GLEMBA

Budapest, 1981

В начале семидесятых годов и моя собственная семья наконец-то воспылала желанием приобрести загородный участок. Общий экономический взлет предыдущего десятилетия пронесся над нами, почти не коснувшись материального состояния семьи. Соответственно этому и наш приобретательский инстинкт не был взбудоражен зрелищем загородных дворцов всевозможных размеров, которые, точно грибы после дождя, вырастали в живописных зонах отдыха; разве что позавидуешь иной раз, как это ловко другие умеют, да на себя подосадуешь. Когда же и мы поднялись до уровня «солидных покупателей», то в сих модных местностях все участки были порасхватаны. Впрочем, можно было за астрономическую сумму приобрести клочок земли размером с птичий дворик, где ко всему прочему мы были бы вынуждены вступить в жестокое — и заведомо безнадежное — соперничество с соседями, от которых за версту разило достатком.

Значит, поиски надо было вести в ином направлении.

Дабы подсластить пилюлю, мы с женой придумали себе утешительную теорию, будто вовсе и не стремимся выбиться в акулы нового экономического механизма, а специально подыскиваем тихий и скромный уголок, где можно было бы без помех предаваться милым сердцу воспоминаниям о годах детства, прожитых в деревне.

Вот так и занесло нас в Морту — очаровательную деревушку у подножия гор Бёржень, где мы купили пустующий дом по соседству с резиденцией местного священника.

Важным элементом вживания в новую среду мы считали сближение не только с природой, но и с местными обитателями. И последнее — сверх всяких ожиданий — удалось на редкость легко и быстро.

Дом к тому времени уже седьмой год стоял незапертый и незаколоченный, и деревня по молчаливому уговору сочла его общественной собственностью: ребятишки играли там в войну, через повалившуюся загородку беспрепятственно шныряли взад-вперед гуси и утки, равно как и старухи, которые серпом жали буйно разросшуюся крапиву на корм мелкой живности и ходили полоскать белье к ручью; ручеек этот протекал вдоль нижней границы нашего участка, что наполняло особой гордостью сердца новоиспеченных его владельцев.

Поэтому в первый же проведенный там день, когда мы сидели во дворе и строили планы, нас обступили с полдесятка старух и стайка ребятишек: судя по всему, деревне тоже не терпелось взглянуть на новых обитателей. Стоило только мне заверить старушек, что они и впредь могут вдоволь пользоваться растительностью с нашего участка и водою из ручья, как они тут же отбросили свою — естественную в первые минуты — скованность и с явным интересом выслушали наши проекты, что и как мы собираемся устроить в своем доме. Они подивились нашим замыслам и даже исподтишка подхихикивали над нами, но тем не менее с душевной радостью вызвались поискать у себя дома и по соседям желанные для нас предметы крестьянского быта.

Моя жена между прочим упомянула, что нам хотелось бы сложить печку.

— Пе-ечку? — протянула одна из старушек. — Такая работа только Глембе по плечу. Он на все руки мастер. Правда, малость тронутый, зато в любом деле мастак.

— Скажешь тоже! — вмешалась другая. — Какое там тронутый, ежели у человека в Америке мильоны?

— Чего не наболтают попусту, — пренебрежительно отмахнулась женщина помоложе.

— Дыма без огня не бывает! — стояла на своем старушка.

— Вы уж при случае замолвите за нас словечко, — прервал я их спор.

Однако вышло так, что наша встреча с Глембой откладывалась с недели на неделю, хотя мой интерес к нему рос не по дням, а по часам — главным образом потому, что не терпелось увидеть прок от его пресловутого владения всеми ремеслами на свете.

Новообретенное нами человеческое сообщество едва насчитывало восемьсот душ, да и эта численность непрерывно убывала. Два года назад село перестало существовать как самостоятельная административная единица и было присоединено к соседнему, более крупному селению. А в тот год, когда мы обосновались тут, была закрыта и начальная школа. Трудоспособная молодежь и взрослое население по мере возможности оставляли село, во всяком случае на заработки уходило большинство. Черные, согбенные старики да старухи, еле передвигая ноги, тащили двухколесные тачки с поклажей и ярмо своей судьбы по расшатанным шпалам жизненной колеи, все более замедлявшей ход своих составов.

Нас же это беспокоило с той точки зрения, что рабочей силы взять было неоткуда. К примеру, надо было спешно врезать дверные замки, привести в порядок окна, поправить подгнивший во многих местах пол, побелить протекший потолок, перекрыть черепичную крышу, починить дымоход, вновь подвести отключенную электропроводку — всего и не перечислишь, но первое время мы кое-как перебивались. За неимением плотников, столяров, стекольщиков, кровельщиков, каменщиков и электромонтеров мы с горя сами хватались за все дела, но, как говорится, без уменья да без сноровки любое дело загубить не мудрено; так и у нас: не столько проку было от наших трудов, сколько порчи.

Посетители, правда, к нам наведывались исправно, и у нас от приглашений отбоя не было, так что с местными жителями мы, выходит, сдружились; однако рабочий инструмент в подмогу нам никто из них брать в руки не торопился.

С течением времени отыскались два-три старика, кто вроде бы не прочь был подрядиться, но вскоре оказалось, что работники они только на словах и к нам сбежали оттого, что даже у себя дома им работать неохота. Да и у нас-то они ковырялись до тех пор, пока не успевали накачаться палинкой, на которую я — в блаженном уповании на успешное завершение дела — поначалу не скупился. А там, побросав недоделанную работу, горе-мастера удалялись, как правило в корчму, или же мне самому приходилось выпроваживать их восвояси.

Попробовали было мы подступиться к строительной бригаде местного кооператива, но несколько строителей, после долгих уговоров вроде бы склонных пойти нам навстречу, заломили такую цену, что я, окончательно подавленный, заявил: лучше нам разойтись по-хорошему. Конечно, мы и в мыслях не держали заставлять кого бы то ни было гнуть на нас спину за здорово живешь, но нам хотелось рассеять уверенность местных жителей, будто на столичных простаках может нажиться каждый кому не лень.

Вот и выходило, что теперь все наши надежды возлагались на Глембу. Тем более что обитатели Морты, словно желая разжечь наше любопытство, расписывали Глембу как восьмое чудо света. Столяр и каменщик он такой, что под пару ему и не сыскать, и в виноделии-то он лучше всех разбирается, и в садоводстве, и колодцы роет, и телевизоры ремонтирует, даже местную киноустановку налаживает.

Однако ждали мы понапрасну — Глемба не объявился.

— Может, укатил куда? — высказал предположение кто-то из односельчан. — С ним бывает такое: сорвется ни с того ни с сего и неделями пропадает, а где — никому не ведомо.

По наущению жены я дважды самолично наведывался к Глембе, но оба раза калитка оказывалась запертой.

Он жил на окраине селения, состоящего из улочек, змеящихся вкривь и вкось, в самой верхней его части, где дома карабкаются по склону и вплотную подходят к лесу. Небольшой дворик был окружен так называемым плетнем, и ограда эта, вызывающая представление о народной архитектуре прошлых столетий, находилась в безукоризненном состоянии. То тут, то там зеленовато-коричневатые свеженаломанные прутья ярко проступали на фоне серо-бурого старого плетня, как бы подтверждая, что Глемба и в этом деле знает толк.

Чисто подметенный дворик и сверкающий ослепительной побелкой дом с зелеными оконными наличниками и камышовой крышей напоминали экспонат этнографического музея под открытым небом.

Все это подкрепляло мою уверенность, что Глемба и есть тот самый человек, кто нам нужен. Про себя я заранее решил: заплачу, сколько ни запросит. С таким умельцем грех быть прижимистым.

В период томительного ожидания Глембы я подметил, что хотя всяк и каждый превозносил на все лады его умелые руки и разносторонние способности к ремеслу, но, как только заходила речь о нем как о человеке, ни от кого нельзя было вразумительного слова добиться. Односельчане Глембы лишь неопределенно хмыкали, когда я пытался выспрашивать о нем… «Вроде бы человек он порядочный…» — кивали мне в ответ, не поясняя, что подразумевается под этим «вроде бы». Если же я допытывался настойчивее, то от меня попросту отмахивались или бормотали: у него, мол, шариков не хватает или, наоборот, лишний завелся. Одни говорили, что Глемба с придурью, другие считали, что он себе на уме. То мне приходилось слышать, будто котелок у него варит не хуже, чем у иного министра, а то — будто он бестолочь несусветная. Во всяком случае, из всех этих рассказов я не вынес какого-либо четкого и определенного представления о Глембе. Более того, противоречивые суждения сельчан только усиливали сумятицу в моих мыслях.

Постепенно я пришел к убеждению, что Глемба — загадка не только для меня, но и для всей округи.

И это казалось тем более непостижимым, что Глемба родился и вырос в Морте, что он прожил здесь всю жизнь, за исключением нескольких лет, проведенных в Америке. Но ведь не пребывание в Америке сделало его странным человеком — все в один голос твердили: «Он и раньше был какой-то чудной».

Однако больше всего удивило меня сообщение, что когда-то Глемба жил в нашем теперешнем доме. Я узнал об этом от своего ближайшего соседа, реформатского пастора, когда как-то воскресным днем по пути из церкви домой он остановился у забора поздороваться. Мы и прежде раскланивались друг с другом, но отношения наши не выходили за рамки сдержанной вежливости и даже некоторой скованности. По первому, беглому впечатлению пастор показался мне славным человеком, и, несмотря на разницу в мировоззрении, я чувствовал, мы могли бы сойтись и покороче. Однако он попыток к сближению не выказывал, а мне навязываться со своей дружбой тоже не хотелось.

Я занимался тем, что истреблял сорняки высотой в человеческий рост, разросшиеся вокруг дома и по всему участку, сражаясь с ними при помощи лопаты, мотыги, а иной раз и кирки, чтобы подсечь самые корни. Погода стояла слякотная, и я был по уши в грязи, пот с меня лил градом, а тоска и злость перехватывали горло: ну чем я хуже других дачников, сидел бы себе резался в карты да винцо потягивал, а тут вместо этого надрывайся в тяжкой работе, к тому же совершенно бессмысленной — сорняки уже успели отцвести и рассыпать семена, и на будущий год придется начинать войну с ними по новой.

Пастор выслушивал мои сетования в молчаливом согласии, а сам тем временем снял с себя поношенное облачение и повесил его на руку. Это был плечистый мужчина с умным, внимательным взглядом и сильным подбородком; кисти рук его, покоящиеся на верхней планке штакетника, жилистые и узловатые, могли принадлежать любому местному крестьянину.

— В прежние времена дивный тут был сад. — Пастор пробежался взглядом по всему участку. — Виноград, яблони, диковинные плодовые деревья и овощи разные прижились тут отменно. Ничего не скажешь: Глемба — мастер чудеса творить.

— Глемба? — переспросил я в полном изумлении.

— А как же, — кивнул пастор. — Он жил тут. Прежде дом этот принадлежал старому Перестеги, а Глемба женился на его дочери. Но прожили они всего полгода, потом разошлись. Старик Перестеги умер, а вдова с дочерью, если не ошибаюсь, переехали в Пешт. С тех пор дом и участок стали собственностью кооператива… Ну и все хозяйство пришло в запустение… Два года дом использовали под общежитие для рабочих, а там и вовсе забросили.

— Странно, — начал я и сразу же спохватился: а что, собственно, тут странного? Почему Глемба не мог жениться, а потом развестись? Такое с кем угодно случается. — Я имею в виду, — пояснил я, — странно, что никто и словом не обмолвился, будто Глемба тут жил… Да и вообще, — вырвалось у меня, — мало путного мне удалось узнать об этом… мастере! Люди болтают о нем разное и, по-моему, за что-то его не любят.

— Не любят, — кивнул пастор, — потому что не понимают его.

— А по-вашему, что он за человек? — не удержался я от вопроса, надеясь, что наконец-то получу своего Глембу в готовом, расшифрованном виде.

Пастор пожал широкими угловатыми плечами.

— Мы почти не сталкиваемся, — пробурчал он. — В церковь он ходить не охотник. — Должно быть, от него не укрылись мой выжидательный интерес и последующее разочарование, потому что, чуть подумав, он добавил: — Я и сам не знаю, кто он: чудак или божьей милостью талант.

— Талант? — вконец сраженный, переспросил я. — Но в чем же?

— Да и талант, пожалуй, уже заглох в нем… — закончил свою мысль пастор.

И вот наконец настал день, когда мы с Глембой встретились. Было раннее утро, жена с сынишкой еще спали, я же, пребывая на грани сна и бодрствования, прислушивался к оживленной возне мышей.

Вдруг снаружи раздался стук. Отодвинув табуретку, которой мы подпирали незапертую дверь, я выглянул. Плотный коренастый мужчина лет пятидесяти в синей рабочей спецовке стоял у порога. На голове у него красовался натянутый на уши потрепанный берет, одинаково популярный как среди сельских жителей, так и у рабочей братии, а на ногах были резиновые сапоги; из-за голенища выглядывал сложенный в несколько раз еженедельник «Жизнь и литература».

— Я — Глемба, — представился он.

Мне с трудом удалось бы — даже при большом желании — сдержать бурный взрыв радости.

— О, господин Глемба! — Я распахнул руки и даже слегка обнял его. — Мы вас заждались! Проходите, сделайте милость… Смотри, кто к нам пожаловал! — бросил я жене, которая, толком не очнувшись от сна, выглянула из комнаты, а затем, через баррикаду из своей раскладушки и составленной посреди кухни посуды, пробрался в угол, к бутылке с палинкой. — Свари кофе! — распорядился я. — Или лучше чаю? — вопросительно взглянул я на Глембу. — Приготовь и чай, и кофе, — подсказал я жене, предваряя ответ Глембы. И опять обратился к гостю: — Вы уже завтракали, господин Глемба? Господи, как же мы вас ждали! Взгляните, каково нам приходится… А кроме вас, помощи ждать не от кого!..

— Хорошо бы печку сложить… — начала было жена, разжигая спиртовку, но я перебил ее:

— Далась тебе эта печка, будто у нас других забот нет! В доме сквозняки гуляют, с потолка течет, от холода и сырости не знаешь куда деваться… Прошу вас, — я протянул Глембе стаканчик палинки на подносе, как полководцу-победителю подносят ключи от покоренной крепости.

Однако полководец-победитель сделал рукой отстраняющий жест.

— Не стоит беспокоиться, — сказал он.

В его тоне и во всем его облике было столько достоинства и степенности, что я после еще одной неуклюжей попытки перестал навязываться. Опрокинув свой стаканчик, я сделал Глембе знак следовать за мной.

Мы вышли во двор, и я показал ему крышу и трубу, горячо втолковывая при этом, до чего рады мы своему приобретению и зажили бы тут припеваючи, но нужно хотя бы в минимальной степени сделать дом пригодным для жилья, а, как подсказывает мой предыдущий опыт, свои надежды мы можем возлагать только на него, на Глембу.

Он ходил за мной следом, осматривал все, что я ему показывал, но при этом не обмолвился ни словом.

— Ну так когда же приступите, господин Глемба? — решил я взять быка за рога. — Финансовая сторона пусть вас не смущает, — добавил я небрежно. — За расходами мы не постоим, за все расплатимся с лихвой…

В ожидании ответа я воззрился на узкий, поджатый рот Глембы, на его монгольские скулы, обтянутые сухой кожей.

Он вдруг огляделся по сторонам, окинул взглядом весь дом, двор и даже небо над ними.

— Сжечь бы его дотла, — сказал он наконец, и нельзя было понять, имеет ли он в виду только дом или весь мир как таковой.

Я принужденно засмеялся, хотя мне, конечно, не понравилось, что он увиливает от прямого ответа.

— Да-да, — согласился я. — Домишко ветхий, но для наших запросов его можно сделать вполне пригодным…

Глемба потер свой широкий мясистый нос, медленно повернулся в мою сторону и уставился мне прямо в глаза. Взгляд его был неподвижен, но в нем угадывались насмешка, презрение и даже какая-то жалость.

— Какое там «ветхий»! — возразил он, затем отвернулся и опять окинул взглядом все вокруг. — Дом прочный, как крепость, хоть сто лет простоит.

Его слова привели меня в смущение: ведь я старался подладиться под него и теперь не знал, что сказать.

— Прочный-то, может, он и прочный, но есть тут кое-какие уязвимые места… — бессвязно бормотал я. — Суть в том, что раз уж мы этот дом купили, то хотелось бы привести его в божеский вид. Сам я, к сожалению, в таких делах не смыслю, так что, господин Глемба…

— Ничего не выйдет, — отрезал Глемба. — Меня только что прооперировали.

— Ох! — невольно вырвалось у меня, и я почувствовал к себе острую жалость.

Жена подала кофе, и на этот раз Глемба принял угощение. Он долго и основательно размешивал кофе, громко прихлебывал и с невозмутимым выражением лица выслушивал болтовню жены, а она, не зная нашего предыдущего разговора, прямо-таки размечталась вслух о будущей печке.

Тут досада моя испарилась, и все наши злоключения вдруг предстали передо мной с комической стороны.

— По-моему, тут одной печкой не обойдешься, — сказал я, дуя в чашку с горячим кофе. — Надо бы в каждую комнату по печке, и здесь, во дворе, поставить несколько штук… Печек, их сколько ни сложишь, все мало…

Жена взглянула на меня, как смотрит всегда, когда ее вдруг охватывает сомнение насчет того, правильно ли она выбрала себе спутника жизни, а потом перевела взгляд на безучастно-молчаливого Глембу, которого мой юмор оставил равнодушным — как, впрочем, и мой серьезный тон до этого.

— Есть места, где печи кладут во дворе, — кивнул Глемба.

— Но мне… хотелось бы в комнате, — робко пролепетала моя жена.

Я допил кофе, опустил ложечку в чашку и протянул жене.

— Господину Глембе сделали операцию, — сказал я. — Десять лет он не сможет класть печи.

— Какую операцию? — спросила жена с искренним сочувствием, и я поймал себя на мысли, что самому мне и в голову не пришло посочувствовать Глембе. Я слегка устыдился.

— Кишечник, — коротко ответил Глемба и тоже отдал ей свою чашку.

— Вот такие наши дела.

Я смотрел на жену и думал, что хватит с нас этих доморощенных умельцев. Заплачу, сколько ни заломят, и выпишу из Пешта мастеров-специалистов.

— Кишок оттяпали метр и десять сантиметров, — продолжал Глемба. — Операция шла три часа.

Я не знал, чего ждет от меня Глемба. Может, он хочет, чтобы я подивился его выдержке, а может, напрашивается на сочувствие. Поэтому я только и решился сказать:

— Да, многовато.

Я видел, что жена готова расплакаться. Она стояла с подносом в руках, и губы у нее задрожали, когда она спросила:

— Что же теперь с нами будет?

— Найдем выход. — Сказав это, я повернулся спиной к Глембе, давая понять, что его услуги больше не входят в число возможных вариантов. И чтобы еще явственнее подчеркнуть это, я продолжал обращаться только к жене, будто Глембы и вовсе тут не было. — Срублю к черту те две яблони, — я ткнул пальцем в сторону сада. — Сроду не видел таких чахлых деревьев. Знать бы только, кого угораздило насажать здесь эти дурацкие деревья!

— Я посадил их, — тихо сказал Глемба.

Конечно, я и сам об этом догадывался, потому и разразился такой тирадой, но сейчас разыграл удивление.

— Вы?! Ах да, вы ведь когда-то здесь жили.

Я бросил эту фразу небрежно, мимоходом, а сам тем временем суетился, хлопотал, хватался то за одно, то за другое с видом человека, у которого забот выше головы, а мысли далеки от темы разговора.

— Зачем же вы отсюда съехали, коль скоро вам удалось здесь поселиться? — спросил я и присел на корточки перед лопатой, прислоненной к стене. — Принеси-ка напильник, — сказал я жене. — Он в ящике стола… Тут такие заросли кругом, что ни один инструмент не выдерживает, — ворчал я, исследуя острие лопаты, все в щербинах и зазубринах. — Ну так в чем дело? Что ж вы переселились отсюда, раз уж получили этот дом в приданое за женой? Здесь наверняка жили зажиточные люди… Помнится, во времена моего детства в таких вот домах по соседству со священником всегда селились богатеи…

Покосившись на Глембу, я уловил очень удачный момент: мне удалось подсмотреть выражение его лица, когда он думает, будто его никто не видит. Я не знал, куда деваться от изумления, настолько изменились все его черты. Два раза подряд он оскалился, показав при этом свои здоровые зубы, и даже верхняя десна обнажилась — точь-в-точь как у рассерженного пса. Все лицо его пошло морщинами, а под глазами набухли мешки. Это зрелище длилось всего лишь мгновение, а потом лицо его опять разгладилось. Поскольку в первый момент черты его исказились как у человека, который вот-вот расплачется, у меня мелькнула мысль, что когда-то все и началось со стремления подавить слезы, а с годами перешло в такую вот вымученную гримасу, в которой он и сам, пожалуй, не отдавал себе отчета.

Он потер кулаком нос — жестом, который я у него подметил раньше, — и повторил:

— Надо бы все тут подпалить… Рано или поздно я это сделаю…

Я не ощутил никакого реального веса в его угрозе, поэтому прежним задиристым тоном гнул свое, продолжая изучать острие лопаты:

— Чем вас так прогневал этот дом, господин Глемба?

Уставившись в одну точку, он махнул рукой, потом повернулся и ушел прочь.

К тому времени, как жена вернулась с кухни, Глембы и след простыл.

— Куда он подевался? — в полном недоумении спросила она.

— Ушел, — ответил я. — И даже не попрощался.

— Ну а все-таки — сказал же он хоть что-нибудь?

— Сказал, что подпалит дом… В один прекрасный день мы проснемся оттого, что над головой у нас крыша трещит…

— Что с ним такое? — Жена в отчаянии развела руками.

Глядя прямо перед собой, я задумчиво сказал:

— Видно, он и впрямь не в своем уме.

Жена отмахнулась от меня точно так же, как Глемба, и оставила одного. Тут я отложил напильник в сторону, припомнив, что лопату не точат, а отбивают.

Немало времени прошло, прежде чем мне удалось убедить жену, что вопреки своему обыкновению я вел себя не грубо и не развязно, словом, что это не я отпугнул Глембу. И чтобы окончательно ее успокоить, я сообщил ей принятое мною решение: плевать я хотел на недоумка Глембу и на всех забулдыг стариков из этой деревни, привезу мастеров из Пешта, и точка.

В тот день я еще успел тщательно отбить лопату, после чего острие у нее и вовсе пошло трещинами и зазубринами, а потом мы собрались и уехали домой, в Пешт.

К концу следующей недели мы опять отправились в Морту. Оба мы, и я и жена, делали вид, будто едем туда с охотой, но притворялись мы исключительно только ради ребенка — с той смутной педагогической целью, чтобы привить ему вкус к деревенской жизни и радость обладания собственностью, однако в глубине души мы были напряжены и подавлены. Вместо радостей обладания собственностью мы пока что вкушали связанные с нею огорчения. Выяснилось, что для ведения такого загородного хозяйства нужно много времени и денег, а мы не располагали ни тем, ни другим. Стоило задуматься о будущем, как нас тут же одолевали дурные предчувствия. Я пришел было к мысли, что надо продать этот дом, пусть даже дешевле, чем он нам достался: он поглощает все наши силы и средства, ничего не давая взамен. Однако я не решался и заикнуться жене насчет продажи: наверняка это послужило бы ей поводом лишний раз доказать мне, что я — неприспособленный к жизни тип, что я — тюфяк, зануда и нытик, а я терпеть не могу выслушивать подобные обвинения, потому что они недалеки от истины.

В Морте нас ожидало множество приятных сюрпризов. От обшарпанных оконных рам, которые я кое-как укрепил кусками досок и законопатил газетной бумагой, и следа не осталось, а на их месте красовались идеально подогнанные новехонькие рамы, аккуратно застекленные. В двери был врезан замок, в замке торчал ключ и действовал так безотказно, словно предназначался для кабины космического корабля.

— Не иначе как Глемба, кроме него некому! — переглянулись мы с женой и долго ахали от радости: «Глемба, дорогой!», «Наш ангел-хранитель!»

Жена тотчас принялась проветривать дом — до сих пор в этом не было необходимости, — да и я, почувствовав душевный подъем, с новой силой ополчился против сорняков, заполонивших весь двор.

Однако я быстро притомился и бросил эту безнадежную работу под тем благовидным предлогом, что надо наведаться к Глембе. Ни в коем случае мы не должны оставаться перед ним в долгу.

Сунув деньги в карман своего бывшего свадебного костюма, ныне предназначенного для черных работ, я отправился к Глембе. Время было субботнее, послеобеденное, и я надеялся, что застану его дома.

Потолковав, мы с женой сошлись на том, что Глемба сжалился над нами, а может, мы чем-то вызвали его симпатию, и ради этого он рискнул взять на себя такой труд даже после перенесенной операции. Однако, сколько я ни ломал голову, не мог припомнить ни малейшего намека на то, чтобы мы чем-то полюбились Глембе. Да и с какой стати? Мы ему абсолютно чужие и показали себя не с лучшей стороны: поначалу, правда, обрадовались его приходу, но, как только узнали, что проку от него никакого, тут же к нему охладели. Втайне я даже признавал, что я — как справедливо утверждала моя жена — вел себя по отношению к нему свысока и бесцеремонно.

И, прокручивая в памяти нашу встречу с Глембой, я улавливал в нем соответственно чувства, скорее противоположные симпатии. Он разглядывал нас, как каких-нибудь букашек или даже червяков, которые завелись в доме, по неизвестной причине ему ненавистном, а разглядев, удалился. И этот его уход ни с того ни с сего — в нем явно было какое-то оскорбительное для нас намерение. Но тогда почему он привел в порядок окна и дверь?

В этом весь Глемба. Правду говорят о нем в деревне: не докопаешься, что у него на душе и в мыслях.

Дома его не было, но мне не пришлось долго дожидаться. Глемба появился со стороны деревни — шел неторопливо, степенно; он был в той же самой одежде, в какой я видел его в последний раз, и из-за голенища сапога опять выглядывал литературный еженедельник. Ни походка, ни поведение его не изменились, когда он меня увидел; казалось, будто он и вовсе меня не замечает.

Зато я в радостном возбуждении не в силах был устоять на месте.

— Ах, господин Глемба, дорогой вы наш! — поспешил я ему навстречу. — От всей семьи приношу вам глубочайшую благодарность. Вы даже не представляете, как вы нас осчастливили! Поистине вы — наш добрый ангел!

— Что я такого сделал? — пробурчал он, доставая ключи.

Он вставлял ключи в замок один за другим, производя какие-то сложные манипуляции. Калитка распахнулась, как дверца сейфа, хотя через плетень можно было проникнуть во двор в любом месте.

— Ну как же — а дверь, а окна!

— Что с ними такое? — спросил он, пропуская меня вперед.

— Ах, дорогой господин Глемба! Но вы же привели их в порядок!

Он вставил очередную пару ключей в дверной замок и опять долго колдовал, пока дверь не открылась.

— С чего вы взяли, будто это сделал именно я? — спросил он.

— На такую безупречную работу способны только вы! — провозгласил я.

Он прекрасно понимал, что моя неквалифицированная похвала — не более чем дешевая попытка подольститься, но все же ему, должно быть, стало приятно: слабая усмешка на миг тронула его губы, но затем он тут же обрел свойственную ему серьезность.

— Садитесь, — сказал он чуть ли не тоном приказа.

Я обвел взглядом небольшую комнатку, которая также напоминала музей крестьянского быта.

— Вот это да! — вырвалось у меня. — Народное искусство в чистом виде!.. Завидую вашей обстановке.

Я заработал еще одно очко, потому что голос его помягчал.

— Вы… верующий? — спросил он, убирая со стола старинные настенные часы, починкой которых, видимо, занимался.

Я присел на деревянный резной стул, совершенный по простоте формы.

— Почему вы так решили?

— Вы упомянули ангелов…

— Я вообще питаю пристрастие к разным поговоркам и речениям в религиозном духе. Они иной раз стоят целой философии.

Я горделиво выпрямился, но Глемба сделал вид, будто ничего не слышал. Он продолжал наводить на столе порядок, время от времени шмыгая носом. Молчание становилось напряженным, и я решил перейти к цели своего визита. Я напыжился еще больше, как и положено щедрому заказчику, вновь рассыпался в похвалах умелым рукам Глембы и поинтересовался насчет причитающейся с нас суммы.

— Что это вы вздумали? — резко повернулся ко мне Глемба. Возмущение, а может, и презрение читалось на его лице. — Не смейте заводить разговоры ни о каких деньгах!

— Как же так, господин Глемба! — Я тоже повысил голос и даже поднялся со стула. — Что вы заработали, то и ваше! С какой стати мне принимать от вас бесплатные услуги? Я вам не сват и не брат…

— Сказано вам: прекратите!

Мне показался бы смешным этот капральский приказной тон, не приведи он меня в смущение. Чуть раскосые глаза Глембы сверкали неподдельным возмущением. Он был до такой степени возбужден, что я счел за благо не усугублять его гнев. Я всегда побаивался вспыльчивых людей: как ни сокрушаются, как ни каются потом они в своих необдуманных поступках, наступает момент, когда они не в силах сдержаться. У меня же не было ни малейшей охоты вступать с Глембой в пререкания — неразумнее всего было бы сейчас настаивать на своем. Поэтому я подавил обиду и поступил так, как поступаю обычно, столкнувшись с каким-то непонятным явлением: принялся изучать его.

Если тон Глембы и казался чересчур грубым, в данном случае он был обоснован и приемлем, поскольку Глемба находился в более выгодном положении. Он оказал мне любезность, и я в долгу перед ним. К тому же он только что заявил, что прощает мне мой долг, и такое распределение ролей давало ему право на известное высокомерие.

Однако помимо этого — вернее, независимо от этого — было в Глембе нечто такое, что я, скорей, назвал бы сознанием своего превосходства вообще. Причина его казалась весьма непонятной, и я почти склонен был усмотреть в этом элемент комизма. Веселые дела! Я — столичная штучка, славы и известности мне не занимать, а меня одергивает какой-то деревенский шут!.. Или уж настолько глуп этот Глемба, думал я про себя, что не в состоянии уловить явного различия между нами, или же…

Завершив ход рассуждений, я окончательно растерялся. Ну а что, если он прекрасно осведомлен обо всех моих заслугах и плюет на них, поскольку его собственные достоинства неизмеримо выше, просто мне о них ничего не известно. Вдруг этот Глемба — важная персона, но хранит инкогнито? В конце концов неспроста же породнился он с зажиточным семейством Перестеги и не без причины поговаривают о миллионах долларов в Америке… Да и литературный еженедельник он тоже, наверное, не зря таскает за голенищем сапога…

Я бросил взгляд на торчавшую из-за голенища газету, и во мне опять взыграло чувство юмора. У меня внезапно возникло подозрение, будто это тот же самый экземпляр, что я видел у него на прошлой неделе, а может, он носит его уже не первый год, и газета вообще к сапогу приросла.

Мысль эта настолько увлекла меня, что я решил тут же выяснить все до конца.

Я поднял руки в знак того, что сдаюсь.

— Ладно, господин Глемба, вам виднее… Если не сейчас, то рано или поздно улучу момент доказать вам признательность всей нашей семьи… Постараюсь найти такую возможность… — Затем без всякого перехода я указал на газету: — Разрешите взглянуть? А то до того забегался, что не успел купить последний номер.

Он молча протянул мне газету, и я, взглянув на дату, сразу увидел, что номер свежий. Я испытал мимолетное разочарование, но в то же время получил еще один повод для размышлений. Газету я свернул и отложил в сторону.

— Откуда вы ее берете? — спросил я.

— Шофер автобуса привозит. Я подписываюсь на нее, — пробурчал он и вышел за дверь.

Я воспользовался случаем получше разглядеть крохотную комнатку с деревянными балками, куполообразной печью и едва уловимым запахом кислой капусты.

Во всем царил строжайший порядок. Над деревянной кроватью, доверху заваленной перинами и подушками, висели два увеличенных, донельзя отретушированных портрета в черных рамках: мужской и женский. Может, это были даже и не фотографии, а рисунки, скопированные с фотографий. Во всяком случае, оба лица не несли на себе признаков времени, возраста и ярко выраженного человеческого характера.

В простенке между небольшими окнами, засунутые под раму потускневшего зеркала, торчали мелкие выцветшие фотографии, среди них выделялась одна красочная, выполненная с помощью современной фототехники карточка, на которой я несомненно узнал Глембу, хотя снимок явно был изготовлен добрый десяток лет назад. В клетчатом пиджаке, в галстуке бабочкой, Глемба стоял, обняв рукой за плечи какую-то женщину в шляпе, а у их ног примостились здоровенная гончая и четверо разодетых в пух и прах детишек, кто — сидя на корточках, кто — лежа на полу. Снимок был сделан в помещении, причем с таким расчетом, чтобы как можно больше интерьера — с вычурной парадной мебелью и даже камином на заднем плане — вместилось в кадр.

Как зачарованный застыл я перед фотографией, тотчас смекнув, что на ней запечатлена частица американского бытия Глембы.

Я настолько углубился в изучение фотографии, что вздрогнул, когда вошел Глемба. Он принес на деревянном подносе хлеб и сухую колбасу и поставил на стол.

— Ешьте, — велел он.

— Ах, что вы… благодарю… — начал было я, но он резко оборвал меня:

— Нечего ломаться, ешьте!

Я покорно уселся за стол, отломил большой ломоть домашнего хлеба и колбасы, соблазнительно пахнущей чесноком.

— Я не ошибся, ведь это вы вон на той фотографии? — спросил я, прожевав кусок, и ткнул в сторону цветной фотографии.

Глемба молча кивнул.

— А дама — это ваша жена? — осторожно продолжал я выспрашивать.

— Бывшая, — сказал он.

— Ну а дети?

— Мои. — Он помрачнел пуще прежнего.

— И что же с ними теперь?

На мгновение лицо его исказила та гримаса, которую мне однажды удалось подметить.

— Живы-здоровы… по всей вероятности, — сказал он и посмотрел мне прямо в глаза. От этого его взгляда меня оторопь взяла, и я отвернулся. Затронутая тема оказалась настолько щекотливой, что я решил перевести разговор на другое.

— Ну и колбаса у вас, прямо объедение! — громко восхитился я. — Сами делали?

— Я все делаю сам.

— Неужто и хлеб своей выпечки?

— А как же!

— Господин Глемба, вы просто гений! — сказал я с ребяческим восхищением, и эти слова вызвали новую, доселе невиданную мною перемену в его лице: уголки губ дернулись кверху — слабым отсветом улыбки.

Я не знал, как поступить с угощением. Чуть поешь и перестанешь — Глемба, чего доброго, обидится, а умять подчистую полуметровый кус колбасы тоже казалось мне неприличным.

— Если бы малость промочить горло, оно бы веселее пошло, — заметил я и тут же добавил: — Раз уж вы не соглашаетесь принять плату за труды, не откажитесь распить со мной по стаканчику в знак дружбы.

— А какое у вас вино?

На лице его все еще оставался след недавней усмешки, но в голосе опять послышались резкие пренебрежительные нотки. И в сочетании с этой пренебрежительной интонацией вопрос его прозвучал примерно так: какое же вино может быть у тебя, недотепа, если оно вообще у тебя есть?..

— У меня нет никакого, — признался я, поспешно дожевывая кусок, которым решил завершить трапезу. — Зато в корчме имеется.

Он махнул рукой, а потом сделал мне знак следовать за ним — как надзиратель заключенному.

Мы прошли в конец двора — размером с теннисную площадку и с таким же тщанием обихоженного — и вошли под навес, откуда вела сводчатая дверь в подвал. Глемба опять долго возился с ключами, и наконец мы очутились в покатом подвале, вырытом в склоне горы.

— Что это за камень? — спросил я, ощупывая стены, отливавшие серебром при свете коптилки.

— Андезит, — ответил он.

— Погреб тоже вы строили?

— Я, а кто же!

И здесь был такой же порядок, как повсюду во дворе и в доме. Бочки и бочонки поменьше выстроились в ряд, на каждой мелом помечен год урожая.

Он сунул мне в руку наполненный до краев стакан, и я, держа его против света, долго любовался золотисто-желтым оттенком и даже вдохнул аромат, будто знал толк в дегустации.

— Что это за вино?

— Чем спрашивать, лучше пейте!

Я выпил и одобрительно кивнул. От меня не укрылось, что следующий стакан Глемба наполнил из другой бочки, а очередной — из третьей.

— В корчме такого не отведаешь, верно?

— Верно, — согласился я и всерьез задумался: чего же, собственно, хочет от меня господин Глемба?

Спору нет, держится он заносчиво, но при всем при том кормит-поит меня и денег за труды не берет. Что за этим скрывается и чем мне в конце концов придется расплачиваться?

Я уже успел свыкнуться с тем, что почти каждый из моих новых знакомцев обращается ко мне с какой-нибудь просьбой. Очевидно, они рассуждали так: человеку моего ранга и положения не составит труда помочь им в их неурядицах и бедах. Одного обманули при покупке малины, с другим грубо обошелся председатель кооператива — а я изволь призвать обидчиков к порядку! Но больше всего меня допекали пенсионными делами. И хотя уроком могло бы послужить то, что до сих пор я еще никому из просителей не оказал никакого благодеяния, они ко мне шли по-прежнему.

А вдруг и Глемба рассчитывает получить вознаграждение, потребовав с меня аналогичной услуги? Такая возможность отнюдь меня не радовала, но мысленно я был подготовлен к ней.

Вино быстро развязало мне язык, и я опять вернулся к той цветной фотографии: уж слишком большое впечатление она произвела на меня, и любопытство не давало мне покоя.

— Вот смотрю я на вас, господин Глемба, — сказал я, не сводя взгляда с его натянутого по самые уши берета, — и с трудом могу вообразить, что вы и тот американский джентльмен в галстуке бабочкой — один и тот же человек.

Он прижал к плечу до половины наполненный вином стеклянный ливер, словно солдат в почетном карауле — ружье.

— Там так принято, — сказал он, чуть вздернув левую бровь. — Все носят галстук-бабочку.

— Камин тоже дань общей моде?

На этот раз одновременно с бровью он поднял и плечо.

— И камины есть у многих. Квартиры там большие.

— Но вы на той фотографии выглядите истинным джентльменом. Притом из состоятельных. Может, есть доля правды в слухах, и вы и впрямь миллионер?

Он махнул рукой, затем выхватил у меня пустой стакан и опять наполнил его до краев. Губы его сошлись в тонкую ниточку: опустив голову, он исподлобья глянул на меня.

— Чем вы, собственно говоря, занимаетесь? — спросил он.

— Разъезжаю по белу свету, — ответил я и принялся уговаривать его тоже выпить, но он сослался на перенесенную операцию, и мне пришлось довольствоваться этим объяснением. — Превосходное вино! — похвалил я. — Не уступите бутылочку?

Не говоря ни слова, он наполнил бутылку и протянул мне.

— Сколько с меня? — спросил я, тем самым допустив оплошность.

— Бросьте вы эти разговоры! — взорвался он. — Что вы без конца ко мне пристаете с оплатой да с расплатой? Нужны мне ваши деньги!

— Ладно, ладно, — пошел я на попятный, — припишем к прежнему долгу.

Я попытался решительно отклонить его руку, когда он вознамерился снова налить мне, но он сделал по-своему.

— Ну что за человек такой? — ворчал он. — Во всем норовит перечить! Или вы этим душу отводите?

Я тупо ухмыльнулся и смирился со своей участью. Пришлось признать, что как ни старайся, а Глембе не угодишь. Я опрокинул еще несколько стаканчиков, и последним, что осталось у меня в памяти, был момент, когда я чмокнул господина Глембу в лоб.

Проснулся я с ощущением, будто вместо головы у меня — большой колокол, по которому ритмично ударяют молотком.

Колокол и в самом деле звонил, созывая верующих к воскресной утренней службе.

— Я уж думала, тебя вообще не добудиться, — проворчала жена.

Сладко потянувшись, я протер глаза и принялся массировать затылок.

— Видать, крепкое вино у Глембы, — тихонько пробормотал я.

— И в корчме тоже, — отрезала жена.

— Не был я ни в какой корчме, — удивленно возразил я.

— Был, был, дружочек. И посулил крестьянам раздел земли.

— Что-о?!

— Посулил крестьянам разделить между ними кооперативную землю.

— Боже праведный!.. И как реагировали на это люди?

— Говорят, что со смеху покатывались. Не было в деревне своего шута, а теперь вот завелся.

Жена под видом уборки вымещала зло на всем, что подворачивалось под руку, даже раскладушка подо мною и та ходила ходуном.

— Пора вставать! С минуты на минуту явятся пастор с пасторшей, а в доме все как после бомбежки.

— С какой это стати они заявятся?

— Ты же сам их пригласил!

— Пусть лучше не приходят, — в изнеможении простонал я. — Ступай отговори их, выдумай какой-нибудь предлог.

— Поздно спохватился! Пасторша только что заглядывала, чтобы предупредить — они не задержатся… Слава богу, я хоть от нее узнала о предстоящем визите.

На табуретке валялся какой-то бумажный пакетик; жена схватила его, потом опять швырнула на табуретку.

— Не забудь прихватить с собой, если уж наобещал.

— Кому я наобещал?

— Ты же сам сказал: Глембе.

— А что я ему обещал?

— Откуда мне знать? — жена раздраженно всплеснула руками.

Расстроенный, потянулся я к пакету, в котором оказалось еще несколько пустых пакетиков.

— Что за чертовщина!

Я потряс пакетиками, в ответ на что сынишка, который, навалившись животом на стол, разглядывал какой-то иллюстрированный журнал, расхохотался. Я перевел на него взгляд, увидел, что он язвительно и нагло ухмыляется, и это меня возмутило до глубины души.

— А ты чего тут околачиваешься? — накинулся я на него. — Шел бы на свежий воздух, чем в духотище торчать!

— Что мне там делать, на этом свежем воздухе? — капризно заскулил мальчишка.

У локтя его лежала плитка орехового шоколада, он отломил кусочек и сунул его в рот.

— Что тебе делать? — вскинулся я. — Тут райский уголок для всяких игр и развлечений, а ему, видите ли, занять себя нечем! Я, что ли, должен придумывать для тебя занятия? И так из-за тебя все это затеяли. — Я сделал широкий жест рукой, обращая свои слова к потолку, в то же время надеясь, что услышит жена. — Мы с матерью на все готовы, даже на эту кочевую жизнь, только бы вытащить тебя из городской пыли и духоты на благословенный свежий воздух, а ты еще жалуешься, что тебе скучно? Не ребенок, а наказание господне!

Я подошел к сыну и протянул руку; он инстинктивно отпрянул, хотя у меня и в мыслях не было дать ему подзатыльник, просто я тоже нацелился на шоколад. Отломив кусочек, я отправил его себе в рот и хотел было с новым запалом продолжить свою тираду, но жена оборвала меня:

— Хватит нотации читать! Лучше бы привел себя в порядок, а то вот-вот гости пожалуют.

Мальчишка, как только усек, что мать на его стороне, тотчас изобразил из себя мученика и захлюпал. Меня это еще больше распалило, потому что я видел его насквозь, но в то же время себя я тоже видел насквозь и досаду из-за собственного душевного несовершенства сорвал на сынишке.

— А ну пошел вон! — завопил я и яростно вгрызся в плитку шоколада.

