фредерик мало-помалу догадался о причинах перемен в его жизни. Частые встречи с коллегой возле кофейного автомата помогают разгадать тайну чужой судьбы. Хотя Фредерик, конечно, даже понятия не имел о реальных обстоятельствах жизни этого новичка.

Мона, возлюбленная Уго, бросила его, взяв себе в пару… девушку. Для него это стало настоящим шоком: оказывается, он сгодился лишь на то, чтобы помочь ей найти свою подлинную ориентацию! Уго всегда смутно чувствовал в Моне эту тягу к женщинам; временами это даже возбуждало его, но он и представить себе не мог, к чему это приведет. С одной стороны, он уважал выбор Моны, который наверняка дался ей нелегко, но с другой – это причинило ему нестерпимую горечь. Он говорил себе: «Значит, ей нужно было пожить со мной, чтобы окончательно убедиться в том, что она не любит мужчин». Сама Мона расценивала ситуацию иначе: по правде говоря, она даже не была уверена, что может считать себя лесбиянкой, просто встретила девушку, которая ей понравилась. Никто доподлинно не понимает свою суть в любовных отношениях: одни полагаются на очевидные факты, другие называют это любовью с первого взгляда, но в большинстве случаев человек пребывает в пространстве смещенных ориентиров. Уго был уверен только в одном: он не сможет остаться в этом городе. Не то чтобы он боялся встретить Мону с ее новой возлюбленной, просто ему были невыносимы взгляды окружающих. Его, конечно, будут считать виновником их разрыва – факт сам по себе вполне банальный, но это событие раздуют до невероятных размеров, и как оно отзовется на его отношениях с людьми, с родными и коллегами? Стоит о нем упомянуть, как все они, конечно, тут же подумают: ага, это тот человек, чья подружка сбежала к женщине! Вот почему он стал искать работу в Париже и, будучи способным программистом, тут же нашел ее.

Фредерик не был специалистом по межличностным отношениям; тем не менее он постарался помочь Уго влиться в команду, часто повторял, что готов поддержать его во всем, что касается рабочего процесса. Сам он прекрасно помнил, как шесть лет назад его так же заботливо опекал Жан-Пьер Малаке – добрый, жизнерадостный человек, который через несколько лет устроил для сотрудников роскошный праздник по случаю своего выхода на пенсию, – это облегчило ему сознание, что он навсегда прощается с любимой работой. Вначале он непрерывно переписывался с Фредериком, затем эсэмэски стали приходить все реже, и наконец наступило молчание. Появление Уго напомнило Фредерику о Жан-Пьере Малаке, и он решил разузнать, как тот поживает. Позвонив на его мобильный, он услышал автоматическое сообщение: «Номер аннулирован». Фредерик разыскал городской номер, и на этот раз трубку взяла жена Малаке, которая сообщила, что его бывший коллега скончался несколько месяцев назад от опухоли мозга. Фредерик буквально онемел, он не смог даже выразить ей соболезнования, настолько тяжелым оказался шок. Почему эта женщина ничего не сообщила бывшим сотрудникам мужа? Ответ был ясен: она не позвонила потому, что им никто больше не интересовался; Жан-Пьер Малаке умер в полном одиночестве.

Вот о чем думал Фредерик, время от времени разъясняя Уго все тонкости рабочих контактов в их фирме. Именно воспоминание о Малаке скрепило их профессиональные отношения. Однако за прошедшие шесть месяцев молодые люди ни разу не виделись вне работы, вот почему Уго слегка удивился, когда Фредерик пригласил его к себе выпить по стаканчику.

Дело в том, что приглашение, по замыслу супругов, должно было выглядеть чистой импровизацией. Как-то раз, в конце рабочего дня, Фредерик бросил Уго: «А что, если мы с тобой закончим этот отчет у меня дома? Заодно и выпьем!» Разумеется, он благоразумно умолчал об истинной причине, не мог же он сказать ему: «Я намерен познакомить тебя со свояченицей, которая уже много недель живет у нас, не высовывая носа из квартиры». Или: «Похоже, тебе не очень-то весело живется, вот мы с женой и подумали, что из двух одиночеств вполне может родиться взаимное влечение». Лучше было умолчать об этом, чтобы не давить на Уго, который и без того робел перед старшим коллегой[24].

