Она вдруг проснулась. Кошмар разбудил, что ли? Да нет, вроде бы ничего не снилось. Странно. Не часто с ней такое бывает. Включила лампу у изголовья, посмотрела на часы. Половина второго. Всего час и поспала.

Откинула одеяло, поднялась с постели, прошла в угол комнаты к умывальнику. Залпом выпила стакан воды. По телу побежали мурашки. Рывком подняла воротник пижамы. Конец октября, ничего не поделаешь. Иногда в эту пору уже выпадает снег… Фу, сколько пыли на газовой печке! Ладно, днем вытрет…

Холодина, как зимой. Ноги совсем закоченели. А ведь не босая. В фетровых шлепанцах. Пол ледяной. Чудеса, вчера еще было довольно тепло. Нырнула в постель, устроилась поудобнее. И тут — как назло — захотела в туалет. Наверное, из-за выпитой залпом холодной воды. Ну уж нет! Никуда она не пойдет. Туда, обратно — этак в сосульку превратишься. Спать, спать. Перетерпеть и уснуть. Бегать по ночам в туалет скорее не потребность, а дурная привычка.

Однако мочевой пузырь продолжал выражать нетерпение. Тело словно бы раздвоилось: верхняя половина мучительно хотела спать, нижняя настойчиво играла побудку. Внизу живота разрастался тяжелый ком. Нет, не уснешь. Упорствовать — только время тянуть. Встала, накинула поверх пижамы халат, выскочила в коридор. Туалет бы при комнате… Ишь чего захотела… Комната просторная, в шесть татами. Гардероб, диван-кровать, газ, умывальник. И всего семь тысяч иен в месяц. Никак не скажешь, что дорого. А главное, никому до тебя дела нет, никто не лезет в твою личную жизнь. Таких условий нигде не сыщешь, хоть по всему городу ищи.

Наконец-то стало легко. Она глянула в оконце и ахнула. Все бело. Словно простыню накинули на угольный сарай, на крышу соседнего дома. И снега-то как много! Слой сантиметра в два, наверное. А вечером ничто не предвещало снегопада. Да, зима, видно, будет ранняя… Открыла кран, начала мыть руки. И вдруг кто-то схватил ее за плечо. Дыхание остановилось. Сердце дало перебой и ухнуло куда-то вниз. С ума сойти! Ночь, туалет и — чья-то тяжелая рука на плече. Она медленно, как бы автоматически, обернулась.

Черная фигура. Черные спортивные брюки, черный свитер. Голова и лицо закрыты тонким платком. Черт, не разберешь и по одежде не угадаешь, кто это.

— Значит, видела! — произнес странно приглушенный незнакомый голос.

— Что видела? Что я видела-то? — Она не могла сдержать дрожи. И холод был тут ни при чем.

— Прокралась, значит, прошмыгнула, спряталась. Мне и невдомек, что кто-то идет. Только уж потом… А ты все видела!

Она постепенно начала понимать, что к чему. Неизвестный испугался. Решил, что его заметили, и запаниковал. Кто же это?.. Кто-нибудь из соседей, что ли?

Окаменев, она тупо смотрела на черную фигуру. Нет, ничего не понять.

— Тут не поговоришь, — пробормотал неизвестный. — Пошли во вторую комнату.

— Во вторую? Но там ведь…

— Иди давай! Не то…

В правой руке говорившего что-то серебристо блеснуло. Дамский пистолет, наверное… Впрочем, она понятия не имела, как выглядит дамский пистолет. Платок двинулся, она — за ним.

Вторая комната пустовала, но оказалась незапертой. Платок хорошо ориентировался в темноте. Не зажигая света, подтолкнул ее к дивану-кровати и почти насильно усадил. Значит, все же кто-то из соседок, раз так хорошо знает, где что стоит.

— Так, говоришь, ничего не видела?

— Да что случилось-то в конце концов? Ничего я не видела, даже не почувствовала, что ты стоишь за спиной.

— Н-да… — Платок на некоторое время замолчал, словно что-то обдумывая, потом глубоко вздохнул и произнес:

— Выходит, все это тебе как снег на голову…

Голос звучал уже не так напряженно, как прежде, но все равно был незнакомым и странным. Словно у говорящего каша во рту. Наверное, все же кто-то из соседок. Не хочет, чтобы ее узнали. Притворяется, туману напускает.

— Причем тут «снег на голову»?! Кто ты и что тебе надо? Набрасываешься, ведешь себя по-хамски…

— Подумаешь — по-хамски! Не до приличий сейчас… Знаешь что, давай договоримся, а?

Договоримся! Ничего себе договор под дулом пистолета! Она вдруг разозлилась. Если это соседка, то наверняка не станет стрелять. А пистолет — так, для выпендрежа.

После паузы вновь зазвучал приглушенный голос:

— Послушай, тебе деньги нужны?

— Деньги? А кому они не нужны?

— Вот и хорошо! Выполнишь мое условие — получишь десять тысяч иен. Идет?

— Десять тысяч, конечно, неплохо. Но заранее ничего не могу обещать. Я ведь не знаю, в чем дело.

Все в достаточной мере странно. Ночь. Пистолет. Пустующая комната, куда ее затащили чуть ли не силой. Возможно, за всем этим кроется нечто серьезное.

— Да ты не бойся, ничего особенного я не прошу. Просто забудь обо всем. Про меня — никому ни слова. Поняла?

— Ладно. Это не так уж трудно.

— Не проболтаешься?

— Во-первых, я вообще не из болтливых. А потом — о чем рассказывать? Дичь какая-то! Затащили, мол, ночью в пустую комнату, угрожали пистолетом… На смех поднимут, скажут — чокнулась спросонок. Я уже обо всем забыла. Отпусти меня, пожалуйста.

Она хотела встать, но полу ее халата крепко держали.

— Сиди! — в голосе послышалась угроза. — Мы еще не обо всем договорились.

Она подумала о пистолете и замерла.

— Ты, очевидно, не совсем меня поняла. Молчать надо в любом случае. Усекла? Кто бы ни спрашивал — молчи!

— Кто бы ни спрашивал?

— Вот именно! Даже если полиция…

— Что-о?! Полиция? С чего это она станет мной интересоваться?

— С того! Я знаю, что говорю. Утром сюда явятся сыщики. Начнутся расспросы. Всех жильцов обойдут, никого не пропустят. «Вы ночью ничего не слышали?.. Ничего странного не заметили?..» И так далее… А потом — не исключено — у всех будут проверять алиби.

Голос, поначалу звучавший настойчиво и резко, снизился до шепота, словно говоривший сам испугался своих слов. Ей тоже стало не по себе. Да и темнота действовала на нервы. Она чуть отодвинулась.

— Значит, что-то случилось?

— Хочешь знать — что?

— Само собой!

— Скажу, если обещаешь выполнить мою просьбу.

— Даже и не знаю…

Она заколебалась. Полиция… Алиби… Видно, тут пахнет преступлением. Дашь обещание молчать и угодишь в соучастники. Спасибо большое.

— Ну! Что ты раздумываешь? Десять тысяч иен!

— Это, конечно, очень соблазнительно. Но я ведь не знаю, в чем дело. Могу и поторговаться. Если пустяк какой-нибудь, то и тысячи хватит. А если… Ну, если что-то очень серьезное, то молчание может и более десяти тысяч стоить…

— Н-да… — Платок, кажется, задумался.

Диван едва ощутимо колыхнулся. Как видно, неизвестного била дрожь.

А время шло. Сколько они тут сидят? Несколько минут, полчаса?.. В темноте все едино. Да еще эта тишина. Ни шороха, ни тиканья часов. В комнате ведь никто не живет. Ей снова стало жутко. Холод — отступивший было из-за возбуждения — с удвоенной силой сжал ее тело липкими щупальцами.

— Я совсем закоченела, простужусь еще. Давай побыстрее, а? — Она демонстративно передернулась, показывая, как ей холодно.

— Ладно. Двадцать тысяч. А, может, и еще накину… Договорились?

Двадцать тысяч иен! Перед ее мысленным взором радужно вспыхнуло пятизначное число. И вслед за ним возникли вещи: пальто, туфли, элегантная сумка из натуральной кожи и прочее и прочее… Игра стоит свеч. Даже если придется иметь дело с полицией. Надо соглашаться. Впрочем… Неизвестный ведь сказал «… и еще накину…» Поторговаться, что ли?

— Прежде чем договариваться, объясни, в чем дело. А там посмотрим. У меня, знаешь ли, нет никакого желания влипнуть в дурную историю.

— А если я дам тебе пятьдесят тысяч?

— Нет и нет! Откуда я знаю, о чем надо молчать? Утром все станет известно. Так? Сойдемся мы сейчас на пятидесяти тысячах, а потом окажется, что я продешевила. Пойду да и заявлю в полицию. Тебе это ни к чему; верно? Так что уж лучше сейчас выяснить и остановиться на сумме, которая меня устроит.

Кажется, ее слова подействовали.

— Ладно! — Платок наклонился и что-то прошептал ей в самое ухо.

Она не расслышала:

— Что, что?

И тогда платок медленно и отчетливо произнес несколько слов.

Она невольно вскрикнула и, дернувшись, отодвинулась в угол дивана.

В первые мгновения она была не в силах не то что трезво оценить, но даже воспринять услышанное как реальность. В ушах продолжали звучать страшные слова, и лишь через какое-то время она поняла всю важность того, что узнала.

«Надо быть крайне осторожной», — мелькнула мысль.

И снова потекли секунды. Диван больше не колыхался, очевидно, платок, уняв дрожь, пытался в темноте уследить за ее реакцией. На ее руку легла рука. Она попыталась высвободиться, но не тут-то было. Пальцы сильнее сжали ее запястье. Послышалось учащенное дыхание, громом отдававшееся в ее висках.

— Не верю, не верю! — с трудом произнесла она. — Запугать меня хочешь…

— С какой стати мне врать! Могу и показать. Ну так как — согласна?

В голосе прозвучала угроза.

— Но я ведь… я… — залепетала она, пытаясь сосредоточиться… — Я уж и не знаю… Как же тогда…

— Значит, отказываешься?

Ее захлестнул страх:

— Да не то что отказываюсь… Но ведь утром нагрянет полиция. Боюсь я; понимаешь? А вдруг не выдержу да и ляпну. С полицией ведь шутки плохи. Слушай, давай прямо сейчас позвоним, наберем 110 — и все дела!

— Ты что, сдурела?!

— Так уж не ты ли…

— Заткнись! Подробности тебе ни к чему. Узнала, что произошло, и хватит с тебя. Короче говоря, от тебя требуется только одно: забыть, что этой ночью встретилась со мной в туалете.

«Если проговорюсь, — подумала она, — нас обоих замучают вопросами и допросами. А промолчать — это не преступление. Никто ведь не знает, видела я или не видела кого-то ночью».

— Хорошо, я согласна. Обещаю: никому ни гугу. Сегодня ночью я крепко спала, ничего не видела и не слышала. Ну, давай! — И она протянула руку, надеясь получить деньги.

— Наконец-то! Так лучше и для тебя, и для меня. Да… путь к деньгам порой проходит по узенькому мосточку… Через несколько дней получишь свои пятьдесят тысяч.

— Как?! Разве деньги не сейчас? — забыв недавний страх, громко спросила она, а про себя подумала, что это пахнет надувательством.

— Ты что же думаешь, я всегда таскаю в кармане пятьдесят тысяч?

— Обманешь ты меня, вот что я думаю.

— Будут деньги, не беспокойся! Будут у меня, а значит, и у тебя. Не веришь? Могу доказать.

В правой руке неизвестного заиграл тонкий лучик света. Карманный фонарик. В форме пистолета.

— Так это у тебя не пистолет?

— Как видишь. Хорошая игрушка; не правда ли? Кое-кому для острастки. — Платок, кажется, усмехнулся, окончательно расслабившись.

Однако голос, как и раньше, оставался каким-то неестественным. Незнакомец не собирался открывать все свои карты.

— Вот смотри!

Под лучом мелькнул конверт, а вслед за ним появилась извлеченная из него бумага.

— Но это же…

— Вот именно. И еще… Да ты посмотри как следует!

Появилась еще одна бумажка.

— Что это?

— Вырезка из сегодняшней вечерней газеты.

— Да, теперь вижу. Из «Хокуто-ниппо»?

— Правильно. Как ты узнала?

— Тут с края остался кусочек карикатуры. Видела я эту газету, вот и вспомнила, — сказала она и, прочитав вырезку, добавила:

— А ведь здорово.

— То-то и оно, что здорово. Так что не сомневайся. Считай, пятьдесят тысяч у тебя в кармане.

И тут она спохватилась. Пройдут десять дней, и она окажется в дураках. У кого потребовать деньги?..

— Нет, так не пойдет!

— Это почему же?

— Потому что я тебя не знаю. Если заключаешь сделку, надо знать — с кем. А ты не открываешь лица.

— Не веришь, значит, что я выполню обещание?

— А ты представь себя на моем месте. Я соглашаюсь помочь, но не знаю кому. Лицо закрыто, голос какой-то утробный…

Не сказав ни слова, платок поднялся с дивана. Помедлил, словно решаясь на что-то.

— Я, пожалуй, к себе пойду, — произнесла она.

Первоначального страха уже не было. Не фонарика же бояться. Хорошо бы уйти. Только вряд ли ее выпустят.

— Ну что ж, иди. Показываться тебе я не собираюсь. Иди, иди, раз такая недоверчивая. Упрашивать не стану.

Но она не двинулась с места. Нет ли здесь какого-нибудь подвоха?

И словно подтверждая ее подозрение, платок добавил:

— Что ж ты сидишь? Уходи. Правда, у меня появилась одна мыслишка. Так что…

— Какая еще мыслишка?

— А-а, заинтересовалась?

— Убьешь меня, что ли?

— Убить ведь можно по-разному… — послышалось хихиканье.

Кромешная тьма. Неизвестность. Да еще этот гнусный смешок. Ее вновь охватил панический страх. А ведь и впрямь убьет!.. Черт с ними, с этими пятьюдесятью тысячами! Не было их у нее и не будет. А вот если она не согласится молчать, с ней могут сделать все что угодно…

— Советую как следует подумать. К твоей же выгоде.

— А о себе ты думаешь? Вдруг я тебя обману? Не ты меня, а я тебя? Через десять дней получу пятьдесят тысяч, узнаю, кто ты, и начну тебя шантажировать…

— Шантажируй на здоровье! Только запомни: я про тебя кое-что знаю. И это «кое-что» может стать известно тому, кому надо. Или это тебя не волнует?

Знает про… Она вновь почувствовала тошнотворный страх. Надо соглашаться. Иного выхода нет.

— Хорошо, обещаю молчать. Но и ты, уж пожалуйста, не обмани.

В темноте что-то ее коснулось. Она, было, отпрянула, но сразу успокоилась, почувствовав рукопожатие. Рукопожатие в полном мраке. Человека вроде бы и нет. Есть только рука. Чуть влажная. Разве по одному-единственному признаку угадаешь, кому она принадлежит?

Платок отстранился и тут же придвинулся снова. Голос, все такой же странный, утробный, произнес:

— Между прочим, ты можешь заработать еще пятьдесят тысяч иен. Но для этого тебе придется выполнить еще одну мою просьбу, совсем маленькую. Недаром же говорят: отведав ядовитой пищи, съешь ее до последней крошки.

В темноте вновь прозвучал короткий смешок.

Как отвратительно верещит звонок! Кёко Санада с трудом проснулась. Кого это несет с утра? Едва разлепив тяжелые веки, взглянула на часы. Половина десятого. Надо же! Могла поспать еще часа полтора. Скорее всего, это Эбизава, но даже и ему этот номер просто так не пройдет.

Накинув на ночную рубашку хаори, Кёко спустилась на первый этаж. Глаза заспанные, вид непривлекательный, но наплевать, нечего являться в бар с утра пораньше. А звонок все захлебывался.

— Да кто там?! Сейчас открою! — Кёко повысила голос.

— Простите, пожалуйста, мадам!

Двое в черных пальто. Одного из них Кёко узнала. Томихара, сыщик из отдела нравов департамента полиции Саппоро. Порой он заходил в «Дэра» за информацией. Для сыщика не самый плохой.

— Извините, что пришлось поднять вас. Или у вас уже есть гости?

— Какие там гости в такую рань?!

— По-всякому бывает, по-всякому… Разрешите вам представить — сыщик Кида из уголовного розыска, — сказал Томихара, указывая на сопровождавшего его мужчину, потом, обращаясь к нему, продолжил: — Знакомься, хозяйка этого бара. Прекрасно говорит по-английски, имеет водительские права, острый ум и еще более острый язычок. Короче говоря, суперледи.

Кида, поклонившись, слегка коснулся пальцем околыша спортивной шапочки.

— Простите за вторжение. Хотел кое о чем спросить вас.

— Меня? Интересно, о чем же?

Клиенты Кёко, как правило, были вполне приличные люди, и ей не приходилось иметь дело с уголовной полицией. Чуть нахмурившись, она пригласила непрошеных гостей в бар.

— Что будете пить?

— Спасибо, ничего. Мы на работе, — нарочито серьезно изрек Томихара. — Скажите, вы знаете Сёдзи Оотагаки? Он студент, в университете Хоккайдо учится.

— Конечно, знаю. Он наш постоянный клиент. А что, с ним что-нибудь случилось?

Клиентами «Дэра» в основном были служащие и журналисты, но и несколько студентов облюбовали этот бар. В том числе Оотагаки. Аккуратный такой парнишка, в тщательно выутюженной студенческой форме. Совсем еще молоденький, малыш-малышом. Кельнерши его любили.

— Ну и как он? Небось задолжал вам?

— Нет, мы ведь торгуем за наличные.

На самом деле долг за студентом был, что-то около двух тысяч иен, но Кёко решила об этом не говорить. В конце месяца Оотагаки получал деньги из дому и всегда аккуратно расплачивался.

— Э-э, мадам, так дело не пойдет! — Томихара, словно капризный ребенок, надул губы. — Вы думаете зря ваш покорный слуга заявился к вам в такую рань? Нам ведь известно, что некоторых клиентов вы угощаете в долг…

— А что, разве есть закон, запрещающий в барах отпускать в долг?

— Зря вы так кипятитесь, дело не в этом…

Кида, жестом остановив Томихару, продолжил разговор:

— Видите ли, мадам, нам всего-навсего нужна небольшая справка — сколько вам должен Оотагаки. Если можно, точные цифры.

«Придется сказать, — с неудовольствием подумала Кёко. — Другой бы из нее ничего не вытянул. Но Томихара… Любезный, доброжелательный и в делах при случае помогает».

Она полистала свои записи. Оказалось две тысячи четыреста иен. Кида сделал пометку в черной записной книжке и, помедлив, вкрадчивым голосом произнес:

— У меня к вам просьба… Сделаете, а?

— Что вы еще от меня хотите?

— Не могли бы вы подать нам заявление о нанесенном вам ущербе? — чуть ли не с мольбой сказал Кида.

— Что-о? Заявление об ущербе?

— Да. По причине неуплаты по счету.

— Заявление на Оотагаки-сан? Нет, нет, не могу! Он еще ни разу меня не подвел. И сейчас — я не сомневаюсь — заплатит в конце месяца.

— Я вам верю, но понимаете… Такое заявление нам крайне необходимо по ходу расследования одного дела.

— Если вы настаиваете, мне придется уступить. Но совесть меня замучит… Это что же получается? Я подам иск, а вы арестуете мальчишку. Иными словами, я окажу полиции содействие в аресте.

— Ну и что? — сказал Томихара. — Помогать полиции бороться с правонарушителями — долг каждого гражданина.

— Какое же это правонарушение? Этак полиция любого может арестовать! Ведь пьют в долг почти все. Хозяева баров и ресторанов доверяют своим постоянным клиентам.

Кёко по-настоящему разволновалась. А про себя подумала: «Интересно, что бы мне посоветовал Эбизава».

— Ну и рассуждения у вас, мадам! Видно, наслушались протестов против так называемого «произвола полиции». Но, поймите, я ведь не осуществляю надзора за питейными заведениями. Я сотрудник сыскного отдела, и моя просьба продиктована соображениями крайней важности. Прошу мне верить. Да, вот еще что. Если уж вам так неприятно, можете отозвать свой иск хоть завтра. А сейчас сделайте так, как я прошу. Ну, пожалуйста! — Кида чуть ли не с мольбой протянул к ней руки.

— Но почему, почему?! Уж если я подам иск, хотелось бы знать истинную причину. Зачем вам понадобился студент?

— Вообще-то резонно, а? — Томихара взглянул на своего коллегу, но тот отрицательно покачал головой.

— Вечером все узнаете. А сейчас поверьте мне на слово и выполните мою просьбу.

В этот момент распахнулась входная дверь, и в бар вошли два молодых человека, на ходу приговаривая: «Нет, не спит, не спит…»

Это были репортеры газеты «Хокуто-ниппо» Онода и Сиоми. Кёко их знала, хотя они появлялись в баре далеко не каждый день.

— Смотри-ка, Кий-тян уже здесь! Молодец, правильно оценил обстановку! — воскликнул Сиоми, завидев Кида. — Ты насчет Оотагаки?

— Сами-то зачем припожаловали? — с явным неудовольствием сказал Кида. — Лучше бы вам не лезть в дела розыска.

Кёко насторожилась. Репортеры тоже произнесли имя Оотагаки. Газетчики — народ дотошный, небось все знают и не дадут плохого совета. И она обратилась к Сиоми.

— Сиоми-сан, эти господа…

Но Кида не дал ей договорить:

— Постойте, мадам! Газетчики — люди занятые, вы бы сначала узнали, что у них за дело к вам.

— Но я…

— Послушай, Кий-тян, что ты темнишь? — накинулся на Киду Онода. — Просто смех, честное слово! Ведь скоро все будет известно…

— Никто ничего не темнит. Я о вас же забочусь. Что за репортаж без фотографии! Вам нужно фото Аканэ-сан? Так давайте, действуйте! Кстати, газета «Хокумон» вас обскакала. У них уже есть фотография. Говорят, в первом выпуске пойдет.

— Ишь, поучает! — не унимался Онода. — Может, ты уже столоначальником заделался? Впрочем, ты прав, репортаж без портрета — что еда без соуса… Скажите, пожалуйста, мадам, у вас не найдется фотокарточки Аканэ-сан?

— Фотокарточки Аканэ? Зачем она вам? Что происходит? Ничего не понимаю!

— Как?! Вы ничего не знаете? Да ведь Аканэ-сан… — начал было Сиоми, но Кида предостерегающе приложил палец к губам, и он умолк на полуслове. Потом, помедлив секунду, вновь обратился к Кёко: — Ну, в общем, хотелось бы взглянуть на фотографию… Так сказать, освежить в памяти ее лицо…

— Странно… Ничего толком не говорите, сплошные загадки.

— Не сердитесь, служба у нас такая, приходится кое-что скрывать.

Кёко пожала плечами, но все же пошла на второй этаж искать фотографию.

— Вот, только эту нашла, — сказала она, вернувшись.

Снимок был сделан весной, когда они всем баром ходили любоваться цветением сакуры.

— Спасибо, — поблагодарил Сиоми. — Хорошо здесь Аканэ вышла. Улыбается. Подумать только, какая жалость…

Кёко хотела спросить, почему жалость, но Сиоми как ветром сдуло. Его коллега Онода, однако, не спешил.

— Ты что, Оно-тян, остаешься?

— Разумеется. Редчайший случай увидеть знаменитого сыщика Киду за работой.

— Да пойми ты, это не положено. При всем желании пока ничего не могу тебе сообщить. Мне-то не жалко, но прознает начальство — неприятностей не оберешься.

— Эх, любит полиция напускать на себя важность! Ладно бы дело сложное, а тут ведь все ясно, рыбка на крючке. Небось за час кончишь. Впрочем, я в накладе не останусь. С твоего разрешения побеседую с мадам. Для нас время — деньги.

— Пожалуйста! Тут я тебе не помеха.

И Онода подсел поближе к Кёко.

— Не могли бы вы сказать, когда примерно началась связь Аканэ с этим студентом, как его… Да, Оотагаки.

— Аканэ и Оотагаки?! — Кёко искренне изумилась.

В «Дэра» Аканэ считалась самой порядочной и строгой из всех кельнерш. Поклонников у нее было хоть отбавляй, многие делали заманчивые предложения, но она неизменно отвечала отказом. «Хватит с меня одного неудачного романа», — порой говорила Аканэ. И не было оснований ей не верить. А уж связь с Оотагаки, с этим серьезным, скромным юношей! Нет, невозможно!

— Онода-сан, не говорите глупостей! Это просто дурная шутка. Вы же знаете, что Аканэ-тян женщина строгих нравов. Так что не пишите что попало, это может повредить авторитету вашей газеты.

Онода вытянул губы трубочкой, словно собирался засвистеть. Он всегда так делал, когда задумывался. И Кёко тоже задумалась.

Что-то случилось. Очевидно, что-то плохое. Но чтобы Оотагаки и Аканэ…

— Ну, ладно, оставим это. Скажите, Оотагаки был у вас вчера вечером?

— М-м, не был, по-моему… Да и Аканэ вчера тоже не вышла на работу. Позвонила часа в четыре, попросила разрешения отдохнуть.

Все так же держа губы трубочкой, Онода быстро делал пометки в записной книжке:

— Не помните, что именно она сказала по телефону?

— Вообще-то я не особенно вникала. Вроде бы жаловалась, что простыла немножко.

— Вот именно, простыла, — с какой-то странной интонацией произнес Томихара.

— Кий-тян, ты налагаешь нелепые запреты, — Онода взглянул на сыщика. — Можно я скажу, а?

— Не надо. Подожди немножко. Мне бы хотелось, чтобы мадам сначала выполнила мою просьбу. Так вы согласны?

— Да уж ладно, — Кёко кивнула, почувствовав, что дело гораздо серьезнее, чем ей казалось поначалу. — Что я должна сделать? Что-то написать?

— Вообще-то писать не обязательно. Будем считать, что получили от вас устное заявление. Спасибо вам большое!

Кида ушел, вслед за ним — Томихара.

— Мадам, о чем они вас просили? — полушепотом спросил Онода, как только за полицейским закрылась дверь.

И Кёко сказала про иск — ее ведь не просили молчать.

— Вот, значит, как… Можно я позвоню? — Онода бросился к стоявшему в конце стойки телефону и, набирая номер, произнес: — Случилось вот что. Сегодня ночью Оотагаки задушил Аканэ.

Из кабинета следователя Миэ вышла не просто усталой, а совершенно измочаленной. Ноги подкашивались, виски ломило. Ее вызвали для дачи свидетельских показаний, но опрос велся в такой форме, будто она была подозреваемой. Несколько раз она с трудом сдерживалась, чтобы не крикнуть: «Хватит издеваться! Вы что не понимаете, какое у меня горе?! Я ведь сестру потеряла, сестру! Единственного близкого человека! Уж не думаете ли вы, что это я ее убила?! Вы мне, а не я вам должны сказать, кто совершил такое злодеяние…» И все же Миэ сдержалась, не дала выхода своим чувствам. Сжавшись в комок, ждала, когда кончится пытка и ее выпустят из душной пятиметровой комнаты.

Помощник полицейского инспектора Катаяма поначалу держался очень любезно. Миэ даже усмехнулась про себя: стоит полицейскому подняться на одну ступеньку по служебной лестнице и получить золотую нашивку, как он сразу становится джентльменом.

Но джентльменство кончилось, когда она отказалась ответить на один из вопросов.

— Итак, где вы находились прошлой ночью? — спросил Катаяма, не поднимая глаз от своих записей. Очевидно, он ждал откровенного ответа.

— Это уж мое дело, где я была ночью! — несколько резко сказала Миэ.

Катаяма приподнял голову и глянул на нее исподлобья.

— Гм, что?.. Не хотите отвечать — не отвечайте…

Он отложил ручку, закурил сигарету и, скривив губы, выдохнул дым прямо в лицо Миэ. Потом чуть прищурился и принялся пристально ее разглядывать, да еще с такой брезгливой миной, что ее передернуло. «Нельзя пасовать перед наглостью», — подумала Миэ и все же невольно опустила глаза.

Катаяма словно только и ждал этого момента. Он нарочито громко откашлялся, и Миэ вновь вздрогнула.

— Так, так… Не хотите, значит, рассказать. Интересно; почему?

— Да что тут рассказывать! Это ведь не имеет никакого отношения к смерти моей сестры.

— Не имеет? Это еще надо проверить! Все может иметь отношение, потому и спрашиваю.

— Ну… я ночевала у знакомых.

— У женщины, у мужчины?

— Ну, знаете ли!.. — Миэ от злости закусила губы. Ишь, куда клонит! Мол с кельнершей бара можно не церемониться.

— Запираешься, значит… — Катаяма внезапно перешел на ты. — Боишься небось подпасть под действие Закона о запрещении? Н-да, ничего не поделаешь, согласно конституции, имеешь право не отвечать.

— А что за Закон о запрещении?

— Ладно, оставим это… Давай-давай запирайся… Вот проверим все, тогда будет видно, стоило ли тебе молчать… Куришь? — С этими словами он перебросил ей через стол пачку «Синсэй». Миэ отрицательно покачала головой.

— Понятно. Дешевые сигареты мы не курим. Да-а… Знаешь, бывают разборчивые… Ну, гурманы от курения, что ли… Я, мол, только «Бийс» употребляю! А проведет такой гурман ночку у нас в предварилке, и его как подменили — даже на окурки с жадностью смотрит. Ой, заболтался я! Еще подумаешь, что мы собираемся тебя упрятать. Как можно! Ты — всего лишь свидетель. Младшая сестра убитой! — И Катаяма совершенно не к месту хохотнул.

Ну уж нет! На эту удочку она не попадется! Полиции тоже не все дозволено. Нет у нее права задерживать человека только за то, что он отказывается объяснить, где провел ночь. А говорить нельзя. Ни в коем случае! Сначала — где, потом — с кем. Придется назвать имя. А он этого не простит, на том их отношения и кончатся. Начнут и его допрашивать, да еще бередить старые раны. Разбередят, а потом и за нее возьмутся. Уже по другому поводу, и начнется черт-те что. Нет, надо вытерпеть все оскорбления этого полицейского!

— Кстати, милочка, вчера часов в одиннадцать вечера ты со станции дала телеграмму. И сразу после этого отправилась к знакомым?

— Какую телеграмму? — изумилась Миэ.

— Ай-яй-яй, какая короткая память! Вот эту самую телеграмму.

Катаяма выудил из-под кипы бумаг яркий красочный бланк поздравительной телеграммы. Миэ взяла его и прочитала: «Поздравляем днем рождения». Телеграмма была адресована ее сестре. Но день рождения Суми был не сегодня. Странно.

— Я не понимаю… Что это значит?

— Хватит притворяться. Хватит! Это телеграмма, которую ты отправила вчера вечером.

— Да не отправляла я никакой телеграммы! Дичь какая-то! День рождения сестры был месяц назад.

— Вот, вот! И нам это показалось странным. Проверили, поразмыслили и пришли к выводу, что скорее всего телеграмму отправила ты.

Ошеломленная, Миэ уставилась на Катаяму. Она вообще перестала что-либо понимать. Может быть, он действительно считает, что эту телеграмму отправила она?.. Или за этим кроется какая-то хитрость… Если бы знать… Было нечто, о чем она не могла сказать полиции, и от этого на душе стало тревожно.

А Катаяма продолжал гнуть свою линию:

— Ну, опять замолчала? О чем тебя ни спросишь, ничего толком не добьешься — не хочу отвечать, не знаю… Ладно. Задам тебе еще один вопрос. В каких ты отношениях с Оотагаки?