Сын поспешил убраться во двор, а я, разинув рот, уставился ему вслед: меня пронзило ужасное предчувствие.

— Что с тобой? — взглянула на меня жена. — Язык откусил, что ли?

— Хуже, — ответил я и, когда заговорил, убедился, что мое подозрение подтвердилось. — У меня коронка слетела. Вот здесь, спереди… — Я выплюнул в ладонь остатки непрожеванного орехового шоколада, но не увидел среди них зубной коронки. — Выходит, я ее проглотил… — подытожил я случившееся.

Явились пастор с супругой. Оказались они точь-в-точь такими, как и положено лицам духовного звания: скромные, любезные. И лишь обращение пастора поразило меня.

— Приветствую тебя, — сказал он мне. «Значит, мы успели перейти на «ты»!» — в смятении подумал я и покосился на жену, но та, сохраняя самообладание, не обнаружила никакого удивления.

Мы тоже показывали себя скромными и любезными людьми, без конца оправдываясь, что вынуждены принимать гостей в такой убогой обстановке, но общими усилиями нам довольно скоро удалось перейти от ничего не значащих фраз к более разумной беседе. Пасторша предложила моей жене печурку, которой они сами не пользовались, все-таки лучше, чем готовить на спиртовке, а его преподобие порекомендовал мне одного пресвитера, он, правда, старенький и прихварывает, но пастор постарается с ним договориться, чтобы тот поправил полы у нас в доме.

С растущим чувством удовольствия я восседал на табуретке, и мои вчерашние похождения рисовались мне уже не в таком ужасном свете, хотя я и побаивался, что помимо перехода на «ты» во время нашего общения с пастором могло произойти и что-нибудь другое, наверняка я и в разговоре с ним нагородил всякой чепухи; однако я надеялся, что наш сосед человек разумный и не воспользуется моей слабостью.

Но больше всего меня смущало то, что, разговаривая, я с присвистом произносил шипящие звуки, потому что на месте выпавшей коронки воздух прорывался с большей силой; я решился со всей откровенностью признаться гостям, что у меня только что свалилась коронка, и они с полным пониманием отнеслись к моей беде.

Постепенно я расслабился настолько, что решил снизойти до церковнообщинных забот-хлопот. Я сочувственно и с интересом выспрашивал пастора и узнал, что село — сплошь реформатское, что как раз сейчас приступают к ремонту жестяной крыши колокольни и к строительству нового дома для священника. Большую часть средств собрали всем селом: каждый член кооператива пожертвовал свою годовую премию.

— И Глемба тоже пожертвовал? — дважды присвистнул я, а пастор оживленно закивал головой.

— Все единогласно так решили, — сказал он. — И члены правления тоже.

— Весьма похвальное решение, — снова присвистнул я и заметил, что эта готовность к пожертвованию — плод трудов самого пастора, не иначе.

Он возражал, явно из скромности, а затем, краснея и смущаясь, признался, что хочет просить нас об одолжении. Все постройки в их усадьбе стоят на искусственно возведенной насыпи и обнесены опорной стеной; эту стену тоже придется перестраивать, и прежде всего надо ломать прежнюю. А поскольку дворы наши вплотную примыкают друг к другу, то часть обломков неизбежно обрушится на наш участок. Со временем, конечно, их уберут, но пока что нам придется потерпеть весь этот хаос, связанный с перестройкой.

— Само собой разумеется, — великодушно согласился я.

Пасторша сказала, что им с нами просто повезло, ведь прежний сосед, старик Перестеги, нипочем не пошел бы им навстречу.

— Злой был человек, — продолжала она, поправляя на жгуче-черных, гладко причесанных волосах с пробором посередине завязанный по-крестьянски платок. — Как-то раз у меня курица подлезла под забор и забрела к нему на участок, так он на нее собаку натравил. И курица-то была такая славная, рябенькая… Мало того, так он еще и угрожать мне стал — ну просто запугивал. Он в ту пору был председателем кооператива, хотя раньше против демократии выступал и даже в тюрьме сидел. Вот ведь как меняются люди…

Его преподобие смущенно кашлянул, а затем укоризненно одернул жену, пустившуюся в политические разговоры.

— Милая, мы не вправе судить других.

Я, однако, ухватился за слова его жены.

— Вот так штука! — со свистом вырвалось у меня. — Я слышал, до войны он был очень зажиточным хозяином.

— Враг демократии, вот он кто был, — настойчиво повторила женщина, не обращая внимания на обеспокоенно ерзавшего мужа. — Во всем свой интерес видел. И Глембу, недотепу этого, Перестеги только для того и заманили, чтобы капиталы американские у него повытянуть!

— Милая… — Пастор снова попытался остановить жену, но та знай гнула свое.

— А когда оказалось, что Глембу не подцепить на удочку, ему и дали от ворот поворот…

Пастор поднялся и с самой любезной улыбкой попросил извинения — мол, сейчас соберутся ребятишки на занятия в воскресной школе, да и вообще у него дел по горло, поскольку он отправляет пасторские обязанности и в соседнем селении.

— Так, значит, можно взять печку? — поинтересовалась моя жена тоже медовым голосом.

— А как же, конечно! — закивала пасторша и перевела взгляд на меня. — Если не сочтете за труд прийти за ней…

Жена увязалась за мной, и мы на одолженной у соседей пастора двухколесной тачке перевезли печурку домой.

Это было дряхлое железное сооружение, но, хотя пасторша предупредила, что прежде всего печку нужно заделать изнутри глиной, к тому же одна ножка у нее была короче другой, и пришлось подкладывать под низ кирпич, мы все же очень радовались приобретению. У хозяина тачки среди старой рухляди отыскались два куска коленчатой трубы — их не удалось вплотную пригнать друг к дружке, но все же мы затопили, потому что обоим нам не терпелось услышать, как гудит и потрескивает огонь в нашем домашнем очаге. Однако вместо веселого потрескивания наспех собранная растопка издавала унылые стоны и не столько горела, сколько чадила. Электричества у нас не было, и пользовались мы керосиновой лампой, так что я как следует плеснул в печку керосина из бутыли; наружу тотчас вырвался сердитый язык пламени, и пошла невообразимая гарь, после чего снова потянуло горьким дымом…

— Должно быть, дымоход не в порядке, — решила жена. — Забит, наверное, бог знает чем.

— До трубочиста мне и подавно далеко, — с сомнением покачал я головой. — И вообще не знаю, существуют ли еще трубочисты на современном уровне развития общества.

— Риторический вопрос, — оборвала меня жена. — Как, по-твоему, остальные жители села приводят в порядок свои дымоходы?

— Глемба, — произнес я заветное словцо, но жена сердито отмахнулась.

— Ты опять у него налижешься, а потом в корчме застрянешь, — резко сказала она и, чуть подумав, добавила: — Но вот соседа, у которого мы одалживали тачку, можно бы расспросить насчет дымохода.

Хозяин тачки тоже считался пенсионером, как и большинство обитателей деревни, однако пока был еще в силе, ходил подрабатывать на лесопилку при кооперативе и двор свой содержал в большем порядке, чем остальные крестьяне. Он охотно согласился переговорить с трубочистом, хотя, по его мнению, такие мелкие неполадки в хозяйстве можно устранить и собственноручно. Впрочем, немедля пойти к нам и заглянуть в дымоход он охоты не выказал, потому как воскресный день дан человеку для роздыха.

И не только для роздыха, но, как я вскоре убедился, и для активного общения с ближними. Еще ранее, когда я ходил из дома в дом в поисках рабочей силы, я обнаружил, что жители деревни охотно вступают со мной в разговоры и рады услужить мне всем, чем только можно угодить на словах, потому что жаждут общения с миром, а я действительно привнес в их жизнь частичку большого мира.

Хозяина тачки тоже одолевала жажда порасспросить меня о том о сем, и понапрасну я отнекивался: он все же всучил мне стаканчик с выпивкой. Я утешал себя тем, что иду на жертвы ради семьи — ведь знакомства такого рода непременно окупятся впоследствии. И впрямь, в первые же минуты беседы я обогатился полезными советами насчет того, в каком конце участка лучше сажать сахарную свеклу, если у меня вдруг появится охота, а также в каком направлении устанавливать телевизионную антенну, если нам когда-нибудь удастся подключить электричество и привезти сюда телевизор.

Поскольку я упорно переводил разговор на засоренный дымоход, то в конце концов и тут разжился дельным советом. Более того, меня даже снабдили цепью, к которой надо будет только привязать чугунное ядро, ядро же можно заполучить у Ярабы, который живет в доме напротив…

Мы отправились к Ярабе. Этот тоже начал со стаканчика. Чугунное ядро? Как же, как же, есть у него ядро, заверил сосед, только с этим еще успеется.

Яраба — худющий, кожа да кости, — был лесником и пил только палинку, которая с трудом шла после вина. Однако теперь было совершенно очевидно, что жертва моя окажется не напрасной: цепь уже получена и чугунное ядро, можно сказать, в руках, а стало быть, я вплотную приблизился к той цели, которую поставила передо мной жена.

Я как раз был увлечен тем, что расписывал перед внимательными слушателями военно-политическую ситуацию в Азии, когда за мной пришел сынишка: мол, его послала мама.

— Передай маме, — я погладил его по макушке, — что я уже на пути к дому и пусть не беспокоится, со мной все в порядке.

Во мне все более крепло убеждение, что я поступаю совершенно правильно, стараясь поближе сойтись с селянами и открыто выказывая свои демократические устремления.

— Для меня все люди равны!

Я чокнулся с соседями, и мы осушили стаканчики до дна.

Потом мы еще потолковали о погоде и кролиководстве; свою осведомленность в последнем тотчас и продемонстрировал обладатель чугунного ядра, похваставшись двумя сотнями белых кроликов, которые были размещены в самом дальнем углу двора, потому как кролик — живность вонючая, а под конец мы затянули песню «Хотел бы я владеть тобою…».

Голос у меня предельно высокий, так что я делал вид, будто своим фальцетом подпеваю в терцию баритонам обоих соседей, и эта моя восприимчивость к народной музыкальной культуре явно растрогала их. Обняв друг дружку за плечи, мы все свои чувства изливали в песне.

Однако в какой-то неожиданный миг на меня вдруг нашло протрезвление, и я увидел себя со стороны, с расстояния этак в три шага. Картина была совершенно отчетливая: разинув рот, я благим матом оповещаю весь мир о том, что хотел бы владеть некоей красоткой, а на месте переднего зуба у меня зияет дырка. И тут меня охватило такое неудержимое желание расхохотаться, что я побледнел и не смог подавить приступ дурноты.

Как говорится, нет худа без добра: это обстоятельство дало повод завершить нашу дружескую пирушку и распрощаться. Меня всячески удерживали, затем последовало предложение заглянуть в корчму и поставить точку над «i», но я настоял на том, что мне пора домой.

И все-таки, выбравшись на улицу, я решил поступить иначе. Лучше не показываться жене на глаза в таком состоянии, рассудил я, да и вообще чего ради спешить домой, раз я улаживаю вопрос с чисткой дымохода… И тут меня осенила мысль, что ни цепь, ни ядро я не прихватил с собой, более того, ядра этого я и в глаза не видел… «Не беда! — Я отмахнулся от собаки, которая сердито облаяла меня через ограду из колючей проволоки. — Ядро в надежных руках, у Ярабы, и его в любой момент можно заполучить…»

Движимый инстинктом проветрить затуманенную голову, я свернул в переулок и направился в противоположную от дома сторону. «Всю жизнь живешь как в оковах, — твердил я себе и смутно всплывающей в моем воображении супруге, которая с укоризной смотрела на меня. — Но я эти оковы сброшу… Здесь я хочу жить ничем не скованный, вольный, как птица!»

Дальше мне подумалось, что никто не вправе обвинить меня, даже если я и подвыпил чуть-чуть, человек я самостоятельный во всех отношениях и семью свою содержу как положено. «Вот и сейчас в интересах семьи пришлось опять напиться, — укреплял я самооборону. — Жене взбрело в голову обзавестись домом, а я поддался ей; ребенку, видите ли, городская духотища во вред, ему необходимы свежий воздух и простор, чтобы было где побегать и порезвиться… Идея блестящая, да только все тяготы здешнего пребывания ложатся на мои плечи, и хлебать кислое вино с крестьянами мне вовсе не в радость, а в тягость… — Я остановился и мысленно воззвал к жене: — Думаешь, мне не хотелось бы сейчас очутиться в писательском клубе, у бильярдного стола? Или посидеть в кафе с интеллигентными собеседниками, обсудить на равных современные проблемы философии экзистенциализма? А? Что ты думаешь по этому поводу?»

Жена не высказалась, что́ она думает по этому поводу, но я и сам смекнул, что несу чепуху: на самом деле здешняя жизнь мне вполне по душе и стоит только вспомнить заумное пустословие будапештских приятелей, как скулы начинает сводить. «Здесь мой дом, здесь мой мир!..» Я широко распахнул объятия и почувствовал непреодолимое желание опять очутиться среди людей и опрокинуть по стопке за дружбу.

У меня хватило ума сообразить, что тащиться в корчму было бы ошибкой: надо беречь свое доброе имя. Зато у меня есть близкий приятель — Глемба… Вина у него отменные, он угостит меня с удовольствием, и никто о том не прознает… да и вообще я должен к нему зайти, надо же, в конце концов, выяснить, для чего предназначались пакетики, которые он якобы всучил мне.

Поплутав немного, я выбрался на верную дорогу и вскоре очутился на нужной улице. К превеликому моему удивлению, у низкого плетня стоял черный «мерседес». Я был до такой степени поражен, что застыл как вкопанный, не сводя глаз с шофера; я опасался, что он преградит мне путь, вздумай я войти во двор. Но шофер окинул меня равнодушным взглядом и коротко кивнул, после чего и я кивком поприветствовал его. Войдя после яркого солнца в сумрачную кухню, а затем в комнатку, я поначалу мог различить только силуэты, и понадобилось время, чтобы в одном из двух людей, сидевших за столом, узнать Глембу. Второй мужчина, седовласый, с коротко стриженными седыми усами, был худощавого сложения и даже сидя производил впечатление человека рослого.

— Прошу прощения, — я адресовал свои слова в полумрак комнаты, — мне бы надо поговорить с господином Глембой…

— Садитесь, — коротко ответил Глемба и обратился к своему гостю: — Товарищ купил дом тут, в селе. А вообще-то он живет в Пеште.

Эти слова можно было истолковать как намерение представить меня, поэтому я подошел к худощавому человеку и протянул ему руку. Оба мы пробормотали свои имена, но мне от этого ничуть не стало яснее, с кем меня свел случай; впрочем, в тот момент мне это и не казалось важным. Я обрадовался, что Глемба принял меня, и тотчас пустился в объяснения:

— Решился потревожить вас, господин Глемба…

— Вы что, очень торопитесь? — прервал он меня.

— Н-нет, — растерянно хихикнул я, косясь на гостя.

— Тогда сидите спокойно.

Я подчинился приказу, сложил на коленях руки и откинулся на спинку стула: ни дать ни взять пай-мальчик.

Незнакомец, который сидел закинув ногу на ногу, выпрямился:

— Ну что же, обсуждайте свои дела. А мне пора…

Но Глемба и на него окрысился:

— И ты сиди не трепыхайся! — Тем временем он успел поставить передо мной стакан и налить всем троим. — Вечно вы спешите, — ворчливо продолжал он. — Никак не уразумеете, что времени у нас больше всего.

Незнакомец снова скрестил свои длинные ноги и рассмеялся тонким нервным смешком.

— Как раз времени-то у нас меньше всего, дядюшка Янош…

— Сколько пожелаешь, столько у тебя и будет, — изрек Глемба. — Да, собственно, что значит время? — спросил он, тщательно закупоривая бутыль с вином. — Время, — он медленно обвел нас взглядом, — есть сама бесконечность.

— Но нам из этой бесконечности отмерено ровно столько, сколько умещается между рождением и смертью, — возразил гость.

— Неправда! — Глемба затряс головой. — Время располагается не только по горизонтали, от колыбели до гроба, но и по вертикали, от глубины до высот. От зачатков сознания до самых вершин разума. И если человек разумный, он может возвести себе из времени хоть целые Гималаи.

Говорил он внушительно, неторопливо, как бы пробуя на вкус и смакуя каждое слово. Морщины на его лбу сдвинулись кверху, точно шлагбаум, давая знать, что путь мыслям открыт. Время от времени он умолкал, словно раздумывая, дать ли волю вкусным фразам или еще пообсасывать их про себя, в собственное свое удовольствие.

Чтобы придать веса своим словам, он в такт постукивал ладонью по столу.

— Не умеете вы обращаться со временем, вот в чем ваша беда! Вечно плачетесь: времени в обрез, времени не хватает — и сами же у себя урываете время вместо того, чтобы урывать его для себя!.. — Он сделал движение, словно хотел ухватить какой-то невидимый предмет. — Стоит только протянуть руку, и греби справа и слева хоть полный карман. А можно выкроить себе и целую дорожку времени, и шагай потом по ней. Дойдешь до конца — подстилай новую.

Меня так и подмывало поднять на смех эти разглагольствования о дорожках времени, но даже на пьяную голову мне показались умилительными и трогательными усилия, с какими мастер Глемба, спотыкаясь, брел по ухабистым тропам абстрактного мышления, и я сдержался.

Глядя на гостя, я не мог догадаться, по душе ему эти рассуждения или нет. Он хранил торжественное молчание, но я подозревал, что он не слишком-то прислушивается к словам Глембы. Когда хозяин закончил свою речь, худощавый мужчина встрепенулся, точно человек, мысли которого витали где-то далеко.

— Золотые слова, дядюшка Янош! — воскликнул он чересчур громко и тут же добавил другим тоном: — Ну, мне пора.

Он поспешно встал, подал нам обоим руку и направился к двери. У меня было ощущение, будто он тяготился моим присутствием.

— Кто этот человек? — спросил я Глембу, когда он, проводив гостя, вернулся в дом.

— Государственный секретарь, — ответил Глемба.

Он подсел к столу и разлил вино по стаканам. Мне подумалось: он будет рад, если я выкажу удивление, поэтому я с повышенным интересом продолжал расспрашивать.

— Что же ему было нужно?

Глемба опорожнил стакан и со стуком поставил его на стол.

— Да вот, приехал… — уклончиво ответил он и после некоторой паузы добавил: — Ездят сюда, как за манной небесной.

— Другие государственные секретари тоже к вам наведываются?

— Все, кому не лень. Чуть у кого беда приключится, так и едут по мою душу.

— И вы в состоянии им помочь?

— Чем могу, помогаю…

— Значит, вы — мастер отводить беду, — сказал я ухмыляясь.

Глемба смотрел на меня, не скрывая удивления.

— Что это с вами? Никак аист вам зуб выклевал?

Я сполз на стуле пониже и, глубоко вздохнув, кивнул.

— Вот именно. Я и пришел к вам просить о помощи. Вам ведь все по плечу… Войдите в мое положение: через два дня мне выступать по телевидению, и хорош же я буду — с дыркой во рту щериться перед всей Венгрией… Может, порекомендуете какое-нибудь народное средство?

По всей вероятности, Глемба обиделся, потому что в моих словах нетрудно было углядеть оскорбительный смысл. Не отвечая, он застыл, как Будда, уставившись перед собой.

Желая разрядить обстановку, я решил отшутиться:

— Вот лучшее снадобье! — и указал на пустую бутылку. — Если бы еще малость…

Однако тут Глемба, наверное, заметил, что я в подпитии, и решительно мотнул головой:

— Хватит с вас.

— Дали бы бутылочку, — неуверенно пробормотал я. — Вы не думайте, я заплачу́…

— Не дам, — отрезал Глемба. Он встал и принялся убирать со стола. — У меня нет вина на продажу.

Я скроил кислую мину.

— Нет так нет, — обиженно пробурчал я и тоже поднялся. — Тогда прощайте, господин Глемба.

— Прощайте, — сказал он и даже не вышел меня проводить.

На обратном пути машину вела жена. Рядом с собой она усадила злорадно ухмылявшегося сынишку, а мне велела занять место на заднем сиденье. С обиженным видом я какое-то время обозревал из окна машины живописные окрестности, а затем уснул.

У нас в семье так заведено, что с утра жена прежде всего спускается на первый этаж нашего многоквартирного дома, к площадке с почтовыми ящиками, и приносит газеты, а я, еще в пижаме, тотчас принимаюсь просматривать их. Естественно, читаешь не все подряд, но перечень награжденных или отмеченных какой-нибудь премией — если таковой имеется — я всегда основательно прорабатываю, чтобы знать, кого из знакомых следует поздравить. По себе сужу, как радует сердце даже такой пустяковый знак внимания, хотя сам я еще ни разу в жизни не получал никакой награды…

Вот и в то августовское утро накануне Дня конституции я обнаружил в газете такой перечень и, пробегая его глазами, наткнулся на фамилию одного, пусть и не слишком близкого, знакомого, но зато такого, который занимал видный пост в Министерстве здравоохранения; подспудно мною двигала мысль, что не худо бы попросить у него протекции к какому-нибудь зубному врачу, который успел бы сделать мне коронку до моего выступления по телевидению. Я позвонил ему и, к счастью, застал дома. С подобающей скромностью, но и не без удовольствия он выслушал мои добрые пожелания; затем я перешел к делу, однако сразу же почувствовал, что расчетливость моя ему не по душе. Желая представить ситуацию в юмористическом духе, я расписал, как приобрел дом в деревне под названием Морта и, распивая вино с деревенским чудаком по имени Глемба, сломал коронку — вино оказалось мне не по зубам.

— Вряд ли от этого, — раздалось после паузы неуверенное замечание. — Глемба славится своими винами.

— Ты знаешь Глембу? — искренне удивился я.

— Да кто же его не знает! — воскликнул мой собеседник. — И вино его мне пить доводилось, так что могу засвидетельствовать: качества оно отменного.

— А откуда ты его знаешь, этого Глембу? — не переставал я удивляться.

— Он — знаменитый человек, — последовал уклончивый ответ.

— И чем же он знаменит?

— Да в первую очередь тем, что существует на свете.

Такой ответ еще больше подхлестнул мое любопытство, но у меня не было возможности продолжить расспросы — ответственный деятель здравоохранения извинился, что не может порекомендовать мне подходящего врача, сослался на спешные дела и положил трубку.

Я вышел в кухню, где жена хлопотала по хозяйству.

— Куда ты задевала пакетики?

— Какие еще пакетики?

— Которые я принес от Глембы.

Пакетики отыскались в кладовке среди прочего хлама. Я самым тщательным образом изучил их, но так и не смог сообразить, для чего они предназначены.

— Как думаешь, — нарочито небрежным тоном спросил я, — что я должен был с ними сделать?

— Спроси что-нибудь полегче.

— Помнится, я должен был что-то купить и разложить по этим мешочкам.

— Скажешь, что не было в магазинах. Не удалось, мол, достать.

— Чего не удалось достать?

— Чего, чего! Того, что просили купить.

— Ты права… Скажу, что с ног сбился, но найти так и не удалось.

— А в следующий раз, когда вздумаешь загулять, напивайся хотя бы не до потери сознания.

Подавив раздражение, я процедил:

— Эту тему мы уже обсудили со всех сторон. Не думаю, чтобы нам удалось придать ей новое звучание, если мы к ней вернемся.

Жена поняла, что больше нет смысла истязать меня. Мы и так немало времени потратили, обсуждая мое недостойное поведение в Морте, и я целиком и полностью признал свою вину. Кроме того, жена не могла не считаться с главным моим аргументом — что подобный конфуз случался со мною разве что во времена юности. Вот уже многие годы я даже в дружеской компании пил не больше положенного, и хотя в холодильнике у нас всегда стояли бутылки с выпивкой, я месяцами не притрагивался к ним.

Я побрел к себе в кабинет и углубился в записи, пытаясь сделать набросок будущего своего выступления по телевидению.

Немного погодя я отодвинул конспект прочь, решив, что от выступления придется отказаться: было бы поистине безумием вылезти на экран крупным планом и расписывать перед всей Венгрией свои странствия по белу свету, когда у самого дырка во рту и присвистываешь чуть не на каждом слове. Не столько пользы себе, сколько вреда. Вообще в телевизионном выступлении есть риск, даже если ты находишься в лучшей своей форме: ведь на экране любой, даже самый мелкий, дефект предстает многократно увеличенным. Ну а уж если и без того являешь собою комическое зрелище…

Я горько рассмеялся, потому что шкодливая фантазия с готовностью подсунула мне жалкую картину моего выступления; только даже и смехом нельзя было отвести душу, потому что сразу же подумалось, какой урон причинишь самому себе, отказавшись от выступления. Не каждый день представляется такая возможность, и если я сейчас подведу редакторов телепередачи, это неблагоприятно отразится на моей карьере в будущем. Не говоря уж о том, что гонорары тоже на дороге не валяются. Нет, слишком большая роскошь — просто так взять и выбросить деньги на ветер!

Мои мучительные размышления прервал телефонный звонок. Ответственный работник Министерства здравоохранения на этот раз позвонил мне сам, как он оговорился — «уже с работы», и, если я не против, хотел бы попросить меня о небольшой любезности.

— Когда ты в следующий раз поедешь в Морту? — спросил он.

— Да стараемся выезжать каждую неделю, — пробормотал я.

— Тогда ты наверняка встретишься с Яношем. Я имею в виду Глембу.

— Конечно. Мы же с ним приятели…

— Очень прошу, передай ему, что в том вопросе — он знает в каком — принят первый вариант. — И после легкой заминки: — Не слишком я тебя обременяю своей просьбой?

— Нисколько!

— Не забудешь передать?

— Нет. Я записал себе для памяти.

— Премного благодарен. И передай сердечный привет от всех друзей.

— Ладно.

— Кстати, наверное, удастся помочь твоей беде.

— Что ты говоришь! — воодушевился я.

— Запиши адрес и телефон. Позвонишь одной супружеской паре, жена — зубной врач, а муж — техник-протезист, и работают они на дому. Так что не надо специально искать протезиста. Я с ними уже договорился. Правда, живут они за городом, но в течение часа туда можно добраться. Ну и, конечно, придется заплатить им за труды.

— Само собой, о чем разговор! — горячо воскликнул я. — Спасибо тебе от всей души.

До полуночи я пробыл у зубных врачей, в результате чего заполучил не только новый зуб, но и новых друзей. Выяснилось, что они давно знали обо мне понаслышке, и я сперва подумал: не иначе как моя популярность причиной тому, что они согласились на сверхурочную работу. Однако это лестное для моего самолюбия предположение вскоре уступило место другому: пожалуй, все-таки не ради меня, а благодаря руководящему товарищу из министерства оказана мне эта важная услуга. Ну а затем я подумал, что в конечном счете протекцией я обязан Глембе, поскольку именно упоминание о нем привело нас к взаимопониманию с товарищем из министерства.

Домой я вернулся после полуночи. Жена — по давно укоренившейся дурной привычке — не спала, поджидая меня. Я широко осклабился, и она с удовольствием отметила, что врачи потрудились на славу.

— А знаешь, что самое умопомрачительное во всей этой истории? — начал я шепотом, чтобы не разбудить сынишку. — Ведь все уладилось благодаря Глембе! Помнишь, как я боялся, что рано или поздно он обратится с просьбой поспособствовать ему в каком-нибудь деле? А оно вон как обернулось: я спасен благодаря его протекции! Ты что-нибудь тут понимаешь?

Жена, явно не желая углубляться в размышления, направилась в спальню.

— Глемба — порядочный человек, — сонно пробормотала она.

— Черта с два! — возразил я. — То есть, может, он, конечно, и порядочный человек, но за всем этим кроется какая-то загадка, вернее, тайна.

— Ничего таинственного не вижу в том, что ты не единственный среди его пештских знакомых.

— Ладно, отложим разговор до завтра, — пресек я дальнейшие споры.

Было досадно, что жена отказывалась настроиться на мою волну.

У себя в кабинете я с часок покорпел над конспектом своего выступления — теперь уже в приятной убежденности, что не только поведаю с экрана занимательные и поучительные истории, но и внешностью своей, по всей вероятности, произведу на зрителей благоприятное впечатление.

Так оно и оказалось, потому что после выступления я выслушал немало лестных слов. Меня же более всего интересовало, какое впечатление я произвел на общественность Морты и в первую очередь на Глембу.

Вскоре выяснилось, что моего выступления никто в Морте не видел, поэтому мне пришлось самому рассказывать о нем, но этот факт явно оставлял людей равнодушными. И вовсе не потому, что им трудно было представить меня звездой экрана — нет, они считали эту возможность настолько естественной, что осуществление ее ничуть их не взволновало. Лесник Яраба, так тот попросту предложил мне прочесть лекцию о моих путешествиях по свету в местном клубе. Заведующий клубом — приятель Ярабы и просил его со мной договориться.

Договоренность эта была достигнута после того, как Яраба явился к нам с цепью и чугунным ядром. Я собирался наведаться к нему сам, но меня предусмотрительно опередила жена. Яраба и ее стал угощать палинкой, но жене проще было отказаться. Зато ей не удалось отказаться от двух десятков яиц, которые жена Ярабы сложила ей в передник — само собой, совершенно бесплатно. Жену это до такой степени растрогало, что она без звука согласилась на мое предложение сгонять сынишку в корчму за бутылкой палинки, поскольку для Ярабы это жизненная потребность.

А потребность его в палинке была поистине поразительной. Он высосал пол-литровый графинчик сливовицы — и ни в одном глазу, а ведь до этого и дома наверняка прикладывался. Тщательно, со знанием дела прочистил он дымоход, наладил печку и даже привез дровишек на своей двухколесной тачке, так что наконец-то сбылось заветное желание моей жены: в печке весело потрескивал огонь.

Жена не мешкая поставила на плиту сковородку и зажарила яичницу из только что полученных яиц. Однако напрасно мы уговаривали Ярабу поесть, к еде он не притронулся — знай себе потягивал палинку. Худющий и поджарый он был, как гончий пес, и, судя по всему, несметное количество поглощенного алкоголя убивало в нем аппетит.

— Надо будет кое-где поправить крышу, — сказал он и, чтобы мне было понятней, потащил меня на чердак. — Вот в этом месте, — указал он на стропилину, — и вот тут, — он ткнул в какой-то брус и, упершись руками, приподнял его, чтобы показать, насколько тот прогнил. По всем законам физики та сила, с которой он пытался стронуть с места просевшую стропилину и приподнять ее кверху, действовала и в противоположном направлении. Результат не заставил себя ждать: доска из потолочного настила — тоже основательно прогнившая — подломилась под ним, и одна нога Ярабы провалилась в кухню, прямо над головой у моей жены. По счастью, доска прогнила не целиком, а, как нам позднее удалось установить, лишь в том месте, где протекала разбитая черепица. Яраба успел схватиться за балку и постепенно с моей помощью выкарабкался из пролома.

Но одновременно с этим поехало сдвинутое с места и резко отпущенное стропило и потянуло за собой два соседних, в результате чего пришел в движение весь скат крыши. Обломились две планки, поддерживающие черепичное покрытие, и добрая дюжина черепиц с грохотом посыпалась вниз.

Все это произошло в считанные секунды и больше всех напугало мою жену, когда она увидела ногу в резиновом сапоге, неожиданно возникшую у нее над головой.

— Доска и впрямь прогнила, — сказал я Ярабе, вытащив его из пролома.

— Точно, — кивнул Яраба.

— Что же нам теперь делать? — Я в отчаянии огляделся по сторонам. Внезапно меня разобрала злость на этого Ярабу: вечно попадаются ловкачи, которые норовят обследовать объект ремонта так хитро, чтобы порушить еще сильнее и побольше урвать с вас за починку. Я даже не удержался от замечания: — Как знать, может, она и продержалась бы еще, не начни мы отдирать стропила…

Яраба отрицательно покачал головой и тоже огляделся по сторонам, а потом мы спустились с чердака вниз.

— Матерь божья! — ахнул я, разглядев снаружи покосившуюся крышу.

Выбежала из кухни жена.

— Что стряслось?

— Сама полюбуйся. — Я с кислым видом мотнул головой в сторону крыши и добавил не без подковырки: — Господин Яраба вздумал потягаться силой с чердачным перекрытием и одержал верх.

— Что же теперь будет? — задала жена свой обычный в критических ситуациях бесполезный вопрос.

Я принял этот вопрос на себя, а затем тоскливым взглядом из-под вздернутых кверху бровей переадресовал его Ярабе.

— Небось выпрямится, как горбатое дите под гнетом, — сострил Яраба, и тут же его внимание приковал какой-то высокий здоровенный мужчина, появившийся у калитки. Яраба поспешил ему навстречу и протянул руку. — Я уж думал, ты не придешь.

— Дела задержали, — буркнул пришелец, с внушительными габаритами которого мог соперничать разве что его огромный нос. Мужчина с любопытством оглядел меня, затем мою жену, коротко кивнув при этом, что, очевидно, следовало считать приветствием. — Это вы тут живете? — спросил он.

— Поживем, да недолго, — ответил я.

— Будете продавать дом?

— Кому он нужен, вон вся крыша наперекосяк! — махнул я рукой. — И до сих-то пор на него охотников, кроме нас, не находилось. Да только эта развалюха даже нас скоро выживет отсюда, хотя мы народ непривередливый. Халупа прогнила вся, сверху донизу.

— Вот уж нет, — тряхнул головой Яраба и с веселой улыбкой посмотрел на носатого. — Прочнее этого дома во всем селе не сыскать…

— Представляю, каковы же тогда остальные, — буркнул я, несколько раздосадованный веселым настроением Ярабы.

— Добротный дом, — подтвердил в свою очередь и носатый. — Но крышу придется чинить, это ясно как божий день.

Я спросил:

— Кто же станет ее чинить? — Это был крик души.

Яраба по-прежнему не унывая смотрел на пришельца.

— Ну как, возьмемся? — спросил он, подмигивая и склонив голову набок, точно цыпленок на хуторском дворе при виде кружащего в высоте аиста.

Носатый снял с плеча ружье и повесил его на руку. Бросил потухшую сигарету и раздавил ее ногой.

— Что ж… — Он пожал плечами и тоже подмигнул Ярабе в ответ. — Раз ты так считаешь…

Яраба посмотрел на крышу и изрек:

— За день управимся.

— Тут и на два дня работы хватит, — задумчиво возразил человек с ружьем.

— Два так два, — согласился Яраба.

Я едва успевал переводить взгляд с одного на другого, но тут все-таки вклинился в их диалог:

— А вы в этом деле разбираетесь? Я имею в виду: учились, что ли, этому ремеслу?

— Сказано — сделано, — теперь уже уверенно закивал Яраба, с ребяческим восхищением уставясь на здоровенного мужчину. — Мы с приятелем и не за такую работу брались! — Обращаясь к моей жене, он продолжал: — Это мой школьный товарищ. Какие только дела мы с ним на пару проворачивали!..

Тут я тоже взглянул на жену и повелительным тоном распорядился:

— Принеси-ка нам по рюмашке!

Чуть поколебавшись, жена отправилась на кухню, а я изобразил из себя заказчика, у которого денег куры не клюют.

— Заплачу, сколько запросите, если вам и в самом деле удастся поправить крышу.

Здоровяк махнул рукой. Ружье он прислонил к стене.

— Не в деньгах дело, — сказал он.

— Тратиться вам совсем не придется, — подтвердил Яраба. — Были бы только стройматериалы да время…

Жена вынесла стаканчики с палинкой, и я с удовлетворением отметил, что меня она не обошла тоже. Умница, не иначе сообразила, что без магарыча дело не сладится.

— Мы с ним были школьные товарищи, — повторил Яраба, не сводя восхищенных глаз с угрюмого здоровяка. — Правда, я потом пошел по лесничеству, а он — в тюремные надзиратели, но на пару у нас любая работа спорится, за какую ни возьмись.

Надзиратель не стал выслушивать разглагольствования своего приятеля; медленным жестом он поставил на поднос полный стаканчик и полез на чердак. Немного погодя он вернулся и сказал Ярабе:

— Надо бы акацию. И какую посуше.

— Будет сделано, — мотнул головой Яраба.

— Тогда я… готов дать задаток… — засуетился я, решив, что, если дать им денег, они потом не увильнут от работы. Правда, тут же мелькнула мысль: а скольким крестьянам я уже вручал задаток, и все же они оставили меня с носом, впоследствии даже и словом не упоминая о полученных деньгах. «Нет, эти люди не чета тем проходимцам, — подбадривал я себя, — они все же на государственной службе состоят».

— Деньги тут не понадобятся, — отверг мое предложение Яраба. — Время — вот в чем загвоздка. — Он указал на приятеля: — Ему легко, он уже на пенсии. — И после некоторого размышления добавил: — Да ладно, как-нибудь выкрутимся.

Теперь уже и пенсионер-надзиратель опрокинул свой стаканчик.

— Главное, чтобы материал был на месте, — сказал он, разглядывая дно пустого стаканчика.

Мы еще в Пеште мечтали, как развесим в своем загородном доме картины по стенам, чтобы наше жилье выглядело обжитым и уютным. Я накупил гвоздей пяти разных видов и два молотка, и как только Яраба с приятелем отбыли, я приступил к развешиванию картин.

Занятие это приятно настраивало на мирный, безмятежный лад, и я даже мурлыкал какую-то песенку себе под нос, пока с тщанием опытного мастера намечал для каждой картины подходящее место. Это были семейные портреты, в основном одинакового размера, и икона, приобретенная мною во время путешествия в Болгарию, так что расположить их в симметричном порядке не составляло труда, но я не жалел времени и сантиметром вымерял необходимые пропорции.

— Повезло нам с Ярабой и этим его приятелем, — сказал я жене и сунул в рот несколько гвоздиков — точь-в-точь как делали сапожники во времена моего детства.

— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, — предостерегающе заметила жена.

— За деньгами они явно не гонятся, не то что бригадные шабашники. Те наверняка ободрали бы как липку, а эти, видишь, задаром подрядились.

— Даровая работа дороже обходится, — возразила жена с чисто крестьянской мудростью, тем самым выказывая свои способности к быстрой акклиматизации.

Я вбил в стену гвоздь и повесил картину, которая тут же свалилась. Выпал гвоздь, и вместе с ним отвалился кусок штукатурки.

— Возьми гвоздь побольше, — посоветовала жена. — Этот короток, захватывает одну штукатурку, картина на таком не удержится.

— Сам вижу, — огрызнулся я и выбрал гвоздь покрупнее.

Место, испорченное выпавшим гвоздем, не радовало глаз, и я облюбовал для нового гвоздя нетронутую белую поверхность. Я сильно ударил по шляпке, от нее отлетела искра и пошел дымок, гвоздь тут же выпал. За ним шлепнулся на пол очередной кусок штукатурки.

— А этот гвоздь слишком велик, — определила жена.

— Черт бы его побрал! — озлился я. — Стена будто каменная, ни один гвоздь не берет. Разве что попробовать где-нибудь в другом месте…

Я облюбовал новое местечко на стене, но результат оказался столь же безуспешным.

— Опять ободрал штукатурку! — раскричалась жена. — Решил все стены исколупать, что ли?

— А что прикажешь делать? — завопил и я в бессильной ярости.

— Знаешь, — заговорила жена более спокойным тоном, — пожалуй, надо вбить гвозди в балку.

— Тогда все картины будут болтаться под самым потолком.

— Можно подвесить их на проволоке. Вбить в балку гвозди с обеих сторон и укрепить на них проволоку.

С кислой миной я обследовал балки и, хотя при этом делал вид, будто не в восторге от предложенной идеи, вскоре вынужден был признать, что это наилучший выход. Я приставил к балке гвоздь, но он согнулся от первого же удара; второй раз молоток коснулся шляпки гвоздя лишь вскользь, потому что основной удар пришелся по моим пальцам.

— Сроду не встречал таких домов! — Я отшвырнул молоток и ненавидящим взглядом впился в Глембу, который как раз входил в комнату. — Что это за дом такой уродский, даже гвоздя в стенку не вобьешь! — бушевал я, теперь уже адресуя свои упреки Глембе.

Он пропустил их мимо ушей, буркнул что-то вроде приветствия и сказал:

— А я смотрю, машина ваша тут… Что хорошего, что поделываете?

— Сами, что ли, не видите? — не унимался я. — Из чего они, эти стены, что ни один гвоздь их не берет?

— Из бутового камня, — пояснил Глемба. — Тут без электродрели не обойдешься.

— Мы надумали, — вмешалась жена, — вбить гвозди в балку и подвесить картины на проволоке.

— А для этого нужны гвозди, гнутые скобкой, — сказал Глемба.

— Нет у меня ни электродрели, ни гвоздей этих… скобкой! — Я раздраженно махнул рукой и закурил. — Не жизнь, а сплошная мука.

— Ну а с крышей что вы натворили? — по-прежнему безразличным, меланхолическим тоном спросил Глемба.

— Вы были правы! — Я ткнул в потолок указательным пальцем. — Над этим домом тяготеет проклятие.

— Не велика беда, — обронил Глемба, и тон его можно было принять за участливый. — Крышу починить — дело нехитрое.

— Господин Яраба с приятелем подрядились отремонтировать, — сболтнула жена.

Глемба презрительно скривился:

— Тогда этому ремонту конца-краю не видать.

— Почему это не видать? — сердито воззрился я на него. — Ведь прочистил же Яраба дымоход и печку нам наладил.

— Вон что, — понимающе кивнул Глемба. — Ну, если вы с таким народом связались…

Я налился злобой, как индюк.

— А с кем мне прикажете связываться, господин Глемба? К вам я не смею ни с одной просьбой обратиться, потому что у вас была операция. Сам я, как видите, даже гвоздя вбить не умею. К кому же мне обращаться? Приходится цепляться за каждого, кто не против помочь.

— Смотрите, вам эта помощь дорого обойдется.

Меня до такой степени взбесило его упрямство, что я даже поперхнулся. Впрочем, больше я не стремился поддерживать разговор, прекрасно понимая, что спорить с Глембой бесполезно. И поскольку меня не просто раздражало его напыщенное высокомерие, но я и терялся перед ним, то я перевел разговор.

— Принеси-ка нам по рюмочке, — велел я жене. — Я тут домашней палинкой разжился, — соврал я. — Думаю, в самый раз будет для вашего кишечника. От тестя получил, — пояснил я Глембе. — Он по этой части большой мастер. Раза два его даже штрафовали за подпольное самогоноварение, но вообще-то на его провинность смотрят сквозь пальцы, потому что он из-под полы снабжает своей палинкой все областное управление милиции.

— Полно дурачиться, — одернула меня жена и с извиняющейся улыбкой обратилась к Глембе: — Папа вот уже пять лет как умер и никогда в жизни не гнал палинку.

Сохраняя угрюмую сосредоточенность, Глемба кивнул с видом человека, которому все ясно. Через плечо у него висела плоская сумка из телячьей кожи, он вытащил из сумки большую банку меда и протянул жене.

— Это для вашего парнишки, — сказал он.

Жена принялась смущенно отнекиваться, затем рассыпалась в благодарностях; я тоже ввернул было реплику-другую, вроде того, к чему, мол, да зачем это вы, господин Глемба, но тут, как я и рассчитывал, последовала фраза, положившая конец нашим бессвязным выкрикам.

— Будет вам, тут и толковать не о чем! — прикрикнул на меня Глемба, и я, прикусив язык, сунул ему наполненный стаканчик.

Он понюхал и отставил.

