Современная польская литература отличается богатством творческих индивидуальностей, разнообразием проблематики и художественных поисков. Активно участвуя в утверждении новой действительности, она решала и решает весьма ответственные и сложные задачи. Литература Народной Польши показала всю глубину трагедии, пережитой польским народом в годы войны. Она показала причины ее и истоки, мученичество и испытания, героизм Сопротивления, опустошения, оставленные войной в человеческих душах. Кроме того, она раскрыла сложность и трудность борьбы за утверждение народно-демократического строя, остроту классовых конфликтов, перемены, происшедшие в сознании людей, которые давались не легко и не просто и были сопряжены с сомнениями, преодолением заблуждений, с индивидуальными драмами. А главное — она отражает во всей сложности процесс строительства нового, социалистического общества, изменения в отношениях между людьми, в мировоззрении, психологии, быте. В решении этих задач участвовало несколько поколений польских писателей.
На всех этапах развития современной литературы неизменно активным было поколение, лично, уже в сознательном возрасте пережившее испытания войны, выступившее сразу после освобождения страны, мужавшее вместе с нею. Среди представителей этого поколения одно из самых видных мест принадлежит талантливому писателю Вильгельму Маху.
Каждая новая книга Вильгельма Маха была для читателя всегда чем-то новым, подчас неожиданным. Однако все писавшие о Махе отмечают органическую цельность его творчества. «Он был писателем одной книги в том смысле, что в разных видах, разных вариантах, пользуясь различными фабулами и обращаясь к разным временам, писал и публиковал все одну и ту же книгу, жешовскую, провинциальную, — книгу, связанную с краем его детства и его чувств», — так писал о нем Казимеж Выка, крупнейший польский литературовед и критик, много лет друживший с писателем. Слово «провинциальная», конечно же, нисколько на умаляет значения Маха. Просто оно говорит о том, что у писателя была своя Польша, которую он знал, как никто другой. О том, что он был кровно связан с польской деревней, любил ее и ее людей, любил без сентиментальности, не закрывая глаза на сложность происходящих в Польше процессов. И еще о том, что круг людей, до которого он хотел дойти своим писательским словом, был необычайно широк. В творчестве Маха ценна гуманистическая вера в человека, серьезное, ответственное отношение к литературе, понимание ее общественной значимости.
Те, кто лично знал рано умершего писателя, подчеркивают, что на всех книгах Маха лежит отсвет его личности. В них видна не только его талантливость, эрудиция, блестящий дар рассказчика, но и удивительная его доброта, отзывчивость, благожелательность и скромность. Выходящее из-под его пера произведение не только продумано, но и согрето теплотой сердца. «Я пишу так, как пишут письмо кому-нибудь близкому», — обронил он как-то в разговоре. И в этом, пожалуй, весь Мах.
Вильгельм Мах был крестьянским сыном. Родился он 1 января 1917 года в деревне Камёнка, ныне Дембицкого повята Жешовского воеводства. Жешовщина в буржуазной Польше была слаборазвитым, бедным краем, краем мужицкой нужды, очагом крестьянского недовольства и волнений. Общественная активность пробудившегося крестьянства выражалась еще и в другом: в тяге (пусть сравнительно немногих) к образованию и культуре. Родители будущего писателя пошли на значительные материальные расходы, продали все, что, не разрушив хозяйства, можно было продать, дабы дать одаренному младшему сыну образование (а кроме него, в семье были еще сын и пять дочерей). Будущий писатель окончил в 1936 году Дембицкую гимназию, а два года спустя — Педагогическую школу в Кракове. В общем, судьба его сложилась куда счастливее, чем судьба многих, может быть тоже талантливых, сверстников, и сознание этого наряду с благодарной привязанностью к родным, с дружескими чувствами к землякам осталось в писателе на всю жизнь. Осталось чувство связи со средой, из которой он вышел, и чувство долга перед нею. Может быть, оно сказалось и в первоначальном выборе профессии, и в насыщенности книг деревенской действительностью и воспоминаниями детских лет, и в стремлении соединить в творчестве высокую литературную культуру с умением создавать вещи общедоступные, в потребности постоянного общения с читателем, во всегдашней готовности помочь стремящемуся к знаниям, начинающему молодому писателю.
И конечно, всегда в Махе жила сыновняя привязанность к Жешовской земле. «Край моих детских и отроческих лет, — признавался Мах в письме к земляку, — живет во мне как нечто самое глубокое и в определенном смысле неизменное. Как прекрасная, грустная, но бесконечно нежная музыка, которую я ношу в себе, хотя никто ее не слышит, никто о ней не знает. Как свет и краски, полные мягкого тепла и радости. Все встречаемые в мире пейзажи я сопоставляю с теми, родными, все пути неосознанно измеряю мерой, отсчитываемой от домашнего порога…»
После окончания Педагогической школы Мах отбывает воинскую повинность, а затем начинается война, и он принимает участие в сентябрьской кампании 1939, года. Наступают мрачные годы оккупации. Мах жил тогда в Кракове, брался, как и многие, за самые разные занятия, дававшие возможность существовать, но и одновременно активно участвовал в подпольном обучении, которое было важной частью сопротивления польского народа фашистским оккупантам, стремившимся уничтожить польскую культуру и польскую интеллигенцию.
Освобождение Польши и установление народной власти открывают перед Махом возможность деятельного участия в культурном строительстве страны. В 1947 году он оканчивает Ягеллонский университет в Кракове, работает учителем. Но вскоре истинное призвание берет свое, и Мах становится писателем.
В опубликованной посмертно библиографии произведений Маха под первым номером значится рассказ, напечатанный в… 1928 году (автору было 11 лет!). Следующие публикации появляются только через 17 лет, уже после освобождения Польши. Кое-что было им начато или задумано ранее, свои силы на писательском поприще Мах всерьез попробовал еще в годы оккупации. После войны Мах активно включается в краковскую литературную жизнь, участвует в собраниях и дискуссиях молодых писателей, вступает в Союз польских литераторов и принимает приглашение занять должность секретаря редакции ежемесячника «Твурчосць» («Творчество»), сыгравшего тогда значительную роль в консолидации писательских сил. Среди напечатанного Махом в первые послевоенные годы преобладают, пожалуй, литературные рецензии (кроме них, он публикует отрывки из романа, рассказы, очерки, статьи, эссе, собранные в 1954 году в книгу под названием «Опыты и случайности»). Критиком Мах был, по общему мнению, незаурядным: благожелательность, уважение к писательскому труду, способность проникновения в авторский замысел, в своеобразие стиля соединял он с требованием к общественной значимости произведения.
В 1950 году увидел свет первый роман Маха «Ржавчина», написанный им еще в 1947 году. «Я начал, — писал автор, — как начали многие мои ровесники, со взгляда в прошлое, с попытки судить о прошлом. Это было недавнее прошлое, провинциальное, отмеченное одним лишь важным, ибо всеобщим, опытом — войной». Книга свидетельствовала о приходе в польскую литературу автора талантливого и оригинального, самостоятельного в творческих поисках. Цель «Ржавчины», повествовавшей о годах оккупации, не показ патриотического героизма и не создание широкого полотна, изображающего польское общество с разделяющими его стремлениями различных классов, а показ «серой» оккупационной повседневности, заурядности, человеческой мелкомасштабности. «В своей книге, — разъяснял автор, — я пытаюсь раскрыть функцию войны (а вернее, военного времени) в жизни и судьбах заурядных людей в заурядной провинциальной среде, я представляю деформацию и распад нормальных жизненных линий как результат разъедающего воздействия этого «военного времени» — таким путем я стараюсь обнажить скрытый в категориях повседневного кошмар». Героев, совершающих неприглядные поступки (вплоть до сотрудничества с немцами), не способных сделать достойный человека выбор перед лицом испытаний, Мах связал с собственническим, мелкобуржуазным укладом и мировоззрением, определил как равнодушных — в закоснелой эгоистической узости — к судьбам человеческой общности, к национальной трагедии. Но самое ценное в книге — это то, что писатель отчетливо обозначил тех, кто противостоит этой накипи, «ржавчине», что определено заглавием романа. Показательны слова, произносимые одним из героев, батраком мельника: «Такие уж они есть. Давным-давно такие, и народ они оседлали. К счастью, народ тверже железа. Пора бы уж соскрести эту ржавчину». Среда тружеников рассматривается как источник сопротивления зверству, как резерв партизанской борьбы, залог спасения человечности, достоинства нации.
Роман засвидетельствовал, что выбор, сделанный Махом в пользу новой действительности (а книга писалась, когда в Польше шла ожесточеннейшая борьба за утверждение народного строя), был ясным, твердым и бесповоротным. В полной мере определилась в «Ржавчине» и литературная ориентация Маха. Он выступил как сторонник реализма, реализма, предполагающего художественный поиск, использование опыта не только XIX, но и XX века, тяготеющего к углубленному и детальному психологизму, включающего в себя и изображение происходящего, и его трансформацию в сознании, восприятии персонажей, допускающего сложную композиционную конструкцию. Вот как формулировал Мах свою точку зрения в одной из статей, написанной им в 1949 году: «Реализм — это очень емкие для писательского труда рамки. В зависимости от интересов, склонностей и темперамента писателя, а также в тесной связи с его видением мира и его философией возникают и множатся различные облики этого «реализма». Единство в принципиальных основах — но разнообразие в видоизменениях. Писатель, принимающий для фактов социальное обоснование, будет искать их генезис в механизме социальной среды, в игре межчеловеческих страстей и противоположных интересов — и в этой игре найдет силу и драматизм своего повествования. Другой, убежденный в чрезвычайной важности внутренних мотивов, нарастающих в глубине индивидуальной психики, покажет события через призму «индивидуального героя». Вот в приблизительном виде два полюса реализма: социальный и психологический, между ними целая гамма оттенков». Некоторым критикам (активно выступавшим тогда за реализм в литературе, но не избежавшим упрощенных толкований и запальчиво-односторонних оценок) эти слова Маха о реализме показались тогда излишними, затемняющими главное, уводящими в сторону от магистрального пути литературы. Поэтому в 1950 году оценка «Ржавчины» польской критикой была довольно сдержанной, хотя талантливость автора никто не ставил под сомнение.
В 1950 году Мах переезжает в Варшаву, где заведует отделом прозы в еженедельнике «Нова культура», активно выступая за утверждение принципов социалистической литературы. Принципы эти Мах поддерживал со всей определенностью, отмечая при этом, что они не могут быть чудодейственным рецептом, способным заменить талант и труд, полагая, что верная мировоззренческая ориентация должна дополняться богатством наблюдений, проникновением во внутренний мир человека, в его индивидуальную неповторимость, верностью природе своего дарования, внутренней горячностью, нетерпимостью к фальши и упрощениям. Много сделал Мах в те годы как советчик и друг начинающих литераторов. По свидетельству видного критика Рышарда Матушевского, Мах был «не только консультантом, но прямо-таки заочным университетом для группировавшегося вокруг него большого числа адептов пера».
Второе крупное произведение Маха «Дом Явора» (1954) принесло писателю известность не только в Польше, но и за ее пределами (оно вскоре было переведено на русский, украинский, болгарский, чешский, немецкий языки). Книга отразила и особенности нового этапа в развитии польской литературы, и своеобразие писательской индивидуальности Маха, и понимание им новых задач. В какой-то степени она подхватывала начатое в первом романе: предметом изображения снова была «глубинная» Польша (описывается глухая деревушка, куда не так быстро доходят вести из «большого мира»), действие охватывает период от 1942 года до начала 50-х годов.
«Дом Явора» написан проще «Ржавчины», с расчетом на более широкую читательскую аудиторию, и несет в себе разъясняюще-воспитательные функции. Доминирует в книге не психологический анализ, а художественное воспроизведение социального опыта. Мах стремится показать, что внесли описанные им годы в сознание и жизнь польского крестьянина. Задачу эту он решает, стремясь к максимальной конкретности, отражая общие процессы не в повсеместно приложимой типичности, а в реальности именно того объекта, который им описывается. Социальная обусловленность человеческих судеб подается не в образах предельно наглядных, концентрирующих в себе только основное, только классово-историческое, а в сумме сообщаемого об отдельных, неповторимых и разных людях, в гамме различных, сугубо индивидуальных людских сознаний и деяний — и лишь воспринимаемые в целом, в богатой своей конкретности они подтверждают истины самого широкого плана. Утверждая гуманизм, писатель не уклоняется от изображения отрицательных явлений действительности тех лет и их сложности. Он отчетливо разделяет своих героев (причем в итоге уделом одних, положительных, оказывается возвышение, а уделом других — деградация), но разделение это художественно мотивируется симпатиями рассказчика. Не отказывается он от психологической индивидуализации персонажей, только воплощает ее теперь преимущественно в действии, в развитии. Книга оказалась достаточно основательно заостренной против публицистической иллюстративности, схематической заданности, которые сказались в ряде произведений польской литературы рубежа 40—50-х годов, написанных с благими намерениями, но сильно упрощавших изображаемую действительность. В год появления книги Маха об этом начала говорить и критика.
Между «Домом Явора» и новой крупной вещью Маха — лирической повестью «Жизнь большая и маленькая» (1959) — минуло пять лет. Мах, приветствуя все положительное, что было внесено за эти годы в польскую литературную жизнь, остался верен тому главному, что было всегда характерно для его творчества. Многое в спорах тех лет его настораживало, казалось ему наносным, неправильным. Он резко выступал против попыток придать критике (и не только критике) камерный характер, что ориентировало ее лишь на анализ художественной структуры произведения и мешало в оценке его достоинств исходить из принципиальных общественных критериев. Ориентация на западную литературу, на ожидание плодов от пересадки на польскую почву ее мировоззренческих и формальных исканий Маху, человеку глубоких знаний, влюбленному в польскую литературную традицию, убежденному, что Польша давно утвердила свое право на культурную самобытность и значимость, представлялась неперспективной. Современность в литературе он никак не сводил к формальным новшествам и необычности. Вот что он говорил в этой связи: «Современность для меня не формальная категория. Это категория, связанная с сущностью. Литература должна не только представлять действительность, но и формировать ее или в границах возможностей печатного слова творить». Пессимистическая концепция действительности, воспринимаемой как темный хаос, враждебный человеку, такому писателю, как Мах, чей гуманизм был основан на вере в людей, никак не подходила. Мах при всей своей доброжелательности мог быть и резким в оценках, если речь шла о вещах, представлявшихся ему принципиально важными. В 1955 году, в начале периода бурных споров, он писал: «Я радуюсь, что мы заметили, назвали и заклеймили вчерашние ошибки, что мы хотим лучшего, развития реалистической литературы, что мы трудимся над ее совершенствованием. Я только ненавижу мутную пену на волнах «оттепели». И если мне грустно и не по себе — то потому, что в последнее время, как мне кажется, мутные волны заливают чистый поток».
«Жизнь большую и маленькую» в Польше многие не без оснований признают самым лирическим, самым задушевным произведением писателя. Эта повесть произвела весьма отрадное впечатление именно своим светлым и в конечном счете оптимистическим тоном.
Само название книги говорит о двух планах повествования, о различном восприятии мира: детском, пусть неглубоком и подчас беспомощном, но зато красочно ярком, сдобренном фантазией, сказочностью, и «взрослом» миропонимании человека, уже обогащенного опытом. Оба эти восприятия сочетаются и переплетаются в личности рассказчика, который спустя годы вспоминает о своем детстве, лирически комментируя минувшее. Оба они необходимы человеку, оба являются слагаемыми личности. Герой говорит: «Какая из прожитых мною жизней была маленькой жизнью, а какая — большой? И как найти для нее меру? Была ли маленькой далекая жизнь моего детства, когда весь мир виделся мне в радужном свете, и можно ли назвать большой мою теперешнюю жизнь, жизнь взрослого человека, осознавшего всю несбыточность мечты, быстротечность времени и такого беспомощного перед лицом вечной разлуки с тобой, отец». Детская способность находить чудесное в мире, детская, жадная и наивная, потребность добра и вера в него не могут сохраниться навечно, безвозвратно сменятся взрослым пониманием неизбежности разочарований, знанием того, что в реальности много сложного, жестокого, несправедливого. Но потребность добра и вера в него не должны исчезнуть бесследно, не должны напрочь забыться. Что-то от них человек должен сохранить, пусть как воспоминание, как сожаление, как пройденное, переоцененное, скорректированное, — они должны присутствовать в нем, должны определять лучшие стороны его души.
«Повесть о детстве» у Маха — при всей своей сказочности — чрезвычайно конкретна. Это детство именно деревенское, именно в польской деревне, детство послевоенное, в трудное для страны время. Избранный писателем аспект повествования позволял в изображении этого времени не повторяться (Мах ведь уже писал о послевоенной деревне) и не углубляться в общественные проблемы, освещение которых не входило в писательскую задачу. Он же позволял дать оптимистическую в основе трактовку происходящих в книге событий, не затушевывая их теневых сторон.
Новые времена тоже приносят немало хаотического неустройства, которое то и дело задевает героя повести и близких ему людей. Писатель в этой связи не только рассказывает о дурных, нечестных, злых людях, но и показывает, что порой им удается взять верх, добиться своего, причинить зло другим. Происходящее в мире взрослых для мальчика оказывается непонятным и неприемлемым еще и потому, что ход общего процесса — благотворного в основе — не всегда тщательно отмеривает справедливость по отношению к отдельным людям. И все же в книге Мах настаивает на том, что избавление от иллюзий не должно лишать человека веры в лучшее, что ему необходимо жизнеутверждение — даже тогда, когда далеко не все понятно и объяснимо, когда нет гармонии между ним и окружающим. Герой книги говорит в заключение именно о такой потребности: «Важно только одно — мое тайное стремление знать то, что поддерживает и укрепляет мою веру в жизнь, мою добрую веру…»
В 1961 году выходит новый роман Маха — «Горы у Черного моря». И опять новая книга для читателя была до известной степени неожиданностью, хотя в ее художественной структуре можно найти элементы, восходящие к «Ржавчине». Новая книга была книгой экспериментальной, адресованной преимущественно тем, для кого литература — профессия, содержание жизни, предмет квалифицированных размышлений. Мах написал произведение сложное, требующее от читателя серьезной подготовки.
И конечно, «Горы у Черного моря» вызвали разноречивые оценки в польской печати. Пожалуй, ближе всех к истине был упоминаемый уже нами Р. Матушевский, он отметил, что «Горы у Черного моря» — это произведение, в которое Мах вложил максимально самого себя, свое самолюбие и показал все то, что стоит между писателем и его произведением, продуктом объективизации всей внутренней магмы, из которой возникает сочинение, — это задача, которую он перед собой поставил, создавая книгу, одними признанную отзвуком модных «антироманов», а другими и самим автором — скорее своеобразным типом полемики с иллюзиями авторов «нового романа».
Эксперимент, проделанный в «Горах», не получил развития в творчества Маха. Писатель, как бы вспомнив о своем читателе и о его запросах, пишет книгу для всех, пишет «Агнешку, дочь «Колумба», вышедшую в Польше в 1964 году. В этом же году Мах получил за нее Государственную премию. В послесловии к этой книге Мах отметил, что ему понятно желание читателей получить «книгу, современную по теме, доступную по форме, читаемую без затруднений», но добавил, что это не упраздняет разнообразия писательских поисков и решений и способствует развитию литературы, идущей разными руслами к одной цели. «Автор, — писал Мах, — не переставая быть собой, то есть своеобразно единственным сплетением интересов, воображения и стиля, по-разному выражает себя в том, что он пишет, иногда в каждой книге по-другому. Это зависит от задачи, которую он ставит. У ряда авторов . . . мы встречаем книги, содержащие главным образом собственные признания, и книги, рассказывающие преимущественно о других людях. Существуют книги-монологи и книги-беседы».
«Агнешка» стала «книгой-беседой», книгой «о других людях».
Соотношения между тем, что мы находим в книге, и современной писателю провинциальной польской действительностью не совсем просты и не совсем обычны. Если оценивать «Агнешку» с точки зрения непосредственного правдоподобия и характерности изображенного, неизбежен спор с автором (и в критике высказывались по этому поводу возражения и недоумения). Правдивость повествования (не будем касаться бытописательских деталей, последовательности в конструировании характеров и т. д.) автором понимается прежде всего как актуальность, важность, реальность поставленных проблем, общественных и моральных. Может быть, чтобы их рельефнее выделить, ограничить их круг, автор вместил действие книги в явно исключительные обстоятельства.
Конечно, необычна деревня Хробжички, забытый всеми «глухой угол», до него не только трудно добраться, но он как бы «выключен» из общего потока жизни. Деревня живет по-своему, не распространяется на нее (или почти не распространяется) никакое «воздействие извне». И население у нее особое. После войны на возвращенных землях действительно селились иногда целые группы демобилизованных солдат. Необычное же в том, что хробжичане сохранили давнюю воинскую организацию и даже дисциплину, что их прежний командир Балч сохранил власть и на должности солтыса[1] оказался маленьким диктатором. И конечно, было необычным, что история деревни оказалась не историей освоения с новой жизнью, обретения стабильности, нормальных условий существования, а историей постепенной деморализации ее жителей от пьянства, бескультурья, неблаговидных промыслов. Изолированность от широкого русла жизни, обращенность исключительно к прошлому, самоутверждение людей не на основе места в нынешней реальности, а на воспоминаниях, старых рангах и «комплексах» — все это привело к тому, что приобрели уродливую форму, как бы выродились, искривились даже неплохие человеческие задатки и добрые традиции товарищей по оружию. Ясна, конечно, нехарактерность (некоторые говорили «надуманность») такого типа человеческой эволюции, судеб поляков с такой биографией. Но для писателя все дело было в главной, стержневой мысли: он выступал против остановки человека (и людской общности) в своем развитии, против его изоляции от общества, от всего нового, разумного, гуманного, что несет с собой «большая жизнь», против тех конкретных зол, которые видел еще существующими (ясное дело, не в такой концентрации) в жизни польской «провинции». Книга о провинции стала книгой против «провинциальности» в худшем смысле этого слова, провинциальности синонимичной дикости, бескультурью. Писатель утверждал также необходимость и возможность преодоления темных явлений повседневности, выражая на этот раз (может быть, более наглядно и дидактически) свой оптимизм в требовании человеческой активности, направленной на совершенствование мира. Именно такое содержание вложил он в образ своей героини.
Агнешка Жванец, приехавшая в Хробжички учить детей, сталкивается с неимоверными трудностями и своей самоотверженной работой завоевывает доверие людей. В повести она выступает как олицетворение здорового, истинно человечного и — в конечном счете — определяющего будущность начала. Это привлекательный и живо обрисованный характер. Девушка по-хорошему упряма, ее настойчивость органична: поступить иначе, капитулировать, пожертвовать своим достоинством она просто не может, поэтому и находятся у нее силы для настоящего каждодневного подвига. Может быть, в повести ей кое-что слишком легко удается, по-видимому, слишком поспешно снимаются с ее пути некоторые серьезные препятствия. Но образ, созданный Махом, не превращается в схематичный. И некоторая наивность Агнешки, и ее неумелость, и переживаемые ею приступы сомнений и отчаяния — все это не скрыто от читателя и увеличивает достоверность характера. Тактично подана писателем и не выглядит в общем контексте чужеродной сложная история взаимоотношений Агнешки и Балча, ее антагониста (хотя в отдельных случаях и помощника), история чувства, натолкнувшегося на непреодолимые препятствия, заложенные в самом человеке, выразившиеся в борьбе сильных и не идущих на уступки характеров.
Балч — натура сложная. Не так просто уяснить, как он сложился, как совместил в себе черты противоречивые, несочетаемые. Постепенно автор подводит нас к пониманию Балча, и с ним нельзя не согласиться, что человека незаурядного, со множеством привлекательных качеств, наделенного умом и волей сделала таким обращенность к прошлому. Эта обращенность к прошлому связала его с темными сторонами изображаемого, на нем, на его самовластии они в значительной степени держатся. Отношения его с окружающими базируются на ложной основе, но никому не проходит даром неверие в людей, высокомерное к ним отношение. Этим мотивировано в книге поражение Балча в столкновении с Агнешкой и его уход из деревни.
«Агнешка, дочь «Колумба» оказалась последним произведением писателя. Он скончался 2 июля 1965 года, на 49 году жизни, в расцвете творческой зрелости, когда на него возлагались большие надежды, когда от него ждали новых ярких книг.
Средняя школа в деревне Каменка Дембицкого повята Жешовского воеводства носит теперь имя Вильгельма Маха.
На протяжении всего своего творческого пути Мах утверждал в литературе высокую художественно-стилевую требовательность, плодотворность конструктивного, оптимистического отношения к жизни, сочетаемого со смелым показом ее противоречий. Он настаивал на том, что писатель должен верить в человека, в его способность совершенствоваться и лучше устраивать свою жизнь. Поэтому так многогранно в творчестве Маха реалистическое изображение действительности, оно вмещает в себя и социальную зоркость, и внимание к человеческой индивидуальности.
Творчество Маха — явление яркое и характерное для литературы периода строительства социализма.
Зовут ее Агнешка Жванец, и как раз сейчас она думает, что вот так ее зовут. Кто первый мне встретится, кому первому я назову свое имя и фамилию на новом месте и как они прозвучат — обычно или покажутся чужими, такими же чужими, какими кажутся сейчас мне? Переполненный автобус подпрыгивает на изрытом выбоинами шоссе; машина норовисто раскачивается вместе с серой, плотно сбитой толпой. Следы войны до сих пор не стерлись, удивляется Агнешка, ее печатью все еще отмечены лица людей, их одежда, о ней напоминает тупое оцепенение, подавленность, ощущение непрочности, зыбкости, владеющее этим пестрым, разноликим скопищем случайных попутчиков. А может быть, все не так уж скверно. Островками разбросаны в толпе и самые что ни на есть обыкновенные, прилично одетые люди, знакомые между собой и, видать, совсем неплохо устроившиеся в этих местах. Кое-кто довольно часто — чаще, чем на других, — поглядывает на Агнешку, порой даже с тенью улыбки, едва заметной и такой неопределенной, что не стоит на нее и отвечать. Быть может, их внимание привлекает Флокс, маленький спаниель, который спит у нее на коленях. А может, кретоновый мешочек, заботливо ею охраняемый от агрессивного локтя соседки, которую, пожалуй, все-таки заинтересовало, что же за сокровище неправильной формы, с острыми углами таится в его недрах.
Нет, не заинтересовало. Соседка отворачивается к окну, и Агнешке становится грустно. Она тут чужая, нездешняя, стеной отделенная от этих людей, запросто переговаривающихся между собой. И наверно, некрасивая, особенно в такой пылище и духоте. Будто на дворе июль, а не довольно-таки поздняя осень. Истое чучело в спортивной куртке и клетчатых брюках! А в окно вовсе незачем выглядывать, уважаемая соседушка с локтем, потому что белая пыль так и вьется, словно поземка. Агнешке хочется разбудить Флокса, наклониться к шелковистому вывернутому ушку и шепотом рассказать обо всем, что она чувствует, или еще о чем-нибудь. Но стыдно. Флокс, соня ты эдакий, мы, кажется, подъезжаем. Ну, как, доволен? Повезут нас на повозке, а может быть, даже на машине, выкупаемся, поужинаем как следует, но объедаться не станем, чтобы спалось хорошо, хотя нас непременно будут уговаривать, как это заведено у гостеприимных деревенских жителей, может, будут пельмени и кислое молоко, как ты думаешь? Флокс, собаченька, ты ведь едешь на первое место работы, ты хоть рад? Флокс, да проснись же ты, скажи что-нибудь, а то я ужасно боюсь.
Агнешка собирается выходить, стаскивает с полки чемодан и несессер. Вещей порядочно, да тут еще Флокс! Дело нелегкое, и вокруг сразу подымается суматоха. Толстая кумушка с корзинкой, обшитой сверху мешковиной, укоряет:
— Куда это вы, барышня? Еще не остановка.
Что ж, придется постоять в толчее. Флокс вертится, скулит, кладет передние лапы Агнешке на плечо, пытаясь удержать равновесие. Добившись успеха, он от радости с размаху лижет ухо стоящего рядом солдата. Агнешке не приходится извиняться, солдат ничего и не заметил, по самые облизанные уши углубившись в беседу с мужчиной в рабочей спецовке. Но уже первые невольно услышанные обрывки их разговора портят Агнешке настроение. Рабочий ведет свой рассказ полушепотом, мрачно и торжественно; костяшками пальцев перемазанной руки он постукивает по форменной пуговице солдатской куртки и с опаской озирается по сторонам — и, вероятно, поэтому невозможно не подслушивать.
— …так его, понимаешь, заставили, насильно напоили, прямо на том пароме, пока он не упился в доску. А потом веревкой привязали к телеге, мордой к земле, хлестнули лошадей — так он и поехал, откуда приехал. Мы как раз на лугу канаву копали, ее ведь надо тянуть до самой деревни, глядим — повозка одна летит, без никого. И тут видим — тащится что-то сзади. Если б не болотце по дороге — кони-то притомились — да кабы не мы, очухался бы мужик у святого Петра.
— Ну и чем же вся та канитель кончилась?.. — Солдат говорит громко и неторопливо, по-деревенски растягивая слова, видимо недооценив секретности дела, и несколько ближайших соседей как по команде оборачиваются к собеседникам. Несмотря на косые взгляды, это словно подстегнуло человека в спецовке. Он сердито пожимает плечами, давая волю едва сдерживаемой злости.
— А ничем! Хоть бы они все сгнили. Чтоб их болото!.. — выразительно растопырив и затем плотно сжав пальцы, закончил он проклятие. — Был бы покой.
— Не боятся они никого, это точно.
— Ну да. Зато нам теперь до них нет никакого дела.
Однако пора, пожалуй, пробираться к выходу. Агнешка чувствует себя довольно беспомощно и пытается перехватить взгляд, привлечь внимание забившегося в дальний угол у двери кондуктора.
— Хробжички… уже следующая?
Оба собеседника внезапно умолкают на полуслове и подозрительно смотрят на Агнешку. Да и не одни они. Такой обычный, казалось бы, вопрос заставил стихнуть весь автобус. И только мотор гремит к грохочет на выбоинах. Кондуктор выпрямляет изогнутую по форме сиденья спину, одергивает куртку; он явно медлит с ответом.
— Вы спрашиваете Хробжички? Вы не ошибаетесь?
— Да, Хробжички.
— А может, Хробжицы?
— Но… я точно знаю. Хробжички.
Кондуктор, очень светлый блондин с застенчивым, помеченным оспинками лицом, краснеет под выжидательными взглядами пассажиров и быстро-быстро моргает белесыми ресницами.
— Довольно далеко придется идти. И не по дороге. На старом месте остановки уже нет. Сошли бы вы лучше в Хробжицах, оттуда ближе — паромом, через озеро.
— Как бы не так! — вмешивается солдат, певуче растягивая слова. — Был паром, да сплыл.
— Все равно, — возражает его приятель в спецовке. — Лучше ей было выйти в Хробжицах.
— Откуда же я могла знать…
— Жаль.
— Поезжай, барышня, до Бялосоли! — неожиданно бросается в наступление баба с корзинкой. — Там чудесный источник нашли, ненатуральный, он все зло из людей вытягивает.
— Да какой тебе ненатуральный, мать, — минеральный.
Владелица корзинки свирепеет и грозно смотрит на маловера — верзилу в поношенном свитере; однако, чтобы скрестить свой взгляд с очками на его самоуверенном носу, ей приходится здорово задрать голову.
— Ты меня, гражданин студент, не поправляй, не учи. Ненатуральный или минеральный, всяк от бога.
Агнешка и кондуктор обмениваются растерянными улыбками, оба довольны, что любопытство окружающих переключилось на новые объекты. Но радость их преждевременна.
— Ну как? Вы не передумали? — во всеуслышание спрашивает солдат.
И снова невыносимый, непонятный обстрел многих пар глаз, с интересом, удивлением или скрытой насмешкой устремленных на нее. Но вот мальчишеский ломающийся фальцет, обладатель которого не виден в толпе, дурашливым выкриком нарушает тишину:
— Отличные парни в Хробжичках. Одни зетемповцы[2].
Кондуктор стучит компостером по металлическому поручню, автобус замедляет ход, тормозит.
— Раз так, мы вас здесь высадим.
— А отсюда далеко?
— Ну… несколько километров будет. Держите влево, все время вдоль берега. Плотина доведет.
Агнешка пытается сохранить спокойствие. Ах, скорей бы уж… Чего они так на меня уставились… Она спотыкается о чьи-то ноги: на ступеньке у самой двери сидит подросток. Лицо нахальное, глазки маленькие, наверно, это он брякнул насчет отличных парней… А ведь и ей такой может попасться… Все эти мысли мелькают с быстротой молнии. Флокс теряет равновесие и через открывшуюся дверь вываливается в заросли пыльных сорняков у обочины. Какой мерзкий тип! Смысл его последних, шутовским тоном брошенных слов доходит до Агнешки с опозданием — она как бы на минуту оглохла; теперь же эти слова, слог за слогом, всплывают в памяти под шум автобуса, удаляющегося в облаке мучнистой пыли, летящей за его широким виляющим задом; облако это наконец полностью закрывает автобус, вычеркивает из поля зрения. Его уже не догнать, не догнать. Вот что сказал ей на прощание этот молокосос:
— Приготовь пистолет, девушка. Пригодится.
Никто, кроме Агнешки, не вышел на этом безлюдном перекрестке. Тишина, глубокая тишина, край света, осень, и только Флокс жалобно скулит в ее объятиях. Она шлепает собачку, но и от этой трезвой строгости не исчезает судорожно сжавшая сердце беспомощность. Агнешка вспоминает про бинокль, вытаскивает его из кармана куртки и вешает на шею. Пусто. Никого. Слева — излучина озера, справа — заливные луга, беспорядочно изрезанные оросительными канавами, вдалеке, за озером, — очертания поселка, наверно тех самых Хробжиц, где ей следовало выйти. А впереди, возле самого истоптанного в пыль шоссе, начинается и бежит среди болот едва заметный, низкий вал плотины, обозначенный глазками никогда не просыхающих луж. Ничего больше здесь и не высмотришь. Постепенно Агнешка преисполняется холодной, яростной решимости. Она морщит лоб, помеченный у самых волос маленьким косым шрамом, и, как всегда перед принятием трудного решения, закусывает губу — вероятно, еще и потому, что женским чутьем угадывает, какой беспомощный и наивный у нее рот и как она по-детски надувает губы, попадая в запутанную ситуацию. Агнешка стаскивает куртку, продевает ее рукава в ручки чемодана и несессера, затягивает узел и водружает все свои пожитки на плечо, Флокса она запихивает в полу куртки, словно в маленький гамачок, — вот и готово, мы го-о-оры покоряем, ничего, как-нибудь доберемся. Флокс, сиротинка, красиво здесь, верно? Нам нравится, мы довольны, нам будет хорошо, верно? Флокс, как ты думаешь, кого это тащат лошади по плотине на веревке, лицом по земле? Не молоденькая ли это девушка случайно? Ах, собачка, ну что за чепуху ты болтаешь. Даже смешно слушать, ей-богу. Отличные ребята, одни зетемповцы. Великолепно. Флокс… Ты что, боишься? А мне теперь уже все нипочем.
Вдруг прямо из-под ног Агнешки выскакивает и плюхается в трясину огромная серая жаба. Агнешка, испуганно вскрикнув, пятится назад и роняет свой багаж. Ей становится стыдно, и она торопливо, злясь на себя, подбирает вещи и вот уже идет ровным, размеренным, спортивным шагом — ветер в у-ушах шумми-и-т, вушахшумм… а в жилах кровь бежит.
В конце концов Агнешка даже запыхтела от усталости. Плотина, широкой дугой обогнув озеро, взбирается теперь на лесистый склон. У вершины горбатого холма лес обрывается, открывая широкие просторы. Вот когда пригодится бинокль. Внизу, за деревьями заболоченной рощи, проглядывают очертания поселка — дома с пристройками, похожие на бараки или усадебные флигели, а за ними — одинаковые, как близнецы, крыши довольно симметрично застроенной улицы. Над озером, на откосе, виднеющемся над верхушками ив, развалины приземистого сооружения странной формы — основой его, кажется, служат остатки военного блиндажа, облепившего стены более старого, похожего на замок здания, увенчанного коричневой щербатой башней. У самого берега замшелый деревянный помост и несколько прогнивших свай обозначают, очевидно, место бывшей пристани для парома. Вокруг поселка — болота. В устье затянутого илом отводного канала ржавеет танк, по самую башню провалившийся в болотистую мертвую воду.
Агнешка направляет бинокль на другой берег. Теперь эти Хробжицы, которые она прозевала в автобусе, неожиданно приблизились и уместились в поле зрения, словно тащились вслед за нею от шоссе. Это потому, что ей пришлось обогнуть озеро, которое только-только здесь сужается в протоку. Деревня большая. Весело, по-молодому сверкает красная черепица. Оштукатуренные стены в лучах бледного солнца отливают перламутром. Аккуратно дренированные луга перемежаются полосами возделанных полей, отвоеванных у болот. Откуда-то с самого горизонта несется, буравя необъятную пустоту октябрьского пейзажа, приглушенный монотонный стук молотилки.
Агнешка шагнула по тропинке вниз — и Хробжицы сразу же спрятались за деревьями, даже урчание машины смолкло, поглощенное сонным оцепенением дня. Кругом ни души. Агнешка протирает глаза — ей кажется, что она находится в нереальном, летаргическом состоянии, из которого никак не может вырваться. Наде передохнуть. Агнешка снимает с плеча свой багаж, кладет его на землю, а сама невольно прислоняется к стволу дерева. Ствол со зловещим скрипом отклоняется, и Агнешка замечает, что это вовсе не дерево, а истлевший от старости межевой столб. К доске на его верхушке прибит вырезанный из жести весьма примитивный человеческий силуэт — такие служат мишенью на военных учениях. Какой-то малоизобретательный остряк мелом изобразил на фигуре женские прелести. Эта странная мишень, испещренная следами бесчисленных выстрелов, еле держится и при малейшем дуновении ветра неприятно дребезжит. Агнешка одним движением срывает ее с гвоздя и с отвращением забрасывает в заросли ежевики. И только тогда ей удается прочесть стершуюся надпись на доске, более свежей и крепкой, чем столб, но поблекшей от непогоды и изрешеченной пулями: «Хробжички».
Флокс тем временем выскочил из своей люльки, с беспокойством принюхался и, встревоженно взвизгнув, в неслыханном возбуждении бросился вниз, к берегу озера. Теперь и Агнешка увидела причину его волнения. Она как попало хватает вещи и, волоча их за собой по изрытому корнями склону, бежит к воде.
Флокс уже обнюхивает утопленника. Худенький, страшно бледный парнишка лет двенадцати в одних трусиках. Низкие прибрежные волны омывают его голову, чуть ли не захлестывая полуоткрытый рот. Агнешка бросается к мальчику, вытаскивает его на берег. Сейчас. Не может быть, что и лекции по санитарии и курсы первой помощи забыты! Голову вниз. Нажать на живот. Искусственное дыхание — ах, как долго это тянется. Кажется, начинает приходить в себя. Флокс, лежать! Сейчас. Несессер, термос, крышка от термоса, бутылочка с мятными каплями, большой глоток — ну, разожми же зубы, покойник, глотай. И оживай! Мальчик открывает глаза.
— Бери меня за шею, — командует Агнешка. Она приподняла его, закутала в куртку. Мальчик сел, взгляд его стал наконец осмысленным.
— Кто меня вытащил? Вы?
— Нет. Не знаю. Я нашла тебя здесь в таком вот виде.
Мальчик с беспокойством огляделся вокруг:
— Вещи… мои вещи! Ну, я вам!..
— Ты это кому?
— Этим, там, — мальчик указал рукой на озеро. — Это хробжицкие меня прогнали. Велели через озеро, вплавь — пришлось плыть. А они мне вслед камнями. Пока не попали.
— Из-за чего же они так?
— Да из-за вас.
— Ого! Ну, уж это ты выдумал, молодой человек.
— Извините. Я не так сказал. Все потому, что я из Хробжичек, а они из Хробжиц.
— Не понимаю.
— Ничего. И так все ясно. Они бы не решились, если б вы вышли в Хробжицах.
— Ах, и ты об этом. Откуда же я могла знать.
— Конечно. И я не знал. Я вышел к автобусу, но… не за в а м и. Я думал, приедет нормальный человек, ну… мужчина.
— Благодарю.
— За что? Ага. Я не так сказал. Ну да все равно. Зря время на дорогу потратили, честное слово.
— А ты знаешь, зачем я здесь?
— Я не знал, к т о приедет. Но з а ч е м — это все знают.
— Что-то не видно, — горько усмехнулась Агнешка.
Мальчик смотрит на нее совсем по-взрослому, печально и серьезно.
— У нас в Хробжичках школы нет.
— Нет, так будет.
— Будет ли?
— Но ведь где-то ваши дети учатся! Где же?
— Они уже не учатся.
— Как не учатся? Почему?
— Я не знаю. Вам Балч скажет.
— Кто это — Балч?
— Солтыс. Понятно?
— Не совсем. А ты такой большой парень и ничего не знаешь?
— Ну… Был тут у нас случай. В газетах о нем писали.
Тепло-тепло. Но мальчик отводит глаза, упорствует. Ну, если нельзя прямо, может быть, удастся в обход. Внезапно ее осеняет.
— А-а, писали в газетах, да-да… — Агнешка якобы что-то начинает припоминать. — Насчет того, как одного споили, привязали к телеге…
— Про паромщика? А, да. Но это было позже, после того случая. Когда он приехал извиняться и уговаривать.
— Напомни-ка мне…
— Да вы же знаете: лопнул трос на пароме, двое ребят утонуло.
— Из Хробжичек?
— Ну конечно, когда их перевозили паромом на ту сторону, в Хробжицы. В школу, значит.
— Ага. Так как, ты говоришь, этих детей перевозили? Одних? Без никого?
— Почему одних? Паром был, мама моя была…
— Ах! Твоя мама была…
— Ну да. Моя мама тогда еще учила.
— Понятно. Твоя мама теперь не учит. А этот паромщик, про которого писали в газетах, он что, приехал ее уговаривать?..
— Опять вы все перепутали. Он не маму уговаривал, а людей.
— Зачем?
— Как это зачем? Чтобы детей как возили этим паромом в Хробжицы, так и продолжали возить.
— Но я здесь не вижу никакого парома.
— Еще бы. Знаете, мне что-то холодно.
— Подожди минутку. Не смотри на меня, ладно? И придержи собаку.
Потому что Флокс снова разлаялся и изо всех сил рвется вслед за Агнешкой, которая за развесистым кустом шиповника надевает извлеченную из чемодана юбку. Насколько она сумела постичь оттенки собачьего языка — в сердитом лае Флокса звучит предостережение: внимание, идет чужой, мне он не нравится. Эх, щеночек, что ты можешь знать, никого здесь поблизости нету. После первых заморозков приду-ка я, пожалуй, сюда нарвать ягод шиповника на варенье. А может, сделать наливку? Искушение, конечно, но ведь только для гостей. Гости… когда же это будет и как — стоп, не расклеиваться, на некоторое время нужно вычеркнуть из памяти все, что было до сегодняшнего дня, и всех, всех.
— Бери, надевай это, не пойдешь же ты голый домой.
Когда мальчик поднялся с земли, его шатнуло и худенькое тело затряслось в недолгом приступе рвоты. Агнешка успела подскочить и поддержать его.
— Ну, все в порядке. А теперь попытайся шагать. Можешь?
Мальчик кивнул, доверчиво оперся о ее плечо.
— Тебя как зовут?
— Тотек. Титус Пшивлоцкий.
— Ну так вот, Тотек, я отведу тебя к маме.
— Нет! — почти крикнул мальчик. — Не нужно. Моя мама…
— Что твоя мама?
— Ничего. Не беспокойтесь обо мне. У меня есть одно местечко, я там подожду, пока принесут одежду.
— А ты уверен, что ее принесут?
— Почти уверен.
— Ты что, матери боишься?
— Да нет. Моя мама все болеет и болеет, и ни до чего ей нет дела.
— В таком случае я тебя хотя бы провожу. Держись крепче. Вот так, хорошо.
И Флоксу:
— Флокс, стеречь!
Агнешка оставляет вещи под охраной собаки, и они с Тотеком идут к поселку.
Когда Агнешка, запыхавшись, прибегает обратно, возле своих вещей она застает двоих мужчин. Один из них, рослый и статный, небрежно поддразнивает собаку. Он сидит, не подымая головы, как будто и не замечает Агнешку; наверно, притворяется — видимо для того, чтобы она могла его рассмотреть. Перепуганный Флокс как умеет защищает собственное достоинство: ворчит и не позволяет до себя дотронуться. Нахал весьма представителен — этакий могучий гладиатор в расцвете лет. На нем китель без знаков различия, на плече болтается моток веревки — кто он, рыбак? паромщик? дровосек? Второй — невысокий и коренастый, волосы его похожи на пучки высохшей травы, на лице услужливое верноподданническое выражение; он почтительно держится в стороне. Гладиатор встает, мягко отстраняет сапогом рвущегося в бой Флокса. Скупым выразительным жестом приказывает коренастому отойти; приказание исполняется с молниеносной быстротой, кажется, что этот растрепа буквально провалился сквозь землю. И только теперь подходит к Агнешке. Не произнося ни слова, он разглядывает ее спокойно и сосредоточенно. В холодных глазах, таких светлых на загорелом лице, вызывающе вспыхивают насмешливые огоньки. Наконец он протягивает Агнешке руку и в глазах у него появляется улыбка.
— Пани А. Жванец, верно?
— Должна уточнить. Мое имя несколько длиннее буквы А.
— Именно это и доставило мне такую приятную неожиданность. У чиновников, черт побери, редко возникает желание по-человечески написать полное имя. Ведь я думал об этом «А» довольно скверно: Алоиз, Альфонс и даже, прошу прощения, Адольф.
— Вы не предвидели самого худшего.
— Возможно, и так. Тем не менее теперь я жалею, что не приехал за вами. В результате не повезло мне.
— Не преувеличивайте. И на мою долю кое-что досталось.
— Начало вас разочаровало, не так ли?
— Пока нет. Но встреча, конечно, весьма оригинальна.
— Зато я постерег вещи и собаку. Кстати, вы переоцениваете людскую честность.
— Скорее честное безлюдье — так мне показалось. А за отзывчивость я похвалю вас солтысу.
— Считайте, что вы это сделали.
— Вы Балч?
— К вашим услугам. З. Балч.
— Меня зовут Агнешка.
— Зенон. Терпеть не могу говорить любезности, черт побери. Жванец — это что, ваша девичья фамилия? Или вы замужем?
— С профессиональной точки зрения это не важно. К тому же есть и другие варианты: разведенная, вдова.
— Теоретически. Вы только-только дотянули до совершеннолетия, сразу видно. Ну ладно. Узнаю в инспекторате.
— Не стоит. Сообщу при прописке, когда вы предоставите мне квартиру, пан председатель.
— Прекрасный титул. Могу добавить еще несколько, на выбор. Секретарь — действительный, чрезвычайный или почетный, в зависимости от обстоятельств. И так все одно на одно выходит. Заместитель секретаря. Председатель. Вице-председатель. Комендант. Офицер запаса. Фельдшер-любитель. Кавалер ордена… и так до бесконечности. А попросту и короче — Балч.
— Не слишком ли много для одной головы?
— Кроме головы, есть еще и спина.
— Крепкая?
— Выносливая. И на щите, и со щитом.
— А теперь в каком она положении?
— В положении «вольно». Из уважения к заслугам.
— На ниве просвещения.
— К прежним заслугам, милочка. На поле так называемой славы.
— Мы не говорим о войне.
— А разве стоит говорить о чем-нибудь другом?
— Стоит. Меня интересует школа. Дети не учатся уже несколько месяцев — почему?
— Анархия. Слова тратить жалко, ей-богу. От учения здесь никто не поумнеет. Сплошные дубины, сами увидите. Дети тоже кретинские. Но я соскучился без общества. Назначение сюда учителя — моя идея.
— Превосходно. В таком случае я могу рассчитывать на вашу помощь.
— От вас зависит, какова она будет. Я думал, что пришлют мужчину. Вот когда можно было бы позабавиться. Я прямо вижу перед собой такого типа, вижу, как он петушится, а потом начинает дуться, раздувается как шар и с треском лопается. А с женщины чего возьмешь? Женщина плачет. Что в этом забавного? Ничего. Неприятно и неудобно.
— Вы обманулись в своих ожиданиях.
— Пожалуй, вопреки всему нет. Я видел, как вы переодевались. Вон за тем кустом.
— Вы здесь были?.. Значит, вы видели и того мальчика, почти утопленника… и ничего, не бросились его спасать?
— Повторяю: я видел, как вы надевали юбку. Я попал к самому финалу. У вас стройные ноги, Агнешка.
— Пан Балч. Вы меня сюда не привезли, но зато обратно отвезете. И немедленно.
— Два автобуса в день. И на оба вы уже опоздали…
— Я подожду до завтра.
— …а до завтра привыкнете. Места здесь красивые.
— Но опасные. Людей топят.
— Ничего страшного. Хлебнул сопляк водички, переживет. Говорил он что-нибудь обо мне?
— А с какой стати он должен был говорить?
— Я так подумал. Ну, будет ему впредь наука. А с хробжичанами мы еще потолкуем. Я не прощаю, когда меня задевают.
— Вас?
— Ну конечно! Этот слюнтяй здесь ни при чем.
— Интересно, почему вы не любите Тотека?
— А почему я должен его любить? Лёда… ну, значит, его мать, тоже его не любит. И вы его невзлюбите, и он вас.
— Странные предсказания. Откуда такая уверенность?
— А оттуда, что вы меня полюбите. Этого достаточно.
— Бедный мальчик. Чем занимается его отец?
— Играет в шахматы со святым Петром. Он очень любил играть в шахматы.
— Он умер?
— Погиб. В самом конце войны. И то из-за собственной… из-за чрезмерного рвения. Здесь, при штурме того… э-э, замка, собственно говоря, блиндажа. Впрочем, вам это не интересно.
— Мои родители были партизанами. Школьные годы я провела в детском доме. Пан Балч, мне тоже кое-что известно о войне.
— Простите, я не хотел вас обидеть. Черт побери. А вы сами-то откуда?
— Из-под Ранишова, Жешувское воеводство. Вы не знаете.
— Знаю. Любопытно. Как раз над Вислоком я влип однажды в гнусную переделку… Из-за одной такой… очень, хм, простой… Ах, как я тогда еще умел страдать! Как я по-настоящему был еще глуп, глуп… А башка до сих пор побаливает…
Балч покачивает головой, уйдя в свои воспоминания, и с язвительным презрением к самому себе стучит кулаком по лбу. Об Агнешке в эту минуту он как будто забыл.
— Вижу, что вы и себя не щадите. А отцу Тотека вы бросили настоящее обвинение или даже, если я правильно поняла, нечто большее, чем обвинение. Почему? Что произошло?
— Странный вы человек. Женщин подобные вещи обычно не интересуют.
— Меня интересуют люди, среди которых мне предстоит жить.
— Вы спрашиваете о покойнике.
— Он был отцом этого паренька — и это важно.
— Впереди долгая осень, потом зима — хватит еще времени для старых историй. Вы уже не думаете об отъезде.
— Вы это точно знаете?
— Я всегда все знаю. Знаю, например, кто сейчас за нами подсматривает.
— Подсматривает?
— Вот именно. Если б не это, я давно попытался бы вас по…
— Пан Балч!
— Я шучу. Черт побери.
Он отворачивается от Агнешки, смотрит на остатки старой пристани и, нагнувшись, негромко зовет:
— Улина! Уля! Я тебя вижу. Вылезай.
Под досками помоста что-то затрещало. Балч через плечо сообщает:
— Украиночка. Крепкая деваха, хоть голова у нее больная. Лишай, колтун, черт знает что. У коней такого не бывало, не встречал. По этому Тотеку с ума сходит, честное слово. Она его и вытащила. Такая щенячья любовь… Вроде бы…
И громко, тоном приказания, кричит:
— Уля! А ну, покажись! Поди сюда!
Уля выползает из-под помоста. Она смуглая, костлявая, темноглазая. Голова плотно обвязана выцветшим шарфом, мокрое платье облепляет тело. До чего ж худа! Девочка прижимает к себе связанный поясом узелок — мокрую одежду и сандалии Тотека. Значит, на нее намекал Тотек, ее он ждет теперь в каком-то своем тайнике. Уля приближается — боязливо, неохотно, но когда Балч на мгновение поворачивается к Агнешке, швыряет на землю узелок и бросается бежать. Балч кричит ей вслед: «Стой!» — но девочка не слушает его; тогда он молниеносно срывает с плеча моток веревки, размахивается, кидает, и — прежде чем Агнешка успевает удержать его или хотя бы одним словом, одним движением ему помешать — он уже держит Улю на веревке, набросив на нее петлю.
— Отпустите ее! Немедленно! — кричит Агнешка, побледнев от гнева.
Балч, довольный, смеется и все ближе подтягивает Улю.
— Покажись учительнице, — приказывает он. — Сними тряпку с головы.
Униженная и испуганная, девочка закрывает лицо руками.
— Как вы смеете! — возмущается Агнешка.
Она хочет вырвать веревку у него из рук, пытается с ним бороться, Балч поддразнивает ее, обманывает, уклоняется от ударов, улучив удобный момент, пытается обнять, но Агнешка изо всех сил отталкивает его и выдергивает зажатую в кулаке веревку.
— Браво! — с удивлением и одобрением восклицает Балч. — У вас мужская сила.
— Негодяй!
— Вы оскорбляете власть.
— Негодяй! Негодяй!
— Сейчас вы расплачетесь. Я предупреждал.
Агнешка непроизвольно вытирает глаза тыльной стороной ладони и резко поворачивается к Балчу спиной.
— Посмотрите-ка на меня еще разок. Вам очень идет, когда вы злитесь.
Агнешка не слушает его. Она подходит к Уле, снимает с нее петлю, осторожно гладит по обвязанной платком голове, по лицу. Девочка дрожит.
— Не бойся, — тихо, ласково уговаривает ее Агнешка. — Ну, не бойся…
А когда Уля успокаивается, добавляет:
— Тотек велел тебя поблагодарить.
— Правда? — И Уля наконец решается посмотреть Агнешке прямо в глаза.
— Да. Он тебя ждет в своем тайнике. Ты знаешь где?
— Знаю, — кивает Уля. — В зале.
— В каком…
Но Уля испуганным, торопливым движением руки почти закрывает Агнешке рот. Ее быстрый взгляд в сторону Балча выразительнее всяких слов.
— Хорошо. Понимаю, — шепотом успокаивает ее Агнешка. — Отнеси Тотеку его вещи. И от меня передай — пусть идет домой, ему нужно лечь.
Уля безропотно выслушивает все указания, поднимает с земли узелок и, осмелившись наконец перевести дыхание, убегает.
Балч наблюдает за этой сценой с нескрываемым удивлением.
— Ну и ну… Такой дикий зверек — и послушался… Вам бы надо в цирк.
— А вам!..
— Знаю… Вы мне уже сказали. Клянусь, злость вам очень к лицу, мне нравятся такие глаза. А веревка мне сперва нужна была для лошадей. Как ковбою. В конце войны, да и после нее вокруг бродило много бездомных лошадей. Мои люди не сразу научились ловить рыбу, охотиться… А есть-то надо было. Потом это лассо служило главным образом для собак. Одичали здесь собаки, тоже из-за войны. Издалека — ловлю. Вблизи — луплю. И они соблюдают приличия. Вот та-ак.
И после паузы:
— А что вы Уликой головы испугались — это не удивительно. Ужасная мерзость, кому захочется на такое смотреть… Вот та-ак, дорогая учительница.
— Веселый вы человек, как я погляжу, — нарушает Агнешка затянувшееся молчание. — Ну, на сегодня шуток хватит. Я бы хотела приступить к занятиям сразу же.
— Ради бога! А вечернюю школу вы организуете? Я сам запишусь.
— Покажите мне, где что находится. Моя школа, квартира…
— Все поблизости. Я вас провожу.
— Надеюсь, не на веревке.
— К вашим услугам. Это весь багаж?
Агнешка, поспешив опередить Балча, бережно подымает с травы кретоновый мешочек. Этот невольный жест не ускользает от его внимания.
— Сокровища? Что-то их немного…
— Остальные вещи и книги прибудут позже.
— Здешняя почта — тоже Балч. У меня есть грузовик, все будет сделано.
— И в магазин мне бы хотелось попасть еще сегодня. Тетради у вас есть? И письменные принадлежности?
— Для вас кое-что найдется.
— Не для меня. Для детей.
— Дети — ваше дело. А мое дело — вы.
— Я постараюсь вам доказать, что это не так.
— Посмотрим. Во всяком случае, наш магазин в вашем распоряжении. В том числе и кредит. Потому что магазин — тоже… ну, угадайте сами.
— …Балч. Верно? Абсолютная власть.
— С вами приятно поговорить. Интересно почему?
— Потому что я вас не боюсь.
— Может, и так. И это мне нравится. — Подумав, он добавляет: — Могло бы понравиться.
— Изменение наклонения с утвердительного на условное.
— Что? Ах, грамматика… черт с ней. Я не верю в вашу смелость. У вас тоже есть спина…
— О да! После этой прогулки я ее особенно хорошо чувствую — все кости ломит.
— …и защитники.
— О да! Флокс.
— И только?
— Мне казалось, этого достаточно.
— Неужели никто не предложил сопровождать вас?
— Мне никто не нужен. Сама справлюсь.
— Так вы и сказали? — В холодных глазах Балча вспыхивают веселые огоньки. — Кому же? Школьному начальству или, может быть, в комитете?
— Вы так удивляетесь, словно я приехала из пустыни. Неважно кому.
— Мне бы хотелось с самого начала знать, кому вы пошлете первую жалобу. И с кем я буду драться из-за вас.
Агнешка, опережая Балча, хватает Флокса, берет его на руки и решительно ступает на истлевшую доску помоста. От увязшего в иле танка ветерок доносит запах мокрой ржавчины.
— Вы очень нежны.
— Смотря с кем.
— Ну, с детьми, с собаками…
— Что ж, вы верно подметили. Советую это запомнить.
— Вы уже мысленно составляете первую жалобу. Так или нет?
Агнешка стремительно поворачивается к Балчу, и он вынужден остановиться на узкой доске. Они впиваются друг в друга взглядами: Балч — с самодовольно-злорадной ухмылкой, Агнешка — закусив губу, чтобы сдержать гнев.
— Хотите сбросить меня в болото?
— У вас мои чемоданы. Мне их жалко.
— Необыкновенная забота о человеке!
— Пан Балч, вы меня все время провоцируете. Это отвратительно. Вы пользуетесь тем, что я здесь одна. А я так хотела. Потому что считаю, что и те, кто меня прислал, и вы, и я… что все мы вместе… — Агнешка уже не может справиться с растущим раздражением, но обрывает фразу, то ли заметив насмешливое выражение на лице Балча, то ли устыдившись собственных слов. — Поставьте чемоданы.
— И меня в болото? Так, что ли?
Балч делает вид, что испугался, и Агнешке в первый раз вдруг хочется рассмеяться. Она сдерживает себя, пытаясь сохранить надлежащую серьезность, и, не произнеся больше ни слова, продолжает свой путь по узкому мостику. Решено. Она не станет отвечать на придирки, не взглянет на него до самой деревни. Он ужасный. Грубый. Противный. Противный как-то по-своему, пришло ей в голову, не так, как бывают противны другие. Он опасен. Пожалуй, он настоящий враг. И очень плохо, что ей захотелось рассмеяться. Смех внутренне разоружает. Нужно быть начеку. Флокс, сиротинка, ты прав: это опасный, чужой человек.
Через несколько дней, словно далекое прошлое, Агнешка будет вспоминать, как она шла по деревне. И, вспоминая, еще раз увидит новые картины и новых незнакомых людей — хотя нет, в точности все повторить она уже не сможет, потому что каждый новый человек успеет по-своему запечатлеться в ее сознании.
И в первую очередь Тосек Варденга и Элька Зависляк.
Плотина сворачивает в сторону от озера, становится ниже и в конце концов переходит в истоптанную глинистую дорогу. Агнешка и Балч входят в изрезанный заболоченными ложбинами перелесок, отделяющий поселок от полей. Балч останавливается под развесистым, обросшим бородой мха тополем, покрытым нарывами наростов, паразитами, пучками грибов на бледных, чахлых ножках, обвитым высохшим хмелем. Тополь похож на дерево из страшной сказки. К нижней ветке привязан железный рельс и медный пестик от ступки.
— Вот болван Семен! Ну и болван! — вполголоса ворчит Балч. — Кажется, я ему приказал, а что толку? Тут же все и забыл.
Схватив пестик, он собирается ударить в гонг. Агнешка резко толкает ржавый рельс, и Балч промахивается.
— Вы уже второй раз поступаете мне наперекор. Буду считать до трех…
— Простите. Я помешала вам совершенно невольно… Но к чему все это? Зачем бить тревогу?
— Всех на сбор. Так я приказал. Мы так встречаем дорогих гостей.
— Не понимаю. Сбор? Но ведь это же деревня, а не лагерь.
— Поймете. У нас военный порядок — либо вообще никакого. Других порядков здесь никто не установит. Советую вам это запомнить.
— В таком случае можете бить во все колокола.
— В таком случае прошу вас не давать мне указаний. Пошли.
Но далеко уйти им не удалось. Где-то впереди слышится шум, громко галдят дети, лает собака. Неожиданное зрелище поражает Агнешку, словно удар грома, — вдруг обессилев, она застывает на месте. На сухом островке пылает костер, а рядом, в кругу детей и подростков, мечется на цепи ошалевший от страха пес. Он привязан к торчащей посреди островка обломанной осине. Дети размахивают горящими факелами. Их самозабвенные протяжные вопли заглушают вой и визг животного. То и дело какой-нибудь факел, описав огненную дугу, летит в несчастного пса. Мрачным, как языческий обряд, развлечением руководит рыжий прыщавый парень. Агнешка прижимает к себе Флокса. Она пытается превозмочь слабость в ногах, хочет броситься вперед, но чувствует на плече крепкую руку Балча, которая ее удерживает. Даже крикнуть она не в силах, слова застревают в горле. Но вот пришла помощь. На поляну с противоположной стороны влетает девочка с льняными косичками; она расталкивает малолетних мучителей, разгоняет их березовым веником и кричит срывающимся дискантом:
— Пошли прочь от Астры, вонючки! Кто вам позволил спускать ее с цепи!
— Варденга! Элька! — Балч произносит эти слова достаточно громко, чтобы его услышали. Эффект молниеносный: дети замирают, умолкают, настораживаются. И уже совсем тихо Балч добавляет: — Вон отсюда, раз-два.
В следующее мгновение на площадке остается одна только Элька. Она отвязывает рыжую суку, приглаживает ее взъерошенную шерсть, и обе исчезают в кустах, на которых краснеют последние осенние листочки.
— Невинные детские забавы, — снисходительно усмехается Балч. — Сегодня еще относительно тихие. Наша юная смена развлекается как умеет. Охотнее всего неразорвавшимися патронами, их здесь полно.
Агнешка сбрасывает с плеча его руку.
— Веревки! Цепи! Проволока! Кто их этому учит!
— Дорогая моя, — отвечает Балч устало и терпеливо, — зачем кого бы то ни было учить доброте? У людей здесь жизнь пострашней, чем у животных.
— Но дети! Ведь это же дети!
Они подходят к развалинам замка. Балч теперь идет очень медленно, словно устал.
— Да. Дети. Дети переселенцев разных мастей. Дети, заброшенные сюда войной. Дети солдат и… неважно, черт побери. Их папаши ползали тут под пулями. А друзья отцов едят здесь землю, пьют болотную воду, если еще рыбы их не сожрали.
— Не понимаю. Это не соответствует ходу времени. Солдатские дети пока слишком малы для таких забав — с собакой, с факелами…
— Ошибаетесь. Это дети призывников. Вы забываете, что во время войны призывались и женатые мужики, которые были в ту пору в расцвете сил. Некоторые в конце концов разыскали и перевезли сюда свои семьи, улья, женщин с приплодом. Свеженьких супружеских пар у нас мало — боятся женщины здешних хамов.
— Как вы про них говорите! С каким презрением!
— Еще бы, конечно. По-настоящему я уважаю только тех, кто погиб. Да и то, впрочем, не всех.
— Вы-то живы.
— Я не сказал, что сам о себе думаю.
— Вы говорите таким тоном, точно жалеете, что живы.
— Нет, я не жалею. Память, воспоминания — это прекрасная штука. Не будь я жив, я не мог бы помнить. А помнить стоит. Мы брали этот замок, этот блиндаж, четверо с половиной суток. Видите башню? На верхушке был крест. Наконец-то, глядим, появилась на этом кресте белая швабская рубаха. Сдаются, выходит. Дорого нам пришлось заплатить за то, что мы поверили в крест и в рубаху. Из-под этого креста, сверху, один шустрый немец — кстати, лицо духовного звания — наделал из нашей роты немалое количество отбивных. Я повел ребят в атаку, потому что мой командир — вам уже известно кто? — вдруг передумал. Вам э т о хотелось знать — я исполняю ваше желание.
— Только не говорите мне, что Тотек знает об этом. — Агнешкин голос звучит глухо, сдавленно.
— Так вот, к вопросу о жестокости: этого никто не знает. Значит, и Тотек в том числе. И пожалуй, не узнает. Разве что от вас. Для этого сопляка капитан Адам Пшивлоцкий — герой и мученик. А мы все, те, кто остался жив, — бандиты, разбойники.
— Даже так?
— Даже так. Потому что об отце он ничего не знает, зато про нас знает все. Знает, что когда мы наконец заставили замолчать проклятый станковый пулемет, то и ксендза или пастора этого отблагодарили за рубашку. Здесь на месте его и повесили, лапками кверху, на том же кресте. Вместе с остальными защитниками. По трое с каждой стороны, симметрично, для равновесия. Но все они вместе с виселицей свалились прямо в болото. Кажется, вода еще до сих пор воняет.
Они уже давно стоят на дорожке и глядят на верхушку башни, не замечая, что остановились. Вдруг через плечо Балча Агнешка видит успевшего переодеться Тотека. Мальчик вынырнул откуда-то из развалин. Позади него Уля. Агнешка незаметным для Балча движением руки советует им отойти. Ребята заметили, поняли и, перемахнув через груду кирпичей, скрылись в глубине фруктового сада. Вот и у нее есть союзники, намек на конспирацию, заговор. Против чего?
— Все это страшно, страшно. Но неужели нельзя, неужели не стоит забыть?
Губы Балча искажает горькая гримаса.
— Забыть. Конечно. И лучше всего поможет это сделать сама жизнь, само время. Забыть! Вам не придется уговаривать забыть всех тех, кто пришел сюда позже. Да и мы, недобитые ветераны, тоже учимся забывать.
— Правильно.
— Благодарю за одобрение. Стараемся изо всех сил. Систематически. А вот и доказательство: завтра, в воскресенье, мы устраиваем вечер. Что вы на это скажете?
— Развлечения, если они уместны, не только допустимы, но и желательны. — Агнешка невольно и совершенно бессознательно впадает в менторский тон. — Мы в «Колумбе» тоже устраивали вечеринки, танцульки… И понятно, без спиртного. Без спиртного, пан Балч!
— Все будет в порядке, обещаю.
— Первое очко в вашу пользу.
Балч прищуривается и слегка кланяется Агнешке.
— Первая разумная женщина в Хробжичках.
— Почему первая?
— С бабами у нас беда. Их, так сказать, психика заражена старомодными взглядами. Им, например, не нравятся эти развалины. Отлично. Зато нам они нравятся. О, поглядите в сад. Видите того чернявого с мотыгой, который делает вид, будто страшно усердно копает свеклу, а сам все поглядывает исподлобья, шпионит? Это садовник Януарий Зависляк. Мой, так сказать, министр культуры и одновременно министр… гм… экономики. Однополчанин. Есть у него тут, внизу, под замком, отличная холостяцкая квартира, он в ней устроил нечто вроде скромного деревенского красного уголка. Мы его называем клуб, так шикарней.
— Прекрасно! Мне хотелось бы туда зайти, поглядеть.
— Сначала поглядите на местных зевак.
Тропинка, бегущая в густых зарослях порыжевших кустов сирени и терновника, сворачивает от замка к поселку. Появляются и исчезают какие-то люди, но к Агнешке с Балчем никто не подходит, никто их не приветствует. «Это только мое болезненное воображение, — мысленно отчитывает себя Агнешка, — я просто устала. Слишком много впечатлений». И все же она не может избавиться от неприятного ощущения, что придорожные заросли насыщены чьим-то скрытым присутствием, наэлектризованы чьим-то дыханием, настороженностью, ее не покидает неясное сознание, будто за каждым кустом кто-то притаился. А вот и подтверждение! Из кустов на мгновение высунулся парнишка и тут же скрылся, а теперь что-то там кому-то, запыхавшись, вполголоса рассказывает; слышно отрывистое, сдавленное хихиканье и перешептывание.
Балч поворачивает в ту сторону голову и кричит:
— Я вас чую, цветочки! А ну, марш по избам мыться — сегодня суббота!
Однако Агнешке кажется, что грубоватая его веселость напускная. Балч приуныл, но не подает виду. Агнешке становится немного его жаль, но она сразу же укоряет себя за это неопределенное и ненужное сочувствие.
— В этот ваш клуб… женщины тоже ходят?
— Как бы не так! Не желают. Они не умеют забывать так, как мы. Безграмотные.
— Безграмотность следует искоренять.
Ну и сказанула, не удержалась. Кошмар! Агнешка чувствует, что под обстрелом подсматривающих из укрытий глаз и мысли ее, и движения становятся скованными. Пожалуй, с Балчем происходит то же самое. Он коротко и неискренно рассмеялся. И тут же умолк, потому что за поворотом дороги вдруг зашуршала трава под ногами убегающих девушек. Одна светлая коса, зацепившись за колючую ветку дикой сливы, рванулась, блеснув, словно рыба, в лучах низкого солнца. А может, их вспугнул кто-нибудь другой. В самом деле. Навстречу, согнувшись пополам под грузом нищенской торбы, ковыляет древняя старуха с суковатой клюкой в руке. Старуха заметила их — вот она останавливается, сплевывает и, перешагнув через неглубокую канавку, резко сворачивает к открытым дверям кузницы, откуда доносятся, чередуясь, то звонкие, то глухие удары молотов.
— Тьфу! Ведьма!
— Ведьма! Это звучит высокомерно.
— Бабка Бобо́чка, если вам угодно. Наш министр здравоохранения и социального обеспечения.
Бобочка оглядывается через плечо и снова плюется. Должно быть, она догадывается, что речь идет о ней, и ее беспрерывное бормотание становится громче, в нем слышны злобные нотки. Старуха загоняет столпившихся у входа мужчин в кузницу. Трое из них в рыбацких куртках с капюшонами, не обращая внимания на ее назойливую палку, остаются на пороге. Один вертит в воздухе неестественно выпрямленной рукой — в рукаве у него что-то сверкает металлическим блеском.
— У него… нет кисти. Инвалид…
— Инвалидов вы тут увидите еще немало, — говорит Балч. И, помолчав, с яростью добавляет: — Здесь вам не удастся забыть о войне. Можете выбросить это из головы.
— Вы сами сказали, что пытаетесь, — смущенно защищается Агнешка.
— Черта с два. Послушайте, а может, мне действительно отвезти вас обратно. Наша деревня не для вас. Удивляют меня эти болваны из инспектората…
— Пан Балч! — перебивает его Агнешка. «У меня пересохло в горле», — мелькает у нее в голове, а это из опыта ее внутреннего самопознания означает, что ей хочется говорить тоном, которого она сама не выносит, но сдержаться уже не может. — Для учителя трудный пост не наказание и не позор. Это почет, уверяю вас.
— Отбой, вольно.
— Вы правы. Ну и отбарабанила… Простите. Все эти люди так к нам присматриваются… почему?
— Потому что с т а к о й девушкой они меня еще никогда не видали.
Кузница осталась позади. В пустом заброшенном бетонном колодце расположились трое подростков — они поглощены игрой в карты и не замечают ничего на свете.
— Бог в помощь! — кричит Балч. — Как дела?
Ребята даже не подняли головы, точно оглохли. Наконец самый старший, блондин с засаленной шевелюрой, взглянул на Балча и бессмысленно заморгал.
— Кое-как, пан солтыс. Набрать бы на четвертинку…
Заметив Агнешку, он застыл, разинув рот.
— В следующий раз я научу вас стоять по стойке смирно, игрочки, — бросает небрежно Балч, уже отойдя от колодца. И обращается к Агнешке. — Любознательная молодежь, как видите. Самообразование, урок арифметики: двадцать одно, шестьдесят шесть, тысяча…
А теперь перед ними маленькая сушильня слив, от которой тянет терпким запахом дыма. Возле входа что-то мелькнуло, вздрогнула захлопнутая дверка. Балч, видимо, удивлен; он скалит зубы в сердитой гримасе и ставит Агнешкины вещи на землю.
— Берите, — жестко бросает он. — Я отдохну.
— Виновата. Я забыла о вашем возрасте.
— Ты еще мой возраст оценишь, Агнешка.
— Не настолько, чтобы называть вас на ты. И вас поэтому попрошу о том же.
И тут она догадывается: он не задал взбучки картежникам, потому что чувствовал себя неловко из-за ее вещей. Тогда она перекидывает свой кретоновый мешочек через плечо и подымает чемодан и несессер. Флокс бежит к сушильне, лает на неплотно закрытую дверь. Балч подкрадывается к двери и внезапным рывком отворяет ее.
— Лёда, а ну, вылазь! С ума вы все сегодня посходили с этими прятками!
На мгновение он исчезает в темноте и, слегка подталкивая, выводит пухленькую, неровно покрашенную блондинку в претенциозном блестящем кимоно с черно-розовым узором искусно переплетенных завитушек.
— Шпионишь за мной! — слышит Агнешка яростный шепот Балча.
И такой же злобный мгновенный ответ:
— Лгун!
Однако тут же дамочка в кимоно изображает на своем лице соответствующую случаю кисло-сладкую улыбку и идет навстречу Агнешке с протянутой правой рукой. В левой руке у нее миска с черными сморщенными сливами. Блондинка быстро сыплет словами:
— Знаю, знаю! Мне только что сын рассказал… Нахвалиться не может! А я как раз за сливами на компот пришла… сын болей… Накладываю сливы, гляжу — ведет к нам солтыс долгожданную гостью. Пшивлоцкая, магистр Пшивлоцкая, вдова капитана. Пан Зенон, могу ли я…
— Не валяй дурака, Лёда, — перебивает ее Балч. И передразнивает: — Пан Зенон, пан… Чего притворяешься? И так всякий догадается. — И, обращаясь к Агнешке, говорит: — Поглядите, какова. Стесняется меня, омужичился, мол, я.
— Пан Зенон, — не сдается Лёда, пытаясь казаться веселой, — ну что за шутки! Вы ведь тоже образованный человек, у вас должность, положение…
Балч сплевывает сквозь зубы, машет рукой и бросается вперед.
Пшивлоцкая предпочитает не замечать его дерзостей. Нагнувшись, она заигрывает с Флоксом, гладит его и, шепелявя, как младенец, нашептывает ему всякие ласковые слова, выжидая, пока Балч подальше отойдет. Проявляя горячую отзывчивость, она силой вырывает у Агнешки несессер и даже пытается освободить ее от чемодана. Агнешка охлаждает ее пыл решительным и красноречивым взглядом.
— Не рыцарь наш солтыс. Мог бы и помочь вам.
— Вы же видели, что он все нес, — бесхитростно отвечает Агнешка. — А потом застеснялся.
— Ложный стыд.
— Смешно, конечно. Но типично для так называемых сильных людей.
— Вы такая молодая и уже разбираетесь в мужчинах?..
— Немного разбираюсь. Скорее, в людях вообще.
— Вы смело формулируете свои мысли.
— Стараюсь. Я не люблю… громких фраз. Предпочитаю искренность.
— Ну совсем как я! Мы, безусловно, подружимся.
Балч, отойдя на несколько шагов, оборачивается:
— Не верьте. Она у ж е вас терпеть не может. И боюсь, что из-за меня.
— Пан Балч! — отвечает Лёда. — Я с вами еще поговорю! И пожалуй, сделаю это прямо сейчас!
— С е й ч а с ты будешь делать то, что я прикажу. А поговорим мы вечером, как обычно. Когда твой сын уснет.
— Хам!
Это короткое, еле слышным шепотом брошенное слово прозвучало в ушах Агнешки как выстрел. Но Балч его не расслышал — не мог расслышать. С нависшей над их головами ветки клена с тихим шуршанием слетел одинокий листок. Краем глаза Агнешка видит, как под слоем пудры вздрагивает и покрывается темным румянцем щека Лёды Пшивлоцкой. Жалко ее и стыдно. Балч тем временем скрывается за углом длинного каменного строения. Через несколько секунд оттуда доносится его голос:
— Пани Агнешка! Делегация ждет.
Вдоль передней длинной и низкой стены здания от угла до самой середины тянется деревянное почерневшее крыльцо с ажурной решеткой под стрехой. На ступеньках крыльца стоит Балч. Как он держится, какая выправка! Будто пришел на занятие по строевой подготовке. Перед ним вполоборота к Агнешке и Лёде стоят по росту — сколько же? — раз, два, три… целая пятерка ребятишек и шестой, еще грудной, у матери на руках. Симпатичная женщина, красивая здоровой неброской красотой, наклоняется к предпоследнему в ряду мальчику и поправляет съехавший набок помпон на его шерстяной шапочке. Самую старшую девочку Агнешка узнает сразу: это Элька, которая спасла рыжую Астру.
— Внимание, на караул! — кричит Балч. И, повернувшись к Агнешке, продолжает уже тише, но в той же самой торжественно-шутовской манере: — Гордость нашего поселка, Павлинка Зависляк, покровительница бездомных, страж порядка. Рядом нажитое ею — до войны, во время войны и после войны — достояние. Павлинка, — теперь он обращается прямо к ней и спускается со ступенек, — присматривай за учительницей да гляди, чтоб она у тебя не похудела. Дети, вольно. Перекур.
Он сам вытаскивает сигарету и, довольный церемонией представления, отходит в сторону. Слегка испуганные дети ломают стройную шеренгу и прячутся за материнской юбкой. Павлинка, застенчиво, неуверенно улыбаясь, вытирает руку о фартук и протягивает ее Агнешке.
— Ох, боюсь, угожу ли я вам?..
— Конечно, угодите. Значит, это ваши дети? Все до одного? Вы еще такая молодая!
Павлинка краснеет:
— Да ну… Так уж… Сама не знаю, когда и как…
— Знаешь, знаешь, — вмешивается Балч. — Чего там стесняться.
— Вот и хорошо, у меня уже вроде один класс есть, — радуется Агнешка. — Браво, пани Зависляк.
Павлинка еще больше краснеет.
— Называйте меня, пожалуйста, Павлинка, — тихо, но выразительно просит она, с некоторым смущением подымая на Агнешку серые глаза. — Я сестра Зависляка, садовника, а не жена его. Моего убили перед войной… еще до свадьбы… у меня, понимаете… — с трудом выдохнула Павлинка, — нет мужа.
— Бедняжка ты моя! — Агнешка сжимает ее руки, признание Павлинки заставляет и ее смутиться, она злится на себя, чувствуя, что тоже краснеет, и старается не глядеть в честные Павлинкины глаза.
Тем временем Лёде, незаметно наблюдающей за ушедшим в свои мысли Балчем, надоело забавляться с Флоксом, тем более что никто не обращает на нее внимания. Поэтому она уступает собаку восхищенной детворе и, не зная, как включиться в действие, хватает в объятия малыша с помпоном и принимается его дразнить:
— Марьянек, ты гнома видал?
— Видал, — настораживается мальчик.
— А я тебе говорю, что гномов не бывает.
— Бывают! Я видел! Бывают! — Марьянек вырывается из рук Пшивлоцкой и с сердитым плачем бросается к матери. Агнешка гладит его по голубой шапочке. Кто-то из-за спины берет ее руку и снимает с головы ребенка.
— Попрошу вас следовать за мной. Сюда, пожалуйста.
Балч ведет Агнешку на крыльцо, а оттуда в довольно большую комнату. По виду комнаты трудно судить о ее назначении — об этом Агнешке приходится догадываться по ничтожным деталям. Здесь только одна придвинутая к стене парта, заваленная грудой музыкальных инструментов. Вместо классной доски висит старая кухонная доска, испещренная черными каракулями. В углу железная печка с трубой. Именно об этих деталях в первую очередь вспомнит Агнешка завтра, когда задумается об устройстве класса. Но сейчас, едва переступив порог, она прежде всего замечает на переносной лестнице того самого коренастого крепыша, который был вместе с Балчем на озере. При виде Агнешки он выпускает из рук кипу декоративных бумажных фестонов, слезает со стремянки и неуклюже кланяется.
— Семен, мой адъютант, — представляет его Балч. — Кроме того, шофер, почтальон, рассыльный, а в случае необходимости и декоратор. Феноменально талантлив. Больше всего я в нем ценю немногословие. Ну, Семен, чего там скрывать, и безобразны же твои украшения.
Семен в беспомощном отчаянии разводит руками.
— Это можно исправить, — вмешивается Агнешка. — Мы здесь кое-что изменим. Вот, может быть, так…
И она немедленно принимается колдовать над бумагой и картоном. Подсунутыми Семеном ножницами исправляет вычурные очертания уже вырезанных эмблем и букв. Это, очевидно, должно быть голубем. Птица распухла, как наседка, но тут уж ничего не поделаешь. Наседка не наседка, главное, что предстоящий вечер задуман под знаком мира. Теперь еще три буквы для надписи, вот так.
— Отлично, пани Агнешка! — хвалит Балч. — Пикассо со своими голубями может уходить в отставку. Вы пока здесь забавляйтесь, я скоро вернусь.
Глаза Балча блеснули от внезапно нахлынувшего воодушевления. Он подталкивает Семена, и оба выходят. Возле Павлинки и Лёды они видят садовника. Януарий Зависляк, скрюченный, угрюмый человек, отводит глаза и косится в сторону, где тем временем собралась изрядная кучка зевак — почти сплошь женщины.