Миэ не возмутилась только потому, что работа в баре приучила ее не реагировать на дерзости. Ответила коротко:

— Оотагаки-сан я знаю через сестру. Никаких личных отношений у меня с ним нет. Кстати, у сестры с ним были отношения только дружеские, не более того.

Слушая Миэ, Катаяма постукивал по столу тупым концом карандаша. Она замолчала; а он все продолжал постукивать, время от времени странно кривя губы. Миэ закрыла глаза. Прошло минуты две, он наконец поднял голову и, вновь обретя прежнюю корректность, произнес:

— Благодарю вас. Очевидно, нам придется побеседовать еще раз. Некоторые вопросы остались невыясненными. А сейчас вы свободны.

По щекам Миэ покатились слезы. Первый раз за сегодняшний день.

Выйдя из кабинета, измученная Миэ попала из огня да в полымя. Репортеры, в основном молодые и напористые, набросились на нее, как голодная свора собак на добычу. Вопросы посыпались градом. Но более всего газетчиков интересовало, где и как она провела прошлую ночь.

… Что вы делали вчера вечером?

… Где были?..

… Когда?.. Почему?..

«Все равно не отвяжешься», — подумала Миэ и четко, чтобы разом все услышали, произнесла: — Вчера вечером по просьбе сестры я ушла из дому и ночевала у знакомых.

Тут же на нее обрушился новый град вопросов:

— Это часто бывает?

— Что часто?

— Часто ли вы по просьбе сестры не ночуете дома?

— До вчерашнего дня — ни разу.

— Так-таки ни разу?

— Я же вам ясно сказала…

Миэ уже едва ворочала языком. Никаких подробностей о себе она им рассказывать не собиралась. Скажи она, что последнее время регулярно, раз в неделю, не ночует дома, они бы потом со смаком обыграли этот факт. Но ее личная жизнь никого не касается. А Суми действительно никогда раньше не обращалась к ней с просьбой уйти на всю ночь из дому.

— Фукуй-сан, — раздался громкий голос за ее спиной, — вы бы хоть мне рассказали поподробнее! Мы же с вами знакомы.

Миэ обернулась. Какой-то парень, пытаясь привлечь ее внимание, высоко поднял карандаш. Нет, она его не помнила. Тоже нашелся «знакомый»! Небось побывал разок в их баре с кем-нибудь из старших коллег, выпил, положил на нее глаз, а теперь набивается в знакомые.

— Мне нечего рассказывать. Моя сестра, в отличие от меня, не любила мужских компаний. Так что нечего строить нелепые догадки.

— «В отличие от меня…» — хорошо сказано! — произнес один из репортеров, копируя интонацию Миэ. Вокруг загоготали.

Закусив губы, чтобы не разреветься, Миэ начала проталкиваться к выходу.

— Можете удирать, — донеслось ей вдогонку. — Беседу мы уж как-нибудь состряпаем…

Спустившись бегом по лестнице, Миэ выскочила на улицу. Прямо у подъезда стояла машина с белым номерным знаком. Молодой мужчина, сидевший рядом с водителем, вышел из машины и распахнул заднюю дверцу:

— Прошу вас!

«Ишь ты, полиция домой доставляет», — подумала Миэ и села на заднее сиденье.

— Прикажете в «Сираюки-со»? — спросил незнакомец.

— Да, спасибо. — Миэ подумала, что у этого полицейского по сравнению с другими прямо-таки изысканные манеры.

— Если позволите, я хотел бы вас спросить, какие вопросы вам задавали в полиции? — сказал мужчина, вновь севший рядом с водителем.

Машина внезапно прибавила скорость. «Это не полицейский, — подумала Миэ. — Заманили!» В переднем зеркальце она видела улыбающееся лицо незнакомца, но ей стало не по себе. Миэ осторожно потянулась к дверной ручке: надо попытаться выскочить.

Заметив ее движение, мужчина обернулся и придержал дверь.

— Я не бандит. Простите, забыл представиться. Я из газеты «Хокуто-ниппо», — с этими словами он протянул ей визитную карточку.

«Таизо Сиоми», — прочитала Миэ.

Миэ пригласила Сиоми к себе. Не в пример репортерам, засыпавшим ее в полиции бесцеремонными вопросами, он держался подчеркнуто вежливо и приветливо. Пожалуй, стоит с ним поговорить: он может дать дельный совет.

— Какая у вас хорошая комната, — сказал Сиоми, осматриваясь.

— Да, хорошая. Диван раскладывается, на нем можно спать вдвоем. Нам с сестрой было очень удобно…

— Понятно… И что, во всех комнатах такие же?

— Нет, как раз наоборот. Везде одинарные диваны. А мы, поскольку жили вдвоем, попросили двуспальный… Впрочем, еще в двух комнатах — четвертой и пустующей второй — тоже двуспальные… Не знаю, как теперь я буду… Вряд ли здесь останусь. Слишком роскошно для одной… — Миэ была очень возбуждена. Смерть сестры, трагические обстоятельства этой смерти, изматывающий допрос в полиции — все это обрушилось как снег на голову. Нервное перенапряжение требовало разрядки. Ей необходимо было выговориться, и она начала рассказывать.

…Вчера около пяти часов вечера, едва она пришла на работу в «Пиджён», ее позвали к телефону. Звонила Суми.

— Это ты, Миэ-тян?.. Понимаешь какое дело… Ты уж меня извини… Ну, в общем, не могла бы ты сегодня где-нибудь переночевать? Не дома…

— Пожалуйста, конечно! А что, случилось что-нибудь? — Миэ слегка забеспокоилась. Как правило, раз в неделю она не ночевала дома, но по собственной инициативе. Сестра никогда ее об этом не просила.

— Нет, нет, ничего не случилось! Просто я кое-что надумала… Не по телефону же говорить. Увидимся, я все тебе объясню.

— Ну хоть намекни! Я же беспокоюсь.

— Не беспокойся, все в порядке. Ничего плохого не происходит. Наоборот, все хорошо… и даже очень!.. Поняла?

— Кажется, догадываюсь. Ты стеснительная, в гостинице никогда не была… Разумеется, дома лучше. Все правильно!

— Ты о чем?.. Ой, какая дурочка!.. Ну ладно, договорились.

Миэ положила трубку. Настроение у нее поднялось. Интересно, кто избранник сестры. На легкую связь с кем попало она не пойдет. Значит, встретила настоящего человека. Видно, он скромный, малоопытный, раз не приглашает девушку в гостиницу для свиданий. Все понятно, переполненная чувствами Суми приведет его домой. А она, Миэ, с радостью выполнит ее просьбу и переночует в другом месте…

Сиоми слушал очень внимательно.

— Знаете, — сказал он, — как-то странно… Почему такая спешка? Разве ваша сестра не могла подождать? Ну, я имею в виду — до того дня, когда бы это совпало с вашими планами.

Миэ даже усмехнулась:

— Вы так думаете, Сиоми-сан? Ждать… Неужели вам непонятно такое состояние, когда ждать просто невозможно?

— Не знаю, не знаю… — Сиоми слегка смутился. Потом кивнул: — Наверное, вы правы…

Однако Миэ почувствовала, что не полностью его убедила.

— А потом все было так ужасно! — продолжала она. — Я ведь ничего не знала, даже и подумать не могла… И вот вернулась домой около полудня, а она… а ее…

— А радио вы не слушали? В «Новостях» передавали…

— Нет, я никогда не слушаю «Новости».

— Да-а… Страшное потрясение.

— Еще бы! Я и опомниться не успела… Такое ведь сразу и не доходит… Да, не успела опомниться, как вызвали в полицию. А там… — ее передернуло, — со мной разговаривали так, словно я и есть убийца.

— То есть, как это? — Глаза Сиоми резко сверкнули.

— А вот так! Профессия такая, легкомысленная, что ли, с их точки зрения. Чего там с кельнершей церемониться!

И Миэ подробно рассказала, как с ней обошлись в полиции. Сиоми, время от времени задавая короткие вопросы, все заносил в записную книжку.

— Полицейские такие противные! Придираются, подлавливают на пустяках. А уж вопросы задают. Представляете, даже спросили, в каких я отношениях с Оотагаки-сан!

— Что, что?! Вы — с Оотагаки? — Сиоми, лизнув карандаш, уставился на Миэ.

— Да! Я же говорю — с кельнершей из бара они не церемонятся. Но ведь, даже если предвзято относиться к нашей профессии, вопрос все равно чудовищный!

— Гм… — Сиоми больше не смотрел на Миэ. Он машинально продолжал лизать карандаш, словно это помогало ему сосредоточиться. — А вам не приходило в голову, почему вам задали этот вопрос?

— Да я и думать не хочу почему. Свинство, и все!

— Не только свинство… Тут, может быть, другое.

— Что же?

— Полиция может предполагать, что вы являетесь соучастницей преступления. Я, конечно, не уверен… это всего лишь мое мнение.

Миэ оторопела. Вот, значит, куда гнул этот отвратительный инспектор!

— Да вы представляете, что говорите? Я — соучастница?! Ведь сестра же она мне, сестра!

— Я-то вас понимаю! Но у них работа такая — всех подозревать.

— Встает вопрос о мотивах преступления. Вы сами-то можете хотя бы предположить, почему Оотагаки убил вашу сестру?

— Представления не имею.

Почему… Этот вопрос мучил Миэ. Оотагаки она видела всего два раза. Познакомилась с ним однажды вечером. Возвращаясь с работы, проходила мимо «Дэра» и увидела сестру с каким-то парнем. Это и был Оотагаки. Они шли в ресторанчик поесть суси. Пригласили ее с собой.

И еще раз. Днем. Миэ с сестрой делали покупки в универмаге и случайно встретили Оотагаки. Все вместе ненадолго зашли в кафе, попили чаю. Родом Оотагаки, кажется из Асахигавы. Сын врача. Совсем еще сосунок, робкий такой, застенчивый, но, как видно, самолюбивый. И хорошо воспитан, никакой развязности, может быть, потому и казался робким. Двух коротких встреч оказалось достаточно, чтобы понять, как он относится к Суми — тут явно нечто большее, чем просто симпатия.

— Вы сами подумайте, как он мог сделать такое?! Нет, нет, не верю! И ведь он любил ее… Там мне во всяком случае казалось…

— А ваша сестра?

— Мы с ней об этом не говорили. Но, по-моему, Оотагаки-сан ей нравился.

— И все же как складывались их отношения?

— Ну, ничего такого там не было… Суми вряд ли бы пошла на связь с ним. Он ведь еще студент, да к тому же из хорошей семьи. И младше нее. Знаете, какие бы начались сплетни и обвинения!

— Но тогда почему же вчера…

— Не знаю. Не могу понять.

Миэ действительно не понимала, почему Суми оставила его ночевать. Может быть, он перепил и к ночи совсем раскис? Да нет, она ведь звонила в пять часов, значит, все решила заранее. Странно… А что, если это как-то связано с тем обстоятельством, которое сестра тщательно скрывала…

— Миэ-сан, — прервал ее размышления Сиоми, — у меня возникла одна мысль… Вы уверены, что ваша сестра оставила у себя именно Оотагаки?

— То есть как?..

— Ну, предположим, у нее уже кто-то был, не важно мужчина или женщина, и тут появился Оотагаки… — Сиоми почесал голову. — Нет… все равно странно. Ведь есть свидетели, что они пришли вместе часов в восемь.

— Да. И кроме того, говорили, что дверь была заперта изнутри.

— Совершенно верно! Кстати, я хотел посмотреть, как устроен замок… — Сиоми подошел к двери. Замок запирался изнутри не ключом, а поворотом ручки. Сиоми повернул ее. — Скажите, если оставить в таком положении, снаружи нельзя открыть?

— Нельзя.

— А когда вы уходите, то снаружи запираете ключом и ключом же открываете?

— Да, снаружи как обычно. Видите, замочная скважина не сквозная, только с внешней стороны замка. Очень удобно, никто не может подсмотреть, что делается в комнате.

Сиоми несколько раз повернул ручку.

— Нда-а, хорошее устройство. Если дверь заперта, даже щелочки не остается… Знаете, в детективах порой пишут, как открывают замки: пропускают в скважину или в щелочку проволоку и прочее. А тут другая система. Получается, что, кроме Оотагаки, никого тут не было, никто не мог войти и выйти, если ручка изнутри все время оставалась в положении «заперто». Скажите, вы запираетесь, когда ложитесь спать?

— Да. С этим замком вообще никаких проблем. Если ночью понадобится в туалет — а мы с сестрой почти всегда выходили ночью — открыть очень легко, повернешь ручку и все. И света зажигать не надо. А когда возвращаешься, не боишься, что дверь захлопнулась.

— Значит, погасив перед сном свет, вы потом, когда вставали, его уже не зажигали?

— Конечно. Привыкли открывать на ощупь.

Сиоми спрятал записную книжку и закурил.

— Признаться, я надеялся, что после разговора с вами в голове у меня прояснится, и я, может быть, пойму, почему этот серьезный, скромный, прилежный студент совершил тяжкое преступление… Но… — он, усмехнувшись, развел руками, — так и не понял.

— К сожалению, ничем не смогла вам помочь… А что говорит сам Оотагаки-сан?

— Как сейчас, не знаю, но до двух часов дня — это время, когда мы даем последнюю информацию для вечернего выпуска, — он категорически отрицал свою причастность к преступлению.

— Так я и думала! — воскликнула Миэ. Она ведь с самого начала не верила в виновность Оотагаки.

— Думали?

— Да. Не может он быть убийцей! Такой тихий, застенчивый. Даже и представить себе невозможно…

— Знаете, я вас понимаю. Мне приходилось с ним встречаться в «Дэра». И мое впечатление о нем совпадает с вашим. Я бы тоже никогда не подумал, что он способен на преступление. Но, с другой стороны, нельзя судить о человеке только по внешности… Простите, отнял у вас так много времени. Вам предстоит много печальных хлопот. Всенощное бдение…

— Это будет завтра ночью. Она ведь еще там, в университетской клинике…

— Если разрешите, я завтра ночью тоже приду поставить курительную палочку покойной… Надеюсь, упорство Оотагаки будет сломлено. Проведет ночь в камере, глядишь, и признается. Тогда у нас, газетчиков, дел поубавится. Еще раз простите за долгий визит. И держитесь, что ж теперь поделаешь…

С этими словами Сиоми направился к двери. Миэ тоже встала.

— Значит, надо повернуть ручку. — Сиоми хотел открыть дверь, но она не открывалась. — Странно! В чем же дело?

— Вы ее заперли. Видите, ручка в вертикальном положении? Я сначала тоже часто ошибалась.

Когда Сиоми уже шагнул за порог, Миэ подумала, не посоветоваться ли с ним, не рассказать ли о тайне сестры и своем ночном приключении. Но тут же решила — не стоит.

Измученная, опустошенная, она повалилась на диван.

Кабинет начальника полиции города Саппоро.

20 октября, 16 часов.

Присутствуют:

Такэти — начальник первого отдела уголовного розыска Управления полиции острова Хоккайдо.

Торазава — полицейский инспектор, начальник подотдела по борьбе с тяжкими преступлениями (первый отдел уголовного розыска Управления полиции острова Хоккайдо).

Магота — начальник Департамента полиции города Саппоро.

Фунаки — криминалист того же Департамента.

Самура — полицейский инспектор, начальник розыскного отделения того же Департамента.

Фуками — прокурор районной прокуратуры города Саппоро.

— Послушай, Сакаэ, сколько можно спать?! Давай поднимайся! А то на работу опоздаешь.

Саёри тормошила раскинувшуюся на двуспальной кровати Сакаэ. Наконец та открыла глаза:

— Ой, уже полпятого! Ну и разоспалась я!

— Вот именно! Дрыхалка несчастная! А уж храпела так, что мне тошно стало. Но я добрая. Пожалела тебя, даже ужин приготовила. Ой, не годишься ты в жены! Разве это дело — жена спит среди бела дня, а хозяин хлопочет?!

— Я же не виновата. Вчера задержалась допоздна, а утром этот кошмар, убийство и все такое прочее. Просто сил нет…

Сакаэ действительно выглядела невыспавшейся. Но Саёри сделала вид, что дуется:

— Эго тебе не оправдание. Я ведь тоже не выспалась.

— Покорно прошу простить, мой господин! — произнесла Сакаэ дурашливым голосом.

Обе прыснули. И Сакаэ наконец окончательно проснулась. Саёри вдруг посерьезнела:

— Вообще-то я тебе удивляюсь. Спишь себе, как младенец, когда кругом такое творится. А я вот не могла уснуть, все про Аканэ думала. Жалко-то как!

— Конечно. Но спать-то все равно хочется. Я ведь молоденькая еще, вот постарею, тогда и буду страдать бессонницей. — Сакаэ легко выскользнула из-под одеяла, накинула поверх комбинации ярко-красный халат и с некоторым удивлением оглядела комнату. — Это же надо! Какая чистота вокруг!

— А-а, заметила наконец! Я убралась, навела порядок. На душе погано, уснуть не могу — надо же что-то делать. Вот и дала работу рукам, — с этими словами Саёри подкинула в печь угля.

— Тронута до глубины души, умираю от благодарности! Теперь я окончательно убедилась, что только женщина годится на роль мужа. Разве мужчина стал бы так стараться? — Сакаэ послала Саёри воздушный поцелуй и уселась перед зеркалом.

В дверь постучали, и в комнату вошел сосед Синдзи Аримура. Сегодня он был в синем мужском костюме, в белой рубашке и при галстуке.

— О-о, Аримура-сан! Вот так новость — мужской костюм!

— Пришлось надеть. Так пожелал мой кавалер. Обещал повести в хорошее место… А я с просьбой. У вас бриолина случайно нет?

— К сожалению, нет. Бриолин нам не нужен, мужчины ведь к нам не ходят, — сказала Саёри, с любопытством оглядывая Аримуру.

В мужском костюме он смотрелся просто прекрасно. Впечатление портила только явно женская стрижка «под мальчика». Как меняет человека одежда! Переоделся и вдруг стал по-мужски привлекательным.

— Костюм-то у меня был. Заказал однажды, так сказать, шутки ради. А вот что с волосами делать… — Аримура запустил пятерню в свои непокорные вихры.

— Да, прическа не того, — кивнула Сакаэ, прервав макияж.

— Что-нибудь придумаем, подожди секундочку.

Саёри порылась в выдвижном ящике платяного шкафа и извлекла оттуда черный берет.

— За неимением лучшего сойдет. — Она натянула берет на голову Аримуры, заправила выбившуюся челочку, отступила в сторону и окинула его оценивающим взглядом. — А знаешь, прекрасно получилось. В мужском костюме ты просто душка!

— А ведь правда! — подхватила Сакаэ и, обернувшись к Саёри, нарочито просительным тоном произнесла: — О господин мой! Не разрешите ли вы мне пофлиртовать с этим прелестным юношей?

Саери, чуть нахмурившись, сделала вид, что не расслышала. А Сакаэ все не унималась:

— Аримура-сан, умоляю вас, одолжите, когда сможете, этот костюм моей Саёри!

— Пожалуйста! Но зачем?

— Она наденет его, возьмет меня под ручку, и мы с ней куда-нибудь отправимся. Вот будет забавно, а?

— Перестань болтать глупости! — раздраженно оборвала ее Саёри.

— Извините, мне надо идти. С вашего разрешения, милые дамы, я на сегодняшний вечер одалживаю этот берет. — Аримура поклонился и вышел.

Сакаэ рассмеялась:

— Нет, он просто неподражаем! Надо ж «милые дамы», надел мужской костюм и почувствовал себя мужчиной.

— Удивляться тут нечему. Ведь он и есть мужчина, — буркнула Саёри.

— Да ты никак дуешься? С чего бы это?

— С того! Поменьше бы трепалась. Мы, кажется, договорились не распространяться о наших отношениях. А ты распустила язык. По сплетням соскучилась?

— Не гневайтесь, мой повелитель! Ваша раба впредь будет вести себя осторожнее.

Сакаэ продолжала дурачиться, стараясь развеять дурное настроение подруги.

— Ладно, хватит! — Саёри слегка повысила голос: — Садись есть. Кофе остывает.

Выйдя из четвертой комнаты, где жили обе девушки, Аримура в коридоре столкнулся с Таэко Кинугавой.

— Что за чудеса! Аримура-сан в мужском костюме! — Кинугава прореагировала точно так же, как незадолго до этого Сакаэ и Саёри. — В женских брюках и блузочке ты выглядишь очень привлекательно, но знаешь, мужской костюм тебе тоже идет. С чего это ты так вырядился?

— Кавалер изъявил такое желание, — не без кокетства сказал Аримура.

Сделав комплимент, Таэко вплотную приблизилась к Аримуре, собираясь что-то шепнуть ему на ухо. Он был мелковат для мужчины, она — крупновата для женщины, и ее губы пришлись как раз против его уха.

— Пустая комната понадобится? — шепнула Таэко.

— Нет, сегодня меня поведут в более шикарное место, — тоже шепотом ответил Аримура.

— Прекрасно! Очень удачно получается. Одна девочка из нашей мастерской хотела сегодня воспользоваться этой комнатой.

Аримура нахмурился:

— Я бы не советовал. Этой комнатой сейчас не надо пользоваться.

— Это почему же?

— Ну, понимаешь, в доме произошло убийство. Утром была полиция, после полудня приходили репортеры. Вполне возможно, что и сейчас где-нибудь поблизости толчется сыщик и наблюдает за всем, что здесь происходит. Неловко может получиться.

— Вот тебе на! Нарядился мужчиной, а трусишь чисто по-женски!

— Да ладно тебе, не дразнись! Постараюсь держаться соответственно костюму.

— То-то же! А насчет комнаты не беспокойся, все будет шито-крыто. Девочка придет заранее, а клиент — попозже.

— А что это мы разговариваем в коридоре? Зайдем ко мне. — Аримура чуть подтолкнул плечом Таэко, и они вошли в занимаемую им третью комнату.

Закрыв дверь, он продолжил разговор:

— Так вот, насчет пустующей комнаты. Ничего, конечно, страшного, если туда придет парочка, но… Кто его знает… Мне думается, на некоторое время надо воздержаться.

— Ты так думаешь? — Таэко, кажется, была недовольна.

— Видишь ли какое дело… Эту комнату, по-моему, используем не только мы с тобой. Боюсь, как бы не получилось накладки. Сейчас это совсем ни к чему.

— Пожалуй, ты прав. Надо предупредить девушку. Пойду позвоню, она, наверное, еще не ушла из мастерской.

— Подожди минутку. — Аримура остановил открывшую было дверь Таэко. — Кто-нибудь из твоих знакомых вчера ночью был в этой комнате?

— Нет. Я думала, что это у тебя там свидание.

— В том-то и дело, что нет. Понимаешь, утром один из сыщиков заглянул туда со словами: «А здесь что? А-а, эта комната пустует…» Я затрепыхался. Ну, думаю, собака! Сейчас унюхает, каково ее назначение. Сунулся туда вслед за ним, и мне показалось, что что-то в комнате не так… ну, словно там недавно кто-то был. Я и подумал — твои знакомые.

— Интересно… У меня сложилось такое же впечатление. И я подумала о тебе.

— Вот видишь! А я вчерашний вечер провел с нашими соседками Сакаэ и Саёри. — Аримура на какое-то время задумался. — Это что же получается? Выходит, кто-то знает, что вторая комната не заперта и ею можно воспользоваться.

— А сыщик смекнул, как ты думаешь?

— Вряд ли. Туповатые они, эти сыщики. Да и заняты были убийством.

— Ну ты меня немного успокоил. Но кто же вчера туда затесался?

— Мало ли кто. Хотя бы Коно. Она только кажется тихоней, а на самом деле…

— Да быть не может! Коно, которую все в нашем доме зовут пай-девочкой?!

— А что мы про нее знаем, про эту паиньку? Аканэ как-то рассказывала, что однажды встретила ее в парке Накадзима. Не одну, разумеется. Шла под ручку с каким-то весьма импозантным седым господином. Короче говоря, Коно, как и все мы, дитя человеческое.

— Н-да… Оказывается, покойная Аканэ знала то, чего не знали другие, — сказала Такаэ и добавила: — Жалко Коно; много ли проку в седом ухажере?

— А это — как взглянуть. И потом, о вкусах не спорят.

— Да, дела… Выходит, пьедестал Коно-сан пошатнулся… Да и сама Аканэ избегала, видите ли, мужчин, но подцепила на свою беду симпатичного парнишку… А Сакаэ и Саёри? Между ними тоже не все чисто. Короче говоря, в нашем доме приличного человека днем с огнем не сыщешь.

— Что поделать, — усмехнулся Аримура. — Какова управляющая, таковы и жильцы.

— Ах ты нахал! Да и какая я управляющая? Только номинально, — рассмеявшись, Таэко Кинугава открыла дверь и уже на пороге сказала: — Насчет второй комнаты, значит, договорились: на сегодняшнюю ночь она табу.

Саёри допила кофе и достала из пачки сигарету. Сакаэ взяла настольную зажигалку и дала ей прикурить.

— Послушай, Саёри, как ты думаешь, кто убил Аканэ — Оотагаки или…

— Наверное, он. Забрали же его в полицию, — рассеянно ответила Саёри, наблюдая за синими кольцами дыма.

— Как странно. В баре он казался таким скромным, никогда ничего себе не позволял, пошутить и то стеснялся. И вдруг — убийство…

— Ты прямо заклинилась на этом убийстве, — с раздражением сказала Саёри. — Меня сейчас занимает другое.

— Что же?

— Аканэ всегда говорила, что мужчины для нее не существуют, и вдруг выясняется, что у нее есть возлюбленный… Вот я и думаю — может, только я действительно не интересуюсь мужчинами…

— Почему только ты? Я ведь тоже.

— Нет, нет, у тебя совсем другое. Мы с тобой по-разному устроены. Мне мужчины действительно противны, а ты… Я уверена, стоит на твоем горизонте появиться какому-нибудь великолепному самцу, и ты не устоишь. Вон как ты смотрела на Аримуру! — Саёри, уставившись в одну точку, дымила сигаретой.

— Да ты что?! Ревнуешь, что ли? На Аримуру мне наплевать с высокого дерева. Просто он забавный, не такой, как все, что ли.

— Вот, вот — не такой, как все. Я и говорю, что он тебя интересует, — усмехнулась Саёри.

— Да нет же! Не в том смысле. Я дивлюсь его способности меняться. Наденет мужской костюм — парень как парень, наденет юбку с кофточкой и сразу становится таким женственным, что прямо зависть берет. Наверное, ему нравится перевоплощаться.

— Возможно. Интересно, где он моется. Во всяком случае, с нами в баню не ходит.

— Ну ты даешь! Разве мужчину пустят в женскую баню? Знаешь, я его как-то спросила, как он устраивается с мытьем. Оказывается, в баре «Содом» есть своя баня. Там ведь все такие, как Аримура. Вот хозяин и расщедрился.

— И не стыдно тебе вести с ним такие разговоры? Даже подумать противно! — У Саёри вновь испортилось настроение.

Сакаэ огорчилась, но попыталась возразить:

— Ты все как-то странно воспринимаешь. Подумаешь — разговоры! Сама-то ты о чем в баре говоришь с клиентами? На пошлость небось отвечаешь пошлостью, да еще подхихикиваешь при этом.

— Так то в баре. Ничего не поделаешь — профессия есть профессия.

— Кстати, о профессии. Ты знаешь профессию Кинугавы-сан?

— Конечно. Она модельер, держит ателье женского европейского платья. А что, разве не так?

— Так-то оно так. Но у нее есть и иной доход. Мастерицы из ателье непрочь подработать, сама понимаешь — как. И наша уважаемая управляющая разрешает им пользоваться пустующей второй комнатой. За соответствующую мзду, разумеется.

— Неужели? — сказала Саёри, без особого, впрочем, удивления. — А кто тебе это сказал?

— Да Аканэ как-то раз говорила. По секрету, правда; просила никому не рассказывать. Ты же знаешь, во второй комнате двойной диван-кровать. Удобно для таких случаев.

— Ишь ты! Чего только Аканэ не знала! Интересно, откуда?

— Какая нам разница? — Сакаэ, выложив все, что хотела, потеряла интерес к этой теме. — Давай собирайся и пойдем. Аканэ выбыла, так что работы нам сегодня прибавится.

Саёри поднялась:

— Да, надо поторапливаться, мы уже опаздываем. Посуду оставим.

— Не беспокойтесь, повелитель! Когда вернемся, я перемою все тарелочки-чашечки, — Сакаэ снова перешла на свой излюбленный дурашливый тон.

Этим вечером бар «Дэра» но инициативе хозяйки закрылся раньше обычного. Но не все клиенты разошлись: несколько человек, имевших то или иное отношение к недавнему трагическому происшествию, остались. Среди них были: Эбизава — адвокат, предположительно защитник Оотагаки,

Сиоми — репортер газеты «Хокуто-ниппо»,

Ясиро и Мураока — репортеры газеты «Хокумон»,

Сэйко Коно — актриса, работавшая на радио и жившая в одном доме с убитой,

Дзюнко Нисихара — манекенщица, жившая в том же доме,

Саёри и Сакаэ — кельнерши «Дэра», также проживавшие в «Сираюки-со».

Хозяйка бара Кёко Санада, разумеется, тоже присутствовала.

Собравшиеся разместились вокруг стойки: Кеко с кельнершами — по одну сторону, прочие — по другую. В баре, обычно шумном в вечернюю пору, сейчас было тихо. Беседа велась вполголоса.

— О, для меня это такая неожиданность! — сказала Дзюнко Нисихара, улыбаясь Кёко. — Я и думать не думала, что моя самая любимая учительница Санада-сенсей теперь управляет баром. Честное слово, вошла сюда и рот разинула…

— Что поделать, Нисихара-сан, времена меняются. И мы тоже. Тогда, помнится, вы… — произнесла Кёко, но Дзюнко Нисихара перебила ее:

— Не надо, не надо! Зачем вспоминать?

— Да, пожалуй, вы правы. Что было, то прошло.

— Мадам, это и для нас своего рода потрясение, — воскликнул Сиоми. — Ну кто бы мог подумать, что вы раньше преподавали английский язык в средней школе?! Почему же вы бросили такую работу?

— Ах, Сиоми-сан, у каждого из нас есть своя маленькая тайна, — усмехнулась Кёко. — Считайте, что бар — моя осуществившаяся мечта. И закроем эту тему.

Она вовсе не собиралась ворошить прошлое. История уже старая, пяти-шестилетней давности. Начнешь болтать и, глядишь, ненароком ляпнешь что-нибудь про Дзюнко Нисихару. А это ни к чему… Словно придя на помощь хозяйке, зазвонил телефон.

Сидевший поблизости Сиоми с профессиональной быстротой поднял трубку:

— Да? Да, да, это я и есть. Что, не признался еще? Твердый орешек, однако… Интересно, когда же его арестуют-то? Что, что?.. Разве так бывает?.. Нет, не ухожу, пока буду здесь. А что я могу дать в утренний выпуск? Там в основном будут рассуждения на тему, почему скромный, серьезный студент совершил убийство, то есть в центре внимания окажется университет, а не полиция… Правильно, воспитание молодежи — наша палочка-выручалочка… Что? Ну, это само собой — как только он расколется, сразу тиснем в номер. Не беспокойся, не провороню… Наши друзья из «Хокумон»? Сидят рядышком, ушки держат на макушке. Ну ладно, пока… Звякни, если будет что-нибудь новенькое.

— Звонил Онода, — сказал Сиоми, положив трубку. — Оотагаки еще не признался.

— Значит, Онода-сан все еще дежурит в полиции? — Саёри сочувственно вздохнула. — Бедняга! Ведь он совсем недавно женился.

— Ничего не поделаешь, придется ему всю ночь там проторчать. Такая работа.

— Послушай, Сиоми-сан, выходит, ордера на арест все еще нет? — спросил Ясиро.