— Угостите этим Ярабу, — сказал он. — Тому все равно, что лакать. — Он опять запустил руку в свою суму, извлек оттуда литровую бутыль, наполненную прозрачной жидкостью, и протянул жене. — А из этой бутыли ему не наливайте, жаль добро переводить.

— Бери, когда дают, — поспешил я опередить жену, которая явно собралась отказываться, и заглянул в суму. — А больше вы нам ничего не принесли? — спросил я Глембу, которого ничуть не смутило мое нахальство, а, напротив — как я и надеялся, — скорее позабавило.

— Кто не ценит малого, тот не стоит большого, — заметил он, закрывая суму.

— Сварила бы кофейку, — подсказал я жене и обратился к Глембе: — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Некогда мне рассиживаться — виноград дожидается.

— Что, разве поспел уже? — спросил я, на что Глемба осуждающе покачал головой.

— Вы вроде пташек небесных. У тех тоже одна забота — урожай собирать.

— А что, еще не пора?

— Да ты в своем уме? — крикнула из кухни жена. — Какой виноград в августе месяце! Разве что десертные сорта…

— В здешних краях даже десертные сорта созревают позднее, — сказал Глемба. — Только птицам одним кажется, будто виноград уже съедобный. — Лицо его опять приняло мрачно-сосредоточенное выражение, и он спросил: — Ну как, привезли?

— Что привез? — удивился было я, но тотчас спохватился. — Вы знаете, не удалось достать… — И как бы взывая к жене о помощи: — Верно ведь, где я только не искал!

— Да-да, — отозвалась жена, но ответ ее прозвучал робким вздохом, а вовсе не решительным подтверждением моих слов.

— Что значит — искали? — удивился Глемба.

— Весь город обегал… Два дня ушло на поиски, — продолжал я и, войдя в раж, затараторил: — Пытался даже через знакомых достать, по большому блату, а то в магазинах сказали, что это дефицит… Знаете ведь, как у нас бывает: если что нужно до зарезу, того и не достать.

— Действительно не достать, — мрачно подтвердил Глемба. — Но я ведь сказал вам, куда обратиться.

— Сказали?

— Конечно, сказал.

— В другой раз вы ему записывайте, — поспешила мне на выручку жена. — Я все записываю, а то у него память как худое решето…

— Да, знаете ли, на память свою я теперь совсем не могу положиться, — подхватил я. — Склероз идет полным ходом, не нынче завтра в законченного идиота превратишься.

— Я же сказал вам обратиться к Тарке, — строго продолжал Глемба. — Только он и может это достать. Специально для меня выписывает из-за границы.

— Ясно. Значит, этот товарищ… Тарка…

— Ферко Тарка.

— Да-да, только ведь я с ним лично не знаком…

— А он человек довольной известный.

— Государственный секретарь? — спросил я, утверждаясь в догадке, что Глемба достает необходимые ему вещи с помощью как минимум государственных секретарей.

— Он из другой области, — отмахнулся Глемба. — Но ранга примерно такого же. Если его не будет на месте, секретарша все уладит. Она в курсе дела.

— Я, конечно, и сам могу разыскать номер его телефона, но проще будет, если вы мне подскажете.

Я достал карандаш и клочок бумаги и выжидательно уставился на Глембу. Он продиктовал номер, но тут же добавил:

— Все равно ведь забудете. Или бумажку потеряете.

Я грустно ухмыльнулся, признавая свою вину.

— Вот-вот, в прошлый раз я действительно потерял бумажку, на которой записал. Теперь вспоминаю…

Глемба пронзил меня уничтожающим взглядом.

— В прошлый раз, — сказал он, — вы вообще ничего не записывали.

Это был чистый нокаут. В полном оцепенении я замер, и опять жена вытащила меня из беды.

— Я сохраню записку у себя, — сказала она и выхватила у меня шпаргалку.

— Так будет надежнее, — согласился Глемба.

— Конечно, память у меня как решето, но и в нем иногда кое-что застревает. — Я вытащил листок, на котором было записано поручение руководящего товарища из Министерства здравоохранения. — Вам просили передать, что по известному вам делу принят первый вариант. Ясно вам?

— Ясно, — кивнул Глемба.

— Тогда все в порядке, потому что мне, например, абсолютно не ясно.

— А не сказали, когда именно?

— Велено было сказать только это. — И я, как в шпионских фильмах, порвал бумажку в мелкие клочки.

— Тогда передайте, что мне подходит следующая суббота.

— Запиши на той же шпаргалке, — велел я жене.

По возвращении в Пешт я, вместо того чтобы мотаться в поисках хлеба насущного, занялся поручениями Глембы.

Прежде всего по указанному Глембой номеру я позвонил загадочному Ференцу Тарке. Ответил женский голос, невнятно пробормотав что-то — по всей вероятности, название фирмы или учреждения, я так и не разобрал.

— Можно попросить товарища Тарку? — поинтересовался я.

— Он вышел, — последовал шаблонный ответ, а затем столь же шаблонный вопрос: — Кто его спрашивает?

Я перечислил все свои ранги и титулы, но на секретаршу это не произвело впечатления.

— Позвоните попозже, — проворковала она и, прежде чем я успел спросить, когда именно, положила трубку.

Я выкурил несколько сигарет, позвонил снова. Ответ опять был уклончивый. Мне непременно хотелось выполнить это поручение, поэтому я запасся терпением и в третий раз набрал номер.

— Мне всего два слова ему сказать, — вкрадчиво пропел я и на этот раз вместо отказа услышал какое-то перешептывание, а затем чей-то резкий, на редкость неприветливый голос протрещал мне в ухо: «Тарка слушает».

— Мне надо поговорить с вами по одному делу… — поспешно начал я и почувствовал, что ладони у меня взмокли от пота.

— По какому?

Этого вопроса я больше всего опасался, поскольку и понятия не имел, что за дело поручил мне Глемба.

— Если можно, лучше бы при личной встрече, — пролепетал я: скорее всего, при виде пакетиков он и сам сообразит что к чему.

Но Тарка еще более резко повторил:

— И все-таки, по какому делу?

— Видите ли, не так давно я приобрел дом в одной деревушке, она называется Морта. Там я познакомился с неким Яношем Глембой, и он просил обратиться к вам…

— А, Янош!.. — Голос моего собеседника заметно смягчился и потеплел. — Что же вы сразу-то не сказали?

Мы тут же условились о встрече, срок которой определялся исключительно тем, как быстро я сумею добраться до учреждения товарища Тарки.

Его служебное помещение находилось на втором этаже какого-то научно-исследовательского института с длинным названием. Здание было допотопное; как видно, здесь не жалели средств, чтобы модернизировать старую постройку, но от этого в доме только прибавилось проходов и закоулков, а встроенные детали из яркого пластика придавали всему сооружению какой-то временный, непостоянный характер.

Из таблички на двери я узнал, что товарищ Тарка — директор института. В приемной, густо пропитанной свежим запахом синтетического клея и кофейным ароматом от сердито пыхтящей кофеварки, меня встретила секретарша — не первой молодости, но улыбчивая — и рассыпалась в извинениях, что не могла меня сразу соединить с товарищем Таркой, поскольку он человек чрезвычайно занятой, и откуда же ей было знать, что речь идет о дядюшке Глембе…

В душном, непроветренном кабинете средних масштабов, обставленном какой-то обшарпанной мебелишкой, за огромным письменным столом, в беспорядке заваленном всевозможными бумагами и фолиантами на иностранных языках, сидел товарищ Тарка. На нем был вытянувшийся, изрядно потертый на локтях зеленый свитер; старомодный, намертво стянутый узлом серый галстук сбился на сторону; на тощих ногах свободно болтались широкие штанины. Его тонкие и прямые, бесцветные и заметно поредевшие волосы в беспорядке топорщились на макушке. Чуть согнувшись, он шагнул мне навстречу, и рукопожатие его было по-женски вялым. Но, несмотря на все эти не слишком привлекательные внешние черты, я сразу же почувствовал в хозяине кабинета истинного аристократа духа. Весь облик его был пронизан почти неуловимым и все же реально ощутимым человеческим достоинством, столь характерным для великих умов.

— Садитесь, пожалуйста, — любезно предложил Тарка, и, взглянув на него, я подметил в нем любопытство и нетерпение. — Стало быть, вы от Яноша?..

Я улыбнулся не менее доброжелательно и кивнул, хотя был задет за живое: меня принимают за мальчика на побегушках, будто и дел других у меня нет, кроме как записывать поручения Глембы да привозить ему ответы…

Досадная эта мысль, однако, лишь на миг промелькнула в мозгу. Отталкиваясь от обидного сравнения, я постарался держаться как можно более тонко и интеллигентно; коротко описав историю приобретения дома в Морте, я порадовался вслух, как повезло нам с Глембой, умельцем на все руки.

— Прекрасный человек, — подтвердил ученый. Он сел, закинув ногу на ногу, молитвенно сложил очень белые и сухие пальцы и поднес их к подбородку. — Прекрасный человек, — повторил он почти шепотом, глядя куда-то вдаль.

— Он прислал вам вот это. — Я вытащил из портфеля мешочки и невольно рассмеялся. — Откровенно говоря, не знаю, каково их назначение. Дядюшка Янош, — позволил я себе фамильярность, — сказал, чтобы я просто передал вам пакетики, а вы, мол, в курсе дела.

— Да-да, разумеется. — Товарищ Тарка взял у меня пакетики и положил их на толстый англоязычный фолиант. — Кстати, как у него сейчас со здоровьем?

— Его недавно оперировали.

— Именно поэтому я и спрашиваю. Я знал, что он в больнице, но, к сожалению, так и не выбрался его проведать. Что делать: время — ох уж это время!

Он забарабанил пальцами по колену, а мне припомнилась тирада о времени, которую Глемба выдал государственному секретарю. Я преподнес ее так, будто она предназначалась мне:

— Дядюшка Янош не выносит в людях эту черту: неумение распорядиться отпущенным нам временем.

— Я прослышал, будто он рассердился на меня, — сказал ученый. — Но если вот опять решил ко мне обратиться — значит, простил.

Ни юмора, ни иронии не было в его словах, скорее напротив: во всем поведении ученого угадывались радость и чувство явного облегчения.

— Вы не откажетесь передать ему посылочку? — спросил он.

— Конечно, — с готовностью ответил я. — Мы каждую неделю туда наезжаем.

Тут я заметил, что на телефонном столике у одного из аппаратов плоской обтекаемой формы вспыхнул глазок. По прежнему опыту я знал: такие аппараты бывают только в кабинетах особо важных персон и предназначены для особо важных переговоров; однако не мог же я заговаривать об этом с хозяином кабинета, ведь я здесь лицо постороннее. Не успел я додумать эту мысль до конца, как на пороге появилась секретарша и не без волнения доложила:

— Председатель совета министров на проводе…

Ученый спокойно кивнул, потом перевел взгляд на меня:

— Могу я вас попросить немного обождать в приемной? Но только, — он предостерегающе поднял палец, — не уходите!

Я счел само собой разумеющимся, что мое присутствие при несомненно важном разговоре излишне, и вышел к секретарше в приемную.

— Он разговаривает с председателем совета министров, — повторила секретарша.

Эти слова прозвучали как оправдание и извинение, и я понимающе кивнул. Подойдя к секретарше поближе, я доверительно понизил голос:

— Я слышал от Глембы, что вы тоже осведомлены о том деле, по которому я сейчас хлопочу… Не могли бы вы мне открыть, зачем я здесь и что я должен передать дядюшке Яношу?

— Конечно, могу, — рассмеялась секретарша. — Мы посылаем старику лечебный чай, разные специальные смеси… Разумеется, мы не сами их составляем, но благодаря зарубежным связям товарища Тарки нам нетрудно их раздобыть. Очередная партия уже давно приготовлена, а дядя Янош все не приходит… Товарищ Тарка просто заждался его. Знаете, мы так любим дядю Яноша, но он, мне кажется, рассердился. Ведь мы не навестили его в больнице… Я-то его вполне понимаю, но и он мог бы войти в наше положение — товарищ Тарка крайне занятой человек…

Занятой человек выглянул и пригласил меня к себе.

— Панника, — обратился он к секретарше, размахивая пакетиками. — Будьте так любезны…

Секретарша взяла пакетики, а мы опять сели. Стараясь по-прежнему казаться тонким и проницательным, я заметил:

— Своеобразный человек этот Глемба… дядя Янош. Чувствуется в его натуре что-то колдовское.

Ученый зажмурился и улыбнулся, как младенец, которому во сне привиделись ангелы.

— Вам доводилось наблюдать, как он ест? — Тарка широко раскрытыми глазами смотрел на меня. — К примеру, когда он ест хлеб с салом… Как кончиками пальцев он подбирает крошки… или острием складного ножа выковыривает их из щелей в столе… А как он ест суп, вернее, как он прихлебывает! Ведь прихлебывать тоже можно по-разному! У него это идет не от невоспитанности, это как бы неотъемлемая деталь ритуала.

Тарка говорил с таким жаром и такой убежденностью, с какой ученые обычно говорят о важных научных открытиях, а я кивал с видом человека не только сведущего, но и способного по достоинству оценить сии научные откровения. Я тоже вдруг почувствовал себя приобщенным к высшим духовным сферам и оттого осмелел настолько, что позволил себе замечание:

— Наш общий с дядей Яношем знакомый работает в Министерстве здравоохранения. — Я упомянул имя ответственного товарища и занимаемый им пост. — К нему у меня тоже есть поручение. Может быть, разрешите мне от вас справиться по телефону, удобно ли ему сейчас меня принять?

Ученый, безусловно, разрешил, а министерское начальство с не меньшим энтузиазмом сообщило, что ждет меня немедленно.

В противоположность ученому министерский работник выказывал явную склонность к роскоши. Секретарша восседала в окружении небольшой пальмовой рощи, а кабинет начальства показался мне девственным лесом. Просторную комнату от стены до стены устилал ковер, на изящном письменном столе не хранилось никаких бумаг, точно в кабинете дипломата. (Могу утверждать это на основании опыта, приобретенного мною в ходе заграничных поездок.) Вместо репродукций по стенам были развешаны картины, подобранные со вкусом, а в углу кабинета красовался гарнитур крестьянской мебели — два стула, стол и скамья со спинкой, — придавая служебному помещению поистине домашний уют.

Хозяин провел меня прямо в этот угол и, когда я одобрительно отозвался о мебели, с нескрываемой гордостью сообщил:

— Сам Глемба смастерил… Разумеется, это моя личная собственность, просто я держу эту утварь здесь, чтобы было на чем глазу отдохнуть.

Он достал из шкафа бокалы и наполненную вином бутыль с длинным горлышком, какую в прежних корчмах, кажется, называли квартой.

— Тоже от Глембы? — спросил я и отнюдь не удивился, когда хозяин подтвердил. — Прекрасный человек, — повторил я отзыв ученого, затем прочел оду подбиранию крошек и манере Глембы прихлебывать суп, не уточняя, чьи это наблюдения.

— Ну, чисто внешние приметы, — пренебрежительно сказал ответственный товарищ, который, кстати, своими внешними приметами очень напоминал приятеля Ярабы, бывшего тюремного надзирателя, а ныне пенсионера: тот же длинный медно-красный нос, те же отработанные скупые жесты. — Конечно, вы подметили существенные детали, но чисто внешние. Суть же не в них, а в абсолютной, естественной гармонии его личности, его чувств и мыслей.

Я дал понять, будто именно это и имел в виду, а затем сказал, что Глембе подходит суббота.

— Та-ак, — задумчиво протянул ответственный чиновник и вызвал секретаршу. Они о чем-то пошептались, затем он повернулся ко мне: — Все в порядке.

Мы осушили бокалы, воздав должное отличному качеству вина, и под этим предлогом я снова стал превозносить Глембу. В моем подсознании все более прочно укоренялась мысль, что это может сослужить мне немалую пользу. Наши отношения с Глембой я представил как подлинную идиллию, особо подчеркнув, насколько Глемба привязан к нашей семье. Правда, я успел подумать, что далеко не уверен в этом, но тут же твердо решил, что если уж позволил себе исказить факты, то в дальнейшем постараюсь привести их в соответствие с действительностью. Хоть из кожи вон вылезу, а добьюсь, чтобы Глемба и в самом деле нас полюбил.

— Хочу посмотреть, как Глемба прихлебывает! — заявил я жене, придя домой.

— К чему это тебе? — она нахмурила брови.

— Навари какого-нибудь супу к воскресенью, и пригласим Глембу.

— С каких это пор новая мода пошла — приглашать на суп?

— Можно подать и другие блюда. Но главное — похлебка. Я должен увидеть, как Глемба хлебает!

— Ты окончательно спятил!

Жена пожала плечами и вышла, но я был настолько взбудоражен, что не мог оставаться наедине со своими мыслями и последовал за ней.

— Как ты считаешь, в чем секрет Глембы? — спросил я.

— Ну что за чушь ты вбил себе в голову! Какой смысл докапываться до секрета, которого нет и в помине?

— «Превосходный человек! Выдающаяся личность!..» Вот как отзываются о нем серьезные и умные люди, а с нашей точки зрения он мужик неотесанный и глуп как пробка. Неужели ты не усматриваешь в этом противоречия, за которым определенно скрывается какая-то тайна?

— Да не считаю я его неотесанным!.. Конечно, он простой человек, но совсем не глупый.

— Ладно, подъедем с другого боку. Как по-твоему, намного он отличается от Ярабы, его школьного приятеля, или от господина пастора?

— А почему, собственно, он должен от них отличаться?

— Вот видишь! Ведь ни к Ярабе, ни к пастору не являются прямо на дом государственные секретари, чтобы выслушивать их умствования. А к Глембе приезжают и почтительно внимают его словам. Да что там: перед ним заискивают! Сегодня я был у одного ученого с мировым именем, так тот лишился душевного покоя от одного только предположения, что впал у Глембы в немилость. Люди добреют, люди на глазах становятся лучше, едва только их осеняет дух Глембы…

— Почему бы Глембе не иметь знакомых в столице?.. А может, это все его родственники.

— Погоди, — остановил я жену. — Проведем небольшой опыт.

Поддавшись совершенно нелепой, бредовой идее, я схватил телефонный справочник и принялся лихорадочно перелистывать его, усиленно пытаясь вспомнить, кого из высокопоставленных лиц я знаю.

— Ага! — Я наткнулся на фамилию некоего замминистра, с которым мы во время какого-то официального торжества однажды обменялись беглым рукопожатием. — А теперь слушай в оба уха!

Я набрал номер и, когда откликнулась секретарша, попросил заместителя министра. Хотя в глубине души я совершенно не верил в свою затею, я все же назвал себя, подумав, что в крайнем случае просто извинюсь за недоразумение.

Усталый мужской голос отозвался на другом конце провода, и я в темпе сообщил, что у меня поручение от Яноша Глембы из Морты…

Минутная пауза, а затем произошло невероятное.

— О, Янош! — радостно выдохнул заместитель министра. — Я знаю, что его оперировали, даже навещал его в больнице, но с тех пор, к сожалению, так и не удосужился к нему выбраться…

— А смысл поручения как раз и заключается в том, что он хотел бы повидаться. — Слова вылетали сами собой, будто их произносил кто-то другой; я испытывал шок от крайнего изумления и старался только, чтобы голос мой звучал естественно. С такой же естественностью я задал главный вопрос: — Простите, вы случайно не родственник Яношу?

Опять последовала небольшая заминка.

— Нет, — наконец отозвался мой собеседник. — Вовсе нет. А почему вы об этом спрашиваете?

— Извините ради бога… Глемба обмолвился, что у него в министерстве служит какой-то родственник. К нему у меня тоже поручение.

— Первый раз слышу, — пробормотал заместитель министра, а затем, оставив эту тему как явно несущественную, снова оживился: — Насколько мне известно, Янош будет в Пеште на следующей неделе, и тогда я рассчитываю повидаться с ним. Передайте, я желаю ему доброго здоровья, а вам спасибо, что позвонили.

— Пожалуйста, — ответил я и остекленелым взглядом уставился на жену.

— В чем дело? — спросила она, чуя недоброе.

Я передал ей наш разговор, а когда она отказалась верить, поклялся:

— Провалиться мне на этом месте, если я переврал хоть слово! Теперь ты сама убедилась, что я не с потолка беру!

— Да, загадочная история, — пробормотала жена, и я видел, что теперь даже ей изменила ее пресловутая трезвость суждений.

— Можно не сомневаться, — торжествующе поднял я палец, — что все верхние десять тысяч «оглембованы» поголовно…

— А вдруг это бывшие школьные товарищи дяди Яноша?

Она ухватилась за эту спасительную мысль, как за соломинку.

— Нет, тут что-то не вяжется, — усомнился я. — Ученый с мировым именем по меньшей мере лет на десять старше ответственного деятеля из Министерства здравоохранения. Государственный секретарь обращался к Глембе на «вы», а Глемба говорил ему «ты» — значит, они не ровесники. А кроме того, все они с высшим образованием, а Глемба как есть деревенщина — он, верно, и начальной школы не окончил…

— Ну это ты напрасно!..

— Ладно, допустим все же, что с кем-то из них он учился в школе. Скажи: ты со многими своими одноклассниками поддерживаешь дружеские отношения?

— Ну, может, они — товарищи по оружию… в войну вместе сражались…

— И ты допускаешь, что Глемба был у них командиром и все они служили под его началом? Ведь если судить по теперешним их отношениям, надо признать, что все они смотрят на Глембу снизу вверх. Да и где бы он мог командовать — в хортистской армии? Ты можешь представить себе Глембу в роли хортистского офицера?

— Нет, разве что в партизанах…

— В партизанах! — вскинулся я. — Не забывай, он и в Америке успел побывать, и не просто путешественником или в служебной командировке, а эмигрантом… Чего же тогда лебезят перед ним все эти шишки? Нет, тут что-то другое!..

Я добился своего: в пятницу вечером жена сварила картофельный суп и напекла блинчиков, а Глембе не удалось отвертеться от приглашения.

За Глембой я послал сынишку, дав ему строгий наказ не возвращаться без дяди Яноша, и расчет мой оправдался: у Глембы явно не хватило духу отказать ребенку.

Он был в обычной своей униформе: берет и резиновые сапоги дополняли серую рабочую спецовку, нечто вроде комбинезона.

— Что это вы в пятницу прикатили? — спросил он.

— Завтра нерабочая суббота, — пояснила жена. — Ребенку в школу не идти, вот мы и решили выехать пораньше, чтобы побыть здесь в свое удовольствие.

— И дела ждут, — вмешался я тоном рачительного хозяина, преисполненного чувством долга и ответственности. — Надо истреблять эти джунгли. — Я мотнул головой в сторону двора, где сорняки вымахали в человеческий рост.

— Да не мучайтесь вы с ними! — бросил Глемба в обычной своей повелительной манере.

— Как же не мучиться? — возмутился я. — Мы хотим, чтобы был газон, ровная зеленая лужайка.

— Прямо сразу вам подай? — В его взгляде мелькнула насмешка и даже легкое презрение.

— Конечно, не сразу, но если не выполоть сейчас, то сроду того газона не дождешься.

— Тяпкой размахивать — тоже толку мало.

— Так что же вы нам посоветуете? — вмешалась жена с явным намерением опередить меня, чувствуя, что я того гляди взорвусь.

— Сейчас оставить как оно есть, а по весне выжечь, перепахать все заново и засеять семенами, — более миролюбиво пояснил Глемба.

С меня тоже схлынула досада, потому что идея эта мне пришлась вполне по душе — полоть сорняки было самым ненавистным для меня занятием. Я посмотрел на жену с таким видом, будто я сам до этого додумался.

— Видишь, оказывается, все просто. Отныне, какое дело ни начну, прежде буду спрашивать совета у господина Глембы…

В тоне моем недвусмысленно прозвучала издевка, и жена опять поспешила вмешаться, с испугом заметив, что Глемба нахмурился.

— Я успела настряпать только на скорую руку. — Она встала позади стула, предназначенного для Глембы, и показалась мне похожей на метрдотеля, который дожидается, пока именитый гость займет подобающее ему место. — Но все-таки горячее лучше, чем еда всухомятку…

— Осторожно, — предупредил я Глембу, — у стула ножка шатается. Правда, это лучший из всех, какие у нас есть, хотя и он прихрамывает на одну ногу.

— Мы только начинаем заниматься меблировкой, — приторно-сладко улыбнулась жена. — Насобирали по знакомым разной рухляди, да почти вся она только на помойку годится.

— Зато какие вещи я видел на этой неделе в Министерстве здравоохранения! — возопил я. — Плоды ваших, господин Глемба, золотых рук! Вот бы нам когда-нибудь такую мебель!..

С моей стороны это было чисто риторическое восклицание, я и не помышлял о том, чтобы заказать такую мебель. Но Глемба призадумался всерьез.

— Я бы вам сделал, — пробубнил он, — да только ведь абы из чего не смастеришь, а дерева подходящего у меня нет.

— Даже не затевайте, господин Глемба! — закипятился я, пристроившись на чурбане, так что над столом у меня торчала только голова. — Да мне за всю жизнь не заработать таких денег, чтобы расплатиться с вами! Этой мебели — баснословная цена!

— У вас все разговоры только к деньгам и сводятся! — оборвал меня Глемба. — Сказали бы лучше, чего просили мне передать.

— Суббота подходит, — кивнул я.

— А еще что? — воззрился на меня Глемба.

— Больше ничего не передавали.

— Так-таки ничего?

— Нет. Представляете: стоило нам сюда тащиться только ради того, чтобы это вам передать… Ах да! — спохватился я. — Ваши пакетики! — Я вскочил и принес пакетики с лечебным чаем. — Всю неделю только тем и занимался, что бегал по вашим делам. Нанес визиты доброй половине правительства. Скажите, как далеко распространяется ваше влияние на руководящие органы страны?

— Приступайте, пожалуйста, а то суп остынет, — перебила меня жена, обдав осуждающим взглядом.

— Верно, давайте приступим, — оживленно подхватил я и плюхнулся на низкий чурбан — спасибо, хоть голову можно было держать поверх стола и не терять Глембу из виду.

Бормоча и бубня что-то себе под нос, он принялся за суп, и в самом деле шумно прихлебывая при каждом глотке. Однако, сколько ни приглядывался, я не мог подметить в его манере ничего особенного. Глемба прихлебывал точно так же, как это делал, бывало, мой отец и как прихлебывал мальчонкой я сам, пока не усвоил, что среди воспитанных людей это считается неприличным.

«Надо бы испытать его и на крошках», — подумал я, вспомнив второе «открытие» ученого, но тут же я вынужден был признать, что к картофельному супу и блинчикам неуместно предлагать хлеб и сало.

— Служили вы в хортистской армии? — вдруг спросил я Глембу.

— Служил, — ответил он в паузе между двумя прихлебываниями.

— Офицером?

Озадаченно вскинув на меня глаза, он тихо покачал своей круглой головой:

— Ефрейтором.

Я продолжил расспросы:

— А в партизанах вы были?

— Дай ты дяде Яношу спокойно поесть, — одернула меня жена, и я рассердился, что она мешает ведению следствия.

— Моя супруга полагает, что вы были партизанским вожаком, — не без злого умысла продолжал я.

Но Глембу это не вывело из равновесия — в свойственной ему ворчливой манере он только и спросил:

— Откуда вы об этом прослышали?

— Да ничего я не слышала! — в сердцах ответила жена и напустилась на меня: — Вечно ты дурачишься, а твои дурацкие шутки не каждому по душе!.. Господин Глемба пока еще нас мало знает и может, чего доброго, неверно истолковать…

— А, пусть его говорит, — небрежно отмахнулся Глемба.

— Да, и буду говорить, — ухватился я за его слова, — потому что мне действительно интересно. Значит вы и вправду были партизанским вожаком?

— Какой там вожак!.. Нас было несколько человек, мы перешли к русским, а потом стали партизанить. Но я и тогда был всего лишь рядовым.

Он отодвинул суповую тарелку и без лишних слов сгреб пятерней блинчик. Кожа у глаз его собралась морщинками, а уголки губ чуть дрогнули в улыбке.

— Значит, вы всю неделю только моими делами и занимались…

— Да, — отрубил я, а затем опять сделал коварный выпад против жены: — Я занимался вашими делами и не успел купить абрикосового варенья. Поэтому сейчас мы вынуждены есть блинчики с тыквенным.

— Какое же это тыквенное?! — Жена от возмущения вспыхнула до корней волос. — Сливовое варенье, притом очень вкусное.

— Ты ведь знаешь, что сливовое варенье я не люблю, — неодобрительно заметил я. — И ребенок не любит. — Я посмотрел на сынишку.

Сгорбившись на низком сиденье, он с жадностью уписывал блинчики за обе щеки.

— А у меня и в этом году бог знает сколько абрикосов попрело, — заметил Глемба. — Все на сусло пошло. Варенье варить руки не доходят… На будущий год, если доживем, наготовите себе сколько душе угодно, — обратился он к моей жене. — На палинку и другие фрукты сгодятся. Вдоволь будет варенья для парнишки, коли он до него охотник.

— Сливовое варенье я тоже люблю, — сказал мальчик.

Ага, переметнулся на сторону матери. Смотрит на нее — даже глазенки замаслились. Я понял, что остался в одиночестве, и с досады ухватил еще один блинчик.

— И как же завтра… все уладится? — спросил меня Глемба. — Вам не сказали, кто за мной приедет?

— Об этом разговор не заходил.

— Вот растяпы!.. — проворчал Глемба себе под нос. Затем вдруг уставился мне в глаза и животом навалился на стол. — Тогда, значит… — Он помолчал, откинулся на спинку стула, который отозвался отчаянным скрипом. — Тогда, значит, — продолжал он уже уверенно, — вам придется поехать со мной.

— Куда? — поинтересовался я.

— Завтра спозаранку съездим на хутор за бараном. Заколем и привезем сюда.

— Не беспокойтесь, дядя Янош! Скажите только, в котором часу, и муж вас отвезет.

Глемба кивнул с таким видом, будто ему и в голову не пришло бы беспокоиться.

— А если к тому часу, как мы с хутора вернемся, за мной не приедут, то придется вам проехаться со мною в Пешт.

— К вашим услугам! — воскликнул я, подметив, что жена не в восторге от такого поворота событий.

— Будьте готовы к тому, что вам не удастся сразу вырваться обратно, — продолжал Глемба. — Они вас не выпустят… Хлебосольный народ, — добавил он, чуть помолчав, — только вот собранности не хватает.

— Как вам будет угодно, — отозвался я со всей предупредительностью. — И это самое малое, чем мы можем отблагодарить вас за все, чем вы нас облагодетельствовали!

Глемба опять отмахнулся. Голос его звучал по-прежнему брюзгливо, но я уловил в нем и нотки облегчения.

— Что же такого особенного я вам дал?

— А палинка и мед в прошлый раз, а варенье на будущий год, а советы по всем вопросам!.. Да мне и двух жизней не хватит, чтобы с вами расплатиться!

Обсудив ситуацию со всех сторон, мы с женой порешили, что, поскольку и в Пешт доставлять господина Глембу придется мне, лучше поехать нам всей семьей. Какой смысл им торчать тут одним, а мне оба выходных убить на разъезды взад-вперед?

На следующий день Глемба заявился ко мне с самого рассвета. За голенище у него был заткнут свежий номер литературного еженедельника, из-за другого голенища торчал нож.

Поначалу я спотыкался осоловело — по утрам я долго и с трудом прихожу в себя, — но это утро показалось мне светлым и ясным. Особенно порадовало меня, что сынишка тоже попросился с нами. Пусть едет, сказал я жене, по крайней мере увидит хуторскую жизнь и представит себе, в каких условиях проходило детство его отца. Сынишке ни разу не доводилось бывать на хуторе, да, по правде говоря, и я добрый десяток лет в такие места не заглядывал.

Мы заехали на хутор, отстоящий довольно далеко от села; здесь все выглядело так же, как во времена моего детства. В болотце плескалась стреноженная лошадь, паслась на привязи супоросая свинья, овчарка с большущей деревянной колодой на шее встретила нас хриплым лаем, а на дворе кишело множество разной птицы: куры, утки, гуси.

Глемба извлек из внутреннего кармана спецовки бутылку палинки, и мы дважды чокнулись с пожилым, гусарской выправки хуторянином. На этот раз и Глемба пригубил.

Хуторянин притащил заранее отобранного барана, подвесил его за задние ноги, а затем Глемба проткнул ему шею прихваченным с собой ножом — не слишком большим, зато с очень тонким лезвием. Я обмер, приготовившись увидеть кровавую бойню вроде той, какою сопровождается убой свиньи, но Глемба проделал всю процедуру так быстро и с такой профессиональной сноровкой, что зрелище это не вызвало ни малейшего отвращения. Я следил за Глембой примерно с таким же чувством, с каким наблюдаю за женой, когда она вдевает нитку в иголку. Должно быть, так свершали свои обряды языческие жрецы.

И далее Глемба действовал с такой же сноровкой: в считанные минуты освежевал, выпотрошил барана и на доске разделал тушу. Оставалось только упаковать добычу, сложить в машину и распить «посошок» на дорогу.

Глемба распорядился подогнать машину к своему дому, и к бараньей туше добавилась разная другая поклажа. Глемба насыпал в холщовый мешочек кукурузной крупы для Ферко Тарки, потому что у него в семье очень любят мамалыгу.

— А что такое мамалыга? — спросил мой сын.

— Эх, сынок! — воскликнул я, обращаясь, скорее, к Глембе. — Ну и поел же я ее в детстве! Это была еда бедняков!

— Я тоже хочу попробовать, — заканючил мальчишка.

— Это не так-то просто, сынок, — пояснил я, — в наше время кукурузная каша стала одним из самых дорогих блюд. На рынке крупы вообще не купишь… если, конечно, не раздобудешь у каких-нибудь добрых знакомых.

Глемба насыпал еще один мешочек кукурузной крупы и протянул мальчику.

— Бери-бери, — велел я отнекивающемуся сынишке, боясь, как бы он не перепугался, если Глемба цыкнет на него, как привык поступать со мною.

Мы снесли в машину две банки меда, еще один холщовый мешочек, на этот раз с орехами — орехов сынишке тоже перепало две полные пригоршни, — а затем Глемба упаковал два деревянных барельефа, на одном из которых был изображен Шандор Петефи, а на другом — Петер Вереш. Я выразил свой восторг и удивление, поскольку Глемба сказал, что это — его работа.

Гостинцы мы упаковывали на другой половине дома, в меньшей комнате, используемой под кладовую. На подставках — так называемых салазках — выстроились в ряд мешки, по верху шкафов красовались и благоухали яблоки, с потолка свисали окорока, колбасы, шматы сала. Нет такой комнаты на свете, атмосфера которой была бы милее моему сердцу!

Деревянная скамья со спинкой была сплошь заставлена компотными банками, по которым мы тоже основательно прошлись: часть погрузили в машину, а другую часть Глемба вручил нам в подарок. Тут даже я счел уместным запротестовать, хотя и понимал, что протесты мои напрасны; впрочем, в данном случае меня это вовсе не огорчало. Но когда Глемба, указав на деревянную скамью, заявил, что и ее он жертвует нам, я нахмурился и самым решительным тоном отказался, хотя ни одному из его даров я не радовался больше, чем этому.

Я ждал, что Глемба прикрикнет на меня, но он, ни слова не говоря, стоял перед скамьей, как бы раздумывая. Я уж было испугался, что протестовал слишком энергично, когда раздалась наконец вожделенная реплика:

— Чем языком болтать, лучше помогите снять банки отсюда!

Он вышел, принес доску и два чурбачка, сделав очередную подставку, на которую мы и составили все банки со скамьи.

Я принялся возражать с новой силой, поскольку теперь уже был уверен, что на результате это не отразится.

— Хорошо, господин Глемба, мы возьмем скамью, сами видели, у нас действительно не на чем сидеть. Но ни в коем случае не бесплатно!

Глемба поднял на меня гневно вспыхнувшие глаза и спросил:

— И сколько вы собираетесь за нее дать?

— Сколько скажете. Я не знаю, какова ей цена.

— Послушайте, вы! — заговорил Глемба, опустив голову. — Эту скамью вырезал мой отец, складным ножиком. Сколько, по-вашему, я могу запросить за нее? Какова ей цена?

Мне стало стыдно: я понял, что эта вещь действительно не имеет цены в деньгах, и прямо сказал об этом Глембе.

— Вот видите, — проворчал он, немного смягчаясь. — Люди охвачены повальной болезнью: думают, будто все можно перевести на деньги. К вам тоже эта хворь пристала.

— Ладно, ладно, господин Глемба, — ответил я. — Только как вам ни противны денежные отношения между людьми, а вам тоже приходится деньгами пользоваться. Покупаете же вы за деньги соль, паприку.

— Паприку я выращиваю сам, — прервал он меня. — Теперь в магазинах и паприки-то настоящей не купишь.

— Ну а гвозди, молотки, банки для компотов? Не сами же вы их делаете, а как-никак за деньги покупаете!

— Конечно, есть вещи, за которые приходится деньги платить. Только нельзя все сводить к деньгам. Взгляните на мальчонку, с каким удовольствием он щелкает орехи! Разве можно это перевести на форинты? По-вашему, радость ребенка имеет ту же цену, что две горстки орехов? Или, к примеру, вы только что свозили меня на хутор и сейчас повезете в Пешт. Выходит, ваша услуга стоит столько же, сколько бензин? Выплатить вам стоимость бензина? Разве вы с меня взяли бы?

— Конечно, не взял бы, ведь все мои затраты не сравнить с теми благами, что мы от вас получили!

Глемба прервал поток моего красноречия и опять уставился на меня.

— Хорошо. Тогда пересчитайте на форинты все, что вы от меня получили. Справитесь?

— Это вы сами должны сказать…

— А я не знаю что почем, да и знать не хочу! — Он опять повысил на меня голос. — Беритесь за другой конец!

Мы вынесли скамью во двор и погрузили на двухколесную тачку.

— Дотащите до дому? — спросил Глемба.

Автомобиль за Глембой так и не прислали. Пришлось поступить, как мы решили накануне: погрузить все семейство в машину и — айда в Пешт!

Втайне я досадовал, что отдых наш сорвался, но старался успокоить себя тем, что уж хотя бы такую услугу оказать Глембе я должен.

Взамен обычной рабочей спецовки он облачился в вельветовый костюм и даже нацепил шляпу. Рыжевато-коричневатый вельвет был довольно хорошего качества, однако Глембе и при параде удалось сохранить свою индивидуальность: костюм был крестьянского покроя, и повязывать к нему галстук Глемба не стал. Помимо гостинцев, которыми был забит багажник, он вынес из дому десятилитровый бидон с вином, но его мы не решились засунуть на заднее сиденье; Глемба, занявший место впереди, рядом со мной, пристроил бидон между ног, зажав коленями.

Судя по всему, он был явно в своей тарелке: удобно откинулся на сиденье и уперся подбородком в грудь. Правда, время от времени он неодобрительно качал головой, будто что-то ему не нравилось. Вскоре выяснилась и причина этого молчаливого неудовольствия.

— Вы не умеете брать повороты, — заметил он. — На повороте надо включить холостой ход и только в самом конце давать газ.

— Господин Глемба, я уже десять лет вожу машину, — заявил я не без некоторого апломба.

— А я — двадцать, — парировал он. — Причем осваивал я это дело в Америке. Представляете, каково там водить машину?

— Бывал я в Америке, — кивнул я.

Это удивило Глембу, но ответ у него был наготове:

— Но вы наверняка не водили там машину.

— Сам не водил, зато видел, как водят другие.

— Одно дело — видеть, и совсем другое — водить самому, — подытожил он. — На повороте обязательно надо переключать на холостой ход…

Мне не хотелось спорить с ним, поэтому я пошел по пути компромисса.

— Каждый водит, как привык…

— Значит, привыкли водить не по правилам, — подколол меня Глемба; сам он явно привык, чтобы последнее слово всегда оставалось за ним.

Я молча принял этот факт к сведению, а потому и Глемба не счел необходимым продолжать тему. Более того, мне показалось, что он как бы в знак примирения спросил:

— Ну как вам здешние края?

— О, мы прямо не налюбуемся! Верно, мать? — обратился я за поддержкой к жене.

— Что ты говоришь? — жена наклонилась вперед.

— Каждый раз, как проезжаем, налюбоваться не можем этими местами! — прокричал я.

Жена горячо поддержала меня. Мы наперебой принялись восхвалять живописность здешней природы, чем явно доставили радость Глембе. Он сполз на сиденье, и шляпа съехала ему на лоб.

— Ох-хо-хо! — вздохнул он. — Сколько же слез я пролил в Америке по этим краям!.. Сбавьте-ка ход. Поглядите, что за чудная долина!

— Сказочная, — поддакнул я.

— И когда я двенадцать лет спустя вернулся на родину и опять увидел эту долину, я вылез из машины, чтобы поцеловать родимую землю.

Теперь настал мой черед удивляться.

— То есть как? Нагнулись и поцеловали землю?

— Да…

Я попытался представить себе эту сцену, а потом сказал:

— Последним, кто целовал родную землю, был Янош Тёкёли. Когда-то великие люди чтили этот обычай, но со времен Яноша Тёкёли никто его не придерживался.

— То был Жигмонд, я не Янош, — буркнул Глемба.

Я не стал спорить, потому что не был уверен в своих исторических познаниях, да и будь я уверен, все равно не возразил бы: уж если Глембе втемяшилось, что он прав, его не разубедишь. Однако меня раздражал такой способ ведения спора, поэтому я не без ехидства поинтересовался:

— Ну и какова она на вкус?

— О чем вы?

— О родимой землице. Вы что же — приникли к ней губами? Какая она была в ту пору — раскисшая от грязи или пыльная? И еще вопрос: вы действительно к земле приложились или только чмокнули воздух губами? Или, может, травку облобызали? — Глемба, поджав губы, молчал, а я добавил: — Хочу знать, как это делается: вдруг и у меня когда-нибудь возникнет такое желание…

— Вот тогда и узнаете, — огрызнулся Глемба, и теперь уже не оставалось сомнения, что он обижен.

Помолчать какое-то время было даже приятно, но скоро меня начала тревожить перспектива доехать до самого места в полном молчании. Правда, мы с женой не раз проделывали вместе долгий путь, не перемолвившись ни словом, но перед ней я уже достаточно успел выговориться за годы совместной жизни, и нам особенно нечего было сказать друг другу. А вот по отношению к Глембе я чувствовал себя обязанным как-то занимать или развлекать его. Кроме того, некрасиво получится, если я высажу его у дома министерского начальства и укачу несолоно хлебавши. Я сознавал, что опять придется пойти на уступку: непонятно почему, но так уж повелось, начиная с первой минуты нашего знакомства с Глембой.

Желая совместить неприятное с полезным, я избрал такую тему, которая меня по-настоящему волновала.

— Каким же ветром вас занесло в Америку? — спросил я и, поскольку в этот момент мы подъезжали к очередному повороту, включил холостой ход, как учил Глемба. Однако от моего усердия вышло не много проку: Глемба вовсе не был растроган тем, что я послушался его совета. Он сидел, застыв в напряженной позе, смотрел вдаль и вместо ответа только пренебрежительно выпятил губу.

Я почувствовал, что в нем еще не успели рассеяться неприязненные чувства по отношению ко мне, поэтому вновь обратился к жене и подкинул вопрос, ответ на который мне и без того был хорошо известен: рада ли она деревянной скамье. И — словно я нажал на какую-то кнопку — жена вмиг подключилась и как до этого выражала свои восторги окружающей природой, так сейчас разразилась хвалебным гимном скамье.