Войдя в квартиру, Фредерик продолжил играть роль хозяина, неожиданно явившегося с гостем; он объявил жене:

– Милая, я привел к нам Уго. Мы решили поработать с ним здесь, у нас..

– О, прекрасно! – ответила Агата. – Рада с тобой познакомиться, Фредерик мне давно уже рассказывает о тебе.

– Я тоже рад…

– Ну что, может, выпьем по этому случаю?

– Прекрасная мысль! – одобрил Фредерик.

– Пойду-ка я на кухню, посмотрю, не найдется ли там чего-нибудь подходящего. – Агата лукавила: она, конечно, купила все «подходящее» заранее. Сейчас супруги напоминали актеров-любителей, которые сами дивятся своему таланту.

Перед тем как пойти на кухню, Агата заглянула в детскую, где Матильда поила Лили из бутылочки. Со дня своей вспышки в вечер после концерта она старалась как можно больше помогать сестре и зятю и постоянно возилась с ребенком.

– Слушай, там Фредерик привел своего сослуживца. Не хочешь выпить вместе с нами?本

– С удовольствием. Вот сейчас уложу Лили и приду.

– Ну и прекрасно, – сказала Агата. Подойдя к дочке, она поцеловала ее со словами: «Лили, деточка, сегодня тебя убаюкает тетя Матильда. Спокойной ночи, моя прелесть!»

– Спокойной ночи, мамочка! – ответила Матильда тоненьким голоском вместо Лили.

Фредерик, слегка пристыженный тем, что затеял встречу под таким сомнительным предлогом, подошел к двери детской и постучал – еле слышно, чтобы не разбудить Лили. Но его невестка никак не отреагировала. Тогда он прошептал: «Матильда, это я, Фредерик… мне нужно с тобой поговорить…» За дверью по-прежнему царило молчание, но он стал повторять «Матильда… Матильда…» – еле слышно, на манер колыбельной, и наконец услышал, что может войти. Матильда лежала на кровати в белой ночной рубашке, ее длинные волнистые волосы разметались по подушке. Сейчас она была похожа на «Офелию» Джона Эверетта Милле [25]– идеальный образ в стиле прерафаэлитов, – человеческая фигура, затерянная на странном берегу, во власти то ли смерти, то ли умиротворения.

Тем же вечером, лежа в постели, Уго подумал: «Наверно, я не нравлюсь женщинам».

Нет, Лили вовсе не спала мирным младенческим сном, далеким от душевных метаний взрослых. Напротив, она явственно ощущала исходившие от них флюиды и, может быть, даже предвестия надвигавшегося будущего. Среди ночи девочка внезапно расплакалась, – вероятно, ей привиделся страшный сон. Матильда встала, взяла ее на руки и начала укачивать. Потом прошептала: «Не бойся, моя маленькая, я всегда буду здесь, с тобой». Эти несколько слов успокоили ребенка, Лили задремала. Матильда, разбуженная среди ночи, даже не рассердилась на нее – напротив, отнеслась к этому с умилением. Убаюкать маленькое беззащитное существо, испытать прилив счастья, уложив его в колыбельку, – сама естественность таких действий внушает человеку ощущение полноты жизни. Матильда была глубоко растрогана этим ночным эпизодом. Она обожала свою племянницу, с удовольствием занималась ею, возила на прогулки в парк, но сейчас произошло нечто гораздо более значительное: у Матильды даже слезы выступили на глазах. После ее похода на концерт это был второй знак ее возрождения к нормальной жизни. Долгие недели она чувствовала себя потерянной, вырванной из прежнего существования, как вдруг теперь, проснувшись среди ночи и взяв Лили на руки, пережила миг подлинного экстаза. Она всем сердцем любила этого ребенка!

Назавтра к вечеру Матильда, как почти каждый день, пошла за Лили в ясли. Перед тем как отправиться домой, они недолго погуляли в парке.

Какая-то женщина сказала Матильде:

– У вас такая красивая дочка!

– Большое спасибо, – ответила та с широкой улыбкой.