Доставка центральных газет запаздывала, так что конкурировали только две местные газеты. Вот Ясиро и забеспокоился, как бы конкурент его не обскакал.

— Да, ордера на арест по подозрению в убийстве еще нет. Надеюсь, в течение ночи его дадут, иначе как бы наша газета не села в лужу.

— Вот именно! — засмеялся Ясиро и вслед за ним Мураока. — Ваша газета ведь сообщила, что ордер на арест по подозрению в афере будет действовать лишь до сегодняшнего вечера, а там, мол, Оотагаки признается и так далее… Да-а, если два дня подряд будете давать ошибочные сообщения, дело плохо. Авторитет «Хокуто-ниппо» затрещит по швам.

— И не говори! Два дня подряд давать опровержения и поправки — это самый настоящий кошмар. Да-а, вчерашняя наша вечерка — случай из ряда вон…

— Зато сегодняшняя утренняя газета выглядела просто великолепно! Рядышком целых три заметки с исправлениями к трем статьям, — продолжал иронизировать Ясиро.

— О чем это вы? Видно, что-то интересное, — вмешалась Кёко, услышав их разговор.

— А вы разве ничего не заметили?

— Да нет. Читатель обычно не обращает внимания на поправки. Сакаэ-тян, дай, пожалуйста, утренний выпуск «Хокуто».

Сиоми взял у девушки газету, развернул ее и ткнул пальцем в раздел местных новостей.

— А, ну-ка, ну-ка, — Кёко, вытянув шею, начала читать. — Так… В сообщении об отравлении газом ошибка в фамилии пострадавшего… Понятно — перепутали одинаково звучащие иероглифы…

— Совершенно верно, — кивнул Сиоми. — Диктовали по телефону, не уточнили, какой иероглиф.

— А вот вторая поправка — к заметке о пожаре в Читосэ: вместо «пожар возник в доме Сайто Синго» следует читать «в доме, где находится закусочная Еназавы Гоити…» Кошмар! Представляю, как приятно было прочитать об этом господину Сайто Синго… Еще одна поправка…

— Да, многовато для одного номера, — сказал молчавший до сих пор Эбизава. — Последнее сообщение, видно, тоже диктовали по телефону и переврали цифры.

— Не знаю, по телефону или нет… — Сиоми был явно смущен, ведь речь шла о его газете. — Со всяким такое может случиться. Я слышал, в токийской газете недавно тоже была подобная накладка.

Собравшиеся немного оживились, передавали друг другу газету, переговаривались, словно пытаясь на время отвлечься от трагического происшествия, послужившего поводом сегодняшней встречи.

— Последняя ошибка, с цифрами, я думаю, не имеет особого значения, — сказал Эбизава. — А что касается сообщения о пожаре, тут дело обстоит похуже. Хозяину якобы сгоревшего дома не очень-то приятно. Поправка дана мелким шрифтом, большинство читателей ее и не заметит.

— Вы совершенно правы, — подхватила Сэйко Коно. — Из-за таких вещей могут быть серьезные неприятности. Одна моя подруга чуть с собой не покончила из-за ошибочного сообщения в газете.

Какое-то время разговор вертелся вокруг этой темы, а потом Эбизава, ставя точку, сказал:

— Вывод напрашивается сам собой: поправки надо давать на видном месте и крупным шрифтом.

— С этим нельзя не согласиться. Я передам ваше предложение нашему главному редактору, — произнес Сиоми и, желая покончить с неприятной для него темой, добавил: — Кстати, не пора ли поговорить о том, ради чего мы собрались?

Эбизава кивнул.

— Конечно! Итак… По вашим словам, Сиоми-сан, Оотагаки еще не признался. Надо подумать, что за этим кроется.

— Да ничего не кроется, — воскликнула Сакаэ. — Ему просто не в чем признаваться, потому что не было у него — просто не могло быть! — никаких причин убить Аканэ-тян!

— Э-э, не скажите! Порой от любви до ненависти один шаг.

— Да, но только не в данном случае. Я согласна с Сакаэ-тян, — сказала Кёко, подливая пива в стакан Эбизавы. — Мне очень хочется докопаться до истины и помочь бедняге. Я бы все долги простила тому, кто сумеет это сделать.

— Мадам, как горячо вы защищаете Оотагаки!

— Еще бы! — усмехнулся Сиоми. — Насколько я понимаю, Кёко-сан хочет поддержать марку своего заведения. Вы знаете, в честь кого этот бар назван «Дэра»?

— В честь кого же? — спросила Сэйко Коно.

— Вы не увлекаетесь детективной литературой? Нет? Иначе бы сразу догадались, что имеется в виду прелестная секретарша знаменитого адвоката из американского бестселлера. Правда, в японском произношении ее имя чуть-чуть изменилось.[1]

— Относительно названия бара вы правы. Но разве в этом дело? Сейчас мной движет сочувствие к человеку, который может сильно пострадать из-за ложного обвинения. К тому же он мой постоянный клиент, — сказала Кёко, бросив беглый взгляд на Эбизаву.

Однако он никак не прореагировал, продолжая с индифферентным видом дымить сигаретой.

— Но кто же кроме Оотагаки мог совершить убийство? Ведь комната была заперта изнутри!

Задав этот вопрос, Сэйко Коно подчеркнуто грациозным движением склонила голову набок. Сказалась, видно, актерская выучка.

— Да, да, — подхватила Дзюнко Нисихара. — Я тогда сколько ни дергала дверь, она не открылась. Даже если предположить, что убил кто-то другой, зачем Оотагаки запер дверь?

— Гм… Значит, вы тоже присутствовали? — выдохнув дым, Эбизава чуть прищурился. — И что же, дверь действительно была на запоре?

— Конечно! Это ведь я взяла у почтальона телеграмму и пошла отнести. Дверь была заперта. Коно-сан может подтвердить: мы вместе стучались.

— Да, непростая получается задачка… Можно ли снаружи произвести какие-нибудь манипуляции, чтобы внутренняя ручка-затвор оказалась в положении «заперто»? Если верить детективным романам, то можно…

— Кстати, Эбизава-сан, насчет манипуляций, — вмешался Сиоми. — Я сегодня был в этой комнате и все хорошенько осмотрел. Замочная скважина не сквозная. Дверь пригнана к косяку вплотную, на уровне пола тоже ни щелочки. Так что запереть внутренний замок с помощью нитки — как пишут в детективах — абсолютно невозможно.

— Это вы, Сиоми-сан, считаете, что невозможно, а кто-нибудь поизобретательнее, может быть, и сумеет, а?

— Ах, мадам, неужели я произвожу впечатление такого уж олуха?

— Скажите, какой обидчивый! Я совсем не это имела в виду. Для таких фокусов нужен ум злой, хитрый. А вы небось и женщину-то обмануть не решитесь.

— Вы так думаете, мадам? Вас обмануть, что ли, чтобы доказать обратное?

— Да будет вам, в самом деле! Хоть пикировка и доставляет вам обоим удовольствие, но все же не надо отклоняться от темы. Дело тут ясное: чтобы доказать невиновность Оотагаки, необходимо разгадать тайну замка. Но словами делу не поможешь. Завтра попытаемся проверить на месте. — Эбизава сделал небольшую паузу и продолжил: — Помимо замка что-нибудь еще привлекло ваше внимание? Постарайтесь вспомнить, пожалуйста.

Сакаэ, сидевшая у дальнего конца стойки, чуть подалась вперед:

— Мне лично самым загадочным кажется то, что Аканэ оставила Оотагаки ночевать.

— Ну, это вообще не имеет отношения к нашему обсуждению. Загадка женской души — тема для романа или психологического этюда, которые так охотно печатают в журналах для женщин. А с убийством тут нет никакой связи, — сказал Ясиро.

Кёко хотела ему возразить, но Сакаэ продолжила свою мысль:

— Все равно это очень странно. Она ведь была сама скромность, даже в гости мужчин не приглашала, а тут вдруг — ночевать оставляет…

— Сломалась, значит. Небось вы сами подавали ей постоянный пример своим поведением.

— Ну, знаете ли, Ясиро-сан, это уж слишком! Разве можно говорить такое? Не удивляйтесь, если к вам будут плохо относиться.

Кёко поддержала Сакаэ:

— Ясиро-сан, мне кажется, вы несколько упрощаете вопрос. Необходимо обратить внимание на все, что выходит за рамки привычного. Аканэ действительно была недотрогой. Почему же, спрашивается, она вчера оставила у себя мужчину? Вам не приходило в голову, что кто-то мог ее попросить об этом? А для чего? Может быть, именно для того, чтобы подозрение в убийстве пало на Оотагаки.

— О мадам, вы блестяще выстраиваете версию, — вдруг ринулся в атаку Сиоми. — Но, как ни странно, вы, женщина, не учитываете женской психологии. Недотрога не перестанет быть недотрогой, если кто-нибудь ей это посоветует. Наоборот — в ней все возмутится…

И вновь Эбизава, украдкой усмехнувшись, выступил в роли примирителя: «Ну будет вам! Давайте попытаемся выяснить и этот вопрос. Я завтра повидаюсь с Оотагаки, и, может быть, он расскажет, как было… А из присутствующих кто-нибудь знает что-либо по этому поводу?»

— Я уверена, что это неспроста, — заговорила Сэйко Коно. — Аканэ часто заходила ко мне поболтать, и я достаточно хорошо знаю ее характер. Она была человеком строгих правил и никогда бы не пошла на связь с мужчиной, если бы за этим не стояло ничего, кроме желания поразвлечься. А вчера она была такой радостной, открытой. Видно, произошло что-то очень для нее хорошее.

— Как, вы тоже виделись с ней вчера вечером? И именно тогда, когда у нее был Оотагаки? — удивился Сиоми.

— Что же это «Хокуто» плетется в арьергарде? Нехорошо, нехорошо! А мы в курсе! Всех вчерашних посетителей можем перечислить. Там была еще… ну, как же ее зовут… стенографистка.

— Чизуко Хамамура?

— Вот, вот! Вчетвером играли в карты.

— Да, оплошал я малость, не выяснил всех обстоятельств, предшествовавших трагедии. Впрочем, это, может быть, и не так существенно. А во что играли?

— В покер.

— На интерес или на деньги?

— На интерес играть неинтересно, — усмехнулась Сэйко. — Да, когда Оотагаки предложил поднять ставки, Аканэ пошутила — иду ва-банк, говорит, ставлю свое целомудрие. Я удивилась: такие шутки совсем не в ее стиле.

— Целомудрие, значит? — лишенным интонаций голосом произнес Ясиро. — А не сыграть ли и нам в покер? Я тоже поставлю свое целомудрие.

Кёко чуть заметно пожала плечами — удивительное дело, этот человек с невозмутимым видом говорит пошлости, и все ему сходит с рук.

А Сэйко тем временем продолжала:

— Аканэ вчера весь вечер так и сияла. Видно, радовалась чему-то… Да… никогда я не видела ее такой веселой. Оотагаки поначалу смущался — компания-то незнакомая, потом немного освоился.

Эбизава, облокотясь о стойку и подперев ладонями голову, внимательно слушал. Потом закурил и задумчиво произнес:

— Не нравится мне все это… Из поведения Аканэ явствует, что вчера что-то произошло. Что-то поднявшее ее настроение… Но, очевидно, счастье обернулось несчастьем. Если бы знать, в чем дело, стал бы ясен мотив убийства.

— О да, мотив — это очень важно! Следовательно, сейчас перед нами две задачи. Первая — замок. Надо понять, как преступник — если предположить, что убил не Оотагаки, — ухитрился запереть его снаружи. Вторая задача-загадка — мотив преступления. Виновен Оотагаки или нет — это все равно очень важный момент. Если окажется, что он все-таки виновен, тогда, очевидно, придется покопаться в психологии — любовь, возникшая в тот вечер ситуация, вспышка ненависти и прочее… — на этот раз Сиоми не пытался язвить: к Эбизаве он относился с уважением.

— Знаете, о чем я подумал, — в первый раз подал голос молчун Мураока. — Есть еще один странный факт, на который необходимо обратить внимание.

— Это что же? Какой такой факт?

— Неужели вы не знаете, Сиоми-сан? Телеграмма! Или ваша газета о ней еще не пронюхала?

— А-а, телеграмма. Странная, по ошибке посланная что ли.

— Знаете, значит. Я до поры до времени молчал: не хотел подбрасывать вам информацию.

Сиоми рассмеялся:

— Привет, привет, как говорится. Меня одолевали те же сомнения, хоть на языке так и вертелось…

— Друзья мои, так не годится, — упрекнул репортеров Эбизава. — Я понимаю, вы — конкуренты, но на время надо об этом забыть и сотрудничать на основе джентльменского соглашения. Так что прошу объяснить, о какой странной телеграмме идет речь.

— Вы опять правы, — кивнул Сиоми. — Сегодня утром на имя Суми Фукуй, или Аканэ, как мы все ее называли, доставили телеграмму. Тогда соседки и обнаружили убитую. Это, впрочем, вы знаете. А вот содержание телеграммы действительно странное — поздравление с днем рождения, которое на самом деле приходится совсем на другое число…

— Позвольте, почему на другое? — перебила его Сэйко Коно. — Ее день рождения именно сегодня.

— Откуда вы это взяли? Совсем не сегодня!

— Да нет же, Аканэ вчера, когда мы играли в карты, сама об этом сказала.

— Да, да, нам она тоже говорила, — подхватила Саёри. — И призналась, что немножко схитрила, сказавшись больной. Просто в канун праздника ей хотелось побыть дома.

Эбизава, до сих пор лениво посасывавший сигарету, резко оживился. Его глаза остро сверкнули:

— Интересно! Расскажите, пожалуйста, поподробней.

— Как я уже говорила, — начала Сэйко, — Аканэ вчера вечером была очень веселой. Сразу ведь видно, когда человеку хорошо. Ну, мы и пристали — что, мол, происходит. Она и сказала: «Завтра мой двадцать пятый день рождения. И у меня предчувствие, что случится что-то очень хорошее». Знаете, такой у нее при этом был голос… ну, словно она песню поет… Вот и Хамамура-сан тоже слышала…

— Так, так… Уж не вы ли отправили эту телеграмму?

Сэйко замялась:

— Даже и не знаю, как ответить на этот вопрос… Дело в том…

— Что с вами?.. Говорили, говорили и теперь вдруг замялись, — второй раз за вечер вступил в беседу Мураока. — Что вас удерживает?

— Понимаете, тут… — и вдруг Сэйко, махнув рукой, быстро взглянула на Саёри и Сакаэ: — Как вы думаете, можно сказать?

— Конечно! — воскликнули обе в один голос. — Здесь нас трое из пятерых, то есть большинство, и мы не возражаем.

— Хорошо, я расскажу все по порядку. Значит, кончив играть в карты, мы с Чизуко Хамамурой ушли. Придя к себе, я сразу начала стелить постель и тут…

— Можно я скажу? — перебила ее Саёри. — Мы с Сакаэ возвращались с работы и повстречались с Аримурой, он тоже шел домой. Решили все втроем проведать Аканэ: мы ведь думали, что она заболела. Зашли, узнали, что у нее завтра день рождения, поболтали немного и больше не стали задерживаться. В коридоре встретили Чизуко. Кто-то, Аримура кажется, сказал, что надо бы что-нибудь придумать, что-нибудь приятное для Аканэ. Ну, мы и постучались к Сэйко, чтобы, значит, всем вместе посоветоваться…

Сэйко Коно продолжила рассказ:

— Да, зашли они ко мне вчетвером. Аримура говорит: надо какой-нибудь сюрприз, раз у человека день рождения. Мы с ним согласились. Я еще подумала, что рождение само собой, а главное — любовь. Она ведь светилась вся и так радовалась, так радовалась… Уж не замуж ли собралась?.. Но с этим поздравлять как-то неудобно, если ничего еще толком неизвестно. А тут такой подходящий случай — день рождения! Поздравим, мол, с праздником, а подразумеваться будет «с замужеством»…

— Так, так… — Эбизава внимательно слушал, время от времени кивая головой. — Мне, правда, не очень понятно, почему вы подумали о замужестве, но у молодых женщин, видно, ход мыслей особый. Ну а побуждения у вас были самые добрые…

— Значит, посоветовались мы впятером и решили подарок сделать попозже. Когда они поженятся и начнут жить вместе, тогда и подарим… что-нибудь дорогое, роскошное… Да… А пока отправим телеграмму на поздравительном бланке.

— На поздравительном бланке… А чья это была идея от подарка пока воздержаться и отправить поздравительную телеграмму?

— Чья?.. Действительно, кто же первым заговорил о телеграмме… — задумалась Сэйко.

— Тоже Аримура, — пришла ей на помощь Саёри. — Помнишь, он предложил, а Чизуко еще начала вспоминать свои прежние романы…

— Точно! Мы спорили, что лучше — торт, альбом для фотографий или еще что-нибудь, а он и сказал, что все это потом, а сейчас нужно послать телеграмму. И Чизуко Хамамура его поддержала. Припомнила, какой с ней самой был случай несколько лет назад. Она тогда в день своего рождения позвонила другу, не из дому, а по дороге на работу. Ушла она очень рано, ей надо было стенографировать лекции. Позвонила и расстроилась — он не поздравил ее, не вспомнил, какой у нее сегодня день. Представляете, как обидно? А вечером вернулась в гостиницу, где она тогда жила, смотрит — поздравительная телеграмма. От него! С утра лежит. Вот радости-то было! Обиду как рукой сняло.

— Нас очень тронул этот рассказ, — добавила Сакаэ. — Мы подумали, проснется Аканэ после ночи любви, а телеграмма тут как тут. Приятно ведь, правда?

— И еще мы решили — не будем подписываться. Так гораздо романтичнее. И никому не скажем ни слова, будем знать только мы впятером.

— Значит, я правильно предположил; телеграмму отправили вы, Коно-сан? — спросил Эбизава.

— Да, я. Почтовое отделение близко от нашего дома, на станции. Снег, правда, еще шел, но меня это ничуть не смутило.

— Я всегда считал, что актеры только на сцене могут быть романтиками, а в обычной жизни люди трезвые, практичные, — поддразнил ее Ясиро. — Или вы приятное исключение?

— А ведь черт-те что с этой телеграммой! — возмутился Сиоми. — В полиции насели на младшую сестру убитой Миэ, требовали, чтобы девушка призналась, что именно она послала телеграмму. — Сиоми вдруг сорвался с места и бросился к телефону: — Ох, не опоздать бы! Нельзя допустить, чтобы этот материал пошел в номер…

Мураока тоже вскочил и задышал буквально в затылок Сиоми:

— Умоляю, побыстрей! Мне ведь тоже надо позвонить.

Все так и покатились со смеху. Насмеявшись, Саёри сказала:

— Между прочим, Коно-сан, у вас есть некоторое сходство с Миэ. Наверное, служащий почтового отделения описал отправительницу, вот в полиции и решили, что это она.

— Совершенно верно! — поддержал ее Ясиро. — Я видел в полиции младшую сестру убитой, и сходство определенно есть, в фигуре, в общем облике. Впрочем, обитательницы «Сираюки-со» все пропорционально сложены, — он усмехнулся, — и вообще приятны во всех отношениях.

Эбизава, ни к кому не обращаясь, пробормотал:

— И все же непонятно… Почему она соврала?.. Ведь на самом деле день ее рождения не сегодня…

— Ох, уж эти юристы! Сухари вы все как один! Где уж вам разобраться в женской душе… — Кёко, удостоверившись, что никто на нее не обращает внимания, протянула руку и украдкой ущипнула Эбизаву.

— Ну скажи, что с тобой? Почему у тебя такое лицо? — вновь промурлыкала Миэ.

— Разве с моим лицом что-то не так?.. — сказал Тацуо Китазава, а про себя подумал, что лицо у него действительно мрачное.

С той минуты, как он прочитал вечерку, на сердце легла тяжесть. Она давила, беспокоила, диссонировала с его теперешним, вполне оптимистическим настроем. И он ничего не мог с этим поделать. Так уже было однажды. Три года назад, когда он расстался с той женщиной. И сейчас глаза его смотрели сквозь Миэ и видели ту, другую.

— Может быть, ты сердишься? — Миэ совсем погрустнела. — Разозлился, что я пришла?

— Дурочка! С чего бы мне на тебя злиться? — усмехнулся Тацуо, и, действительно, никакого раздражения против нее у него не было. — Только вот… Впрочем, ничего…

— Что? Ну, говори же!

— Да нет, ничего…

— Неправда! Ты же только что хотел что-то сказать. Это ужасно, когда не договаривают.

— Тебе не горько, что старшая сестра умерла?

Глаза Миэ расширились — как в трагическом кинокадре.

— Так горько, что хуже некуда! Горько… потому и пришла. Я же говорила, что от работы меня сегодня освободили, а оставаться в той комнате… не могу… жутко… Ну, я и прибежала к тебе. Куда же мне еще деваться! — Миэ сидела на татами, подол юбки не закрывал босых ступней, и пальцы ритмично шевелились, словно жили собственной жизнью. — А в полиции… ужас какой-то… Представляешь — пристали, где я была ночью. Алиби хотели проверить.

— Алиби? И что же? Ты сказала, что была у меня? — вопрос прозвучал напряженно, и Тацуо почувствовал страшное недовольство собой.

— Да ты что? Стану я им говорить! Сейчас совсем некстати, чтобы в полиции узнали про тебя.

— Подумаешь…

— Слушай, не притворяйся, а? Тебе ведь это далеко не безразлично! Интересно, почему мы с тобой встречались тайком? Не хотели, чтобы сестра узнала; так? Вот и получается, что она нам вроде бы мешала, а раз мешала, значит, ее смерть нам на руку… Короче говоря, есть повод для убийства…

— Ну ты и накрутила!

— Конечно, накрутила! Но логика в этом есть. Если полиция что-нибудь пронюхает, отбиться будет не так-то просто. Вон и сейчас мое алиби не дает им покоя.

— Алиби, алиби… — пробормотал Тацуо и вдруг внутренне насторожился: уж не это ли самое алиби добавило тяжести к его и без того тяжелому настроению?..

Он пристально посмотрел во влажные, широко распахнутые глаза Миэ. Она почувствовала что-то неладное, но не отвела взгляда. Нарочито зевнула.

— Ой, не могу больше! С утра на нервах… Спать хочется. — Миэ одним рывком бросила свое тугое, налитое тело на колени сидевшего рядом с ней Тацуо.

Он взглянул на ее раскинутые руки, на полуоткрытые губы и склонился в поцелуе. Но на сердце все равно было тревожно.

Вчера вечером Тацуо Китазава был в баре «Пиджён». Миэ, занятая другими клиентами, улучила момент, подошла к нему и шепнула:

— Можно я сегодня ночью приду к тебе?

— Конечно! Но что случилось? — удивился Тацуо.

— Потом объясню…

Они обычно встречались по четвергам. Началось это с полгода назад. За это время Миэ не пропустила ни одного четверга. Порой она говорила: «Сегодня будем спать как брат с сестрой», но все равно приходила. Как он ни просил, встречаться чаще Миэ не хотела.

— Нет и нет! Мы же вместе так решили.

— Может быть, в другие дни ты ночуешь еще где-нибудь? — спросил он однажды.

Она расплакалась, потом посерьезнела:

— Не говори гадостей! Неужели ты не понимаешь, что мне тоже хочется видеть тебя почаще? Да будь моя воля, я бы каждый день… Но нельзя же, нельзя, сам знаешь.

— Да, но я же не прошу каждый день. А четверги… Ну, прямо как на работу… Уж слишком по-деловому получается. Разве тебе не хочется разнообразия?

Миэ не на шутку загрустила:

— Не терзай мое сердце! Я себя знаю: нарушу наш уговор один раз, а там и пойдет… Не смогу удержаться. Ты, может быть, и сможешь, а я — нет. Пусть остается все как было. Пусть редко, но зато я жду четверга, как праздника.

— А что плохого, если мы будем встречаться чаще? Пустим все на самотек, без всяких ограничений…

— Да нет же! Мне сестру жалко, до слез жалко! Совсем перестанет верить людям… Еще и жить не захочет.

— Ты, по-моему, сильно преувеличиваешь.

— Ничуть! Не понимаешь ты женского сердца… Нет, ничего нельзя изменить, во всяком случае до тех пор, пока сестра живет так, как сейчас, — горячо говорила Миэ.

Поняв, что ее не переубедишь, Тацуо не без раздражения сказал:

— Дичь какая-то получается! Что ж, нам ее смерти ждать, что ли?

— И как у тебя только язык повернулся сказать такое! — вскинулась Миэ. — Надо подождать, когда она влюбится. Встретится же ей в конце концов какой-нибудь мужчина, который ее очарует…

Таким образом Миэ свято блюла «конституцию двоих», как она называла их «четверговое» соглашение. И Тацуо Китазава понял, что неспроста она сейчас решила отступить от правил.

Вечером у него дома она рассказала, в чем дело:

— Представляешь, Суми сама попросила меня переночевать у кого-нибудь из знакомых.

— Что за странная просьба!

— Ничего не странная! Суми тоже живой человек.

— А-а… Ну, это просто прекрасно!

— Еще бы! — И Миэ обвила руками его шею.

Тацуо действительно обрадовался, и не только за них с Миэ. «Повезет еще одной несчастливой», — подумал он.

Когда налетевшая буря прошла, он вернулся к прерванному разговору.

— Интересно, какой он, избранник Суми? — сказал он, не вкладывая никакого особого смысла в свои слова.

— А тебе-то что за дело! — ощетинилась Миэ. — Ему, видите ли, интересно!

Тацуо был ошарашен такой реакцией:

— Не понимаю, почему ты рассердилась. По-моему, вопрос вполне естественный. Мне ведь не совсем безразлично, кто…

— Ах, не безразлично?! Значит, ты до сих пор… — с этими словами Миэ отбросила одеяло, вскочила и, не говоря более ни слова, начала одеваться.

— Послушай, что с тобой? — пораженный Тацуо сел в постели.

Миэ молча схватила пальто, сумку, бросилась к двери и уже на пороге сказала:

— Тебя очень беспокоит моя сестра? Что ж, пойду посмотрю, как она там.

Когда дверь захлопнулась, Тацуо машинально взглянул на часы. Начало второго. Подумал было запереть замок, да не хотелось двигаться. Через несколько минут он уснул.

Потом сквозь сон ему почудилось, что кто-то его будит. Он приоткрыл глаза и тут же зажмурился от яркого света. Горела лампа. У изголовья сидела Миэ, в одной комбинации, и нежно поглаживала его лоб. Часы показывали половину третьего.

— О-о, это ты?.. Вернулась?

Смущенно улыбаясь, Миэ скользнула к нему в постель.

Когда утром Китазава уходил на работу, Миэ еще спала. Ему хотелось спросить ее, почему она вчера так стремительно убежала, а потом вернулась, да жалко было будить. Она ведь заснула очень поздно. Так он и ушел, ничего не выяснив.

Об убийстве Суми Фукуй он узнал только в конце дня, когда прочитал вечерний выпуск газеты. Тацуо тут же позвонил в «Пиджён», но Миэ на работе не было. Естественно при таких обстоятельствах.

Сообщение о трагедии он прочитал дважды. При повторном чтении сердце вдруг дало резкий перебой, словно в него вогнали занозу. Маленькую черную занозу, которая вонзалась все глубже, росла вширь и постепенно наполняла грудь черной болью. Читать стало трудно. Строчки прыгали перед глазами.

Почему-то одна фраза словно держала его на привязи, он перечитывал ее вновь и вновь: «…Предполагаемое время наступления смерти — между часом и двумя часами ночи…»

Между часом и двумя… Это как раз то время, когда Миэ уходила. Интересно, где она была?.. Тацуо вспомнил ее слова: «Тебя очень беспокоит моя сестра? Что ж, пойду посмотрю, как она там». Может быть, она действительно пошла к сестре?.. Если так, то, значит, Суми в это время была еще жива?..

Мысли неотвязно крутились вокруг этого. Одно предположение сменялось другим. Чего только в голову не приходило!

«…Если бы Миэ подольше задержалась у сестры, возможно, дурного бы не случилось…

…Быть может, неожиданный приход Миэ послужил поводом для ссоры между влюбленными. Разразился скандал, и этот самый студент, как его… Оотагаки, в пылу гнева убил Суми…

…Миэ, придя домой, увидела убитую сестру, перепугалась и вернулась к нему…

…Нет, последнее невозможно. Очевидно, Миэ вообще туда не ходила. Если бы она увидела убитую, то рассказала бы ему… И уж во всяком случае, не смогла бы так спокойно спать…»

Наконец он пришел к выводу, что все равно ни до чего путного не додумается. Надо встретиться с Миэ. Только тогда откроется истина.

Тацуо попытался отделаться от мучительно-навязчивых мыслей, хотел прогнать черную боль, копошившуюся внутри. Разложил принесенные с работы бумаги, занялся делом. На какое-то время отвлекся, но перехитрить боль не так-то просто. Комок в горле вроде бы исчез, но чернота выпала в осадок, и избавиться от него он так и не смог.

Поздно вечером, когда пришла Миэ, ничто не изменилось. Саднящее чувство не проходило, мешая ему откровенно поговорить с девушкой. А когда она упомянула про алиби, черный осадок всколыхнулся, и боль снова встала комом в горле. Тацуо целовал и ласкал Миэ словно бы по принуждению.

Наконец он решился заговорить:

— Послушай, Миэ… Ты вчера ночью ушла от меня. Где же ты все-таки была? — В ее глазах на миг отразилось такое отчаяние, что Тацуо поспешно добавил: — Я еще утром хотел спросить тебя, но ты так крепко спала.

— Понятно! Вы изволите меня подозревать, — с надрывом произнесла Миэ.

И Тацуо понял, что наступает критический момент. Подчеркнутая вежливость у нее обычно бывала прелюдией к истерике. И действительно, она начала кричать:

— Не хочу… не хочу… не хочу… Не смей так думать!..

Уткнувшись в его колени, Миэ дрожала и извивалась, а он тихо гладил ее по спине. Внезапно она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Он невольно отвел взгляд.

— Хорошо, я все расскажу. Но если ты мне не поверишь… Тогда… не знаю, что со мной будет…

Вчера вечером, когда у нее еще не прошло опьянение любви, он вдруг заговорил о Суми. На Миэ это подействовало, как удар хлыста, — да как он смеет, обнимая ее, думать о таких вещах! Обида жгла ее нестерпимо, и она бросилась прочь. Переночевать есть где. В «Сираюки-со» пустует комната номер два. Она не заперта. Имеются диван-кровать и постельные принадлежности. Эту комнату порой используют для свиданий. Две или три швеи из ателье Таэко Кинугавы, домоправительницы «Сираюки-со», водят туда любовников. Если задерживаются до той поры, когда перестают ходить трамваи, остаются там ночевать. Что ж, на этот раз там переночует Миэ.

В «Сираюки-со» было тихо, все уже спали. К счастью, вторая комната была свободна. Миэ вошла и в темноте начала стелить постель. Свет включить побоялась — если заметит Кинугава, жившая в соседней комнате, неприятностей не оберешься.

И вдруг Миэ услышала, как поворачивается ручка двери. С перепугу юркнула за диван, даже не успев подумать, что будет, если пришедшие зажгут свет…

Миэ на секунду замолчала, потом заговорила снова:

— Знаешь, мне повезло. Они разговаривали в темноте. Видно, тоже не хотели, чтобы их обнаружили… Надеюсь, меня они не заметили…

— Они?.. Сколько ж их было?

— Вроде бы двое.

— Кто-то из живущих в доме?

— Понимаешь… — Миэ сдвинула брови, — я же их не видела. Темно ведь было. И потом я пряталась… Но думаю, скорее всего кто-нибудь из соседей.

— А по голосам ты не могла определить?