— А вот ты спроси у господина Глембы, — опять обернулся я назад, — почему он не желает брать с нас деньги? Чем это мы ему так полюбились, что он решил облагодетельствовать нас?

Я давно заметил, что Глемба больше жалует мою жену, чем меня, и намеренно втягивал ее в разговор, не без причины надеясь, что это заставит Глембу забыть о своей обиде.

— Я ведь уже объяснял вам, — сердито буркнул Глемба.

— А заодно поинтересуйся, — прокричал я, — зачем господин Глемба ездил в Америку!

— Зачем ездил, зачем ездил! — передразнил меня Глемба и глянул в мою сторону, а потом отвернулся. — Зачем вообще туда ездят?

— Э-э, господин Глемба, причины бывают самые разные, — проговорил я, сконцентрировав все свое внимание на предстоящем повороте. — Ну, что скажете, ловко я взял поворот? Чем не по-американски?.. Итак, зачем же вы уехали в Америку? Обидели вас тут, что ли?

Последовала пауза, такая долгая, что я уж отчаялся дождаться ответа, когда Глемба пробурчал:

— Наверняка обидели бы, не укати я вовремя…

— Вы содеяли что-нибудь дурное?

— Всю свою жизнь стремился только к добру…

— Добрых людей не обижают, господин Глемба…

— Наверное, вы правы, — печально кивнул он.

Казалось, даже усы его провисли еще более уныло. Он весь как-то съежился на сиденье, стараясь по возможности развернуться ко мне спиной.

Думаю, ему очень тяжело было сносить мое общество в эти оставшиеся полчаса совместного пути.

Зато с женой моей он завязал нарочито любезную беседу, сказав ей, что скамью надо бы покрасить заново и укрепить одну из ножек, а затем, обратившись к сыну, спросил, знает ли тот стихотворение Петефи «Степь зимой», и тут же прочел его наизусть от начала до конца. Мне оставалось утешаться мыслью о том, что все это было затеяно главным образом в мою честь: очевидно, Глембе хотелось доказать мне, что он и в литературе человек сведущий.

Ответственный деятель здравоохранения с семейством занимал двухэтажную виллу с обширным садом на горе Сабадшаг.

По распоряжению Глембы я дал два долгих гудка, но никто не вышел нам навстречу; тогда он вылез из машины и, сердито ворча, распахнул ворота, как у себя дома, а мне велел заезжать. Тут как раз подоспел хозяин дома в стеганой домашней куртке лилового цвета, а за ним и его супруга; они радостно обступили Глембу, но тот отстранил их.

— Не приставайте! — бушевал он. — Не то наговорю вам бог знает что! Трепачи — вот вы кто! Я сижу, дожидаюсь, когда за мной машина придет, а вы и палец о палец не ударили!

Высокое начальство и его супруга, перебивая друг дружку, оправдывались на все лады, ссылаясь на какого-то Дюри, который обещал съездить за Глембой, и они ума не приложат, куда он подевался и как мог забыть о своем обещании.

— Дюри этот — тоже трепло порядочное! Да и все вы друг друга стоите! — не унимался Глемба, тем временем подавая мне знак открыть багажник. — Что, прикажете на собственном горбу тащить вашего барана? — Он сунул в руки смущенно улыбающемуся хозяину упакованную тушу. — Поесть повкусней — это вы любите, а все хлопоты норовите свалить на меня. Ну не стой столбом! — окликнул он супругу хозяина — симпатичную, холеную даму с сединой ослепительной белизны. — Принимай поклажу, для вас везли-старались.

Нетрудно было уловить внутреннюю драматургию этой сцены, которая строилась по тому же принципу, что и наши с Глембой отношения: одной рукой гладит, другой — бьет. Ну чем не господь бог? Он покрикивал, ворчал, брюзжал, а сам между тем раздавал подарки красным от смущения, растерянно оправдывающимся, слабо отнекивающимся, но явно осчастливленным хозяевам дома.

Во дворе появилась молодая женщина с пухлым младенцем на руках. Глемба подошел к ним, сделал малышу «козу рогатую» и громко чмокнул его в щеку, хотя человечек сопротивлялся с отчаянным ревом.

— Только ради тебя! — обращаясь к малышу, приговаривал Глемба. — Только ради тебя и прощаю твоего недотепу деда…

Это был заключительный акт спектакля, полного напряженных и комически нелепых ситуаций, — Глемба дал это почувствовать, цыкнув на все еще оправдывающегося ответственного деятеля.

— Ладно, ты мне зубы не заговаривай. Сказано — трепачи вы, и точка. Главное, что все-таки я до вас добрался.

Теперь наконец хозяин мог себе позволить обратить внимание на меня и мою жену и, пока мы наспех проворачивали церемонию представления друг другу, поблагодарил меня за то, что я спас положение и подвез дядю Яноша.

— Я ведь предупреждал, — обратился Глемба к моей жене, — что вам не отвертеться от приглашения… Сюда только попади — так потом не вырвешься…

У меня не создалось впечатления, будто хозяева собирались приглашать нас к себе. Может, было у них такое намерение, а может, и нет, однако теперь им не оставалось ничего другого, кроме как сделать логический вывод из слов Глембы и громогласно подтвердить: да-да, конечно… разумеется, и мы тоже приглашены вечером на эту давно намечаемую дружескую встречу!..

— Этот тоже хорош гусь, — ткнул в мою сторону Глемба. — Впрочем, все вы одним миром мазаны!

Я воспринял эту аттестацию так, будто Глемба заключил меня в свои объятия…

Он повернулся к нам спиной и снова занялся малышом — выхватил его у матери, поднял высоко над головой и держал так, пока отчаявшаяся женщина не отобрала орущего во всю мочь, насмерть перепуганного младенца.

Тогда Глемба махнул рукой и заметил:

— Плохо вы его воспитываете…

Мы с женой решили, что на раут — как я его про себя окрестил — я отправлюсь один. Ребенка с собой не возьмешь, дома без присмотра не оставишь, вот и получалось, что пойти могу только я.

Помимо воли обстоятельств было еще одно соображение в пользу этого: по сути дела, Глемба вынудил хозяев пригласить нас. С новой компанией я был почти не знаком, так что вполне достаточно будет идти на сближение с приспущенным парусом: мне одному — от лица всей семьи. Пусть не думают, будто мы только и ждали ухватиться за случай.

Уже по маркам автомобилей, выстроившихся вдоль улицы, было видно, что мне предстоит встреча с высшими кругами. Я так разволновался при этой мысли, что решил сначала погулять немного перед домом, прежде чем войти. По правде говоря, я оробел, даже струсил, хотя пытался внушить самому себе, что медлю из гордости и из боязни, как бы меня не сочли выскочкой. Загляну, думаю, будто шел мимо и случайно оказался тут.

По счастью, у входной двери я столкнулся с хозяйкой дома — она несла поднос со специями и сказала, что все гости в саду.

В дальнем углу сада ярко полыхал костер; повсюду были расставлены понаделанные из чурбаков столы и лавки, гостей собралось по меньшей мере человек тридцать.

Глемба стоял возле огромного котла, подвешенного над огнем, и не сводил глаз с генерала в расстегнутом кителе, который, часто мигая, с сосредоточенным видом прихлебывал из ложки баранью подливку.

— По-моему, надо еще паприки подсыпать, — сказал генерал, утирая ладонью обожженные губы.

— Соли тебе на хвост подсыпать! — рявкнул Глемба, в сердцах выхватывая у генерала ложку. — И так все нутро сожжете. — Завидев меня, он черпанул ложкой варева и протянул мне: — Снимите-ка пробу!

Будучи человеком многоопытным и закаленным в житейских бурях, я тотчас смекнул, что мне вовсе не следует судить о том, добавить еще паприки или не добавить; моя задача — определить, которая из спорящих сторон обладает большим весом, и, естественно, примкнуть к сильнейшей — независимо от субъективных результатов пробы. Посему я сосредоточился не на похлебке — я просто дул на ложку, — а следил за плотным, багроволицым генералом, который в свою очередь сверлил меня взглядом, ожидая моего приговора с явным нетерпением. Хотелось принять сторону генерала, однако меня беспокоило, как отреагирует Глемба, если я вздумаю выступить против него. Одно дело, когда я с глазу на глаз позволяю себе поспорить с Глембой, а то и поизмываться над ним на свой страх и риск, и совсем другое — сцепиться с ним при свидетелях; тут может завариться такая каша, что потом и не расхлебаешь. Конечно, Глемба — единственный человек, кого я здесь знаю, но с другой стороны, чин генерала вполне очевиден, нашит у него на плечах… Однако где-то здесь, в самом воздухе витает таинственный ранг Глембы — последние недели не позволяли усомниться в этом. Ну и, конечно, приходилось учитывать, что Глемба держался с высшим военным чином в своей обычной манере — свысока.

В этой трудной ситуации я повел себя так, как обычно поступают в подобных случаях мелкие сошки: попытался угодить обеим сторонам.

— По-моему, паприки достаточно, — осторожно заметил я, — хотя арбитр из меня никудышный, я в таких делах мало смыслю… Но кто любит поострее, может добавить себе паприки по вкусу.

Как и все мелкие сошки в подобных случаях, я достукался — вызвал гнев обеих сторон. Сизый взгляд генерала совсем затуманился. Обращаясь куда-то к тополям, вытянувшимся вдоль ограды, высокий командный чин изрек:

— Баранья похлебка только тогда хороша, когда во рту все горит…

А Глемба окинул меня откровенно уничижительным взглядом:

— Что ж это за человек, коли даже не знает, какая еда ему по вкусу!

Он нехотя зачерпнул паприки с блюда, принесенного хозяйкой, и всыпал в булькающую похлебку. Я подошел к нему поближе и шепнул в самое ухо:

— По мне, хорошо именно так, как вы говорите… Лично я не стал бы добавлять паприки.

Но этот ход не облегчил моей участи: Глемба смотрел на меня как на пустое место.

Нелепо ухмыляясь, я какое-то время слонялся по саду, затем — с преувеличенной радостью — приветствовал хозяина дома, который подошел ко мне и сунул в руку стаканчик палинки. Я восхитился оригинальностью обстановки, затем с умным видом выслушал пояснения хозяина, что столы и лавки, выпиленные из чурбаков, выполнены в характерном татранско-пастушеском стиле и — конечно же! — сработаны мастером Глембой…

— Нам он тоже обещал сделать такие, — соврал я, невольно покраснев и стараясь по возможности держаться подальше от Глембы. — Вот только вчера мы об этом договаривались…

Хозяин представил меня двум-трем гостям, среди которых был министр, известный по телевидению и газетам, а затем мы радостно обнялись со знаменитым скульптором, которого я и в самом деле хорошо знал по совместной деятельности в разных комитетах и комиссиях Отечественного фронта, хотя не помню случая, чтобы раньше мы вот так бросались на шею друг другу. Однако скульптор был уже в подпитии, так что, вероятно, не осознал нашей взаимной пылкости.

Хозяин, увидев, что я встретил знакомого, покинул меня и занялся другими гостями.

— Давай, старина, выпьем! — предложил скульптор, поднимая стакан.

Пиршество с бараниной проходило в самой непринужденной обстановке. Каждый получил тарелку, с ней надо было подойти к Глембе, который, стоя у котла, разливал похлебку. Хозяйка дома и ее дочь обносили гостей хлебом, и тот, кто получил свою порцию мяса и хлеба, мог пристраиваться за любым из примитивно сколоченных столиков. Некоторые усаживались на чурбаки, другие — на стопку кирпичей, а кто и прямо на траву.

Царило всеобщее оживление, восторженные похвалы сыпались на Глембу, и он купался в лучах славы.

Многоликое сборище постепенно стало распадаться передо мной на отдельные лица. Я увидел сутулого ученого с пышнотелой супругой, которая, не отходя ни на шаг от мужа, поминутно давала ему указания, что есть, что пить и в каких количествах, тут был и государственный секретарь, с которым мы некогда познакомились у Глембы. Встретился я также с известным академиком, который одобрительно отозвался о моем недавнем выступлении по телевидению. Обильная выпивка и похвала академика вернули мне душевное равновесие и уверенность в себе, и я почувствовал себя равноправным членом компании. Я обменивался визитными карточками с гостями и, чокаясь в очередной раз, перешел на «ты» с генералом, который к следующему заходу уже позабыл об этом и смотрел на меня, в упор не узнавая. Однако к тому времени я снискал немалый успех и настолько освоился, что такое пренебрежение меня не сломило; напротив, я лихо поквитался с обидчиком, бросив замечание скульптору, который, нетвердо держась на ногах, околачивался поблизости от Глембы:

— Будь ты хоть трижды генерал, а нос задирать нечего!

Скульптор посмотрел на меня мутным взглядом и, хотя я выразительно ткнул в сторону генерала, даже головы не повернул.

— Знать не знаю никаких генералов, — пробормотал он, скривив губы.

— Как, разве ты не всех тут знаешь? — спросил я, искренне удивленный.

— Никого я не знаю, — тряхнул тот головой, а затем с размаху хлопнул Глембу по плечу. — Яноша моего, вот кого я знаю, и баста!

Он притянул к себе Глембу и пылко чмокнул его в макушку, а потом во всю мочь затянул народную песню, тотчас подхваченную Глембой; я присоединился к ним, не щадя глотки. Теперь уж стесняться было нечего, потому что к песням перешли все. Хозяин подбросил в костер хворосту, и пламя тотчас же благодарно вспыхнуло; гостей стали обносить новыми винами, и у весело потрескивающего костра под куполом вечернего неба оживление и веселье уверенно набирали силу.

Когда я допелся до хрипоты и гости начали понемногу расходиться, я подошел к хозяину и поблагодарил за чудесный прием.

— Часто вы устраиваете такие встречи? — спросил я.

— Нет, к сожалению, — покачал он головой. — Трудно бывает собрать всех вместе.

— Но ведь ваша компания сколочена давно? — спросил я и, так как хозяин поднял брови и вопросительно взглянул на меня, с растерянной ухмылкой пояснил: — Я имею в виду, что тут все одного поля ягода…

— Список приглашенных мы составляли вместе с Яношем. Кое-кого из этих людей я вообще вижу впервые в жизни.

Меня злило, что он ходит вокруг да около, и я уж было распрощался со своим намерением выведать наконец тайну.

— Может, и прием этот закатил не ты, а дядюшка Янош? — засмеялся я.

Вместо прямого и ясного ответа он опять отделался осточертевшей мне любезно-снисходительной улыбкой.

— Никакой это не прием. Просто встретились люди, потому что хотелось побыть вместе, вот и все. Извини, пожалуйста…

Он отошел, чтобы проводить до ворот очередную группу гостей. Я был зол на него. Ничто не могло поколебать моей уверенности в том, что это было вовсе не случайное сборище, а намеренно и тщательно подготовленная встреча, вот только ни цели ее, ни принципа отбора участников раскусить я не мог.

С тоской смотрел я на расходящихся гостей, и у меня было такое ощущение, будто песок неудержимо сыплется сквозь пальцы. Заволакивается завесой тумана, обращается в дым некое реальное явление, представшее передо мной в четкой незыблемой форме, а я так и не сумел разгадать истинной его сути.

Конечно, я готов поверить хозяину дома, что это не встреча бывших школьных товарищей. Столь же очевидно, что не все тут друзья между собою, а некоторые так и вовсе незнакомы друг с другом. Может, здесь собрались общие друзья хозяина дома и Глембы? Но с какой стати друзьям министерского шишки быть также друзьями Глембы? А если они действительно его друзья — во что с трудом верится, — то напрашивается вопрос: на чем основываются дружеские чувства, связывающие Глембу и генерала, Глембу и всемирно известного ученого, Глембу и скульптора?.. К обязательным условиям дружбы мы причисляем обычно пережитые совместно радости и беды, общую борьбу и общие цели, что неизбежно предполагает более или менее одинаковый круг интересов и уровень развития. Неужели всем этим условиям отвечают отношения между Глембой и его друзьями?

Я посмотрел на Глембу, который все еще орал песни у костра с несколькими самыми стойкими из гостей. У меня возникло острое желание тотчас же задать ему все эти вопросы, но я вынужден был признать, что это невозможно. И, ни с кем не попрощавшись, я потихоньку улизнул домой.

Утром, когда я, согнувшись, корпел над важной и неотложной работой, на письменном столе зазвонил телефон.

— Вы вчера пропали, как серый осел в тумане, — услышал я скрипучий голос Глембы. — А настоящее веселье только потом и развернулось!

Я пробормотал, что голова, мол, разболелась.

— Выходит, вы слабак… А сейчас что поделываете?

— Да так, с отчетом одним ковыряюсь…

— Это срочно?

— Как вам сказать… уже все сроки прошли.

— Ну ладно, тогда не стану вам мешать.

— Вы мне не мешаете, господин Глемба… Могу я вам чем-нибудь быть полезен?

— Наобещали друзья-товарищи отвезти меня всюду, куда только душе угодно, да можно ль на них положиться! А надо бы навестить кое-кого из приятелей, и если вы мне поспособствуете… Но я не хочу вас от дела отрывать. Как-нибудь да уладится. Чтоб им неладно было, этим трепачам безголовым!.. У каждого казенная машина, но ни один минуты свободной не выкроит…

— Не сомневайтесь, господин Глемба, я отвезу с удовольствием… Куда надо ехать?

— Сперва приезжайте сюда, а там я скажу.

У министерского заправилы дома оказалась одна дочка — очаровательная молодая женщина с младенцем на руках.

— До чего же пустым кажется этот огромный дом без людей, — такими словами встретил меня Глемба.

Лицо его было чуть помятым, но глаза блестели задором. Он явно чувствовал себя тут как дома, хотел было накормить меня завтраком, но я отказался, согласившись только на чашечку кофе.

— Ну, теперь в путь, — скомандовал Глемба, когда кофе был выпит.

Потом он так же, как и прежде, выхватил младенца из рук у матери и, громко чмокая, расцеловал его в обе щечки.

Я усмехнулся над самим собой, потому что помимо воли щелкнул каблуками, предупредительно распахивая дверцу машины перед Глембой, а он взгромоздился на сиденье с таким озабоченным видом и тяжелым вздохом, словно ему было не в диковинку, что перед ним вытягиваются в струнку и распахивают дверцу машины.

— Едем к Тони Гёрёгу, — заявил он. — Десять лет не видались. Сейчас поверните направо…

— Кто он — этот товарищ Гёрёг? — спросил я и, когда Глемба пояснил, что он посол, кивнул с таким видом, будто считал в порядке вещей ехать в гости к послу, который для нас просто «Тони». — И кем он вам доводится?

— Приятель, — буркнул Глемба и неодобрительно мотнул головой. — Сказано же вам было, чтоб на повороте включать холостой ход!

— Забыл, — попытался я оправдаться. — Привычка — вторая натура.

Я и раньше имел возможность подметить, что Глемба — чувствительной души человек, который очень легко поддается эмоциям и с трудом перестраивается. Вот и сейчас потребовалось какое-то время, чтобы улетучилась его мимолетная досада и он соизволил ответить на дважды заданный вопрос, кем ему приходится ответственный деятель здравоохранения.

— Мы теперь кумовьями заделались, — сказал он. — Вчера вечером я крестил у него внука.

— Вчера вечером?

— Ну да, перед тем, как вам прийти. А вы разве не знали, что гуляете на крестинах?

— Откуда мне было знать! Да я там и священника не видел…

— Как же, и священник был — Лайчи Куруц, низенький такой, с лысиной. Прямо высох весь, бедняга, горе у него случилось: крестный сын умер. Такой славный, здоровущий был парень, бороду носил… Якобы случайно из окна вывалился, но жена Лайчи говорит, что, по всей видимости, бабенка его столкнула. Года два назад он с ней сошелся…

— Эти бороды до добра не доводят, — отважился я заметить.

Глемба покосился на меня неодобрительно, но мне плевать было на его недовольство — до такой степени взбудоражило меня сообщение о крестинах.

— Значит, это все-таки была тайная сходка! — сказал я. — Так я и думал…

— Тайная? С чего вы взяли?

— Потому что о крестинах никто и словом не обмолвился.

— Все и без того знали, разве что кроме вас.

Это могло соответствовать истине, однако мне все равно казалось странным с такой помпой справлять обычные крестины. Леший его знает почему, но я и мысли не допускал, что высокопоставленные лица могут быть уж настолько религиозными.

— Да ничуть они не религиозные! — возразил Глемба. — Крестины — это совсем другое…

— А вы тоже неверующий?

— Всю жизнь имел зуб на попов… Но ведь крестить-то все равно надо.

Антал Гёрёг оказался, как и положено послу, высоким, седовласым, непроницаемым. Последняя его особенность подчеркивалась еще и тем, что время от времени он изображал мимолетную улыбку — и именно тогда, когда в этом не было никакой необходимости. Впрочем, держался он радушно и приветливо, хотя и в нем я уловил ту же скованность, с какою вел себя государственный секретарь тогда, в Морте; вероятно, это объяснялось тем, что его стесняло мое присутствие. Глембу, того, конечно, ничто не стесняло — он обращался с послом так, будто находился с ним с глазу на глаз или же, напротив, в присутствии множества людей. Напрашивался вывод, что и здесь он на правах именитого гостя чувствует себя как дома.

С первых же минут беседы выяснилось, что мне доводилось бывать в том азиатском государстве, где посол представляет нашу страну, и это помогло мне освоиться в незнакомой обстановке. Мы обсудили общие темы — выразили свое восхищение своеобразием восточной кухни, затем разговорились о странных обычаях, свойственных восточным народам.

Глемба недолго мирился с тем, что его исключили из доверительной беседы: он принялся разглагольствовать о том, что желтолицых нельзя считать самостоятельной расой — иными словами, желтый цвет кожи знаменует процесс перехода от белого цвета к черному. Сначала белый человек желтеет, потом чернеет, и все это — вечный круговорот, потому что черные в свою очередь белеют — уж он насмотрелся в Америке.

Видно было, что посол крепко призадумался над этой теорией, но возражений не выдвинул. Так же миролюбиво и даже согласно кивая, он выслушал и рассуждения Глембы о том, как следует представлять интересы венгров среди людей желтой расы, при этом без конца наполнял бокалы и угощал коржами, которые подала к столу его супруга.

— Немного пригорели сверху, — извиняющимся тоном сказала хозяйка.

Глемба откусил половину коржа и, прожевывая его, вынес свое суждение:

— Тесто месить не умеешь.

— Духовка ни к черту не годится, — пожаловалась женщина. — Никак не отрегулируешь. Или совсем не пропекает, или подгорает в ней тесто…

— Ну-ка посмотрим, в чем там дело. — Глемба поднялся и вышел в сопровождении хозяйки, лицо которой приняло озабоченное выражение.

— Как думаете, не взлетим мы на воздух? — пошутил я, когда мы с послом остались одни.

Он отпустил мне быструю заученную улыбку и заверил:

— Янош — мастер на все руки.

— Да, руки у него золотые, — поддакнул я и рассказал, что в нашем деревенском доме все делает дядя Янош. — Сложил печку, построил камин… Даже не знаю, есть ли кроме него человек, который умел бы еще класть печи!.. А сейчас перекрывает крышу — тоже, скажу вам, работа, для которой мастера днем с огнем не сыщешь. — Еще какое-то время я нахваливал Глембу, а затем без всякого перехода спросил: — И почему такой превосходный человек вынужден был уехать в Америку?

— Разве он вам не говорил? — спросил дипломат.

— Говорил что-то, да я не совсем понял…

— Пожалуй, и не обязательно было ему уезжать, — задумчиво произнес посол. — Но в то время он… именно так расценил ситуацию… И советчики, наверное, ему плохие попались… А может быть, он и прав был…

— Сам он давал разные объяснения, но как по-вашему, что же все-таки послужило непосредственной причиной? — напирал я, решив ковать железо, пока горячо.

— По-моему, он испугался. — В первый раз за все время посол прямо посмотрел на меня своими сероватыми испытующими глазами.

— Да, но чего именно? — развел я руками.

— Наверно… репрессий…

— Что же он, совершил преступление какое?

— Тогда это считалось преступлением… Но разве он вам не рассказывал?

— Он что-то такое рассказывал моей жене, — отмахнулся я, — да я слушал вполуха.

— Я слышал, напугали вас, — обратился я к Глембе в машине, когда мы поехали дальше — к Мишке Порту, директору гимназии.

— Кто напугал? — раздраженно спросил Глемба, еще не успев оправиться от поражения: газовую духовку ему так и не удалось отрегулировать.

— Вам лучше знать, — пожал я плечами. — Думаю, напугали те, от кого вы бежали до самой Америки.

— Вас это очень интересует?

— Очень, — искренне ответил я.

Он помолчал, поерзал на сиденье и рассказал:

— Ничего особенного и не случилось, просто я видеть не могу, когда над людьми измываются. Тех, у кого были собственные молотилки, впрягли, точно скотину, и заставили тащить их по базарной площади. Я вышел, встал с ними рядом и потащил молотилку вместе с ними — вернее, вместо них, потому что все это были сплошь старики да немощные. Ну и попал в немилость… Если б я не уехал тогда, меня наверняка закатали бы куда подальше — так мне и было заявлено. Вот и весь сказ.

Фантазия моя разыгралась, я живо представил себе эту сцену, вписав ее в тогдашнюю историко-социальную ситуацию, и вынужден был признать, что Глемба не просто оказался на высоте, но и проявил немалое мужество. А мужество, как видно, опиралось на его нравственные устои, настолько несовместимые с беззаконием и несправедливостью, что заставили его воспротивиться даже в заведомо безнадежном положении.

Меня умилила было эта история, но тут мысли мои получили новый поворот, и это подтолкнуло меня к дальнейшим расспросам.

— А у вас-то была собственная молотилка?

— Откуда ей взяться у неимущего!

— К тому же вы бывший партизан…

— Да, был я в партизанах. А смолоду надрывался на чужих молотилках, так что среди владельцев не было у меня друзей-приятелей. Только все равно негоже было так изгаляться над ними… Эй, стойте! — воскликнул он вдруг. — Мы проехали нужную улицу.

Я развернулся и вскоре затормозил у старого здания — бывшего доходного дома.

— Кто он, этот человек, к которому мы сейчас едем? — спросил я.

— Я же вам говорил: директор гимназии.

Я распахнул дверцу машины и даже помог Глембе вылезти, что он воспринял с явным удовольствием, по-стариковски покряхтывая. Прежде чем мы успели войти в подъезд, он ухватил меня за рукав пиджака и, понизив голос, доверительно сообщил:

— Когда-то он был директором музея. А еще раньше — заместителем министра. Только вот… дружки его подсидели.

Я с удовольствием принял к сведению, что и на этот раз мы направляемся в гости не к какой-нибудь мелкой сошке.

Низенький лысый человечек с густыми седыми усами и типично профессорской внешностью провел нас в глубь просторной, но неимоверно запущенной квартиры и сердито напустился на Глембу — почему тот не приехал к нему вчера, ведь они условились. Начиная с этой минуты и до самого конца нашего визита он не переставая сердился и кричал — в сущности, вел себя так, как обычно ведет себя Глемба. Зато Глемба терпеливо сносил эти наскоки — как все обычно терпели его собственную воркотню.

Комната была тесно заставлена и захламлена настолько, что мы насилу отыскали, где присесть: обшарпанные кресла были сплошь завалены книгами, альбомами, одеждой и вообще самыми неожиданными предметами.

Неизвестно почему, хозяин принялся бранить электромонтеров, затем обругал правительство, после чего досталось его собственной жене и всем тем, кого Глемба успел или только собирался повидать.

Мы провели тягостные полчаса у злобного старикашки, и я видел, что Глемба тоже облегченно вздохнул, когда мы выбрались наконец из недр полутемной, непроветренной квартиры на залитую солнцем улицу.

— Мы когда-то депутатствовали вместе, — счел нужным пояснить Глемба. — Выдающийся был человек. В парламенте считался лучшим оратором.

— Так вы и в депутатах побывали?!

— А-а, всего две недели… Потом как раз случилась эта заварушка с молотилками, меня из депутатов и поперли.

— Теперь понятно… — тихо обронил я.

— Что вам понятно? — вскинулся Глемба.

— Откуда у вас эта пропасть высокопоставленных друзей.

Глемба ничего не ответил, только пожал плечами, а у меня, должно быть, выражение лица было как у человека, который вынужден поверить в заведомо невероятное.

— Я только одного не понимаю, — сказал я, пытаясь заразить Глембу своим душевным волнением. — Почему вы не выбились в начальство? Почему не занимаете какой-нибудь руководящий пост, не обзавелись приличной квартирой, не пользуетесь благами, какими пользуются все ваши приятели?

— Они-то как раз подбивают меня на это, — буркнул Глемба. — Да только мне ничего такого не требуется. По мне, хороши те условия, какие у меня есть.

И я подумал вдруг: а ведь и вправду невозможно представить Глембу в каких-либо иных условиях! Это его подлинная стихия, поэтому так неподдельно искренна и приятна вся атмосфера, что его окружает. Живи Глемба не в домишке на окраине деревни, будь он генералом или заместителем министра — и он уже не мог бы вести себя так своевольно; вернее, поведи он себя так — и это сочли бы недопустимым.

— А теперь куда? — спросил я Глембу, когда мы, покинув сердитого экс-депутата, снова уселись в машину.

— Надо бы еще кое-куда наведаться, — пробормотал Глемба, уставя свои небольшие глазки в какую-то точку улицы. — Да по правде сказать, обрыдли мне эти старикашки… И у вас своих дел хватает.

Я уверял, что время у меня есть и я охотно отвезу его, куда пожелает, но он заупрямился и наконец заявил, что ему пора на вокзал.

— Давайте заскочим к нам, — принялся я уговаривать Глембу. — Жена ждет к обеду… Специально в вашу честь готовит какое-то американское блюдо.

Глемба чуть покосился в мою сторону, затем опять воззрился прямо перед собой.

— Не существует их вовсе, этих американских блюд, — возразил он. — В Америке каких только народов нет — прямо намешай господи. И каждый ест свои национальные кушанья.

— Во всяком случае, то, что сегодня стряпает моя жена, мы обычно для себя не готовим. Мне, честно говоря, эта стряпня не по вкусу, просто решили угодить вам… Жена обидится, если вы не придете.

Он сдвинул назад шляпу и, коротко вздохнув, произнес:

— Тогда поехали.

Я даже зажмурился на мгновение, представив себе сцену, которая ждет нас дома, поскольку, конечно же, ни о каком приглашении на обед у нас с женой и разговора не заходило. Но отступать было поздно, пришлось смириться со своей участью.

— Такая покладистость мне по душе! — воскликнул я с преувеличенным оживлением.

По дороге я прихватил две бутылки вина — если память мне не изменяла, в доме и выпивки-то никакой не было — и вскоре затормозил у нашего подъезда.

— Видите, в каком паршивом районе мы живем. — Я с отвращением повел вокруг рукой, а потом принялся ругать квартиру: — Теснота неимоверная, два человека не разойдутся, а для меня простор — первейшая необходимость. Вот для чего нам нужен дом в Морте… А тут и темнота, и вонища, ну да на большее наших капиталов не хватает. Мы ведь не миллионеры, не вам чета…

Глемба жестом остановил меня, как одергивают зарвавшегося шута. Он перешагнул порог и столкнулся с моей женой.

— Вот так сюрприз! — воскликнула жена, удивленная до крайности.

Но все-таки, поскольку она почему-то искренне возлюбила Глембу, первой ее реакцией была радость. А уж следующей — удивление, причем досадливое, потому что она никак не могла сообразить, какие знаки я ей делаю за спиной у Глембы. Пришлось объяснять.

— Мы пожаловали к обеду. — Я усиленно жестикулировал, подмигивая ей. — Как мы и договорились… Ты собиралась угостить господина Глембу кушаньем, которое у тебя так вкусно получается…

— О чем это мы договаривались? — Жена пристально смотрела на меня.

— Разве ты не помнишь?

— Я?! Что именно?

— Ну тогда, значит, я забыл, — непринужденно рассмеялся я. — Может, это я вовсе и не с тобой договаривался, а с самим собой?.. Но даже в этом случае разве не можем мы угостить господина Глембу обедом?

Вопрос прозвучал довольно резко, и я, чтобы избавить себя и Глембу от неприятной сцены, стал легонько его подталкивать от входной двери внутрь квартиры.

— Можно подумать, будто ты не рада господину Глембе! — воскликнул я, оборачиваясь к жене, которая остолбенело застыла у двери. — Я из кожи вон лезу, чтобы заманить его к нашему скромному очагу, и, должен сказать, чувствую себя польщенным, что после всех министров, посланников и прочих высокопоставленных деятелей он не погнушался нашим обществом… Присаживайтесь, пожалуйста, господин Глемба, и не смотрите по сторонам, это у нас обычай такой: по весне расстелем постели, а прибираем их только к осени… Обождите минутку, сейчас я освобожу кресло, и вы сможете наконец присесть. Сам я постою рядышком, а жена все равно будет занята по хозяйству…

— Опять дурака валяешь? — вспылила жена. Она сгребла в охапку разложенные подушки и одеяла, и комната вмиг обрела вполне терпимый, прибранный вид. — Проветрить разложила, — пояснила она Глембе. — О том, что гости придут, и разговора не было, — добавила она в свое оправдание и, взглянув в зеркало, попыталась и себя привести в порядок, но ограничилась тем, что повязала косынкой растрепанную голову. — Надо же когда-нибудь и постели проветривать, а тут самое удобное время, когда и своих дома нет, и гостей не ждешь… Ребенок в школе, супруг и повелитель, — жест в мою сторону, — неизвестно где околачивается, вот и пользуешься случаем…

— Главное, что сейчас мы здесь, — остановил я поток ее красноречия, — и не прочь бы выпить кофейку, а там и отобедать.

Жена поняла, что дальнейшие пререкания бесполезны, и, разведя руками, укоризненно-жалобно спросила:

— Что же я наспех-то приготовлю?

— То, что господину Глембе больше всего по вкусу, — я перевел взгляд на Глембу, которому наши пререкания были явно не по нутру.

— А что именно? — повернулась к нему и жена, уже начиная улыбаться.

— Ничего, — отрезал Глемба, — не беспокойтесь. Я совсем не голоден.

— Свари кофе, а после обсудим остальное, — распорядился я и попытался переменить тему. — Вот как выглядит современная квартира, — сказал я. — Проектировщики не жалели сил, чтобы сделать ее непригодной для жилья. Называется это стиль «модерн».

— Беда в том, — сказал Глемба, — что многие неверно понимают это слово. К примеру, основной недостаток современного искусства заключается в том, что оно всячески подлаживается под модерн. И невдомек всем этим умникам-разумникам, что истинно современное не имеет ничего общего с модернистским…

— Совершенно с вами согласен, — сказал я, хотя от своих собственных теоретических изысканий вошел в такой раж, что не заметил, как сунул в рот сигарету обратным концом.

— Нет смысла вводить новшества или всякие там модернизации только затем, чтобы что-нибудь сделать по-новому. А лучше ли старого оно, это новое? Вот вопрос! Всегда стремиться к лучшему, к более совершенному — по-моему, в этом суть. Я не принимаю никаких новшеств, покуда не разберусь, что дают эти новшества. Бывает, перетасуют старое по-новому — ну так мне такое новшество и даром не надо. А вот улучшить старое — это задача!

— Господин Глемба, вы сегодня в ударе! — признал я.

Должно быть, искренняя убежденность как-то отразилась на моем лице, потому что Глемба улыбнулся и слегка напыжился. Окрыленный моей похвалой, он продолжал:

— Беда в том, что люди не понимают или понимают неверно идеи и замыслы, направленные на переустройство мира. А все оттого, что идеи эти воспринимаются не в их соотношении с реальной жизнью, а как отвлеченное понятие. Впрочем, это в порядке вещей: ведь увязать идею с действительностью может только тот, кто изобрел саму идею. А таких людей очень мало.

— Таких людей совсем нет, — вставил я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Глемба воздел руки, словно собирался благословить меня.

— Есть такие люди.

— Ну… максимум человек двадцать…

Но Глемба не позволил сбить себя с мысли.

— Дело тут не в количестве, а в том, что такие люди есть. Их мало — может быть, считанные единицы, — но такие люди существуют. И их миссия, их долг заключаются в том, чтобы в одиночку или с несколькими такими же, им под стать, самостоятельно мыслить, самостоятельно судить и выносить самостоятельное решение насчет того, как налаживать реальные отношения в мире.

В памяти моей всплыла сцена, когда Глемба читал лекцию государственному секретарю. Сейчас он рассуждал так же обстоятельно, даже с наслаждением, полновесно и полнозвучно выговаривая слова. Я не знал, соглашаться мне или возражать, поскольку вместо того, чтобы следить за ходом его мыслей, я наблюдал, как он их излагает.

— Верно я говорю? — спросил Глемба, но я озадаченно молчал.

Меня выручила жена, войдя с подносиком, на котором стояли бутылка из-под кока-колы и две стопки.

— Решила упоить нас колой? — спросил я и пожаловался Глембе: — Она меня в гроб вгонит. Стоило мне излечиться от алкоголизма, и она меня только этой дрянью и накачивает. Рано или поздно у меня начнется кока-коловое отравление.

Глемба взял в руки бутылку из-под кока-колы, наполненную какой-то бесцветной жидкостью, потом поставил обратно.

— Мой тесть и в самом деле умер от этого, — сказал он.

— От этого не умирают! — обиженно возразила жена. — Грушевая палинка, очень вкусная. Соседи угостили. А ты, — повернулась она ко мне, — не старайся казаться хуже, чем ты есть на самом деле, хватит с тебя твоих собственных недостатков.

— Мой тесть погиб не от питья, а от бутылки, — пояснил Глемба.

— Проглотил, что ли? — не удержался я.

— Его стукнули бутылкой по голове. — Глемба снова взял в руки бутылку. — Видите, стекло здесь перекрученное — такая бутылка намного прочнее обычной.

— Мы тут как-то разговорились с пастором о старом Перестеги, но он и словом не обмолвился, что старик загнулся от этого.

— Я имею в виду своего американского тестя, — продолжал Глемба. — Тот был инженером и проводил испытания стекла на прочность. Вот и додумался, что, если такую бутылку перекрутить, пока стекло еще не затвердело, она станет гораздо прочнее. Получил патент на свое изобретение и разбогател. Между прочим, такими бутылками снабжали американскую армию во время войны в Корее. Как-то раз тесть тоже попал туда, ввязался в ссору в каком-то баре, и подгулявший солдат ударил его бутылкой по голове. Так и умер в одночасье.

— С этими изобретениями держи ухо востро! — сформулировал я свое мнение. — Однако нет худа без добра — вам в наследство остались миллионы…

— Вдова после него осталась, — прервал меня Глемба. — Все капиталы в ее руках.

— Но, верно, и вам что-нибудь перепало?

— Ровным счетом ничего.

— Но тогда, — я развернулся к нему всем корпусом, — есть ли хоть доля правды в слухах о вас — будто вы миллионер? Есть хоть какие-то основания?

— Основания есть, — проговорил Глемба, растянув губы в горькой улыбке. — Со многими из возвратившихся на родину бывшие соотечественники проделывают такие шутки: шлют письма вслед. Я знаю человека, которого в таком вот письме обвинили, что он там, на чужбине, пробавлялся воровством. Сами понимаете, каково приходится, когда подобные слухи расползаются на родине. Ну а я получил от тамошних доброжелателей письмецо, в котором интересовались, как распорядиться моими миллионами — вложить в какое-нибудь предприятие или переслать мне. Письмо попало в руки моей теще, она распечатала, прочла и, как я ни отпирался, начала требовать с меня денег.

— Это здешняя ваша теща?

— Да, все происходило в Морте. Теперь теща живет где-то здесь, в Пеште… Подала на меня в суд и до сих пор надеется отсудить деньги.

Окончив свой рассказ, Глемба лукаво усмехнулся, а я выдал очередную житейскую мудрость:

— Лишняя теща — лишние неприятности.

— Ох ты! — спохватилась жена. — Про кофе-то я забыла!..

Я разлил палинку по стопкам, мы выпили.

— Да, интересная была у вас жизнь, — сказал я.

Глемба, взгляд которого блуждал по моим книжным полкам, небрежно кивнул и, не переставая разглядывать книги, пробурчал вполголоса:

— Внешние события нашей жизни — пустяк, важно лишь то, что творится внутри нас. — Он извлек из жестяного футляра очки в проволочной оправе, нацепил на нос и подошел к полкам поближе. — Библиотека у вас не ахти какая…

— Почему это? — спросил я и про себя улыбнулся его самоуверенности.

Он разглядывал книги, как и все малокультурные люди. Вот так же кое-кто из моих родичей, делая вид, будто интересуется книгами, пытался определить ценность квартиры и ее владельца количеством собранных мною книг. Глемба пошел дальше, потому что намекал на качество подбора, и показался мне еще комичнее — этакий сноб от сохи, возомнивший о себе бог весть что.

— Не вижу у вас философов, — ответил он на мой вопрос. — Зато ерунды всякой — с избытком.

— Я ведь книги обычно не покупаю, — скучающим тоном признался я. — Все, что вы здесь видите, наворовал. Так что тут уж не до подбора, что под руку подвернется, то и тащишь… — Однако какая-то внутренняя досада подтолкнула меня выгородить себя и поставить Глембу на место: пусть не заносится, пусть помнит, что он — не чета мне. — И вообще истинно образованный человек не нуждается в библиотеке. Я, например, прочел все книги… Великие мысли прошлого и настоящего у меня вот здесь. — И я постучал себя по лбу.

— Этого мало, — проворчал Глемба и продолжал изучать книжные корешки; время от времени он склонял голову набок и взглядывал на меня поверх очков. — Если берешься влиять на общество, определять его устройство, то нельзя удовлетворяться простым чтением великих мыслителей, надо глубоко понять и освоить их мысли.

Я попытался вставить слово, но только и успел, что открыть рот. Глемба поспешно продолжал:

— Люди не всегда это понимают. Великие умы прошлого властно влияют на развитие последующих эпох — посредством таких людей, которые сами по себе ничего не значат, а лишь продолжают и продлевают жизнь гениев… Конечно, это немало, но такие люди никогда не являются правителями мира или его преобразователями, потому что время для них не движется вперед, но как бы застывает в покое — впрочем, возможно, именно тогда и накапливаются силы для нового созидательного скачка…

Я опять налил нам обоим палинки, отхлебнул глоток и поперхнулся, недобрым словом помянув жену и соседа-благодетеля, потому что палинка ничуть не показалась мне вкусной; и вообще во мне давно зреет убеждение, что из груш хорошей палинки не выгонишь.

Вслух же я произнес следующее:

— Господин Глемба, я и не стремлюсь править вселенной. Моя задача — обеспечить семью пропитанием. И я придерживаюсь мнения, что правители, чем заниматься перевариванием возвышенных идей, лучше бы заботились о пище насущной для человечества! И тем сотворили бы благо!

