ПОЛНОЕ ИЛИ ЧАСТИЧНОЕ КОПИРОВАНИЕ БЕЗ УКАЗАНИЯ ГРУППЫ И ПЕРЕВОДЧИКОВ — ЗАПРЕЩЕНЫ!

Книга не несёт в себе никакой материальной выгоды и предоставлена исключительно в ознакомительных целях. Просьба удалить после прочтения. Спасибо!

Переведено для группы WonderlandBooK

Переводчики: inventia, Yoongi

Редактор и оформитель: inventia

Почему я привязана к дереву посреди обледеневшего леса в сердце Украины и жду, когда бог придёт и поглотит меня?

Забавная история.

Давайте начнём сначала. Меня зовут Эвангелина Лав. Да, понимаю, в истории имён моё самое дурацкое, но оно моё и я лав его… как и люблю игру слов. Друзья просто зовут меня Энжел. Или Лав. Всё зависит от срока дружбы.

Учусь я на последнем курсе аспирантуры, почти написала дипломную работу и вскоре должна приступить к работе в качестве психотерапевта в области брака и семейных отношений где-то в огромном Лос-Анджелесе.

Все мои мечты готовы стать явью.

Итак, как же меня занесло в такое затруднительное положение, так далеко от каменных джунглей Лос-Анджелеса, где самой большой проблемой были бы автомобильные пробки?

Всё пошло не так, когда несколько месяцев назад я согласилась провести каникулы на родине моей украинской соседки. Мы с ней через многое вместе прошли с тех пор, как познакомились, будучи студентками-первокурсницами, которые в равной степени страшились будущего и с нетерпением его ожидали. Я никогда не была в её стране, поэтому путешествие казалось неплохим времяпрепровождением. У меня нет ни родных, ни близких с кем можно встретить Рождество, поэтому я приняла предложение и с нетерпением ждала эту поездку несколько месяцев, а чемодан упаковала ещё перед Днём Благодарения.

Я не ожидала, что в завершение года на мою долю выпадет такая судьба.

Мы с Яной вылетели из Лос-Анджелеса в два часа ночи. Впереди нас ожидали шестнадцать часов полёта с одной пересадкой. Полёт уже почти подошёл к концу, и мы спали, когда чёртову тонну железа начало трясти в воздухе так, как никому бы не хотелось. Пилот объявил, что мы попали в зону турбулентности.

Ага, как же.

Мы уже летели над Украиной, почти добравшись до места назначения. Яна проснулась и тревожно округлила глаза цвета морской волны. Я потянулась к подруге, когда выпали кислородные маски и бортпроводница начала раздавать указания на английском, украинском и русском языке, хотя её не было слышно. Наш самолёт падал с пугающей скоростью.

Мы разобьёмся. Я нутром чуяла.

Мы с Яной закрыли глаза и схватились друг за друга, когда давление в салоне изменилось, и самолёт начал входить в штопор.

Остальное я помню обрывками.

Крики. Кровь. Люди висели вверх тормашками, удерживаемые лишь ремнями безопасности. По салону летали сумки и ноутбуки. Ещё больше криков. Детский плач. Потом этот же ребёнок неожиданно затих. Рыдания родителей.

Меня захлестнула паника. Я могла лишь шокировано думать о том, что мы падаем. Никто не выживет. Мы все обречены. А затем…

Пустота.

С момента, как отключилась и до того, как очнулась, привязанной к дереву и отмораживающей зад, я не помню ничего.

Когда я прихожу в себя ещё светло, но солнце начинает заходить. Во рту у меня кляп, и я безвольно вишу на путах. Верёвка врезается в обнажённую плоть предплечий, запястий и ног. Из-за засунутой в рот и обвязанной вокруг головы тряпки, губы кажутся растянутыми в гротескную улыбку, а в глаза капает и жжёт что-то вязкое. Учитывая ужасную головную боль, от которой хотелось плакать, я предполагаю, что это что-то вязкое — моя кровь.

Когда я пытаюсь пошевелиться, чувствую каждый порез, синяк и кровоподтёк, причиной которых могло послужить падение самолёта с высоты в семь миль. Превозмогая боль, я начинаю усерднее вырываться. Вот только и верёвки не ослабляю, и, к несчастью, привлекаю внимание тех, кто, похоже, ответственен за моё нынешнее положение.

Вот тогда-то я осознаю, что не одна.

Мужчина, который останавливается рядом, одет так же, как и все собравшиеся, только его одежда была чуть дороже — тёмные шаровары, белая рубашка с хитросплетённым красным узором — Яна рассказывала, что это важная составляющая традиций и искусства в культуре Украины — расшитый жилет и пояс с концов отделанный бахромой. Мужчина с безразличием на лице смотрит на меня серыми глазами. На вид ему около шестидесяти, и он явно пользуется уважением среди остальных жителей деревни, которые ждут его дальнейших действий теперь, когда я очнулась.

Когда мне, наконец, удаётся сосредоточить взгляд на окружающей обстановке, вновь звучит музыка, которая проникала в подсознание, пока я была в отключке. Небольшая группа деревенщин играет на струнных, ударных и духовых инструментах, которые кажутся знакомыми, вот только я их не узнаю. Один парень играет на инструменте, похожий на гитару, вот только там струн больше, да и форма не совсем такая.

И вот под звуки народной музыки, мужчины и женщины собираются возле большого костра и начинают танцевать. Женщины одеты в красные туники, в такие же передники и юбки, внизу расшитые белым. Красные кожаные сапожки по стилю совпадают с туниками, а на головах у женщин венки из цветов и лент. Девушки тихо кружатся, и я бы насладилась красотой этого культурного момента, если бы только, ну, понимаете, не была привязана к дереву и, вероятно, истекала кровью.

Я о том, что в путешествии не возражаю против чего-то местного и самобытного, но сейчас всё уж слишком колоритное.

Мужчина, который был во главе всего этого, заметив, что я пытаюсь вырваться из этой поистине дерьмовой ситуации, бьёт меня по левой щеке толстым деревянным прутом.

Поистине дерьм…

Ещё один удар!

Я чувствую, как из порезов на лице течёт кровь, как боль накатывает на меня волнами. Клянусь, я собираюсь, когда выберусь из этой передряги, надрать задницу этому старику.

Вот только я не Рембо и, насколько известно, не обладаю никакими сверхъестественными способностями, а вся моя ярость спасти меня не могла. Очевидно, придётся застрять тут.

Мужчина, который надругался над моим лицом, что-то отрывисто говорит по-украински, вот только я больше понимаю русский язык, но и с ним бы у меня сейчас возникли проблемы. Яна научила меня основам. Я могла сказать «привет», «пока», «где туалет», и вести очень примитивную беседу. Думается, мне бы потребовалось гораздо больше языковых навыков, чтобы выпутать себя из этой передряги, с учётом того, что мне бы позволили говорить.

Господи, я умру и не скажу ни единого слова. Какая странная мысль.

А будь у меня возможность, какими бы стали мои последние слова? Я думала над этим, пока разъярённый мужчина энергично на меня орал, брызжа слюной изо рта, окружённого бородой.

Мне удаётся понять несколько слов.

И меня парализует от страха.

Жертвоприношение.

Бог.

Смерть.

Не спрашивайте, как я поняла эти слова на украинском, хотя элементарно не могу на этом языке заказать себе чашку кофе. Дело в одной ночной попойке за просмотром «Игры престолов» с украинскими субтитрами. В любом случае, я явно умру. Я — персонаж Джорджа Рэймонда Ричарда Мартина, который совершил плохой поступок и, очевидно, расплачиваться за него придётся жизнью. И теперь жду, что придёт божество и меня убьёт.

Повезёт, если я умру к утру от переохлаждения и потери крови, тогда и не станет Эвангелины Лав.

Я смаргиваю кровь, которая смешалась со слезами.

Кажется, мужчина убедился, что в ближайшее время я не попытаюсь сбежать и обращает всё внимание к подошедшей к нему женщине. Та говорит хрипло, старческое лицо усеивают морщинки от прожитых лет и неодобрения действий мужчины. Он ворчит, потом принялся её игнорировать, от чего её раздражение лишь усилилось.

Как я тебя понимаю, сестра.

Вот только нет никакого товарищества. Не тогда, пока я всё еще с кляпом во рту и связанная. Добивается ли она моего освобождения? Вообще к чему здесь всё это ведёт?