— Теперь у вас есть учительница! — кричит им Балч.
— Вот и хорошо, наконец-то! — отзывается одна из женщин. — Самое время!
Но Балч разговора не поддерживает, а обрывает его нетерпеливым и рассеянным кивком. И обращается к садовнику:
— Послушай, Януарий…
— Что прикажете, Лёда? — Зависляк наклоняется к Пшивлоцкой, словно это она его позвала.
— Не Лёда, осел, а я. Семен! И вы обе слушайте. И ты, Элька. Ну-ка, перенесите все для учительницы сюда, в эту комнату. Мигом, только не через класс. Через сени. И чтоб в пять минут все было сделано.
Отдавая распоряжения, Балч указывает на окно смежной с классом комнаты. Павлинка от удивления лишилась дара речи. Наконец, все еще в полной растерянности, она выдавливает:
— Но ты ведь велел иначе. Все для нее готово.
— Все гости, — выступает в поддержку Лёда, — жили всегда…
— Ну и дуры вы обе, — резко перебивает Балч. — Она же учительница, а не гостья. Понятно? Она хочет жить прямо в школе. А ну, пошевеливайтесь!
Януарий, будто и не слышал его слов, снова наклоняется к Пшивлоцкой и спрашивает таким же глухим, бесцветным голосом:
— Так что вы хотите, Лёда?
— Оставь ты меня в покое! — Лёда в раздражении топает ногой. — Делай что приказано.
— Что ж, Элька, раз такое дело, отнеси маленькую домой… — не очень уверенно решается Павлинка.
А самый старательный из них, Семен, уже выносит из соседнего дома предназначенное для Агнешки имущество. Зеваки, до сих пор следившие за происходящим со спокойным любопытством, внезапно оживились — женщины начали перешептываться, отпускать замечания.
— Ну как, все помылись перед балом? — снова кричит, обращаясь к ним, Балч. — Если нет, могу с кем-нибудь пойти, потереть спинку.
Какой-то старик мрачно сплюнул и отвернулся, женщины захихикали, но сразу же умолкли под грозным взглядом Балча. Нехотя, не торопясь, расходятся они, то и дело оглядываясь, чтобы посмотреть, как поспешно переносят вещи. На месте остается лишь одна рослая пригожая девушка; она стоит, вызывающе усмехаясь. Балч подходит к ней так близко, что почти касается груди, но она нагло смотрит ему в глаза и, прыснув, кончиком толстой косы проводит по губам Балча.
— Ты почему не в магазине, а, Пеля?
— Я сколько надо отстояла. Сегодня суббота.
— Гляди, кузнец за тобой наблюдает.
— Коли боится меня потерять, пускай таскает в кармане.
— Зря ты за мной бегаешь, пожалеешь.
Балч поворачивается на каблуках и входит в класс. Там Агнешка с помощью Павлинкиных детей развешивает бумажные гирлянды. Разволновавшийся от непривычной суеты Флокс носится из угла в угол по разноцветным обрезкам, беспрестанно кого-то задевая, надеясь втянуть в свою игру новых друзей. Веселый гомон заглушает звуки, доносящиеся из-за стены с небольшой дверью посредине. Только маленький Марьянек, погруженный в собственные мысли, не принимает участия в общем веселье. Улучив наконец удобный момент, он тянет Агнешку за рукав.
— Тетя, — умоляюще смотрит он на нее, — вы тоже не верите в гномов? Ведь верите, правда?
В разговор тут же вмешивается Томек, старший брат Марьянека:
— Нету никаких гномов. И деда-мороза нет. И аистов с детьми. Правда, дяденька? — И он торжествующе смотрит на Балча.
— Какой я вам дяденька? — бормочет Балч. — Слишком много у вас дяденек.
Но Марьянек не сдается:
— Скажите же им!
— Я точно не знаю, — неуверенно начинает Агнешка, — потому что я уже большая, а взрослые многое забывают. Но когда я была такой, как ты, то, кажется, однажды видела гнома.
— А какой он был? — В этом вопросе явно чувствуется деловой подход.
Агнешка, подумав, отмеривает ладонью небольшое расстояние от пола.
— Пожалуй, такой.
— Ну, нет, — возражает Марьянек. — Они меньше. Они вот такие. — И осторожно, чтобы не ошибиться, опускает Агнешкину руку немного пониже.
— Э-ээ… — сомневается Томек, — это вы просто так…
— Нет, Томек, — серьезно говорит Агнешка. — Марьянек ничего не выдумывает, не лжет. Когда он подрастет, он, может быть, тоже забудет, как и мы.
— Никогда я не забуду! — негодует Марьянек.
Балч, который все это время стоял у двери и молча следил за разговором, подходит к Агнешке и отстраняет окруживших ее детей.
— Слушаю я, слушаю, — тихо, заговорщическим тоном произносит он, — и никак не могу вас разгадать.
— А что именно вам непонятно?
— Меня удивляют ваши взгляды.
— Своей наивностью?
— Да нет, не то. Мне кажется, что они несовременны. Еретичны.
— Что ж… Я думаю, как думаю и как меня учили. Я окончила прекрасную школу.
— Но директора убрали?
— Отправили на пенсию. А откуда вы знаете? — удивляется Агнешка.
— Видите, попал, — кисло улыбается Балч. — Нетрудно догадаться.
— Вы любите угадывать.
— Приходится. Вы же не любите прямых вопросов.
— Там, у озера, вы меня не расположили к откровенности.
— Но я сразу перечислил свои титулы и функции.
— Именно это и заставило меня быть…
— Осторожной.
— Скажем, немногословной.
— Кто же из нас кого изучает?
— Формально — вы меня. Когда понадобится, вы напишете мне характеристику.
— А фактически?
— Фактически люди изучают друг друга взаимно.
— Ты… вы гордая.
— Давайте будем придерживаться традиционных форм обращения.
— Мне хочется претендовать на большее к себе доверие. Ты понимаешь, что при всех условиях я останусь здесь для… вас… вышестоящим лицом, начальником.
— Я вижу, что не я, а вы мысленно уже составляете жалобу.
Суета за стеной прекратилась. Отворяется дверь из соседней комнаты. На пороге стоит Павлинка. Она держит на вытянутых руках, на льняном полотенце, каравай хлеба. Рядом мнется Семен с тарелочкой соли. Из-за материнского плеча высовывается Элька, с любопытством поглядывая на всех темными беличьими глазками. Павлинка легким поклоном приглашает Агнешку подойти. Но Агнешку опережает Балч. Он подносит ко рту щепотку соли, морщится, сплевывает:
— К черту!
— Хлеб вам и соль в новом доме, — не обращая на него внимания, торжественно произносит Павлинка. — Пусть вам у нас понравится, и мы вам понравимся.
— Хватит церемоний, — выходит из терпения Балч. — Ребятня, кыш отсюда! Пойдемте, оставим нашу учительницу в покое, пусть располагается как у себя дома.
Первая в жизни по-настоящему собственная комната. Пока еще здесь все не устроено и более чем скромно, но очень уютно. Собственная, отдельная! Флокс, братик-косматик, ты хоть понимаешь это? Может, понимает, а может, и нет. Пока что, не проявляя никаких чувств, он самозабвенно обследует новые углы. И небезуспешно: из-под железной кровати выскакивает мышь — и на миг возникает страшный переполох. Агнешка хочет умыться, но воды нет. Захватив жестяной кувшин, она выходит из дому, сворачивает за угол флигеля — так, помнится ей, называли это здание Павлинкины дети — и оказывается во дворе. Там есть колодец с колесом и валом с цепью, но, когда Агнешке удается наконец справиться с тяжелой, обитой железными обручами бадьей и вытащить ее на край колодезного сруба, половина воды выплескивается ей на ноги и на юбку. Затем, насколько позволяют сгущающиеся сумерки, Агнешка обследует двор, заглядывает во все углы и завершает свою первую разведку под карнизом не то сеновала, не то дровяного сарая, возле которого натыкается на огромного спящего пса, привязанного цепью к протянутой через двор проволоке. Агнешка забывает про кувшин с водой, бежит домой и приносит Флокса. Опыт по изучению психологии дворняги и спаниеля затягивается, дворняжка оказывается вовсе не такой уж большой и к тому же знакомой — это рыжая Астра. Она перестает ворчать и пускается вдогонку за Флоксом — линия фронта прорвана. Подружившись, собаки поднимают возню, и Агнешка спускает Астру с цепи. Тем временем возле колодца коровы Зависляков, которые пили из корыта воду, перевернули кувшин. Агнешка боится коров. Она ждет, пока из соседнего дома не появится их хозяин и не загонит коров в хлев, — кажется, это был Томек. Но мальчик пропал надолго. Что делать? Агнешка вытаскивает из кармана юбки кусочек сахару, кладет на ладонь и, дрожа, пытается подманить корову. Безуспешно. Агнешка превозмогает страх и подсовывает корове сахар прямо под нос. Корова глухо всхрапнула и замотала рогатой головой, обрызгав Агнешку, а кувшин подкатился к самым ее копытам. Беда. Спасай, Флокс. Но оглохший, невменяемый Флокс гоняется по двору с Астрой. И такое, значит, будет изо дня в день. Значит, школа, деревня — и это все тоже. Смешно и грустно.
Мимо, по направлению к кузнице, проходят три рыбака с полотенцами на шеях; они возвращаются с купания. Покатываясь со смеху, рыбаки останавливаются под окнами Зависляков. Ну-ну. Кого смех разбирает, а кому плакать хочется. Агнешка мужественно вклинивается между коровами. В этот момент из дому выскакивает Павлинка. Она отгоняет коров от корыта, опускает бадью в колодец. И вот они уже вдвоем крутят поскрипывающее колесо. Павлинка кричит мужикам:
— Постыдились бы, паскудники!
— Стыду мы не учены, Павлинушка! — кричит в ответ один из них.
— Не забудь, что сегодня наш вечер, — вмешивается другой. — Чего ты там сготовила? Запомни, рыба нам надоела.
— Водку мы сами принесем, монопольную, — добавляет третий, инвалид с негнущейся рукой.
Павлинка притворяется, что не слышит. Она помогает Агнешке наполнить кувшин и сама несет его в дом. Для того она и существует, пусть только Агнешка всегда говорит, что ей нужно. И тут Павлинка замечает свисающую с проволоки собачью цепь.
— Ох, эти дети! — сокрушается она. — Опять на беду спустили Астру. Еще кто-нибудь ее…
— Это я сделала, — признается Агнешка. — Сейчас я пойду поищу собак и приведу их обратно.
— Хорошо, барышня. У меня просто руки до всего не доходят…
Агнешка, снова оставшись одна, озирается по сторонам, прислушивается. Хрипловатый лай Астры доносится откуда-то со стороны кузницы. А вот и другой голос, тонкий и далекий, — это Флокс. Агнешка выходит со двора и идет напрямик в ту сторону, откуда доносится лай. К счастью, беглецы вопреки ожиданию находятся быстро. И уже под конвоем. Семен, согнувшись, ведет Астру за ошейник, другой рукой прижимая к себе вырывающегося Флокса. Семену приходится нелегко, вдобавок ко всему маленький Марьянек тянет его за полу куртки назад и требует:
— …а я хочу в кузницу, дяденька, там красиво.
— Ну и ступай. Я приду за тобой.
— Не нужно, — вмешивается Агнешка. Семен невольно подал ей заманчивую идею. — Я зайду за Марьянеком. Хочешь, малыш?
Но Марьянек, обрадовавшись, что получил разрешение, уже ничего не слушает.
— Я вам покажу… — кричит он через плечо, пускаясь бежать, и топот его босых пяток заглушает конец фразы.
Агнешка забирает Флокса. Что-то неясное, неопределенное кольнуло ее в эту секунду — была ли тому причиной застывшая в напряжении фигура Семена? Выражение его лица? Или, может быть, то, что он на мгновение затаил дыхание?
— Что вы так смотрите, Семен?
— Я тоже пойду с вами, — говорит он, уклоняясь от прямого ответа.
— Не надо. Отведите Астру Павлинке.
— Я отведу. И приду за вами.
— Как хотите.
Все в порядке. Сейчас она покормит Флокса и устроит ему ночлег. И пойдет за Марьянеком — это очень удачно. Все складывается отлично. Еще сегодня она увидит этих людей вблизи, познакомится с ними.
Да, Семен… Какие-то странные у него глаза — собачьи. Агнешка слышит за спиной его шаги. Все время на одинаковом расстоянии — не слишком близко, не слишком далеко. Шаги эти раздражают, тревожат. Но вот и их двор. Семен сажает Астру на цепь.
— Спокойной ночи, Семен.
Молчание, лишь позвякивает цепь.
— Вы сердитесь, Семен?
— Не стоит вам… так уж совсем одной. Спокойной ночи.
Соседний дом Зависляков и Пшивлоцкой разделен на две абсолютно равные половины просторными мрачными сенями, куда выходят четыре двери и откуда ведет лестница на чердак. На дворе уже совсем смеркалось, когда Януарий тихо и осторожно, словно он гость, а не хозяин, приоткрыл наружную дверь. Войдя и накинув щеколду, он останавливается, переводит дух. Прислушивается к звукам за собственной дверью, различает за ней голоса Павлинки и детей вперемежку с треньканьем гитары. Подумав, вытаскивает из-за пазухи незаткнутую бутылку, запрокидывает назад голову и, после недолгих колебаний, решительно подносит ко рту булькающий сосуд. Затем круто поворачивается, нащупывает в полутьме противоположную дверь и без стука отворяет ее.
В просторной комнате Лёды Пшивлоцкой дрожат блики слабого света, отбрасываемого ночником. Окно завешено рыжеватой портьерой. Ситцевая занавеска того же цвета отделяет от комнаты угол между окном и дверью — там стоит раскладушка Тотека. Мальчик спит, а может, только притворяется. В глубине комнаты тахта, заваленная массой маленьких подушечек; там в густо насыщенном запахами лекарств и косметики полумраке рыдает в горьком одиночестве Лёда, уткнувшись лицом в узорчатый пуфик; пестрый ее халат небрежно задрался выше круглых колен.
— Это ты, Зенон?
Януарий бесшумно подходит к тахте, опускается на колени. Лёда обхватывает руками его голову. Но, заметив ошибку, замирает и отрывает от подушки лицо.
— Свояк! Ты что?
— А ты все Балча ждешь?
— Не твое дело. Убирайся.
— Балча теперь не дождешься. Он другую нашел.
— Молчи, дурак! И встань с колен. Смешно!
— Лёда, ты со мной как с собакой. С ним небось по-другому.
— А тебе-то что?
— Как я рад, что появилась эта новая. — Януарий тяжело дышит, словно бежал сюда сломя голову. — Теперь он тебя бросит. Столько лет я ждал. Столько лет.
— Я тебя ждать не просила. Послушай, свояк. Все, что вы с Павлинкой для нас делаете, ваша добрая воля. Я ничего не прошу.
— Для тебя же стараемся.
— Для Тотека. В память об Адаме. Что я вам…
— Для тебя все. Только кончай с Балчем.
— Ты его боишься. И Адама боялся. И тогда твердил — кончай с ним.
Глаза у Януария безумные, бегают с места на место, ни на чем не в силах остановиться, и кажется, он вообще ничего не видит.
— Кто-то другой с ним покончил. Я был рядом с капитаном, когда угодила в него смертельная пуля.
— Ты был рядом с Адамом, когда его уже убили. Ты удирал, Януарий! И задержался лишь на секунду. За шкуру свою дрожал, трус!
— Это он так говорит! — рычит Зависляк.
— Дурак ты! Я и сама знаю. Он назад не оглядывался.
— Ты уверена?
— Только не вспоминай про эту смертельную пулю. Говори прямо.
— Прямее некуда.
— Послушай, Януарий. Я не хочу ничего знать.
— Воля твоя.
— Кроме того… Адама ты ненавидел еще сильнее.
— Думай как хочешь. Пули попадают разные и по-разному. В тот раз сравнялось.
— Боишься ты, вечно боишься. Укусил бы, да боишься. Нечего удивляться, что Балч тебя презирает.
— А ты? Оба вы меня ни во что не ставите. Столько лет. И он и ты заодно с ним!
— Не хочется руки марать о твою грязную морду, — с холодной жалостью говорит Лёда. — Какой из тебя мужчина? Тряпка ты. — И через мгновение добавляет мягче, смущенно, примирительно: — Януарий, у меня нет работы. Деньги кончаются.
— Будет у тебя работа, — ударяет себя кулаком в грудь Зависляк. — Будет все, что захочешь. От Балча не дождешься.
— Я и не хочу от Балча.
— Он на тебе не женится.
— Это от меня зависит. Отодвинься, пожалуйста. Не брызгай на меня слюной.
— Брезгаешь? Ты такая же, как он.
— Ты меня плохо знаешь. На его месте я бы всех вас разогнала. А он, глупый, копошится вместе с вами в одном дерьме.
— А кто он такой? Чем он лучше!
— Да если б не он, ты бы землю ел сейчас. Как и другие.
— Герой! Могильщик!
— Оставь ты меня, ради бога, в покое, надоел. Довольно, сыта по горло. Сама себе удивляюсь, чего я здесь торчу, зачем.
— Не трать времени, Лёда. Ты ж на пустой номер поставила. Балчу скоро конец. Знаешь, что люди говорят? Разложившийся офицер, говорят, по трупам поднялся в гору, говорят. Погубил людей зазря и еще похваляется. Лёда! Он же бандит, его бы снова нужно под полевой суд отдать! Чтобы его как следует отделали, вот та-ак!
Низко опустив над полом руки, он показал, как это надо сделать. Януарий вошел в раж; охваченный своими мстительными замыслами, он не видит и не слышит, как во время его монолога Лёда начинает смеяться, сперва тихонько, сдерживая смех подушечкой, а потом в полный голос.
— Какой же ты храбрый, бедняга, ах, какой храбрый!..
— Прикончу я его, как бог свят, прикончу!
— По пьянке или в трезвом виде? Когда ты трезвый, ты тихонький — тише воды, ниже травы!
Щелкает выключатель возле двери, и яркий свет заливает комнату.
— Трогательная семейная сцена, — гремит язвительный голос. — Свояки обсуждают, куда бы им сплавить Балча. Кончили? Тогда можешь выйти, Януарий. Ты что, не слышишь? А ну, живо, марш заниматься делом.
— Тише! — шикнула Лёда. — Погаси свет.
— Зачем? — удивляется Балч. — Если парень не спит, пускай учится жизни.
Занавеска в углу неплотная, а тень, которая от нее падает, дает Тотеку возможность вести наблюдение свободно и безнаказанно. Он видит, как Януарий, словно в ожидании удара, втянул голову в плечи и вышел из комнаты. Видит, как его мать протягивает руки и пытается обнять Балча за шею. Мальчик с усилием сглатывает комок в горле, стискивает зубы. Потом стягивает одежду с табурета и, не вылезая из-под одеяла, начинает бесшумно одеваться.
— Признавайся, — слышит он сдавленный шепот, — ты у нее сидел, да?
— У кого это?
— Не притворяйся. У этой новой.
— Ты что? На кой мне она? Приехала — и ладно. И точка.
— Только и всего? А ну-ка посмотри мне в глаза.
— Лёда, не дури. Все остается как было.
— Я же видела. Твои глаза… Меня не обманешь. Ты ее раздевал…
— А ты одевайся. Глупости. Пойдешь со мной, поможешь грузить.
— Зенон! Я едва живая! Задыхаюсь! — И Лёда трясущимися пальцами перебирает под лампой пузырьки и скляночки, загромождающие ночной столик. — Дай воды.
— Нет, красотка, эта гадость тебе ни к чему. И кончай со своей фанаберией. С понедельника пойдешь в магазин продавщицей. Пелю Пащук выгоню в шею.
— Выгонишь Пелю?
— Выгоню. А что?
— Она воровала?
— Кажется, еще нет. Профилактически.
— Меня бы порадовало, что с Пелей покончено, да только не сегодня.
— Опять все сначала. Хотела получить работу — получай.
— О нет! Я?! Продавщицей? С моим образованием?
— С твоим образованием, принцесса, тебя выгнали из хробжицкой школы.
— Я попросила меня уволить! — От гнева и обиды Лёда почти кричит. — Сама!
— Потому что была вынуждена, — с невозмутимым спокойствием отвечает Балч. — Потому что тебе было стыдно, совесть мучила. Впрочем, к черту все это. Сама знаешь, как к тебе люди относятся. — И, помолчав немного, уже тише, мягче добавляет: — Ребятишки с парома в воду шлеп, а ты стильным кролем к берегу — и только тогда в обморок. Артистка.
— И это ты говоришь? — в бешенстве вскидывается Лёда. — Ты, ты! Который стольких людей погубил!
— Вот видишь. Секрет личности. Меня ведь все равно уважают. Что-то в этом есть, верно?
Лёда вздрагивает, закрывает руками лицо. Тихий плач перебивается невнятными жалобами.
— Меня из-за тебя не уважают, только из-за тебя.
— Глупости. — Балч обнимает ее за плечи. — Может, в конце концов я тебя и отблагодарю как-нибудь. — И, почувствовав, как податливо обмякает ее тело, тут же убирает руки. — Ну, одевайся.
— Не хочу! — сквозь слезы кричит Лёда в новом приступе истерии. — Никуда я не пойду! Не буду я прислугой! Я! Да я могла, да я должна была работать в городе! Преподавать в лучших гимназиях! Где уж со мной тягаться этой… которая сама еле писать умеет! Ты меня не понимаешь. Сын меня не понимает. Никто! Я одна, одна. Вы замучили меня, погубили!
— Перестань, ради бога!
— …а ты… ты бы ее… сразу же!.. Только б она согласилась!
И без всякого перехода, вполголоса, совершенно трезво и спокойно спрашивает:
— Тотек, ты спишь? Тотек? Почему так холодно?
Невидимый за занавеской, уже почти одевшийся Тотек застывает на подоконнике полуоткрытого окна.
А Лёда, уже забыв, что отвлекло ее внимание, придвигается к Балчу.
— Зенон… — замирающим шепотом просит она, — останься. Я тебе что-то скажу. Нет, не очень важное. Зенон… поцелуй меня.
Широкие рукава халата соскальзывают, обнажая полные руки. Лёда крепко обнимает Балча за шею, прижимается к нему. Ночник гаснет.
Тотек бесшумно сползает с подоконника на завалинку, оттуда на влажную землю, поглотившую звук прыжка. Все его худенькое тело сотрясается от сухих, похожих на икоту рыданий. Он бросается вперед и бежит по тропинке через сад.
Шипит ацетиленовое пламя, окруженное густой россыпью огненной пыли, по кузнице разметались ярко-фиолетовые крылья. Когда пламя на секунду перестает бушевать и гаснет, в мгновенно сгущающемся полумраке над огоньками наковальни встают и колышутся на стенах и на потолке огромные тени драконов. Клубы дыма от печи, от сигарет и трубок лениво тянутся над головами, подымаются кверху, неподвижным облаком обволакивая электрическую лампочку в проволочной сетке; она светит неуверенно, словно далекое окно в тумане. Марьянек остановился на пороге и как зачарованный смотрит на живую игру беспрестанно меняющихся бликов и красок. Собравшимся здесь людям он уделяет меньше внимания, потому что хорошо их знает и к тому же не всегда понимает, о чем они говорят, над чем смеются.
Кузнец Герард, перепачканный с ног до головы верзила, с помощью Юра, младшего брата Пели, запаивает трещину на сгибе длинной, причудливо изогнутой медной трубки. На полу возле наковальни лежит бревно, на нем сидят два инвалида и, помогая друг другу, приводят в порядок свои протезы. Старый Пащук, отец Пели и Юра, засучив штанину, откручивает у колена деревянную ногу, покрытую жестяными заплатами; ему никак не удается справиться с ней самому, и один из рыбаков, Макс, своим железным крюком, заменяющим кисть руки, подцепляет и отгибает заржавевшие заклепки. В благодарность Пащук здоровыми руками затягивает ослабевшую пряжку на крюке, после чего промасленной тряпкой начищает до блеска сначала крюк, а затем и собственный протез.
— Доннеркурвер, ну и франт же ты! — удивляется кузнец.
— А ты думал? — Пащук лихо встряхивает сивой головой. — Завтра танцы, вот я и начищаю свои лакировки.
— А я перчатку, — добавляет Макс. — Уж если бал, так бал. А вы, друзья, что скажете?
Вопрос остается без ответа, потому что два верных товарища Макса поглощены другим занятием: Юзек Оконь стрижет машинкой загуркинского Прокопа, а случается это, видимо, не часто — все вокруг усыпано клочьями волос. Машинка тупая, поэтому Прокоп шипит от боли и брыкается; ради потехи, да и чтоб немного передохнуть, Юзек тычет ему в лицо осколок карманного зеркальца — пусть полюбуется и оценит!
Напротив них присела на колоду Бобочка. В одной руке она сжимает клюку и уже пустую котомку, другой судорожно вцепилась в Улино плечо. Обе они — бабка и внучка — внимательно и безотрывно наблюдают за стрижкой. Глаза девочки широко раскрыты и лихорадочно блестят, она часто и громко дышит. Бобочка быстро окидывает взглядом внучку, ее плотно обвязанную голову и украдкой сплевывает через плечо.
— Вашей Пеле и на танцы-то идти расхотелось, — внезапно обращается она к Пащуку. — Я уж бедняжке травок занесла. Больно она из-за магазина убивается, того и гляди, захворает.
— Неужто из-за магазина! — бормочет Оконь с насмешливо-соболезнующей ноткой в голосе.
— Да из-за Балча — ей вроде отставку дали, — добавляет назло кузнецу его помощник Юр, не задумываясь над тем, что порочит свою сестру, да еще при отце.
Рассвирепев, Пащук хватает протез, вскакивает и теряет равновесие. Макс останавливает его:
— Поосторожней, свалишься. Чего уж там. Все и так знают.
— А что, у Балча она одна? — распаляется Бобочка. — Нешто он другой не привел? Об ручку шли, как под венец. Не миновать собачьей свадьбы.
— А вам, бабушка, досадно, ревнуете небось, — подзуживает верный себе наглый крепыш Юр, не обращая внимания на мрачный, выразительный взгляд отца. Но ему пришлось замолчать, когда кузнец неожиданно хлестнул его по пальцам обрезком свариваемой трубки.
— Поторопись-ка, Герард, со своей работой, — раздается спокойный голос Прокопа, — а то у Януария сусло выкипит.
— Януарий — работник хороший, а ночь долгая. Не бойся.
Макс, как и его товарищ, тоже не склонен поддерживать опасный разговор о Балче. Он оглядывает помрачневших приятелей, соображая, чем бы отвлечь их внимание. И тут ему на глаза попадается Марьянек.
— Чего уставился, малыш?
— А потому что он так шевелится, дяденька, так шевелится… — говорит мальчик, не отводя глаз от огня.
— Дядя Семен показал тебе гнома?
— Не показал.
— Плохой он дядя, я лучше, я тебе покажу. Хочешь?
Марьянек доверчиво подходит к Максу.
— А где же он, этот гномик?
— Как где! Неужели не знаешь? В трубе.
Макс внезапно подцепляет ребенка крюком протеза за ремень от штанов и подымает над наковальней — голова мальчика исчезает в черном от сажи жерле трубы. Марьянек задыхается от дыма, жар пугает его. Он отчаянно дрыгает ногами и кричит что есть мочи.
В кузницу врывается Агнешка. В два прыжка она подлетает к печи и обеими руками подхватывает мальчика.
— Пустите его! Довольно!
Макс, смутившись, опускает мальчика на землю. Марьянек с плачем прижимается к Агнешке.
— Такой здоровый мужик и пугает ребенка! Позор!
Агнешка кипит от возмущения, но тут она замечает кустарный протез Макса и растерянно умолкает. Осмотревшись, она видит устремленные на нее со всех сторон любопытные взгляды. И она кланяется, невольно делая книксен, и здоровается со всеми, как вежливая, примерная школьница:
— Добрый вечер.
В ответ раздается невнятное бормотание.
— Чему мы обязаны чести… — произносит кузнец, протягивая могучую руку.
— Вы, кажется, видели чему, — перебивает его Агнешка; она уже овладела собой и опять готова перейти в наступление. — У вас есть дети?
— Были двое от жены-покойницы, да не выжили. А так вообще не знаю.
— Мы пока не женимся, детей не считаем.
— А ну-ка, покажись, голубчик, подойди поближе к свету, уж больно ты остроумный.
Юр краснеет и, утратив свою обычную наглость, отступает в тень.
— Решительная ты, барышня, — лицемерно хвалит ее Бобочка. — Столько мужиков, и не боишься?
— А чего мне их бояться? Я сюда приехала, чтобы с людьми познакомиться, детей учить…
— Легкий хлеб, — с неприязнью бормочет Пащук.
— Чересчур легкого хлеба не бывает. Какова работа, таков и хлеб.
— Работа, работа, — презрительно фыркает Пащук. — Так только говорится. Крестьянская работа одна, господская — другая. Господа все больше языком работают, а мы — руками.
— Неправда, — защищается Агнешка. — Любая работа хороша, если приносит пользу.
— Чепуха. Сами-то небось на учительницу выучились.
— Я, прежде чем выучилась, успела всякого хлебнуть. Я не белоручка. И мне бы очень хотелось, чтоб у каждого и головы были крепкие и руки. — Она прикасается ко лбу, потом взмахивает сжатыми кулаками.
— А у вас где крепче? — хохочет Герард. — И мужиков вы не боитесь? В самом деле?
Одна лишь молчавшая Уля чутьем зверька уловила заговорщические жесты и перемигивания кузнеца с подручным. Юр, прячась в тени, крадется к Агнешке, подбирается все ближе и ближе, заходит сбоку. И вот Герард дает ему знак. Уля криком предупреждает об опасности и кидается вперед, но бдительная бабка успевает удержать ее. Прокоп опускает зеркальце, в которое любовался своей остриженной живописными ступеньками головой. В тот же миг Юр проскальзывает под локтем Агнешки и, оказавшись прямо перед ней, молниеносно обнимает ее, пытается приподнять, но вот уже сам лежит на земле, сбитый с ног безупречно выполненным приемом дзюдо. Он не успел еще встать, а по кузнице уже пролетел общий вздох веселого изумления. Пристыженный Юр возобновляет попытку — и во второй раз падает на спину. Уля и Марьянек глядят на Агнешку с восторгом, остальные шумно выражают удивление. Только бабка Бобочка сердито фыркает и по своему обыкновению возмущенно сплевывает.
— Ну и девка! Т а к о й здесь еще не бывало! — приглушенным баском бормочет Прокоп.
Агнешка же, не расслышав, улыбается ему:
— Все благодаря вашему зеркальцу. Оно меня вовремя предостерегло.
— Гляжу и глазам не верю. — Кузнец бросает работу, встает напротив Агнешки, потирает ладони, сгибает в локте руку с растопыренными пальцами: — А ну, попробуем, к т о с и л ь н е е.
— Продолжение следует, — колеблется Агнешка. — Может, как-нибудь в другой раз. Например, в вашем клубе.
— Нет. Давай сейчас.
Тогда Агнешка становится в такую же позицию и делает вид, что замахивается. Когда же кузнец собирается всей тяжестью тела и силой руки навалиться на ее ладонь, Агнешка неожиданно уклоняется. Кузнец закачался, сделал по инерции несколько мелких шажков и, пытаясь вытянутыми руками найти опору, столкнулся с Бобочкой.
— Святой дух! — вопит старуха. — Вот бесстыдники!
— Заткнись! — цыкает на нее кузнец. И, еще не успев перевести дух, поворачивается к Агнешке: — Кто вас научил таким… штукам?
— Один солдат, нездешний. Хотите — я и вас научу.
— Мы и сами кое-что умеем, можем показать, — вступается Пащук за посрамленного сына.
— Как же, покажете вы ей, покажете… — визжит Бобочка. Старуха задета за живое, уязвлена. Размахивая клюкой, она тащит к двери замершую от восхищения Улю.
— Пани Бобочка, — останавливает ее Агнешка, — у меня и к вам есть дело. Подождите.
И обращается ко всем:
— Может быть, теперь мы поговорим о детях? — И спрашивает Пащука: — У вас есть дети?
— Одного вы уже научили уму-разуму, — неохотно отвечает Пащук, показывая на Юра. — Старшая дочь на выданье. Есть еще одна, маленькая, учили ее чему-то там, в Хробжицах.
— В каком она классе?
— Кабы я знал… — задумывается Пащук. — Герард, у тебя память получше, в каком Геня была классе?
Кузнец, нахмурившись, глубоко задумывается.
— Она вместе с моими ходила, пока они не потонули. Нет, не помню.
— Может, вы мне про другое расскажете, — настаивает Агнешка. — Почему дети перестали ходить в Хробжицы?
Кузнец молчит. Из темного угла отзывается Юзек Оконь:
— Это мы не захотели. Мы сами.
— Что случилось с паромом?
Тягостное, испуганное молчание решительно нарушает бас Прокопа:
— Несчастье. Не стоит вспоминать.
— Мне бы хотелось поговорить с паромщиком. Где его найти?
Снова тишина, и вдруг Улин голос:
— Он был из Хробжиц. И после этого умер в больнице.
— После чего?
Бобочка впивается костлявыми пальцами в Улино плечо. Молчание.
— А я знаю! — хвастливо восклицает Марьянек. — Наши его так отлупили, что он взял и умер.
— А зачем он хотел все на нас свалить! — вспыхивает Макс. — Чего кричал, будто мы его сперва напоили? Из-за него мой брат в тюрьме гниет, не слыхали еще?
— Хробжицкие псы!
— Как они к нам, так и мы к ним!
Агнешка подождала, пока не улеглось возбуждение.
— А что случилось с сыном Пшивлоцкой, вам известно?
— Вот уж кого не жаль, — перебивает ее Пащук, у которого даже глаза сузились от злости. — Яблочко от яблоньки недалеко падает.
— Это очень скверно! — возражает Агнешка. — Нельзя допускать, чтобы дети дичали. Почему они швыряются камнями? Почему мучают собак? А почему вы не знаете, в какой класс должна ходить Геня? А почему, — обращается она к Бобочке, — у вашей Ули голова больная?
В глазах Бобочки загораются злые огоньки:
— Ты что, учительница или из полиции?
Агнешка наклоняется к ней и произносит громким шепотом:
— Да сейчас нигде во всем свете колтунов не сыскать. Про вас в газетах напишут.
Бобочку аж затрясло.
— Чтобы других учить, надо самой голову на плечах иметь! — кричит она. — Циркачка!
Напрасно Уля тянет бабку за рукав, глазами умоляя ее замолчать. Бобочка силой выпихивает ее за порог. Девочке все же удалось извернуться и на прощание послать Агнешке выразительный, неимоверно печальный взгляд.
Агнешка подходит к наковальне, берет запаянную трубку:
— Для самогона?
— Э-э, какое там! — небрежно бросает Герард. — Так просто, садовнику для часов.
Мужики не скрывают усмешки, однако многозначительно переглядываются: догадливая. Кузнец помрачнел и отнял у Агнешки змеевик, чтобы она его слишком долго не разглядывала.
— А ну, сбегай к Зависляку, — говорит он Юру, — отнеси, для него делали.
Кузница постепенно пустеет. Пащук ушел не попрощавшись. Макс, не рассчитывая больше увидеть что-либо интересное, добродушно поддразнивает Марьянека:
— …и что? Как же нам быть? Не хочешь со мной мириться?
— Дай дяде руку, — вмешивается Агнешка.
— Но у него же н е т руки.
— Есть. Вот он тебе ее протягивает. В знак примирения.
— Левую?
— Левую тоже хорошо.
Марьянек приподнимается на цыпочки и шепчет Агнешке на ухо:
— Я их не люблю. Всех троих. Они смеются над моей мамой.
Прокоп с хрустом потягивается и хлопает Юзека Оконя по плечу.
— Пора, дружище, ужинать. Пошли, малыш, отведем тебя к маме. А учительницу домой. После купания никогда не знаешь, чего больше хочется — есть или спать… Эх, Павлинка, Павлинка… Была у нас в Гусичанах за Бугом, — мечтательно произносит он, — отличная баня, в жизни другой такой не увижу…
Марьянек крепко держит Агнешку за руку обеими своими ручонками. Так они и выходят.
В большой кухне у Зависляков подходит к концу субботний ужин. Еды было вдоволь, судя по остаткам на тарелках, а главным образом по отяжелевшим, словно в праздник, гостям. Они и выпить успели — не так уж много, но и не мало: посреди стола стоит порожняя бутылка с этикеткой, другая, охраняемая Януарием, пуста наполовину. Из соседней комнаты, где Павлинка укладывает детей, слышится хныканье.
Януарий, изрядно выпивший, кричит сестре в открытую дверь:
— Павлинка! Я тебя спрашиваю. Чего эта красотка не пришла ужинать? Павлинка, поди сюда. Ты звала ее?
— Звала. Тише, Януарий. Дай детям спать.
— Пусть спят. Семен, тогда ты скажи: хорошо это или плохо, что она не пришла.
Семен, не отвечая, проводит большим пальцем по струнам гитары, прислушивается, низко склонив голову, и подтягивает струну.
— Ты сам на нее вылупился как баран на новые ворота, — тянет свое Зависляк. — А она хоть бы на тебя плюнула. Что ты по сравнению с комендантом!
— Хватит пить, Януарий, — просит Павлинка и пытается отнять у него бутылку.
— А почему бы мне не пить, сестра? С твоей железной гвардией пью, с нахлебниками, с зятьями, можно сказать. Так или не так? — Зависляк стучит кулаком по столу, звенит посуда. — Семен! Макс! Прокоп! Юзек! — по очереди выкликает он, вращая налитыми кровью глазами. — Все обжираете нас, зятьки, дом поганите — кто же из вас женится наконец?
Семен чуть громче берет на гитаре аккорд.
— Ну, Павлюся. — Януария подстегивает и собственное необычайное красноречие, и молчание гостей. — Кто тебе подходит? — Он оглядывает собутыльников и снова поднимает наполненный стакан. — Юзек Оконь — мужик красивый, но глуповат — с таким что захочешь сможешь делать. Прокоп, тьфу! От него илом воняет, хотя ничего не скажу — работящий. Макс… малость подпорчен, но… уважительный. Семен…. Семен самый верный. Всегда знает, что у тебя в кастрюлях. Когда ж ты наконец, Семен, сукин сын, перестанешь называться «дяденькой»!
Фальшиво зазвучал новый аккорд — и Семен еще больше подтягивает струну.
— Что это на тебя нашло, Януарий? — Павлинка робко поглаживает брата по рукаву. — Такой ты всегда тихий. Такой спокойный.
— Не хвали ты меня, Павлинка, не подлизывайся. Небось, как гости уйдут, запоешь по-другому. Ты прекрасно знаешь, когда я тихий, а когда шумный.
— Ну и ну! — растерявшись, возражает Павлинка. — Кто бы подумал! Да такого человека днем с огнем не сыскать.
— Ишь ты, разобралась. Я, понимаешь, о чести твоей забочусь, отца твоим детям ищу. Приехала городская дамочка, я и подумал — стыдно тебе будет. Самое время поговорить. Пора кончать эти субботние ужины, хватит задарма животы набивать. Я сегодня же хочу услышать, кто из вас?
Трое рыбаков, обидевшись, подымаются из-за стола. Павлинка останавливает их, усаживает, подсовывает закуску. Руки у нее дрожат от стыда и досады.
— Ну как же ты так, Януарий… Гостей пугаешь, а ведь все они тебе товарищи…
Януарий снова наполняет рюмки. Семен, перевернув свою вверх дном, отказывается. Все остальные пьют. Павлинку передергивает.
— Нехорошая у тебя водка. Вонючая.
— Нехорошая? — недоверчиво повторяет Зависляк. — Очень хорошая. Завтра на вечер я еще лучше принесу, вот увидите. Уж такое будет веселье — собаки взвоют.
Тем временем Макс, Прокоп и Юзек, нагнувшись к Семену, успели тихонько обменяться с ним парой слов. Резко звучит вступление, и рыбаки громко подхватывают мелодию:
— Чего это вы — «сестры не трожь»! — обрушивается на них Павлинка. — Да разве он меня хоть когда тронул! Это он шутит все, шутит, да и только.
Макс двусмысленно кривится и крюком своей железной руки царапает клеенку. Оконь с сомнением покачивает головой. А Прокоп только переводит тяжелый внимательный взгляд с Януария на Павлинку и снова на Януария. Они не спорят с Павлинкой, но в их единодушии скрывается предостережение Зависляку и угроза. В соседней комнате заплакал грудной младенец. Семен вскакивает, бросается в боковушку, склоняется над ребенком, поправляет сползшую перинку, бормочет что-то невразумительное, но ласковое.
— Не боюсь я вас! — вдруг вспыхивает Зависляк. — Никого не боюсь. Балча не боюсь. Выхожу, черт побери, из повиновения. А ты, Семен, — набрасывается он на входящего Семена, — прислужник, прихвостень, так и передай своему хозяину. Семен… — Голос его ломается, становится мягче: как у всех пьяных, настроение у Януария быстро меняется. — Ты лучше всех, я тебе одному все отдам, братом мне будешь, согласен? — Он наливает две рюмки: — Выпей со мной, Семен, за любовь.
Семен скупым жестом отказывается.
— Не хочешь?
— Самогон.
— Самогону за любовь не выпьешь? За Павлинку?
Семен молча отодвигает рюмку.
— А за эту, из города, которой ты кровать тащил, небось выпил бы?
У Семена сужаются зрачки. Он кивает головой.
— И за коменданта твоего, который на той кровати спать будет, тоже бы выпил?
На губах Семена появляется тень улыбки. И он снова кивает.
— Черная твоя душа! Эх ты! Да я вас обоих прикончу.
Януарий замахивается на Семена бутылкой. Скрипит дверь, ведущая из сеней. Семен непроизвольно заслоняется гитарой — бренчат струны. Януарий видит, кто вошел. Краем глаза он замечает язвительную, недоверчивую усмешку Макса. И в какую-то долю секунды изменяет направление броска. Бутылка разбивается о дверной косяк над самой головой Балча.
— Тебе повезло. — Балч подходит к жбану в углу, нагибается, ищет на лавке черпак. Трое рыбаков, обойдя его стороной, выходят из комнаты. Перепуганная Павлинка запирает дверь в боковушку и становится между Балчем и Януарием. Балч мягко отстраняет ее. С полным черпаком в руке он подходит к садовнику и выплескивает воду ему в лицо.
— Отрезвел? — тихо, почти заботливо спрашивает он.
Януарий горбится, втянутая в плечи голова клонится набок.
— Что прикажешь?..
— Слушать надо, Януарий. Марш на работу.
Януарий покорно семенит к двери. Семен со вздохом вешает гитару на гвоздь у окна, но Балч знаком показывает, что он может остаться. И сам выходит вслед за Януарием.
Вернувшуюся из кузницы Агнешку встречает в темноте сонное щенячье повизгиванье. Оно доносится не с кровати, где она оставила Флокса, а из угла возле двери. Не плачь, Флокс, нет у меня для тебя времени, должна же я наконец устроиться. Агнешка шарит по стенам в поисках выключателя, обнаруживает его за кроватью и зажигает свет. Только теперь, при электрическом освещении, кроме двери, ведущей в класс, она видит напротив другую дверь — едва заметную, потому что она плоская, вровень со стеной, побелена и заставлена кроватью. Агнешка осторожно тянет за ручку — заперто. Она пожимает плечами. Впрочем, может быть, так лучше. Неудобно ходить все время только через класс. Если когда-нибудь приедут гости… приедет гость… Стоп. Об этом не сегодня. Решено. Нужно будет попросить ключи от этой двери.
Милая Павлинка! Флокс лежит на рогожке, покрытой кроличьей шкуркой, возле рогожки две мисочки, одна с остатками галушек, другая с водой — полный комфорт. А на стуле ее клетчатые брюки и куртка — значит, и с этим все в порядке. Шкаф, конечно, не помешал бы. Ну, а пока хватит гвоздей в стене. Агнешка распаковывает несессер, раскладывает на краю жестяного умывальника всякие женские мелочи, среди которых много пустых пузырьков от лекарств. Потом начинает раздеваться, собираясь помыться перед сном. За окном шаги. Агнешка завешивает нижнюю часть окна своим поплиновым плащом. Разыскивая полотенце в несессере, она натыкается на альбом с фотографиями и, вздохнув, раскрывает его. На одном из снимков семилетний мальчуган. Подпись: «Любимой систричке — Кшись». На другом — группа школьников, девочек и мальчиков, под транспарантом с надписью: «Мы из «Колумба». В центре группы Агнешка, в руках у нее какой-то предмет — масштабы фотографии не позволяют непосвященным определить, что именно. Но Агнешка знает и помнит. Прощальный вечер, прощальная фотография и этот подарок от всех ей на память. Любимый общий дом, славная большая семья. Где вы все сейчас, в эту минуту? Думает ли кто-нибудь обо мне? А ты? Нет, не надо задерживаться на этой карточке с двумя загорелыми фигурами на морском песке. Перевернем страницу. А на следующей — маленькая скромная могилка. Кшись. Пузырьки от лекарств. Хватит. У меня начинает першить в горле, предостерегает себя Агнешка. Я слишком сентиментальна. И она проглатывает горячие предательские слезы. «Колумба», однако, следует пристроить как-нибудь получше. Агнешка развязывает кретоновый мешочек и вынимает превосходно сделанную модель знаменитого парусника. Встав на стул, она пытается подвесить кораблик к лампе. Голая лампочка слепит глаза. Агнешка кладет кораблик в сторону, набрасывает на плоский козырек свою пеструю косынку. В верхней части окна, над плащом, она видит чье-то лицо — кажется, это тот самый умник, Юр Пащук. Обозлившись, она показывает ему язык, и лицо отлипает от стекла. Агнешка поворачивает выключатель и начинается мыться в темноте. В окне появляется кружок света от электрического фонарика. Острие луча скользит по обнаженному плечу. Слышны шаги, перешептывание, какая-то возня, потом глухой голос Семена: «Вон, стервецы!» И наконец все затихает.
Но ненадолго. Слышится осторожное царапанье по таинственной двери за кроватью. А вот сквозь замочную скважину пробивается полоска света. Агнешка отбрасывает полотенце, становится коленями на кровать и заглядывает в щелку. Но дверь стремительно распахивается, и она попадает в объятия к Балчу.
Агнешка вырывается и пятится назад, в глубину комнаты, сдернув с окна плащ, она набрасывает его на себя. Полоса света из открытой двери упирается в кровать и стелется по полу. Флокс ворчит сквозь сон, вздыхает, но не просыпается — Агнешка лишь позже вспомнит, что едва успела удивиться этому. В прямоугольнике двери она видит Балча. Он близко, на расстоянии всего двух-трех метров, а кажется, что где-то в другом измерении, в другом мире, о котором Агнешка не думала и ничего не знает: Балч у себя. Он живет прямо за стеной, за тонкой дверью. Именно из-за этой поразительной близости ярко освещенная чужая комната кажется нереальной, как подводная пещера из сновидения. Обнаженный до пояса Балч, с полотенцем на шее, в брюках от выходного костюма и парадных сапогах, стягивает со своего дивана зеленое солдатское одеяло, входит к Агнешке, одним прыжком перескочив через ее кровать, и плотно завешивает доверху окно. И только тогда зажигает свет.
— Визит и ответный визит, — беспечно начинает он, — знаю, понимаю, хотел. Ну и что ж. К черту условности. Прошу оценить — ради вас я специально принарядился. Отправляясь к Лёде, я никогда не переодеваюсь, мы друг к другу привыкли. Кстати, на сегодня с Лёдой полный порядок. Очередность визитов в дальнейшем будет зависеть от вас.
Агнешка оцепенела, она слушает и не слышит. Без единой мысли, ничего не чувствуя, смотрит она на Балча. В этом странном сне нашлось место и для испуга, и для отвращения, и туда же без всякого позволения, вопреки ее воле, ворвался он сам, этот человек с крепким смуглым торсом и глухим голосом…
— Вы возмущены? А ведь это простая откровенность. К чему церемонии. Мы соседи. Более того, вы живете у меня.
Но недолгая растерянность отступает под напором реальности, испуг, отвращение и прежде всего само присутствие этого незваного гостя обрушиваются на нее оскорбительным ударом, сливаются, превращаясь в обиду, тягостную, как непрошеная ненависть.
— Уйдите отсюда.
Балч сперва окидывает взглядом Агнешку, которая с детской беспомощностью закрывает лицо руками, потом себя, будто собственный вид поразил его только теперь.
— Я хам.
Он немного отодвигает кровать от двери, входит в свою комнату, берет со спинки стула чистую рубашку, надевает ее, торопливо запихивая в брюки. Вот он вступает в единоборство с галстуком. И снова возвращается к Агнешке.
— Поглядите. Теперь лучше?
Агнешка кончает считать в уме до тридцати. Так ее учили. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Не поддаваться. Не делать глупостей. Так уж случилось. Ничего особенного. И, смерив Балча холодным взглядом, она произносит со светской непринужденностью:
— Галстук безнадежно плох.
— Лучше я не сумел. Может быть, вы…
— Не стоит. Пан Балч, я хочу остаться одна. Серьезно.
— Одна. Одна. Учительница не может быть одна. А дети?
— Хорош ребенок.
— Как прошла первая разведка в район кузницы?
— Вы за мной следили!
— Как бы не так! Свои глаза у меня зоркие, но чужие тоже не обманут.
— Бедные люди.
— Из-за меня — бедные?
— Вы все только о себе. А я думаю о деревне вообще, о школе.
— Я тоже думаю о школе, о вас… Я вас понимаю. Лучше, чем вам кажется. Я помогу. Я ведь обещал. Вот только боюсь, детей вам не собрать.
— Не смешите меня. Школа без детей? Я условилась, что сразу же, в первый день занятий, сюда приедет инспекция. Школа начнет работать.
Вовлеченная в разговор о самых важных для нее проблемах, Агнешка не замечает, что и опасения и обещания Балча не совсем искренни, что он думает о другом и любой ценой пытается затянуть свой визит, потому что ему хочется быть с ней, возле нее и иметь возможность легким движением, незначительной интонацией, улыбкой и блеском глаз одновременно и сказать ей и не сказать, как сильно она ему нравится. Достаточно ли это ясно ему самому? Пожалуй, наполовину. Он произносит какие-то слова, но осаждающие его неясные мысли и чувства, вызванные ее близостью, ке связаны с тем, что он говорит. Он видит и знает, что плащ сполз у нее с плеча, и поправляет его. Видит и знает, что одна прядка волос упала с виска и щекочет уголок рта, — и ему хочется прикоснуться пальцами к этой прядке, но он не осмеливается. Впервые он переживает робкую радость почти неизвестного ему отношения к женщине. Он поправил плащ у меня на плече. Агнешка знает это и запоминает, хотя одновременно не знает и пытается забыть. Она прячет это в самые сокровенные свои тайники и потому-то вопреки словам, вопреки мыслям настраивается на непонятные ей чувства этого чужого человека. Откуда у меня такое отвратительное кокетство, пугается она, такая испорченность? Что мне мерещится? Разве я не вижу, как он на меня смотрит? Разве не догадываюсь почему? Нет, твердо решает она. Не знаю.
— Хотите школу — будет вам школа. Инспекция — черт с ней, и с инспекцией все утрясется, возможно, неофициальным путем. У меня еще есть трофейный коньяк и ром. А вам здорово идет этот задор, эта настойчивость и мечтательность…
— Задор и настойчивость — согласна. Мечтательность — нет.
— Вы не любите мечтать? — Балч берет в руки модель корабля, подносит ее к свету, вполголоса читает посвящение, написанное на борту: АГНЕШКЕ, ВСТУПАЮЩЕЙ В ЖИЗНЬ, — «КОЛУМБ». Красивая игрушка. Колумб — это кто? Наверно, жених?
— Гораздо больше. Пан Балч, мы уклонились от темы.
— Да, да, знаю — школа. Школа и школа! — Терпение Балча иссякает, он невольно повышает голос. — У нас школа — это фикция. Цифра для статистики, не более того.
— Вы здесь не кричите, Флокс спит.
— Знаю, что спит. Я его попросил об этом.
— Что это значит?!
— А вы уж бог знает что подумали! — хохочет Балч. — Он навестил меня до вашего прихода. Чересчур доверчив, бедняга! Мы с ним разделили ужин. По-братски: немножко галушек, по стопочке чистой. Потом я уложил его спать.
— Вы!
— Я. И я же принес ваши вещи от Пшивлоцкой.
— Я никогда этого не забуду.
— Это благодарность или порицание?
— Дайте мне, пожалуйста, ключ от этой двери.
— Мы уклонились от темы. — Балч вдруг становится серьезным. — Агнешка, детка. Вы здесь еще ни в чем не разобрались. Это не обычная деревня. Сброд. Адом тут никого не испугать, в райские кущи никто не стремится, а общепринятые правила вызывают смех. Двое-трое постоянно сидят за решеткой. Избранное общество, одним словом. Единственное, что более или менее держит их в норме, — это, знаете, что?
— Знаю, но по-своему, вы же, если я вам скажу, все равно не поймете.
— А может, пойму.
— Перед самым сном появляется такая неуловимая мысль… Может, даже и не мысль, а проблеск, совсем мимолетный. А иногда просто вздох, только необычный. Впрочем, случается это и утром, когда просыпаешься. О, вы все-таки улыбаетесь, вам смешно. Вы подумали, что я дурочка.
— Нет. Продолжайте. Так что же со вздохом-то, с проблеском этим?
— Да ничего особенного. Тогда человеку кажется, что придет новый день и что-то переменится… хоть немного.
— Вы хотели сказать — будет лучше. Нет, детка. Моим людям ничего подобного не кажется: им вообще ничего казаться не может. Одно для них непоколебимо, одно их сдерживает: моя твердая рука.
— Не верю.
— Вы в этом убедитесь.
— Я не поверю. Что это означает — «твердая рука»? Только твердая рука? Без всякой надежды? В этом, возможно, была необходимость на войне, в вашей роте. Но сейчас?
— Надежда — красивое слово. Особенно тут, у нас. Агнешка, здесь время в расчет не принимается, сама увидишь. Вчера, сегодня, завтра — всегда одно и то же, без изменений. И без будущего. Будущее здесь — в лучшем случае пожизненная пенсия для калек, людей, потерпевших крушение. Вы считаете меня чудовищем. Это не так. Я стараюсь по-своему, как могу. Вы видите…
Быстрым движением он протягивает руку к лампочке, опережая Агнешкину подозрительную настороженность, и она никогда уже не признается самой себе и не будет помнить, как вздрогнула, когда он коснулся пальцами, будто неумышленно, непослушной прядки волос на ее щеке.
— …свет, а ведь его не было. Весной снова примемся за болота. Землепашцы мы никудышные. Выкручиваемся кое-как, абы выжить — а мне одному за всех приходится в отчетах наводить тень на плетень, чтоб никто не придрался. Рыба из озера — раз, дерево из лесу — два, просроченное разрешение на оружие, мой грузовик и прежде всего… а неважно, черт побери!.. наша промышленность и торговля. Вам не холодно? Вы как-нибудь… этот плащ.
Что? А-а, плащ. Он на миг соскользнул с плеч, и теперь Агнешка плотнее закутывается в него. Скорей бы уж он уходил, этот Балч, оставил ее одну. Как она устала, как устала. Она слышит лишь обрывки фраз. Свет, рыба, лес, плащ. Да уходите же. Странно, почему не слышно этих слов: да уходите же. От внимательного взгляда Балча, наверно, не укрылась ее рассеянность. Воцаряется неимоверно долгая тишина — мучительная, обязывающая.
— Продолжайте.
— Благодарю вас. Итак: стабилизация. Здесь никто не верит в стабилизацию. Одни мечтают вернуться в свои края, другие чего-то ждут, а чего — я не знаю. Бабка этой Ули с колтуном, старая ведьма, ждет конца света. Януарий — возможно, войны. Семен мечтает стать министром или генералом. Павлинка, бедняга, ждет, чтобы кто-нибудь наконец на ней женился. Я держу их всех в ежовых рукавицах, потому что иначе невозможно. Хоть бы дети скорей подросли, я б их разогнал на все четыре стороны, на фабрики, в госхозы. Остальные… кто хочет, пусть спасается, а нет — пускай подыхают.
— Подыхают! Спасается! Это несовременные слова. Это анахронизмы. Время движется вперед, и мы вместе с ним — от вчерашнего дня к завтрашнему, дальше и дальше. Мир меняется, пан Балч.
— Я знаю. Мир меняется. А люди становятся хуже, мельчают.
— Это все, что вы сумели заметить?
— Остальное я предоставляю миссионерам. Вы увидите нашу новую жизнь. Увидите, как все друг друга обманывают и грызутся. Как отвратительно любят и отвратительно ненавидят. Боже мой, да ведь это те же самые люди, что были тогда, чудесные, энергичные ребята. Жалкие, ничтожные пьянчужки…
— Не знаю, как вы, но я, когда говорю л ю д и, имею в виду и себя.
— Светлая голова. А я себя не переоцениваю, для этого больше нет оснований. Все мы из одного теста, и вы, наверно, тоже.
— Наверно. Поэтому немного сознательности и разума никому из нас не помешает.
— Н е м н о г о — это не для меня. Все или ничего. Мелкие добродетели не по моему ведомству. Мелким святым я предпочитаю крупных мерзавцев. А вы сумеете стать крупной святой?
— Какой там святой! — обозлившись, защищается Агнешка. — Достаточно быть обыкновенным человеком. Для бывших героев этого, видимо, мало.
— Вы совсем еще зелены, — снисходительно, нисколько не рассердившись, говорит Балч. — Что вы можете знать о бывших героях.
— А вы отравлены, Балч.
— Возможно. Климат здесь нездоровый, малярийный. Хотите стаканчик водки?
— Я никогда не пью.
— Это тоже анахронизм.
— Скорее, травма.
— Жаль. Водка сближает. Я не умею ухаживать за женщинами. Дают — я беру. Черт…
— Уже поздно, Балч.
— Вы меня гоните, а у меня к вам просьба.
— Я вас слушаю.
— Вы умеете рисовать?
— Странный вопрос! Потому я и здесь. — Агнешка еле владеет собой — ведь затронута ее профессиональная честь, и в то же время ей в очередной раз приходится в душе отчитать себя за непростительную, навязчивую радость от сознания, что человек этот все еще осмеливается оттягивать свой уход.
— Хорошо бы для завтрашнего вечера приготовить красивую афишу.
— У вас есть чистый картон?
— Подождите минутку.
Балч отодвигает кровать, прямо с порога сует руку за дверь, вслепую шарит по стене и через минуту уже стоит перед Агнешкой с прямоугольной картиной под стеклом. Он держит ее на расстоянии вытянутой руки и, прищурившись, сосредоточенно рассматривает, однако искренняя, как показалось Агнешке, серьезность внезапно смазывается насмешливой гримасой плотно сжатых губ. На выцветшей олеографии орел в короне и между его белыми крыльями образок с черно-золотой мадонной. Балч переворачивает картину, кладет ее на стол, срывает с рамы пожелтевшую газетную оклейку и выдергивает картон. Раму с пустым стеклом он ставит в угол, но, передумав, запихивает в щель за печью, отходит, оборачивается и заталкивает еще глубже, пачкая при этом манжет рубашки.
— Вот вам картон. Он немного пожелтел, но еще прочен. Довоенный.
— Хорошо. К утру афиша будет готова.
— Я рад. И главным образом потому, что вы не расчувствовались над… гм… святыней.
— Так, как вы — над своими реликвиями.
— Откуда вы знаете? Эта картина намного старше вас. Она всегда и везде была со мной. Это почти талисман.
— Так почему же вы его уничтожили?
— По вашему желанию.
— Неправда. Меня не касается, что вы делаете со своими талисманами — вешаете их на стену или прячете на дно сундука. Забирайте это с собой. Я найду другую бумагу.
— Вы прекрасны в своем гневе. Только это несправедливо. Я ваше желание понял в другом смысле. Время идет вперед… от вчерашнего дня к завтрашнему — ведь это ваши слова. Вы же с первой минуты принялись меня обращать. Долой реликвии! Не так ли?
— Не так.
— Ну конечно, Агнешке, вступающей в жизнь, — «Колумб». Это не совсем то.
— Оставьте кораблик в покое!
— Святыня? Талисман?
Пальцы Балча невольно сдавливают борт «Колумба», и тогда Агнешка почти силой вырывает игрушку у него из рук и ставит на противоположный конец стола. Для этого ей пришлось нагнуться — всего лишь на секунду, — но, выпрямляясь, она спиной натыкается на его плечи и грудь. Теплое дыхание легкого поцелуя щекочет ей шею. Короткий миг — не ознаменованный ничем, кроме, пожалуй, ощущения взаимной неловкости. И не успела Агнешка инстинктивно оттолкнуть его — Балч отступает шаг назад. Теперь ее преждевременный испуг сменяется смущением. И даже стыдом — за свою самоуверенность и смешные преувеличенные страхи. А Балч заговорил так спокойно и непринужденно, словно все, что произошло секунду назад, ей только почудилось:
— Кстати, насчет афиши. Вы ведь знаете, как обычно пишут: первоклассный оркестр, работает буфет, форма одежды любая. Вход… столько-то. Нет, лучше не будем писать сколько — вытянем, что удастся. Напишите просто: сбор в пользу школы.
— Прекрасно! — радуется Агнешка и невольно протягивает руку. — Очко в вашу пользу.
— Сколько мне причитается? — Балч до боли стискивает ее руку и совсем близко притягивает Агнешку к себе. Выражение его глаз меняется. Голодным, настойчивым взглядом он впивается в ее лицо, в глаза, в губы.
— Кусочек сахару, — защищается Агнешка с притворной лихостью и левой рукой лезет в карман плаща. — Вот, пожалуйста.
— Терпеть не могу сахара и из рук не ем.
Сердитый голос Балча звучит глухо. Агнешка почти его не слышит, ей мешает шум, пульсирующий в ушах. Она пытается высвободить руки, но Балч локтем прижал их к груди. Всей тяжестью тела она отталкивает его массивный торс, вертит головой, чтобы не коснуться его лица. Агнешка сопротивляется, но в то же время знает, хотя предпочла бы не знать, что сопротивление ее не так уж искренне. В памяти мелькает воспоминание: она видит себя рядом с поваленным на глиняный пол нахальным Юром Пащуком. Картина меркнет, проваливается в темноту.
— Пустите меня!
— Сплетен боишься? — Слышит она возле щеки его прерывистый шепот. — Не бойся… я любому сумею заткнуть рот… заткнуть рот…
Но в тот момент, когда уверенный в своем преимуществе Балч ослабил хватку, Агнешка с такой яростью толкает его, что он отлетает в сторону.
— Уходите. И дайте мне ключ от этой двери.
Еще не затих срывающийся Агнешкин голос, как раздается стук и на пороге комнаты Балча появляется Лёда Пшивлоцкая.
— Я не помешала? — начинает она лицемерным, кисло-сладким тоном, едва скользнув взглядом по Балчу и перевернутому стулу.
Агнешка не успевает собраться с мыслями, чтобы ответить ей, как Балч выпаливает:
— Ты! Зачем пришла?
— Я ищу Тотека… — обращается Лёда прямо к Агнешке, словно она и не замечает Балча. — Куда-то запропастился с самого вечера, и до сих пор его нет… Уже поздно, холодно, а он нездоров…
— Ко мне твой сын не заходит, — обрывает ее Балч. — Тебе это отлично известно.
— Я подумала, может, он у нашей учительницы засиделся, по-соседски.
— И по-соседски ворвалась к ней через мою дверь!
— Пан Зенон, — наконец замечает Пшивлоцкая своего единственного пока собеседника и обращается к нему со снисходительной усмешкой, — если вам можно посмотреть, как она устроилась, то почему мне нельзя?
— Так бы сразу и сказала. Любопытство тебя сюда принесло. Да одно ли любопытство?! Я тебе что приказал? Помочь Зависляку бутылки мыть, вино разливать.
Слой, видимо, только что старательно нанесенного грима не смог скрыть темного румянца обиды и гнева, вспыхнувшего на лице Пшивлоцкой. Однако голосом Лёда владеет превосходно.
— Вы, наверно, не знаете, который сейчас час, — тихо произносит она.
— Черт с ним, со временем! А если так уж поздно, нечего таскаться по гостям!
— Простите, я, кажется, зашла не вовремя. — Лёда заставляет себя улыбнуться Агнешке. — Вы, верно, очень устали.
— Да. Очень, — подтверждает Агнешка. — Я только что сказала об этом паку Балчу.
— Весьма сожалею. Я все же надеялась, что мы с вами поболтаем по-приятельски.
— Охотно, но только не сегодня. — Агнешка еле сдерживает раздражение. — Извините меня! Спасибо, что зашли, и вам обоим в с в о ю о ч е р е д ь желаю спокойной ночи.
Они будто и не слыхали. Балч присел на корточки возле Флокса и безо всякой нужды пытается нарушить его сон, должно быть, проверяя, насколько успешно ему удалось одурманить беднягу. А Лёда, вместо того чтобы направиться к двери, подходит к столу, берет в руки кораблик и рассматривает его со всех сторон, не обойдя вниманием, разумеется, и посвящения на борту. Агнешка сжимает кулаки от злости. Ей хочется зареветь во весь голос, кричать, топать ногами, выгнать в шею этих нахалов. Ну что за люди! Устроили тут соревнование — кто кого пересидит. Улаживают свои делишки за мой счет. До чего ж они бестактны, бесчувственны. И такими же будут завтра, послезавтра, всегда — и я с ними. Зачем пришла эта Пшивлоцкая! И вдруг Агнешка ловит себя на постыдном открытии: она вовсе не испытывает благодарности к Лёде, как следовало бы, за то, что та выручила ее в трудном положении. Наконец-то Пшивлоцкая оставила кораблик в покое. Теперь она схватила и подносит к близоруким глазам лист картона, приготовленный Балчем, но, к счастью, не переворачивает его.
— Мне показалось, что это ваш диплом. — Пшивлоцкая с искренним или притворным разочарованием откладывает лист. — Вы такая молоденькая… наверно, прямо из института?
— Да.
— В самом деле? Это ваша первая должность?
— Первая.
— Как интересно. А почему именно сюда? В такие условия?
— По собственному желанию. Я воспользовалась правом выбора, получила согласие — все очень просто.
— Мне трудно это понять.
— Как-нибудь в другой раз я, может быть, объясню вам получше.
— Простите мое профессиональное любопытство. Видите ли, я тоже была учительницей. Поэтому мне хотелось бы знать…
— Врешь! — с неожиданной яростью перебивает ее Балч. — Это я скажу, чего ты хочешь. Ты выясняешь, кого я к себе привел! Это ее беспокоит! — продолжает он, обращаясь теперь к Агнешке. — У-чи-тель-ни-ца! Учила в Хробжицах — пока не выгнали.
— Неправда! — кричит Пшивлоцкая. — Я… по собственному желанию. Замолчи!
В один миг от Лёдиной притворной сдержанности не осталось и следа, косметический румянец погас, побурел на ее бледнеющих щеках.
— Убирайся! Убирайся отсюда! Ты! — Балч подталкивает Лёду к двери.
Они натыкаются на угол железной кровати, и Балч на ходу с яростью отшвыривает ее почти на середину комнаты. Еще минута, и вот хлопает дверь, скрежещет ключ в замке снаружи, с той стороны, вот где-то в глубине дома замирают последние ноты дуэта взволнованных голосов — и Агнешка наконец остается одна. Мерзавец, так и не дал ключа. Агнешка передвигает кровать к другой стене, а роковую дверь загораживает столом, хотя бессмысленность этого поступка очевидна, и только не понятно, плакать от этого хочется или смеяться. А еще нужно заняться Флоксом. Что он тебе сделал, этот страшный человек? Агнешка наклоняется над щенком, прислушивается к его дыханию и быстрым несильным ударам сердца. Пес лежит на боку, напряженно вытянув лапы и откинув назад голову. В щелках полузакрытых глаз еле-еле мерцает мутноватый отблеск света. Ну, наконец-то заворчал сквозь сон — почувствовал ласковое прикосновение. Ничего тебе не будет, песик, отоспишься, ты просто немножко пьяненький. Нельзя нам доверять этому человеку, помни!
Духи Пшивлоцкой, источающие запах ландыша, невыносимы. Надо проветрить комнату. Когда это одеяло успело соскочить с гвоздя? Внезапно Агнешка, словно получив удар в грудь, резко отступает назад. В черном незанавешенном треугольнике скопление призрачных лиц — подсматривают. Под ее взглядом они отпрянули, но в глубине, во мраке затаились, сбившись в кучу, застыв в ненасытном любопытстве. Агнешка превозмогла невольный приступ растерянности. Спокойно, в упор смотрит она на неясные тени, на полуоткрытые рты, на детский нос, расплющенный о стекло и потому отчетливо видимый, всматривается в чьи-то глазницы, которые кажутся вырезанными в уже знакомом контуре лица. Где-то сбоку, в укрытии, отрывисто рассмеялась женщина, смех резко обрывается — и голова Юра исчезает, будто сдунутое в темноту видение. Агнешка, не сводя глаз с окна, делает шаг вперед. Детский нос скользит вниз и пропадает. На одну голову становится меньше, а вот и еще на одну. Пусто. Тихо. Агнешка снимает одеяло, распахивает окно настежь, высовывается наружу. Быть может, то, что она слышит, — затихающий отзвук шагов, а может быть, тревожное биение ее сердца. Легкий ночной ветерок приносит с озера насыщенный мокрой гнилью шум тополей и ив. Беззвездные провалы в небе поглощают еле слышный собачий лай. Всё далеко. Все далеко. Ты. Простил бы ты меня, если б видел, если б знал? Я сама ничего не понимаю. Нет, я не боюсь этого человека. Я начинаю бояться самой себя. Я одна. Взять Флокса, уйти, убежать. Вздор. Как же афиша — я обещала. Глупости, отговорка, не в том дело. У меня першит в горле. Может быть, насморк. Я переоценила свои силы. Не справлюсь. А это мы еще посмотрим. Я ему еще покажу. Только бы он перестал так улыбаться, так смеяться. Пусть улыбается. Спокойной ночи, Стах. И неуловимая мысль перед сном — завтра…
— Кто здесь?
Острота восприятия, чуть притупленная полудремой, все же заставляет Агнешку невольно вскрикнуть на миг раньше, чем она успевает сообразить, где находится и что с ней творится. Острая боль в виске, прижатом к оконной раме, постепенно проходит. Кто-то только что, когда она задремала, набросил ей на плечи лежащее рядом одеяло — в этом она уверена, в памяти почти ощутимо сохранилось прикосновение чьей-то близкой, заботливой руки. Окончательно проснувшись, Агнешка вслушивается, вглядывается в темный двор. Сначала она улавливает шум шагов, потом различает очертания человеческой фигуры. И наконец в ответ на ее вопрос кто-то хрипловато, негромко произносит:
— Нет никого. — И, помолчав, добавляет еще тише: — Это я, Семен.
Пожалуй, больше всего поражает Агнешку то, что она ничему не удивляется. Если каждая минута полна неожиданностей, то не остается ни времени, ни возможности недоуменно и внимательно к ним приглядеться, удостоить титула необычайности, провозгласить их исключительность. Здоровый инстинкт молодости помогает мгновенно усвоить любые перемены в жизни, и они незаметно вплетаются в повседневность. Не было этой неуловимой мысли перед самым сном, а если даже и была, то усталость, а потом крепкий сон навсегда вычеркнули ее из памяти. Не видела Агнешка также никаких снов, которые следовало бы запомнить, чтобы узнать, добро или зло они предвещают. По правде говоря, если б не Павлинка, спалось бы Агнешке неведомо как долго, несмотря на весь с раннего утра поднявшийся шум, гудение и звон по случаю подготовки к вечеру. Павлинка пришла не слишком рано, уважая право своей подопечной на отдых, но в то же время не забывая о собственных обязанностях. Они с Марьянеком принесли в судках завтрак, в котором наяву воплотились далекие пасхальные воспоминания Агнешки, — молочный суп, а к нему крутые яйца и огромные шкварки. Всего этого хватило и Флоксу, опеку над которым принял Марьянек, выпросивший разрешение отвести нового приятеля к своим братишкам и сестренкам, к Астре и коровам, на пастбище. И проблема Флокса, к тайному облегчению Агнешки, чрезвычайно быстро была решена надлежащим образом.
В гораздо более мрачном свете предстают перед нею ее собственные проблемы. Одного того, что первый день в Хробжичках вопреки своим спартанским правилам она начала пиршеством на придвинутом к кровати столике (суп остынет, будет невкусный, решительно заявила Павлинка), достаточно, чтобы Агнешку замучила совесть. Что же дальше? Воды опять нет, а было бы совсем неплохо помыться. Как отсюда выйти? В классе рядом — гул мужских голосов. Агнешка узнает односложные слова, угрюмо бросаемые Януарием Зависляком. Ей неприятно, что она почему-то невзлюбила хмурого Павлинкиного брата. К тому же у нее нет особого желания на глазах у посторонних заниматься своим запоздалым утренним туалетом. Она выберется во двор через окно. А уж если на то пошло, лучше надеть брюки. Достаточно принять одно рискованное решение, чтобы оно повлекло за собой не менее рискованные последствия. Едва успев перескочить через подоконник, Агнешка замечает, что невольно попала под обстрел многих пар глаз, которые следят за ней критически и — она сразу это чувствует — неприязненно. В открытых дверях магазина Лёда Пшивлоцкая оживленно повествует о чем-то собравшимся вокруг нее женщинам, и Агнешке кажется, что вся эта милая компания поглощена исследованием ее комнаты через открытое окно. Лёда, увидев спрыгнувшую на крыльцо Агнешку, мгновенно поворачивается спиной. И все остальные единодушно делают вид, что не замечают Агнешку. Агнешка поступает точно так же. Это неприятно, потому что неправда, — обе стороны прекрасно понимают, что минуту назад украдкой подглядывали друг за другом. К счастью, эта неловкая ситуация не затянулась надолго, потому что стоило Агнешке сойти с крыльца и торопливо свернуть за угол, как стоящий на отлете магазин скрылся за домами.
Впрочем, в этой части поселка домов немного, и поэтому Агнешка, недолго проблуждав по заросшим, пылающим осенним румянцем тропинкам, попадает в густые прибрежные заросли и натыкается на маленький заливчик, где среди ивовых ветвей белеет клочок песчаного пляжа. Низкая волна лижет корму вытащенной на берег одинокой лодки. Тишина, безлюдье — наконец-то удастся нормально выкупаться. И совсем еще летнее солнце очень кстати прорвало пелену медленно подымающегося утреннего тумана, мутного, полурассеянного света. И вдруг…
— Извините. — Кто-то тянет Агнешку за переброшенное через плечо полотенце. — Можно вас на минуточку?
Агнешка от неожиданности чуть не выпустила из рук умывальные принадлежности и кувшинчик, которые захватила с собой. Юр Пащук. Она едва успела узнать его, а мускулы уже невольно напрягаются перед самым эффектным приемом дзюдо. Но этого не требуется. У принарядившегося по случаю воскресного дня Юра вид нисколько не наглый и не вызывающий. Он смущенно теребит красную кисть рябины и поглядывает вбок, туда, где тропинка сворачивает в сторону. Агнешка украдкой следует за его взглядом и замечает в гуще порыжелых кустиков застенчиво сгорбившуюся фигуру девушки. И ей жаль, что она по неосторожности спугнула молодую парочку. До чего ж тесны эти Хробжички — словно узкий островок, втиснутый между озером и болотами.
— Я слушаю. А может, как-нибудь в другой раз… Мне бы не хотелось вам мешать.
— Я быстро. Очень прошу вас… — Юр перевел дыхание, поглубже втянул воздух и, торопливо кивнув в сторону сидящей девушки, шепотом, и моля, и требуя, выдавил из себя просьбу: — Вы ей не говорите, не жалуйтесь!
— Про что не говорить?
— Про то, что было в кузнице. И что я подглядывал в окно. Вы ведь меня узнали.
— Узнала. Зачем ты это делал?
— Обозлился я очень. Дать сдачи хотел.
— Значит, мы квиты. Ты дал сдачи.
— Нет. Еще больше дурака свалял. Людям стыдно на глаза показаться.
— Это ты преувеличиваешь. И лучше всего покажись на вечере со своей девушкой.
Юр нахмурился:
— На вечер Ганка не придет. Ведь она — знаете? — из Хробжиц.
— Понятно. Но до чего ж глупы эти ваши раздоры.
— Я тоже так считаю. И Ганка. Вечные страхи — опротивело уже.
— Ну и что же делать?
Помрачневший Юр сплюнул.
— А я знаю? Возьму и уйду куда глаза глядят, а может, съезжу кому-нибудь по морде…
— Постыдился бы, Юр! Так-то ты думаешь о примирении!
— Я уж и сам не знаю, что думаю, — вздохнул Юр. — Извините меня.
— Извинила. И вообще, как тебе только в голову могло прийти, что я нажалуюсь. Зови свою Ганку, мы с ней познакомимся.
— Да она, знаете, ужасно стесняется.
— А ты, оказывается, ужасно осторожный. Ладно. Сматывайтесь отсюда куда-нибудь подальше.
Юр подымает на Агнешку глаза, и она видит, что притаившиеся в них обида и настороженность сменились робким доверием.
— Спасибо вам. Правда, для меня это очень важно.
Он подбегает к девушке, берет ее за руку, и оба исчезают за поросшим кустарником холмом.
Приятная встреча, увенчанная примирением, помогает Агнешке освоиться на новом месте и направляет по верному руслу дальнейшее течение событий этого дня. Во всяком случае, Агнешка себя в этом убеждает. Все идет своим чередом. Ничто не заслуживает удивления. И она ничему не удивляется. Все обойдется. И в самом деле обходится. Размещаются наконец в надлежащем порядке привезенные с собой вещи — впрочем, их совсем немного; «Колумб», согласно первоначальному замыслу, свисает с лампы. Удается и прогулка на пастбище — правда, опять начавшаяся с несколько необычного выхода через окно, ах, пусть дураки возмущаются. И беседа с Павлинкиными детьми удается, а это очень важно. Теперь уже Агнешка знает свои пионерские кадры во всем многообразии их характеров и нравов. Чтоб получше запомнить, она повторяет про себя пять имен, наделяя их, совсем как Гомер, эпитетами: Элька — смышленая, Томек — упрямый, Яцек — трусишка, Кася — плакса, Марьянек — поразительный фантазер. Пожалуй, станет поэтом, когда вырастет. А с самой младшей Павлинкиной дочуркой — почти-Гелькой, которой всего-то несколько месяцев, — Агнешка знакомится во время обеда. Почти-Гелька еще не крещенная, вздыхает Павлинка без особого, впрочем, огорчения, она только в бумагах записана, да и как тут окрестишь ребенка, если хробжицкий ксендз во всем, что касается Хробжичек, свои святые ручки перед богом умыл — только и знает, что проклинает да поносит здешних с амвона, страшит всякими ужасами ныне и во веки веков, отказывает во спасении. И в костел-то ходить только несколько самых старых баб осмеливаются. А на престольные праздники, если кому уж очень надо помолиться, приходится паломничать в Бялосоль. Это бы еще ничего, но как же ребенка-то в чужом приходе крестить? Никак нельзя, стыдно. Вроде уже дело шло к миру, а тут снова этого Тотека побили. Лежит сейчас Тотек в жару, и опять-таки все на Павлинкину голову, потому что Лёда в магазине кассу проверяет, счета, ну и буфет будет готовить к вечеру. Все это Агнешка успела выслушать в промежутке между грибным супом и сливовым компотом в пустой боковушке в молчаливом присутствии Семена, который только размеренно покачивал коляску с почти-Гелькой и шелестел дубовой веткой, отгоняя от малышки жирных осенних мух. И Агнешка даже забыла поблагодарить его за ночную опеку, потому что в первую очередь думает о том, как бы мало-мальски толково договориться с Павлинкой насчет питания и обслуживания и сразу же после этого, воспользовавшись отсутствием Пшивлоцкой, забежать на минутку к больному Тотеку. Ничего страшного, легкая простуда, обойдется. Все обойдется. Даже Астра уже на нее не лает и позволяет гладить себя, выгибая худую спину и с тихой блаженной грустью повизгивая.
Все обходится, обойдется… Неужели действительно обойдется? А о чем же и почему ей умышленно не хочется думать с самого утра? Например, об афише. Агнешка рисовала, старательно выводила буквы ночью, после того, как ее, задремавшую у окна, разбудил Семен. И потом прямо в руки Семену отдала тщательно исполненный шедевр каллиграфического искусства. По дороге на озеро она проверила — афиша висела на доске объявлений, перед самыми е г о окнами, притягивая к себе — это она тоже заметила — детей и подростков. А испорченная картина с мадонной? Она с трудом привела ее в порядок, прежде чем лечь спать, а утром безо всяких объяснений вручила Павлинке. Но почему же она не избавилась заодно и от зеленого одеяла? Неужели в самом деле забыла? И еще: неужели в хоре мужских голосов, доносившихся из класса и заставивших ее вылезти в окно, она действительно узнала только голос Януария Зависляка? А потом, у Павлинки, несмотря на выжидательные взгляды Семена, даже словом не обмолвилась о вечерних и ночных приключениях. Ну и получилось, будто они с Семеном заключили молчаливое соглашение. О чем? Ей и теперь еще не хочется в этом перед собой признаваться. Она избегает всего, что связано с н и м, — это запретная, опасная зона. Ах, заварилась здесь каша, и ничего-то не обошлось и не обойдется.
Скверно. Угрызения совести, как древесный жучок, пробрались в сознание и нарушили так заботливо созданный покой. Не надо лукавить перед собой, нужно быть честней и искренней, ничего не поделаешь. Отговорки и уловки ради того, чтобы на душе было спокойно, не очень-то помогают. Потерпи уж, душа, если заслужила. Агнешка решительно раскрывает извлеченную со дна чемодана тетрадь и долго разглядывает заголовок на первой странице. Книга плюсов и минусов. Страницы тетради разделены пополам. Агнешка не читает старых записей. Она добирается до чистой страницы, размашисто записывает название деревни, а под ним — сегодняшнее число. Приложив к губам кончик карандаша, задумывается. И как всегда в сложных обстоятельствах, закусывает губу. Но вот приходит вдохновение, и через две минуты Агнешка получает от собственных высших инстанций информацию следующего содержания:
Плюсы: (Тотек?); Марьянек — гномы (можно ли на них положиться?); Уля.
