В основу этой книги главным образом положен материал, почерпнутый из бесед с более чем семью десятками людей, из которых примерно половина служила в Части[1] в период, когда ею командовал Йони. Беседы эти сперва велись без четкого намерения использовать их для написания книги о Йони и об операции «Йонатан». Непосредственная цель была другая — выяснить и сохранить все связанные с операцией факты, касающиеся Йони и его бойцов, пока не слишком потускнела и не замутилась людская память. Часть бесед — в основном по свежим следам, спустя считанные недели после гибели Йони — велась не мною, а моим братом Беньямином и отцом Бенционом. Сам я подключился к делу, ощутив растущую потребность более обстоятельно исследовать роль Части и Йони в операции, в частности из-за появления в разные годы высказываний и публикаций, в которых важные моменты, касающиеся самой операции и ее подготовки, были представлены в ошибочном свете. Но в ходе бесед возникла мысль, что, может, со временем, выверив факты, я и напишу что-нибудь об этом.

Чем больше я вовлекался в работу, тем сильнее зрело во мне желание письменно выразить то, что открыли мне мои собеседники. Иной раз в длившейся часами беседе какая-нибудь одна фраза проливала новый, особенный свет на ход событий или на ощущения людей в тот роковой момент. Со временем для меня все больше прояснялись отдельные детали, и в их взаимосвязи глазам открылся истинный драматизм последних дней жизни Йони — это и побудило меня наконец воплотить свой замысел в книгу.

Особые обстоятельства облегчили мне задачу ее написания. Я ведь не только младший брат Йони (нас разделяли шесть лет — три года между Йони и Биби и три года между Биби и мной), я был также его бойцом. Большую часть моей армейской службы Йони так или иначе был моим командиром. В начале — чином выше моего непосредственного командира, позже — заместителем командира части. Поскольку Йони имел обыкновение лично наблюдать за различными учениями, которые он для нас устраивал, а время от времени и командовал ими, я часто видел его и «в действии», а не только на базе. Кроме того, хотя членам одной семьи не положено вместе участвовать в одной и той же операции (когда Йони, Биби и я одновременно служили в одной небольшой части, это порой вызывало даже некоторую напряженность), однажды я все же принял участие в акции, которой командовал Йони, — похищении сирийских офицеров в Ливане. Мне приходилось наблюдать его в армейской реальности и позже, в тот год, когда Йони командовал частью, а я уже закончил срочную службу, но периодически являлся для прохождения резервистских сборов. То, что я был в одном лице и брат, и товарищ по оружию (в той самой Части, которая осуществила акцию в Энтеббе), дало мне возможность выработать свою особую точку зрения, с какой и написана эта книга. На случай, если кто-то усомнится в объективности мною написанного на основании того, что я человек, близкий Йони, смею утверждать: именно благодаря этому книга ближе к правде. Именно потому, что я был близок Йони — болел его болью, радовался его радости, знал его сомнения, — мне стали доступны истоки формирования его личности, мотивация его поступков. Ибо не только внешние факторы движут событиями, хотя они, без сомнения, чрезвычайно важны, тот, кто их излагает, должен быть абсолютно точным, а исказить их легко может любой — и близкий, и посторонний. Однако, кроме внешних, существуют и внутренние факторы. Они — мощный двигатель великих человеческих поступков, и по отношению к ним автор обязан быть не менее точным.

Кроме бесед — с некоторыми по два и больше раз, — я использовал также передачу «Галей ЦАХАЛ»[2] — она состоялась спустя месяц после гибели Йони — и все беседы, проведенные при подготовке этой передачи, различные книги и статьи, появившиеся в связи с операцией «Йонатан», а также другие источники — они приведены в книге в подстрочных примечаниях. К сожалению, не было в моем распоряжении одного из самых важных источников информации — а именно генерала Екутиэля Адама, да будет благословенна его память, проводившего на уровне Генштаба подготовку к операции и командовавшего ее воздушным КП: Адам был убит через шесть лет в Ливанской войне. И не было источника, в котором я больше всего нуждался: Йони. Как много осталось неясного, о чем хотелось бы его спросить! Что, например, он делал в четверг пополудни — эти часы как будто выпали из поля зрения всех, кого я расспрашивал. Что сказал своим солдатам в Шарме перед тем, как они поднялись в самолет, взявший курс на Африку? Что именно думал, говоря с вышестоящими в армии и в правительстве? И о чем еще беседовал со множеством людей, связанных с операцией, на дистанции в сорок часов, которыми располагал для ее подготовки?

Но я не могу задать ему этих вопросов и потому знаю, что если книга чем-то и грешит, то как раз снижением роли Йони в операции. Разумеется, человек не знает или не помнит, что в данную минуту делает другой, каждый описывает происходящее так, как он его видит, ощущая себя в центре событий. Поэтому трудно было бы ожидать, что кто-то сможет рассказать о действиях Йони в полном объеме. Но с учетом такого ограничения (неизбежного в любом документальном рассказе, тем более о человеке умершем) я все же уверен, что совокупность воспоминаний окружающих позволит создать правдивую и всестороннюю, хотя и не полную картину того, что совершал Йони.

И я, как все, помню прошлое со своей собственной точки зрения, поэтому во вставных эпизодах, основанных главным образом на моих личных воспоминаниях, я частично описал, что помню и чувствую. Поэтому там отражены именно мои взаимоотношения с Йони, а не других членов нашей семьи или его товарищей.

Понятно, что мне пришлось отбирать свидетельства, решать, чему можно верить, а чему нет, что выдерживает испытание логикой, а что ей противоречит; у кого хорошая память, а кого она подводит (хотя порой тот, кто плохо запоминает события, может отдельный эпизод как раз изложить в подробностях); приходилось также определять, какое из воспоминаний основано на услышанном или прочтенном после операции, а какое — на первичном знании; у кого есть склонность к преувеличению или к пристрастности в описании событий, а кто уравновешен и точен; что именно из письменных документов — а они по большей части тоже являются свидетельством человеческой памяти и субъективных впечатлений — похоже на правду, а что нет; и что в них второстепенно, а что важно и т. п. Словом, необходимо было отмести все пустое, не заслуживающее доверия, и оставить настоящее, главное и интересное. Конечно, в такой книге ошибки неизбежны, но надеюсь, что их сравнительно немного и что они незначительны.

Йони получил командование над Частью за год до Энтеббе. В тот день я приехал в Часть. Припарковал машину. Многих здесь я уже знаю. Прохожу мимо солдата в майке, он спокойно сидит себе у барака и чистит винтовку кисточкой для бритья, поднимая к солнцу каждую деталь и внимательно ее разглядывая. Тут и там уже заметны признаки подготовки к церемонии смены командиров и к вечеринке по этому случаю. Я иду в канцелярию, чтобы поздравить Йони, и по дороге, у самой кухни, замечаю знакомые лица: старший офицер из приглашенных на церемонию говорит с одним из младших командиров части, который скоро демобилизуется. Заметив меня, он сразу замолкает. Но поздно — я уже уловил обрывки фразы, осуждавшей Йони. Делаю вид, будто ничего не слышал, и иду дальше. Эти трения, как видно, никогда не кончатся, думаю я с болью.

Останавливаюсь на площадке с флагштоком перед канцелярией. Внутри — оживленное движение. Вижу Йони: наполовину скрытый в полумраке приемной, он стоит у стола секретарши. В маленькой комнатушке толпится с полдюжины людей — кто-то обращается к нему с неотложным делом (видно, что фактически он уже руководит Частью, еще до официальной церемонии), кто-то подошел поздравить, хлопает его по плечу — Йони отвечает широкой улыбкой. Три ступеньки ведут с площадки на балкон канцелярии. Поднявшись на две, останавливаюсь. Йони отдает какие-то распоряжения штабному офицеру. Он — весь внимание и, хотя находится всего в нескольких метрах, меня не замечает. Я поворачиваюсь и отхожу от канцелярии. Не могу же я поздравить его так, в числе прочих.

Прохаживаюсь по территории лагеря. Той палатки — их стояло несколько среди эвкалиптов, где я провел полсрока своей службы, теперь уже нет. На этом месте построили новое жилое здание для молодых солдат, от палатки остался лишь голый бетонный пол. Столовую расширили, отпала надобность питаться в две смены. Вокруг разгуливают солдаты в шортах и в клетчатых домашних туфлях на «молнии» — предметы одежды, заимствованные городскими у кибуцников. У некоторых из этих атлетически сложенных парней чувство превосходства от пребывания в таком месте (как это все знакомо!) выражается даже в особой осанке. Первые ласточки из числа резервистов появляются ближе к церемонии, и лагерь начинает заполняться.

Спустя какое-то время возвращаюсь к канцелярии. Теперь приемная пуста, и я захожу внутрь.

— Скажи, пожалуйста, Йони, что я здесь, — прошу я секретаршу.

— Он на заседании штаба, — отвечает она.

Опять отхожу и долго сижу на траве поблизости. Наваливается тоска. Хочу уйти оттуда, но остаюсь на месте. Время от времени кто-нибудь приветственно машет мне рукой, я отвечаю. Напротив, за окном канцелярии, скрытый занавеской, сидит во главе стола мой брат. Позади и справа от него, я знаю, стену украшают портреты солдат и офицеров части, а на другой стене большая карта Ближнего Востока. Офицеры, наверное, тесно набились в маленьком помещении вокруг стола заседаний. Йони, конечно, уже вынул из кармана рубашки маленький оранжевый блокнот, в котором он привык делать предварительные заметки, и, говоря, время от времени в него заглядывает. Формулировки его ясны, язык богат. Что он там говорит, я не слышу, но знаю, что все его слова — по делу, все высказывания хорошо взвешены. И может быть, прорываются также и фразы, идущие от сердца, иногда с оттенком сентиментальности. Но — ни намека на фамильярность.

Перевожу взгляд на флагшток. Вспоминаю, как мы, несколько солдат, сидели ждали как-то на этой базе дежурного офицера, который должен был приехать на церемонию спуска флага. Это было вечером, перед ночным караулом, офицер наконец прибыл — это был кибуцник, грустный малый с мягкой речью, душа у него явно не лежала ни к службе, ни к тому, чтобы командовать. Мы построились в ряд лицом к нему и к флагу. Стали по стойке «смирно». Офицер подошел к флагу, чтобы развязать веревку, но едва его пальцы коснулись флагштока, он повернулся к нам и спросил: «Скажите, а вообще-то — разве в праздник спускают флаг? Разве это не то же, что Шабат?» Мнения в строю разделились. Одни считали, что спускают, другие — что нет. Офицер отвел руку от веревки: «Оставим флаг в покое ввиду сомнения. Пусть будет как есть». Он сделал шаг назад стал по стойке «смирно» и отдал честь флагу. А мы, солдаты, покинули площадку, чтобы заступить в караул.

Я перевожу взгляд на канцелярские помещения и на офицеров, спускающихся с балкона на площадку. Заседание штаба окончено. Время подойти к Йони.

Вместо этого я встаю и иду к машине. Сажусь и выезжаю за ограду лагеря. Еду домой в Иерусалим, и в голове теснятся размышления о моем брате.

Высушенные просторы Синайской пустыни сменились зелеными плантациями, засаженными пространствами сектора Газы и поселениями района Лахиш, наконец показалась белая полоса волн, разбивающихся у берега, и жилые массивы прибрежных городов, над которыми с востока возвышались голые холмы. Такой вид открылся Йони в четверг 1 июля 1976 г., когда он в поддень летел в центр страны на самолете, специально посланном утром в Синай по распоряжению командующего Оперативным отделом, чтобы ускорить прибытие Йони. Рядом с ним сидел Ави, офицер разведки Части, все последние дни и ночи находившийся рядом с Йони. Весь тот год они проводили вместе долгие часы, когда одни рабочие сутки переходили в другие. Часто им случалось и в субботу, за чашкой кофе, склоняться над картами и аэрофотосъемками, разложенными в квартире Йони, подробно разрабатывая планы, продлевая и без того перегруженные будние дни. Их ежедневное общение было связано с армейскими делами, но со временем, кроме общей сферы интересов, возникли также высокая взаимная оценка и личная симпатия.

Сейчас, в самолете, Йони обменялся с Ави несколькими словами и, глядя вниз на землю, отдался свободному течению мысли. Возможно, пытался немного вздремнуть, зная, что не найдет для этого времени, когда вернется в Часть. Позади была рабочая неделя без сна, полная событий. Впереди, похоже, новое задание. Хотя шансы на его выполнение близки к нулю, одна мысль о нем разжигала воображение. И оно подсказывало, что, если снимут узду, позволят дерзнуть, совершится дело, о котором и в последующих поколениях будет помнить народ.

События, связанные с захватом заложников, сопровождали Йони все последние дни, но до четверга оставались на обочине его дел, поскольку он был занят выполнением важных, до сих пор засекреченных заданий. Когда в воскресенье 27 июня группа палестинских террористов захватила самолет, в Части было объявлено обычное для таких случаев состояние боевой готовности. Было известно немногое — только то, что террористы захватили в небе Европы самолет «Эр Франс» и что около трети пассажиров — израильтяне. Самолет следовал рейсом Лод — Париж и был захвачен ближе к середине дня, после остановки в Афинах. Йони, находившийся во время захвата далеко от Части, был проинформирован оперативной службой Генштаба. В соответствии с полученной информацией он, в свою очередь, проинструктировал по телефону майора Муки Бецера, дежурного командира Части и потому ответственного за состояние боевой готовности, — кое-что обсудил с ним и убедился, что офицеры и различные военные силы и средства прибудут куда потребуется.

— Послушай, — сказал Йони под конец одной из бесед с ним, — подготовь, пока не поздно, все что сможешь.

Через несколько часов после захвата самолета Муки с Отрядом вызвали в Лод. После того как самолет приземлился в Бенгази, Ливия, и уже вылетел оттуда, в страна готовились к возможному его появлению в Израиле. Но самолет проследовал не на восток, а повернул на юг, в глубь Африки, и бойцов Части вернули на базу. Йони снова позвонил Муки, чтобы выяснить обстановку, и получил от него краткий отчет.

— Как это выглядит сейчас? — спросил Йони.

— Пока находимся в состоянии боевой готовности и ждем террористов. Нас снова вызывают в Лод.

Йони распорядился послать в Лод бойцов с Ифтахом, заместителем командира Части, и сообщил, что тоже прибудет в Лод и встретит их.

Йони пробыл там несколько часов, после чего заехал в Часть и посовещался там с Муки, Ифтахом и другими офицерами. Он кое-что изменил в плане и в составе отряда для прорыва в самолет. По окончании встречи Йони вернулся к другим своим боевым занятиям. В Части же продолжалась обычная деятельность, но при этом сохранялось состояние боевой готовности, поскольку нельзя было предугадать, останется ли самолет в Уганде, где он тем временем приземлился, или отправится куда-нибудь еще.

На этом этапе, к понедельнику 28 июня, еще не были известны требования террористов, принадлежавших к группе Вади Хадада. Было ясно одно, свои условия они выдвинут в ближайшее время, от их выполнения будет зависеть сохранение жизни двухсот сорока одного заложника. Сами заложники с момента приземления в Энтеббе находились около полусуток в самолете компании «Эр Франс», а после полудня понедельника были переведены в главный зал ожидания старого здания терминала. В прошлом это здание обслуживало всех прилетавших в Уганду и улетавших из нее, включая израильтян, которые служили в Уганде в конце шестидесятых — начале семидесятых годов. С тех пор как в 1973 г. израильтян изгнали из Уганды, летное поле увеличилось, прибавилась новая длинная взлетная полоса, а в западной части поля на невысоком холме, километрах в двух от старого терминала, были построены новый терминал и контрольная башня. Старый же терминал оставался заброшенным, и террористы решили использовать пустое здание, загнав туда заложников.

К четверым захватившим самолет — немцу, он руководил захватом, немке и двум молодым арабам — присоединились в Уганде еще трое, а может, и больше арабских террористов. Один из них стал командиром всей группы. В отличие от напряженной атмосферы, господствовавшей в самолете, когда его захватили четверо угонщиков, теперешняя группа держалась спокойно. Трудная и опасная часть мероприятия — сам захват — прошла успешно, и здесь, в Уганде, они себя чувствовали почти в безопасности. «Террористы держались уверенно, — рассказывает одна из захваченных, Сара Давидзон, — они были довольны, ведь мы находились у них в руках, как мышь у кошки в лапах». Что бы ни предстояло — капитуляция ли израильтян или ликвидация заложников, — никаких особых помех при выполнении оставшейся работы они не ожидали.