Агата, как и ее муж, слегка корила себя за эту идею – познакомить Матильду с другим мужчиной. Разумеется, это было сделано из лучших побуждений, но ей стало ясно, что сестра все еще страдает из-за ухода Этьена и эта затея была преждевременной. Понять, что на самом деле думает Матильда, было очень трудно. Она никогда не говорила на эту тему, не пускалась в откровения. Конечно, следовало уважать ее чувства, но в таком случае окружающим было сложно определить, на какой стадии выздоровления она находится.

Некоторые люди, как это ни поразительно, совершенно не меняются внешне. Сабина относилась именно к этой категории. Матильда увидела то же самое лицо, словно время не имело над ним власти. Бывшие коллеги назначили встречу в греческом ресторанчике, где подавали комплексные обеды – закуски, второе и десерт – за весьма умеренную цену. Впрочем, Матильде это было совершенно безразлично, есть она не хотела и заказала только графинчик красного вина. Из чего Сабина заключила, что ее бывшая коллега стала алкоголичкой. Но выводы Сабины часто бывали скороспелыми.

На следующее утро Агата порасспросила сестру о том, как прошел вчерашний вечер. Матильда не стала входить в подробности, просто коротко сказала, что это было «волнительно» – вновь увидеться с подругой.

Несколько дней спустя Агата сказала сестре:

– В следующий вторник нас с Фредериком пригласили на торжественный вечер в Гран-Пале[30], там будет даже сам Макрон. А мне так хочется на него посмотреть! Тебе не трудно было бы посидеть с Лили?

– В следующий вторник?

– Да.

– Очень жаль, но у Сабины день рождения, я обещала ей прийти.

– Ну, ничего страшного, вызовем приходящую няню. Это прекрасно, что ты развлечешься. Ты уже придумала, что ей подарить?

– Да, конечно, – роман Боланьо.

– Вот как… не знаю такого.

Матильде очень хотелось ответить: «А я и не сомневалась, что ты такого не знаешь!» – но она предпочла оставить эту шпильку при себе. Ей все чаще и чаще приходилось сдерживаться, чтобы не осыпать сестру колкостями. Лучше было до поры до времени не отравлять атмосферу в доме. Вынужденная совместная жизнь, да еще в такой тесноте, делала особенно трудной для каждой из сестер необходимость терпеть характер другой. И тяжелее всего приходилось Матильде. Ее раздражал каждый поступок Агаты, она считала сестру попросту слабоумной. Взять хотя бы ее идиотскую манеру восторгаться всем на свете – точь-в-точь безмозглая девчонка. Например, эта фраза: «Там будет даже сам Макрон. А мне так хочется на него посмотреть!» Кроме того, Матильда подозревала, что под безмятежной добротой Агаты скрываются весьма неприязненные чувства. Несмотря на уверения Фредерика, она была убеждена, что Агата хочет одного – выжить ее из дома. Матильда боялась прямо спросить у нее, так ли это, – сестра уверяла, что готова ждать сколько угодно, – но ни минуты не сомневалась, что та спит и видит, как бы от нее избавиться.

В следующий вторник Матильда стала готовиться к вымышленному дню рождения Сабины. Такому же иллюзорному, как и ее собственная жизнь. Каждый день ей все больше казалось, что она ведет нереальное существование, блуждает в каком-то призрачном царстве, где все ее поступки никак не могут воплотиться в действительность. Если прошлое мало-помалу становилось расплывчатым, то будущее принимало форму нелепой комедии, в которую никто не мог поверить. Сестры пожелали друг дружке весело провести вечер, и Матильда добавила: «Поцелуй за меня Эмманюэля!» [31]И Агата с намеренно широкой улыбкой ответила: «Непременно!» Обе сестры поневоле прибегали к юмору, пусть даже самому нелепому или убогому, лишь бы показать, как у них все хорошо. В результате их отношения становились день ото дня все более наигранными. Матильда наметила себе бар в другом конце города, где уж точно не рисковала наткнуться на знакомых. Сначала она решила пойти в кино на один-два сеанса, но ей очень уж не хотелось сидеть там одной, а ведь эти кинопоходы были одним из любимейших развлечений для них с Этьеном. Они купили абонемент и смотрели все фильмы подряд – и плохие и хорошие – практически каждое воскресенье[32].