Я знаю, что украинцы не настолько дикий народ, чтобы проводить жертвоприношения с религиозной целью. Яна говорила, что, несмотря на политические беспорядки, это прекрасная страна с добрым народом. Не было статей, готовивших меня к подобному обращению.

В смысле, да, Яна говорила, что необходимо снимать обувь, когда входишь в чей-то дом и не закидывать ноги на стол, но, во-первых, уверена, что у меня не было шанса нарушить чью-то тонкую душевную организацию и, во-вторых, такой метод наказания чересчур.

Я вспоминаю тех бедолаг, которые летели со мной. Что произошло с Яной? С остальными пассажирами и командой самолёта? Они все мертвы? Больше никто не выжил? Или их нашли жители менее садистской деревни? Было бы круто, если рассматривать ситуацию с оптимистической точки зрения. Сердце сжалось при воспоминании об улыбке Яны. Её смехе. Её уникальном взгляде на мир. Она не могла умереть. Это невозможно.

Но это так.

Когда-то мы все умрём. Никто не может с уверенностью знать, что проживёт следующий день. Уж мне ли об этом не знать.

Мои мысли прерывает мужчина, вставший сбоку от группы и держащий очень длинный рог. Он начинает дуть в него и тут же резко останавливается музыка, танцы и разговоры. Все поворачиваются к лесу, который теперь погружён во тьму, разбавленную тенями, создаваемыми восходящей полной луной.

Что-то меняется в энергии селян. Ветер принёс запах страха. Люди суетятся. Они явно ждут, что сейчас произойдёт что-то грандиозное.

У меня мурашки бегут, хотя я и убеждаю себя, что ничего страшного из этого леса появиться не может.

Но важно ли это?

Очевидно же, что я скоро умру. По крайней мере, умереть из-за какого-то мистического богоподобного создания в лесах Украины интереснее, чем замёрзнуть до смерти.

Интересно, так ощущали себя мои родители и сестра? Знали ли они о приближающемся конце или же всё было очень быстро и внезапно, как сообщила полиция? Лучше знать о приближающейся смерти или же пусть она окажется сюрпризом?

Сейчас мне бы хотелось второй вариант.

Знание не добавляет опыту веселья.

Когда исчезают последние лучи заходящего солнца, селяне скрываются в темноте, гася факелы.

Мгновение спустя я остаюсь совершенно одна. Кровь застилает глаза, боль от ран вызывает головокружение и тошноту. Я трусь затылком о дерево, благодаря чему удаётся стянуть кляп. Мир кружится, когда я склоняю голову на бок, потому что держать её ровно сил не остаётся.

Пошёл снег, сильный и густой, быстро накрывая окружение магической белой пудрой. Вид чудесен, если бы только мне не предстояло умереть. Мне уже не холодно. Я онемела от осознания, что долго мне не протянуть. Рана на голове сильно кровоточит, лицо в порезах, тело болит. А верёвка сильно впивается в кожу, повреждая плоть.

Я едва остаюсь в сознании, когда вижу, как он выходит из тёмного леса на лунный свет. Бог, которого люди деревни боятся и которому поклоняются. С этого расстояния он походит на обычного человека. Высокий, мускулистый мужчина с дикой копной коротких тёмных волос, делающих акцент на бледности кожи и кристальной голубизне глаз. Он одет в длинный чёрный плащ, чёрные штаны и чёрную рубашку.

Когда он приближается, я могу лучше его рассмотреть, поражаясь красоте его лица, которое, словно высечено из камня и покрыто шрамами, портящими красоту непередаваемой болью. Оказавшись в нескольких футах, он смотрит мне в глаза и останавливается. Мужчина говорит что-то по-русски со странным акцентом, который я не узнаю. Я пытаюсь заговорить, объяснить, что мой запас русских слов скуден, но изо рта выходит только неразличимое бормотание. Мозг затуманивается, я не могу подобрать нужных слов, поэтому перехожу на английский.

— Я тебя не понимаю. Пожалуйста… помоги. Я… умираю.

Я закашливаюсь и чувствую на языке привкус крови. Меня накрывает тревога, распространяя по венам адреналин и панику. Из последних сил я пытаюсь выпутаться из верёвки. Богоподобный мужчина снова меня удивляет, на этот раз, заговорив на ломанном английском.

— Какое преступление ты совершила? — спрашивает он, стоя столь неподвижно, будто является частью пейзажа.

— Преступление? — Я мотаю головой, меня душат рыдания. — Я попала в авиакатастрофу. Я не… — Я снова закашливаюсь, и изо рта капает ещё больше крови. — Я не сделала ничего плохого.

По крайней мере, не здесь. Не сейчас. Не в этот раз. Я отбрасываю мысли о прошлом. Не хочется умирать с теми сожалениями, что меня преследовали. Лучше буду думать о счастливых моментах, которые унесу с собой в загробную жизнь, какой бы она для такой, как я не оказалась.

Мужчина подходит ко мне, склоняется и прижимается губами к моей шее. После чего втягивает воздух носом, будто пробуя отличное вино и отодвигается. Я таращусь на его рот — зубы неестественно длинные, а глаза чёрные, как ночь.

— Ты невинна?

Невинна? Трудно применить ко мне это слово. Если коротко, то нет. Если уж дать развёрнутый ответ, то да, я невинна во всём том, в чём он мог меня обвинить. Но я не могу всего этого объяснить. Всё слишком сложно. Я просто качаю головой.

Когда меня обволакивает тьма, и я мысленно отдаюсь судьбе, чувствую, как верёвка слабнет. Я падаю в объятия мужчины, который меня поднимает и прижимает к груди.

— Ты невинна, — шепчет он, а затем бежит в лес, а я погружаюсь в темноту.

Боль.

Болит всё до мозга костей.

Я пытаюсь закричать, но вместо этого меня рвёт.

Кто-то большой рукой поворачивает мне голову, чтобы я не захлебнулась. Нежными, прохладными пальцами этот кто-то откидывает волосы и касается моего горящего лица. Слёзы застилают глаза, но я открываю их так широко, как могу, чтобы увидеть, что меня тошнит в красивую фарфоровую чашу, расписанную вручную, и чувствую внезапный прилив вины за то, что порчу такое прекрасное произведение искусства.

Когда в животе ничего не остаётся, я откидываю голову, и этот кто-то с большой рукой аккуратно укладывает меня на подушку. Я опускаю веки, а потом поднимаю, отталкивая боль. Его лицо я вижу в свете свечи. Его тёмные, проницательные и умные глаза. Его красивое, покрытое шрамами лицо застыло в непроницаемом выражении.

— Ты умираешь, — говорит он, с видимым затруднением произнося английские слова. Слёзы текут из глаз, и я не могу говорить, поэтому киваю. — Я спасаю тебя, — говорит он и протягивает руку, закатывая рукав. Он сложен из мускулов, и я вздрагиваю, когда он берёт нож и режет себе запястье. Капля крови течёт по его руке, оставляя дорожку, когда мужчина подносит руку к моему рту.

Я отползаю прочь, но слишком слаба, чтобы протестовать, и он не заставляет меня пить. Просто протягивает руку и ждёт. Я слишком долго принимаю решение и с удивлением наблюдаю, как разрез заживает. Мужчина, не моргнув глазом, вновь режет свою плоть.

Я киваю, не желая видеть, как он ещё раз такое сделает. Тогда мужчина прижимает запястье к моим губам, и кровь просачивается в рот. Я думаю, что меня сейчас стошнит из-за вкуса железа и соли, но в момент, когда кровь касается языка, волна силы ударяет по телу, и я сливаюсь с ней и с мужчиной. Почти в бреду из-за боли, которая поглощает каждую мысль, я крепче обхватываю губами запястья и жадно пью кровь. Густая, богатая, пряная и терпкая. Патока и красное вино с оттенком дуба и лунного света.

Боль отступает, и паника, нахлынувшая на меня, рассеивается, когда тень смерти отступает. Я чувствую, что моя душа возвращается в тело, в этот мир. К этому мужчине.

Я вижу чётче, и отстраняюсь, но чувствую его кровь на губах. И как она пульсирует во мне. Я чувствую странную и внезапную связь с этим незнакомцем передо мной. Этот человек боялся Бога леса.

Я чувствую боль

Необходимость.

Запах недавно разожжённого камина.

Я инстинктивно придвигаюсь к мужчине, который так и приобнимает меня рукой, поддерживая на кровати. Я трусь лицом о его руку, как кошка. Клянусь богами, я почти мурлычу. Что со мной не так?