В тот день деятельность армии по изысканию военных путей освобождения заложников была близка к нулю. Подполковник Йошуа (Шики) Шани, командир эскадрильи «геркулесов» — «носорогов», как называют в Армии обороны Израиля самолеты этого типа, созвал по собственной инициативе совещание своего штаба по поводу захвата самолета. Он считал, что, если решат что-то предпринять, его эскадрилья примет в этом участие, поскольку «геркулес» — единственный военный самолет, способный долететь до Энтеббе. Совещание в штабе эскадрильи было коротким. Шани и его офицеры говорили в основном о расстоянии до Уганды и о возможных направлениях полета. Учитывая, что от Израиля до Уганды 3500 км, было ясно, что только самозаправляющийся самолет с большим резервным баком горючего способен проделать путь туда и обратно без дозаправки в пути. Обычный самолет «геркулес» хотя и может долететь до Уганды, однако на обратный путь у него останется горючего не более чем на полтора часа.

На другой день, во вторник 29 июня, глава правительства Ицхак Рабин собрал вечером совещание специальной группы министров. Требования террористов уже были широко известны: освободить сорок заключенных в Израиле террористов, в том числе японца Козо Окомото, совершившего в 1972 г. побоище в аэропорту Лод, а также некоторых других террористов, содержащихся в тюрьмах мировых столиц, в основном в Европе. (Официальные требования были получены в Израиле утром в среду и включали освобождение в общей сложности пятидесяти трех террористов, находящихся в Израиле, Западной Германии, Кении, Франции и Швейцарии, среди них — несколько человек из немецкой группы Баадер — Майнхоф.) Четверг 1 июля, четырнадцать ноль-ноль террористы назначили последним сроком ультиматума. В случае отказа освободить перечисленных заключенных террористы, по своему обыкновению, угрожали казнить заложников. На этот раз, казалось, не было другого выхода, как подчиниться требованиям террористов — захваченные находились во враждебной стране, на расстоянии тысяч километров от границ Израиля, во власти арабских и немецких убийц, отданные на милость безумного африканского тирана.

Рабин, однако, пригласил на совещание начальника Генштаба, генерал-майора Моту Гура, чтобы выяснить, нет ли какой-нибудь, хотя бы малейшей, возможности военного решения проблемы. Гур получил приглашение за несколько минут до вылета на военные учения в Синай. Цель приглашения была Гуру ясна, и по пути на совещание специальной группы министров он приказал начальнику своей канцелярии Хаги Регеву позвонить в Кирию[6]. Остановив машину по пути в Иерусалим, Хаги из будки телефона-автомата поговорил с главой Оперативной службы генерал-майором Екутиэлем (Кути) Адамом и от имени Гура распорядился выяснить возможность военной операции. На заседании правительства начальник Генштаба в ответ на вопрос главы правительства ответил, что хотя возможность освобождения заложников военным путем не рассматривалась, но в принципе такая акция реальна. Гур даже высказал несколько вариантов ее выполнения.

На совещании никакого решения министрами принято не было. Правительство Израиля на этой стадии видело во Франции в полной мере союзника в решении проблемы, поскольку самолет был французский и пассажиры в большинстве своем были не израильтяне. К тому же коль скоро террористы предъявили свои требования нескольким государствам, а не только Израилю — к любому решению, в случае переговоров, должны быть привлечены другие страны.

В девять часов вечера начальник Генштаба созвал совещание ввиду предстоящего обсуждения у министра обороны. Прошло около полутора суток после приземления в Энтеббе захваченного самолета. На совещании, в частности, присутствовали: глава Оперативного отдела генерал-майор Екутиэль Адам и командующий авиацией Бени Пелед. Перед этими встречами Пелед просил своих людей сообщить основные данные, касающиеся возможности авиации совершить полет в Энтеббе. «Мы располагаем четырьмя экипажами, полностью пригодными для такого задания», — ответил капитан Идо, командир одного из отделений авиационных войск. «В принципе, — добавил он, — можно высадить больше „геркулесов“ и „боингов“». Чтобы расспросить также командира эскадрильи «геркулесов» Шики Шани, Пелед нашел его по телефону в Хайфе, на свадьбе, куда Шики был приглашен с женой. Пелед и Шани обсудили некоторые профессиональные вопросы, в основном касающиеся пути в Энтеббе и радиуса действия самолета с тем или иным грузом.

С этой первоначальной информацией, полученной от своих людей, командующий авиацией пришел на встречу с начальником Генштаба и министром обороны и высказал на заседании категорическое мнение: ни в коем случае не капитулировать перед террористами.

— Что ты предлагаешь? — спросили его.

— Можно высадить войска, свыше тысячи человек в аэропорту, где содержатся заложники, и захватить его, — сказал Пелед, подразумевая обширную операцию, рассчитанную на несколько дней. — Не думаю, что воздушная оборона Уганды представляет проблему для нашей авиации. Проблема может возникнуть разве что в том случае, если посадочная полоса на летном поле в Энтеббе будет по какой-то причине перегорожена: например, пьяный шофер оставит посреди нее свой грузовик. — Пелед добавил, что для наших целей достаточно операции более ограниченного масштаба с использованием четырех самолетов «геркулес» (по числу «работающих» экипажей, находящихся в распоряжении авиации)[7].

Идея только зародилась. Еще предстояло решить: что делаем с заложниками после их освобождения? как возвращаем всех бойцов домой? Но, как позже стало ясно, важен был сам факт, что авиация заявила: добраться до Уганды возможно и «мягкая» посадка в аэропорту Энтеббе, без прикрытия военных самолетов реальна. Отношение начальника Генштаба Моты Гура к операции такого рода было на этой стадии весьма скептическим. Генерал-майор Екутиэль Адам не отверг идею с порога, а сказал, что надо ее изучить. Кроме высадки самолетов в аэропорту, на заседании у министра обороны обсуждались и другие варианты[8].

В тот же день, еще до заседания у Переса, Адам поручил полковнику Эхуду Бараку, за несколько лет до того командовавшему Частью (Йони был тогда его заместителем), проверить варианты военной операции. Выбрать Эхуда для этой роли было естественно — он обладал большим опытом в планировании и выполнении особых заданий. В бытность командиром части Эхуд много сделал для развития ее боеспособности и сам командовал рядом особых заданий, в частности освобождением заложников самолета «Сабена» и ликвидацией глав террористов в Бейруте.

В Оперативном отделе военной разведки, в комнате, которая служила для таких случаев Эхуду, собрались несколько человек — в том числе Муки и Ифтах, которых Йони послал представлять на этом собрании Часть. То, что Часть была представлена, вполне естественно — никто не сомневался, что главное действие в операции такого рода будет выполняться ею. Присутствовал как минимум еще один представитель Части, а также представители флота, авиации и разведки. Среди ночи явился также подполковник Хаим из штаба командования пехотно-десантными войсками, во главе которого стоял бригадный генерал Дан Шомрон. С ним пришел и подполковник Амнон Б., офицер разведки пехотно-десантных войск. Раньше Амнон много лет служил офицером разведки Части и потому был в курсе всех боевых требований, в особенности информационных, которые ставит особая операция.

У собравшихся не было почти никаких сведений об Энтеббе. Майор авиации Идо, сыгравший важную роль в подготовке воздушной части операции и во взаимодействии между авиацией и наземными войсками, принес с собой на обсуждение путеводитель Джепизен для пассажирских самолетов с подробным описанием всех гражданских аэродромов мира. В путеводителе содержалось хотя и очень ограниченная, но крайне важная информация о летном поле в Энтеббе, со схемой, указывающей местоположение (и длину) взлетно-посадочных полос и старого здания терминала[9]. Аэродром расположен на берегу огромного озера Виктория, главного истока реки Нил. К западу от Виктории — южные районы Уганды, к востоку — соседняя Кения.

Эхуд Барак был твердо убежден, что следует обдумать любую возможность военной операции. На обсуждении под его руководством предлагались разные варианты такой операции в зависимости от рода войск. Так, представитель флота предложил добраться до Энтеббе на лодках через озеро Виктория; представитель командования пехотно-десантными войсками подполковник Хаим предложил высадить десант в аэропорту; а Муки, представитель Части, брал на себя разработку варианта высадки обманным путем в аэропорту Энтеббе пассажирского самолета со спасательными войсками. Все эти предложения, естественно, носили самый общий характер, поскольку о предмете обсуждения почти ничего не было известно. На этой стадии не было никакой уверенности в том, что заложники находятся в старом здании терминала, да и само здание представлялось пока что лишь маленьким прямоугольником на чертеже в путеводителе. Шла речь и о боевой акции с участием самолетов «геркулес», но этой идее большого внимания не уделили, исходя из предпосылки, что Иди Амин и его армия с террористами не сотрудничают, случайно попали в положение «хозяев» и были бы рады от них избавиться. Если так, то потребуется минимум бойцов, чтобы уничтожить террористов, охраняющих заложников, и все. После чего — так полагали или надеялись — Иди Амин позволит заложникам и их освободителям беспрепятственно покинуть его страну.

Под конец этого совещания, продолжавшегося до среды, выбрали вариант морского десанта с участием флота, Части и авиации. В тот момент начальник Генштаба тоже предпочитал такой ход действий, а командующий авиацией Пелед отнесся к нему с сомнением. Морской вариант предполагал спуск на озеро Виктория резиновых лодок и солдат на парашютах. Гребцы и солдаты Части подплывут на лодках к аэродрому, нападут на террористов и уничтожат их. В среду Муки несколько раз был в Части и в одно из своих посещений велел находившемуся там командиру отряда подготовить пятерых пловцов. «Выходим ночью, — сказал он не очень всерьез, — приготовьтесь к броску, включающему в себя полет, десант и заплыв вольным стилем среди крокодилов». Офицер забегал, чтобы подготовить подходящее снаряжение, и предупредил людей, но через несколько часов пришла команда «отставить».

В среду Рабин отверг с порога предложенные ему варианты. «Это будет Свиная бухта Израиля», — сказал он[10], имея в виду известную неудачную операцию, в которой американцы высадили на Кубу отряд противников Кастро, который тут же был перебит[11].

Йони, находясь в среду в Синае в связи с другой операцией Части, был в курсе всех переговоров о возможной акции. В тот же день он несколько раз говорил по телефону с Эхудом и с Оперативным отделом военной разведки — хотел увериться, что операция, если она состоится, будет возложена на Часть. Возможно, он опасался, что из-за его отсутствия в Кирие задание могут поручить другому подразделению. Он часто говорил и с Муки — чтобы быть в курсе и чтобы понять, насколько всерьез относятся в Кирие к возможности военной акции. Муки выражал большое сомнение в этом, полагая, что все ограничится разговорами, поскольку армия практически совсем не готова к военной операции.

— Послушай, шансов на это очень мало, — сообщил ему Муки по телефону.

— Может, мне стоит приехать? — спросил на всякий случай Йони, хотя для него в тот момент это было почти исключено.

— Не думаю. Поверь мне — то, что ты делаешь, гораздо важнее. Тут есть представители Части, и кроме того, что мы сидим тут и планируем, ничего не происходит. Да я держу тебя в курсе.

Ответ, конечно, в какой-то мере успокоил Йони, но все же он себя чувствовал связанным, не имея возможности добраться до Кирии и лично влиять на принятие военного решения.

В течение среды, 30 июня, полковник Шай, помощник главы группы действия Оперативного отдела военной разведки, освободившись после больших, только что закончившихся учений, просил Екутиэля Адама передать ответственность за действия в Энтеббе от Эхуда ему. Было это меньше чем через день после того, как Эхуд занялся рассмотрением разных идей на эту тему. Согласно принятому порядку, планирование по такого рода вопросам должно было быть сосредоточено у Шая или его командира. После обеда Шай собрал у себя в штабе совещание, на котором ему передали соображения, рассмотренные на предыдущем форуме. Он приказал каждому отряду продолжать действовать в соответствии со своим планом, а группе командования пехотно-десантными войсками подготовить операцию большего масштаба по полному овладению аэродромом Энтеббе с помощью десанта на летное поле[12]. На этой стадии Шай сосредоточился в основном на возможности ограниченной операции — высадка с парашютом и морское проникновение, хотя и перспектива более обширной акции, предполагающей посадку «геркулесов» на взлетное поле, осталась в силе.

С точки зрения авиации вариант прямой посадки в Энтеббе казался более реальным. Зная, как работают аэродромы, летчики считали, что в Энтеббе не заметят их посадки ночью без огней на летное поле, а если кто и заметит, то не сразу разберется, что это за самолет и что означает его посадка. Естественно было предположить, что, пока у местных возникнут подозрения, можно успеть освободить заложников. В среду после обеда министр обороны вызвал генерал-майоров Екутиэля Адама и Бени Пеледа и спросил, верят ли они в возможность высадки «геркулесов» на летное поле в Энтеббе. Оба ответили, что верят в такую возможность[13]. В кабинете Переса состоялось краткое совещание в присутствии других офицеров из Генштаба о численности вооруженных сил, необходимых для захвата аэродрома[14].

В тот день, в среду, командующий парашютно-десантными войсками, бригадный генерал Дан Шомрон, был занят в Офицерской школе, он проводил беседу с только что закончившими курс офицерами с целью распределить их в системе парашютно-десантных войск. Было ясно, что при любом типе операции, какую бы ни решили предпочесть, отвечать за нее будет он, так как именно на командующем парашютно-десантными войсками лежало руководство специальными военными акциями. К вечеру Дан Шомрон встретился в Офицерской школе с Хаимом и Амноном (как его представители они принимали участие в заседаниях в Кирие), чтобы обсудить с ними разные варианты действий, включая план обширного военного вторжения с помощью высадки «геркулесов». На этом этапе Шомрон считал ограниченную операцию менее предпочтительной. Становилось все более ясно, что Иди Амин сотрудничает с террористами, поэтому Шомрон предполагал, что во время операции придется нейтрализовать любые его и его армии действия и вернуть войска и заложников в Израиль своими средствами. Ход мысли Шомрона, как и первоначальное предложение Бени Пеледа, направлен был на то, чтобы захватить весь аэродром и держаться в случае военного нападения. В таком случае туда следовало бы отправить значительное количество солдат и военной техники, посадив «геркулесы» на аэродром.

«Сидели мы два часа… и вырабатывали концепцию, идею операции. Я даже не назвал бы это оперативным планом», — говорит подполковник Амнон Б. Согласно этой оперативной концепции, тогда, видимо, не до конца еще оформленной, отряд освободителей — группа бойцов Части — должен был приземлиться первым, каким-то образом продвинуться к зданию старого терминала и освободить заложников. Лишь после этого, чтобы заранее себя не обнаружить и тем самым не помешать освобождению, приземлятся другие самолеты, которые доставят подкрепление. Второй отряд овладеет зданием нового терминала и новой контрольной башней — там, правда, вряд ли есть угандийские вооруженные силы, но здание и башня господствуют над главной (перпендикулярной) взлетной полосой и над площадкой самолетной стоянки. На эту, удаленную от старого терминала, полосу, и сядут наши самолеты; а на стоянке по соседству, против нового терминала, они будут дожидаться конца операции. Третий отряд будет резервным, он расположится на диагональной полосе, между новым и старым терминалами. Говорилось и об использовании какого-нибудь транспорта для подвоза солдат, и о легких броневиках для подстраховки. Кроме того, Шомрон хотел знать, сколько человек помещается в заправочный самолет. Если туда можно будет втиснуть заложников, то хотя бы для них решится проблема возврата в Израиль. Не исключено, что на том же заседании представители авиации высказали предположение О возможности дозаправки «геркулесов» запасами горючего, имеющегося на аэродроме Энтеббе.