— Да нет… Я сама не своя была, боялась — вот-вот меня обнаружат. В общем, не до того мне было, чтобы вникать, кто и что… К тому же я с соседями общаюсь мало, вряд ли бы узнала кого-нибудь по голосу. Вот Суми всех хорошо знала, во всяком случае так у нас в доме считали…

— Но ты хоть слышала, о чем они говорили? Может быть, уловила какую-нибудь характерную интонацию или еще что-нибудь?

— Где же уловить… Они говорили очень тихо, а порой, видно, переходили на шепот, тогда вообще все звуки смолкали… Впрочем, кое-что я все же заметила: один из голосов звучал странно…

— В каком смысле странно?

— Ну, словно человек говорит не своим голосом. Не понимаешь?.. Как бы это объяснить… У нас в баре один клиент рассказывал, что, если в рот что-нибудь положить и говорить очень тихо, голос понижается на октаву. Вот так и звучал тот голос, утробно что ли.

— А этот самый студент, про которого в газете писали… Может быть, это он и был?

— Нет, что ты! По-моему, обе были женщины.

— Женщины? Значит, это не было любовное свидание? Что же они там делали?

— Не знаю… Наверное, дело нечисто, иначе зачем прятаться?.. Но я действительно ничего не поняла. Дрожала от страха. Да и холод собачий — на полу-то… К счастью, не так долго они пробыли в этой комнате. А как только ушли, я пулей выскочила и — к тебе. Боялась, что они вернутся… И еще мне было неприятно, что я устроила тебе сцену.

— И ты… не знала, что с сестрой беда?

— Конечно, не знала! И предположить не могла! Сам подумай, кабы знать, разве смогла бы я проспать до позднего утра?

— Да уж, это было бы странно. А как ты думаешь, эти двое не имеют отношения к убийству?

— Честно говоря, такая мысль у меня мелькнула… Домой я пришла часов в десять, там переполох, кошмар. Я и опомниться не успела, как меня повезли в полицию… Пока ехали, я подумала: не сказать ли про них. А вдруг они действительно замешаны…

— И что же? Рассказала?

— Нет. Меня бы ведь спросили, как я попала в эту комнату. И тогда бы пришлось рассказывать все подробно, по порядку. В первую очередь про тебя… Вот тут полицейские в меня бы и вцепились — мол, есть мотив преступления. И вообще я бы не могла доказать, что пряталась в темной комнате, не будучи ни в чем замешанной. Они бы мне не поверили…

«Она права», — подумал Тацуо Китазава. Ему рассказ Миэ тоже показался не совсем правдоподобным. Ни дать ни взять — сцена из приключенческого фильма. Ночь. Кромешная тьма. В нежилой комнате разговаривают двое неизвестных. Вроде бы женщины. Да еще этот голос — утробный или какой там еще…

Уж не скрывает ли Миэ что-то?.. Не лжет ли?.. Тацуо пристально посмотрел ей в глаза и только сейчас заметил черные круги под ними.

Она вздрогнула под этим недоверчивым взглядом и протянула к нему руки:

— Ну что ты?.. Что ты так смотришь?..

Позор… позор… позор… Эта мысль нарывом набухала в мозгу, грозя протаранить черепную коробку.

В тесной трехметровой камере ни вони, ни сырости, ни холода не было. Его прежнее представление о тюрьме не соответствовало действительности. Отопление работало хорошо, и Сёдзи Оотагаки — на тонком матрасе, под двумя одеялами — не мерз. Но душа болела нестерпимо. Чудовищная несправедливость! Оскорблен, унижен, опозорен… Допросы, допросы, бесконечно повторяющееся выяснение обстоятельств. Слепящие блицы фотокорреспондентов в коридоре — по дороге в туалет. Гнусная ухмылка дежурного полицейского, принесшего ему пиалу риса с жареными креветками. Черные следы на всех десяти пальцах. Мокрым полотенцем они не оттерлись… Сыщик брал каждый палец, поочередно, мазал его жирной черной краской и прикладывал к странице «Книги отпечатков пальцев». Со временем, конечно, краска сойдет, но замаранную душу не отмоешь…

Острый, неприязненный, обвиняющий взгляд сыщика неотступно преследовал его. Продолжал колоть и буравить даже в перерывах между допросами. Уснуть бы, забыться хоть на короткое время! Но куда там! Чувство оскорбленного достоинства пересиливало усталость и не давало расслабиться. Но главным было даже не это. Стоило ему закрыть глаза, как в темноте всплывал яркий, очерченный светом образ. Отяжелевшие, было, веки поднимались, и он с удивительной ясностью видел каждую черточку милого лица.

Суми Фукуй… Аканэ, как ее называли… Вот она — до боли реальная — стоит под тусклой тюремной лампочкой, словно перенесшись сюда из вчерашнего вечера…

…Он уже лежал в постели. Свет, кажется, не горел. Но, переодеваясь на ночь, она сказала: «Ты на меня не смотри…» Он не смотрел, отвернувшись, уставился в стену. Потом, не зажигая света, она скользнула к нему в постель. Его уже привыкшие к темноте глаза различили смутно белевшее лицо и казавшиеся почти черными губы. Нет, он так и не увидел ее обнаженной… И все же прекрасная нагота словно бы запечатлелась в его памяти…

Одеяло слегка колыхнулось, едва ощутимо повеяло духами, и он протянул к ней руки. Она погладила их, притянула к себе… Потом был долгий поцелуй…

А дальше?.. Что же было дальше?.. Что делали ее руки? Что делали его руки?.. Просто обнимали или скользили по ее телу? Он не мог вспомнить. Кажется, он коснулся ее груди. В пальцах осталось ощущение нежной, словно сопротивляющейся прикосновению упругости. Но когда это было? Вчера или раньше, когда они допоздна бродили по улицам, и он, не в силах сдержаться, вдруг порывисто обнимал ее?..

Поцелуй… Поцелуй-то он помнил. Но смутно. Может быть, его губы просто прильнули к ее губам и замерли в блаженной полудреме?.. Или они захлебывались страстью, горели, и за слиянием губ последовало полное слияние?.. Но если так, почему же в памяти не осталось ощущения высшего наслаждения от первого обладания любимой женщиной?.. А какой была в ту ночь Суми? Трепетала, ласкала его?.. Он не помнил.

Что же с ним было? Неужели алкоголь заглушил все чувства и стер воспоминания?

Именно это больше всего интересовало полицию.

Полицейский инспектор — Самура, кажется — смотрел на него сквозь толстые стекла очков и, поглаживая маленькие усики, говорил:

— Пьян был, значит?.. Ну и дурак же ты! Говоришь, это у тебя первая женщина… Зачем же ты так напился, а? Или не знаешь, что бывает с мужчиной, когда он сильно переберет?.. Ох уж эти интеллигенты — и переспать-то со своей милашкой толком не могут! Без алкоголя не решаются, а с алкоголем вон что получается…

Оотагаки молчал. Да как он смеет задавать такие вопросы?! Вульгарный, отвратительный тип! Полиция, пользуясь данной ей властью, позволяет себе копаться в самом интимном… Но разве можно рассказать об этом? Уж лучше молчать.

Впрочем, в словах инспектора имелся свой резон. Оотагаки в тот вечер пил виски. Выпил, должно быть, много. Потому что трезвым не отважился бы лечь с Суми в постель. И не только лечь — даже прикоснуться к ней побоялся бы. Ведь он и раньше ужасно робел.

Дом, в котором квартировал Оотагаки, находился не очень далеко от «Сираюки-со», и с некоторых пор он каждый вечер провожал Суми, а потом уже отправлялся к себе. В один из таких вечеров Оотагаки сказал:

— Вы такая прелестная, так бы и съел вас!

Суми рассмеялась:

— Ой, Оотагаки-сан, вы случайно сегодня не перепили?

— Пожалуй… Могу сказать что угодно, не владею собой… И глаза у меня — видите, какие?

Суми остановилась под уличным фонарем и начала его разглядывать.

— И правда, ужасные глаза. Красные, как у кролика!

— Красные — это ладно. Да вы посмотрите хорошенько! Они же совсем мокрые, плачут от бушующей во мне страсти.

— Какой глупенький! — вновь рассмеявшись, сказала Суми. — Выходит, трезвый вы и слово вымолвить боитесь?

Тон, каким это было сказано, словно развязал ему руки. Нарочно пошатнувшись, Оотагаки ухватился за Суми и приник к ее губам.

Да, в тот раз он тоже довольно много выпил…

Оотагаки лежал, укрывшись одеялом. Освещенная тусклой лампочкой, одиночка действовала угнетающе. На стене, на уровне его глаз, расплылся темноватый потек. Откуда бы ему взяться в подвале? Крыша ведь далеко, дождь сюда не проникнет. Он вгляделся и понял, что это рисунок. Примитивное — и от этого еще более эротичное — изображение нагой женщины. Какой-то бедолага, побывавший здесь до него, убивал таким образом время. Странно, как сильно может порой воздействовать примитив.

Оотагаки даже передернулся, представив, какие страсти переполняли автора. Закрыл глаза, смотреть на это не было сил. И вдруг подумал: а Суми больше нет…

Больше нет. Необоримая неотвратимость этого факта резанула сердце нестерпимой болью. Вот так все и проходит. Как прошло детство и вслед за ним отрочество. Нет и никогда больше не будет… Вспомнилось, как он встречал ее после закрытия «Дэра». Не у дверей — где-нибудь на приличном расстоянии от бара. Она не хотела, чтобы их кто-нибудь увидел. Говорила ему: «Ты человек с будущим». А он строил планы и хотел это самое «будущее» разделить с ней. Суми слушала его с грустью… Как ярко сейчас все вспоминается! Память подсовывала ему все новые и новые отрывки из совсем недавнего и такого уже далекого прошлого.

Однажды, пресытившись ролью покорного влюбленного, он сделал ей предложение.

— Нельзя! — отрезала Суми. — О причинах не спрашивай. Никогда больше не говори об этом. Даже думать забудь!

Пораженный ее резкостью, он растерялся. Не посмел возразить и больше к этой теме не возвращался.

Оотагаки повернулся на другой бок. Брюки сползали — ремень у него отобрали. Надо бы их подтянуть, а еще лучше снять на ночь, но не хотелось канителиться. И потом начни он возиться, сейчас же появится дежурный и станет заглядывать.

Он закрыл глаза и вновь погрузился в воспоминания о Суми.

Вчера она была особенной: из нее ключом била радость. Он, помнится, удивился: никогда раньше не видел ее такой. Весь вчерашний день — с момента встречи и до сна — прошел под знаком этой неуемной радости.

Вчера во второй половине дня она позвонила ему домой.

— Послушай, ты сегодня свободен?

— Абсолютно! Просто не знаю, куда себя девать.

— Ты не мог бы со мной встретиться? На работу я сегодня не пойду.

Когда он пришел в указанное кафе, Суми уже была там. Перед ней стояла пустая чашка из-под кофе. Он взял ей фруктовый сок, себе — кофе.

Оотагаки плохо разбирался в женских туалетах, но сейчас заметил, что одета она несколько иначе, чем обычно. На ней был строгий темный костюм. Пальто лежало рядом на стуле. Наверное, она специально его сняла, чтобы продемонстрировать обнову.

— На заказ шила? Очень тебе идет. Надела новое платье и сидишь себе скромненько в уголочке…

— Скромненько? — Она улыбнулась. — Понимаешь, все платья, в которых я хожу на работу, достаточно экстравагантные. Вот мне и захотелось сшить что-нибудь поскромнее. Для серьезных встреч.

— Что значит — для серьезных? Ты, наверное, хотела сказать: для таких, которые ни к чему не обязывают.

— Да нет же! Я сказала именно то, что думала. Ведь это первое наше настоящее свидание. И я отношусь к нему очень серьезно.

— Действительно, первое. Вдвоем, среди бела дня… Обычно ты ведь избегаешь посторонних взглядов, а сейчас кругом полно народу… Знаешь, когда ты назначила здесь встречу, я очень удивился. Случилось что-нибудь?

— Ничего не случилось, просто очень захотелось тебя увидеть… А вообще-то, у меня очень хорошие новости…

— Какие же?

— Я тебе скажу попозже. Через недельку, ладно? А пока потерпи! — Суми озорно рассмеялась.

В баре она смеялась совсем по-другому, словно преодолевая прочно поселившуюся в душе грусть. А сейчас так искренне, так радостно…

Оотагаки вдруг задумался: «Очень хорошие новости…» Что же это было? Что в ее жизни произошло?

Вчера он увидел совсем другую Суми. Конечно, она не чувствовала себя усталой, как вечерами после работы. Но дело не в этом. Все было необычно: свидание по ее инициативе, время и место встречи, радостное настроение… До этого она, как правило, старалась избегать посторонних глаз, а тут кафе в центре города. Суми, бывало, говорила: «У тебя хорошее будущее. Не хочу его подпортить. Увидит нас кто-нибудь из твоих знакомых, пойдут сплетни…» Он верил в ее искренность, хотя порой душу точил червячок сомнения — быть может, не о нем она печется, а старается поддержать свое реноме женщины строгих правил… И вдруг — дневное свидание, кругом полно народу. Что же так повлияло на ее поведение? Что она подразумевала под «хорошим»?

Но самое удивительное то, что она оставила его ночью у себя. Несколько раз, основательно выпив для храбрости, он предлагал ей пойти в отель. И она всегда решительно отказывалась. А тут — сама… Может быть, это тоже как-то связано с этим самым хорошим?..

Перевернувшись на спину, Оотагаки продолжал размышлять.

Надо рассмотреть «очень хорошие новости», так сказать, со всех точек зрения. Допустим, новая работа. Суми явно тяготилась профессией кельнерши и нередко жаловалась, что ничего другого, более соответствующего ее характеру, подыскать не может. И вдруг нашла. Что-нибудь серьезное, спокойное. Хорошая новость? Безусловно!

Что еще?.. Ну, скажем, изменение материального положения. Умер кто-нибудь из дальних родственников и оставил ей наследство. Или крупный выигрыш по лотерейному билету… Или — бывает же такое — шла по улице и нашла портфель, набитый деньгами… Да, может быть и то, и это, но все варианты никак не объясняют решения Суми провести с ним ночь. Значит, что-то совсем другое. Что еще женщина может считать очень хорошим?.. Замужество! Конечно же, удачное замужество! И как это он раньше не подумал?

Ей сделали предложение. И руки просил не какой-то там студент, а солидный, преуспевающий человек. И небось все принятые в таких случаях формальности, все традиции были соблюдены. Предложение она приняла, а напоследок, перед вступлением в законный брак, решила переспать с влюбленным в нее юнцом. В память об их добрых отношениях. Или, скорее всего, просто из чувства жалости.

Пожалела, значит. Бросила кость, как собачонке. Боль от такого оскорбления была куда острее, чем от оскорбительного поведения полицейских. Все, все ложь — и ее стыдливость, и нежность, и обнимавшие его руки! Так бы и дал ей по морде! Захлестнувшие его обида и ярость требовали выхода. Из горла рвался крик.

— Сволочь она, эта Суми! — произнесли его губы.

Ему казалось — почти беззвучно, но на самом деле это был настоящий вопль.

Дверь распахнулась. На пороге стоял дежурный полицейский. Видно, как раз в это время делал обход и услышал.

— Что ты сказал?

— Что?.. — Оотагаки уставился на него бессмысленным взглядом.

Тот ухмыльнулся.

— Повторить?

— «Сволочь она, эта Суми!» — вот что ты сказал, парень. Значит, ты ее убил.

С этими словами он вышел и запер дверь. В коридоре прозвучали его удаляющиеся шаги.

Оотагаки охватило отчаяние.

Он выпрямился и сел на своем жестком ложе. До сих пор ему страстно хотелось оправдаться. Или, на худой конец, хотя бы произвести благоприятное впечатление на стражей закона. Теперь ему стало все равно. Более того, слова полицейского «Значит, ты ее и убил», дали новое направление его мыслям.

«Убил? Он?!.. Бред какой-то! Не убивал, не убивал!..» — несколько раз повторил он мысленно и вдруг запнулся. — «Убежден ли он в этом? Да, да, да, убежден! Чтобы он, этими вот руками… Разве бы он смог?! Или… неужели… смог бы?..» Полицейский услышал его вопль, услышал, как он назвал Суми сволочью, и сделал вывод. Ну да, в нем забушевала дикая ярость, когда он подумал, что Суми, собираясь замуж за другого, вдруг преисполнилась жалости к своему верному поклоннику и решила ему отдаться. А если бы он узнал об этом раньше — тогда, когда Суми была рядом?..

Он обхватил руками голову. Задал самому себе вопрос: если бы вчера вечером он услышал все это из уст своей любимой, мог бы он ее убить?.. Ответ был однозначным, — нет! Пусть боль, пусть уязвленное самолюбие, но есть же у человека самоконтроль, удерживающий его от непоправимых поступков. И тут же возник контрвопрос: а если самоконтроль утерян? Под влиянием алкоголя, например?..

Все эти рассуждения окончательно сбили его с толку. Убежденность в собственной невиновности пошатнулась. Как он может что-либо утверждать, если даже не помнит, обладал ли он Суми?.. Раньше он никогда не напивался до такой степени. Гордился даже, что не бывает по-настоящему пьян. А что же вчера? Сколько он выпил? Вроде бы всего три небольших стаканчика виски. Нет, не может быть — от такого количества память не отшибает. Наверное, гораздо больше. Выходит, он и это забыл. Неоспоримо только одно: он напился до потери сознания и теперь не может вспомнить, что у него было с Суми.

Он уткнулся головой в колени, закрыл глаза и попытался представить себе такую сцену.

Они в постели. Губы слились с губами. Его руки ласкают Суми, касаются ее груди… И вдруг она от него отстраняется:

— Послушай, я… должна тебе сказать… Ну, в общем, я выхожу замуж…

— Замуж?.. Но как же… За кого?

— Ты его не знаешь. Не хотела я сперва говорить, но…

— Не верю! Зачем ты так зло шутишь?!

— Я не шучу! Это правда.

— Тогда… зачем же ты со мною… вот так?

— Но ведь ты так хотел этого… Мне стало тебя жалко…

Мог состояться такой разговор вчерашней ночью? Вполне возможно. Вот тут-то он и впал в бешенство. Еще бы! В такую минуту понять, что не любовь, а жалость открывает тебе объятия!

Бешенство, внезапный порыв острой ненависти. Отсюда недалеко до убийства. Наверное, он сдавил ей горло теми самыми руками, которыми с такой нежностью ее ласкал. А потом, когда она потеряла сознание, докончил дело галстуком… Шок от совершенного был настолько силен, что он впал в прострацию и память дала сбой.

Что ж, версия вполне правдоподобная. Во всяком случае, куда правдоподобнее версий полиции о самоубийстве по сговору или о соучастии в преступлении сестры убитой.

Как ни странно, он почти успокоился. От недавнего лихорадочного состояния не осталось и следа. Словно внутри что-то отпустило. Он вступил в единоборство с собственной памятью и — как ему казалось — вышел победителем.

Навалилась усталость. Надо выспаться. Завтра он все расскажет Эбизаве, а потом сделает заявление полицейскому инспектору.

Оотагаки опять улегся. Спать, спать…

Совсем измучилась. Тело, словно чужое. Легла в постель, вытянула ноги. Даже пошевелиться трудно. Усталость продолжала распространяться, наливая свинцом не только кончики пальцев, но даже ногти.

Лекарство одно — сон. К утру все пройдет. Давно она так не уставала. Пожалуй, со школьных лет, когда они ходили в походы всем классом. После похода вот так же гудели руки и ноги, ломило поясницу. С трудом добиралась до постели, уже в полудреме натягивала ночную рубашку и засыпала мгновенно, едва голова касалась подушки. Силы восстанавливались быстро — несколько часов сна, и хоть снова шагай по горам и долам. Сейчас не то. При меньших затратах энергии спать надо гораздо дольше, чтобы вновь почувствовать себя человеком. Да и засыпается не так легко.

Словно в подтверждение этой мысли, сон никак не приходил. Перед закрытыми глазами кинолентой раскручивались события минувших суток.

…Вчерашняя ночь. Пустая комната. Темнота. Неизвестный… Кто бы он ни был, в дальновидности ему не откажешь. Все идет так, как он предсказал… Но все же; кто он?.. Или она?.. Единственная зацепка — голос. Впрочем, какая зацепка, когда зацепиться-то не за что. Глухой, утробный, явно измененный голос. Может принадлежать кому угодно из живущих в их доме, и в то же время вроде бы чем-то отличается от всех знакомых ей голосов. Вот если бы она запомнила детали одежды… В туалете ведь горела лампочка. Но в памяти запечатлелось нечто черное и металлический блеск пистолета. Да, перепугалась она до полусмерти… Даже странно: по роду деятельности с кем ей только не приходится встречаться, ко всякому привыкла, а тут… Конечно, пистолет сыграл свою роль… Да ладно, черт с ним, не все ли ей равно в конце концов, кто это был! Спать надо…

…А расследование… Она и не думала, что все пройдет так легко и просто. Примчались полицейские, всем задали стандартный вопрос: «В комнате ничего не трогали?», а когда узнали, что дверь была заперта, и вовсе оставили жильцов в покое. Потом, правда, спрашивали про Аканэ: что она собой представляла, были ли у нее связи с мужчинами и прочее. И про ее младшую сестру — в том же духе, каково ее поведение. А насчет подозрений… Полиция прямо-таки вцепилась в этого студента, как его… Оотагаки, кажется… Да, все подозрения падают на него… Так что же ей беспокоиться — то, что случилось с ней ночью, никого не интересует, потому что ни одна живая душа об этом не знает. Короче говоря, все складывается благоприятно. Но…

Но если… Хватит дурацких мыслей! Заснуть бы скорее…

Закурить, что ли? Это снимет напряжение. Впрочем, в комнате холодно, неохота вылезать из-под одеяла. Однако она уже встала. С курением так всегда: стоит сказать себе «воздержусь», как захочется с неодолимой силой.

На всякий случай проверила дверь — заперта ли. Все в порядке. И тут… Между дверью и полом была едва заметная щель. Этим ее комната отличалась от всех прочих в их доме, где двери были пригнаны вплотную. В ее комнате щель образовалась после поломки и последующего ремонта, произведенного прежним жильцом. Маленький дефект не доставлял никаких хлопот — сквозняка не чувствовалось и подсмотреть, что делается в комнате, невозможно. Так вот, сейчас в щелке торчало что-то, клочок бумаги что ли. Когда она ложилась спать, ничего не было. Видно, кто-то подсунул.

Забыв про сигарету, она быстро наклонилась. Так и есть — бумага, самая обычная, грубая, сероватая. Листок сложен вчетверо. Она его развернула. Записка. Написана карандашом. Почерк корявый, неуклюжий. Видно, для маскировки писали левой рукой.

Она прочитала:

«Все складывается удачно. Надеюсь, и дальше так пойдет. Будь осторожной, соблюдай наш уговор, и ничего не откроется. Постараюсь как можно скорее раздобыть деньги. Как только раздобуду, передам тем же способом, что эту записку. Прошу мне верить. Всего хорошего.

Но, если попытаешься разнюхать, кто я, или сболтнешь лишнее, в этом доме тебе больше не жить. Да и вообще, мало ли что может с тобой случиться. Ладно, это я так, на всякий случай».

Сидя за стойкой, Кёко нервничала. Никак не могла включиться в разговор собравшихся в «Дэра» женщин. Глянула на часы, подарок Эбизавы. Обычно, когда она смотрела на них, ее охватывало теплое чувство, но сейчас этого не было.

…Куда он запропастился! Больше чем на полчаса опаздывает…

Вчера вечером договорились собраться здесь в десять утра. Сейчас уже около одиннадцати, а Эбизавы все нет. Впрочем, и репортеров тоже. Хоть бы позвонили.

— Сколько можно ждать! — в третий или четвертый раз произнесла вслух Кёко.

— Да, опаздывают, — кивнула Сэйко Коно, актриса, работавшая на радио. — Даже странно — все четверо. Может, случилось что-нибудь…

Она сегодня специально взяла отгул и теперь попусту тратила время.

— Ну, если бы что-то случилось, я думаю, они все-таки позвонили бы. Ведь знают же, с каким нетерпением мы ждем результата…

Вчера они решили, что Кёко обратится в полицию с просьбой отозвать заявление о нанесенном ей со стороны Оотагаки материальном ущербе. Инициатором этого был Эбизава, считавший, что в таком случае у полиции не будет повода для немедленного ареста Оотагаки. Формальную сторону взяли на себя Сиоми и Ясиро. Кёко долго колебалась, прежде чем согласиться. Утром она с большой неохотой уступила просьбе полиции, а теперь, отзывая собственное заявление, вроде бы противодействовала ее работе. Особенно ее волновали могущие последовать за этим придирки Томихары из отдела полиции нравов.

— Судя по утренним газетам, полиция не сомневается в виновности Оотагаки, — сказала Сэйко Коно, ни к кому не обращаясь. — Специальную группу расследования они создавать не собираются. Считают, что признание подозреваемого — вопрос времени. В свете этих событий миссия Сиоми и Ясиро становится абсолютно бессмысленной.

— Что-то я не понимаю… — Сакаэ чуть ли не с обидой надула губы. — Репортеры, конечно, могут не так уж много, но надо же довести дело до конца…

— Откуда вы знаете — быть может, Оотагаки уже признался, — изрекла манекенщица Дзюнко Нисихара таким тоном, словно в голову ей пришла гениальная мысль.

— Не может быть! — живо отозвалась Кёко, хотя прежней уверенности у нее уже не было.

Вчера вечером, когда они здесь совещались, она была твердо уверена в невиновности Оотагаки. Позже, уже лежа в постели, вдруг подумала, что ее уверенность ни на чем не основана. И вообще, что это на нее нашло — заниматься частным сыском?! Не надо было ввязываться…

Сейчас ее тоже одолевали сомнения в правильности собственных действий, потому она так и нервничала в ожидании Эбизавы. И еще одна мысль не давала ей покоя: если Оотагаки действительно признается в убийстве, то отзыв ее заявления окажется верхом глупости, своего рода противодействием работе полиции. Хоть бы скорей узнать, что там происходит!

— Что же это такое в конце концов! — Кёко в который раз посмотрела на часы.

И тут дверь распахнулась.

— Опоздал, опоздал! Приношу мои глубочайшие извинения! — с этими словами Эбизава вошел в бар.

— Как хорошо, что вы наконец пришли, сенсей! Мадам сама не своя, — защебетала Сакаэ, помогая ему снять пальто. — Вчера поздно засиделись, устали. Наверное, решили поспать подольше, да?

— Да что вы, милочка, какой сон! Работал. Утром мне позвонили из полиции, сказали, что Оотагаки хочет меня видеть…

— О-о, так у вас состоялось с ним свидание? И что же?

Взоры всех женщин обратились к Эбизаве.

— В общем, ничего хорошего… — Эбизава глубоко вздохнул и сделал паузу, словно давая возможность присутствующим сосредоточиться.

Кёко глянула на него с легким неодобрением — актерствует… Сказывается профессиональная привычка…

— Ну, сенсей, говорите же! Почему — ничего хорошего? Мы сгораем от нетерпения.

— Оотагаки собирается признаться в совершенном убийстве. Я его отговаривал, советовал еще немного подождать, но он, как видно, убедил себя в собственной виновности.

— Сенсей, расскажите, пожалуйста, все по порядку, — сказала Дзюнко Нисихара, положив ладонь на руку Эбизавы.

«Что за фамильярность!» — подумала Кёко, окинув неприязненным взглядом красивое, умело подгримированное лицо Нисихары.

— Суть вот в чем, — начал Эбизава и, подробно изложив мысли Оотагаки обо всем случившемся, заключил: — В своеобразной логике ему не откажешь. Во всяком случае, это объясняет многое: почему Аканэ оставила его у себя, почему этот спокойный, застенчивый парень впал в ярость и совершил убийство. Короче говоря, вроде бы разрешены те вопросы, над которыми мы с вами ломали голову вчера вечером.

— Действительно, — вздохнула Саёри. — Все становится на свое место.

— А как вы думаете, сенсей, полиция поверит его рассказу? — Нисихара кокетливо улыбнулась Эбизаве.

— Думаю, не поверит.

— Почему?

— Видите ли, до сих пор вопрос стоял так: кто преступник, Оотагаки или некий X. Если Оотагаки признается, в центре внимания полиции будет уже иное: действительно ли Оотагаки напился до такой степени, что, совершив в состоянии аффекта убийство, впал в беспамятство, или же преступление это преднамеренное, обдуманное заранее. Вполне естественно предположить, что, пытаясь смягчить свою вину, он выдумал всю эту душеспасительную историю. Поэтому я и посоветовал ему не торопиться с признанием. Что касается нас… Мне думается, мы в любом случае должны попытаться выяснить как можно больше…

В это время за дверью послышался визг тормозов, и через минуту в бар вошли два молодых человека в накинутых на плечи пальто — Сиоми и Ясиро.

— Эбизава-сан, что же вы делаете?! — с ходу накинулся на адвоката Сиоми. — Ведь вчера вечером об этом и речи не было, а сегодня вы…

— Позвольте, в чем дело?

— Вы еще спрашиваете! Не вы ли вчера посоветовали нам пренебречь на время профессиональными интересами и действовать согласованно? Но стоило нам внять вашему совету и направить совместные усилия на спасение Оотагаки, как вы, никого не поставив в известность, начинаете сепаратные действия и устраиваете такой спектакль, что только диву даешься! Короче говоря, мы чувствуем себя полными дураками.

Сиоми просто захлебывался от возмущения. Ясиро, дымя сигаретой, сверлил Эбизаву насмешливым взглядом. Чувствовалось, что и он готов ринуться в атаку.

— Простите, господа, я ничего не понимаю. Что в моем поведении вызвало такую бурю?

— Могу рассказать с подробностями. — Ясиро затянулся и выдохнул большое облако дыма. — Согласно вчерашней договоренности сегодня утром мы отнесли в полицию заявление Кёко-сан об отзыве ее иска. Начальник розыскного отдела, как и следовало ожидать, затеял канитель — то да се, пусть, мол, заявительница сама придет и, вообще, как это можно чинить препятствия работе полиции. Мы, конечно, возражали и про себя радовались: понимали, что арестовать Оотагаки по подозрению в убийстве они не решаются. Потом начальник розыска ушел, сказал, что должен поговорить с их главным. Минут через тридцать вернулся. Улыбка до ушей, весь так и сияет. Пожалуйста, говорит, отзывайте заявление Санады-сан, мы не возражаем. Что за черт! Почему такой резкий поворот? Мы ушли, стали выяснять по другим каналам, в чем дело. И что же? Оказывается, Оотагаки признался. И признался сразу после беседы с вами, Эбизава-сан. Следовательно, вы его уговорили. Нам бы очень хотелось услышать из ваших уст, по какой причине вы так поступили.

— И не только это, — добавил Сиоми. — Мы, естественно, спросили о подробностях, чтобы дать материал в наши газеты. Нам сказали, что с публикацией надо повременить, но, уж если нас так интересуют детали, можно получить информацию у адвоката. Выходит, полиция считает, что Оотагаки действует по вашей подсказке. Им это на руку — теперь они получат ордер на арест по подозрению в убийстве. Правда, впечатление такое, что с этим признанием не все еще ясно, но главное — оно есть. Вот нам и хотелось бы знать, почему на данном этапе расследования вы сделали такой шаг? Или вы действительно убедились в виновности Оотагаки?

По мере того как они говорили, выражение лица Эбизавы менялось, он хмурился, покусывал губы. Кёко понимала, что он огорчается и в то же время напряженно о чем-то размышляет. Неужели репортеры правы и Оотагаки с помощью Эбизавы сочинил эту историю? Если действительно так, чем руководствовался Эбизава?.. Как бы то ни было, ей было тяжело слушать упреки в его адрес. Она поставила на стойку стаканы с водой и сказала, обращаясь к нему и репортерам:

— Выпейте, пожалуйста. Может быть, это вас немного охладит…

3

Эбизава некоторое время молча водил пальцем по стойке, словно стирая пыль, потом пробормотал:

— Глупый мальчишка! Не выдержал-таки!