Я отшатываюсь от манящего соблазна мускулистого тела, подальше от того, что тянет меня к нему. Он отворачивается с непроницаемым выражением лица.

Но одну часть тела он не может контролировать, и эта часть полностью сосредоточена и напряжена, впиваясь в гульфик.

Кровь приливает к моему лицу, но не от смущения… скорее от обоюдного желания. Я вдруг возжелала этого мужчину больше, чем когда-либо желала кого-то или чего-то.

Он отстраняется, устраивая меня на кровати, и делает шаг назад. Мне едва ли больно не становится от этого, и я вижу, как мужчина корчится, в отражении моей боли.

Я не знаю этого парня. Этого… Ладно, я скажу это, хоть и буду походить на психа. Но… Я видела те же фильмы и читала те же книги, что и все остальные.

Этот мужчина — существо ночи, холодное на ощупь, и у него есть клыки, которыми он пьёт кровь… Жители деревни зовут его богом. Но в легендах есть другое название.

— Вампир, — громко говорю я. — Ты вампир?

Он склоняет голову, насмешливо изучая меня, а затем говорит… Но на русском языке. Я собираюсь сказать, что не понимаю, потому что он говорит слишком быстро, а я не так хорошо знаю язык, но что-то внутри меня меняется. Что-то неожиданное.

Я почти чувствую, что именно он хочет сказать.

Несколько слов выделяются, хотя я прежде их не слышала.

— Отдыхай. Оставайся внутри. Снаружи очень опасно.

Я округляю глаза, страх разливается по венам. Но не страх перед ним, что совершенно абсурдно. Или нет? С момента, как очнулась, именно люди связали меня, избили и бросили умирать. А этот мужчина спас, исцелил и предоставил убежище, чтобы выспаться.

Я давным-давно поняла: не верь суждениям других о ком-то, верь тому, что ты знаешь и видишь. Он может быть богом, или чудовищем, или вампиром… но он меня спас.

Тогда мне в голову приходит одна мысль, которую я тут же хочу выбросить оттуда. Слова вылетают у меня изо рта прежде, чем успеваю захлопнуть его. Один из моих многочисленных фатальных недостатков.

— Я твой ужин? — спрашиваю я.

Он опускает глаза и выходит. И только теперь, я решила рассмотреть окружение.

Я нахожусь в самой странной комнате — большой и сделанной из камня, словно находится внутри пещеры, но всё очень изящно. В камне вырезаны красивые узоры. В основном природа, но были сцены домашней жизни, сельского хозяйства, любовников под вишневым деревом. В центре — большая яма с пламенем, танцующим по стенам и потолку. Я понимаю, что не свечи, а костёр освещает комнату. Я лежу на кровати с балдахином, кажется вырезанной вручную из красивого тёмного дерева. Я провожу рукой по рисунку, восхищаясь деталями.

Мужчина стоит в дверях и смотрит, как я исследую рисунок.

— Всё это сделал ты? — спрашиваю я. Не знаю, откуда, но я это просто знаю.

Он кивает.

— Это… — у меня не хватает слов выразить эмоции. — Чудесно.

Не знаю, насколько хорошо он понимает меня, но выражение его лица смягчается и лёгкая улыбка подёргивает уголки рта.

— Спи, — говорит он по-английски, затем выходит и закрывает за собой дверь.

Как будто он голосом контролирует моё тело. Совершенно внезапно на меня накатывает усталость. Я больше не могу держать глаза открытыми и впервые за шесть лет проваливаюсь в сон без кошмаров.

Я не знаю, как долго занимаюсь самобичеванием, но я не из тех, кто на этом зацикливается. Моё отношение к травме можно считать… бесчувственным. Даже бессердечным. Есть те, кто купается в боли. Есть те, кто использует боль, чтобы стать лучше. Есть те, кто полностью игнорирует боль. Я склонна следовать прогрессии. Погрязнуть ненадолго, посмотреть, что могу извлечь, а потом игнорирую.

Когда поднимаюсь и направляюсь к куче одежды, оставленной для меня моим необычным хозяином, я уже достигла стадии игнорирования. Позже найду время выяснить, какое влияние эти новые шрамы окажут на мою жизнь и самооценку.

Сейчас я просто благодарна за то, что осталась жива. Мне нужно придумать, как выбраться из этой деревни и добраться до Киева, где посольство США, надеюсь, поможет мне вернуться домой. Поскольку я не уверена, что смогу вернуть паспорт или личные вещи.

Я быстро одеваюсь в одежду, которая мне очень велика и явно принадлежит вампиру, что вполне логично. Он, по крайней мере, дал пояс подвязать брюки, чтобы они не упали во время ходьбы. Тем не менее, во всём этом я выгляжу комично.

Я возвращаюсь в комнату, затем прохожу через главную дверь в длинный каменный зал, украшенный множеством сцен и освещённый факелами, которые выглядят… странно. Даже неправильно. Я протягиваю руку к одному и, хотя от него исходит тепло, это не настоящее пламя, а какой-то голубой шар света. Я снимаю со стены этот факел и беру с собой, дополнительное освещение даёт мне ложное ощущение безопасности. В коридоре видны двери, ведущие в разные комнаты, но все они заперты, кажется, на большой старинный ключ, типа тех, которые моя мать любила собирать перед смертью.

Двигаясь дальше по красному ковру, я прихожу в банкетный зал с большим каменным столом, ещё одним ярко горящим камином и комнатой сбоку. Я надеюсь, что это кухня, и оказываюсь права, но ничего съедобного не нахожу. Зато на огне кипит котелок, от которого поднимается горький аромат трав, висящих повсюду, а на полках выстроились бутылочки со странностями. Комната больше похожа на мастерскую средневекового учёного, чем на кухню, которой она когда-то была, и не думаю, что здесь когда-то вообще готовили еду.

Я вздрагиваю, вспомнив, что, вероятно, вчера вечером должна была стать обедом у хозяина этого дома. Напрашивается вопрос: если не я, то кто? Если он не ест пищу, ему нужна чья-то кровь, верно? Я гадаю, почему он не съел меня? Он думал, что я в чём-то виновата. Он питается только виновными? Я хмурюсь. Если так, то я определённо заслужила стать его обедом.

Я продолжаю искать пищу, но когда натыкаюсь на банку с глазными яблоками, сдаюсь. Аппетит пропал. Что он здесь делает? Что это за существо?

Я продолжаю своё исследование и нахожу библиотеку, заваленную книгами и древними свитками. У меня отвисает челюсть, когда я смотрю на названия. В основном на русском языке, хотя некоторые на незнакомом мне. Затем я нахожу книги на английском языке, немного, да и то они написаны были ещё до принятия правописания, так что читать их было так же трудно, как и русские.

В углу стоит затёртый письменный стол, и я ругаю себя за удивление, что мужчина, который спас меня, хорошо начитан. Я считала его чем-то вроде пещерного монстра, но все мы не то, чем кажемся, да? Любой, кто встретил бы меня до этой поездки, счёл бы добрым, милым человеком… хотя и с чёрным чувством юмора. Вероятно, сейчас люди увидят меня настоящую.

Я кладу книгу на место и ухожу, продолжая искать выход. Глупо возвращаться в деревню, но мне нужны ответы, и я должна выбраться отсюда. Может, мне удастся украсть лошадь или ещё кого, и ускакать на поиски нормального города, жители которого не будут пытаться скормить меня местному монстру.

Совершенно случайно в комнате, похожей на гостевую, я натыкаюсь на моего спасителя, который спит. Эта комната похожа на ту, в которой проснулась я, только проще и меньше. Должно быть, он отдал мне свою комнату и спал здесь. Во мне внезапно просыпается чувство вины, ведь я знаю, что уйду и больше не вернусь.

Он лежит так неподвижно, что кажется мёртвым. Ничего не шевелится. Я делаю шаг ближе, ведомая тем же притяжением, что вчера овладело мной.

Страсть.

Похоть.

Желание

Связь.

Что это? Заклинание? Магия? Эффект от того, что я выпила его кровь?

Я не могу сдержаться и кладу руку ему на грудь, хотя тело противится.

Он проснётся? Укусит ли меня? Уберусь ли я отсюда живой?

Но грудь под моей рукой не вздымается. И не опускается. Биение сердца тоже не слышно. Вообще ничего нет.

Но как только я хочу отстраниться, что-то происходит.

Удар.

Лишь один.

Но это уже что-то.

Затем ещё.