Стоит, кстати, отметить, что не существует единого мнения об источнике этой оперативной идеи и ее оформлении. «Есть по этому поводу „Рашумон“[15], — сказал Мота Гур, опрашивавший причастных к этому делу людей, — и я не уверен, что кто-нибудь когда-нибудь выяснит полную правду… Я ни в коем случае не могу прийти по этому вопросу к определенному выводу… У каждой стороны — и тут Гур называет по меньшей мере пять источников — есть своя версия, но в конце концов мне это не очень интересно». (Трудность в выяснении этого вопроса усугубляется гибелью в Ливанской войне генерала Екутиэля Адама, который руководил от армии операцией «Йонатан» и был ее главным командиром при посредстве воздушного КП. Биби наметил встречу с генералом, чтобы проинтервьюировать его, на май 1982 г., но вынужден был отложить. А через несколько дней после этого началась война, в которой Адам погиб.) Что очевидно, так это то, что в течение трех дней — с понедельника по четверг — выдвигались разные варианты, и среди них, возможно, первым был вариант высадки вооруженных сил в Энтеббе с помощью «геркулесов». И еще ясно, что вариант этот укрепился в результате его обсуждения в Офицерской школе под руководством Дана Шомрона, который наметил отдельные принципы практических действий, легшие в основу подготовки операции.

Поздно ночью подполковник Хаим вернулся в Кирию и представил полковнику Шаю, помощнику главы группы действия Оперативного отдела военной разведки, разработки, сделанные на совещании командования парашютно-десантными войсками в Офицерской школе. Шай отправил его обратно. Представленный план показался ему слишком сырым, незрелым, поэтому он просил прояснить план и представить ему вторично. Только в четверг вечером началось более конкретное, практическое планирование операции, до этого идея носила общий характер. «Не было проделано никакой глубокой проработки, никакого изменения плана вширь», — свидетельствует офицер разведки Шомрона.

Параллельно в течение среды, несмотря на отсутствие оперативного плана и на то, что армия еще не предложила своего варианта, у министра обороны сложилось мнение, что надо во что бы то ни стало попытаться найти военное решение проблемы. Телефонные разговоры, которые вел Борка Бар-Лев из Министерства обороны с Иди Амином, все более убеждали Переса, что Иди Амин и террористы действуют заодно. (Бар-Лев входил в военную делегацию, побывавшую в свое время в Уганде, и Иди Амин считал его своим другом. Целью его разговоров с Амином, инициатива которых исходила от министерства, было попытаться получить от него информацию и как-то повлиять на него в сторону умеренности.) Требования освободить террористов, находящихся в заключении в разных странах, а не только в Израиле, тоже очень затрудняли возможность обмена. На заседании Переса с Екутиэлем Адамом и Бени Пеледом, полностью поддерживающими военную акцию, было решено, что в дело вступит армия. И уже в среду вечером авиация всерьез занялась проверкой всех данных воздушной навигации. Было совершенно ясно, что если авиация не сможет решить проблему доставки войск в Энтеббе и возврата их оттуда вместе с заложниками, то военная операция невозможна.

Тем временем в ночь со среды на четверг штаб командования пехотно-десантными войсками провел комбинированное испытание флотилии с экипажем самолета «геркулес» под командой Шани для проверки морской операции.

Испытание обнаружило немалые трудности в выполнении этого варианта, в основном из-за проблем спуска на парашюте лодок на воду (на следующий день, в четверг, состоялось дополнительное испытание, которое прошло гораздо лучше). Шани и многие другие в авиации, включая их командира генерала Бени Пеледа, отнесся с большим сомнением к плану спуска лодок на парашютах и терпеливо ждал, когда придет очередь идеи, которую в авиации предпочитали: посадка самолетов «геркулес» на аэродроме Энтеббе и его захват.

В 12 часов той же ночью собралось совещание в канцелярии Переса, на котором снова обсуждали операцию. Разведывательных данных на этой стадии было так мало, что настоящую военную акцию было почти невозможно планировать. Вечером позвонили Йони и сказали, что в высоких военных сферах есть некоторая готовность взвесить возможность операции.

«В среду вечером, — рассказывает Ави, — к нам стали поступать телефонные сообщения, судя по которым было дано указание планировать операцию. Но все это выглядело так, будто слова свои сами не воспринимают всерьез, хотя в течение ночи было немало звонков… в основном от Муки, он тогда говорил о возможности высадиться на озере Виктория. Муки на нас давил, потому что его спрашивали: когда Йони может явиться? И просили Муки, представителя Части в Тель-Авиве, заняться планированием… С каждым звонком говоришь себе: может, все-таки есть шанс, что выйдет что-нибудь? Было довольно сильное давление, и мы поняли, что завтра, прямо с утра, придется лететь обратно».

В связи со всем этим Йони поручил под утро офицеру, ответственному за некоторые административные функции, как можно быстрей собраться по окончании ночных учений. «Сложитесь побыстрей, — сказал Йони, — возможно, произойдет нечто, связанное с захваченным самолетом».

Трудно сказать, о чем думал Йони во время полета в центр страны в первой половице дня в четверг. Напряженная работа целой недели осталась позади. С этого момента он должен сосредоточиться на другом, судьбоносном задании. Сидение в самолете было краткой паузой, почти навязанным ему отдыхом. К планированию операции он еще не мог приступить, не хватало важнейших данных; не определено было даже задание для Части, хотя ему было ясно, что главную задачу акции — освобождение заложников — поручат ей.

Тогда же, возможно во время того же полета или за несколько часов до него, Йони писал своей подруге Брурии полные грусти строчки о своем состоянии:

«Я нахожусь в критической стадии своей жизни, в глубоком внутреннем кризисе, расшатывающем уже давно систему моих представлений… большая часть того, о чем я пишу, сопровождается вопросительным знаком. Если бы я знал ответы, я бы так не бился и так бы не мучился… мне трудно так, как было трудно только несколько раз в жизни… я должен остановиться и сойти — или чуть погодя. И это я сделаю, но еще немного погодя. Вспоминаю безумный и жалкий вопль из пьесы, которую я недавно видел: „Остановите мир, я хочу сойти!“

Но невозможно остановить сумасшедший шар, с которым вместе мы движемся, законы тяготения не дают от него оторваться, и поэтому хочешь не хочешь, живой или мертвый (конечно, живой, и по возможности подольше), ты здесь»[16].

Мы находимся в доме семейства Бармейеров. Я выхожу из гостиной, где моя мать беседует с Мартой и Цви и отправляюсь на поиски улизнувших от меня братьев. Захожу в комнату Бари в конце коридора — там жил Йони во время срочной службы — и нахожу их обоих, Йони и Биби, сидящих на кровати. Бари нет, он уже уехал в Италию изучать медицину. Йони тоже студент — изучает математику и философию в Еврейском университете после одного учебного года в Гарварде.

Что-то заговорщическое есть в том, как вскинули они головы в направлении двери. Я прошу объяснений, и Йони говорит мне, что подумывает о возвращении в армию, в часть Биби; при этом берет с меня слово хранить молчание.

— Скажи ему, пусть глянет в мой послужной список, — продолжал Йони разговор с Биби, — думаю, после этого он будет не против взять меня.

— Не против? Да Узи тут же тебя выхватит, — говорит Биби. — В этом-то вся и «беда», — добавляет он. В голосе Биби не слышно энтузиазма.

После этих слов брата Йони приободрился, словно не заметил ничего особенного в его тоне.

— Скажи, что, если ему нужен офицер — а ты отказываешься идти на офицерские курсы, — я пойду вместо тебя.

— Мне кажется, ты не вполне понимаешь, на что идешь, — говорит Биби, — ты будешь старше других офицеров на той же должности, и вообще… Это неподходящая должность для женатого человека. Редко будешь вырываться домой.

— Биби, я знаю, чего я хочу и на что я иду. Передай ему все, что я тебе сказал, и про мой послужной список тоже.

Но Биби продолжает свое: «Возвращайся в армию, если хочешь, но на более высокую должность. А должность командира отряда — в твоем возрасте, с твоим опытом — тебе не подходит. И вообще, Часть…» И Биби не кончает фразы, словно сам не вполне понимает, в чем смысл его сомнений. Постепенно, видя волнение Йони, Биби заражается им и начинает обсуждать с братом возможности его будущей карьеры. Но есть в его оживленной речи что-то принужденное. Я, младший, весь в волнении от происходящего — от произносимых полушепотом слов и от того, что я впервые слышу.

Прежде чем присоединиться к «взрослым», Йони просит нас не рассказывать о его намерениях никому, в том числе и его жене Тути. «Когда решу окончательно, тогда и скажу ей, — объясняет он нам, — а до этого нет смысла ее беспокоить». Мне, шестнадцатилетнему подростку, все же странно слышать такое от женатого человека. Правда, я знаю эту его черту — самому решать все, что для него важно, — но его слова режут мне слух.

Йони давно уже снова в армии, я тоже, мы идем с ним в военной форме по Иудейской пустыне. Солнце жжет нам голову, пот заливает тело. С нами еще двое солдат, членов отряда. Иче, в восторге от присутствия Йони, прибавляет шаг. С канистрой воды на спине он идет так быстро, словно ничего особенного в этом нет. Я уже вымотан и выжат после похода одиночек в Галилее, продолжавшегося две предыдущие ночи. Ну почему я не могу спать, как другие, когда выдается такая возможность, лежа в оливковой роще или в зарослях эвкалиптов? Почему их не будят ползающие по лицу мухи, жесткие комья земли под спиной? Йони полон удовольствия от марша — от физического усилия, от первозданного пейзажа и, главное, мне кажется, от самой ходьбы вместе с молодыми солдатами. Я вижу, что ему тоже тяжело на этой жаре. Время от времени мы останавливаемся попить из фляжек и говорим вчетвером об окружающем пейзаже, о марше, об иссушающей жаре. «Когда идешь по адской жаре, — говорит Йони, — совсем невыносимой, намного тяжелее этой, то ищешь самого ничтожного клочка тени, чтобы на минуту передохнуть. Даже несчастной колючки, чтобы сунуть под нее голову, лишь бы прикрыла глаза».

Пришла моя очередь нести канистру, и я начинаю слегка отставать. «Ты оказался в пустыне с кем-то вдвоем, и на двоих у вас только одна фляжка с водой», — поставил как-то раз Биби перед Йони известную дилемму. Мы все трое были тогда детьми и стояли в нашем закутке дома. «Каждому, чтобы спастись, нужно выпить всю воду из фляжки. Он не может поделиться с другим человеком. Что бы ты сделал? Сам бы выпил или отдал другому?» Йони ответил не сразу. Через минуту сказал: «Зависит от того, кто этот другой человек. Если Идо, например, я бы отдал ему воду». Я смотрел на своего старшего пятнадцатилетнего брата и знал: он так бы и сделал.

Иче на минуту обернулся. «Дай канистру, я потащу», — крикнул он мне.

Передернув плечами в знак отказа, я бегу вперед, чтобы их догнать. Наконец, когда Йони предлагает свою помощь, я отдаю ему ношу.

Мы приходим первыми к финишу под Масадой. Израиль, сопровождавший Йони в машине, уже приготовил большой бак с холодной водой и кучу чипсов. Я сижу и пью из большого стеклянного стакана — одного из тех, что мы увели из ресторана на площади Дизенгофа, куда ходили обычно во время увольнительных. Раз за разом я черпаю холодную воду из бака и, опрокидываю в рот; кажется, невозможно восполнить нехватку воды. Мы сидим впятером вокруг бака и едим чипсы. Картошка — вкуснейшая, через какое-то время Израиль напоминает, что надо оставить и тем, кто придет после нас. Тень скал уже покрывает нас и склон, обращенный к водному зеркалу Мертвого моря у его подножия. Остальные еще не прибыли, и я вполне доволен. Йони кончил есть и пить, оставил нас и уехал с Израилем на базу. Мы остаемся еще на один день тренировок.

Эйн-Фит на севере Голан, где мы расположились для учений на застроенной территории. Уже второй раз мы там, и на этот раз учения сложнее, чем прежде. Покинутое селение очень живописно; разросшаяся трава придает ему особое очарование. Дома пустуют уже почти четыре года, с тех пор, как их оставили проживавшие там сирийские офицеры. Улицы стекаются по уклону к маленькой площади. В центре ее — источник, обрамленный глыбами черного базальта, который используют здесь и при строительстве домов и оград. У нас есть немного времени для отдыха, и мы укладываемся вокруг источника, ополоснув потные лица прозрачной водой. Просторы Северных Голан расстилаются перед нами; немного выше нас селение Заура, тоже оставленное и заброшенное, а на некотором отдалении, под нами, на одной из вершин, стоит замок крестоносцев «Крепость Нимрода». Влажную кожу лица обдувает бодрящий ветер. В эту минуту, обозревая окрестности с высоты плато, я чувствую себя как бы властелином всей страны.

Йони приезжает на итоговые недельные учения. Я — командир звена отвлекающих сил на одном из учений. После инструктажа нашего командира, перед началом учения, Йони тоже делает несколько замечаний. Среди прочего он говорит об отвлекающих силах. «В отношении отвлекающих сил существует важный принцип, — подчеркивает Йони. — Они должны быть готовы действовать немедленно и при любых условиях, чтобы защитить главный отряд, даже если атака на главный отряд не предвиделась и происходит преждевременно. Отвлекающие силы должны прикрывать его огнем без задержки, даже если сами они еще находятся в движении и окончательно не остановились». В начале учения мой командир напоминает мне то, что сказал Йони, и я понимаю, что они собираются атаковать главный отряд в то время, как я продвигаюсь к своей позиции. Я бегу со своим звеном по улице. Атака, как ожидалось, произошла преждевременно, и я немедленно открываю огонь. Само учение, как и в большинстве случаев, схематично, но его урок крепко врезался в память.

В тот же день мы участвуем в другом учении — в захвате группы домов. Я действую небрежно — спина прямая и открытая, движения медленные, неуклюжие. Йони делает мне выговор вместе с другими, не выполнившими как следует задания, и показывает сам, как надо пересекать внутренний двор между домами, чтобы ворваться в здание, находящееся на другой стороне двора. В первый раз в жизни я вижу, как действует человек, у которого военное искусство, что называется, вошло в плоть и кровь и сквозит в каждом его движении. Власть его над своим телом абсолютна. Гибкими и быстрыми движениями он прыгает из окна во двор, стреляет под защитой полуразрушенной стены и перебегает, согнувшись, из-под широкого окна к порогу второго дома, куда врывается со стрельбой. Все продолжается считанные секунды. «Так это делается», — говорит он нам, стоя против нас и переводя дыхание.

Нас собрали на лужайке перед жильем офицеров возле небольшого барака, служащего военным ларьком. Мы — это очень большая группа, которая вскоре надолго окажется в секторе Газы для участия в последней стадии разгрома террористов, предпринятого Ариком Шароном. Йони, командующий нашими силами, которые отправляются в Газу, привел к нам многоопытного офицера парашютных войск, который недавно побывал там, чтобы тот рассказал о своих впечатлениях. Посреди лекции офицер вспомнил о каком-то эпизоде и стал высказываться против кого-то из служивших в Газе: «Слушай, — обратился он к стоящему в стороне Йони, — не верь ни одному их слову. Ни одному слову. Я вот тебе расскажу…» Мы приготовились услышать что-то пикантное (в сущности, сплетни командиров между собой!), но Йони такого рода разговоры, в особенности в нашем присутствии, явно были противны. Немного смущенно он оборвал офицера посреди фразы, пытаясь вернуть его к теме лекции. «Это сейчас не важно», — сказал он почти извиняющимся тоном, поскольку офицер всего лишь хотел нам помочь.

Через неделю-две, в секторе Газы, Йони проводит с нами инструктаж. Время послеполуденное, мы сидим в жаркой комнате на военной базе в городе Газа. Это не первая наша акция в секторе, но на этот раз она будет гораздо более широкого охвата, чем все предыдущие. Йони сидит над чертежом объекта и объясняет нам план вторжения в большой дом в лагере беженцев; есть подозрение, что там прячутся террористы. Мы толпимся вокруг него. Я впервые принимаю участие в действии, требующем настоящего планирования, и поражен тем, какое множество деталей учитывает Йони при подготовке небольшой атаки в зоне, находящейся под нашим контролем. Акция под его командованием планируется на ту же ночь. Он объясняет нам расположение сил, то, как должны мы продвигаться, чтобы одновременно охватить дома семейного клана с разных сторон, а также способ проникновения в здание. Каждая из частей операции растолковывается, во избежание недоразумений, во всех подробностях. Делает он это просто; деталь за деталью, словно занимается этим десятки лет. В краткие промежутки времени между одной и другой темой он порой на минуту обращается к записям в своем блокноте, и губы его сжимаются — хорошо знакомая мне привычка, проявляющаяся всякий раз, когда он о чем-то серьезно думает или на чем-то сосредоточен. Вот губы его смягчились, и он переходит к подробному изложению следующей стадии. А у меня на губах мелькает улыбка гордости.