Потом он пересказал репортерам то, что уже было известно присутствующим женщинам, и закончил:

— Даю честное слово, я ничего не подсказывал Оотагаки и не сочинял этой истории. Наоборот, посоветовал ему пока держать язык за зубами, потому что полиция воспримет его признание как уловку. А он, значит, выложил им все свои домыслы… Да, пребывание в камере действует на психику… Теперь все очень усложняется. Потребуются веские, неопровержимые доказательства его невиновности, иначе дело плохо. И эти доказательства необходимы в первую очередь для него самого: он ведь убедил себя, что все было именно так, как ему кажется…

— Н-да… А вы-то сами, Эбизава-сан, как считаете? Это его фантазия или он действительно виновен?

— Не могу разобраться… Если следовать его логике, вроде бы все могло быть и так, как он рассказывает…

Сиоми и Ясиро переглянулись, потом Сиоми сказал:

— Как бы то ни было, мы обязаны дать сообщение о признании подозреваемого в наших газетах. Ведь само признание — это факт, от него никуда не денешься.

Он потянулся к телефону, но тут неожиданно вмешалась молчавшая до сих пор Сэйко Коно:

— Одну минуточку! — Она даже привстала из-за стойки. — Все, что здесь говорилось, мне кажется неубедительным.

— Что, что? — Сиоми, не набрав номера, положил трубку.

— Основа всей этой истории — предположение о том, что Аканэ выходит замуж. Но, насколько я ее знаю, она бы не держала этого в секрете. Обязательно рассказала бы кому-нибудь из приятельниц. А тут она даже мне ничего не сказала, хотя мы всегда говорили с ней обо всех делах. Мне кажется, что ничего подобного не было, это просто домыслы Оотагаки.

— Да, пожалуй… — согласилась Кёко. Аканэ очень ценила ее мнение и обязательно бы с ней посоветовалась в таком важном деле, как замужество. А уж если бы речь шла о «блестящей» партии — тем более. Об этом каждая бы рассказала. — Мне она тоже ничего не говорила. А вам, Сакаэ-сан?

— Ни слова. О браке она вообще никогда не заговаривала.

— Знаете, — Эбизава несколько оживился, — от ваших слов на душе чуть-чуть полегчало. В версии Оотагаки появился сомнительный момент. От него и будем танцевать дальше. А вдруг мы найдем еще что-нибудь в этом роде. Важна любая мелочь. Не показалось ли кому-нибудь сомнительным еще что-либо?

— Мне кажется… — негромко произнесла Саёри. — Мне как-то не верится, что он опьянел до полной потери памяти. Насколько я могу судить — Оотагаки ведь наш постоянный клиент — он мог выпить очень много, и никогда ничего подобного с ним не случалось…

— Ну-у, всякое ведь бывает, — усмехнулся Ясиро. — Я тоже могу много выпить — и ничего… Но порой проснешься утром с перепоя и думаешь: где же это я заночевал?..

— Смотрите, Ясиро-сан, я скажу вашей жене! Дома небось говорите, что проработали всю ночь, — полушутя-полусерьезно сказала Кёко. Ее возмутило, что Ясиро говорит такие вещи при женщинах.

— Зря будете стараться, мадам. Это все было до женитьбы, а теперь я образец примерного поведения.

— Не знаю, не знаю, — продолжила свою мысль Саёри. — Сколько же нужно выпить, чтобы абсолютно ничего не помнить… Не верится мне, что он так напился перед ответственной ночью.

— «Перед ответственной ночью» — это вы хорошо сказали, — кивнул Эбизава. — Но человек пьющий порой теряет чувство меры. Кстати, у Аканэ было много спиртного?

— Что вы! — живо отозвалась Сэйко Коно. — Аканэ вообще не пила, так что никаких запасов у нее не было. Когда мы играли в карты, Оотагаки намекнул, что неплохо бы пропустить стаканчик. Ну, я сходила к себе и принесла виски. Но бутылка была неполная.

— И пил он один?

— Нет, я выпила и Чизуко Хамамура тоже.

— А льда не было?

— Не было. Мы с Чизуко выпили безо льда, по одному бокалу.

— А воду пили?

— Мы — нет. А Оотагаки пил, после нескольких бокалов виски его, видно, мучила жажда.

— А еще что-нибудь пили? Не обязательно спиртное, чай там или кофе? — вдруг заинтересовался Сиоми.

Кёко не поняла, почему он об этом спрашивает, но взглянула на него с надеждой — очевидно, Сиоми неспроста задал такой вопрос.

— Да, я вспомнила, — сказала Сэйко Коно. — Под самый конец мы пили чай. Чизуко сказала, что у нее есть очень хороший сорт — «липтон», сходила к себе и принесла.

— А потом, когда мы пришли, Оотагаки съел несколько пирожных, — добавила Саёри. — Мы принесли ояки.

— Это с начинкой из соевого крема, да?

— Да, Аканэ их очень любила, вот мы и купили, собираясь ее проведать.

— Любитель спиртного и любитель сладкого… Все, значит, вместе! — Эбизава даже языком причмокнул, словно восхищаясь таким редким сочетанием.

— Он ел и приговаривал, что заедать выпивку сладостями — плохо для желудка.

— Точно! — подхватила Сакаэ. — Аримура, как услышал, сбегал и принес какое-то желудочное лекарство.

— Вы уверены, что желудочное? — спросил Сиоми.

— А какое же еще подойдет в таком случае? Я тоже взяла немножко и приняла на следующий день после еды…

4

— Давайте подведем итоги, — произнес Эбизава, снова беря бразды правления в свои руки. — После сегодняшней нашей беседы четко обозначились вопросы, на которые мы должны постараться дать ответ. Во-первых: что имела в виду Аканэ, когда говорила о чем-то очень хорошем. Во-вторых: ни у кого из свидетелей не сложилось впечатления, что Оотагаки сильно опьянел. Во всяком случае, когда уходили последние визитеры, он вполне отдавал себе отчет в своих действиях. Спрашивается — что подействовало на него таким оглушающим образом, что он полностью отключился. Этот момент очень важный для его защиты, если допустить, что преступление совершил он. И последнее — то, о чем мы уже говорили ранее: если убийца не Оотагаки, а некий X, как проник он в комнату, как ухитрился, уходя, запереть дверь изнутри.

Кёко, внимательно слушая, втайне любовалась Эбизавой. Обычно ей нравилось наблюдать, как он, поставив локти на стойку, лениво потягивает виски. Но такой, как сейчас, — собранный, сосредоточенный, четко излагающий свои мысли — он ей тоже очень импонировал.

— Эбизава-сан, — сказал Ясиро, — хочу сообщить вам о результатах вскрытия. Причина смерти: удушье в результате удушения галстуком. На затылочной части головы след от легкого удара. Однако повреждение настолько незначительное, что не могло привести даже к потере сознания. Это, пожалуй, все. Да, еще одно удалось узнать: мочевой пузырь оказался совершенно пустым…

— Так, так, пустой мочевой пузырь… — Эбизава, прикрыв глаза, на короткое время задумался. — Получается, что ее убили сразу после того, как она сходила в туалет…

— О, в связи с этим я кое-что вспомнил! — оживился Сиоми. — Вчера я беседовал с младшей сестрой Аканэ. Из ее слов следует, что туалет находится очень близко от их комнаты и зимой, когда холодно, они ночью почти всегда туда ходят. Она еще упомянула об удобстве их замка: поставишь ручку в определенное положение — не надо беспокоиться, что дверь захлопнется.

— Значит, Аканэ легла в постель с Оотагаки, потом встала, пошла в туалет, и тут ее убили… — задумчиво произнес Ясиро. — Опорожненный мочевой пузырь в какой-то мере опровергает версию Оотагаки. Я думаю, стоит еще покопаться в этом деле; а?.. Пожалуй, не надо давать в газету подробностей признания подозреваемого. Сообщим лишь о самом факте.

Ясиро поднял телефонную трубку.

— Давайте распределим обязанности — кому чем заняться. Кстати, скажите, Мураока-сан придет?

— Да, конечно, — ответил Ясиро, набирая номер. — В полиции началась мышиная возня, вот его и попросили выяснить, что к чему. Думаю, он скоро появится.

— Это имеет отношение к нашему делу?

— Да. Помощник полицейского инспектора, проводящий расследование, собирался повторно допросить младшую сестру убитой. Мураока хотел с ним поговорить.

— И чем же вызван такой интерес?

— Ну как же! Вчера она не ночевала дома, и уже одно это кажется полиции подозрительным. Кроме того, нашлись люди, видевшие ночью, примерно в то время, когда произошло убийство, неподалеку от «Сираюки-со» женщину, похожую на Миэ.

— Так поздно, посреди ночи? — недоверчиво спросила Кёко.

— Помните — шел снег? Почти всю ночь на трамвайной линии работали снегоочистительные машины. Водители порой останавливались и проверяли пути. Один из них в начале второго около «Сираюки-со» заметил какую-то женщину. По описанию похожа на Миэ.

— Но это же всего лишь предположение!

— Разумеется! И все-таки, несмотря на валивший снег, водитель разглядел, какого цвета пальто и шарф. Так что вроде бы все сходится. — Ясиро говорил таким тоном, словно сам не сомневался, что это была Миэ.

— Ну, это еще далеко не доказательство! — возразил Эбизава. — Как выяснилось, почтовый служащий тоже описал женщину, похожую на сестру убитой, а оказалось, что это Коно-сан.

— Да, действительно! Как ни странно, но между обитательницами «Сираюки-со» есть некоторое сходство в росте, фигурах… — согласился Сиоми. — Но полицию настораживает упорное нежелание Миэ сказать, где она провела эту роковую ночь. Короче говоря, у нее нет алиби.

— Как вы думаете, — обратился Эбизава к Ясиро, — будет ли у Мураоки-сан время заняться нашими делами?

— Конечно! Он скоро придет. Кроме него еще трое занимаются интересующими нашу газету вопросами.

— Прекрасно! В таком случае включаем его в нашу, так сказать, разведгруппу. Мне кажется целесообразным работать по двое — в каждой паре соседка Аканэ и корреспондент…

Распределились следующим образом: Сиоми и Дзюнко Нисихара, Ясиро и Сэйко Коно, Мураока и Сакаэ.

— А я? — обиженно спросила Кёко, горевшая желанием действовать.

— Мы с вами уже не молоденькие, — усмехнулся Эбизава. — Так что пока останемся здесь и будем выполнять роль связных.

Кёко не понимала истинных намерений Эбизавы и внимательно наблюдала за выражением его лица.

— Ну что ж, мы попробуем выяснить, что Аканэ подразумевала под «очень хорошими новостями», — сказал, поднимаясь, Сиоми.

— Пожалуйста! А Ясиро-сан и Коно-сан я попросил бы повидаться с младшей сестрой убитой. И — если представится случай — попытаться узнать, отчего Оотагаки впал в беспамятство. Поговорите, с кем найдете нужным, авось что-нибудь и всплывет… А когда вернется Мураока-сан, я ему тоже дам задание, — с этими словами Эбизава проводил четверых до двери.

Сиоми обрадовался, услышав, что будет в паре с Дзюнко Нисихарой. Он обратил на нее внимание еще вчера вечером: прекрасная фигура, что для манекенщицы естественно, изящество, точеные черты лица. Тот тип, что всегда привлекал Сиоми. «Как бы не влипнуть», — подумал он и, пытаясь сохранить душевное равновесие, принялся выискивать в Дзюнко недостатки. Но… напрасно. Ему нравилось, как она курит, как садится, как перекидывает ногу за ногу. Естественность, грация. Ни тени рисовки или высокомерия, зачастую свойственного красивым женщинам. Поздно вечером, возвращаясь домой из «Дэра», он почувствовал, что увлечен не на шутку. Сегодня, войдя в бар, сразу отыскал ее взглядом и успокоился — она здесь.

Как только они сели в редакционную машину, Сиоми попросил водителя поехать в кафе «Такт».

— Разве у нас есть время на кафе? — удивленно спросила Дзюнко.

— Да ладно, выпьем чаю, а там уж примемся за работу… Надо наметить план действий. И вообще… разрешите мне хоть немного использовать ситуацию…

— В каком смысле?

— Ну-у… — протянул Сиоми и замолчал. Небось сама понимает. А начнешь объяснять — получится пошло.

— Кстати, я хотел вас спросить, что представляет собой эта актриса, с радио?.. Сэйко Коно, да? Что она за человек?

— А что именно вас интересует?

— Вы не замечали, она ладила с Аканэ?

— Ну, подробностей я не знаю, но, по-моему, они были в приятельских отношениях.

Прикрыв глаза, Сиоми задумался. Эта самая Сэйко Коно почему-то казалась ему подозрительной. Уж больно активная. Была у Аканэ в тот вечер. Принесла виски, когда Оотагаки заикнулся, что неплохо бы выпить. Пошла в снегопад на станцию отправлять телеграмму… А сегодня взяла отгул, с утра прибежала в «Дэра»… Однако Сиоми не мог как следует сосредоточиться, закрытые глаза не помогали. Мешал дразнящий цветочный аромат духов Дзюнко, особенно на поворотах, когда она чуть склонялась в его сторону. Мысли путались.

— А Коно-сан что-нибудь… — начала было она, не выдержав долгого молчания.

Но в этот момент машина остановилась у входа в «Такт». Сиоми, чуть подумав, велел шоферу вернуться в редакцию.

Дзюнко Нисихара понимала, что этот репортер увлечен ею. Выбирая место за столиком, она села так, чтобы Сиоми очутился от нее справа. В этом положении он мог любоваться ее профилем и маленькой родинкой под правым ухом, которая очень нравилась ей самой.

Когда официантка подала им кофе, Сиоми, вытащив из кармана фотокарточку, спросил:

— Скажите, позавчера во второй половине дня эта женщина была у вас?

Дзюнко, чуть вытянув шею, взглянула на фотографию — на ней была Аканэ.

Официантка в явной растерянности молчала. «Узнала, наверное», — подумала Дзюнко.

— Да вы не беспокойтесь, я репортер газеты «Хокуто». Интересуюсь вот… Может, кто-нибудь у вас в кафе ее видел.

— Припоминаю… Мое дежурство было… Тут они и сидели — на тех же местах, что и вы.

«Как странно, — подумала Дзюнко, — Аканэ сидела на этом самом стуле… Впрочем, ничего удивительного — место удобное и освещение выигрышное. Женщина всегда выберет правильно».

— Прекрасно! — улыбнулся Сиоми. — Вы, наверное, уже знаете из газет, что эту женщину убили. Нас интересует, не встречалась ли она с кем-нибудь до того, как появилась у вас. Вы случайно не заметили, с какой стороны она пришла?

Официантка задумалась:

— С какой стороны… нет, не знаю. А у нас она встретилась со студентом, с тем, про которого в газетах писали.

— Да, это известно. А пока студент не пришел, она была одна?

— Одна. Я запомнила, потому что она сразу, как только вошла, позвонила по телефону… А потом до его прихода сидела одна.

— Понятно… Значит, просто так сидела… Или вы еще что-нибудь заметили?

— Сиоми-сан, вы слишком многого хотите. Если бы знать заранее, что произойдет убийство, тогда, конечно, за ней все бы наблюдали, — Дзюнко Нисихара, видя напряженное лицо официантки, решила ей помочь: — Лучше скажите, как она была одета? — этот вопрос Дзюнко задала лишь потому, что ничего другого ей не пришло в голову.

— По-моему, она была в черном костюме, — сказала официантка и вдруг скороговоркой, словно боясь забыть, добавила: — Ой, я подумала… Может, она пришла из кафе «Белый крест»…

— Ну, ну! — поощрительно закивал Сиоми.

— Эта дама собиралась закурить, я хотела принести спички, но она вынула из сумочки свои. Я и подумала тогда — из «Белого креста», наверное. Коробок зеленый и на нем белый крест…

— Большое вам спасибо! — Сиоми погасил о край пепельницы только что закуренную сигарету, одним глотком осушил чашку кофе и вскочил из-за стола.

Дзюнко стало смешно: хорошо же он «использует ситуацию!» На нее даже не глядит, кофе выпил без сахара. Работа для него важнее всего.

Кафе «Белый крест» находилось метрах в двадцати от «Такта». Помещение совсем маленькое, стойка с несколькими высокими табуретами, четыре столика. Никакой музыки. Место для недолгого ожидания или короткой деловой встречи. Сиоми порой заходил сюда в поисках информации. Две официантки, работавшие в этом кафе, его знали.

Войдя в «Белый крест», Сиоми даже не присел, а сразу направился к одной из официанток.

— Уделите мне минуту внимания, пожалуйста! Меня очень интересует позавчерашний день. Вы что-нибудь запомнили?

— Позавчерашний?.. Это вы о чем?

Сиоми вновь вынул из кармана фотографию Аканэ:

— Была она у вас позавчера?

Официантка нахмурилась было, но потом подняла глаза на Сиоми и сказала:

— Да, была.

— Это точно? Вы не ошибаетесь?

— Совершенно точно. Мы ее хорошо запомнили. Вчера утром так и ахнули, когда прочитали газету.

— Запомнили, говорите… А не заметили чего-нибудь… ну, необычного что ли?

— Да нет, ничего особенного… В глаза бросилось только ярко-красное вечернее платье. Мы подумали — кельнерша, наверно…

— Как, разве она была не в черном костюме? — воскликнула Дзюнко Нисихара.

Официантка недоуменно взглянула на нее и сказала:

— Нет.

— В одном платье, без пальто?

— Сначала в пальто, конечно. А потом ее спутница сказала, что очень жарко, топят сильно, и они обе сняли пальто.

— Спутница, а не спутник? — спросил Сиоми.

— Нет, она с женщиной была. Но та, пожалуй, не походила на кельнершу. На ней были черные спортивные брюки и белый вязаный свитер.

— А вы ничего странного в их поведении не заметили?

— Да вроде бы — нет… Они разговаривали, а больше ничего.

— Не секретничали? — спросила Нисихара.

— Нет, по-моему. Вообще-то я не приглядывалась, это нам не разрешается. Заметила только, что они просматривали вечернюю газету, читали что-то… Может, акциями интересовались.

Больше ничего у официантки узнать не удалось.

Выйдя из «Белого креста», Сиоми заторопился. Он почувствовал, что напал на нечто важное, и его охватило радостное возбуждение, как собаку, взявшую след. Теперь присутствие женщины его сковывало. Что поделать — сам этого хотел. Дзюнко осторожно вышагивала на высоких каблуках, тщательно обходя оставшиеся кое-где островки снега.

— Скажите, Сиоми-сан, вы, наверное, женились по сватовству, смотрины устраивали? — спросила она вдруг, схватив за рукав опережавшего ее на несколько шагов репортера.

— Что?.. С чего вы взяли? Я еще холостой, — буркнул Сиоми. «О какой ерунде думает эта обворожительная платиновая — крашеная, разумеется! — блондинка».

— Вы же идете с дамой, а шагаете, как солдат на параде. За вами не поспеть. Вот мне и показалось, что у вас нет опыта свиданий…

— Но у нас же не свидание! Мы с вами работаем, расследование пошло так удачно…

Он все же умерил темп и пошел в ногу со своей спутницей.

— Одну минуточку! — Дзюнко вдруг остановилась. — Как вы думаете, зачем нас послали вдвоем? Не для того же, чтобы просто создать парочку!

Сиоми не понял, что она хочет сказать, и пристально посмотрел ей в глаза. Они были очень красивыми и абсолютно ясными.

— Нас соединили для пользы дела, не так ли? Чтобы не упустить чего-нибудь важного, избежать предвзятости, посоветоваться… Нехорошо, конечно, самой говорить об этом, но я считаю, что польза от меня есть. Не я ли поинтересовалась, как была одета Аканэ? Такой вопрос скорее придет в голову женщине, чем мужчине.

«А ведь она права», — подумал Сиоми. Информация о том, что Аканэ была по-разному одета в «Белом кресте» и в «Такте», была достаточно важной. И это, бесспорно, заслуга Ниси-хары.

— Все правильно! И я с полным уважением…

— Да перестаньте вы! Мне ваше «полное уважение» совершенно ни к чему, — довольно резко перебила его Дзюнко. Однако рассерженной она не выглядела. — Не обсудить ли нам то, что мы узнали? Или вы предпочитаете действовать в одиночку? Может быть, я вам мешаю?

— Да нет, что вы! — Сиоми смутился. Неужели он дал ей это почувствовать? Нехорошо получилось. Ссориться с ней ему совсем не хотелось.

— Тогда давайте поговорим. Тут поблизости есть очень удобное кафе, идемте! — И, не дожидаясь его согласия, она быстро зашагала вперед, свернула в переулок и открыла стеклянную дверь, на которой было написано «Ренуар».

В отличие от «Такта» и «Белого креста» здесь царил полумрак. После яркого уличного света Сиоми почти ничего не видел. Но Дзюнко хорошо ориентировалась. Взяв Сиоми за руку, она подвела его к столику, за которым находился двухместный диванчик, в просторечии именуемый «романтиком». Сиоми даже засомневался — только ли поговорить она хочет?.. Но, когда его глаза привыкли к темноте, он увидел, что у всех столиков стоят такие же диванчики. В дневное время посетителей было мало, кроме них всего две пары.

— Ну как? Нравится вам здесь? — спросила Дзюнко, расстегивая пальто.

Сиоми откровенно усмехнулся, и она, как бы пресекая его игривые мысли, поспешно произнесла:

— Давайте сразу перейдем к делу. Как вы думаете, почему Аканэ сначала была в красном вечернем платье, а потом в черном костюме?

Сиоми так и подмывало сказать что-нибудь наперекор. И уж во всяком случае он не мог допустить, чтобы она задавала тон в их беседе.

— Это, конечно, факт интересный. Но меня больше занимает другое: с кем Аканэ встретилась в «Белом кресте»? В вашем доме кто-нибудь носит черные брюки и белый свитер?

— А почему вы решили, что с ней был кто-нибудь из живущих в «Сираюки-со»?

— Я просто предположил… Вы ведь, наверное, знаете, как одеваются ваши соседки…

— Как вам сказать… Это одежда расхожая, любая могла так одеться… А если подумать, кому у нас идут брюки, то, пожалуй, Сэйко Коно, Чизуко Хамамуре, Миэ. Ну и на мне брюки тоже смотрятся неплохо! — она шаловливо рассмеялась и подтолкнула Сиоми всем своим упругим телом.

— Вы — это вопрос особый, — в тон ей отозвался Сиоми.

— Да, совсем забыла! Аримура тоже почти всегда носит брюки.

— Аримура? Это который голубой, да? Но разве его можно принять за женщину?

— В том-то и дело! Кто не знает, что это мужчина, ни за что не догадается. Говорят, в «Сираюки-со» поначалу все считали его женщиной…

Сиоми вынул записную книжку и, напрягая зрение, записал фамилии. Надо постараться разузнать.

— Если вы думаете, что это кто-нибудь из нашего дома, можно достать фотографии и показать официанткам. — Дзюнко вынула из сумки портсигар, щелкнула замочком, открыла и протянула Сиоми.

Он взял сигарету и, постукивая ею о стол, молча смотрел на Дзюнко. А барышня-то, оказывается, неплохо соображает…

Когда Ясиро, пропустив вперед Сэйко Коно, уже выходил из «Дэра», Эбизава его окликнул:

— Ясиро-сан, вы забыли сигареты!

Взглянув на пачку, Ясиро хотел сказать, что курит другую марку, — Эбизава ошибся, но тот подмигнул ему, и он молча взял сигареты.

Уже сидя в редакционной машине, Ясиро закурил, вроде бы машинально повертел пачку в пальцах и на обратной стороне прочитал: «Прошу позвонить с дороги».

Через несколько минут он попросил остановить машину:

— Извините, Коно-сан, мне надо позвонить в редакцию. Чуть не забыл…

Трубку взял Эбизава.

— Эбизава-сан? Это Ясиро…

— Рядом никого нет?

— Нет. Она в машине.

— Меня интересует виски, которое пил Оотагаки. Если вам удастся, возьмите бутылку, по возможности осторожно.

— Виски, которое принесла Коно-сан?

— Да, да! Я думаю, полиция не изъяла бутылку. Вероятно, она до сих пор в комнате убитой.

— Эбизава-сан, вы считаете, тут что-то не так?

— Ну, уверенности у меня нет, но разные мысли в связи с этим возникают. Потом я вам объясню. А с Коно-сан вообще особо не откровенничайте.

У Ясиро от этого разговора остался неприятный осадок. Он теперь не знал, как ему держаться с напарницей. Решил, что лучше всего молчать, пока они не приедут в «Сираюки-со». Коно с беспокойством на него поглядывала, но он это игнорировал. Как вести расследование, он тоже не знал. Собирать информацию для газеты совсем другое дело. Репортера ноги кормят — ходи себе, подмечай, расспрашивай, глядишь и выудишь какой-нибудь интересный факт. Задача ясна: собрать как можно больше информации, обскакать конкурента. А тут… Легко сказать — выяснить, чему так радовалась Аканэ в последний день своей жизни. Да еще разузнать, почему умеющий крепко выпить Оотагаки напился до беспамятства. И как подступиться с расспросами к этой самой Миэ… Ко всему прочему надо быть осторожным с Сэйко Коно. Видно, Эбизава ее в чем-то подозревает…

Ясиро так и промолчал всю дорогу до «Сираюки-со».

Они уже вошли в парадное, а Ясиро все еще не мог решить, как ему себя вести, с чего начать расспросы. Взглянув на регистрационные таблички проживающих в доме, он почему-то совсем растерялся. Табличек было восемь. Три из них — красные. Сэйко Коно перевернула свою табличку другой стороной и сказала:

— Видите, большинство жильцов дома, нет только Дзюнко Нисихары и двух подружек Саёри и Сакаэ.

Она сняла туфли, хотела поставить их в ящик для обуви и удивленно произнесла:

— Просто чудеса с этими шлепанцами…

Чужая обувь Ясиро не интересовала, но из вежливости он заглянул в ящик. Там лежала пара новых розовых шлепанцев.

— Что вас удивило?

— Они не мои. Мои были ношеные. Куда-то исчезли. Вчера вечером пришла домой, а их нет… Эти совершенно новые, вот посмотрите. — Сэйко перевернула шлепанцы подошвами вверх. Подошвы действительно были чистые, на них еще сохранились следы отклеенных этикеток.

— Видно, кто-то позаимствовал ваши и испортил их или потерял. А чтобы не остаться в долгу, купил вам новые. Ну и носите их на здоровье!

Сэйко пожала плечами:

— Выходит, я выиграла.

Ясиро подумал, что все жесты у нее несколько театральны.

— Ну так что — пойдем ко мне? Или прямо к Миэ? — спросила Сэйко.

— Даже и не знаю… — заколебался Ясиро.

Он понятия не имел, с чего начать разговор с Миэ. Впрочем, надо выполнить просьбу Эбизавы — посмотреть, осталась ли в комнате бутылка из-под виски. И он решил сразу пойти к Миэ.

Они постучали в комнату № 24 в самом дальнем конце второго этажа. Миэ тут же открыла и с недоумением уставилась на Ясиро, но, увидев Сэйко Коно, чуть улыбнулась и пригласила их войти.

Повсюду была разбросана одежда. Миэ упаковывала вещи. В углу, под окном, стоял сосуд, обернутый белой тканью. Очевидно, урна с прахом. Значит, покойную уже кремировали.

— Миэ-сан, вы что — собираетесь куда-то? Чемоданы достали… — спросила Сэйко.

— Да, уезжаю. Завтра. Отвезу на родину прах сестры. Поживу там немного… А то здесь полиция надоела… То одно их интересует, то другое. Замучили.

«По ее тону не скажешь, что она убита горем, — подумал Ясиро. — Может быть, хочет улизнуть?»

— А родные края далеко?

— Кусиро. Там живут наши дальние родственники, но главное — там ребенок сестры… — Миэ вдруг осеклась и закрыла рот рукой.

— Как?! У Суми-сан есть ребенок? — воскликнула Сэйко.

— Да. До сих пор мы скрывали, а теперь уж все равно… Мальчик трех лет. Суми должна была замуж выйти, но перед самой свадьбой отец ребенка умер.

«Вот почему она была так равнодушна к мужчинам», — подумал Ясиро и спросил:

— А полиции вы сообщили об этом?

— Нет, скажешь им, и пойдет звон. В газетах напечатают. А Суми так не хотела, чтобы об этом знали… К убийству это не имеет никакого отношения, так что нечего полиции совать нос не в свои дела.

Ясиро чуть заметно покачал головой. Вот такая скрытность и вызывает подозрение. После вскрытия ведь известно, что она рожала. Спрашивается, где же ребенок?..

— Да… — вздохнула Сэйко. — А я ничего и не знала… Интересно, Чизуко в курсе дела?

Миэ пожала плечами.

— Чизуко — это кто? Я запамятовал что-то.

— Чизуко Хамамура — одна из наших соседок. Стенографистка. Женщина неглупая, мыслящая весьма трезво. Суми-сан с ней дружила.

— Если она такова, может быть, включить ее в нашу группу?

— Ах, так меня вам мало?! Тогда я вам больше ничего не скажу! — Сэйко игриво взмахнула рукой, словно собираясь шлепнуть Ясиро по колену.

«Что это она вдруг?! До сих пор таких штрихов в ее поведении не наблюдалось…» Ясиро насторожился.

— Вы не совсем правильно меня поняли. Просто я подумал, чем больше мнений узнаешь, тем полезнее для дела.

— Так и быть, я вас с ней познакомлю. Судя по табличке в парадном, она дома.

Перебрасываясь словами с обеими женщинами, Ясиро думал о своем. После краткой беседы ничто не прояснилось. Наоборот, всплыла еще одна до сего дня тщательно хранимая тайна — ребенок… А главное, просьба Эбизавы пока что не выполнена. И где она, эта проклятая бутылка из-под виски?.. Выброшена, убрана в буфет?.. Он совершенно не представлял, как в присутствии Сэйко Коно подступиться к Миэ с таким вопросом.

Прикинув несколько раз и так и сяк, наконец решился:

— Миэ-сан, мне очень неловко, но знаете, никак не могу согреться… Недосыпание сказывается, наверное… Вот я и хотел попросить вас… У вас не найдется глоточка спиртного?

Ясиро мучительно покраснел, даже уши заполыхали. Опережая Миэ, ему ответила Сэйко Коно, почему-то перешедшая на фамильярный тон с того самого момента, как они переступили порог этой комнаты:

— Ах вы пьянчужка! Я же говорила, что в этом доме вина не держат. Потому я позавчера вечером и принесла бутылку.

— Да какая разница! Пусть то, что вы принесли. Там небось осталось?

— Фу, прямо как капризный ребенок! Должна вас разочаровать, все выпил Оотагаки. Там и было-то всего пять-шесть рюмок.

— А бутылка?

— Бутылка?.. Она ведь хрустальная. Вымыла и пользуюсь как графином… — Сэйко вдруг всем корпусом повернулась к Ясиро: — Ясиро-сан, что у вас на уме?

В ее голосе послышался упрек. Игривости как не бывало.

— Не обижайтесь, пожалуйста! Знаете, как порой хочется выпить! Я и подумал — может, на донышке… — поспешил исправить положение Ясиро, а сам подумал: «Плохо, если она что-то заподозрила».

Сэйко отвернулась от него и долгим взглядом посмотрела на завернутую в белое урну. Ее глаза наполнились слезами. Потом она тихо сказала:

— Сегодня всенощное бдение у праха покойной…

— Да, — отозвалась Миэ. — Но буддийского священника я не пригласила. Похороны будут на родине.