Минусы: 1) комедия в кузнице; 2) восстановила против себя эту ведьму; 3) коровы, Астра (нужно избавиться от городских привычек: почаще думать о Воличке, о детстве, оживить источники); 4) брюки — обдумать; вообще я недостаточно серьезна; 5, 6, 7, 8 … x … (знаю, не записывая: З. Б. — очень плохо). Агнешка быстро захлопывает тетрадь, чтобы не записать сделанного во время исповеди неожиданного открытия, что и эта искренность не вполне чистосердечна, потому что ее рукою двигало не раскаяние, а инстинктивное желание сохранить внутреннее спокойствие, поддержать неясные надежды. Быть может, это повлекло бы за собой ряд еще более мрачных размышлений, если б не рев мотоциклов, который стремительно нарастает и внезапно умолкает перед самым крыльцом. Взгляд в окно — и прежде всего хладнокровное движение: книга плюсов и минусов в одну секунду проваливается в самые недра чемодана. А теперь все остальное: шум в висках, дрожащие колени, до боли острое ощущение чуда, сбывшейся наяву абсолютно неосуществимой мечты, заполненные бестолковой суетой и восклицаниями секунды, пугающее счастье невероятной, сладкой неожиданности.
Как она выскочила к ним во двор? Как провела — среди собравшихся в ожидании праздничного вечера людей — к себе в комнату? — Агнешка едва помнит. (Е г о там не было, мимоходом запечатлевается в сознании, но она тут же гонит эту мысль.) Стах! Иза! Толек! Самые дорогие, самые близкие друзья колумбовских времен. Самые верные. Сегодня ночью она думала о них, словно они находились на краю света, — а они уже здесь. Первые гости. Первые в ее жизни гости — где, когда она была у себя дома? Значит, так это выглядит — стол придвинут к кровати, вместо стула поставлен на попа чемодан и уже надымили, уже Иза выудила сливы из оставленного про запас компота, неважно, что нечем их угостить, откуда у нее может быть. О, несколько кусочков сахару, превосходно, это даже символично, особенно для Стаха, впрочем, они привезли с собой вино и всякую еду, а потом можно будет наведаться в буфет, вы ведь читали афишу; Толек, ты захватил карты? Сыграем парочку робберов. О чудесная обыденность, с какой чудесной быстротой ты поглотила чудесную, но мучительную новизну, потому что сейчас лучше, привычно, никто ничему не удивляется, сидим, потягиваем вино, даже я, закусываем соленой соломкой, давайте сыграем в бридж, вот и прекрасно, вот и для чуда нашлось место.
Увы. Опять-таки желаемое не совпадает с действительностью. Желаемое Агнешкой. Ей бы хотелось, чтобы они не заметили этой афиши, но как же можно ее не заметить? И чтобы вся эта затея с вечером лопнула, чтобы не нужно было думать о нем и говорить или чтобы по крайней мере этот вечер сам собой, безо всякого постановления, перенесся на другой день. Увы. За дверью, в школьной комнате, все громче топот, все слышнее шаркают ногами в слишком, наверно, тесных башмаках и неуверенно пока еще покрякивают, покашливают, переговариваются. Наконец раздается нестройное бренчание настраиваемых инструментов. Все эти звуки постепенно подавляют легкость и непринужденность дружеской вечеринки у Агнешки. Бридж не клеится, и напрасно Стах призывает партнеров быть повнимательнее. После очередного скучного розыгрыша Иза тащит Агнешку в угол и почти насильно заставляет ее переворошить все тряпки и принять участие в обстоятельном обсуждении: как и во что одеться. Вот уже и Толек втянут в неожиданно забурливший круговорот событий, охвачен растущим возбуждением — он держит перед Изой зеркальце, чтобы она могла примерить бусы, а Стаха заставляет аккуратно застегнуть рубашку. Стах, нахмурившись, неведомо в который раз собирает, тасует и сдает карты. Итак, думает Агнешка, натягивая чулки, в сложившейся ситуации следует спасать все, что удастся. Без лишних чувств, без восторженности. По-дружески. Со Стахом — так, как ей хотелось в мечтах и как она запретила себе мечтать еще этой ночью, — сегодня не получится. Значит, на самом деле — и тут наконец Агнешка понимает, каково ее искреннее желание, и содрогается при этом соприкосновении с правдой — ей хотелось бы, чтоб они навестили ее как-нибудь в другой раз, только не сегодня.
А Иза, не пытаясь сдержать любопытства, подбегает к двери и глядит в замочную скважину — что же это за вечер.
— Почему они не начинают? — беспокоится она. Но после недолгого внимательного наблюдения тон ее голоса неожиданно меняется. — Честное слово, мне нравится.
С т а х. Что?
И з а. Не ч т о, а к т о. Высокий, мужественный, в моем вкусе. Ах, какой красивый!
С т а х. Толек, скажи ей, чтоб отлипла от двери.
Эти слова почему-то раздражают Агнешку. Она заступается за подругу:
— Твой братец, Иза, становится брюзгой. Как ты только его выносишь.
Иза, не подозревая о существовании подспудных осложнений, беззаботно смеется:
— И ты вынесешь, я уверена. Я ведь только до поры до времени. — И она многозначительно подмигивает Толеку. — А пока что у брата неплоха хата.
— Я думаю! — Толек строит жалобно-смешливую гримасу. — Где уж мне тягаться с бакалавром.
— А ты нас, девочек, не оскорбляй, — вспыхивает Иза. — Мы с ней тоже б а к а л а в р ы.
— Я и не думаю вас оскорблять, я просто завидую. А Стах у нас пошел в гору, вот что. Квартира доктора — это звучит гордо. Сестра доктора, жена доктора — весьма солидно.
— Бог с ней, с солидностью, — перебивает его Иза. — Денежки, жратва, кино, концерты, приемы — это да. Но ты не беспокойся, Толечек, нам и так будет хорошо. Лишь бы не в деревне.
Стах в сердцах швыряет карты на стол. Его красивое, совсем еще детское лицо заливается краской.
— Честное слово, я тебя не понимаю, Агна, — ломающимся тенорком взволнованно восклицает он, — Как ты могла на это согласиться!
— На что, Стах?
— Ты что, смеешься? На эту глушь, на этот сельский примитив. Я бы тут ни одного дня не выдержал…
— …без бриджа.
— Я к тебе приехал, а не в бридж играть. И не на мужицкую гулянку.
— Каждый из нас по-своему представляет, чего он хочет.
Толек протяжно, многозначительно свистит:
— О-го-о… Полемика обещает быть принципиальной. О высшей сути идеалов.
— Благоразумие тоже идеал, — бросает Стах, а поскольку он любит подчеркивать свое раздражение жестами, то невольно задевает свисающий с лампы кораблик. И тут он узнает его, задерживает на секунду в ладонях, смутившись и, пожалуй, растрогавшись, и злость вспыхивает в нем еще сильнее.
Иза, которая всегда схватывает все на лету, упрямо надувает прелестные пухлые губки:
— Колумб благоразумием не отличался.
— И в конце концов остался в проигрыше!
— Как для кого, — вмешивается Толек с явной подковыркой.
— Для себя. К черту! — кипятится Стах. — Архипольские рассуждения. Разве нельзя чего-то добиться, не проигрывая? Что это — извечный наш долг?
— Давайте не ссориться. — Теперь Иза принимается всех успокаивать. — Как бы то ни было, все мы — дети «Колумба».
Но Стаха не так-то легко убедить.
— Тем более мы не допустим, чтобы Агнешка погибла, — мрачно, с достоинством хмурит он брови и, описав рукой широкий круг, с пафосом заканчивает: — Разве это жизнь?
— Да она всегда была сумасбродка, малость чокнутая, — вздыхает Толек с теплой и насмешливой снисходительностью в голосе. — Известно, Агнешка-пионер. Крестная мать нашего дома родного — «Колумба». Ах, как я тебе, Агна, завидовал!
— Мы все завидовали, — признается Иза. — Но что поделаешь, от поэзии приходится переходить к прозе, такова жизнь. Сегодня и поверить трудно, что мы сами, такие еще сопляки, привели тогда в порядок эту полусгоревшую развалюху…
— А знаете, — вмешивается Толек, увлеченный волной воспоминаний, — ведь со своими ободранными стенами и торчащими трубами она тогда и в самом деле напоминала старую разбитую посудину.
— Кому же первому пришло в голову это название… — задумывается Иза. — Кажется, мне.
— Ой, нет! — возражает Стах. — Безусловно, Агне.
— Неважно, — отмахивается Агнешка. — Славная была у нас хибара, славный дом.
— Ну и что? — вздыхает вдруг Иза. — После нас пришли другие, прямо как к себе домой! А мы — адью!..
— А помните, — перебивает ее Толек, — одну нашу вечеринку? В зале еще вовсю отплясывают свинг, румбу и оберек, а дир вдруг хлопает в ладоши и произносит речь: «У ч и ч е л ь — это, мои дорогие, зодчий культуры, это, кроме того, законовед и судья, врач и ветеринар, это агроном, эстет и режиссер и…» — забыл.
— …и в о о б ч е, — подхватывает Иза, — авангард, а теперь пусть дежурные подметут зал и погасят свет, вам всем пора ложиться, а то не выспитесь. Спокойной ночи.
Все громко хохочут.
— Да он же не от мира сего!
— Хорошие были времена!
Иза первая возвращается к реальности.
— Баллады, баллады… — меланхолическим кивком головы она отгоняет прошлое. — Пришло время романов. Скажи-ка, Агна, кто это, вон там, такой серьезный? Ну, не притворяйся, будто не знаешь, о ком я спрашиваю.
Никто, к счастью, не успевает заметить предательского румянца на лице Агнешки, потому что в эту минуту раздается сильный, резкий стук в дверь.
— Войдите, — слова застревают у Агнешки в горле, сердце бьется неровными толчками.
Дверь отворяется, и входит Балч. Иза сжимает Агнешкин локоть.
— Он!
Балч, слегка всем поклонившись, обращается к Агнешке:
— Вы хотели встретиться с родителями. Родители здесь.
И после этого уже громче, задерживая внимательный взгляд на Стахе и Толеке, говорит:
— Я Балч. Солтыс. Если вам будет угодно, прошу всех к нам.
Не дожидаясь ответа, он широко распахивает дверь, переступает порог и останавливается, движением протянутой руки приглашая пройти в зал. В такой позе он простоял не долее секунды и, не взглянув больше на друзей, вошел в класс.
— Останемся, Агна! — шепчет Стах, и слова его звучат очень серьезно. Желваки, вспухающие под кожей по-детски розовых щек, трогают Агнешку.
— Ты — как хочешь, — подумав, отвечает она. — А я должна. Это мой долг. Ведь этот вечер, — объясняет она с едва уловимой иронией, — устроен в пользу школы.
— Меня это нисколько не касается. Корчма, а не школа.
— Водки не будет! — протестует Агнешка.
— Неужто?
— Увидишь.
— Жаль, — сокрушенно вздыхает Толек. — Ну да ладно, Стах, не стоит разбивать фронт национального единства.
— Ах, да чего там! — поддерживает его Иза. — Мне нравится. Он очень интересный…
Однако Агнешка незаметно одергивает ее и, чтобы никто не заметил, как вспыхнули у нее щеки, первая направляется к двери.
Словно наказывая молодых людей за промедление, Балч не сразу обращает на них внимание. Зато все остальные, как по команде, в полном молчании уставились на вошедших. Это неприятно. И поэтому вся четверка, оробев, останавливается в открытых дверях, словно подготавливая путь к отступлению. Странный вид у праздничного зала. И гости пришли, и оркестр, но в комнате тишина. У одной из стен стоит несколько стульев и школьная скамья, там уселись женщины, прижимая к себе испуганных ребятишек. У противоположной стены в ряд выстроились мужчины; часть из них во главе с богатырем Максом и хромым Пащуком держится несколько особняком, ближе к буфету, подчеркивая свою обособленность высокомерным видом и уже приготовленными для выпивки кружками. А в буфете царит Лёда Пшивлоцкая. У нее неестественным, стеклянным блеском светятся глаза, а на сильно нарумяненном лице застыла улыбка, которая, похоже, ее тяготит; она едва скользнула взглядом по Агнешке и Агнешкиным друзьям, ответив на поклон точно отмеренным кивком завитой головы. Итак, со вчерашнего дня радикальное изменение позиций.
Народ все еще подходит. В дверях, ведущих с крыльца, стоит Семен и собирает в старую военную фуражку плату за вход. Агнешку и ее гостей он не видит — уткнулся носом в свою кассу, будто подсчитывает бросаемые в нее бумажки и монеты. И все еще нет Павлинки. А разыгрываемая пантомима становится просто невыносимой. Наконец-то! Внимание переключилось на что-то другое. С крыльца, стуча сапогами, сгибаясь под тяжестью груза, вваливаются кузнец Герард и Януарий Зависляк. Они тащат к буфету деревянный ящик, ощетинившийся горлышками бутылок. Ах, Балч! Как он уверен в себе, словно распоряжается в собственной усадьбе. Подойдя к вновь прибывшим, он берет из ящика бутылку, разглядывает ее на свет.
— Этикетки почему не наклеены? — вполголоса спрашивает он Зависляка.
— А зачем? Здесь все свои.
— Дурень! А если проверка?
— Милиционер тоже человек.
Балч вытаскивает пробку, нюхает, морщится:
— Тьфу! Бабкой Бобочкой пахнет.
Диалог, хотя он и ведется полушепотом, хорошо слышен в гробовой тишине. И никто не отваживается ни шевельнуться, ни вымолвить словечко, только Макс толкнул Пащука локтем и громко фыркнул. Кузнец и Зависляк берут в буфете пустые кружки и присоединяются к стоящей особняком гвардии. Настоящий спектакль. Стах многозначительно поглядывает на Агнешку, и Агнешка чувствует, как ее лицо и шея заливаются краской. Она закусывает губу. Но вот наконец Балч соблаговолил их заметить. Он подчеркнуто низко кланяется и повторяет приглашение, на этот раз описав рукой в воздухе широкий полукруг, и тут же дает знак оркестру. Деревенский оркестр нарушает напряженную тишину громкими протяжными звуками. Снова команда Балча — и музыка умолкает, как ножом отрезанная.
— Граждане, — хлопает в ладоши Балч. — Давайте поприветствуем гражданку Агнешку Жванец. С завтрашнего дня она будет здесь учить ваших детей. По долгу службы приказываю: детей как следует вымыть, вычесать, одеть и к девяти утра прислать сюда, в школу. Неподчинившихся оштрафую. Таков закон.
Старый глуховатый Лопень, отец Пащуковой, Пелиной матери, высоко подняв кулак, внезапно выскакивает вперед.
— Тут гулянка, а не суд! — кричит он ломающимся фальцетом астматика.
— Балч! Хватит командовать! — поддерживает деда Юр Пащук.
По толпе мужчин у дверей и на крыльце прокатился шумок, ему вторит тревожный и глубокий вздох женщин. Жена Лопеня, которая слышит еще хуже мужа, с беспокойством наклоняется к соседке Коздроневой:
— Хе? Судить будут?
Гвардия возле буфета вытягивается в струнку. Однако это, видимо, ни к чему! Потому что Балч улыбается. Выпада Юра он будто бы и не расслышал, подходит к старому Лопеню и добродушно с ним заговаривает:
— Выпил, дедушка?
— Не пил я! — кипятится Лопень.
Тогда Балч обращается к внуку.
— Юр, проводи деда домой, пусть выспится. Сам можешь вернуться, но, — смотрит он на часы, — не раньше, чем через два часа.
Заскрипев колченогим стулом, срывается со своего места Пащукова:
— Я провожу отца.
— Нет, — резко осаживает ее Балч. — Вы будете со мной танцевать.
Юр колеблется, не зная, что делать.
— Макс, Герард, — приказывает Балч, — помогите Юру.
Кузнец стискивает зубы. Ему бы хотелось уклониться от неприятного поручения, потому что Лопень и Юр его родственники.
— Быстрее! — торопит Балч.
И все четверо весьма проворно выкатываются на крыльцо.
— Порядок, — бормочет Балч, провожая их глазами. — К черту всех!
Подождав возвращения кузнеца и Макса, он знаком разрешает застывшим в шеренге мужчинам подойти к буфету. А сам берет у Пшивлоцкой поднос с полными рюмками и несет его к Агнешке и ее гостям.
— Пан Балч! — Агнешкин голос дрожит от возмущения. — Это же водка.
— Не совсем. Самогон.
— Я просила…
Он перебивает ее и говорит так, будто отчитывает непонятливого ребенка:
— Воля масс — это раз. А два — цель оправдывает средства.
Первым сдается Толек. За ним Иза. Стах подымает стопку и тут же ее отставляет. Но Балч не ждет. Поманив пальцем Семена, он сунул ему поднос, а сам, высоко подняв рюмку, обращается к собравшимся:
— Первый тост — за культуру и просвещение.
И немедленно среди его верных приспешников возле буфета раздаются возгласы; им вторит звон стаканов и пивных кружек:
— За школу!
— За нашу учительницу!
— Пусть будут у наших детей крепкие руки!
— Крепкие головы!
— Чтоб хорошо водку пили!
— Чтоб все хорошо умели делать!
— Эй! Эге-гей! Виват!
Сквозь эти громогласные выкрики еле пробивается голос Коздроневой:
— Не пей, старый!
А за ней — погромче — Пащуковой.
— Знайте меру, мужики! — увещевает она. — Беда с этой водкой.
Агнешка уловила в хоре приветствий обрывки фраз, которые она с такой наивной чистой верой провозглашала вчера в кузнице, но сейчас они звучат насмешкой. Ее терзает обида и стыд. Поэтому она с благодарностью смотрит на двух взбунтовавшихся женщин, невольно наклоняется и гладит по голове прижавшуюся к Коздроневой перепуганную, готовую вот-вот расплакаться девочку. И тут на нее будто ушат холодной воды выливают. Коздронева жестким, решительным движением отстраняет дочку от непрошеной ласки, окинув Агнешку неприязненным взглядом, встает и вместе с девочкой идет в противоположный угол. Вслед за ней срывается с места Пащукова, тоже с дочкой, видимо той самой Геней, которая неизвестно сколько классов окончила. И еще две женщины прошелестели перед Агнешкой пышными юбками. Только глухая Лопенева, оставшись в одиночестве, подвигается и гостеприимно предлагает Агнешкиной компании занять как раз четыре освободившихся стула.
— Музыка — играть! — раздается в этот момент команда Балча.
Заворчал, загудел контрабас, намечая быструю маршевую мелодию, вслед за ним вступили кларнет, скрипка и аккордеон, и полились отрывистые звуки деревенского фокстрота. Балч, как и пообещал, пустился в пляс с Пащуковой. Ритм танца Пащуковой не знаком, и она с неохотой, не переставая отнекиваться, еле проковыляла с солтысом полкруга. Благо подвернулась Пеля — Пащуковой удалось выскользнуть из неласковых объятий Балча, и она тянет за руку красавицу дочку, чтобы та ее выручила. И тут вдруг до нее доходит, какую ошибку она совершила — ведь не кто иной, как Балч, выгнал Пелю из магазина, да и раньше разве мало стыда ей пришлось натерпеться из-за них обоих?
— Дьявол, дьявол… — покачивая головой, бормочет Пащукова и, огорченная, обозленная, возвращается на свое место у стены. Может, соседки ничего и не заметили, ведь как только Балч призвал к танцам, зал сразу заполнился парами, выделывающими всевозможные коленца.
— Обидел ты меня, Зенон… — жалуется Пеля.
— Ты же воровала, русалочка.
— А Пшивлоцкая, думаешь, не станет?
— Возможно, но так, что никто не заметит.
Как раз в это время они оказываются рядом с буфетом и остекленевший Лёдин взгляд, скользнув поверх склоненных голов пьющих, на миг настигает их; тогда Пеля назло сопернице томно улыбается, будто замирая от счастья.
Агнешка все время наблюдает за Семеном. Странный он человек. Она видела, как он вроде бы невзначай одну за другой выплеснул все рюмки, что были на подносе, за перила. Шапку с деньгами он отнес Пшивлоцкой в буфет, потому что никто больше не появляется, и сразу вернулся на крыльцо. Временами он искоса поглядывает на Агнешку, но тут же отводит взгляд и все высматривает кого-то во дворе. Кого он ждет? Ах, ну конечно же, Павлинку. Как заботливо он качал почти-Гельку, отгоняя от нее мух за обедом… А вот и Павлинка. С Касей-плаксой, понятно, эта уж нипочем не отцепится от материнской юбки. Почему ж это Семен вдруг убегает, ведь Павлинка улыбается ему, подает знаки?
Семен сквозь толпу танцующих пробирается к оркестру и дергает за рукав Юзека Оконя, деловито пиликающего на контрабасе. Тот, не переставая играть, наклоняется к нему, слушает.
— Я встану вместо тебя, — говорит Семен, — а ты поди потанцуй с Павлинкой.
— Чего это ты?.. — удивляется Оконь.
— Мне хочется поиграть.
— Ну валяй, играй.
Он отдает Семену смычок и инструмент, хлопает его легонько по плечу и, обрадовавшись возможности немного передохнуть, весело ныряет в толпу.
Агнешке не удалось подозвать Павлинку к себе. Какой-то парень с искусно уложенной, лоснящейся шевелюрой вразвалочку направляется в их сторону.
— О-ох, ну и пижон! — изумляется Иза.
Деревенский щеголь зазывно поглядывает на Агнешку, и поэтому Стах, хоть он и против этой гулянки, торопливо тянет Агнешку танцевать. Толек же растерялся, и вот уже щеголь в синем двубортном костюме и ярко-желтых ботинках склоняется перед Изой в совершенно неотразимом поклоне, лихо прищелкнув каблуками.
— Моя фамилия Варденга, Эдмунд. Разрешите вас пригласить?
Толек подталкивает заколебавшуюся Изу. Одному стоять ему неловко, он начинает разглядывать девушек и наконец осмеливается пригласить хорошенькую тоненькую брюнетку, которая робко прячется за спиной старухи Лопеневой.
— Иди, Терезка, раз пан из города просит, — подбадривает девушку Лопенева.
— Благодарю вас, — говорит Толек.
— Хе? Что?
Девушка краснеет и еще больше смущается.
— Моя крестная плохо слышит, — шепчет она.
А вот возле них проплывают Иза с Эдмундом Варденгой — и вдруг Терезка, собравшись с духом, кричит:
— Гляди, Мундек! — обиженно упрекает она щеголя и, приостановившись, поправляет тесную туфлю на левой ноге.
Эдмунд многозначительно усмехается.
— И ты гляди, — злым шепотом бросает он через плечо, — мне отказываешь, а…
Терезка тащит партнера подальше от агрессивно настроенного Варденги и решается заговорить.
— Пусть ваша девушка лучше с Эдмундом не танцует, — предостерегает она Толека. — Он хулиган. Картежник. Видеть его не могу.
Балч, как только заметил, что Агнешка танцует со Стахом, без всяких объяснений бросает Пелю и с мрачным видом направляется к буфету. Пшивлоцкая, конечно, только этого и ждала, она моментально передвигается к краю прилавка.
— Дай выпить, Лёда.
— Не надо, Зенон. Поганая какая-то сегодня водка.
— А хорошей у тебя нет?
— Дома есть. Пойдем. Януарий меня подменит.
— Ты с ума сошла.
— Нет. Мне надо с тобой поговорить.
— Вот еще!
— Послушай. По всей деревне ходят слухи, что она…
— Да ты сама их распустила.
— Все защищаешь ее. А ты лучше погляди, погляди, как она танцует, как прижимается. Кто они такие, эти, которые с ней?
— А черт с ними. Потанцуем, Лёда.
Павлинка сначала отказывает Юзеку Оконю. Она стесняется, робеет — не для нее эти развлечения, не по возрасту.
— Эх, возраст… — дразнит ее Юзек. — Да ты все равно как морковка — здоровая, сладкая, так и хочется укусить.
— Да что ты… Вон у меня детей сколько… сам знаешь.
— Такую красотку никто не пропустит.
Да, умеет парень польстить, знает, с какой стороны подъехать. И вот уже Павлинка отправляет Касю на крыльцо к другим детям и просит Юзека подождать, пока сыграют что-нибудь поспокойнее. Музыканты наяривают без передышки, одна мелодия обрывается и тут же сменяется другой. Вот наконец заиграли что-то медленное, можно попробовать ходзоны[3]. Да только Юзек начинает вертеться и подпрыгивать: то отскочит на несколько шагов, откинется назад и Павлинку за собой тянет, то затейливо возле нее перебирает ногами, и она совсем перестала соображать, что ей делать. А тут Кася заскучала без матери и настойчиво пробирается к ней среди танцующих, сморщив мокрое от слез личико.
— Да не вертись ты, малявка, под ногами, — шикнул на девочку Юзек Оконь.
— Чего ты на нее так? Это же Кася, — возмущается Павлинка.
— Какая еще Кася?
— Твоя! — почти кричит Павлинка.
— Точно, — смущается Оконь. — Уж больно их у тебя много. Забрал бы каждый свое, а мы бы с тобой как-нибудь договорились.
— Не о чем нам с тобой договариваться. Пусти меня к ребенку.
Стах — танцор неважный, и это как раз на руку Агнешке. Пока они двигались по кругу мимо занятых бабами стульев, до них долетали обрывки разговоров, замечаний, едкие колкости, и это было невыносимо. Поэтому Агнешка взяла инициативу в свои руки: она направляет Стаха в гущу танцующих пар на середину комнаты, где их не смогут настичь эти отравленные стрелы. Слишком поздно. Все новые и новые обидные слова наслаиваются на уже услышанные и от болезненно обострившейся подозрительности сливаются в единый, непрерывный, пульсирующий в висках ропот, шум, грохот клеветы.
— …оба были в чем мать родила, точно вам говорю… (это, кажется, Коздронева).
— …не зря он ей такие почести оказывает…
— …она и его к рукам приберет, городское зелье…
— …в мужских портках гоняет, с мужиками силой меряется, придурковатая какая-то… (Пащукова?)
— …новых себе привела…
— …и что они в ней находят, тощая, костлявая, одеться не умеет… (наверно, Пеля).
И к этому ко всему еще немые, но выразительные взгляды Лёды, которые та бросает из-за спины танцующего с ней Балча, — в них так и сверкает злорадное торжество и насмешка!
Слышит ли Стах эти замечания, понимает ли их? Наверно, все-таки слышит, если не те, так другие, доносящиеся оттуда, где похотливо бубнят свое мужчины:
— Ну, братва, шелк…
— …новенькая на очереди…
— …как, по-твоему, праздновать будут, а?
— Не нравятся мне эти люди, — говорит наконец Стах.
— Ты не прав. Они такие же, как везде.
Но глаза Агнешки не подтверждают ее слов, продиктованных упрямством, уязвленным самолюбием. В глазах застыли тревога и настороженность. И улыбка ее, которая должна изображать беззаботность, вымучена. Агнешка вполголоса вторит мелодии танца, напевает Стаху прямо в ухо, пытаясь заглушить несущийся со всех сторон шепот. Время от времени она украдкой озирается по сторонам, проверяя, кто и как на них смотрит. За ней следят. Как островок доброй надежды среди грозной и враждебной стихии, появляется на миг и тут же исчезает пара друзей — Иза и Толек. А вчерашний картежник, с которым танцевала Иза, тащит к буфету упирающуюся тоненькую девушку — ах, да это же партнерша Толека. Вдруг откуда ни возьмись появляется Юр Пащук, он вклинивается между ними, хватает наглеца за плечи. Но их быстро заслоняют танцующие пары.
— Уйдем отсюда, Агна, — просит Стах.
Он словно прочел ее тревожные мысли.
— Идем. Я покажу тебе свое заветное местечко…
Они проходят мимо Павлинки и Семена, танцующих наконец вместе, — это непроизвольно запечатлевается в сознании Агнешки мимолетной, не совсем понятной радостью. Они с Павлинкой обмениваются теплыми приветливыми взглядами, улыбаясь одними глазами. Может, хотя бы об этих двоих она сумеет рассказать Стаху. Но возле самой двери дорогу им преграждает группа людей, тесно обступивших троих незнакомых мужиков. Вновь прибывшие стоят на крыльце у порога, не решаясь, однако, переступить его.
И в тот же миг, словно из-под земли, перед Агнешкой и Стахом вырастает Балч:
— Вы уходите?
— Не знаю… Здесь так душно… — в замешательстве говорит Агнешка.
Стах, не спускавший глаз с Балча, мгновенно разгадывает его намерение и пытается опередить солтыса. Они кланяются Агнешке одновременно, но смотрят друг на друга, и поэтому поклон получается неловкий и скорее напоминает вызов на дуэль. До столкновения, к счастью, дело не доходит, потому что на крыльце раздаются настойчивые выкрики:
— Солтыс! Балч! Делегация из Хробжиц.
Стах не понимает, почему Агнешка неожиданно изменила решение. Сейчас так удобно выскользнуть, удрать. Но она хватает его за руку и, выразительно жестикулируя, заставляет остановиться в углу возле двери.
— Я тебе потом объясню, — шепотом успокаивает она его.
Хробжичане — два пожилых, хорошо одетых мужика и кудрявый блондинчик в черном костюме — чувствуют себя не очень-то уверенно. Это написано на их побледневших, испуганных лицах. Им не по себе от неприветливого гула толпы, под обстрелом суровых взглядов. Балч не замечает протянутой руки самого представительного из всей тройки усатого мужика.
— А мы и не знали, что у вас праздник…
Однако Балч, не слушая его, небрежно поворачивается и кричит через плечо:
— Эй, ребята! Давайте сюда! Гости к нам пришли из Хробжиц. Из Хробжиц!
В мгновение ока возле Балча вырастает вся его верная гвардия — Герард, Макс, Оконь, Пащук и Семен тоже…
— У нас к вам дело есть, солтыс, — начинает второй раз усатый.
— Какое дело?
— Да вы знаете какое. Нехорошо получилось, признаем. Прогнали вчера наши пацаны вашего парнишку камнями. Молодо-зелено, но факт остается фактом. Некрасиво.
— Это вы верно говорите, — холодно соглашается Балч. — Некрасиво.
— Папа… — вмешивается блондинчик, — что касается мальчишек с камнями, то наша организация обязуется…
— Погоди, Ромек, — останавливает его старик и снова обращается к Балчу: — Мы тут пришли по-соседски извиниться. Пора забыть старые ссоры. Нашим сорванцам надо всыпать, а вашему…
Ромек снова встревает в разговор.
— Вы «Педагогическую поэму» читали? — спрашивает он у Балча.
— Тотек Пшивлоцкий, — отвечает Балч усатому через голову юнца, — лежит больной, в жару. Видите, как скверно.
— Его бы салом натереть, — отзывается третий, молчавший до сих пор тощий мужик с огромным кадыком, — сразу весь жар как рукой снимет. Что, неверно я говорю, Кондера?
— А-а-х, Кондера! — Балч соблаговолил наконец узнать коллегу-солтыса. — Это вы, значит, выступали свидетелем в суде, когда разбиралось дело с паромом?
У Кондеры кровь отливает от лица и еще четче выделяются усы.
— К чему начинать все сначала… — дрожащим голосом убеждает он. — Дайте хоть немного пожить в покое.
— Герард, скажи, — приказывает Балч.
— Двоих детей утопил ваш паромщик, — мрачно напоминает кузнец и, немного помолчав, добавляет: — Моих детей.
Кондера, испуганный нескрываемой враждебностью, теряет самообладание.
— Утопил? Да потому, что был пьян. А кто его напоил? Где?
Но Балч безжалостен:
— Скажи, Макс, сколько получил твой старший брат, Варденга?
Вместо ответа Макс среди воцарившейся тишины сильно и размеренно стучит четыре раза по дверному косяку железным протезом.
Тогда тощий мужик из свиты Кондеры выкрикивает, захлебываясь от рыданий:
— А моему брату, паромщику, никакой приговор жизни не воротит. На веревке… по болоту… о господи, господи!
Вокруг снова подымается шум. Недобрый шум.
— Ну так как же, Кондера? — понизив голос немного мягче говорит Балч. — С извинениями вы пришли или с обидой?
— Не стоит вспоминать, — умоляет хробжицкий солтыс, — не стоит вспоминать. Что было, то прошло… Худой мир лучше…
Балч открыл рот, и Кондера обрывает свою речь, глядя на него в беспокойном ожидании.
— Хорошо… — прищурившись, размышляет Балч. — Ну-ка, Пащук, теперь ты стукни ножкой четыре раза. Вот каков будет м о й приговор: милости просим к нам, соседушки из Хробжиц. А для начала придется вам выпить по четыре рюмки кряду.
Повисшее в воздухе напряжение разряжается всеобщим громким смехом.
— Януарий, Макс, займитесь гостями. А ты, Семен, останься.
— Я непьющий, — мужественно сопротивляется Ромек.
— Музыка, красивое танго для молодого Кондеры! — кричит Балч.
В этот момент из толпы встревоженно замерших женщин выскакивает Терезка.
— Ромек! — приветствует она гостя радостно и довольно смело, потому что слова тонут в грохоте музыки.
Блондинчик обрадовался, но пытается сохранить важный вид.
— Погоди, Терезка. Я здесь по делу. Ты Юра не видела?
— Ах, найдется твой Юр. Пойдем потанцуем, ты ж получил разрешение.
— У вас все равно как в армии.
— Ну и пусть! Но ты ведь здесь, мы вместе. Если б еще твоя сестра…
— А я от Ганки принес Юру письмо.
— Ну еще бы! Давно не виделись.
И они, весело смеясь, уносятся в танце, местная же знать тащит хробжичан к буфету, бурно оказывая им знаки внимания.
Было ли решение Балча искренним? Почему он не пошел вместе со всеми к буфетной стойке, чтобы лично проследить за выполнением своего шутливого приговора? Эти вопросы Агнешка задаст себе спустя несколько часов. Сейчас же она не только не понимает, но даже интуитивно не догадывается, отчего так резко изменилось его настроение за одну секунду, ту самую секунду, когда он отдавал приказания Зависляку, Максу и, наконец, Семену, — в тот миг, когда он увидел их со Стахом, притаившихся у двери, готовых улизнуть. «Януарий, Макс, займитесь гостями», — сказал он, и это еще могло означать только то, что означало, но тут он увидел их вдвоем, державшихся за руки, и сказал: «А ты, Семен, останься». И еще вполголоса бросил несколько слов, которые Агнешка расслышала, но задуматься над которыми у нее не было ни времени, ни желания:
— Не здесь и не чересчур. На твою ответственность.
И Семен кивнул головой в знак того, что понимает.
Но Агнешка не понимает и предпочитает об этом не думать. Не думать о нагромождении непривычных и непонятных ей событий. Ей надоело следить за бесконечным спором соседей, она пресыщена невеселыми открытиями и поэтому позволяет окончательно потерявшему терпение Стаху увести себя во двор, на свежий воздух. И она благодарна ему, что он ничем не интересуется и ни о чем не спрашивает. Так и должно быть. Ведь самое главное, что они наконец одни.
Агнешка ведет Стаха к укромному заливчику, открытому ею сегодня утром. Та же плоскодонка колышется на низкой прибрежной волне — наверно, это лодка Кондеры. Красное солнце на безоблачном небе скатывается к западу. Очень тепло. Если б стрелки часов не показывали, что время еще непозднее, да не пурпур и золото по-осеннему редких листьев на деревьях, никто б не сомневался, что на дворе август.
Агнешка расстилает на песке сдернутый с шеи платок и ложится, вздохнув с глубоким облегчением. Закинув руки за голову, она пристально глядит в спокойную синеву неба. На какую-то долю секунды ее обдает холодом тень Стаха, а вот и он сам садится рядом, больше не закрывая солнца, склоняется над ней, заполняя небо своим нежным детским лицом, прямой линией плеч, еще золотистой от загара грудью, покрытой пушком, всей своей мальчишеской стройной фигурой. Тот торс был темнее, он был темный, как медь, и тускло поблескивал, как медь. А это мой Стах. Я думала о нем: он мой. Агнешка всматривается в него, словно видит впервые. Его и его обнаженное тело. А ведь они много раз ходили вместе в походы, вместе были у моря. Не сделав никаких признаний, они привыкли думать о том, что любят друг друга. А признания и любовь откладывали со дня на день в ожидании, что любовь проснется и заявит о себе сама. Это другие, ничего не зная, могли называть их женихом и невестой. Он очень нравился ей. После маленького Кшися он был единственным человеком, вызывавшим в ней теплые чувства. Она любила его нежность. К счастью, он не был похож на своих коллег, молодых врачей, нарочито циничных, самонадеянных, хвастливых. Да, она любила его нежность. Они всегда умели смотреть друг другу в глаза прямо, с теплой улыбкой. Разве трепетала она когда-нибудь от его поцелуя — например, неожиданного и случайного, например, в шею? Почему сегодня она впервые по-иному видит его наготу? Видит обособленной, вне всего того, что составляет образ ее Стаха. А тот тускло поблескивающий торс? Но ей приятна близость Стаха и его рука у нее на груди, и приятно, когда он — вот так, как сейчас, — нагибается и его губы растут у нее в глазах и приближаются, приближаются, пока она сама не отворачивает головы, лишь уголком рта ощутив тепло поцелуя.
— Ты не хочешь меня поцеловать, Агна?
— Неправда. Хочу. Вот увидишь.
— Ты сегодня какая-то странная.
— Беги, Стах, в воду, пока солнце. Последняя возможность.
— А ты?
— Для меня слишком поздно. Я тебя подожду.
— Ну, как хочешь.
Чуть-чуть обидевшись, он разбегается, прыжками пересекает мель, поднимая фонтаны брызг, ныряет и, наверно, назло Агнешке на поверхности появляется очень нескоро. Потом поворачивает и плывет обратно. Солнце висит над самым горизонтом. Стах похож на терракотовую статуэтку, которую Агнешка видела когда-то в музее. Агнешка садится на борт лодки. Стах подползает к ней, хватает за щиколотки, потом берет на руки и несет на берег, на песок.
— Как же я вернусь такая мокрая? — беспокоится Агнешка.
— А зачем тебе возвращаться?
— Нужно.
Стах помолчал; хмуря брови, задумался над чем-то, что, видно, ему нелегко выразить словами.
— Послушай, Агна, — очень нежно, мягко начинает он. — Ты же пропадешь здесь, погибнешь.
— Я уже слышала это в Карви, и тоже на пляже. Стоит тебе раздеться, как у тебя появляется желание читать мораль — странная привычка.
— Тогда я не знал, как это выглядит. А теперь знаю, вижу.
— Только прошу тебя, не начинай все сначала.
— Не могу простить себе, что разрешил тебе вернуться одной, раньше меня. Ты ведь могла подождать со своим дурацким решением до моего приезда.
— Ты мог вернуться, я же тебе не запрещала.
— А профессор? — вспыхивает Стах. Агнешкино упрямство раздражает его. — Ты забыла, что он меня пригласил? По-твоему, мне следовало отказаться?
— Боже упаси! У него смазливая дочка.
— Агна!
Оба насупились и долго сидят молча.
— Агна, — уже мягче повторяет Стах, опуская голову к ней на колени. — Не упрямься. Здесь ты будешь одна против всех, против всего.
— Неправда. Я не буду одна.
— Интересно… А с кем же ты будешь?
— Таких, как я, очень много. Гораздо больше, чем ты думаешь.
— Бабушкины сказки. Ненавижу эти теоретические рассуждения. Что тебе до других, когда ты здесь? Тут ты будешь одна, совершенно одна.
— Выходит — если говорить о нас, — когда мы не так, как сейчас, совсем-совсем близко, ты не чувствуешь, что я живу на свете.
— Ах, ты все переиначиваешь. Короче говоря, я хочу, чтобы ты была со мной, рядом, поверь мне.
— Каким образом?
— Мы поженимся. Понимаешь?
— Понимаю. И что же дальше? Что это мне даст?
— Разве этого мало? Вот увидишь.
— Слишком поздно.
Стах просто лишился дара речи и с минуту никак не может прийти в себя.
— Интересно, — тихо, обиженно произносит он, — как ты думаешь, зачем я сюда приехал?
— Чтобы доставить мне приятную неожиданность, я так полагаю, — отвечает Агнешка с притворной безмятежностью.
— Неожиданность оказала слишком сильное воздействие. Она превратила тебя в соляной столб.
Теперь обижается Агнешка и отодвигается от Стаха.
— Жаль, что мы не можем понять друг друга.
— Агна, я тебя понимаю, — пытается предотвратить ссору Стах, обнимая ее за шею и привлекая к себе. — Я понимаю, что человек может быть полезен на любом месте. Но чем место лучше, тем больше пользы он принесет. Почему именно здесь? Почему именно ты?
— Я люблю твой голос.
— Агна, я говорю серьезно. Я вовсе не соглашатель. Подумай о нас обоих. Подумай, чем это может кончиться…
— Кончиться… Говори, говори дальше.
— Я в городе, ты здесь. Время от времени мы навещаем друг друга, прелестно. Но сколько это может тянуться? Агна, неужели ты не понимаешь, что я тебя…
— Это ты не хочешь меня поцеловать.
Стах пристально, серьезно смотрит на Агнешку. Приподнимает ее голову, лежащую на его плече, и опускает на платок. Собирает рассыпавшиеся по песку прядки волос. И опускается возле нее. Агнешка закрывает глаза. Стах легонько, а потом все крепче, и крепче, и крепче целует ее шею, щеки, ноздри, уголки губ. Его рука с Агнешкиной шеи сползает к застежке платья, дергает ее. Его пальцы касаются кожи. Нет. Тогда было по-другому, иначе.
— Не надо, Стах. За нами наверняка подсматривают.
— Ты стесняешься, боишься?
Внезапно Агнешка подымает голову, запускает пальцы в его рассыпающиеся, мягкие волосы, притягивает его лицо к своему и, крепко зажмурив глаза, целует долго, не дыша, больно. Потом отталкивает его голову и падает лицом на песок. Стах обнимает ее, прижимает к себе.
— Агна, скажи, ты вернешься со мной? Сегодня? Сегодня! Сейчас же! Ты устроишься на работу в городе. Мы будем вместе. Ну скажи же, Агна!
Он упрашивает ее, уговаривает, касаясь губами ее волос. Агнешка высвобождается из тесных объятий, смотрит на него сияющими глазами:
— Стах, знаешь что? Здесь, в Хробжичках, есть такая старая ведьма Бобочка.
— О чем ты?
— Слушай. Эта Бобочка, знахарка, лечит людей. Настоящего врача здесь поблизости нигде нету.
Стах недоверчиво смотрит на нее и вдруг заливается смехом:
— Дорогая моя, да ты просто Чарли Чаплин! Ведь у меня же клиника! Я ассистент в институте!
Агнешка становится серьезной, веселые искорки в ее глазах гаснут.
— Да, верно. У тебя клиника, и ты даже ассистент в институте.
— Что же в этом плохого? Ты говоришь таким тоном…
— Это очень хорошо.
— Значит?
— Да. Я должна отсюда бежать.
— Сегодня?
— Я должна отсюда бежать.
— Агна, господи, что с тобой? Ты плачешь?
— Ну что ты! Поцелуй меня.
Где-то в поселке громыхнул выстрел. Агнешка вскочила. Второй выстрел, третий.
— Пошли обратно, Стах. Я соберусь. Ты поищи Изу и Толека, и готовьте мотоциклы.
— Давай переждем, пока кончится пальба.
— А, чепуха. Это салют.
Это действительно был салют. Агнешка угадала. По-осеннему быстро сгустившиеся сумерки мгновенно окутали темнотой густые заросли вокруг флигеля, и туда потянуло разгоряченных танцами и выпивкой людей; в самых укромных уголках все бурлит и клокочет от горячих — но не известно, ожесточенных или дружеских, — объяснений. Перед крыльцом с пустым стаканчиком в руке неподвижно стоит Балч. Будто поджидает Агнешку со Стахом, подстерегает их.
— Теперь вы мне не откажете, — тихо произносит он, как-то по-особому подчеркивая слово т е п е р ь. — Разрешите пригласить вас на полечку.
Агнешка пытается перехватить взгляд Стаха. У того незаметно дрогнули веки. Позволил. Агнешка поняла. Теперь у него будет немного времени, чтобы подготовиться к побегу. Флокс! Флокс у Зависляков. Ничего не поделаешь. Все равно сегодня, кроме несессера, ничего с собой не взять. Флокса и остальные вещи им придется ей прислать. Либо… Об этом она еще подумает. А пока Агнешка разрешает ввести себя в дом. Балч слегка поддерживает ее под руку, и это хорошо, потому что Агнешка внезапно почувствовала полный упадок сил, еле держится на ногах. У порога она останавливается, оглушенная тяжелой волной шума, дыма и буфетного чада. Спокойно. Я еще покажу тебе, Балч, как городское зелье танцует польку, как танцуют польку в моей далекой Воличке…
— Кто не пьет — танцевать! — кричит Балч.
Тесно сгрудившиеся возле буфета мужики не слышат его. Януарий помогает обслуживать гостей, потому что Пшивлоцкой одной не справиться. Полные и опорожненные бутылки появляются на стойке и исчезают с головокружительной быстротой, и с такой же головокружительной быстротой сыплются заказы выпивох.
Кузнец сердечно обнимает Кондеру, пожалуй даже слишком сердечно, старик буквально сгибается в его объятиях. Рядом Макс похлопывает железной рукой, уговаривая выпить раскашлявшегося до слез тощего мужичка.
— Пей, брат… — Макс ловко подхватывает свой стакан и, поддерживая его кожаным манжетом протеза, подносит ко рту, а другой рукой поит свою жертву.
— Пей, брат… — вторит ему Герард и подливает Кондере.
— Еще по одной! — требует Пащук, изо всех сил топая деревянной ногой.
— Не пей больше, папа, — просит Ромек. Они с Терезкой с трудом протиснулись к хробжичанам, которых им хотелось бы спасти от чрезмерных проявлений гостеприимства.
Неожиданно возле Терезки появляется Мундек Варденга. Его искусно прилизанные волосы растрепались, обнажив потные рыжеватые пролысины, глаза застилает лихорадочная, мутная пелена.
— Это что же, приятель, за диверсия? — набрасывается он на Ромека. — Отцу запрещаешь?
— А ты не вмешивайся, — возмущается Терезка.
— Никак тебе, приятель, по душе пришлись наши сеньориты, а? Со взаимностью, а? — цедит сквозь зубы Варденга, делая вид, что не расслышал Терезкиных слов, и придвигается ближе.
Его заглушает голос кузнеца:
— Януарий! Еще две поллитровки, доннеркурвер!
Почти в ту же минуту Зависляк слышит, как кто-то тихо, повелительно произносит его имя. Он подымает глаза — Семен. Семен взмахом руки запрещает: хватит. И не сводит с Зависляка настойчивого, твердого взгляда.
— Хватит! — говорит Януарий и пытается убрать недопитую бутылку, но кузнец хватает его за руку и сильно, очень сильно сжимает запястье.
— Брось, Януарий, не зли. Пей, Кондера!
— Брат, — стонет Кондера и пьет, но, подавившись, выплевывает все обратно вперемешку со слюной.
— Слушай, Герард, — шепчет Семен прямо в ухо нагнувшемуся к нему кузнецу. — Надо выпроводить всех троих и отпустить.
— Кто велел? — недоверчиво спрашивает кузнец.
— Комендант.
Их взгляды скрещиваются — и Семен вдруг теряется, отводит глаза.
— Предатель! — отталкивает его Герард. И снова поворачивается к Кондере. — Пей!
— Пей! Пейте! — вторят ему Макс и Пащук.
У Агнешки под окном уже ждут готовые рвануть с места мотоциклы. Сделать это оказалось нетрудно, никто даже внимания не обратил. В комнате Иза почти впотьмах, потому что сумерки совсем сгустились, сует в несессер все, что попадается под руку. И с этим все в порядке. За ними никто теперь не следит, потому что все, кто не занят своим делом, столпились в дверях, чтобы поглядеть, как солтыс с новой учительницей танцуют польку. Неистовая полька! Не выдерживая бешеного, головокружительного темпа, пары одна за другой отходят в сторону. И вот посреди опустевшего зала кружатся только Балч с Агнешкой. Он крепко держит ее за талию, она, чуть откинувшись, описывает в воздухе полукруги, стараясь подстроиться к его дикому темпу. Он не чувствует усталости, напротив, он одержим безумной яростью танца, она полна ожесточения. Это уже не танец, это борьба.
Возле буфета тоже, хотя и на свой лад, настроение поднимается, разгораются страсти. На помощь Ромеку Кондере, которого упорно преследует Варденга, приходит Юр Пащук.
— А ну, отцепись от него, — пока еще спокойно предостерегает он Мундека, но глаза его при этом сужаются от злости. — Отойдем в сторонку, поговорим.
— Шурина защищаешь? — издевается щеголь. — Оба хороши. Нет, голубчик, так не получится.
— Как? — спрашивает Юр, сверкнув белоснежными зубами.
— А вот так! — Варденга коротким неожиданным движением толкает Романа Кондеру в грудь.
Юр отступает на шаг и, размахнувшись, дает Мундеку кулаком в зубы. Варденга, пошатнувшись, расталкивая насторожившихся мужиков, летит под ноги кузнецу. Терезка вскрикивает. Кузнец, на секунду выпустив из объятий Кондеру, кричит Юру:
— Хробжичан защищаешь? Ах ты сволочь!
— Пустите, вы чего сына моего бьете, — стонет Кондера.
— Тише, брат, — успокаивает его Пащук. — Мой сын… твой сын… Оставь. Пей.
— Плевал я на вашу кузницу! — орет Юр. — Больше вы меня не увидите.
— Да я тебе, щенок, морду набок сворочу, погоди до завтра.
Пащука от этих слов передергивает.
— Полегче, Герард. Чего грозишься.
— Отец, скажи ему, что я ухожу в Хробжицы, там буду работать, — кричит Юр.
— Работать. В постели, — недоверчиво ворчит старый Пащук.
— Слыхали? — в бешенстве взвивается кузнец. — В Хробжицы он уходит, доннеркурвер. Обработали парня!
Мундек Варденга тем временем поднялся, пригладил чуб и, неожиданно сунув два пальца в рот, пронзительно свистнул:
— Ребята-а-а!..
— Беги, Ромек! — пугается Терезка.
Сумятица растет. Варденга схватывается с Юром. На них, вслепую колотя друг друга, наваливается куча защитников и врагов. Юр, старый Кондера и тощий хробжичанин заслоняют головы от ударов. Веселья как не бывало. Дерутся все.
— Бей хробжицких! — хрипло орет Макс.
— Убирайтесь отсюда! Вон! — кричит Януарий.
Буфетная стойка трещит под напором тел.
— Держи ящик, Януарий, — умоляет Пшивлоцкая.
Макс сцепился с Кондерой, они теряют равновесие — и опрокинутый буфет с грохотом падает. Зависляк, в глазах которого загорается мрачный огонь, перепрыгивает через обломки буфета и бросается Максу на спину, пытаясь схватить его за горло, но в тот же миг получает солидную оплеуху от кузнеца. На кузнеца наскакивает Семен:
— Не бить! Не бить!
Дерутся все со всеми. Сбитые с ног хробжичане на четвереньках пытаются пробраться сквозь гущу сплетенных тел.
— Папа! — слышит Кондера и одновременно слышит другой крик, дикий, хриплый:
— На улицу их! В воду!
Музыка, запнувшись, смолкает, но Балч, не переставая танцевать, кричит:
— Играть!
Агнешка задевает ногой катящуюся по полу пустую бутылку и, не закончив па, бессильно повисает в объятиях Балча. Вся комната кружится у нее перед глазами, кружится распахнутая дверь в ее комнату, кружатся, приближаясь, фигуры троих ее друзей. Стах бежит к ней, что-то крича, вырывает ее из цепких рук Балча. Грохочет выстрел — и гаснет свет, с легким звяканьем сыплются осколки разбитой лампочки. Балч отпускает Агнешку и врезается в толпу дерущихся. В дверях, ведущих на крыльцо, толчея, оттуда доносится шум драки и умоляющие крики хробжичан, которых волокут на улицу. Агнешка, еще не опомнившись после сумасшедшего танца, покорно позволяет Стаху увести себя. Едва все четверо успели войти в комнату, как о противоположную стену со звоном разбивается брошенный им вдогонку кусок стекла. Испугавшись, они запирают дверь. Бежать через окно! Иза сует Агнешке упакованный несессер и выскакивает первой. Стах и Толек помогают Агнешке. И наконец все подбегают к мотоциклам.
Поодаль в темноте, в слепой, ожесточенной драке мечутся тени. Слышны удары, приглушенные проклятия, стоны — и из этого шума вдруг вырывается высокий, испуганный, сотрясаемый рыданиями вопль:
— Люди-и-и!
— Пустите меня! Отец! Папа! — Это отчаянно кричит Ромек.
Агнешка вырывается из рук Стаха, готовая броситься навстречу этим жалобным призывам о помощи. Стах удерживает ее и толкает, едва не опрокидывая, на мотоцикл.
— Скорее!
— Их надо спасти!
— Сумасшедшая! Садись же!
Дружно взревели моторы двух мотоциклов. Два пучка света. Подскакивают от рывка головы Изы и Толека. Клубок человеческих тел, словно оживший ком пепла, катится к озеру. Вот уже готов устремиться вперед и второй мотоцикл — Агнешка никак не может пристроить несессер. Внезапно молнией мелькает мысль: «Колумб»! Ее кораблик, подвешенный к лампе.
— Остановись.
— Только побыстрее!
Агнешка соскальзывает с седла, теряет равновесие, чуть не падает и слышит, как, тормозя, выругался Стах. Кто-то поддерживает ее и поворачивает к себе лицом. Кто — она почувствовала секундой раньше, чем узнала.
— Ну иди же! — со злостью подгоняет Стах.
Он оглянулся и на миг замер. У Агнешки нет сил ни ответить ему, ни шевельнуться. Проходит несколько секунд, долгих, словно бесконечный мучительный сон, когда никак не можешь проснуться. Потом пронзительное завывание мотора, дрожащий сноп света над дорожкой и гневный возглас:
— Ты сама этого хотела!
Уехал. Черный силуэт, окутанный ревом и рычанием, вспарывает темноту ослепительно-ярким лучом и исчезает в ночи. Еще какое-то время скользит по крышам и кронам деревьев слабый отсвет, но и он постепенно тает.
Балч нагибается, поднимает упавший несессер и через окно закидывает его в Агнешкину комнату.
— Чего ж вы не убежали с этим мальчиком? — тихо, тепло, почти задушевно спрашивает он. — Я ведь вас не удерживал, а мальчик просил.
Ошеломленная Агнешка не понимает ни его слов, ни того, что произошло. Постепенно в воспаленном мозгу проясняются воспоминания, образы.
— Там… их потащили к воде… убивают… — И с криком, с отчаянием: — Сделайте же что-нибудь!
Балч, склонив голову набок, беззвучно смеется.
— Совесть заговорила. А ведь чуть было не прозевала.
— Вы слышите? Дерутся. Спасите их! Запретите!
— Не нужно. Не убивают — не убьют. Сердце стучит ровно. Пульс в норме.
— Чудовище!
— И вы это говорите. Браво. Учительница по призванию. Трудный пост почетен. Вот именно. Забудем о войне, завтра будет лучше. Превосходно. Вы показали, как это делается. С этим Колумбом на мотоцикле. Сначала прогулочка на пляж, один на один, а потом деру. Мальчишка — черт с ним. Но вы… Некрасиво, пани Жванец. Стыдно. Одно только могу сказать: танцуете вы, как балерина.
Под градом насмешек замешательство Агнешки сменяется гневом.
— А вы? А вы что? — торопливо, захлебываясь от возбуждения, говорит она. — Какое вы имеете право меня обвинять, оскорблять? Меня и моих гостей. Во что вы превратили школу? В притон. Во что вы превратили людей? Это же сброд. Ни одного своего обещания вы не сдержали, ни одного! Ах да, вы представили меня родителям, спасибо. Вы меня считаете полной идиоткой. Занятия с девяти утра — о боже! Школьная инспекция! Неужели вы думаете, что после такой вашей агитации и после всего, что было, в эту ш к о л у придет хоть один ребенок?
Балч выслушивает ее резкие нападки с явным удовольствием, но, когда она высказывает свои сомнения, живо возражает:
— Будет школа, и дети будут. А вам советую отдохнуть после… танцев. Вы идете к себе? Проводить вас? Каким путем? Через бальный зал? Через окно? Через мою квартиру?
— Оставьте меня в покое.
— Как хотите.
Балч поворачивается и идет в глубь двора. Там он останавливается, прислушивается. Со стороны озера приближается, нарастает топот, заглушаемый взрывами смеха, протяжными победными выкриками, откровенно хвастливыми восклицаниями. Завершив расправу и получив полное удовлетворение, герои были бы не прочь еще повеселиться в спокойной обстановке. Но, заметив Балча, они умолкают, замедляют шаги. Балч неподвижно стоит возле доски объявлений, с которой свисают обрывки разорванной афиши. Через открытую дверь падают отсветы колеблющегося пламени свечей, но они не достигают идущих. Люди рассыпаются в стороны, пытаясь проскользнуть краем тени, обойти Балча.
— Стой!
Шум шагов стихает, слышно тяжелое, прерывистое дыхание.
— Вечер кончился. Разойтись.
Перешептывание, ропот, гул недовольства. Балч сует руку в карман, делает шаг вперед. Шуршит трава под ногами самых трусливых; остальные расходятся медленно, лениво, делая вид, что поступают так по своей доброй воле. И только одна фигура упорно раскачивается перед Балчем, что-то мурлыча под нос.
— Варденга, ко мне!
— В чем дело? Спокойно, начальник. Я не из твоих ветеранов. Я молодая гвардия.
Однако — го ли со страху, то ли из духа противоречия — Варденга поворачивается и уходит, продолжая фальшиво напевать.
— Ты не очень-то храбрись, Балч! — выкрикивает кто-то из темноты, отступив на безопасное расстояние.
— Это ты мне завтра повторишь, можешь не сомневаться, — не повышая голоса, отвечает Балч, презрительно сплюнув. Он не уходит — видно, чего-то ждет. Пусто. Балч сдирает с доски обрывки афиши и, скомкав, сует их в карман. И ждет. Наконец на дорожке, ведущей к дому Зависляка, раздается легкий шорох — там осторожно крадется человек.
— Семен?
— Я, комен… — глухо раздается в ответ.
— Возьми у меня новую лампочку и принеси сюда. Живо.
Даже не взглянув на Агнешку, которая по-прежнему стоит, опершись на перила крыльца, Балч входит в зал. Колеблющиеся на сквозняке тени и отблески свечей скользят по обломкам недавнего великолепия. В углах кучами громоздятся изорванные бумажные фестоны, стулья перевернуты, под ногами хрустит битое стекло. Януарий, бормоча проклятия, собирает уцелевшие пустые бутылки. Лёда Пшивлоцкая, пристроив ящик стола на доске разбитого буфета, считает деньги. На возвышении для оркестра присел загуркинский Прокоп. Уперев подбородок в свой аккордеон и закрыв глаза, он, как в трансе, растягивает меха, извлекая из инструмента однообразную протяжную мелодию. Возле него лежит на спине Юзек Оконь, накрытый контрабасом, и храпит.
— Прекрати! — толкает Балч Прокопа в плечо. — И сматывайся отсюда.
Он сам подхватывает Юзека Оконя, взваливает его на плечо, выносит на крыльцо и через перила опускает на землю. Потом возвращается в комнату.
— Балч, — поднимает голову Пшивлоцкая. — Денег не хватает.
— Так я и думал.
— Ты же сам видел. Толчея, темнота, суматоха…
— Я делал что мог, — вмешивается Януарий. — Лёда подтвердит.
Балч подходит к Пшивлоцкой и смотрит ей прямо в глаза:
— Пользуйся на здоровье. Больше ты от меня ничего не получишь. Мы в расчете.
Коротким, нетерпеливым жестом он обрывает ее возражения и обращается к Зависляку:
— Ты утром ходил к Бобочке?.. — Януарий молчит, и Балч задает вопрос напрямик: — Что ты подмешал к самогону?
— Травок, — нехотя признается Зависляк. — Для вкуса.
— Я что-то не заметил, чтобы ты сам его пил.
— Я обслуживал.
— Ты людей отравил.
— Чего тебе от меня надо? Водку я сделал в пользу школы. Чем крепче, тем дороже.
Балч большим пальцем приподнимает за подбородок его понуро опущенную голову.
— У тебя другое было на уме. И запомни, болван: на меня никто руки не подымет ни в трезвом, ни в пьяном виде. Идите спать. И лучше вместе, черт с вами.
Едва Агнешке удалось поставить на ноги ничего не соображающего, сильно ударившегося при падении Оконя, едва она сумела уговорить его отправиться домой, как перед ней появился Семен.
— Семен, что с теми?
Семен беспомощно разводит руками:
— Знаю, знаю. Не вышло.
— Ты не оправдывайся, — сердится Агнешка, — а рассказывай. Что вы сделали?
— Я втащил их в лодку, а Юр сел на весла. Ничего с ними не будет.
Из глубины комнаты доносится голос Балча:
— Семен! Я жду.
Семен входит в класс, ставит посередине стул и, забравшись на него, ввертывает лампочку. Тем временем Балч гасит свечи.
— Слушай, Семен. Обойдешь все дома, сейчас же. Буди, если спят. Соберешь по сто злотых с каждой избы. Надо этим избитым дурням заткнуть глотки. В крайнем случае пойдут на адвоката. Это раз. Если останется время до утра… — Он понижает голос до шепота и, желая подчеркнуть важность нового задания, убедительно размахивает рукой перед самым носом Семена. — Ага, и глобус от меня, тот, немецкий, знаешь? Это два.
— Отказываются бабы… — вставляет Семен, но Балч обрывает его:
— Не твое дело, дети будут. Смотри не забудь к двенадцати прислать ко мне Макса, Пащуков — отца с сыном, Варденгу, Герарда. Это три. — Балч пальцем гасит последний горящий фитилек, и одновременно под потолком загорается лампочка. Семен слезает со стула.
— Юра Пащука не смогу прислать, — после некоторого колебания произносит он, — его уже нет и не будет.
— Смылся?
— Его в Хробжицах на работу в мастерские берут.
— Черт с ним. Поди сюда, Семен. Смирно. — Семен непроизвольно вытягивается. — Я тебе сказал: не здесь и не чересчур. Говорил я так, Семен?
— Говорил, комен…
— Молчать. А ты мой приказ нарушил. Выпроводил их и отпустил. Взбаламутил ты мне народ, взбунтовал. Из-за тебя мои люди между собой передрались. Зачем ты так сделал, Семен?
Семену хорошо знаком этот тихий, вкрадчивый голос. Он молча ждет продолжения.
— Бунт? — спрашивает Балч, с наигранным удивлением подымая брови.
— Нет, комендант. Я думаю…
— Думаешь! — неожиданно переходит на крик Балч. — Т ы думаешь!
Агнешка с крыльца слышит звук крепкой оплеухи и глухой стон Семена. Она влетает в зал, не владея собой, подбегает к мужчинам, отталкивает Семена, бросается к Балчу и, судорожно сжав кулаки, кричит ему прямо в лицо:
— Довольно! Хватит! Довольно!
Ее крик обрывается, тело сотрясают бессильные рыдания без слез.
— Так нельзя, пан Балч, — по-детски, дрожащим, как у школьницы, голосом заканчивает она. — Вы не уважаете людей.
— Я совсем про вас забыл, — смутившись, тихо говорит Балч. — Правда, забыл. Ах да, еще этот ваш ключ. Пожалуйста. И спокойной ночи.
Повернувшись, он выходит на крыльцо. Семен — за ним. Агнешка сжимает в руке ключ, уже ни о чем не думая, ничего не чувствуя. Она видит только, как Семен, приостановившись на пороге, посылает ей на прощание долгий, проникновенный взгляд.
Сегодня Агнешке не спится, никак она не может дождаться утра. Хорошо, что Флокс со вчерашнего дня у Зависляков, но от этого ненамного спокойнее стала наступившая ночь. Стоило ей чуть задремать, как необъяснимая тревога прогоняла сон. Еще задолго до рассвета Агнешка совсем проснулась и теперь лихорадочно обдумывает, как бы изменить легкомысленно и преждевременно составленную программу, как избежать компрометации и открытого скандала. Впрочем, плевать на скандал. Но как перенести разочарование тех людей из повята, которые оказали ей доверие. Она и сама сейчас не знает, не помнит точно, с кем договаривалась. Слишком много новых лиц, слишком много впечатлений. Из-за того, что все были крайне любезны, она перестала соображать, с кем разговаривает, да к тому же все административные, общественные и школьные власти повята разместились в одном здании. Она даже не запоминала табличек с надписями, просто шла, куда вели. Ее все время тревожила мысль, как быть с багажом. И в первую очередь с книжками, которых у нее было немало. Именно в связи с этим несчастным багажом и возникла распроклятая идея инспекции. Может, не столько инспекции, сколько первого посещения, чтобы руководство на месте разобралось, как там у Агнешки пойдут дела. И тот человек с широким, еще нестарым и веселым лицом, с сивой прядью, штопором завернувшейся надо лбом… (У него была еще какая-то смешная присказка, какая же?..) Это он ворвался в кабинет отсутствовавшего завотделом в связи со своей собственной поездкой и, поговорив минутку с Агнешкой, бросился к телефону, привлек к ней внимание сразу нескольких важных начальников, распорядился, что нужно взять с собой, а что оставить, и снова звонил по телефону, обязывая каких-то сотрудников инспектората, к которым обращался как к хорошим знакомым, уже послезавтра, в понедельник, посетить товарища Агнешку Жванец в Хробжичках и при случае подбросить туда ее барахлишко, как он выразился. Все будет в порядке, заверил он на прощание и еще погнал двух молодых сотрудников провожать ее до автобуса. Ах, как же она была ему благодарна, а теперь… В Хробжичках нет почты, нет телефона. Вот из Хробжиц еще бы удалось позвонить, отменить визит. Это идея. Сейчас пять часов. К шести она добежит до Хробжиц. Но кто ее в шесть утра пустит звонить по телефону? А через час уже будет поздно. Если б кто-нибудь поехал с ней в Хробжицы… Семен? Семен слишком застенчив, с ним там небось не считаются. Балч. Ах, все что угодно, только не это.
Так или иначе, пора вставать. Агнешка торопливо, кое-как одевается, входит в класс — и в изумлении останавливается на пороге. Невероятно, непостижимо! Может быть, это сон? Агнешка протирает глаза — нет, более чем поразительное видение не исчезло, осталось. В сероватом тусклом свете предстала перед ней настоящая, самая настоящая классная комната. В два ряда расставлены новые парты, перед ними аккуратный стол и стул, в углу чернеет доска. В центре на стене висит герб в простой светлой рамке. А на столе глобус, правда облупленный, но это неважно, и такой пригодится. И глиняный горшочек с букетом астр. Нет, самое удивительное не то, что все это существует. Каким образом, кто и когда сумел навести порядок в этом страшном хаосе, убрать все следы ночного веселья, умудрившись не нарушить ее и без того неспокойный сон? Один человек тут управиться не мог. К концу вечера их оставалось двое, только двое — Семен и Балч. Семен по собственному почину всего этого не сделал бы. Значит, все-таки Балч! Никак она не поймет этого человека. И астры! Но это уж, наверно, Павлинка.
Агнешка выходит во двор. Холодно. Легкий утренний морозец затянул землю и заборы голубоватой дымкой. Будет хорошая погода. Пусто и тихо, поселок еще спит. Агнешке это кажется странным. Эта тишина и покой, это равнодушие как-то несовместимы с такими важными ее заботами. Агнешка сворачивает за угол флигеля и осторожно прислушивается у дверей, ведущих в квартиру Балча. И сама перед собой притворяется, что остановилась здесь невзначай и ни о чем это не говорит. Продолжая себя обманывать, она делает шаг вперед и дергает ручку. Но дверь заперта. Зато скрипнула другая дверь в сенях соседнего дома Зависляков и Пшивлоцкой, и Агнешка вздрогнула, словно ее застали на месте преступления. И тут она замечает на покрытой инеем площадке возле сарая свежие темные следы шин. Из сеней выходит Павлинка, обеими руками обхватив лохань с мокрым бельем.
— Вы солтыса ищете? — догадывается она. — Солтыс теперь далеко, наверно, еще с ночи уехал.
— А Семен?
— Ох, Семен! — с глубоким состраданием машет Павлинка рукой. — Ну и ночку он провел, господи боже мой! Только-только у меня позавтракал, а сейчас, может, прилег где-нибудь поспать. Помогите мне, золотце мое, веревку привязать.
Они натягивают веревку между двумя яблоньками, развешивают выстиранное детское бельишко.
— Рано вы сегодня поднялись…
— Ах, Павлинка, я так волнуюсь, так волнуюсь…
— Да чего там! Утрясется все помаленьку.
— Злятся хозяйки… Сама не знаю почему…
— Так это ж бабы. Погогочут, пострекочут и перестанут. По себе знаю.
— Какая ты славная, Павлинка. Спасибо тебе за астры.
— За какие астры?
— За те, что в классе, на столе.
— Первый раз слышу. — Павлинка всплескивает руками. — Вот видишь, нашлись люди, которым ты пришлась по душе.
Она повесила на веревку последнюю рубашонку, выплеснула из лохани остатки воды.
— Идемте ко мне завтракать, раз уж поднялись.
— Еще детей разбужу или пану Зависляку помешаю…
— Да что вы! Януарий до самых морозов, а когда и всю зиму в замке ночует, в этой своей… берлоге. А ребятишки давно повскакали. Неспокойная нынче была у нас ночь.
— Павлинка, ведь ты своих детей пошлешь в школу?
— А как же! Я уж всех вымыла, одела, накормила — так они ко мне приставали. А сейчас их Януарий в сад позвал. Полетели все, и Флокс ваш с ними, как же иначе. Никогда их возле меня нету, такая уж моя доля. Вечно этот Януарий что-нибудь придумает.
Постепенно, слушая беззлобные сетования Павлинки, Агнешка успокаивается. И всегда опрятный — при стольких-то детях! — Павлинкин дом действует успокаивающе. И почти-Гелька, сладко посапывающая в своей коляске с соской во рту. Но главное, конечно, сама Павлинка, ее добрые глаза, спокойные движения, полные руки, мягкие и крепкие, — они чуть вздрагивают, когда она режет хлеб. А как Павлинка кладет ломти на тарелку — каждый на миг задержит в воздухе, словно для того, чтобы взвесить, и только потом опускает особым, с виду сердитым движением; но она не сердится, это просто хозяйская сноровка. А неторопливость Павлинки: она не копается, а делает все размеренно и аккуратно. И это тоже успокаивает. Быть может, этот важный в Агнешкиной жизни день окажется удачным. Быть может, все-таки произойдет чудо.
Легкая тень надежды, правда, не уменьшает возбуждения, но направляет его по верному руслу. Как я выгляжу! — пугается Агнешка. Пора подумать о том, чтобы и самой предстать не в худшем виде. Она спешит к себе: надо наконец привести себя в порядок — и натыкается на Коздроневу. Та с плетеной корзинкой и мотыгой в руках, сокращая путь, напрямик пересекает двор. Агнешка даже себе не любит признаваться, что еще с детства немного суеверна. Ей не нравится пустая корзина в руках этой женщины, которая вчера проявила к ней такую неприязнь. Как бы она еще дорогу не перешла — необходимо ее опередить. Агнешка ускоряет шаги и, набравшись храбрости, заговаривает первая:
— Доброе утро, пани Коздронева. Поздно вы в этом году картошку копаете…
Та даже не взглянула, даже не приостановилась. Тогда Агнешка забегает вперед и с отчаянием атакует женщину с фронта:
— Ваша дочурка придет в школу? Как зовут вашу малышку?
Коздроневой пришлось-таки остановиться. Она стоит прямо перед Агнешкой и подымает на нее угрюмые совиные глаза, которые оказываются моложе запавших над беззубыми деснами узких губ, опутанных сетью ранних морщин. Она беззвучно шевелит губами и, не то сердито, не то с удивлением пожав плечами, идет дальше и все-таки пересекает Агнешке дорогу.
При виде школьной комнаты к Агнешке возвращается хорошее настроение. Теперь она уже внимательнее осматривает приведенный в порядок класс. От парт и стола еще исходит свежий лесной запах. На доске так и хочется что-нибудь написать, а под доской, в мисочке, мел и мокрая тряпка. Астры не от Павлинки! А ты, старенький глобус? Агнешка прикасается ладонью к истертому, облупившемуся шару и, невольно загадав желание, дотрагивается пальцем до вертящейся поверхности. Шар наконец останавливается, а палец попадает на восточное побережье Черного моря. Да, и это возможно, и это когда-нибудь случится… Со Ста-хом? Агнешка подходит к доске, берет мел и пишет 1 + 1 = ? Она не знает точно, чему это равняется. Она ловит себя на нелепой мысли, что, если их со Стахом прибавить друг к другу, в сумме получится единица. Нужно поблагодарить Семена за такую огромную работу, за бессонную ночь. Только ли его? Неужели надо отогнать возникшее чувство благодарности — несмотря ни на что? Агнешке становится грустно. К чему парты, если они останутся пустыми? А может быть?..
Время тянется немилосердно медленно. Агнешка успела одеться, причесаться, подкрасить губы — а еще только половина восьмого. В поселке подозрительно тихо. Наверно, все отправились копать эту позднюю картошку. А дети? Агнешке хочется пробежать по деревне, звать, стучать в каждую избу, во все двери и окна. Хочется бить в гонг — и в тот, что на берегу озера, и в другой, на дворе, возле доски объявлений. Но она этого не сделает, она будет ждать. И еще раз обдумает план урока. Но строчки в тетради пляшут перед глазами. Нужно сосредоточиться, взять себя в руки. Агнешка достает свою книгу плюсов и минусов и вносит на текущий моральный счет итоги старых и самых последних самонаблюдений. Возле неизбежного пункта З. Б. карандаш замирает. Нет, так ждать не годится. И Агнешка выходит во двор, на дорогу, оглядывается, прислушивается. Почему не идут дети? Где хотя бы Павлинкины ребятишки? Ах, шум детских голосов на этой дороге был бы для нее прекраснейшей музыкой. Увы, пусто. Только магазин уже открыт. Она зайдет и спросит. О чем? О ком? Все равно. Лишь бы сократить время ожидания. Смутная надежда кого-то застать там, встретить сбывается лишь наполовину. Возле прилавка, за которым хозяйничает сама Пшивлоцкая в отутюженном, накрахмаленном белом халате, стоит Семен и прямо из бутылки потягивает пиво. Увидев Агнешку, он поспешно отводит глаза и в ответ на ее приветствие бормочет что-то невразумительное. Выждав несколько тщательно отмеренных секунд, Лёда, только на мгновение подняв глаза от весов, звонко и холодно произносит:
— Здравствуйте. Чем могу служить?
— Не знаю… — В голове у Агнешки полнейшая пустота. — Я подумала, может, Балч уже вернулся.
— А я и не знала, что он уезжал. М е н я это не касается. Как видите, я теперь продавщица, а это отнимает много времени.
Отвечает Лёда невозмутимо, хотя за ее любезно-ироническими словами кроется раздражение, и не прерывает своего занятия — она развешивает конфеты, каждую порцию ссыпает в газетный кулек и откладывает в сторону; на прилавке высится гора этих кулечков, однако Пшивлоцкая продолжает взвешивать.
— Семен, — отрывается Агнешка от бессмысленного созерцания, — я тебе очень, очень благодарна.
— Не за что.
— Есть за что! Только, Семен, как ты думаешь…
— Я не думаю, — резко перебивает он ее с тоской в голосе. — Думать — занятие не для меня.
— Если я не ошибаюсь, — вмешивается Пшивлоцкая, — вам следует поторопиться навстречу гостям.
В самом деле, у школьного крыльца, громыхая и пофыркивая, останавливается весьма оригинальный экипаж военного типа — грязно-зеленый вездеход, крытый брезентом. Оттуда вылезает мужчина и тащит за собой узел, который Агнешка узнает издалека, — это ее багаж.
— Инспекция! — приходит в отчаяние Агнешка и бежит к двери. — А детей нет…
Лёда Пшивлоцкая провожает ее долгим, тяжелым взглядом. Потом переводит глаза на Семена, который, даже не повернув головы, допивает пиво.
— И тебе из-за нее досталось, — тихо, слегка насмешливым, фамильярно-сочувственным тоном говорит Лёда. — Разошелся наш солтыс. С субботы будто подменили.
Семен молчит, словно не слышит, что Пшивлоцкая вернулась к продолжению своего прерванного монолога.
— Ну, Семен. Я к тебе обращаюсь.
— Я слушаю.
— Скажи мне, было что-нибудь между ними…
— Постыдились бы.
— Хорошо, хорошо. Но ты скажи.
— Я свечку не держал. И под чужими кроватями спать не люблю.
— Да ты бога побойся, ведь он тебе по морде так съездил, что за километр слышно было, а ты…
— По морде съездил, это верно.
— Она тебе нравится, Семен, да?
— Как сказать…
— Бедная Павлинка.
— А вы все об одном. Смешно вас слушать.
— Смешно, так забирай свой товар и не мешай мне. У меня и без тебя работы по горло.
Семен запихивает кулечки с конфетами в холщовый ранец и, не попрощавшись, уходит. Выйдя на дорогу, приостанавливается, озабоченно почесывает спутанную, как сухая трава, шевелюру и украдкой заглядывает в открытое Агнешкино окно. Потом поворачивает к озеру, все время настороженно прислушиваясь. И наконец глубоко, с облегчением вздыхает, уловив еще неясный, но хорошо знакомый рев грузовика. Комендант возвращается. Успеет.
Когда здоровались, Агнешка не расслышала ни одной из трех неясно произнесенных фамилий. И тот, знакомый, с дерзким сивым локоном над бровью, который так энергично опекал ее два дня назад, снова представился — то ли по рассеянности, то ли чтобы напомнить о себе, — но, к сожалению, смущение и острая тревога, молоточками бьющая в виски, как бы притупили ее слух. Ну и пускай, ничего это не изменит, все равно через полчаса конец ее карьере. Она чуть не попросила гостей затолкать обратно в машину ее имущество. Но не успела. Потому что пан Икс и Елкин-Палкин (при первых же словах он вставил свою любимую присказку, которую она никак не могла вспомнить) уже потащили ее манатки в дом. И Агнешке пришлось заняться пани Игрек, наиболее важной особой из всей тройки. Багаж сложили в углу класса. Агнешка пригласила гостей к себе, и стоило ей увидеть, что они сидят на кровати и на единственном стуле, как все опять стало привычным и не очень страшным.
— …со мной, елки-палки, постоянно так случается. Травка я, обыкновенная травка, где посеют, там я и взойду. В инспектора тоже сам напросился. И вот я перед вами, уважаемая коллега.
— Я очень рада, в самом деле. Только…
— Вот именно, — вмешивается Икс. — Дороги жуткие, от воды тянет холодом, неприятные места. Неприятные и небезопасные.
— Почему? — зорко поблескивает стеклами пенсне его спутница, сухопарая, костлявая, совершенно бесцветная особа неопределенного возраста; нос у нее находится в беспрерывном движении, словно стремится уловить неподобающие запахи.
— О Хробжичках ходят недобрые слухи Я как-то читал один отчет…
— Не преувеличивайте, дорогой мой, — перебивает его Елкин-Палкин. — Везде люди как люди. — И обращается к Агнешке с серьезным и сосредоточенным, несмотря на улыбку, выражением глаз: — Как вам здесь живется? Не позволите проглотить себя со всеми потрохами?
— Пока как будто все в порядке, — тщательно взвешивая слова, отвечает Агнешка. — Спасибо вам за память и заботу…
— Пустяки. Тут скорее любопытство, чем труд. Ну и… нас немного беспокоило, что́ мы здесь, елки-палки, застанем.
— Вот именно… — рассеянно поддакивает инспектор Икс и потирает пухлые, покрасневшие от холода ладони. Но тревожит его совершенно другое, потому что, вздрогнув от боли, он неожиданно встает, согнувшись в пояснице, подходит к окну и плотно его закрывает. — Ишиас, — оправдывается он со смущенной улыбкой на веселом лице и, растирая ноющий крестец, заключает: — А вот я, признаться, не знаю, выдержал ли бы здесь. Далеко, пусто, холодно…
— Ну что вы говорите, товарищ, — одергивает его пани Игрек. — Деревня — это свежий воздух, ergo[4] здоровье.
Сделав такое заявление, она принимается внимательно рассматривать свисающий с лампы кораблик. Уж слишком эта пани Игрек своим пенсне сверкает, беспокоится в душе Агнешка. Такая все углядит. Вот она перевела взгляд на подстилку Флокса, и ноздри у нее заработали еще интенсивнее.
— …здесь неплохо бы провести комплексные преобразования. — Инспектор согрелся настолько, что оказался способен делать выводы. — Как вы думаете? Может быть, для начала создать отделение милиции?
Агнешка, которая не сводит глаз с пани Игрек, невольно вздрагивает, что не укрывается от внимания инспектрисы.
— Дисциплинарные репрессии, — изрекает та, листая при этом странички обнаруженной на столе тетради, — не заменят воспитательных методов общественного воздействия. Восстановила против себя эту ведьму… — машинально читает она в тетради, и тон ее резко меняется. — Что такое? Я думала, это план занятий.
— Это мои личные заметки, — краснеет Агнешка, слишком поздно заметив крамольную тетрадь в руках инспектрисы. Она и без того сидит как на иголках, тщетно напрягая слух в надежде услышать шум в классе, но за стеной по-прежнему пугающая тишина…
— Простите, — сухо произносит пани Игрек. — Учитель в определенных пределах, конечно, имеет право на личную жизнь. Комнатка хорошая, чистая. О вас здесь позаботились.
— О да! — подтверждает Агнешка и незаметно убирает тетрадь со стола. — Я, однако, должна объяснить…
— В чем дело? — забеспокоившись, вмешивается Елкин-Палкин. — Ну, валяйте смелей! Вы что, меня стесняетесь? Я же здесь неофициально.
— Я считаю, — говорит инспектриса, — что пора начинать занятия. Скоро девять.