Днем он появляется у нас в доме. «Мне придется у вас какое-то время пожить, — сообщает он нам, — у нас с Мири все кончено». В тот же день он переносит к нам свои немногочисленные вещи из квартиры Мири, где жил в последние месяцы, и поселяется в маленькой комнате в глубине нашей квартиры. Среди принесенных им книг — небольшая армейская брошюра с описанием составных частей танка.

Назавтра он возвращается в армию, на курс переподготовки танкистов. Курс он кончил с отличием и после этого получил должность командира танковой роты на Голанах, в сирийском анклаве, захваченном во время войны Судного дня. Там идет война на истощение с сирийцами, и он лишь изредка приезжает в Иерусалим и ночует в нашей квартире.

«В данный момент я полон спокойствия, — пишет он из анклава Тути, своей бывшей жене, с которой не переписывался несколько лет, — нечто вроде полнейшего мира с самим собой. Драгоценная минута покоя в канун субботы, в половине шестого вечера.

Снаружи еще светло. Я сижу на стуле у палатки, а передо мной шеренга моих танков. Позади из палатки вырывается музыка, а в руке — книга, которую я, не читая, лениво держу двумя пальцами открытой.

День прошел без серьезной стрельбы, я даже успел помыться в полевом душе. Вчера снаряд попал прямо в столовую и уничтожил ее начисто, вместе с кухонной пристройкой.

Только что прошел со счастливой улыбкой мой заместитель: „Шабат, а?“ Минуты эти стоит увековечить, и у меня пробудилось желание написать тебе письмо.

Скоро сяду в джип и отправлюсь домой. Прошел ровно месяц, как я получил роту, и с тех пор был дома только один раз на двадцать четыре часа. Интересно, что сейчас я даже потребности не чувствую уехать, и, по правде говоря, мне совершенно неясно, куда ехать. Жаль. Невредно было бы мне иметь кого-то, к кому можно возвращаться.

Обычно тут идет самая настоящая война. Хоть и не такая, как уже известные нам войны, но все же можно запросто наделать глупостей и дорого поплатиться. Рота расположена на довольно критическом участке и очень хорошо делает свою работу.

Несколько дней назад я долго думал о тебе, и сердце мое сжалось. Интересно, что каждый раз, как я о тебе размышляю, я вспоминаю именно те минуты, когда доставлял тебе огорчение и боль, и заново сожалею о них и о недостатке понимания с моей стороны. Не то что сегодня я способен был бы на понимание, но в перспективе вещи получают иной вес».

Сам я сейчас изучаю медицину и крашу квартиру, и Йони, во время короткой паузы в Иерусалиме, в передышке между обстрелами на Голанах, помогает нам сдирать со стены масляную краску. Он с энтузиазмом зовет нас посмотреть на разработанный им способ сдирания, и мы видим, что вместе с краской слезает также слой штукатурки. Бурлящая в нем радость жизни выливается наружу в его широкой улыбке. Но в то же время подо всем этим чувствуется глубокий, скрытый от глаз слой грусти и одиночества. Я знаю, что теперь одиночество его еще сильнее, чем прежде, и проистекает оно не только от того, что у него нет дома, жены и ребенка. Оно было его долей всю жизнь, даже и в бытность «популярным» среди сверстников подростком в гимназии и в движении «цоцим». Потому что источник одиночества — в его стремящейся ввысь и всему изумляющейся душе, такой отличной от всех прочих.

Война на истощение закончилась через несколько недель после того, как Йони стал командовать остатками танкового батальона, почти полностью уничтоженного во время войны Судного дня. Анклав возвращен Сирии, как и Кунейтра, и Йони весь поглощен созданием батальона заново, почти с самого начала. По тому, как он о нем говорит, я понимаю, сколько удовольствия доставляют ему танковые войска, как велик его успех, и как его ценят там, и что его там ждет, пожелай только он остаться. Но Йони настойчиво стремится вернуться в Часть, завершив свою работу командира танкового батальона.

Приехав к нам вскоре после получения командования частью, он напоминает мне, что я не был на церемонии смены командиров. Я не пытаюсь оправдаться и даже не рассказываю, что был там в тот день. Вместо этого я спрашиваю, как идут дела в Части. «Будет порядок», — отвечает он кратко, не входя в подробности. Хотя слова его выражают свойственный ему оптимизм, но в голосе — некоторая сдержанность, за которой что-то скрыто; а может, это только мое воображение, проецирующее на его голос мое беспокойство.

Амир прибыл в Часть на попутных машинах рано утром в пятницу, после бессонной ночи. Когда в полночь ему позвонила секретарша Йони и сообщила, что он должен явиться утром в Часть, он что-то заподозрил. «Едем далеко?» — спросил он ее.

«Очень далеко», — ответила она, и Амир понял. Он был в числе бойцов, недавно отправленных в преддемобилизационный отпуск, и полагал, что, как старым солдатам, ему и его товарищам достанутся первые места в атаке. В голове его промелькнули воспоминания о предыдущих освободительных операциях, случившихся за время его службы в Части, — от резни в Маалоте через Бет-Шеан, Нагарию и до отеля «Савой», где погиб боец его отряда Итамар Бен-Давид. В том же бою погиб полковник Узи Яири, из первых командиров Части, который был тогда в армии в штабной должности и присоединился к группе в качестве замыкающего. От размышлений о том, что его ожидает, он не мог уснуть. Наутро, приближаясь к лагерю, Амир увидел, что там происходят большие приготовления. Различив у ограды построенный утром макет из брезента и белых целлофановых полос, предназначенных для разметки помещений старого и нового терминала, он убедился, что правильно понял, для чего его вызвали.

Войдя на территорию Части, Амир наткнулся на Амнона Пеледа, своего командира, который прибыл сюда еще прошлой ночью. Амнон не был пока посвящен в подробности плана, но уже имел какое-то представление о задании. Он тоже считал, что окажется со своими бойцами во главе отряда, хотя до сих пор точная расстановка сил не была ему известна. Амир старался вытянуть из Амнона подробности.

«Готовится операция ЦАХАЛа по освобождению захваченных в Энтеббе, — сообщил ему Амнон. — Часть — острие копья, а наш отряд — его кончик, кончик острия».

Возможно, сказанное Амноном прозвучало с ироническим драматизмом, но Амир воспринял его слова вполне серьезно. «Услышав, я очень испугался… Ощутил, что это очень тяжелое бремя. Тот, кто говорит, что не пугается в такие минуты, тот или очень смел, или очень глуп. Меня это очень напугало». Как выяснилось, его страх был оправдан. Амнон со своими бойцами действительно будут кончиком острия, а сам Амир будет тем, кто первым ворвется в зал с заложниками.

Отойдя от Амнона, Амир разыскал молодого солдата, которому оставил свой патронташ перед уходом в отпуск. Получив назад свой старый добрый патронташ, он зашел на склад, чтобы взять под расписку многочисленные дополнительные обоймы — столько, сколько мог вместить патронташ, — и другие части снаряжения, какие могли понадобиться. На складе возле стола уже толпился народ; весь этот день солдаты будут брать предметы снаряжения по подготовленному для них списку.

Получив на руки разные вещи, которые он по заведенному порядку просил, Амир с минуту их рассматривал. Заметив, что держит в руках светосигнальный индикатор для вертолетов, он вдруг впервые совершенно ясно понял, в чем состоит их задание. «Летим в Уганду, за кудыкины горы, а я прошу индикатор! — сказал он себе. — Какой вертолет прилетит, чтобы нас оттуда вызволить?» Он вернул индикатор кладовщику и с грудой вещей в руках пошел в одну из расположенных поблизости жилых комнат, чтобы привести в порядок патронташ, пока не позвали на инструктаж и тренировки.

Тем временем Йони отдал офицерам Части краткий «предупредительный приказ». Некоторые из них не присутствовали на его инструктаже, проходившем прошлой ночью в мемориальной комнате, и сейчас в первый раз слышали в общих чертах план операции. Он снова объяснил цель операции и пути ее достижения и добавил подробности из тех, что обдумал, сидя в одиночестве у себя в кабинете, когда все ушли спать. Одним из пунктов в плане Йони было то, что его командное звено первым ворвется вместе с ним в главный вход зала, где содержатся заложники. Напрасно офицеры убеждали Йони, что ему не место среди атакующих и что ему с его командным звеном следует держаться поодаль. Кое-кто из бойцов тоже говорил об этом с Йони, разыскав его утром вне кабинета. «Мы же опытнее твоего звена в части владения оружием и всего прочего, потому что беспрестанно тренируемся».

«Но Йони настоял на том, что будет в атакующем звене, — рассказывает Шломо, один из солдат, говоривших об этом с Йони, — в особенности потому, что предполагалось: Барак останется снаружи как своего рода сверх-КП». Проникновение в помещение — это решающий момент операции по спасению заложников. Боец врывается внутрь него, не считаясь с элементарными правилами ведения войны на застроенном пространстве, обеспечивающими ему некоторую защиту, он не бросает гранату и не поливает огнем помещение из окна или двери перед тем, как проникнуть в него: уже находясь внутри, он, прежде чем открыть огонь, старается понять, кто террорист, а кто заложник; стреляет он прицельно, выборочно, чтобы не задеть своих. «Это почти самоубийственный бой, — объясняет один из офицеров части, — ты заведомо исходишь из того, что твоя левая рука связана». Йони знал, что этот момент мог решить судьбу всего боя, даже если все прочее — приземление, продвижение, обман угандийцев — пройдет безо всяких сбоев. Здесь промедление — катастрофа. Из-за беспрецедентно большого числа заложников количество убитых на этот раз грозит намного превысить даже количество жертв во время прорыва в школу в Маалоте. «Йони на эту тему никого не хотел слушать. Наверное, он думал о важности личного примера»[40]. Значение его решения в личном смысле не осталось непонятым бойцами. «У Йони были все основания там, в атакующем звене, не быть. То, что он сам себя туда назначил, по собственной воле выбрал себе такую опасную роль — для этого требовалось настоящее мужество или, по крайней мере, в высшей степени развитое чувство ответственности»[41].

В конце приказа назначался этим же утром, но позже общий инструктаж для всего отряда. Офицеры разошлись, чтобы определить задания своим людям и начать тренировки.

Отдав указания, Йони вместе с некоторыми штабными офицерами поехал на соседнюю базу, чтобы выслушать «общий приказ» Дана Шомрона, находившегося там со своими людьми. В инструкторской собрались все командиры вспомогательных сил, включая Матана Вильнаи, который будет командовать парашютистами, и Ури Саги из Голани. Матан помнит, что Йони вернулся позднее, — Шомрон уже начал инструктаж. Шомрон представил общий план операции — высадка из «геркулесов», захват силами Части старого терминала с окружающей территорией, захват парашютистами нового терминала и контрольной башни и охрана солдатами Голани самолета во время эвакуации заложников. «Мы слушали представленный Даном Шомроном общий план, который действительно уже предусматривал после всех сделанных накануне замечаний и поправок значительную экономию и в живой силе, и в количестве самолетов, в той колоссальной массе всего, что было запланировано поначалу»[42].

Дан Шомрон приказал командирам вспомогательных сил представить за утро собственные планы, после чего Йони со своими командирами вернулся в Часть. К ним присоединился офицер разведки Дана Шомрона Амнон Б., командовавший до этого много лет разведкой Части, чтобы оставить восьмимиллиметровые фильмы местного производства. Прошлой ночью во время совместного совещания командования пехотно-десантными войсками и авиацией к Амнону обратился специалист по заправке самолетов и сообщил номер телефона ротного старшины, который служил когда-то в Уганде. «У него есть кинопленки аэродрома», — сказал он Амнону. В ту же ночь Амнон сходил домой к сержанту, от которого услышал, что да, действительно, у него есть два фильма, снятые в Энтеббе в разное время: один — при вылете Иди Амина с визитом в Израиль, и второй — при посещении Уганды Папой Римским. Амнон забрал оба фильма вместе с кинокамерой и даже от удлинителя не отказался.

Эти фильмы, которые сейчас демонстрировались перед Йони и другими офицерами, были сняты со старой контрольной башни. «Картина устрашающая. Пятиэтажная башня полностью, контролировала всю площадь, особенно входы в старый терминал»[43]. Утром Амнон Б. показывал Матану Вильнаи видеофильм, снятый для телевизионных новостей, в котором на мгновение появлялся новый терминал. В первый раз Матан получил какое-то представление о том, как выглядит здание, которое должен захватить его отряд парашютистов. Матан тоже посетил Часть, а кроме него время от времени туда являлись другие «посторонние лица», чтобы получить информацию, поскольку самые последние и точные сведения об аэродроме Энтеббе сосредоточились там.

В кабинет Йони непрерывно приходили и выходили из него офицеры, телефонная лихорадка не прекращалась ни на минуту. Зашел в его кабинет и Дани Даган. В свои сорок два года он считался в части «стариком», и несмотря на двенадцать лет разницы между Йони и им, а может быть, как раз благодаря ей они подружились. Но по-настоящему узнали друг друга во время войны Судного дня. Когда началась война, Дани приехал на север с тендером и просил взять его в часть, где раньше он несколько раз уже служил резервистом. Он напрасно ходил от командира к командиру, пока не добрался до Йони. «Я могу вам пригодиться со своим тендером», — сказал он Йони и удивился, когда тот согласился его взять. «Следуй за нами в машине, сколько сможешь, — сказал Йони, — а удастся проехать — тем лучше». Каждый день Дани ездил в Рош-Пину и привозил провиант и снаряжение. «Отряд Йони с шести утра уже сидел в полной боевой готовности на бронетранспортерах, в стальных касках, — рассказывает Дани. — Выезжали они раньше всех, а возвращались вечером последними. Делали точно то, что надо, и это было там большой редкостью. С того времени у меня с Частью возникла более реальная связь».

Через два года, за которые на его пути нагромоздилось много трудностей, Дани удалось с помощью Йони включиться в работу Части в рамках сверхсрочной службы. Его специальностью было обучать войска использованию транспортных средств.

Дружба Дани с Йони началась с тех пор, как он появился в доме Йони однажды в субботу, чтобы обсудить с ним возникшую в Части тяжелую проблему, которую хотел довести до его сведения. «С того дня, как между нами состоялся этот разговор, у меня появилось чувство, что это — необыкновенный человек», — говорит Дани. Вскоре отношения между ними стали еще тесней, включив также жену Дани и подругу Йони. «Я ему рассказал о себе больше, чем он мне. Не знаю, насколько он был ко мне привязан, часто ли думал обо мне и что я ему дал. Не знаю, каков между нами был баланс. Я довольно часто, насколько это возможно было в Части, виделся с ним. Мы вместе отдыхали, вместе пили, вместе ужинали. Я себя очень хорошо чувствовал в его обществе. Он был очень образованным человеком, знал гораздо больше моего, а я, с другой стороны, многое черпал из опыта. У него все было глубже. Мы были очень разными… Но я нашел в нем нечто особенное, мне было хорошо, что рядом со мной такой человек».

Перед тем как зайти в кабинет Йони, Дани пошел к майору Шаулю Мофазу, командиру отряда круговой обороны. Они договорились, что Дани проведет краткий инструктаж об использовании бронемашин для их будущих водителей. Заодно сам осмотрит новые машины.

— Я хочу участвовать в операции, — сказал он под конец разговора Шаулю. — Хочу присоединиться к твоему отряду.

Шауль, хорошо знавший Дани по совместной работе в последний год, взглянул на стоявшего перед ним пожилого человека. Если во время операции понадобится идти пешком, подумал Шауль, ему это будет не по возрасту. И все же отказать Дани было Шаулю трудно, и он согласился. «Но Йони должен будет это утвердить», — предупредил он.

Дани застал Йони, сидящим в одиночестве у себя в кабинете. Перед ним на столе были навалены карты и документы. Йони продолжал отделывать план, сосредоточившись на новых оперативных проблемах — например, на узкой дороге, связывающей городок Энтеббе с северной частью терминала. Дорогу обнаружили, изучая утром предоставленную в их распоряжение аэрофотосъемку, и на это требовалось дать ответ.