На этот раз Глемба дольше обычного задержал на мне свой взгляд поверх очков. Попытка прийти к взаимопониманию, доброта и сожаление отразились на его лице. Затем он снова повернулся ко мне спиной и, погрузившись в созерцание книжных рядов, продолжил:

— Для истинного руководителя — или, как мы говорим, правителя человечества — недостойна задача, сформулированная так упрощенно: все свои помыслы и силы направить на то, чтобы людям за короткое время их сосуществования на земле выпало на долю как можно меньше огорчений, чтобы у них было что есть, что пить и во что одеться до той поры, когда они уступят место следующему поколению, которому тоже потребуется есть, пить и одеваться. Тот, кому постоянно приходится сталкиваться с людской безалаберностью и нерадивостью, кому, направляя повседневные дела-заботы людей, приходится наблюдать не только бездеятельность их и неумение, но и испорченность натуры или же склонность к испорченности, — тот находит не слишком-то много причин любить и уважать людей. Следствием этого является часто наблюдаемое явление: многие занимающие высокий пост люди, как бы они ни были разумны и деятельны, не слишком-то склонны любить и чтить род человеческий… Зато истинный правитель, способный видеть дальше этих непосредственных и мелочных людских интересов, — вот он способен и людей рассматривать не в свете этих повседневных и мелочных устремлений, а прозреть в них то, чем они могут и должны стать в будущем. И такими их можно и должно любить и уважать, поскольку в людей этих вкладывается высокое предназначение, о котором самому человечеству пока еще не многое известно…

«Эк его понесло!» — подумалось мне. Хотя я давно уже заметил, что мастер Глемба склонен к умствованиям, даже, скорей, к зауми, мне ни на миг не приходило в голову всерьез воспринимать хоть что-то из его трепотни. Правда, я не мог отрицать в душе, что он — личность занимательная, но относил эту занимательность исключительно на счет внешних проявлений характера Глембы, а не той чепухи, которую он нес. Сейчас же я волей-неволей вынужден был прислушиваться и к смыслу того, что он говорил. Конечно, слушал я невнимательно, потому что внимание постоянно раздваивалось между внутренним содержанием его слов и обликом говорящего, и облик разглагольствующего Глембы производил на меня такое впечатление, как если бы, скажем, вдруг заговорила лошадь. А если заговорит лошадь, то, излагай она хоть теорию относительности, нас поразит не новизна мысли, а сам факт: лошадь — и вдруг заговорила. Однако кое-что из сказанного Глембой все же застряло у порога моего сознания, и я не удержался, чтобы не возразить.

— Господин Глемба, когда вожаки человечества пытались управлять каким-то вымышленным человечеством вместо конкретных людей, это никогда не доводило до добра. И если человечество пытаются осчастливить против его воли, из этого тоже ничего не выходит. Это всегда оборачивалось несчастьем.

Глемба внимательно выслушал меня, захлопнул и поставил на полку книгу, которую держал в руках. Голос его звучал спокойно и, можно сказать, кротко:

— Истинному правителю известно, что прогресс во благо человечества не может быть осуществлен без жертв, приносимых тем же человечеством. Поэтому он со спокойной душой принимает к сведению, если падает жертвой тот, кому это суждено.

— Я согласился бы с вашей точкой зрения, — перебил я, — если бы ваши так называемые правители со спокойной душой принимали к сведению, что в числе возможных жертв могут оказаться и они сами! Но они всегда дрожат за свою шкуру!

Глемба выслушал меня внешне сдержанно, но, когда заговорил снова, повысил голос:

— Я имею в виду истинного правителя. Не того, кто просто готов при таких-то и таких-то обстоятельствах на ту или иную жертву, а такого, который все свое существование воспринимает как единое самопожертвование.

— Что-то я таких правителей не знаю!

— А между тем они есть, — после некоторой паузы тихо вымолвил он.

У меня мелькнула коварная мысль, и я не замедлил ее высказать:

— Разве что из вас вышел бы такой правитель, дай вам волю…

Мне показалось, он вздрогнул и даже слегка переменился в лице, но продолжал свои рассуждения все в той же сдержанной манере:

— У истинного правителя нет собственной жизни, потому что его личная жизнь всецело подчинена живущей в нем идее. Его поступками движет только идея, и ничто другое. И коль скоро все его существование зависит только от идеи, которой он служит, то как же, спрашивается, он мог бы делать самому себе поблажки, как мог бы стремиться хоть в чем-то щадить себя самого?! Для него не существует собственной личности, но именно поэтому он вправе и человечество рассматривать как безликое множество — ведь для формирования новой жизни все старое неизбежно должно раствориться в понятии общего переустройства. Истинный правитель мыслит только об этой новой жизни, под этим углом зрения рассматривает и людей как отдельные личности и в этом своем высшем призвании не знает ни друзей, ни врагов, ни фаворитов, ни опальных.

— Ай да господин Глемба! — воскликнул я оживленно, хотя и не без досады: я уже по горло был сыт его разглагольствованиями. — Вы шпарите так уверенно, будто вы и есть этот пресловутый правитель…

Он опять понурил голову и поверх очков уставился на свои брючины со следами давней глажки или, вернее, на выглядывавшие из-под брюк башмаки выворотной кожи, вполне пригодные и для лазания по горам; я про себя окрестил их американскими супербашмаками.

Его речь зазвучала монотонно и хотя не стала громче, но действовала на слух упорнее, проникновеннее, настойчивее, точно он преодолевал какое-то сопротивление.

— Стало быть, истинным правителем движет только идея, а если идея не движет им, он пребывает в покое и бездействии, а значит, и не живет. У такого человека никогда не возникает желания трудиться и действовать вхолостую или для видимости, чтобы о нем говорили, будто он деятелен: ведь он стремится к тому, чтобы совершалось лишь то, чего требует идея, чтобы осуществлялась сама идея… Таким образом идея пронизывает его абсолютно и безоговорочно, и ни в личности его, ни в образе жизни нет ничего такого, что постоянной жертвой не сгорало бы в интересах идеи.

Внезапно меня обуял страх, потому что я понял: Глемба говорит о себе, он и есть тот самый правитель, о котором идет речь. «Господи, да ведь он сумасшедший! — вдруг осенило меня. — Такой ведь и укусить может!..»

Теперь, в свете этой моей догадки, я совершенно иначе увидел все предыдущие события. Все странное и непонятное обрело если не смысл, то, во всяком случае, истолкование. Мне стало ясно, откуда у Глембы это чувство собственного достоинства и превосходства, это нетерпение, свойственное диктаторам. Ну конечно же: у него навязчивая идея, будто он правит миром, и с этой точки зрения он и воспринимает жизнь. Он одержим идеей этого своего высокого призвания и готов на все ради нее!

Теперь до меня дошел смысл его сбивчивых рассуждений, когда он с такой страстью распинался, что, мол, значит определенная жертва со стороны людей, приносимая на алтарь великой идеи! Еще бы, ведь он наделен неограниченными правами, поскольку служение идее раз и навсегда дает ему оправдание во всем, что бы он ни сделал…

Непроизвольным движением я подвинул к себе бутылку из-под кока-колы и крепко ухватил ее. Сознание, что в крайнем случае ею можно трахнуть по башке с не меньшим успехом, чем это проверено на ее изобретателе, действовало на меня успокоительно.

Однако пока что Глемба вроде бы не собирался нападать на меня. Он наконец оставил в покое книги и, оглянувшись на мою жену, которая в этот момент внесла кофе, прошествовал на свое место.

— Только не вздумайте и вправду заниматься стряпней, — сказал он. — Выпью кофе, и пора трогаться. Пчелы, наверное, заждались.

— И речи быть не может… — начала было жена, но я вмешался:

— Раз господин Глемба торопится, нечего его задерживать. Ему виднее…

«Да еще насколько виднее!» — мысленно добавил я. Но жена не умела читать в моих мыслях и смотрела на меня как на чокнутого. Оно и понятно: я сам затащил Глембу, сам всего еще несколько минут назад настаивал на том, что необходимо угостить его обедом, и в свете этого мой теперешний поворот на сто восемьдесят градусов, конечно, выглядел странно. У меня, однако, были достаточно веские основания настаивать на своем, сколь бы странным ни казалось это в данный момент. И чтобы помешать жене в ее дальнейшей агитации, я объявил:

— Кстати, мне тоже пора уходить, так что я обедать дома не буду.

Я и в Глембе подметил некоторое удивление: ведь он тоже не мог заглянуть мне в душу и узнать о моем внезапном прозрении. Ему могло показаться странным, что я, вопреки своему предыдущему намерению, не пытаюсь удержать его. Но и на его удивление мне было наплевать — я делал то, что должен был сделать.

Я принялся усиленно дуть в чашечку, чтобы остудить свой кофе, подчеркивая тем самым, что я спешу, и заодно поторапливая Глембу.

— Тебя сам черт не разберет… — в полном недоумении пробормотала жена.

— Что поделаешь, раз так сложилось… — Я встал и обратился к Глембе: — Будет у нас еще возможность посидеть и поговорить. К концу недели мы так или иначе приедем в Морту…

— Подвези дядю Яноша хотя бы до вокзала, — подсказала мне жена. Но Глемба буркнул, что он, мол, ни за что на свете не станет больше меня утруждать, а я напомнил, что выпил и потому не хочу вступать в конфликт с милицией. Для пущей убедительности я наспех опрокинул и вторую рюмку палинки. Мы попрощались с Глембой за руку, и я облегченно вздохнул, когда за ним захлопнулась дверь.

Я решил пока ничего не говорить жене о своих подозрениях насчет Глембы. А поскольку расспросов и упреков в необъяснимо странном моем поведении было не избежать, я поспешно удалился из дому, словно меня и впрямь ждали неотложные дела.

Углубившись в мало знакомые мне улочки и переулки, я думал о том, что основательная прогулка поможет мне как следует обдумать и взвесить сложившуюся ситуацию.

«Глемба, вне всякого сомнения, безумец, — сформулировал я посылку, из которой следовало исходить. — На вид он вполне безобиден, но сколько существует вариантов так называемых тихих помешанных, которые мирно ходят себе среди нормальных людей, постоянно являя собою для них угрозу. Ведь психический дефект рано или поздно может активизироваться и в считанные секунды привести к катастрофе… Конечно, мыслит Глемба логично, но мало ли разновидностей логически мыслящих маньяков зарегистрировано психопатологией! Логическая цепь мышления пребывает в целости и сохранности и продолжает действовать, но замыкается эта цепь идеей фикс! У Глембы эти симптомы налицо. Навязчивой идее подчинена вся его умственная и практическая жизнедеятельность… Он ютится в крохотном домишке на краю заброшенного сельца, выдает себя за одинокого чудаковатого старика, который достоин жалости, он хлопочет по хозяйству, разводит пчел, занимается виноделием и столярными поделками, а сам только и ждет момента, чтобы захватить власть над миром в свои руки…»

Меня так увлекли эти рассуждения, что я зашел в кондитерскую, купил мороженое и, слизывая его на ходу, продолжил свою прогулку и свои размышления.

Несколько поостыв, я попытался заставить свой мозг выстроить цепь фактов, которые свидетельствовали бы, что Глемба — нормальный человек.

«Будем исходить из того, что Глемба не болен в клиническом понимании этого слова, что он просто тупоумный… Нет, так не годится, — одернул я себя, — это определение слишком близко понятию полоумный, а между полоумием и безумием практически никакой разницы. Допустим, что Глемба примитивен. Хотя это определение тоже не точно — среди крестьян той же Морты сыщется немало куда более примитивных, чем он. Напротив: для Глембы характерно как раз то, что он, в отличие от крестьянина среднего уровня, в некотором роде приобщен к культуре. Он начитался всякой всячины, кое-что даже вытвердил наизусть, а это создает видимость, будто он сведущ в интеллектуальных проблемах… Он немало повидал на своем веку. Скажем, пребывание в Америке не прошло для него даром. Он побывал в другом мире не только в географическом отношении, но к тому же и в смысле общественном: каким-то образом проник в деловые круги, женился на дочери миллионера, стал обладателем гостиной с камином, носил галстук бабочкой, — конечно, все это наложило на него отпечаток и напрочь отделило его от крестьян, замкнутых узким мирком Морты. И был в его карьере общественный взлет еще до поездки в Америку. Долго ли, нет ли — не суть важно, но он был депутатом, народным трибуном вступал под своды парламента, всерьез занимался политикой, а значит, постоянно соприкасался с людьми более образованными, чем он сам, и все это шлифовало, оттачивало его ум.

Ладно, — остановил я себя, — тогда, значит, он… так кто же он в самом деле? Мелкий, ничтожнейший человечишка, который запанибрата якшается с сильными мира сего. Разве это нормальное явление? И каково ему жить с таким самоощущением: он работает простым столяром в кооперативной мастерской среди местных олухов, которые ему и в подметки не годятся, но из-за всех его чудачеств смотрят на него как на недоумка, да еще, может, и высмеивают его, а он сознает при этом, что в любой момент может отправиться к тому или иному государственному секретарю и надавать ему ценных указаний или же государственный секретарь явится к нему самолично, чтобы просить у него, Глембы, совета, наставления или даже утешения! Чем вам не шизофреническое состояние? Может ли здравый рассудок выдержать это самое что ни на есть неестественное, ненормальное состояние? Возможно, какое-то время и выдержит, и, пожалуй, Глембу оно и не занимает в такой степени, как меня, но все же состояние это опасно, потому что в любой момент может ухудшиться. Несомненно, в глубине раздвоенного сознания Глембы заложена бомба с часовым механизмом, которая в определенный момент взорвется — вот тогда и выявится шизофрения…»

Продумав все это до логического конца, я подметил в себе разительную перемену: страх уступил место чувству удовлетворения. Теперь я ничуть не боялся Глембы — напротив, я был горд проделанным анализом и жаждал поделиться с кем-нибудь его результатами.

Мне вспомнилось, что во время раута — то бишь крестин — я записал адрес скульптора, а поскольку по пьянке он даже приглашал меня, я и решил к нему наведаться. Он показался мне самым подходящим собеседником: ведь он хорошо знал Глембу и мог объяснить хотя бы некоторые из тех странностей, которыми окружена его жизнь.

Мастерская находилась неподалеку от Городского парка, в доме, окруженном садом. Хозяин встретил меня с бурной радостью, тотчас оставил огромную глыбу, обтесыванием которой занимался, и заявил:

— До чего же я не люблю свою работу! Всегда рад гостям, если это повод увильнуть от нее!

Скульптор хотел немедля меня напоить, но я со всей строгостью отклонил это намерение и пожелал сперва осмотреть его работы.

Хозяин подхватил бутылку с постамента неоконченной скульптуры, и мы вышли в сад, к творениям, установленным под открытым небом. Вскоре оказалось, что приносить с собой выпивку было ни к чему, поскольку у подножия почти каждой скульптуры стояли бутылки: где — полная, а где — початая.

Я вел себя как заправский ценитель искусства и, сообразуясь с обстановкой, поделился своим наблюдением, что трудно-де провести грань между талантливым мастером-умельцем, скажем, резчиком по дереву, и художником-профессионалом.

— Вспомним хотя бы Глембу, — подвел я мину. — Тебе ведь наверняка известно, что он и мебель изготавливает, и даже скульптурой занимается.

— Ну а как же! — закивал скульптор. — В Америке он квартиры всех мадьяр, какие побогаче, изукрасил крестьянской мебелью. Золотые руки у человека.

— А кем бы он стал, если бы мог учиться? — задал я риторический вопрос.

Скульптор пожал плечами и издал короткий смешок.

— Как знать, может, учение только испортило бы его.

— Да, пожалуй… Все эти бесчисленные современные течения, направления да ответвления могли только замутить чистый природный дар… — И, повинуясь внезапно мелькнувшей мысли, я процитировал Глембу: — Беда современного искусства в том, что оно подлаживается под модерн. А всем этим умникам безголовым невдомек, что истинно современное ничего общего не имеет с модернистским…

Скульптор вытаращил на меня глаза, которые и без того были чуть навыкате, хлебнул прямо из бутылки и сказал:

— Что за ахинею ты несешь!

Желая смягчить грубость своей реплики, он ухмыльнулся. Я тоже ухмыльнулся и признался, что слышал это от Глембы.

Скульптор ухмыльнулся еще шире:

— Янош такое иногда городит — уши вянут!..

— Во всяком случае, — уже серьезно продолжал я, — модерн для модерна может обернуться только во вред как самому искусству, так и художнику. К примеру, сильная сторона дядюшки Яноша и ему подобных именно в том, что чистота первозданности остается нетронутой… Диву даешься, на него глядя! Во всяком случае, меня поражает, как он планирует, организует свою жизнь и как он живет, будь то речь об одном-единственном дне, или о каком-то определенном рабочем периоде, или хотя бы обо всей его жизни. Он довел организацию своей жизни почти до совершенства…

Скульптор какое-то время разглядывал меня своими водянистыми, выпученными глазами, а затем тупо спросил:

— Это Янош, что ли?

— Ну да! — подтвердил я. — Взгляни сам: каждый его жест, каждое слово удивительно гармонично сочетаются друг с другом, как мельчайшая частица — с целым… Будто винтики и колесики какого-то сложного разумного механизма… Его жизнь ритмична, как часовой механизм…

— У Яноша? — опять переспросил скульптор и промочил горло в очередной раз. — Нагляделся я на него в Америке… Не сыскать человека, который умудрился бы жить более неорганизованно и бестолково, чем он. Я тогда целый год гостил у одного своего дружка, кое-что мастерил потихоньку, чтобы власти не дознались… словом, я тогда обитал у приятеля, ему удалось сколотить изрядный капиталец, и в ту же пору жил там наш Янош… А вообще-то он кочевал с места на место, никак не мог нигде прижиться. Знаешь, чем он занимался? Вырезал мебель, и мог бы обогатиться, а он работал задарма, довольствовался тем, что ему разрешали пожить в подвале или на чердаке да наливали миску похлебки. Это ты называешь умением жить? Да это не жизнь, а какое-то сплошное невезение! Любой другой на месте Яноша добился бы неизмеримо большего!

— Допускаю, — согласился я по некотором размышлении, — что немало найдется людей, кто по части добывания денег далеко обставит его. Ну а если вся соль именно в том, что деньги его не интересуют?.. Если он подчиняет свою жизнь какой-то иной цели?

— Чушь собачья! — выпалил скульптор. Нескрываемая насмешка его взгляда подчеркивала резкость слов. — Чушь ты порешь несусветную, — повторил он. — Какие там еще высокие цели могут быть у моего Яноша?

— Не все же тебе знать, — уклонился я от ответа.

— Я достаточно хорошо его знаю.

— Вот уж напрасно ты так уверен… По виду он чудаковатый деревенский бедняк, а вдруг на самом деле это переодетый принц?

Скульптор разразился хохотом.

— Ну, ты даешь! — проговорил он сквозь смех.

Сохраняя серьезность, я протестующе поднял руку.

— Может, он и не переодетый принц, а только считает себя таковым, но ведь с точки зрения конечного результата, да и с точки зрения его самого, это абсолютно безразлично. Втайне, в глубине души, он чувствует себя королем или властителем мира.

— Ты говори, да не заговаривайся, — осадил меня скульптор. — Давай-ка лучше выпьем.

Он схватил бутылку с ближайшего постамента и протянул мне. Я взял, но пить не стал.

— Ладно, — уступил я, — ты мне хотя бы одно скажи: за что ты любишь дядюшку Яноша? Если помнишь, на том пикнике ты сказал, что любишь его.

Теперь и скульптор вмиг посерьезнел.

— Люблю, потому что… просто люблю! — медленно произнес он. — Янош — мировой мужик… Мне тогда было здорово не по себе там, в Америке, и он сочувствовал мне. Мы часто бывали вместе, я ведь говорил, что он в ту пору тоже обитал у моего приятеля, его интересовала моя работа, ну и все такое прочее. Обычное дело…

— Вот-вот, — ухватился я за последние его слова, — обычное дело. Просто любишь его, и точка. Вполне естественно. Я тоже его люблю, мы близко познакомились в Морте, и тоже считаю его мировым мужиком. Но попробуй мне объяснить, за что его любят в правительственных кругах? Ты же своими глазами видел, что министры, ученые и генералы запросто ходят у него в приятелях. Чем ты это объяснишь?

— Да, может, они вовсе и не пылают к нему любовью, — задумчиво протянул скульптор, — а просто используют его в своих интересах. Позволяют ему готовить баранье рагу, потому что он лучше других умеет это делать… В Америке было то же самое: его передавали с рук на руки, из дома в дом, когда собирались жарить сало на костре, как, бывало, прежде, дома. Он лучше всех умел и вертел смастерить, и костер разложить, и обставить все как положено… А ну его к черту, этот треп дурацкий, давай с тобой лучше выпьем! — вдруг воскликнул он.

Но тут и я настолько вошел в раж, что тоже повысил голос:

— Послушай, что я тебе скажу! В тот вечер, оказывается, состоялись крестины. Хозяин виллы, человек с положением, крестил внука, а крестным отцом был наш Глемба! Так что приглашали его не поваром и не для подсобных работ, а как почетного гостя! Он находится в приятельских отношениях со всеми теми людьми, кого ты, по собственному твоему признанию, видел впервые в жизни. Вот уже которую неделю я только тем и занимаюсь, что развожу поручения от дядюшки Яноша к разным высокопоставленным лицам и обратно. Как ты это объяснишь?

— Знаешь что? Выброси ты из головы всю эту чепуху! — посоветовал скульптор. Он был явно раздосадован, потому что вино у него в бутылке кончилось, а две другие бутылки у пьедесталов тоже оказались пустые. Я протянул ему свою, и он тут же запрокинул ее. Добрый глоток вина подействовал на него успокаивающе, и, почесывая мочку уха, он задумчиво произнес: — Если хочешь знать мое мнение, Яноша любят потому, что его можно любить… Все эти высокопоставленные лица жалуют его, как в старину жаловали придворных шутов… Ну и кроме того, он им не конкурент. Ничего ему от них не надо, он готовит им баранину, мастерит мебель и ничего не требует взамен. Конечно же, они его любят, как не любить такого человека… — Скульптор потянул из бутылки, и, судя по всему, его захватил собственный ход рассуждений, потому что он с увлечением продолжал: — Простая душа наш Янош… как есть простой человек. Такие почти перевелись теперь. — Он помолчал, призадумался. — А может, как раз и не перевелись. Мало ли их, простых людей, ходит по белу свету… Только ведь всех не полюбишь, вот и выбираешь себе кого-то одного… И этот один символизирует всех прочих. Можно и так сказать: наш Янош — это символ. — Он опять потянул из бутылки, затем водрузил ее себе на лоб и, балансируя ею, продолжил: — Жил да был во времена о́ны народ, а потом пропал куда-то, и вместо него остался один Янош… — Он подхватил бутылку и резко засмеялся. — Теперь Янош — это народ! Этакий искусственно изобретенный народ! — Он ткнул мне в грудь пальцем. — Вот в чем разгадка тайны, которую ты пытаешься разрешить, приятель! Янош — это народ! К тому же очень подходящий, покладистый: ничего от вас не требует, стряпает вам баранье рагу и при этом олицетворяет народ. Даже, я бы сказал, подает его в лучшем виде: ведь народ в подлинном своем обличье — малоприятного, требовательного и задиристого нрава. Зато наш Янош — он и добрый, и незлобивый, хоть и искусственно выведенной породы… Ну, как тебе мое толкование?

Скульптор уставился на меня торжествующим, хотя и несколько осоловелым взглядом.

— Возможно, ты прав, — согласился я без всякой убежденности.

Беседа со скульптором ни в коей мере не удовлетворила меня. В его объяснении все представало слишком упрощенно и слишком многое оставалось неясным. Совершенно не объясненным оставался вопрос, откуда у Глембы такое чувство внутренней уверенности.

Если вся его жизнь, как утверждал скульптор, действительно сплошное невезение, то впору разве что убиваться над своей горькой долей. Тоска и отчаянье должны грызть человека днем и ночью, вызывать в нем жалость к самому себе и сострадание окружающих, а Глемба, напротив, гордится собой. Он неколебимо уверен, что судьба его со всех точек зрения сложилась удачно, во всяком случае по меркам, установленным им самим. Он всегда и во всем поступал правильно, жизнь подтверждала это в каждом случае, словом, он — человек гармоничный, а стало быть, счастливый.

Сопоставив истинное положение Глембы с тем, каким он его себе представляет, любой нормальный человек путем логических рассуждений неизбежно придет к выводу, что Глемба — не в своем уме. Да, конечно, все так… Глемба — блаженный, юродивый, чокнутый, каковым и считают его в селе…

И все же дело обстоит не так просто. Из глубин моей памяти всплыло множество портретов деревенских — и не только деревенских — дурачков, и все они походили друг на друга тем, что по причине полного или частичного помрачения рассудка теряли чувство реального, у них смещалась способность реально оценивать ситуацию и вырабатывалось ложное представление о мире и о самих себе. Да, действительно, все они были похожи друг на друга и в то же время резко отличались от Глембы. Они были схожи в том, что принимали насмешки, издевки, презрение, а иной раз и жестокую оценку окружающих, подчинялись и жили соответственно месту, отведенному им в жизни общества.

Глемба же восстает против общественного мнения, вернее, просто плюет на него, и делает это отнюдь не без причины. Как ни крути, а есть несколько черт, которые коренным образом отличают его от заурядного дурачка.

Его отличают гордость и умение во всем обходиться без посторонней помощи, несмотря на собственную неполноценность. Возможно, втайне он богат, а если и не богат, то не беднее других. Во всяком случае, он не настолько беден, чтобы принимать подаяния от кого бы то ни было. Деньги он презирает, но они у него водятся — по крайней мере в пределах необходимого. А перечисленное ставит под сомнение тот факт, будто он — человек неполноценный…

Пройди по селу из дома в дом: где еще стену украшает фотография, которая документально подтверждает, что запечатленный на ней человек принадлежал к американским богатеям? Пусть мне возразят, что ему ничего не перепало из миллионов тестя; не перепало деньгами, зато Глемба получил возможность жить в определенных условиях, в определенной обстановке, где все существование зиждилось на материальном благополучии.

Или скажите мне: кому из обитателей села удалось породниться с самым богатым семейством в округе? Правда, брак этот завершился неудачно, но суть в том, что он все-таки состоялся! Глемба занимал такое положение, которое сделало этот брак возможным…

Пойдем дальше: назовите мне еще хоть одного человека в Морте, у которого были бы столь обширные связи с высокопоставленными лицами, как у Глембы! Конечно, случайные знакомства могут быть у каждого. Сплошь и рядом удается человеку выбиться из грязи в князи, и тогда бедные родственники не устают похваляться знатным сородичем, покуда тому это не станет в тягость и он не перекроет все лазейки, через которые неугомонная родня тоже стремится пробиться наверх.

Но и здесь выходит неувязка: Глемба не состоит в родстве ни с одним из высоких чинов, которые приглашают его в крестные отцы, достают для него заграничные лекарства, наведываются в его деревенскую лачугу лишь для того, чтобы побеседовать с ним… К чему далеко ходить за примерами: вот ведь я никакой ему не родственник, а млею от блаженства, чуть только Глемба дозволит оказать ему услугу…

Застыв на перекрестке, я погрузился в глубокие размышления; мне почудилось, будто кто-то дважды окликнул меня, но я не был в этом уверен и двинулся дальше, собираясь продолжить свои рассуждения. Однако оклик действительно относился ко мне: какой-то мужчина догнал меня и схватил за плечо.

— Что ж это ты, знакомых в упор не замечаешь? — воскликнул он у меня над ухом. И тут я узнал его: мой сослуживец и один из спутников в зарубежных поездках. Удивленная ухмылка расползлась у него по физиономии, и он спросил: — Ты что, старик, поднабрался?

— С чего ты взял? — парировал я несколько свысока.

— Разговариваешь сам с собой, будто пьяный…

— Я?

— Ну а кто же! И руками размахиваешь…

Мне не оставалось ничего другого, кроме как скроить веселую мину и присоединиться к его смеху.

— Вид у меня, должно быть, как у чокнутого!

— Законченный псих, — подтвердил сослуживец.

— Самое любопытное, что я как раз думал об одном психе, — пояснил я. — Приходилось тебе слышать, что человек вроде бы вполне логично мыслит и поступает, а сам при этом одержим какой-то одной мыслью, навязчивой идеей, как это бывает у сумасшедших?

— Как не слышать! — с шутливой серьезностью подхватил мой коллега. — Даже среди наших общих знакомых такие найдутся.

— Кого ты имеешь в виду? — с жадным интересом ухватился я за его реплику, надеясь, что анализ еще одного клинического случая поможет мне раскусить Глембу.

— Шефа, конечно, — сказал сослуживец.

Я испытал разочарование, поскольку начальника своего совсем не воспринимал как сумасшедшего: у него был один пунктик — добросовестное выполнение подчиненными своих обязанностей, — но принять это за манию мог разве что мелочный недоброжелатель.

— Ах так… — пробормотал я и, сославшись на срочные дела, поспешно распрощался.

Жена, естественно, встретила меня упреками, и поверьте, что, применяя это выражение, я приукрашиваю действительность. Она долго пилила меня по своему обыкновению и несколько раз заявила, что я просто невыносимый тип.

— Нежданно-негаданно затащить гостя в дом, поставить меня в идиотское положение, а потом выпереть человека за порог ни с того ни с сего! Что это за прихоти дурацкие?

— Понимаешь, меня вдруг осенило, — произнес я безразличным тоном, будто и не слышал криков и упреков. — Глемба — самый настоящий сумасшедший.

— Хотя бы и так, но это — сущие пустяки в сравнении с твоими сумасшедшими выбрыками. Сперва зазвать человека в дом, а потом ни с того ни с сего выставить!

— Он довел меня до белого каления.

— Чем это?

— Заявил, что он, видите ли, правит миром…

— Что ты плетешь?

— Не я плету, это он наплел тут разных философских мудрствований. Сначала туманными намеками давал понять, каким должен быть идеальный человек, который правит миром, а потом заявил, что он и есть тот самый человек. Он вообразил себя правителем мира.

Прищурясь, жена пристально всматривалась мне в лицо.

— А не ты ли сам вообразил все это? — спросила она наконец.

— Какой мне смысл воображать или придумывать что-либо? — возразил я. — Достаточно перебрать факты, учтя все слухи, какие ходят о нем по селу. Добавить ко всему этому его абсолютно непонятную и необъяснимую близость к сильным мира сего. Да и вообще вся его жизнь — сплошное нагромождение странностей. То он партизан — то эмигрант. То нищий деревенский старик — то брачный аферист. Соловьем разливается о высокой нравственности, а сам бросил в Америке четверых детей и даже не интересуется, что с ними, живы они там или нет… Ни с кем и ни с чем не считается, одержим навязчивой идеей — будто он властелин мира и посему перед ним стоят какие-то особые задачи.

Жена опустилась на ручку кресла и слабым голосом чуть слышно спросила:

— Какие еще задачи?

— Откуда мне знать? Во всяком случае, он намерен переустроить мир. Для этого необходимо действовать. А кто знает, на какие действия толкнет Глембу его помутившийся рассудок? Одно ясно: от свершения этих поступков его ничто не удержит, поскольку он сам ставит себя вне человеческих законов. Вспомни, что он сказал, когда мы с ним только что познакомились. Помнишь? — Я предостерегающе поднял палец. — Глемба сказал, что подпалит наш дом. Он зол на этот дом и зло свое перенес и на нас.

— С чего бы ему на нас сердиться? — В голосе жены удивление смешалось с испугом.

— Господи, да разве можно понять сумасшедшего!

Во всем облике и в поведении жены произошла разительная перемена: губы ее побелели, пальцы дрожали.

— С каких пор у тебя эти мысли? — спросила она.

— Сегодня мне все стало ясно как божий день! — торжествующе заявил я. — Конечно, и раньше можно бы заметить все эти странности, но для меня только сегодня все стало на свои места. Я все как следует продумал и пережил настоящее потрясение, когда задним числом мне удалось подогнать одно к одному все эти необъяснимые явления.

Лицо жены отражало такое отчаяние, что мне вдруг стало жаль ее.

— Да ты не переживай, — успокоил я ее. — Я не испугался своего открытия… И тебе нечего бояться.

Широко открытыми глазами жена уставилась куда-то в одну точку на ковре, затем медленно поднялась с подлокотника кресла и подошла к окну. Она стояла ко мне спиной и говорила, говорила…

— Выбрось все это из головы… Не стоит придавать этому значения… По-моему, не настолько Глемба опасен, как тебе кажется, просто он с причудами, как все пожилые люди. Но если он тебе уж так антипатичен, вовсе не обязательно с ним встречаться, никто нас не заставляет.

По прошествии недели, когда мы опять приехали в Морту, я все же наведался к Глембе. Сначала я переоделся и сделал попытку — по уже сложившемуся ритуалу — чуть-чуть привести в порядок запущенный двор, но мне это быстро надоело, да я и утомился, а главное, мне не давала покоя мысль, что я должен во что бы то ни стало повидать Глембу.

— Схожу-ка я, пожалуй, к Глембе, — сказал я жене, которая при этих словах вздрогнула.

— Зачем он тебе понадобился?

— Да загляну просто так…

— Лучше бы порядок навел во дворе, а то у нас бог знает что творится.

— Успеется… Видишь ведь — я устал.

— Ну ладно, только не задерживайся — у нас гость сегодня.

— Какой еще гость? — изумился я.

— Лаци. Он мне вот уже несколько недель проходу не дает: когда же мы похвастаемся своим райским уголком! И он прав: благодаря ему мы обзавелись деревенским домиком, как же мы можем его не пригласить!..

Упомянутый Лаци — по профессии психиатр — был нашим довольно близким приятелем и время от времени появлялся у нас. В свиданиях наших не было никакой системы, случалось, мы не видели друг друга месяцами, но встречаться с ним всегда было приятно, в особенности если он приходил вместе с женой — дамой красивой и молчаливой.

— Ладно, — кивнул я. — Постараюсь не задерживаться.

Слегка возбужденный, одолеваемый самыми противоречивыми чувствами, направился я к Глембе. С того памятного дня, когда он побывал на нашей городской квартире, я неотступно думал о нем, хотя всячески скрывал свои мысли от жены. Более того, стоило ей самой завести речь о Глембе, я отклонял ее попытки втянуть меня в разговор. Всего лишь раз я выдал себя, когда жена обнаружила клочок бумаги, на котором я записал номер телефона Бригитты Перестеги, второй жены Глембы, и на свою беду забыл листок в телефонной книге. На бумажке стояло одно слово: «Бригитта», — и под натиском любопытных и ревнивых расспросов я вынужден был признаться жене, что под этим именем скрывается не какая-то там «бабенка», а та загадочная особа, которая по непонятной причине вышла замуж за Глембу, а затем по столь же непонятной причине развелась с ним. Я обещал жене, что не стану звонить, и даже порвал листок, однако номер сохранился в памяти, и я только ждал удобного случая, чтобы поговорить с этой женщиной и разрешить хотя бы одну загадку из жизни Глембы.

Я застал Глембу среди ульев, в дальнем углу его садика, возле какой-то дымокурни, в окружении целой тучи сердито гудящих пчел. Не решаясь подойти, я издали поздоровался; он взглянул на меня, однако не ответил на мое приветствие. Немного погодя он направился в мою сторону, бережно поддерживая ящик с полными сотами. Я опять раскланялся, а он, сердито кряхтя и отдуваясь, молчком прошел мимо меня в кладовку.

— Что поделываете? — спросил я, идя за ним следом.

— Некогда мне разговоры разговаривать! — откликнулся он не оборачиваясь. — Дел выше головы, продыху не видать!

— Может, я могу чем помочь?

— Какая от вас помощь! Вы в этом деле не смыслите, — после долгого молчания отозвался он.

Поочередно вынимая рамки с сотами из ящика, он заложил их в центрифугу и принялся крутить рукоятку.

— Ручку крутить — дело не хитрое, это и я сумел бы! — заметил я.

Он отступил в сторону и резко приказал:

— А ну попробуйте!

Вне себя от усердия я что было сил завертел рукоятку, но Глемба оттолкнул меня и остановил машину.

— Этак вы все соты мне переломаете! — завопил он. — Разве тут силой надо?

— Не кричите на меня, господин Глемба, — хладнокровно ответил я. — Конечно, может, у меня что и не так выходит, я сроду этим делом не занимался. Но не такая уж это большая премудрость, чтобы я ее не освоил, в особенности если вы мне толком объясните, что и как нужно делать.

— Помедленнее надо, — сказал Глемба уже более спокойным тоном, а сам между тем вытащил рамки и перевернул их, чтобы мед стекал и с обратной стороны сот.

— Пожалуйста, можно и медленнее, — примирительно сказал я и осторожно крутнул ручку.

— Побыстрее…

— Можно и побыстрее… Так подойдет?

Глемба безнадежно махнул рукой, давая понять, что он никоим образом не доволен моей работой, но без помощи ему не управиться.

— Почему же вы не предупредили, что беретесь за такое хлопотное дело? — Мой голос была сама доброжелательность. — Я бы пришел спозаранку…

Глемба рывком остановил центрифугу, вытащил рамки и сложил их обратно в ящик.

— Вызвался помочь тут один лоботряс, — рассказывал он между делом. — А заявился в стельку пьяным… Это же надо ухитриться — ни свет ни заря так нализаться! Меда ему подавай, а работа — это не для него!

Он подхватил ящик и понес к ульям, чтобы поставить порожние рамки на место и вынуть полные. Тщательно выполняя его указания, я быстро освоил центрифугу. Под желобом стояло ведро, когда оно наполнялось, я опрокидывал его в заранее подготовленные большие бочонки; я приловчился снимать с ячеек воск там, где пчелы закупорили их, отличать трутней от рабочих пчел и пчелиной матки и с растущим удовлетворением видел, что и Глембу моя работа теперь устраивает. Единственное, от чего мне было не по себе, так это от неумолчного жужжания пчел, когда Глемба вместе с рамками заносил их в кладовку и они устрашающе вились у меня над головой.

— В это время они не жалят, — успокаивал меня Глемба, но я ему не верил.

Нам не хватало еще одного человека, который носил бы ящики с рамками от ульев до кладовки и обратно; я не решался близко подходить к ульям, так что пришлось Глембе взять это дело на себя, и таким образом мы вышли из положения.

Глемба, окутанный завесой дыма, как раз возился около ульев, когда в кладовку забрел беззубый, небритый, с оттопыренными ушами старик, о котором мне было известно лишь, что зовут его дядюшкой Густи. Я часто видел, как он без дела слоняется по улице; не было случая, чтобы он не остановил меня, желая завязать разговор, но я неизменно ссылался на многочисленные дела, и мне удавалось отделаться от него. О нем ходила дурная молва как о беспробудном пьянице, да и у меня сохранились о нем весьма неприятные воспоминания начальной поры нашего пребывания здесь, когда я — в эру, предшествующую появлению Глембы в нашей жизни, — искал по селу надежных работников. Он был одним из тех стариков, которые охотно выпивали за мой счет и слушали мои рассказы о путешествиях, но рабочего рвения не проявляли.

Войдя в полусумрачную кладовку, он тотчас затянул песню:

Оглядевшись по сторонам, он увидел в кладовке меня одного и тотчас принял почтительный, даже подобострастный вид.

— Пошли нам бог побольше светлых дней! — возопил он.

— Пусть пошлет, — кивнул я.

— А где же Янош? — Он огляделся, стиснув мой локоть, который я сунул ему вместо ладони, измазанной медом. Не дождавшись ответа, он стал у центрифуги и, прежде чем я успел помешать ему, крутнул рукоятку. — Видали, как надо делать! — пояснил он. — Главное, чтобы она все время шла равномерно… — Он тут же прервал свое занятие и с видом знатока принялся внимательно изучать рамки. — Да, многовато медку наберется у Яноша. — И повторил вошедшему Глембе: — Да, Янош, многовато меду у тебя наберется…

— Сказано было, чтоб я тебя тут не видел! — раздраженно воскликнул Глемба и, стараясь по возможности держаться к старику спиной, сердито пыхтя, стал раскладывать принесенные рамки.

Старик наверняка счел обидным для себя такой тон и в отместку опять принялся распевать свою прибаутку:

— Шел бы ты домой! — обозлился Глемба.

— Чего ты меня гонишь, Янош? Я ведь пришел помочь!

— Какая от тебя помощь, от пьяного?

— Это я-то — пьяный? — Старикашка вытаращился на меня. — Да я за два дня ни капли в рот не взял!.. Скажут же такое: пьяный!..

Поскольку взглядом он призывал в свидетели меня, я сосредоточился на центрифуге. По правде сказать, дядюшка Густи был из той породы людей, о которых обычно говорят «пыльным мешком ударенный», то есть поведение их всегда отличается от нормального, пил человек или не пил, так что и в данном случае можно было поверить, что он и в самом деле не пьян. Однако я остерегался вмешиваться в перепалку двух стариков.

Наверное, и Глембе не хотелось с ним связываться, потому что он, не говоря ни слова, вышел из кладовки, унося опорожненные рамы.

— Надо же выдумать такое: пьяный! — возмущался дядюшка Густи. Он опять выхватил у меня рукоятку центрифуги и уже другим тоном продолжил: — А ведь мы с ним приятели закадычные… И даже в родстве состоим… Только он помоложе будет.

— Янош очень порядочный человек…

— Ага, — согласился Густи и, отойдя от центрифуги, принялся разглядывать только что принесенные рамки. Подняв одну, покрутил ее и неодобрительно замотал головой: — Зачем он выбирает неполные? — Он отставил в сторону проверенную рамку, взял другую, потом отставил и ее отдельно от других. — Человек он, само собой, порядочный, — бормотал старик между делом, — да в пчелах не смыслит ни бельмеса… Только воображает, будто смыслит… Вбил себе в голову, будто все умеет, за что ни возьмется…

Я счел приличествующим вступиться за Глембу.

— Ну как же!.. По-моему, он действительно многое умеет.

Старый Густи с легкостью, характерной для всех слабовольных людей, тотчас согласился со мной, позабыв свое прежнее утверждение.

— Вот-вот, руки у него золотые! И ума хоть отбавляй. Да, таких башковитых, как он, поискать! Сызмала он такой… В школе-то мы учились вместе, только он шел классом младше. Он и тогда из всех ребятишек выделялся. Знаете, до чего он додумался? Сам еще мальцом был, а других подтягивал, какие похуже учились. Вот, к примеру, в том доме, где вы сейчас поселились, старый Перестеги жил. Так он приставил Яноша домашним учителем к своему сыну — тот бестолочью рос, хуже некуда. Старый Перестеги даже в реальное училище Яноша определил, только чтобы тот тянул его сыночка бестолкового… А жизнь по-своему рассудила: из того, даром что дурак дураком рос, ученый знаменитый получился, а Янош дальше Морты не ушагал, вишь, со своими пчелками ковыряется… — Он ухмыльнулся. — Но он и тут всех обхитрил: пчелки на него трудятся, мед ему носят, а Янош только знай взятки с них берет. Даже тут ловчей других оказался… Людей нынче не разрешается эксплуатировать, так он на пчелках отыгрывается. А только я вам скажу, не дело это…

— Значит, Янош с малолетства жил в том доме?

В вопросе моем прозвучали искреннее удивление и заинтересованность, что Густи враз обратил в свою пользу. Он решил настроить меня против Глембы, тем более что я своим любопытством невольно как бы давал повод для этого.

— Факт! — оживленно подтвердил он. — А после втюрился в дочку Перестеги, вот как… Да оно и понятно: дневал-ночевал в их доме, форменным образом жил у них, а иначе как же братца-то учить-наставлять уму-разуму, ну и втюрился… Эх, да в такую кралю нельзя было не влюбиться! Я и сам бы ради нее готов был хоть целый пуд сена съесть…

В это время с очередной партией рамок вошел Глемба и напустился на дядюшку Густи:

— Ты до сих пор здесь околачиваешься?