После чего мужчина со шрамом на лице делает глубокий вдох, но не открывает глаза и тело его так и неподвижно. Стук сердца ускоряется, пока не становится ровным под моей ладонью.

Я округляю глаза, когда чувствую, как его кровь внутри меня отзывается и пульсирует в такт ударам, будто мы связаны друг с другом.

Я отдёргиваю руку и быстро иду к двери, ужас и возбуждение борются внутри. Разум затуманен, тело покрыто потом. Прежде чем мужчина успевает проснуться, я выбегаю из комнаты, тихо закрывая за собой дверь, и прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться.

Что только что произошло?

У него не билось сердце, а затем забилось.

Такое нормально?

Да и вообще, что я знаю о норме для русских вампиров?

Я отчаянно бегу по коридорам, ища выход. Мне нужен свежий воздух, даже если там холодно. Мужчина не оставил мне пальто, вероятно предполагая, что я останусь внутри, поэтому я хватаю меховое одеяло и накидываю его на плечи, как только обнаруживаю выход.

Вход в пещеру заблокирован большой дубовой дверью. Я со всей силы толкаю дверь, хотя точно знаю, что ещё несколько дней назад не смогла бы этого сделать. Кровь этого мужчины во мне придаёт сил. Будем надеяться, что этот отличный побочный эффект продлится долго.

Снаружи — яркий холодный день. Снег накрыл землю, но небо чистое и светит солнце. Я вдыхаю свежий воздух и с лёгкой улыбкой поднимаю лицо к небу, прежде чем отправиться в деревню. При условии, что смогу найти туда дорогу.

Но у меня есть скрытая сверх сила, как называла её моя семья. Я до смешного хорошо ориентируюсь, и могу найти дорогу куда угодно. Даже если никогда прежде тут не была. Много лет я училась прислушиваться к этому инстинкту, и благодаря нему, я — отличный попутчик.

Доверяя интуиции, я направляюсь на север и вижу следы вампира несущего меня в свою берлогу. Бинго!

Я притормаживаю, когда в поле зрения появляется деревня — похожие на хижины дома из камня и дерева, выстроившиеся вдоль грязных улиц. Я стою на холме, откуда открывается хороший вид на окрестности. Ещё дальше стоят фермы, а в центре города на рыночной площади стоит здание, похожее на церковь. Сегодня здесь очень оживлённо, вероятно из-за хорошей погоды. Семьи торгуют друг с другом.

Мне нужна помощь, необходимо найти кого-то сочувствующего. Я вновь вспоминаю прошлую ночь и ту женщину, которая воспротивилась мужчине с кнутом. Может, она захочет мне помочь, если мне удастся её найти.

Держась деревьев, я приближаюсь к поселению. От страха кровь быстрее бежит по венам. Я определённо не хочу вновь столкнуться с тем садистом. Но если это случится, то, по крайней мере, я не потеряю сознание и не буду ранена.

Очень скоро я добираюсь до края деревни и уже собираюсь выйти из леса, когда слышу что-то. Может, это какой-то дикий? Хотя я с тревогой понимаю, что в лесу неестественно тихо.

Ни щебетанья птиц.

Ни шороха от лап.

Ничего.

Это ненормально.

Я останавливаюсь на месте и поворачиваю в направлении звука. Да, я ведь я такая смышлёная. В фильме ужасов меня точно убьют первой. Что-то проносится мимо меня, сбивая в кусты. Я падаю на четвереньки, растерянно моргая на то, во что приземлилась.

А затем кричу.

Иначе никак.

Потому что утопаю коленями в том, что когда-то точно было человеком. Теперь же — куча разорванного мяса, крови и костей. Острый край одной кости режет руку, а кровь пропитывает одежду и пачкает тело.

Желчь подкатывает к горлу. Запах заполняет рот, и я отползаю, мой разум отключается, когда инстинкт выживания берёт верх. Я не могу избавиться от останков, прилипших ко мне.

В этот момент раздались крики. Команды на резком, отрывистом русском языке. Из тени леса выходят три женщины с мечами и копьями, нацелив на меня острые концы орудия. Я поднимаю руки, с безымянного пальца свисает кусочек кишечника.

— Помогите! — прошу я их на русском языке. — Помогите! — повторяю уже на английском. — Они показывают мне что-то и говорят, но я не понимаю. — Пожалуйста! — Язык практически онемел, как и тело, слова едва даются. — Пожалуйста, помогите! — умоляю я, но их не переубедишь. Я пытаюсь объяснить на ломаном русском языке, что не понимаю. Что это не я. Одна из женщин тычет меня копьём, жестикулируя встать и идти в деревню, но нас останавливает женщина, которую я искала. Женщина, которая, казалось, говорила за меня прошлой ночью. Она смотрит на меня проницательным взглядом.

— Ты ещё жива. Удивительно!

— Ты говоришь по-английски? — с облегчением спрашиваю я.

— Да. Как ты пережила ночь с нашим богом? Никому такое не удавалось.

Так мои подозрения оказались верны. Я должна была стать обедом. Почему он пощадил меня?

— Честно говоря, понятия не имею. Он исцелил меня. А сейчас я пытаюсь уехать отсюда. Мне нужно попасть в американское посольство. Не могли бы мне помочь?

Она смотрит на женщин, которые нацелили на меня оружия, но после её команды, опустили.

— Пошли со мной, но быстро. Другие не такие добрые.

Я торопливо иду за ней за деревню, где она заводит меня через заднюю дверь в свой дом. Внутри, её охранники исчезают в других комнатах, а женщина протягивает мне грубое полотенце и таз с водой.

— Умойся. Я принесу тебе одежду.

Дом простой. На стенах висят расшитые гобелены, есть камин, на полке которого стоит горшок. Кухня и гостиная — одна комната, а спальня наверху.

Я изо всех сил стараюсь привести себя в порядок, затем по настоянию женщины раздеваюсь и надеваю юбку с блузкой, которые она мне даёт.

— Меня зовут Варвара, — говорит она. — Но друзья зовут меня Варя

— Меня зовут Эванджелина. — Я не знаю, есть ли у меня здесь друзья, поэтому сказала полное имя.

Она предлагает мне сесть перед камином, и я принимаю от неё чашку чая и тарелку с печеньем.

— Спасибо, — говорю я. — Умираю с голоду.

Удивительно, что ко мне вернулся аппетит после увиденного, но я всё равно ем, зная, что мне нужны силы. Когда всего через несколько минут я заканчиваю, поворачиваюсь к Варе.

— Кто убил того человека? — спрашиваю я.

Она хмурится и говорит:

— Наша деревня проклята. Ночная тварь охотится за нами во тьме, убивая друзей и членов семьи.

Я замираю с чашкой чая у рта.

— Бог? Существо, которому меня отдали? Это он делает?

Она кивает головой.

— Мы веками утоляли его голод кровью виновных, но этого недостаточно. Теперь он нападает днём. Мы не знаем, почему и как это изменилось, но если его не остановить, нам придёт конец.

— Значит… мой самолёт разбился, и вместо того, чтобы помочь, вы решили связать меня и принести в жертву существу, которое придёт убивать вас? В чём, чёрт возьми, дело? — спрашиваю я, забыв о приличиях.

Она глубоко вздыхает.

— Будь я главной, всё было бы не так. Но я не главная. Мы подчиняемся прихотям властолюбивого диктатора, который правит нашей деревней с жестокостью и кровожадностью.

У меня голова пошла кругом.

— А как насчёт остальных из самолёта? Моя подруга? Ещё кто-то выжил?

Она качает головой.

— Мы нашли только тебя. Даже самолёта не было.

— Но это же бессмысленно. Там должны быть обломки самолёта. Тела или выжившие. Хоть что-то.

Она встаёт и идёт в угол, потом возвращается со знакомой сумкой.

— Мы нашли это рядом с тобой.

Я тянусь к сумке, и слёзы жгут мне глаза от единственного оставшегося у меня кусочка дома. Моя холщовая сумка с нашитыми на ней заплатами из путешествий по миру. Большую часть жизни, я искала недостающую часть себя, но натыкалась на ещё больше недостающих частей.

Я прижимаю сумку к груди и всхлипываю.

— Спасибо.

Варя смотрит на меня, и я начинаю нервничать. Она открывает сундук и достает оттуда большой деревянный кол.

— Быть может, ты — наша единственная надежда, лишь тебе удалось так близко подобраться к этому существу. Убей его. Ударь этим колом в сердце, пока он спит. Освободи нашу деревню от проклятия.