— Вот как раз по этому поводу, — заикаясь, бормочет Агнешка. Все трое глядят на нее, не понимая причины ее смятения.
Но именно в эту минуту в классе раздается веселый детский галдеж, топот, смех. Агнешка, внезапно лишившись сил, тяжело опирается на спинку кровати. И тут же кто-то громко стучит в дверь. Не дожидаясь приглашения, в комнату входит Балч, непринужденный, беззаботный, улыбающийся на свой лад — чуть снисходительно, чуть насмешливо. Под внимательным непроницаемым взглядом Елкина-Палкина улыбка на какую-то долю секунды застывает у него на лице.
— Здравствуйте, уважаемые гости. Я Балч, солтыс. Холодно у нас, верно? Может, хотите по стаканчику рома, согреться? Отличный ром, еще из трофейных запасов.
— Ром в рабочее время? — с неприязнью и удивлением восклицает инспектриса. — Ни в коем случае. — А своего коллегу, который охотно поддержал предложение Балча, она пронзает осуждающим взглядом.
Агнешка едва слышит этот короткий обмен репликами. Она словно возвращается откуда-то издалека, постепенно приходя в сознание.
— Можно начинать? Правда? — против воли вырывается у нее обращенный к Балчу вопрос.
Балч с лучезарной улыбкой взирает на все еще нахмуренную инспектрису:
— Наша учительница пока не привыкла, что у нас, в Хробжичках, все по-солдатски. В девять — значит, в девять. Точно.
— Это похвально, — сухо констатирует пани Игрек.
— Верно, верно… — спешит согласиться добродушный инспектор. — Порядок создает, анархия разрушает. Дитя в колыбели, что голову гидре прочь оторвало…
— О чем это вы, инспектор? — удивляется Елкин-Палкин.
— Цитата.
— Значит, все в порядке. Ну что ж, приступим к торжественному открытию.
Агнешке опять как во сне кажется, что все это уже когда-то было. Приглушенный шум комнаты, в которой полно народу. Открытая дверь, и на пороге Балч с гостеприимно протянутой рукой. И так же, как вчера, перед балом, ни разу больше на нее не взглянув, он пружинистым шагом выходит на крыльцо. У Агнешки кружится голова от вида ребятишек, от веселого шума, с которым они, встав со скамеек, приветствуют входящих, от птичьего запаха ребячьих волос. Гости уселись сзади. Агнешка проходит посередине комнаты, между двумя рядами парт; ее сопровождает легкий шум любопытства. Она подымается на возвышение, останавливается, дрожащей рукой опирается на край стола. На первой парте, с благодарностью и облегчением замечает она, сидят старшие Павлинкины дети и Тотек.
— Здравствуйте, дети.
— Здравствуйте, пани учительница. Здравствуйте, наши гости, — размеренно скандируют ребята.
— Садитесь. Меня зовут Агнешка Жванец. Мы с вами будем здесь учиться. Эта комната — наша школа. Она маленькая, тесная, но через год-другой мы обязательно выстроим здесь, в Хробжичках, настоящую школу. Сегодня новые у нас только парты. Берегите их — не прыгайте по ним, ничего не вырезайте. А пока давайте познакомимся поближе. Когда я выясню, что вы уже умеете, я смогу разделить вас на классы. Вот ты, мальчик, — обращается она к парнишке на второй парте, — тебя как зовут?
— Ян Калита.
— Скажи мне, Янек, что тебе больше всего нравится делать в школе?
— Я больше всего люблю слушать стишки.
— И сказки, — добавляет сидящая рядом девочка.
— Стишки и сказки. Ты только слушать любишь? А учить наизусть?
— Наизусть я не очень люблю, — чистосердечно признается Янек.
Агнешка чувствует, что волнение и скованность внезапно исчезли. Она засмеялась, переждала, пока уляжется взрыв общего веселья.
— Хорошо, дети. Я прочту вам стихотворение. Потом вы прочтете его по кусочкам и целиком в моей книжке, а потом мы об этом стихотворении поговорим.
Она открывает лежащую на столе книгу в заложенном месте.
— До конца дошла б я света по следам степного ветра… — Знакомый, плавный ритм успокаивает ее, приятное теперь уже волнение заставляет отвлечься от Действительности, утратить ощущение собственного присутствия в этом классе и переносит в Воличку, к маленькой Агнешке на осеннем пастбище, и даже голос, который она сейчас слышит, кажется ей иным, совсем детским. — …Но тебя, земля моя, никогда не брошу я…
Чтение прерывает стук по стеклу. В открытом окне появляется голова в низко надвинутой милицейской фуражке, немолодое и неприметное лицо, на котором явственно обозначен лишь красный нос.
— Можно вас на минуточку, гражданка учительница? — Человек робко моргает печальными ресничками.
— Пожалуйста, но только после урока. Здесь школа, я занимаюсь с детьми.
— Так я, гражданка, буду у солтыса. Извините.
Он отдает честь и ведет свой дребезжащий велосипед за угол флигеля.
— О, пан Мигдальский, — приветствует его Балч через открытое окно канцелярии. Он только что вытащил из банки на подоконнике соленый огурчик и ест его, запивая квасом, который зачерпывает ковшиком. — Давненько мы вас не видали. Вы к нам не по дороге ли заглянули?
— Я специально к вам, солтыс.
Януарий Зависляк, копавшийся неподалеку в огороде, повернул голову, прислушиваясь.
— Вот уж обрадовали вы меня, старика, — насмешливо заверяет Балч милиционера. — Заходите.
— Черт бы побрал этот велосипед, — говорит Мигдальский уже совершенно неофициальным тоном. — Ног под собой не чую.
— Рюмочку? — догадывается Балч. И, не дожидаясь согласия, кричит Зависляку: — Эй, Януарий, чем подслушивать-то, сбегай лучше ко мне и принеси из буфета графин, тот, для гостей, ты знаешь. — Он бросает Зависляку ключ и ждет, пока тот не скрывается в сенях. — Так с чем вы ко мне, Мигдальский?
— У меня два дела.
Балч беззаботно свистнул:
— Мало.
— Оружие у вас есть.
— А как же иначе? Известно. И разрешение не просрочено. — Балч выдвигает ящик, вынимает пистолет, кладет его на стол. — Может, у тебя, Мигдальский, ерш в кобуре найдется — прочистил бы ты мне его.
Милиционер обходит молчанием несколько преждевременную фамильярность. Их встречи проходят согласно установленному ритуалу, и не следует его нарушать. Он берет пистолет в руки, подозрительно осматривает, нюхает дуло.
— Вы стреляли.
— Верно. Собаку пришлось добить. Учительница подтвердит.
— Прошлой ночью, на гулянке, у вас была стрельба.
— Как так? Где?
— В зале. Все разрушено, продырявлено.
— Да побойся бога! Ты в класс заглядывал?
— Заглядывал.
— Ну и что? Где же твои глаза были? Всюду полный порядок, учительница с детьми занимается.
Сбитый с толку Мигдальский принимает официальный вид.
Разговор обрывается, потому что Зависляк приносит графин и рюмки, ставит все на подоконник, кладет рядом ключ и, сгорбившись, молча бредет к своей грядке.
— Отправляйся-ка, Януарий, куда-нибудь в другое место копаться, — отсылает его Балч и разливает водку по рюмкам. Они пьют. Мигдальский лихо крякает, стряхивая капли на пол.
— Вы избили троих из Хробжиц. Кондера лежит с телесными повреждениями.
— Он пожаловался? Протокол составили?
— Нет.
— Значит, можем выпить. По второй.
— Давай. Ваше здоровьице. — Мигдальский поморщился, вытер рукавом рот. — Ты мне, Балч, зубы не заговаривай. Что за драка была?
— Чепуха. Сообщи в газету — заплатят. Кто это выдумал?
— Нашлись люди. Так что лучше не отпирайся. Я тебя знаю, Балч. Я тебя знаю.
Балч посерьезнел, молча налил еще по рюмочке.
— Знаешь что, Мигдальский? Если ты мне не веришь, спроси эту… — Он мотнул подбородком туда, где гудели детские голоса.
— Учительницу? Верно, ты прав. Приятная особа.
— Понравилась?
— Уж мне сто лет в обед, а и то могу сказать.
— Ну так вот. Ищи правды в чистом источнике.
В классе продолжается урок. Дети хором декламируют выученную строфу. До этого, видимо, были сделаны некоторые дополнительные разъяснения, потому что доска исписана отдельными словами и выражениями. В самом низу кривыми, неумелыми буквами выведено: «До конца света», но слово «конца» перечеркнуто, и над ним написано «края».
— Элька, подойди к глобусу, — обращается Агнешка к старшей Павлинкиной дочке. — Теперь ты учительница. Расскажи нам своими словами про все, о чем мы здесь говорили. Громко, смело, выразительно, чтобы мы могли понять и запомнить.
— У света, то есть у мира, нет конца, — начинает Элька хрипловатым голоском, — потому что он круглый. Писательница это просто так сказала, для чувствительности. Наш мир называется землей. Она тоже круглая.
— Хорошо. Теперь ты, Томек. Поэтесса говорит обо всем земном шаре в целом?
— Нет, не только. Она потом говорит о своей родной земле.
— Хорошо. Теперь ты, Марьянек. Как называется твоя родная земля?
— Хробжички, — не задумываясь, отвечает малыш.
Из общего звонкого смеха вдруг вырывается дерзкий голос:
— В Хробжичках сброд со всего света.
— Неправда! — кричит в ответ Томек Зависляк.
— Правда. Мой папа знает.
— Почему ты так говоришь? — Агнешка подходит к буяну. — Ты сам-то откуда?
— Из-под Бялосоли. Папа говорит, у нас там все свои, начиная с деда прадеда.
— На каком языке твой папа говорит? И ты сам? На каком?
— Мы, как все, как же еще говорить.
— Значит, по-какому?
— Ну, по-нашему, по-польски.
— А в Хробжичках как говорят?
— Так же.
— А в Хробжицах?
— Тоже.
Агнешка подходит к передним партам.
— Скажи, Тотек, как люди называют свою родную землю?
Тотек, отмахиваясь от назойливых и ненужных подсказок, встает и серьезно заявляет:
— Вообще каждый человек говорит про свою страну — родина. Наша родина называется Польшей.
Гости, не переставая улыбаться, делают Агнешке знаки, подымаются и на цыпочках крадутся к выходу. Агнешка, сообразив, в чем дело, велит ребятам встать, но веселый инспектор не допускает никаких церемоний.
— Хорошо, хорошо, дети, — говорит он уже с порога, — до свидания. А вас, — обращается он к Агнешке, — мы попросим выйти на минуточку.
— Ребята, займитесь пока глобусом, — командует Агнешка. — Томек, следи за порядком, я сейчас вернусь.
Агнешка, всю свою жизнь прожив в коллективе, безошибочно угадывает оттенки и колебания чужих настроений. Она чувствует, что урок понравился, и теперь, когда все удалось как нельзя лучше и от страха не осталось и следа, ей почти жаль, что гости уже стоят возле своего странного экипажа, собираясь прощаться и уезжать. Теперь ей бы хотелось с ними обо всем, обо всем поговорить. Ну, не совсем обо всем, сдерживает она нахлынувшие чувства. Даже Флокса они не видели, жаль. Даже угостить она их ничем не могла, не сумела принять как следует. Ну и хорошо. Пусть видят. У нее у самой ничего нет. Главное — создать новый, честный стиль жизни и работы. Ах, как есть хочется! Видно, завтрак у Павлинки, отравленный волнениями, впрок не пошел. Этот весельчак Икс, хоть и не признается, тоже, наверно, не прочь бы чего-нибудь перекусить. Пани Игрек — та нет; она, верно, вообще не ест. А Елкин-Палкин? Не от скрытой ли обиды появилось у него на лице странное выражение, задумчивое и хмурое, что на него совсем не похоже? А может, ему одному не понравился ее урок? Вот сколько практичных и здравых мыслей сразу приходит Агнешке в голову за короткую минуту прощания. Но тут инспектор переходит к подведению итогов:
— Поздравляю вас, коллега. Но не переоцениваете ли вы умственное развитие детей? Мне показалось, вы рассматриваете их как бы на вырост, словно равноправных партнеров… впрочем, глупости, не в этом дело. Задача у вас, безусловно, нелегкая. Но вы справитесь. Не сомневаюсь, что все уляжется, утрясется. Мы должны быть оптимистами…
Инспектор, наверно, говорил бы еще дольше, но поскольку он одновременно смахивал скомканными заметками пыль с башмака, балансируя на одной ноге, то потерял и нить своей речи, и равновесие. Пошатнувшись, он в поисках опоры хватается за плечо сухопарой инспектрисы, с носа которой от толчка сваливается и повисает на цепочке старомодное пенсне, и все видят ее беззащитные глаза.
— Что с вами, коллега? — Она протирает стекла, водружает пенсне на нос и снова становится официальной и сухой. — Товарищ Жванец. Я учитываю трудности и особое, я бы сказала, нетипичное сочетание среды и условий. В таких обстоятельствах смелая импровизация на уроке, безусловно, свидетельствует о вашем таланте, а также о дидактической интуиции. Тем не менее я хочу обратить ваше внимание на некоторые пробелы. Слишком мало было на уроке, если можно так выразиться, боевых установок. Стишок, например, не отразил основных преобразований…
— Это Конопницкая, — перебивает ее Агнешка.
— Это моя молодость, детка, — на миг задумавшись, отвечает ей инспектриса неузнаваемым мягким голосом. — Я и сама словно помолодела. Спасибо вам. Мне очень понравился этот урок, да, да.
Неожиданно она подходит к Агнешке, обнимает ее и целует в щеку.
— Как я счастлива… — шепчет Агнешка. И вдруг подмечает задумчивый и потухший взгляд Елкина-Палкина. Это ее пугает. — Только вы один почему-то молчите… — напрямик атакует она его, чтобы избавиться от своей неуверенности. — Вам не понравилось?
Елкин-Палкин переводит взгляд на солтыса и милиционера, появившихся из-за угла дома. И медлит с ответом.
— Нет, напротив. Все было хорошо. Мне очень понравилось.
Теперь и инспектор заметил Балча и, оживленно жестикулируя, подзывает его.
— Солтыс, примите мои поздравления, — протягивает он Балчу руку. — Не понимаю, почему сложилась такая репутация, откуда эти слухи… Сплетни, наверно, или какие-нибудь старые сказки. Ничего не скажу… деревня как деревня. Школа на верном пути. Перспективы на будущее. Порядок просто образцовый. Как по-вашему, товарищ Жванец? Образцовый!
— Признаюсь, и я была предубеждена, — тихо произносит Агнешка. — Но сейчас я все вижу в ином свете, совершенно в ином свете.
— Вот именно, — радуется инспектор. — До свидания. Очень, очень хорошо.
Перекрещиваются протянутые на прощание руки. Елкин-Палкин садится за руль. Икс заталкивает пани Игрек в глубину машины и, охая, усаживается наконец сам.
— К весне я вам советую завести садик, — еще раз высовывается инспектриса. — И цветы на окнах. Это чрезвычайно украшает и радует глаз. — И она закрывает рот большим мужским носовым платком, готовясь во всеоружии встретить облако дорожной пыли.
И еще выглядывает из своего окошка Елкин-Палкин и кричит Агнешке:
— Помните: в случае чего бейте тревогу.
Это предостережение все воспринимают как шутку и весело смеются.
Наконец машина отъезжает.
— Был страх — и нет его, — произносит Балч. — Показуха удалась на славу.
В его, как обычно насмешливом, голосе все-таки звучат дружелюбные нотки солидарности. Агнешка одурела от счастья. В такую минуту она не помнит, не желает помнить о раздорах и обидах. В невольном порыве радости она хватает Балча за руки:
— Спасибо! Ах, спасибо!
— Вот видите, — усмехается Балч. — Не так страшен черт. И мне приятно — хоть на что-то сгодился. — Не выпуская ее рук из своих и наклонив голову, он немного тише добавляет: — О вчерашнем, пожалуйста, забудьте.
Потом кивает в сторону Мигдальского:
— Извините. Теперь официальная часть.
Милиционер, оглушительно дребезжа отслужившим свое велосипедом, подходит к Агнешке, а Балч деликатно отступает на несколько шагов. Заметив Семена, волокущего набитый ранец, он нетерпеливым знаком приказывает ему спрятаться за угол дома.
— Я бы хотел спросить, так сказать, в служебном порядке… — неуверенно бормочет Мигдальский. — Так, значит, вы, гражданка, работой довольны. Верно?
— Очень довольна! — громко подтверждает Агнешка, устремив на Балча сияющие глаза, чтобы убедиться, расслышал ли он.
— И никто вас здесь не обижает? Никто не приставал?
— Когда?
— Вчера на вечере, например?
— У меня были свои гости, — уклончиво отвечает Агнешка.
— Двое таких… — догадывается Мигдальский. — Они на мотоциклах отсюда возвращались, факт.
Агнешка на минуту умолкает, размышляя.
— И поехали дальше?
— Ну конечно. Но номера я на всякий случай записал. — И он начинает рыться в сумке.
— Не надо, — с неприязнью останавливает его Агнешка. — Вместо того чтобы записывать, могли бы потрудиться сразу к нам приехать.
У Балча вырывается короткий смешок, и милиционер окончательно теряется.
— Выходит дело, все в порядке? — Смущенный тон Мигдальского выдает происходящую в нем борьбу между недоверчивостью и стремлением сохранить святой покой.
— Может быть… не все. Может, выпивки было слишком много.
— Самогон? Так он же запрещен.
— Не знаю. Я не пила.
— А не побили кого… случайно… а?
Агнешка бросает на Балча быстрый проницательный взгляд. Его на сей раз беззащитная смущенная улыбка разрешает ее колебания.
— Я надолго выходила из зала. У меня были свои дела.
Мигдальский вздыхает с явным облегчением, хотя по его печальным ресничкам видно, что он собой недоволен. И тем не менее он сдается.
— Слухи, так сказать, необоснованны. Формально и фактически все в порядке. Спасибо.
С Балчем он прощается менее официально, однако, уже садясь на велосипед, изрекает многозначительно:
— Смотри, Балч, доиграешься. Никакие ордена не помогут.
Когда милиционер скрылся из виду, Балч, глубоко вздохнув, заговорил:
— Последние полчаса все только и знают, что друг друга благодарят. Благодарю и я. Благодарю и удивляюсь.
Неприятным скрежетом отзывается в Агнешке этот его новый тон и двусмысленное подмигивание. И она сразу теряется, подавленная сознанием своего соучастия в чем-то дурном.
— После всего, что вы сделали для школы, — объясняет она Балчу, пытаясь одновременно оправдаться перед собой, — я не могла иначе…
И все тот же его загадочный взгляд — мрачный, печальный, злой…
Вдруг на крыльцо высыпает орава ребятишек. Задевая Семена, который первым появился в дверях с опустевшим ранцем, детвора, толкаясь с гиканьем и свистом, потрясая газетными кульками, вылетает из класса. В воздухе закружились бумажки от конфет.
Только Павлинкины дети, оробев, остановились на крыльце, но, когда шумная ватага скрылась за углом, побежали прямо к себе домой.
— Как здорово, что вы сделали им подарки, — говорит Агнешка. — Первый день. Я об этом не подумала.
— Это мой реванш за кусочек сахару.
Улыбка на лице Агнешки постепенно гаснет. Эти дети… Внезапно ей приходит в голову, что среди них не было знакомых лиц, которые она успела запомнить в первые два дня. И куда они бегут? К грузовику Балча. Грузовик стоит на дороге возле магазина. А вот и Семен — он отворяет дверцу кабины, бросает окурок, заводит мотор. Дети с криком забираются в кузов.
— Эти дети… — Агнешка растерянно глядит на Балча. — Почему они уезжают? Куда?
— Привезли их издалека, значит, и обратно надо отвезти.
Агнешка смотрит на него, пока еще ничего не понимая. Ее окатывает волна холода, а может быть, это страх, от которого замирает и, кажется, вот-вот остановится сердце. Балч, уставившись в землю, старательно избегает ее взгляда.
— Вы мне мешаете. Вы недогадливы, — с раздражением говорит он. — Ну как, все еще не понимаете? — криво усмехаясь, повышает он голос. — С неба, думаете, детки свалились? Я их одолжил, дорогая учительница, одолжил. Из-под самой Бялосоли привез, из Джевинки. В этой деревне все столярничают, у них кооператив, а тамошний председатель любит самогон: почему б ему парты не сколотить да ребятишек не одолжить на денек? Зарытко — человек отзывчивый. И детям от нас кое-чего перепало, целых три кило конфет. Дешево. А вы и не рады. Жаль. Я обещал и сдержал слово. У нашей уважаемой инспекции тени сомнения не возникло. Я хотел как лучше, ну да черт с ним. Конец песне.
Однако, несмотря на свои слова, он все еще надеялся получить одобрение, потому что после затянувшейся паузы, пока рычал грузовик и галдели дети, заговорил снова:
— Почему вы молчите? Ну, давайте же! Ату Балча!
Агнешка, словно очнувшись, бросается вслед за отъезжающей машиной. Останавливается. В воздухе, подгоняемые легким ветерком, еще покачиваются разноцветные бумажки. Агнешка бездумно ждет, пока они опустятся. И так же бездумно поворачивается, проходит мимо Балча, входит в класс. Там в одиночестве склонился над тетрадкой Тотек Пшивлоцкий.
— Что ты здесь делаешь?
— Я жду второго урока.
— Второго урока не будет. Ты ж видишь. Иди, Тотек, иди!
Агнешка собирает со стола свои бумаги, мелочи, машинально поглаживает пушистые головки астр. К себе в комнату она попадает настолько ослабевшей и ко всему безразличной, что даже не в состоянии затворить за собою дверь. Прежде чем тяжело опуститься на стул, она коснулась свисающего с лампы кораблика. С неприязнью, брезгливо. Что делать? Что теперь делать? Значит, такой оказалась эта помощь. Скользкая, холодная обложка альбома под ее бессильно упавшей ладонью. Кшись. Учила бы я тебя, братишка, тебя одного. Легкий шум в дверях — Флокс неуклюже взбирается к ней на колени. Не утешай меня, песик, не стоит. Были мы с тобой счастливы, но то время быстро миновало и не воротится.
— С кем вы разговариваете? — слышит Агнешка у себя за спиной голос Марьянека. — О, мальчик! — Он замечает фотографию в раскрытом альбоме. — Что это за мальчик?
— Мой братишка, Кшись. Он похож на тебя.
— А где он? А он большой?
— Он уже никогда не будет большой.
— Почему?
— Послушай, Марьянек, — меняет тему Агнешка. — Мне за вас сегодня было стыдно. Почему вы пришли такие замызганные? Что случилось?
— А это нас дядя утром повел собирать мак, — что-то припоминая, морщится Марьянек; кажется, он вот-вот заплачет.
— Какой дядя?
— Настоящий. Дядя Януарий. И не хотел пускать в школу. А Элька убежала, и мы за ней. А дядя гнался за нами до самого дома. А мамочка нас защитила, и дядя взял ее да и побил.
— Ты, наверно, выдумываешь.
— Честно! — клянется Марьянек и грязным кулачком бьет себя в грудь. — Я не врун.
— Что же мне делать, Марьянек? — жалуется Агнешка. — Скажи, что мне делать?..
— Сделайте мне гномика.
— Хорошо! — соглашается Агнешка, немного подумав, словно воодушевленная какой-то новой, животворной идеей. — Приходи завтра в школу, гномик будет тебя ждать.
— Приду, — с готовностью заверяет Марьянек. — И Элька, и Томек, мы все придем.
Океан пустого времени. Секунды, минуты, часы пустого времени. Никакая работа, никакие занятия не могут заполнить пустоты. Время тогда становится пустым, когда ты сомневаешься, есть ли в нем смысл и цель. Гномик для Марьянека, десять, сто гномиков для Марьянека, и что же дальше. Флокс, прогулки с Флоксом, а люди подымают головы над бороздами, женщины, забыв на минуту про картошку, тяжело опираются о мотыги, а потом с еще большим рвением берутся за работу. С каким удовольствием она схватила бы такую мотыгу, корзинку, пригоршнями обирала бы картошку с засохших, терпко пахнущих корневищ; эта работа ей знакома, кожа ее рук помнит землю, помнит, как земля, подсыхая, приятно щекотала кончики пальцев. Но ее не примут. Они отвернутся от нее, засмеют. Или прогонят. Есть еще барьеры между людьми, их до сих пор не смогли уничтожить никакие законы о равенстве. Что же дальше? Агнешка отказалась пообедать у Павлинки, она не голодна, может быть, попозже выпьет молока с хлебом. Она распаковала привезенные узлы, мешок с книгами и разными мелочами, предусмотрительно захваченными для занятий. Можно начинать, если б было с кем. Все это Агнешка разложила по разным углам, у стен, потом не известно чего испугавшись, снова сгребла в одну кучу. Самые важные вещи она побросала в чемодан, но вдруг передумала, так и оставила чемодан открытым посреди комнаты. Что делать, что же дальше? Она будет ходить из дома в дом, будет расспрашивать, уговаривать, просить, настаивать. Ведь этот неслыханный бойкот противоречит здравому смыслу, противоречит закону. Противоречит закону. Балч, этот Балч. Она все время видит его в окно. И слышит через дверь, как он мечется у себя, как стремительно, с грохотом, быть может нарочно, натыкается на мебель. Он повсюду — в доме и во дворе; раздражающим, беспокойным его присутствием заполнено все вокруг. И эта отвратительная веревка снова висит у него на плече. В полдень из канцелярии через несколько комнат доносится до Агнешки его яростная брань — он долго кричал на тех, кто вчера затеял драку. Вопли перемежались глухими, гулкими, безмолвными паузами. Может быть, он бил их. Агнешка убежала из дому, целый час бродила возле своего залива, все время боясь кого-нибудь встретить.
Он кружит около нее, подстерегает. Шум шагов за дверью внезапно стихает, и Агнешке кажется, что она слышит его учащенное дыхание у двери. Хотя нет, вон за окном промелькнул его злой профиль. Нет-нет, он снова вышагивает по комнате. Он одновременно повсюду. Это невыносимо. Что же дальше? В голове пустота. Хоть бы скорее наступила ночь, тишина, можно будет сосредоточиться. Под вечер Агнешке удается выскользнуть во двор за водой. Никого. Нет, сразу она к себе не вернется. Она должна любой ценой, хотя бы на несколько минут, освободиться от гнета обуревающих ее мрачных мыслей. Как это их учили? Мы го-о-оры покоряем… Спорт, гимнастика, побольше двигаться. Хоть бы найти какую-нибудь лодку — но каждая лодка привязана цепью с замком. Жаль, что Павлинка сняла все белье. Пустая веревка слегка покачивается между двумя яблоньками. До чего же отвратительно, отвратительно ходить с веревкой через плечо. Живодер. Ковбой. Гордец. Воображала. Агнешке самой пока не ясно, для чего она отвязывает веревку от яблонь и сворачивает ее. Никто не смотрит, никто не видит. А вот и дорога, по которой она шла в первый раз, с ним — так недавно, так безумно давно. Никогда, даже в мыслях, она не назовет его по имени. И имя-то у него такое же грубоватое, с претензией, как и он сам. Да и фамилию ей бы хотелось забыть, никогда не знать, не произносить. Смешное и мерзкое, наглое имя, такое же, как и он сам. Цирковые трюки с веревкой. Где он этому обучался? Если б им пришлось помериться силой, уж она бы положила его на обе лопатки. И била бы, била кулаками — ах, не по лицу, как он Семена и, наверно, тех пьянчуг сегодня, — нет, она била бы его по массивному, крепко сбитому торсу, по сильным и прямым плечам за хробжицких мужиков, за самогон, за Семена и больше всего за сегодняшнюю обиду, за этот обман с детьми, который не забыть и не исправить. На конце веревки нужно сделать петлю. Она сравняется с ним в любой области, догонит его во всем, одолеет его. Значит — Агнешку внезапно удивляют собственные мысли, — несмотря ни на что, она решается остаться здесь? Столь однозначно поставленный вопрос приводит ее в смущение. Там видно будет. Может, что-нибудь произойдет. Что?
На этой мрачной поляне в тополиной роще, устланной хмелем и ежевикой, никто ее не найдет, не увидит. Урочище. Посреди поляны сломанное дерево, на этом алтаре — собачья мука и человеческая жестокость. Весьма подходящее место для осуществления мстительных замыслов. Агнешка замахивается, подражая Балчу, и пытается набросить петлю на сломанный ствол. Мимо. Еще раз. Мимо. Агнешка закусывает губу, как всегда в трудные минуты. Она повторяет попытку еще раз с отчаянным упорством и все сильнее разгорающейся страстью. И все так же безуспешно.
— Что вы делаете?
Этот вопрос негромко задает Тотек, но звучит он как гром выстрела. Агнешка смущена — как она могла так забыться и допустить, чтобы к ней подошли и застали за столь несерьезным занятием, — и не сразу находит нужные слова. Она торопливо сматывает веревку и сквозь колючие заросли продирается на тропинку.
— Ах, это ты? Откуда ты взялся? Ты меня испугал.
— А я вас разыскиваю. Солтыс мне велел, Балч.
— Зачем?
— Потому что он сам вас ищет и не может найти. Носится взад-вперед. Заглянул и к нам, я был дома один, сначала спросил, не видал ли я вас, а потом погнал на поиски.
— Возвращайся, Тотек, домой. Ты меня не видел. Понял?
— Не спрячетесь. Он вас здесь найдет. Я знаю местечко получше.
— Какое еще местечко?
— Зал. Вот увидите.
— Яне собираюсь прятаться. Ведь это смешно.
— Да я не для того. Просто интересно. Это моя тайна. Одна только Уля знает, а больше никто. Вы будете третьей… Ну, пойдемте.
Мальчик берет Агнешку за руку и с лихорадочной настойчивостью тащит за собой. Они сворачивают с тропинки и бредут по склону холма, заросшему кустами и изрытому ухабами, и, описав полукруг, выходят на обращенный к озеру крутой обрыв, усеянный битым кирпичом и развороченными бетонными плитами. Отсюда, сверху, виден весь замок, виден и вход в пристройку у подножия башни, которую Балч в первый день показал Агнешке, сказав, что это к л у б; видимо, ее имела в виду Павлинка, когда говорила о холостяцкой комнате брата, где он живет зимой. Какое страшное место, невольно вздрагивает Агнешка, — покрытые мхом стены будто изъедены проказой, иссечены шрамами трещин и проломов, подперты наклонными балками, и дверь в глубокой нише наводит страх — низкая, обитая ржавой жестью, похожая на дверь в погреб. Агнешка переводит взгляд на озеро, на другой берег, туда, где широко раскинулась по-осеннему желтеющая даль, резко очерченная нависшими над горизонтом тучами. Из созерцательного настроения ее вырывает взмывающий кверху женский крик:
— Пьяница проклятый! Каждый день одно и то же… А дети? Детей кто кормить будет?
Коздронева… Прямо под ними, на дорожке, ведущей к этой низкой двери. А вот и мужик вынырнул из-за угла. Он шатается, тычет вслепую кулаками. Жена поворачивает его, подталкивает, они топчутся на месте, тянут друг друга в разные стороны. Кулак пьянчуги угодил женщине в живот, короткий крик обрывается сдавленным стоном.
— Вы лучше не смотрите. — Тотек тянет Агнешку за руку. — И никогда туда не ходите. Это мой дядя, но там такая вонь стоит…
— Вонь? У садовника?
— Пойдемте отсюда скорее. У меня лучше, вот увидите. Я свой зал называю Одиноким Уголком Мечтаний. Это тоже из книжки.
— Ты любишь читать?
— Очень. Но я все прочел, что у нас было. Дюма читал пять раз. Это еще довоенные книги, мама привезла.
— А у меня тоже есть книги. Мы будем обмениваться. Хочешь?
— О-о! Еще как!
И в этот момент Агнешку пронзает мысль, что она опять берет на себя не очень-то надежное обязательство. Гномик для Марьянека.
— Здесь…
Тотек внезапно останавливается. Они обогнули башню по крутому обрыву и теперь стоят перед узкой, мрачной, наполовину заваленной щелью. В нее можно пролезть, лишь встав на колени. Сразу от щели вверх ведут деревянные ступени, которые прогибаются под ногами, как клавиши. Извилистый темный проход вдоль стены — и матовый, рассеянный свет. Зал.
Действительно зал. Для развалин довольно хорошо сохранившийся, он имеет форму неправильного шестиугольника и очень живописен, но уютным его не назовешь. Через два оконных проема просачивается холодный воздух. Холодом тянет и от каменного пола, от треснувших стен. В углах кучи щебня, обвалившегося со стен. Проломы и лишаи, выветрившиеся и изъеденные сыростью останки былого. Опасно нависающий свод потолка подперт жердями. Но и эти жалкие попытки реставрации сделаны, видимо, уже много лет назад. Работа не была завершена, и брошенные балки без толку валяются среди прочей рухляди и торчат наружу через оба окна. Камин на фронтальной стене, вероятно, был когда-то очень красив; из обрамлявших его украшений уцелел стершийся, едва заметный под истлевшими заплатами штукатурки кусок барельефа над карнизом. Что же отпугнуло либо расхолодило неумелых реставраторов? Война? Пожалуй, спасательные работы были прекращены гораздо раньше, потому что балки и жерди почти совсем истлели. Здесь опасно, думает Агнешка, стены могут рухнуть от любого толчка.
— Тотек. Я запрещаю тебе приходить сюда.
— Почему?
— Неужели ты не понимаешь? — И Агнешка указывает на потрескавшийся, низко нависший потолок.
— Да что вы! Выдержит. Я здесь стрелял — и ничего.
— Стрелял?! — ужасается Агнешка.
— Ну, не совсем. Капсюлями.
— Нельзя этого делать! Слышишь?
— Да вы не бойтесь, — растягивая слова, успокаивает ее Тотек. — В случае чего можно спрятаться в камине. Я как раз там умещаюсь. Во весь рост. Показать?
Но, словно передумав внезапно или чего-то испугавшись, он тянет ее в наиболее безопасный угол, к своим сокровищам. Здесь, за перегородкой, действительно гораздо уютней… Да ведь та серая от пыли стена — это книги, целая стена книг! Твердые обложки серийных выпусков. Гете, Шиллер, Гауптман.
— Только швабские, — презрительно сообщает Тотек, будто разделяя с Агнешкой общее разочарование. — Я их изо всех дыр натаскал, да зря.
— Ты не понимаешь, что говоришь. Это прекрасные, ценные книги.
— Кто же их будет читать?
— Об этом мы подумаем.
— Э, чего там! Поглядите: вот где к н и ж к и. Мои. Дюма, Уоллес. — Фамилии он произносит на польский лад. — Вроде есть хочется. Вы не голодны? Хотите моркови?
— Давай.
Тотек подходит к колченогому столику, выдвигает ящик, вытаскивает несколько морковок, потом достает из кармана перочинный ножик. Очистив самую красивую, протягивает ее Агнешке.
— Этот ножик от папы остался. Вот был человек! Вы слыхали? Герой. Сейчас он, наверно, был бы генералом.
— Не каждый герой становится генералом, Тотек. Это вовсе не обязательно.
— Верно. Они все здесь дрались очень храбро. И Балч тоже.
— Всего лишь т о ж е?
— С него довольно. И так все его без передышки восхваляют. А мой папа погиб.
— Какой ты еще малыш. Война — это война, дорогой мой.
— А вы видали наше кладбище?
— Издали.
— А стоит посмотреть вблизи. Посчитать кресты, прочесть даты. Все в один день. Этих крестов больше, чем людей в деревне. Так что нечего ему задаваться.
— Как ты его не любишь!
— А вы?! — почти крикнул мальчик и тут же втянул голову в плечи.
Замолчав, они с хрустом грызут крепкую розовую морковь — оба здорово проголодались.
— Раз на то пошло, — доверительно начинает Тотек, словно по-братски разделенная морковь подняла их дружбу на высшую ступень откровенности, — я покажу вам еще одну книжку. Самую-самую лучшую. Но она такая… я даже не знаю, как сказать, читать ее можно только один раз. Второй раз не хочется, просто не могу я. Тоже папина. — Сделав такое признание, Тотек вытаскивает из дальнего угла ящика тоненькую, обернутую в серую бумагу книжку. Агнешка, улыбаясь, берет книгу, но, увидев название, хмурится.
— Вы знаете, про что это? Нет? Это давно было, в одном королевстве, в Дании… И этот принц… у него отца убили… а мать у него была нехорошая… — Голос у мальчика дрожит, прерывается. — Мать нехорошая…
И вдруг, бросив на стол недоеденную морковку, Тотек судорожно всхлипывает и закрывает лицо руками.
Агнешка нежно привлекает его к себе, кладет ему руку на лоб.
— Ты рано встал с постели, Тотек. У тебя жар. Возвращайся домой и ложись в кровать.
— Вы ничего не знаете. Я не люблю дома сидеть, не могу. Места я себе там не нахожу. Я сюда даже ночью прибегаю. Приходится. И сегодня в школе я вас обманул.
— Когда?
— …когда сказал, что жду второго урока. Я ведь знал, что с теми ребятами один обман. И Элька знает, и Томек. И все узнают. И всё свалят на вас. Я слыхал, что говорят в магазине. Моя мама…
— И всё свалят на меня, — перебивает Агнешка, с горечью повторяя его слова. Ее тон заставляет Тотека почти с яростью крикнуть:
— А почему вы не поселились там, где должны были жить? Почему вы согласились?
— Тотек! Что с тобой!
— А вы не понимаете?
Мрак — и вдруг озарение. Запоздалый сноп света, такого яркого, что даже голова кружится. Вот, значит, как. Значит, это близкое соседство не только ловушка. Оно должно создавать также — для остальных — мнимую видимость ее выбора, ее согласия. Теперь все ясно, все ужасающе ясно. Вчерашние оскорбления на вечере. Неприязнь Коздроневой, заговор женщин, не пустивших детей в школу. Если б знать, ах, если бы точно знать, кому преимущественно и в первую очередь выразила деревня свой протест. Ей? Это нужно выяснить. Убедиться. О, только теперь можно сказать, что игра стоит свеч. Агнешка хватает брошенную на стол веревку и судорожно сжимает ее в руках. Сердце начинает биться сильнее.
— Тотек, мне нужно возвращаться домой, немедленно. Пошли.
— Но ведь вы останетесь, правда? Не уедете?
— Нет. Я еще не знаю.
— Как бы мне хотелось, чтоб вы жили у нас.
— О Тотек. Мне бы лучше жить как можно дальше от… школы.
— А я хочу, чтобы у нас. Она… они бы при вас не осмелились…
— О ком ты говоришь?
— Нет, я не то сказал. Вы должны остаться. Что же со мной будет?
— Мама с тобой позанимается, и ты сдашь за начальную школу.
— Мама! Мама позанимается! Как бы не так.
— Мне здесь делать нечего. Ну, пошли.
— Неправда. Не уходите, умоляю вас. Раз вы так говорите, я…
Тотек бежит в дальний угол своего убежища, опускается на колени и начинает лихорадочно разгребать сложенные там книги и старые пожелтевшие газеты. Теперь, когда они молчат, Агнешка улавливает непонятно откуда долетающие, неясные звуки — то ли шум, то ли пение. И до нее доходит, что она слышала их и раньше, пожалуй с того самого момента, как пришла сюда.
— …я покажу вам самое главное. Никто не знает, даже Уля. Я покажу вам, и вы поймете, что должны остаться. Вот, глядите!
Под грудой бумаг в полу деревянная крышка люка. Тотек с трудом приподымает ее.
— Они и не подозревают, что я знаю. Им этот проход не нужен. Они входят снизу, вы видели откуда. И запираются на ключ в этом подвале. Станьте на колени и помогите мне, пожалуйста. Только тихонько.
Они медленно подымают крышку люка, и голоса и выкрики становятся все отчетливее. Там, внизу, орут без лада и склада, хрипло, злобно. Там пьянка.
— Вот где они это делают, — шепчет Тотек. — Вот где пьют. Об этом нельзя говорить. Если б вы знали, что потом Зависляк вытворяет дома. Он ведь мой дядя, но… да чего уж там. А вы думаете, такие ребята, как я, не пьют? Тоже пьют.
Агнешка заглядывает в темную бездну. Во мраке еле виднеются ступеньки винтовой лестницы. Тянет сладковатым запахом гнили. И вдруг грянула песня:
Ритм сразу же пропадает в поднявшемся крике, шуме, звоне стекла.
Агнешка опускает крышку люка. К горлу подкатывается тошнота. На лбу, на висках выступают капли пота, стекают струйками, неприятно щекоча шею. Агнешка не решается взглянуть на Тотека, который упрямо ждет ответа на брошенное им обвинение, она не знает, что ему сказать.
— Что же я… — беспомощно пожимает она плечами. — Пойдем, пойдем отсюда.
— Если не вы, то больше некому, — говорит Тотек. — Ах, если бы у меня была граната! Если б только папа был жив!
— Нельзя так! — Неожиданное ожесточение мальчика пугает Агнешку. — Я еще не знаю. Не знаю. Я подумаю, попытаюсь. Пока держи язык за зубами. Мы с тобой не виделись, и я здесь не была. А теперь выходи первым. Я сама найду дорогу.
Непрочный у нас союз, с грустью думает Агнешка, возвращаясь тем же путем, по бездорожью, среди колючих зарослей. Неопытная учительница и экзальтированный мальчик. А количество обязательств возрастает с бешеной быстротой. Одно из них, самое важное и наиболее безотлагательное, необходимо выполнить сегодня же. Уже смеркается, нельзя терять ни минуты. Придется пойти и униженно стучаться в чужие двери, ничего не поделаешь. Где-нибудь примут. Ни одной ночи она больше не останется в этой ловушке. А заодно поглядит на детей в домашних условиях. Это тоже может пригодиться. Жалкое это будет зрелище — ее первый обход изб, но другого выхода нет. Итак, решено. Сразу стало легче. Во дворе никого, это хорошо. Почти бегом Агнешка преодолевает пустое пространство, отделяющее ее от крыльца. Ключ от класса под соломенным половичком, там, где она его оставила. Но кто-то все-таки в классе побывал, потому что все прибрано. Наверно, Семен. Агнешка открывает дверь к себе в комнату и останавливается на пороге. Над брошенным посреди комнаты раскрытым чемоданом сидит Зенон Балч. Он даже не приподнял опущенной головы, не пошевелился. Будто и не заметил ее появления.
— Это вы! Но ведь… вы отдали мне ключ.
— А у меня еще есть… Никто не говорил, что он единственный.
— Зачем вы пришли?
— Выпустить собаку. Бедняга выл в голос. С тоски. Не беспокойтесь, — спешит Балч предупредить ее опасения, — он у Павлинки.
— Хорошо. Подождите. Сейчас я верну вам этот ключ, — собирается с духом Агнешка, хотя голос у нее дрожит. — Он мне больше не понадобится.
— Вы съезжаете?
— Да. Разрешите только оставить здесь до завтра кое-какие вещи и книги.
— К черту. Мы не закончили наш утренний разговор, пани Жванец.
— Достаточно того, что мы его начали.
— Вы на меня сердитесь. Почему?
И он еще спрашивает! Трясущимися руками Агнешка второпях хватает и швыряет в чемодан всякие мелочи. Присутствие Балча мешает ей, сковывает, нарушает целенаправленность движений.
— Я вас как друг предупреждал, — говорит Балч в ответ на ее молчание, — без меня вам здесь не справиться. И ни одному инспектору не справиться. Даже товарищу Травке.
…Травка! «Где посеют, там я и взойду». Секретарь Травчинский!
— А я было подумал, что вы такая смелая, такая самостоятельная, такая беспомощная, беззащитная… — Примирительные нотки сразу пропали, теперь голос Балча звенит сердито и насмешливо.
Агнешка тоже начинает злиться, но ей пока удается сдержать себя. Меня нисколько не касается, что́ ты думал, что́ думаешь. Мерзкие инсинуации.
— Не удалось Травке слету провести проверку. Увяла травка на корню. Ну, так что ж? Будете жаловаться? Подадите докладную, что понятия не имели, откуда эти дети? Ох, и удивятся они! Небось не поверят, что такая способная, образованная особа даже не знала, кого учит.
Балч долго молча ждет ответа. Потом закуривает.
— Ну, что скажете? Ах да, конечно: еще раз благодарю вас за солидарность перед лицом закона. Перед этим пьянчугой Мигдальским.
— Насчет пьянчуг, — взрывается Агнешка, — мы еще поговорим. В другой раз.
— Всегда к вашим услугам.
Спокойно. Только бы не разреветься. Сосчитать до десяти. Спокойно.
— Пан Балч, — овладев собой, ровным голосом произносит Агнешка. — Обидели вы сегодня этих ребят. Очень обидели. За три кило конфет преподали урок мошенничества. Вы и инспекторов обманули, и Травчинского, и меня. Но у лжи короткие ноги. Теперь-то я знаю, уважаемый солтыс, кого бойкотирует ваша деревня. И знаю, что буду делать.
Балч швыряет сигарету. Концом своей веревки он с яростью перерезает полосу дыма, замахивается снова и задевает борт покачивающегося над столом кораблика.
— Не прикасайтесь к нему! — бросается к Балчу Агнешка. Осторожно отцепив кораблик от лампы, она прячет его в кретоновый мешочек.
Балч встает, протягивает руки, словно хочет схватить ее за плечи. Его лицо искажено злобной гримасой. Глаза по-волчьи сверкают в окутавших комнату сумерках..
— Фантазия. Фанаберия. Глупости, — цедит он сквозь зубы, словно стараясь силой сдержать растущее раздражение. — Кораблики от подхалимов. Капризы. Оскорбленная невинность. Чувства. Вам бы хотелось всех посадить за школьную парту и учить азбуке…
— Жаль мне вас, — перебивает его Агнешка. — Так, значит, выглядит ваш принцип: в с е и л и н и ч е г о. А теперь послушайте меня: я буду учить только тех, кого стоит учить, и столько, сколько надо! А что касается чувств, то я сама решу, какие они должны быть.
— А я вам скажу…
И он все-таки опускает руки на ее поникшие плечи, сжимает пальцы.
— Не изображайте из себя монахиню.
Агнешка рванулась, высвободилась. Теперь их лица совсем близко друг от друга. Глаза у Балча стеклянные, поблескивающие, будто подернутые инеем. Он прерывисто дышит, и до ее губ долетает ненавистный сладкий, дурманящий запах.
— Вы пьяны. Стыдно.
— Вы же видите, что нет. Мне много надо, чтобы захмелеть.
— Вы пили.
— Это другое дело. Пил, черт побери. Я пью и буду пить, когда мне захочется, когда мне потребуется, когда мне заблагорассудится. Сегодня я пил из-за вас. Ну что? Нечего меня стыдить и поучать. Не нужно. Черт вас сюда принес.
— Хватит! — бледнея, перебивает его Агнешка. — Вы невменяемы. Мне не следует с вами разговаривать.
— О-о! Какое высокомерие, какая гордыня. Пани А. Жванец. Я слишком добр. Советую запомнить: я могу сделать с вами все, что угодно, в любую минуту, в любом месте, при всех. И никто даже пальцем не шевельнет.
Вдруг в один миг потемнело и в окна застучали первые капли дождя. Агнешка слышит свой слабый голос, и он кажется ей далеким, чужим; эхом, повторяющим движения ее одеревеневших губ:
— Это подло. Вы отравлены, больны. Вы беспрерывно, слепо мстите. Всем. Мне. Себе. И вы уже проиграли, Балч. Возьмите, вот ваш ключ.
Агнешка хватает мешочек с «Колумбом», чемодан и, спотыкаясь, бежит к двери. Порыв ветра хлестнул в окно косыми струями дождя. Балч преграждает Агнешке дорогу, раскинув руки, заставляет ее остановиться.
— Не надо… умоляю!
У него изменившиеся, широко раскрытые, искаженные страданием глаза. Агнешка невольно приостанавливается.
— Я хам, хам. Я хотел не так. По-другому. Вы должны меня простить. Должны!
Агнешка отвечает быстрее, чем успевает подумать, отчего именно это, а не какое-нибудь другое слово сорвалось у нее с языка, отчего промелькнула в глазах тень улыбки, мимолетное и бессознательное чувство жалости, а может, презрения, возникшее одновременно с открытием, которое в мгновение ока освободило ее от страха:
— Комедиант.
Она непроизвольно подымает чемодан, словно собираясь толкнуть или отпихнуть его. И так же непроизвольно Балч отступает в сторону. В комнате совсем темно. И несмотря на темноту, непостижимо яркая картина прочно отпечатывается в памяти. Плечо, выцветшая зелень кителя. Виток веревки. Коричневое пятно на двери, пониже ручки. Скрипит пол в классе от быстрых шагов. Порыв ветра. Холод на щеках, холод и обжигающий огонь в глазах. Дождь.
Как дождь, так у Пащуковой бабьи посиделки. Оттого у Пащуковой, что Пащук редко сидит дома, женщины это знают, и сама Пащукова, которой это лучше всех известно, всегда гостьям рада. Хозяин либо засветло уходит к рыбакам на озеро, либо до поздней ночи околачивается в замке или сидит у шурина в кузнице. Кузнец был женат на младшей сестре Пащуковой, а теперь, после смерти жены, заглядывается на Пелю. Народу в Хробжичках мало, выбора никакого, вот и женятся люди как придется, даже если и в свойстве между собой. Герард еще человек молодой, дети у него погибли, о чем — по совести говоря — искренне жалели лишь родители Пащуковой, старики Лопень, а сам Герард и Пащуки, оплакав горе, с облегчением вздохнули. Пащуки — потому что, слава богу, новых ртов кормить не придется, а Герард… что ж, куда вольготней вести холостяцкую жизнь, чем быть вдовцом с ребятишками. Ох, и язвы мои соседушки, думает Пащукова, разливая в кухонной пристройке жидкий кофе с молоком по кружкам, не успеешь отвернуться, не успеешь кофе этот им под нос сунуть, а уж они пойдут о тебе трепать языком. Она думает так со злостью и восхищением, потому что прекрасно знает этих кумушек, да и слышит, не отходя от плиты, с пятого на десятое, о чем они там, за столом, судачат; а если б и не слышала, она и так все знает — сама ничем от них не отличается. И она уже обдумывает, к чему бы еще привлечь бабье любопытство. Э, да они сами ей помогут, стоит лишь всем собраться — столько интересного кругом творится. Конечно, сами ей помогут, она уже сейчас слышит, как перешептывающиеся за столом бабы, оставив в покое кузнеца и Пелю, занялись Балчем, а про Балча, хо-хо, только начни — до ночи не остановишь.
В сенях слышны стремительные мужские шаги — да это Пеля, как казак, ходит, не бойтесь, бабоньки. Пеля хлопает дверью и, не обращая внимания на кумушек, кричит прямо с порога:
— Мама, есть.
— Возьми лапшу в печи. Где была-то?
— В магазине.
— С Пшивлоцкой, что ли, дружбу водишь?
— Дружбу! Магазин сдаю, счета.
— Чудеса. Павлинку не видала?
— Она детей спать укладывает.
— Долго, поди, провозится.
— Ей Семен помогает.
Коздронева, а вслед за ней и другие женщины двусмысленно хихикают.
Но вот наконец пришли и Павлинка, и Бобочка с Улей, потому что какие же суды-пересуды без Бобочки. За Павлинкой притащился от нечего делать Семен, да Семен не в счет, он уселся в углу и сидит там: то на гитаре побренчит, то малышку Геню на сапоге покачает — любит детей этот Семен. Геня что-то сегодня невеселая, носиком клюет, спать ей хочется, и бабка ее, Лопенева, тоже засыпает на ходу, даже четки из рук вываливаются; она и уводит девочку в боковушку. Семен, молчальник, не в счет, дед Лопень, который кочергой шурует в печи, тоже не в счет, потому что стар и глух. Он уставился на гаснущие угольки, следит, как подергиваются они серой пеленой, ну ровно глаза у кур в сумерки. А что там бабы будут делать, он и так знает, насмотрелся уже, не в первый раз. Как у Пащуковой осенние посиделки, так начинается ворожба да гаданье, хоть до святого Анджея еще далеко. Но без этого и Бобочка не выдержит, да и бабы не допустят.
— В понедельник погадаешь — себе счастья нагадаешь, — подкатывается к старухе Пеля. — Ну, бабка, давай.
— Пусть тебе солтыс поворожит.
— Нужен мне твой солтыс, — хмурится Пеля.
— Кофе кому еще налить? — поспешно переводит разговор Пащукова. — Есть не предлагаю, все, наверно, после ужина.
— В голодную пору пригласишь поесть? — язвит Бобочка.
— Эх, какая разница! — сокрушенно машет рукой Коздронева. — У нас что перед жатвой, что в жатву — все одно.
— Пащуковой-то хорошо, Пащук в господской милости, — вступает в разговор кривобокая, высохшая, как мощи, бабка Варденга. — У них небось мука всегда есть, хоть каждый день лапшу вари.
— Как бы не так! — защищается Пащукова и, укротив гордыню, признается: — По морде господская милость моего нынче съездила, аж распух весь.
— Что посеешь, то и пожнешь. Моего-то внучка, Мундека, солтыс и пальцем тронуть не посмел, а ведь он помоложе.
— Не всякий с ножом ходит, как ваш Мундек.
— Ну-у! Это ваш Пащук баран. Разве что калека.
— Саму горб к земле пригнул, а еще калекой обзывает.
— Тише вы, кумушки, — утихомиривает соседок Коздронева и, подытоживая результаты дискуссии, добавляет со вздохом: — Избил, не избил — кому хорошо, значит, хорошо, а кому плохо, тому плохо. Не всем у нас одинаково достается. Кого хозяин поколотит, а кого и приголубит.
— Вы так говорите, словно в каком поместье живете, — нехотя вмешивается Пеля.
— А чем не поместье! — вспыхивает Коздронева. — Балч помещик, управляющий Зависляк да еще помощников старосты с дюжину. И лакей даже есть… — Но тут она внезапно осекается, покосившись на Семена, а тот, настраивая гитару, резко рванул струны.
— Да и на вашего Балча, того и гляди, найдется проруха, — подхватывает бабка Варденга.
— Что-то непохоже, — сомневается Бобочка. — Новый бес в него вселился, вон его как носит. Известно, какой бес.
— Смотрите, бабушка, не накликайте чего дурного, — торопливо крестится Пащукова.
И вдруг в боковушке вскрикнула Геня, да так резко и пронзительно, что все повскакали с мест. И еще раз, и еще. Пащукова бросилась к девочке, слышно, как она успокаивает ее, уговаривает.
— Вот вам и господская милость, — возвращаясь в комнату, угрюмо говорит она. — Притащился ночью, на человека непохож, это я о своем говорю, и такой устроил тарарам, девчонку всю затрясло. Ума не приложу, что делать.
— Выкупай ее в холодной воде, — спешит дать совет Бобочка, — заверни в попону — да в хлебную печь и держи там, пока не прочтешь три молитвы. Все как рукой снимает.
— Вам, бабушка, лучше гадать, чем людей лечить, — недоверчиво качает головой Пеля.
— Крест божий несете вы с этим вашим-то… — осмеливается вмешаться Павлинка, лишь бы предотвратить новую ссору.
Но Пащукова против своей воли со злостью отвечает:
— Ты так говоришь, точно тебе от Зависляка не попадает!
— Да что вы! — смущенно краснеет Павлинка. — Януарий пошутить любит, только и всего.
— Ох, и шутят мужики, что жить не хочется, — вздыхает Коздронева.
Но тут Бобочка, оставив в покое Пащукову, набрасывается на Коздроневу:
— Не богохульствуй. Так нам на роду написано, ничего не поделаешь. Пьют мужики, конечное дело, пьют, да в этом и своя выгода есть.
— Какая еще выгода?
— Они же делят все, что зарабатывают, вот каждый и получает свое.
— Это уж кто как.
— Лепешек не из чего напечь, последнее зернышко испоганят.
— Тише вы, бабы! — хлопает в ладоши Бобочка. — Растопи-ка воску, хозяйка. Чем митинги-то устраивать, давайте лучше веселиться. Так и быть, расскажу я вам, кому что на роду написано.
Через минуту все, сталкиваясь лбами, наклоняются над глиняной миской, стоящей посреди стола. Женщины ждут, пока рябь не успокоится. Потрескивает воск в закопченном тигле, пахнет, как в костеле или в церкви, — крестинами, свадьбами, кладбищем, всей прошедшей молодостью. Только Пеля и Павлинка, хотя им тоже интересно, держатся немного поодаль. Пеля — чтобы подчеркнуть свою независимость, а Павлинка из скромности. Зато Уля тщетно тычется обвязанной головой в спины и плечи столпившихся вокруг стола баб, которые раздраженно отталкивают ее, закрывая самое интересное. И совсем уж за пределами женского царства дремлет, покачиваясь над кочергой, дед Лопень, а Семен нанизывает россыпи звуков, складывая «Что мне золото, что се́ребро» — свою любимую мелодию.
— Тебе, хозяюшка, я первой поворожу.
— Не надо, не хочу! — решительно отказывается Пащукова. — Ты мне могилу наворожишь.
— Тогда давай Пелагее, дочери твоей. Подойди-ка поближе, Пеля, вылей в воду этот святой воск, да погоди, дай я его перекрещу.
Старуха протягивает девушке обернутую передником горячую ручку тигля. Злобное шипение. Бобочка описывает руками круги над миской и беззвучно бормочет. Вытащив из воды застывший кусок воска, она подносит его к свету, осматривает, по отбрасываемой на стену тени определяя, что он напоминает. И ничего не говорит. Пусть потешатся кумушки, пошевелят мозгами.
— Похоже на молоток. Значит, кузнец.
— Печать с ручкой. Как у солтыса в канцелярии.
— Что-то по службе. А может, судебное дело.
— Э-э, печать! Печатка нашего Балча Пшивлоцкой должна бы отлиться.
— Отливалась ей, и не раз.
— И новенькой может отлиться.
— Известное дело: руки́ четыре, восемь ног, одна дырка, один рог.
— Откуда восемь ног?
— Дурочка, у кровати тоже четыре ноги.
— Ну и язык у вас, Бобочка.
Бабы хихикают, вроде бы и смущенно, но с удовольствием, поглядывая то и дело на Семена — слышит ли. И вдруг не Семен, а дед совершенно бодрым голосом неожиданно отзывается от печи:
— А вот раз за Бугом, в Усичанах, мужик бабе язык прострелил.
— Да что вы, дедушка. Как же так?
— Слишком длинный был и вечно наружу торчал.
Бобочке волей-неволей приходится проглотить намек, пропустить мимо ушей обидные бабьи смешки. Пытаясь вернуть надлежащее к своей особе уважение, она утихомиривает женщин и сама разрешает все сомнения. Стоило ей перевернуть восковую фигуру, как тень на стене приобрела предельно ясные очертания.
— Кузнец, — подтверждает Бобочка первую догадку, — да только глядите, не молоток это, а наковальня. Наковальней он для тебя будет, Пеля, не молотом — значит, сможешь ты его ковать, как захочешь.
Но Пелю это не радует. Она разочарованно, с пренебрежением пожимает плечами.
— Погадайте мне, бабушка, о том единственном, что у меня на сердце, — тихо просит она.
— Это я тебе так погадаю, без воску. Слушай: решетом воду носить, мешком ветер ловить и о неверном думать — толк один. За кузнеца держись, раз он тебя хочет. Вот и все. Теперь давай ты, Павлина. Погадаю на иголках, для разнообразия.
— Для Павлинки надо шесть иголок, — бормочет Пащукова.
Недремлющий Семен, который как будто не обращает на женщин внимания, сильно рванув струны, заставляет Пащукову замолчать.
Откуда-то появились две иглы. Бобочка осторожно кладет их на поверхность воды, и все кумушки, подражая ей, затаили дыхание. Иглы держатся вдалеке друг от друга, не тонут, все как полагается. И тогда Бобочка торопливо заводит свои колдовские присказки:
— Иди игла к игле… острый острое найдет, за богатого пойдет, а столкнетеся боками, обойдетесь бедняками, если мимо пройдет, в девках семь лет проведет…
Иглы, как живые, потихонечку, то вздрагивая, то замирая, наконец сталкиваются остриями.
— Быть тебе, Павлина, богатой, — объявляет Бобочка.
— Она и так богатая.
— Да чего там… Отстаньте, — смутившись, беспомощно отмахивается Павлинка.
— Шляхтича подцепишь, Павлинка, — вслед за матерью язвит Пеля. — Наверно, Семена.
— Семен выше метит. Может, и доберется.
— Доберется… Сверху больней падать…
— А Павлинке в утешение дочку полугодовалую на крестинах подержит.
Гитара умолкает, и в ту же минуту мокрая тряпка, метко брошенная Семеном, плюхается прямо в миску, обдавая фонтаном брызг разошедшихся женщин. Крик, шум, переполох.
— Пятерых воспитала, — говорит Павлинка, когда стихают смешки и ругань, — и шестая не пропадет. А вас всех, соседушки, раз у вас память такая хорошая, приглашаю на крестины.
Вот когда подымается настоящая суматоха! Не слышно больше ни ветра за окном, ни шума дождя.
— Когда ж это будет? — спрашивает взволнованная не меньше других Пащукова.
— Да в какое-нибудь воскресенье перед рождественским постом. Может, даже и в следующее.
— Глядите, да вы только поглядите… А где? Неужто в Бялосоль с ребенком поедешь?
— В Хробжицы. Надоели мне эти раздоры.
— А не боишься? После вчерашнего?
— Януарий хробжицких защищал.
— Разрешит ли еще солтыс…
Все помрачнели. В воцарившейся тишине неожиданно раздается дрожащий Улин голос:
— А я?
— Тише, ты, — топает Бобочка ногой. И только Павлинка сразу догадывается, отчего встревожилась Уля, и ободряюще ей улыбается:
— Тебя я тоже приглашаю, Уля.
— Раз так, — радуется Бобочка, — я теперь сама себе поворожу.
Она стягивает дырявый войлочный башмак с черной жилистой ноги, поворачивается спиной к двери.
— Порог, порог, — тихой скороговоркой, словно читая молитву, бормочет она, — поворожи мне с ног. Носком к порогу, добрая дорога, а каблуком — разразит всех гром.
Бобочка размахивается и швыряет башмак, и в этот момент раздается стук в дверь. Вроде бы мирно дремлющий дед Лопень с неожиданной резвостью подымает кочергу и отбивает башмак на лету. В приоткрывшихся дверях, поразив кумушек, словно удар грома, стоит, как дьявольское наваждение, новая учительница. Она промокла до нитки, вода стекает с волос, с рукавов. И чемодан у нее мокрый, и кретоновый мешочек хоть выжимай.
— Добрый вечер.
— Добрый… — выдавливает Пащукова. — Вы с каким делом?
Войти она не приглашает, поэтому Агнешка, даже не поставив чемодана на пол, остается у порога.
— Я, скорее, с просьбой. Хочу снять комнату.
— Комнату? — с издевкой в голосе недоумевает Пащукова. — Что? У нас своих жильцов мало? Вот придумала.
— Мне нужно сменить квартиру.
Воцаряется настороженная тишина. На Агнешку устремлены изучающие, любопытные взгляды. В этой тишине, в этих взглядах — холод. Только Павлинка краснеет от огорчения. А Уля, точно притянутая магнитом, вылезает из-под бабкиного локтя и неуверенно, то и дело останавливаясь, потихоньку приближается к Агнешке.
— Нет у меня места, — твердо заявляет Пащукова.
— А что случилось? Чем вам в школе плохо? — язвительно осведомляется Пеля. — Все на месте, под рукой, и справа и слева…
— И тепло, — добавляет Бобочка, — днем и ночью.
Коздронева поперхнулась злобным смешком.
— Зараза! — бормочет у печи старый Лопень, косясь на Бобочку.
— У меня в комнате, — спокойно говорит Агнешка, — будет еще один класс. Вот почему.
— Будет, красотка, будет, — сквозь зубы цедит Бобочка с мстительной непримиримостью, протягивая руку за клюкой, прислоненной к табурету. — Все равно ни одна душа не придет.
— Бабушка! — сдерживая отчаяние, умоляюще кричит Уля. И делает еще шаг к Агнешке, но Бобочка одним прыжком, с необычайным для ее возраста проворством подскакивает к девочке, хватает ее цепкими пальцами и заслоняет своим телом, выставив вперед клюку, словно отгоняя злую собаку.
— Не понимаю я, пани Бобочка, почему вы так против меня ожесточились? — спрашивает Агнешка, стараясь поймать бегающий старухин взгляд.
— Потому что, барышня, ты мне не понравилась.
— Дело ваше. Но вы мне только скажите, я уже второй раз спрашиваю, почему вы этого ребенка, внучку вашу, заставляете мучиться? — И, указав на обвязанную Улину голову, добавляет: — Я и вас, пани Пащукова, спрашиваю, как вы можете на такое смотреть?
Бобочка так и поперхнулась, вместо слов у нее изо рта вырвалось злобное кудахтанье. Раскорячившись, размахивая палкой, она визжит:
— Ты бы лучше собственной головой занялась, у самой там малость не хватает. Думаешь, не видала я сегодня? — Быстро повернувшись к женщинам, она торжествующе объявляет: — Образованная учительница собак учится веревкой ловить, как наш солтыс. Своими глазами в осиновой роще видела! Вот какая умница. Пойдем! Уля! — сердито подталкивает она девочку. — А то меня с души воротит, как я на нее погляжу. Не слушайте вы ее, бабы.
Толкая перед собой Улю, старуха проходит мимо Агнешки, палкой распахивает приоткрытую дверь и уже в сенях, громко сплюнув, хлопает ею изо всех сил.
Несколько баб, с восторгом хихикавших при каждом новом Бобочкином злом слове, мгновенно умолкают. Женщинам становится не по себе, они подталкивают друг друга локтями, откашливаются. Семен горбится в углу за их спинами.
— Да эта ведьма мне весь косяк свернула, — бормочет Пащукова, осматривая дверь, и тем самым невольно задерживает Агнешку, уже собравшуюся уходить.
— Стыдно, женщины, стыдно, — укоряюще трясет головой дед Лопень. — В Усичанах для нищего всегда находился угол.
— Мне очень досадно, — тихо говорит Агнешка. — Я сюда не ссориться пришла, не из-за чего нам ссориться. Я думала, вы мне поможете. Спокойной ночи.
Павлинка наконец преодолевает робость. Пусть кумушки думают что хотят. Так нельзя. Она подбегает к Агнешке, берет у нее чемодан, гладит по мокрому рукаву.
— Я сама не знаю… Неловко мне навязываться, раз вы отказались…
— От чего я отказалась, Павлинка? Кто меня спрашивал?
— Солтыс нам сказал. Будто вы хотите при школе, у него. И так распорядился.
— Я и понятия об этом не имела, — отчетливым, звонким голосом объявляет Агнешка.
Женщины лихорадочно зашептались. Агнешкины слова настолько удивили их и взволновали, что они даже рискнули подойти к ней поближе.
— Золотая моя. — Павлинка уже смелее обнимает Агнешку. — Зачем же тогда квартиру искать? Просторней избы во всей деревне не найти, и комнатка у нас в доме как была свободная, так и осталась. С нами будете жить, рядом с Лёдой. Лёда с самого начала хотела.
Агнешка при этих словах вдруг насторожилась, как будто заколебавшись, что, конечно, не укрывается от внимания женщин.
— Мне бы хотелось, Павлинка, жить подальше от… школы.
— Да что вы! — машет рукой Павлинка. — Я уж постараюсь, чтоб вам было хорошо, и детям прикажу вести себя смирно. И сготовлю я вам, и постираю, когда понадобится.
— Дети меня не пугают, — улыбается Агнешка, — пусть их побольше будет возле меня, для этого я и приехала. Вы такая хорошая, Павлинка, я прямо и не знаю, чем вас отблагодарить.
Какая поразительная перемена! Пащукова обметает передником табуретку и пододвигает Агнешке — садитесь, мол. Кумушки одобрительно кивают головами, дед удовлетворенно покашливает.
— Уж я тогда осмелюсь вот что вам сказать, — отвечает Павлинка. — Будьте дочке моей, почти-Гельке, крестной.
— Хорошо, — немного подумав, соглашается Агнешка. — Но при одном условии. Водки чтоб не было. Только точно. Не так, как в воскресенье.
Женщины придвигаются еще ближе. У Коздроневой с запавших губ срывается долгий, печальный вздох.
— Святые слова, — хоть с трудом и негромко, но выдавила все-таки из себя бабка Варденга.
— Я бы от всей души… — нерешительно отвечает Павлинка. — По мне, так, боже ты мой, ничего лучше и не надо. Но другие, но гости… Ну ладно, — резко взмахнув кулаком, разрешает она собственные сомнения, — так я и сделаю, была не была!
— Идет, — протягивает ей руку Агнешка, — спасибо.
Пеля, которая все время не отрывала глаз от окна, видимо, умышленно отключившись от происходящего, внезапно оборачивается и, глядя на Агнешку, сухо сообщает:
— Дождь перестал.
Павлинка тоже перехватила Пелин взгляд.
— Ну так как, барышня? Когда переезжать будем?
— Ох, если только можно, я б хотела еще сегодня. Прямо сейчас.
— А почему нельзя? Семен, да покажись же ты. Поможешь. А если б еще кто-нибудь из вас… — Она вопросительно смотрит на женщин. — Потому что Януария я звать не буду.
— Я от Гени не отойду, — бросает Пащукова. Она осознала свое поражение и пытается резкостью тона компенсировать смутное недовольство собой. — Пусть помогают те, у кого есть время.
Один только Семен, по-прежнему горбясь и избегая Агнешкиного взгляда, послушно подходит к Павлинке. Женщины, одна за другой, крадучись, выскальзывают из комнаты, разве только какая кивнет головой с порога или буркнет себе под нос на прощание: «Будьте здоровы». Все, чего они здесь набрались, чего наслушались, — все их; будет теперь о чем поговорить, над чем поразмыслить. Но чтобы так, прямо сразу, впутываться в чужие дела — это уж нет, увольте. В деревне торопиться некуда. Они еще поглядят, как все обернется, чем эта неразбериха кончится.
— Ну, пошли, — неожиданно заявляет Пеля и набрасывает платок на свои чудесные светлые волосы.
Она открывает перед Агнешкой дверь, но угрюмые, без тени улыбки глаза отводит в сторону, пытаясь, видимо, скрыть напряжение, выдающее неискренность ее добрых намерений. Пусть эта побыстрей переедет! Будут теперь с Пшивлоцкой рядышком жить, да друг за дружкой поглядывать.
Дождь перестал, но усилившийся ветер бушует под низким беззвездным небом, принося откуда-то, наверно из замка, хриплые выкрики. И каждому пьяному возгласу вторит далекий собачий вой. Почти во всех избах, которых немного в этой части поселка, темно, разве что блеснет огонек в окошке, где хозяйка уже успела вернуться с посиделок. Горит еще свет в магазине, и в зарешеченном окне, на желтом полотне занавески, мелькает время от времени чья-то бесформенная тень. Во флигеле тишина, будто там все вымерло. Балча нет дома. Вот здорово, радуется в душе Агнешка. Жаль, досадует Пеля, хорошо бы он увидел, да побесился, да промучился бы ночку без сна. А может быть, думают они обе, он в магазине с Пшивлоцкой. А может, в замке со своими собутыльниками. Может быть, спит уже, добродушно думает Павлинка, ведь как сегодня набегался.
А может быть, думает Семен, коменданта нет в магазине, потому что в окне на занавеске мелькает сгорбленная тень Януария, а разве осмелился бы Зависляк так при нем разгуливать, нет его и на винокурне — что ему там без Зависляка делать… Может быть, комендант — а Семен знает его давно и лучше всех — видит их, глядит на них, притаившись за черным окном своей комнаты, с окурком в кулаке, возле стола с военными реликвиями, у стены с военными реликвиями, мучимый желанием заснуть и не в силах сомкнуть глаз, надменный и несчастный. Может быть, он видит, как перетаскивают обратно эту железную кровать и учительница несет постель, Павлинка — стол, а Пеля — умывальник, и как у нас это ловко получается: может быть, он видит все особенно ясно, потому что освещены два окна, обе комнаты учительницы — старая и новая — и полоса света стелется по двору. Значит, он и собачонку видит, Флокса этого, видит, как он гоняет от одного порога к другому, как треплет угол тянущегося за учительницей зеленого одеяла. Не словами думает Семен, а как бы рождающимися в голове Балча образами, издавна знакомыми ему во всей их переменчивости. Есть в этой мысли-немысли и тревога — что же будет завтра, когда комендант призовет его на расправу, — и смутная жалость, и еще нечто новое, не вполне осознанное — пусть видит, пусть смотрит! Возвращаясь в последний раз с остатками вещей, которые учительница решила перенести сегодня, он на миг задерживается в сенях у Зависляков. Выходит, теперь, когда бы он ни пришел — а заглядывает он сюда часто, — будет в этих сенях, кроме знакомой двери справа, другая — напротив, которая словно только сейчас напомнила о себе, ожила. Он не станет стучать в нее, не откроет, но хорошо хотя бы то, что она существует. Вопреки воле коменданта, вопреки его приказам. И едва он так подумал, как внезапно увидел и себя самого, увидел так, как иной раз, уже проснувшись, необъяснимым образом продолжаешь видеть сон, а через мгновение ни перед глазами, ни в мыслях от него не остается и следа. Так у слепой доныне, раболепной покорности Семена открылись глаза, и он рискнул взглянуть прямо в эти глаза. Видение сразу погасло, но сильно забившееся сердце еще напоминает о нем.
— Вот и все! — радуется Павлинка, с порога оценивая плоды совместной работы. — Проводи Пелю, Семен, а то сегодня ужасно темно. А вы отдохните немножко, я сейчас чего-нибудь поесть согрею, у вас ведь целый день ни крошки во рту не было.
Они хорошие, очень хорошие люди, и дверь из сеней наконец-то заперта, заперта наконец на всю ночь, после Павлинки, после ужина, после наведения порядка — заперта, заперта на ключ, — ох, как это прекрасно! Флокс, собаченька, ничего я не вижу, ничего не слышу, не сердись на меня за то, что я тебя забросила, что нет у меня сил с тобой поболтать. Спать, спать — а о ком же будет неуловимая мысль перед сном? — нету сил.
In nova fert animus…[5]
Как быстро пожелтели старые школьные тетради, конспекты лекций, заметки. Занялась бы ты, детка, латынью, хотя бы один семестр, пригодится. Она послушалась, потому что брат Изы, ее подруги, который тоже жил в «Колумбе», хоть и был медиком, как раз занимался латынью. Так началось у них со Стахом. А теперь нет ни директора, ни Изы, и Стаха нет. Хорош герой. Бросил ее на произвол судьбы и уехал преспокойно к себе в институт, ассистент незаменимый. Даже не попытался узнать, что с ней. Времени было достаточно. Сегодня суббота. Ровно неделя со дня ее приезда. Всего лишь неделя, а все, что было, ушло в далекое прошлое, словно с тех пор пролетело много-много лет. Строчки из Овидия. Овидий, поэт-изгнанник. Овидий, латынь в Хробжичках. Вот бы Флокс посмеялся.
In nova fert animus… Три ударения и цезура. Первые три дня в Хробжичках, до переезда, просто перегружены ударениями. Быстро промелькнувшее бесконечно долгое время, как вскрик, как сверхнапряжение. И цезура, к счастью. Если бы не разрядка, невозможно было бы выдержать. Однако цезура затянулась на весь нескончаемый остаток недели. Mutatas dicere formas[6]. Нет, говорить еще не о чем. Нужно подождать, пока события примут новый оборот, нужно спокойно, терпеливо его подготовить. Такое она приняла решение. Нужно изменить тактику. Чем больше Агнешка думала о разнесчастной инспекции и подставных учениках, тем меньше винила Балча и сильней корила себя за легкомыслие и самоуверенность. Как она могла осмелиться сразу же приступить к занятиям, не прощупав почвы, не проведя солидной предварительной подготовки. В таких условиях, видя ее самонадеянную прыткость, Балч, с его скептическим, но умудренным опытом умом, поступил, собственно говоря, вполне порядочно. Скептическим умом или циничным, аморальным? Все равно, это его личное дело. Не будем, Агнешка, обвинять других, увещевает она себя, сами грешны. Впрочем, разве эгоистичные советы и настойчивые уговоры Стаха в моральном отношении стояли выше? Порой, когда Агнешка все с большей легкостью пытается оправдать Балча и все нетерпимее осуждает Стаха, ее охватывает беспокойство. Но в таких случаях она немедленно перестает распутывать сложный клубок оправданий и обвинений.
Да, права пани Игрек, первый ее урок был действительно импровизацией. Потому она и изменила тактику. Суббота, пора поглядеть, каковы результаты. Они весьма незначительны. Часть бумаг, самые важные, Агнешка уже перенесла из своей прежней комнаты. Все сразу и не распихаешь, места маловато. А скольких необходимых вещей у нее еще нет. Не могла же она предвидеть, что ей придется не учить, а организовывать обучение с самого начала. Независимо от основного — будут ли дети, — сколько же всего нужно! Учебники… их у нее едва найдется по одному экземпляру для себя. Учебные пособия. Приличный методический кабинет, классный журнал, планы, текущие отчеты. А она, наивная душа, начала со своей книги плюсов и минусов. Самоанализ, достойный пятнадцатилетней девчонки. До тех пор пока все не придет в норму, в этой книге она будет записывать самое большее хронику событий. До тех пор пока… а вообще-то она одна сумеет справиться? Сейчас она проведет в книге жирную черту под ошибками и успехами — «восстановила против себя эту ведьму», «гномик для Марьянека» — и напишет большими буквами: «ХРОНИКА».
Гномик для Марьянека, вот именно. Поучительное начало. Легкомыслие и самоуверенность. Прекрасное вступление к хронике: «Вторник. 9.30. Количество детей: 1 (один). Мариан Зависляк».
Она сделала этого гномика рано утром, сразу после переезда. Сделала бородатую, одевающуюся на руку куклу и посадила ее на бутылочку от Кшисиного лекарства. И хоть надежда была очень слабой, все-таки пошла в класс. Полчаса бесплодного мучительного ожидания. Наконец торопливые шажки — и в класс влетает Марьянек, с такой силой хлопнув дверью, что приготовленная для него фигурка от сотрясения перекувыркивается. Марьянек замечает ее сразу же. Он поражен.
— Мой гномик! — радуется мальчик и тут же начинает фантазировать. — Я его знаю. Это Фонфелек. Он живет в сушильне, он очень любит сливы.
Однако Агнешка, не разделяя его восторга, деловито спрашивает:
— А что случилось с Фонфелеком?
— Перекувырнулся.
— Верно. Это потому, что ты сильно хлопнул дверью. Он этого очень не любит. Войди в класс еще раз, но только тихонько.
Марьянек послушно выходит и тут же возвращается, а Агнешка двигает пальцами под пестрой курточкой куклы.
— А теперь что сделал Фонфелек?
— Поклонился мне! — Марьянек сияет от гордости.
— Значит, и ты должен с нами поздороваться. Ты умеешь?
— Здравствуйте, пани учительница. Здравствуй, Фонфелек.
— Прекрасно. Вы оба — и ты, и Фонфелек — очень вежливые ребята. И ловкие. Теперь открой окно, потому что Фонфелек любит свежий воздух и хочет позаниматься с тобой гимнастикой. Согласен?
— Согласен.
— Тогда внимание. Точно повторяй наши движения. Раз — два. Вверх — вниз…
Так прошел первый в Хробжичках урок гимнастики.
Импровизация.
Слабое утешение — прежде чем они с Марьянеком кончили играть, пришло еще четверо ребят. Элька и Томек, с пучком маковок, прямо с огорода. Тотек Пшивлоцкий — все-таки грустный, несмотря на их разговор в замке, — вероятно, опять помогал матери в магазине. И наконец, когда Агнешка продолжила занятия, присоединив к обществу Фонфелека несколько кукол из маковок в бумажных туниках, в класс, запыхавшись, вылупив глаза, будто попал сюда по ошибке, влетел еще один мальчишка. Постояв минутку в дверях, он сверкнул быстрыми глазенками из-под поломанного козырька, с чувством высморкался и — исчез. Впрочем, как выяснилось немного позже, этот Петрек Оконь, племянник того Оконя, что играл на контрабасе, сделал свое дело. Потому что прямо из школы он помчался на пастбище, где всем, кому мог, рассказал, как новая учительница развлекала и учила его целый час, а то и больше.
Пастбище и для Агнешки стало первым объектом разведывательных действий. Тут помогли и Павлинкины дети, и Флокс — как приманка, и даже кусочки сахару, распиханные по всем карманам. Стражи коров и коз, расположившиеся на островке среди болот, не переутомляли себя работой при исполнении служебных обязанностей, действуя согласно законам дикой пастушеской кооперации. Агнешка уговорила их собраться возле общего костра и, пока пеклась картошка, умудрилась как бы невзначай, в свободной манере, но весьма краткой форме провести беседу об истории огня от Прометея до солнечных батарей. Слушали все, и, надо сказать, довольно внимательно. А от более или менее прирученных пастушков проще и короче стал путь к деревенским избам. И прежде всего благодаря уже завязанным знакомствам. Гене Пащук Агнешка отнесла валерьянки. Коздронева — о чудо! — угостила ее орехами, правда, быть может, потому, что самой ей грызть их почти нечем. Навестила Агнешка и рыбаков в небольшой обособленной колонии на самом краю деревни, близ заброшенной пристани. Жили они бедно, преимущественно по-холостяцки, потому и детей там не было. Петрека Оконя Агнешка не нашла, зато у его родителей застала Юра Пащука, который переплыл озеро, как ей показалось, специально для того, чтобы похвастаться, до чего же хорошо ему в Хробжицах живется. А может, он привез Терезке Оконь послание от молодого Кондеры, потому что девушка, словно на невидимых крылышках, радостно порхала по комнате. Агнешка условилась с Юром, что он перевезет ее на ту сторону, в Хробжицы. Она задумала это путешествие раньше и поэтому поспешила воспользоваться оказией. Когда? Да хотя бы сегодня, сейчас. Но уж если отвезет, должен и обратно привезти. Хорошо, конечно, привезет. Только ему еще надо заскочить домой. Это Агнешке на руку, потому что у нее в программе еще старуха Варденга. Все в порядке, встретимся через полчасика. Где? В маленьком заливчике, там, где первый раз, вы знаете.