Старику Густи явно придала храбрости доверительная беседа со мной, и он позволил себе слегка огрызнуться:

— Нечего на меня кричать! — Однако унизительное полупьяное существование, видимо, давно приучало его подлаживаться к окружающим, и он перешел на заискивающий тон: — Верно ведь, что ради барышни Перестеги любой, кто хочешь, готов был целый пуд сена съесть? Ты тоже съел… зато тебе она и досталась…

Глемба надулся, как индюк, готовый к нападению.

— Кто тебя за язык тянет, а? Мелешь тут невесть что! Сказано было: вот тебе бог, а вот — порог!

Старик посмотрел на меня жалобно.

— Ну и ну!.. И чем я ему не угодил?

— А тем, что незваным приперся! Катись прочь отсюда!

— Жалко тебе, что ли? Уж нельзя с господином доктором и словом перемолвиться.

Меня нередко величали «господином доктором», если не знали моего имени или профессии.

— В последний раз говорю! — Глемба бросил грозный взгляд из-под насупленных бровей.

Судя по всему, старик верно оценил ситуацию, поскольку попытался разрядить ее шуткой. Видя во мне сообщника, он опять обратился ко мне:

— Мне врач прописал почаще бывать с друзьями, от этого, говорит, хворь мою как рукой снимет.

— В корчму ступай, там твои друзья! — не унимался Глемба.

— И вы тоже так считаете, господин доктор? — Старик бросил на меня взгляд жертвенного агнца.

Я было замялся, но, прежде чем успел ответить, Глемба сказал те слова, какие, в общем-то, собирался произнести и я сам:

— Здесь только я вправе решать, кому уходить, а кому оставаться!

Меня вдруг охватила досада: одно дело, если бы это сказал я, и совсем другое — услышать из уст Глембы…

Подхватив несколько опорожненных рамок, Глемба вышел из кладовки.

— Вот видите, — сказал я старику Густи. — Прогневался на вас господин Глемба.

Должно быть решив, что я на его стороне, старик снова расхрабрился.

— Дурной он! И отродясь был дурным. — Он подошел ко мне поближе и, понизив голос, сказал:

— Детей делать — и то не способен!..

— Помилуйте, да ведь у него четверо детей в Америке!.. Вон, в комнате на стене фотография…

— А-а, кто их разберет, чьи они, эти дети! — презрительно махнул рукой старик. — При таком недотепе, как он, могли и другие за него постараться. — Еще больше понизив голос, он боязливо покосился на дверь. — И барышню Перестеги ублажал всякий, кому не лень. А Яношу было плевать, он все одно не знал, что с бабой делать положено…

— Вам-то откуда знать?

— Люди сказывали. Да чего там: и барышня Перестеги сама говорила, и ее мать. А старик Перестеги, когда Яноша из дома выгнал, так и кричал: дохляк недоделанный! Я собственными ушами слышал.

Старику удалось расшевелить мое любопытство, но тут подоспел Глемба, и голос его грохнул, как пушечный выстрел:

— Вон!

Я видел, что мельчайшая заминка может обернуться бедою, и подтолкнул к двери дядюшку Густи, но тот уже и сам заторопился к выходу. Однако, очутившись за порогом, он почувствовал себя в безопасности.

— И в пчелах-то ты ни хрена не смыслишь! Ни в одном деле! За что ни возьмешься — все у тебя выходит сикось-накось! — Я подталкивал его к калитке, и он терпеливо сносил мои тычки, но выкрики его становились все грубее: — Чтоб тебе пусто было, дохляк недоделанный!

Это были его последние слова. Я вытеснил его за калитку и задвинул щеколду изнутри. Но, проделывая эту процедуру, я подмигнул дядюшке Густи, из чего он мог заключить, что в глубине души я на его стороне. С умозаключением этим старик вполне справился, потому что, отступив на шаг, он самым приятельским тоном попросил двадцать форинтов на выпивку. Он и меня пригласил, но я отказался. В другой раз, сказал я.

— Уф, наконец-то спровадил, — возвратясь в кладовку, сказал я Глембе. Настроение у него было мрачное, и я надеялся смягчить его, проявив солидарность. — Олух царя небесного, — я сделал знак в сторону двери, за которой скрылся непрошеный гость. — Хороши же у вас приятели! Неужто во всем селе никого разумнее не найдется?

— Черта лысого он мне приятель, — огрызнулся Глемба. — Вечно клянчит меду для внука, ну я и сказал, пусть тогда поможет опорожнить соты. — Тут голос у него изменился — казалось, будто в стычке со стариком Густи он ощутил на себе немилость всех окружающих. — Каждый считает, мне все даром достается… Пчелы сами мед носят, а я только успевай принимать.

— Вот именно, — подхватил я. — Старый Густи тоже проехался на этот счет: вы, дескать, эксплуатируете насекомых. Людей, мол, теперь эксплуатировать нельзя, так он на пчелах отыгрывается.

— Я? — воззрился на меня Глемба. По интонации его нельзя было определить, вопрос это или утверждение. Широкой, с частыми зубьями вилкой он снимал в это время слои воска, которым пчелы закупоривают наполненные до отказа шестигранные ячейки; вилка застыла у него в руке. — Вот он-то как раз и есть эксплуататор. Во всяком случае, был… Да и теперь бы не прочь поживиться на чужой счет. Так и норовит присвоить то, что другой горбом своим зарабатывает…

— Вы говорите, он был эксплуататором?

— У него была молотилка. Его, между прочим, тоже впрягали в собственную машину, там, на базарной площади, когда я к ним присоединился.

— Да что вы говорите! — изумлению моему не было границ. — Вы, наверное, не раз потом проклинали тот момент?

Он слегка пожал плечами.

— Не о чем было жалеть… Все получилось так, как и должно было получиться.

— Из-за таких типов, как этот Густи, искорежить собственную жизнь…

— Я это сделал не из-за них, а ради справедливости.

— Скажите, господин Глемба, неужели вы ни разу не сделали ничего такого, в чем потом пришлось бы раскаиваться?

— Я всегда делал добро, — буркнул он. — Мне не в чем раскаиваться.

— Терпеть не могу идеальных людей! — невольно вырвалось у меня. — Все они — фальшивые, неискренние. По-моему, идеальных людей вообще не существует, просто некоторые сами себя так называют, а может, не только называют, но и считают себя таковыми. Но это, по-моему, или самообольщение, или же попытка ввести в заблуждение других людей, а значит — все тот же обман. Я лично за всю жизнь столько глупостей натворил, что на каждый день хватило бы каяться. И при этом ведь тоже всегда стремился делать добро, только вот представления не имел, в чем оно состоит, это добро.

Откуда-то из ниши глухого окна Глемба достал кувшин с вином и разлил нам в стаканы. Давешний гнев его испарился, теперь он был спокоен, задумчив.

— Не стоит вам тратить время попусту, — сказал он. — Я и один как-нибудь справлюсь.

— Время у меня есть, — возразил я и вернулся к прежней теме: — Завидую вам — этому чувству, когда каждый свой поступок считаешь добрым. Должно быть, счастливый вы человек: сознавать, что всегда творили только добро…

Он заглянул в пустой стакан, потом, запрокинув его, допил последние капли.

— Так ведь не то добро, — сказал он причмокивая, — что делает человека счастливым, а скорее наоборот: только то и делает счастливым, что воистину хорошо… Мне дает счастье вовсе не та мысль, что я считаю свои поступки добрыми и хорошими, — я счастлив именно оттого, что поступки мои хороши.

— Я не согласен с вашим рассуждением, господин Глемба, — решительно заявил я. — Как ни поверни, выходит, что вы сами оцениваете свои поступки, не считаясь с тем, что думают о них другие.

Глемба неторопливо наполнил стаканы.

— Меня никогда не интересовало, что скажет обо мне тот или иной человек. Все хорошее в делах и поступках наших не потому хорошее, что люди его так называют, а потому, что оно такое на самом деле… Если человек достигает того, что поступки его становятся тождественны его помыслам, то он не может идти против себя самого. И цель человеческого существования именно в этом и заключается — в слиянии поступков с замыслами, в абсолютной гармонии. А кто достиг этого абсолютного слияния со своими помыслами, тот уже не может судить о своих поступках, хорошие они или плохие, потому что дела говорят сами за себя. У хорошего человека и поступки могут быть только хорошими…

— По-моему, человеку должно сомневаться в окружающем мире и в себе самом, разве не так? — спросил я и, поскольку задал вопрос прежде, чем мог бы сам на него ответить, призадумался.

Однако у Глембы была наготове очередная сентенция:

— Всему свое время. Сомневаться можно и должно… но прежде, чем убедишься в своей правоте. А после того, как обретаешь убежденность в своей правоте, то есть после того, как вступаешь в гармонию с самим собой, для сомнений уже нет места, потому что ты перешел грань, за которой внешние моменты еще могли оказывать влияние на твое «я». А наша цель — достичь независимости от этих внешних явлений, достичь полного отождествления с самим собой.

— Вы правы, — признал я. — Дайте мне адресок секты, чтобы я тоже мог туда вступить.

— Какой секты?

— Где исповедуют такие принципы, как ваши.

Хотя лицо мое выражало откровенную насмешку, он не сбился со своего миролюбивого тона.

— Во времена о́ны здесь, в селе, действительно была секта, но я никогда не входил в нее и даже выступал против, потому как знал: они только морочат голову забитому, неимущему люду.

— Тогда где же вы набрались этакой премудрости?

— Своим умом дошел, — сказал он. — Пришлось учителем самому себе заделаться.

— Я слышал, в детстве вы и другим ребятишкам вместо учителя были.

Самодовольная усмешка мелькнула в уголках его губ.

— Старый Густи наболтал? — спросил он, ткнув куда-то себе за спину.

— Не только он… О вас тут много чего говорят, вы ведь родом отсюда… Всякий знает, что вы еще сызмальства жили в теперешнем нашем доме и натаскивали сынка Перестеги.

Улыбка Глембы расползлась еще шире, а взгляд подернулся какой-то мечтательной дымкой. Похоже было, он сейчас весь окунулся в свое прошлое.

— Я репетиторствовал — в те времена это так называли… Хозяйка, жена Перестеги, любила так выражаться. Зажиточные они были, но крестьяне крестьянами, а той все хотелось в барыни выбиться… Хватка у нее была цепкая. — Он чуть прихлебнул и долго держал вино во рту, а потом проглотил и стал рассказывать дальше: — Когда-то посреди вашего двора стояло большое ореховое дерево… Разместили под ним садовую мебель, и в летнее время там обычно закусывали и чаи распивали. Как-то раз гостил у них хозяйкин брат, по профессии адвокат, толстяк поперек себя шире — словом, вид у него был такой, что, того и гляди, удар хватит… Сидели они под орехом и обсуждали, кем быть мальчонке Перестеги. Я тоже сидел поблизости с книжкой, но я им был не помеха: меня они за человека не считали. Вот и слышу я, адвокат говорит сестрице: «Знаешь, Эмма, ни к чему нам обманывать себя, сын твой настолько тупой и бесталанный, что ему дай бог до офицера дослужиться, вот и вся карьера». Тут сам Перестеги вмешался: «Какой из него вояка — отставной козы барабанщик… Такой рохля — на ходу о собственные ноги спотыкается. Ни к какому делу его не приставишь, разве что в адвокаты определить…» Намек дошел до адвоката, он и вскинулся: «У тебя, милый шурин, неверные представления об адвокатском поприще! Там и ум, и сметка требуются, а у твоего сына умишка и на крестьянскую голову не наберется…» Барыня расстроилась: «Он мог бы стать ученым…» Тут Перестеги совсем взбеленился: «Что значит мог бы? Ученым или становятся, или нет! На ученого не выучишься, как на адвоката, к примеру, потому что для этого способности надобны, какие у человека еще в утробе матери заложены!» Адвокат, однако, вступился за сестру. «Ты права, Эмма, пусть мальчик станет ученым! — решил он. — Положитесь во всем на меня. А кстати, сам-то он где? — Адвокат оглянулся и увидел меня. — Это еще что за постреленок?» — спрашивает. «Репетитор», — мадам Перестеги ему на это. «Репетитор! — фыркнул хозяин. — Отец его дрова ворует, тем и пробавляются!» У Перестеги для нас других слов и не было, потому как отец мой был дровосеком и, конечно, нам легче было разжиться дровишками, чем прочему бедному люду…

— Ну и что же сталось с младшим Перестеги? — перебил я Глембу.

— Из него действительно вышел ученый! — оживленно продолжал Глемба. Воспоминания явно привели его в хорошее расположение духа. — После того самого разговора господин адвокат послал меня разыскать и привести к ним мальчонку. А когда я его привел, адвокат велел мне принести какую-нибудь букашку из копны люцерны. Никто не мог взять в толк, при чем тут букашка, но я принес. Адвокат положил насекомое себе на ладонь и сказал племяннику: «Смотри внимательно. Это люцерновый жук-травоед, запомни как следует это название, потому что оно, как волшебное слово, станет ключом ко всей твоей судьбе… — Он переложил жучка на ладонь мальчишки. — Вот тебе, держи и изучай его, — сказал он. — Отныне ты каждый божий день по целому часу будешь изучать его. — Тут он повернулся ко мне. — Это и к вам относится, господин репетитор! Проследите за тем, чтобы Андраш ежедневно в течение часа изучал этого жучка. За год это составит триста шестьдесят пять часов, за десять лет — три тысячи шестьсот пятьдесят… А за двадцать лет — вдвое против этого. К тридцати годам никто в мире больше Андраша Перестеги не будет знать о люцерновом жуке-травоеде. Андраш напишет об этой букашке книгу и получит Нобелевскую премию!..» — Глемба допил остатки вина и, уставившись на дно стакана, продолжал: — Нобелевская премия ему не досталась, зато премию Кошута он получил.

— Вы тоже ходили с ним по полям люцерны?

— Покуда у них жил, ходил, конечно.

— А вам не удалось узнать всю подноготную про этого жука?

— Кое-что удалось… Но через какое-то время судьба моя по-иному повернулась, и мне пришлось заняться другими делами.

Добрым и кротким казался мне в этот момент Глемба, когда он стоял возле центрифуги со стаканчиком в руках, чуть подавленный и прибитый, как и положено человеку, у которого лучшие годы позади, а он сам сознает это и примирился со своей участью. В нем не оставалось и следа прежней заносчивости или устремлений к мировому господству — передо мной был обыкновенный маленький человек, который борется за существование. Все мои домыслы на его счет и связанные с этим тревоги и опасения казались сейчас далекими и беспочвенными. Я даже устыдился своих прежних мыслей и почувствовал, что этого Глембу я готов полюбить.

Правда, тут же мелькнула мысль: а любит ли меня Глемба? Не в силах избавиться от этой мысли, я прямо так и спросил:

— Скажите, господин Глемба, вы меня любите?

Он удивленно вскинул на меня глаза:

— При чем здесь это?

— Я хочу знать, что вы обо мне думаете. У вас особый дар разбирать людей, в том числе и себя самого, по косточкам. Вот мне и любопытно, какое мнение сложилось у вас на мой счет. Что хорошего вы можете сказать обо мне?

Он оттопырил губу и прищурил глаза; можно было подумать, будто он улыбается.

— Мало хорошего…

— Вот как? А нельзя ли поподробнее?

— К чему они, эти подробности? Каждый человек таков, какой он есть…

— Зачем говорить обиняками, господин Глемба? Если не любите, так прямо и скажите!

— Вы не женщина, чтобы вас надо было любить…

— До меня дошел слушок, будто вы и женщин не слишком жалуете.

Улыбка с его лица пропала, сменившись удивлением.

— Кто же это вам наговорил такого?

— Тут и самому нетрудно додуматься, господин Глемба. Живете вы на отшибе, один как перст, хотя все кругом люди семейные. Должно быть, не много времени в своей жизни провели вы в постели с женщинами, если так бобылем и остались.

Он опять уставился на донышко стакана, а затем, не поднимая на меня глаз, ворчливо заметил:

— Неправильно вы подумали.

— Тогда, может, вы меня подправите? — настаивал я.

— Трудно объяснить такие вещи, — сказал он, интонацией, однако давая ясно понять: какой смысл объяснять, если человек все равно не поймет, потому что смекалки не хватает.

Он опять весь преисполнился высокомерия, которое мне было так ненавистно в нем, и я не удержался от подковырки:

— Вы даже мысли не допускаете, что я могу понять ваше объяснение?

— Не в объяснении дело, — сказал он, ставя в нишу пустой стакан, и вновь занялся рамками: сложил в ящик опорожненные рамки и двинулся было из кладовки, но прежде, чем выйти, бросил обычным своим высокомерно-поучительным тоном: — Вас почему-то все время занимают такие вопросы, к которым обычно не принято проявлять интерес…

Он вышел, и я тоже направился за ним следом.

— Господин Глемба! — окликнул я его. — Пожалуй, мне все-таки пора домой.

— Я и раньше вас не удерживал…

— Рад был помочь вам, — продолжал я, стараясь не выказать досады, — но пора и честь знать… К тому же у нас сегодня гости.

— Прощайте. — И он повернулся ко мне спиной.

Меня захлестнула столь неуемная ярость, что я насилу удержался, чтобы не крикнуть ему вдогонку что-нибудь такое же обидное, как дядюшка Густи напоследок. В этот момент Глемба был мне особенно ненавистен. Источник этой ненависти я находил в том, что он своей непроницаемостью все время ставит меня в неловкое положение. При нем я точно связан по рукам по ногам и не могу побороть это чувство собственной беспомощности, потому что никак не подберу к нему ключик. Будучи любителем разъезжать по свету, я сталкивался со множеством самых разных людей — от африканских королей до венгерских крестьян, и всегда мне удавалось найти нужный тон, благодаря чему я либо сам подлаживался к партнеру, либо ему навязывал приличествующие рамки поведения. Но Глембу обуздать невозможно, да и сам я не могу к нему приспособиться. И вовсе не потому, что не располагаю для этого необходимыми данными — просто на Глембу не распространяются правила, обычные для всех нормальных людей. Было бы естественно, если бы он, как прочие односельчане, относился ко мне со смешанным чувством уважения и подобострастия или хотя бы держался в рамках элементарной воспитанности; но вместо этого я ощущаю постоянную неловкость и скованность в его обществе, потому что с ним никогда не знаешь заранее, потреплет ли он тебя по плечу или, по своей барственной прихоти, ни с того ни с сего смешает с грязью.

«Ну, Глемба, это будет твое последнее слово», — поклялся я в душе.

Решено: больше я с ним и разговаривать не стану. Что за нужда мне знаться с этим идиотом? Будто некуда больше девать время!..

Лаци, врач-психиатр, и его очаровательная жена уже приступили к чаепитию. В тот момент, как я переступил порог, настала неловкая тишина; впрочем, возможно, это мне только показалось.

— А мы уж собирались идти за тобой! — сказала жена.

Я искренне обрадовался Лаци. Он был на голову выше меня и пропорционально сложен, что было особенно заметно рядом со мной, при моей склонности обрастать жирком; лицо, глаза и зубы у него — все было какое-то чистое, а губы, почти всегда растянутые в улыбке, перерезали поперек пышущую здоровьем розовощекую физиономию. Улыбка эта была не приторно-любезной, а естественным выражением той приветливости и глубокого, нерушимого спокойствия, которые пронизывали все его существо. И как неотъемлемая часть его собственной личности воспринималась улыбка жены, его неизменной спутницы. Было время, когда я всерьез побаивался в нее влюбиться, но по самокритичном сопоставлении себя с ее мужем вынужден был признать, что все мои попытки заранее обречены на поражение. Я повел себя достаточно осмотрительно, и сдержанность моя была вознаграждена теми милыми, добротоварищескими отношениями без малейшей натянутости, какие сложились у нас с женой Лаци.

Мы с Лаци обнялись.

— Райский уголок! — воскликнул он.

— Погоди, это только начало! — скромничал я. — Посмотришь, что тут будет, когда мы осуществим свои планы!..

Тут я покосился на жену, поскольку ни о каких планах у нас и речи не заходило, не считая печки, на которой теперь, по причине испорченных отношений с Глембой, можно было поставить крест. Я осекся и скис и вдруг с внезапно вспыхнувшим раздражением посмотрел в сторону двора, заросшего сорняками высотой в человеческий рост.

— Задушит нас этот бурьян! Смотреть на него тошно, а извести́ — сил не хватает…

Супруга Лаци повела рукой — движение было легким, точно цветок чуть склонился и поник на ветру, — и заговорила. Ей, мол, кажется, что в теперешнем его невозделанном виде наш участок необычайно живописен, напоминает нетронутую природу, и упаси нас бог устроить тут приглаженный-прилизанный цветник или, чего доброго, развести огород.

Я заверил ее, что у нас этого и в помыслах нет, просто хотелось бы очистить двор от сорняков и засеять газон, чтобы была небольшая площадка для игр, но выбираешься сюда только на субботу-воскресенье, да и то не каждую неделю, так что, как ни сражайся с зарослями крапивы, все напрасно, она вырастает снова.

— А почему бы вам не обосноваться здесь на более долгое время? — вмешался Лаци. — Скажем, недели на две-три.

— Легко сказать! — с досадой воскликнул я. — На работе дел невпроворот…

— О, это нетрудно уладить! — прервал меня Лаци и проворно встал. — Не проводишь меня по своим владениям? — шутливо предложил он и с этими словами шагнул за порог. — Мечта! — воскликнул он, восторженно разводя руками. — Эта долина — как декорации к сказочному фильму…

Он подхватил меня под руку и увлек к дальнему концу двора.

— Я должен тебе кое-что сказать, — небрежно начал он, однако я уловил в его словах какое-то не свойственное ему внутреннее волнение. — Было бы очень полезно и даже, я бы сказал, необходимо для вас провести здесь несколько недель. — Он остановился и повернулся ко мне лицом. — Из-за твоей жены…

— То есть? — ошеломленно спросил я.

— Для особых опасений, конечно, нет причин, — продолжал он. — Просто ей необходим покой… Оздоровительный отдых, как мы, врачи, это называем.

— Да… Но почему?

— Видишь ли, тебе, конечно, это в глаза не бросается, поскольку вы все время вместе… У нее расстроена — или, скажем, расшатана — нервная система. Она и сама это чувствует, только не решалась тебе признаться. Я знаком с ее начальником и разговаривал с ним. Он тоже оценивает ситуацию вполне однозначно. Более того: ссылаясь на отзывы ее сослуживцев, он подтвердил, что она нуждается в отдыхе… Она не осмелилась сообщить тебе об этом, так что я взял на себя роль посредника; все формальности улажены, твоя жена получит внеочередной отпуск…

— Слушай, старина, для меня все это — как снег на голову. — Я смотрел на Лаци, чувствуя, что мне стало трудно дышать. Я принялся лихорадочно рыться в памяти, и мне удалось воспроизвести кое-какие мелкие симптомы, которые в свое время не привлекли моего внимания, но если рассматривать их под этим углом зрения… И все же я счел нужным заявить: — Я ничего такого не замечал!

— У тебя забот хватает — вечно в запарке… Ну а кроме того, ты ведь не врач, откуда тебе знать первичные симптомы? К тому же речь идет о таких малозаметных признаках, которые не всякий подметит. Однако даже такие мелочи нельзя оставлять без внимания. Если они заложены генетически, я имею в виду, если они указывают на природную предрасположенность человека, — их необходимо захватить вовремя и лечить. Конечно, в данном случае речь идет не о лечении в полном смысле этого слова, просто мы прописываем покой и отдых… Ты тоже не придавай этому значения, иначе, чего доброго, напугаешь жену и тем самым только ухудшишь ее состояние. Веди себя так, будто ничего не случилось… — Он обнял меня за плечи и увлек подальше от дома. — Я бы порекомендовал… в интересах дела, конечно… чтобы ты отвлек все подозрения на себя. Представим дело так, будто не ей, а тебе необходим отдых. Что, кстати, — добавил он со свойственным ему легким, открытым смешком, — вовсе не было бы обманом… — Он посерьезнел и уже без улыбки продолжал: — Ты совсем не жалеешь себя, старина, разбрасываешься направо-налево, не щадя своего здоровья и сил. — Вздохнув, он добавил: — Конечно, я тебя вполне понимаю… Все мы живем не лучше: жмем из последних сил, пока не выдохнемся.

На этот раз остановился я и вопрошающе взглянул на психиатра.

— Я не совсем понимаю: что ты предлагаешь?

Он снова положил мне руку на плечо и ласково, но решительно повлек меня за собой.

— Я имею в виду, к примеру, — сказал он, — что стоило бы провести и лабораторное обследование. Ничего страшного, обычнейшее обследование… Ты привезешь жену, мы сделаем вид, будто обследуем тебя, а на самом деле я хочу понаблюдать за ней…

В этот момент со стороны дома послышался голос моей жены — она звала нас.

Прежде чем мы повернули к дому, Лаци ухватил меня за пиджачную пуговицу; взгляд его сделался строгим, и, как бы гипнотизируя меня, он зашептал мне прямо в лицо:

— Только без паники! Самообладание и такт. Представь себе, будто она шагает над пропастью по проволоке и, если ее вспугнуть, она рухнет вниз… Обещаешь?

— Обещаю.

— И привезешь ее на обследование?

— Да.

— Я охотно мог бы взять на себя переговоры и с твоим начальством тоже. Мол, так и так, в интересах выздоровления жены прошу предоставить отпуск на некоторое время. Как, поручаешь мне?

— Ну, если ты настаиваешь…

Лицо его опять прояснилось, и он даже слегка хлопнул меня по плечу.

— Через несколько недель все как рукой снимет, вот увидишь!

Глемба стоял у порога в обществе обеих женщин и еще издали крикнул мне:

— Бросили меня ни с того ни с сего…

Я криво улыбнулся, потому что вовсе не был рад появлению Глембы. В отместку я заговорил с ним свысока, чего никогда не позволял себе раньше:

— Видите ли, старина, есть у меня дела и поважнее, чем ходить за вами по пятам.

Он не выказал обиды, напротив, вел себя так, будто пропустил мое замечание мимо ушей. Прищурив свои чуть раскосые глаза, он с нескрываемым любопытством воззрился на моего друга-психиатра. Поскольку я не выражал намерения познакомить их, вмешалась моя жена:

— Наш домашний врач… А это — дядя Янош, наш ангел-хранитель…

Лаци вежливо подошел к выжидательно застывшему Глембе и протянул руку.

— Ничего-то они — ваш брат врачи — не знают, — изрек Глемба.

— Мы действительно мало знаем, — рассмеялся Лаци.

Мне не понравилась такая непосредственность Глембы. Чтобы пресечь дальнейшие попытки фамильярничать, я резко осадил его:

— В чем дело? Вам что-нибудь нужно?

— Человеку всегда что-нибудь нужно, — уклончиво, но вместе с тем и небрежно бросил Глемба и снова обратился к Лаци: — У врачей главный недостаток, что они занимаются разными человеческими хворями вместо того, чтобы заняться самим человеком. Да им это и не под силу — в человеке они совсем не разбираются. Ни в школе их этому не обучают, ни от жизни они не учатся, вот и выходит, что ничего они не знают и не умеют!

— Не удивляйся, — сказал я, обращаясь к Лаци. — Господин Глемба у нас на селе первейший мудрец. У меня весь чердак забит его премудростями… Удалился на край села, живет отшельником, а сам исподтишка вершит судьбами мира…

Глемба скривил рот в иронической ухмылке.

— В том-то и беда, что вы мои премудрости на чердак складываете вместо того, чтобы от них набираться ума-разума. — Он мрачно понурился, а затем, помолчав, снова вскинул глаза на Лаци. — Только вот отшельником я как раз и не живу… — Он стрельнул глазами в меня. — Тут вы тоже неверно подметили. Я всячески стремлюсь жить не в одиночестве, а в сообществе с другими людьми. Один из важнейших инстинктов человека как раз дух коллективизма. И, движимый этим инстинктом, человек стремится отыскать себе подобные мыслящие существа и создать общность.

Мы стояли в дверях, и все внимание было устремлено на Глембу, потому что он, по своему обыкновению, опять ухитрился вылезти на первый план. Меня его трепотня просто бесила. Мне хотелось продолжить разговор с Лаци; как ни призывал он меня не разводить никакой паники, но в действительности он напугал меня, открыв передо мной истинную картину состояния жены. Да и с женой хотелось быть без посторонних глаз — во-первых, понаблюдать за ней, а во-вторых, отвлечь ее внимание; надо было убедить ее, что я ничего не замечаю и ничего не знаю, да и что тут знать, когда знать нечего…

— Ладно, господин Глемба. — Я повернулся к нему спиной и переступил порог дома. — Мы готовы поверить, что на вас опять стих нашел, да только гости не за тем сюда приехали, чтобы проповеди слушать…

— Дядя Янош говорит очень интересные вещи. — Лаци улыбнулся еще приветливей.

— Полно тебе! — сказала моя жена, призывая меня к порядку и в то же время стараясь смягчить Глембу. — Зря ты нападаешь на дядю Яноша. Да что же мы тут в дверях столпились, проходите в дом, пожалуйста!

Я не мог помешать ей затащить в дом всю компанию и в мрачном расположении духа поплелся следом за ними. Меня раздражал и удивлял Глемба, который обычно лез в бутылку и от более невинных обид, теперь же все мои уколы и подковырки ему вдруг стали как слону дробинка.

— Очень рад, что удалось с вами познакомиться, — продолжал Лаци любезничать с Глембой. — Понаслышке мы вас хорошо знаем…

— Воображаю, чего вы обо мне наслушались, — принужденно засмеялся Глемба и повел глазами в мою сторону.

— Только хорошего, поверьте мне, — заверил его Лаци. — О вас очень хорошо отзываются!

Я ни словом не обмолвился о Глембе ни Лаци, ни его супруге, поэтому оставалось предположить, что «хорошие отзывы» исходили от моей жены, которая и сейчас с нескрываемым благоговением ловила каждый жест Глембы. Она пододвинула ему стул, смахнула со стола, будто усаживала важного гостя, и Глемба с явным удовольствием принимал эти знаки внимания. Откинувшись на спинку стула, он указал на какой-то узелок, который принес с собой и поставил на стол.

— Пареньку вашему, — сказал он, а меня захлестнула новая волна раздражения — на этот раз против жены, которая с ребяческой радостью и любопытством бросилась развязывать узелок: там оказалась расписная жестяная миска с сотовым медом.

— Оригинальная личность господин Глемба, — вызывающе сказал я. — Отличается от меня, к примеру, тем, что мне за мои лекции платят деньги, а он оделяет подарками каждого, кто соглашается выслушивать его разглагольствования…

Жена вскинула на меня колючий взгляд, но от слов воздержалась.

— Большое вам спасибо, дядя Янош, — прочувствованно сказала она и, точно священный сосуд, высоко подняла миску. — Ведь это же ручной раскраски, вы только посмотрите, какая прелесть! — разливалась она соловьем.

— Можете оставить себе, если нравится! — сказал Глемба, сопровождая свои слова скупым жестом.

— Нет, что вы… — начала было отнекиваться моя жена, но Глемба перебил ее.

— Сказано: миска — ваша, и весь разговор! — заявил он и тотчас, давая понять, что тема исчерпана, обратился к Лаци: — Если вы врач, то, наверное, знаете Дани Фаддяша…

Лаци, не сводя внимательного взгляда с Глембы, явно напрягал память, чтобы вспомнить названное лицо, но затем отрицательно покачал головой:

— Нет, к сожалению, не знаю. Он что же — тоже врач?

— Министр.

Лаци снова призадумался, и было видно, что он сконфужен.

— Министр здравоохранения?

— Сельского хозяйства, — пояснил Глемба.

Меня от злости так и подмывало вмешаться.

— С какой стати врач должен знать министра сельского хозяйства?

Глемба повернулся ко мне и невозмутимо ответил:

— По образованию он медик и прежде был врачом. Это уж он потом в политику ударился.

Однако его невозмутимость ничуть не остудила мой пыл.

— Имей в виду, — поучающе обратился я к Лаци, — что господин Глемба поддерживает знакомство со всеми членами правительства, да что там: он их всех в руках держит! У господина Глембы мания — правительство, правление, власть, властвование… Но при чем здесь теперь этот министр сельского хозяйства? — обрушился я на Глембу.

Но его так и не удалось вывести из равновесия. Он полез во внутренний карман одежки, напоминающей фуфайку, и вытащил оттуда конверт.

— Надо бы передать ему письмо, — сказал он. — Дело серьезное, и не хотелось бы полагаться на почту… Я собирался отдать, но вы убежали, будто за вами кто гнался.

— Не знаю, когда мне представится возможность заняться этим делом, — категорически отказался я. — Все же лучше будет послать по почте.

— Давайте я передам, дядя Янош. — Моя жена поспешно протянула руку за конвертом.

— И ты не в свое дело не лезь! — прикрикнул я на нее. — Откуда нам знать, что в этом письме? Мы не занимаемся ни политикой, ни государственными делами, и нечего нам вмешиваться!

Глемба улыбнулся, будто хотел сказать: «Смотри не обделайся со страху, бедолага». И то, что он сказал вслух, только подтвердило смысл его улыбки.

— Никаких тайн здесь нет. — Поскольку меня он явно решил не удостаивать словом, то объяснение свое адресовал Лаци и отчасти моей жене, которая вся обратилась в слух. — Речь идет о том, что по какому-то дурацкому распоряжению повсюду вырубают акации и вместо них насаждают сосны. Тем самым обрекают на гибель пчел. А заодно ставят под угрозу и фруктовые сады, потому как не будет пчел — не будет и опыления, а значит, и урожая не видать. Я вношу предложение, чтобы прекратили вырубать акациевые рощи. Вот и все.

— По-моему, разумное предложение, — кивнул Лаци.

— Да ты что? — вскинулся я. — Если господин Глемба столь очевидно прав, то почему до этого не додумаются в верхах? Почему делают как раз наоборот?

— Бывает такое, — с важным видом сказал Глемба. — Ведь человек — не господь бог, и разумом всего не охватишь. В таких случаях кстати приходится и помощь со стороны. Я только что говорил вам, что обществом я называю взаимосвязь разумных существ. А поскольку в человеке заложено понятие разума, разумного мышления и действия, то, по логике, каждый желает не в себе самом осуществить это понятие, но вне себя. Таким образом, прибегая к терминологии Канта, осуществляется взаимовлияние понятий, то есть целенаправленная общность, а это и есть общество.

Он с удовлетворением убедился, что все разинули рты, только я сердито нахмурился.

— Как бы вы тут ни жонглировали словами, господин Глемба, а я считаю: если правительство решило насадить сосны вместо акаций, то оно делает это в государственных интересах и своего решения не изменит ни ради кантовской терминологии, ни вам в угоду. Правительство должно служить интересам государства!

— Правительство должно служить интересам общества, — возразил Глемба.

— Интересы государства и интересы общества — это одно и то же!

Глемба посмотрел на меня с таким превосходством и задорным блеском в глазах, будто охотник при виде ничего не подозревающей дичи, которая сама идет в руки. «Ага, попался!» — говорил его взгляд. Он поудобнее устроился на стуле и напыжился.

— Вовсе нет! — воскликнул он. — Существование в рамках государства не является абсолютной целью человека! Государство — это всего лишь средство для формирования при определенных условиях идеального общества. И целью государства, как любого человеческого института, служащего лишь средством, является самоуправление. Цель каждого правления в том, чтобы сделать правление излишним.

— Но господин Глемба! — вскричал тут я. — Вы рубите сук, на котором сидите. Правление — ваш пунктик, без него вы останетесь на бобах…

— За меня не бойтесь, — ухмыльнулся Глемба с видом охотника, который уже подстрелил дичь и теперь наблюдает за ее агонией, — я без дела не останусь. Процесс отмирания государства потребовал бы десятки тысяч лет… А пока что и мне сидеть сложа руки не придется… — Он вдруг посерьезнел, словно ему надоели эти детские забавы и он решил вести себя, как подобает взрослому. — Что же касается управления, то в нем и тогда не отпадет надобность, когда перестанет существовать государство. Необходимо будет человеческое самоуправление, то есть взаимное самоуправление. Это будет период, когда вместо силы и хитрости, с которыми мы связываем управление государством, люди признают высшим судьей чистый разум. Подчеркиваю: только признают, потому что людям и тогда будет свойственно заблуждаться и по ошибке они смогут обидеть ближнего, но в каждом необходимо должна быть добрая воля, чтобы суметь избавиться от заблуждений, а избавившись от них, отказаться от своих прежних ошибочных утверждений и поправить нанесенный ими ущерб.

Витийствованиям Глембы положил конец приход Ярабы. Я демонстративно подчеркнул свою радость и высказался в том духе, что, мол, слава богу, не все на селе горазды языком трепать, а иные не прочь и делом заняться…

Яраба даже не зашел в комнату, сослался на спешку и сказал, что просто хотел бы сделать точные замеры на крыше, чтобы потом раздобыть нужный материал.

Я, разумеется, вышел к нему, а за мной, подстрекаемая любопытством, последовала и жена, успев, правда, на потеху всей компании живописать, как в кухне с потолка, прямо у нее над головой, свесилась нога Ярабы.

В конце концов все до единого выбрались во двор поглазеть на порушенную кровлю и виновника происшествия, который с головой ушел в прикидки и расчеты.

Глемба тоже явился тут как тут, но не наблюдать, а, конечно же, поучать.

— Как думаешь браться? — спросил он Ярабу, который молча размышлял, а потом делал какие-то пометки на клочке бумаги.

Яраба явно без энтузиазма воспринял этот интерес к своей работе, но что-то сказал ему насчет стропил.

— Так ничего не выйдет, — заявил Глемба.

— А по-моему, выйдет, — тотчас же возразил я.

Глемба глянул на меня, как бык на красную тряпку.

— Кому ж лучше знать, как не вам!

— Я, может, и не знаю, зато господин Яраба в этом деле разбирается!

— Да ни черта он не разбирается! — Тут Глемба повернулся к Ярабе, считая совершенно бессмысленным посвящать меня в специальные вопросы. — Разве можно туда полудюймовки ставить? Отойти не успеешь, снова все обвалится!.. И не плотничьи скобы надо ставить, а клинья вбивать.

Яраба терпеливо похмыкивал, а затем попытался отстаивать свои соображения, чем только вовлек Глембу в еще более ожесточенный спор. Под конец Ярабе надоела эта словесная баталия, он спрятал в карман карандаш и клочок бумаги с пометками, обвел всех присутствующих взглядом и сказал:

— Ну тогда пусть вам и чинит тот, кто семи пядей во лбу! Бывайте здоровы!

И ушел.

— Господин Яраба! — дрогнувшим голосом крикнула ему вслед моя жена, но Яраба не остановился.

— Такие последствия неизбежны, — сказал я Лаци, обведя взглядом всю оторопело застывшую компанию, — если «целенаправленная общность разумных существ», пользуясь терминологией Канта, действует неразумно… — Я свирепо оскалился на Глембу. — Кто теперь станет приводить крышу в порядок?!

Глемба, который, по-моему, и сам растерялся от неожиданной вспышки Ярабы, попытался сохранить невозмутимость. Потерев кончик носа, он буркнул:

— Вот ужо как с ульями покончу…

— Сыт я по горло вашими обещаниями и вашими услугами! — отрезал я. — Ничего нам от вас не надо: ни дароприношений ваших, ни общества вашего! Хватит, натерпелись!

Я дошел до белого каления, и все споры-разговоры на том были кончены. Глемба схватился за грудь, будто сраженный выстрелом в сердце, глаза его сузились; он, как по команде, повернулся — и был таков. Жена и ему вдогонку послала умоляющий вздох, но, конечно, напрасный.

— Всему есть предел! — воскликнула жена, чуть не плача.

— Какой еще предел? — кипятился я. — Затащила меня в эту могильную яму, и я тут мучайся, надрывайся, трать драгоценные дни отдыха на какие-то бессмысленные, идиотские усилия, и, спрашивается, чего ради?

— Ради тебя мы здесь! — оборвала меня жена.

— Не ради меня, а ради ребенка! Впрочем, безразлично, ради кого! Мне осточертело, что ты мне на шею вешаешь всякого деревенского дурачка вроде Глембы…

— Я? — обалдело уставилась на меня жена. — Да разве не ты первый бежишь к нему, стоит нам сюда приехать? Разве не ты пируешь с ним даже в Пеште у его приятелей-министров? Да вас водой не разольешь!

— Если бы ты с самого начала не вбила себе в голову, что тебе, видите ли, печка нужна до зарезу, я бы этого Глембу и на порог не пустил!

— Друзья мои… — примирительным тоном вмешался Лаци.

Он старался поймать мой взгляд и всяческими знаками напомнить мне о том, что мне и самому пришло на память: я должен считаться с состоянием ее нервной системы. Однако в тот момент напоминание о моей обязанности только еще больше взбесило меня: можно подумать, будто у меня нет нервной системы, только почему-то никому не приходит в голову считаться с ее состоянием! Все же мне удалось овладеть собой настолько, чтобы воздержаться от дальнейших высказываний. Однако при сложившихся обстоятельствах вся компания показалась мне такой несносной, что я уединился в дальнем углу сада, где меня никто не видел, а я никого не слышал.

С полчаса я проторчал там, возмущаясь по какому-то пустячному поводу, который к Глембе не имел вовсе никакого отношения, а скорее был связан с моей женой, но потом мне надоело дуться, да и стыдно стало, и я вернулся обратно, ко всей честной компании.

Меня встретили как ни в чем не бывало, жена вела себя со мной милее-любезнее, чем в ту пору, когда заманивала меня в брачные тенета… Этот неожиданный поворот в ее поведении был мне непонятен: по всей вероятности, Лаци настропалил ее и, чтобы отвлечь внимание от ее нервного расстройства, внушил ей, будто она должна беспокоиться о моем душевном состоянии. Да, но и я тоже решил целиком и полностью поддаться уговорам Лаци и обращаться с женой тактично и предупредительно. И вот когда я услышал, как оба мы с нею воркуем и сюсюкаем в дружно слаженном дуэте, на меня напал неудержимый смех. Этот неодолимый пароксизм овладел мною с такой же силой, как полчаса назад приступ ярости, и, поскольку я не объяснил им, над чем смеюсь, а они таращились на меня, делая вид, будто причина моего веселья им известна, я заливался все пуще и пуще.

— Ну, докатились!.. — сказал я, в ответ на что супруга Лаци принялась всячески расхваливать наш сад, будто это имело какое-то отношение к моим словам.

Гости засобирались домой, и мы не стали их удерживать.

— Значит, все будет, как мы условились, — на прощание сказал Лаци, и я подтвердил, мучительно соображая при этом, о чем же мы с ним условились.

Близилась середина сентября, и здесь, в горной местности, вечера стали прохладнее. Посчитав желание жены за приказ, я затопил пожертвованную пастором печку и блаженствовал, наслаждаясь теплом и веселым потрескиванием огня. Жена отскребала замурзанного сынишку, который допоздна околачивался по соседям, и эта идиллическая семейная картина при свете керосиновой лампы совершенно заворожила меня. Я подумал, что недурно было бы переселиться сюда насовсем, и поделился этой мыслью с женой.

— Здесь ты, пожалуй, хватил лишку, — задумчиво сказала она, — но пожить в тиши нам придется подольше.