Ясиро решил, что больше он тут ничего не выведает.

И вдруг Миэ, резко переключившись на другую тему, воскликнула:

— Ой, Коно-сан, откуда у вас эти шлепанцы?

— Странная история, — сказала Сэйко Коно и объяснила, как они у нее очутились.

— Действительно, странно… Сегодня я видела точно такие же у Чизуко и Аримуры. Я еще их поддразнила: шлепанцы-близнецы, говорю. А они тоже не знают, откуда они взялись. Кто-то положил вместо старых.

— Чудеса! — всплеснула руками Сэйко.

— А у других как? — спросил Ясиро.

— Право, не знаю…

Когда все ушли, Эбизава и Кёко остались в «Дэра» вдвоем.

Эбизава сидел у стойки на высоком табурете. Веки полуопущены, одна рука подпирает подбородок, в другой — сигарета. Он настолько погрузился в свои мысли, что не замечал нараставшего на кончике сигареты пепла. Такой вот — задумчивый — он очень нравился Кёко. Их отношения тут не играли роли, просто ей было приятно на него смотреть. Тихонько, стараясь ему не помешать, она подставила пепельницу под падающий пепел.

Эбизава вздрогнул и вопросительно посмотрел на Кёко.

— Ну как, надумал что-нибудь?

— Да нет, что ж тут надумаешь… Куда ни ткнешься — везде дыра. Вот когда начнут поступать сообщения от наших разведчиков, тогда…

— Значит, пока не получается у тебя, как у Перри Мейсона — раз-два и готово…

— Да-а… В Соединенных Штатах процедура несколько другая. Там предварительное слушание состоится сразу. Это дает адвокату преимущество: можно продумать, как повести защиту в дальнейшем, сообразуясь с тактикой прокурора. А у нас до передачи дела в суд проходит двадцать дней и, Бог знает, сколько времени до самого судебного процесса. Адвокат до суда не знает, какие козыри на руках у обвинения. Вот и крутись как хочешь… — Эбизава, обычно уверенный в себе, сейчас был несколько растерян.

— Мне кажется, вопрос в том, веришь ли ты в невиновность Оотагаки. Совершилось убийство. Это факт. Но кто преступник? Если считать, что не Оотагаки, значит, надо искать другого. По-моему, это главное. Ведь если отыщется настоящий преступник, невиновность Оотагаки уже не надо будет специально доказывать. Так ищи, крутись, как Мейсон! А я стану помогать, только скажи, что делать, — Кёко была недовольна, что Эбизава сидит сиднем на одном месте. В ее представлении расследование было нечто активное, требующее постоянного движения.

— Ты рвешься в бой? Ну-ну… Я еще дам тебе работу, не спеши только…

Зазвонил телефон. Эбизава со словами: «Вот видишь» — левой рукой взял трубку, правой открыл записную книжку, достал из внутреннего кармана авторучку и приготовился записывать. Кёко любовалась его точными размеренными движениями.

— Да, да, это я… Сиоми-сан?.. Ага, так, так… — Авторучка заскользила по странице, записывая информацию.

Кёко, чуть наклонившись, заглянула в записную книжку. И вдруг прикрыла глаза — легкий запах табака, одеколона… И еще что-то едва уловимое, что всегда кружило ей голову.

Всенощное бдение по покойной Суми Фукуй началось в шесть часов вечера. Собрались в комнате, где она совсем еще недавно жила вместе с сестрой.

В «Сираюки-со» татами не было, и сейчас это оказалось очень неудобным. Стульев на всех не хватало, а если бы добавить еще, они бы не уместились в комнате. Выручила оправившаяся от головной боли Таэко Кинугава — она принесла три одеяла. Их постелили на пол, и собравшиеся разместились на них. Обстановка была необычной, не соответствовавшей традиции. Миэ — сославшись на то, что сестра не соблюдала никаких обрядов и даже на могилу покойного жениха не ходила — не пригласила буддийского священника, не соорудила в комнате алтаря. Казалось, люди собрались просто поговорить. Создавшуюся неловкость несколько исправил Эбизава, предложивший почтить память покойной минутой молчания.

На этом церемония закончилась. Собравшиеся — соседи, репортеры и все, кто так или иначе был связан с «Дэра», — могли бы разойтись, но почему-то никто не уходил. Разговаривали, пили чай с принесенными сладостями. Возможно, людей удерживало присутствие Эбизавы и газетчиков: каждый надеялся узнать что-то новое о происшествии.

И действительно, через какое-то время Эбизава попросил, чтобы его выслушали. Все разом замолчали.

— Вообще-то, — начал Эбизава, — не принято вести посторонних разговоров на всенощном бдении. Но мне кажется, душа усопшей не обретет покоя до тех пор, пока не станет ясно, кто совершил это злодеяние. А настоящей ясности пока нет. Поэтому, если вы не против, мне бы хотелось рассказать вам о результатах нашей проверки и выслушать ваши соображения. И — кто знает — быть может, все тайное станет явным…

Эбизава окинул взглядом присутствующих. Все продолжали молчать. Потом Аримура сказал:

— Сенсей, судя по вечерке, этот студент признался. Выходит, тайного уже не осталось. Разве не так?

— Да, конечно, можно принять это признание за истину и на том успокоиться. Однако тут много странного и спорного. Потому я и затеял этот разговор. Впрочем, если вы возражаете, мы можем разойтись.

— Ах ну что вы! Какие могут быть возражения! — Аримура, оставаясь верен себе, очень по-женски всплеснул руками.

— Позвольте мне задать вопрос, — подала голос сидевшая в дальнем углу Чизуко Хамамура.

— Пожалуйста! Прошу вас.

— Вы считаете, сенсей, что студент Оотагаки невиновен?

— Видите ли, он мой клиент. Профессиональная добросовестность не позволяет мне не усомниться в той версии, которую отрицает подзащитный.

— Но он же не отрицает своей вины!

— Поначалу отрицал, потом вроде бы признался. Сегодня утром я первым услышал признание из его уст. И оно вызвало у меня немалое сомнение. Далее. За истекшие два дня я имел возможность поговорить с присутствующими здесь Нисихарой-сан, Коно-сан и господами репортерами. Кое-что выяснилось. В результате у меня сложилось мнение, что Оотагаки невиновен. И не только это. Если сейчас удастся разрешить некоторые вопросы, думается, я смогу назвать настоящего убийцу… Или скажем так: человека, сыгравшего главную роль в этом преступлении, — Эбизава замолчал, вынул из пачки сигарету и закурил.

Сиоми и Ясиро, подтолкнув друг друга, удивленно уставились на Эбизаву. Мураока чуть подвинулся и уселся так, чтобы видеть входную дверь, — словно ожидая появления обещанного преступника. Дзюнко Нисихара и Сэйко Коно переглянулись, при этом Сэйко вдруг резко побледнела — от возбуждения, быть может. А Чизуко Хамамура, последовав примеру адвоката, закурила.

— Если Оотагаки невиновен, — вновь заговорил Эбизава, — тогда убийцу надо искать среди обитателей этого дома…

Кто-то из женщин ахнул.

— Откуда у вас такая уверенность? — резко спросила Таэко Кинугава.

— Ну, полной уверенности у меня нет… Но два обстоятельства указывают на это. Как установлено следствием, Аканэ-сан была убита между двумя и тремя часами ночи. Снегопад кончился в начале второго. На снегу никаких следов не обнаружено. Понимаете — никаких! Так не бывает. Что-нибудь да останется. Пусть не четкие следы, а лишь намеки, что кто-то прошел, ну, небольшие ямки, углубления, что ли… А тут — девственно-чистый снежный покров. Это первое обстоятельство. Далее, второе. Есть достаточно обоснованное предположение — я разъясню его несколько позже, — что Аканэ-сан убили сразу после того, как она побывала в туалете. Очевидно, преступник, зная ее привычку вставать ночью, воспользовался именно этим моментом. Вряд ли постороннему были известны такие подробности. Во всяком случае, он не смог бы точно рассчитать время. А живущий в этом доме имел возможность наблюдать из своей комнаты… И вновь вернусь к снегопаду. Ведь не угадаешь, когда он кончится. Если до того, как убийца совершит задуманное, то опасность велика: останутся следы, когда он будет уходить.

— Ну, знаете, сенсей, тут может быть и другая точка зрения, — возразила Чизуко Хамамура. — В снежную ночь на улицах ни души. Самое время для преступлений. Разве не так?

— Что ж, вполне здравое рассуждение… Возможно, и другие считают, что преступник не из живущих в этом доме?

— Ну, голову на отсечение я не дам, что именно так. Но, вероятно, всем нам трудно представить, что кто-то из нас мог убить соседку.

Все поддержали Хамамуру. А Аримура добавил:

— Правильно! Наш дом особенный. Обычно женщины, живущие вместе, нередко ссорятся по мелочам. У нас ничего подобного не бывает. Мы все отлично между собой ладим.

Эбизава и репортеры еще раз подивились «женскому» самосознанию Аримуры.

Между тем он продолжал:

— Сенсей, еще я хотел сказать вот что. В нашем доме есть место, где мог бы спрятаться злоумышленник. Вторая комната, находящаяся между комнатой Кинугавы-сан и моей, пустует.

— Да? Пустая комната? Но дверь-то, наверное, заперта?

— Нет. Понимаете, замок сломан… никак не починим… — сказала Таэко Кинугава извиняющимся тоном, словно несла за это ответственность.

— Интересно. Получается, любой может туда войти?

— В общем, да… — промямлила Кинугава.

— И что же — кто-нибудь пользуется этой комнатой?

— Да нет… Разве что порой девочки из моего ателье переночуют… Ну… если опоздают на последний автобус…

— А жильцы?

— Сенсей… — Миэ, до сих пор — как и положено хозяйке — подававшая чай, следившая за огнем в газовой печке, повернулась к Эбизаве: — Мне кажется, вопрос об этой комнате не имеет отношения к делу.

— Почему?

— Вы ведь сами сказали, что преступление скорее всего совершил кто-то из живущих в нашем доме… Если так, зачем прятаться в этой комнате? Гораздо удобнее ждать подходящего момента у себя.

— Возможно, вы правы. Но лишние данные, пусть даже не имеющие прямого отношения к убийству, не помешают. При расследовании никогда нельзя угадать заранее, что окажется важным…

— А я согласна с Миэ-сан! — перебила Эбизаву Сэйко Коно. — Вы говорите: лишние данные не помешают. Но нельзя же копаться в частной жизни каждого. Если неизвестно, поможет это расследованию или нет, а человеку придется перед всеми вывернуть душу наизнанку. Это ведь ужасно! Мало ли у кого какие секреты. Я бы лично совершенно не хотела участвовать в таком, как бы это назвать, стриптизе, что ли.

— Ну что ж, коль так — ничего не поделаешь. Очень жаль, но придется этот вопрос оставить, — развел руками Эбизава. Однако на его лице сожаления не отразилось. Выглядел он спокойным, как и раньше.

— И еще одно, сенсей. Я категорически возражаю против вашего намерения назвать сейчас, здесь имя преступника! — с неожиданной, не свойственной ей резкостью добавила Сэйко.

В «Дэра» она держалась совсем по-другому. Особенно поразился Ясиро, собиравший вместе с ней информацию.

— Вот как? А почему, позвольте узнать, вы возражаете? — На лице Эбизавы не дрогнул ни один мускул, он прекрасно владел собой.

— Разве вам не понятны, сенсей, самые обычные человеческие чувства?! Представьте себе такую ситуацию: вы на кого-то указываете пальцем — вот он, убийца! Публично, при всех! А потом окажется, что вы ошиблись. Каково будет этому человеку?

— То есть вы хотите сказать, что я должен отвести его в укромный уголок и там поговорить с ним по душам? — с легкой иронией спросил Эбизава.

— Ну зачем же так утрировать! По вашей просьбе я ведь тоже приняла участие в расследовании, и мне, как и прочим, удалось обнаружить кое-что упущенное полицией. Но это наше частное расследование… Можно ли делать серьезные выводы, основываясь на отдельных деталях?.. Ну, хотя бы такая деталь — где эта самая злосчастная бутылка… Та, из которой пили виски в тот вечер… Почему я ее вымыла? Я так и жду, что вы зададите мне этот вопрос. Зададите, а я не буду знать, что вам ответить. Я это говорю потому, что такой вопрос мне уже задавали. Совсем недавно. И мой ответ не удовлетворил спрашивавшего… Действительно, почему моют посуду? Нелепо звучит, а? Вымыла красивую бутылку, хрустальную. Чем не графин? Так я и сказала. Но тот, кто спрашивал, мог подумать, что за таким естественным ответом кроется желание скрыть правду. Выходит, мой ответ только усилил его подозрения. И я никак — понимаете, никак! — не могу их рассеять… Короче говоря, мне вполне достаточно, если выяснится, что Оотагаки невиновен. И больше я не хочу лезть в это дело. И тем более не хочу думать, что убийца находится среди нас…

— Одну минуточку, Коно-сан, — вклинился в ее темпераментную речь Ясиро. — Вы, кажется, решили, что я вас в чем то подозреваю? Так вот, смею вас заверить, ничего подобного мне и в голову не приходило!

— Да?

— Ну конечно! Это ужасное заблуждение…

— Ясиро-сан, прошу вас, очень прошу, выслушайте меня до конца! Сейчас вы сказали «заблуждение». Допустим, вы действительно так считаете. Но если потребуется, сможете вы это доказать? Не сможете! Вот что меня беспокоит! Спросит, например, Эбизава-сан кого-нибудь из нас, что значит тот или иной его поступок, и что дальше? Хорошо, если человеку повезет и он даст исчерпывающий ответ. А не даст — сразу станет подозреваемым. Ведь это же просто кошмар!

По мере того как Сэйко говорила, к ее бледным щекам приливала кровь. Особенно ее подхлестнула реплика Ясиро, и ее лицо обрело наконец естественный цвет.

— Я прекрасно вас понял. Так что не беспокойтесь, я задам всего несколько вопросов, которые могут помочь мне при защите Оотагаки, — сказал Эбизава, отирая лоб вынутым из нагрудного кармана платком. — Но прежде всего мне бы хотелось изложить вам свои соображения. Буду исходить из того, что мой клиент невиновен. Чтобы строить доказательства этой версии, прежде всего необходимо разгадать загадку замка. Ну так вот, я ее разгадал. Чуть позже могу продемонстрировать… Но этого недостаточно, надо еще найти позитивные доказательства невиновности подозреваемого. Моя ближайшая задача — собрать как можно больше фактов. Кое-что, выпавшее из поля зрения полиции, у меня уже имеется. Не все сведения равноценны, не все будут иметь решающее значение, но все же они дают материал для ряда предположений…

Несмотря на недавнюю атаку Сэйко Коно, выдержка не изменила Эбизаве. Голос звучал ровно, на лице — ни тени недовольства. Выступления на судебных процессах были хорошей школой.

— Первое, на что я хотел бы обратить ваше внимание: у Аканэ-сан есть ребенок, — продолжал Эбизава. — Она это тщательно скрывала, в тайну были посвящены лишь немногие. Существование ребенка — факт немаловажный. В данном деле много неясного. Мы не знаем, кто совершил убийство, при каких обстоятельствах и почему. Очень возможно, что мотив преступления как-то связан с ребенком. Поэтому мне хотелось бы узнать, что собой представлял его безвременно умерший отец. Миэ-сан, если у вас нет возражений, может быть, вы скажете имя этого человека?

Все взгляды обратились к Миэ, сидевшей около урны с прахом. От неожиданного вопроса она, кажется, растерялась и продолжала молчать.

— Миэ-сан, очевидно, беспокоит, что эти сведения могут появиться в газетах… Господа репортеры, у меня к вам просьба: не публикуйте того, что мы сейчас с вами услышим. Конечно, если выяснится, что преступление как-то связано с существованием ребенка, тогда другое дело. А пока воздержитесь. Договорились?

Репортеры согласно кивнули.

— Я далеко не все знаю о том времени, — сказала Миэ. — А имя… По-моему, жениха сестры звали Масао Минамида.

— Так… Минамида… — Уточнив иероглифы, Эбизава записал имя. — И что же? Отчего этот молодой человек умер? Болел или…

— Болел. С легкими что-то… Говорили, что до последнего вздоха беспокоился о сестре.

— Вот оно, значит, как… — Эбизава задумался. Казалось, он потерял интерес к этой теме, поняв, что едва ли тут есть какая-то связь с преступлением. — Ну что ж, Миэ-сан, спасибо… Господа репортеры, если представится возможность, наведите, пожалуйста, дополнительно справки. И не забывайте о нашей договоренности.

После короткой паузы Эбизава вновь заговорил:

— Я хотел спросить вот еще что. Позавчера не был ли кто-нибудь из вас вместе с Аканэ-сан в кафе под названием «Белый крест»?

Присутствующие только переглянулись, но никто не отозвался. Эбизава слегка нахмурился:

— Никто, значит, не был… Мне показалось, что тут может быть некая связь с интересующим нас делом.

Дзюнко Нисихара вдруг встала:

— Я что-то плохо себя чувствую… Сенсей, позвольте мне уйти…

— Пожалуйста! Но мне неловко, что вы обращаетесь ко мне. Не я ведь тут хозяин… — Эбизава кивнул в сторону Миэ.

— Конечно, конечно! — живо отозвалась Миэ. — Спасибо вам, что пришли. Но что с вами, Нисихара-сан? Вам плохо?

— Давайте я провожу вас до комнаты, — поднялась сидевшая рядом с Эбизавой Кёко.

— Господа, вы, наверное, от меня уже устали, и я не буду долго злоупотреблять вашим терпением. Но еще несколько вопросов мне хотелось бы задать. В частности вам, Аримура-сан, — Эбизава повернулся к сидевшему позади него Аримуре: — Скажите, вы были очень близки с Аканэ-сан?

— Фу, какая гадость! — Аримура взмахнул рукой, словно отметая от себя нечто мерзкое. — Как можно, сенсей! Я же женщина, а вы — «очень близки»!

Послышался смех. Эбизава тоже усмехнулся:

— Вы неправильно меня поняли. Я имел в виду чисто дружеские отношения, такие, когда можно зайти друг к другу в любое время, посидеть, поболтать…

— Ну, мы ведь жили в одном доме. Конечно, и болтали, и заходили друг к другу… Потом меня еще подстегивало чувство соревнования, оно у меня всегда появляется, когда я вижу красивую женщину… Так что отношения были хорошие.

— Хорошие… но не настолько близкие, чтобы возникла потребность каждый день, скажем, после работы, зайти и пообщаться?

— Нет, такой потребности не возникало… С чего бы это?

— В таком случае почему же позавчера вы зашли к ней так поздно?

— Я узнал, что она заболела. Решил взглянуть, как она там…

— Значит, вы вошли к ней в комнату? — Эбизава — как на судебном заседании — задавал один вопрос за другим.

— Сенсей! — вновь подала голос Сэйко Коно. — Вы все же меня не поняли. Именно против таких вопросов я и возражала. Не знаю, как к этому относится Аримура-сан, но меня бы такое копание в моей личной жизни травмировало.

— Что вы так волнуетесь, Коно-сан? — попытался ее успокоить Ясиро. — Вы, очевидно, человек очень чувствительный… А вот Аримура-сан реагирует на все не столь остро. Так в чем же дело?

— Дело в том, — не сдавалась Сэйко Коно, — что, как бы внешне ни реагировал человек, ему не может быть приятно отвечать на такие вопросы публично. А попробуй не ответить, тебя тут же начнут подозревать. Так что в любом случае хорошего мало. Поэтому я и говорю, что нельзя спрашивать обо всем подряд.

— Знаете, я с этим согласна, — сказала молчавшая до сих пор Чизуко Хамамура. — Мне как стенографистке приходилось работать с адвокатами, и я знаю, что адвокат заранее делает оговорку, что опрашиваемый может не отвечать на вопрос, если не хочет.

— Я бы поступил точно так же, если бы наш диалог происходил на судебном заседании, — не без возмущения перебил ее Эбизава.

— Мне очень горько, что Аканэ-сан убили, — продолжала Хамамура. — И — поверьте — я хочу не меньше господина адвоката, чтобы преступника поймали. Но я вовсе не уверена в невиновности Оотагаки. В конце концов я его почти не знаю: видела один раз, вместе играли в карты. Понятия не имею, что он за человек. И уж я скорее заподозрю его, чем кого-нибудь из соседей. Просто не могу себе представить, что убийца находится среди нас… И тот вопрос, сенсей, который вы сейчас задали, мне тоже очень неприятен.

— Хорошо, — кивнул Эбизава. — Постараюсь впредь не задеть ничьих чувств… Кинугава-сан, в то утро, обнаружив, что дверь заперта изнутри, вы — как мне передавали — сказали Оотагаки, что он и есть убийца. Короче говоря, исходя из ситуации, вы так подумали. Правильно?

— Да-а, подумала, — несколько растерянно протянула Таэко Кинугава. Ее глаза за стеклами очков часто заморгали.

— И вы сами тогда пытались открыть дверь? Подергали ее?

— Даже не помню… Кажется, Нисихара-сан подергала дверь… Да, именно она. А я ужасно растерялась, ведь в комнате кричали: «Помогите», или что-то в этом роде.

— Благодарю вас! А теперь, Коно-сан, я хотел бы спросить вас про телеграмму. Вы позволите? — чуть усмехнулся Эбизава.

— Пожалуйста. Но я об этом уже рассказывала.

— Видите ли, я кое-что упустил. Вы ее отправили с указанием времени вручения?

— Нет. Телеграфист мне объяснил, что время вручения желательно указывать только на срочных телеграммах, тогда их доставляют немедленно, а обычные в том или ином случае — после восьми утра. Ну я и отправила обычную.

— А адрес отправителя вы указали?

— Видите ли, мы ведь предварительно советовались насчет этой телеграммы и все вместе решили, что чем больше таинственности, тем интереснее. Так что фамилия и адрес отправителя вымышленные.

Сэйко Коно, так рьяно возражавшая против вопросов, сейчас ответила вполне гладко и толково.

Вернулась Кёко, выходившая проводить Дзюнко Нисихару.

— Ну как она? — обеспокоенно спросила Миэ.

— Да ничего. Сказала, полежит немного. Думаю, ничего страшного, — Кёко, усмехнувшись, взглянула на Сиоми, — Сиоми-сан, уж не вы ли довели ее до такого состояния? Провести целый день с красивым мужчиной — это вам не шуточки!

— Ну и язычок у вас, мадам! Вы, наверное, тоже неплохо провели время с господином адвокатом!

— Да будет вам! — сказал Эбизава и предостерегающе поднял руку, словно пытаясь остановить назревавшую перепалку. — В общем, господа, я исчерпал все мои вопросы. Завтра нам предстоит еще поработать… Так что давайте побережем энергию и не будем тратить ее на споры.

После этого еще с полчаса велись беспредметные разговоры. Эбизава, против ожидания, не пытался изложить свою версию преступления.

Потом, по подсказке Кёко, Миэ поблагодарила всех присутствующих, и соседи разошлись. Когда в комнате кроме хозяйки остались только репортеры, Эбизава и Кёко, последняя задала Эбизаве вопрос:

— Скажите, сенсей, вы действительно знаете, кто убийца?

— Конечно нет! — рассмеялся Эбизава. — На пушку брал. Хотел понаблюдать за реакцией.

— И что же?

— Один человек, от которого я меньше всего этого ожидал, изменился в лице… Это дает пищу для размышлений…

— И кто же это? — в один голос воскликнули Сиоми и Ясиро.

— Не догадываетесь? Мадам, разумеется! — с шутливым полупоклоном изрек Эбизава.

— Кошмар! — засмеялась Кёко, но тут же посерьезнела. — Кстати, я хотела спросить, что бывает, если помогаешь преступнику?

— Ну, это глядя по обстоятельствам. А вообще-то помощь преступнику расценивается как соучастие в преступлении.

— Да нет, не помощь в самом преступлении… Скажем, если кто-то скрывает то, что ему известно… Или… ну, как-то схитрил.

— Схитрил? Любые уловки такого рода расцениваются как уничтожение улик. Сознательное сокрытие известных данному лицу фактов, иными словами, содействие интересам преступника, влечет за собой ответственность по статье «Укрывательство преступника».

Репортеры слушали этот разговор с недоумением. Впрочем, ответы Эбизавы были чисто профессиональными.

Когда гости, попрощавшись с Миэ, уже выходили в коридор, Кёко сказала:

— Сиоми-сан, по-моему, вам следует зайти к Нисихаре-сан.

— Мне?

— Ну да. Я думаю, ей это будет приятно.

— Вы так думаете? — Сиоми несколько растерялся. — Впрочем, наверное, вы правы. Я ее сегодня таскал туда-сюда, совсем замучил…

Через несколько минут Сиоми вернулся чуть ли не бегом:

— Эбизава-сан, она исчезла! Очень странно. В гардеробе все перевернуто, видно, кто-то рылся.

Вслед за Эбизавой все бросились в двадцать вторую комнату. На шум сбежались соседи.

Комната Дзюнко Нисихары являла собой странное зрелище. Платяной шкаф распахнут. Вещи беспорядочно разбросаны. В мойке немытая посуда. Некоторое время все только молча озирались.

— Что же тут произошло? — пробормотал наконец изумленный Ясиро.

— Смотрите, смотрите! — воскликнула вдруг Кёко, указывая на туалетный столик возле дивана. — Что это? Письмо, по-моему…

Кёко передала Эбизаве белый квадратный аккуратно заклеенный конверт. Никакой надписи на нем не было.

Эбизава, пытаясь рассмотреть, что лежит внутри, поднес его к лампе дневного света. В конверте действительно была какая-то бумага.

— Что будем делать? Вскроем? — обратился Эбизава к присутствующим.

— А это не противоречит закону?

— Если говорить о законе, то вторжение в чужое жилое помещение уже является правонарушением. Но я думаю, тут обстоятельства особые. Нисихара-сан, очевидно, бежала из дома. Возможно самоубийство. Не исключено, что в письме есть какие-то сведения относительно ее местонахождения. Короче говоря, речь идет о жизни человека. Поэтому дело не терпит отлагательства. Если нет возражений, я вскрою письмо.

— Конечно, вскрывайте! И поскорее! — взволнованно сказала Кёко. Ее поддержал Сиоми и вслед за ним все остальные.

Эбизава вскрыл конверт. На листе почтовой бумаги скорописью было написано довольно длинное послание. Эбизава прочитал его вслух:

«Эбизава-сан сказал, что разгадал загадку замка и что ему известно имя убийцы. Я думаю, сенсей ошибается. Трюк с замком не имеет прямой связи с преступлением. Очень прошу мне верить: не я совершила это страшное дело. Однако преступник, назовем его X, мне известен. Сейчас не могу сказать, кто он, не могу даже уточнить — мужчина это или женщина. За мной охотятся.

Обстоятельства сложились так, что мне пришлось выполнить некоторые указания X-а. В ночь убийства он вынудил меня пообещать помочь ему в одном деле, не объяснив, что за этим кроется. И в любом случае велел молчать, угрожая расправой. Я очень испугалась и подчинилась. Умирать никому не хочется. Тогда я не знала, с чем это связано.

Связь с убийством выявилась позже. Но и тогда я продолжала молчать. Все по той же причине: боялась за свою жизнь.

Сиоми-сан, простите меня, пожалуйста. Почувствовав, что вы мне симпатизируете, я попыталась заморочить вам голову, чтобы вы не докопались до истины. Короче говоря, играла нечестно. Но, как ни странно, эта нечестная игра привела к разгадке трюка с замком, то есть того, что я сделала по приказу X-а.

Я чувствую себя страшно виноватой: ведь из-за меня подозрение пало на Оотагаки. Я задумала одну вещь, если она мне удастся, тогда можно будет назвать имя убийцы. Быть может, это в какой-то мере послужит мне оправданием. Для выполнения моего плана потребуются два-три дня. Пожалуйста, не ищите меня.

На всякий случай, если мне не удастся выполнить задуманное, сообщаю вам одну деталь. Она поможет вам раскрыть X-а.

Масао Минамида-сан, жених покойной, был моей первой любовью. Суми-сан, уже помолвленная с ним, об этом ничего не знала, и моя влюбленность была односторонней. Хоть я понимала, что Суми-сан превосходит меня во всех отношениях — и по внешности, и по душевным качествам, в юности такое пережить трудно. Оставалось только одно — уехать. Так я очутилась в Саппоро. Но прошло время, и сестры Фукуй весной нынешнего года тоже приехали сюда и по странному стечению обстоятельств поселились со мной в одном доме. Чтобы не бередить себя, я старалась не вспоминать былого.

Простите, отвлеклась. Очень прошу, поэтому добавлю только самое главное: X хорошо знал Минамиду-сан.

Потерпите два-три дня».

— Хорошо знал жениха вашей сестры, — Кёко обернулась к стоявшей у двери Миэ. — Может быть, вы догадываетесь, о ком идет речь?

— Так сразу… — растерялась Миэ. — Нет, не могу припомнить…

— Да ладно, успеется. Потом подумаете, — сказал Сиоми. — А сейчас надо как можно скорее сообщить полиции. Что собирается предпринять Нисихара-сан, нам неизвестно, но ей, несомненно, грозит опасность. Надо действовать быстро и осмотрительно.

— Разумеется, необходимо принять меры, — кивнул Эбизава. — Придется подумать, как ее защитить.

Они впятером вышли на улицу и сели в машину. Кёко за руль, Эбизава рядом с ней, трое репортеров сзади.

— Эбизава-сан, пока мы не приехали в полицию, объясните, пожалуйста, что же произошло с замком, — попросил Сиоми.

— А вы до сих пор не догадались? Где же ваша репортерская хватка? Помните, сегодня, когда вы были у Нисихары, я постучал?

— Да, конечно. И я открыл дверь.

— Вот, вот. А теперь припомните хорошенько, замок был заперт? — Эбизава, усмехнувшись, повернулся к Сиоми.

— Постойте, постойте… Я повернул ручку, подергал дверь, она не открывалась… Что же получается?.. Как говорится, я ломился в открытую дверь?

— Вот именно! — Эбизава засмеялся. — Честно говоря, когда мы пришли, Кёко-сан чуть-чуть приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Ну, как вы помните, обстановка оказалась деликатной, и она дверь тихонечко закрыла. Тогда я и постучал. Вы были возбуждены и, не проверив, пытались отпереть незапертый замок. Короче говоря, попались на мою удочку.

— Интересно! Значит, и в случае с Оотагаки замок был не заперт?

— Скорее всего, именно так. Дзюнко Нисихара тоже намекает на это… Представляете себе ситуацию? Ваше состояние не идет ни в какое сравнение с тем, что тогда испытал этот несчастный парень. Просыпается и видит свою возлюбленную убитой. Тут потеряешь голову. И в этот момент стучат, требуют открыть. Он берется за ручку двери, а Нисихара, уловив этот момент, распахивает дверь. Или, как в вашем случае, он повернул ручку и на самом деле замкнул замок.

— А преступник ловок, ничего не скажешь! — чуть ли не с восхищением произнес Сиоми. — Учел психологию человека, находящегося в шоковом состоянии.

— Да, учел… А Дзюнко, глядя на ваши манипуляции с замком, очевидно, заволновалась. Но на всенощное бдение все же пришла. У нее еще оставалась надежда, что мы не разобрались, что к чему. Ну, потом я сказал, что разгадал тайну замка, да еще всплыло имя Минамиды, и тут она приняла определенное решение. Теперь весь вопрос в том, насколько велика ее вина. Только ли с замком она помогла преступнику? И существует ли на самом деле этот X?

— Вы думаете, что Нисихара и есть убийца?.. А X-а придумала для отвода глаз?

— Такая возможность не исключена.