Она протягивает мне кол, и, сжимая его, я чувствую смерть, которую несёт дерево.

От разговора нас отвлекает громкий стук в дверь. Сердитый русский голос требовал войти. Варя встаёт и хватает меня за руку.

— Скорей. Уходи. Это Борис, тот, кто связал тебя. Лучше, чтобы он тебя не нашёл, — шепчет она, толкая меня к задней двери. — Беги! И помни, что я сказала! Убейте это существо, пока оно не убило нас всех

Я запихиваю кол в сумку, закидываю её на плечи и бегу со всех сил. Подальше от деревни. Подальше от пещеры, где живёт чудовище. Прочь от всего этого к, как надеюсь, цивилизации.

Добравшись до опушки леса, я выхожу на открытое заснеженное поле, но в тот же миг снова оказываюсь в начале леса.

Я моргнула. Не поняла! Я вновь бегу к опушке леса, к открытому полю. И снова я возвращаюсь к исходной точке.

Сердце бешено колотится в груди. Я тяжело дышу, но не от напряжения, а от растерянности и страха. Я расстегиваю молнию на сумке и достаю телефон, отчаянно пытаясь поймать сигнал, которого нет. Даже половинки палки не было.

Я пробую снова, бегу в разные стороны, но каждый вариант ведёт к тому же результату. Всякий раз, когда пытаюсь уйти, оказываюсь в самом начале.

На меня обрушивается понимание, и я падаю на колени в поражении.

Варя мне не всю правду сказала. Деревня проклята. И не только монстром, который охотится на них.

Я не смогу уйти из деревни. Мне не позволят.

Впервые в жизни, я заблудилась. В самом деле, заблудилась. И не знаю, что делать.

Уже несколько часов я брожу по лесу. Солнце садится и становится всё холоднее. Я дрожу от пробирающего меня мороза.

Сколько раз я ещё смогу играть со смертью, прежде чем она победит?

Куда бы я ни повернулась, ландшафт одинаковый. Одинаковые деревья, камни, мох, снег.

Не знаю, проклятье ли заманило меня в эту ловушку или я сошла с ума, но найти деревню или пещеру или что-то ещё не выходило.

Страх не лишает меня силы воли, пока не опускается ночь, накрывая мир мраком. Даже почти полная Луна в небе не пробивает темно-фиолетовые тени, окружившие меня. А потом начинается буря. Капли ледяного дождя, словно пули, бьют по телу.

Ничего из этого не напоминает Рождественскую ночь. Скорее кажется, что злой близнец Санты завладел миром. Зима близко, блин.

Я невольно хихикаю.

Остаётся надеяться, что не Джордж Р. Мартин писал историю про меня или мне не выжить.

Свернувшись под самым большим деревом, я теснее укутываюсь в плащ Вари, закрываю глаза и принимаюсь молиться богам, в которых не верила до этой ночи.

Когда до меня доносится нечеловеческий крик свирепого зверя, понимаю, что молитвы не были услышаны. Я не вижу существо. Но слышу. Как оно крадётся. Охотится. Идёт на меня.

Я стараюсь не шевелиться, дышать ровно и держать страх в узде, чтобы он меня не выдал.

Почему мужчина, который вчера меня спас, сегодня хочет убить?

Потому что я убежала? Потому что не подчинилась приказу остаться в пещере? Он меня предупреждал, а я не послушалась. В этом вся я.

Я не вижу его, он словно воздух, окружающий меня, будто ветер, шелестящий в волосах. Ночной кошмар.

Вот только любое его действие не сравнится с моими кошмарами. Такое он не поймёт.

Как я могу бояться монстра, когда всю жизнь живу с худшим?

Поэтому я встаю и кричу в ночь. Кричу и плачу, бросая вызов зверю.

— Хочешь убить меня? — кричу я. — Вперёд! Сделай это! Я готова. Уже долгих шесть лет готова. Покончи с моей жизнью прямо сейчас, кусок дерьма. Сделай мне одолжение.

Ветер уносит мои слова, и на меня обрушивается облегчение. Наконец, я сказала то, что раньше боялась признать. Это я должна умереть. Теперь же умру.

Я уже смирилась, когда почувствовала его рядом. Его присутствие больше не несло то же ощущение, как в пещере. Теперь я чувствую в нём монстра и готова его встретить.

Он стоит позади, но я не оборачиваюсь. Что-то острое полоснуло меня по спине. Я падаю на землю, едва не теряя сознание, когда зверь поднимает меня на ноги и впивается клыками в шею. Меня одолевает жгучая боль. Я напрягаюсь, чтобы увидеть его лицо, поймать взгляд, заставляя смотреть, как умираю.

Но не выходит.

Я вижу лишь мрак.

Я дрожу и икаю — поистине странная реакция на открытие правды, но так и происходит. Я начинаю икать, когда исповедуюсь в тяжких грехах. Иван кладёт руку на мою, его шрамы, похожие на вены, видны на бледной коже.

— Ты не должна говорить об этом, если не хочешь, — говорит он низким, сексуальным голосом. Сейчас, если уж говорить абсолютно честно, всё, что он говорит и делает, очень сексуально. Может, именно так всё и должно быть с этими узами пар, я не знаю, но это чертовски отвлекает. Очень сложно придерживаться печали, когда возбуждён.

Я снова икаю, и Иван, выгнув бровь, на мгновение отходит от меня, чтобы открыть ящик у кровати. Откуда достаёт два хрустальных стакана и бутылку с прозрачной жидкостью, которую щедро разливает.

— Пей, — говорит он, протягивая мне стакан. — Согреешься. А ещё она развяжет тебе язык.

Звучит зловеще. Поэтому я, естественно, подчиняюсь. Мы чокаемся, и я делаю глубокий глоток, чуть не выплевывая всё обратно.

— Это водка, — говорю я. Он кивает и, даже не поморщившись, выпивает свою порцию. Все русские такие или только этот вампир? — Я же несколько дней почти ничего не ем, а после алкоголя меня стошнит.

Он хмурится.

— Я так давно сам был человеком, что и забыл, сколько тебе нужно для выживания.

Он ставит стакан на стол.

— Дай мне минутку. Я вернусь, и мы поговорим. Тогда ты попытаешься убедить меня в своей чудовищной природе, и я покажу, как ты ошибаешься.

От его слов у меня мурашки бегут по спине. Если бы только я могла ухватиться за эти слова и поверить, что это правда.

Я тихо потягиваю водку, ожидая возвращения Ивана, и думаю о том, как будет выглядеть моя жизнь в будущем. Я связана с вампиром? Значит, мне, скорее всего, придётся стать вампиром, так? Чертовски странно. И это, пожалуй, самое слабое слово года. Я чувствовала себя извращенкой. Почему именно я должна жить вечно после всего, что натворила?

Иван возвращается с тарелкой еды. У меня чуть глаза не вылезают из орбит.

— Где ты это взял? — спрашиваю я.

— Не из того места, которое ты посчитала кухней. — Я содрогаюсь при воспоминании о глазных яблоках в стеклянной банке. Он улыбается. — У меня свои способы, о которых я подробно расскажу, как только ты закончишь рассказывать мне свои секреты. — Он ставит тарелку на стол перед камином, и мы садимся в кресла.

Я молча набиваю живот, а Иван терпеливо ждёт, глядя на меня непроницаемым взглядом. Одно его присутствие успокаивает внутри меня то, что уже шесть долгих, адских лет было взбудоражено. Иван пробуждает чувство безопасности. Любви. Принятия.

Посмотрим, останется ли всё это после того, что я ему расскажу.

Я уминаю еду — восхитительную нарезку овощей, мяса, ягод и чего-то похожего на пирог — и допиваю остатки водки. Иван ухмыляется и снова наполняет стаканы. Спиртное обжигает горло и по венам потёк жар, утаскивающий меня в то странное место, куда мы попадаем, когда перебираем со спиртным.

Иван оказался прав, водка развязывает язык.

Я провожу рукой по голове Ивана.

— После этого я тебе не очень-то понравлюсь, — уверенно говорю я, и моя печаль пробирается сквозь нашу связь.

Но он трясёт головой.

— Ты расскажешь свою историю, а я свою. Тогда и посмотрим, кто кому больше разонравится.

— Справедливо, — говорю я, хотя почти уверена, что определённо по сравнению с героем передо мной, который рискует своей жизнью каждую ночь, чтобы защитить деревню, которая обвиняет его в смертях, я буду выглядеть ужасом.