— Если обосноваться тут надолго, то можно бы и скотиной обзавестись, — продолжил я свою мысль. — Неплохое подспорье в хозяйстве…

— Мы и обращаться-то со скотиной не умеем, — мягко улыбнулась жена.

— Я еще не успел забыть, как это делается… Завели бы корову… Ты заметила — в целом селе ни у кого нет коровы. Крестьяне совсем рехнулись — слоняются, ошиваются без дела, пастбища какие пропадают и коровники пустуют, а сельский люд покупает молоко в целлофановых пакетах… Между прочим, мы могли бы пристроить хлев, не так уж дорого это и обошлось бы.

— Здесь нет подходящих условий, — возразила жена.

— Условия можно создать, — размечтался я.

Фантазия услужливо подсунула мне картинки моего будущего скотоводческого бытия: вот я пасу корову на бережку межевой канавы, вот я везу сдавать удой в молочный павильон, и все кругом диву даются, как это я, прославленный землепроходец, сумел обрести счастье в простой сельской жизни. Эта игра воображения настолько увлекла меня, что я поверил в реальность осуществления своих планов.

— Подумай только, — втолковывал я жене, — допустим, мне понадобится корм для скотины. Мне не пришлось бы, как местным хозяевам, подолгу ждать да выстаивать очереди: по знакомству все можно было бы достать. Сумел бы я обзавестись протекцией не хуже Глембы… — Тут мы с женой переглянулись, будто нас обоих одновременно кольнуло, затем я отвернулся и продолжил свои размышления вслух: — Есть и у меня кое-какие знакомые среди влиятельных лиц, и этот круг полезных знакомств исподволь можно было бы и расширить организованной, целенаправленной работой… Допустим, у меня хорошие отношения с областным прокурором, тот наверняка связан с областным сельхозуполномоченным, и вот тебе свободный доступ к кормам, дефицитным опрыскивающим средствам и прочим необходимым вещам… И со сбытом готовой продукции мы бы забот не знали, в торговой сфере я тоже знаю кое-кого из начальства…

Сынишка сказал, что надо бы обзавестись и лошадью, и я вовсе не воспринял это предложение как насмешку, потому что тотчас же представил, как я выращиваю двух жеребцов и подрабатываю извозом — в наше время это один из вернейших источников дохода на селе.

В памяти всплыло множество милых сердцу картин из крестьянского быта времен моего детства, и, хотя горький опыт пробуждал во мне смутную тревогу, что я не пригоден к какому бы то ни было физическому труду, — я твердо верил, что, если нужда заставит, освою самые немудрящие крестьянские навыки не хуже, чем средний сельский житель. Было бы желание, ну и повседневная практика, конечно, даст свои результаты. И уж никак нельзя пренебрегать тем фактом, что я образованнее и умнее здешних крестьян и это преимущество выручит меня не раз.

После сладких грез наяву меня сморил настоящий сон, но проспал я недолго. Видимо, я был слишком возбужден, и после короткого, но глубокого забвения всю сонливость с меня как рукой сняло.

В городской квартире мы привыкли спать каждый в отдельной комнате, в Морте же нам приходилось довольствоваться одной на всех: только эта комната была с грехом пополам обставлена и протапливалась.

Мне хотелось повернуться на другой бок, но я не решался, боясь потревожить жену и сына. Я вслушивался в тишину и вскоре научился различать малейшие звуки. По звукам угадывалось присутствие кошек и собак, доносился тихий шелест трех тополей в дальнем конце двора. Но вот я отчетливо различил, как где-то скребутся мыши — может быть, на чердаке, а может, и в комнате, где-то в непосредственной близости…

Я всегда тщательно скрывал от своих близких, что не выношу темноты. По правде сказать, впотьмах мне всегда страшно.

В пештской квартире, конечно, я привык к темноте, потому что замки там были надежные, но тут, в Морте…

Постойте! Ведь замок в эту дверь врезал Глемба!.. Замок прочный, французский, но ведь у Глембы мог остаться запасной ключ к нему… Хотя если даже у него и есть ключ, то чего ради ему сейчас сюда являться?

А впрочем, почему бы ему и не заявиться? Я унизил, оскорбил его, да и вообще… У него были свои виды на этот дом, он и сам не скрывал, что хочет подпалить его. Запрет снаружи на засов и пустит красного петуха…

Я невольно вздрогнул, повернулся на другой бок. До сих пор я лежал лицом к комнате, теперь же взгляд мой приник к окну. По вечерам мы всегда плотно занавешивали окно, чтобы с улицы к нам не заглядывали, но на ночь жена отдергивала занавеску, по всей вероятности из-за меня, чтобы не было кромешной темноты. Я видел тени перед окном и знал, что это колышутся ветки дерева, но какое-то время спустя я отнюдь не был уверен в том, что это ветки; мне чудилось, будто какая-то человеческая фигура движется там, и я почувствовал, как страх сжимает мне горло. А затем как будто послышались и шаги… Мало того: во мне все усиливалось подозрение, что кто-то движется не только за окном, но и здесь, внутри дома…

Конечно, ведь у Глембы есть ключ; что ему стоит пробраться внутрь, пристукнуть нас, а уж потом поджечь дом!

И в эту страшную, темную ночь некого звать на помощь! Кто услышит мои крики, а если и услышит, то кто поспешит на выручку?

Я вспомнил, что в ящике кухонного стола есть длинный нож, но успею ли я до него добраться? Ведь Глемба, наверное, тоже не с пустыми руками явится…

На какое-то время я испытал облегчение, потому что возней своей нечаянно разбудил жену.

— Не спится? — спросила она.

— Дремлю, — прошептал я.

— Никак не можешь уснуть?

— Не беспокойся, скоро засну.

Этот короткий диалог внес чувство реальности и определенности в заполненную страхами ночь, но на беду жена вскоре опять уснула. Я снова остался один на один с ужасами, мерещившимися мне за каждым шорохом и звуком, и вот опять на передний план выдвинулся Глемба, и мысли о нем всей тяжестью обрушились на меня.

Я постарался воспроизвести то состояние трезвости и уверенности, какое вселило в меня пробуждение жены, даже пытался посмеяться над собой: что, мол, за чушь несусветная, с какой стати Глембе покушаться на мою жизнь или, тем более, на жизнь моих близких? Но это трезвое сомнение длилось недолго, потому что я услышал какой-то странный, похожий, скорее всего, на постукивание звук, решительно отличавшийся от всех предыдущих.

Я затаил дыхание, однако какое-то время царила ничем не нарушаемая тишина. Но вот после короткого затишья вновь послышались какие-то шорохи и возня.

«Да, конечно, это Глемба…» — колотилась в мозгу неотвязная мысль.

Мне не раз доводилось переживать чудовищные страхи, и чувство парализующего ужаса, как правило, отпускало в тот момент, когда я, доведенный до крайнего отчаяния, решался на оборону или ответное нападение. Так было и на этот раз.

«Неужели ты допустишь, чтоб он прикончил тебя и твоих близких? — спросил я себя. — Неужели ты будешь в бездействии ждать страшной смерти?» И тут же себе ответил: «Черта с два!»

Начиная с этого момента я больше не испытывал страха, сосредоточившись на своем долге. И, соответственно грандиозному замыслу, вдруг откуда-то взялись и недюжинные способности. Рассудок и инстинкт слились в единое целое, а мысль — как близнецом-братом — была подхвачена действием.

Я двигался по дому, точно опытный вор-домушник. Правда, у меня было то преимущество, что я точно знал расположение предметов в доме, но самое любопытное, что вздумали бы меня проэкзаменовать по этой домашней географии средь бела дня, и я бы наверняка провалился. Зато сейчас из каких-то самых потаенных уголков памяти вдруг всплыли все необходимые знания, и я передвигался в темноте, словно летучая мышь среди натянутых проволочных загородок.

Я знал, что имею дело с противником, готовым на все, и достичь успеха в этом единоборстве можно тоже только отчаянной готовностью на все.

Я прокрался на кухню, настолько не потревожив тишину, что ни сын, ни жена не проснулись — даже мыши, не вспугнутые мною, продолжали скрестись как ни в чем не бывало. И Глемба, если только он находился вблизи, не мог ничего заподозрить.

В кухне я остановился было, подумав, что нелишне бы прихватить с собой кухонный нож, однако тотчас вынужден был признать, что действия мои, продиктованные необходимой обороной, в таком случае смахивали бы на преднамеренное убийство. Так что нельзя создавать даже видимости заранее обдуманного намерения. Справлюсь и голыми руками, если до этого дойдет…

«Господин Глемба, — шепнул я в глубину кухонного мрака. — Отзовитесь, если вы тут…» Никакого ответа. Я осторожно вытянул руки и, как лунатик, ощупал пустое пространство перед собой, но никого не обнаружил.

Я отворил кухонную дверь. Замок, вставленный Глембой, действовал безукоризненно, ключ повернулся в нем без малейшего скрипа.

Очутившись на воле, я заколебался, не зная, как лучше поступить: запереть дверь снаружи и прихватить ключ с собой или оставить дверь незапертой? В конце концов я решил, что лучше все же не запирать, чтобы тем самым оставить жене и ребенку открытым путь к спасению. В противном случае им не выбраться из дома, и они станут жертвами пожара…

Я окинул взглядом весь двор, но ни глазом, ни слухом не подметил ни малейшего движения. «Улизнул», — подумал я и пустился в преследование.

Я был совершенно уверен, что, как ни осторожно я двигался, Глемба все-таки заметил меня и отступил. Мне показалось даже, что в конце улицы мелькнула и пропала какая-то фигура.

Я пустился вдогонку, но не слишком быстро, чтобы не нарваться на засаду. Кроме как домой ему податься некуда, а там я его рано или поздно накрою.

Я подобрался к самому его дому на опушке леса, и — как я и предполагал заранее — калитка оказалась заперта. Я перешагнул через невысокий плетень и тут заметил, как в окне у Глембы на мгновение вспыхнул свет. После короткой заминки свет вспыхнул снова и больше не гас: наверное, Глемба зажег лампу. Все ясно: он только что явился домой!

Я постучал в освещенное окошко и тотчас же отступил в сторону, чтобы не задело пулей на тот случай, если он пальнет через стекло.

— Кто там? — послышалось изнутри, и в голосе Глембы нетрудно было уловить легкий испуг.

«Будто сам не знаешь!» — подумал я, а вслух ответил как полагается, то есть назвал свое имя. У меня не было другого выхода: иначе он не впустил бы меня и я не смог бы осуществить свое намерение.

— Что вам нужно? — Страха в его голосе уже не было, он уступил место всегдашней ворчливости.

— Мне надо с вами поговорить, — сказал я после некоторого раздумья.

— В такую пору?

— Дело очень важное. И не терпит отлагательства…

Опять послышалось ворчание, только на этот раз слов разобрать было нельзя, затем распахнулась дверь. Я поспешно вошел и через темную кухню заторопился в освещенную комнату.

— В таком виде вы шли через все село? — окинул меня взглядом Глемба. Тут я и сам оглядел себя и заметил, что, кроме пижамы, на мне ничего нет. — В исподнем разгуливаете?

— Да, — отрезал я. — По ночам люди одеваются в пижамы. И это гораздо естественнее, чем ваш полный парад среди ночи.

На одежду его я сразу обратил внимание и убедился, что глаза меня не подвели: конечно, это его я видел, когда он скрылся в конце улицы.

— Я зачитался с вечера, — буркнул он, — да так и уснул в чем был, одетый… Вот только сейчас и заметил, что, выходит, раздеться даже не успел… Ну? — Он опять оглядел меня с головы до пят. — Какое же у вас ко мне дело?

Я растерялся, потому что никак не рассчитывал, что мне придется вступать с Глембой в разговор прежде, чем я покончу с ним. Однако теперь я подумал: поскольку действия мои совершенно правомерны и законны, то, если уж я учиню казнь над Глембой, надо придерживаться правопорядка во всей этой процедуре, а следовательно — поставить его в известность о моих намерениях, равно как и об их законности и правомерности.

Я начал в обход и подкинул ему вопрос:

— Может, я обидел вас вечером?

— Один черт, — махнул он рукой.

— Нет, я желаю знать, — настаивал я. — Из-за этого даже заснуть не мог…

— Из-за этого можете спать спокойно. Я вас принимаю таким, какой вы есть…

— Ну и какой же я, по-вашему?

— Шариков у вас не хватает.

— Кто бы говорил! — насмешливое удивление прозвучало в моем голосе. — Именно вы осмеливаетесь утверждать, будто я не в своем уме?

Он внимательно оглядел меня: пижаму, встрепанные космы, лихорадочно возбужденное лицо — и пожал плечами.

— Считайте, что я ничего не сказал…

— Да, но вы сказали! — ухватился я за его слова. — И не только сказали, вы наверняка так и думаете! Полагаю, у вас много чего на уме, господин Глемба! Так вот вам возможность: выкладывайте начистоту все, что думаете!

— Шли бы вы лучше спать, — сказал он, снимая пиджак. Затем, опять внимательно всмотревшись мне в лицо, спросил: — Вы, может, выпивши?

Я поспешил ответить:

— Трезв как стеклышко, господин Глемба. Трезвее, чем когда бы то ни было.

— Тогда чего же вы не идете домой?

— Сначала я должен кое-что сказать вам, господин Глемба! У меня тоже сложилось мнение о вас, и мне хотелось бы вам его высказать.

— Не интересует меня ваше мнение.

— А я все равно выскажу, господин Глемба, и вам не удастся мне помешать. Я ведь не мешал вам, когда вы излагали передо мной свои воззрения. И должен сразу же заметить, что мне ваши воззрения не нравятся вообще, а то, что они принадлежат вам, не нравится в особенности! И сами вы мне не нравитесь, потому что вы весь насквозь, до мозга костей, фальшивый человек. Сплошная фальшь и странность на странности, одна отвратительнее другой! А я терпеть не могу странных людей, ненавижу это стремление казаться необыкновенным, ни на кого не похожим, стремление видеть действительность шиворот-навыворот вопреки здравому смыслу. Возможно, вас это не интересует, но я все равно скажу. Было время, когда я тоже стремился быть необычным и непохожим на других, стремился мыслить не как все и воспринимать жизнь по-своему, но умные люди хорошенько разъяснили мне, что это вредно для общего блага, мир специально устроен так, чтобы все мы были одинаковы, и стремиться мы должны не к непохожести, а к этой одинаковости. Признаюсь вам, я немало выстрадал, пока усвоил эту истину как следует, вернее будет сказать — нестерпимо мучительными были годы, пока в меня вколачивали эту истину, в ту пору я даже угодил в дом умалишенных… Но зато теперь я накрепко усвоил эту истину, теперь я ее поборник и страстный защитник. И во имя этой истины я заявляю: если ты крестьянин — будь крестьянином, если неудачник — то не лезь в выскочки, если ты неуч, то и не выдавай себя за ученого. Одним словом, каждый должен быть тем, кто он есть на самом деле… Вы же, к примеру, хотите везде поспеть — и наверх пролезть, и внизу остаться, хотите наслаждаться и сельской, и городской жизнью, и от капитализма не отстали, и к социализму не пристали, и простоту свою, и оригинальничанье — все хотите обратить себе на пользу, хотите захапать себе все сразу, и с вашей заносчивостью и властолюбивыми замашками вбили себе в свою упрямую башку, будто вам под силу исправить недостатки человечества, у вас-де призвание к этому. Я знаю, вы уже вынесли мне смертный приговор за то, что я раскусил вас, вывел вас на чистую воду и теперь, конечно, стою вам поперек дороги… Однако мой священный долг — воспрепятствовать вашим намерениям и уничтожить вас самого ради общего блага…

Глемба в это время сидел на низенькой скамеечке и стаскивал с ног резиновые сапоги. Он вроде бы с покорным видом слушал мою речь, но при последних словах вскинул голову и уставился на меня, словно ушам своим не веря.

— Что за бред вы несете! — воскликнул он.

Сгорбленный, на скамеечке, он показался мне каким-то маленьким, слабосильным, и я понял, что миг настал. Я подошел к Глембе вплотную, наклонился и схватил его за горло. Однако панический страх, который, должно быть, овладел им в эту минуту, придал ему силы, и он боднул меня головой снизу вверх. Я пошатнулся, но тотчас вновь рванулся к нему. Он ждал моего нападения: размахнувшись, он с такой силой ударил меня кулаком в лицо, что я рухнул как подкошенный.

В первый момент он испугался, что зашиб меня насмерть, но, убедившись, что я жив, связал мне руки за спиной и побежал к моей жене. Я слышал, как обратно они вернулись уже на машине, жена не переставая плакала и причитала, повторяя одни и те же слова: «Господи боже мой…» Я сделал вид, будто не пришел в себя, и слышал, как Глемба — видимо, уже не в первый раз — излагает происшествие:

— Как набросится на меня… — говорил он. — Поначалу я не очень прислушивался к тому, что он говорит, а потом уж по глазам вижу: совсем не в себе человек…

— Я так и предчувствовала, — вздыхала жена. — Несколько недель назад почуяла, что опять беда надвигается… Потому и пригласила сюда психиатра… Он наш близкий друг и посоветовал мне приобрести домик в каком-нибудь захолустье, надеялся, что хлопоты как-то отвлекут его и, может, удастся предотвратить новый приступ… Вовсе не на вас он ополчился, дядя Янош, что вы, дорогой!.. На весь мир он ополчился или уж не знаю на кого! Вы бы посмотрели на него раньше: здоровый, жизнерадостный был человек, а потом какая-то напасть приключилась с нервами…

Я изо всех сил сдерживал улыбку, слушая, как жена из кожи вон лезет, чтобы отвлечь внимание Глембы от главного. Ну что ж, так оно и к лучшему: Глемба успокоится, бдительность его притупится, и тогда-то я и воспользуюсь случаем, чтобы застать его врасплох.

А сейчас меня, в пижаме и со связанными руками, жена усадила в машину и повезла в город. На прощание она попросила Глембу присмотреть за сынишкой, пока она не вернется.

Поначалу я пытался объяснить врачам причину моего нападения на Глембу и убедить их в той опасности, какая угрожает со стороны Глембы всем одинаковым и друг на друга похожим людям, но, видя бесплодность своих попыток, вскоре оставил их. После этого пришлось погрузиться в полнейшее молчание: о чем было с врачами говорить, если, кроме этой темы, все остальное меня не интересовало.

Жена часто наведывалась ко мне и всякий раз пыталась расшевелить меня, но я и с ней не вступал в разговоры. Поначалу, правда, мы еще разговаривали, потому что я пытался убедить ее в своей правоте, но она каждый раз возражала, доказывала мне, что Глемба вовсе не злой человек, и через какое-то время пришлось и от нее таиться. Меня точило подозрение, что жена тоже переметнулась на сторону Глембы, и я могу только навредить себе, если не перестану скрывать от нее свои мысли.

Я счел за благо окончательно уйти в себя и как можно больше путешествовать. Сначала я путешествовал только по стране, но затем сел в вертолет и несколько раз облетел вокруг континента.

Как-то раз ко мне присоединилась и жена; с сияющим лицом она сообщила мне, что, по мнению врачей, состояние мое улучшается, а заодно порадовала меня тем, что дражайший господин Глемба сложил нам печку…

Мы сидели в обширном парке на берегу Амазонки, и жена долго любовалась панорамой.

— До чего живописны Будайские горы! — сказала она, и я решил не разубеждать ее.

Но мне стало жаль ее, и я заплакал. Жена тоже расплакалась, утирая поочередно то свои, то мои слезы.

— Ведь ты от радости плачешь, правда же? — спросила она.

— Да, — ответил я.

A TOLVAJ ÉS A BÍRÁK

Budapest, 1974

Три недели не было дождей. Саманные ямы на краю села высохли до самого дна, земля на полях пошла трещинами. Колосья ссохлись, листья кукурузы свернулись в трубочку. Придорожные деревья и траву густым слоем запорошила пыль.

Только сорнякам засуха была нипочем. Кукурузные поля заполонили сиреневато-белые цветы паслена; огромными яркими пятнами пестрели во ржи маки; зелеными островками издали бросался в глаза пырей; на арбузных бахчах, на картофельных полях пышным цветом цвели белена, цикорий, овсюг и всякая другая сорная трава. А среди густых зарослей бурьяна полное раздолье было жукам, червякам, букашкам и разной прочей мелкой живности.

И нигде ни следа человека: все попрятались по укромным местам от полуденного зноя.

Мне пришла повестка из К-ского районного суда: явиться свидетелем по делу Бойтор против Шеллеи. Я не имел ни малейшего представления о том, кто эти лица; неясно было также, по какому делу меня вызывают. Зато на обороте повестки значилось, что я обязан явиться «под угрозой привода». И в качестве утешения районный суд сообщал, что дорожные расходы будут возмещены.

Знавал я в южном Онтарио одного человека, который любил стоять на руках. Он был немец, и по годам мы вроде бы с ним ровесники выходили, так бы славно было нам сдружиться, но он никого к себе в душу не допускал. До разговоров тоже был не охотник, хотя по-английски наловчился куда бойчей меня. Часто, бывало, стоит на руках, потом — кувырк вверх тормашками — сальто сделает и кланяется, когда мы ему захлопаем. И понимал я: в такие моменты он счастлив.

Вы только старайтесь ступать за мной след в след, а то здесь поскользнуться ничего не стоит. И шепотом говорить не обязательно, тут хоть песни пой, никуда они не распрыгаются… Эге, видите, вон она сидит, дожидается! Сейчас мы к ней подойдем поближе, раз — и готово! Попалась! Теперь мы ее через жестяную воронку протолкнем в мешок, и вся недолга. А дальше этой лягушке прямая дорога к какому-нибудь французу в желудок. Ага!.. Вот и вторая. Держите фонарь, светите ей прямо в глаза. На шум лягушки не обращают никакого внимания, а от света сидят как вкопанные. Поэтому лучше ловить, когда луны нет. Сидит она в потемках, тебя дожидается, только успевай фонариком щелкать. Глупая тварь, как ни взгляни. Гоп — вот и попалась ты, голубушка!

Ума не приложу, где он околачивался, немец этот, по целому году, однако к сбору табака он, бывало, тут как тут. Думаю, не нашел он в Америке себе удачи, примерно как и я. Так что почти всегда мы сходились вместе на сезонной работе. Многие из нас с давних пор его знали; бывало, обрадуемся ему и давай выспрашивать, где был да что делал. А он подпрыгнет и перевернется в воздухе, а после на руках подолгу стоит или другие какие коленца откалывает. Иной раз крикнет только: «Гоп-ля!» — вот и все его речи. Вернее, в трюках этих и была его речь. Я прозвал его Шариком. В детстве собака у меня была, Шарик ее звали, тоже, бывало, прыгает вокруг меня, когда радость свою выказать желает, а сама и не тявкнет, все молчком.

Но как-то раз удалось мне с этим молчуном и по-человечески поговорить. В том сарае, какой хозяин нам под ночлег отвел, койки наши оказались рядышком, и я все приставал к немцу, покуда не выпытал: на руках он потому стоять любит, что никакое другое дело, мол, так хорошо у него не получается, а каждый человек должен делать то, что он лучше всего умеет. До войны он работал в цирке, записался добровольцем в разведку, а после страшно жалел об этом, потому как война ему не по нраву. Насмотрелся там всякого, что и забыть не в силах, как ни старается. А чего уж он там видел, про то не рассказывал.

Но вообще-то разговорить его никак не удавалось. Ночью буркнет, чтобы не приставал, — спать, дескать, ему хочется, а днем, сколько я ни пытался, пройдется он колесом, остановится метрах в десяти — и был таков. Но слова его про войну так и не выходили у меня из головы, потому что и меня самого тоже кошмар преследует, и никак я от него избавиться не могу вот уже третий десяток лет.

Не надо туда сворачивать, не то в канаву свалитесь. Сказано вам: идите след в след… Слышите, какой концерт? Это мой оркестр и мне одному играет — вдоль канавы на целых тридцать километров. И все другие канавы и пруды, какие только есть в Венгрии, — все мои. Вот они, денежки, под ногами валяются, наклоняйся да подбирай. Иные люди носом крутят — они, мол, лягушку нипочем в руки не возьмут — и, случается, надо мной насмешки строят. Ну и пусть их смеются! А я знай свое дело делаю, складываю в мешок твердую валюту. Протяни руку и бери: в мешке бултыхается целое национальное состояние.

А что до прошлого, то находился я под Воронежем, когда роту нашу разбили. Да как еще расколошматили: я с тех пор ни одной живой души из тех солдат не встречал. Последний, кого видел живым, — это наш командир роты был, да и того я по нечаянности убил.

Я служил в моторизованных частях, на грузовике крутил баранку. Обычно перевозил провиант и боеприпасы. Той ночью был нам отдан приказ отступать, и я должен был вывезти связистов, они застряли где-то у первой линии. Тот участок, через который мне надо было проскочить, попал под артобстрел. Мне до того было страшно, что, когда один снаряд разорвался совсем рядом, у меня даже в штанах стало мокро. Только и соображения, что на педаль давить: думаю, если гнать побыстрей, тогда, может, трудней будет снарядом накрыть. Опять же если жать на всю катушку, то и из-под огня этого адского скорее выберешься на более спокойную дорогу. Мне в тот момент без разницы было, в какую сторону ехать, пускай хоть на русских нарвусь, лишь бы только из пекла этого выскочить.

Ночь была лунная, видимость — все как на ладони. Вдруг гляжу, какой-то человек на дороге мечется и делает мне знак остановиться. Подъезжаю это я поближе и вижу: да это же наш ротный, молоденький такой офицерик. Кричит, пистолетом размахивает, прямо не в себе парень. Велел мне вылезать из машины немедля. Я пытался было на приказ сослаться, да куда там! Он мне, вишь ли, другой приказ дает! А приказ такой: взять на прицеп его машину, что застряла у обочины, и тащить за отступающими частями. В двух шагах от нас действительно стоял его «тополино», зеленой краской крашенный автомобильчик, махонький, словно игрушечный, — увяз в ледяном крошеве, да так глубоко, что, не ткни лейтенант в него пальцем, мне бы самому и не углядеть.

Попробовал было я на горло его взять, ан не вышло. Смекнул я, что придется подчиниться, коли не хочу пулю схлопотать. Вытащил трос и взял на прицеп «тополино».

— Давай! — скомандовал лейтенант, когда все было готово. Сам он сел за руль своей легковушки. Пот с меня лил в три ручья, и слеза со страху прошибла. Дал я полный газ, жму на педаль что есть мочи и гоню, ровно сумасшедший, по взрытой снарядами дороге. Не знаю, сколько длилась эта гонка бешеная, только помню, что меня вдруг прижало к рулю. Машина встала — сломалась ось.

Крошечный автомобиль от резкого торможения врезался в борт грузовика и перевернулся вверх колесами. Сплющило его, точно обглоданную рыбешку. И лейтенантик так и остался там на веки вечные.

Сколько лет эта картина все стоит у меня перед глазами…

От места аварии припустился я на своих двоих и еле-еле выбрался к нашим, но с тех самых пор так и бегу без остановки. Добежал, можно сказать, до Америки и обратно, два раза женился и дважды выпутывался на свободу — словом, нигде себе места не находил. Однако под конец все же вернулся на родину, в эти края: устал, да и здоровье пошаливать стало. Вот и устроился тут звонарем. А в свободное время ловлей лягушек промышляю.

Мало кому я рассказывал свою историю: поначалу боялся, что к ответу притянут, потом казалось — вроде бы ни к чему своей бедой людям головы морочить. Все одно никто успокоительного ответа не даст. А я долго надеялся его получить. У адвокатов, у других знающих людей допытывался, да только никто не мог решить: виноват я в смерти лейтенанта или нет. Каких только советов мне не давали — все без толку. Находились даже такие умники, подучали: представь, мол, дело так, будто ты хотел к русским перебежать, вот и пришлось тебе фашиста пристукнуть. Глядишь, еще и награду какую дадут. Может, оно и так, но лично мне от этого не стало бы спокойней.

И никак не выходили у меня из головы те слова, что немец-циркач тогда сказал: надо, мол, делать то, что лучше всего умеешь, потому как тогда и пользы другим людям принесешь больше всего.

Вот и выбрал я себе занятие по душе: в колокола звонить да лягушек ловить. Вы не подумайте, будто я верующий какой. Я и его преподобию напрямик сказал, не утаил, а он говорит: ладно, лишь бы ты дело свое делал. Ну я и делаю. В храме заместо служки справляюсь, в колокола трезвоню… А не то просто так взберусь на колокольню и гляжу: оттуда далеко окрест видно.

И сюда приходить люблю. Иной раз даже мешка с собой не прихватываю, чтобы охотой не соблазниться. Сядешь на бережку, смотришь вокруг, слушаешь… Не надоел я вам? Ну как, кончим на этом или еще разок пройдемся? Что ни заход, то сто форинтов в кармане. Пошли, поохотимся еще малость. Время наше оплатят из своего кошелька гурманы где-нибудь во Франции.

Зеленак-старший, почтовый служащий, читал, откинувшись в кресле. Лица его не было видно за раскрытой газетой. Рядом на маленьком круглом столике дымилась чашка чаю и благоухала голландская сигара, полученная в подарок.

Это был традиционный — после ужина — чай, отменнейшее удовольствие. Привычку к нему Бела Зеленак унаследовал от отца, а от матери — кое-какие движения, жесты, которые сейчас стали вдруг отчетливо проявляться. Только это и унаследовал он от родителей. У них было неплохое имение — триста хольдов в комитате Бихар — и небольшой участок на Балатоне, но они всего лишились еще в 1944 году. Осталось несколько привычек да место почтмейстера — отец Белы Зеленака дослужил там до пенсии.

Жена вязала кружева — целыми днями только этим и занималась и хоть бы филлер когда за них выручила! — а сын сидел рядом с ней на маленькой скамеечке и смотрел, но смотрел не на вязанье. Он внимательно следил за выражением лица матери. И если она вдруг моргала, вглядывался в ее лицо еще тревожнее, еще более вопрошающе. Мать часто вздыхала, время от времени поглядывала на мужа, но тот был целиком погружен в чтение.

— Мама, ну скажите же! — зашептал сын и, как молящийся мусульманин, поднял над головой сложенные ладони.

Мать снова вздохнула, крючок ее заработал еще быстрее.

— Бела! Мальчику нужно пятьдесят форинтов. Надо внести деньги на выпускной вечер… ты слышишь меня? О господи, ведь с тобой разговариваю!

Мужчина опустил газету и посмотрел поверх очков на жену.

— Ты что-то сказала?

— Дай Золи пятьдесят форинтов. Надо внести деньги на вечер.

— И из-за этого нужно поднимать такой крик, а мне бежать сломя голову за деньгами? Принеси сюда мой пиджак.

Высокий бледный юноша достал из шкафа пиджак и приниженно, покорно протянул его отцу.

— Господа дают большой банкет, — проворчал Зеленак-старший, вытаскивая из бумажника пятидесятифоринтовую купюру.

— Такое ведь раз в жизни бывает, папа, — пролепетал сын.

— Ну конечно, конечно. — И отец опять уткнулся в газету.

Юноша сунул деньги в карман, но все еще продолжал стоять с пиджаком в руках, немного согнувшись, в услужливой позе, как портной на примерке. Потом взглянул на мать и, заливаясь краской, произнес:

— Вообще-то… мне надо еще двадцать форинтов… Нас… нас… будут фотографировать.

Отец досадливо поморщился, но, ни слова не говоря, раскрыл кожаный бумажник и вытащил из него двадцать форинтов.

— И еще выходной костюм, — выдохнул юноша.

Он так тихо это сказал, что отец его не расслышал. Или сделал вид, что не расслышал.

— Да, помоги-ка мне переобуться.

Бела Зеленак снова погрузился в чтение и, потянувшись за сигарой, чуть было не опрокинул чашку с чаем.

Юноша кинулся к шкафу, повесил пиджак на вешалку, потом опустился на колени перед отцом и стал развязывать шнурки. Это был ежевечерний ритуал, одно из проявлений рабовладельческих замашек Зеленака-старшего, атавизм своего рода. Зеленак-младший дрожащими пальцами развязывал шнурки, к горлу его подступили слезы. Они с матерью здорово промахнулись. Лучше бы и не заикаться насчет фотографий и вечера, надо было прямо начинать с костюма. А теперь ничего с этим не выйдет. Вот если бы они начали с костюма…

— Как ты думаешь, Бела? — не очень уверенно заговорила мать; руки ее неподвижно лежали на коленях. — Надо бы купить Золи выходной костюм! Бела! Да оторвись ты наконец от своей газеты!

Отец выглянул из-за газетного листа, сдвинул на лоб очки в золотой оправе и с шумом отхлебнул чаю.

— Я слушаю тебя, дорогая.

— Вижу, как ты слушаешь! Я говорю: надо купить Золи выходной костюм. Без костюма все равно не обойтись. Мальчик уже из всего вырос.

Отец зло ухмыльнулся.

— Выходно-ой костюм? Ты сказала: выходной костюм?

Юноша так старательно разувал отца, как никогда прежде, и так бережно и осторожно сунул его ноги в домашние туфли, будто от этого зависела вся его дальнейшая жизнь.

— Да, папа. Все так придут…

— Ну а ты не придешь.

— Но почему, папа, ведь…

— Я сказал: ты не придешь!

— Я правда не понимаю, почему… — Неестественно высокий голос сына срывался. — Ведь вы тоже были на выпускном вечере в смокинге.

— Так это когда было! А венчался я уже в визитке, которую брал напрокат. — Это соответствовало истине: во всех автобиографиях Зеленак-старший писал, что венчался в костюме, взятом напрокат. — И моему отцу, между прочим, не приходилось содержать семью на жалованье скромного почтового служащего.

— Но разве я виноват, что вам не удалось продвинуться по службе?

Губы у юноши предательски задрожали. Зеленак-старший, вытаращив от изумления глаза, уставился на сына — казалось, он напряженно во что-то вслушивался, — потом вдруг вскочил с кресла, лицо его посинело.

— Вон отсюда! Сейчас же убирайся вон! — закричал он и, хромая — с ноги соскочила домашняя туфля, — кинулся к сыну. Жена тоже поднялась с места и испуганно смотрела на них. — Я сказал: убирайся вон! — затопал ногами мужчина. — Проваливай ко всем чертям, иначе…

— Бела! Как ты разговариваешь с мальчиком?

— Нечего меня учить! Его учи! Его ты должна была научить, чтобы он хоть какое-то минимальное уважение, хоть самую малость, на какую можно рассчитывать по нынешним временам, выказывал отцу, отцу, который вырастил его на… на побигель себе и нации!

Зеленак-старший весь кипел от негодования, слова с такой скоростью слетали с его губ, что вместо «на погибель» он произнес «на побигель». Из-за этой оговорки юноша чуть не прыснул со смеху. Но все же сдержался и, отступив на шаг, смотрел на разъяренного отца с возрастающей решимостью. Выходного костюма ему не видать как своих ушей — по крайней мере он выскажет отцу все, что о нем думает.

— Вы требуете от меня не минимального уважения, а максимального раболепия. Скажи я где-нибудь, что я, восемнадцатилетний парень, снимаю с вас ботинки, все бы животы надорвали от хохота. Вы так тираните семью, что…

— Молчать!

— Вот именно, тираните! И мама столько терпит унижений из-за денег на продукты, да и вообще… Вы просто старый реакционер!

Слова сами срывались у него с губ, и он вдруг подумал: отец, наверное, не умеет драться.

Но он ошибся: отец влепил ему такую затрещину, что юноша отлетел к стене. Он выскочил из комнаты, рванул входную дверь и бросился вниз по лестнице. Дверь квартиры хлопнула так, что в подъезде стены загудели.

Внизу он на минуту остановился и оглянулся: не бежит ли за ним отец, но услышал только свое шумное дыхание.

На улице было пасмурно, знобко, и вскоре начал накрапывать дождь. Юноша выскочил из дому в одной рубашке и сейчас дрожал от холода под майским ливнем. Не без тайной радости думал он о том, что вот заболеет теперь воспалением легких и умрет, а отец, стоя потом над его гробом, будет во всем себя винить.

Юноша нарочно шел по середине тротуара, чтобы сильнее вымокнуть. Он представил себе последний день экзаменов, нарядно одетых учеников и учителей и то, как они перешептываются за его спиной: видите, вон тот, что пришел в старом, поношенном костюме, — гений, но отец наотрез отказался купить ему выходной костюм.

Золи долго бродил по улицам, но потом так замерз, что вынужден был повернуть к дому. В их окнах все еще горел свет. «Будь что будет», — подумал он и стал подыматься по лестнице.

Дверь открыла мать. Всхлипывая, она обняла сына и потащила в ванну. Докрасна растерла его полотенцем, заставила надеть купальный халат.

— Ну и упрямцы вы, что один, что другой! — причитала она. — Ну что мне с вами делать? Поди попроси прощения. Ну пожалуйста, ради меня…

Юноша сначала возражал, бормотал что-то невнятное, а потом подумал: после выпускных экзаменов я все равно уйду из дому, ну а до тех пор… Ладно, черт с ним…

Зеленак-старший стоял у окна, спиной к двери. Когда Золи вошел в комнату, отец слегка вздрогнул, но не повернулся к сыну.

— Папа… простите меня…

— Ты получишь деньги… на костюм. Летом пойдешь работать и выплатишь долг. И не надо больше снимать с меня ботинки.

Он так и не повернулся к сыну. Так и стоял у окна, словно Наполеон на острове Святой Елены.

Мы отдыхали у кромки искусственного пруда неподалеку от Пешта. Я нежился на солнышке, а родич мой, опершись на локоть, лежал в тени, под кустом. С незапамятных времен я не бывал у него, а тут как-то, разбирая всевозможный хлам, наткнулся на искусно вырезанную трубку, которая предназначалась ему в подарок, ну и решил наведаться к родственнику.

Пруд хотя и был искусственного происхождения — карьер, откуда прежде брали глину для соседнего кирпичного завода, — но красовался тут издавна и теперь воспринимался как естественный природный водоем. По берегам его окаймляли кусты, тянулись ввысь молодые деревца, а в одном месте даже образовались густые заросли камыша и осоки. Пруд находился в ведении местного общества рыболовов, а старик — родич мой, состоял при нем сторожем.

— Эту теперь, пожалуй, можно будет продать, — старик показал свою прежнюю обкуренную трубку. — На нее уже и покупатель нашелся. Сам я купил ее в прошлом году, всего за три десятки… А может, и не стану продавать, себе оставлю…

— Здесь купаться-то разрешено?

— Постановления на этот счет нету, а я лично — разрешаю. Только ступай вон туда, к камышам, а то тут обрыв сразу.

Участок берега у камышей явно был подвержен оползням. Он круто и высоко вздымался вверх, но рухнувшие в яму огромные глыбы земли образовали в воде пологий спуск, и здесь метров пять-шесть от берега можно было даже пройти по дну.

С наслаждением плескался я в воде, как вдруг что-то царапнуло мне руку. Я нащупал какой-то странный широкий предмет, немалых трудов мне стоило сдвинуть его с места. Это оказалась закрытая крышкой плетеная корзина, настолько тяжелая, что мне так и не удалось вытащить ее из воды. Заглянув в щели, я увидел больше десятка здоровенных карпов. К корзине была привязана бечевка, которая привела меня к ракитовому кусту возле берега. Оттуда, не выпуская из рук уже другую бечевку, я добрался до щербатого котелка, наполовину утопленного в воде у отмели. В котелке барахтались раки.

Вдруг кусты зашевелились, и показался невысокий старик с бородой, закрывающей пол-лица. Он молча уставился на меня.

— Это вы здесь ловите раков? — спросил я.

Человек подступил чуть ближе.

— Как вы их ловите? — продолжал я расспрашивать.

— На мясо, — буркнул старикашка, наружностью похожий на Толстого. Он запустил руку в карман, вытащил кусочки волокнистого мяса и покрошил их в воду. — Привыкли к подкормке, сами так и лезут.

— Вы кто такой будете? — прогремел вдруг сверху сторож. Он возвышался на трехметровом обрыве, и вид у него был весьма грозный. Человечек, втянув голову в плечи, испуганно заморгал. — Удостоверение у вас имеется?

— Я раков ловлю…

— Здесь посторонним ловить запрещено. Уносите прочь ноги, и чтобы я вас здесь больше не видел!

— Мне можно, — чуть осмелев, возразил старикашка. — Я не для себя — для государства ловлю.

Сторож слегка призадумался, затем опять взял в оборот браконьера:

— Тогда предъявите удостоверение. А ты проверь у него. — Последнее распоряжение относилось ко мне.

Странный человечек вытащил сложенный пополам кусочек серого картона. Это была бирка, какие обычно прикрепляют к багажу в самолетах. На бирке стояла какая-то шестизначная цифра и эмблема авиакомпании.

— Ну что там? — торопил меня родич, которому показалось, что я изучаю «удостоверение» слишком долго.

— Все в порядке, — медленно проговорил я и, опять сложив пополам, вернул старику кусочек картона; при этом я внимательно наблюдал за его заросшей физиономией, однако она оставалась по-прежнему невозмутимой.

— Какое там — «в порядке»! — возразил сверху сторож. — Здесь действительно только желтое удостоверение. Вот такое! — И он показал свой пропуск.

— Но он от госхоза, — спокойно ответил я. — Поэтому и удостоверение у него другое.

— А печать стоит? — не унимался мой родич.

— Есть и печать… А ну-ка, покажите, как у вас получается, — обратился я к ловцу раков, который по-прежнему стоял молчком.

Он спрятал в карман картонку, засучил штанины и шагнул в воду; погрузив руки по самые плечи, он пошарил по дну, а когда выпрямился, в руках у него топорщили клешни три рака. Он бросил их в котелок и снова запустил руки в воду.

К этому времени родич мой, отыскав подходящее место, спустился к нам и с интересом наблюдал за сноровистыми ухватками старикашки.

— А рыбу вы как ловите? — спросил я.

Старик испуганно выпрямился.

— Я только раков ловлю.

— А нам-то почем знать? — подхватил сторож. — Может, вы и рыбой промышляете?

— Ну а если бы вам, к примеру, потребовалось рыбы наловить — как бы вы стали это делать?

Я заговорщически подмигнул старику. Во мне крепла уверенность, что он не умеет ни читать, ни писать и сам, конечно, не догадывается, какого рода документ носит в кармане: кто-то сыграл с ним злую шутку, подсунув в качестве удостоверения багажную квитанцию. Зато он наверняка знал, что я обнаружил корзину с рыбой, и мое умолчание на этот счет должен был истолковать в свою пользу.

Так оно и произошло. Старикашка как-то чудно ухмыльнулся и сказал:

— Что ж… и рыбу можно.

— А чем?

— Известное дело: рубахой.

— Покажите!

Он вмиг стащил с себя рубаху, завязал узлом оба рукава, стянул ворот бечевкой и, опустив рубаху под воду, потащил, как обычно тянут сеть.

— Ну, так-то не много наловишь, — с облегчением махнул рукой мой родич и опять принялся набивать свою трубку.

— Вы тем и кормитесь? — допытывался я у бородатого.

— Еще птичек ловлю…

— А их как?

Теперь он уже окончательно успокоился. Развязал узлы на рубахе и расстелил ее на берегу; затем присел на корточки, так что голова его оказалась между колен, и засвистел:

— Фить-фить, фить-фить-фирить…

В ответ на эту своеобразную птичью азбуку Морзе из зарослей камыша откликнулась какая-то птаха.