Агнешка явилась первой, потому что в доме Варденги ей долго задерживаться не пришлось. Ее до сих пор разбирает смех при воспоминании об этом визите. Когда она вошла в кухню, Мундек-щеголь смазывал волосы взболтанным яйцом. Увидев Агнешку, он выскочил через окно в садик. А вслед за ним и рыжий Теофиль. Осталось после них разбитое зеркальце, которое выронил младший, и желтые пятна на стеклах. Агнешка подождала немного, но никто из взрослых не показался. В комнате беспорядок, запустение, печь простыла, по углам пустые бутылки.
Повсюду, куда бы она ни заходила, по углам пустые бутылки. Болезнь Хробжичек. Бедствие.
Агнешка и на эту тему заводила разговоры. Деликатно, чтобы никого не задеть. Женщины — те сетуют, жалуются. Но робко. Говорят о лодырях, о мотовстве, о скандалах, но называть вещи своими именами боятся. И больше в этом апатии, чем возмущения. Школьных дел Агнешка касалась еще осторожнее. Никаких официальных напоминаний, никаких настойчивых уговоров. Она ограничивалась лишь намеками — мол, учение, конечно, идет на лад, дети приходят каждый день (о том, сколько детей и чьи они, Агнешка лукаво умалчивала), в следующий понедельник все получат тетради и письменные принадлежности, а потом за них придется уплатить из школьной кассы, которую они создадут сами. Ух ты, недоверчиво удивляются кумушки, кто ж это будет в кассу деньги вносить. Не бойтесь, мы сами для себя заработаем, достаточно существует способов, более верных, чем торговля самогоном. Ну что ж, дай-то бог. Бог не даст, самим заработать надо. А пока велось это взаимное прощупывание, пока народ привыкал к виду городской барышни (я не из города, призналась Агнешка Пащуковой, я в деревне родилась, как и все вы…), удалось затронуть несколько основных проблем. Затем, после того как внутренние политические отношения были установлены, пришел черед дипломатическо-разведывательной деятельности в более широких масштабах. Вот хотя бы неофициальный визит в соседние Хробжицы.
Юр Пащук подплыл к заливу с баульчиком на корме лодки и кровоточащей ссадиной на щеке.
— Что случилось? — испугалась Агнешка. — Отец?
— Нет.
— Кузнец?
— Да откуда. Герард передо мной даже извинился за то, что было в воскресенье. Вежливый стал… Это он Пельки добивается.
— Ты мне, Юр, зубы не заговаривай. Говори, в чем дело.
— Ничего страшного. В драку ввязался. Зависляка решил защитить и невзначай получил веревкой.
Больше ничего такого, что помогло бы Агнешке подтвердить или опровергнуть неприятную догадку, вытянуть из Юра не удалось. И все-таки, еще в Хробжицах, она уже все знала — дошло окольным путем. Потому что Юр рассказал о случившемся своей Гане Кондере, а Ганя — жене директора школы, а пани Збыльчевская, как оказалось, страшно любила послушать последние новости, а то и посплетничать, если выпадала такая редкая возможность.
— Поди-ка, Ганя, на кухню, приготовь нам салатику из помидор, чаю завари свеженького, — едва успев поздороваться с Агнешкой, выпроводила она девушку. — И ты, Юр, помоги Гане, раз у тебя выходной. Хорошая она девушка, — затараторила Збыльчевская, как только молодые люди скрылись за дверью, — и собой недурна, даже эти мелкие веснушки ее не портят. Верно, Каролек?
Директор школы Збыльчевский — крепкий, усатый, с загорелой еще лысиной — машинально кивнул в знак согласия, но тут же отрицательно замотал головой.
— Э-э, пташка, ты все спрашиваешь и спрашиваешь, — словно извиняясь, он смущенно стрельнул красивыми газельими глазами под длинными ресницами и с хрустом сплел пальцы волосатых загрубелых рук со следами плотничьих работ.
— Вы не представляете, как мой папочка нравится женщинам. — Збыльчевская с горделивой нежностью бросила на мужа беглый взгляд, обтягивая, тоже не без гордости, платье на четко обрисовывающемся большом животе. — И что только они в нем находят? Взять хотя бы ту же Ганю. Если б не Юр, я бы и не знала, что подумать… Вечно она у нас торчит, то за книжкой придет, то ко мне с шитьем, то по хозяйству поможет, потому что мне сейчас, сами понимаете, трудновато стало. Так уж я сама просила, похлопочи, Каролек, в гмине[7], пускай этого Пащука сюда переведут, поближе к Гане. О, с Каролеком теперь в гмине считаются, — добавила она, вздохнув с глубоким удовлетворением.
— А Юр что поделывает? — Агнешке наконец удалось воспользоваться краткой паузой в ее речи.
— Бульдозер какой-то они ремонтировали или что-то в этом роде, я точно не знаю. Как раз сегодня закончили.
— Экскаватор, — оживился Збыльчевский. — Я вам покажу.
— О-о! — затрепетала, протестуя, пташка. — Тебе бы только показывать. А за стол когда? И дай мне, наконец, с живым человеком поговорить, месяцами живу, как отшельница.
— Потому что тебе никуда не хочется ходить, пташка. И гостей приглашать не хочется.
— Да ведь я тебя ревную, папочка. — Збыльчевская ответила вроде бы шутливо, но вполне искренне, как это всегда бывает в разговорах, к которым волей-неволей частенько приходится возвращаться.
Они оба довольно симпатичные, подумала Агнешка, но, пожалуй, близко с ними не сойдешься, они замкнулись в непроницаемую оболочку. Значит, вот так бывает в деревне — и это в лучшем случае, — так будет многие годы.
— Сколько лет вы уже здесь работаете?
— С самого начала. Мы оба учим, надрываемся, лишь бы свести концы с концами. — Збыльчевская, несмотря на то, что занята — накрывает на стол и расставляет на скатерти праздничный сервиз, — не дает мужу произнести ни слова. — Сын с дочерью уже в институте учатся, а тут меня снова, на беду, разнесло. Теперь здесь стало неплохо, но вы и представить себе не можете, как туго нам приходилось. Был тут один такой тип, солтыс-политикан, до Кондеры. Тоже, кажется, учитель, но из школы его выгнали еще до войны. Якобы за распространение левых взглядов. А здесь, на новой почве, он расцвел пышным цветом. Это при нем поссорились с Хробжичками. Пшивлоцкую он донимал за происхождение, что она, мол, буржуйка, отягощенная наследием прошлого. С Балчем цапался из-за проезда по плотине, из-за рыбы. С нашей школой судился за половину сада. Жадюга был ненасытный. И крал, где только мог. Мой Кароль, наивная душа, рвался тогда к общественной работе, он у нас крестьянский деятель! То кооператив, то пожарная охрана или сельскохозяйственные машины, пчелы, плодовые деревья, бог знает что. Молчи, папочка, так и было. И знаете, к чему это привело? Кароль и не заметил, как на него свалили все подделанные счета, всю эту общую казну. А через неделю является комиссия из повята. Проверка. Вслед за тем расследования, вызов на допрос, потому что и жалобы были и доносы. Что? Как? Из недомолвок понять трудно. Будто и Збыльчевский политически неустойчив, и Збыльчевская, то есть я, детей портит. Это я-то порчу? Да. Моральное разложение. Так, слово за слово — и что же я узнаю? Оказывается, я в третьем классе на уроке природоведения рассказывала, как опыляют цветы и как гидры размножаются. Но это же по программе! Программа программой, а граждане жалуются. Кто — секрет. И сидит у нас эта комиссия две недели, а я уже потихоньку упаковываюсь. И тут-то — что вы скажете — этот склочник и интриган делает предложение Пшивлоцкой. И обещает, что Пшивлоцкую назначат сюда, в Хробжицы, учительницей, а этот тип, Зарытко, останется при ней — он, мол, уже все уладил, дело на мази.
— Зарытко? — вздрогнула Агнешка; эта фамилия вызвала неприятные ассоциации. — А где он теперь?
— В Джевинке, под Бялосолью. Кажется, снова при деле и, кажется, совсем спился. Он еще тогда начал, когда с нами ничего сделать не удалось. И когда ему Пшивлоцкая, надо отдать ей должное, отказала. В конце концов после знаменитой истории с паромом — вы, наверно, уже слыхали — он отсюда убрался, да и Пшивлоцкая тогда…
— Не сплетничай, пташка, — робко одернул жену Збыльчевский. — Обещала ведь покормить, а ничего не даешь.
— Заболталась я тут с вами. — И, дав такое определение своему монологу, Збыльчевская торопливо засеменила на кухню. Низенькая, кругленькая, с короткой челкой и ровно подстриженными волосами, она была похожа на бабу, каких сажают на чайник.
— Людвиня не любит сплетен в прямом смысле слова, — поспешил оправдать жену Збыльчевский. — В Хробжицах воздух свежий, но без всякого движения, вот Людвине и кажется, что если она говорит, вернее, даже думает вслух, да еще обо всем, что здесь делается, то атмосфера становится чище. И так ей хорошо с этим — с производством озона в гигиенических целях. А я не такой, я стараюсь двигаться осторожно, не подымая пыли. Признаться, давненько я уже за пределами класса не произносил столько слов кряду, как сейчас. Простите. Видимо, ваше появление нарушило мои привычки.
— Неужели вы не любите людей? Не любите разговаривать?
— Нет, это не так. Люблю. — Задумавшись, Збыльчевский поднял верхнюю губу, словно пытаясь обнюхать свой пушистый ус. — Просто я разработал собственную теорию жизни в обществе. Я расскажу вам о ней, потому что вы еще молоды и, может быть, она вам пригодится.
— Мне очень интересно.
— Эту свою теорию, свой принцип, я назвал для себя безличностью. За исключением семьи, я уже много лет, общаясь с людьми, избегаю касаться всего, что в них есть индивидуального, особенного. Я даже стараюсь не помнить по именам учеников, окончивших школу. Я думаю о них так: люди, которых я чему-то научил. Для меня работа — это работа, польза — это польза, улей — это улей. А зло или хулиганство — сумма явлений, которые надо без лишних слов, не называя имен, искоренить.
— Что это — результат большого опыта? Или разочарований? Жажда покоя?
— Может быть, и это тоже. Во всяком случае, я понимаю общественных деятелей, активистов, политиков, которые могут с общими понятиями связывать вполне конкретные чувства и поступки.
— Вы думаете, можно конкретно любить человечество?
— Можно. Общество, народ, класс, детей, молодежь, деревню и тому подобное.
— Но вы хлопотали за Юра.
— Потому что он нужен, он может здесь пригодиться. А насчет, к примеру, Гани Кондера, вы не верьте, неправда это. Все они, и женщины и мужчины, — торопливо добавил он, — если и любят меня, так за то, что я делюсь с ними всем, чем могу, а там пускай уходят, я им вслед глядеть не стану.
— Любопытно, но очень уж холодно. Не знаю, хотелось ли бы мне так жить.
— Конечно, я вас понимаю. Каждому свое. Признаться, я, быть может, и сам не стал бы следовать своей теории, если б не Людвиня. Мы друг друга дополняем, и ее тоже любят, должен сказать, даже больше, чем меня. Вот так мы здесь живем, спокойно и независимо.
— Вы имеете в виду только себя или всю деревню?
— А для нас с Людвиней это одно и то же. Мы сжились с Хробжицами. И не ищем нового.
— Не говорите так. Мне бы очень хотелось пригласить вас к себе.
— Не сердитесь, пожалуйста, но пока, наверно, не стоит. Может, как-нибудь попозже. Может быть, молодые исправят то, что напортили старики, вот тогда. Вы тоже молоды, вам легче.
— Как раз я-то и не могу никак справиться. Только, пожалуйста, воспринимайте меня как нечто безымянное, безликое. У меня столько забот.
— Я так и думал. Милые Хробжички.
— Вот именно. Почему у вас здесь все по-человечески, а там…
— Поляризация. Люди стихийно сосредоточиваются в наиболее доступных местах, как хороших, так и плохих.
— Но люди-то в Хробжичках неплохие!
— Безусловно. Нет таких мест, где одни только хорошие либо одни только плохие люди. Однако даже неплохие люди подчиняются дурному влиянию, заражаются, привыкают. И это самое ужасное. Пассивность, равнодушие, соглашательство. К счастью, люди поддаются воспитанию, переделке, вы же знаете.
— Ах, знаю, но я совершенно беспомощна.
— Сколько времени вы уже в Хробжичках?
— Почти неделю.
— Дорогая моя!.. — зашевелил усами Збыльчевский, сдерживая смех. — Ну хорошо, после чая… Людвиня! — закричал он в кухонную дверь, — после чая я покажу нашей гостье наше маленькое школьное хозяйство и мы с ней поболтаем.
И тут же в комнате появились сразу Збыльчевская и Ганя, полностью оправдывая свое затянувшееся отсутствие изобилием яств на подносах. Неплохо здесь едят, оценила Агнешка, бросив всего один голодный взгляд на выросшую на столе груду всякой всячины: там были и молочные продукты, и овощи, мед, фрукты, чай, и парное молоко — на выбор, — и еще домашнее вино из смородины.
— А вы знаете? — едва успев присесть, заговорила Збыльчевская. — В Хробжичках опять подрались. Да вы не знаете, — махнула она рукой, — вам бы Юр не сказал. Кто? Зависляк с Балчем. Из-за чего? Внимание, сенсация. Балч велел Зависляку закрыть винокурню до особого распоряжения. А Зависляк отказался. Кто бы мог подумать: Зависляк — и вдруг против, он всегда такой покорный. Но Балч, Балч! До того стал порядочный, просто не верится.
— Что ж его могло напугать? — задумался Збыльчевский.
— Известно что. Вчерашний разговор с нашим солтысом, верно, Ганка? — уточнила пани Збыльчевская. — Был у вас Балч?
— Был, — подтвердила девушка. — С этим своим оруженосцем. Но о чем они там говорили, я не знаю. И Ромек не знает, потому что у нас как раз было собрание.
— И никто их не задел?
— Не задел и не заденет, — преодолев робость, уверенно заявила Ганка. — Мы этот вопрос поставили на собрании нашей организации.
— Кондера сам тоже виноват, — сказал Збыльчевский. — Говорил я ему, не суйте вы свой нос, не лезьте. А они не послушали.
— Виноват не виноват, — обрушилась на него Ганка, — а Ромек все равно передаст жалобу дальше, по инстанциям, по нашей линии.
Вовсе не так уж эта крошка застенчива, как изображал Юр. Ей тогда было неловко, что ее застали вдвоем с парнем, или она веснушек своих стеснялась. Почему это я так вдруг о ней подумала — с раздражением, с антипатией? — поспешила одернуть себя Агнешка.
— Ой-ой-ой! — Збыльчевская пренебрежительным жестом охладила Ганкин пыл. — По вашей линии! Пойдет бумажка да и утонет.
— Это бы лучше, — пробормотал Збыльчевский, и Агнешка улыбнулась ему.
— И для меня лучше, а то страшно будет в воскресенье.
Вот, кстати, насчет этих крестин, которые должны состояться в воскресенье. И о них уже Збыльчевской известно. И что Агнешка будет кумой, тоже известно. А кто крестный? Агнешка невольно покраснела. Они не поверят, что она и в самом деле понятия не имеет кто. Не станет же она делиться с ними своими предположениями. Впрочем, если Зависляк поссорился с Балчем… Все перепуталось.
Все перепуталось, и Агнешке все труднее в этом разобраться. Когда после обильной трапезы и прогулки с директором она наконец распрощалась, собравшись в дорогу, ее озадачил Юр, выросший возле нее с велосипедом:
— Вы на раму сесть сможете? Мне бы не хотелось везти вас на лодке.
— Конечно, смогу. Но почему?
— Я раньше не хотел вам говорить. Меня перед отъездом предупредили, чтоб я сегодня больше в Хробжичках не показывался. На берегу всего можно ждать. Это я о вас забочусь; я-то сам, — тут Юр густо покраснел, — назло стану приезжать и скоро опять появлюсь, вот увидите.
Итак, они отправились в объезд на велосипеде, и красная вечерняя заря уже почти утонула в сгущающихся сумерках, когда Юр ссадил Агнешку в пограничном лесочке, неподалеку от того памятного места, откуда она впервые глядела на Хробжички, откуда сбежала к лежащему в воде Тотеку.
— Дальше идите сами. При мне они могут нарочно выкинуть какой-нибудь номер.
Они попрощались, и Юр уехал.
А когда Агнешка, оставшись одна, спустилась чуть ниже, она увидела Балча. Он стоял возле той отвратительной жестяной фигуры, снова водруженной на межевой столб, и держал в руке конец веревки, закинув петлю на фигуру. Видимо, тренировался. Не заметить Агнешку Балч не мог, однако он даже не взглянул в ее сторону, хотя валежник громко трещал под ногами, когда она широким полукругом обходила солтыса. А в заливе, в ее маленьком тихом заливе, и в самом деле мелькали чьи-то тени. Пьянчуги!
В полном замешательстве Агнешка примчалась домой. Попыталась навести порядок в хаосе впечатлений, разобраться в новых сведениях. Оказалось, что если те же самые события рассматривать со стороны Хробжиц, то они приобретают несколько иную окраску. Значит, Балч тоже был по-своему прав, когда начались раздоры с Хробжицами. Зарытко, соперник, претендент на руку Лёды Пшивлоцкой. Теперь он в Джевинке, плотничьей деревне. Из Джевинки Балч взял напрокат детей. Зарытко спился. Балч заключает с Джевинкой сделки в обмен на самогон. Туманные стечения обстоятельств. А теперь, наоборот, Балч по непонятным причинам отступает. Поехал умиротворять Кондеру, уговаривает его спустить все на тормозах. Наконец, самое удивительное — закрывает клуб. И кто же выступает против него? Трусливый молчун Зависляк. Загадочная личность. На вечере он вел себя весьма подозрительно. Сначала здорово напоил гостей какой-то отравой, потом против воли своих же приятелей пытался прекратить пьянку. И опять-таки против воли Балча отказывается бросить свое мерзкое занятие в замке. Пожалуй, он ненавидит Балча. Но для открытого сопротивления, для открытого протеста у него не хватает духу. Кто же им командует? Пшивлоцкая. Интересно, с чего, а вернее, с чьей помощью, живет Пшивлоцкая, а живет она для уровня Хробжичек просто роскошно. И вдруг Агнешку осеняет догадка: ни бездействующий клуб, ни безработный Зависляк, ни добровольно переменившийся Балч не отвечают интересам Лёды. Но на кого же, в конце концов, она ставит? На Зависляка или на Балча? Там видно будет.
Ах, как все это мучительно. Збыльчевских ничто не мучит. Запершись у себя в комнатке, Агнешка может наконец дать выход терзающей ее зависти. Да, да, зависти — зачем прикидываться святошей перед самой собой. Кусочек сахара во рту становится горьким при воспоминании о Хробжицах, об этой деревне, такой близкой и такой непохожей. Деревню она видела мимоходом, но и этого оказалось вполне достаточно. Какая дорога, какие дома, какая чистота, елки-палки. Бульдозеры, экскаваторы, мелиорация, елки-палки. А школьное хозяйство, по которому ее водил усач. Всевозможные мастерские, политехнизация, елки-палки. А фруктовый сад, а пасека. А личное хозяйство Збыльчевских, а их квартира, вылизанная, вычищенная пташкой Людвиней, сплошная эстетика. Ну, в этой супружеской паре эстет и режиссер (как говорил дир), конечно, не лысый усач, а Людвиня. Усач — законовед и советчик, врач и ветеринар, агроном. Они дополняют друг друга. Э-эх, не надо преувеличивать. Пташка — ревнивица и сплетница, а Каролек — осторожничающий нейтралист, человек уклончивый, улитка в своей раковине. Елки-палки, что это со мной? Нехорошо. Какая же я завистливая и неблагодарная. Збыльчевский обещал при первой оказии прислать кое-какие школьные пособия, тетради, самые необходимые книги. Он добрый, отзывчивый человек. Да, ему есть с чего быть отзывчивым. А я — даже встань я вниз головой, даже если б люди были здесь другие, — и то я так не сумею и никогда с ними не сравняюсь. Не смогу, не умею я, не разбираюсь. Гномик для Марьянека — вот только это я и могу. Научусь. Да где уж там. Много я понимаю в мелиорации. Елки-палки, елки-палки. Чего вдруг ко мне прицепились эти елки-палки, какое отношение к этому имеет Травчинский? А может быть, имеет. Ну и пусть имеет, а я тревогу бить не буду, перед всякими Травками плакать не стану. А перед Флоксом я могу поплакать, верно, собаченька? Ты ведь понимаешь; даже то, чего я не говорю, о чем даже думать не хочу, понимаешь. Если мы пожалуемся, если все, что здесь есть дурного, вытянем на суд общественности, нам придется отсюда уйти, не дадут нам здесь тогда ни одного дня вытерпеть, а мы хотим вытерпеть, хотим продержаться, ты ведь подружился с Астрой, правда? Ну, не плачь, Флокс. Mutatas dicere formas.
Так было до четверга. А в пятницу вечером к ней пришли гости — Пшивлоцкая и Зависляк. Несмотря на внезапное охлаждение отношений, Агнешка ждала Лёду, но уж никак не рассчитывала увидеть у себя Януария. В душе она даже удивлялась, почему Лёда так долго не отвечает на первый визит вежливости, который она нанесла соседке на следующий день после переезда. Пшивлоцкую Агнешка, как она втайне и рассчитывала, дома не застала, и принимал ее хмурый и вялый Тотек. Этот маленький Байрон начал уже слегка раздражать Агнешку. Она велела ему передать матери привет, так что та, безусловно, о ее посещении знала. Но тем не менее с ответным визитом тянула целых три дня.
Тут сама собой приходит на ум незначительная, но злополучная история — случай со второй дверью. Вторая дверь в той комнате — вторая дверь здесь. Агнешка тоже не сразу ее заметила, потому что она была снизу доверху завешена домотканым ковриком. А вот в пятницу вечером, вчера, когда она вернулась домой после очередной разведывательной операции в деревне, как раз и объявилась эта дверь, соединяющая — весьма некстати — Агнешкину комнату с квартирой Пшивлоцкой. Кто же оказал ей такую медвежью услугу? Конечно, не Павлинка, достаточно было на нее поглядеть, когда она сегодня утром вошла сюда с завтраком. Агнешка не стала спрашивать у нее, кому обязана. Хотя область домыслов несколько сузилась, места для разных вариантов в ней еще хватало.
А может быть, все-таки это не Пшивлоцкая, разве что она притворяется, а притворяться Лёда умеет. Но вошли они с Януарием через сени. И именно та, вторая, занавешенная дверь сразу привлекла внимание Лёды, и она к ней тут же подошла.
— Чудесно, — одобрила Пшивлоцкая, как только прервался поток первых банальных восклицаний, столь дружелюбных, будто она забыла, какую сдержанность демонстрировала последние несколько дней, и будто о соседстве Агнешки, приятнее, желаннее которого и быть не могло, она узнала только что. — Ведь дверь из сеней вся перекосилась, дуть будет. Я бы посоветовала вам закрыть ее наглухо, законопатить. Верно, Януарий?
— Как вы считаете нужным, Лёденька.
Лёденька. Такая постановка дела сразу вызвала у Агнешки самые дурные предположения. Однако Пшивлоцкая не дала ей вымолвить ни слова.
— Вы, конечно, можете проходить через мою кухню. Меня это нисколечко не стеснит. И кухней вы можете пользоваться, и вообще… Посидеть у меня, послушать радио, у вас же своего нет. Что ж, первая должность, зарплата мизерная… Да вам и одеться, кажется, особенно не во что. А это тоже нужно — чтоб люди уважали. В деревне молодежная мода, этот грошовый шик, никому не импонирует. Здесь ценится только солидный, приличный материал. Крестьянки теперь дорогие вещи носят, все равно как интеллигенция низших категорий. И обувь тоже нужно иметь добротную — зима на носу. Можете перешить что-нибудь из моих вещей, я вам покажу.
Так Пшивлоцкая сразу отомстила за теплоту первых минут встречи. И выиграла первую партию. Агнешка, раздетая донага критическим взглядом, утратила присущую ей способность к сопротивлению. И даже самым непозволительным образом дала себя провести.
— Спасибо вам, за все спасибо… — бормотала она. — И садитесь, пожалуйста. Чем бы мне вас угостить…
Все еще продолжая испытывать замешательство, она высыпала на тарелочку несколько кусочков сахару — ну и постыдное, наверно, было зрелище, когда она принялась совать им под нос это весьма сомнительное угощение. Лёда, однако, взяла кусочек с грацией великосветской дамы и, соблюдая этикет, стала его грызть, тогда как Зависляк едва сумел скрыть отвращение.
— Мне кажется, свояк, у тебя к Агнешке есть какое-то дело, — начала Пшивлоцкая вторую партию игры.
Зависляк, хоть и был, безусловно, подготовлен заранее, явно растерялся.
— Вроде бы… Я насчет сестры хочу поговорить, насчет Павлинки. Вы смелая, не постеснялись к Гельке в крестные пойти. Но вот отца крестного у нас нет. Что-то никто не решается.
— Это ваше дело, — сдержанно произнесла Агнешка.
— Я говорю, чтоб вы о Павлинке чего не подумали. Она женщина хорошая, только очень уж доверчивая. Характер у нее мягкий.
Теперь смутилась Агнешка.
— Но, пан Зависляк… Это ваши семейные дела. Что касается меня, я Павлинку люблю и, как никому другому, благодарна ей за все добро, какое она для меня сделала.
Пшивлоцкая выказывала явные признаки нетерпения. Наконец она не выдержала:
— Не тяни, Януарий, чего крутишь. Говори прямо, что хотел сказать.
— Лёденька хочет…
— Это ты хочешь.
— Ну да. Я хотел насчет этого нашего клуба… Клуб как клуб, бывают и хуже. А вы, кажется, недовольны, женщинам жалуетесь, грозите.
— Хвалить мне его не за что.
— Вы же знаете, не я тут командую. Знаете, кто командует.
— Я знаю, что именно вы, пан Зависляк, настаиваете, чтобы не закрывали винокурню.
Пшивлоцкая даже ухом не повела. Януарий сгорбился, склонив голову набок.
— Вы об этом знаете? — сверкнул он широко раскрытыми глазами.
— Знаю.
И вдруг странная улыбка, промелькнувшая на лице Лёды, вернула Януарию самообладание.
— Интересно. За этим вы вчера в Хробжицы ездили?
Какая перемена. Это уже не только самообладание. Это подковырка.
— Некрасиво, пан Зависляк. Это мое дело, зачем я ездила.
— Интересно, — повторил он. — По-разному вы себя ведете. С женщинами вроде так, а с Мигдальским этак.
— Я вас не понимаю.
— Вас Мигдальский расспрашивал, а вы молчок. Утаили все.
Мелкие холодные иголочки искололи Агнешку с ног до головы.
— Знаете что, говорите прямо, в чем дело. Почему я не подвела Балча, это, что ли, вас интересует?
— Фе, фе! — замахала руками Пшивлоцкая. — В этом вопросе мы все солидарны.
— Значит, вы меня припугнуть хотите за то, что я утаила правду. Так, что ли?
— Припугнуть не припугнуть, — криво улыбается Зависляк, и в голосе у него опять появляется умильная интонация. — Вы моей сестре кумой будете, чего ж я стану вас пугать. Мне поговорить хотелось, объясниться. Дело ваше. Расскажете вы — всем придется расплачиваться, и вам тоже, а в особенности Балчу…
— …а не расскажу, — подхватывает Агнешка и продолжает в его манере: — Вы меня признаете своей. Прекрасно. Это мне начинает нравиться. Разрешите, я обдумаю обе возможности. Пани Лёда, не трогайте, пожалуйста, Флокса, пускай спит. Поздно уже.
— В самом деле! Ох, как мы засиделись. Уходим, уходим, дорогая.
Словно и не было середины этого разговора, а были лишь начало его и конец — одна рамка, до блеска отполированная салонной любезностью. Только Зависляк, не скрывая усталости, вытирает пот с черной поросли на лице.
И Агнешке, как только они ушли, показалось, что никогда и ниоткуда не получить ей ни помощи, ни доброго совета, ни утешения. И все же она не расплакалась, назло и наперекор всем, даже этому усатому Збыльчевскому.
Зато суббота прошла и закончилась спокойно.
А теперь пора привести в порядок разбросанные бумаги, тетради, реликвии. Прощай, Овидий.
«Суббота. Количество детей — 8 (восемь)». Ну-ну, почти успех.
А завтра крестины. Без крестного отца, пока во всяком случае. И еще нужно подготовить подарок для Гельки — вот уже четыре вечера она занимается этим в строжайшей тайне от всех.
Спокойной ночи, «Колумб».
Пусть тянется, пусть длится подольше цезура относительного покоя.
Кто-то сюда идет. Кто-то открывает дверь в сенях. Шаги. Она не успеет погасить свет, не успеет притвориться спящей, потому что в дверь уже стучат. Но повернуть ручку той, второй двери, возле которой она как раз сидит, чтобы дверь осталась приоткрытой, Агнешка еще успеет. Стучат сильнее.
И громко — пусть Пшивлоцкая слышит, пусть будет начеку, — громко потому, что, не зная, точно знает, кто стучит, Агнешка говорит:
— Войдите.
Балч внес приемник.
Приемник был высоко поднят и закрывал его лицо, но, хоть Агнешка сразу узнала гостя и по куртке, и по ненавистному лассо, обкрученному вокруг ноши, чтобы удобней было ухватиться, она все-таки испугалась. Впрочем, это был утрированный испуг человека, застигнутого врасплох, смешной и несерьезный отголосок того детского озорства, которое в какую-то секунду способно довести одну лишь патетическую готовность испугаться до крайнего и поистине комичного предела.
— Фотомонтаж. — Это первое, что слышит Агнешка. И лишь после того, как вошедший открывает лицо: — Добрый вечер.
И вот Балч уже колдует, негромко насвистывая, над розеткой в стене, возле той самой злосчастной двери; мало того, он как бы ненароком распахивает ее настежь. Он даже не глядит на Агнешку и ничего не объясняет, он ловко и спокойно вставляет штепсель и перочинным ножом принимается втискивать в щель пола антенну. Затем повертывает регулятор. Загорается зеленый глазок. Слышится дробный треск, а потом, словно хлынула вода на песок, всплывают слова и мелодия. «Направо мост, налево мост». Музыка и последние известия. Варшава.
— Готово. — И Балч встает с колен. — Приемник так себе, слабенький. «Голоса Америки» не ловит, зато практичен, надежен и занимает мало места. Вы довольны?
— Я рада, что вы пришли.
— Правда?
— Правда. Я ждала вас.
— Вы избегали меня.
— Как и вы меня.
Она готова избить себя за те слова, которые говорит, и все-таки говорит их. Зачем эти признания и упреки. Она сама себя не понимает. И не понимает этого человека. Он устраивает бесконечные скандалы, кривляется, как комедиант, а потом вдруг непринужденно, как ни в чем не бывало является к ней и одним ребячьим жестом разбивает в прах все ее старательно заготовленные оскорбления, аргументированные протесты, все ее тщательно продуманное нежелание договориться с ним. Он смотрит на нее и улыбается совсем невинно, разве что с оттенком извинения, словно бы после пустяковой мимолетной ссоры.
— Не хотел навязываться. Я провинился перед вами, признаю.
— А я признаю, что в тот раз ошиблась. Думала, вы тут же прибежите, будете кричать, ругаться, может, даже побьете меня.
— Черт… — вырывается у него любимое ругательство, но он обрывает себя и на миг мрачнеет. — Дерусь я только с такими же, как я сам. — И он снова задиристо подшучивает над ней: — Да и боязно было рисковать: с кузнецом вы справились, а ведь он силач, я опасался, как бы и мне не досталось.
— Вот было бы здорово!
Этот возглас вызывает у него несколько меланхолическую усмешку.
— Что ж, когда-нибудь попробуем. А может, и нет. Драться с женщиной нечестно.
— Да нет, пожалуйста. Лично я люблю честную, открытую войну. Прошу вас, отложите-ка свое лассо.
— Оно вас раздражает? — Его руки, машинально сматывающие веревку, застывают в воздухе.
— Очень. И даже унижает.
— Чем же, скажите? Тем, что дразню? А еще?
Агнешка беспомощно разводит руками в комическом отчаянии:
— Собственно говоря, всем.
— Это я понимаю, — соглашается Балч. — Для того вы меня и ждали, чтобы это сказать.
— В общем-то нет, — защищается Агнешка и краснеет. — Вы сами всегда меня провоцируете.
— Это не страшно. Ну да черт с этим.
— Вот видите! — ловит его тут же Агнешка. — Этого я тоже не люблю. И ваших ругательств, и ваших манер — то казарменных или ковбойских, то раздражающе галантных. — Но внезапно обрывает себя, подойдя к Балчу, кладет ему руку на плечо. — Прошу вас. Не будем сегодня ссориться, мне не хочется!
— Мы и завтра не будем.
— Как знать.
— Знаю. Я потому вас избегал, что рассчитывал на завтрашнее воскресенье, тогда, думал, и встретимся. А выходит, что нет, вот я и зашел к вам.
— С приемником. Что это — предлог или забота о том, чтобы я не скучала? Так или иначе, спасибо, но только я не могу воспользоваться вашим одолжением. Унесите обратно. Самому пригодится.
Балч от души смеется:
— У меня их еще два, не считая третьего в канцелярии и четвертого… в клубе.
— Удивляете вы меня, очень удивляете. Прячете приемники без всякой нужды. Газеты приходят сюда раз в неделю, и только к вам. А другие люди? Поделитесь же своими запасами, разнесите по деревне свои приемники, раздайте их. Пащуковой — для посиделок, ну и еще кому-нибудь, хотя бы Бобочке.
Балч хохочет еще безудержней:
— Да ведь приемников в Хробжичках хватает! Только бабы понадевали на них вышитые чехлы или попрятали в сундуки, чтобы детишки не испортили.
— Не понимаю.
Балч становится серьезным.
— Бедность в Хробжичках не такая, как везде. В этих местах можно было кое-что купить, особенно в первые годы после войны. Спекуляция, сами знаете. Приемники у них есть, только ими не пользуются. Бабы на черный день их прячут вместо капитала.
— Какая темнота! И вы, вы смотрите на это спокойно?
— Простите, но конституция дает право не слушать радио.
— Хорошо. Я отнесу этот приемник в класс.
— Поздно. Час назад там уже поставили приемник.
— Правда? — И лицо Агнешки светлеет.
— Правда. Раз я провинился, надо хоть немножко загладить свою вину. Приходится, раз вы так упираетесь.
— Не пойму, про что вы?
— Про уроки. Восемь ребят, — тянет он с ноткой иронии, — это уже кое-что. Примите мои поздравления.
В темной кухоньке Пшивлоцкой становится вдруг светлее от узкой полоски света, упавшей из приоткрывшейся в глубине дома двери. Слышны шаги, звук передвигаемой мебели, многозначительное покашливание, как если бы соседка хотела подать знак: я здесь, я все слышу, я начеку. Но они делают вид, что ничего не замечают, что ничего не происходит. Балч встает со стула, подходит как бы ненароком к открытой двери, находит отставшую скрипучую половицу и пробует почему-то, насколько она раскачалась.
— Прошу вас, не сердитесь, пан Балч, но мне придется уйти. — И Агнешка выключает радио.
— Прекрасно. Пойдем вместе, — громко, слишком громко отвечает Балч, и Агнешка понимает, что он опять входит в роль, опять начинает актерствовать.
Я не упряма, торопливо думает она, была бы хоть крупица доброй воли, и я готова пойти навстречу. Ручаюсь, что он не лишен доброй воли. Но зачем он сразу все портит, зачем он при каждой встрече должен непременно замутить наш разговор, самый искренний, доброжелательный и открытый, чем-то непоправимо актерским, что уже адресовано не только ей, нет, он обязательно хочет запутать ее в хитросплетения своих несведенных счетов с другими. Пора уже прекратить этот разговор, прекратить спокойно, но не оттягивая, а не то иссякнет и ее добрая воля. И снова потянутся дни воспоминаний, дни самоутверждения в собственной правоте, пока ей самой не осточертеет эта правота. Тоскливые, полные притворства дни.
— Что ж, пойдемте. — Агнешка уже в плаще, она открывает дверь в сени и пропускает его вперед.
И эти несколько шагов через сени вместе с ним тягостны и неприятны Агнешке. Как только они выходят во двор, она протягивает ему руку:
— Спокойной ночи.
Он отвечает кратким рукопожатием, но не двигается с места. Чего он ждет? Хочет знать, куда она пойдет. Хорошо же. Вернуться она не может. Тогда — в класс. Почему бы и нет? Посмотрим на этот приемник. Впрочем, зачем ей подыскивать поводы? Она уходит решительно и не оглядываясь. Ключ от школы у нее в кармане — это хорошо. Пшивлоцкая, наверно, слышала, что Балч был у нее и что они вышли вместе. Ну и пусть. Какая Лёде корысть, что дверь к Агнешке открыта? Можно следить за ее гостями? Дождется того же самого. Надо, однако, заколотить эту дверь наглухо и прибить к ней книжные полки. Пора уже принести оставшиеся книги.
Но чтобы принести оставшиеся книги, надо идти в комнату, которую она уже освободила. Нет, она туда не пойдет. Это уже не ее комната. Послезавтра Павлинка или Семен помогут ей все уладить.
Она успевает заметить школьный приемник, но разглядывать его некогда. Ей сразу же бросается в глаза, что дверь в ее бывшую комнату открыта и там горит свет. Посреди комнаты стоит Балч — он смотрит на нее и отвешивает напыщенный церемонный поклон.
— Опять вы?
— Я у себя, вы согласны?
— Как и я у себя, согласны?
— Согласен.
— Тогда закройте дверь.
— Это будет нелюбезно с моей стороны.
— Я вас прошу. Еще раз спокойной ночи.
— Мне не хочется спать.
— Что ж, хорошо. Тогда отдайте мне мои книги.
Балч притворяется растерянным.
— Вот беда, — говорит он нерешительно. — Забыл вам сказать. Я отнес их к себе, потому что надо было убрать комнатенку. А Семен, этакий болван, свалил все вместе — и ваши книги, и мои бумаги.
— Так разберитесь, где мое, где ваше, сделайте одолжение.
— Ей-богу, не смогу, запутаюсь. Может быть… вы сами?
— Опять ловушка?
— Ерунда. Вы меня тоже сердите. Воображаете бог весть что. Я оставлю вас одну. В гости не приглашаю — нет смысла.
За те несколько минут, на которые они расстались, голос его успел как-то измениться. Став тоном выше, он с каждой фразой звучит все агрессивнее. Но зачем я с ним разговариваю? Лицемерка. Сама его провоцирую. Какая я испорченная. У него есть все основания разговаривать со мной таким тоном.
— Вы боитесь, — заявляет Балч с ласковой, спокойной издевкой.
— Но не вас! — возражает она с гневом. И невольно переводит взгляд на окно.
— Так, понимаю, — оценивает Балч по-своему ее многозначительный взгляд. — С самого понедельника вы стараетесь заработать любой ценой репутацию преследуемой невинности. Ну что ж, можно закрыть ставни.
— Вы не закроете. И сюда не войдете. Я вас не боюсь, я никого не боюсь.
— Браво. Раз так, прошу.
И потом это так просто. Пройти через свою бывшую каморку, совсем уже пустую, и войти в дверь, ничем уже не заставленную, обычную дверь. И оказаться в той комнате, виденной мельком и потому показавшейся пещерой из сновидения. Ей в самом деле хотелось увидеть эту комнату. Она рисовалась ее воображению по-разному: то недоступной и таинственной, то и вовсе опасной. Комната же оказалась другой. Обыкновенной, самой обыкновенной. Почти аскетическая скромность. Пахнет деревом, кожей, табаком. Порядок. Относительный. В том углу, где стоит топчан, в самом обжитом углу, не очень-то прибрано. На небольшом столике у стены в изголовье топчана громоздятся альбомы, какие-то стремена и подковы, трубки и снарядные гильзы. На освобожденном краю стола лежит разобранный пистолет и все, что необходимо для чистки, а еще, ну конечно же, вездесущее лассо, но что за ним припрятано? Бутылка и стакан с чем-то недопитым. Плохо. Над топчаном — коврик, украшенный всякой всячиной. Есть тут и спасающая от пуль ладанка с польским орлом, офицерским жетоном и богоматерью, пониже — несколько фотографий, повешенная наискось сабля и медали на лентах. Святилище. Ее внимание привлекает один старый снимок. Да, это Зенон Балч. Но насколько он здесь моложе! В смешной студенческой кепке уже забытого покроя.
— Вы были студентом? — машинально спрашивает она, забывая, зачем пришла. Любопытство и неосознанное желание проникнуть в открывавшуюся ей неведомую область его жизни приглушили в ней ощущение времени. Она даже не замечает его присутствия.
— Да, на ветеринарном учился, — отвечает он. — Но не окончил. Война. Знаете, — оживляется он, — у меня это вышло как-то символично. Проучиться так мало — это больше чем ничего, но и говорить тоже не о чем. У меня во всем так, с первых шагов.
— Я плохо вас понимаю.
— Объясню поподробней: когда-то давно я был слишком слаб, чтобы удовлетворить свое честолюбие и быть на равных с теми, кто мне импонировал. Но слишком силен, чтобы признать себя побежденным и покориться. Вы застали всех этих мелкопоместных шляхтичей с претензиями? Конторщиков? Управляющих?
— Нет, уже не застала.
— Ну разумеется. Вы слишком молоды.
— Не поэтому…
— Ну и зверинец же был. Образцовый кавалер, обходительность манер. На брюхе — шелк, а в брюхе щелк. Среди них я и брал первые уроки. Наверху — бог и отечество, внизу — темный народ, а в середине — я, кандидат в герои. Соблазны манили ввысь, а сила притяжения — вниз. История решила по-своему, и вот я — солтыс в Хробжичках. Ветеринар в Хробжичках не нужен. Людей лечит Бобочка, а пристрелить бешеную собаку может и солтыс. И просто, и радикально. Я позабыл уже и то, чему успел выучиться. Что ж, — заканчивает он с горечью, — что люди, что скотина… в конечном счете — все одно. — И после паузы добавляет хрипловато: — Может, выпьете рюмочку? После работы в честь субботы?
— Нет.
— Жаль. — Он поднимает стакан и одним глотком опустошает его до дна.
— А мне вас жалко.
— Меня? Неужели?
— Я и сама уже не знаю, кого жалко. Может, и вас тоже. Но наверно, и себя. Из-за вас мне и трудно, и неловко, и не по себе, будто руки и ноги опутаны веревкой, ох, уж эта веревка. Не могу к людям пробиться. В конце концов я должна была вам это сказать. Вы сразу встали между мной и всеми. Вы… закрыли от меня деревню.
— Как это — «закрыл»?
— Не знаю, — смутившись, идет вдруг на попятный Агнешка. — Я так чувствую.
— Ведь и я в проигрыше, — говорит Балч, глядя в сторону. — Еще в худшем. Я имел больше вашего. Это не я закрыл от вас деревню и людей. Это вы закрыли меня от людей.
— Если вы жалеете только об этом, я ничем не могу вам помочь.
— Может, и не только об этом. Загорелось что-то совсем рядом и погасло. Осталась пустая комната. Ну да черт с ним.
— Комната пустовать не будет, лишь бы вы согласились. Надо расширить школу.
— Для восьмерых детей, что ли? — В тоне Балча снова слышится сарказм.
— Детей будет больше.
— Ну и что? Чего вы этим достигнете? На какую карту вы ставите?
— Я не играю. Я живу.
— Через пять-десять лет от вас ничего не останется.
— Пусть. Все равно не хочу, не умею иначе.
— Ради какой карьеры?
— Карьера! Как мне вас убедить?.. — И она чуть ли не кричит с неожиданной горячностью: — Эта школа значит для меня так много, что я… жизнь за нее отдала бы. — Но тут же осекается. Жизнь… Так говорится. И это не только бескорыстие. Но еще и честолюбие. И, помолчав, она добавляет искренне и с оттенком удивления: — А еще хочется доказать вам, именно вам.
— Доказать? Что же?
— Вы и сами хорошо знаете, — с грустью, без гнева говорит Агнешка. — Все доказать. Ведь вы же не верите людям. Вы помыкаете ими. Унижаете их, спаиваете.
— Последний упрек незаслуженный. Я всюду, где можно, за терпимость, я, как говорится, регулирую стихийные процессы. Самогон — это у нас совершенно особая статья. Мне, с вашего позволения, интересно следить, как проявляются мировые контрасты в нашем скромном масштабе. Вы полагаете, что самогон — это только порок, пьянство? Нет, кроме того, это наш местный промысел. Вам кажется, что Зависляк всего-навсего подпольный винокур? Нет, кроме того, он директор нашей сельской водочной монополии, можно сказать, чиновник. Большая часть доходов идет на общественные нужды.
— На какие же? — горячо прерывает его Агнешка. — На отравление людей? На похороны? На взятки, чтоб улаживать скандалы?
— Как вы узнали?
— Никак. Это мои догадки.
— Довольно меткие. Кстати, я был у Кондеры и все уладил.
— Что уладили?
— Оставил ему лекарство. На столе под клеенкой, в конверте. Надеюсь, Кондера найдет конверт и поправится.
— Не верю!
— И зря. Вы неисправимая идеалистка.
— Не верю! И прошу не делать мне подобных признаний и не впутывать меня в это. Не хочу ничего знать, не хочу.
— У вас мораль Понтия Пилата. Не знать. Либерализм во имя собственных удобств.
— Предлагаете подать на вас в суд?
— За что? За обычную человеческую помощь? Догматическое сектантство.
— А винокурня?
— Винокурню я приказал закрыть.
— Надолго?..
— Это будет зависеть от государственных интересов. Может быть, навсегда. От вас будет зависеть, как я распоряжусь.
— Я не понимаю.
— Понимаете.
— Пан Балч, я в самом деле не хочу сегодня препираться. Не говорите так. А просто запретите пить.
— Ну и сектантство! Свобода — это свобода. Имеете вы, например, право основать антиалкогольную лигу? Имеете. И запишусь ли я в нее первым, тоже зависит от вас. А пока — ваше здоровье.
Он наполняет свой пустой стакан и пьет. Глаза его весело блестят. Ему нравится этот разговор. Нравится, что Агнешка уже давно сидит на стуле и не смотрит ка часы, что ее пальцы бессознательно играют расплетенным концом веревки, которую она так не любит. Он слушает, как она повторяет самой себе:
— Мораль Понтия Пилата. Оппортунизм. Догматическое сектантство… — И затем он видит ее глаза, смотрящие на него в упор, и слышит, как она говорит, лишь слегка повысив голос: — Тогда я вам скажу, Балч. Я думала, что вы только прикидываетесь деспотом. Но вы и е с т ь деспот. Вы думаете и рассуждаете, как деспот. Деспот, когда ему возражают, мигом находит соответствующий оскорбительный ярлык. В зависимости от нужды вы назовете меня или анархисткой, или догматиком. И этот придуманный вами ярлык анархии или сектантства вы всегда объявите мнением государства.
— Замечательно! — восхищается Балч. — Это голос вашей безошибочной интуиции. Зачем нам с вами сражаться? Соединим вашу интуицию с моим деспотизмом. Это себя окупит. Ваше здоровье! — В приподнятом настроении он опять подливает себе водки и пьет. — Вы уже начали вдумываться, что это такое — сельская учительница? Лишенная поддержки? Что она ни сделает, все не так, все вызывает подозрение. И всегда она одинока.
— Одинока… — Агнешка словно приходит в себя после долгого ослепления. Вскакивает со стула и, сама не зная почему, трет глаза. — Я хотела забрать свои книги.
Теплая душевная улыбка застывает на лице Балча.
— Такая педантичная и такая рассеянная. Все до последней бумажки я послал вам вчера с Семеном. И просил передать, что больше ничего не осталось.
— Правда?.. — краснеет Агнешка. — Я уж и не помню, сказал ли он что-нибудь. — И вдруг, переменившись в лице, подходит к Балчу. — А вы ведь снова на меня клевещете!
Внезапный, неожиданный удар в стекло заглушает ее последние слова. Они вздрагивают. На стекле — бурая клякса, кто-то кинул в окно ком грязи. Балч кидается к дверям.
— Нет! Не хочу! — кричит Агнешка и хватает его за полу кителя.
Балч, скользнув вдоль стены, гасит свет и подбегает к окну. Агнешка стоит рядом с ним, всматривается в полутемный двор. Астра отчаянно лает и рвет цепь, которая ее удерживает. В боковушке у Зависляков загорается лампа. В полосе света, падающего на землю, появляются две сцепившиеся женские фигуры. Но в тот же миг откатываются в тень. Балч отходит от окна, щелкает выключателем. Пододвигает Агнешке стул.
— Как будто Балча этим проймешь! — говорит он негромко.
— Это из-за меня, — содрогается Агнешка. — Мне пора идти.
— Вы сейчас сядете и переждете.
Агнешке хочется плакать. От страха, стыда и отвращения.
— Видите, — ласково говорит Балч, не глядя на нее, — какие они. Скоморохи. — И в четвертый раз наливает себе водки. Выпил, обтер ребром ладони губы, встряхнулся. — Конец, точка. Сядьте, Агнешка, я хочу сказать вам что-то важное.
Снова налив водки, он подходит к ней. Поднимает стакан.
— Агнешка, — начинает он глухим жестким голосом. — Не мастер я на красивые слова…
— Мастер, — прерывает его Агнешка, как бы инстинктивно оттягивая неизбежную минуту.
— Не всегда. Скажу вам сразу то, что следовало бы сказать через месяц. Я женюсь на вас.
Наступает долгая пауза. Агнешка вглядывается в самую глубину его зрачков. Она не возмутилась и не растерялась. А с любопытством спросила, тихо и просто:
— Вы в меня… влюбились?
И вдруг откидывается, будто ее хотели ударить. Она поражена внезапной переменой его взгляда, злобно исказившимся лицом.
— Все вы одинаковы, — цедит он шепотом. — Влюбился. С первого взгляда… Как в книжках. Нет, я женюсь на вас без всякой любви. Потому что я так хочу. У вас будет школа и дети в школе, потому что только это вас интересует. Нет, не только это. Еще одно… чтобы никто про вас и словечка не пикнул, ведь для вас это тоже важно. Ну, что вы скажете? Я слушаю.
Агнешка поднимается со стула. Протягивает руку, чтобы отобрать у него стакан, но Балч отступает назад. Агнешка подходит к двери. И только на пороге оборачивается.
— Я обещала, что не буду с вами ссориться и сдержу слово. Я уже не сержусь на вас, — продолжает она с печальной и твердой решимостью, — мне вас жаль. Я сегодня подумала… впрочем, неважно, что я подумала. Важно только то, что я знаю и знаю наверняка. Мы не поймем друг друга никогда.
Неподвижный, окаменевший Балч вдруг изо всех сил сжимает в ладони стакан. В его пальцах хрустит раздавленное стекло.
— Из всех самых чужих мне людей вы для меня самый чужой, — заканчивает Агнешка. — Спокойной ночи, пан Зенон.
Балч не отвечает Агнешке, скрывшейся за дверью, и не глядит на нее. Он подносит к лицу раскрытую ладонь, липкую от водки и крови.
Когда Агнешка подбегает к дому Зависляков, у Балча гаснет свет.
Самое главное было совершено ранним утром, совсем на заре, в притворе хробжицкого костела, сразу после заутрени, пока людей еще мало. Скромно, при одной свече, как это бывает всегда, когда с дитем приходит одна лишь мать, без отца.
Бог с ним! — успела приучить себя Павлинка к этой мысли. Главное, чтоб почти-Гелька стала наконец в самом деле Гелькой. И крестные нашлись подходящие, почетные, потому как пани Агнешка — пани и есть, а дед Лопень самый всамделишный дед, хоть и глуховат. Только с дорогой была канитель. Павлинка про себя надеялась, что солтыс даст ей грузовик, но солтыс сам уехал на нем, кажется в Джевинку, забрав со склада возле замка весь товар. Вот и пришлось плыть через озеро на лодке Пащука, и Павлинка порядком наволновалась, справится ли Семен с веслами и не забрызгает ли водой Гельку. Но в конце концов все обошлось счастливо. Кто хотел после возвращения из Хробжиц доспать, тот и доспал, потому что Павлинка пригласила всех только к обеду и назначила его еще позже, чем назначают господа. И почти все явились. Даже раньше, чем надо. А Юр Пащук привез не только пачку книжек для учительницы от Збыльчевских, как обещал, но и свою Ганку, только жаль вот, что ее брата не прихватил: Ромек — парень веселый, разговорчивый, посмешил бы компанию; но что поделаешь — уперся Ромек и Ганку не хотел пускать, хоть ей сам отец позволил. Малость чудно, что старый Кондера согласился, ведь кости у него все еще болят… Только с Лёдой неладно вышло — беда. Видно, разболелась ночью, с самой войны мучается от благородной своей мигрени. А Тотек, вместо того чтобы остаться при ней, опять сбежал из дому и где-то пропадает, как водится. Лёда наглоталась своих капель и порошков, заперла все двери, а когда Элька приносит ей молока или чаю, так она берет сквозь щелку и запирается опять на замок, и приказала, чтобы никто ее не тревожил: она хочет лежать и лежать, спать и спать. Вечно с людьми что-то случается. Вот и Пеля Пащукова упала ночью и все лицо ободрала кустами ежевики. Но пришла. Пелю такой малостью не испугаешь. Только прижимает к щеке платочек, будто зубы болят. Знает, что красивая, что и так понравится.
Павлинка крутится на кухне, а Пащукова ей помогает. Полно тут горшков, мисок и тарелок, мясо, бульон, капуста, компот и пироги, и из каждой посудины идет свой запах, и все такое вкусное. А больше всего мороки с ребятами: отмахивайся от них, как от мух, не то запутаются в передниках, подберутся к плите, к буфету, чтобы пальцем ковырнуть какое угощение и полакомиться. Марьянек хотел показать своему Фонфелеку, как сердито шипят шкварки, когда им горячо, и уронил на пол целый кусок сала. Впрочем, Элька, самая степенная из всех, приглядывает как умеет, чтобы малыши не баловались, и старается собрать их возле кухонного стола, за которым уже сидят рыбаки и кое-кто из молодых, самые неименитые гости. Тут бы очень пришлась кстати Бобочка, да не удостоила, обиделась на Павлинку за ее почести учительнице. Жаль, ну да обойдется.
— То, что солтыс не захотел с тобой покумиться, это дело понятное, раз они с Януарием сговорились, — бурчит Пащукова. — Меня то удивляет, что Лёда не пришла. Все же она вам свойственница.
— Скоренько помешайте компот, соседка, а то убежит…
— Чудно, очень мне чудно, что Лёде неможется. Ты еще вспомнишь мои слова, Павлинка.
— …и разливайте бульон, а я буду носить.
В самой середке боковой комнаты красуется складной стол, вытянутый с обоих концов на всю длину и накрытый двумя скатертями. На самое почетное место Зависляк посадил любезную куму, а по правую руку от нее — кума Лопеня с Лопеневой. Слева от себя кума посадила для компании Семена. Семен сидит немножко боком, потому что у него за спиной коляска с Гелькой — так Семену удобней покачивать левой рукой коляску и баюкать Гельку. И то хорошо, думает Павлинка, расставляя тарелки с бульоном, что Семенчику этого захотелось, что он никого не стыдится, хоть и нет на нем никакой такой обязанности.
Рядом с дедом Лопенем оставлен пустой стул для Пащуковой, дальше сидят Пащук, кузнец и Пеля. На другой стороне Ганка с Юром — оно немножко неладно, что их посадили напротив кузнеца, да не беда, раз Пеля их помирила и раз водки сегодня не будет. Еще тут Макс, Прокоп и Оконь, неразлучные дружки, и Коздронева — она пришла одна, без мужа, как и некоторые другие соседки, а в конце Януарий, на самом углу стола, чтобы сподручней было помогать, — вот и все.
Что-то не очень проворно едят гости этот бульон с домашней лапшой. Может, курятина развеселит, расшевелит их, хорошая курятина, не жирная и не тощая, курица по-львовски, с разными овощами и приправами. Павлинка научилась готовить это блюдо у своих богатых родственников Пшивлоцких, у тети покойного Адама, в те давние времена, когда она уже готовилась к собственной свадьбе со своим милым, с отцом Эльки, погибшим так ужасно, под копытами жандармских коней… С чего мне это вспомнилось в такой день? — удивляется Павлинка и поскорее смахивает слезы, а то Пащукова уже смотрит на нее с подозрением.
— Да уж и я бы запечалилась, беспременно, — говорит она с проницательным участием. — Каково тут одной управляться, когда столько детей…
— Э, зря вы это! — возмутилась Павлинка. — Я от лука. Вы лучше за стол идите, а то там как-то не того. Теперь я сама управлюсь.
И она кидается с угощением к кухонному столу, за которым гости ведут себя шумнее и непринужденнее.
— Помню, в Усичанах. — Пащукова появляется в тот самый миг, когда речь держит ее отец. — Ехали мы с крестин, а зима была невиданная, угодили в сугроб, перевернулись и потеряли дите. Да уж нашлось, нашлось, вот она, Пелагея. Но до самого дома никто не спохватился, такие были пьяные, все как есть.
— Вытрите усы, дедуся, — недовольно говорит Пеля, — а то они в капусте мокнут.
— Вот видите, — возвращается к рассказу Агнешка, — еще немного, и случилось бы несчастье. А ведь можно и без вина веселиться.
— Можно, почему нельзя… — соглашается кум Лопень и с кроткой покорностью вздыхает.
— Нынче все можно, — подхватывает Пащук. — Теперь другая мода.
— Эх, доннеркурвер, бывало…
— Не выражайся при учительнице.
— Ты, Януарий, на ксендза смахиваешь или на органиста. Так выдай проповедь, чтоб не заснуть.
— Говорить я не мастер, — вяло поднимается Зависляк. — Да и была бы причина… — Но все же он совершает над собой усилие и объявляет натужным басом: — Пускай растет наша Гелька, раз уж мы ее окрестили, и долгой жизни нашей куме, куму Лопеню и всем гостям.
И машинально тянется к рюмке. Некоторые встают и тоже тянутся к несуществующим рюмкам и, чтобы сгладить неловкость, взмахивают — кто просто рукой, кто поспешно схваченной ложкой, нестройно кричат: «Сто лет, сто лет!..» — и с облегчением возвращаются к прерванному занятию — к еде.
— Давайте споем хором, — пытается спасти положение Агнешка, — песня поднимает дух, песня сближает. — И, сказав это, сразу же чувствует тошноту в горле, оттого что вырвались эти школьные слова, такие бессильные и мигом вянущие под весело-насмешливыми взглядами Макса и Оконя. Но несмотря на это, она мужественно запевает первое, что приходит в голову:
Песенки этой никто не знает, и она одна поет весь куплет до конца и замолкает. По примеру Ганки все хлопают, значит, понравилось.
— Спой что-нибудь ты, Ганка, — просит Агнешка.
Ганка Кондера задумывается, она так смущена, что веснушки на ее носу темнеют, и наконец тоненьким голоском запевает:
Женщины подхватывают мелодию несмело и протяжно, кое-кто из мужчин поет себе под нос вторым голосом, и все это тонет во всеобщем кашле и харканье.
— Паршивая погода, чтоб ее… — оправдываясь, говорит Агнешке кузнец, — в костях ломит, в горле дерет…
— Ты почему, Семен, без гитары? — огорчается Павлинка.
— Сюда бы лучше Прокопову гармонь.
— Э-э-э, есть из-за чего стараться… — бурчит Прокоп.
— Тогда включи радио, Павлинка, — предлагает Агнешка, чувствуя, что ее запал иссякает. — Может, кто потанцует.
— Какие под радио танцы! — решительно заявляет Пеля и, подперев голову, смотрит на Агнешку с таким видом, будто хочет затеять ссору.
— Не включайте, касатка, не включайте, — просит старуха Лопенева, разобрав кое-как, о чем речь. — У меня сразу голова разболится — и не услышу ничего, а все равно разболится.
Агнешка уже не может выносить этого настроения, этой всеобщей скованности. Она то и дело перехватывает косые взгляды, как бы объясняющие ей, что никакая она не крестная, а барышня с причудами. С тех пор как неделю назад были гости, осталась у нее бутылка вермута. Стах не раз говорил, что это напиток лечебный и совсем безвредный, и все удивлялся, как она его сберегла, и еще смеялся, что это тоже ненормально — так бояться каждой капли вина. Потом уже перестал удивляться, понял. Она еще колеблется, но в конце концов толкает Семена, чтобы он наклонился к ней, и объясняет шепотом, как найти в ее комнате бутылку.
Семен выходит.
— Ешьте, ешьте, дорогие гости, — упрашивает Павлинка, — уважьте хозяйку.
Но Януарий сердито обрывает:
— Дала бы выпить чего, а то давятся люди.
— Может, тебе мясца еще? — не расслышала Павлинка. — Я компоту сейчас подам.
— Компот!
Задумался Януарий, насупился, недовольный, но потом что-то сообразил.
— Пащук! Герард! — исподтишка позвал он, делая знаки.
Те поняли, подмигнули. Зависляк выскользнул из боковушки в сени. Миг спустя набрался смелости и Пащук. Кузнец подождал, а потом вдруг сорвался как угорелый, будто вспомнил что-то важное. Протискиваясь за спиной Макса, он толкает и его, уточняя незаметным движением руки: не сразу. А Макс передает пароль своим дружкам, но все трое продолжают сидеть с невозмутимым и безучастным видом.
— Как ваш отец? Здоров? — спрашивает Агнешка у Ганки.
— Спасибо, вчера первый день, как встал.
— Идти сюда не боялись? — вмешивается в разговор Пеля.
— Говоришь, будто не сестра! — вскидывается на нее Юр. — Разве здесь чужие?
— Павлинка нам рассказала, как тут все будет, — объяснила Ганка, — вот мы и не побоялись.
— Но Ромек все же струхнул, вы уж мне не говорите, — дразнит их Пеля.
— Обжегся парень, — защищает Юр своего будущего шурина. — Ромек не из пугливых, но памятливый.
— На вашей свадьбе все помирятся, — успокаивает их Агнешка.
— Может, и сыграем на рождество сразу после поста, правда, Юр? — справляется и одновременно уточняет Ганка, заливаясь внезапным румянцем до самых ушей.
Януарий, Пащук и кузнец возвращаются из сеней. Вид у них неуверенный, шаг несколько нетвердый. Они уже не пробираются к своим стульям, а садятся поближе к двери, тем более что минуту спустя трое дружков рыбаков поднимаются и выходят. Небось на двор, к поленнице, думает Павлинка, дело житейское. А куда же делся этот Семен? Надо бы покачать Гельку, а то проснется, и то еще редкое дитя — все спит и спит. Возле коляски стоит сейчас Пащукова, она поднимает вышитую накидку и, любуясь, показывает ее всем.
— Посмотрите-ка, люди, какая ж красота…
— Кума подарила, — сообщает очень довольная Павлинка.
— Не иначе фабричная? — предполагает Коздронева.
— Нет, это я сама. Хотите, и вас научу.
— Вы просто золото! — обнимает ее растроганная Павлинка.
Но кум Лопень, нахмурясь, топорщит свои седые усы.
— Обабимся мы все с вами.
Тут появляется Семен и передает Агнешке бутылку. Мужчины тотчас зашевелились.
— Ура нашей куме!
— Семену ура!
— Женись-ка, Семен, ведь ты добрый…
— Детей любишь…
Потому что Семен и впрямь снова усаживается рядом с коляской, пока Павлинка расставляет рюмки.
— Догадалась я, — говорит Агнешка, вручая бутылку Зависляку, — что вам такое веселье не по вкусу. Я это понимаю. Не сразу Краков строился. Что ж, прошу вас, выпьем вина. За твое здоровье, Павлинка. За ваше здоровье, кум.
Но и на этот раз горло у нее словно бы сжато и голос звучит принужденно — ведь она видит, что настроение-то не то. Женщины церемонятся, мужчины держатся натянуто и молча подставляют рюмки Зависляку. Затем все встают, робко и неуверенно. Агнешка поднимает свою рюмку, налитую едва до половины:
— Желаю вам, мои дорогие, от всего сердца желаю…
Ее вдруг прерывает буйный гвалт, ворвавшийся из открытой кухонной двери. Кроме криков, слышится стук падающих табуреток и звон стекла. Элька вбегает в комнату, кричит еще с порога:
— Мама, дерутся!
— Пресвятая богородица!
Павлинка кидается на кухню, Агнешка за ней. При их появлении разбуянившаяся компания несколько затихает. Мундек Варденга и какой-то другой молокосос, одернутые старшими, собирают с пола осколки тарелок. Рыбаки хватают со стола бутылки и стаканы и неуклюже прячут их под стол. Но и по тому, что осталось неспрятанным, можно догадаться, что пьют здесь лихо и уже давно. Варденга причесывает свою растрепанную шевелюру. И кто же нарушает это тягостное молчание? Коздронь! Потому что он тоже явился и облюбовал себе именно этот стол. Коздронь кричит петушиным дискантом:
— Ну что, сдрейфили? Барская блажь! Хватим-ка самогону.
Он первым хватает бутылку и запевает:
оглушительно подхватывает вся компания. А следом и боковушка оглашается дружным и торжествующим мужским пением во всю мощь легких. Поблескивая, из-под клеенки появляются на свет одна бутылка за другой. Слышно, как в комнате кузнец, отворив дверь в сени, зовет:
— Давай сюда, ребята, уже можно.
— Наше вам холостяцкое почтение!
— А тебе, Семен, вина! Мощный взрыв смеха.
Юр с Ганкой, пробираясь к дверям, ищут глазами Павлинку, но Павлинка занята тем, что собирает детей в угол за шкафом, — ей не до прощания.
Агнешка догоняет их только на дворе:
— Спасибо тебе, Юр, за все. И Збыльчевских поблагодари.
— Не за что.
Она не затягивает прощания, не задерживает их, ей понятно, почему они заторопились.
Агнешка входит в сени. Там в дальнем углу столпилось несколько мужиков, они пьют самогон прямо из бутылок. Из кухни доносится пьяный гул. Надо помочь Павлинке с детьми. Они мигом понимают друг друга и вместе уводят из этой уже безудержной суматохи Марьянека с Яцеком и Томека с Элькой в комнату Агнешки. Только Кася-плакса захотела остаться с мамой, уперлась — и ни в какую. Агнешка сдалась и, оставив Касю Павлинке, убегает из кухни, чувствуя, что уже едва владеет собой. У самых своих дверей она замечает под чердачной лестницей маленькую сжавшуюся фигурку.
— Уля! Ты что так?..
Уля, чем-то напуганная, не отвечает.
— Пойдем ко мне. — И она тянет ее за руку из закутка.
Дети Павлинки уже освоились в ее комнате. Обступив стол, рассматривают с восхищением кораблик.
— Ой боженька! Какой красивый!.. — не удержалась от восторга и Уля, как только заметила кораблик.
— Подойди поближе, посмотри!
— А это что? — спрашивает Яцек, взбудораженный тем, что попал в гости к учительнице.
— Корабль, — сообщает Марьянек тоном превосходства — он ведь уже был здесь и видел эту штуку.
— Ко…ко…лумб, — пытается прочесть Яцек надпись на борту. — А что это значит?
— Был такой великий человек.
— Великий, — благоговейно шепчет Уля, — наверно, святой.
— Завтра в школе я расскажу вам про него. Приходи, Уля, и ты.
Их беседу прерывает стук в боковую дверь. Это пришел Тотек.
— Простите, я все слышал. И знаю, что происходит.
— Хорошо. Входи.
— Не могу. Надо картошки натереть для компресса. И побольше.
— Для какого компресса?
— Маме нужно.
— А мама где?
— Вышла. Мне так тоскливо одному.
— Знаешь что? — решает Агнешка. — Забирай к себе всю компанию. Элька поможет тебе картошку натереть, а остальные пусть ведут себя хорошо — мне тут поработать надо.
— А вы дадите нам кораблик? — упрашивает Томек, и Марьянек его поддерживает.
— Дайте кораблик Фонфелеку.
— Ладно, дам. Только не поломайте его.
— Я присмотрю за ними, — уверяет, как взрослая, Элька.
— А я у вас останусь… — тихонько говорит Уля и смотрит умоляющим взглядом.
— Хорошо, Уля посидит со мной, — соглашается Агнешка, и глаза ее вдруг светлеют.
И когда они остаются вдвоем, говорит мягко:
— Сядь. И расскажи, что с тобой.
Уля набирает в легкие побольше воздуха.
— Я от бабки убежала. А на крестины побоялась прийти. Пошла к Тотеку. И встретила пани Пшивлоцкую. А пани Пшивлоцкая сказала, — девочка запинается, — чтобы я к ней не ходила, потому что…
Осекается и опускает голову.
— А в школу ты завтра придешь, да?
— Не пустит меня бабка в школу.
— Я поговорю с бабушкой, чтобы она разрешила.
— Не поможет. — И, помолчав, добавляет: — Ребята смеются надо мной.
— Не будут смеяться. Вот увидишь.
Она заставляет Улю поднять голову и смотрит ей прямо в глаза.
— А знаешь, Уля, ты красивая. — Она осторожно развязывает на ней платок и снимает его. — Только это тебя портит… Я тебя постригу. Согласна? Да не бойся. Через два-три месяца у тебя вырастут красивые здоровые волосы.
— Бабушка говорит, что нельзя. Что если я постригусь, то умру.
— Это неправда! Клянусь, что неправда. Посмотри мне в глаза. Я тебя не обманываю. Веришь?
Уля смотрит на нее серьезным, пытливым взглядом. И кивает головой.
— Ну, улыбнись же, Уля. Ты станешь такой, как все ребята, обещаю тебе. Никто не будет над тобой смеяться, никто не станет дразнить. И ты вырастешь красавицей, вот увидишь. Ну как? Согласна?
— Больно будет…
— Нет. Не будет больно. Ну, соглашайся.
— Хорошо.
И лишь теперь Агнешка приходит в ужас от взятого на себя обязательства. Не только потому, что сама толком не знает, как помочь Улиной беде, что у нее нет ни нужных лекарств, ни мазей, которые сейчас очень пригодились бы. Нет, надо еще побороть и скрыть свое отвращение. Не унизить ребенка брезгливостью и жалостью. Не выдать себя неуверенностью и медлительностью. И вот она рассказывает, какой Уля станет через полгода, через год, через два и какими станут Хробжички, когда здесь выстроят новую школу и осушат болота, когда народ здесь поумнеет, перестанет пить водку, и драться, и верить во всякую чушь, когда над озером появятся разноцветные домики для туристов и сюда будут приезжать со всех концов страны, а девочки вроде Ули каждое воскресенье, а то и в будни смогут ходить в кино. Она рассказывает это как сказку: таким же напевным и монотонным голосом она убаюкивала когда-то Кшися. И Уля слушает ее рассказ, как сказку, только не такую страшную, как те, какие рассказывает бабушка: от бабушкиных сказок берет жуть и хочется плакать. Ей и сейчас немножко хочется плакать, и тоже от страху, только это другой страх.
Это самое и называется совмещенным вниманием, приходит в голову Агнешке, поскольку она чуть ли не одновременно занавешивает окно зеленым одеялом — почему я еще не отдала его? — и расстилает на полу простыню, и роется в своем несессере. Так, попробуем, ацетон для ногтей, немножко перекиси, немножко салицилки. Но прежде всего вода и мыло. Как хорошо, что, собираясь сюда, она прихватила на всякий случай и старый заслуженный примус. В сенях слышатся возгласы соседских гостей, а вот и голос самого Зависляка, пьяный дикий голос: «Пшивлоцкая — шлюха! Шлюха!» Павлинка пытается его унять: «Побойся бога, Януарий!» К счастью, у Тотека тоже порядочный гвалт, да и радио играет.
Агнешка запирает обе двери на ключ и на засов, а кроме того, находит по своему приемнику ту же музыку, которую слышит у Тотека, и после этого прекращает свой рассказ об Уле и Хробжичках. Ножницы. Немного маловаты. Пусть Уля пока их не видит.
— Не будешь плакать?
— Не знаю.
Страшная, страшная голова, и запах от нее нехороший. Сначала первое мытье, безрезультатное, потом чистка и дезинфекция всех обнаруженных ранок и снова мытье. Продолжается это долго. В сенях стало тихо — может, гуляки наконец-то убрались. Наверно, так и есть, потому что минуту спустя она слышит, что Тотек повел детей Павлинки домой. Передача окончилась, падают холодные капли позывных, потом звучит голос диктора, теплый, предельно интимный. Передаем концерт по заявкам. Агнешка приступает к самому главному.
— Не бойся, Уленька.
Первое щелканье ножниц. Уля крепко зажмуривается.
— Больно?
— Нет.
«Нашему дорогому директору школы в… Нашему любимому педагогу…» И снова: «Всему педагогическому коллективу…» Как много сегодня поздравлений учителям!
— Вот видишь, Уля? Все.
Еще одно мытье, еще одна дезинфекция. «Семь алых роз…» — это кончилась сентиментальная песенка, и диктор называет все новые имена и фамилии, сопровождая их присланными пожеланиями. «Агнешке…» — она вздрогнула, но нет, напрасное волнение, фамилия оказалась другой. Занятно, опять какая-то учительница.
— Теперь завяжем голову чистым платочком. Оставишь его себе, на память. Вот, беги теперь домой. И ничего не бойся!
Она целует Улю в щеку, подводит к двери и слегка толкает на прощание. Потом поворачивает ключ. Радио все играет — надо его приглушить. Она стряхивает на середину простыни волосы, похожие на паклю, и тщательно их заворачивает. И замирает, когда кто-то в сенях начинает осторожно и деликатно стучать в дверь. Она не дышит.
— Пани Агнешка, — слышит она голос Павлинки, — я кораблик принесла.
Она не отвечает. Тихо тянется к выключателю и гасит свет. Заберет своего «Колумба» завтра утром. Завтра тоже будет утро, скоро рассветет, она закопает где-нибудь в кустах обстриженный колтун и выбросит простыню. А ночью этот ужасный сверток может побыть и на дворе, под окном.
Она приподнимает одеяло на окне. Что это? В его окне свет. Он дома. В комнате, которой Агнешка не забудет, в которую никогда уже не войдет. Он как раз стоит у окна и глядит прямо в ее сторону. Заметил ли он ее? Агнешка отходит и зажигает ночник у постели. Сама не знает и даже не задумывается, зачем. Ладно, пусть он ее видит. Она снимает одеяло и растворяет окно настежь. Миг спустя — или ей только показалось, что миг спустя? — кто-то промелькнул в глубине комнаты и свет погас. Агнешка, чего-то испугавшись, поспешно отступает от подоконника. Гасит свой ночничок.
Она все же возвращается к окну. Вздрагивает от холода. В окне напротив темно. Но во тьме за черными стеклами загорелась и погасла маленькая красная искорка. Опять загорелась. Курит, значит. Затягивается все чаще. Вот кончил — могильная тьма.
— Мы кончаем передачу концерта по заявкам… — сочится из приемника теплый, интимный голос диктора. Недолго оно длилось, выходит, их свидание на дистанции, не дольше одной-единственной песенки. Нет, это было не их свидание, он не один. — …Присоединяясь ко всем сердечным поздравлениям, какие сегодня передавали учителям со всех концов страны по случаю их праздника, и мы со своей стороны желаем вам успеха в работе и счастья в личной жизни. Доброй ночи.
Агнешка перегибается через подоконник, бросает сверток на землю. И закрывает окно.
Тоже Конопницкая. На этот раз как пение. Песенка об осени, не очень-то сегодня подходящая, поскольку денек выдался отличный, о дожде и вихрях и речи нет, за открытым окном поблескивают на солнце паутинки бабьего лета. Агнешка еще раз поет песенку от начала до конца, а взглядом — совмещенность внимания! — пытается оценить и перевести в цифры свой сегодняшний успех, свой первый триумф, она переполнена таким счастьем и гордостью, что даже голос ее, никогда не отличавшийся силой, становится звонким и окрыленным. Шестнадцать. Заполнено четыре ряда парт. Уля тоже пришла, не обманула. Она сидит вместе с Тотеком на последней скамейке. Это справедливо — они самые старшие и самые высокие. Смотри себе, смотри, неверящий и несправедливый. Бегай себе по двору, заглядывай в окна, злись. Сегодня ты попросту смешон, только смешон.
— Ну как, сумеете сами?
— Сумеем.
— По одному? Чтобы каждый отдельно?
— Сумеем.
— Кто хочет первым?
Поднимается несколько рук.
— Геня Пащукова и Яцек Зависляк. Вот, станьте здесь, лицом к классу, вот так. Громко, смело, выразительно. Внимание… три, четыре.
Яцек — трусишка. И отличиться хочет, и стесняется. То бледнеет, то краснеет.
Со второй парты кто-то кинул дикую грушу и угодил прямо в глаз Яцеку. Сидящий рядом с рыжим озорником Томек тотчас вступается за брата и наказывает обидчика, дав ему в ухо. Агнешка подбегает к ним и велит рыжему встать. Он ей уже знаком, о чем пока тот не подозревает. Но она все же спрашивает:
— Как тебя зовут?
— Варденга.
— А по имени?
— Теофиль.
— Повтори все вместе, сначала имя, потом фамилию.
— Теофиль Варденга.
И сразу сник. Повторить при всех вслух два таких слова — это и взрослому нелегко.
— Ты зачем кинул в Яцека Зависляка гнилой грушей?
Молчит. Зато позади него слышны перешептывания и смех. Раздается чей-то дерзкий, грубоватый голос:
— Что ни Зависляк — то русский, то немец, то поляк.
Шум, громкий смех.
— Что это значит? — Агнешка повышает голос. Чуть позже, чем следовало, потому что начался бедлам.
— Зависляки — подкидыши.
— Каждый другой масти.
— От Оконя.
— От Семена-бродяги.
— От Макса-немца.
— Ты, дурак не знаешь! От кузнеца, а не от немца.
— Сам дурак!
— А по тебе вша ползает.
— А у тебя гляделки гноятся.
— А у тебя — уши.
— А твой отец — пьяница.
— Да и твой не лучше.
Там настоящая свалка, а тут Варденга сцепился с Томеком. Элька плачет от унижения и стыда.
— Тихо! Все замерли.
— Геня и Яцек, сядьте! Внимание, ребята! Если в классе не будет идеальной тишины, то игра и прогулка отменяются. Поняли?
Выжидание. Ребята увещевающе толкают друг друга локтями и помалкивают. Агнешка останавливается около второй парты.
— Варденга и Зависляк, встаньте! Повтори за мной, Варденга: Томаш Зависляк — мой товарищ. Не хочешь? Томек, покажи товарищу пример.
— Теофиль Варденга — мой товарищ.
— Хорошо. Теперь ты.
— Томаш Зависляк — мой товарищ, — нехотя прохныкал Теофиль, отвернувшись в сторону.
— Так оно и есть. Теперь повторите все: Зависляки — наши товарищи.
— Зависляки — наши товарищи.
— Запомните это. Теофиль, у тебя больные глаза. Скажи отцу, чтобы завтра пришел ко мне.
— Его отец сидит.
— Тогда пусть мама придет.
— У меня нет мамы.
— Я сама приду к тебе домой. Сегодня днем. После перемены, ребята, я раздам вам карандаши и тетради. Тетради надо красиво надписать. Сначала попробуем мелом на доске. Кто из вас умеет писать?
Пять, восемь, десять рук. Значит, шестеро — первоклассники, включая, разумеется, и Марьянека, поэтому-то он и жалуется:
— А почему я не умею?
— Научишься, — утешает его Агнешка. — Твою тетрадь я сама надпишу. Уля, подойди к доске и возьми мел.
Двери класса с грохотом распахиваются. На пороге стоит Бобочка — растрепанная, задыхающаяся, разъяренная. Бросив взгляд на Улю у доски, она накидывается с криком на Агнешку:
— Ты что с моей внучкой сделала? Небось не ксендз и не доктор, чтобы распоряжаться. В суд на тебя подам!
Агнешка проворно хватает занесенную над ней клюку и заставляет опустить ее. Свободной рукой она указывает на герб, висящий над столом.
— Пани Бобочка, — спокойно спрашивает она, — вы знаете, что это такое?
— Ты, барышня, дурочку из меня не делай! Еще бы не знать! Государственная икона.
— Государственный герб. Потому что здесь государственная школа, и я в этой школе — тоже государственная. Так что разговаривайте вежливо, а не то, прошу прощения, я подам в суд. Что у вас, слушаю.
Уля возле доски покраснела, дети с любопытством посматривают и перешептываются. Агнешка ждет. И уверенность покидает Бобочку. Разгон потерян, и старуха как бы сникает.
— Вы ей крещеные волосы остригли, — бормочет она, — теперь умрет мое дитятко.
Агнешка снимает с кафедры свой стул и ставит его перед Бобочкой.
— Ничего с Улей не случится. Не верьте вы этим предрассудкам. Сядьте, отдохните. Раз уж вы пришли, послушайте наш урок.
Бобочка чуть не шарахнулась. Машинально перекрестилась. Но Агнешка крепко держит ее за локоть. И любезно улыбается.
— Да чего уж мне… на стуле-то? — защищается Бобочка.
К полудню возле школы собралось порядочно народу — и детей и взрослых. До них уже дошла весть, что Бобочка разлетелась бить учительницу, но как вошла в класс, так там и осталась. Даже Пшивлоцкая и солтыс то и дело выглядывают из лавки и смотрят на школу. Легко ли поверить? Те, кто посмелее, заглядывают через окно прямо в класс. Даже дед Лопень притащился сюда из любопытства и чаще других подбирается к окну, потому как глуховат, да и робеет меньше других — не зря же он покумился с учительницей.
— Ну как там, дедуся? — пристают к нему женщины. — Бобочка-то что? Ругается? Жалуется?
— Да нет.
— А вы ее видите?
— За партой сидит с ребятишками.
— Ни за что не поверю, — удивляется Коздронева. — Подвиньтесь-ка, дедушка.
— Ну смотри, смотри. И расслышишь лучше.
— Колдовство, да и только! Сидит!
— Мам, а что учительница делает?.. — тянет Коздроневу за подол белоголовый Метя.