Когда Матильда вернулась домой, все уже спали. Бебиситтер давно ушла.

Однако часы показывали только полночь. Войдя в детскую, Матильда подошла к кроватке Лили. Девочка лежала с открытыми глазками. И Матильда подумала: неужели она не заснула, потому что ждала меня?

Посреди ночи Матильду разбудил шум, доносившийся из ванной. Там явно кого-то рвало. На следующее утро она увидела бледную, измученную Агату.

– Что, слишком много выпила? – спросила Матильда.

– Почти не пила. Никак не пойму, что это со мной…

– А как там прошло? Весело было?

– Да не так чтобы очень. И кстати, Макрон не явился. Мы ушли довольно рано. А ты как провела время?

– Очень мило. Повидалась с бывшими коллегами. Мне было приятно.

– Ну, тем лучше. Я сегодня не пойду на работу. В банк я уже позвонила.

– Ну и правильно.

– А ты не могла бы отвезти Лили в ясли?

– Слушай, раз уж мы дома, почему бы и ее здесь не оставить? Побудем втроем.

– Ну… если хочешь, – неохотно ответила Агата, ей самой явно было не до того. Она так скверно себя чувствовала, что не хотела возиться с ребенком, но отказаться от такого предложения значило выказать себя плохой матерью.

Пришлось признать, что да.

Тест оказался положительным.

Агата бросилась в объятия сестры.

И ужаснувшаяся Матильда притворилась счастливой.

– Только не говори ничего Фредерику, – попросила Агата.

– Да почему же?

– Пока не пройдет три месяца, я предпочитаю, чтобы он не знал.

– Боишься, что он заставит тебя сделать аборт?

– Да нет… совсем не боюсь… – возмутилась Агата. – Просто из суеверия. Я скажу ему, только когда буду знать наверняка…

Неизвестно, что подействовало на Агату – то ли эта радостная новость, то ли травяной чай, приготовленный сестрой, – но после полудня она почувствовала себя значительно лучше. Приняла душ, оделась и слегка прибрала в квартире. Лили уже с час как спала. На улице сегодня стояла особенно хорошая погода.

Свидетели ее падения посмотрели наверх. Но Матильда успела отступить и побежала в детскую будить Лили. Соседи вызвали «скорую помощь», хотя помогать уже было некому. Врачи поднялись в квартиру, им открыла потрясенная Матильда с ребенком на руках, твердившая одно: «Это ужасно… Это ужасно!..» Позвонили Фредерику, он тотчас примчался и рухнул на колени перед телом жены, все еще лежавшим внизу, рядом с домом, и накрытым простыней. Из его глаз ручьями бежали слезы – поистине драматическое зрелище. Войдя в квартиру, он вызвал по телефону одну из своих родственниц, попросив ее посидеть с Лили, – ни он сам, ни Матильда не были в состоянии заниматься ребенком. «Скорая» увезла тело; после этого явились полицейские, которые начали допрашивать Матильду, чтобы выяснить, как произошло несчастье. Матильда всхлипывала, говорила несвязно, но все же объяснила, что Агата сегодня плохо себя чувствовала, была слишком слаба, чтобы идти на работу, а потом решила обрезать плющ на балконе. Она, Матильда, пыталась ее остановить, уговаривала полежать в постели, но все напрасно – если уж сестре что-то приходило в голову, она непременно должна была настоять на своем. «Да, именно так», – подтвердил Фредерик. Один из полицейских спросил Матильду, чем она занималась в момент трагедии. «Я сидела с Лили. Мы с ней играли».

В день похорон Фредерик выглядел совсем потерянным, он не мог вымолвить ни слова. Впрочем, все разговоры были излишни. Родные и близкие, друзья и коллеги стояли группой, которая тоже казалась мертвой. Лишь в тот момент, когда гроб Агаты спустили в могилу, Фредерик издал горестный вопль. Матильда вспомнила крик матери – он звучал почти так же: вот и еще одно несчастье в их семье.