Йони поднял глаза от стола на вошедшего в комнату Дани,

— А сейчас надо решить серьезный вопрос, — сказал ему Дани, — о моем участии в операции…

«Йони смотрел на меня, — рассказывает Дани, — и не знал, что ответить. С одной стороны, я — близкий ему человек, с другой — у меня много детей, я уже не молод и отличаюсь от бойцов Части».

Дани искал способа убедить Йони.

— Это война всего народа, а не только операция Части, и поэтому ты должен меня взять.

Йони не знал, что ответить.

— Послушай, — продолжал Дани, — в области машин мне нет равных. Неважно, стар я или молод. Если что-то случится, я справлюсь наилучшим образом.

Йони посмотрел на Дани еще минуту и решился:

— Берем, — сообщил он наконец.

Дани с трудом подавил волнение.

— Как быть с вечеринкой моей жены? — выпалил он наконец, когда решилось главное. В этот самый субботний вечер планировалось праздновать день ее рождения.

— Предоставь это мне, — ответил Йони и попросил секретаршу связать его с женой Дани.

— Мне что-то нужно тебе сообщить, — сказал он, получив связь.

— Не собираетесь ли вы… — поняла она тут же.

— Ирена, обещаю, что в воскресенье мы с Дани закатим тебе такой праздник, каких свет не видывал…

Не дослушав разговора, Дани вышел из комнаты. Он поспешил убраться, чтобы не дать Йони времени передумать. С той минуты и до самой операции Дани старался держаться подальше от Йони, опасаясь, что вид его грузной фигуры и седых волос вызовет в Йони новые сомнения.

Участие в операции Дани, человека, который по возрасту и по должности не был профессиональным военным, хотя и обладал еще с синайской кампании большим боевым опытом, вызвало протест среди некоторых бойцов Части, тем более что включение в список Дани означало исключение кого-то из них. Яростная борьба за право участвовать в операции не прекращалась. Что касается бойцов и боевых офицеров с большим стажем, тут ситуация была ясна — им оказывалось предпочтение перед другими; не возникало вопросов и в отношении молодых бойцов, им, по-видимому, суждено было остаться дома. Борьба велась вокруг солдат, находившихся между этими двумя полюсами. Кому-то из них выпало участвовать в операции, кому-то нет. Командиры поднимали шум, ратуя за своих солдат, и непрерывно обращались по этому поводу к Йони. Поскольку никто из них не допускал, что есть хотя бы малейший шанс на то, что операция состоится, все это было похоже на абсурд. Все как один считали, на этой стадии в пятницу, что никто в верхах не посмеет утвердить такую операцию. И тем не менее жаждали включить в нее каждого пригодного солдата: а вдруг, несмотря ни на что, дело сделается, и каково тогда будет тому, кто упустит фантастический шанс, который выпадает раз в жизни?

«Мы все время донимали Йони насчет участия бойцов. Это было ужасно, — рассказывает Омер, один из командиров, — помню, в какой-то момент он на меня заревел: „Убирайся с глаз моих, не желаю больше тебя слушать!“ Тогда я применил обходной маневр. Обратился к Шаулю. Хочешь, говорю, чтобы этот боец (из другого, не моего звена) был у тебя в бронетранспортере? Рекомендую тебе, это серьезный боец, ты его знаешь по моему звену. Он ответил: давай — и так еще один мой боец попал!»

Нетрудно понять поэтому, как все расстроились, узнав, что включают Дани, а также и штабных офицеров. Среди них был Йохай, офицер по планированию военных операций Части. Тоже сравнительно немолодой, тридцати шести лет, ветеран войн Израиля. До прихода в Часть был завхозом у себя в кибуце, но собирался вернуться в армию и пройти переподготовку из пехотинца в танкисты. Его возвращение в вооруженные силы было связано со смертью трех его близких друзей, членов кибуца, командиров рот, убитых в войну Судного дня. За несколько месяцев до переподготовки, в начале лета 1975 года, ему позвонил Йони, который, как видно, слышал о Йохае от кибуцника, служившего в Части. «Мы встретились в Кирие и поговорили. Он задал мне несколько вопросов, я ответил. Я рассказал ему, где служил, что делал и что делаю сейчас. Поговорили о том о сем. Йони мне сказал, что у него есть несколько претендентов на должность, четверо или пятеро, и что через две недели он со всеми поговорит и решит, кого взять. Он объяснил, что собирается заменить Г., что создает штаб (я тогда еще не знал, о чем речь), что ему не хватает людей. Через две недели он позвонил и сказал, что я принят».

Йохай дал подписку прослужить в регулярной армии год. За два-три месяца до конца года Йони попросил его остаться в должности еще на год. «Я вижу, как ты тяжело здесь работаешь, — сказал ему Йони, — вижу, что ты почти не бываешь дома. Я понимаю, как это трудно для семьи, и постараюсь в дальнейшем облегчить твое положение». Йохай объяснил, что получает удовольствие от каждой минуты службы и не нуждается ни в каких поблажках. Он согласился продлить срок службы, но при одном условии — что Йони включит его в те операции, для которых, по его мнению, он, Йохай, подходит. Йони пообещал.

Йохай знал, что бойцы бывают недовольны самим фактом участия людей из штаба в боевых действиях. Он столкнулся с этим в прошлом, при подготовке акции в Ливане. Йони тогда решил, что звено, назначенное влезть на крышу и атаковать вражескую позицию, будет состоять из штабных офицеров. Посреди совещания в комнате для инструктажа Йони позвали к телефону, и, когда он вышел, Йохай услышал, что солдаты ропщут по поводу состава того звена. «Вот постреляют в вас тем, чем стреляли в меня, тогда поговорите, — без церемоний обратился к ним Йохай своим хрипловатым голосом, — а пока в вас стреляли только холостыми патронами да деревянными пулями, считайте, что вы пороха не нюхали. Так что нечего воображать себя мужчинами».

Йохая включили в качестве пулеметчика в бронемашину Шауля, рядом с Дани Даганом, водителем. Занятый лихорадочной работой по всякого рода координации, которую он должен был выполнить за день, Йохай старался также не пропускать учений.

В часть уже прибыли бронемашины, доставленные с места их стоянки Амицуром и Израилем. Начались их проверка и оснащение. В бронетранспортерах установили разные средства связи и за день загрузили туда многочисленные боеприпасы и тяжелые орудия. Взяли противотанковые ракеты на случай столкновения с угандийскими танками, загрузили гранатометы. С ними в части не были знакомы, но Йони захотел их взять для усиления огневой мощи отряда, и в течение дня бойцы прошли краткий курс по обращению с гранатометами.

Поздним утром бронетранспортеры вместе с джипами перегнали в другое место, куда прибыли два-три самолета «геркулес». Это было сделано, чтобы начать тренировки по загрузке и выгрузке машин. Проверено, как загрузить три машины в первый самолет, и испытан оптимальный для этой цели способ связывания канатов. Попытались также погрузить машины в заправочный самолет, грузовое отделение которого было занято в основном большой цистерной с горючим, но очень скоро выяснилось, что это невыполнимо, и идея была отброшена. Работа производилась вместе с летными инспекторами, которые и полетели вместе с бойцами в Энтеббе. Все это неоднократно отрабатывалось, чтобы сократить время при завязывании и развязывании еще на две-три минуты. Было важно и погрузку машин, и выгрузку произвести быстро, чтобы без задержки убраться из Энтеббе.

За группу самолетов на стоянке ответственным был майор Нати, заместитель командира эскадрильи, он во время операции поведет второй самолет. К своему удивлению, Нати встретил Амоса Бен-Авраама, молодого офицера из Части, члена того кибуца, где Нати вырос. До того момента Нати не знал, что Амос служит в Части, и из-за разницы в возрасте между ними, и потому, что уже давно оставил кибуц. «Вдруг вижу его — маленький, веснушчатый, заходит в мой самолет… подымается с джипами и с ними спускается». Естественно, они разговорились, но разговор их вращался исключительно вокруг кибуца. Ни слова об операции; поскольку ни один из них не знал, подозревает ли другой, для чего все эти учения…

Йони тоже прибыл туда, чтобы выяснить, как идут дела, вероятно, по дороге в Кирию или на обратном пути. Как во многих других случаях за последний год, Йони должен был участвовать там в совещаниях. Раньше это было связано с другими заданиями Части. Йони не имел привычки оставаться в Кирие для того лишь, чтобы «осуществлять присутствие» и общаться с высоким начальством. «Он слишком много крутится в Кирие, — сказал он как-то Биби про одного из армейских офицеров, о котором тот спрашивал. — Знай, Биби: тот, кто так себя ведет, уже не командир, а политикан». В последний год, с тех пор как Йони принял командование над Частью, он все больше сталкивался с армейской «политикой», что только удручало его. Использование связей для продвижения по службе, всякого рода интриги — это было ему противно. Может, он в первый раз увидел своими наивными (в этом смысле) глазами коррозию нравственных норм в армии, и ему с его чистой душой было трудно это переварить.

В течение пятницы Йони несколько раз съездил в Кирию и обратно, чтобы представить вышестоящим инстанциям свой план и принять участие в заседаниях по планированию и подведению итогов.

В течение того же утра с министром обороны встретились начальник Генштаба, глава разведки и глава Мосада. «Этот план выполним, — сказал Мота по поводу представленного плана действий, — но прежде чем его утвердить, следует выяснит степень риска».

Перес пишет в своей книге об этих словах Моты:

«Он имел в виду степень риска для заложников, а не для наших вооруженных сил. Мота опасался, что мы не узнаем, где точно расположена охрана. В большинстве операций, связанных с террористическими актами В Израиле и с освобождением заложников, мы располагали разведывательными данными».

Начальник Генштаба добавил: «Мы можем оказаться в ситуации, когда в отношении главной цели у нас нет данных. Риск на этот раз, — подчеркнул Мота, — больше любого риска, на который мы когда-либо решались»[44].

В десять часов утра начальник Генштаба встретился с главой правительства. «Начальник Генштаба в первый раз представил план действий, который мне показался в общих чертах разумным и выполнимым, — писал Рабин. — Я бился над двумя главными составляющими плана: как добраться до цели незамеченными и как побыстрей овладеть территорией, удерживаемой террористами и угандийскими солдатами, — прежде, чем они успеют убить заложников»[45]. Рабин отметил, что не согласился положиться на заправку самолетов в Энтеббе, а предпочел другой вариант: остановиться для заправки в Кении, даже не предупредив заранее кенийцев.

После возвращения Йони из Кирии и, насколько помнится, еще до большого инструктажа, проведенного им с бойцами части, была получена длинная шифрованная телеграмма, которую все ждали. Телеграмма основывалась на информации, полученной в Париже в результате опроса освобожденных заложников. Опрашивали заложников французские следователи, а также израильтяне. Телеграмма содержала описание залов, сведения о террористах и их числе, о расположении угандийцев внутри и снаружи здания и другие данные. Среди прочего в телеграмме было отмечено, что угандийские солдаты находятся метрах в пятидесяти от здания и в десяти — пятнадцати метрах друг от друга и что по крайней мере один раз солдат видели также и на крыше здания. Их число — шестьдесят — сто, а террористов не меньше десяти, а то и больше.

Ави прочел Йони содержание телеграммы, Йони записал в тетради новые данные, которые посчитал важными. Внес, в соответствии с ними, несколько изменений в план операции. После этого оба вошли в комнату для инструктажа.

Зал был переполнен. Присутствовали на инструктаже, который состоялся около полудня, даже не участвующие в операции молодые солдаты. На сцене был представлен чертеж аэродрома и схематический план помещений и входов старого терминала. Предварительный состав вспомогательных сил уже был намечен.

Как любой инструктаж, этот тоже начался с обзора информации офицером разведки. Ави кратко изложил имеющиеся на данный момент сведения. Сто шестнадцать заложников содержатся в здании старого терминала аэропорта Энтеббе. В настоящий момент совершенно неясно, в каком из залов здания они находятся. Два дня назад захваченные евреи содержались в малом зале нижнего этажа, а остальные (их, за исключением экипажа самолета, тем временем уже освободили) были в соседнем, большом зале. Неизвестно, переведены ли оставшиеся заложники в большой зал или по-прежнему содержатся в малом. Не исключено, что они размещены в двух залах, хотя вероятнее, все заложники сосредоточены в большом зале, поскольку за ним легче следить благодаря внутренней лестнице в левой задней части. Низкая дверь между двумя залами, большим и малым, позволяет проходить, наклонив голову, из зала в зал. Человек семь — десять террористов, вооруженных пистолетами и автоматами, попеременно стерегут захваченных. Возможно, что террористы заложили в залах взрывные устройства, но вероятнее всего, судя по сообщениям, только что полученным от свидетелей в Париже, это бутафорские снаряды. Простой здравый смысл говорит о том, что армия Уганды не позволила бы заложить снаряды в нижнем этаже, в то время как выше этажом находятся солдаты. Само здание, судя по последним сообщениям, стерегут шестьдесят — сто вооруженных угандийских солдат, а по другим сообщениям, — гораздо больше. Они заодно с террористами. Возможно, что угандийцы расположились поясом по фасаду здания, на расстоянии десяти метров друг от друга, но возможно также, что будущей ночью, когда, согласно плану, совершится операция, большинство окажется в здании, на втором этаже.

К западу от главного здания терминала, почти вплотную к нему, продолжал Ави, контрольная башня, господствующая над окружающей территорией. К востоку от здания, на расстоянии около двухсот метров, находится военная база с угандийскими войсками в количестве одного-двух батальонов. Там же стоят «МИГи» угандийских военно-воздушных сил. К северной стороне старого терминала подходит дорога, связывающая его с находящимся неподалеку городком Энтеббе. Городок расположен по большей части на холме, который возвышается над взлетно-посадочными полосами, и там находится дворец президента, охраняемый гарнизоном. Крайние дома городка, стоящие на южном склоне холма, граничат с летным полем и со старым терминалом. Вплотную к главному зданию с северной стороны примыкают десятки строений поменьше для обслуживания аэродрома. Захваченный самолет-аэробус стоит в конце диагональной полосы, к юго-востоку от здания терминала.

Ави закончил. Йони встал с места в первом ряду и поднялся на сцену. В руках у него была тетрадь, в которой утром он сделал записи для инструктажа, и, говоря, он в нее заглядывал. Он говорил энергичным, но спокойным голосом. При этом некоторые заметили, что лицо у него было очень усталое.

Йони подробно изложил план операции. Первым самолетом будут доставлены три небронированных машины — два джипа и еще одна машина, скорее всего, «мерседес». В двух других самолетах будут четыре бронемашины Части, по две в каждом самолете. Четвертый самолет предназначен для эвакуации заложников и для врачебных целей. Задача Части: завладеть старым терминалом, освободить заложников, уничтожив террористов, ликвидировать любую угрозу со стороны угандийских солдат, находящихся в здании или поблизости, предотвратить прибытие возможного подкрепления угандийской армии, погрузить заложников в четвертый самолет «геркулес» и обеспечить во время эвакуации безопасность остальных самолетов и вооруженных сил, пока все не покинут аэродром.

Главная задача — нейтрализовать немедленную угрозу со стороны террористов — будет выполнена отрядом, находящимся в первом самолете. Бойцы прибудут к старому терминалу в «мерседесе» и двух джипах, выгрузившись из самолета возле нового терминала. Йони объяснил идею уловки, связанной с использованием этих машин, а также пятнистой формы и зеленых фуражек, которые выдадут всем, кто поедет в машинах. Следует предположить наличие кольца угандийских солдат вокруг здания, поэтому необходимо попытаться отсрочить или предотвратить стрельбу с их стороны, которая может начаться, если они своевременно поймут, что к ним приближаются войска противника. Эффективный огонь со стороны угандийцев может задержать быстрое продвижение отряда к зданию. Если часовые прошляпят и дадут отряду пройти беспрепятственно — тем лучше. В этом случае ему удастся продвинуться почти до дверей терминала. Бойцы быстро выйдут из машин и проникнут через разные входы в здание. Желательно при этом не бежать, чтобы не вызвать подозрений. Но если часовые что-то заподозрят или попытаются выяснить личность пассажиров, вначале будет сделана попытка нейтрализовать их с помощью огня из оружия с глушителями, а если придется, то и громкой стрельбой. Так или иначе, с момента обнаружения и открытия огня важнейшей задачей станет как можно быстрей достичь терминала и уничтожить террористов. В «мерседесе» будут сидеть два атакующих звена — по одному на каждый, большой и малый залы, где, вероятнее всего, окажутся заложники. Если в результате какого-нибудь сбоя джипы задержатся по дороге к зданию терминала, два звена в «мерседесе» продолжат движение в одиночку, и каждое из звеньев ворвется в предназначенный для него зал.