В их разговор вмешался Ясиро.

— Эбизава-сан, — сказал он недовольным тоном, — что же вы нам-то не растолкуете, в чем дело? Мы ведь не в курсе, что там Сиоми-сан делал с замком.

— Потерпите, пока приедем в полицию. Там мне придется рассказать еще раз со всеми подробностями. А сейчас мне бы хотелось подумать, как ускорить освобождение Оотагаки…

Начальник розыскного отдела Самура был на месте. Выслушав Эбизаву и прочитав письмо Дзюнко Нисихары, он без промедления отдал приказ о розыске. Однако освободить Оотагаки отказался:

— Давайте с этим немного подождем. Поймите меня правильно, Эбизава-сан! Я уже почти не сомневаюсь в невиновности вашего подзащитного, но все же хотелось бы полной ясности во всех деталях. Вот допросим Нисихару, выясним, действительно ли существует этот X, и если все подтвердится — отпустим парня на все четыре стороны.

Эбизаве ничего не оставалось, как согласиться. Арест Оотагаки был произведен на законном основании, с момента применения санкции не прошло еще двадцати четырех часов, а в деле до сих пор оставалось много неясного.

Когда все пятеро уже направлялись к выходу, в коридоре им повстречались два репортера, Онода из «Хокуто» и второй — из «Хокумон».

— Приятная встреча, — приветствовал их Онода. — Я и не знал, что вы здесь… Только что звонил в «Сираюки-со». Творится что-то странное…

— Что случилось? — нетерпеливо перебил его Сиоми. — Оотагаки изменил свои показания?

— Нет, совсем другое. Завтра утром Миэ-сан должна явиться в полицию для дачи показаний.

— Что вы говорите? Миэ-сан? — с удивлением спросила Кёко.

На лице Оноды отразилось сомнение — говорить или нет.

— Ладно, расскажу, — решился он наконец. — Но не беседовать же стоя. Пойдемте, комната для совещаний сейчас свободна. И печка еще топится.

Они вошли в довольно просторную комнату. Онода включил свет. В печке, отапливаемой каменным углем, еще теплился огонь. Все ее окружили.

— Я вижу, этой комнатой совсем недавно пользовались. Что тут происходило? — спросил Ясиро.

— Понимаете, мы вдруг обнаружили, что все интересующие нас сотрудники куда-то исчезли. Никого нет на месте — ни Фунаки, ни Самуры. Даже Катаяма куда-то испарился. Ткнулись туда-сюда и наконец обнаружили их в этой комнате. Они здесь опрашивали свидетеля, уточняли обстоятельства происшествия.

— Свидетеля? Кого же?

— Вот и мы недоумевали. Кое-что удалось выяснить у приятелей, работающих в полиции. Имя свидетеля Тацуо Китазава, возраст — тридцать лет. Служащий губернаторства острова Хоккайдо. А больше ничего, хоть тресни. Ну, мы тоже не дураки. Дождались, когда парня отпустили, и — что называется — вцепились в него. И знаете, что оказалось? Это любовник Миэ!

— Да ну?! Молодцы полицейские, докопались!

— Она, оказывается, вчера вечером ходила к Китазаве. А за ней была слежка.

— И что же, выяснилось что-нибудь новое?

— Кое-что. Самура поднажал, и Китазава раскололся. Короче говоря, у Миэ нет алиби. Положение ее в настоящий момент очень неважное, — сказал Онода, помешивая кочергой угли.

— Но почему же этот Китазава дал показания против своей возлюбленной?

— Почему?.. Вы знаете, что у Аканэ есть ребенок?

— Да. Совсем недавно узнали. Решили пока не давать этого в газету, поскольку прямой связи с убийством тут вроде бы не усматривается.

— Это еще надо проверить. Ведь отец ребенка — Тацуо Китазава и…

— То есть как это?! — изумился Ясиро. — Он же умер! И вообще называли совсем другую фамилию…

— Кто называл фамилию? — спросил Онода.

— Миэ-сан.

— Я так и думал. Девчонка врет. Стыдно небось признаться, что увела любимого у собственной сестры… — сказал Онода и продолжил свой рассказ.

Ранее Тацуо Китазава жил в Кусиро, служил в местном отделении Хоккайдоского губернаторства. Сестры Фукуй тоже жили в этом городе. Со старшей — Суми — у него были близкие отношения. Они хотели пожениться, но ничего не получилось, потому что родители Тацуо категорически воспротивились. Любовники расстались. Суми была беременной. После родов, оставив ребенка на попечение родственников, она переехала в Саппоро. Миэ уехала вместе с ней. Обе устроились на работу в бары. После своего горького опыта с Китазавой Суми сторонилась мужчин, и эта неприязнь стала у нее своего рода «фирменным знаком». Более всего она боялась сближения с молодыми людьми из хороших семей. Тем временем Китазаву перевели в губернаторство Хоккайдо, и он тоже поселился в Саппоро, в доме для служащих губернаторства. Однажды вечером, зайдя в бар «Пиджён», он увидел Миэ. Стал просить, чтобы она помогла ему встретиться с сестрой. Миэ отказалась, считая, что не стоит бередить только что затянувшиеся раны. А Китазава все настаивал на своем и стал регулярно бывать в баре. Кельнерши «Пиджёна» думали, что он приходит из-за Миэ. Ни она, ни Китазава не пытались опровергнуть это мнение. Прошло какое-то время, и им стало даже нравиться, что их принимают за влюбленных. А однажды ночью Миэ и Тацуо Китазава стали любовниками. Когда это случилось, у обоих появился страх перед Суми. Они решили тщательно скрывать от нее свои отношения…

— Так что пока была жива сестра, они очень осторожничали, — закончил свой рассказ Онода.

— Что же получается? — сказал Сиоми. — У Миэ был повод избавиться от сестры, так что ли?..

— Не исключено. К тому же у нее нет алиби. В ту ночь она была у Китазавы. Вернее, не всю ночь. Как раз в то время, когда произошло убийство — с половины второго до двух, Миэ отсутствовала.

— То есть как?..

— Да они вроде бы поссорились, и она ушла. Китазава думал, что она больше не придет, однако часам к двум Миэ вернулась.

— Что за гнусный тип этот Китазава! — возмутилась Кёко. — Вместо того чтобы защитить свою любимую, выбалтывает такое, что ставит ее под удар.

— Испугался, как бы и его не сочли соучастником. Своя рубашка ближе к телу, — сказал Сиоми.

— Ну и ситуация! — чуть ли не простонал Эбизава. — То-то я смотрю, наш уважаемый инспектор мямлит, тянет… И физиономия такая, словно лимон проглотил… Да-а, если Китазава отец ребенка, получается — Нисихара лжет насчет Минамиды. Такого вообще не существовало…

— Мне это место в письме Нисихары тоже показалось странным, — кивнул Сиоми. — Нелепость какая-то.

— Но в ее письме далеко не все нелепо, — возразила Кёко. — Во всяком случае, только приняв за истину версию Нисихары, можно понять, что произошло с замком.

— Кстати, о замке, — Эбизава взглянул на Оноду. — Интересно, как полиция объяснит запертый изнутри замок, если предположить, что убийца — Миэ?

— Они, очевидно, считают, что Миэ и Оотагаки сообщники… И вообще, глубокий анализ и умозаключения не их профиль, в полиции предпочитают устанавливать истину на допросах.

— Короче говоря, — подытожил Эбизава, — что-то в письме Нисихары правда, что-то — ложь. И мы всего не узнаем, пока ее не отыщут.

— Вы совершенно правы, сенсей, — подхватила Кёко. — Ваша задача — доказать невиновность Оотагаки, а остальное постепенно выяснится… Уже поздно, не пора ли нам по домам?

— Действительно, уже ночь на дворе! Как ни крути, сейчас мы ничего больше не выясним. Завтра днем у меня в суде другое дело, так что я буду занят. Но если появится что-нибудь новое, сообщите мне, пожалуйста! Я постараюсь все продумать…

Эбизава и Кёко собрались уходить.

— Мы тут еще покрутимся немного, — сказал Сиоми. — Надеюсь, сегодня ночью Дзюнко Нисихару задержат, и тогда все выяснится.

Вид у него был далеко не веселый, и Кёко ему подмигнула — не вешайте, мол, носа.

Прошла ночь, но, вопреки ожиданиям, Сиоми Дзюнко Нисихару не нашли. Описав ее приметы, полиция по телефону опросила владельцев наемных машин и такси — безрезультатно. Проверили гостиницы. Послали запросы в Читосское отделение полиции, контролирующее аэропорт, и в Западное отделение полиции города Хакодате, осуществлявшее надзор за пароходством Хакодате―Аомори. Нигде никаких следов разыскиваемой не обнаружилось.

В утренних выпусках газет «Хокуто» и «Хокумон» сообщения об исчезновении Дзюнко Нисихары были даны мелким шрифтом и без броских заголовков. Очевидно, этот факт пресса не считала решающим для расследования убийства Суми Фукуй. Да и полиция отнеслась к письму Нисихары в достаточной мере скептически.

Половина двенадцатого. В «Сираюки-со», наверное, все уже спят. Дом погружен в тишину. Только тикают часы, да чуть слышно гудит газовая печка… А она устала. Просто ужас, как устала. Даже странно… Неужели возраст сказывается?.. Говорят, женщины начинают стареть после двадцати… Она перенервничала — это факт. С утра до позднего вечера в напряжении. Поэтому сегодняшний день кажется вдвое длиннее обычного. Чтобы убить время, пробовала включить радио, послушать музыку. Но музыка существовала словно в другом мире. Слух воспринимал звуки, глаза видели окружающее, но все шло по касательной, не затрагивая сознания. В голове было одно и то же, одно и то же. Такая несогласованность, видно, вконец ее измотала. Отсюда и усталость. И это бесконечно тянущееся время…

Она устроилась на диване поудобнее, закурила. «Сигареты — это пунктуация жизни» — реклама табачной монополии. Неплохо придумано. Пунктуация… Хорошо было бы, если бы, закурив эту сигарету, она поставила точку. Но пока лишь многоточие… Как еще все обернется… Надо постараться собраться с мыслями и все тщательно взвесить.

За истекшие сутки ей так и не удалось сосредоточиться. Сердце снова и снова сжималось при воспоминании о вчерашнем всенощном бдении. Когда Эбизава сказал, что может назвать настоящего убийцу, ее прошиб холодный пот. Все силы ушли на то, чтобы скрыть страх. Интересно, Эбизава действительно во всем разобрался? Его расследование, кажется, было очень тщательным и достаточно результативным. Узнал же он, что Суми с кем-то встречалась в кафе «Белый крест». И Таэко Кинугаве задал вполне дельный вопрос. Если адвокат со своими помощниками продолжит начатое, то в конце концов докопается до истины… В детективных романах преступники нередко шлют сыщикам угрожающие письма. Что-нибудь вроде этого — «немедленно прекратите расследование, иначе вам будет плохо». Правда, как правило, это никого не пугает, а только подхлестывает следственные органы… Но как она понимает тех, кто просто не может не угрожать! На всенощном бдении она в панике ждала, что указующий перст будет направлен на нее. В глубине души, конечно, теплилась надежда, что все обойдется. Кабы не эта надежда, она бы удрала, как Нисихара.

«И след бы простыл», — подумала она, гася окурок о край пепельницы. Но окурок не хотел гаснуть. Дотлевающий фильтр распространял неприятный запах. Она плюнула на него, и наконец последний красный червячок исчез. Да, почему же удрала Дзюнко Нисихара?.. В чем причина?.. Сейчас это самое важное. Если бы знать…

Вчера, когда побледневшая Дзюнко встала и сказала, что плохо себя почувствовала, она подумала, что та испугалась возможного разоблачения. Казалось бы, Эбизава должен насторожиться. Но он на это не прореагировал и даже, как говорится, все спустил на тормозах. Это-то хорошо, но вот Дзюнко повела себя непредсказуемо. Скрылась, оставив странное письмо. Что бы это могло значить? Быть может, она решила вообще исчезнуть из Саппоро?.. Или покончила с собой? Сиганула с рейсового парохода, и — в буквальном смысле — концы в воду… Тогда и деньги ей не надо отдавать. Шутка ли — сто тысяч иен…

Нет, такого везения просто не может быть, за этим что-то кроется.

Когда Дзюнко исчезла, первое, о чем она подумала, — не похитили ли «это». И тут же поняла абсурдность собственного предположения: ведь «этого» не было в ее комнате. Оно надежно спрятано. Однако тревога не проходила. Уж очень все странно. Неужели Дзюнко Нисихара через два-три дня действительно объявит имя X-а?.. Тоже абсурд! Откуда ей знать…

А может быть, бегство вызвано паническим страхом?.. Порой человек, гонимый ужасом, становится полубезумным и не отдает себе отчета в своих поступках. Да нет, опять не то. Письмо-то ведь не лишено логики. Ему поверит всякий, кто не знает истины. Нисихара, конечно, действовала обдуманно и неспроста все это затеяла.

Тут она услышала стук в дверь. Такой тихий, словно стучавшийся боялся, как бы его не услышал тот, кому не надо.

Она встала с дивана и открыла дверь. В коридоре стояла женщина. Вроде бы молодая. Голова и лицо закрыты шарфом, только большие черные очки виднеются.

— Простите, что вам нужно?..

Но женщина, чуть отстранив ее, уже вошла в комнату. Сняла черные очки.

— Ой, это ты! — Хозяйка, потрясенная до глубины души, быстро захлопнула и заперла дверь.

— Ух, какой холод! На улице жуть что делается, — сказала Дзюнко Нисихара, кладя черные очки на ночной столик и протягивая руки к газовой печке. Кончик ее красиво очерченного носа покраснел и лоснился.

— Удивляешься? — Согрев руки, она уселась на диван.

— Ну и фокусы ты выкидываешь! Говори, что случилось.

— Значит… — Дзюнко усмехнулась и сделала паузу: — Значит, это ты. Наконец-то все прояснилось…

И тут она догадалась, что Дзюнко поняла, кто в ту ночь затащил ее в пустую комнату, угрожал, упрашивал… Но как же ей удалось?..

— О чем ты? Что прояснилось? — Она постаралась изобразить удивление.

— Да хватит дурака валять! Я тебя вычислила. Если будешь упорствовать и отрицать, я пойду в полицию.

— Пожалуйста! Только кто тебе поверит?

— Правильно, скорее всего не поверят. Но ты здорово проиграешь. За тобой начнется слежка, и тогда ты не сможешь сделать задуманного. Может быть, это тебя не волнует?

Она призадумалась. Эта стерва права. Если в данном случае она сумеет как-то вывернуться, другая ее тайна — попади она под наблюдение полиции — сейчас же станет известна. Пожалуй, лучше пойти на компромисс.

— Ладно, твоя взяла. Не побежала в полицию — и на том спасибо.

— Дура я, что ли? Мне нужно получить обещанные сто тысяч иен.

— Вот это уже деловой разговор! Раз мечтаешь о деньгах, значит, не продашь.

— Не продам. Получу сто тысяч, и разбежимся.

— Но зачем ты вчера выкинула этот номер? У меня просто голова распухла от всяких мыслей… — она наконец-то задала мучивший ее весь день вопрос.

— Как?! Такая умная голова и не сварила? Игру я затеяла, понимаешь? Довольно-таки хитроумную. Ладно, сейчас растолкую. А пока дай-ка мне сигарету. Ведь даже в табачную лавку не сунешься, опасно! — С этими словами Дзюнко сама схватила со стола сигарету, прикурила и жадно затянулась. — Божественно! Вот теперь я полностью пришла в себя. Могу сказать со знанием дела: скрываться — штука трудная. Я теперь всецело сочувствую агентам коммунистов.

— Послушай, тебя никто не заметил, когда ты шла сюда? Из-за такого пустяка может все сорваться.

— Не волнуйся, все нормально… Так вот. Насчет вчерашнего дня. Помнишь, Эбизава спросил: не был ли кто-нибудь из нас в кафе «Белый крест» вместе с Аканэ? А ты ни гугу. Это твоя главная ошибка. Они же думают, что тут ключ к разгадке преступления.

— В том-то и дело! Зачем же мне признаваться?

— Да они же не отступятся, неужели не понятно? Постараются все меры принять, чтобы найти этого человека. Могут показать официанткам фотокарточки всех живущих в нашем доме. Просто; не правда ли? И тогда выяснится, кто был с Аканэ. Тебя сразу заподозрят — почему, мол, скрывала… А при слежке ты уже не сумеешь превратить то самое в деньги. Да еще трюк с замком разгадали. Честно говоря, я малость запаниковала.

— И зря. По-моему, после твоего фортеля только хуже стало. Тебя же теперь разыскивают… А мне что — пусть подозревают. Ведь доказательств у них никаких нет. И потом мотив преступления полностью отсутствует. Пусть сколько угодно делают у меня обыск — ничего не найдут. Это спрятано в надежном месте, никто не догадается… А ты письмо написала, то есть оставила собственноручно сотворенное доказательство, что имеешь отношение к этому делу. Смотри, увязнешь — не вылезешь. Или ты действительно собираешься выложить им, кто такой X?

— Да ты что! Если бы я хотела это сделать, так сделала бы сразу. Зачем тогда все эти мучения? Разве тебе не ясна моя цель? Скрыться до времени от полиции и получить от тебя деньги… Понимаешь, Эбизава с компанией продолжали бы копать дальше и докопались бы до истины. Надо было приостановить расследование. Вот я и сбежала, оставив им письмо. То есть вызвала огонь на себя. В письме-то я наплела им всякого… ну, ты ведь в курсе… Да… расследование споткнулось. Теперь они ломают голову, кто такой этот X, знакомый покойного Минамиды. А чтобы это узнать, надо поймать меня. Теперь все усилия полиции направлены на мой розыск… А вообще интересно получилось: желая того или не желая, я в какой-то мере сыграла на руку Эбизаве. Он получил лишнее доказательство, что его клиент невиновен… А мы с тобой очень скоро будем в большом выигрыше. Ты обратишь «это» в деньги и тем самым уничтожишь единственную против тебя улику. И я тоже разбогатею…

Тревога, терзавшая ее весь день, начала рассеиваться. Дзюнко говорила очень убедительно, но… В любом, даже самым тщательным образом продуманном, плане может оказаться какой-нибудь изъян. Мало ли как складываются обстоятельства?..

— Послушай, Дзюнко, что ты собираешься предпринять, когда получишь от меня деньги? Так и будешь скрываться?

— Нет, это невозможно. Спрячу как следует деньги и пойду в полицию с повинной.

— Это же очень опасно! Они начнут проверять…

— Да что они проверят-то? Про сто тысяч я, естественно, даже и не заикнусь. Скажу, что помогла преступнику только в одном — в трюке с дверью. Под угрозой, конечно, опасаясь за свою жизнь. Ну, осудят меня… Скорее всего — условно. А если даже посадят, так ненадолго. А потом — привет, привет! — уеду с деньгами куда-нибудь подальше. В Токио хотя бы…

В ее душе вновь зашевелилась тревога. У Дзюнко Нисихары самоуверенности хоть отбавляй. Но все ли она учла? Надо еще поспрашивать.

— А что ты скажешь, когда тебя спросят, кто такой X?

— Ну, это совсем просто! Годится любая фамилия: Маэда, например, Ямамото и так далее. Представляешь себе картину: я перед следователем… Нет, что вы, какой там приятель! Я его едва знаю по прошлым временам — это знакомый Минамиды, того человека, в которого я была влюблена в юности… В тот роковой день он появился внезапно — почему, откуда, понятия не имею. Да, угрожал мне, заставил помочь в известном вам деле… Профессия? Не знаю. Адрес?.. О-о, адрес он назвал, думаю, чтобы запугать меня еще больше — неподалеку, мол, живу, с легкостью тебя достану. Я сразу поняла, что врет. Проверила потом — так и есть, солгал… Сценка что надо, не правда ли? И внешность опишу, это тоже нетрудно.

— Ты думаешь, в полиции удовлетворятся таким объяснением? Они ведь могут заподозрить, что ты знаешь больше, чем говоришь.

— Заподозрить-то могут, но чем докажут? Мотивов для участия в преступлении у меня никаких. Кроме страха. Перепугалась до смерти, оттого и помогла, оттого сразу и не заявила в полицию. Скрылась от греха подальше. А когда выяснила, что адрес вымышленный, поняла, что господин X скорее всего вообще уехал из Саппоро и встреча с ним мне не грозит… Ну и пришла с повинной… Так что ты не волнуйся, все будет в порядке.

— А насчет Минамиды — что он твоя первая любовь, это ты придумала или…

Дзюнко Нисихара, не сдержавшись, фыркнула:

— Да наврала я, конечно! Первый раз услышала эту фамилию на всенощном бдении. Понимаешь, Эбизава ведь сказал, что ребенок Аканэ может быть косвенно связан с преступлением. Получается такая цепочка: придуманный мной X был знаком с Минамидой, следовательно, и с его невестой. Быть может, он был в нее влюблен или, наоборот, ненавидел за что-нибудь. Вот вам и мотив убийства — месть. А какое отношение имею я к этой цепочке? Пришлось придумать первую любовь и так далее. Видишь, у меня просто талант сочинять! — Дзюнко усмехнулась и гордо вскинула голову.

— Да уж, талант… Но не переборщила ли ты в своем сочинительстве? Как бы они не засомневались…

— Да на здоровье! И Аканэ и ее жених умерли. Так что теперь уж не проверить, был ли Минамида моей первой любовью.

Что ж, вроде бы все логично. Постепенно она стала склоняться к мысли, что Дзюнко Нисихара действовала вполне разумно.

Разумно-то — разумно, но ведь бывает, что операция проходит удачно, а какой-нибудь недосмотр во время послеоперационного периода приводит к летальному исходу. Надо еще раз обговорить все детали, а потом уж действовать в контакте с Нисихарой.

— А как ты сейчас? Все ли у тебя в порядке? Ведь тебе и по улицам-то ходить страшно. В газетах пишут, что объявлена в розыск.

— Ага, — усмехнулась Дзюнко. — Ищут меня, всерьез ищут. Но я осторожная. Как видишь — пришла сюда, и ничего не случилось.

Дзюнко, как видно, была настроена очень оптимистично. Улыбалась, с видимым удовольствием дымила сигаретой. Но вдруг посерьезнела.

— Совсем забыла. Хотела сказать сразу, как пришла. Меня хотели убить. Признавайся, твоих рук дело?

— Что-о?! Я — тебя — убить?! Совсем спятила!.. Да что случилось-то?

— Вчера на отводной трубке моей газовой печки я обнаружила повреждение. Решила, что это ты.

— Надо ж до такого додуматься! И что — была утечка газа?

— К счастью, нет. Царапина глубокая, но не сквозная. И впечатление такое, что кто-то нарочно постарался.

Нет, к этому делу она не причастна. Как говорится, ни сном ни духом. Наверное, Нисихара сама повредила трубку. Может быть, стол передвигала и ножкой зацепила газопровод. А потом вообразила невесть что.

— Сама подумай, если бы ты умерла в собственной комнате от отравления газом и потом бы обнаружили это повреждение, о чем бы это свидетельствовало? О том, что убийца в доме. А где одно преступление, там и второе. Что я себе враг? Надо совсем мозгов не иметь, чтобы сотворить такое.

— Возможно… Но с таким же успехом могли подумать, что это самоубийство. Я убила Аканэ, не вынесла тяжести вины и покончила с собой… Для тебя вариант прекрасный — не надо отдавать деньги. Может, был у тебя такой расчет, а?

— Бред какой-то! Мне бы и в голову такое не пришло. Ну, прошу тебя, верь мне!

Дзюнко Нисихара, казалось, задумалась. Докурила до самого конца сигарету и тут же взяла другую. Откинулась на спинку дивана, выдохнула облачко дыма. Прекрасный, четко очерченный профиль. Хороша! Если уж родиться женщиной, так такой красивой… Везет же некоторым…

— Послушай, — произнесла Дзюнко, собравшись с мыслями. — Будем считать, что вопрос исчерпан. Я тебе верю. Но мне нужно доказательство твоего хорошего отношения.

— То есть?

— Да сто тысяч! Давай мне их, и дело с концом. Имей в виду, если меня поймают раньше, я все расскажу. И тогда то, что у тебя есть, ты уже не сможешь обменять на деньги.

Теперь понятно, зачем Нисихара сюда явилась, пренебрегая опасностью быть пойманной.

— Ты сама понимаешь, что требуешь невозможного. Я же тебе все показала, и ты знаешь, что деньги можно получить только по истечении десяти дней. Думаешь, мне приятно ждать? Хотелось бы поскорее тебя отблагодарить, но что я могу поделать?

— Ты, очевидно, надеешься, что за это время меня поймают, — завелась вдруг Нисихара.

— Опять ты за свое! Я, конечно, понимаю твое нетерпение, но зачем говорить такую чушь? Или ты явилась сюда меня шантажировать?

— Да где тебе меня понять! Мне сейчас несладко. Побывать бы тебе в моей шкуре… А насчет денег… Их можно получить хоть завтра, стоит только захотеть. Не догадываешься, как?

— Как?.. А-а, понимаю — обратиться к меняле.

— Дошло наконец! Я сегодня узнала, что такую операцию за пять процентов комиссионных можно произвести в финансовой конторе Сато, что на Вокзальной улице.

— Пять процентов? Жалко выкидывать столько денег!

— Ах, тебе жалко! А потерять все не жалко? Пойми, если меня поймают, останешься на бобах. Неужели из-за каких-то пяти процентов ты упустишь огромную сумму?

— Да не кипятись ты, дай подумать!

Она уже начала склоняться к предложению Нисихары. Еще целую неделю Дзюнко вряд ли продержится. Саппоро хорошо контролируется полицией, и как бы та ни скрывалась, обязательно попадется кому-нибудь на глаза. В газетах ведь опубликовали ее фотографию. Вмиг донесут, выследят и сцапают. А у следователя она расколется. И тогда все пойдет прахом. Конечно, пять процентов комиссионных дороговато, но при данных обстоятельствах иного выхода нет.

— Ладно. Завтра же пойду туда и обменяю.

— Вот и прекрасно! Спасибо тебе. Давай договоримся, как нам встретиться. Ровно в полдень я буду во второй кабинке вокзального туалета. Стукни четыре раза в дверь. По этому сигналу я выйду, ты дашь мне деньги, и мы разбежимся.

— Ты что, в туалете все это время и пряталась?

— Я не сумасшедшая! Там вонь такая, что сдохнуть можно, — Дзюнко впервые за все это время полностью расслабилась и совсем по-детски скорчила гримасу. Потом улыбнулась, встала с дивана и затянула пояс пальто. — Значит, договорились. Имей в виду, если ты в условленное время не появишься, я пойду в полицию.

— Не беспокойся, буду вовремя. Лучше сама смотри, чтобы тебя не схватили.

— Ну, пока. — Надев черные очки, Дзюнко направилась к двери, но вдруг задержалась: — Послушай, одолжи мне тысячу иен. У меня осталось всего триста. Завтра ты эту тысячу удержишь.

Она дала ей одну тысячеиеновую банкноту и еще несколько сотенных.

— Спасибо большое. А это залог. — Дзюнко Нисихара сняла с левого запястья часы и отдала ей.

— Да что ты! Зачем? Не надо! — Она хотела вернуть часы, но Нисихара уже вышла из комнаты.

«Ладно, завтра отдам, — подумала она. — Без часов вообще не очень-то удобно, а когда скитаешься и прячешься, тем более».

Часы были японские, высокого класса. На нижней стороне корпуса выгравированы инициалы — Дз. Н.

Эта женщина, открыв дверь конторы, прямо направилась к окошку с надписью: «Советы по финансовым вопросам». Обычно женщины в таких учреждениях ведут себя иначе: медлят, колеблются. А эта выглядела вызывающе самоуверенной. Расстегнула свободного покроя пальто, выставив напоказ туго обтянутую ярко-красным свитером маленькую грудь и длинные стройные ноги в безукоризненно сидевших брюках. Служащие, находившиеся за тремя окошками, уставились на необычную посетительницу.

— Вчера я справлялась по телефону, — сразу начала она, подойдя к одному из окошек.

— Слушаю вас. Какое у вас к нам дело? — Служащий, потрепанный мужчина лет сорока, окинул ее оценивающим взглядом.

— Да вот, не могли бы вы у меня купить… — Женщина протянула ему бумажку в радужных разводах размером чуть меньше стоиеновой купюры. — Срок платежа еще не подошел, а мне срочно понадобились деньги.

— Понятно. Если не ошибаюсь, я вам вчера говорил, что мы удерживаем пять процентов комиссионных. Вас это устраивает?

— Да, ничего не поделаешь. Это ваша работа. — Она улыбнулась, словно давая понять, что подчиняется обстоятельствам.

— Прошу вас минуточку подождать. Мы обязаны проверить, таковы правила. — Служащей поднялся, указал ей на диван возле печки и исчез в глубине.

Женщина уселась на диван, из маленькой сумочки достала сигареты и спички, закурила.

Дверь вновь открылась, вошли двое мужчин, один в кожаной куртке, другой в потертом коричневом пальто. Они направились к окошку с надписью: «Прием процентов», о чем-то поговорили с конторщиком и тоже сели на диван. Женщина скользнула по ним взглядом, потом, чуть оттянув рукав пальто, посмотрела на часы.

Тем временем ушедший во внутреннее помещение служащий вернулся и сделал женщине знак подойти. Она поднялась и направилась к окошечку. Мужчина в кожаной куртке поднялся вслед за ней и, сделав несколько шагов, чуть дотронулся до ее плеча.

— Нозаки-сан! — Его низкий голос прозвучал неожиданно громко.

Она вздрогнула и обернулась. Мужчина в кожаной куртке вынул из кармана какую-то бумагу и показал ей.

— Вы Томоко Нозаки-сан, не так ли? Вот ордер на ваш арест.

Она так и застыла на месте. Тут подоспел мужчина в коричневом пальто и защелкнул наручник на ее правом запястье.

Держа бумагу в дрожащей, схваченной железным браслетом руке, она начала читать ордер на арест:

«Адрес: „Сираюки-со“, 16-й западный квартал Пятой Северной линии города Саппоро.

Имя, фамилия: Томоко Нозаки.

Возраст: 26 лет.

Подлежит задержанию согласно 103 статье уголовного кодекса (укрывательство преступника).

Томоко Нозаки 22 октября с.г. с 23 часов 30 минут до 24 часов скрывала в своей комнате Дзюнко Нисихару (24 года, проживает в том же доме), заведомо зная, что последняя разыскивается уголовной полицией по подозрению в афере, а также снабдила ее деньгами в сумме одной тысячи трехсот иен, тем самым помогая упомянутому лицу продолжать скрываться от полиции».

На лице женщины появилась ироническая улыбка:

— Господа сыщики, это какое-то недоразумение! Ничего подобного не было. Кто-то меня оболгал.

— Ладно, ладно. Объяснишь все господину инспектору. Покажи-ка лучше твои часы. Там должны быть инициалы Дзюнко Нисихары. — Сыщик в коричневом пальто защелкнул наручник на своем левом запястье и чуть потянул женщину за собой.

Она негромко вскрикнула, пошатнулась и, наверное, упала бы, но он ловко подхватил ее и повлек к выходу.

Служащий за окошком в полной растерянности закричал им вслед:

— А с этим что делать?

— Дайте мне, я пока что передам начальству. А вы уж извините нас за беспокойство. — Сыщик в кожаной куртке взял бумажку и тоже зашагал к выходу.

Они уселись в полицейский джип, который тут же тронулся. Сирену не включили, видно, чтобы не привлекать внимания прохожих. Никто не обратил внимания на это маленькое происшествие. Разве что водитель и пассажир частной легковушки, поехавшей вслед за джипом. За рулем сидела женщина лет тридцати, а рядом с ней красотка помоложе. На ее губах играла легкая улыбка. Но этого тоже никто не заметил.