— Шар такой синий крутит. А теперь корабль показывает.
— Лодку, что ли? — И кто-то из женщин подходит ближе.
— Корабль. Говорит, что Ко… Колумб называется.
— Чудо-юдо… Еще какой-то Колумб…
— Америку, говорит, нашел, — сообщает шепотом Коздронева.
— Слушайте, слушайте, кума. И все нам пересказывайте.
— Еще про кого-то объясняет. Про Маркополо или как его там…
— Это кто ж такой?
— Говорит, путешественник.
— Поляк? — расслышал и дед Лопень. — Из наших, значит.
Ребята в классе не отрывают глаз от Агнешки и «Колумба», заслушались и давно уже перестали оглядываться на Бобочку. Не замечают они и суеты под окном, и седых усов деда Лопеня, торчащих над подоконником.
— Вы были на море? Вправду? — Марьянек так разволновался, что уже не может сдержаться.
— Два раза была, — с гордостью говорит Агнешка. — На нашем, на Балтийском. Даже воды взяла на память.
— Покажите, покажите! — просят девочки.
— Обязательно покажу. Для того и принесла.
Школьное мое пособие, думает она вскользь, и мысль эта трогательна и печальна. Мое прошлое, мои сувениры. Вечер со Стахом на пляже под Карвой. А бутылочка еще от Кшися осталась.
— Э-э-э, вода как вода, — разочаровываются ребята.
— Она соленая! — защищает Агнешка свой экспонат. — Вода в море соленая.
— Да ну? — сомневается Элька.
— Попробуй и скажи.
Элька в предвкушении высовывает язык, и Агнешка наливает на него несколько капель.
— Соленая! — с восторгом сообщает Элька.
Любопытство женщин под окном достигает предела. Но их детей одолевает куда большее любопытство, поскольку матери не разрешают им заглядывать в класс.
— Мам, — пристает Метя, — а что это за корабль?
Коздронева отходит от окна. Смотрит сперва на Метю, потом на женщин, потом опять на Метю.
— Сдается мне, — с раздумьем изрекает дед Лопень, — что дело тут идет как положено.
— Вроде бы она не такая, как говорили, — соглашается кто-то со вздохом.
Коздронева же поправляет бант на голове дочки, скоренько осеняет ее крестным знамением, ведет за собой на крыльцо и без стука раскрывает перед девочкой дверь.
Дорогие мои, любимые Иза и Стах, снегу выпало как раз столько, что мне захотелось придумать для вас это письмо, которого я снова не напишу. Не слишком много и не слишком мало — это я о снеге, — а в самую меру, чтобы стало белым-бело и еще тихо-тихо, как не бывает нигде, только в деревне, потому что у вас, в городе, все это сразу превращается в скрежет лопат, в грязные сугробы на тротуарах, в слякоть. Ударил и морозец, не слишком крепкий и не слишком слабый, а в самый раз, и, наверно, эта белизна, чистота и тишь продержатся все рождество, а то и дольше. Я могу без труда уговорить себя, что снег-то и помешал мне поехать к вам. Эта самая тишь делает реальность такой волшебной и сказочной, что стоит лишь задумать что-нибудь, как это уже кажется настоящим: так, например, я воображаю, что пишу вам письмо, а ведь я его не пишу; эта самая тишь и приближает все и отдаляет, она приблизила вас ко мне настолько, что я уже с вами, хоть я вполне могу удовольствоваться именно таким — на расстоянии — разговором с вами. В последнем я нипочем бы вам не призналась ни в настоящем письме, ни в настоящем разговоре.
Но что же случилось? Почему я уже умею обходиться без вас? Почему не чувствую, что мне вас недостает? Почему, несмотря ни на что, я не страдаю и не тоскую, а лишь нежно и растроганно вспоминаю о вас, все еще милых, но не самых необходимых, какими вы были для меня тогда, в ту первую здешнюю ночь, и еще раза два потом? Неужели я такая неверная? Неужели это все, что осталось от наших колумбовых обетов и клятв? И если я сейчас упрекаю себя, то искренне ли? Огорчена ли я в самом деле тем, что не ответила на три ваших письма: на два твоих, Иза, — очень серьезных, как теперь вижу, то есть по-настоящему дружеских, но в то же время и слишком легких, чтобы когда-нибудь все-таки ответить; и на одно-единственное от тебя, Стах, полученное месяц назад, то есть два месяца спустя после той ночи, когда ты так малодушно и даже трусливо бросил меня, после той ночи, простить тебе которую я смогла быстрее и легче, чем хотела себе признаться, за которую в глубине души я благодарна, но которую никогда не забуду… — только месяц назад, то есть слишком, слишком поздно.
Нет, послушай, Стах, что это за противоречивая двойственность: я так ждала твоего письма, так мечтала о нем, так страдала, что его все нет; я в самом деле так сильно ждала, особенно после того вечера, когда то окно сначала светилось и мне казалось, что это для меня, а потом погасло, и на следующий день в моей жизни началось что-то по-настоящему новое, началась работа — это может значить и мало и много, — началась жизнь, превратившаяся в упорство и безнадежность; я ведь ужасно ждала твоего письма, и оно наконец пришло, и, лишь когда оно пришло, я с удивлением призналась самой себе, что твой последний и единственный шанс, что единственная связывающая нас сила, что последние твои чары держались лишь на этом ожидании твоего письма, удрученном и упрямом ожидании. Письмо пришло, я с непередаваемым облегчением вздохнула, освободилась от своего страха, выдохнула из себя это удушливое, тягостное стеснение, неуверенность, обиду, оскорбленность — ты спас, ты исцелил меня. Это было доброе письмо, и оттого, что оно было такое доброе, сердечное, нежное, горячее, наши отношения могли бы начаться сызнова. Я могла бы тебе ответить в таком же тоне. Но я не ответила. Облегчение, какое принесло мне твое письмо, стало для меня той единственной ценностью, единственно стоящей вещью, которую я не могла подвергать никакому новому риску, никакому новому ожиданию, в чем, как я вдруг поняла, было бы с моей стороны больше себялюбия и тщеславия, больше потребности в том, чтобы меня помнили, чем желания помнить тебя и платить тебе взаимностью.
Это была не любовь, Стах; я вдруг поняла это, когда твое письмо пришло и освободило меня от страха, будто ты для меня потерян; мы никогда не любили друг друга по-настоящему: то ли не умели, то ли не очень старались, то ли только надеялись научиться. Я не ответила — не хотела, чтобы это облегчение было вытеснено чем-то новым, что ты мог мне дать. Вместе с мукой ожидания я освободилась и от остальных иллюзий. Ты писал о любви, но любовь — это не то, что было в твоем письме, это другое, теперь я уже знаю. Я не ответила, чтобы сберечь покой, который принесло мне твое письмо. И я его сберегла, потому что ключ остался в моих руках, а не в твоих. Я сохраню этот ключ на случай дружбы, если между нами возникнет со временем хотя бы дружба, если когда-нибудь мы оба почувствуем в ней необходимость. Хотя бы дружба, а вернее, д а ж е дружба.
Видишь, Стах, что стало за неполных три месяца с твоей маленькой Агнешкой? Я многое о себе узнала. И очень повзрослела, очень. И наверно, подурнела. От летнего морского загара — ни следа. Но вместо него — немного зрелости. Некрасивость переходного возраста. Теперь я, например, понимаю, что всегда была несносно сентиментальной. Но когда признаешь за собой эту слабость, впадаешь в жестокость. С жестокой прямотой я вспоминаю сегодня о наших незрелых, непроверенных, неполноценных чувствах. Однако такие мысли не исключают дружбы, ведь, не будь между нами дружбы, я предпочла бы заполнить свою сегодняшнюю прогулку не тобой, а чем-то другим.
А может, и ты стал думать иначе. Ромек Кондера — тогда на вечеринке ты видел его у нас, только, наверно, не запомнил — говорил мне, что недавно был в городе и встретил тебя на улице с какой-то девушкой, не с Изой — Изу он не забыл, — а с очень красивой девушкой, как он сообщил мне, хоть я ничего и не спрашивала. Это хорошо, Стах. Желаю добра и тебе, и этой красивой девушке. Видишь, как я выросла. Ты и не подозреваешь, как успокаивает этот снег, как тиха эта дорога, идущая через озеро по плотине, та самая, по которой я пришла впервые в Хробжички. Все же я ужасно измучена своим неполным учебным полугодием. Но тебя это не интересует, ты не любишь моей работы. И не только ты. Впрочем, хватит разговоров о тебе и с тобой, Стах.
Милая Иза, ты слышишь, как скрипит снег под моими новыми сапожками, купленными на вторую собственную получку? Они бы тебе не понравились — слишком топорные, но для здешних дорог и климата самые подходящие. Разве можно в таких показаться у тебя на свадьбе, среди твоих элегантных городских гостей? Прости же меня, прости от души, что я никак не сумела выбраться на твой великий праздник. Он уже послезавтра. Небось вы обидитесь на меня малость, но не беда: я все равно загну оба больших пальца тебе на счастье, как делала на всех экзаменах в «Колумбе». И в мыслях пожелаю тебе и Толеку много-много доброго. Очень вам благодарна обоим, что вспомнили меня и пригласили. Я так рада, что хоть у вас все вышло в точности так, как вы хотели, что вы вместе живете в городе, где есть театры, кино и кафе, и что ты съедешь от Стаха и «у брата хата освободится», хоть, думаю, ненадолго.
Не жалею ли я? Нет. Даже о том, что ни сегодня, ни послезавтра не буду вместе с вами. Одичала я. Все это еще не означает, будто мне здесь хорошо, в том по крайней мере смысле, который вы привыкли в это вкладывать. Напротив, мне очень плохо. Но теперь я знаю про себя и то, что, пожалуй, только так я и могу и даже люблю, что только так мне стоит жить. И должно быть, я окончательно стала чудачкой. Ах, дорогая Иза, что же это я болтаю о себе, когда ты… До этого ли тебе? Сомневаюсь, чтобы ты еще раз написала: я не заслужила. Только не сердись — сегодня никто ни на кого не должен сердиться, сегодня сочельник. Пеки же, Иза, весело и спокойно свои рождественские и свадебные пирожки. Мне их печь не из чего и не для кого. Я чувствую себя классической старой девой с песиком. Флокс, к ноге!
Как он вырос, этот Флокс! Совсем уже большой пес — во всяком случае расти он больше не должен, хоть его принадлежность к спаниелям весьма сомнительна. К чему ты там опять принюхиваешься, песик, чего топорщишь шерсть и ворчишь — никого же нет.
Но едва она прошептала это, как молочную тишину леса разодрал грохот выстрела — довольно близкий, — он прокатился меж разбуженных внезапно деревьев многократным эхом. Испуганно взвизгнув, Флокс кидается к Агнешке и, сжавшись, прижимается к ее ногам.
Да не бойся ты, бравый Швейк! А сама чувствует, что ей вдруг стало жарко не от испуга, но от надежды, ускользнувшей от самоконтроля. Она ускоряет шаг. Флокс жмется к ее ногам и поглядывает на хозяйку с робким, растерянным укором. Ничего ты, песик, не понимаешь. Зачем не замечать в себе того, что на самом деле существует, зачем лезть из кожи? Зачем стараться думать обо всем, кроме этого, о снеге, о зимних каникулах, о Збыльчевских, к которым она ходила, чтобы поздравить их с рождеством, о вспомнившейся на обратном пути далекой Воличке, где осталось столько могил, о «Колумбе»?.. Нет никакого смысла сочинять в голове письма, если не собираешься их писать, если это уже ни к чему. Стоило раздаться в тихом лесу этому ненавистному грохоту, этому самому враждебному из всех звуков, как дыхание и сердцебиение сразу же участились, предвещая радость, в которой она так долго себе отказывала. Не смотри на меня, Флокс. Я человек погибший.
Вот оно, то памятное место на холме. Вот межевой столб и снова прикрепленная к нему противная фигура из жести. Она еще слегка дрожит и позвякивает, с нее еще осыпаются остатки сухого снега. А вокруг много свежих следов, исчезающих, однако, чуть поодаль, будто заметенных широкой метлой. Небось тащит за собой елочку, а то и две. И правда: вот они, две брошенные пихточки, в нескольких шагах дальше, под елью. И веревка, знакомая, ненавистная веревка, обвившая стволы пихточек, тоже, конечно, здесь. Только самого хозяина нет. Вроде бы нет. Вокруг пусто и тихо. Если он вдруг вернется за своей ношей оттуда, куда ушел, она сумеет заметить его вовремя и скрыться. Успокойся, Флокс, у меня тоже есть глаза и уши. Будь начеку!.. А пока он не вернулся… Ой, Иза и Стах, если бы вы только видели меня сейчас, если бы вы только могли себе вообразить, до чего я дошла и чем я тут занимаюсь, чему — да еще как — я успела научиться!
Агнешка распутывает веревку, складывает ее кольцом и взвешивает в руке петлю. Поворачивается, подходит к скрипучей фигуре, с напряженным вниманием разглядывает ее всю и находит сверкнувшее жестью место, где ржавчина осыпалась, находит свежий след выстрела в самой середине полустершегося сердца, нацарапанного гвоздем или камнем. Осторожно, словно боясь причинить боль живому существу, Агнешка сперва трогает эту ранку пальцем, а потом накрывает ладонью. Сегодня на фигуре ничего больше не нарисовано, не накарябано мелом, как некогда, никаких красот, но Агнешка догадывается, кого только что видел стрелок в этом упрощенно грубоватом и бесполом изображении человека. «Это я».
Это ты. Не оборачиваясь, не отрывая глаз от черного силуэта, словно желая пририсовать ему силой взгляда знакомый облик, Агнешка пятится назад. Слегка откинувшись, она долго-долго примеряется к броску, обстоятельно целится и наконец со всего размаха кидает петлю. Мимо! Она даже топнула ногой с досады, даже губу прикусила. Настолько она была уверена в своей сноровке, приобретенной за то долгое время, когда она тренировалась тайком. Она еще старательней повторяет попытку и снова мажет. Рассерженная не на шутку, она опять раскачивает петлю и, почти не целясь, кидает, ко в этот момент кто-то из-за спины закрывает ей глаза руками. Что-то колет ей шею. Но сразу же, в первую же секунду, еще испытывая от неожиданности страх, она уже понимает, что и тут она не попала в цель, что ее неоправданный трепет должен был возвестить совсем иную неожиданность, приход совсем другого человека; руки же на ее глазах, от которых она освобождается с нетерпеливым разочарованием, — это маленькие, детские, нервные руки. Да и Флокс бы залаял, если бы… Но раньше, чем обернуться к назойливому шутнику, она с мимолетным удовлетворением убеждается в успехе третьего броска: голова фигуры охвачена петлей.
— Да ну, Тотек, постыдился бы… Такой большой парень.
— Скоро перерасту вас, — хвастается Тотек. — Смеряемся?
Упрек он принял за комплимент. Ужасный возраст! И голос у него уже ломается: то сбивается на смешной хриплый бас, то на петушиный тенорок. Агнешка критически, почти с неприязнью оглядывает парня. Всего три месяца назад она вытащила его из воды. Спаржа-переросток. Куртка будто с младшего брата. И еще в приятели навязывается!
— Ты что-то распустился, Тотек, — говорит она с раздумьем и добавляет строже: — Много себе позволяешь.
В глазах мальчика появился испуг, брови дрогнули, даже жаль парня, и прежде чем его пристыженное, огорченное лицо становится несчастным, она успевает улыбнуться и проворно щелкнуть его по уху, как поступал в таких случаях Петрик Оконь.
— Надень шапку, замерзнешь. Эх ты! Шуток не понимаешь.
Не сразу он оттаял. Трудный возраст!
— Я ведь не фамильярничал, правда, — бормочет он печально и виновато, — просто я…
— Брось, — обрывает его Агнешка. — У нас же каникулы. Сочельник.
— Конечно. Вот видите… — И еще растерянный, он распахивает пошире куртку, из-под полы которой появляется во всей своей красе тот самый букет, что только что колол ей шею: ветки шиповника и можжевельника с красными и темно-синими ягодами, перевязанные белой ленточкой и украшенные, сверх того, серебряными елочными шарами. — Иду на кладбище. Вы еще не были?
— Еще нет, — признается с невольным стыдом Агнешка.
— Оно совсем близко от дороги, только за холмом, потому его и не видать отсюда.
— Проводишь меня, ладно?
— Конечно. Я уж давно хотел вас сводить…
— Понимаю, — догадывается Агнешка, посмотрев на букет. — Это ты отцу.
— Да. Я туда, только…
— Пойдем вместе.
— Туда-то я и шел… — Тотек будто не услышал, не захотел услышать ее слов. — Я каждый сочельник хожу… Вы не сердитесь, но только я должен быть совсем один.
— Понимаю. Это ты не сердись.
— А сейчас я все равно бы вас не повел. Там этот…
— Кто «этот»?
Не надо ей было спрашивать. Тотек смотрит на нее недоверчиво и понимающе, разгадал небось ее притворство. И от упрека в его посерьезневших глазах она меняется в лице.
— Вы ведь знаете. Слышали, как стрелял. Вояка!
— Тотек! — одергивает она его. — Ты о старшем так?
— Вы правы, — послушно соглашается Тотек. — Обидно, что он и вправду вояка. Да-да, герой.
— Откуда ты знаешь?
— Все знают. Можете спросить — все скажут. Если бы не то, что он…
— Что он герой?
— Ну да… то и моя мама не была бы такая… Я не то хотел сказать.
— Ну, скажи же. Сядь.
Агнешка бросает на снег смотанную веревку, садится и, откинув полу пальто, велит Тотеку сесть рядом.
— Спасибо. Я лучше так. — Он преодолевает в себе какое-то сопротивление, громко сглатывает. — Почему у вас, — отважно выпаливает он своим ломающимся фальцетом, — нет мужа?
— Ох, Тотек, и ты тоже! Успею.
— И веревкой этой все забавляетесь и забавляетесь. Как он.
— Тебе не нравится?
Он не отреагировал на вызов, озабоченный другой, более важной проблемой.
— И еще этот Зарытко из Джевинки. Противный. Он у вас был. А зачем?
— Просто так. С визитом пришел. Я быстро от него отделалась.
— …был у вас, а потом пришел к нам, к маме. И еще раза два приходил, оба раза вечером, в темноте.
— А мне-то что?..
— Я об этом потому, что испугался. Потому что он хвалился маме.
— Чем?
— Не стоит говорить. Ведь вы бы не пошли за него, правда?
— Придумал тоже! — Агнешка даже подскочила. Но она не знает, как прекратить этот странный, неуместный разговор, который и смешит ее, и сердит, и повергает в непонятное беспокойство.
— Конечно! — успокаивается Тотек. — Маме он тоже не нужен. Пьяница и вор. Мы его давно знаем. Его из какого-то кооператива выгнали.
— Когда? — Внимание Агнешки мигом обостряется, словно при звуке тревожной сирены.
— Не знаю толком. Недавно. Он даже плакался у нас. А мама… мама утешала его, кажется, тем — я всего не понял, — что он еще выкрутится, что повиноватей его найдутся.
— Зачем ты мне рассказываешь это? — говорит после паузы Агнешка слегка изменившимся, потускневшим голосом.
Но Тотек слышит только вопрос и не замечает упрека.
— Откуда же я знаю? — Он замолкает и закрывает глаза, чтобы не видеть ее и меньше стыдиться собственных слов. — Я не знаю. Когда я слышу такое, то о том лишь и думаю, хорошо это для вас или плохо. И когда ложусь вечером в постель, все вам рассказываю. Будто я все время боюсь за вас.
— Ты начитался книжек, Тотек, — снисходительно упрекает его Агнешка, но и тон, и собственная улыбка не нравятся ей самой.
— Нет, это не книжки. Вам у нас плохо.
— Нет, не плохо.
— Одна вы, совсем одна, без родителей. Почему?
Агнешка, нахмурясь, невольно отвечает ему шепотом:
— Родных моих фашисты убили. Только младший братик спасся, в погребе его спрятали, на картошке… Но была зима, вот он и не выжил.
— А вы?
— Меня дома не было. Днем раньше убежала я с какими-то бумагами в другую деревню.
— Так вы из деревни? Из такой же, как эта?
— Наша была вроде чуть получше. Только не осталось деревни той, моей. Как раз тогда и сожгли всю. Лучше не будем об этом, Тотек.
— Простите.
— Обо мне не печалься. Учись себе, читай, играй с детьми, с Улей…
— Уля уехала на рождество. У нее в Бялосоли, возле этих святых ключей, какая-то тетка живет… Уж теперь она не боится людям показываться, — добавляет Тотек с ноткой огорчения.
— Зависляковских ребят тебе мало?
— Нет уж, мне больше нравится одному, в зале. Только там очень холодно.
— Не ходи ты на развалины! — накидывается на него Агнешка. — Все эти стены едва-едва держатся. Запомни это! Солтыс категорически запретил.
— Уже нажаловались ему? — И в его оторопелом взгляде зажегся упрек.
— Всем запретил… До чего же ты недоверчивый! — сердится Агнешка. — Ну, пойдем!
Она встает. Обматывает веревкой стволы пихточек. Напрасно она ждала тут, затягивая без конца слишком взрослый разговор с этим ребенком. Было в этом что-то нехорошее и нечестное. И осадок остался неприятный от этого. Она выбирается на дорогу, не оглядываясь на Тотека. Волочит по снегу найденные деревца, злясь и на себя, и на свои перечеркнутые надежды, и на Тотека, слишком уж сообразительного и сующего нос куда не следует. Вот опять он словно бы прочел ее мысли:
— На кладбище его небось уж нет.
— Небось уж нет, — откликается она бесцветным голосом.
— Дайте мне веревку. Я дотащу.
— Не надо. Не беспокойся обо мне. Не люблю.
Какое-то время слышен только шорох пихточек и скрип снега под их ботинками.
— Я верну вам «Володыевского», — сообщает Тотек, замедляя немного шаг, деликатно этим намекая, что он обиделся. Но воспоминание о книге тотчас же заставило его забыть о соблюдении дистанции. — Знаете, что мне больше всего понравилось? Конец. Я бы тоже так… Теперь все думаю, думаю, не могу заснуть… Черт бы все это побрал! У них там в клубе патронов хватает. Только мне их патронов не нужно.
Агнешка сразу останавливается и поворачивается.
— Ты это о чем?
— Ясное дело, о винокурне. Я, простите, не ребенок.
На этот раз Агнешка рассержена не на шутку.
— Тебе до всего дело, — говорит она строго. — Оставил бы что-нибудь и взрослым.
Но Тотек не присмирел, наоборот, тут же заявил с отчаянной дерзостью:
— То-то и оно, что взрослым. А кому? Вам я уже говорил, показывал все — ну и что? Ничего.
— Несносный ты и злой. Зря я держалась с тобой по-приятельски, больше не буду, вот увидишь. — Но горькое, гнетущее чувство своей вины не дает разгореться ее гневу, и он тут же гаснет. Тотек прав, эта правота и обижает ее. Она ничего еще не сделала, не отважилась ни на один решительный шаг. Чего она ждет? Почему? И мягко, с вынужденной сдержанностью она говорит:
— Запасись терпением, Тотек.
— Ладно, — соглашается мальчик, подумав. — Вот пусть только потеплеет… Мы сами сделаем это, вместе, вдвоем. Не верите?! — порывисто говорит он, стараясь в то же время не отстать и отпрыгивая иногда в сторону от стремительно скользящих по снегу пихточек, — Володыевский тоже был маленький, а… Я все вам скажу. Мне уже все равно. Я могу и не ходить в школу. Будь я старше, то я бы на вас…
Ох, уж этот голос! В таком признании дать петуха! Она чуть не расхохоталась, но, к счастью, ей удалось удержаться.
— Что ты там сказал? Я не расслышала.
Шаги его вдруг замерли, и ей пришлось остановиться. Она не оборачивается, но все равно видит его покрасневшее и несчастное от стыда лицо.
— На кладбище надо идти этой дорогой. — Слышит она наконец тусклый, неуверенный голос.
— Ты ведь хотел один.
— Ничего, можно и вдвоем. Я вам покажу.
Он ведет ее по узкой тропке сперва на лесистый холм, потом по склону холма. Лес внезапно редеет, и в просветах виднеется, надвигаясь, обширное белое и совершенно пустое пространство. Это озеро, покрытое сейчас льдом и снегом. А ближе к ним, уже совсем близко, поляна в объятиях лесной опушки, усеянная похожими на сугробы холмиками, напоминающая отсюда не столько погост, сколько вырубку. А впрочем, нет. Уже видны торчащие из сугробов кресты и надгробные пирамиды со звездами. Низкая ограда не то из камня, не то из дерева — под снегом не угадаешь — отделяет это печальное, затерянное в необитаемости кладбище от леса и озера. Оно украшено лишь несколькими соснами, больше ничем.
Несколькими соснами… Тотек вдруг останавливается и, словно бы сам себе не веря, указывает со склона Агнешке на более представительную могилу под соснами, украшенную самым высоким крестом. К ней ведет от входа свежевыметенная аллейка, на белизне которой лежат голубоватыми четками чьи-то одинокие следы. Да и сама могила темнее других, ибо кто-то — а кто именно они сразу же догадываются, хоть это и вызывает у них разные чувства, — старательно смел с могилы снег и обложил холм сосновыми ветками. Пройдя еще несколько шагов, Агнешка видит, что и на соседних могилах тоже торчит по веточке. А ствол сосны, растущей над могилой капитана Пшивлоцкого, вдруг зашевелился и раздвоился. Они не ошиблись. Балч склонился и поправил какую-то ветку на могиле. Потом неожиданно замер. Руки его бессильно повисли, голые кисти совсем уже покраснели, вся его фигура кажется в этот миг какой-то беспомощной и беззащитной, и Агнешке становится неловко: хорошо ли подсматривать за человеком в миг одинокого раздумья.
— Дальше не пойду, — полушепотом говорит за ее спиной Тотек.
— Как хочешь, — отвечает она ему так же тихо.
— Флокса я возьму с собой, ладно?
— Как хочешь, — отвечает она, не думая. А сама смотрит в сторону, чтобы не встретиться с ним взглядом. Букет с серебряными шариками в его руках пробуждает в ней мимолетное раскаяние, но вот она уже подталкивает Флокса, веля ему уходить, и в прощальном взгляде пса видит тот же упрек, какого не высказал Тотек.
Наконец-то после долгих недель разлуки она остается наедине со своей тайной мукой, с тем бременем, что несет изо дня в день. Никого больше нет. Они одни. И главное, он еще не заметил ее появления. С того вечера, когда после всех объяснений они в гневе расстались, она, конечно, много раз встречала его. Почти всегда на людях. И чуть ли не каждый день. Им случалось видеться и с глазу на глаз, если не было иного способа разрешить служебные дела, уладить текущие школьные нужды. Но упорная борьба со своими чувствами приводила в таких случаях к тому, что, разговаривая с ним, она совсем его не видела. И каждый раз гордилась этой незрячестью, как победой. Гордилась собой. Она не замечала, а если и заметила, то поздно, что эта ее гордость словно тайный враг или лживый друг все энергичнее разрушает искренность и естественность ее безразличия. Нет, встречи эти были ей небезразличны, и в тем большей степени, чем сильнее она ликовала по поводу того, как деловито и холодно она держалась. Стоило ей увидеть его вдалеке или почувствовать, что он где-то близко, чтобы ее тут же охватила эта коварная гордость: а я вот не волнуюсь. Первый сигнал надвигающейся опасности дошел до ее сознания лишь после того, как его неустанное кружение возле нее начало ослабевать. Это должно было принести облегчение, но пробудило почему-то любопытство, слишком живое для того состояния духа, какое она себе приписывала; а самое невыносимое — что она с каждым днем чувствовала себя все обиженней. Ее право на гордость стало более истинным и доброкачественным, хоть повод для этого стал иным: она могла гордиться, что у нее хватило достоинства и силы подавить в себе волнение, не выдать себя даже в собственных глазах, ни в чем не изменить избранной линии поведения.
После крестин у Павлинки Лёда Пшивлоцкая поссорилась с Януарием. То ли она узнала, как он обозвал ее, и оскорбилась, то ли у нее нашлись другие, не известные Агнешке причины. К Пшивлоцкой начал наведываться, как прежде, Балч. Агнешка не могла этого не заметить, и она попросила Павлинку одолжить ей льняную портьеру. Злополучную боковую дверь завесили. Но через несколько дней даже портьера на двери не утаила от Агнешки бурной сцены между Балчем и Лёдой, после которой визиты солтыса к Агнешкиной соседке внезапно прекратились. Гордости и достоинству Агнешки, порядком уже обессилевшим, была дана небольшая передышка. Агнешка и до этого справлялась с обидой, а после того, как отпал самый чувствительный повод, ей стало куда легче выносить кратковременные встречи с местным властелином, и неизбежные, и случайные.
Создавалось впечатление, что всем участникам перипетии стало наконец-то легче. Тотек повеселел и с истинной охотой ходил вместе с Элькой на дополнительные занятия по обязательным для училища предметам. Повеселела и Павлинка после того, как ее угрюмый и злобный брат забрался в свою берлогу в замке и почти перестал приходить домой. Лёда, видимо благодарная за опеку над Тотеком, а скорее, тронутая сдержанностью Агнешки в самом главном для нее вопросе, забегала иногда ненадолго. Она держалась теперь куда проще и естественнее, стала почти сносной. Она соблаговолила даже не заметить портьеры на двери, никак на нее не отреагировала. Возвращаясь из школы, Агнешка нередко находила под дверью поблекшие от старости ее визитные карточки, исписанные печатными, падающими назад буквами, с приглашением или с незатейливой шуткой: нельзя же, дескать, без разнообразия. Поздняя осень, долгие деревенские вечера и одиночество — все это способствует женскому взаимопониманию. Их соседские отношения вполне можно было бы считать улаженными и даже идиллическими, но то, что ни одна из них не вспоминала в разговорах о Балче, слишком выдавало каждую.
Семен в те дни, когда солтыс никуда не посылал его, хозяйничал в школе или в конторе, остальное же время просиживал у Павлинки, вырезал для Марьянека птичек из дереза или тренькал на гитаре, чтобы позабавить маленькую Гельку. Агнешке начинало казаться, что у его былых дружков понемногу-потихоньку пропала охота испытывать его стойкость. Они предпочитали теперь навещать Януария в его холостяцкой берлоге.
И наконец, Балч. Он стал спокойнее, держался обособленно. Почти ни к кому не заходил, только в кузницу любил заглядывать. Если это и могло кому-то не понравиться, так одному Герарду, потому что к нему в кузницу часто забегала и Пеля. Но Пеля, вняв гаданиям и советам Бобочки, снизошла в конце концов к сватовству кузнеца, а положение невесты обязывало к рассудительности и сдержанности. После того как она решилась сделать выбор, отец перестал на нее ворчать, да и она больше не возражала, чтобы он торчал по вечерам в берлоге Януария, — они с Герардом могли посидеть одни. Но и в клубе клиентура сильно поредела: Балч, правда, не очень-то придавал значение памятному запрету и по каким-то таинственным причинам пошел на компромисс, но осуществлял строжайший надзор за продукцией Зависляка. Через определенные промежутки времени — либо поздним вечером, либо на рассвете — от клуба отходил куда-то грузовик с товаром. Так уже это называлось в деревне: товар. Возил его сам Балч или Семен. Товар товаром, успокаивала Агнешка свою встревоженную, но беспомощную совесть, а все-таки попойки в клубе стали редкими и не такими буйными и шумными. А еще важнее то, что рыбаки-ветераны, поторапливаемые солтысом, начали пробивать проруби, ломать лед, ставить сети. Словом, тратить дни и ночи на всю эту канитель зимнего лова. Плоды их трудов назывались тем же словом: товар. И потому, когда сегодня еще затемно Семен завел грузовик, Агнешка перед сном могла не терзаться подозрениями по поводу его поездки.
Спокойнее, тише стало во всей деревне. Пользуясь тем, что еще не ударили морозы, вечерами кое-кто из баб и девчат собирался в школе. Чинили сети и мережи, понемножку шили, понемножку вышивали, перебирали принесенное с собой пшено, гречку и горох, слушали радио. Собственные приемники они все еще жалели. Агнешка иногда сидела с ними, иногда нет. Ключ от класса она клала под соломенный половик — знала, что Семен последит. Сплетничали? Не без того, но на Агнешкин счет с детьми им стало легче, вольготнее — этого они не могли не признать. Не жаловалась и Коздронева, подававшая когда-то пример остальным. Агнешка со своей стороны старательно соблюдает, насколько это позволяют ее принципы, условия этого наступательно-оборонительного союза. Свои клетчатые брюки, хоть зимой они пришлись бы как нельзя более кстати, Агнешка давно уже спрятала на самое дно чемодана. Покой, перемирие. Пожалуй, конец прошедшей осени можно признать нормальным учебным годом.
Наверно, этот обманчивый покой и разоружил ее внутренне. Ведь первое время она ждала со дня на день, что ее отзовут. Если история с подставными детьми и обманутыми инспекторами разнеслась по всем Хробжичкам и Хробжицам, то ведь о ней должны были услышать и еще кое-где. Однако же нет — тишина. Агнешка не торопилась в город, опасаясь нежелательных разговоров и неизбежных выяснений, но, к счастью, ее никто не вызывал. Она могла бы догадаться, да и догадывалась, что некоторые длительные поездки Балча в город способствовали улаживанию того, чего она сама не смогла бы уладить. Он взял на себя все административные и хозяйственные дела, связанные со школой. Даже привозил из повята ежемесячно ее зарплату. Зимой следил за тем, чтобы и в школе и у нее всегда были дрова. И Агнешка закрывала глаза на то, что часть топлива, поддерживающего жар в железных печках, смахивала на жмых, на высохшие круги винокуренных выжимок. Скупо и мимоходом он как-то сообщил ей, не рассчитывая на ответ, что скоро оборудует второй школьный класс, — вскоре после этого Семен заодно с обычным жидким товаром повез в Джевинку доски, чтобы заказать новые парты. Балч улаживал, решал и устраивал все. Ему, диктатору, это нравилось. Пока Агнешкой владела неуверенность и неопределенные опасения, это единовластие отвечало ее тайным интересам. Она чувствовала себя защищенной и могла уйти с головой в чисто школьные дела. Надвигавшаяся гроза прошла стороной, где-то вдали, и постепенно ей перестали сниться гневные лица пани Игрек и Елкина-Палкина. Балч ни о чем не упоминал, так что и не надо было благодарить. Если бы не стыд за свою нерешительность и безнравственную терпимость в отношении его манеры хозяйничать и распоряжаться, она бы чувствовала себя куда уверенней и спокойней.
Укоры совести Агнешка заглушала усердием. Вместе с Тотеком она перенесла из зала в школу немецкую библиотеку, на этот раз посвятив в дело Лёду, а то по недостатку опыта Агнешке было бы трудно решить, что с этим делать. Вопреки ожиданиям Лёда охотно взяла на себя доставку книг. Она и в самом деле отвезла их в город, вернулась оттуда очень оживленная и довольная собой, без конца хвасталась тем, что передала находку не более не менее как в воеводскую библиотеку, а кроме того, и это намного важнее, возобновила ценные знакомства с приятелями покойного Адама. Этим она давала понять, что, стоит ей только захотеть, приятели мигом устроят ее в городе на великолепных условиях. Она громко заявляла об этом еще не раз, видимо рассчитывая на какую-то реакцию Балча. Но Балч после ссоры с Лёдой не интересовался ее делами, а вот Тотек стал опять рассеянным и что-то слишком уж часто задумывался на уроках, одолеваемый противоречивыми чувствами: радостью оттого, что Балч поссорился с матерью, надеждой на переезд и страхом перед неведомым. Со временем за немецкие книжки была прислана небольшая сумма, каковую Пшивлоцкая, видимо, чтобы сделать Агнешке приятное, передала по всей положенной форме в школьную кассу. Идиллия! Поистине оба они, Балч и Пшивлоцкая, которые одинаково, хоть и по разным причинам, избегали Агнешку, взяли на себя парадоксальную роль ее ангелов-хранителей.
Не заглянула ли Лёда, задумывалась потом Агнешка, и в Джевинку, когда возила книги? Ибо сразу по ее возвращении, на горизонте появился пресловутый Зарытко.
Пресловутый Зарытко! Енджей — так он по-старомодному представился и тут же пригласил Агнешку на свои именины. Тотек не знает и не может знать, да и никто не знает, что это была вторая встреча; первая состоялась за день до его визита. Случилось это в воскресенье, в полдень, когда она собирала на косогорах, возле замка, прихваченный морозом шиповник. Там-то ей и попался на глаза какой-то велосипедист, невзрачный и обтрепанный. Она приняла его за бродячего ремесленника, но едва он заговорил с ней, как она мгновенно снизила его квалификацию: нет, это не точильщик, не волочильщик, а всего-навсего деклассированный интеллигент. То есть полуинтеллигент. Ужасающая цветистость речи. Но при всех отвлеченностях и недомолвках это речь пролазы. Социалист-мистик, почти пророк. Обойденный признанием философ. Борец. Всегда воевал против социальной несправедливости, и составленный им гороскоп — знакома ли она с астрологией? — подтверждает все его предсказания. Под линялыми, поэтически затуманенными глазами набрякли мешки, во взгляде — горечь мировой скорби, а также хитрость и самодовольство. Вы случайно не партийная? Ему удалось узнать Агнешку по детальному описанию ее красоты, как он выразился. Кто дал описание? Одна приятельница, сообщил он, участница той знаменитой аферы с инспекцией. Разве он, Енджей, мог знать, что они встретятся, когда солтыс Балч повез его детей на экскурсию к этим старинным развалинам.
Длинный нос с красной нашлепкой на кончике. Что этот тип искал возле замка, что вынюхивал? Теперь, после получения новых сведений, после признания Тотека, напрашивался простой вывод: он собирал материал.
На другой же день он пришел, вернее, приехал к ней на своем велосипеде — на сей раз элегантный и надушенный, из чего она заключила, что накануне он все же не рассчитывал на встречу. Этот визит Агнешка хотела бы забыть поскорее. Не то маньяк, не то полоумный, он внушал ей стыд и жалость. Чуть ли не с порога Зарытко сделал предложение. Говоря точнее, предложил ей, одинокой и беспомощной, свою руку. Свою жилистую, цепкую, землистую руку с пальцами, синими от чернил и желтыми от никотина. Свои мутные косящие глаза. Нос с нашлепкой. О пресвятая Агнесса! Она отнеслась к этому как к неудачной шутке. Но он не шутил. Она решительно и без разговоров выставила его. Он выглядел более изумленным и озадаченным, чем она сама. Кто вселил в него столь наглую надежду?
Сегодня Тотек сообщил ей нечто такое, что она в самом деле не знала. Оказывается, после визита к Агнешке Зарытко был у Пшивлоцкой. Но она знала другое. Хрупкий, преходящий покой снова оказался под угрозой. Поездки Балча опять участились, что удивило многих. Бобочка после своего паломничества в Бялосоль и тамошнего совещания со своей родственницей начала сообщать по секрету, что положение солтыса не очень-то прочное. Среди женщин пронесся слух, взявшийся неизвестно откуда: на Балча кто-то доносит. К нему опять наведался Мигдальский, и людям удалось подсмотреть и подслушать, как солтыс после долгой беседы швырнул в милиционера протоколами, подсунутыми ему на подпись, и заорал: «Кто-то схлопочет от меня по морде! По морде!» Такая формулировка давала простор новым домыслам. Люди поглядывали друг на друга как-то странно, на нее тоже. Да, на нее тоже, на нее даже в первую очередь. Одни с одобрительным признанием, другие с догадливой усмешкой, а кое-кто из дружков гвардейцев — враждебно. Как они смеют, за кого они ее принимают? Она не собиралась завершить свой поединок, начавшийся с первого же дня, таким способом. Она была в панике. Скрывшиеся было тучи опять появились на горизонте, страшные, угрожающие. Самое удивительное, что на этот раз она меньше всего боялась за себя. Ей хотелось поговорить с Балчем, но она лишила себя такой возможности. Приходилось расплачиваться за свою гордость. Балч снова уехал, его не было целых два дня. Вернулся он молчаливый, непроницаемый. Она лихорадочно и беспорядочно соображала, чем она могла бы помочь, как могла бы воспрепятствовать. Но чему? Кому?
Память подсказала ей выход в тот самый день, когда Семен привез из Джевинки парты для нового класса и доложил в ее присутствии коменданту, что столяры потребовали за работу еще столько же!
«Потребовали т о в а р а!» — сообразила Агнешка. Она отправилась в Хробжицы, нашла Ромека Кондеру и, нисколько не беспокоясь, что он на этот счет подумает, начала выпытывать у него, к чему привела жалоба, отправленная им после того несчастного вечера. Ну да, он послал, конечно, отчет, но не жалобу по молодежной, по официальной линии, но ответа еще нет. И тогда, обещая всяческую помощь и содействие его хробжицким ровесникам (Агнешка решилась даже многозначительно подчеркнуть, что и Кондера-старший наверняка одного с нею мнения, раз он помирился с Балчем), она упросила, чтобы он при первой возможности забрал свое письмо оттуда, куда оно было послано. Сегодня она снова выбралась в Хробжицы с мыслью не столько о Збыльчевских, сколько о Кондерах, надеясь от последних узнать, чем же все кончилось. Да и повод подходящий — сочельник. Поздравила, съела облатку, получила от Гани обещание, что на крещение они с Юром приедут к ней специально затем, чтобы пригласить на свадьбу. Ромек проводил ее до самого поворота к плотине. Письма он не нашел, но ему обещали прислать, как найдут.
Может, пришлют, может, нет, но в общем-то это уже не имеет значения. Какая наивность! Она все глубже погрязает в подозрительных двусмысленных ситуациях. Что может подумать и уже подумал хотя бы тот же Ромек. Он определенно выпытал у отца про их сговор с Балчем. Если же Балч наврал про этот конверт, будто бы сунутый Кондере под клеенку, то ее интрига выглядит довольно подло. Ясное дело, доносчица! И Збыльчевские об этом узнают! Каким особенным тоном сообщил ей Ромек про то, как он встретил самого доктора, то есть Стаха, с красивой барышней. С красивой и, конечно, достойной доктора, раз она, Агнешка, губит свое время и репутацию, безрассудно заступаясь за атамана гуляк и пьяниц. Зачем, ну зачем?..
Ну зачем, если игра и так идет своим ходом? А Зарытко-то вылетел с работы. Хоть он глупец и, наверно, лодырь, все-таки ужасно. Жестокая, суровая игра. Полумеры в ней неуместны. Похоже на то, что Зарытко был сражен собственным бумерангом. Сам ли он смастерил бумеранг или кто-то другой вложил ему в руки оружие? Он принял вызов и проиграл. Расплакался у Пшивлоцкой. Пшивлоцкая…
Уравнение: Зарытко, Балч, Пшивлоцкая. Балч и Зарытко — давние соперники. Старая затаенная ненависть. И взаимная фальшивая услужливость. Затем удар — и более слабый противник падает. Страшен, опасен и безжалостен этот человек, задумавшийся над могилой капитала Пшивлоцкого. Пшивлоцкая. Лёда двулична со всеми. Только, пожалуй, с Зависляком она последнее время не двулична. Недвуличная отставка. Жалкий, недостойный ее партнер. Мало чего стоящий сам по себе, но хранимый про запас, на случай, если понадобится свидетель обвинения. Некогда отвергнутого Зарытко она использовала как орудие, а подвернувшуюся Агнешку сочла неплохой приманкой. Дескать, пусть Агнешка расправится с Балчем, чтобы потом он мог выбрать, какая из двух ему по нраву, — такое, видно, искушение придумала Лёда. Значит, остаются в уравнении Балч и Пшивлоцкая. Любит или ненавидит его Пшивлоцкая, отказалась от видов на него или нет, хочет ли она уничтожить его или только истерзать, измучить, чтобы измученного привязать к себе снова? Ответь, Балч. Оторви наконец взгляд от этой могилы, посмотри на меня, я здесь.
Сколько же вмещает один миг ожидания недель, дней и дел, всю жизнь, вплоть до последнего часа, если каждое событие столько раз переживалось и обдумывалось! Эта осень, уже минувшая, промелькнула в сознании молниеносным фильмом, ибо Агнешка проницательно и неопровержимо, хоть пока и бездоказательно, предчувствует, что сегодня после затяжного периода пассивности она сама выйдет навстречу своей судьбе.
Это Зенон Балч. Непокрытая голова, плотная и жестко очерченная, словно бы ее высекли из твердой квадратной глыбы, не до конца сгладив углы и закруглив грани. Короткие густые волосы, кажущиеся на снежном фоне более темными. Широкая, мощно посаженная шея над гордой линией плеч. Необременительная плечистость, гладиаторская осанка стана, стройного и в то же время гибкого, богатырская сила, смягченная ленивой усталостью, несоответствие черт в этом облике не кажется противоречивым, склад их гармоничен, грозен, убедителен и, на взгляд Агнешки, явно привлекателен — она невольно засматривается и не может скрыть от себя восхищения. Но ведь это Зенон Балч — так называется эта темная вертикаль, этот бренный объем тела и одежды, чуть больший или меньший, чем миллионы других объемов, чуть отличающийся от них, частица пространства, заполненная до мучительного единственным, неповторимым способом, похожая только с виду на другие заполнения пространства.
Почему, удивляется и пугается Агнешка, я должна сейчас смотреть и думать так, как никогда не смотрела и не думала? Когда же это запало в меня и разрослось? Если бы она попробовала занести это бесстыжее восхищение в свой дневник (Никогда я этого не запишу, никогда не признаюсь вслух!), ее слова обрели бы, наверно, давно утраченную детскость, беспомощную и неумелую, стали бы прятаться, краснея, за скромностью и робостью, как прячется маленький Яцек под фартуком Павлинки. Но может быть, все это не мое собственное, может быть, я просто начиталась книжек. Что ее может привлекать в этом человеке? — призывает она на помощь свою трезвость. Если то, что она подумала о Балче, и в самом деле правда, если он единственное и неповторимое заполнение пространства (смешно!), то это, стало быть, должно означать, что его единодержавные притязания вовсе не самозванство, раз она сама подтверждает их и обосновывает, признавая за ним вопреки своему желанию более чем королевские привилегии. А ведь сильнее всего она ненавидит в нем именно эту властную спесь, то, с какой бесчеловечной, тиранической легкостью он принял это право на исключительность. Но разве же она не читала где-то (Читала? А может, и это открылось ей только сейчас и само по себе?), что достаточно какому-нибудь существу отличить, избрать и назвать единственным любого человека, как тем самым он облачает этого человека в королевскую мантию? Полувоенная куртка Балча не станет королевской мантией. Под ней загорелое, гладкое, чужое тело. Под ней кроется дикость, необузданность, жестокость, под ней дыхание, необходимое для вспыльчивого гневного голоса, для грубых, насмешливых слов. Где-то не здесь (Стах…) все было знакомым, безопасным, безмятежным. Почему же все это безопасное и безмятежное не удержало ее при себе?
Что же меня привлекает в этом человеке? Что-то страшно чужое? Именно чужое. Прежде всего это, и даже исключительно это. Когда же это запало в меня? Возможно, еще тогда, когда я придумала для нашего сиротского дома имя «Колумб», когда я избрала судьбу учительницы. Мой любимый памятный кораблик, что же ты такое? Символ призвания. Отчужденность людей, их взаимное неведение и жажда познания человека. Стремление прорваться сквозь чью-то отчужденность, переломить ее, завоевать доверие. А если так, думает она дальше, ощутив вдруг надежду на самоопределение, если ей суждены Колумбовы странствия по неведомым людским просторам, то не является ли этот человек, самый чужой из чужих, естественнейшей частицей ее судьбы? Значит, сейчас, в тот миг, ей можно быть здесь. Думать о нем. Смотреть на него. На то, как он пробуждается от неподвижной задумчивости. Выпрямляется и поднимает голову. Вот он опускает правую руку в карман куртки. И затем вскидывает ее вертикально.
Салют из пяти выстрелов раздирает тишину отрывистым грохотом, катится вдоль полукруглой стены леса и возвращается назад. И, словно бы переходя вброд эти шумовые волны, которые все снижаются и затихают, пока не замирают у ног, Балч подходит к Агнешке. Смотрит на нее серьезным взглядом без удивления, без насмешливой своей улыбки. Протягивает руку.
— Простите за грохот.
— Шумите, пожалуйста. Только зачем же здесь, на кладбище? Как-то странно.
— Им не странно. — Он скупым жестом указывает на могилы. — Салютовал боевым друзьям, как в каждый сочельник. Личное мое скромное обязательство, общий парад бывает в другое время, в день годовщины. Может, и вы дождетесь.
— А вы сомневаетесь?
— Не то чтобы сомневаюсь или не верю. Я не знаю. Во всяком случае, пугать вас сегодня я не собирался. Я надеялся, что вам станет скучно и вы уйдете.
— Но вы же не знали…
— Знал. У меня хороший слух. Впрочем, если бы я и не услышал…
— Вы не испугали меня. Сегодня я уже привыкла к выстрелам. Вот, пожалуйста, ваши пихточки и… лассо.
— Я немножко рассчитывал и на это.
— Все-то вы знаете — это прямо невыносимо.
— Не все. Вы же не ушли, дождались…
— Нет, мне уже скучно и я ухожу, лишь бы вы во всем были правы. Простите, что задержалась.
— Вы не уйдете.
— Ладно, пусть вы опять будете правы, — соглашается Агнешка, подумав. — Конечно, не уйду. Надо же наконец поговорить.
— Это самокритика или упрек?
— И то и другое. Наши отношения бессмысленны.
— Отношения? Какие отношения? — удивляется Балч с явной уже иронией.
— Не будем придираться к словам. — Агнешке удалось преодолеть приступ замешательства. — Служебные отношения, соседские, ну, вообще… человеческие.
— А черт… Простите! Прекрасно, поговорим. Ведь нынче сочельник, верно? За мир — все люди доброй воли.
— Дело не в сочельнике, — сердится Агнешка. — Пропади он пропадом!
— Идет. — Балч как раз перекладывал пистолет из кармана куртки во внутренний карман пиджака. — Пропади он пропадом. Вот я и распулял всю обойму.
— Хватит об этом.
— Никогда не хватит, — тихо, словно обращаясь к самому себе, протестует Балч. — Слишком редко, слишком редко мы вспоминаем, все реже и реже.
— Это же хорошо. А вы жалеете.
— Это плохо. И я уже не так сильно жалею, не так сильно виню себя.
— Не за что. Печальная это память. И у меня есть могилы, пан Зенон. Но я не хожу на них. И не поеду к ним во время каникул.
— А к живым?
— Не хотела, хоть и звали.
— Кто? Тот маменькин сынок? Колумб?
— Пан Балч!
— О мертвых говорить не хочешь, о живых не хочешь, тогда…
— Пойдемте отсюда. Тоскливо.
— Ладно. Покажу тебе одно место — там не так уныло, немножко повеселей.
Одной рукой он берет веревку, другой слегка поддерживает Агнешку за локоть. Они поднимаются наискось по склону. Возле наклоненной сосны с обнаженными корнями выходят к лесистому мысу. Балч останавливается, снимает куртку и расстилает ее на снегу. Предложив ей жестом сесть, сам он садится на пень, смахнув с него снег рукавом. Агнешка замечает, что пиджак на Балче воскресный. Сев, он сразу же сдирает с шеи туго завязанный галстук и сердито сует его в карман, тот самый старомодный галстук в косую полоску, что был на нем в день его первого визита к ней. Затем расстегивает воротничок и с невероятным облегчением переводит дух. Нет, он не жестокий, грозный и безжалостный. Есть в нем что-то смешное, обезоруживающее. Что-то мальчишеское.
— Зенон…
— Да, Агнешка?.. — Он смотрит на нее вопросительно, с робкой надеждой.
— …Балч. Зенон Балч, — повторяет она тихо, задумчиво и отчужденно, удивляясь не то двум этим словам, не то себе самой.
Улыбка, загоревшаяся в его глазах, гаснет.
— Я думал, что… Простите.
— Странное у вас имя. Какое-то чужое.
— Смотря для кого.
— Наверно, — соглашается Агнешка с печальной покорностью.
Помрачнев, оба молчат, как бы размышляя без всякой обиды над общей бедой.
— Говорите мне лучше «ты». И я вам буду.
— Не получится, — раздумывает Агнешка, не глядя на него. — При людях не получится. Значит, и вообще нельзя. В такой раздвоенности есть что-то лживое.
— Может быть. Но хотя бы сегодня. Только сегодня.
— Потому что сочельник?
— Нет, просто так.
— Как хотите. Завтра сам будешь злиться.
Агнешка протягивает руку. Балч сжимает ее и с неуклюжей серьезной галантностью подносит к губам. И вдруг обоим становится стыдно. Она вырывает руку. А он ищет наспех свойственные его натуре слова:
— Жалко, что фляжку свою забыл.
И сразу осекается увидев, какими стали ее глаза.
— Слава богу! — говорит Агнешка. — Ведь знаешь, как я это ненавижу. Ненавижу!
— Я пошутил, — уступает он. — Есть такой обычай, чтобы сперва чокнуться, прежде чем…
— Балч, — обрывает его Агнешка. — Я никогда не выискивала обычаев, если хотела поцеловаться.
— Это откровенно. Не узнаю тебя.
— Еще узнаешь.
— А сейчас… тебе не хочется?
— Нет.
— Чтобы помириться?
— Считай, что мы помирились. Не ссоримся же.
— А ведь когда-то тебе хотелось… Да-да. Уж не такая ты несведущая. Скажи, чем вы там занимались над озером с тем самым… Колумбом?
— Целовались.
— И только?
— Зенон, не будем сегодня ссориться.
— А все-таки жалко, что забыл фляжку… Хлебнул бы один.
— И остался бы тут один. При мне ты не будешь больше. Никогда.
— Нет, это просто непонятно. — Балч с трудом скрывает в своем голосе раздражение. — Откуда у тебя эта травма?
— Травма — это ты правильно сказал. Знаешь, почему я потеряла всех, всех до единого? И брата своего Кшися тоже, хотя в ту ночь он и уцелел… Когда гитлеровцы окружили Воличку, наши партизанские часовые спали. Все были пьяны до бесчувствия.
— Полевой суд.
— Не понадобилось. Уничтожили всю деревню. И партизан тоже. Часовых — первыми.
— Я не знал. Ты никогда не рассказывала.
— А когда мне было рассказывать? — В ее вопросе слышится и горечь и упрек.
— Ты права. — Балч, помрачнев, опускает голову.
— Зенон, — просительно склоняется к нему Агнешка. — Почему ты опять разрешил Зависляку?.. После того как ты запретил, я так обрадовалась. Послушай, прошу тебя, запрети ему. Запрети им всем, раз и навсегда.
— Это не так просто, — хмуро и тускло откликается Балч. — Запрети, запрети. Лучше бы спросила, откуда у меня все берется. Хотя бы на эту твою забаву, на школу. Может, воображаешь, что повят у нас такой щедрый? Им самим туго.
— Школу ты к этому не припутывай, Балч. Предпочитаю обходиться без всего и мерзнуть.
— Знаю. Но ребятишкам это не понравится.
— Это не повод. Прекрати это немедленно.
— Не так-то просто, — повторяет Балч. — С чего мы тут начали? Это же главная и самая старая традиция. — Он с выразительным сарказмом подчеркивает слово «традиция». — Мои люди привыкли к ней, привязались. Что я им теперь скажу?
— Тоже еще угрызения!
— Ты этого не поймешь, потому что не все обо мне знаешь. После войны я мог бы осесть и где-нибудь еще, мне разное предлагали, даже ответственную работу, только я не захотел. Решил здесь остаться. Лучше я буду богом в Хробжичках, чем мальчиком на побегушках. Уж я такой. Я должен кем-то быть, что-то иметь.
— Кто же ты такой? И что у тебя есть?
— То-то и оно. Вдруг видишь, что и сам ты никто и ничего у тебя нет.
— Не смотри ты на кладбище, прошу тебя.
— Хорошо. Буду смотреть на Хробжички. Красивый отсюда вид, разнообразный. Мертвые, живые. Что выбрать? Не знаю. Лучше бы ты не приезжала к нам, Агнешка.
— При чем тут я?
— Подожди, поймешь. Еще до твоего приезда мне все тут уже осточертело. Только по другой причине, попросту от безнадежной скуки. Но после твоего приезда я решил не удирать. Загадал, что если ты останешься, то и я тоже. А если не выдержишь и уедешь, так и я уеду. Видишь, как могло деревне посчастливиться: конец диктатуре. Знай ты об этом, так небось уехала бы, верна?
— Нет, — не задумываясь отвечает Агнешка мягким и ласковым голосом.
— То-то и оно. А, черт… — У него ломается несколько спичек, прежде чем ему удается закурить. После глубокой затяжки он снова овладевает собой и успокаивается. — Жалко, что тогда я не оставил тебя одну, — говорит он тусклым голосом скорее себе самому, чем ей, словно бы повторяя вслух свои давнишние размышления. — Тогда я еще сумел бы. А потом все запуталось. Мог бы я, пожалуй, плюнуть на эти незадачливые Хробжички и уехать. Только не один. Ну так что? Мог бы я и тебя послушаться, переиначить все, что тут сделал, и самого себя тоже. Вывернуть все наизнанку. Но тогда все они спросят, для чего, для кого я так поступил? Ведь у нас в деревне на бескорыстие смотрят косо, тут этим не прославишься. Значит, одно из двух: или я сумею ответить им убедительно, или, скорей всего, не сумею и стану для них шутом, посмешищем, а такого я терпеть не согласен, ни одного дня не согласен. Заколдованный круг, черт бы его побрал. Пойти, что ли, к Бобочке, чтобы поворожила.
— Ты только о себе думаешь. Лишь бы себе, боже упаси, не навредить. А чем-нибудь рискнуть, мой милый, без гарантии и не надеясь на щедрую награду, это тебе не улыбается?
— Что ты знаешь о риске? Ты идеально соответствуешь своей роли. Учение свет, или как там? Воинствующая правота, идеал.
— Можешь надо мной смеяться, но мне хотелось бы, чтобы это было так. Только это не так. У меня тоже заколдованный круг. Я обязана была кричать, бить тревогу с первого же дня. А я? Сижу тихо, делаю вид, что и сама справляюсь. И вовсе не из деловитости или добросовестности. Я тоже эгоистка, тоже трусиха. Не кричу только потому, что потом мне пришлось бы уйти. А я не хочу уходить, хочу остаться.
— Как понимаю, ради школы.
— Нет, не только.
Это «нет» было, конечно, ослаблено дополнением, однако она так звонко и решительно произнесла все три слова, что они все равно прозвучали как признание или вызов. Балч не сразу ответил. Дыхание его участилось, он раза два шевельнул беззвучно губами и, чтобы успокоиться, уставился на огонек сигареты.
— Не по-людски это — обвинять себя за такое. Больно уж добросовестно или больно заносчиво, но результат один. Ты еще доиграешься, вот увидишь.
Но лицо его повернуто к ней на три четверти, и она видит, что, несмотря на эти сказанные шепотом слова, в его глазах нет угрозы. Она вся подалась к нему, выжидательно замерла. Почувствовала, что это преувеличение не завершало, а, напротив, предваряло признание.
— Я разузнавал про тебя у разных людей, — продолжал он хрипловато. — Думал, навряд ли ты явилась сюда из одной наивности, наверно, была за тобой какая вина, грех или грешок. Иначе сюда не прислали бы. Сюда ведь присылают в наказание. Но так ничего и не узнал. И до сих пор все не знаю, кто же ты на самом деле.
— Сам видишь. Какая есть, такая есть. Не лучше и не хуже.
— В том-то и беда, что не хуже.
— А была б я плохая, тебе-то какая радость?
— Такая, что все было бы по-людски. Обычнее.
— Так плохо ты думаешь о людях?
— Приходится. Это помогает мириться с ними… И с самим собой. А ты мне всю игру портишь.
— Так думай обо мне как можно хуже.
— Я и стараюсь. Все время. — И он взглянул на нее с дерзкой откровенностью.
— Помогает? — с тенью горькой усмешки спросила она.
— Нет, провались все к дьяволу, не помогает! Во что ты меня превратила, девчонка. Если бы не ты… Никогда я ни в чем не сомневался. Плевал я на всякие премудрости. А ты подбиваешь меня играть втемную. К тому, чтобы я поверил в несуществующее, в невозможное. В такое, о чем я и понятия не имел, ты вбиваешь мне в голову, что это есть, что это возможно: проверь, дескать. Нет, не верю!
— Ты вправду так считаешь, Балч? Погоди, сперва подумай: ты уверен?
Он долго молчит.
— Нет, — сдается он наконец и, сникнув, неохотно признается: — Ни в чем я уже не уверен.
И тут же взрывается:
— Потерял я себя, нет мне покоя. И все из-за тебя.
Агнешка откликается лишь после долгой паузы, она говорит медленно, словно бы с трудом находя слова для слишком сложной мысли:
— Покоя тебе больше не видать, Зенон. И мне тоже. Спутались они как-то в одно, наши заколдованные круги. Мы вроде бы ждем друг от друга помощи, только никто из нас не хочет уступить, ни ты, ни я…
Она осекается, заметив на его лице странную усмешку. Нет, не странную, а хорошо знакомую, привычную — злую.
— Ладно-ладно, — небрежно отделывается он от горького удивления в ее глазах, не то заскучав, не то потеряв терпение. — Поставим на этом точку. Потрубила и хватит.
— Зенон!
— Что? — Он смотрит на нее отсутствующе, с невинным недоумением, будто его только что разбудили.
— Каждый раз, когда мы заводим такой разговор, у тебя два языка, два голоса. Всегда я на это попадаюсь.
— А разве мы разговаривали? О чем?
— Не шути так. Не люблю, когда ты такой.
— Пошутить он любит, пошутить, только и всего… — передразнивает он Павлинку, привыкшую этим присловьем выгораживать перед людьми Януария. Но тут же становится серьезным. — Еще никому в жизни я не доверялся, кроме тебя. Но даром это не пройдет. Стыдно мне будет, что так я насобачился болтать: будто по писаному. Больной буду от стыда.
— Пожалел?
— Пожалел. Время идет, а мы воду толчем. А Семен не возвращается.
— Так ты Семена ждал?..
— А ты думала, что… — Не желая избавлять ее от разочарования, он усмехается недоброй, еще более красноречивой, чем обычно, усмешкой.
— Мне все равно, Балч, — решает Агнешка. — Наверно, нескоро мы опять встретимся. Хотелось бы только знать…
— Пожалуйста. Я слушаю.
— У тебя ведь неприятности. Я не сомневаюсь, это чувствуется. Какие?
— Ерундовские.
— Значит, так и есть. Тоже из-за меня? Скажи.
— Уже проехало. Чепуха.
— И еще одно: Зарытко. Что ты с ним сделал?
— Ничего. Сам допрыгался. Я давно ему советовал идти в столяры. Ничего, выживет. Я поздравил его через Семена с сочельником, все-таки утешение.
— Слушай… — Агнешка встает и подходит к Балчу. — Скажи мне, но только правду, это для меня страшно важно, важнее всего… — Она собирается с духом, нелегко ей отважиться на этот вопрос. — Ты не думал, не предполагал хоть раз, хоть на миг, что это я…
— Что?
— …нажаловалась на тебя?
Балч громко, от души смеется. Вскакивает и протягивает к ней руки, не успев обдумать этого жеста.
— Наконец-то вижу в тебе женщину. А то я уже сомневался. Все человек, человеку, о человеке — во всех падежах… — Он не выпускает из ладоней ее протянутой руки. — Спасибо тебе, Агнешка, что хлопотала за меня у этого скаута, или пионера, или как его там — словом, у молодого Кондеры…
— Как ты узнал? — приходит в ужас Агнешка, чувствуя, что заливается румянцем. А главное этот тон — легкомысленный, всепонимающий. Она вырывает руку.
— Кое-что от старика, кое-что в городе, об остальном догадался. Ерунда, ребячество. Впрочем, я знаю кто. Сегодня узнаю окончательно.
— Как?
— Спрошу у милицейского коменданта. Это вернее, чем торговаться с Мигдальским, черт бы его побрал. — Видя ее испуг, он добавляет: — Комендант пригласил меня на свой постный холостяцкий обед.
— Будь осторожнее с подозрениями, Балч. Ведь можно ошибиться и обидеть кого-нибудь.
— Не ошибусь, глупая.
— Это все оттого, что ты с ней плохо обращаешься, Зенон, непорядочно. — Агнешка не замечает, что, сказав это, она присоединяется к его догадке, невольно соучаствует в обвинении.
— Если хочешь знать, я ей подыскиваю местечко. Вот в Джевинке есть, только это слишком близко. Пусть уезжает куда подальше.
— Она уже знает?
— Узнает… Постой! — Он прислушивается на миг. — Нет, показалось.
— Возвращайся вечером назад, приходи на сочельник, Зенон.
— К кому?
— Павлинка очень звала.
— Пшивлоцкая там будет и Зависляк… Не приду.
— Тогда я тоже. Может, лучше к Пащукам? К Пеле?
— Второй раз вижу в тебе женщину. Браво. Лучше всего было бы к тебе.
— Не приглашаю, не на что.
— У тебя есть все, чего я могу захотеть, Агнешка.
— Не говори так, не огорчай меня. Пить у коменданта будешь?
— Не обязан. Могу не пить. Это зависит от тебя.
— Не говори так. Только прошу тебя: не пей.
— Очень просишь?
— Очень.
— Ты такая красивая, из-за чего бы ни огорчалась, чего бы ни просила… Не люблю, когда женщина вроде газетной передовицы… — Голос его дрогнул, стал хриплым и прерывистым. — Женщина должна быть… — Он подошел совсем вплотную и кончиками пальцев провел по ее бровям, носу, губам. — …Ты должна быть такой, как…
— Без сравнений, Балч! — И она отталкивает его с досадой. — Я не любопытная. А потом они плачут из-за тебя!
— Уже и ревность! Красота! — восторгается он, но лицо его тут же каменеет. Размашистым прыжком он подскакивает к ней, обнимает за талию, прижимает к себе. — Этого я и ждал. Говоришь, с кем хочешь целуешься? Так захоти со мной.
— Нет!
— Разве не за этим ты пришла?
— Балч!
— Да, это я. Да не будь же ты бог знает какой. Подумаешь, большое дело.
— Нет!
— Правда не хочешь? Почему?
— Потому! — Она горячо дышит прямо ему в рот. И едва он пытается оторвать ее от земли, как она внезапным ударом стопы заставляет его ноги подогнуться. Но он не выпускает ее из объятий, а сжимает все сильнее, и оба падают. Его оскаленные зубы сверкают совсем близко, все ближе.
— Что же… — шепчет он, — померимся силами… как тогда с кузнецом…
Агнешкой овладевает бессилие. Эти секунды слишком стремительны и слишком медленны. В голове у нее туман от злой нежности в его глазах, от вздувшейся жилы у него на шее. От досады, от того, что так вот гибнет ее похорошевшая в ожидании надежда, она перестает видеть. Балч опрокидывает ее, распластывает на снегу ее руки. На шее, на щеках, на уголках рта она чувствует его шершавые губы. Напрягшись всем телом, она чуть-чуть освобождается из-под его груди. Отворачивает голову. Сквозь гул пульса в висках до нее вдруг доносится другой, более громкий шум, все нарастающий и словно бы наплывающий, а сквозь этот шум пробивается лай, лай Флокса, и еще мальчишеский крик Тотека. Упрямое лицо опять дотянулось до нее. Глаза полуоткрыты. Шум извне затихает. Пухлая розовость губ, сверкание зубов.
— Пусти! Пусти меня!
Глухой хруст прыжка, сыпучая снежная пыль, что-то бурое мелькает над нею. Чей-то неожиданный толчок, как бы усиленный разгоном падения, отбрасывает Балча в сторону. И он и Агнешка вскакивают. Балч, уже не сознавая, что делает, выхватывает пистолет.
— Я тебя!
Слепой, импульсивный поступок. Пистолет направлен в растерянное, поглупевшее лицо Семена. Палец на спуске судорожно сжимается, раздается жалкий щелчок. Пистолет круто опускается вниз.
Все это происходит мгновенней мгновенного, вне времени, вне действительности. Все еще зажмурившийся Семен, шатаясь, отступает назад. Открывает глаза и уже с горечью и осознанным упреком в прозревших глазах роняет всего одно слово:
— Комендант.
Балч сует ему пистолет.
— Бери. Проверь, дурень, он же пустой.
Уронив голову, он смотрит на свои руки, потом судорожно обтирает ладони о полы пиджака и добавляет тише:
— Заслужил. Драться я с тобой не буду.
А Семен уже повернулся, пошел по склону вниз, держа пистолет на отлете кончиками пальцев.
— Погоди, Семен. Надо поговорить.
Семен неохотно останавливается.
— Где ты проболтался столько времени?
— Мигдальский задержал, — буркает Семен.
— Искал, о чем говорили?
— Не нашел. Предостерегли меня. Из-за этого поехал кружной дорогой.
— В ту сторону?
— Нет, в обратную.
— Как же так?
— Зарытко не принял товара. Я все привез назад.
Балч задумчиво покачал головой.
— Это был последний ящик?
— Последний.
— Половину раздашь нашим, сразу же. Половину оставим. Пойдешь со мной, Семен…
Уже остыв от гнева, разговаривая чуть ли не приятельским, даже извиняющимся, хоть и резким, тоном, он натягивает куртку и хватает связанные веревкой пихточки. И спускается вслед за Семеном с обрыва, даже не взглянув на нее. Семен тоже не взглянул. Оба исчезают под кронами склоненных сосен. Миг спустя слышится звук мотора.
Пусто. Истоптанный, изрытый снег. От такого снега не веет тишиной и покоем не веет. Она разглядывает снег и корни, нависшие над обрывом. Никого. Тотека нет. То ли сбежал, то ли не хочет показываться. Оно и лучше. Она должна быть одна. И сейчас и всегда. Конец.
Стойкость ли это духа или же она отчаялась и от своей стойкости, и от этого отчаяния, но как долго можно бродить над озером по сугробам? Она, правда, в новых сапожках, но ее пальто не так уже плотно подбито ватином, да и есть хочется. После слишком долгой неподвижности, а затем после этой постыдной борьбы… — нет, надо сделать над собой усилие и больше не вспоминать об этом — ей вроде бы удалось разогреться и обрести бодрость равновесия, но в конце концов ее начинает все сильнее трясти от этой бодрости, надо возвращаться.
Флокс при виде ее сдержанно тявкает и тут же возвращается на свой соломенный половичок. То ли устал от далекой, до самых Хробжиц, прогулки, то ли обижен. Слишком я мало им занимаюсь, болтается чуть ли не все время с чужими людьми, с ребятами, вот и стал равнодушным. Тяжело. Но ничего, переболеем. И вдруг она опять услышала, как Флокс, призывая на помощь, панически лаял сегодня там, над обрывом. Пристыженная, она склоняется к нему и гладит его шелковистые уши. Обижаю я тебя, сиротка. Погоди, мы устроим себе скромный сочельник, ведь мы же проголодались. Устроим сами, никого нам, сиротам, не надо. За день комнату выстудило. Она кладет в железную печку щепки и пару поленьев. Идет в кухонный угол, отгороженный занавеской, изучает свои скудные запасы. Обойдемся сегодня без Павлинки. Да и хорошо, что Павлинка не пристает: небось у самой дел по горло, а может, Тотек что рассказал, уже никак не Семен, вот она и решила оставить Агнешку в покое, деликатная женщина. Семен тоже по-своему деликатен. Будет у нас, песик, грибной суп с перловой крупой и вегетарианские картофельные котлеты, а с соусом или без соуса, это мы еще посмотрим. Хорошо, что у нас есть примус, а то на печурке такое изобилие не уместилось бы. У нас, пан Флокс, зажиточный учительский дом. А как с десертом? Будет. Удивительно вкусное варенье из шиповника — собственная выдумка.
Но и готовка, и еда, и вслед за этим небольшая уборка тоже должны были кончиться. То обидное, что глубоко запало внутрь, пульсируя там темной болью и темным страхом, все равно вспоминается, гнетет, не дает себя обмануть или чем бы то ни было вытеснить. Этот день, хотя он и самый короткий в году, немилосердно тянется и тянется. Ее раздражает приемник, т о т с а м ы й; нет, сегодня она его не включит, да еще и ребятишки зависляковские набегут. К Павлинке она все-таки не пойдет. Если Павлинка уже знает, а она, пожалуй, знает, то тяжело будет видеть ее и выносить понимающе-сочувственное, а может быть, и снисходительно-догадливое молчание. Впрочем, тяжело ей встретиться с любым из тех, кто может знать. Павлинка, хотя и деликатная, а все же долго не вынесет ее отсутствия. Того и гляди постучит в дверь. Или Тотек явится. Ничего не поделаешь, надо бежать из дому! В школе тоже можно читать, проверять тетради, приводить в порядок запущенный дневник… Нет. Не это. Не сейчас. Когда завтра или послезавтра она доберется в дневнике до сегодняшнего дня, то поставит вместо него жирную и, может быть, окончательную черту.
Но и в школе время тянется оцепенело, безжизненно. Она посидела в своей бывшей комнате, переоборудованной в новый, почти уже подготовленный к занятиям класс. Есть даже и доска, она висит на незаметной памятной двери, которая вела когда-то в пещеру из сновидений… (Каким же я была еще ребенком.) Теперь эта дверь — она невольно пнула ее ногой — наглухо закрыта, запечатана доской, и не поверишь, что тут стояла ее кровать. Холодно. Она занялась и классной печью, лишь бы отвлечься, отвлечься чем-нибудь, но едва от побеленной печной стены повеяло первым теплом, как Агнешку понесло во двор, в наконец-то сгустившуюся непроглядную тьму, рассеиваемую только блеском снега.
Тихо, но тишина какая-то непраздничная, затаенная, тоскливая, не такая, как была в Воличке. Где-то далеко лают собаки, но им не вторят возгласы гадающих девчат. Не бегают по садам ребятишки, чтобы обвязывать яблони соломенными жгутами — это будто бы сулит урожай. Еще не все окна светятся, и редко-редко в каком сверкнут свечками рождественские ветки. Там, где забор близок к дому, а ставни не закрыты, Агнешка заглядывает внутрь. Мужчин почти нигде нет, и столы еще не накрыты. У Пащуков кто-то плачет. Окна у них довольно высокие, да еще занавешены от непрошеных подглядчиков желтым ситцем — ведь посиделки у Пащуков знаменитые, — но Агнешка встает на поперечную жердину ограды, чтобы заглянуть через занавеску и узнать, кто же это так жалобно плачет. Ну да, Геня. Старики Лопени утихомиривают ее, утешают, но она горюет над елочкой, которую жестоко кто-то обидел, измолотил, видно, палкой, поразбивал и пообрывал украшения, так всю изуродовал, что смотреть страшно. Обоих Пащуков нет. За столом сидит Герард — расставил локти, уронил голову на скатерть и, кажется, спит; рядом с ним хмурая Пеля — неподвижно уставилась куда-то.
И наконец, последняя изба далеко за деревней, возле самой опушки леса, что тянется отсюда бог знает куда. Бедная, совсем не огороженная халупа, покосившаяся и словно бы засунутая в снежные сугробы. Приземистое окошко над завалинкой не то из палой листвы, не то из хвои зияет безмолвной тьмой. Агнешка стучится и прямо с улицы входит в черноту дома, едва ли не загустевшую от пресной старческой духоты. Из самого темного угла возле печи раздается хриплый спросонья голос:
— Кого бог принес?
— Пришла пожелать вам на рождество здоровья, пани Бобочка. Я знаю, что вы одни.
— Одна, одна, с кем же? Как божьими молитвами сошла с внучки эта парша, ее ровно подменили. От зеркальца не отрывается, не слушается, на месте не посидит. — И, помолчав, добавляет с жалостной тревогой: — Хоть бы знать, вернется или нет?
— Не вините ее, Бобочка. У нее вся жизнь впереди. Не загораживайте ей клюкой дорогу. — Вопреки намерениям прозвучало это излишне резко, и она торопится предотвратить обиду: — Может, зашли бы ко мне, я тоже одна. У вас тут так темно.
— А для кого светить? Господь бог дает день для смотрения, а ночь для слушания. Электричества у меня нет, керосина жалко. Поела засветло кутьи, теперь молитву читаю, с душами покойничков разговариваю, хорошо мне…
— Сегодня, бабушка, сочельник, а не день усопших! Лучше бы коляду запели, «Боженька рождается…»
— Нет, деточка. Ничего тут в Хробжичках не рождается… — Она помолчала, щелкая четками. — С Пшивлоцкой разговариваешь?
— Случается. А что?
— Почудилось мне, как ты постучала и вошла, будто это обратно она.
— Обратно? Она уже приходила?
— Приходила. Явилась, уставилась на меня ровно тронутая, ни словечка не сказала и — в ноги. Пророчить не берусь, но что думаю, то думаю. Да и люди поговаривают…
— Бабушка, — прерывает Агнешка это бормотание, все более словоохотливое и доверительное, — не занимайтесь вы этим, прошу вас…
— Ты что! — рассердилась Бобочка. — Грешна ты, чтоб меня учить. Такая молодая, во внучки мне годишься. Только потому и прощаю тебе и обижать не хочу, — смягчается она снова. На этот раз она дольше щелкает четками. — Ну, ступай себе, деточка, ступай. Бог тебе воздаст за твою доброту.
Агнешка прошла совсем немного, как вдруг услышала позади скрип осторожных, намеренно приглушенных шагов. Она останавливается, и тень позади тоже замирает на некотором расстоянии. У Агнешки пробегают по спине мурашки, все тело цепенеет. До деревни еще порядочно, а снег на тропинке неутоптан. Убежать?
— Эй ты! — окликает она негромко. Тень не двигается. — Отзовись же. — Тишина. — Или уходи! — Тень послушно, но и словно бы с сомнением дрогнула, и какая-то особенная робость этого движения мигом освободила Агнешку от всяких страхов. — Семен!
Он подходит, Агнешка берет его под руку, радуясь живой душе и тому, что это именно Семен.
— Напугал ты меня. Ходишь за мной, как привидение.
— Приходится, — невыразительно бормочет он. — Я в первый же день сказал: одной не годится.
Внезапное мучительное воспоминание о сегодняшнем дне окатывает ее горячей волной. Она отнимает руку. Ощущает всю неловкость и неискренность молчания, возникшего после его слов. Лучше бы она его не подзывала. Лучше бы он оставил ее и шел своей дорогой.
— Можешь за меня не бояться. Иди, ради бога, к Павлинке. Надо… — она хватается за первые попавшиеся слова, лишь бы не разговаривать о том, о чем они оба думают, — помочь ей, заступиться… Правда, что Зависляк бьет ее? Как ты позволяешь? Отзовись же, Семен! Ты что, оглох?
— Я слышу, хорошо слышу. К Павлинке я еще успею, время есть. Только вот провожу вас, одну тут не брошу.
Уж не читает ли он ее мысли? Устыдившись, она сдается.
— Спасибо тебе, Семен. За сегодняшнее, за все.
— Не за что. Я для вас бы… Обидно все это.
— А понятнее ты не можешь, Семен?
— Пожалуйста. Нехорошо сделал комендант, нехорошо.
В глухом бесцветном голосе Семена слышится упрямое осуждение. Но Агнешка предпочитает сменить эту небезопасную тему на что-нибудь маловажное.
— Давно вы вернулись?
— Да порядочно.
Она не отваживается спросить напрямик о том, что ее занимает.
— Выпил?
— Какое там! Все время за рулем, в кабине.
Верный себе, Семен отвечает только на заданный вопрос, не более.
А может, все-таки рискнуть и завести более серьезный, хоть и окольный, разговор. Сейчас темно, лиц не видно, такая возможность может больше не представиться.
— Небось ты уже очень давно знаешь коменданта.
— Давно. Еще с партизанских времен. Занесло меня в его края, и он подобрал меня, раненого. А потом воевали вместе до самого конца. — Он замолк, но от чувства горечи потребность в признаниях стала еще сильнее, и это заставило его расслабить слишком уж затянутую подпругу. — Не разлучались. Над Вислоком нас даже ранило обоих сразу, одной шрапнелью.
— Он мне как-то рассказывал про этот Вислок. Только не сказал, что…
— А что ему было говорить? Я тогда по пятам за ним ходил, как теперь вот за вами — оберегал. Когда он по ночам в деревню бегал. В тот раз возвращался он утром в лес, в нашу часть, невыспавшийся… И у нас было тихо, и за рекой, и вдруг как загрохочет, засвистит, затрещит… Какой-то шальной снаряд, один-единственный… Вот и оказались оба в госпитале. С тех пор как поправился, он и начал так сильно…
— Что же ты не помешал?
— Пустяки. Его дело. Да что там?.. Тогда никто себя не жалел.
— По порядку, Семен. Ты пропустил…
— Что?
— Ты дошел до госпиталя. Что потом было?
— Потом коменданта… перевели, а я уж сам подал рапорт, чтобы и меня тоже.
— Перевели! Ты не все мне говоришь, Семен.
— Тяжелое это дело, да и не мое. Он вам сам расскажет.
— Ты уверен?
— Расскажет. Беда всегда за лучшими охотится. Беды стыдиться нечего.
— Всегда ты его защищаешь.
— Я только за хорошее защищаю, за плохое не стану. Я не злопамятный, но помнить — все помню, и хорошее и плохое.
— Ты, Семен, из-за сегодняшнего не переживай. Он дурного не думал, а то, что взорвался так, хотел напугать… это ничего не значит, точно тебе говорю, я знаю.
Семен внезапно останавливается:
— Ничего не значит? А то, что он вас…
— Семен!
— Это я его защищаю? — Клокочущая в Семене обида вдруг срывается с тормозов. — Не я, а вы его защищаете! Жалко мне вас! Сегодня, как только вылез он из машины, как только ее увидел, так ей все и р а с с к а з а л. При мне! А теперь сидит у нее, рождество встречает! У Пшивлоцкой. Противно. Вот и вырвалось. Лучше вам знать.
Похоже, будто он сам испугался сказанного, потому что едва он это вымолвил, как сразу отстал от нее шага на два. И они идут молча.
— Жалко, Семен, — тихо говорит Агнешка самой себе, не оборачиваясь к нему. — Ты, Семен, тоже изменился, не узнаю я тебя. Что было, то было, ничего не поделаешь. Только никогда, никогда не говори со мной так.