Йони перешел к подробному описанию атакующих звеньев и их задач. В отличие от других акций по спасению, планирование этой операции должно принять в расчет возможность того, что заложники содержатся не в одном зале, а в двух, а то и разбросаны по комнатам, силы противника тоже не сосредоточены в одном месте, а рассеяны по разным помещениям, а также находятся вне здания, возможно рядом с ним. Непосредственная опасность для жизни захваченных грозит не только со стороны террористов, находящихся вместе с ними, но также и со стороны тех, кто сторожит их с разных сторон. Во всех этих пунктах враг должен быть полностью обезврежен. Захват всех частей здания с прилегающей площадкой, на которую выходят залы с заложниками, надо произвести быстро и одновременно.

Трем звеньям определено первыми вторгнуться в залы с заложниками — по одному звену на каждый из двух входов в большой зал и звено для единственного входа в малый. Гиора назначен командиром звена, которое ворвется в малый, более отдаленный зал. Муки назначается не только заместителем Йони по операции, но и командиром звена, которое войдет через западный вход (первый со стороны вторжения) большого зала. Сам Йони будет командовать звеном, которое войдет через второй вход большого зала. Этот второй вход считался «центральным» по нескольким причинам: он был средним из трех, из него легче было осуществлять контроль над залом, чем из первого входа, откуда контроль был ограничен из-за примыкавшей к нему внутренней стенки, перпендикулярной наружной стене здания. К тому же рядом с этим вторым входом был проход к малому залу, он мог пригодиться звену Йони, если выяснится во время атаки, что большинство заложников или часть их находятся в малом зале.

Четвертое, добавочное звено под командованием Амнона Пеледа останется снаружи как резервное. С самого начала планировалось, что это звено будет привязано к Эхуду Бараку. Отношение Йони к кандидатуре Эхуда на этой стадии было как к старшему командиру, находящемуся вместе с отрядом, но без определенных обязанностей. Возможно, его имени не было и в списке участников во время этого инструктажа. По всей вероятности, Йони намеренно оставил этот момент непроясненным. «Йони считал себя командиром своих бойцов, бойцов Части. Если Эхуд будет сидеть рядом как старший командир… пусть себе сидит, но Йони было совершенно ясно, что именно он и только он будет командовать отрядом, который выполнит это задание»[46]. Возможно, Йони в этот момент уже понял из того, что было ему сказано: Эхуд участвовать в операции не будет.

Амос Бен-Авраам, который вместе с другими бойцами оставил самолеты и поспешил вернуться на базу, чтобы присутствовать на инструктаже, услышал, что он — в числе четырех человек, из которых состоит атакующее звено Йони. Он знал, что Йони оценил его за несколько недель до того, во время серии боевых учений, которые Амос проводил со своими бойцами, и, видимо, поэтому остановил на нем свой выбор. Амир, напротив, узнал, что его звено под командованием Амнона Пеледа, не станет врываться первым в помещение, а останется в резерве, и сразу испытал огромное облегчение (впрочем, временное, поскольку часа через два все изменилось и как раз звено Амнона назначили войти через центральный вход).

Йони продолжал подробно излагать задание другим подразделениям. Небольшой отряд из двух звеньев под командой Ифтаха, заместителя командира Части, войдет в западное крыло, самое близкое к атакующим. Там же находится таможенный зал (он же — зал для прибывающих пассажиров). Кроме того — и это главная функция отряда, — Ифтах с одним звеном поднимется на второй этаж, где находится, по сообщениям, много угандийских солдат, и очистит его. На этом этаже есть дверь, которая открывается на площадку внутри пространства большого зала, откуда вниз ведет лестница. Эта площадка вместе с лестницей позволяют тем, кто там находится, полностью господствовать над залом, и поэтому крайне важно устранить всякую исходящую оттуда угрозу для заложников и для атакующих сил. (В Части была получена неточная информация, якобы на втором этаже находится стеклянная галерея, также господствующая над большим залом.) Это звено, кроме того, сможет в случае необходимости стрелять с порога по находящимся в большом зале террористам. Второе звено Ифтаха останется внизу. Его задачей будет закончить очистку таможенного зала, а также обеспечить контроль за подъемом на второй этаж и за юго-западным крылом здания.

Другое звено, под командой Дани А., очистит восточную, отдаленную часть здания, там, где жилые помещения террористов и туалеты. Один человек из этого звена должен охранять здание с востока. Небольшое звено, оставшись у джипов, будет под прикрытием машин действовать по мере необходимости как отвлекающая сила, а главное, оно сосредоточится на господствующих точках — на крыше и на контрольной башне.

Таковы вкратце были задачи первого отряда и пути их выполнения. Если случится задержка и по какой-то причине не прибудут самолеты со вторым отрядом, маленькому отряду придется перегруппироваться для защиты от возможной атаки, угрожающей им и заложникам. Более обширная круговая оборона станет возможна, когда прибудут бронемашины Части — четыре бронетранспортера Шауля Мофаза, они приземлятся через шесть-семь минут после первого отряда. Задача Шауля — не допустить, чтобы угандийские войска получили подкрепление, и нейтрализовать любое возможное сопротивление вооруженных сил, находящихся поблизости от здания терминала или на его периферии — в основном на военной базе к востоку и в городке Энтеббе к северу. Йони подчеркнул, что экипажу двух бронемашин под командованием Уди, ответственного за территорию к северу от терминала, придется полностью отрезать старое шоссе, ведущее из городка Энтеббе к старому терминалу. Согласно разведывательным данным, полученным в процессе подготовки к операции, в городке имеется вспомогательная угандийская рота, она находится в состоянии боевой готовности и может оказаться у терминала через двадцать — тридцать минут с момента вызова.

Четыре бронетранспортера Шауля должны эвакуироваться последними, после эвакуации заложников и атакующих сил. Сперва пара под командованием Уди и с последним самолетом — пара бронетранспортеров Шауля.

Среди прочего снаряжения у некоторых атакующих звеньев предусмотрены и мегафоны. Они послужат для дачи четких указаний заложникам — как им себя вести. Главное, им надо приказать с первой же минуты лечь на землю и не двигаться. Вполне вероятно, что первая реакция заложников будет не такой, какой она была бы при подобной операции в стране. Там они с самого начала принимали бы в расчет возможность освобождения с помощью военной акции; здесь же вторжение военных станет для них полной неожиданностью, поэтому неизвестно, как они себя поведут. Позже мегафоны помогут руководить их поведением, что важно при таком большом числе заложников, которые могут в страхе разбежаться во все стороны и даже за пределы здания.

Йони также кратко объяснил, в чем состоят задачи войск Голани и парашютистов. Главное назначение парашютистов — завладеть новым терминалом, а Голани — служить резервом. Поскольку до момента операции остается мало времени, объяснил Йони, бойцов Части не обязательно посвящать во все подробности, касающиеся этих войск, тем более что они на всех этапах операции будут действовать на некотором расстоянии от бойцов Части. Более того (и это было непривычно для бойцов Части), нет надобности и в том, чтобы бойцы одного отряда самой Части подробно знали, что будут делать бойцы другого ее отряда. Краткость отпущенного на операцию времени не позволяет провести обычную подготовку. Вместе с тем очень важно, чтобы каждый хорошо знал задание, порученное ему и его вспомогательным силам, и позаботился бы о том, чтобы во время операции глаз был зорким, а голова — готовой к неожиданностям.

Во время инструктажа и после него бойцы и офицеры задавали Йони вопросы. Обсудили время прибытия бронемашин Части. Йони решил, что первая их пара после погрузки из второго самолета подождет вторую, которая прибудет меньше чем через минуту третьим самолетом. Все четыре машины двинутся под командованием Шауля к старому терминалу. Но те, кто были назначены для атаки, хотели, чтобы любое подкрепление их небольшим силам прибыло немедленно, а потому, утверждали они, первой паре бронемашин следует двинуться тотчас после высадки. В итоге, когда уже вылетели на операцию, Йони согласился на то, что каждая пара бронемашин самостоятельно прибудет к старому терминалу.

Затронут был и вопрос о том, как быть, если по той или иной причине войска не смогут вылететь из Энтеббе после операции. «Мы достаточно вооружены, — сказал Йони, — и в крайнем случае двинемся в направлении Кении на наших и на захваченных нами машинах. На этот случай раздадут карты с указанием возможных путей к границам Кении». Бойцы Части смеялись, что они, мол, единственные из посланных в Энтеббе вооруженных сил, будут моторизованы. Парашютисты и Голани останутся позади на поле боя, шутили они

Смущало бойцов также численное превосходство террористов и угандийских войск над отрядами, прибывающими первым самолетом, в особенности над штурмующими звеньями. Террористов в здании человек десять, говорили они, а нас, врывающихся через два входа в зал, — меньше десяти. Это, говорили они, противоречит военной логике, в особенности когда идет речь о бое с террористами, удерживающими заложников, при котором штурмующие необычайно уязвимы. Йони ответил, что другой возможности нет, больше трех машин в самолет не поместится. Каждому бойцу придется быстро сориентироваться в условиях боя на месте и по мере надобности помочь другим. Наше преимущество, объяснил Йони, во внезапности наших действий. Вскоре после начала атаки, добавил он, прибудет Шауль с подкреплением. Если все будут, действовать четко, мы вполне сможем, даже при сравнительно небольшом числе бойцов, одолеть террористов и угандийцев и освободить захваченных.

В этом инструктаже, как и во всех случаях, когда он говорил с бойцами и офицерами, Йони старался передать им свою уверенность в том, что операция полностью удастся. «Йони шел на эту операцию воодушевленный и неустанно старался зажечь нас своим-энтузиазмом»[47]. Йони действительно был уверен в себе, уверен в своих солдатах. Проблема была в том, как заразить этой уверенностью каждого из бойцов.

Поведение Йони, его место среди атакующих и то, как он проводил инструктаж, соответствовали тому, что о нем знали бойцы. «Я знал — слышал о нем всякие рассказы, а тут и увидел, что он хороший боевой командир, показывающий пример и идущий впереди, в отличие от других командиров и вообще людей»[48].

«В Йони не чувствовалось напряжения, — говорит другой боец. — Ты видел, как он говорит — не то чтобы равнодушно, но хладнокровно, с каким-то спокойствием, которое вселяло в нас уверенность во время всех указаний и инструкций. Нам пришлось бывать с Йони (и убедиться в этом еще за год до этой операции), мы также слышали от солдат, которые были с ним во время войны Судного дня, что в момент напряжения или под огнем он всегда сохраняет хладнокровие и спокойствие и не теряется. Ведь почти каждый вначале, пока говорит — все хорошо, он спокоен, но при первых выстрелах — ты чувствуешь тревогу даже в тоне разговора по рации. Еще до полной передачи полномочий, до того, как Йони стал командиром Части, пришлось нам взрывать дом, где могли быть террористы. Мы пришли со взрывчаткой, со снарядами, с массой всякого оборудования — и оказалось, что дом пустой. Когда кончили стрелять и взорвали дом, у солдат произошла разрядка. Подзабыли о дисциплине и вместо того, чтобы организовать отступление, стали обсуждать, что да как будем потом рассказывать. Вдруг взлетела осветительная ракета, и какой-то ливанский броневик стал нас обстреливать. Люди слегка напряглись. И я хорошо помню, как Йони мгновенно взял в руки командование, хотя не был официальным командиром, и приказал разобраться, сорганизоваться, рассчитаться и — отступать. С тех пор мы знали: в момент, когда все в напряжении, когда слегка теряются, он как раз — нет. И так это было на протяжении всей под готовки к Энтеббе — все шло по-деловому, без возбуждения, очень организованно и конкретно»[49].

После того как Йони закончил инструктаж, выступил Муки. Он хотел успокоить бойцов, которые опасались, что там уж очень много угандийских войск, дав им реальное представление о боеготовности армии Иди Амина. Он немного рассказал о своем угандийском опыте, выразив большое пренебрежение к возможностям угандийцев. Их уровень весьма низок, говорил он. Они разбегутся во все стороны при первых же выстрелах. К тому же угандийцы испытывают огромное почтение к белому человеку и при виде белого становятся по стойке «смирно» и отдают честь. И Муки объяснил, как именно угандийцы отдают честь, держа при этом винтовку наперевес.

Но Йони сказал, что уровень подготовки угандийских солдат — вопрос не принципиальный. «Мы, во всяком случае, должны иметь в виду, что это настоящие солдаты, которые могут быть нам опасны», — подчеркнул он. К угандийским солдатам, находящимся в здании и поблизости от него, объяснил Йони, мы отнесемся так же, как к террористам, то есть они представляют опасность и для нас, и для заложников и их надлежит ликвидировать.

А вот к тем угандийцам, что снаружи, за пределами сил круговой обороны, наше отношение будет менее жестким, в особенности к тем, кто попытается скрыться.

После краткого инструктажа командиров вспомогательных сил офицер связи Тамир подробно изложил, какова будет система связи в процессе операции. Под конец говорил Рами, начальник штаба, он сообщил дальнейшее расписание. На послеобеденное время для Части назначено предварительное ученье-модель и еще одно учение на вечер — итоговое, по взаимодействию с другими участвующими в операции вооруженными подразделениями.

Сразу же после инструктажа планировалось провести испытание оружия и транспортных средств. Солдатам еще предстояла большая работа: снаряжение, приведение в порядок машин и их проверка, тренировки, а также изучение разведывательных данных, включая чертежи и снимки.

Йони подвел итог, инструктаж закончился. Присутствовало лишь несколько командиров, не относящихся к части. Среди них — Авраам Арнан, почти двадцать лет назад создавший часть. Авраам был поражен основательностью инструктажа Йони, его вниманием к различным моментам операции. Кроме Авраама, не видно было там, насколько помнится, ни одного офицера званием выше Йони. Положение было настолько исключительное, что это, видимо, усилило среди солдат и офицеров их убежденность в том, что, так или иначе, никто из высшего начальства не собирается в самом деле выполнять эту операцию, никто всерьез не думает посылать их за тысячи километров в сердце Африки, так далеко от границ Израиля.

Рассказы других добавляются к моим собственным воспоминаниям. Они выстраиваются в моей памяти в непрерывную череду, ведущую к гибели Йони в Энтеббе.

Шестнадцать лет прошло с войны Судного дня, и мой товарищ по службе в части на миг затрудняется определить точное место боя. Мы едем чуть к северу от Нефаха в направлении перекрестка Вест. Шоссе идет вверх и вниз, и каждый раз при спуске исчезают из поля зрения окружающие нас насыпи из камней. Во время одного из подъемов, перед тем как достичь вершины холма, он говорит: это здесь. Выходим из машины.

«Сирийские коммандос были рассыпаны здесь, слева от шоссе, — рассказывает он. — Вертолеты, которые их доставили, уже летели назад, на восток». Посадку вертолетов заметил один из отрядов Йони, расположенный у Нефаха для круговой обороны. Получив это известие, Йони немедля, чтобы не дать сирийцам сорганизоваться, приказал сесть на бронетранспортеры. Через несколько минут все, кто успел занять места — человек сорок, — уехали. Двигаясь в направлении высадки, миновали отряд Голани, уже пострадавший в перестрелке с сирийцами. Йони не смог получить у них сведений о расположении сирийских войск и продолжал продвигаться дальше. Остановил колонну в той самой точке, где мы сейчас остановились, и бойцы части вышли из бронемашин. «Когда мы были еще поблизости от бронетранспортеров, началась вдруг довольно серьезная стрельба, — рассказывает Шай, в то время — один из молодых офицеров части[61]. Мы, к счастью, успели пригнуться, и снаряды пролетели над нами. Но один из офицеров был ранен и позже умер».