Ладно.

Поехали.

— Шесть лет назад родители и младшая сестра помогали мне упаковать вещи в машину и прицеп, чтобы мы могли переехать из Юты, где мы жили, в Лос-Анджелес, где я должна была начать учиться в колледже. Я первая в семье, кто смог поступить в колледж, и это стало грандиозным событием. Все так гордились мной, и волновались. Папа и мама собирались сменять друг друга за рулём, но я спорила. Я уже взрослая была и хотела сама ехать. Права у меня уже были как год, и я уверена была, что смогу без проблем доехать до места. Но родители не хотели сажать меня за руль. Думали, что я не готова. А я настояла. Я даже пригрозила, что поеду без них, если они не разрешать мне сесть за руль. Я была очень избалованной. — Я замолкаю, потому что эмоции сдавливают горло. Иван слушает с таким спокойствием, которым не может обладать ни один человек. Сделав вздох, я продолжаю. — Короче говоря, они поддались и позволили мне сесть за руль. Мама уже всё спланировала — она отлично ориентируется в пространстве, но у меня есть внутренний компас, и я знала, что есть путь короче. Поэтому, пока они спали, я срезала дорогу, зная, что это сократит путешествие на несколько часов. Я очень хотела обрадовать их при пробуждении. — Я всхлипываю, слёзы обжигают глаза, но я стискиваю зубы, делаю ещё глоток водки и продолжаю: — Они очень удивились, — саркастично говорю я. — Начался дождь. Настоящая буря. А на моём коротком пути был резки поворот. Я такого не ожидала, и ехала очень быстро. Дорога была слишком скользкой, и наша машина сорвалась с обрыва. — Дыши. Просто дыши. Вдох — выдох. Иван накрывает своей рукой мою в утешении, которого я не заслуживаю, но всё равно эгоистично принимаю. — Всё произошло как в тумане. Визг шин. Крики. Вопли сестры. А потом тишина. Когда я очнулась, машина была разбита, и вся семья, кроме меня, погибла. Спасателям потребовалось несколько часов, чтобы найти нас. Я не могла пошевелиться — травмы оказались серьёзными. Я могла только лежать там со своей мёртвой семьёй и смотреть в их открытые глаза. — Наконец, я поднимаю голову и смотрю на Ивана. Мне нужно увидеть момент, когда он отвернётся от меня. Мгновение, когда поймёт, что я за женщина. — Я их убила своим эгоизмом, упрямством и безрассудством. Я чудовище.

Иван придвигается, раздвигая мне ноги, чтобы сесть между ними. Затем обнимает ладонями лицо, поглаживая пальцем шрам.

— Лав, ты не чудовище, — говорит он. — Ты так и остаёшься ангелом. Моим ангелом. Ты совершила ошибку, с кем не бывает? Но не ты убила семью, а несчастный случай. Ты не виновата. Они бы не хотели, чтобы ты всю жизнь винила себя. Несомненно, они желали бы, чтобы ты жила полной и счастливой жизнью.

Из глаз начинают капать слёзы, вся боль, которую я хранила внутри, хлынула наружу.

Иван притягивает меня к себе и обнимает сильными, накаченными руками, давая безопасность и уверенность, пока я выплёскиваю всю боль.

— Ты не считаешь меня чудовищем? — спрашиваю я.

— Нет, Лав, я знаю, что ты не такая. Я уже видел чудищ, и точно знаю, как они выглядят. Ты на них не похожа.

Я отстраняюсь, когда чувствую его эмоции в себе — боль, горечь, вину. Всё это отражение моих эмоций.

— Расскажи, — шепчу я. — Иван, расскажи свою историю.

Он смотрит на меня, когда я произношу его имя, и я чувствую волну другой эмоции — на этот раз любви и благодарности. Он так давно был один. Защищал деревню, в которой его не признают. Отрезанный от человечества. Чудовище из пещеры, которым не был.

— Чтобы рассказать свою историю, мне нужно поведать кое-что другое. Историю об Алхимике и его подмастерье, — говорит он, наливая себе ещё водки.

Его боль обрушивается на меня, как отражение моей. Связь между нами гораздо сильнее, чем всё, с чем мне доводилось сталкиваться в жизни. Связь притягивает меня к Ивану. Не только магически, но тем, что мы чувствуем друг к другу.

Мы — единое целое. Мы всё делим поровну

Я протягиваю руку к Ивану. Сердце переполняют чувства. Я так хочу унять боль Ивана, показать насколько он прекрасен для меня и мира.

— В этой истории ты — герой, а не злодей, — говорю я. — Ты не можешь контролировать действия других людей. — Я кладу ладонь ему на щеку. Он закрывает глаза и на нас обоих находит умиротворение. — Для деревни ты сделал всё, что мог. Им нужно знать правду.

Открыв глаза, он смотрит на меня.

— Они знают правду, — отвечает он, шокировав меня.

Я опускаю руку и, разинув рот, таращусь на него

— То есть?

— Староста знает, что я защищаю деревню ночь за ночью. Мы уже поговорили.

— Что? Ты разговаривал с Борисом? С этим мудаком, который мне шрам оставил на лице?

Иван прищурился.

— Это его рук дело?

Я киваю.

— Рана появилась после падения самолёта, но он ударил меня по лицу прутом, оставляя царапины, которые ты залечил.

Клыки Ивана удлиняются, и я чувствую его ярость, которая меня совсем не пугает.

— Я его убью, — отвечает он.

Водка из организма выветривается быстрее, видимо, из-за вампирской крови, и у меня проясняется разум.

— Нам нужен план действий. Ты сказал, что Кощея можно контролировать, если кто-то найдёт яйцо, в котором скрыта его душа?

Иван кивает.

— А тут он внезапно нападает днём, хотя прежде такого не было?

— Да.

У меня в голове начинают вращаться шестерёнки.

— А что, если Борис нашёл яйцо и пытается натравить на тебя всю деревню, чтобы убить и отпустить Кощея на свободу?

— Зачем? — спрашивает Иван.

— Мужчина, в чьих руках власть, пойдёт на всё, чтобы удержать эту власть, — отвечаю я. — А Варя бросает ему вызов. Может, он хочет удержать в деревне женщин. Такое не впервые происходит.

— Мне нужно тебя обратить, — говорит Иван. — Ты должна стать бессмертной. Так безопаснее. Тебя сложнее будет убить. И мы станем получать силу друг от друга.

Я мешкаю.

— Я… Это сложно. После того, что сделала со своей семьёй, почему именно я должна жить вечно? И… если так… я никогда больше их не увижу. — Слёзы сдавливают горло. — Не знаю, что таит в себе загробная жизнь, но надеялась… я надеялась, что однажды снова буду с ними и смогу извиниться. Сказать, как мне жаль о своём решении.

Иван берёт меня за подбородок и прижимается своим лбом к моему, наши лица так близко, что дыхание смешивается.

— Они знают, Лав. Всё знают. А как иначе? Они же твоя семья.

Я чувствую его уверенность и безусловную любовь. Несмотря на все шрамы, на прошлое. Несмотря на всё плохое, что я сделала. Этот мужчина, который пожертвовал собой ради всех, любит меня.

Меня переполняет тепло и желание настолько сильное, что я не могу его сдержать. Мне нужен Иван. Нужно почувствовать его. Прикоснуться к нему. И быть с ним.

Он испускает вздох, а затем стон желания, когда моя страсть захлёстывает его.

— Эвангелина…

— Иван…

В мгновение ока, Иван прижимается своим ртом к моему. Сначала движения мягкие, а затем напор нарастает, как и страсть. Мы встаём, опрокидывая кресла, в желании оказаться ближе друг к другу. Иван притягивает меня к себе и поднимает на руки.

— Ты этого хочешь? — спрашивает он с хрипотцой.

— Да. Я тебя хочу. Всего тебя.

Пара шагов и мы уже в кровати. Иван кладёт меня и медленно стягивает с себя рубашку, потом брюки. Я с благоговением и восхищением смотрю на мускулистое тело. Иван улыбается мне, стоя там во всей красе.

— Лав, на тебе слишком много одежды.

— Тогда тебе, наверное, стоит её снять, — поддразниваю я.

Он стонет и медленно стягивает с меня юбку и трусики. Я приподнимаюсь, чтобы он мог снять блузку. Теперь я совершенно голая, и Иван упивается моим телом так же, как и я его.