Может, он и не услышал, потому что они спрямили по тропинке дорогу и уже вышли к замку, откуда до них все громче доносится густой и нестройный гул возгласов и пения. Они проходят мимо развалин, видят мигающие полоски света в щелях ставен, улавливают в пении две разные мелодии, словно бы братающиеся в приступе пьяного доброжелательства. Среди безмолвия ночи, рождественской ночи, в этой хриплой фуге, развеселой и вызывающей, Куба пьет с Якубом, Якуб с Миколаем и пастырями вифлеемскими. Это Зависляк и вся его компания справляют сочельник. Вот чем объясняется отсутствие мужчин в домах, мимо которых проходила Агнешка. Вот, значит, какое разрешение дал Балч в ответ на ее горячую просьбу. «Половину раздашь нашим ребятам», — снова слышит она его приказ. Но это воспоминание не утверждает ее в своей правоте, своей обиде, а, напротив, сражает неожиданным ощущением вины. Она не сумела, а в душе, возможно, и не захотела направить сегодняшний разговор по спокойному руслу, довести спор до рассудительных решений. Не было в ней ни бескорыстия, ни искренности. Вправе ли она отрекаться от своих мыслей, а главное от того желания, с каким она ждала, чтобы он очнулся от задумчивости там, над могилами павших? Она разозлила его, пробудила в нем упрямство и гордость своими притворными нравоучениями. «За этим ты пришла?» — спросил он ее. И был прав. Сочельник. В ночной тишине раскатывается песня. Песня из притона пьяниц, который она сама же и заселила вновь. Кошмар.
— Может, зайдете к Павлинке? — робко и умоляюще спрашивает Семен уже на школьном дворе.
— Ступай, Семен.
Она подождала, пока дверь за ним со скрипом закрылась. Потом потихоньку проскальзывает в сени и осторожно поворачивает ключ. Уже на пороге ее обдает вместе с теплом смолистый дух пихты. Она ничего не видит — отблеск не погасшей еще печурки слишком слаб, но ей все же чудится, что в комнате что-то изменилось. Она щелкает выключателем, но свет не загорается, и ее охватывает на миг тоскливая злоба: вот даже как! Флокс, странно и кротко скуля, поднимается с половичка и бредет к ней. Ты что так дрожишь? Проголодался? Ну, погоди, мы тебя согреем… В темноте она снимает пальто и бросает его на кровать, зажигает примус и ставит на огонь кастрюльку с остатками супа. Машинально отмечает про себя, что приемник у Пшивлоцкой играет сегодня громче обычного, слишком громко. Черт возьми, нет там, что ли, никого?.. Из небрежно настроенного приемника вырывается многоголосый сумбур танцевальной музыки, коляд, колокольного звона, свиста и воя. Но вот из хаоса выделяется чистая и выразительная мелодия. Кажется, Моцарт. Надо найти свечу.
Снова чиркает спичка, но огонек гаснет от чьего-то неожиданного и резкого дуновения. Крик, не успев раздаться, застревает в горле, тело цепенеет от ужаса. Он стоит рядом с ней на коленях, обнимает ее бедра, прижимает голову к ее животу. Невырвавшийся крик переходит в протяжный вздох. Гул, пустота. И вдруг, помимо воли и сознания, ее руки обхватывают его колючую голову, она наклоняется и ее губы прижимаются к плотным коротким волосам, пахнущим диким ветром. А ее пальцы еще раньше успели добраться до шрама на темени, отчетливого на ощупь. Она замирает. Горячая волна растроганности. Он шевельнулся, поднял голову, и на нее сразу повеяло едким, ненавистным запахом. Она резко оттолкнула его, он едва не упал. Агнешка отскакивает за стол. С глухим тяжелым вздохом Балч поворачивается. Она слышит, как он пятится к двери, к той самой двери, которую она так хорошо заперла и завесила. Через нее-то он и вошел. Он уже у Пшивлоцкой. Щелкает регулятор приемника. Тишина. Дрожащими еще руками Агнешка ищет на столе укатившуюся свечу, спички, и вдруг ей приходит в голову идея, решительная и злая. Непреодолимое искушение приказывает ей: подойди к этой самой двери, она приоткрыта, не ты ее открывала, не тебе и отвечать, и послушай или подслушай, теперь уже все едино, все равно ты погибла.
— Я, кажется, заснула… Напилась, что ли? — Приглушенный смешок, фамильярный и многозначительный. — Ты выходил?
— Да.
— К ней? (Без удивления и упрека, словно бы они договорились еще раньше и ему оставалось лишь подтвердить.)
— Да.
— Сказал ей?.. — И после короткой паузы, чтобы увериться, что он ее понял: — О нас?
— Да.
— Да, да, да… — Она дразнит его, но нежно. Ленивое, интимное бормотание, шорох. Она, видимо, приподнялась на тахте. Звук поцелуя. — Ответь же. — С благодушной иронией: — Елочка ее утешила?
— Плачет от счастья.
— Елочка — это в самый раз для нее. Так ей и надо. Кто ее сюда звал?.. (Свет ночника.)
— Погаси, Лёда.
(Словно бы момент некоторой растерянности. Свет гаснет и одновременно слышится стук деревянной дверцы.)
— Что ты искал в шкафу?
— Ликер. Любишь ты прятать.
— Мой лев… (Смешок, безмолвные нежности.) Ты доволен?
— Очень.
— Я тоже. Я так рада, Зенон, что мы опять понимаем друг друга. — Голос ее внезапно меняется, становится глубоким то ли от беспокойства, то ли от чувства. — Я тебе еще не сказала, но сейчас скажу.
— Погоди. Время есть. Ты коменданта этого знаешь? (Снова растерянность, в которой угадывается и подчинение, и неискренняя, неохотная покорность.) Того самого коменданта. Скажи. Чего он от тебя хотел на самом деле?
— Женится, старый дурень… (Пренебрежительный смех.) На свадьбу нас приглашает, меня и тебя… Старый дурень… (И опять смех, но неискренний, что-то в нем скрывается, в этом смехе — облегчение, тревога?) Мой лев… Свадьба… (Поцелуй.) Наша свадьба… Отвергнутый ты мой, усталый… Забота тебе нужна, внимание…. (Не толкнул ли он ее? Не отпихнул ли? Фраза оборвалась вдруг на удивленном вскрике, вскрике боли. И такой звук, будто Лёда пошатнулась.)
— Ну как, Лёда? Может, хватит? Позабавилась?
— Ты о чем?
— Послушай. (Тон вроде бы не изменился, и все же это другой голос, враждебный.) Дам тебе хороший совет. Пиши свои доносы сразу набело…
— Да ты что, Зенон!
— …или высылай черновики тоже. Впрочем, я и без этого знаю.
— Да как ты смеешь!
— Как? Так! Получай, сука, получай!
Одновременно раздается плоский, как щелканье кнута, звук, и сразу же слышится глухой удар. Агнешка непроизвольно сжимается, закрывает голову руками, но, хотя уши ее закрыты, она слышит и другие удары, и грохот мебели, опрокидываемой преследователем и преследуемой. Флокс вскочил, прижался к Агнешке, тявкнул — она поспешно стискивает руками его пасть, прижимает его морду к себе.
— Хам! Не трогай меня.
— Эх ты, артистка! Писательница! Получай за хама.
Снова удар, треск тахты и тяжелый звук падающего тела.
Тишина.
— Хватит?
Молчание.
— Бандит. — В хриплом, холодном и теперь почти спокойном голосе Пшивлоцкой не слышно слез. — Ты мне за это ответишь. Ты у меня еще наплачешься. — И уже криком: — Пошел прочь! Убирайся.
— Я уйду, когда пожелаю. Зажги свет и дай ликер.
Молчание.
— Слышишь, что говорю?
Загорается свет.
Агнешка дрожит как в лихорадке. Она с трудом находит щеколду и закрывает дверь. Отыскивает на ощупь пальто, надевает и застегивает его уже в сенях, и тут вдруг до нее доносятся нереальные для такой минуты, словно бы пришедшие из иного мира голоса — это поют дети у Павлинки незатейливую, как домотканый холст, коляду под серебристый аккомпанемент Семеновой гитары.
Печь в классе остыла. Она закрывает дверцу поддувала, удивляясь мимоходом тому, что человек даже во время самых тяжелых переживаний способен заниматься такими хозяйственными мелочами. В тот далекий день, вернувшись в сожженную Воличку и найдя Кшися в погребе, она, беря его на руки, прихватила заодно и корзину картошки, приготовленную еще матерью, — авось пригодится… Поискав глазами, куда бы присесть, и опустившись в конце концов прямо на пол возле побеленной двери, которой, можно сказать, уже не было, откинув голову к классной доске, она делает на свой счет еще одно открытие: похоже, что ее мука ищет утешения, сочувствия, возможности излиться непременно в предельной близости к своей первопричине, отвергая все остальные отрезки пространства. Страдание ее таково, что от него может избавить лишь тот, кто его причинил, излечить от обиды может только сам обидчик. Но его нет, к несчастью и к счастью, за этой дверью тихо, все еще тихо. Заполнить время одним страданием невозможно, это тяжело, несмотря ни на что, надо жить, все как-нибудь утрясется, опять станет обычным. Но пожалуй, будет лучше еще раз проверить уроки. Она кладет на колени стопку тетрадей, достает красный карандаш. Каких домашних животных я знаю, у нас есть кролики, куры и кошка, все на «к», а птицы — тоже животные? А козу нашу никак не зовут. Опять корова, корова, я приручил ежа, ну и ну. Петрек Оконь, а ведь он кидал в Астру зажженную паклю, конь наш пришел с войны, но подох, а Рекса кто-то убил; опять корова, наконец-то прошли коровы, за ними появились Флокс, Астра и Рекс, а вот, поднимая частый топот, от нового каменного здания школы, такой далекой, будто видишь ее в перевернутый бинокль, бегут дети, много детей, половодье детских голов; добежав до Агнешки, они разбиваются на два омывающих ее потока, будто она скалистый утес. Агнешка не может двинуться, кто-то стоит перед ней на коленях, она не может узнать лица, этого жестко вырезанного овала, пустого, лишенного черт, безглазого, глыбу тумана, плотного тумана… Лампа гаснет, стук…
Лампа спокойно горит, как и горела. И грохот был не здесь, а за дверью, чуткий спросонок слух еще удерживает его в ушах. Значит, он вернулся домой, он у себя. То ли случайно, то ли нарочно, со зла, он опрокинул какой-то тяжелый предмет и теперь глухо сыплет проклятия. Он совсем рядом, на расстоянии шага, он вешает свою куртку на гвоздь, вбитый в эту самую дверь, слышно, как расстегивает пуговицы, шуршит одеждой. Он все еще стоит у двери, шарит по ней руками, потом тяжело наваливается, и слышно, как обессилевшее тело соскальзывает по двери на пол. Тишина, и сразу же — шумное дыхание спящего. Удивительно, насколько она не удивлена тому, что он здесь, совсем рядом, такое повторится нескоро, может быть, и вовсе не повторится. Наши сны разминулись на минуту. Но все-таки мы встретились сегодня еще раз. Я бодрствую над твоим пьяным сном. Я погибла. Но нет. Хватит. Я научусь ненавидеть тебя по-настоящему.
Стук с крыльца. Раз он здесь, бояться нечего. Агнешка вскакивает, проходит в первый класс, прислушивается. Кто-то нетерпеливо трясет щеколду.
— Откройте! Откройте! — Это голос Марьянека.
Агнешка поворачивает ключ, отпирает. В дверях еще и Тотек. Он сразу же тянется к выключателю, но Агнешка хватает его за руку. Лучше им не видеть ее лица, не надо. Хватит им света из дверей второго класса. Этот свет падает на лица обоих мальчиков, и они кажутся Агнешке, все еще охваченной виноватым страхом одиночества, посланцами из мира детства, добрыми вестниками.
В полутьме Тотек находит взглядом ее глаза, смотрит на нее понимающе, словно взрослый, а Марьянек, размахивая своим Фонфелеком, уже бесцеремонно хватает ее за руку и тянет на крыльцо.
— Ищем вас, ищем, — говорит он, — все уже такие голодные, что ой-ой-ой!
— Его нет, — шепчет ей Тотек. — И Зависляка тоже. И мама не пришла, опять заболела. — И, наклонившись к ней еще ближе, признается с мрачным блеском в глазах: — Я их ненавижу, ненавижу.
— Не говори так, — отвечает ему Агнешка тоже шепотом. — Не думай об этом.
— Постойте! — останавливается Марьянек. — Может, вы еще ни с кем не ломали облатку…
Он достает из кармана куртки уже немного раскрошившуюся облатку и вместе со своим Фонфелеком подносит в обеих ладонях Агнешке. И во второй раз за этот день — но теперь уже добровольно и едва сдерживая подступающие к горлу слезы — Агнешка подчиняется чужому чувству.
Неделю тому назад, тоже в воскресенье, в Хробжицах был выездной медосмотр. А сегодня он проводится в Хробжичках. Весть эту принес от Збыльчевских, вернее, привез, лихо прикатив на мотоцикле, Юр Пащук. Впрочем, он выбрался не ради этой новости, было у него и свое дело. Как только Терезка Оконь распрощалась без особых переживаний с родней, не столько опечаленная разлукой, сколько озабоченная своей будущей жизнью, Юр погрузил ее вместе с небольшим чемоданом на седло позади себя и покатил в Бялосоль. Туда уже переехал сразу же после свадьбы Ромек Кондера, и с середины января — кто бы мог подумать, что он станет такой важной фигурой на курорте? — он возит и водит курортников или просто отдыхающих к окрестным памятникам старины. Начитался парень книг, и никто ведь не заставлял, наездился, практика у него есть, он всегда был горяч на всякое дело, организатор — вот и пригодилось. Кто знает, что еще получится из этого Ромека, рассуждает вслух Павлинка, чего он еще достигнет. Только женился он больно рано, поторопился, но что поделаешь, такая теперь дурацкая мода, женятся чуть ли не детьми, а потом одни слезы. А может, еще и по-хорошему обойдется, Ромек и Терезка — оба рассудительные, зарабатывающие, Терезке тоже работы в санатории хватает, Бобочка только вчера вернулась из Бялосоли от своей родственницы и уже раззвонила, что видела там Терезку всю в белом, словно докторша. Она и еще кое-что там разузнала: молодые, дескать, на честное слово сошлись, в учреждении повенчались — что это за венчание? Не то что Юр с Ганкой, те такую свадьбу справили на крещение, что люди и по сей день вспоминают, особенно Пащуки, и свадьба была что надо, с ксендзом, и даже оба солтыса на мировую пошли и тарелок там побили десятка три, не считая всякой другой мелочи, а мать Ганки хоть и с гонором баба, хоть и любит пыль в глаза пускать, но о таком убытке все горюет, скупа уж очень. И Ромеку своему так и не разрешила жениться на Терезке — нищенка, дескать. Вот Ромек и сбежал. Ну, скажите, Павлинка разгибает на миг спину, поднимая лицо от квашни, что за человек эта Бобочка, до всех ей дело, ходит из дома в дом и сплетни разносит, язва этакая, пусто-звонка.. Все на веру! — повторяет Павлинка то, что показалось ей самым обидным. Смешная она, Павлинка. Не столько возмущают ее эти сплетни, сколько хочет она похвалиться и поделиться собранными новостями. Сразу видно, что вчерашняя суббота не обошлась без посиделок у Пащуковой. Ага! Еще одно! Знаете, этот Зарытко из Джевинки под суд попал.
— За что? — проявляет наконец интерес Агнешка.
— А за то, что жулик, — удивляется Павлинка ее неосведомленности. — Еще в Хробжицах воровал. Общественное крал, — поясняет она, — не то чтобы ночью по домам. Так оно или иначе, только теперь все всплыло наружу — и теперешнее и прежнее. Учителя из Хробжиц уже вызывали свидетелем.
— Збыльчевского? Только его?
К счастью, Павлинка не поняла смысла ее невольного возгласа. Злоупотребления, растраты — словом, собственные провинности Зарытки, больше ничьи. Однако та единственная тень, что угрожала чем-то неопределенным, теперь вопреки всем приметам побледнела и, пожалуй, исчезнет вовсе. Значит, доносы Зарытки на Балча, а вероятно, и на нее, видимо подсказанные каким-то образом Пшивлоцкой, были, конечно, средством отвлечь внимание от себя, втереться в доверие. Стяжать похвалы за бдительность и рвение. Вот чем это кончилось. Хорошо, радуется Агнешка бессознательно, уже забыв о чужих тяжбах, что я никому не доносила, никого не звала на помощь. Я не краду, бояться мне нечего, пусть каждый занимается своей работой, какое мне дело до этой маленькой подпольной винокурни, которую то открывают, то закрывают, я не обязана о ней знать, я могу о ней не знать, у меня свои обязанности, с меня хватает — у меня школа. Каждый имеет право — милости просим! — провести у нее обследование. Недавно ей снова нанесли визит, приехали совсем другие пан Икс и пани Игрек, помоложе, — ну и что? Похвалили ее, не могли не похвалить, и на этот раз в самом деле заслуженно: в двух комнатах занимается в две смены четыре класса, проводятся дополнительные занятия с подростками, есть вечерняя школа, женский кружок вышивания, кружок по ликвидации неграмотности, о чем не слышали раньше даже Збыльчевские, самодеятельная выставка на тему «От сохи к трактору»… Мало? За пять-то месяцев? Нет, признали, не мало. Очень удивлялись и обещали помочь развитию такой заброшенной, но такой активно действующей точки. Пусть помогают, опять же их дело. Что же, выходит, она должна была сводить их в берлогу Зависляка? Или дать им почитать свой дневник, где изо дня в день ведутся личные споры с самой собой да найдется и кое-что постыднее? «Ах, простите, — вспомнили они вдруг, — вам привет от Травчинского». — «Спасибо, ему тоже». — «Просил узнать, не нужна ли помощь». — «Спасибо, нет». Чем ей поможет Травчинский? Разве он или кто бы то ни было сумел бы понять, каким трудным было для нее то время, которое она окрестила для самой себя в дневнике периодом двойственности, длившимся начиная с сочельника восемь недель… Уже восемь, всего восемь. Она погрузилась в школьные дела и с каким-то ожесточением самоубийцы не позволяет себе ни минуты бездеятельности. Это время пролетело с такой ошеломляющей быстротой, что она не успевала на бегу взглянуть на стрелки часов, а числа в календаре слились в сплошную черную ленту с красными точечками воскресений. Но есть и другое время… Вчера Томек Зависляк на уроке арифметики подсчитал на доске, что 8 недель = 1344 часам = 80 640 минутам, дальше она уже сама вычислила: = 4 838 400 секундам. Она внесла эти цифры в дневник. Каждая секунда — это маленький стилетик и капля крови. Нет, не так. Это точка отсутствия и лишения. Как вздох в безвоздушном пространстве. А время, которое причиняет боль и не дает дышать, тянется, как пожизненное заключение. Только на той пресловутой свадьбе у Кондеров они и раскланялись издали, с разных концов длинного стола. Она сидела в безопасности — между Збыльчевскими, Пшивлоцкой не было. Что-то недоброе творится с Лёдой, она всех избегает, за прилавком стоять не может, запирает лавку задолго до срока, если вообще соблаговолит ее открыть чуть ли не в полдень. Тотека выставляет под любым предлогом из дому, хочет быть одна, все одна и одна…
— Говорю я вам, говорю, — смеется Павлинка, — а вы о чем-то задумались.
— Прости. Командуй, что делать.
— Нашли тоже командиршу! — протестует Павлинка. — Только вот Гельку незачем так укачивать, уже взрослая барышня. — Агнешка, слегка смутившись, послушно снимает руку с коляски. — И подкинь в печь поленьев, золотко.
Смешная она, Павлинка, милая. Уже не стыдится Агнешки, как прежде, не стесняется, любит ей рассказывать про то и про другое и больше не отказывается, если Агнешка предлагает помочь ей по хозяйству, ко всему допускает. Они с нею хорошие, дружные соседки, потому что у Павлинки характер такой, что позавидуешь. Ни одной обиды подолгу не помнит. Сегодняшнее воскресенье началось у нее с лютой сердитости — где это видано: хлеб в праздник печь. А приходится. Еще вчера лежали в чулане две буханки — и нет. Небось Януарий, не сказав, унес своим пропойцам на закуску. Вечное его озорство… Будто нельзя найти занятия получше. Убрать за коровами, одеть и накормить ребят. И Астра воет с голоду, и щепок наколоть некому. Но как только она отвела душу, выговорилась, спихнула с плеч самое срочное, выставила старших ребят из дому, так сразу же к ней вернулось ее обычное настроение. Приятно смотреть, как медленными, но умными и рассчитанными движениями она месит тесто. Руки у нее не только сильные и нежные, но чистые и добрые. Все движения у нее добрые: головы, плеч, пышной груди, мышц живота под тесемкой передника. От нее дышит нежностью и спокойствием. Вкусно есть хлеб, замешанный Павлинкой. Это дружба. Дружба с первого взгляда. Нужно ценить такие приобретения и подарки, нужно уметь им радоваться. В них лекарство и утешение.
— Вы так разглядываете меня, — улыбается Павлинка и левой рукой, меньше испачканной тестом, поправляет по благовоспитанной привычке косынку на льняных волосах и слишком спустившийся вырез на груди. — Ну и теплынь… Будто весна на носу. Раскрыла бы окна, да тесту тепло нужно.
— Балует нас февраль, обманывает. Но весна тоже придет, Павлинка. — Агнешка украдкой взглядывает на часы. Время еще есть, детям она обещала прийти в десять. Доктора приедут не раньше полудня. — Схожу дров принесу.
Януарий, уже вошедший в сени, отступив на шаг, пропустил ее, но не поздоровался. И Павлинке не сказал ни слова. Подошел прямо к буфету, застучал по очереди всеми дверцами, рыщет по ящикам. Прошла не одна минута, прежде чем он буркнул, не оборачиваясь:
— Дрожжи нужны. Где дрожжи?
— Не видишь, что ли? В тесте.
— У тебя еще есть. Отдай по-хорошему.
Ручкой ложки Павлинка соскребает с пальцев тягучее тесто, потом натирает ладони мукой, чтоб не были липкими. Сухими руками она охлопывает сверху тесто, бегло крестит его, закрывает квашню и приваливает ее сверху периной. Все это спокойно, неторопливо.
— Слыхала? — не унимается Януарий.
Теперь она взглянула на него, выпрямила натруженную спину, вздохнула.
— Бросил бы наконец, — негромко, увещевающе говорит Павлинка. — Сам видишь, хлеб я затеяла, ведь знаешь, что нету. Хлеб нам нужнее, а муки мало. Март подходит, время о саде подумать, о парниках… — Оборвала на полуфразе, подошла к нему, осторожно погладила по рукаву. — Не о том сейчас люди думают, чего бы им выпить, у всех на уме другое: хватило бы еды.
— Много ты знаешь, кто о чем думает.
— Невелика разница. Жалко мне смотреть, как ты время зря проводишь.
— Дрожжи давай.
— Нету. Сядь, отдохни, супа тебе разогрею или кофе — что хочешь.
Он моргнул исподлобья кровавыми белками:
— Не хочу. Ты даже хлебом меня попрекаешь…
— Побойся бога!
— …поэтому и пахать больше не стану на твоих ублюдков. Хватит!
Она отшатнулась назад так стремительно, будто ее ошпарили. И сразу же к ней вернулась утренняя злость.
— Ты меня не оскорбляй! — повысила она голос. — Дети мои, правда, но дом тоже мой, и коровы, и половина земли. Другая половина твоя, вот и подавись ею.
— Думаешь, я тебе батрак, рабочая скотина?
— Беспутничаешь ты, а не работаешь. Совсем ума лишился, оттого что Лёда тебя не хочет…
Одним прыжком он подскочил к ней, сорвал с нее косынку. Сгреб волосы в кулак, потащил ее, непокорную и отбивающуюся, к лавке, откинул перину и ткнул несколько раз головой в квашню. Разбуженная Гелька залилась отчаянным ревом. Чувствуя, как с треском выдираются волосы, извиваясь от жестокой боли, Павлинка вырывается из рук Януария, и тут возвращается Агнешка с охапкой длинных крепких поленьев для хлебной печи.
— И вечно ты озоруешь, Януарий… — пытается улыбнуться Павлинка, но голос у нее дрожит, губы трясутся.
Зависляк злобно стрельнул глазами, сгорбился и, слова не сказав, вышел.
Павлинка торопливо повязывает платочком растрепанные волосы. Она позволяет Агнешке обнять себя, молчит, тяжело дыша, и ее напрягшееся от страха тело расслабляется.
— Ну чего ты стыдишься, зачем притворяешься, Павлинка? Я же все вижу.
Плечи Павлинки, которые гладит Агнешка, вздрагивают раз, другой… Она уже не может сдержать обиду. Падает на скамью, прячет лицо в перине, прикрывающей тесто, испускает стон, высокий и протяжный, на одной ноте, ну в точности песенный зачин, потом стон переходит в безудержный вопль, в обычный плач, обильный и заунывный, перемежаемый словами отчаяния, которое так долго вызревало и набухало слезами в постоянной скрытности.
— Миленькая моя… Когда же конец этой муке?.. Никакого нет спасения… Одно и то же, одно и то же…
С внезапной решимостью Агнешка наклоняется к ней.
— Будет конец, должен быть. Сегодня же напишу.
Павлинка тут же поднимает голову. Даже слезы на глазах мигом от страха высыхают. Она горячо хватает Агнешку за руку:
— Что угодно, только не это. Помилуй бог. Не хочу.
Чего же тогда ты хочешь, Павлинка, размышляет чуть позже вконец угнетенная Агнешка, взбираясь на косогор возле замка, бредя к условленному месту. Все боятся. Видно, на каждом лежит меньшая или большая доля темного соучастия в этом зле. В последнее время казалось, будто в клубе поутихло, поугасло. Одна видимость. Приближается их пресловутая геройская годовщина — вот и новый повод для пьянок. Не поговорить ли еще раз с Балчем? Скоро десять, ребята уже ждут. Если Семен случайно упомянул при Балче о ее условленной встрече с ребятами, то Балч, пожалуй, появится где-нибудь поблизости. Она задержит его, заведет разговор, в конце, концов, пригрозит. Пускай наконец эта история кончится, а не то, не то… Все это тлеет, будто огонь на торфяном поле. Ну и пусть его тлеет, меняет она вдруг собственное же решение, уже устав и потеряв терпение от своей беспомощности, пусть гасят сами, если охота. Даже Павлинка не велит мне вмешиваться, даже она, такая толковая.
Лучше осмотреться вокруг, порадоваться сегодняшней обманной весне, пока опять не ударили морозы. Чудесно. За несколько дней оттепели стаял чуть ли не весь снег, сильный теплый ветер осушил дороги и клочья голой земли. Ветки, еще закоченелые, все же чуть порозовели вокруг тех бугорков, что должны стать почками. Рыжая летошная трава греется на солнышке, еще бессильная, но уже проснувшаяся. Там на берегу, где руины, озерный лед оттаял полукругом, обнажив сверкающий серп воды. Здесь-то и ждут ее ребята: склонились голова к голове над самой водой, чтобы миг спустя перебежать на другое место и снова склониться над искристыми от солнца мелкими волнами.
— Чем вы тут развлекаетесь?
Растерявшись, оробели. Марьянек, наиболее уверенный в ее доброте, откликается первым:
— Мы взяли в классе «Колумба».
— Вы нам обещали показать, — торопливо вставляет Тотек, — плавает он или нет.
— Кажется, вы уже сами себе показали. И как? Плавает?
— Вот посмотрите, — кричат ребята, поняв, что она не сердится.
Они расступаются, открывают вид на воду. Кораблик уверенно держится на поверхности, плывет мелкими рывками, мачты и паруса нерешительно клонятся то назад, то вперед. Отблески солнца обсыпали кораблик дождем золотистых искорок.
— Не уплывет, — успокаивает Варденга, — лед его удержит.
— Поиграли и хватит. Поднимемся теперь повыше, посмотрим на дорогу.
Марьянек послушно подогнал «Колумба» прутом к берегу.
Новое огорчение:
— Когда же доктор приедет?
— Приедет. Подождем.
Балча нет. Может, еще появится. Подождем.
Сверху видна широкая петля дороги, лес и опять дорога, протянувшаяся по плотине над озером до самых Хробжиц. Как и на всех остальных экскурсиях и прогулках, театральный бинокль Агнешки пользуется постоянным успехом и путешествует из рук в руки. Даже очень знакомый предмет, приблизясь к самым глазам, удивляет и забавляет, а к тому же тут, не дожидаясь просьб, все время что-то рассказывают, причем дети даже не подозревают, что присутствуют на исподволь подготовленном уроке произношения и пересказа.
— В Хробжицах опять строят дом, красный.
— Красный, потому что из кирпича, каменный.
— Кругляков навозили к озеру — для нового парома.
— Неправда. Парома не будет. — Это говорит Уля.
— Будет. Откуда ты знаешь, что не будет?
— Бабушка сказала.
— Много твоя бабка знает. Мой папа получше разбирается.
— Поживем — увидим, — успокаивает Агнешка спорщиков. И Варденге: — Погляди теперь ты, Тосек.
— Э-э-э, на что? Неохота.
— Тебе скучно?
— А чего мне там смотреть. Я сам туда пойду. С братом пойду, с Мундеком, нынче же. Конца урока не могу дождаться, — отстраняется он надменно.
— Хорошо. Потом расскажешь.
— Это он доктора боится, — догадывается Элька.
— Глупая ты, вовсе нет! — Варденга так рассердился, что все его веснушки потемнели. И миг спустя: — Дай-ка бинокль! — Но, разочарованный, он тут же отнимает его от глаз. — И чего там хорошего? — кривится он. — Поля и поля, снег и снег, а по снегу черные полосы.
— Марьянек. Что это за полосы?
— Это межи.
— Петрек. Как вычислить площадь прямоугольника?
— Помножить короткую сторону на длинную. Только сегодня воскресенье.
— Не бойся. — И, озаренная неожиданной идеей, Агнешка сообщает: — Как только станет совсем тепло и сухо, каждый из вас измерит у себя на поле площадь межей.
Ропот отчаяния.
— Это не так страшно, — успокаивает Агнешка, — я вам помогу. Потом у себя в классе мы сложим сумму площадей и пересчитаем в ары.
— Зачем? — округляет глаза Варденга.
— Подумайте сами зачем. Скажи, Яцек, что растет на меже?
— Трава.
— Правильно. А много там травы?
— И коза не наестся, — пренебрежительно фыркает Элька.
— Вот именно. А когда все сосчитаем, сможете рассказать дома, какие вы хорошие геометры.
Марьянек уже открыл было рот, но вопроса так и не задал, а вместо этого закричал не своим голосом:
— Заяц! Заяц!
Что-то метнулось рядом с ними, промелькнуло белесым пятном и скрылось в развалинах. Несколько мальчишек помчались вслед за видением — ведь это всегда интересно.
— Марьян, — поддевает брата Томек, — может, это был гномик, а не заяц?
— Может, и гномик. Гномики тут тоже водятся, — сообщает малыш, но его улыбка, неуверенная, хоть и упрямая, говорит Агнешке, что Марьянек теперь уже не столько верит своим словам, сколько рисуется навязанной ему и в конце концов полюбившейся ролью. И ей становится грустно.
Она помнит, как разговаривала с ним первый раз при Балче. Сегодня Балча нет. И хорошо. Нечего об этом думать.
— Когда мой дядя умрет, — мечтает вслух Элька, — я переделаю наш сад в большой-пребольшой крольчатник. Ангорских кроликов разведу.
— Как это? — неприятно удивлена Агнешка. — Почему это дядя умрет? Он же здоров.
— Но он старше меня, — безмятежно объясняет Элька. — Ничего не поделаешь.
Чтобы подавить рефлекс неприязни, Агнешка напоминает себе, как Элька заботилась об Астре и Флоксе.
— Ты ведь любишь животных, правда?
— Очень. А больше всего кроликов. И шкурки будут, и мясо, а с ангорских — и шерсть.
— Эй, Элька, — вмешивается Петрек Оконь, — у вас хлеб пекут в воскресенье. Это грех.
— Подумаешь! — говорит Теофиль. — Все равно ада нет.
— Нет — и не болтай! — одергивает его Агнешка, внезапно опечалившись и потеряв задор. Она забирает бинокль у Гени Пащуковой и осматривает местность, сперва по эту, потом по ту сторону озера. На дороге возле Хробжиц какая-то черная точка — не санитарная ли это машина… — Что там у вас опять? — нетерпеливо оборачивается она к детям. Ничего особенного, очередная маленькая сенсация. Одинокая, слишком рано проснувшаяся пчела запуталась в Улиных волосах. Уля кричит, прыгает, бьет себя руками по голове.
— Погоди, не двигайся. — Сонно молчавший до этого Тотек хватает Улю за локоть. — Убьешь. — Он осторожно перебирает пальцами черные пушистые пряди волос, освобождает пчелу и дает ветерку унести ее. Пчела скрылась за разрушенной стеной, и внезапно ее замирающее жужжание обернулось там, где она исчезла, человеческим криком. Одновременно появляются мальчишки, погнавшиеся за русаком, еще издали крича наперебой:
— Что там делается! Возле клуба! Драка будет!
— Тотек! Элька! — сразу же принимает Агнешка решение. — Отведите всех в класс. И ждите меня там.
Не выбирая тропинок, она мчится по крутому склону вниз. Добегает до угла пристройки, огибает его. Она уже отчетливо слышит возбужденные нестройные голоса. Наконец видит и людей. Возле приоткрытых дверей стоит, расставив руки, Зависляк и обороняет вход. Его плотно обступает кучка мужчин, есть тут и несколько женщин.
— Отдай рожь, Зависляк! Хлеба нет.
— Отдай ячмень.
— Отдай свеклу. Коровы голодают.
— Люди голодают! Чем сеять будем?!
Сквозь эти крики прорывается глухо бубнящий голос Зависляка:
— Отдай, отдай… Пустой разговор… А что сами пили? Рожь пили, ячмень, свеклу…
— Нам прибыль обещали, барыш! — горько и язвительно обрывает его Пащукова… — Где он, этот барыш?
— Не ори, Анеля. Не бабьи это дела.
— Тоже мне умники, пьяницы, бандиты! А ты, Зависляк, хуже всех!
— Утихомирь бабу, Пащук, не то…
— Только тронь, нечистая сила!.. — Пащукова подскакивает к Зависляку. — Получай сам!
Меткий сочный плевок попадает прямо в грудь. Януарий заносит над Пащуковой кулак. В тот же миг Пащук, как-то чудно подпрыгнув, выбрасывает вперед деревянную ногу и откидывает Зависляка к стене. Вырвался чей-то смех, торжествующий, горловой. Зависляк, вне себя от унижения, разбегается для новой атаки. И вдруг замечает Агнешку. Останавливается. Все оборачиваются туда, куда он смотрит. Воцаряется напряженная тишина. А может быть, это пристыженность.
— Вам тут кого? — В вопросе Зависляка слышится плохо скрываемая неприязнь.
— Вас всех.
— По какому делу, если не секрет?
Они мне не верят, поражает Агнешку горестное открытие, все еще не верят, я все еще для них чужая. Это молчание и эти выжидательные холодные взгляды — всех, у всех. А Макс, Прокоп и младший из двух Оконей стоят в сторонке, словно равнодушные и высокомерные свидетели, не более того, и смотрят на нее с дурацкой улыбочкой, ободряющей и фамильярной. И вся отвага, заставившая примчаться сюда, сразу же покидает Агнешку, призывы, просьбы, угрозы — все, что она хотела им выложить, — остаются невысказанными, а вместо этого она слышит собственный голос, тот голос, о котором сама знает, что это самый противный, самый ненадежный и унылый из ее голосов, сдавливающий грудь ощущением бессилия и нелепости, школьный, учительский голос.
— К нам, я уже видела, едет санитарная машина. В первую очередь врач осмотрит детей. Потом взрослых. Если кто-нибудь из взрослых нездоров, пусть в полдень придет в школу. Это действительно важно… — Она осекается, сбитая с толку неопределенным ропотом в толпе, потом бредет на ощупь дальше, теряя остатки всякой уверенности: — Поскольку гигиена и медицинская помощь — это для деревни большая помощь.
— О муки господни! — застонал в голос Макс. И, скорчась, хватается за живот, словно бы скрученный болью.
Его друзья давятся от смеха. Уже и у Пащука сощурились глазки от этого шутовства. Даже на хмуром лице Зависляка вспыхнула злорадная и довольная усмешка.
— Где же этот доктор? — издевается уже в открытую Оконь. — Дружку моему нет мочи от смеха, помогите.
— Вы приложите ручки куда надо, — игриво сообщает Пащук, ковыляя к ней, расставив словно бы для объятия руки, — и мне на сто лет здоровья хватит.
И смех мужчин становится еще громче.
— Что вы так веселитесь, Януарий?
Приоткрытая дверь распахнулась. На фоне темного входа стоит Балч, лениво помахивая своей верной веревкой, и смотрит на Зависляка, только на него, словно бы вообще не замечая столпившихся. Этот вопрос, заданный усталым, тихим голосом, мигом превращает безудержный гвалт в робкое и покорное безмолвие. Видимо, никто, кроме Зависляка, не догадывался, что солтыс так близко. Балч не ожидает ответа, напротив, даже пресекает его нетерпеливым жестом. И все с той же усталостью в голосе начинает говорить сам, обращаясь по-прежнему только к Зависляку:
— Плохо, Зависляк. Жуть как ты плохо работаешь. Грязь, ржавчина, хлам. Вот отметим наш праздник, и хватит этих развлечений. Надо все это, — он указал рукой назад, в глубь подвала, и тут вдруг, скользнув взглядом в сторону и едва не задержав его на Агнешке, то ли заколебался, то ли удержал на языке приготовленное уже словечко и договорил неуверенно: — …продать.
Молчание. Януарий глухо вздохнул, проглотив возражения. Трое рыбаков, самим себе не веря, вытаращили глаза. Пащукова раскрывает рот, пытается что-то сказать, но только хрипло квакает.
— Нет, Балч!
Агнешка словно бы не догадывается, что эта она сама произнесла два эти коротких слова. Она опять слышит чей-то голос, выразительный и спокойный: свой собственный голос. Она ничего не знает и не понимает, у нее нет времени разбираться в себе, гадать, почему она так внезапно преобразилась при одном виде этого человека. В тот же миг ее покидает страх, исчезает неуверенность. Впрочем, нет: страх стал еще сильнее, сжал ее тело льдистым холодом, согнал с лица последнюю бившуюся под кожей кровинку, но этот же самый непреодолимый страх и кинул ее в схватку. Выходит все-таки — врывается в ее паническую отвагу безмолвная мысль, — что только твоя близость придает мне силы, силы на борьбу с тобой. Глаза всех людей удивленно смотрят на нее. Только один Балч, будто бы не видя и не слыша, кто ему воспротивился, не глядя на Агнешку, рассеянным взглядом обводит толпу:
— Кажется, кто-то решил высказаться?
Те, кто стоит поближе, ежатся, опустив голову. Зависляк поднимает руку, хочет показать на Агнешку. Но не успевает.
Она, расталкивая людей, проходит вперед, становится перед Балчем.
— Ах, и вы здесь, — вежливо удивляется он. — С воскресной лекцией?
— Нет, Балч.
— Скупо вы объясняетесь. Нет… Я… Нет… гордо звучит. Так что же?
— Ты слышал, — Агнешка невольно переходит на полушепот, — с чем к вам пришли люди?
— Все? — И на его лице появляется легкая, снисходительно-издевательская усмешка.
— Я говорю не о твоих приспешниках.
Он нахмурился, глаза его похолодели.
— Прошу вас, поофициальнее.
— Хорошо, Балч. Вы слышали, чего хотят люди. Они сыты всем этим.
И она показывает рукой на дверь за спиной Балча.
— Но вы же слышали, — мягким, оправдывающимся голосом говорит Балч, — я сказал: продать.
И с этими словами подходит к ней. По-дружески, как единомышленник, берет ее за сгиб кисти.
— Нет, — повторяет Агнешка.
— Почему же? Может, объясните? — Пальцы, обхватившие ее запястье, сжимаются все сильнее.
— Этого не продают, Балч, — тихо и вразумительно отвечает она. — Это уничтожают.
Все еще сжимая ее руку, он кидает ей с несдержанным нетерпеливым упреком:
— Не вмешиваться и не учить. Сколько раз объяснял. И все зря. Как найду нужным, так и сделаю. Кто мне запретит?
— Увидите кто.
Он придвигается к ней вплотную, лицом к лицу. Теперь уже оба говорят шепотом:
— Грозишься?
— Все зависит от вас.
— Черт тебя принес! Всегда и все ты испортишь.
— В последний раз прошу.
— Я тоже просил. И что? Ну, скажи, скажи!
— Ты не просишь. Ты принуждаешь.
— Называй как хочешь. Соглашайся.
— Нет! Ни за что. Я напишу жалобу. — Боль в стиснутом запястье становится невыносимой. — Пусти!
— Пиши и сразу же собирай манатки.
Отвернувшись от нее, он становится рядом, но не выпускает ее руку, а стискивает крепче и крепче. Все тело Агнешки деревенеет, боль переходит в бесчувственный обморочный жар. Она сжимает зубы — лишь бы выдержать, не закричать. Люди смотрят на них внимательными глазами. Несмотря на нарастающий шум в ушах, она все-таки слышит долетающие откуда-то слова Балча:
— …сев еще нескоро, зерно я вам достану. Для медосмотра надо явиться в школу, кому охота. Теперь насчет тебя, Зависляк…
Он прерывается на миг, услышав с дороги, как и все остальные, ворчание приближающейся машины.
— Я смещаю тебя, Зависляк, с твоей, — в голосе его появляется ирония, — должности. Непригоден. Запри дверь и отдай мне ключ. Я сам займусь клубом. Надо подумать о годовщине… Приедут гости, мы не должны оскандалиться. Всю эту музыку продавать не станем. Котел либо починим, либо сделаем новый. Того же мнения и наша учительница.
Ворчание стихло. Где-то поблизости хлопнули дверцы, и мотор заработал снова.
— Неправда! — кричит Агнешка.
Кто-то бежит, под сапогами громко хрустит щебень. И кто-то еще за ним. Балч отпускает руку Агнешки. Из-за щербатого обломка стены появляется мужчина, размашисто всех приветствуя. Агнешка узнает его сразу. Крепкая, коренастая фигура, на лоб падает льняная прядь.
Зависляк пригибается, в глазах у него оторопь, он старается как можно дальше отойти от порога подвала. Найти в толпе укромное местечко, где люди стоят поплотнее. Балч, ободряюще подмигнув, удерживает его на месте.
— Что ж это, елки-палки? — Гость обводит взглядом толпу. — Собрание на открытом воздухе?
Он протягивает руку Агнешке, та подает ему левую руку и отвечает:
— Да, собрание.
— Контузия? — соболезнует он, указывая на правую руку.
— Нет. Ничего особенного, пройдет.
Травчинский обернулся и, найдя взглядом Тотека, остановившегося неподалеку у стены, развел руками и вскинул брови, не то успокаивая мальчика, не то выражая какое-то шутливое разочарование.
— Удивляетесь, — обращается он снова к Агнешке, — откуда я взялся? Что ж, если гора не идет к Магомету… Нет, не так. Просто подвернулась оказия. Сдается мне, что в школе вы еще больше удивитесь. Нет, постойте. Можете заканчивать вашу беседу, пока врач раскладывает инструменты. — И солтысу: — Я к вам, Балч. Хочу поговорить с вами. Только, может, не здесь.
— Понимаю. Прошу ко мне.
Балч бросает беглый пренебрежительный взгляд на жмущегося к стене Зависляка. Приглашающим жестом просит гостя пройти вперед. Они отходят к дороге. Из-под стены посыпался щебень — это Тотек соскочил вниз и убежал.
Лишь теперь напряжение в толпе спадает, слышны негромкие возгласы:
— Околпачили Травку.
— Ему бы приказать отпереть, да и войти.
— Ума не хватило. Собрание привиделось.
— Наша учительница — артистка… — одобрительно жмурится Пащук.
Так вот они какие, эти люди, удивляется Агнешка. В своем замкнутом мирке они могут грызться. Но каждая угроза извне заставляет их мгновенно сомкнуться молчаливой и непроницаемой стеной круговой поруки. Она не завоевала бы их симпатий, выложив начистоту их обиды и даже встав на их защиту.
— Неправда, — возражает она Пащуку. — Я не артистка. Здесь ведь в самом деле собрание. Ваше собрание.
— Где там! — недовольно машет он рукой. — Много мы тут решим. Не нашего ума это дело, найдется голова получше.
— Значит, вы сами не хотите. Все можно изменить.
Она еще не договорила, как раздается выкрик Оконя-старшего, вопль застарелого и внезапно всколыхнувшегося отчаяния:
— Сменить солтыса! Нам солтыс нужен, а не эконом!
Все зашевелились. Казалось, вот-вот вырвется на свободу смелость.
— Михал, ты что, заболел?! — предостерегающе окликает Юзек Оконь.
— Он верно сказал!
— Кузнеца назначим.
— Семена Полещука.
— Семена! Семена!
Макс, сунув пальцы в рот, испускает устрашающий свист. И, скорчив шутовскую гримасу, объявляет:
— Я предлагаю Зависляка…
Его прерывают таким же громким свистом и криком:
— Жулик! Самогонщик!
— Портач!
— Чего ты так уставился, Зависляк? — наседает на Януария Михал Оконь. — Беги к хозяину, жалуйся!
Но Макс уже переглянулся с приятелями. Те сорвались с места, пошли на взбунтовавшуюся толпу, пряча руки в карманах, только Макс выставил вперед свою железную руку.
— Обедать, мужички, обедать пора. Повеселились и хватит. — Агнешке Макс отвешивает легкий поклон. — Приду к доктору на укол. На какой, не могу вам сказать, стесняюсь.
Однако на этот раз никто из его дружков не засмеялся. Люди расходятся уныло, безмолвно. Солома погасла так же быстро, как и вспыхнула. Ничего не сказав, Агнешка поворачивается спиной к Максу и ко всем, кто не ушел. Тут все ей чужое. Что бы тут ни происходило, она сразу же выбывает из круга этих людей, их дел, их неожиданных поступков и движений души. Никто не бросил ей ни слова на прощание. Никто не пошел с ней. Она опять одна. Агнешка украдкой трет все еще онемелую, ноющую руку. Теперь побыстрее в школу. Уже с минуту оттуда доносится прерывистый нетерпеливый вой клаксона. Наверно, зовут ее.
Тяжелый был день, решит она несколько часов спустя, уже в сумерках, когда наконец школа немного опустеет. Тяжелый и удивительный. И как это уже случалось, удивительный именно тем, что она ничему не удивлялась. Едва около замка так неожиданно появился Травчинский, как она чуть ли не сразу предугадала и другую неожиданность, подстерегавшую ее в школе. Наверно, для того, чтобы догадка оказалась справедливой, она и не кинулась сразу в школу, а из какого-то особого упрямства, несмотря на подгоняющие сигналы клаксона, все еще медлила входить в класс. Да, она не ошиблась. Потому и поздоровалась буднично, с обычной товарищеской сердечностью, с первой же секунды оставаясь спокойной и владея собой. После столь долгой разлуки нелегко находить нужные слова и жесты, но присутствие детей им помогло, избавило от той неловкости, от которой они не сумели бы отделаться, встретившись один на один.
— Глазам не верю! Ты, воеводская знаменитость, и вдруг на санитарной машине…
— Тебе неприятно?
— Напротив. Я очень рада. Только не могу понять.
— Это так просто. Я узнал о медосмотре по случайности, по счастливой случайности, от коллеги из вашего повята. Неделю тому назад он проводил медосмотр где-то тут поблизости и сказал, что следующий пункт ваш. Остальное вы видите на прилагаемой картинке. Ты действительно рада?
— Действительно.
— Ты уже не сердишься?
— На что? Это было так давно.
— Какая разница, что давно. Проблема остается актуальной. Сегодня я в самом деле не могу тебя забрать.
— Хорошо, спасибо.
Он посмотрел на нее пытливо, проникновенно:
— Ты хотела бы? Всерьез?
— Об этом после. До вечера еще много времени. Я скажу.
— Иза умоляла, чтобы я тебя привез.
— Хорошо. Дети ждут, Стах.
Тяжелый день. Она делала что могла, сперва заполняла карточки, принимала участие во всех этих обследованиях, процедурах, комбинированных прививках. Товарищ Стаха, худущий парень в очках с толстыми стеклами и носом, как у Костюшки, не то фельдшер, не то практикант, был не столько дельным и расторопным, сколько излишне самоуверенным, ему-то Агнешка и ассистировала при осмотре маленьких пациентов. Не обошлось без плача и страхов. Марьянек мужественно перенес смазывание горла, зато Тотека Варденгу пришлось держать силой, чтобы он дал накапать в глаза лекарство и помазать больные веки. Через какое-то время все эти больные и здоровые носоглотки, уши, глаза, стетоскоп, выстукивание, звяканье ампул, блеск ларингоскопов, мелькание ваты и лигнина, вдохи, откашливания, сглатывания притупили впечатлительность Агнешки. Она работала как бы в полусне, все меньше удивляясь встрече, все слабее осознавая ее необычность. Может быть, она сумела бы заниматься этим всю жизнь, лениво думалось ей, может быть, она смогла бы стать на всю жизнь женой врача… Помнит ли он эту комнату? Заметил ли перемену, оценил ли ее работу по этим цветным и вырезным картинкам на стене, по горшкам с цветами, по двум полкам около классной доски, на которых стоит посередине, на почетном месте, «Колумб», а внизу и по бокам теснятся книжки и экспонаты школьной выставки — всякие игрушки и фигурки? Нет, он даже не взглянул, нет же времени. Не посмотрел на «Колумба».
Она выругала себя в душе за такое недостойное тщеславие: ведь если бы необычный гость и захотел уделить больше внимания ее делам, она сама не сумела бы ответить ему тем же. Перед тем, как столь самозабвенно погрузиться в обязанности санитарки, пережила она и приступ слабости. А именно — беспокойно соображала, зачем приехал Травчинский, что ему надо от Балча, о чем они говорят с глазу на глаз уже около часа. От этих размышлений отвлекла ее встревоженная Павлинка. Надо же угостить приезжих, ну, хотя бы чаем с бутербродами, как раз и свежий хлеб есть, только еще не остыл, плохо будет резаться. Ладно, Павлинка, ты добрая и обо всем помнишь, я тебе помогу, только не сразу, тем временем и твой хлеб немного остынет, да и я сама. Едва Агнешка попала в свою комнату и обрела спокойствие, как ею снова овладело знакомое искушение, уже не раз возникавшее и не раз отвергнутое. Не то чтобы она рассчитывала на Стаха или связывала с его особой какие-то надежды. Это искушение не нашептывало посулы на будущее, а напоминало о здешних печалях, огорчениях, разочарованиях и минутах одиночества, которых можно ведь избежать. Где Флокс? Небось опять с Астрой, совсем этот пес одичал, превратился в деревенскую дворнягу, она, пожалуй, оставит его здесь. Агнешка достала из-под кровати чемодан, поставила его на стол, открыла. Он же сказал: «Пиши жалобу и сразу же собирай манатки». Недолго ей уложиться, достаточно и четверти часа. Достаточно также сказать одно слово Стаху. Об остальном пусть беспокоится Травчинский.
Только подумала, а он и явился. Пришел к ней прямо от Балча, так и застал ее — над открытым чемоданом.
— Уезжаете?
— Может быть, и уеду. Раздевайтесь, пожалуйста. Сейчас будет чай.
Но он сел на край стула и даже не расстегнул пальто.
— Нет. Меня подкинут на машине к автобусу. Заскочил к вам на два слова.
— Вы не балуете меня.
— А вы меня? Ждал, думал позовете. Или даже приедете.
— Как-то так вышло… — смутилась Агнешка и добавила спокойнее: — Да и поводов не было.
— Возможно, — согласился он без убежденности. — Как прошла беседа?
— Посредственно. Оказалась вроде бы ненужной. Сами во всем разберутся.
— Сумеют?
— Пусть учатся.
— Ставка на самостоятельность? Они сами… вы сама… сами во всем разбираетесь.
— Вы осуждаете меня? Давайте начистоту.
— Нет. Напротив. Впрочем, я вообще не считаю себя… А, елки-палки, не в том суть. Только вот огорчает меня этот чемодан на столе. Очень неприятная картина.
— Сейчас уберем. Что тут страшного, если в воскресенье делают уборку?
Он наклонился к ней, коснулся руками ее колен:
— Скрытная ты, дочка. Зачем?
— Вовсе это не скрытность! Напрасно вы так говорите. Неужели нельзя понять, что… — Она с трудом собирается с мыслями, она не подготовилась к этому разговору, который следовало предвидеть. — …Что в жизни все не так, совсем не так, как написано в книжках и всяких инструкциях… Я не знаю, мне некогда было подумать, но считаю, что все зависит от характера. Иной, например, чуть у него что заболит, уже мчится к врачу, а другой — нет, даже если и болен, хоть и сам не может понять, почему он не лечится. Это неудачный пример, я здорова. Но приведем другой: иногда в доме нет денег и почти никакой или совсем никакой еды…
— Девочка! — возмущенно перебивает он. — Так вы, наверно, голодаете и…
— Да нет же! — теряет она терпение. — Не сейчас, раньше. И что? Никогда мне даже в голову не приходило, чтобы брать в долг. Плохое всегда оставалось где-то позади, всегда я справлялась сама. Думаю, большинство людей поступают так же. Думаю, — она не сразу нашла формулировку, — что именно так и должно быть, что так будет лучше и для вас, для вашей работы. Хороши бы вы были, — усмехнулась она мимоходом, — если бы каждый вываливал вам на стол и на голову все свои заботы. — И, немного помолчав, добавила тихо: — Простите меня, но я не люблю получать что-либо за чужой счет. Может, вам это не нравится, может, вы хотите отозвать меня и даже наказать… Может, я не гожусь. Здесь, в Хробжичках — в этом и моя вина — не все в порядке, о чем, как я предполагаю, вы знаете или хотя бы догадываетесь. Но несмотря ни на что, прошу вас — не заставляйте меня говорить, если вы хоть немножко меня понимаете. Не заставляйте меня брать взаймы. Боюсь, что выиграть на этом я ничего не выиграю, только все проиграю.
— Что «все»?
Подняв глаза, она встретилась с его взглядом и увидела, что при всей своей печальной усталости он вот-вот улыбнется.
— Остатки веры в себя. И не только в себя, но и в других. А без этой веры все бессмысленно.
Он дважды провел ладонями по лицу — с такой силой, что зашуршала щетина на щеках. И, не отнимая ладоней от скул, тихо сказал:
— У вас, друг мой, книжное представление о секретарях. Думаете, я младенец, жизни не знаю? Думаете, что у меня одни Хробжички? Знаю, не все можно взять с ходу, штурмом, нахрапом. Иногда лучше выждать. Помаленьку, елки-палки, терпеливо. Смысл, думаю, есть. Говорите, не говорите — дело ваше. Я приехал не к вам и вообще не по службе. А совершенно приватно. По случаю воскресенья.
— Тем более я благодарна вам, что зашли и ко мне.
— И к вам, — подхватил он без возражений ее многозначительную интонацию. — Но в первую очередь к Балчу. Понимаете ли… вы, друг мой, избегали меня, а Балч нет. Что ж, мы ведь помним друг друга еще с войны, старые знакомые.
— Я не знала.
— Ну, он не слишком-то горел желанием возобновить знакомство. Да приманило козу сено на возу, елки-палки. Я ему кой в чем помог. С тем к нему и приехал. — Он замолчал, но, поскольку она удержалась от вопроса, которого он, возможно, ждал, пришлось переменить тему. — Между прочим, замечу, Балч очень вас хвалил.
— Он? Меня?!
— Вам это странно?
Она ужасно смутилась и покраснела, но он сделал вид, что не заметил.
— Интересный он человек. Но нелегкий — это правда. Однако и незаурядный. Многое мог бы сделать, на многое бы его хватило, только по собственной, а не по чужой воле. Сам себе хозяин, елки-палки. И всегда был такой. Но сегодня мы вроде бы сумели столковаться. Как бы между слов, но надеюсь, он меня понял. С ним лучше так. Немножко попахивает кумовством — ты мне, я тебе, — ну и пусть попахивает. Думаю, что окупится. Увидим, прав я или неправ. Повят не рухнет, если я еще немножко выжду.
— Зачем вы говорите все это… мне? — неуверенно спросила она.
— Зачем говорю вам? — Он расстегнул наконец пальто. Сунул руку во внутренний карман. — Иные в отличие от вас не прочь взять в долг. Я пока не говорю, плохо это или хорошо. Но лодырничать люди нам не дают — это факт: покружит бумажка, покружит и попадает к Травке. — Он выудил из помятой пачки и развернул какой-то листок. — Например, в таком роде, взгляните.
«Я, Роман Кондера, прошу рассмотреть…»
Агнешка сложила листок по четким сгибам, отодвинула от себя.
— Знаю про это. Не стану читать.
— Покажу вам что-то еще.
— Приватно?
— Приватно. Этот почерк вам знаком?
Он согнул бумажку так, что она увидела лишь несколько строк, написанных крупными, слегка отклоненными назад буквами, похожими на печатные.
— Анонимное?
— Иначе не спрашивал бы.
Агнешка ответила не сразу. Не могла подобрать слова.
— Тем более не стану читать. Только… Что бы ни писала эта особа, цель у нее одна — отомстить.
— Кому?
— Вы хорошо знаете.
— Знаю. Ерунда, конечно. Впрочем, вы немножко ошибаетесь. Это скорее коснулось бы Зависляка, а не Балча. Старая фронтовая история. Но что об этом может знать женщина, не так ли? Личные счеты, не так ли? Анонимное.
Он разорвал письмо на мелкие кусочки, сжал в комок и сунул в карман. И снова близко наклонился к Агнешке, внимательно глядя ей в глаза.
— Вам, товарищ Жванец, противна вся эта грязь, я понимаю. Надоело. Заброшенность, одиночество, частые огорчения, обиды. Не иначе как при каждой воскресной уборке все это вспоминается, а поскольку чемодан под рукой, то подмывает выйти с этим чемоданом и уехать. Знаю, знаю.
Несмотря на все самообладание, у Агнешки защипало в глазах от предательских слез. Она поскорее опустила веки.
— Я знаю, — продолжал Травчинский, — я хорошо это понимаю. А тут еще этот человек. Трудный человек, очень трудный. Но не огорчайтесь. Терпеливо, помаленьку мы уговорим его перейти на другую работу, в другое место. Ему тут слишком тесно.
— Он уедет отсюда?!
— Я знал, что вы обрадуетесь. У вас есть основания. Травка старый спец и, согласитесь, неплохо разбирается в любой ситуации, ведь правда?
— О да! Конечно…
— Тогда желаю успеха и… стойкости. Больше не стану уговаривать вас бить тревогу, упрямица… — Он поглядел на часы и сразу вскочил. — Давно пора, я непозволительно засиделся.
И едва он, довольный тем, что сумел успокоить ее и ободрить, вышел, как она уронила лицо на зеленое солдатское одеяло, все еще не возвращенное хозяину, и выплакалась вволю, за все разом, включая и то мимолетное искушение, которое запихнула в очередной раз в самый дальний угол под кроватью.
Тяжелый день. Чай у Павлинки не состоялся, потому что врач с практикантом не согласились прервать работу, а шофер уехал с Травчинским и пропал чуть ли не на целый час. К тому же на Агнешку вдруг обрушились с просьбами. Тотек опять прибежал в школу, сказал, что у мамы срочное к ней дело.
Лёда ждала Агнешку в ее комнате, на том самом стуле, на котором совсем недавно сидел Елкин-Палкин. Да еще с разложенной на коленях бумагой, как и он к концу визита. Только вот выражение лица у Лёды совсем другое. Еще в дверях Агнешку поразила ее бледность. Небрежно накрашенный рот застыл в гримасе.
— Что случилось?
— Вот прочти, если хочешь. — Она махнула бумажкой. — Мне работу предлагают. В городе.
— Преподавательскую?
— Не совсем. В интернате.
— Значит?.. Но вы ведь, кажется, хотели?..
— Говори мне «ты». Все равно мы друг друга уже не полюбим.
— Ты откровенна.
— Самое время.
— Так в чем дело?
— Ни в чем, уже ни в чем. Тогда, в сочельник — ты помнишь? — я ненавидела тебя; но только тогда, больше ни разу, клянусь. За встречу на кладбище, сама знаешь с кем.
— Он рассказал?! — с отчаянием вырвалось у Агнешки.
— Какое там. Даже спьяну и то нет. Никто не рассказывал. Сама видела.
— Если видела, значит, знаешь…
— То-то и оно. Потому и признаю, что была неправа. Ты всегда была благожелательна.
— Что у тебя, Лёда? Не для этого же ты меня позвала…
— Не для этого. Послушай… Не могу я идти на это место. И на любое другое. Друзья покойного мужа написали мне, хотят приехать, побывать на годовщине, а я не могу им показаться. Жду вызова в суд свидетельницей и тоже не могу показаться. Все рушится… — Голос ее сорвался чуть ли не на истерическую ноту, и Лёда судорожно запустила пальцы в свои нечесаные волосы.
— Ты преувеличиваешь, Лёда.
— Не могу показаться, я больная, больная!
— Потому что травишь себя этими порошками. И прости меня, но, пожалуй, и… пьешь ты многовато.
— Ты что, притворяешься или ослепла?! — несдержанно прервала она. — Неужели ты ничего не замечаешь?
— Не хочу я вмешиваться в твои дела.
— Но ты должна.
— Ты действительно больна. Почему я должна?
— Если бы не ты, все было бы иначе.
Но едва Агнешка повернулась, чтобы уйти, как Лёда кинулась к ней и схватила за руку — в ее глазах были страх и покорность отчаяния.
— Нет, не уходи. Умоляю. Я сама перед собой виновата, не ты.
Агнешка подавила в себе усталость и неприязнь.
— Садись. Чего же ты хочешь от меня? Поговорила бы ты по-человечески… с ним.
Лёда бессильно упала на стул. Уставясь в пол, она трет виски, движения ее судорожны и бессознательны.
— Это уже ни к чему, ни к чему. Я уверена. Ошиблась я, просчиталась. Чем я его привяжу?.. А если даже и привяжу, ничего хорошего не выйдет… Еще больше будет злобы, ненависти, отвращения… А у меня к тому же и Тотек…
Она вдруг совсем низко уронила голову и заплакала, размазывая по щекам вместе со слезами черные полоски туши. Агнешка положила руку ей на плечо.
— Не плачь, Лёда. Всякое бывает. Не так это будет страшно, как тебе кажется.
— Это страшно! — Она подняла голову и посмотрела на нее как-то дико, отсутствующе. — Не могу, не могу! — И тут же в ее глазах появилось нечто иное, трезвое и холодное. — Послушай, а твой этот доктор… Он может. Денег у меня мало, но, если ты скажешь за меня слово, Агнешка…
— С ума сошла. — Она сняла ладонь с ее плеча, но Лёда вцепилась в ее руку всеми десятью пальцами:
— Он сделает. Ради тебя сделает.
— Молчи! — Она вырвала руку и отвернулась к окну, чтобы не видеть ее. — Этого разговора, Лёда, у нас не было. Запомни.
— Ты права, — услышала она миг спустя притихший, изменившийся голос Лёды. — Не так это страшно. — И послышался скрип стула. — Ты порядочный человек, Агнешка, слишком порядочный… — С этой странной в ее устах похвалой Лёда вышла из комнаты.
Тяжелый день. Не только для Агнешки и не только для Пшивлоцкой. Тотек мало что понял из подслушанного разговора. Слишком плохо было слышно, а из отдельных выкриков матери он сумел извлечь только одно: то ли мать снова замышляет что-то нехорошее и пытается втянуть учительницу, то ли ей грозит что-то такое, что учительница понять не может. Балч прислал ей с Семеном какую-то бумагу, она-то и напугала мать. Может, надо отсюда уехать? До него долетали отдельные слова про работу, про место… Но он отсюда — никуда, он матери не компания. Пускай едет одна. До каникул он, наверно, еще немного подрастет и станет сам себе хозяин. Ему не было стыдно подслушивать у дверей учительницы. Недавно тетка Павлинка посоветовала ему: надо, Тотек, присматривать за мамкой. Он не стал спрашивать, почему да зачем, но совет запомнил. Однако по-прежнему следил в основном за Агнешкой. У него до сих пор дурацкое и неловкое чувство из-за того, что он так осрамился перед этим приезжим, не иначе как начальником, — он, помнится, осенью тоже приезжал. Задержав санитарную машину еще на дороге, Тотек так настойчиво просил этого приезжего скорее бежать к замку, так торопил его, но оказалось, что возле клуба все спокойно и ничего плохого не происходит. Он ввел власти в заблуждение, а это наказуемо — он читал про это у Конан Дойля и Уоллеса. Вот почему он прятался от всех до темноты, сидел на кухне. Этот начальник тоже был у Агнешки. Все так непонятно. Мать ужасно изменилась за последнее время. Ходит словно лунатик. Часто зажигает по ночам лампу, пишет что-то и рвет написанное, а то гремит бутылками и бутылочками, пьет лекарства. И запирает шкаф на ключ. Сегодня с полудня ее словно подменили, места себе не находит. А в школе учительница и тот молодой доктор, который, кажется, тоже приезжал сюда осенью. Тотек тогда болел и, к счастью, не видел всей той ужасной драки. Мать прошла мимо лавки, мимо кузницы, где, несмотря на воскресенье, горит свет. Почему она крадется? Зачем укуталась в большую темную шаль с бахромой, хотя она в пальто, да и вообще сегодня такой теплый день. Вот и последний дом позади, а она идет куда-то все дальше. Из Хробжиц возвращается по шоссе санитарная машина, подскакивают на выбоинах фары, фыркает и храпит мотор. Значит, введенный в заблуждение начальник уже уехал; одной заботой меньше. Теперь Тотеку приходится увеличивать дистанцию, так как они вышли на пустое место, а мать может обернуться или просто услышать шаги. Показалась халупа на опушке леса, одна-одинешенька. Куда еще идти, если не сюда. Лишь бы Уля оказалась дома, лишь бы только Уля… — чуть ли не молится Тотек в приступе нарастающего необъяснимого страха. Пожалуй, Уля дома — в приземистом окошке мигает слабый желтый огонек. Пожалела бы Бобочка керосина для себя одной. Он подождал, пока дверь за матерью закроется, перебежал к дому и, спрятавшись за углом, приставил ко рту две сложенные ладошки, собираясь подать Уле условный сигнал. Но не успел: двери скрипнули, и на миг, пока они не закрылись снова, послышалась брань старухи, выгоняющей Улю из дому. Уля топталась у порога: видимо, не зная, куда идти. И вдруг заметила Тотека, сразу же его узнав и не успев испугаться. Они схватили друг друга за руки и быстро задышали, не зная, что сказать, но чувствуя, будто с обоих свалилась тяжесть, названия которой ни один из них не знает.
Через несколько минут, думает Агнешка, все кончится. В конце концов Павлинка подала в класс этот незадачливый чай с бутербродами и приезжие угостились на скорую руку, кое-как. Павлинка что-то невеселая. И для нее этот день был тяжелым. Вместе с детьми в школу пришли и несколько женщин. Из мужчин никто не явился. Сейчас в очереди к Стаху с терпеливым и слегка испуганным видом сидят несколько запоздалых ребятишек. Похожий на Костюшку ассистент уже справился со своей нормой и занялся чисткой и складыванием в сумку инструментов. Он крайне деликатен и скромен, держится все время в сторонке, видно, сообразил уже, что его старший коллега знаком с учительницей, а может, и более того, и, значит, не нужно мешать. Шофер и Семен, облокотись на перила крыльца, покуривают, неторопливо и степенно беседуют, то и дело поглядывая на окно: дескать, скоро ли конец. Остался лишь один пациент, дошкольник: он уже открыл рот, а сам готов дать реву при одном виде ларингоскопа. Мать стоит у двери и подбадривает его, монотонно уговаривая: «Стой прямо, будь молодцом, собью тебе гоголь-моголь, не срами маму, получишь гоголь-моголь…»
— Что теперь? — спрашивает Стах, не прерывая осмотра.
Агнешка заглядывает в список, проверяет густой столбик крестиков против фамилий.
— Почти все. Может, подождем еще немного?
Кончив, Стах легонько толкнул мальца в сторону двери. Тот попрощался, Агнешка со Стахом одновременно ответили и улыбнулись друг другу. Стах потер глаза тыльной стороной руки и подошел к тазику с водой.
— Так что же теперь? — повторяет он уже многозначительнее.
— Теперь будем прощаться, Стах.
— А потом? — Он моет руки и по-прежнему не смотрит на нее, но голос у него дрогнул.
— А потом мы однажды встретимся. Как в песне.
— Не шути! — сердится он и на ее слова, и на улыбку, не такую уж непринужденную и беззаботную, как хотелось бы Агнешке. — Ты даже писать перестала.
— И ты тоже.
— Ты первая!
— Разве теперь это важно, кто первый…
— Изменилась ты. — И, внимательно поглядев на нее, добавляет: — Словно бы подросла.
— Просто похудела.
— Может быть. Во всяком случае… стала еще красивее. Правда.
— И ты изменился, — тепло отвечает она. — Теперь ты важный человек, доктор…
Стах бросает на скамью льняное полотенце и хватает ее за руки.
— Агна!
— Тише! Костюшко смотрит.
— Кто?
— Так, глупости. Погоди. Надо узнать насчет этих мародеров. Пошлю Семена к солтысу.
— Можете не искать солтыса, — отзывается с порога Балч. Оторопевший Стах отпускает руки Агнешки. — Солтыс здесь. К вашим услугам, доктор. — Он подходит и протягивает руку. — Какие вы оба образцовые. Учительница и врач — плакат с выставки. Гигиена и медицинское обслуживание — святое дело. Медосмотры и Колумб — святое дело. Дети — ваше дело. Взрослые — мое. Мародеры уже не придут, мародеров лечу я сам.
— Балч! Значит, опять?..
— Опять, — сухо констатирует Стах. И, легко обняв Агнешку, не то успокаивая ее, не то оберегая, отступает с нею назад. Балч тут же устремляется вслед, импульсивно хватая Агнешку за руки.
— Пусти! Что с тобой, Балч?!
Она увертывается от обоих и отскакивает в сторону. И успевает заметить, что ассистент, склонившийся в противоположном углу комнаты над коробкой с инструментом, неподвижно застыл. И тут же, встретившись взглядом со Стахом, замечает в его глазах недоброе подозрение. Но обоим приходится мгновенно обернуться к Балчу. Ослабив свисающую с левого плеча веревку, он складывает размотанный конец вдвое.
— Балч!
— Ничего-ничего. Просто петля сползла назад. — И, перематывая всю веревку, сообщает безразличным голосом: — Мы тут развлекались в кузнице: устроили невзначай состязания, и даже с наградами. Сейчас покажу вам, доктор.
— Ни к чему. Мы уже едем, солтыс.
— Об этом не может быть и речи. Прошу и гостей, и вас, Агнешка, ко мне. На скромный холостяцкий ужин.
— Не хочу! — вскрикивает Агнешка. Она уже не владеет собой, она уже не может ни секунды выносить присутствия этого человека. И, возмущенная, выбегает из класса.
Только ассистент провожает ее неспокойным блеском своих очков. Балч и Стах в упор уставились друг на друга, словно бы не замечая ухода Агнешки.
— Вы мне нравитесь, доктор. Старая любовь не ржавеет, разве не так? Ведь так ты сказал Агнешке, правда? — Они стоят возле полок с украшениями, и, вытянув руку, Балч не глядя находит кораблик с парусами, подносит его к лицу и не то заканчивает начатую фразу, не то просто читает надпись на борту: — Агнешке… — «Колумб»…
Но, не договорив, выпускает кораблик из ослабевшей внезапно руки, и глаза его неожиданно застывают и стекленеют. Балч шатается, и Стах, подхватив его, с трудом удерживает тяжелое падающее тело.
— Коллега!
Подбежавший ассистент подхватывает Балча под мышки. Вдвоем они усаживают его на стул. Стах непроизвольно тянется к пульсу, его помощник приносит мокрое полотенце. Но тут же с задумчивым видом швыряет полотенце в сторону и вопросительно смотрит на Стаха.
— Доктор! — В его напряженном голосе чувствуется и неуверенность, и гордость хорошего диагноста. — Ведь это же… всего-навсего… алкогольное отравление. — Он так поражен, что не может больше соблюдать профессиональное достоинство и добавляет совсем иным, доверительным голосом: — Он мертвецки пьян.
Балч моргает. Поглядев на обоих трезвым, осмысленным взглядом, он подтверждает:
— Точно. Не огорчайтесь, это пройдет. Проводите меня домой, ужин ждет. — Когда они уже сходили с крыльца, он обернулся: — Семен, ты здесь? Забирай дружка — и ко мне! С гитарой!
Вечер сгущал тьму, ощетинивался морозцем. Павлинка уговорила детей, перегруженных впечатлениями, лечь спать, только маленькая Гелька что-то раскапризничалась, наверно от холода, и Павлинка успокаивает ее, накрыв периной. Януария нет, уязвила она его утром этой Лёдой, и зря: теперь еще упрямее станет, уж он такой. Януария нет, хотя миг назад он был в сенях, о чем Павлинка не знает, и в комнату не зашел. И никогда больше не зайдет, раз уж родная сестра попрекает его жильем и куском хлеба. Он долго и деликатно стучался к Пшивлоцкой и даже дергал дверь. У Лёды темно и глухо, Тотек тоже куда-то пропал, таскается небось с этой чернявой. Надо бы ему поговорить с Лёдой, узнать, что за бумагу она сегодня получила, о которой как-то чудно и ядовито сообщил ему в кузнице Балч: ох, не любит Януарий этих неизвестных бумаг и недомолвок солтыса. Поискать, что ли, Лёду? Или ждать здесь до утра? Балч — дурень. Выставил его из клуба, забрал ключ, будто могло случиться так, чтобы Януарий, единственный и давний обитатель замка, не пробрался в свою берлогу иным путем.
У Балча зажглись все окна; добился, стало быть, своего, думает Агнешка, значит, гости дали заманить себя на этот ужин. Не вышел бы им ужин боком. Она сидит в своей темной комнате у окна, надеясь, что Стаху еще удастся вырваться из гостей. Зачем ему это? Он найдет ее, чтоб хотя бы попрощаться, думает Агнешка, глядя в окно — лампа у нее не горит, и потому из окна все видно, — еще она думает, с какой это стати Балч посмел пристать к ней при Стахе. И словно на смех, пригласил ее к себе. Уж этот Балч! Пускай Пшивлоцкую приглашает, ей сегодня очень бы пригодилось такое внимание. Впрочем, кто их знает, возможно, и Пшивлоцкая там, за этими сияющими окнами, возможно, она-то и приготовила Балчу скромный холостяцкий ужин.
Нет, Агнешка ошибается, а Тотек, прячущийся под окнами Бобочки, хотя и мечтает в эту минуту, чтобы появилась Агнешка, не может ни вызвать ее, ни послать за ней, потому что боится отойти от Ули и остаться один, а главное — не может, несмотря на растущий страх и на то, что Уля оттаскивает его чуть ли не силой, отойти от окна, за которым в глубине полутемного дома его матери угрожает что-то страшное и непонятное, он инстинктивно это чувствует. По движениям и лицам обеих женщин он догадывается, что мать просит, настаивает, наконец, умоляет, Улина же бабушка противится и колеблется. Но вот Бобочка стягивает с кровати дырявое, как решето, покрывало и занавешивает окно.
— Долго же ты проносила, — неодобрительно бормочет эта ведьма. В чугуне на кухонной плите булькает кипящая вода. Бобочка достает с выступа на трубе кульки, берет из каждого по горстке, по щепотке шуршащей травы, бросает в горшок и бормочет под нос: — Тысячелистник, купена, очиток… Святая трава, укрепи тело… сердечник. Мать-мачеха… чтобы не чуять боли, аминь. — Ухватив горшок фартуком, она передвигает варево на край плиты и переливает его в большую миску. — Призналась ему?
— Вам-то что?
— Раз пришла, значит, говори все как на духу. Женится на тебе?
— Не знаю, — неохотно и не сразу отвечает Пшивлоцкая. — Нет. Теперь все одно.
— Больно ты умна, а дура! Дура!
— Бабушка! Я дала вам деньги, дала часы… что вам еще надо? Поскорее…
— Лежи спокойно.
Бобочка присела на корточки возле открытой печки. Раскаленным добела концом кочерги выгребла на крышку кастрюли немножко жару. Посыпала угольки солью, побрызгала водой из бутылочки, перекрестила и лишь после этого стряхнула слегка остывшие угли в свежеприготовленное варево. Поставила табурет с миской возле постели, и Пшивлоцкая, закрыв глаза, услышала совсем рядом щелканье четок и дыхание нагнувшейся к ней старухи.
— Ты не жмурься, пока я говорю. Гляди, грешница, на крест.
Бобочка подносит к самому ее лицу перевернутый вниз крест от четок. Красный переменчивый огонь в открытой печи бросает отблеск на впалую щеку старухи, зажигает скачущие искры по краям распятия.
— Смотри на крест и читай молитву. Прочтешь, потом с конца к началу читай: аминь, нашей, смерти… твоего живота, плод…
— Скорее!
— А теперь не гляди.
Пшивлоцкая закрывает глаза, до боли стискивает зубы. Напряженный до предела слух ловит каждое движение ведьмы. Двинула табуретом. Отошла от кровати. Стоит у печи. Слышно, как шуршат угли и звенит кочерга. Возвращается. И вдруг зашипела вода в миске.
Протяжный нечеловеческий вой отбрасывает Тотека от окна. Покрывшись холодным потом, забыв об Уле, он весь скрючивается, закрывает руками уши, голову, но все равно этот крик, уже затихший, безмолвный, захлестывает его целиком, раздирает болью и страхом, этот страх ужасен, потому что лишен конкретных представлений.
Пшивлоцкой у Балча нет, и Агнешка успела в этом убедиться. Она презирает себя за то, что притаилась так в темноте у окна и не отрывается от чужого окна напротив, от былой пещеры из сновидения, что так быстро превратилась сегодня в самую гнусную корчму. Она презирает себя, свое любопытство, свою бесхарактерность, но, раз дошло до этого, пускай уж она окончательно упадет в своих глазах. В бинокль ей будет видно гораздо лучше. Она презирает себя, а заодно и мужчин, за которыми подглядывает. Балча, Стаха, этого Костюшку в очках, шофера и даже Семена, хотя его немножко меньше. Семен не пьет, уклоняется, хитрит. Забился в самый дальний угол и бренчит на гитаре. Шофер, свалившись первым, выполз на двор и залез в машину — никто его не удерживал, и, кажется, ему повезло. Вскоре ассистент тяжело рухнул на край стола. Стах держится. Так тебе и надо, с мстительной обидой думает Агнешка, скоро и ты сдашься. Узнаешь и ты, что это за человек. Погляди на Балча, в первую очередь на него. Откуда в нем столько силы? — с ненавистью изумляется она. В начале ужина казалось, что ему хуже всех, что он уже пьян. Чем, каким колдовством он вовлек их в это буйное пьянство? Сумел, что ли, использовать их усталость? Или голод? Каких он коснулся струн, что они подчинились ему? Как у него получается, что он пьет вместе со всеми и все больше трезвеет? Никогда она не поймет этого человека ни в плохом, ни в хорошем. Он все трезвее, а тем временем Стах…
Стах уперся руками в стол и следит помутненным взглядом, как Балч наливает и сует ему под нос новый стакан.
— Что? Больше не хочешь? Со мной? Ну и черт с тобой! Сам выпью. Ерунда.
Он выпивает водку одним глотком и швыряет стакан на пол. Разматывает свое лассо.
— Доктор, голубчик! Хочешь стать живодером? Я научу, гляди.
Он набрасывает петлю на спящего ассистента и тянет веревку к себе — тело медика отрывается от стола и откидывается назад к спинке стула. Однако лицо Стаха не оживилось, и солтыс, помрачнев, бросает веревку на пол.
— Ерунда. И это тебя не веселит. Знаю. Женщин нам не хватает.
И то ли задумывается, то ли ищет новый способ развлечься. В наступившей тишине звук гитары и напеваемая Семеном вполголоса песенка слышны отчетливей:
— Доктор! — очнулся Балч. Кинулся к стене, сорвал с коврика старинную саблю, сунул Стаху в руки. — Драться хочешь? Дерись! Бей! — Но доктор не реагировал на вызов, и Балч швыряет саблю в угол. — Ерунда!
— А войну ты видел? Не видел? О-о-о Колумб! Маменькин сыночек! — Он снимает со стены фотографию, подходит к лампе, подносит снимок к лицу: — Вот это были люди! Были и нету. Ерунда. — Осторожно кладет снимок на столик возле топчана. Тяжело дыша, садится рядом с Семеном на пол и, показывая на Стаха, говорит снисходительно-издевательским голосом: — Новое поколение. «Спи с открытыми глазами, бдительный подонок…» Закурим, Семен?
— Можно.
— Ты пил с нами или нет? Я что-то не видел.
— С меня хватит, шеф.
— Чудно ты разговариваешь со мной… как-то не так… Очень памятливый, что ли?
Пальцы Семена, блуждавшие по струнам, замирают. Он молчит.
— Памятливый, — повторяет Балч и придвигается к нему поближе. — Небось помнишь, как балкон нам на башку свалился, не то с горошком, не то с настурцией.
— С петунией, комендант.
— Сестрица нас бинтовала, черная такая, грудастая… Нравилась тебе.
— Зулейка из саперной. Ее уже нет.
— Нет. Алешку-музыканта тоже помнишь?
— Еще бы. Гитара эта от него.
— Семен…
— Что?
— Слишком ты памятливый. Хоть бы забыл про то…
— А зачем об этом вспоминать, комендант.
— Смотрю, ты себе новые ботинки справил… ну и ну… И модный галстук тоже…
— Надо ж как-то одеваться.
— Конечно. А что? Небось женишься?
— Может, уже и время.