Здесь, на шоссе, отметил я про себя, был ранен Гидони, только начав прочесывать местность. «Мы оттащили его назад, в это углубление на обочине, справа, и начали им заниматься, — рассказывает мне мой друг и добавляет: — При этом учти, что сирийцы уже стреляли вон с того, соседнего укрепления. — Я смотрю в том направлении и вижу в нескольких метрах слева длинную террасу, сооруженную параллельно шоссе. — Сирийцы располагались позади террасы».

Эту террасу после первого удара атаковал Шай вместе с другими бойцами. «Сирийцы начали сражаться, — продолжал Шай описывать бой. — Они поймали нас в самой удобной для них позиции в момент, когда сами были в укрытии, а мы — на виду. Исход боя мог быть весьма мрачным. Я увидел, как погиб офицер, в считанных метрах от меня… Стрельба притихла, и было чувство, похожее на ожидание, вот сейчас кто-то что-то сделает. Лично я помню, что меня охватил страх. Сильный страх. И то, что я потом увидел, буду помнить всю жизнь: Йони вдруг поднялся совершенно спокойно, словно ничего особенного тут не происходит. Помню, он был в зеленой, не маскировочной каске. Жестами показывает людям, чтобы поднялись вместе с ним, и начинает продвигаться вперед, словно на учении. Идет выпрямившись, стреляет и отдает команды налево и направо с обычным своим, всегда отличавшим его хладнокровием. Помню, что я, как его подчиненный, как боец, подумал: если он, черт возьми, может такое, то и я не уступлю, — поднялся и вступил в бой».

Теперь мы двигаемся в глубь территории, среди разбросанных камней и полуразрушенных насыпей. «Во время боя я к нему приблизился, — рассказывает Шай. — Я был весь в пылу битвы. Он меня успокоил и спросил, как у меня с патронами. Я ответил, что не слишком много, тогда он сказал: „Убивай их поодиночке, как я учил тебя. Так гораздо точнее, очередями не надо. Ну, действуй“».

«Он двигался не бегом, атакуя спокойно, очень обдуманно. Так мы продвигались, прочесывали местность и одолели врага». За одной из террас погиб Барух, когда атаковал рядом с Йони. Сейчас мы ищем противотанковую траншею, где засело тогда человек десять сирийцев. Трудно определить ее расположение, наконец находим ее — неглубокую, ставшую совсем плоской от временных напластований. На минуту я вглядываюсь в окружающую местность. Наверное, это оттуда, сверху, Муки прикрывал наступление. «Добравшись до вершины, я заметил в земле какую-то впадину и увидел там стрелявших солдат, — рассказывает Муки. — Я крикнул Йони, чтобы он прикрыл, что я атакую это место… Я успел только крикнуть, что там есть люди, и Йони тут же бросился в атаку со своими бойцами. Мне оставалось только прикрывать их. Картина, запечатленная в моей памяти: Йони атакует первый с восемью бойцами против десяти сирийских коммандос и уничтожает всех. Эта картина постоянно стоит у меня перед глазами: как Йони атакует, стреляет и ведет людей в бой».

Мы отошли за несколько сот метров от шоссе. Возвращаемся назад через низкорослый кустарник. Бой продолжался тогда около полутора часов, еще раз прочесали местность, обнаруживая оставшихся позади сирийских солдат. Я захожу в машину, все еще переваривая в голове ход боя и его результаты. В части — двое убитых[62] и раненый: сирийский отряд, также насчитывавший сорок человек, уничтожен полностью. «Выйти с таким результатом после того, как мы были захвачены врасплох, после стычки на короткой дистанции, сорганизовать разбросанный отряд — благодаря Йони это кончилось так, как кончилось», — говорит Шани.

«Йони вел здесь такой бой, о каком я даже в книгах не читал», — расскажет позже Муки. Йони подытожил результаты этого боя в кратком отчете, написанном после войны, добавив при этом: «Еще раз доказано, что наши войска, сражаясь по всем простым правилам — побеждают… Необходимо в каждом случае, перед каждым движением на местности, позаботиться о серьезных прикрытиях… Ясно, что решающая стадия достигнута, если противник морально подавлен. Перелом наступает, когда противника охватывает страх смерти. Страх этот совершенно парализует людей… Пока этот результат не достигнут, противник способен взвешивать свои действия и остается опасным врагом».

Йони никогда не рассказывал мне о подробностях того боя, и я никогда его об этом не спрашивал. Только однажды он как бы между прочим заметил: «Бедняги сирийцы. Этакое невезение — наткнуться на самую лучшую в мире часть». И я подумал, не сказав ему об этом, что им не повезло еще и в том, что наткнулись они именно на него.

Родителям нашим он также не рассказывал о том бое. Как-то сказал отцу: «Хороший командир проверяется не только победой в бою. Тот, кто готов жертвовать людьми, — почти обречен на победу. Однако истинно хороший командир побеждает с малыми потерями».

Эта картина — Йони в час боя — возникает снова и снова. Она не менялась в Энтеббе и наверняка примерно так же выглядела уже в первом его бою, когда Йони было двадцать лет, во время акции возмездия в Самоа.

«Как видно, есть люди, — писал тогда Йони, — которые под огнем теряют чувство реальности, не отдавая себе отчета в своих действиях в каждый данный момент. А некоторые, напротив, — не чувствуют никакой перемены. К таким, во всяком случае, принадлежу я. Та же степень концентрации, та же способность выносить суждения, то же чувство реальности и почти такое же напряжение, как обычно».

Так же выглядела картина — Йони в час боя и в ночной час, в горах Гуш-Эциона, в начале семидесятых годов. «Мы собирались атаковать дом, где окопались террористы, — рассказал боец Йони, служивший под его командованием в разведывательном отряде „Харув“[63]. — Приходили туда четыре-пять ночей подряд, но разрешения атаковать не получили. В одну из ночей долго шли к дому, километров двадцать через горы… В последнюю ночь нас вдруг заметил сторож. Мы застыли на месте, а Йони понял, что надо действовать немедленно; он перепрыгнул один через каменную ограду, стал у входа и начал стрелять… Йони был недоволен тем, как прошла атака, хотя это был наш первый бой. Только двое из пяти террористов были убиты, остальные скрылись… Йони был молчалив в ту ночь, погружен в себя. Чувствовалось, что он недоволен, что дело было сделано не так, как надо. Много об этом не говорилось — и так все было ясно».

Боец еще рассказывал о Йони, а под конец заключил: «Он был не только командир, но также и воспитатель — настоящий воспитатель, как я считаю… Он был особенным даже в том, как наказывал. Достаточным наказанием мог быть тяжелый личный разговор».

Мысли мои подчинены каким-то своим законам, и, возможно, слово «воспитатель» перенесло их в тот период когда Йони был молодым командиром взвода парашютистов. «Мы сидели в окопе во время, какого-то учения по обороне, — рассказал служивший в этом взводе боец[64]. — Один военный паек приходился на пятерых, и каждый раз только двое могли выйти поесть. Пришлось мне есть с Йони. Он был голоден, перед ним стояла банка мяса и банка гороха, он хотел есть, как обычный человек, но ведь он был командиром взвода. Командир сидит рядом со своим бойцом, и ему как-то неловко набрасываться на еду. Я видел его колебания, и, по-видимому, в данном случае победил голод. Он съел немного больше. Я заметил, что он слегка смущен — неудобно ему, что съел больше. А я как раз искал случая поймать, подцепить его. Я спросил: „А как же другие бойцы?“ Он поднял голову и ответил; „Если будешь командиром, так не поступай“. И вот что интересно, года через три-четыре, когда оба мы уже были командирами, он напомнил мне об этом случае. „Ты помнишь? — спросил он, — надеюсь, ты не съедаешь еду своих бойцов?“»

Бойцы этого взвода парашютистов, даже расставшись после окончания, ежегодно встречались. «Мы каждый раз встречались первого января на площади Дизенгофа, и, как правило, приходили все, — рассказывали об этом первые солдаты Йони. — Мы шли в ресторан или в клуб и сидели там до самого утра. Во время этих встреч Йони был как один из нас — говорил искренне, открыто, изливал все, что накопилось. Когда мы поняли, какие чувства он испытывает к нам, мы очень крепко к нему привязались».

«Люди, когда выпьют, веселеют и дурачатся. Из года в год мы рассказывали одни и те же истории, одни и те же случаи из прошлого… И видели, как Йони радуется встрече, может быть, оттого, что он был привязан к нам гораздо сильней, чем к другим. Не то что потом; с его повышением по службе связь с бойцами стала слабеть. И я думаю, что Йони был довольно замкнутым. Если не знал хорошо человека и не относился к нему сердечно — вряд ли способен был заговорить с ним на личные темы. А с нами не так, с нами говорил на любую тему и даже о самом себе

На последнюю встречу один из компании не пришел. Йони не понимал — как может человек пропустить такую встречу, как можно себе такое позволить… Мы ему сказали: „Оставь, у него траур в семье“. А он не мог поверить.

Каждый раз при расставании после нашей встречи видно было, как ему жалко уходить и как нет у него никакого желания возвращаться туда, откуда он пришел. Так хорошо ему было с друзьями… Он с нами пил, дурачился и всегда за полчаса, за час до ухода шел вздремнуть. Потом, взбодрившись, вставал, говорил: шалом, хевре, ноги в руки, и исчезал.

В последний раз — он плясал и дурачился всю ночь, на всю катушку. У нас была пятилитровая бутылка виски, и пока эта бутылка не кончилась, никто не вставал… Он — и только он — наливал, и наконец бутылка кончилась. Утром он должен был ехать, возвращаться. И — даже руки никому не пожал. Попрощался на расстоянии, сказал: шалом, — и ушел. Ему было жалко».

Мы продолжаем ехать на север Голанских высот. «Здесь, — показывает мой друг направо, — был район прорыва. Здесь мы вошли в сирийский анклав». Накануне прорыва отряд Йони присоединили к седьмой танковой бригаде. Тогда Йони в первый раз встретил Яноша, командира бригады.

«Это было в какой-то палатке ночью, за шесть-семь часов до прорыва, — рассказывает Янош. — Нас познакомил, кажется, Рафуль. На сборе дивизионных командиров Рафуль мне сказал: „Смотри, это Йони. Он твой подчиненный… Давай, бери его“. Я определил Йони в первый прорвавшийся батальон… Во время боев контакты между нами были совершенно случайными, беглыми и поспешными, деловыми и сухими. Приказ, задание, отчет. Но я уже и тогда, как говорится, был им „захвачен“. Радовался, что он пришел, что я могу с ним поговорить».

«Однажды его позвали на командный пункт. Изъяли посреди войны, — кажется, он полетел на вертолете, чтобы получить какое-то задание в другом месте. Я ему сказал: „Ты отказываешься от всего, возвращаешься к нам“. Он ответил: „Я к вам точно вернусь, ни на что другое не соглашусь. Все ерунда“. И он вернулся. Потом был взят вторично для дела, связанного с захватом Хермона. Мне было очень жаль, что его забирают. Сколько я тогда его знал? Десять дней? Может, меньше».

Знакомство Яноша с Йони продолжалось и после войны. Когда Йони кончил переподготовку в танкисты, он был взят в дивизию Яноша, которая стояла на Голанских высотах.

«Со временем я подпал под большое влияние Йони, — продолжает Янош. — Хотя между нами была большая разница в возрасте. Мне было сорок, а Йони, когда он погиб, всего тридцать. Разница в десять лет. Я всегда был старше его по званию, но меня постоянно тянуло к нему (в армейской жизни с ее иерархией первые шаги ему навстречу обычно приходилось делать мне), поскольку я чувствовал: у него многому можно научиться. Я ценил его как человека в полном смысле этого слова, у которого можно почерпнуть и силу духа, и духовное богатство. Каждый человек, независимо от возраста, звания, профессии, ищет какую-то внутреннюю опору, которая придала бы ему силы. В армейской работе ты в этом особенно нуждаешься. Естественно, что большинство людей вокруг ждут того, что ты будешь им такой опорой, и черпают силу в том, что находятся в твоем кругу. Так, я чувствовал, что во мне находили такую опору те, кто окружал меня в армии, с кем я работал, и, честно говоря, ощущал некоторое свое превосходство над ними. Но, встретив Йони, я понял — вот кто стоит надо мной, по сути, почти во всех отношениях. Я искал его общества и дружбы, чтобы перенять у него то, что в нем есть. Словом, чтобы на него опереться.

Находясь с ним рядом, разговаривая с ним, я чувствовал какое-то душевное, духовное наполнение. Как будто прочел хорошую книгу. Прочтешь такую книгу — и обогащаешься, ощущаешь некий подъем духа… Что-то в нем было впечатляющее, доминирующее, но я не думаю, что стоит перечислять черты характера. Важнее объяснить, что человек чувствует, чем давать вещам конкретные названия».

Проспав несколько часов, Йони проснулся у себя дома в субботу утром. Позавтракал вместе с Брурией. Рядом с ними на полу лежала их немецкая овчарка Мор. В холодильнике был приготовленный Брурией лимонный пирог, и Йони, как иногда делал, поел немного прямо с подноса. «Съем только полпирога, — шутил Йони, — и так всякий раз буду есть половину от половины, чтобы всегда у меня оставался пирог».

Брурия знала, что часть готовится к операции по освобождению. За завтраком Йони сказал ей, что у правительства наверняка не хватит смелости утвердить операцию и в конце концов ничего не состоится. «Может быть, он так думал, — считает Брурия, — но возможно также, что он сказал это, чтобы я не волновалась».

— Я, наверное, вернусь после обеда на несколько часов, — сказал он ей, — тогда и увидимся.

В ответ на вопросы Брурии о письме, которое он написал ей за несколько дней до того, Йони стал что-то говорить о тяжелом состоянии, в котором в тот период находился, но разговор об этом не продвинулся дальше начала, наверное, из-за нехватки времени. «Я должен бежать», — сказал он, заметив, что задержался дольше намеченного.

Йони спустился к машине, где его ждал шофер, за ним поспешила Брурия, крикнув: «Йони, ты забыл попрощаться с Мор!» Но военная машина уже выруливала со стоянки, и Йони ее не слышал.

— Ты знаешь, что значит слово «дрор»? — спросил меня Йони. — Свобода. Поэтому эту птицу зовут «птица дрор» — она не может жить в неволе.

Йони и его друг, обоим по четырнадцать лет, стоят передо мной во дворе нашего дома. Я сижу на земле. Обнимаю рукой сооруженную мною клетку — закрытую картонную коробку с решеткой, внутри которой — птица. Кто-то из мальчишек нашего района, из тех, кто без дела шатается по улицам, нашел ее в роще близ школы и почему-то решил принести мне. Я так обрадовался этому птенцу! Выстелил клетку сухой травой, набросал там хлебных крошек, поставил маленькую посудину с водой. Своими руками создал, как мне показалось, целый мир для маленькой птахи. На следующее утро я побежал за дом, торопясь увидеть своего птенца, и, услышав вдруг резкий крик, испугался. Большой пятнистый кот, вцепившись когтями в клетку, пытался содрать с нее решетку. Увидев меня — к тому же я бросил в него камень, — кот тотчас закрыл свою зубастую пасть и спасся бегством за забор. Серая крохотная птичка за решеткой стояла, окаменев, в своем углу. Только клюв ее без устали двигался, издавая испуганное однообразное чириканье. Мне жалко птицу. Я стою на страже возле клетки, не зная, что делать, и тут появляется Йони со своим другом.

Я пытаюсь найти для Йони аргументы, почему птица должна остаться у меня, но он терпеливо объясняет мне, что такое свобода — и для птицы, рожденной летать в небе, и для людей, ходящих по земле.

— Мы с Мейши отнесем ее назад в рощу, — говорит он мне, когда я рассказываю, откуда она взялась. — Найдем ее гнездо.

Наконец он меня убедил. Я осторожно приоткрываю клетку. Йони протягивает руку в оставленное мною узкое отверстие, берет птицу и прячет ее за пазуху. Они уходят от меня по немощеной дороге, ведущей от нашего дома к роще.

Вернувшись оттуда один, Йони коротко мне сообщает, что все в порядке: они нашли ей хорошее гнездо.