В прошлом я всегда настаивала на сексе в темноте и никогда никому не позволяла видеть шрамы, оставшиеся после несчастного случая. Теперь к старым шрамам присоединились новые, но я не прикрываюсь, а обнажаю себя перед Иваном — сердце, душу и тело. Мы оба совершенно несовершенны. Наши шрамы рассказывают истории. И впервые я осознаю, что мои шрамы не делают меня уродливой. Эти шрамы делают меня цельной. Они — часть того, кто я. Именно наши несовершенства делают нас по-настоящему красивыми.

Очень медленно, Иван скользит руками по моему телу, прослеживая каждый изгиб. Я прикусываю губу, сдерживая стон, когда Иван языком прослеживает контур груди, прежде чем втянуть в рот сначала один сосок, затем другой, ощущение его клыков — афродизиак.

Когда он скользит рукой между бёдер, я выгибаюсь, требуя, чтобы он коснулся меня и желая его всё больше и больше с каждым мгновением.

Я издаю стон и чувствую, как Иван улыбается у моей кожи. Он ласкает и воздаёт дань каждому миллиметру моего тела, даже тем местам, которые я считала уродливыми и смущающими. Каким-то образом своим прикосновением он исцеляет меня… не снаружи, а внутри, и это имеет самое большое значение. Я чувствую себя красивой и желанной, когда физическое проявление его возбуждения прижимается к моей ноге.

Когда он, наконец, накрывает мои губы своими, я провожу пальцами по его лицу, запоминая каждый дюйм. Он великолепен, совершенен и мой.

Я не могу сдержать возмущённый стон, когда Иван убирает руку у меня между ног. Наблюдая за мной, он подносит запястье ко рту и глубоко впивается зубами в кожу.

— Пей. — Он протягивает мне руку. Схватив его предплечье обеими руками, я прижимаю запястье ко рту. Я слишком возбуждена, чтобы задуматься о том, что буду пить кровь. Я просто желаю вкусить Ивана, почувствовать и связать себя с ним всеми возможными способами.

Иван стонет, когда я делаю глубокий глоток, позволяя силе наполнить себя. Удовольствие Ивана — моё удовольствие.

— Хватит, — шепчет он и аккуратно убирает от меня руку.

Я вновь разочарованно ворчу, и Иван смеётся, скользнув всем весом между моих ног.

— Я хочу тебя, Лав.

— Я уже твоя, Иван. — Я чувствую, как он прижимается головкой к входу в моё тело. Иван, как и прежде, не торопится. Наши тела тесно прижаты, и я отвожу голову в сторону, открывая шею.

— Твоя очередь, — шепчу я, находясь в тумане страсти, любви и силы.

Его возбуждение увеличивается, когда проводит губами по моей шее в чувственной ласке.

— Ты прекрасна, — шепчет он. — Я не заслужил кого-то столь красивого.

Он погружает клыки в мою вену и ласкает кожу языком. Я впиваюсь ногтями в его накаченную спину, а затем прослеживаю пальцами шрамы.

— Ты самый потрясающий мужчина. Если кому и повезло, то мне.

Он входит в меня, и по телу проносится электрический разряд. Удовольствие, боль и сила сливаются воедино, формируя эротическое трио, разжигающие каждый нерв в моём теле. Затем Иван начинает двигаться. Медленно и мучительно. Он отстраняется от моей шеи и слизывает, выступившую каплю крови. В его глазах горят мои чувства. Мы смотрим друг другу в глаза, желание становится таким сильным, что я едва осознаю себя. Мой оргазм накрывает нас обоих, и мы обнимаемся, катаясь на волнах наслаждения.

Когда мы, всё потные, отдышались, перевернулись, я легла на плечо Ивана, прошептавшего мне:

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, — выдыхаю я, крепче его обнимая.

Этот мой мужчина.

И я на всё пойду, чтобы защитить его.

Я подвела семью. И себя подвела. Многие годы я подводила всех и каждого, поэтому и не могу простить себя. Но я не подведу мужчину, спящего рядом.

Уже, наверное, полдень, и так как Иван ещё не обратил меня, пока могу наслаждаться солнцем. А значит, могу положить конец кошмару, в котором он живёт слишком много веков. Ему не понравится мой план, но, если всё получится, оно того стоит.

Мне просто нужно не умереть, потому что это убьёт и его, а я не собираюсь нести ответственность за ещё одну смерть того, кто мне дорог.

Тишина пещеры окутывает меня, пока я смотрю в лицо мужчины, укравшего моё сердце. Я прижимаюсь губами к его губам и шепчу:

— Я всё исправлю и вернусь.

Затем я одеваюсь и ухожу, возвращаясь к дому Вари через лес и сугробы. Если я действительно собираюсь тут жить, нужно забрать свои вещи. Задрожав, я теснее кутаюсь в пальто, идя к деревне. День выдался мрачным, а небо серое. На улице почти никого нет, и я задумываюсь, произошло ли что-то ещё, пока мы спали.

Я подхожу к задней двери дома Вари, стараясь быть незаметной, и стучу. Она открывает после третьего стука.

— Эвангелина, входи. Что ты здесь делаешь?

Я проскальзываю в дом, и она закрывает и запирает за мной дверь.

— Мне нужно поговорить с тобой, — отвечаю я. — Нужна твоя помощь.

Она хмурится.

— Время неудачное.

В тот момент я и замечаю, что у неё покрасневшие и опухшие глаза.

— Что случилось? — спрашиваю я

— Существо вновь нанесло удар — убило моего друга. — Она смотрит мне прямо в глаза. — Я понимаю, ты не смогла его убить?

Я трясу головой.

— За этим я и пришла к тебе. Это огромная ошибка, не он убийца.

Варя показывает мне сесть перед камином, и мы пьём чай, пока я рассказываю ей всё и объясняю план.

— Думаю, что Борис контролирует Кощея. Должно быть, он нашёл яйцо, в котором живёт душа Кощея. Нужно пробраться в дом Бориса и найти его, тогда сможем остановить убийства. Это, конечно, при условии, что яйцо находится в его доме. Но деревня маленькая. Где ещё он может хранить его, зная, что оно будет в безопасности?

Варя медленно кивает.

— Поразительно. Как он мог скрыть это от нас? О чём он только думал?

— Потом будем об том спрашивать. Сейчас нужно остановить это кровопролитие. Не думаю, что Иван сможет дольше сражаться с Кощеем. Ему очень больно.

— Иван? — говорит она, выгнув бровь.

— Его так зовут, — отвечаю я, пытаясь не показать эмоций.

— Как ты смогла поговорить с ним? — спрашивает она. — Ты за столь короткое время улучшила навыки русского языка?

Почему-то я не хотела рассказывать ей о связи.

— Мы общались и на английском и на русском языках, — отвечаю я. — Откуда ты так хорошо знаешь английский?

— Дедушка научил. Он был не отсюда — англичанин, который случайно наткнулся на нашу деревню. А потом не смог уехать. В итоге он влюбился в мою бабушку, и научили мою мать английскому и русскому языку.

Я киваю.

— Много чужаков сюда приходило?

— Больше, чем ты можешь представить. К несчастью для них, но так мы смогли поддержать разнообразие генофонда. И хотя мы не владеем вашими технологиями, многое слышали о них. Но иногда я гадаю, каково увидеть остальной мир. — Я никогда раньше не видела в её глазах такой тоски, и мне стало любопытно.

— Если Борис контролирует чудовище, он или кто-то другой, может убить его. Проклятие нужно снять и освободить тебя, — говорю я.

Она кивает.

— Тогда все чудовища из нашей деревни станут свободными.

Я хмурюсь на её комментарий, но у меня закружилась голова, и я теряю ход мыслей.

— Не могла бы ты… принести мне стакан воды? — прошу я. — Мне плохо.

Она улыбается.

— Конечно, сейчас.

Когда она уходит, я стою, разминая мышцы и пытаясь избавиться от беспокойства. Может, это от большого количества крови? Или тело уже изменяется? Мы с Иваном не говорили о том, каким будет процесс.

Я начинаю любоваться прекрасной коллекцией произведений искусства в гостиной Вари, и натыкаюсь на несколько крашеных яиц. Их всего пять, хотя то, что в центре отличается от остальных.

— Это Писанка, — говорит Варя, возвращаясь в комнату. — Традиция нашей культуры.

— Красиво, — замечаю я, но у меня подкашиваются ноги. Что-то не так. Я начинаю паниковать, когда кусочки пазла складываются вместе. — А центральное почему другое?