Комната для прессы центральной полиции города Саппоро находилась на первом этаже слева от входа.

Около полудня там появились начальник розыскного отдела Самура и его сотрудник сыщик Фунаки.

— Господа, я уполномочен сделать заявление, — обратился к присутствующим Самура.

Репортеры мгновенно их окружили. Кто-то выскочил в коридор в поисках телефона, чтобы связаться с редакцией. В комнате для прессы было только два аппарата.

— Прошу внимания, — сказал Самура и начал читать: — «Заявление по поводу дела об убийстве Суми Фукуй, происшедшем двадцатого числа сего месяца в доме „Сираюки-со“. Сегодня, 23 октября, в десять часов утра была арестована Томоко Нозаки, которая на последовавшем вслед за арестом допросе признала себя виновной в вышеназванном преступлении. Таким образом, арестованный ранее по подозрению в убийстве Сёдзи Оотагаки освобождается за отсутствием состава преступления. Арест Сёдзи Оотогаки произошел в результате грубой ошибки полиции в ходе расследования, и мы приносим ему свои искренние извинения». — Самура сделал паузу и добавил: — Хочу также сообщить, что позже состоится беседа с начальником центральной полиции Саппоро, и он намерен в свою очередь принести извинения.

В комнате сразу поднялся шум. Как стрелы, полетели вопросы. Теперь в центре внимания оказался Фунаки.

— Фунаки-сан, кто такая эта Нозаки?

— Откуда она взялась?..

— А что с младшей сестрой убитой?

— Да, скажите, Миэ-сан причастна к этому делу? Ведь был такой слух…

Фунаки в ответ только улыбался. А когда все немного поутихли, сказал: «Господа репортеры, я хотел представить вам одного человека».

Он обернулся к двери и дал сигнал.

В сопровождении полицейского в комнату вошла женщина лет тридцати в черном костюме.

— Бог ты мой! Это же хозяйка «Дэра»! — воскликнул представитель газеты «Хокуто-ниппо» Сиоми. — Мадам, неужели вы и есть Томоко Нозаки?!

Сыщик Фунаки не выдержал и расхохотался:

— Да нет же! Кёко Санада-сан герой нашего расследования. Можете задавать ей любые вопросы.

Таким образом в центральной полиции Саппоро состоялась пресс-конференция хозяйки бара, распутавшей сложное уголовное дело. Случай, поистине, беспрецедентный для всей страны.

Кёко, которую усадили на диван не первой свежести, поначалу растерялась.

— Сколько микрофонов! — воскликнула она. — Ну, честное слово, я даже не знаю, с чего начать… Сиоми-сан, помогите же мне!

— Нет уж, вы сами рассказывайте! Прошу вас! С самого начала и по порядку, — сказал Сиоми от имени всех присутствующих, поскольку газета «Хокуто» в это время исполняла обязанности старосты в группе репортеров.

— Ну, если вы настаиваете… Только боюсь, не сумею хорошо изложить…

— А вы будьте раскованной, как в баре, — хихикнул кто-то.

На него тут же зашикали.

Начав говорить, Кёко сразу успокоилась, и речь ее потекла плавно. Сказался, видно, преподавательский опыт. Шуточки прекратились, в комнате воцарилась тишина.

— …Все началось примерно неделю назад. Вечером, после закрытия бара, Аканэ, как всегда, встретилась с Оотагаки, и он пошел ее провожать. Как раз в это время продавали лотерейные билеты. Они решили сделать друг другу подарки: каждый купил по билету и подарил его другому. Так было интереснее.

Тираж этой лотереи состоялся в полдень 19 октября.

В этот день Аканэ вышла из дому пораньше, чтобы сделать перед работой кое-какие покупки. На привокзальной улице она случайно встретилась с Томоко Нозаки…

— Санада-сан, разрешите задать вопрос, — Сиоми, обожавший пикироваться с Кёко, сейчас говорил чрезвычайно почтительным тоном. — Может быть, вы скажете нам, кто же такая эта Томоко Нозаки?

Вместо Кёко ответил Фунаки:

— Вы все еще не поняли, господа репортеры? Санада-сан специально так рассказывает, чтобы вы попробовали догадаться сами… Впрочем, могу дать вам зацепку: Томоко Нозаки одна из соседок убитой, но в «Сираюки-со» она проживала под другим именем.

Кёко продолжила свой рассказ:

— …Аканэ и Томоко Нозаки зашли в кафе «Белый крест» перекусить. Было около четырех часов. В кафе хорошо топили, и обе сняли пальто. Аканэ была в ярко-красном вечернем платье, Томоко — в черных спортивных брюках и белом свитере.

Пока они пили кофе, доставили вечерний выпуск «Хокуто», и официантка принесла им газету. Там были опубликованы результаты тиража лотереи. Аканэ вспомнила, что у нее есть билет, и решила проверить.

— Ой, вот это да! — воскликнула она и схватила за руку Томоко Нозаки.

— Что?.. Что тебя так поразило?

Аканэ молча протянула ей билет. Томоко в свою очередь сверила его с таблицей — на него выпал главный выигрыш, один миллион иен.

— Потрясающе! От души тебя поздравляю! — сказала Томоко и крепко пожала Аканэ руку.

— Спасибо! — пролепетала Аканэ и даже ущипнула себя за щеку — не сон ли ей снится…

— Пойду позвоню Миэ. — Она было поднялась, но Томоко ее удержала.

— Не спеши с этим.

— Почему?

— Понимаешь, чем больше денег, тем выше их ценность… Есть у них такое свойство…

— Ты что — излагаешь мне теорию капитализма?

— Да нет, философию, выведенную из моего жизненного опыта. И еще одно: опасность прямо пропорциональна сумме. На большие деньги все летят как мухи на мед. Станут набиваться на угощение… Будут просить в долг, сделать вложение и прочее и прочее… Не успеешь оглянуться, как твое богатство растает словно снежный ком. Так что возьми деньги и помалкивай, пока не составишь подробного плана, как их использовать.

— Но Миэ же моя сестра!

— Все равно подожди откровенничать! Ты уж меня прости, но в отличие от тебя Миэ-сан любит гульнуть, пошиковать, пустить пыль в глаза. В расчете на миллион иен начнет тратить вовсю. Мало ли чего ей захочется… Возьмет у кого-нибудь в долг крупную сумму да и купит дом. А долги-то надо платить. Попросит у тебя, и ты ей не сможешь отказать. Нипочем не сможешь, я тебя знаю. Ну, скажи, разве я не права?

— Пожалуй… — Аканэ подумала, что в словах Томоко Нозаки есть резон.

— Добавлю еще кое-что. Я, конечно, не знаю, но если у тебя есть покровитель или просто возлюбленный, то…

— Да нет у меня никого! Не хочу никаких близких отношений.

— Не важно. Во всяком случае, не зарекайся. Так вот. Мужчин тоже не нужно посвящать в свои финансовые дела. При нашем спаде деловой активности не так уж много найдется людей, у которых имеется миллион иен наличными. Когда женщина очень богата, это плохо влияет на ее любовные связи. Покровитель почувствует себя ущемленным — ведь его превосходство над тобой исчезнет. А любовник… понимаешь, ему тоже станет неприятно, ведь при богатой возлюбленной он становится чем-то вроде кота… И твое отношение — пусть оно не изменится — не будет играть никакой роли. В этом и заключается магия денег… Не думай, пожалуйста, что я говорю это просто так, из-за собственного занудства. У меня есть опыт, пришлось мне хлебнуть горя. И виной тому — деньги.

Аканэ казалось, что Томоко говорит вполне искренне. В «Сираюки-со» она, правда, слыла прижимистой, но такой ее сделали обстоятельства. Во всяком случае, цену деньгам Томоко Нозаки знала, как никто другой.

— Пожалуй, все правильно… Пока что я воздержусь, никому не стану рассказывать, — согласилась в конце концов Аканэ.

— Смотри, не проболтайся. У тебя ведь душа нараспашку…

— Как тебе не стыдно! Разве я болтливая? Раз решила не говорить, значит, не скажу. Между прочим, твою тайну я тоже никому не открыла!

— Мою тайну?! — Томоко Нозаки слегка вздрогнула.

— Да, я ее знаю. Прошу тебя, не надо притворяться… Правда, знаю… Один из наших клиентов проговорился. Сказать? Однажды во второй комнате…

— Ладно, не надо дальше. Я вижу, ты действительно знаешь. — Томоко задумалась. — Об одном тебя прошу: пожалуйста, никогда никому не рассказывай.

Вид у нее был совсем кислый. Вскоре они ушли из «Белого креста».

Что делать с деньгами, Аканэ пока даже представить себе не могла. Никаких планов у нее не было. Радовало главное: теперь она сможет воспитать и обеспечить ребенка, который сейчас живет у родственников в Кусиро. И вообще все изменится, не надо будет держаться в тени — миллион иен все же очень большая сумма… И тут ей вспомнился Оотагаки. Она ведь его любит! Надо отбросить все сомнения и встретиться с ним. Не на улице, а у нее дома. Сегодня же! И они будут принадлежать друг другу… Она уж не изменит своим чувствам!..

Аканэ вернулась домой, позвонила в бар, попросив разрешения не выходить сегодня на работу, потом переоделась в скромный костюм и снова отправилась в город.

Меж тем у Томоко Нозаки зрела решимость убить Аканэ. Деньги были неодолимым соблазном. Как бы они не обесценились — миллион иен очень даже неплохо, особенно для женщины. Можно жить на проценты от вкладов, от финансовой деятельности. Можно создать небольшое предприятие с капиталом в миллион. Да мало ли что еще… В ее голове вихрем кружились самые различные проекты.

Была еще одна причина, почему ей захотелось избавиться от Аканэ: тайна, которую Томоко тщательно скрывала, поселившись в Саппоро. Теперь эта тайна в чужих руках. Может быть, Аканэ ее и не выдаст, она человек порядочный. Но разве можно поручиться за другого? Возьмет да ляпнет ненароком… Или — того хуже — начнет шантажировать… Нет, рисковать нельзя!

Томоко Нозаки окончательно решилась на убийство.

— Санада-сан, скажите, пожалуйста, что эта за страшная тайна, которую так тщательно скрывала Томоко Нозаки? — спросил один из репортеров.

Улыбнувшись, Кёко ответила:

— О ней я расскажу позже. В этом деле она все же имеет второстепенное значение. Главную роль в преступлении, как мне кажется, сыграл лотерейный билет.

— Миллион иен, конечно, приличная сумма, но не такая уж огромная… И из-за этого убить человека?

— Именно! По расчетам Томоко Нозаки, получалось, что, занявшись ростовщичеством, она могла бы получать прибыль в шестьдесят-семьдесят тысяч иен ежегодно. И для всех операций ей бы понадобился один служащий, так сказать, человек на побегушках… С вашего позволения, я продолжу…

… Томоко Нозаки самым тщательным образом разработала план убийства. Правда, присутствие Оотагаки явилось для нее неожиданностью, но она быстро сориентировалась, и — мало того — в дальнейшем это сыграло ей на руку. Чтобы Оотагаки не проснулся в самый неподходящий момент, она, исхитрившись, дала ему снотворного. Позже, когда все ушли из комнаты Аканэ и совещались, какой сюрприз ей сделать, Томоко Нозаки ловко повела беседу, в результате чего была отправлена телеграмма, которую доставили утром. Это тоже входило в ее план.

Однако главную ставку Нозаки делала на хорошо известные ей привычки Аканэ. Она знала, что ее приятельница ночью всегда ходит в туалет и при этом света в своей комнате не зажигает. В ту ночь так и случилось. Аканэ вышла в туалет, а Томоко Нозаки, прятавшаяся у лестницы, прошмыгнула в ее комнату. Вернувшись к себе, Аканэ в темноте ничего не заметила. Томоко Нозаки ослепила ее имевшим форму пистолета карманным фонариком, потом этим же фонариком стукнула по голове и начала душить. Сначала действовала руками, а когда жертва совсем ослабела и начала терять сознание, закончила дело шарфом, которым на всякий случай прикрывала лицо. Почувствовав, что Аканэ уже не дышит, Томоко Нозаки сняла с ее шеи шарф, заменила его галстуком Оотагаки и покрепче затянула узел.

Дальнейшее было уже легче. Посветив фонариком, она нашла сумку Аканэ, извлекла из нее лотерейный билет и вырезку из газеты «Хокуто» с таблицей выигрышей, а после этого спокойно ушла. Дверь плотно прикрыла, но замок, естественно, был не заперт.

И тут вновь случилось непредвиденное. Нервное напряжение несколько спало, и Нозаки нестерпимо захотела в туалет. Как раз в это время туда же направлялась Дзюнко Нисихара. Для этого ей нужно было пройти мимо комнаты Аканэ. Томоко Нозаки очень испугалась, решив, что та видела, как она выходила из двадцать четвертой комнаты, а может быть, и подсмотрела, что там происходит. Вновь замотав лицо и голову шарфом, Нозаки последовала за Нисихарой и, угрожая ей пистолетом-фонариком, затащила в пустующую комнату. Там сначала запугивала ее, потом предложила деньги, показав лотерейный билет, на который выпал главный выигрыш. Очевидно, и то и другое сыграло роль. Дзюнко Нисихара согласилась помочь Нозаки: утром она должна была перехватить адресованную Аканэ телеграмму, постучать в незапертую дверь и сделать вид, что дверь заперта…

…Преступление обнаружилось на следующее утро. Разыгранная Нисихарой сценка удалась, дверь сочли запертой изнутри, и Оотагаки превратился в убийцу. Однако Дзюнко Нисихара, втянутая в дело совершенно случайно, умирала от страха. Чтобы узнать хоть что-нибудь, она пошла в «Дэра» и вместе с соседками и репортерами приняла участие в совещании.

В баре Дзюнко Нисихара узнала неприятно поразившую ее новость. В сообщении о главном выигрыше лотереи, опубликованном во вчерашнем вечернем выпуске «Хокуто», была опечатка: в номере билета вместо завершающей его цифры «7» стояла «1». В утреннем выпуске дали поправку, но она была набрана мелким шрифтом и, кроме того, утром Нисихаре было вообще не до газет. Короче говоря, обстоятельства круто изменились. Растаяла надежда получить обещанные сто тысяч иен. Получалось, что она помогла преступнику просто так, «за спасибо».

Дзюнко Нисихара была сама не своя, опасаясь, что в любой момент может выясниться ее роль в этом страшном деле. Однако ей наряду с другими, присутствовавшими на совещании в «Дэра», пришлось принять участие в расследовании…

— Мне непонятно поведение Нисихары, — заметил один из репортеров. — Почему, узнав об опечатке, она сразу не пошла в полицию? В таком случае она не понесла бы наказания. Тем более, что непосредственного участия в преступлении она не принимала. И вообще действовала под угрозой.

— Были обстоятельства, которые не давали ей возможности так поступить, — ответила Кёко. — Во-первых, она не знала, кто преступник. Томоко Нозаки вела себя очень осторожно. Она изменила голос, ее лицо было закрыто шарфом, да еще темнота. Нисихара-сан, сколько ни размышляла, кто бы это мог быть, так и не догадалась. Кроме того, преступник сказал ей, что спрячет билет в надежном месте, где его никто не найдет. Нисихара-сан решила, что без имени преступника, без вещественного доказательства никто ей не поверит. Скорее всего заподозрят ее самое…

Кёко продолжила свой рассказ:

— …Итак, Дзюнко Нисихара пристально следила за ходом расследования, приняв в нем непосредственное участие. В то же время она занялась вычислением преступника… Меж тем поздно вечером ей под дверь подсунули письмо. Писавший — убийца, как она поняла, — обещал в самое ближайшее время дать ей деньги и просил не предпринимать никаких шагов. Ей стало ясно, что об опечатке он не знает, продолжая где-то тщательно прятать лотерейный билет.

В ходе расследования Нисихаре пришлось действовать вместе с Сиоми. Пребывая в постоянном страхе, она делала вид, что изо всех сил помогает распутать это дело. Помогала она или не помогала, Эбизава разгадал трюк с замком — Нисихара поняла это по выражению его лица, когда он посетил «Сираюки-со». Одновременно с этим она обнаружила, что в ее комнате поврежден газопровод. Решила, что убийца собирается совершить второе преступление. Положение казалось ей безвыходным, и она обратилась за советом к своей бывшей любимой преподавательнице, то бишь к вашей покорной слуге. (Произнеся это, Кёко улыбнулась и сделала легкий поклон.)

…Я подумала и пришла к выводу, что самое главное сейчас — заполучить лотерейный билет, единственное вещественное доказательство. Но как? Если он спрятан не в «Сираюки-со», то обыск — в том случае если бы полиция пошла на такую меру — все равно бы ничего не дал. Кроме того, тогда мы еще не знали, кто убийца. Случай с газопроводом тоже не сулил ничего хорошего. Жизни Дзюнко грозила опасность. Ей необходимо было на время скрыться. Ее исчезновение могло направить расследование по новому пути.

В тот вечер, когда состоялось всенощное бдение по покойной, Дзюнко Нисихара ушла к себе под предлогом плохого самочувствия. Я последовала за ней, якобы чтобы ей помочь. Вместе мы сочинили известное вам письмо. Два или три иероглифа Дзюнко забыла, и мне пришлось вписать их своей рукой, что потом дало графологам пищу для размышлений.

После этого, воспользовавшись тем, что всенощное бдение еще не окончилось, Дзюнко Нисихара, получившая от меня ключи, ушла из «Сираюки-со» и устроилась в «Дэра», на втором этаже.

Тем временем полиция продолжала придерживаться своей версии, что убийство совершил Оотагаки. Возникли новые подозрения против Миэ как возможной соучастницы преступления. Были мгновения, когда я тоже думала — уж не она ли убила сестру… Но двадцать второго, то есть на следующий день, мы с Дзюнко почти окончательно вычислили убийцу.

Ключом к этому послужили шлепанцы. Во время всенощного бдения мы обе заметили, что на трех человеках новенькие ярко-розовые шлепанцы. Вроде бы ничего особенного, но все же странно. Поразмыслив, решили, что это как-то связано с преступлением.

Очевидно, сверхосторожный преступник все же кое-что упустил — не подумал об обуви. А потом заволновался, как бы Нисихара не опознала его по шлепанцам. Ведь в туалете горел свет, и она могла заметить, что у него на ногах. Приобрести новую домашнюю обувь и выкинуть старую — дело нехитрое. Однако появление новых шлепанцев у одной из соседок при данных обстоятельствах тоже могло показаться подозрительным. Вот и появились три пары у трех человек. Но тут преступник, пожалуй, перестарался: круг подозреваемых сузился. В него вошли Сэйко Коно, Чизуко Хамамура и Синдзи Аримура.

Впрочем, этот круг сузился еще больше, когда мы подумали, что Сэйко Коно можно исключить сразу, — она присутствовала на вечернем совещании в «Дэра» и знала об опечатке в номере лотерейного билета.

Так кто же из двоих — Чизуко Хамамура или Синдзи Аримура?

… И тут Дзюнко вспомнила, кто из них отдавал в чистку белый свитер утром 19 октября, то есть в тот день, когда были опубликованы номера выигравших лотерейных билетов и произошла известная нам встреча в кафе «Белый крест». Трудно предположить, что у человека два белых свитера, это непрактично. Зимой, когда носят теплые вещи, особенно много дыма и копоти, и белое надо то и дело стирать или чистить.

Отсюда следовало, что тот, кто отдал в чистку белый свитер, не мог быть убийцей. А что именно с убийцей Аканэ беседовала в «Белом кресте», мы были уверены.

Хотели сразу сообщить в полицию, но потом решили подкрепить это сообщение вещественным доказательством — лотерейным билетом. Или хотя бы указанием на его местонахождение. Мы боялись, что просто так, на слово, в полиции нам не поверят. Отношение к письму Дзюнко Нисихары, где она обещала через несколько дней назвать имя преступника, было в достаточной мере скептическим. Даже Эбизава засомневался…

— Санада-сан, — прервал Кёко Сиоми, — мне кажется, вы могли облегчить себе задачу, устанавливая, кто был в «Белом кресте» с Аканэ. Тем более, что осталось всего два «кандидата» в преступники. Надо было показать официанткам их фотографии.

— Откровенно говоря, мы об этом подумали. Если бы речь шла о тех, кто работает у меня в баре, это было бы просто. Но где мы могли взять фото Хамамуры и Аримуры? Не попросишь же у них самих, — ответила Кёко.

В это время сидевший позади всех Мураока поднялся со своего места и быстро вышел из комнаты. Кёко проводила его улыбкой, поняв, что он догадался, кто преступник, и побежал звонить в редакцию.

— Что ж, господа репортеры, основное вам уже известно, — Кёко окинула взглядом присутствующих. — Мне остается досказать немного.

… Мы, значит, стали думать да гадать, как заполучить лотерейный билет. Повторяю: без вещественного доказательства в полиции вряд ли бы нам поверили. Могли заподозрить, что Дзюнко Нисихара лжет, выгораживая себя. В ту ночь, обрабатывая Нисихару в пустой комнате, преступник обмолвился, что спрячет билет в надежном тайнике, где его никто никогда не отыщет… И действительно, разве можно угадать, что это за тайник? Он мог находиться в любом месте — город велик.

Как вам известно, таблицы выигрышей вывешиваются в банках через три дня после тиража. Если преступник запомнил номер, он мог понять, увидев такую таблицу, что произошла ошибка. И без промедления уничтожил бы свой билет. Короче говоря, нам надо было спешить…

И вот что мы сделали… Вчера поздно вечером я села за руль и повезла Дзюнко Нисихару в «Сираюки-со». С большими предосторожностями она проскользнула в дом. Не стану пересказывать ее беседу с Томоко Нозаки, это слишком длинно. Скажу основное. Финансовая контора Сато обменивает выигравшие лотерейные билеты на наличные деньги за пять процентов комиссионных. Томоко Нозаки согласилась произвести эту операцию на следующее утро, чтобы расплатиться с Нисихарой, не дожидаясь, когда банк начнет погашение тиража. Договорились, что Дзюнко будет ее ждать в привокзальном туалете в двенадцать часов дня.

Сегодня утром я вновь села за руль, и мы заранее прибыли на место действия. Сидя в машине неподалеку от конторы Сато, я страшно волновалась. А вдруг Нозаки не придет, и все сорвется?.. Она ведь могла передумать или воспользоваться какой-нибудь другой конторой. Мы решили: если она не появится, Дзюнко Нисихаре придется к двенадцати часам войти в вокзальный туалет и ждать ее там. Но Томоко Нозаки появилась…

— Санада-сан, — громко спросил один из репортеров, — выходит, арест Томоко Нозаки ваших рук дело?

Кёко улыбнулась:

— Ну, не совсем… В полиции нравов у меня есть знакомый сыщик, господин Томихара. Вот ему я и сообщила, что Томоко Нозаки сегодня утром должна прийти в финансовую контору Сато. А уж он принял соответствующие меры…

…Оказывается, Томихара давно взял на заметку эту женщину, жившую в Саппоро под другой фамилией. У нее была своя тайна — та самая, которую знала Аканэ. Томихара потихоньку вел негласное расследование и выяснил, что ранее она не раз арестовывалась за нарушение Закона об общественных нравах. Однако сейчас ничего предосудительного за ней не числилось, и сыщик оставил ее в покое… После моего сообщения он даже обрадовался: у него появился предлог как следует разобраться в делах этой подозрительной личности. Томихара переговорил с начальником розыскного отдела, и тому удалось получить ордер на арест «по подозрению в укрывательстве преступника».

Поначалу Томоко Нозаки отрицала свою вину, но после очной ставки с Дзюнко Нисихарой и предъявления лотерейного билета во всем призналась…

В этот момент в комнату буквально влетел Мураока и прямо с порога задал вопрос:

— Санада-сан, не томите, скажите, какая тайна была у Аримуры?

Послышались удивленные возгласы:

— Как?!.. Аримура?!..

Все репортеры разом повернулись к Мураоке.

— Сейчас объясню, — сказал Мураока, переведя дух. — Из рассказа Санады-сан стало ясно, что подозреваемых осталось только двое: Чизуко Хамамура и Синдзи Аримура. Если кто-то из них девятнадцатого числа сдал в чистку белый свитер, то к двадцать первому — когда было всенощное бдение по покойной — он еще не мог быть готов. А Аримура был в белом свитере. Вот я и решил, что он и есть Томоко Нозаки…

— Мураока, что ты болтаешь?! — выкрикнул кто-то. — Ведь Аримура мужчина!

— Позвольте мне объяснить! — взял слово сыщик Фунаки.

Под именем «Синдзи Аримура» скрывалась женщина, которую на самом деле звали Томоко Нозаки. Ранее она жила в городе Асихигава и занималась уличной проституцией. Когда издали закон о полном запрещении проституции, она не раз попадала в полицию и в конце концов переехала в Саппоро. Тут, изменив имя и фамилию и ловко используя свою узкобедрость и плоскогрудость, она выдала себя за мужчину и устроилась работать в гомо-бар. Изобразить женственного голубого ей ничего не стоило.

В Саппоро не так уж много гомо-баров, и все работающие там голубые у полиции наперечет. Томоко Нозаки как раз на это и рассчитывала: ей было надо, чтобы никто не сомневался относительно ее принадлежности к мужскому полу. Свою роль она играла прекрасно, и вскоре прослыла одним из самых женственных голубых парней в городе. Гомосексуализм законом не преследуется, даже в тех случаях, когда один из партнеров оплачивает услуги другого. Для Томоко Нозаки это было очень удобно. Она спокойно продолжала заниматься проституцией. Если сыщики из полиции нравов видели, как она на улице договаривается с мужчиной, они не вмешивались, считая ее голубым…

— Позвольте, — перебил Фунаки один из репортеров, — как-то дико получается… Я понимаю, что полиция могла ошибаться, но партнеры-то?!

— Это вопрос тонкий, — усмехнулся Фунаки. — Ловка она, эта самая Нозаки… В баре-то она, наверное, осторожничала, избегала настоящих гомосеков. А на улице, договариваясь с незнакомым клиентом, становилась женщиной, обычной проституткой. Пойди тут разберись…

— Ну и артистка! Новость прямо-таки потрясающая… А как же Аканэ-сан узнала?

— Она говорила, что один из клиентов, рассчитывавший, видно, что имеет дело с мужчиной, потом разболтал спьяну, — рассмеявшись сказала Кёко. — Мужчины порой любят поделиться впечатлениями, когда случай из ряда вон… Разве не так?

Но репортеры уже ее не слушали. Все повскакали с мест, торопясь дать в редакции сенсационный материал.

Фунаки поблагодарил Кёко за подробную информацию, и они разошлись.

3

Покинув здание полиции, Кёко позвонила Эбизаве и попросила его прийти в кафе, где они обычно бывали. Он пришел сразу.

Едва сев за столик рядом с Кёко, Эбизава сказал:

— Час назад Оотагаки освободили, он туг же прибежал ко мне благодарить. Сказал, что придет в «Дэра», чтобы выразить особую благодарность тебе. Славный парень…

— Скажи честно, ты на меня сердишься? — Кёко взглянула на Эбизаву не без лукавства. — Понимаешь, я все время хотела с тобой поговорить, посоветоваться, да как-то не получалось… А я делала промахи, один за другим… Так сердишься или нет?

— Ну что ты! Я тобой восхищаюсь, правда, правда! Способ, каким ты заставила преступницу выложить вещественное доказательство собственными руками, это прямо-таки профессионально.

Опасения Кёко оказались напрасными. Эбизава искренне радовался ее успеху.

— Знаешь, у меня к тебе просьба.

— Какая?

— Я в полиции просила за Дзюнко Нисихару, но ее дело, кажется, передадут в прокуратуру.

— Это неизбежно. Пусть временно, но она запутала расследование, действуя в интересах преступника. Это могут квалифицировать как укрывательство преступника и попытку сокрытия доказательств. Полиция просто обязана передать дело в прокуратуру. Под стражу ее пока, очевидно, не возьмут, но для дачи показаний обязательно вызовут. А там как решит прокурор — может быть, он и не станет передавать дело в суд.

— Вот об этом я и хотела тебя попросить. Если все же будет суд, ты согласишься ее защищать?

— Конечно, это же моя профессия. Но гонорар будет большой! — Эбизава засмеялся.

Подали кофе. Эбизава сделал глоток и продолжил:

— Послушай, а может быть, я не понадоблюсь? По-моему, наш друг Сиоми сделает это лучше меня. Присвоим ему звание «личного защитника», и пусть работает! Он, наверное, уже дал материал в газету, освободился и развил бешеную деятельность. Небось копается в своде законов и сборниках судебных случаев, выискивая прецеденты и смягчающие обстоятельства… Может, ты их сосватаешь, а?

Кёко вдруг посерьезнела:

— Ты все шутишь… А мне действительно жалко Дзюнко… Не очень-то она везучая. Когда она еще училась в школе, ее — как испорченную девчонку — не раз вызывали в суд по семейным делам. Сексуальные игры и прочее… Репортерам я, естественно, ничего не сказала. Дзюнко, собственно, из-за этого и не пошла сразу в полицию. Боялась, что такой факт ее биографии сработает не в ее пользу.

— Вот оно как… И чем же тогда в школе все кончилось?

— Когда я стала классным руководителем, все постепенно наладилось. Я уделяла Дзюнко много внимания, брала ее с собой в походы, на пикники, бывала у нее дома. Понимаешь, незадолго до этой истории у нее умерла мать. Девочка тосковала, жаждала ласки, отсюда все и пошло.

— Ну, я думаю, сейчас это не имеет никакого значения. Не станет же Сиоми превращать в проблему то, что было у нее в средней школе…

В это же самое время в комнате для прессы центральной полиции города Саппоро беседовали Сиоми, Ясиро и Мураока, уже отправившие в редакции свои репортажи.

— Нелепость какая-то, — сказал Сиоми. — Крутился, вертелся, принимал участие в расследовании, а материал в газету дал только сейчас. Просто зло берет! Выходит, не мог ничего написать, пока не разжевали и в рот не положили.

— Ну, уж тебе-то грех жаловаться! — усмехнулся Ясиро. — По ходу дела завел интрижку с красоткой, это раз. Во-вторых, твои любовные утехи помогли разгадать загадку замка, и для Нисихары это послужило стимулом рассказать обо всем Кёко.

— Давай дадим ему приз клуба репортеров! — пошутил Мураока и вдруг посерьезнел. — Вообще-то, если говорить честно, все висело на волоске. Если бы Нисихара не дрогнула и не выдала Аримуру, то есть Томоко Нозаки, дело могло еще длиться и длиться. А дрогнула она тогда, когда увидела заметку с исправлением опечаток. Еще неизвестно, как бы она себя повела; если бы лотерейный билет действительно оказался выигрышным. Не так-то легко отказаться от ста тысяч иен… Получается, что опечатка сыграла главную роль в раскрытии преступления… С другой стороны, кабы не опечатка, то и преступления бы не было. Человека убили лишь потому, что вместо семерки стояла единица. Короче говоря, опечатка — причина и следствие одновременно… Литеры, которыми набираются заметки о лотереях, ведь крохотные, не удержишь в пальцах. Крохотный кусочек свинца… И такая ничтожная крупица чуть ли не правит миром: одних заставляет совершить злодейство, других — обезвредить злодея. Тянутся незримые нити, и все мы пляшем как марионетки… Я уже шесть лег работаю репортером и только сейчас понял, какую страшную опасность может таить в себе крохотный кусочек свинца… — Мураока умолк и затянулся сигаретой.

───

Имеется в виду Делла Стрит, секретарша адвоката Перри Мейсона, героя серии детективных романов известного американского писателя Эрла Стенли Гарднера. (Прим. перев.)

Суп из мисо — сои особой обработки.