Йони сидит в одной из двух комнат их с Тути квартиры. В данный момент он студент университета и углублен в свой учебник, а я готовлю уроки. Я прошу Йони почитать со мной «Перед статуей Аполлона» Черняховского. Хотя я уже учусь в Стране больше года (после четырех с половиной лет пребывания в Америке), мне до сих пор трудна поэзия на иврите. Прошлой зимой Биби помог мне исправить ошибки в сочинении о поэзии Бялика, сидя со мной ночью, когда приехал, простуженный и усталый, ненадолго в отпуск — он проходил тогда курс молодого бойца.

Сейчас, читая со мной стихотворение, Йони постепенно воодушевляется им. Как мне знакомо простодушное волнение, какое вызывает в нем все прекрасное и высокое, этот влекущий его по дороге жизни мотор! К середине стихотворения он понижает голос, дает звукам языка играть у себя во рту.

Голос, читающий стихи, звучит по-взрослому, задумчиво, немного не так, как несколько лет назад, когда он впервые открыл для себя поэтические переводы Жаботинского. Мы всей семьей сидели у нас в столовой в Америке, а Йони задерживался и все не выходил к столу. Наконец ворвался с открытой книгой в руках и прочел нам, не спрашивая нашего согласия, «Ворона», а после — «Аннабель Ли», восхищаясь красотой звуков и настроением, разлитым в этих стихах. Мне хотелось тогда, чтобы он поскорее кончил и сел. И хотя его почти детский энтузиазм показался в тот момент странным (мне, двенадцатилетнему мальчику!), но поразительно, как глубоко запала мне в память эта картина — то, с каким подъемом он читает прекрасные строчки, волнение в голосе, горящие, устремленные в книгу глаза; будучи уже молодым человеком, я искал эти переводы, поскольку английский оригинал меня не удовлетворил. В этот раз, в Иерусалиме, я терпеливо слушаю, как он читает «Перед статуей Аполлона», и слежу взглядом за строчками. Мы кончили разбирать стихи, Тути уговаривает остаться у них ночевать. Снаружи — проливной дождь. Я почему-то отказываюсь и иду на угол ждать автобуса. Уже темно. На улице холодно, дождь хлещет в лицо.

«Сегодня я вел машину, — рассказывает он мне и Биби, Уже год, с одиннадцатого класса, у него есть американские водительские права. — Вдруг заметил, что еду быстро, как я привык, и тут машина слегка вильнула на повороте. Я подумал: сейчас слишком резко поверну руль, не сразу нажму на тормоза — и все, конец жизни. Жизнь вдруг показалась такой ощутимой, такой дорогой, что я поехал медленно-медленно и осторожно. Это было так, словно жизнь висит на волоске и в любой момент, если весь не сосредоточишься на каждом своем движении, — она оборвется».

Через год, в заснеженный зимний день, я лезу к нам на крышу — хочется уединиться. Нахожу там тетради Йони за двенадцатый класс, перед его возвращением в Страну для службы в армии, и в них — напечатанное на машинке стихотворение Шекспира. Долго читаю его. Понимаю только частично, в основном с помощью короткого сочинения, которое Йони написал о нем в классе, но большего мне и не надо, главное понятно:

Мы сидим за столом в нашем доме в Иерусалиме за субботним обедом. Мои родители — по обоим концам стола, мы, дети-школьники, по бокам. Постелена белая скатерть, на ней тарелки и остатки еды, в воздухе свободно носятся звуки нашей беседы. Напротив, в открытом окне — красные цветы посаженного матерью в саду дерева.

Йони, справа от меня, отхлебнул воды из стакана. «Какая вкусная вода!» — говорит он, и в его голосе удовольствие.

Он снова отхлебнул из стакана. Подержал воду во рту, поболтал немного, наконец, пропустил в горло. Улыбнулся сам себе, довольный. Жизнь ему всего дороже в тот момент и удивительно вкусна.

В четырнадцать ноль-ноль началось заседание правительства. Перес и Рабин полагали, что, коль скоро они оба поддержали операцию, обсуждение будет кратким. Но они ошиблись, обсуждение продолжалось гораздо дольше намеченного. Произошло это из-за объяснений начальника Генштаба Моты Гура. После того как Гур представил в общих чертах операцию, один из министров спросил; «Сколько ожидается пострадавших?» Гур объяснил, что это трудно предсказать заранее. С одной стороны, он вынес положительное впечатление от генерального учения-модели, которое прошло накануне ночью, и потому полагает, что есть хорошие шансы на успех операции. Число пострадавших среди заложников, по всей вероятности, будет незначительным, но все же может достичь и двадцати человек[76]. Вместе с тем, продолжал Гур, никогда нельзя знать, что может случиться в ходе военной акции. Успех действия зависит от его полной внезапности. Если террористы будут предупреждены хотя бы за минуту, они смогут уничтожить заложников несколькими гранатами и очередями «Калашниковых», и добравшимся туда бойцам будет уже некого спасать. К тому же отряд действует на расстоянии многих часов полета от Израиля. Случись какой-нибудь сбой, может создаться ситуация, при которой никому из отряда не удастся спастись и вернуться домой. А отправляются на акцию, подчеркнул Гур, самые лучшие люди, которые есть в государстве Израиль.

Объяснения его произвели впечатление. Началась долгая, утомительная дискуссия при большом количестве вопросов и возражений со стороны министров.

Нет сомнения — это было одно из самых трудных решений, принятых когда-либо каким-либо правительством. Рабин объяснил министрам, что, если дело провалится, правительству придется уйти в отставку. Но при голосовании все подняли руки «за». Прошло всего два дня с предыдущего решения, также принятого единогласно, — о капитуляции перед требованиями Вади Хадада. Новое решение — отправиться в Энтеббе — хотя и было принято всем правительством, но главная ответственность за него легла на плечи того, кто стоял тогда во главе израильского правительства, — на Ицхака Рабина.

Мы сидим в самолете «Эйр Кения», летящем в полдень на запад над озером Виктория, к аэродрому Энтеббе. Внизу под собой различаю множество небольших островов, которые тринадцать лет назад в ночной темноте нельзя было увидеть изнутри «геркулесов». Большинство островов необитаемы, покрыты тропической зеленью. Только на некоторых из них можно обнаружить круглые соломенные хижины, разбросанные на большом расстоянии друг от друга вдоль берега или на лесных полянах.

Африка.

Я отвожу глаза от окна, и все тот же стародавний вопрос снова пробуждается в сердце — почему я не поехал в Часть в ту неделю, в начале которой мне позвонили и сказали быть наготове? Может, и в самом деле я попал бы в один из «геркулесов»? Бесполезные мысли: окажись я в Части, Йони все равно не взял бы меня. К тому же я усмехнулся, когда мне сообщили по телефону новость. А, опять болтовня, мелькнуло тогда в голове.

Биби сидит в левой части самолета, немного впереди, а Ноа, его одиннадцатилетняя дочь, с другой стороны прохода, параллельно со мной. Каждый погружен в свои мысли. Скоро — через несколько минут — посадка, и я прилипаю к окну справа, каждую минуту ожидая увидеть аэродром. «Вот он!» — кричит вдруг Биби, и я спешу на его сторону и сажусь сзади. Самолет кружит над городком Энтеббе, но снижается не с юга на север, как снижались «геркулесы» и, как я ожидал, будем садиться мы, а в противоположном направлении, с севера на юг. Вот он — новый терминал на продолговатом холме, а вон, немного восточнее, старый терминал, под городком. Хотя мне это известно, но на минуту поражает близость домов городка к старому терминалу. Мы узнаем местность почти автоматически, вне связи с охватившим нас волнением. Прямая посадочная полоса к нам все ближе. Слева от нас — диагональная полоса, ведущая к военной базе. Все там на месте, как было тринадцать лет назад.

Самолет касается полосы, и старый терминал исчезает из моих глаз. Здание нового терминала и рядом с ним, на зеленом склоне, большие белые буквы: ENTEBBE мелькают мимо нас. Вот самолет замедляет бег, поворачивает назад и едет на север, по подъездной полосе. Мимо склона, на который затруднялись влезть солдаты из парашютной части. Теперь мне понятно, почему именно там, по Дороге к новой контрольной башне, им пришлось взбираться на крутой склон — башня построена на самом высоком месте этой части аэродрома. Наконец самолет останавливается на стоянке, рядом с колодцами с горючим.

Мы спускаемся по трапу. Биби прибыл сюда как гость нового президента Уганды, но встречающих внизу не видно. Подойдя к огромному входу в зал для прибывающих, обращаю внимание Биби на угандийского солдата в пятнистой форме, держащего в поднятых руках белый лист бумаги. На листе большими буквами написано от руки: YONI. Так нас принимают.

Солдат ведет нас в маленькую комнату, на одной из стен которой красуется большой портрет президента в военной форме. За несколько минут пребывания в Уганде это третий или четвертый его портрет, так что не приходится сомневаться в природе царящего здесь режима. Мы долго ждем в душной конторе, чтобы помощник президента пришел сюда нас вызволить. Пока два надзирающих за нами солдата на минуту отлучились, Биби успел взять со стола лист бумаги, с которым нас встретили.

Приходит помощник президента, после угощения нас ведут в зал для приема важных персон. Имя «Йони» знакомо здесь, в Уганде, всем — отвечает помощник на наш вопрос относительно имени, написанного на листе, и я не знаю, понимать ли его слова буквально. Я смотрю через окно и говорю Биби: «Вон лестница Сурина…» Хочу выйти сфотографировать ее, но воздерживаюсь — момент для этого неподходящий. Сделаю это потом, говорю я себе, не зная, что назавтра, когда я попрошу об этом, мне откажут. Сопровождающие нас угандийцы видят, куда направлены наши взгляды: «Да, здесь, на этих ступенях, был ранен ваш солдат», — бросают они. Тринадцать лет прошло с тех пор, а такой факт им известен. Они отмечают это как бы между прочим — еще одна деталь среди многих. Что ж, неудивительно. Ведь Сурин — чужой им, откуда им знать о его ужасных страданиях, о том, сколь прекрасен этот человек?

Так называли «Сайерет Маткаль» — отряд спецназа при Генеральном штабе, выполнявший особо трудные и ответственные задания, служившие там люди. Об одном из таких заданий и рассказано в книге. (Здесь и далее прим. перев.)

«Радиоволны Армии обороны Израиля».

Одна из бригад пехоты.

Управление по делам разведки и специальным операциям.

Трещина в кости ноги от перенапряжения при длительной ходьбе с тяжелой выкладкой случается у молодых солдат.

Кирият-хамемшала (правительственный городок) — квартал в Тель-Авиве, где находятся правительственные здания, в том числе Министерство обороны, о котором идет речь в тексте.

.

Скорее всего, автор имел в виду комплекс «Кирия», в котором расположены Министерство обороны и Генштаб, слово Кирия в дальнейшем исправлено в соответствии с правилами склонения; имя начальника канцелярии произносится Хаггай (прим. верстальщика).

За исключением особо оговоренных случаев, отсылки делаются к личным беседам, проведенным с разными лицами до или в процессе написания книги.

1. а) Генерал Бени Пелед.

б) Небеса — вовсе не предел (иврит). Тель-Авив: Сифрият Маарив, 1990, с. 534.

2. а) Перес, Шимон: Главы из дневника (иврит) (опубликовано в «Едиот ахоронот», 9.6.90 — 6.7.90).

б) Небеса — вовсе не предел…, с. 534.

См. рисунок.

3. Бен-Порат, Ешаягу, Хабер, Эйтан, Шиф, Зеэв: Полет 139 (иврит). Тель-Авив: Змора-Битан-Модан, 1976, с. 170.

В российской исторической науке принято испанское название — бухта Кочинос.

4. а) Подполковник Хаим.

б) Подполковник Шай.

5. В Энтеббе и обратно (иврит), «Галей ЦАХАЛ», июнь 1979.

6. Перес, Шимон: Главы из дневника (иврит) (газетный вариант).

Разные версии — принятое для подобной ситуации выражение происходит от названия японского фильма Акиро Куросавы (1950) — по русской транскрипции «Расёмон», — в котором одно и то же событие по-разному освещается действующими лицами.

Выдержки из писем Йони приводятся по книге: Письма Йони / Собраны и подготовлены к печати Беньямином и Идо Нетаниягу. Иерусалим — Москва: Гешарим, 2001. Пер. с иврита М. Улановской.

7. В Энтеббе и обратно…

8. Рабин, Ицхак: Военная книжка (иврит). Тель-Авив: Сифрият Маарив, 1979, с. 126.

9. В Энтеббе и обратно…

10. Майор Идо.

11. Основные данные о ходе совещания взяты из кн.: Перес, Шимон: Главы из дневника (иврит) (газетная версия) и из бесед с майором Идо и генералом Бени Пеледом.

12. Майор Идо.

13. а) Перес, Шимон: Главы из дневника (иврит) (газетная версия).

б) Перес, Шимон: Дневник Энтеббе (иврит). Тель-Авив: Эйданим, с. 79.

14. Перес, Шимон: Главы из дневника…

15. Полет 139, с. 215.

16. Там же.

17. Ави.

18. Там же.

19. Амнон.

20. Ави.

См. рисунок.

См. чертеж.

21. Там же.

22. Там же.

См. иллюстрации.

23. Специальная передача, посвященная памяти подполковника Йонатана Нетаниягу, «Галей ЦАХАЛ», авг. 1976.

24. Майор Идо.

25. Ави.

Текст примечания отсутствует в книге (прим. верстальщика).

1. Шломо.

2. Амир.

3. Ави.

4. Амнон.

5. Слова Гура и Переса взяты из кн.: Перес, Шимон: Дневник Энтеббе, с. 96.

6. Рабин, Ицхак: Военная книжка, с. 528–529.

7. Ави.

8. Омер.

9. Шломо.

10. Илан.

11. а) Ави.

б) Тамир.

12. Амир.

13. Омер.

14. Израиль.

15. В Энтеббе и обратно, «Галей ЦАХАЛ», 1979.

Военный аэродром в Тель-Авиве.

16. Алекс.

17. Ави.

18. Муки.

19. Шауль.

20. Время пришло (иврит), май 1986, израильское телевидение, управление радио- и телепередач.

1. Описания боя с сирийскими коммандос, сделанные Шаем и Муки Бецером, взяты из «Специальной передачи..».

Гидеон Авидав и Барух Цукерман.

2. Боаз.

3. Высказывания солдат парашютных войск, служивших в отделении, которым Йони командовал в 890-м батальоне, взяты из беседы с ними, проведенной корреспондентом «Галей ЦАХАЛ» Дани Весли, редактором «Специальной передачи…».

4. Шай.

5. Специальная передача…

6. Йехезкель Клейнер.

1. Гиора.

Совещание, на котором старшие офицеры получают последние распоряжения перед операцией.

2. Перес, Шимон: Дневник Энтеббе.

3. Шломо.

4. Эяль.

5. Шломо.

Перевод Алоны Рахмиэль-Волковыской.

(Сонеты Шекспира в переводах С. Маршака. М.: Госполитиздат. 1960. С. 71)

1. Возможное количество пострадавших, которое назвал начальник Генштаба, взято из кн.: Полет 139, с. 291.

2. Шломо.

3. Амицур.

4. Подполковник Хаим.

В Биафре.

5. Письма Йони (иврит). Тель-Авив: Сифрият Маарив, 1977.

6. В Энтеббе и обратно…

7. а) Личная беседа.

б) В Энтеббе и обратно…

8. а) Амнон, со слов захваченных,

б) Часть сообщений об остановке… из статьи в «Маариве» от 19.7.91.

9. Амос.

10. а) Тамир, из беседы, состоявшейся с корреспондентом «Галей ЦАХАЛ» Дани Весли в связи со «Специальной передачей…». Тамир сказал: «…Муки и Йони были фактически первыми. Муки чем-то, отвлекся, и тогда Йони прошел вперед. Я был за ним…»

б) Ифтах (оперативный отчет).

в) Амос.

г) Гиора.

11. Арнон, обобщая сказанное на разборе операции подразделении.

12. Ифтах (оперативный отчет).

13. Шауль.

14. а) Амос.

б) Д-р Давид,

в) Пинхас.

г) Тамир (Специальная передача…)

15. Д-р Давид (Специальная передача…)

16. Илан.

17. В Энтеббе и обратно…

18. Время пришло, май 1986…

19. Шломо.

20. Перес, Шимон: Дневник Энтеббе (иврит)…

21. Амос.