Я поднимаю его, но Варя быстро подходит и забирает его у меня.

— Не трогай. Оно особенное.

Она держит его, как великую драгоценность, а я с подозрением смотрю на свой чай. Внезапно меня шатает, и я хватаюсь за каминную полку, чтобы не упасть.

— Чай уже должен подействовать, — бормочет она, не сводя глаз с яйца. — Что сделал с тобой зверь в лесу?

— Сделал меня сильнее, — говорю я, чувствуя прилив волны силы. Иван. Каким-то образом он дает мне свою силу и выжигает все последствия чая, но я не позволяю ей увидеть это. Поэтому опускаюсь в кресло, изображая слабость, которой больше не чувствую. По правде говоря, я чувствую, что могу поднять лошадь. Сила опьяняет и возбуждает.

— Это ты? — спрашиваю я. — Ты контролируешь Кощея? В этом яйце его душа, да?

Она улыбается, расхаживая по комнате с яйцом.

— Да. Это я.

— Почему? Зачем убивать свой народ? Своего друга?

Она перестала улыбаться.

— Прискорбно, и мне, правда, плохо из-за этого. Но Саша узнал, что я делаю, и всё бы испортил. Понимаешь, я хочу снять проклятие с этой деревни, а Борис — чтобы мы навсегда остались в ловушке. Он верит, что благодаря этому мы чистые. Его нужно остановить, иначе мы никогда не освободимся. Я смотрю на улицу и замечаю, что солнце садится. Иван скоро проснётся. Он будет знать, где я нахожусь. Нужно её разговорить.

— Так почему бы не разбить яйцо, если оно у тебя? На этом всё и закончится.

Она отрицательно качает головой.

— После этого освободится другой монстр. Иван, как ты его называешь, думаешь, он не виновен? Спроси, скольких он убил, после того, как стал вампиром. Спроси, сколько невинных жизней он забрал.

— А как насчёт тебя? — спрашиваю я. — Сколько жизней ты забрала ради собственных эгоистичных целей?

Она просто улыбается.

— Ты слишком молода, чтобы всё понять и в полной мере оценить дела для общего блага. Но у тебя не хватит времени узнать. После чая ты умрёшь, но умрёшь с миром. Хотя не могу пообещать того же для монстра, с которым ты явно спала.

Я вздрагиваю от горечи в её голосе. Она ненавидит Ивана.

— Что он тебе сделал? — спрашиваю я.

Она с прищуром смотрит на меня.

— Убил моего единственного ребёнка. Сына, который ушёл в лес, поле моего призыва убить чудовище.

— Значит… ты послала сына убить Ивана, а Иван защищался? Трагично, твою мать.

Но она уже не слушает меня, а встряхивает яйцо, шепчет что-то по-русски, а потом улыбается.

— Всё уже началось. Сегодня полнолуние, и Кощей в полной силе, а чудовище в лесу слабее, они будут сражаться. Кощей победит. А потом я убью Кощея и освобожу всех нас.

Я прямо жду, что после этого последует злобный смех, но нет. Она просто закрывает глаза, уверенная в том, что после чая я вырублюсь. Мне нужно её остановить. Нужно остановить Кощея прежде, чем он доберётся до Ивана.

Я оглядываю комнату и вижу небольшую кучку деревянных кольев в углу. Чёрт возьми, эта женщина готова убить мою пару. Только не сегодня, сука. Только не в мою смену.

Со скоростью, которая удивляет нас обоих, я бросаюсь за колом, а затем с тошнотворным треском и глухим стуком вонзаю его ей в грудь. Яйцо выпадает из её руки и опускается на пол вместе с телом Вари. В её груди торчит кол, изо рта течёт кровь, но она смотрит на меня, пока из её глаз утекает жизнь.

— Ты пожалеешь, — удаётся выговорить ей, прежде чем душа покидает тело.

— Не-а, сука, я так не думаю, — возражаю я и хватаю яйцо.

Меня трясёт, я не могу долго смотреть на неё, но знаю, что поступила правильно. Я должна спасти Ивана. Я бросаю яйцо на землю, ожидая, что оно разобьется, но нет, я наступаю на него, бью о стену, даже бросаю в огонь. Ничего.

Дерьмо.

Всё идёт не так, как я задумала. Нужно вернуться к Ивану.

Схватив яйцо, я выхожу через чёрный вход и бегу в лес. Спустилась тьма, но луна освещает путь. Я бегу невероятно быстро. Сначала я слышу звуки драки, а потом вижу их. Иван весь в крови и порезах. А Кощей — призрачная тень, тёмная, как ночь, ужас, ставший плотью. К горлу подкатывает желчь, но я проглатываю её и тянусь к Ивану через нашу связь. Затем поднимаю яйцо, чтобы он увидел. Но Кощей замечает меня первым и направляется ко мне. В панике я изо всех сил швыряю яйцо Ивану. Он ловит его и своими вампирскими зубами впивается в скорлупу, раскалывая как раз в тот момент, когда Кощей приближается ко мне и успевает острыми когтями полоснуть по животу.

Я кричу. Иван кричит. Яйцо разбивается. И Кощей падает на землю.

Мы лежим рядом друг с другом, умирая под светом полной луны. Чудовищная фигура Кощея начинает исчезать, показывая человека, которым он когда-то был.

Иван кидается к нам, берёт меня на руки и смотрит, как возвращается его ученик.

— Мастер, — шепчет парень, — я вас подвёл. Мне жаль. Спасибо… — н кашляет кровью, — спасибо, что положил всему конец.

И умирает.

Иван смотрит на мой живот.

— Лав, я должен прямо сейчас тебя обратить.

Я киваю. Если я никогда больше не увижу свою семью и буду жить здесь, я готова. И буду помогать другим, преодолевать их горе.

Иван пьёт мою кровь, почти всю, а затем даёт свою. Он шепчет мне что-то на ухо, и я засыпаю, а его кровь гудит во мне, связывая нас навсегда.

— Ещё нет! — крикнула я за дверь с улыбкой, поправляя свадебное платье — красивое, белое с вышивкой в украинском стиле. Яна мне помогала.

— Стой смирно, — сказала моя лучшая подруга. — Я тебе волосы повыдергаю.

С той ночи, когда мы сняли проклятие и Иван обратил меня, столько всего произошло. Как только мы смогли покинуть деревню, отправились на поиски самолёта, в котором я летела, и нашли выживших, среди которых была моя лучшая подруга. У неё было несколько серьёзных травм, но она уже почти вылечилась, осталась лишь слабая хромота. Я рассказала Яне о своих приключениях, и хотя она всё ещё осмысливает произошедшее, поддерживает меня в этом необычном союзе.

Наконец, я готова и выхожу из спальни, тут же оказавшись в объятиях моего будущего мужа. Яна вздыхает.

— Вы нарушаете все традиции!

Я пожимаю плечами.

— Я американка, а он уже мой муж, так что мы можем кое-что изменить.

Мы втроём идём в деревню. Луна стоит высоко в небе, а деревенская площадь заполнена свечами и праздничным декором. Играет оркестр, все одеты в лучшие наряды, после службы наступает время пира.

Вечер проходит как в тумане. Мы вместе встаём на рушник, вышитую ткань, которая якобы определяет, кто будет главным в семье. Мы встали одновременно, потому что решили, что в нашей семье мы будем равны. Потом произносим клятвы, проходят какие-то игры и развлечения. Произносится столько тостов, что я сбиваюсь со счёта и теряюсь в радости, видя, как жители этой деревни обнимают Ивана, словно одного из своих. Теперь они всё знают — что он делал для них все эти долгие века, и какие жертвы принёс. Я убедилась, чтобы они всё знали. А ещё убедилась в том, чтобы Бориса отстранили от руководящей должности и наказали за преступления против человечества.

Но я припасла ещё один сюрприз и предлагаю тост.

— Знаю, что это необычно, но почему бы и нет? — Я изо всех сил стараюсь говорить на хорошем русском языке, потому что уже давно тренируюсь. — Я хотела бы предложить Ивану стать новым старостой деревни и вести нас в будущее. Он определённо это заслужил.

Вокруг раздаются радостные возгласы согласия. Иван потрясённо смотрит на меня, потом улыбается и притягивает к себе.

— Чем я заслужил такую женщину?

— Это мне повезло, глупенький. Ты меня спас.

Он поцеловал меня и вновь улыбнулся.

— Мы спасли друг друга.