— Понятно… И все же — чем вы их ловите?

— Руками.

Он молниеносно подсек рукой в воздухе, показывая, как ловит птиц.

— У кого же вы этому научились? — спросил я, все еще не веря.

— У отца.

— А родом откуда будете?

— Из Надьшаррета.

Он бросил взгляд на сторожа, попыхивающего трубкой, и заискивающе попросил:

— Не дадите табачку на закрутку?

Мой родич протянул ему кисет.

Старичок скрутил цигарку, с наслаждением затянулся. По лицу его, загорелому до черноты, разлилось умиротворение, даже блаженство.

Я почувствовал, как к горлу у меня подступает комок, и, боясь раскиснуть, поспешно присел на корточки, спрятав голову между колен, и, подражая старику, засвистел:

— Фить-фить, фить-фить-фирить…

Ключник доложил, что дядюшка Бени, глухонемой погонщик буйволов, нашел в парке человеческую руку.

— Чего-чего? — уставился на него управляющий.

— Руку, — сказал ключник, все еще стоя навытяжку. — Человеческую руку.

— Говори яснее!

Ключник медленно перевел взгляд на щуплого управляющего. До этого момента он не сводил глаз с рябого майора, который сидел, примостившись в оконной нише. Собственно говоря, докладывал-то ключник ему: один вид офицерского мундира заставил его забыть о больной ноге и вытянуться в струнку. Но майор не слушал его. Он лишь на мгновенье оторвал взгляд от книги по рыболовству на французском языке и снова углубился в чтение.

— Прошу прощения, но я и так ясно сказал.

В голосе ключника звучала обида. Он уже не стоял навытяжку, давая понять, что разница в положении между ним и управляющим не так уж велика. Щуплый, чахоточный управляющий был здесь человеком случайным. Он приехал в имение всего четыре месяца назад, проходил тут практику, и это назначение получил тогда, когда прежнему управляющему прислали срочную мобилизационную повестку.

— Погонщик нашел в парке руку, — продолжал ключник. — Вот так, до запястья, — показал он. — Вся в кольцах. Золото и брильянты…

В большой гостиной, оклеенной зелеными обоями, кроме управляющего и майора находились еще двое мужчин. Они сидели у овального мраморного столика и лениво перекидывались в картишки. Последние слова ключника их явно заинтересовали. Один из них, провинциальный журналист, коренастый, краснощекий и толстогубый, тут же вскочил и направился к ключнику; стекла его очков в роговой оправе холодно поблескивали.

— Как это понимать — нашел руку? — Он поднял свою пухлую руку с розовыми ногтями, медленно повернул ее ладонью кверху. — Руку — и больше ничего?

— Больше ничего… Старик говорит, она валялась под деревом, у самого ствола, он подумал, что перчатка. Сначала не хотел ее поднимать, но потом, когда отгреб ногой листья, заблестели кольца.

— Гм… любопытно, — пробормотал журналист, уставившись на свои черные лаковые штиблеты с белым рантом. — А рядом ничего не было? — Он не сразу решился продолжить свою мысль, но потом все же спросил: — Ну а того, кому принадлежала рука, то есть… трупа рядом не было?

— Так точно, ничего не было.

— Почему вы думаете, дорогой господин редактор, — заговорил рябой майор (голос у него был хриплый), — что при этой руке непременно должен быть труп? Вот и видно, что пороха вы не нюхали. — Он положил книгу на широкий подоконник, спрыгнул с него, протиснулся между сдвинутыми креслами и легким, пружинистым шагом подошел к остальным. — Знаете, дорогой господин редактор, на сколько частей можно расчленить человека?

Журналист вздрогнул и резко повернулся к майору.

— Прошу прощения, господин майор, уж не хотите ли вы сказать, что кто-то нечаянно обронил руку и пошел гулять себе дальше как ни в чем не бывало?

— Я не сказал, что нечаянно, и не сказал, как ни в чем не бывало. Я сказал только то, что сказал.

Но журналист все больше горячился.

— Невозможно представить, чтобы рука — подчеркиваю, одна рука, и только, — взяла да и залетела в парк.

— А могла залететь. — В голосе рябого майора, который внимательно разглядывал ключника, стоявшего навытяжку, послышались металлические нотки. — Могла залететь с самолета или из танка.

— Вы говорите абсурдные вещи, господин майор! Если в самолете или в танке произошел такой взрыв, что была оторвана человеческая рука, то и остальное должно было развалиться: самолет должен был упасть, а танк разлететься на части.

— Это не обязательно, — возразил майор.

— Как так не обязательно? Вот вы, — журналист напустился теперь на ключника, — вы что-нибудь слышали про упавший поблизости самолет? Или про подбитый танк? Была тут в последнее время пальба, бомбежка?

Ключнику было не по себе от цепкого взгляда майора, и он с готовностью ответил:

— Там подальше, возле усадьбы Сиксаи, русские обстреляли акведук. Там и бомба упала. Думаю, ее американцы сбросили.

— Как далеко отсюда? — продолжал атаковать его журналист.

— Да… километра три будет…

— Ну вот, видите! — Коренастый мужчина торжествующе повернулся к майору. — Нет такой воздушной волны, которая могла бы на три километра отбросить… вещь… Да вдобавок всего один предмет, как будто специально выбранный для этой цели. Таких умных, разборчивых взрывных волн не бывает!

Майор окинул его презрительным взглядом и молча направился к сдвинутым креслам. Пробрался между ними к окну, взял в руки книгу по рыболовству и только после этого сказал:

— Я не намерен спорить о характере взрывных волн с профанами. Мне известны все виды взрывных волн. Кроме той, что задела вас.

Журналист покраснел как рак, но не успел ничего ответить — его опередил четвертый мужчина, до сих пор молча и с некоторым смущением наблюдавший за ссорой.

— Господа, господа…

Он был старше их всех. Движения у него были вялые, говорил он медленно, с трудом и дышал, как астматик.

— К чему эта праздная дискуссия? Разве мало тех бед, которые судьба и без того обрушила на нас?

Он встал и тяжело вздохнул. Измученное, изборожденное мелкими морщинами лицо он обратил к одному из спорящих, потом к другому и наконец уставился на ключника.

— А вообще — что вам от нас нужно? Почему мы должны возиться с этой… рукой?

— Вот именно! — закричал управляющий. — Какого черта вы сюда с этим заявились?

Охотнее всего он вытолкал бы ключника взашей. Вообще-то управляющий считал себя здесь главным, ответственным за все имение, но прав этих за ним никто не признавал. Майор вел себя нагло, чувствуя себя хозяином всего только на том основании, что он военный, и хотя и отстал от своей части, но положение на фронте знает. Высокого пожилого мужчину, аптекаря из ближайшего села, который и сам был владельцем усадьбы, связывала давняя дружба с бежавшим хозяином имения. Однако больше всего стеснял управляющего журналист, который неизвестно откуда взялся, объявил, что он нилашист, и теперь во все вмешивался и болтал всякий вздор. Молодому управляющему было неясно, как ему вести себя со всеми этими случайными людьми, ему было ясно только, как держать себя со старым слугой. Хотя ключник его явно игнорировал, смотрел на него как на пустое место…

У слуги дрогнули и сдвинулись мохнатые брови, но голос его оставался спокойным.

— Я думал, как-никак кусок человека, негоже его таскать… И потом — кольца! Видно, много денег стоят. А с ними как?

— Вы сняли кольца? — Журналист окинул его негодующим взглядом. — Это же мародерство!

— Какое там мародерство? Разве рука — труп? — прохрипел майор. — Вы бывали в полевых госпиталях, где целыми днями только и делают, что ампутируют конечности? Любая часть тела считается человеческой лишь до тех пор, пока она принадлежит человеку.

— С вами я не спорю! — журналист сердито отмахнулся от него и снова повернулся к ключнику: — Вы сняли кольца?

— Да не очень-то их и сымешь, прошу прощения. Рука малость распухла…

— Ох, не надо… — простонал аптекарь и передернулся.

Журналист страдальчески скривил губы.

— Принесите сюда руку! — грубо приказал он старику.

— Разве в этом есть необходимость? — в отчаянии воскликнул аптекарь.

Журналист надул щеки, голос его зазвучал патетически:

— Пока мы живы, культура и цивилизация не умрут на этой земле! И все наши поступки должны быть продиктованы сознанием этого.

— Я бы принес, — ключник в нерешительности переминался с ноги на ногу, — да старик никому ее не дает. Сунул в карман и даже не показывает.

Майор громко захохотал. Книга выскользнула у него из рук. Он хохотал, откинув назад голову и так широко раскрыв рот, что стали видны его золотые коренные зубы.

— Сунул в карман… ха-ха-ха… все три руки. Трехрукий погонщик буйволов! Еще одно чудо природы! Ха-ха-ха…

Журналист на сей раз не удостоил его вниманием.

— Приведите погонщика! — приказал он ключнику.

Когда они въехали в деревню, мальчик вдруг заплакал. Отец, сидевший за рулем, обернулся к нему и сердито спросил:

— Что с тобой?

— Ничего, — ответил тот.

— Что случилось? — спросила мать, наклонившись к нему с заднего сиденья.

— Твой сынок опять нюни распустил, — сказал отец и подумал о том, что механики все-таки обманули его. Пыль по-прежнему попадает в карбюратор, хотя машина целую неделю была в профилактическом ремонте. — Подними стекло, — приказал он мальчику.

А мать вытащила из сумочки носовой платок и вытерла ребенку глаза и нос.

— Что случилось, Лацика? — зашептала она на ухо сыну с той уже привычной грустной покорностью, которая впервые появилась у нее, когда Лаци заявил, что будет мыться в ванне один. — Вот мы почти и приехали, — продолжала она, с тревогой глядя в затылок сыну. «Почему ребенок стал сторониться родителей?» — в который уже раз за последнее время спрашивала она себя.

А мужчина думал о том, что пыль наверняка набьется и в коробку переключения скоростей.

— Вы знаете, где мы едем? — обернулся он к жене.

— Сколько раз можно говорить, что знаем!

— Ну, не хватает, чтобы и ты закатила истерику. Уж и спросить нельзя?

— Я сегодня раз пятьдесят уже отвечала на этот вопрос.

— По-моему, только сорок девять, — миролюбиво заметил муж, ему не хотелось ссориться. «Да, мальчик пошел в мать, это точно».

— Ты потому заплакал, что любишь ездить сюда? — прошептала мать на ухо сыну. Мальчик пожал плечами и ничего не ответил. Он приник лбом к боковому стеклу, словно что-то разглядывая. Мать попробовала проследить за его взглядом и вдруг подумала, что жить здесь она бы не хотела. Бедность, неудобства — и вспоминать тошно. Вместе с тем она ощущала и некоторую неловкость: ведь уже шесть лет они не были в родной деревне. Она сама не очень-то рвалась, да и мужа можно было затащить сюда разве что силой, и ехали они сейчас в деревню только ради ребенка. До этого два лета провели за границей, потом одно — в горах, еще одно — на Балатоне, казалось, что может быть лучше? Но если мальчик хочет… Ради ребенка они готовы на все.

Наконец они остановились перед деревянным островерхим забором, мужчина сильно нажал на клаксон. Створки ворот тут же распахнулись, словно тетушка-толстушка уже давно поджидала их.

Мальчик теперь не плакал, а смеялся, потому что отец чуть не наехал на тетушку Шари — он так резко затормозил, будто у него вдруг заглох мотор. Мать выскочила из машины и кинулась как сумасшедшая обнимать тетушку; отец тут же поднял капот и стал копаться в моторе.

— Ты что, спать здесь собрался? — раздраженно спросил он мальчика. Отца злило, что двигатель барахлит.

— Да вы только посмотрите на него, — воскликнула тетушка Шари, повернувшись к Лаци, она даже слегка присела, как будто собиралась посадить малыша на колени, хотя Лаци был на полголовы выше нее. — Неужели это мой маленький крестник?

Она прижала мальчика к своему могучему телу, а он, смущаясь, пытался высвободиться из ее объятий. Ребенок покраснел еще больше, увидев, как отец сгреб в охапку тетушку Шари и хлопнул ее пониже спины.

— Куда шлепнул, туда и поцелуй, — взвизгнула тетушка.

«Сжечь ее на костре», — приказал своим слугам Лаци. Это у него была такая игра, последнее время он всех своих врагов отправлял на костер.

— А где же конюшня? — изумленно спросил он.

— Где конюшня, малыш? — повторила его вопрос тетушка Шари и вновь прижала к себе мальчика, звонко чмокнув в макушку. — Мы ее сломали. — И, обращаясь ко взрослым, добавила: — Она столько лет пустовала, вот мы ее и сломали. И посмотрите, что построили вместо нее.

Она подвела всех к небольшому, еще не оштукатуренному строению и распахнула дверь.

— И мы теперь в деревне решили господами стать, — произнесла она не без наигранного самоуничижения. — Теперь и крестьянину подавай ванную комнату!

Она показала на бак, укрепленный на крыше сарая, на шланг. Все это ее супруг своими руками сделал. Отец Лаци что-то бормотал о технических сложностях, которые он потом с Гезой обсудит и даже поможет ему, а тетушка Шари снова повернулась к Лаци.

— И ты сможешь купаться, если тепло будет, — радостно объявила она мальчику и опять прижала его к груди, но на этот раз он не сопротивлялся, ему не хотелось, чтобы все увидели, что ему стало грустно. Однако мать заметила, как у него подрагивают губы, и позвала всех в дом. Пропустив вперед мужа и сестру, она осторожно взяла мальчика под руку.

— Тебе жалко конюшню? — тихо спросила она.

Мальчик зло взглянул на нее:

— Нет.

И тут же, пожалев мать, повторил уже мягче:

— Нет, нисколько!

«Вы должны разузнать, кому понадобилось снести конюшню! — строго приказал он главному камергеру. — И не верьте россказням, будто это случилось, потому что конюшня пустовала, она пустовала и шесть лет назад, однако ее никто не трогал. Это были мои любимые апартаменты, — объяснял он главному камергеру, который стоял перед ним, почтительно склонив голову. — Я всегда укрывался там, когда мне хотелось побыть одному». Главный камергер понимающе кивнул. И Лаци сразу успокоился — он может целиком положиться на этого преданнейшего ему человека.

Но едва они вошли в дом, поднялась страшная суматоха. На гостей сбежались посмотреть и многочисленная родня, поджидавшая их, и соседи, услышавшие автомобильные гудки, и все они удивленно восклицали, поражаясь тому, как хорошо гости выглядят, особенно Лацика, ведь он прямо жених, вот только где он оставил невесту, интересовались его отметками и спрашивали, помнит ли он тетю Ирму, которая однажды отшлепала его за то, что он нарвал персиков в ее саду, и помнит ли покойного дядю Габора и еще ту худущую длинноногую девчонку, которая никогда не чистила зубы и в которую он якобы влюбился шесть лет назад.

«Наберитесь терпения, ваше величество, — шепнул ему на ухо главный камергер, теребя связку ключей. — Вы должны придерживаться дипломатического этикета. Улыбнитесь, пожалуйста!»

Тетя Шари говорила громче всех, давая понять, что она тут хозяйка, а остальные на этом празднестве — случайные гости.

— Вы не устали? Правда, обед еще не готов, мы вас ждали чуть позже, но пока можете немножко перекусить. Лацика, хочешь простоквашку? Помнишь, как ты любил ее? Боже, да не приставайте вы к ним, будет еще время, наговоритесь! Ведь вы останетесь у нас на две недели?

— Только на четыре дня, — ответил отец Лацики. И все присутствующие чуть ли не в один голос закричали: «Как же так, ай-яй-яй! Только четыре дня?!»

— Мы еще собираемся в Чехословакию, — пояснила мать Лаци, которая, надо заметить, была здесь самой красивой, — а к двадцатому Енё надо вернуться в Пешт, потому что будут утверждать его проект — на премию мы хотели бы купить новую мебель.

— Вы собираетесь поменять свою чудесную мебель? — изумилась тетушка Ирма, широкобедрая соседка, которая четыре года назад приезжала в Будапешт и навестила их. — Ведь у вас просто замечательная мебель!

— О, ту мы уже сменили. — Мать Лаци небрежно махнула рукой. — Мне вообще не нравится барокко.

И все понимающе закивали, хотя ни один из них не знал, что такое барокко, но все вдруг почувствовали, что барокко им не нравится. В Лаци зародилось подозрение, что мать тоже не знает, что такое барокко, поэтому он кивнул главному камергеру и указал на мать: «Надо выяснить, знает ли она? Скорее всего, не знает, но доказательств не имею». А про себя подумал: «Барокко — это что-то такое с завитушками. Надо заглянуть в энциклопедию».

— О, как хорошо, что вспомнила, — вдруг закричала тетя Ирма, — специалист все же, грех упустить такой случай!

С какой-то заискивающей настойчивостью, напоминавшей чем-то поведение тети Шари, она стала подробно объяснять, что их телевизор все время как-то странно хрипит: псс, трр… и надо бы его исправить. Лаци удивленно смотрел, как отец, который дома не мог телевизор на резкость настроить, теперь с важным видом кивает головой. Ему сразу стало не по себе.

— А где бабушка? — спросил он, опустив глаза в пол.

— Нет, вы только подумайте, — всплеснула руками тетушка Шари и снова кинулась к Лаци. — Бабушка ждет, и очень давно. Ну что за ребенок, — обратилась она ко всем, — он интересуется только стариной. Где конюшня, где бабушка? Ты еще помнишь бабушку?

— Да, — нетерпеливо бросил Лаци.

— Значит, я могу рассчитывать на вашу помощь, сосед, вы к нам заглянете? — спросила тетя Ирма. Компания распадалась, к старушке никому идти не хотелось.

«Надо залить воды в радиатор», — подумал отец Лаци и попросил тетушку Шари:

— Принеси, пожалуйста, воронку и ведро воды.

Большой зал, где трудились семнадцать бухгалтеров, полнился привычным рабочим гулом. Монотонный ритм его вдруг прорезал визгливый женский голос:

— Коллега Коллар! К телефону!

В дальнем углу из-за стола поднялся пожилой человек и нерешительно посмотрел на женщину; та подняла над своей неимоверно пышной прической телефонную трубку и размахивала ею, точно кнутовищем.

Коллару редко звонили, и оттого он пересек зал в некоторой растерянности. Взволнованный и плохо различимый женский голос сообщил, что умер господин Хрушка.

— Как умер? — воскликнул Коллар и, чуть отстранив от себя телефонную трубку, недоверчиво взглянул на нее.

Женщина на другом конце провода повторила горестную весть, затем плаксивым тоном добавила:

— Приходите, пожалуйста, а то я прямо не знаю, что делать.

— Когда это случилось? — спросил Коллар.

— Полчаса назад, — ответила женщина. — Я занималась уборкой в соседней комнате, и радио было включено на полную громкость, — торопливо продолжала она. — Перед этим, когда я ему завтрак подавала, он еще шутил со мной, а потом вот вдруг…

— Ладно, сейчас приеду, — прервал ее Коллар и положил трубку.

Он постоял с минуту, печально уставясь перед собой; под глазами его резко выделялись отечные мешки. Затем он начал было стаскивать серые нарукавники, но тотчас же спохватился, а вдруг его не отпустят с работы, и поправил их как положено.

— Если меня будут спрашивать, я у начальства, — сказал он женщине с пышной прической. — Очевидно, мне придется уйти, — торжественно добавил он и даже выпрямился.

Осторожно постучав, Коллар вошел в кабинет начальника и выжидательно остановился, так как начальник по обыкновению заставлял своих подчиненных ждать. Наконец он оторвался от бумаг и, озабоченно нахмурив лоб, поднял глаза на старика.

— Слушаю вас.

Коллар вытянулся и ловко, почти по-военному, щелкнул каблуками.

— Прошу разрешить мне отлучиться на несколько часов. Сейчас сообщили, что мой старый друг… скончался. Он был холостяком, так что некому теперь… позаботиться о нем.

Начальник благоволил к Коллару — тот был старательным работником, и, кроме того, ему импонировала несколько старомодная чиновничья почтительность, которая сквозила в каждом жесте пожилого бухгалтера. Глубокие складки на лбу разгладились, и начальник кивнул.

— Конечно, идите. Выражаю вам соболезнование.

После чего начальник снова уткнулся в бумаги. Старик принял позицию «вольно», однако не двинулся с места.

— Возможно, вы его помните — это коллега Хрушка… Всего полгода назад он работал у нас, будучи уже пенсионером. Может… учреждение возьмет на себя расходы, связанные с похоронами?

Начальственный лоб снова пошел морщинами.

— Похороны за счет учреждения?.. Не думаю, чтобы в данном случае для этого имелись основания. Вот разве что венок… Поговорите с Лантошем, можете сослаться на меня.

— Слушаюсь!

— И… разрешаю вам сегодня не возвращаться на работу. Еще раз примите мои соболезнования.

Трое мужчин лежали на берегу, разомлев от ласкового солнца. Трое сильных загорелых мужчин. Четвертый брел в мелкой воде огороженного прямоугольного участка топкого, оползающего берега. Он ступал осторожно, но то и дело резко отдергивал ногу или отпрыгивал в сторону, потому что натыкался на рыбу.

— Опять приходил! — стоя по колено в воде, крикнул он своим товарищам, загоравшим на берегу.

Те вскочили и побежали к воде.

— Щуки тоже нет? — спросил врач-терапевт. Его глаза стали совсем круглыми. Он был типичным альбиносом: белые волосы, свисающие на узкое лицо, белые брови и большие навыкате глаза с красными зрачками, словно унаследованные от ангорского кролика. — Замечательная была щука! — сказал он. — Мой самый крупный улов на прошлой неделе. Я хотел сделать из нее чучело.

— Все унесли, — разочарованно протянул инженер-механик, смуглый, похожий на цыгана.

Они в нерешительности топтались на берегу озера, растерянно глядя на взбаламученную, серую воду.

— Кто бы это мог быть? — спросил инженер.

— Вот именно — кто? — подхватил юрист. — Может, зверь какой? Собака, например…

Двое отправились осматривать берег.

— Никаких следов нет, — сказал один из них. — Словно с неба свалился.

— Может, птица?

— Исключено, — покачал головой терапевт. — Ни птица, ни зверь. Наш вор разборчив, он крадет что получше. На это способны лишь высокоорганизованные существа, если, конечно, вора можно посчитать высокоорганизованным существом.

— А как он сюда забирается?

— Думаю, что по воде, — сказал врач. — Вон там, где травянистый берег и много камней, он заходит в воду и идет вдоль берега, а потом тем же путем возвращается. Это, безусловно, свидетельствует о наличии интеллекта.

Кто-то из четверых предложил: организуем сменное ночное дежурство. Договорились, кто кого и когда будет сменять и где лучше установить сторожевой пост. Всех охватил азарт предстоящей охоты — охоты на человека.

Он был врачом, занимался научной работой, иногда писал и популярные статьи, к которым его жена делала иллюстрации. Под ними всегда можно было прочесть: «Рисунки Анны Боер». Оригиналы рисунков хранились в альбоме с матерчатым переплетом, и он постоянно переходил от одних родственников к другим.

— Как ты думаешь, дорогуша, — спросила женщина, вставая с дивана, — узнают себя бациллочки?

На ней были клетчатые эластичные брюки в обтяжку и очень широкий серый свитер из грубой шерсти. В этом наряде Аннушка чувствовала себя настоящей художницей. Чтобы создать настроение, даже распускала свои черные волосы, обычно собранные в пучок на затылке.

— Дорогуша, — позвала она громче и настойчивее. Ее злило, что муж не сразу отозвался. Аннушке нравился рисунок и нравилась мысль об «очной ставке» микробов с их портретами. — Ты слышишь, дорогуша? Похожи холеры-палочки на самих себя?

Муж не любил, когда она называла его «дорогуша», но давно смирился с этим. Он сидел за круглым обеденным столом, склонившись над разложенными бумагами, работал над кандидатской диссертацией: готовил обстоятельное исследование о роли катализаторов, которое, по замечанию его научного руководителя, ироничному и подбадривающему одновременно, должно было вызвать переполох во всей Европе. Муж был в рубашке, хотя каждый день жена предлагала надеть ему бежевую стеганую домашнюю куртку. На мгновение подняв голову от бумаг, он рассеянно улыбнулся и кивнул.

— Ну конечно, милая, ты все сделала замечательно, — сказал он и вновь уткнулся в свои бумаги.

— Ты так говоришь, только чтобы от меня отвязаться. — Аннушка с обиженным видом откинулась на диванные подушки.

— С чего ты взяла? — пробормотал муж, но голову от стола так и не поднял.

— Ты даже не взглянул на них…

— Девочка моя, ты всегда находила великолепные решения, у тебя и сегодня должно получиться замечательно!

Аннушка что-то поправила в своем рисунке и словно между прочим обронила:

— Не слишком ли часто ты употребляешь слово «замечательно»?

Муж снова улыбнулся.

— Видно, привычка, а это что, плохо? — как бы извиняясь, спросил он.

На секунду взгляды их встретились, и оба смутились. Аннушка, сложив губы бантиком и склонив набок голову, продолжала разглядывать свое произведение.

— Вообще-то это неплохо, — ответила она. — С чего ты решил, что это плохо?

— Да так… просто спросил.

— Пустяки все это, не обращай внимания… Ты на что-то сердишься?

Муж наконец оторвался от своих бумаг. Состроив удивленную мину, он спросил с кротким упреком:

— Почему ты решила, милая, что я сержусь?

— Да так… мне показалось…

«Ну и интуиция у нее!» — подумал он про себя, а вслух произнес:

— Мне очень жаль, но ты ошиблась, я нисколько не сержусь.

— Конечно же, — сказала Аннушка, снова откинулась на подушки и взяла чистый лист бумаги, потому что рисунки, которые она только что сделала, вдруг показались ей отвратительными. На некоторое время воцарилась тишина, потом Аннушка снова спросила:

— Скажи, дорогуша, ты меня любишь?

Муж закрыл глаза. Искушение было велико. Ему страшно захотелось опрокинуть стол и заорать во все горло — надо было освободиться от того, что накопилось в нем за восемь лет совместной жизни. Но вместо этого он продолжал неподвижно сидеть за столом и, изобразив на лице стереотипную улыбку, ответил:

— Ты иногда задаешь странные вопросы, милая.

У него слегка сорвался голос, и он откашлялся.

«Притормози!» — предупредила себя Аннушка, вспомнив советы матери. «Умная женщина никогда не станет будить спящего льва, — говорила та. — Для мужчины естественно стремление к свободе, и поэтому мы должны не запирать его в грубой деревянной клетке, а окружать изгородью из роз».

Аннушка соскользнула с дивана и, подкравшись к мужу сзади, сунула ему прямо под нос свои новые рисунки. Муж пытался совладать с собой, в голове у него что-то громко щелкало, и он тупо смотрел на листки бумаги. Аннушка обняла его за шею и зашептала в самое ухо:

— Нравится? — Не дожидаясь ответа, нежно замурлыкала: — Видишь, вот этот ужасный микробик — это ты, а хорошенькая бациллочка — это я…

— Замечательно! — с притворным восхищением воскликнул мужчина.

Только это слово и пришло ему сейчас в голову, хотя он был в ярости.

— Замечательно, — сказал он еще раз, покоряясь своей судьбе.

Аннушка сладко потянулась и зевнула. Потом взглянула на себя в зеркало и отметила, что опять немного потолстела. Это ее встревожило, уж в бедрах-то ей никак нельзя раздаваться.

— Я рада, что тебе нравится, — произнесла она слегка насмешливо и стала вынимать из шкафа блузки и юбки. Потом быстро стянула с себя свитер, выскользнула из брюк и в чем мать родила стала расхаживать среди разбросанных юбок и блузок. — Ах, ты ведь не любишь… наготы. Прости…

Последнее слово она произнесла с подчеркнутой иронией и, собрав в охапку одежду, убежала в ванную комнату.

Щелчки в голове у него участились. Это устройство, сигнализирующее о нервном возбуждении, он окрестил счетчиком Гейгера. Он снова закрыл глаза и, дублируя «прибор», тоже стал вести счет, пытаясь хоть сколько-нибудь ослабить мучительную головную боль. А жена тем временем кричала ему из ванной:

— Дорогуша! Я уже говорила тебе, что дядюшка Шаньо вернулся из Мюнхена домой? Он привез себе «форд-таунус». Завтра мы с тобой ужинаем у мамы, и дядюшка Шаньо тоже там будет. Только прошу тебя, не сиди за столом таким букой! Слышишь меня, дорогуша? И пожалуйста, не надо без конца твердить о том, что ты приехал в Пешт из деревни. Дядюшка Шаньо уверен, что твой отец тоже был врачом.

Она вернулась в комнату, потому что только здесь было большое зеркало.

— Смотри-ка, молния на спине еле сходится. Я с ума сойду, если и это платье придется выбросить.

Она вновь — в который уже раз! — решила, что будет ходить в бассейн, договорится с Норой, и они будут плавать вместе, чтобы мужчины не приставали. Нора здорово умеет их отшивать. Аннушка с тревогой подумала о том, что, наверное, уже и в купальник не влезет. Она легонько взъерошила волосы мужу, который по-прежнему сидел склонившись над своими бумагами, но глаза его были закрыты.

— Между прочим, тебе не мешало бы помыть голову, — сказала она, удаляясь в ванную. — Я попрошу у Норы английский шампунь для тебя.

— Хорошо, — кивнул он.

— Ты сегодня долго еще будешь заниматься? — снова закричала Аннушка из ванной.

— Нет, — ответил мужчина.

— Я обещала Габи, что мы заглянем к ним, послушаем новые записи. Она говорит, у нее есть потрясающий Пэт Бун. Здорово, правда?

— Да, — отозвался он.

Аннушка вернулась в комнату и, взглянув на себя в зеркало, успокоилась: в платье из кримплена она выглядит совсем неплохо.

— Смотри-ка, какое у меня брюшко. — Она легонько похлопала себя по животу и хихикнула, вспомнив, что муж не любит это слово. Аннушка состроила гримаску сгорбленному над бумагами мужу и выпорхнула из комнаты примерить еще одно платье. — Слушай, дорогуша! — закричала она, будто обрадовавшись внезапному открытию. — Может быть, ты сердишься из-за вечера у того скульптора?

Мужчина ничего не ответил.

— Он твой старый приятель, да? Вы вместе с ним были в… Как назывался тот студенческий кружок? «Некос» — ты, кажется, так сказал, да?

— Да, — пробурчал он.

— Странный тип — этот твой друг. Разве художнику обязательно ходить в грязной рубашке? У моего папы тоже был знакомый скульптор, но он был классный мужик. А на чем вчера играл твой приятель? На бандуре?

— Да, — сказал мужчина.

— А знаешь, ты был ужасно странный вчера. Я тебя еще не видела таким… таким… — Она не сразу нашла подходящее слово, а потом радостно воскликнула: — Дорогуша, ты был какой-то взбудораженный, понимаешь? Между прочим, тебе это вовсе не идет! Слышишь меня, дорогуша?! Ты когда-нибудь объяснишь мне, чего вы хотели с твоими друзьями? Этот скульптор ужасно скучный. У него было все, стоило ему только чего-нибудь захотеть: он был и врачом, и инженером, и скульптором, а вот чувства юмора у него никогда не было. Ужасный зануда. Чего вы вообще-то хотели?

Мужчина грохнул кулаками по столу и закричал:

— Перестань!!!

На какое-то время в доме воцарилась тишина. А когда Аннушка снова появилась в комнате, на ней было летнее платье, волосы она стянула лентой.

Мужчина сидел опершись локтями о стол. Ладони он прижал к ушам и судорожно массировал затылок пальцами. Аннушка встревожилась не на шутку. Оцепенело глядя на мужа, она тихо спросила:

— Что с тобой, дорогуша? У тебя болит голова? Сварить тебе кофе?

Муж отрицательно покачал головой.

— Все-таки я сварю тебе кофе, — сказала Аннушка и выпорхнула на кухню. Поставив кофейник на плиту, вернулась в комнату. Муж уже стоял у окна. Прижавшись лбом к стеклу, он глядел вниз на блестевшую под лучами солнца лысину дворника, восседавшего у ворот. — Ты не хочешь принять успокоительное? — спросила Аннушка.

— Я хотел кое-что сказать тебе, — произнес мужчина, повернувшись к жене и взяв ее за руки. — Вчера вечером… это настроение… во мне что-то всколыхнулось… Вспомнились старые времена, когда… Годы, когда еще…

Он не мог продолжать. Оттолкнувшись от подоконника, он закружил по комнате. Аннушка прилагала усилия к тому, чтобы лицо ее выглядело сосредоточенным и внимательным, хотя думала в это время о том, что с Норой в бассейн она все-таки ходить не станет: ее нескончаемые разговоры о собаке невыносимы. Муж опять подошел к окну, потирая себе то горло, то переносицу, и увидел, как дворник льет себе на лысину воду из кувшина.

— Мне кажется, вся беда в том, что у нас нет ребенка, — выпалила Аннушка.

— Возможно, — кивнул мужчина, окончательно решив не говорить того, что хотел. Странно: мысленно он столько раз излагал жене свои доводы, излагал их четко и логично, но вслух ей этого никогда не мог сказать. Он понимал: для Аннушки ничего не значат те его старые переживания, от которых даже сейчас ком подступает к горлу. Когда-то он и его товарищи мечтали строить новую жизнь. Аннушка не могла понять всего и, конечно, не представляла, какую боль он испытывал от сознания своего поражения, как он отвратителен самому себе из-за того, что влачит теперь жалкое существование в этом мещанском мирке, хотя когда-то поклялся его разрушить.

Аннушку раздражало молчание мужа.

— Ты что-то собирался сказать? — спросила она нетерпеливо.

— Да, — ответил мужчина, — я хотел…

— Подожди, я принесу кофе, — перебила его Аннушка и выбежала из комнаты. Она не любила, когда муж начинал философствовать, обычно это кончалось ссорой. А сегодня ей очень не хотелось портить себе настроение.

Она принесла ему чашку кофе и остановилась рядом в нерешительности.

— Ты не будешь пить? — спросил муж.

— Нет.

— Я просто хотел сказать, — продолжал он, — если ты не обидишься, я бы не пошел к Габи… У меня так много дел, я вам только настроение испорчу.

Аннушку это обрадовало: он и в самом деле мог испортить им вечер.

— Да, — сказала Аннушка, — ты сегодня что-то не в духе… Ну так я…

Она побежала в ванную комнату и опять начала переодеваться.

— Кофе хороший, дорогуша? — по привычке громко крикнула она.

— Замечательный! — ответил мужчина.

Аннушка влетела в комнату и кинулась целовать мужа так пылко, как, пожалуй, никогда в жизни.

— Чао, золотой мой, — прошептала она и ласково пощекотала его по подбородку.

— Привет, милая, повеселись хорошенько…

Оставшись один, мужчина с облегчением потянулся и начал собирать со стола бумаги. Потом пошел в прихожую, снял со шкафа два чемодана и начал укладывать свои вещи. Укладывал он их спокойно, деловито: мысленно он столько раз уже проделывал это.

«Написать прощальное письмо или позвонить ей?» — раздумывал он. Потом закрыл чемодан, закурил и сел к телефону, решив, что так ему не нужно будет глядеть в голубые глаза Аннушки, так ему легче будет все объяснить. Он протянул было к аппарату руку, но в эту минуту раздался звонок.

— Это ты, дорогуша? — услышал он голос Аннушки. — Не сердись, что беспокою тебя, но мне хочется кое о чем тебя попросить. Будь добр, сложи в маленький черный чемодан мою голубую ночную сорочку, бежевые туфли и… Знаешь, наверно, будет лучше, если я все напишу. Ты слышишь, дорогу-у-уша! Ты что, оглох? Слышишь, что я говорю?

Мужчина ответил не сразу.

— Зачем тебе все это барахло?

— Потому что я ухожу от тебя, дружок. Я давно это решила, и, поверь, так будет лучше для тебя, не сердись. В общем, младший брат Габи…

— Не сходи с ума, Аннушка! Что ты говоришь?

— Послушай, золотко мое, не злись на меня. Это, как говорится, уже подробности, но Габи тоже расходится с Мики, и я выхожу за него. Мы втроем обо всем уже договорились. Габи расписывается с одним австрийцем-инженером и переезжает к нему, в Вену. У него потрясающая машина, он набит деньгами. Ты слышишь меня, дорогуша? Словом, мы все уже обсудили, я перебираюсь сюда. И для тебя так лучше, не сердись.

— Да ты спятила, я ничего не понимаю…

— Ты многого не понимаешь, дорогуша, а главное, меня никогда не понимал, но оставим это. Мы еще отгрохаем шикарную отвальную, но сейчас я больше не могу говорить, пришли гости. Ты слышишь, дружок? Сделай то, о чем я тебя прошу. Мне срочно нужны эти вещи, потому что мы завтра едем на Балатон. Вальтер нас повезет. Знаешь, это парень Габи… Так я посылаю братишку Габи, ладно? И еще прошу тебя, не вздумай идти к моим, вообще, не делай глупостей, а то и твоим не поздоровится. Ну, теперь все ясно, да? Чао, дорогуша, будь умницей. Целую тебя миллион раз. Когда вернусь, мы все обсудим подробно.

— Аннушка! — в отчаянии закричал он, но на другом конце провода уже повесили трубку.

Пятьдесят косарей собрались с зарею на рыночной площади знойным летом года 1932-го от рождества Христова

и ожидают прибытия господ, дабы по их повелению занять свои места вдоль колосящихся полей

и пожать плоды Жизни, львиная доля которых пойдет в господские амбары, а малая толика перепадет голодным семьям косарей — в согласии с общепринятым и издревле установленным законом дележа.

Но ранее господ появляются жандармы и, заняв позицию в двадцати пяти шагах друг от друга, цепью охватывают косарей

и, подобно безмолвным, но устрашающим символам власти, вперяют взор в пространство,

лишь бы, хоть ненароком, не глянуть в лица крестьян —

ведь по уставу толпа безлика,

но она обладает силой и направлением удара, коим должно противопоставить свою силу и свое направление удара, обеспечивая власти первенство и главенство: так точно! будет исполнено!

Но вот припожаловали и господа в колясках и даже кое-кто из дам — любопытство подняло их в столь ранний час с мягких постелей:

слух разошелся, будто Ишти замыслил что-то,

а Ишти такой душка, он так богат и так остроумен,

и выходки его, изощренные и пикантные, заставляют трепетать женские сердца.

Любопытство господ тоже возбуждено, однако в отличие от дамского к нему примешиваются страх и тревога:

на жандармов положиться можно, однако несколько десятков косарей, собравшихся вместе, — не шутка.

В особенности же те из господ, кто постарше и опытом умудрен, те знают, что, собранные вместе, косари эти — сила. Пусть отощавшие, сломленные, с собачьей покорностью в глазах,

но храбрость, силу и дерзость их во сто крат приумножит отчаянье: пошла вторая неделя жатвы,

а им все еще не довелось взмахнуть косой, колосья срезая, не было случая подставить пустой мешок под меру свежего зерна, чтоб вместо каши и болтушки из затхлой кукурузной муки отведать свежевыпеченного хлеба.

Работы нет.

И господа постарше и опытом умудреннее знают: ее и не будет. В косарях нужда не велика: господский урожай снимают машины, а своих посевов у крестьян нет.

Но вот он идет, сам Ишти! В белой рубашке выходит он из казино, оторвавшись от карт и абсента, в окружении

других господ, тоже восставших от игорных столов; господа останавливаются за жандармским кордоном и — поначалу осоловело, а затем протрезвев от рассветной свежести — с растущим напряжением смотрят вслед Ишти.

А тот шагает вдоль выстроившихся шеренгами крестьян, шагает молча и торжественно, будто делает смотр войскам.

Он высок и красив собою: сильные плечи, волевой подбородок, удлиненный разрез карих глаз, а лоб, как диадемой, отмечен печатью разума.

Ишти идет, не поднимая головы, шаги его ритмичны, гулки и отдаются эхом на мощенной камнем площади;

но вдруг, внезапно остановившись, он велит подойти старшому.

Колыхнулась ранее недвижно застывшая масса, вперед проталкивается невысокий, ладно сбитый человек и называет себя:

— Элек Саллдобади, —

и покорно ждет барского повеления, с какого конца поля приниматься им за работу.

Ишти указывает на мощеную площадь у себя под ногами:

— Здесь.

— Здесь?

— Здесь!

Не понимает крестьянин и вопрошающе косится на товарищей, но тем тоже невдомек, что́ затеял барин.

Добродушно усмехается Ишти: ему понятно, отчего крестьяне его не понимают. Как им понять, если они начисто лишены воображения!

Он терпеливо объясняет, мол, постарайтесь представить, что это не рыночная площадь, а жирная черная земля, а на ней колышется пшеница.

Как будто они в поле, как будто…

И пусть немедля принимаются за работу, становятся в ряд с края площади и взмахивают косами, вроде бы косят пшеницу;

плату свою они получат, как если бы в самом деле косили пшеницу.

Советуются промеж собой крестьянские вожаки и соглашаются выполнить желание Ишти: скосят они эту несуществующую пшеницу, ежели потом заплатят им взаправдашней.

Вздохнул Саллдобади, занес косу — и осторожно подсек ею воздух,

а за ним и остальные — поначалу неуверенно, неловко, а после, втягиваясь, все исправнее и резвей ходят косы, как ходят из лета в лето, когда на жатву подряжается артель.

Ну и зрелище — залюбуешься:

пять десятков косарей косят на голом месте.

А Ишти подстегивает их воображение:

велит им время от времени отбивать косы, как то положено при косьбе,

велит им песни петь, как поют косари, когда работа в поле спорится.

И затягивает старик крестьянин дребезжащим голосом:

«Над заросшим прудом утица летела, а в широком поле пшеница поспела…» Однако Ишти напев кажется слишком медленным и тягучим, он велит петь другую песню: «Ах ты дом, моя хибара, вспыхнула-заполыхала…»

Любо-дорого смотреть!

Жандармы поуспокоились, стоят ухмыляются.

Господа улыбаются в усы.

Дамы смеются и хлопают в ладоши.

Встает солнце и с удивлением взирает на площадь.

Встает город; заслыша новость, собираются горожане, тысячами обступают площадь и хохочут.

Рыночная площадь превращается в арену.

Но вот какая-то девчушка-подросток вдруг восклицает: а вязальщицы снопов где же?!

Ишти подзывает ее к себе, целует в лоб (у малышки есть фантазия) — и отдает распоряжение, чтоб каждому косарю определить вязальщицу. Подряжаются исполу девушки, женщины, склоняются за рядом сверкающих на солнце кос; только булыжники на площади раскалились, вот босые вязальщицы и прыгают с камня на камень,

и это дает новую пищу веселью.

Вся площадь залита морем веселья. Блажен и радостен день сей. Блажен господь, день сей ниспославший. А Ишти — герой этого дня.

Теперь уж и господа забыли свои страхи, хохочут вовсю, слезы от смеха утирают.

Со свистом ходит коса старого Саллдобади, падают слезы его на камни, и видит он: каждая капля распускается цветком,

и вот уже вся широкая площадь — что луг необъятный, где господа стоят, точно пшеничные колосья,

а пятьдесят косарей косят их рядами, и каждый цветок на лугу рдеет от крови,

и каждый взрыв хохота глохнет в предсмертном хрипе.

Такие картины рисует в уме старый Саллдобади, потому как воображением и его бог не обидел.