— В мир тебя не тянет больше, Семен.
— Не очень. Привык я.
— Не хочешь со мной куда податься?
— Разве я знаю? — неуверенно бормочет Семен. — Если по правде, так вроде незачем.
— Ничем тебя, значит, не соблазнишь… — И после паузы: — Тебя уже солтысом считают.
— Эх! — вырвалось у Семена, и он, задетый, отвернулся. — Стыдно слушать.
Балч кладет на его колено руку.
— Как думаешь, Семен?.. Справлять эту годовщину или не справлять?
Семен, оторопев, смотрит непонимающим взглядом:
— Сами, комендант, знаете. Нужно!
— Зачем? Для кого?
— Раз сказано, значит, надо.
Балч ударяет ногой о пол:
— Ты прав. Раз сказано, значит, надо. Не то заснут все подонки. В гражданскую банду превращаемся, Семен. Ну, еще посмотрим. Такую побудку им сыграю, что у меня все Хробжички опять вытянутся в струнку. А, Семен?
Но Семен не отвечает, а Балч задумывается, как бы сникнув, а потом снова начинает говорить, только очень тихо, скорее самому себе, чем Семену:
— …крест на башне… повешенные… столько павших… Пшивлоцкий… И другие, раньше, господи Иисусе… А кто сегодня думает об этом, кому это важно?! Воспоминания, сантименты, снимки — ерунда!
Вдруг он вскакивает и размашистым движением сгребает со столика, сбрасывает на пол старательно расставленные реликвии заодно с остекленной фотографией, которую сам туда только что положил. Семен даже не вздрогнул. Не шевельнулся и обмотанный веревкой фельдшер, храпящий на стуле. Только Стах, разбуженный шумом, поднял голову, непонимающе замигал и, словно эхо, повторил за Балчем услышанное не то во сне, не то еще раньше слово: «Ерунда».
Балч грузно уперся в стол.
— Семен, — окликнул он своим обычным голосом, властным и нетерпеливым, — поддержи ты меня или посади. Опять я напился.
Семен встал, подошел к коменданту, и в этот момент увидел во дворе освещенную светом, падавшим из окон, бегущую фигурку. Но еще раньше заметила и узнала Тотека Агнешка. Тотек заглянул к ней в окно, и она сделала ему знак. Выскочила во двор, схватила его за плечи. Он еще не заговорил, а она по его глазам, расширенным от ужаса, по тому, как он задыхался, поняла, что случилось что-то ужасное.
— Что у тебя? Говори!
— Мама моя… у Бобочки… Там кровь! Кровь!
Агнешка колеблется не дольше секунды. Бежит к окну Балча, стучит.
— Прошу вас, е г о не зовите! — чуть ли не закричал Тотек с осознанной и нескрываемой ненавистью в голосе.
— Стах! Стах!
Она поднимается на цыпочки. Слышит, что кто-то в доме открывает окно.
— Семен! Буди и зови доктора.
Семен ни о чем не спрашивает. Кидается в сени, хватает ведро с водой, возвращается. Выплескивает полведра прямо в лицо бесчувственному Стаху. Торопится вернуться в тот угол комнаты, где он оставил Балча, замечает там пустой стул и одновременно слышит треск распахнувшегося окна и грузный стук прыжка.
Миг спустя Уля, спрятавшаяся за крыльцом школы, видит их всех. Когда она бежала вслед за Тотеком мимо замка, Зависляк задержал ее, заставил признаться, куда и зачем она несется такая напуганная, и приказал: никому ничего не говори, никому не попадайся, а лучше всего спрячься в школе, она открыта, если же нет, ключ под порогом. Уля, жалея, что не убежала вместе с Тотеком, все-таки послушалась. Не понимает сна, что это стряслось и там, дома, и одновременно здесь. Семен несет к машине, будто покойника, одного из докторов, того, что поменьше. Другой пошатывается, качается, едва идет. Солтыс залезает в кабину, поднимает и пересаживает на боковое сиденье бесчувственного, будто колода, шофера, а сам садится за руль. Семен тоже садится. Агнешка сердится на Тотека, кричит: «Иди домой или ко мне! Никуда ты не поедешь!» — и захлопывает перед ним задние дверцы, но, едва машина трогается, Тотек что есть мочи бежит следом. Уля не окликает его, не кидается за ним. Страх ее ничуть не ослабел, наоборот, разросся, отнял все силы.
Раньше всех успевает Януарий. На самом пороге под его ботинком затрещали потерянные Бобочкой четки, блеснув в лучах света, падавшего из распахнутой двери. Хорошо, успел он подумать, что, удирая, Бобочка бросила дверь открытой. Наверно, морозный воздух, ворвавшийся в жуткую духоту лачуги, и помог Пшивлоцкой прийти в себя до того, как он побрызгал ей в лицо и дал попить, когда она, очнувшись, попросила воды. Лёда смотрит на него из-под полуприкрытых век. В отсутствующем сначала взгляде появляется понимание, сознание происходящего. И неприязнь.
— Ступай, Януарий. Оставь меня.
— Что ты наделала, Лёда, Лёда…
Лицо его почти касается грязного одеяла. Он ощущает слабое прикосновение. Его отпихивают.
— Чего теперь кричать? Я ведь… денег просила… Не дал.
— Нет же у меня!
— Хорошо. Не жалей меня. Мне от тебя ничего больше не надо. Ступай. Или нет. Погоди. Раз ты плачешь…
— Только прикажи… Я, Лёда, все…
— Тихо, не преувеличивай. Наверно, я умру, Януарий. — Лёда вынимает из-под одеяла обе руки, лицо кривится от боли. Она вцепляется пальцами в его куртку. Приступ проходит. — Скажи мне. Я должна это знать.
— Что, Лёда?
— Скажи правду. Кто из вас убил Адама?
Зависляк шарахается:
— Что ты!.. Никто его не убил. Это немцы.
— Ты дал мне понять другое. Намекал на разное. Помнишь?
Он опускает голову, пялится тупо на грязный пол.
— Не знаю. Спьяну я всякое мог сказать, и ты понять могла всякое. Только это неправда.
— Клянешься?
— Клянусь.
Странная, слабая улыбка загорается в ее глазах.
— Если так, то беги отсюда, Януарий.
Весь напрягшийся, он замер в ожидании. Смотрит на нее испытующе и с подозрением, уже без жалости.
— А что?
— Я донесла на тебя.
Он впивается в одеяло скрюченными, словно когти, пальцами.
— На меня? Только на меня?
— Только на тебя.
— Не верю.
— Как хочешь. Я чувствовала, что ты врешь. И про себя, и… про Балча. И презирала тебя за это, презирала. Ступай.
Он медленно встает, прижимает свои дрожащие кулаки к глазам. Сквозь оскаленные стиснутые зубы прорывается не то свистящий шепот, не то визг отвращения:
— Рвань!
В маленьком окошке тонко забренчали стекла, вспыхнули внезапно снопы двух фар. Сразу же возле дома раздался топот ног. Дверь без стука распахивается. Пшивлоцкая с усилием поворачивает голову, поднимает веки.
— Зенон? — с удивлением, не скрывая иронии, называет она вошедшего. — Пришел?.. Ну и ну!..
Януарий бросает на соперника один-единственный взгляд.
— Бог тебя покарает, Балч, — говорит он глухо и скрывается за дверью.
Агнешка, заглянув в дом, сразу возвращается к машине.
— Семен! Ты пил?
— Нет.
— Сумеешь вести машину?
— Наверно, сумею.
— Больше ничего не остается. Отвезешь Пшивлоцкую в больницу. Знаешь куда?
— Доктор отрезвеет — скажет.
— Хорошо. Иди за ней.
Но в этот миг открываются со стуком задние дверцы и в свете фар появляется Стах со своим докторским саквояжем.
— Где больная? — Голос его звучит трезво и деловито. — Начнем с первой помощи. Агна, — говорит он уже на крыльце, — помоги мне: согрей воды. — И Семену: — А машину поведете вы, это правильно.
Поднявшись за ним на крыльцо, Агнешка пропускает в дверях Балча. Оборачивается. Качаясь, он пересекает два световых конуса и тут же исчезает за машиной в густой тьме.
Тотек тоже видит, как он быстро, все быстрее бежит к деревне, словно человек, спасающийся бегством от кого-то или от чего-то. Такой у солтыса вид, хотя никто за ним не гонится, не загораживает ему дороги, и далее Тотек, чувствуя себя слабым противником, отпрыгивает в канаву и приседает, чтобы избежать встречи. Наверно, из-за этой минуты промедления он уже и но успевает, выжатый и обессиленный, застать у лачуги Бобочки машину. И к счету обид на Балча присоединяется тоска, страх, неведение, отчаяние за мать, нелюбящую и нелюбимую, но ставшую сегодня такой родной. С каждым днем она будет ему все роднее, пока он не узнает, что жизнь ее вне опасности, пока не успокоится за нее.
В эту ночь увидит Балча и Уля, выглядывающая из-за крыльца и ждущая, когда вернутся люди, помчавшиеся к ее дому. Увидит, как он, шатаясь, пробежит через двор. Как задержится возле доски объявлений и возле повешенной на шест железины. И вдруг услышит долгий звон, безумный и дикий звон над уснувшей деревней. Где-то загорится одно окно, потом другое, третье, а миг спустя эти окна, словно бы передумав, недовольно погаснут. Она заметит, как он будет ждать и прислушиваться понапрасну, и наконец услышит его вздох, такой надрывный, будто солтыс хотел закричать, но в груди не хватило для крика воздуха.
— Ряска — водяное растение. Клетки ряски скапливаются студенистыми гроздьями, придающими поверхности воды зеленоватую окраску.
— Хорошо. Теперь ты, Петрек, читай дальше. — И, не отрывая глаз от раскрытого окна, она кладет руку на плечо мальчика, сидящего ближе всех.
— Я не Петрек, я Томек.
— Как твоя фамилия? Да ты же Зависляк.
Мальчик смотрит на нее с удивлением, по классу проносится одобрительный смешок, ребята всегда так смеются, когда учительница хочет пошутить, и она тоже улыбается, лишь бы никто не заметил ее предельной рассеянности и даже более чем рассеянности — пожалуй, подавленности, полного отсутствия внимания, увлечения. Уж не больна ли я, пугается Агнешка, или же это первый теплый день ранней весны так ошеломляет человека и сбивает с толку.
— Ну, хорошо, Томек. Вернемся к ряске, этому водяному растению. — Она сосредоточивается только на миг, чтобы успеть распорядиться: пусть все по очереди читают из ее учебника по пяти предложений.
— Не разговаривайте, ребята, будьте внимательны, на эту тему будет контрольная.
Ах, пускай шепчутся, пускай будут невнимательными. Зачем бояться контрольной, если всех учеников в классе можно сосчитать сегодня по пальцам. Этот день был потерян для учения с самого утра.
Спозаранок заморосил тихий дождь. Агнешка понадеялась, что он не уймется, что, дай бог, разыграется отчаянная непогода и солтыс отменит назначенное торжество. Наивная надежда. Будто речь шла о пикнике для малышей, а не о мужском солдатском празднике. Разом унялись и дождь, и несильный ветер, а тучи разошлись. Осталась лишь прозрачная жемчужная дымка над озером да сверкающие бусами капли, нанизанные на ветки и дрожащие на почках каштанов. Первая в этом году пара аистов покружилась над рыбацкой пристанью и полетела в Хробжицы — в Хробжичках ни на одной крыше нет аистовых гнезд. Сразу после прилета аистов, еще до того, как Агнешка пошла в школу, у дверей Балча остановилась «победа», вся забрызганная грязью. Едва Зависляк увидел ее из своего сада, как тут же кинул лопату и побежал к замку. Зря он испугался раньше времени. Из машины вылезли трое мужчин: седоватый армеец в офицерской форме, какой-то лысый невзрачный штатский и ксендз. И миг спустя начали раздаваться то там, то здесь распоряжения Балча: Павлинке было велено идти обслуживать гостей, накрыть в два счета стол. Семену — собирать народ. Значит, все-таки… Уж ветераны устроят спектакль, раз ожидаемые гости приехали.
Среди этой суматохи, разразившейся в последождевой тишине, среди ощутимо нарастающего волнения школьные уроки не могут идти нормально. Впрочем, Агнешка ждала подобных осложнений и объявила накануне, что предоставляет ученикам свободу выбора: кто хочет, пусть приходит в школу, а кто хочет, может пойти с родителями на кладбище. Ее как-то особенно болезненно задело, что этим условным освобождением воспользовался Тотек. Она рассчитывала на его чуткую солидарность и вообще хотела, не называя даже самой себе главного мотива своих скрытых желаний, чтобы этот день, этот насильственный и бессмысленный праздник, прошел для детей наиболее буднично. Насильственный и бессмысленный! — упорствует она в своем неприязненном бунте. День поминовения — на кладбище. Сочельник — на кладбище. А сегодня опять. Славная годовщина резни, так уж и быть, героической и в свое время неизбежной, ладно, но и жестокой, и жуткой резни, память о которой служит уже немногочисленным ее участникам всего-навсего поводом для пьяных сборищ. Только для этого. И кто знает, так ли уж хочется ветеранам праздновать сегодня. Ибо отношение остальных прохладное, это более чем очевидно. Даже Зависляк выбрался сегодня чуть свет копать грядки. От кузницы доносится звон лемеха, и Агнешке сначала показалось, что это Семен колотит в гонг, в тот дальний, что висит на прибрежном тополе. Не этот ли звон вернул рыбаков с озера: их лодки, чернеющие в дымке, медленно и вроде бы неохотно возвращаются к берегу.
Эту часть озера хорошо видно в просвете между магазином и домом Зависляков — голые деревья еще не закрывают его. Семену все же удалось собрать кое какой народ. Старается Семен, несмотря ни на что, он остается преданным адъютантом, а может быть, ординарцем — Агнешка нетверда в этих званиях, — да и как не стараться, если приехавшие гости ждут, и, вероятно, с нетерпением. Странно, что никто не ударит в главный гонг во дворе, в который всегда бьют, когда собирают сходку: неужели научились наконец уважать школьные занятия, неужели решили не мешать Агнешке и ребятам! Так, взвешивая в безличной форме все эти обстоятельства, она не отрываясь смотрит в окно, в одну и ту же точку: ее не интересует тройка гостей, стоящих в сторонке и болтающих, покуривая, не интересует и все более многолюдная толчея у магазина, где по-прежнему командует Пеля — она то и дело выносит томящимся в ожидании мужчинам пиво и заодно забирает пустые бутылки.
— После деления клеток ряска, — слышит Агнешка пронзительный голосок Эльки Зависляк, — отрывается от материнской колонии, чтобы вести самостоятельную жизнь.
Рыбаки вытащили вентерь и выбирают из него одиноких сверкающих плотвичек. Кидают их в бадью. Рыбы мало — торопливый, безалаберный лов. Балч все еще стоит не двигаясь, вглядываясь куда-то вдаль — то ли в Хробжицкий берег, то ли в белесо-голубой небосвод над ним, затянутый рассеивающейся мглой. Он будто не видит рыбаков, хлопочущих у самых его ног, не видит никого и ничего, но стоит все там же четверть часа, полчаса — сколько же тянется этот несерьезный бессмысленный урок? И как же он ей мешает своим молчаливым неподвижным присутствием как раз напротив открытого окна! Лучше бы уж распоряжался, как утром, орал бы на Семена или колотил в этот самый гонг. Наконец-то зашевелился. Нагнулся, достал из бадьи рыбу, а сам не смотрит на нее, просто держит в повисшей руке и раскачивает ее как маятник и, поразвлекавшись таким манером, по-прежнему не сознавая своих действий, лениво размахивается и швыряет рыбу в озеро. Нагибается опять, опять хватает рыбу и опять кидает ее в воду. Потом снова. Пришлось рыбакам отодвинуть от него бадью. Словно бы очнувшись, он обращается к ним, делает какие-то знаки, дает, наверно, указания, велит, видимо, поскорее присоединяться к уже собираемому Семеном шествию. И сам выгребает ногой из прибрежной тины нерадиво брошенную сеть… «Ряска появляется так же…» Наконец все двинулись по берегу озера: впереди — несколько женщин и детей, следом — Семен во главе построившегося кое-как отряда ветеранов. Балч с тройкой гостей замыкает шествие… «Колонии ряски…»
Скрипнула дверь, и в класс входят на цыпочках Тотек и Уля. Откуда же они пришли, если она не заметила их, все время глядя в окно? И вообще, констатирует с опозданием Агнешка, осторожность их совершенно излишня, поскольку урок окончательно сорван. Нетерпеливым жестом она прерывает чтение, и без того заглушаемое всеобщим перешептыванием, хлопает в ладоши.
— На сегодня хватит, ребята. Вы свободны.
Поднимается суматоха, только Тотек и Уля не знают, как им себя вести, и вид у них очень виноватый. Наверно, испугались, что это из-за их опоздания учительница окончила сегодня занятия настолько раньше времени. Они остаются в классе втроем. Агнешка улыбается Уле, которую не видела несколько дней.
— Наверно, была у бабушки?
— Да, в Бялосоли.
— Она не собирается домой?
— Все болеет. Не хочет разговаривать. Только и слышишь от нее: «Фу-у, фу-у!» Будто гасит чего.
— Боится в ад попасть, — с горечью отзывается Тотек.
— Может, и так, — неуверенно соглашается Уля. — Или же… Тетка слышала, как она бормотала в жару, что деньги у нее какие-то сгорели. Прямо в печку их сдуло с подола.
— Какие деньги? Когда?
Щеки Ули покрываются темным румянцем. Она опускает глаза.
— В тот день, когда она убежала. Только тетка не верит ей. Ужасно они обе ссорятся, каждый день. Сама теперь не знаю, как будет. Может, на работу мне какую наняться?..
— Зачем? — накидывается на нее Агнешка. — Ты-то при чем?
— Про Кондеров скажи, — подсказывает вполголоса Тотек.
— Сама знаю. — И Агнешке: — Молодые Кондеры спрашивали про вас, — говорит она высоким голосом, как и подобает выкладывать обычные деревенские любезности, — и приказали вам кланяться. — И затем уже нормальным тоном продолжает: — Они знают, что есть такой дом, где старики могут доживать жизнь, только это должно что-то стоить… Вот я и не знаю, что делать.
Агнешка приходит в негодование:
— Пусть они оставят тебя в покое, и бабка твоя, и тетка! Лучше сидели бы тихо! Не будь Бобочка такая старая и такая темная, да еще и больная…
И осекается, заметив испуганное замешательство Тотека, осознает, что не высказанная ею угроза может быть адресована, с большим даже основанием, и Пшивлоцкой. Ей становится досадно, и она поспешно меняет тему.
— Что с тобой, Тотек? Я думала, ты уже не придешь.
Новая, совсем иная печаль появляется на его лице.
— Вы не знаете? Только я пошел в школу, как меня позвали те… у солтыса.
— Узнал у них что-нибудь?
— Да. Вот и хочу отпроситься у вас… Надо мне поехать сегодня с ними.
— Понимаю. Надолго?
— Надолго не хочу. Сразу вернусь. Уля знает. Маме уже лучше, она теперь не в больнице, а… у знакомых. У того майора.
Они не смотрят друг на друга, словно оба застыдились. Это удачно, успевает подумать Агнешка. И для Бобочки удачно. О том, что Лёде лучше, она уже знала, потому что Балч ездил справляться каждую неделю и при всей своей скрытности, а вернее, при теперешней своей нелюдимости ему пришлось сообщать самое главное Павлинке для Тотека. Значит, Лёде все-таки пригодилось возобновление знакомств, нашла себе покровителей или покровителя, и дело уладилось, все шито-крыто, никто никого и ни о чем не спрашивает. Повезло и солтысу, пока еще повезло. Да и мне повезло, обнаруживает Агнешка облегчение в самой глубине души. Ибо это несостоявшееся преступление ложилось черным пятном на всех. Так беспорядочно и виновато размышляет Агнешка, не прерывая разговора, не показывая, насколько ее волнуют скупые новости Тотека.
— Но не у солтыса же ты сидел так долго, — допрашивает она, — ведь и солтыс и гости уже давно вышли из дома.
— Правда… — говорит Тотек, все еще смущенный, но уже улыбаясь. — Астра пропала, мы с Улей ее искали. Знаете? Это Флокс ее нашел. В зале. Она ощенилась там тремя щенятами, и такими славными, скажи, Уля!
— Сколько раз я говорила, — сурово обрывает его Агнешка, — чтобы вы не лазили по развалинам!
— Вот видишь, Тотек, вот видишь, — осуждающе подхватывает Уля с убитым видом.
— Астру надо оставить там, — упрямится Тотек. — Никто не должен знать, а то найдут ее и всех щенят утопят. Утопят! Так всегда!
— Тотек… — тянет его Уля за рукав, — признайся… Ты обещал, Тотек.
— Не говори! Я сам…
Агнешку поражает перемена тона в этом внезапном споре, выражение их глаз. Она заметила, что Уля как-то равнодушно или же нетерпеливо слушает рассказ про Астру и щенят, что ее грызет какая-то другая, более важная забота.
— Ну, Тотек! — И Агнешка легонько тянет его за вихор, чтобы он посмотрел ей прямо в глаза.
— Ни к чему это, Уля… — запинается он. — Вот вернусь, тогда скажу.
— Скажи сейчас, Тотек. — Агнешка слегка умеряет настойчивость тона. — Ты что, боишься меня?
— Нет, вас я не боюсь. Я уже говорил вам однажды, в сочельник… — начинает он, набравшись духу. — Простите, но я знаю, что вы рассердитесь…
— Говори же, Тотек, — подгоняет его Уля, взволнованная и порядком испуганная.
Тотек выворачивается из-под руки Агнешки, упрямо и сердито опускает голову.
— Раз им можно, — дерзко заявляет он, — значит и мне!
В этот миг в окне, возле которого они стоят, появляется Павлинка с маленькой Гелькой на руках, завернутой во фланелевое одеяльце.
— Тотек, я тебе рубашку в дорогу погладила. Прихватишь у меня заодно баночку повидла для мамы, хорошо? — И сразу к Агнешке: — Пойдемте со мной вместе, разве же мне одной можно?
— Ох, Павлинка. — И Агнешку изумляет и даже пугает, с каким неподдельным огорчением она говорит эти слова, зная, что они неискренни. — Неужели для тебя это так важно?
— Очень! — И у Павлинки просительно и по-детски вытягиваются, словно для поцелуя, губы. — Надо же показаться, а то опять столько попреков будет…
— А вы? — еще не решившись, обращается Агнешка к Уле и Тотеку.
— Не хочется, не пойду, — нахохлился Тотек. И не угадаешь, огорчен он или обрадован появлением Павлинки, помешавшей ему довести до конца пусть и неприятное, но ставшее неизбежным признание.
— Что на тебя нашло? — удивляется Уля, торопливо пряча за спиной зеркальце, в которое успела посмотреться. — Столько народу будет, как же не посмотреть, хоть одним глазом? — уговаривает она, осмелев, и поправляет свободной рукой свою иссиня-черную челку.
Агнешка уже забыла про них. Странная рассеянность, терзающая ее с утра, все полнее завладевает ею, пока она идет рядом с Павлинкой к тому самому месту, которое ей хотелось бы вычеркнуть из памяти навсегда. Она уверена, что ей туда не хочется, а просто так надо, однако же вовсе не Павлинка, но сама Агнешка все ускоряет и ускоряет шаги. До нее почти не доходят слова Павлинки, она поддакивает или возражает чисто машинально, угадывая смысл сказанного по интонации голоса.
— …ну и что, что опаздываем?.. Мужикам хорошо, им времени хватает, это нашу работу никогда всю не переделаешь (Да-да…). Слышите, это Пащук в барабан бьет на каждую годовщину (Да-да…), Балч станет теперь называть фамилии, будто ксендз в поминовении всех святых, у него эти фамилии записаны, но он и так их помнит (Да-да…), и после каждой Пащук опять бьет в барабан, только уже не так долго… Слишком вы легко оделись, знобит вас (Нет-нет…), проберемся туда, где потесней, не так будет холодно…
— Пали за отчизну! — скандируют хором мужчины, и еще не успевает откликнуться эхо, как из вскинутых рук вырываются огненные вспышки, а вслед за ними грохот и дым.
Они обе спускаются по склону молча и торопливо, чувствуя, что после этого шумного салюта они на виду у многих любопытных глаз, Агнешка предпочла бы постоять у кладбищенских ворот, где собрались подростки и несколько женщин, но Павлинка, то ли желая от робости спрятаться в толпе, то ли из любопытства пробирается в обход между могилами все дальше, туда, где люди плотно сбились, и лишь тут останавливается. Ну вот! Так и есть. Агнешку заметили, оглядываются на нее, шепчут, расступаются. Агнешка толкает Павлинку вперед, а сама идет сзади пришибленная, не может собраться с мыслями. И вот они стоят впереди плотной толпы женщин, стариков и детей, возле этих сосен, возле могилы капитана Пшивлоцкого. Протянув руку, Агнешка могла бы потрогать венок из засушенной статиции, собранной осенью, из пенистых серо-белых цветов, к которым добавили немного цикламенов и желтых нарциссов. Бумажная лента с надписью сползла и перекрутилась, но все и так знают, что венок привезли сюда и возложили — еще сегодня утром — гости из города. Теперь, скромно отойдя, они стоят по ту сторону могилы: ксендз с лоснящимся и красным, будто яблоко малиновка, лицом чуть шевелит губами над раскрытым требником, неказистый штатский нервно играет портсигаром, и лишь седоватый майор, прикрыв глаза, замер не шевелясь — его сухой острый профиль, его слегка закинутая голова как бы подчеркивают строгую неподвижность бывшей роты, которая сегодня, обмундированная в штатское, занимает так мало места на кладбищенской аллее. В первой паре колонны — кузнец и Макс, два великана, а замыкающие — Семен и Пащук-барабанщик. С обоих концов — по инвалиду.
Не в этом, не в этом дело. Не в могилах, не в соснах и венке, не в приезжих и даже не в колонне уцелевших. Прямо перед глазами, ближе всех и всего зеленая куртка, грубошерстная, это она хорошо помнит, арка плеч, высеченная из кубической глыбы черная голова, нет, уже не черная, ибо он повернулся к ней в профиль, его лицо обращено к свободному от людей пространству кладбища, ощетиненного крестами и звездами, аккуратными холмиками могил, прибранных по такому случаю и даже украшенных зеленью. И такой близкий, такой отчетливый голос, сначала высокий, потом понемногу затихающий, хоть остающийся таким же отчетливым, — но из-за смуты в душе и шума в висках она и не вникает в слова… А все-таки я пришла, была вынуждена прийти снова…
— Как всегда в этот мартовский день, в день годовщины, мы воздаем вам славу, друзья. Заслуженную славу, ибо вы лучшие из нас. Павшие всегда лучшие, они лучше живых. Нет выше и надежнее успеха, чем смерть, а жизнь — это всегда разложение. После того как вы покинули нас, нам, живым, везло по-разному, бывало и холодно и голодно, но мы не хныкали, мы жили в согласии и единстве, у нас был порядок… — Внезапно он поворачивается лицом к ней, но, может быть, он ее не видит, может быть, ей только показалось, что взгляды их встретились, когда она смотрела на него из толпы влажными от ветра, уже уставшими вглядываться глазами; но вот не только его облик, но и речь расщепляются в ее замутненном сознании, каждое новое слово, все менее отчетливое, заглушается бормотанием собственных страхов и видений. — …пока мы управлялись сами, по-солдатски. Теперь мало что от этого осталось. Пройдет память и о вас, о лучших. Молодежь скоро забудет вас. В этом году впервые не явились, как положено, на сходку все дети. Настали новые порядки, и годовщина эта, наверно, последняя. Стыд. Чужому никогда этого не понять. А раз не понимает, нечего было приходить. Но если уж пришел, пусть уважает…
Зачем ты так говоришь, это жестоко и несправедливо, ты не мог этого сказать, может, я сама так подумала. Гелька выскользнула из рук Павлинки, что же Павлинка не смотрит, ребенок пополз на четвереньках по аллейке, вскарабкался на поникшую рыжую траву могилы, болтает пухлыми ножонками в белых рейтузах, неуклюже тянется к жестяной табличке на кресте; опоздала ты, Павлинка, — Семен уже выскочил из строя, подбежал, схватил Гельку, легонько шлепнув ее по испачканным рейтузам, подошел к Павлинке, отдал девочку, но в строй больше не вернулся, так рядом с Павлинкой и остался. Ты это видел, видел, вот опять посмотрел — о чем же он теперь говорит, твой голос, стихший еще больше, почти уже неслышный и непонятный? Ты замечаешь, что тишина, с какой все тебя слушали, уже не та, колонна еще стоит не шелохнувшись — это правда, но из толпы женщин и детей то и дело кто-то уходит; старая Варденга опустилась на колени возле боковой могилы, не то сажает там что-то, покашливая и покряхтывая, не то выбирает из травы палую листву, а Мундек с приятелями уже закуривает в воротах, да и этот лысый из города все беспокойнее крутит портсигар, недовольный же ксендз перекладывает в требнике закладки, перепутанные ветром…
— Скажите, друзья, как нам жить дальше, что делать? Я не знаю. Вы уже спокойны и ко всему равнодушны, и мне тут стало тревожно, душно, и тесно, и словно нечем дышать…
Зачем ты так говоришь или так думаешь, зачем я так думаю? Не обижай меня, не гони отсюда, у тебя нет права, ведь не кто-нибудь, а только ты один приказал мне прийти сюда, только ты один привязал меня к этому месту…
— Я прощаюсь с вами, друзья. Спите спокойно… Сми-ирно! Слава павшим. Вольно. — За это время сбитая поначалу толпа успела поредеть более чем вдвое. Балч делает вид, что не замечает этого. Он закуривает сам и своим обычным свойским тоном, повысив голос ровно настолько, чтобы перекрыть гул толпы, объявляет: — Торжественная часть окончена. Теперь просим всех на художественную — в клуб. Надеюсь, — он подходит к гостям, — уважаемые гости окажут нам честь.
Ксендз беспокойно смотрит на часы:
— Время идет, а вечность ждет. Только поезд не ждет. Очень жаль, но мне уже пора, надо успеть к пересадке на скорый.
— Куда тебе так срочно? — подтрунивает Балч. — Мессу можешь справить и тут, полевую.
— А ты мог бы и костел построить, мог бы, — кисло возражает ксендз, запихивая требник в карман слишком тесной сутаны.
— Как пришлют тебя к нам в приход, построю.
— Приходским! В такую глушь! Спасибо, очень милая шутка.
— Раз так, то и я поеду, — с облегчением вздыхает штатский.
— Тоже глуши испугался? — обижается Балч. — И здесь люди живут.
— Уж мы знаем как! — парирует эту колкость ксендз, косясь на майора. — И до чего доходит, знаем!
— Не в том дело, что глушь, — пытается помирить их штатский. — Но жена у меня дома не совсем здорова…
— Ты женился?
— А как же! Сколько можно ждать?
— Я бы, пожалуй, остался, — вмешивается майор. — И поговорить мне с тобой, Зенек, надо, и мальчишку этого хочу забрать…
— Нашелся-таки парень с фантазией, — хлопает его по плечу Балч. — Оставайся!
— А как же с нами? — всполошился, присмирев, ксендз.
— Если торопитесь, — с легкой иронией говорит Балч, — не смею задерживать. Мой Семен отвезет вас к автобусу.
Штатский поперхнулся дымом и закашлялся, ксендз едва удержал возглас негодования.
— Подождете меня, — убеждает их майор, — вернемся вместе.
Но идти на попятный стыдно.
— Слово сказано, — с наигранным юмором говорит ксендз. — Можно и пешком — войну вспомню.
— Здесь она тебе не вспомнилась? — удивляется с горечью майор.
Так, сдержанно препираясь, все четверо направляются к воротам.
Уля, которую интересует все новое, каждый незнакомец, разочарованно смотрит вслед уходящим: она с радостью побежала бы за приезжими, чтобы посмотреть, а если выйдет, и послушать, но Агнешка следила за ней и деликатно, но твердо придержала за рукав:
— Погоди, это некрасиво. Пускай уйдут.
Некрасиво — это относится к ней самой. Некрасиво, неприлично, нескромно. Мозолить кому-то глаза, навязывать свое ненужное, непрошеное общество. Никто не заставлял ее приходить. Нечего было слушать Павлинку. Лучше ушла бы отсюда сразу. А она еще здесь, в числе последних, несмотря на то, что его слова обожгли ее, что она догадалась об их скрытом, понятном лишь им обоим смысле. Но справедлива ли ее догадка? Что он, собственно, сказал? Если бы она меньше владела собой, догнала бы его сейчас и, не обращая внимания на чужих, спросила бы прямо: зачем ты так сказал, что это значит?! Чего ты от меня хочешь, Зенон Балч?
А Павлинка и Семен все еще возятся с Гелькой, с ее запачканными рейтузами. Уля же, которую приструнили, расправляет и разглядывает ленту на венке. ПАВШИМ ОТ ЖИВЫХ. Скупо, по-солдатски. Значит, венок для всех могил, хоть его и возложили на одну, избранную. На самую пышную могилу героя-командира Пшивлоцкого. Как неопределенна в чужом сознании, а потом и в памяти граница между отвагой и слабостью. А может, Балч наврал… Это подло — мертвые не могут защищаться. Надо спросить Балча и об этом. Он должен сказать правду. Если он соврал и Пшивлоцкий не был трусом, то это милосердное с виду молчание куда обиднее и для павшего, и для его сына, чем явная клевета.
— Уля, где Тотек?
Та покраснела, смутилась. Сама не знает, как и когда потеряла его из виду.
— Наверно, убежал. Он стал такой дикий…
С этими словами она тряхнула своей темной гривкой, и Агнешка незаметно и грустновато улыбнулась, вспомнив далекий образ затравленной девочки с лассо на шее.
— Что у вас за секреты? Расскажи мне.
Уля, глянув на задержавшихся неподалеку Павлинку и Семена, делает умоляющий знак.
— Мы вам покажем, — торопливо шепчет она с решительным видом. — Приходите туда в три. Тотек сказал, что придет туда в три прощаться.
— Куда?
— Ну, в зал. И прогоните Марьянека. Меня он не слушается, а вас послушает. При нем нельзя рассказывать.
— Как? И Марьянек? — пугается Агнешка.
— Это все из-за Флокса… — И губы ее дрожат, вот-вот заплачет. — Он за Флоксом погнался. И теперь носит Астре еду. Говорит, никто больше не может, уперся и все.
— Семен! Семен! — раздается в воротах. — Скорей же!
Семен идет на зов неохотно и как-то мешкотно, будто исчерпал к сегодняшнему дню всю свою добрую волю и послушание. Но Балч, отвернувшийся от гостей, смотрит не на Семена: он вдруг замер, настигнутый, видимо, тем же воспоминанием, что и Агнешка. Между ними опять точно такое же расстояние. Только они поменялись местами, и снег в аллее сменился пахнущей по-мартовски землей, а надежды — непоправимыми обидами. Сегодня ни один из них не двинется навстречу другому, и оба осознают это, вероятно, только сейчас, в эту секунду, когда неуступчивая, непримиримая вражда метко и безошибочно скрещивает их взгляды.
— Парень был как бык, — продолжает Макс свой коронный рассказ, — а так орал от страху, что землянка тряслась. Я его бац прикладом по башке. Подскакиваю и затвором в зубы, чтобы он хлебало открыл, и жах штыком в глотку! Медицина! Такую железяку выковырнул из него штыком этим…
Слушают его внимательно, по привычке, но желания смеяться нет.
— Пересаливаешь ты, брат, — зевает во весь рот Герард. — Это уже было.
— Рассказал бы что-нибудь новенькое, — сонно ворчит Прокоп.
— Сбегай за газетой, будет тебе новенькое.
— Радио послушай…
— Сунь вилку в зад, а то испорчено…
— Пускай сам кузнец рассказывает, если ему тошно, — обижается Макс.
— Расскажу, когда захочу. Надоело.
— С каких пор? — И, зверски оскалившись, Макс выставляет вперед свой крючок.
— Отцепись ты, парень. Тоску наводишь.
Оба, шатаясь, вскакивают. Юзек Оконь рассудительно разнимает их, чокается с каждым.
— Наше вам холостяцкое! — И Пащуку: — Твоя очередь, старик, начинай!
— Как я от швабов в трубу удрал?
— Было… — кривится кузнец.
— Как лежал у акушерки под периной?
— Было.
— Тогда про Новый год у монахинь.
— Было.
— Не было.
— Было! Тоже старая история, э-эх!..
На этот раз обижается Пащук.
— Не выспался, Герард, что ли? — косится он на будущего зятя.
— А разве Пеля даст ему выспаться? — лениво и мечтательно потягивается Прокоп.
— Ты! — набрасывается на него Пащук. — Ты Пелю не марай, грязная морда!
— А что? — делает Прокоп удивленное лицо. — Разве даром кузнец у вас ночует?
Пащук и Герард одновременно подскакивают к нему. Прокоп хватает тяжелый табурет, отпрыгивает к стене.
— Потише там! — Драчунов мигом охлаждает негромкий оклик Балча, севшего с майором в сторонке, между висячим некогда белым шкафчиком с красным крестом на дверце и буфетом с напитками, консервными банками и толсто нарезанной колбасой. — Семен! — продолжает Балч. — Ну, что ты за дворецкий? Налей гостям водки, каждому, чтобы не скучали.
Семен довольно вяло подчиняется, достает из буфета и ставит на общий стол бутылки и доску с ломтями грудинки. Обходя стол и наполняя стаканы, бессознательно отмечает про себя, что этот стол — единственный красивый предмет здесь: огромный, цельный срез могучего дубового пня, спиленного поперек волокон. Вместо ножек — мельничные жернова, которые попали сюда вместе с женщинами из далеких восточных деревень; в каждой опоре по три жернова. Когда началась тяжба с Хробжицами и приходилось ездить на мельницу в Джевинку, бабы хотели забрать эти каменья, но солтыс не отдал, потому что и джевинскии мельник и столяры были уже основательно втянуты в их торговлю здешним «товаром». «Красивый стол, хоть и поцарапан осколками стекла, каждый слой на столешнице — это целый год жизни, а всего слоев — несколько сотен, такой стол и за тысячу лет не сгниет, а что от нас останется? — думает Семен. — Хотел бы я иметь такой стол в собственном доме».
— Водку расплескал, будто слепой, — журит его Пащук и громко, чтобы слышали все, добавляет: — На все эти дела не было и нет лучше Зависляка.
— А где Януарий? — удивляется Оконь. — На кладбище на поверке его не было.
— Разве не слышишь, где он? — И кузнец кивнул головой в сторону второй комнаты, отделенной от клуба и соединенной с ним широким сводчатым проходом без двери. — Нарезался, доннерветтер, без нас, один. Храпит, как поломанный орган.
Все оборачиваются к темному проходу, прислушиваются недолго к храпу, всматриваются не без благоговения в приземистую широкую печь там, в глубине, у задней стены, в блики огня, в поблескивание медного котла, укрепленного над колосниками. Все вместе напоминает какой-то алтарь, только непонятно какой, не костельный же. И никак не ладаном попахивает от этого алтаря.
— Пить можно, — поднимает стопку Макс, — наша толстая Берта работает.
Все в торжественном молчании выпивают и стряхивают остатки самогона на пол.
— Хорош, — одобряет Оконь. — И винокур же этот Балч. Получше Януария.
— Эх, не подлизывайся ты к начальству, — плюется Прокоп. — Разит, как всегда. Вот у нас, в Усичанах, был самогон…
— Тише ты, распятье-проклятье, — цыкнул Макс и незаметно показал своим крючком на майора.
— Ну и что? Не видит он, что ли, не знает? Свой же.
— Свой-то свой, а как Зависляк из-за него сдрейфил.
— По глупости.
— Не узнал.
— Метухну-Дятла не узнал? Сам ты дурак.
— Чего ты хочешь?.. Столько лет прошло…
Все вдруг насупились, и те, кому было сподручней, потянулись к бутылкам.
Мундек Варденга, которого лично сюда не приглашали, явившийся в надежде поразвлечься, отставляет вдруг стакан и встает.
— О господи! — И проводит рукой по засаленной шевелюре. — Что за тризна! Блевать охота.
— Охота — валяй, — угрюмо разрешает кузнец.
— Благодарю покорно, — иронизирует Мундек, — выйду как подобает. — И надевает берет.
— Ты куда? — кричит Макс.
— На матч.
— Мог бы отрапортовать дядюшке, щенок!
— Я не из того призыва, старик, — бросает через плечо Мундек уже в дверях.
Майор отодвигает стакан и серьезно смотрит на Балча.
— Мне, Зенек, не нравится все это. Прости за откровенность.
— Мне тоже, — задумчиво признается Балч. — Тоска, холера ее возьми. Все дни как один. Где былой блеск, шум?.. Все погасло. Притворяемся, прикидываемся, а нас самих уже нет. Были и нет.
— Парень! — майор хватает его за руку. — Блеска и шума мне и без войны хватает. Все вокруг так и кипит, а тебе скучно.
— Так ты думаешь, — взрывается Балч, — что я о войне жалею? Ну и дурак же ты.
Майор снимает руку с плеча Балча и тянется к стакану.
— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — с оттенком раздражения отвечает он, сдерживая обиду.
— Забрызгал ты свой мундир, Метухна. Но не беда, Лёда отчистит — она умеет. Самое лучшее — картофельной мукой.
Рука майора, сжимающая стакан, дрогнула.
— Зачем ты так? — улыбается он принужденно. — О Пшивлоцкой говорить не будем, хватит. Я хочу поговорить о тебе.
— Самое время.
— Я не знал, как ты живешь. Не знал, — и он обвел рукой вокруг, — что дошло до такого. Все это просто беспросветно. Более того, неумно, бессмысленно.
— Беспросветно? Бессмысленно? — не хочет согласиться Балч. — А с чего все началось, ты уже не помнишь? А разве все, что было тогда, имело смысл? Разве две мои атаки, обе одинаковые, имели смысл? Оба раза я потерял половину людей… Оба раза атаковал без разрешения… Тогда скажи мне, а то я до сих пор не знаю, до сих пор ем себя поедом, — он говорит все горячее, глаза его, подернутые пьяной слезой, стекленеют, — почему же за первую атаку со мной расправились, как с жуликом, чуть не всадили пулю в лоб, разжаловали, а за вторую, точно такую же, сделали из меня героя, реабилитировали, повысили и дали орден?.. Но ведь, сто чертей, я и в первой атаке отбил этот смердящий плацдарм, как и во второй взял вот этот самый блиндаж…
— На войне одно и то же никогда не бывает одним и тем же.
— А не на войне? А теперь разве ума больше стало? Хочешь по-хорошему, а выходит по-плохому.
— Это не правило. День на день не похож. Каждая новая ситуация представляет новые возможности.
— Смотря кому.
— Всем. Выкинь ты наконец все то из головы, опомнись. Пойми, старина, от пафоса один шаг до истерики, от истерики же один шаг до посмешища.
— Так смейся! — обрывает его Балч. — Тебе хорошо, ты цветешь. Выкинуть из головы! Прикажи снам, чтобы не снились. Эх! — И, сбавив тон, продолжает со снисходительной насмешкой: — Тебе небось никогда ничего не снится. Ты само здоровье. Вытоптал себе дорожку, залил асфальтом…
— Тебе кто мешает?
— Брось мне мораль читать! Что ты обо мне знаешь? Удивляюсь, — повышает он голос, — зачем ты сюда приехал…
— Вот малахольный! — И, незаметно убрав из-под руки Балча стакан, майор переходит на шутливый тон: — Все такой же, как и был. Я ли тебя не знаю, Зенек!
— Не знаешь. Хоть я и остался прежним.
— Ладно, оставайся… А хочешь, Зенек? — И во взгляде майора засветилось теплое дружеское ободрение. — Я могу устроить тебя в армию. Ты еще там, брат, пригодишься…
Он хотел сказать что-то еще, но за столом вдруг громко запели. Наверно, компанию задел выпад молодого Варденги, а может, это был дипломатичный протест против уединения коменданта с франтоватым гостем. Орут во всю глотку и поглядывают на них:
Семен не принимает участия ни в выпивке, ни в пении. Повесил гитару на гвоздь в углу и только о том и мечтает, чтобы никто про нее не вспомнил. Набегался он за день, устал. Ну ладно, воздали на кладбище честь своим друзьям, сделали что положено, и хватит. С радостью убрался бы отсюда и пошел к Павлинке. Дала бы что-нибудь горячее от обеда. Кажется, такую же мысль он прочел в рассеянном взгляде кузнеца: отозвав его в сторонку, Семен предлагает ему присесть у стены, на пустой табурет рядом с собой.
— Сядь. Что-то сегодня не клеится, Герард.
— Похороны, а не вечеринка, факт. — Кузнец незаметно сплевывает. — Только я про другое думаю.
— Строиться небось хочешь?
— Хотелось бы.
— Возле кузницы?
— С печки ты, что ли, свалился? — удивляется кузнец. — Тут, в этом болоте? Пеля и слышать про это не хочет. Лучше за озером или еще подальше. Место найдется, работа тоже.
— Ты говорил кому-нибудь?
— Зачем? — крутит головой кузнец. — Еще успеется, после свадьбы.
— Разваливается наша рота, — говорит со вздохом Семен, не для того чтобы пожаловаться, а просто чтобы что-нибудь сказать.
— Эх, уж и рота, доннеркурвер… Там, в тех могилах, ни одной уцелевшей косточки небось не осталось… Да и к чему рыться в костях, живое тело лучше, верно, Семен?
И, развеселившись, ударяет Семена по плечу здоровенной, словно каравай, лапищей. Но осекается и замирает, заметив, что Балч проницательно смотрит на него с другого конца комнаты.
— Метухна, — Балч встает и поднимает свой пустой стакан, — оставь ты меня в покое со своими уговорами. Пойдем посидим с ребятами, пусть посмотрят на тебя поближе.
— Ладно, немного можно, — соглашается без восторга майор.
А Пащук, видя, что они встали, быстро наливает доверху пустой стакан. Стуча деревянной ногой, идет к ним навстречу и с шутовским реверансом просит майора принять угощение.
— Уважаемый наш гость соизволили наконец… — начинает он, но язык у него заплетается. — Видите ли, уважаемый гость, заскучали наши вояки, запеты все наши песни. Может, вы расскажете нам что-нибудь новенькое, модное, столичное? Нет? — И, не дожидаясь ответа, продолжает сам, вытянув руку со стаканом: — И выпить не хотите? Такими важными заделались? Стыдитесь старых знакомых? — Он до того распалил себя вопросами, что даже захлебнулся.
— Пащук! — Балч отбирает у него стакан и ставит на стол. — Поставь майору табурет.
— Нет, — твердо и решительно отказывается на этот раз гость. — Мне пора, прощайте. — И задумался на миг. — Могу вам сказать, посоветовать только одно: не играйте вы в тех, кем давно перестали быть. Армия — дело хорошее, но не для штатских. Годовщина годовщиной, водка водкой… Нет, друзья мои, то, чем вы тут занимаетесь, — это не шутки. Учить я вас не буду, не дети. Вот так, Зенек, — кончает он, обращаясь уже к одному Балчу, и касается его рукава. — Честь имею.
Приложил руку к козырьку фуражки и вышел быстрым пружинистым шагом, не оглядываясь назад.
В унылом молчании все смотрят ему вслед. Балч хватает вдруг отвергнутый, отставленный назад стакан и шмякает его об стену над самой головой кузнеца.
— Пащук, скотина! — И, побелев, Балч подскакивает к расклеившемуся уже инвалиду. — Кто тебе велел лезть в разговор…
Кузнец встает и сгребает ногой осколки.
— Перестань, Балч, — с неприязнью говорит он, не поднимая головы.
— Что ты сказал? — Балч бросает Пащука и грозно поворачивается к кузнецу.
— Сказал, перестань.
— Герард! — Балч подходит к нему вплотную, лицом к лицу. — Ты знаешь, как следует ко мне обращаться здесь, на сборе?
— Попойка это, а не сбор. Такой же ты комендант, как мы — армия. Слышал, что сказал этот? И был прав, доннеркурвер. Давай выпьем, Балч.
— В Усичанах, — сонно бормочет Прокоп, — одному такому удальцу…
— Заткнись, Прокоп! — На лбу Балча сверкают капли пота. Дрожащей рукой он наполняет два стакана. Подходит неожиданно к Семену: — Бери, Семен. Выпьем вдвоем.
Семен мотает головой.
— Что? И ты?
— С меня хватит, — буркает Семен, и это звучит двусмысленно.
— Ну и пес с тобой! — Балч откидывает голову и вливает в рот весь самогон. Швыряет стакан. Лицо его покраснело, глаза загорелись.
— Крепкая у тебя голова, Балч, — с вялым уважением говорит Прокоп, — но и речь у тебя крепкая, слишком крепкая.
— А раньше ты не замечал, что крепкая? — Им знакомо это грозное понижение голоса, они слушают и смотрят на него с опаской.
— А ведь факт, — признает Прокоп, словно бы удивляясь. — Раньше не замечал.
Секунда тишины. На лбу Балча обильно выступил пот.
— Смирно! — кричит он вдруг.
Сперва все думают, что это шутка. Лишь после того, как он срывает со своего плеча веревку и начинает вязать скользящую петлю, все поднимаются, встают — кто угодливо, кто лениво, допивая остатки водки. В конце концов встают все.
— В две шеренги стройсь! — Эта команда звучит спокойно, почти тихо, будто Балч будничностью тона хочет показать свою уверенность в их подчинении. Отвернувшись в сторону, ждет, когда смолкнет стук шагов и шарканье.
Не подчинились только двое — кузнец и Семен. Вместо того чтобы занять место в строю, они подходят к столу и оба, словно сговорившись, берут стаканы. Только теперь. Какое-то мгновение Балч словно бы не видит их, не хочет видеть. Наконец он смотрит на них, поднимает сложенную вдвое веревку, они поднимают стаканы. Балч колеблется, думает — петля падает вниз. Но внезапно он подскакивает к ним и двумя сильными ударами вышибает у них из рук стаканы. По шеренгам проносится глухой ропот.
— Молчать!
Кидается к строю, пробегает вдоль него и у всех, кто осмелился взять стаканы, вырывает их и разбивает. Добегает до конца шеренги. Макс опускает свой крючок, в котором искусно зажат стакан, пятится назад, на то место, где должен стоять Герард, и говорит почти шепотом с искрой насмешки во взгляде:
— Ты бы обернулся, Балч. Посмотрел бы, кто пришел.
Все взгляды уже устремлены на светлый прямоугольник раскрывшейся двери. Строй застывает в безупречной неподвижности — до того все изумлены.
Оторопевший не меньше остальных Балч все же сразу овладевает собой и направляется к Агнешке. Она задерживается на самом пороге, как бы намереваясь уйти, и Балч, предвидевший это, останавливается. Она превозмогает искушение бежать и входит. Они в одном шаге друг от друга. Балч ждет — ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Зенон, — едва слышно произносит Агнешка и облизывает пересохшие шершавые губы. — Ты сказал сегодня на кладбище…
Будто не слыша ее, не вникая в ее слова, он изображает на своем лице саму любезность и гостеприимство и перебивает на полуслове:
— Как мило, что вы пришли к нам.
Так и хлестнул ее этой фразочкой, но она не оторвала глаз от его лица, не отвела взгляда.
— Не к вам, а к тебе.
Он оборачивается к строю. Широко поведя рукой, представляет ее, словно незнакомую:
— Наша учительница. Это ее первый визит к нам.
И затем, показывая рукой на строй, обращается к Агнешке:
— А мы будто вас и ждали! Разрешите доложить. — В его голосе все откровеннее звучит та ненавистная шутовская интонация, которая так пугает Агнешку, которая неизбежно возникает в каждом их разговоре. — У нас сбор подразделения. В строю, — он быстро пробегает взглядом вдоль все еще замерших в неподвижности людей, — тридцать бойцов. Двое взбунтовались, один спит. Всего шестнадцать.
Эта новая, не совсем серьезная, шутливо-язвительная интонация разряжает напряженное молчание. Даже Макс и Семен, как бы утратив уверенность в своей правоте, подходят к своим товарищам. Но кузнец все-таки не выдерживает.
— Кончай цирк, Балч, — говорит он вполголоса, чуть ли не умоляюще.
— Всего шестнадцать бойцов, дорогая начальница, — четко докладывает Балч ужасно растерянной и ничего не понимающей Агнешке. — Вы пришли сегодня на кладбище, но вы опоздали. Вы должны познакомиться с уставом нашей штрафной роты. Да-да, штрафной. Вы не знали? Никто не проболтался? Но вот наконец вы знаете. — И после паузы: — Взводный Пащук!
Пащук, стукнув деревяшкой, делает шаг вперед.
— Доложите, сколько нас было в сорок пятом.
— Семьдесят три человека, комендант.
Балч склоняется в поклоне перед Агнешкой, словно приглашая ее на танец.
— Ведь вы умеете вычитать, — тепло, чуть ли не с нежностью говорит он ей, как ребенку. — Вы подумаете и в конце концов поймете. — И всем: — Наша учительница желает вас приветствовать. Она хочет поговорить с вами.
Жестом он приглашает ее подойти поближе, еще ближе, и по внезапному холоду в груди и в затылке, по сдавленности горла Агнешка чувствует, что она проиграла. Положение, в которое он ее поставил, способ, каким пристыдил и высмеял, лишают ее им самим же предоставленной возможности найти путь к сердцам этих людей здесь, в их собственной берлоге, при первой встрече с ними. Но возможно, именно поэтому, от чувства безнадежного унижения, в ней пробуждается упрямая, отчаянная решимость. Пускай отнесутся как угодно к тому, что она скажет, но она скажет.
Она проглатывает ком, призывает себя к спокойствию, велит своему голосу не дрожать от глупого, как на экзамене, волнения. Старается подыскать для начала такие слова, чтобы они звучали совсем обычно, но имели при этом скромный оттенок должного уважения к сегодняшней годовщине.
— Добрый день, граждане.
В ответ слышится какое-то неясное бормотание, из которого миг спустя выделяется печальный голос Макса:
— Мы не граждане. Мы резервисты.
Балч унимает жестом вспышку смеха, но ведь не кто иной, как он сам, в большей мере, чем Макс, спровоцировал этот смех выражением глумливого любопытства на своем лице. Холод в груди стал иным. В нем уже нет испуга. Он мучителен, как уколы шпор.
— Никто меня сюда не звал, знаю. Я тут не нужна. Может, я вообще не нужна. Кажется, именно это я услышала сегодня на кладбище. Потому что я чужая. Но так не может быть. Не знаю, все ли в деревне так думают. Но если так, то я не буду больше вам навязываться. Я должна знать это сегодня же.
Она останавливается на мгновение, чтобы чуточку унять буйное, мешающее говорить сердцебиение. И как бы из далекого уголка ее собственного сознания до нее вдруг доходит, что она ведь совсем не это собиралась говорить. Как всегда в трудный момент, она бессознательно закусывает верхнюю губу и собирается с мыслями. Рядом с собой она слышит подстегнутый собственной насмешкой безмятежный, почти веселый голос Балча:
— Эй, ребята! Учительница разговаривает с вами, а вы хоть бы что. Встали, черт побери, и стоите, как немые на свадьбе. Блесните же своим остроумием, чтобы я за вас не стыдился.
Шеренги расстроились, люди начали перешептываться, пересмеиваться. Макс, самый смелый из всех, подходит к столу, выгребает на середину уцелевшие от разгрома стаканы, аккуратно наливает левой рукой самогон. Из строя выходит Пащук, за ним Оконь с Прокопом. Все обступают полукругом Агнешку, тянутся к ней со стаканами, а Пащук жертвенно сует ей в руку, как совал майору, свой собственный, поскольку свободных нет, сам же хватает со стола недопитую бутылку.
— Что тут скажешь, милостивая пани? — И, примирительно улыбаясь, оскаливает свои искрошенные желтые зубы: — Учительница — это учительница, нам известно.
— Если она красивая да деликатная, так лучше нет! — И Макс, крутнув крючком, закрыл глаза и сделал основательный глоток.
— Впрочем, это дело бабье, не наше, — соглашается с Максом старый Коздронь, и все даже обернулись, ведь он такой неразговорчивый, да и редко бывает в соображении. — Нам-то до вас что? Вы нам не мешаете.
Юзек Оконь внезапно приседает и шлепает себя по колену.
— Бедняжка ты! — кричит он растроганно. — Деточка наша любимая, чтоб мне рая не видеть!
— Будет! — успокаивает их Балч. И Агнешке: — Слышите! Голос народа. Итак…
Он вопрошающе поднимает брови и, затаив насмешку в невинном взгляде, ждет, чтобы она выразила удовлетворение. Агнешка отводит глаза и перехватывает встревоженный стыдливый взгляд Семена. Ему она и передает стакан Пащука — до стола ей не дотянуться.
— Плохо, — говорит она еле слышно, — что я вам не мешаю. Я хочу вам мешать. Шла сейчас к вам и нашла на дороге брошенный плуг. Чей он? А на берегу вас ждут лодки. В домах вас ждут жены и дети. Ждут и плачут. Они вас боятся. Почему? Войны давно уже нет, зато весна все ближе. Кончайте вы это пьянство. Не пейте хотя бы здесь — это самое худшее. — Она махнула рукой в направлении темной комнаты по ту сторону свода. — Кончайте, а я вам за это…
Не хватило ей дыхания. Перед глазами качаются сверкающие стаканы, стопки, качаются, приближаясь и удаляясь, лица, самые разные — и молодые, и изборожденные морщинами, и тупые, и равнодушные, и язвительные, и высокомерные, и несколько вроде бы сочувственных… Ее собственные слова на миг куда-то ушли от нее, она не может схватить их, вернуть.
— …а я вам за это отдам все, — слышит она произнесенные мягко и вполголоса слова и повторяет их безвольно и покорно:
— …а я вам за это отдам все.
Секунда тишины, потом кто-то громко прыснул, не выдержали и другие; ужасный, чудовищный хохот, а еще, едва она повернула голову, как бы надеясь в душе на помощь, как сразу увидела его широко оскаленные зубы, но вот они снова сжаты и губы тоже сомкнуты. Однако спущенное с привязи буйное мужское веселье все нарастает — полукруг смыкается, сверкает и звенит стекло, иные обнялись, иные тянутся к ней, обступают вплотную, суют ей в рот стаканы, с пьяной назойливой фамильярностью все смелее трогают ее руками: любимая наша, любимая, лю… — вот тебе цирк и балет, цирк, цирк, цирк…
Но тут же, прямо перед ней, и светлые волосы Семена, у нее на плечах его руки. Он легонько подталкивает ее назад, тянет в сторону.
— Я вам письмо привез… — говорит он ей тихо и сует в карман юбки конверт, но Агнешка не слышит и не понимает его слов.
В этот миг Балч с маху ударяет Семена по руке, отталкивает.
— Стой! Молчать!
Агнешку опять отделяют от всех несколько шагов. Мужчины непонимающе смотрят на Балча, словно бы снова ждут от него неожиданной выходки. В его переменчивом беспокойном взгляде светится какая-то мысль, какое-то желание — вот оно созреет и заставит их либо напугаться, либо загоготать — они еще сами не знают. Он не пьян, озаряет вдруг Агнешку открытие, он болен.
Он распустил веревку, перехватил ее посередине и щелкнул в воздухе. Все отскочили к стене. Он опять хлестнул. Со стола, с буфета, звеня, дребезжа и разбиваясь об пол, посыпались бутылки, стаканы, консервные банки.
— Дуришь, Балч, — с укором говорит кузнец.
Балч не слышит. Волоча веревку, он подходит к белому шкафу с красным крестом. Долго ищет ключ по карманам воскресного костюма. Ключ повернулся, лязгнул замок. Балч потянул дверцы, открыл их. Все замерли. Семен поднял руку, чтобы отереть пот с лица.
На полках шкафа, тускло поблескивая, лежат тесными аккуратными рядами гранаты. Под ними ряды банок, которые можно было бы принять за консервы, если бы они не были обмотаны не то шнурами, не то лентами. И Агнешка вдруг уясняет себе в долю секунды связь между давнишним разговором Тотека в лесу и его сегодняшним несостоявшимся признанием, его мальчишеской тайной, ради которой она должна в три часа встретиться с Улей в зале… Время еще есть, успевает она подумать, не сумев, однако, посмотреть на часы: как и все, она обессилена и заворожена видом арсенала и видом этого человека с безумными глазами.
— Сплоховали вы, ребята, перед начальницей, — говорит он, не то умышленно, не то ненароком подражая ее учительскому тону. — Вы уж извините, начальница не любит водки. Не сердитесь, она права. Не обижайтесь, люди, но водка превращает нас в зверей. А ей милее даже зверь, например собака, чем все мы вместе и каждый в отдельности…
— Не сходи с ума, Балч. — Макс делает шаг вперед.
— Комендант, — просит Семен, стоявший к нему ближе всех, — зачем это?.. — Голос у него тихий, озабоченный и смущенный. — Ничего из этого не выйдет…
— Очень ты ей нужен! — добавляет Макс просто и откровенно.
Балч шевельнулся. Не посмотрел на них, не ответил. Снял с полки гранату, покрутил в руках, рассматривая ее с неподдельным любопытством, потрогал чеку.
— Праздник… — сказал он самому себе, задумчиво нахмурив лоб, — годовщина…
И Агнешке:
— Пьянства больше не будет. В заключение праздника будет фейерверк.
— Балч!.. — Этот испуганный возглас раздается как бы из пустоты, оттуда, где никого из присутствующих не было, и все невольно оборачиваются на голос, в сторону арки, отделяющей одну комнату от другой, тьму от света.
— А, наконец-то, Януарий. Выспался. Это хорошо. Самое время. У меня и у пани Жванец есть к тебе дельце. Вот договоримся и устроим фейерверк.
Он кладет гранату, берет за руку Агнешку, отталкивает вставшего на дороге Януария.
— Вы мечтали заглянуть как-нибудь в наше святилище, познакомиться с ним. Пожалуйста. Как видите, весьма прозаично. В углу скромное холостяцкое логово Зависляка, но это неинтересно…
Логово в углу. А за логовом, в боковой стене, Агнешка замечает, несмотря на полумрак, растрескавшиеся доски и сразу догадывается, что это дверь, хоть ее и не видно, ибо она чуть ли не доверху заставлена ящиками, из которых торчат горлышки бутылок. Значит, промелькнуло у нее в голове, Януарию известно о сообщении клуба с залом, должно быть известно, и, значит, Балч напрасно налагал запреты, напрасно запирал клуб на ключ…
— …Зато вы можете увидеть рядом с этим логовом сердце нашего местного промысла, наше скромное народное достояние…
Видимо, Зависляк совсем недавно подбросил в топку несколько поленьев, потому что печь дышит жаром и сыплет искрами. Языки огня лижут черное железо, их багровые отблески дрожат на стенках огромного котла. В его нутре, в змеевике, слышны гул и шипение.
— …Вы слышали и читали о Молохе? Он пожирал людей… Вам нас жалко, это правильно. Я тоже не люблю прожорливых богов. Я хотел продать это, но вы не позволили. Правильно. Богов не продают. Так что же, Агнешка? Вот именно? Я читаю ваши мысли. Я предоставляю вам возможность, Агнешка. Зависляк, отойди!
Но возле них не один Зависляк. Все сгрудились здесь, толпятся у них за спиной, напряженно следят за каждым движением Балча. Тем временем Балч распутал всю веревку до конца, сделал петлю пошире и забросил ее на корпус котла. Затем, зловеще и загадочно усмехнувшись, вручил конец веревки Агнешке.
— Прошу. Богов уничтожают, ведь так? За безопасность не ручаюсь, но ведь можно на всякий случай попрощаться.
— Балч! Ты не имеешь права! — яростно прохрипел Зависляк.
— Агнешка! — крикнул Семен.
Балч, не оборачиваясь, расставил руки и с силой подался назад, как бы расчищая для Агнешки место и одновременно сдерживая напор любопытных.
Агнешка сжалась и сразу же дернула изо всех сил. Котел даже не дрогнул. Она дернула второй, третий, четвертый раз, чувствуя, что слабеет. Никакого результата. Сзади кто-то заверещал, тонко, по-птичьи, не то азартно, не то насмешливо.
— Вот видите. Это, детка, не так просто. — С мягкой печальной улыбкой Балч потянулся к веревке.
Агнешка швырнула веревку на пол. Выхватила из-под колосников тяжелую черную кочергу, обжигающую руки. Занесла ее. Сжала зубы и ударила не по котлу, а по змеевику. Змеевик скривился, погнулся, шипение в нем сразу умолкло. Агнешка заносит кочергу и чуть ли не падает, получив удар по лицу.
— Это мое! Оставь! Мое! — кричит Януарий, он изогнулся для прыжка, словно злой черный кот, и занес руку для нового удара…
…Но кто-то бьет его изо всех сил, и он, отлетев, ударяется головой о котел. Падает на пол, вскакивает на четвереньки. Встает, сжимая обеими руками все ту же кочергу, брошенную Агнешкой. Балч презрительно поворачивается и движением руки велит пропустить его. Однако не уходит. Слегка склонив голову, прислушивается. Зависляк, сгорбясь, крадется мелким шагом к Балчу.
— Ты… жеребец… — вырывается в его хриплом шепоте столь давно сдерживаемая ненависть, — эту защищаешь… а ту калекой сделал…
И замахнулся кочергой.
— Зенон!
Тут же, едва услышав предостерегающий крик Агнешки, Балч отскакивает. В его вытянутой вперед руке тускло блеснул пистолет.
— Зенон!
Он посмотрел на Агнешку, взглянул в ее испуганные, умоляющие, переполненные печалью глаза. Кинул взгляд на Януария — тот съежился, закрылся рукой, и кочерга словно бы перечеркнула его наискось. На Семена — где это и когда было уже нечто подобное?.. Сны повторяются… Он поднял руку с пистолетом, отер лоб тыльной стороной руки и застыл в этой позе под тяжелыми враждебными взглядами мужчин, сгрудившихся в проходе. Старый Пащук трясет оторопело своей грязно-седой головой, монотонно бормочет с ужасом и осуждением:
— На своего… на нашего… как ты мог, Балч?.. Нельзя, Балч, нельзя, нельзя…
— Выйдите отсюда, — говорит совсем тихо Балч. К поворачивается к Зависляку и Агнешке: — И вы тоже. Все.
Семен подбегает к Агнешке, хватает ее под руку, выводит, но, чувствуя, что она сопротивляется, берет ее за плечи и почти выталкивает. Она слышит за спиной нестройное шарканье. Люди уходят неохотно, медлят, останавливаются.
— Быстрее! — подгоняет Балч. — Я сам кончу этот бал. Уходите, уходите подальше!
Откуда это слышится его голос? Агнешка поворачивается, но ей некогда всматриваться, потому что Семен силой, задыхаясь от спешки, тащит ее к двери. На пороге она упирается, оглядывается: в редких просветах между головами уже бегущих, удирающих людей она видит Балча около белого шкафа.
— Балч! Зенон!
Он посмотрел на нее, откликнулся:
— Сейчас кончу.
Уже все добежали до двери, а Семен тащит Агнешку все дальше и наконец останавливается. Повернувшись назад, кричит в открытую дверь:
— Комендант! Комендант!
Но одновременно раздается куда более пронзительный безумный крик Януария:
— Исусе!.. Там мои…
И, оборвав крик, кинулся назад. Самые храбрые, те, что отбежали недалеко, бросились к двери, в том числе и Агнешка, едва Семен отпустил ее: теперь обе комнаты просматриваются насквозь. Она видит, как Зависляк проносится мимо Балча, поднимающегося с колен.
— Зависляк, назад!
Януарий бросается к своему топчану, разрывает сенник.
— Зависляк! — кричит Балч так громко, что его слышат все на дворе.
Януарий отпрыгнул назад, поглядел на топку, на Балча, еще выжидающего перед аркой. И словно бы заколебался. Все видят, как метнулся он одним прыжком к топчану, отшвырнул его одним махом в сторону, ударил всей тяжестью тела в дверь, опрокидывая ящики, распахнул ее и пропал.
— Беги! Бегите! — кричит Балч и сам бежит к выходу. — Бегите! — кричит он еще раз уже на пороге, и Агнешка слышит в его крике не страх за себя или за других, а вырвавшееся на волю торжествующее упоение.
— Флокс, бер-локс, бервистика-бокс… Астра, бер-бастра, бер-вистика-бастра, берви-берва, бервистика-ба…
Вы знаете, собачки, этот язык Марьянека, эту смешную чепуху, без которой он никогда не обходится? Умненький, умненький Флокс, хороший пес. И Астра тоже умная, только скрытная. Если бы не Флокс, Марьянек так и не узнал бы про Астру и про ее хорошеньких щенков. Какие же они малюсенькие, теплые, и уже все трое прозрели, все красавцы, у двух шерсть рыжая, как у мамы, только светлее, еще чистая, а третий совсем пушистый, но темный, как утюг, с длинными ушами, совсем как Флокс, нет, не совсем, тоже чуточку рыжеватый на животе, и возле глаз, и еще на кончике хвоста. А пищат они и плачут совсем как Гелька, когда она была еще почти-Гелькой. Погодите, сосунки, дайте Астре спокойно поесть, тогда и вам дадут пососать. Тебе, Флокс, тоже будет твоя порция молока с хлебом, заслужил, сиди спокойно, не рыскай: все равно твоей хозяйки тут нет и не будет. Хороший Флокс, преданный друг, лучше Тотека, тот корчит из себя взрослого, задается. И лучше Ули — и она чокнулась, красавицей себя вообразила. Как бы не так! Эти щенята куда красивее Ули, они красивее всех, даже красивее Фонфелека. Нехорошие они, Тотек и Уля, ни за что не разрешают ему приходить сюда. Марьянек очень даже рад, что Тотек поехал к своей маме, ну и пусть едет. А Уля, может, и не заглянет сюда сегодня. А если и заглянет, то не скоро, поэтому Марьянек нарочно убежал из дому пораньше, чтобы побыть здесь одному. Почему же эти щенята так дрожат — ведь они уже наелись, чего они хнычут, лезут друг на друга, места себе не находят? И Астра какая-то беспокойная, поднимает морду и прислушивается, не хочет лежать. Да и Флокс тоже тревожный. Не обращайте внимания, собачки, на эти голоса там, внизу, вам-то что, разве нас это касается? А может, вам холодно? Ну конечно. Марьянеку тоже немножко холодно. Успокойтесь, мы найдем выход, у меня ведь есть спички, как же иначе: учительница не велит их трогать, дома тоже не велят, разве же тут удержишься? Устроим себе еще одно развлечение.
Марьянек берется за дело проворно и с толком. По углам валяются какие-то старые, еще немецкие газеты, да и Астра пожертвует немножко соломки от своей подстилки. Вот вам и растопка. Дров здесь тоже хватает — по всему полу раскиданы потемневшие щепки и обрубки, не очень-то, правда, сухие, но с грехом пополам разгорятся. Марьянек собирает все это и складывает аккуратной грудой под вытяжной трубой. Камин с большой, сильно выступающей полкой похож на дом без передней стены. Или на кузницу гномов. Марьянек уже не так уверен, как полгода назад, что на свете существуют гномы, но если они все-таки существуют хоть немножко, то в каком другом месте им жилось бы так же распрекрасно, как не в этом чудесном тайнике? Марьянека всегда тянуло сюда, какой-то голос всегда ему говорил, что тут его ждут интересные приключения. Только он боялся, да и дороги не знал. Умный, хороший Флокс!
Огонь не сразу перекинулся с газет и соломы на толстые чурки. Он то вспыхнет, будто вот-вот загудит и затрещит, то притихнет и едва шуршит, танцуя по краям страниц угасающими арабесками, так что Марьянеку приходится дуть и дуть без конца. Но вот красные языки начинают все усерднее облизывать сухое дерево, прилипают к нему. Тянется это долго, каминная труба чем-то забита, едкие клубы дыма, вместо того чтобы взвиваться кверху, клубятся по комнате и кружатся от порывов сквозняка между двумя окнами. Теперь даже кстати, что в окнах нет стекол, что по потолку вьется сквозная трещина, в которую глядится голубое небо, — в нее-то и уйдет весь дым. Только ведь и с дымом прекрасно, пожалуй еще прекраснее, и так таинственно. В углах что-то постукивает — это капает оттаявшая вода с прихваченных морозом стен. А балки и жерди, подпирающие потолок и стены, уходящие в ниши окон, вырисовываются в дыму, словно лес бабы-яги. Страшно и красиво.
Что ты делаешь, Астра? Не бойся, дым уже рассеивается, огонь разгорелся, сейчас станет теплее. Но Астра не слушает. Чудно и непонятно, чем это она занимается. Хватает в пасть сразу двух щенят и уносит их, не позволив себя задержать. Миг спустя возвращается. Ворчит на Марьянека, нагнувшегося к ней, обнажает клыки. Хватает третьего щенка и убегает. Флокс! Что это может значить? Флокс вертится вокруг Марьянека, тявкает, кидается к оставленному Астрой логову, разбрасывает солому, и под соломой оказывается крышка со скобой, такая же, как на погребах. Снизу из-под крышки слышится какой-то гул, какой-то звон, а может, Марьянеку просто чудится, что эти звуки слышатся оттуда, потому что в тот же миг в окно врывается звон лемеха, повешенного на приозерном тополе, — это старый Оконь скликает, как всегда ровно в три, рыбаков. Но Флокс все-таки не оставляет в покое эту крышку, скребет когтями, старается подцепить, лает в голос, чуть ли не воет. Потом вдруг отбежал, прыгнул Марьянеку на грудь, с жалобным визгом лизнул его в подбородок и сразу же метнулся к выходу. Напоследок задержался, настойчиво потявкал и скрылся в темном коридоре. И тогда Марьянека охватил вдруг необъяснимый страх. Ему захотелось кричать, звать на помощь, но голос куда-то пропал. Он один, совсем один. Лишь грозно и зловеще потрескивает в камине огонь. Внезапно раздались торопливые шаги. На Марьянека опять нашел страх, уже иной, и в то же время он страстно мечтает, чтобы это была мама, чтобы он поскорее, уже сейчас, сию минуту, оказался дома. Он зажмурился.
— Что это за дым? Иезус Мария! — Марьянек узнал Улю.
Уля кидается к камину и сперва руками, потом обугленным поленом вытаскивает из камина, выгребает на пол дымящиеся головни, пылающие щепки, весь жар без остатка, и молотит по горящим поленьям — столб искр взвивается кверху, обдает Улю и зажигает огоньки в волосах.
— Беги отсюда, Марьян! — кричит Уля.
И, перескакивая через непогасшие поленья, бросается к двери, колотя себя руками по голове и по платью.
— Марьян! — зовет она еще раз, снова набирает в грудь воздуха и…
…крышка в полу медленно-медленно приподнимается… Марьянек не слышит, не понимает Улю, он только смотрит не отрываясь широкими от ужаса глазами на эту поднимающуюся крышку, на возникшую под ней темную человеческую фигуру. Он узнал, кто это. Отскочил к окну, скорчился, присев, закрылся руками.
— Дядя, не бейте!..
А там, внизу, раздается жуткий грохот. Какой-то ужасный вздох. Все, что происходит дальше, все, что Марьянек видит из-под согнутой оцепеневшей руки, свершается одновременно или же в молниеносной последовательности — быстро и в то же время непостижимо медленно, потому что никак не может кончиться. Этот вздох, этот страшный стон сотрясает весь пол. Пол даже вздымается рядом с Марьянеком, встает наискось, и крышка падает назад, но еще до того, как она захлопнулась, выбравшийся из-под нее наполовину человек сорвался куда-то вниз. А в этот жуткий гул, раздавшийся снизу, ворвался другой, более близкий грохот и звон чего-то падающего. Паркет трещит в стыках, вспучивается ломаными линиями, будто под него подкапывается могучий крот, да и впрямь под полом пробегает резкий шипящий треск, который, затихнув на миг, тут же возникает снова и бежит дальше, к камину, а там сворачивает вбок и распадается на два новых грохота. Паркет вздымается, все еще пылающие головни закатываются под камин, стены задрожали, загремели, а в потолке, едва раздался этот оглушительный гром, засинело во всю ширь, и тут же опрокинулось навзничь небо. Плотный натиск пыли душит и ослепляет, но затем эта туча оседает, и Марьянек в прояснившейся под открытым небом бурой мгле видит в шаге от себя пропасть, отделяющую его от двери.
Где-то все еще прокатывается грохот за грохотом, только теперь подальше и потише — уже снаружи. А здесь, в здании, скрипят столбы, подпирающие остатки потолка, будто их трясет невидимка. И снова скрежет этого страшного крота — теперь он роет в стене между камином и дверью: внизу затрещало, и почти одновременно раздался треск в стене, будто замолотили цепами по току. След крота на полу сразу ожил, изогнулся дугой, вполз в верхний угол камина, часть каминной полки обвалилась, и на непогасшие угли посыпались горстями вместе с каленым кирпичом и известкой какие-то поблескивающие желтоватые патроны. Только они толще и длиннее тех, какие Марьянек видел издалека на пастбище во время запретных игр у костра. Взметнулся сноп искр…
Вслед за протяжным гулом как бы десяти одновременно громов вдвое оглушительнее прогремел взрыв, разрушивший нижнюю стену замка, а секундой раньше Агнешка услыхала пронзительный собачий лай и где-то там, за громадой развалин, испуганный хриплый крик: «Марьян! Марьян!» Она так и не сумеет понять, какой рефлекс памяти заставил ее, в ту минуту ослепшую и оглохшую, посмотреть на часы и прийти в ужас не от гула детонации, не от падения стены и не от грохота, послышавшегося снова из верхней части башни, а только от вида стрелок: одна — горизонтальная, другая чуть отклонилась от вертикали — пять минут четвертого. Она видит, как стоявший рядом Семен кидается напрямик на крутую насыпь свежих развалин, окутанных пылью и выползающим изнутри сквозь все щели и пробоины дымом. «Нет, Семен, нет!» — кричит она одними глазами, всем своим отчаянием, а сама уже несется вниз, задыхаясь от колючей кирпичной пыли, бежит сначала в обход, а потом наискось на ту дорогу, которую ее ноги находят безошибочно; она ничего не думает, но знает, куда бежит, хотя потом и не сумеет никогда вспомнить, в какой момент этот рывок пересилил оцепенение страха.
Стена трескается, лопается, обрушивается в новых местах. Повсюду среди грохота и гула встрясок обваливаются разрушенные уже стены. Семен, хоть и взял сильный разбег, застрял, не мог не застрять. Его душит и ослепляет пыль и тяжелый дым, насыщенный сладковатыми гнилыми парами. Он с трудом пробирается по грудам битого кирпича и камня. Снова грохот. Прямо перед ним обрушивается уцелевшая часть крыши над пристройкой. С треском переламываются стропила. Обломанная балка летит вниз, описывая широкую дугу, ударяясь в насыпь то одним, то другим концом. Стена над обвалившейся крышей тоже рушится, и Семен успевает увидеть, что верхняя часть башни повисает над этим свежим проломом вроде аэростата или балкона, лишенного опоры, что в пролете окна видна фигурка или даже две. Он как раз вовремя кидается на груду щебня, падающая сверху балка пролетает мимо него, одновременно он чувствует в левом плече раздирающую боль, чувствует, что вместе с обвалившейся на него тяжестью он ползет куда-то вниз и, придавленный балкой, увязает, словно в ловушке, в каменном углублении. От кирпичной пыли у него слезятся глаза. Сквозь слезы и бурую завесу он смутно видит, что кто-то взбирается по насыпи к нему.
Благополучно снарядив Тотека в дорогу, не забыв ему дать повидло для Лёды и даже всучив силой вторую баночку для любезного майора, Павлинка принялась считать своих ребят, — она занималась этим по многу раз в день, хотя никому бы в том не призналась. С Гелькой просто, она всегда при маме, значит, раз, Яцек в боковушке бормочет под нос таблицу умножения и сердится на шестью семь и восемью девять — они самые трудные, Кася ворчит сонным голосом — недовольна, что не дают поспать после обеда. Значит, трое. Элька с Томеком ушли искать эту несчастную запропастившуюся Астру — пять. Марьянек! Не доел обеда, вышел вроде бы в сени и не вернулся — ну, не беда, небось тоже увязался со старшими искать собаку. Лишь после этого неожиданного грохота, такого жуткого, что даже стекла в окнах задребезжали и закачались иконы на стене, сердце Павлинки сжалось от тревоги и недоброго предчувствия, Гелька подпрыгнула у нее на коленях, обхватила маму за шею, заплакала, а Яцек и Кася выскочили из боковушки и слова сказать не могут. Ничего страшного, успокоила она себя и детей, это мужики празднуют, салютуют из ружей или еще из чего, чтоб им провалиться, скаженным. А сама быстро накидывает платок, закутывает Гельку во фланелевое одеяльце, велит Яцеку присмотреть за Касей и за домом и, осердясь не на шутку, топает ногой: нет, никуда вы не пойдете, цыц, а то покажу!.. Бежит что есть духу через сад, начинает кое-что различать сквозь деревья, слышит новые гремящие раскаты и догадывается, что это вовсе не салют. Но первое, что она замечает, выбежав из сада к замку, где толпится народ, где видно, как в багровом дыму рушатся стены, — первое, что она постигает, как бы озаренная вспышкой облегчения, — это рыжую Астру и кучку ребят вокруг, и еще, кажется, Флокса, а вот мелькнули и светлые косички Эльки, но тут прокатилась новая лавина взрыва, толпа волнами отхлынула назад, заслонила от Павлинки самое главное. Она пробирается в гущу толпы, и тут вдруг сразу испаряется, ускользает едва обретенное облегчение, затравленное со всех сторон этим жутким шепотом, этим шелестом, леденящим кровь. «Зависляк, Зависляк, Зависляк», — слышит она, а люди оборачиваются на нее и расступаются, как расступались сегодня на кладбище, и Павлинка стоит уже в первом ряду зрителей и свидетелей, беспомощных, устрашенных и ненасытно любопытных, стоит прямо напротив распахнутых дверей проклятого клуба, болтающихся на полуобвалившейся стене и видных только частично, потому что перед ними громоздится бурая груда битого кирпича. А из-за этой щербатой груды — «Зависляк, Зависляк», все громче становится этот шепот, это бормотание — торчит растопыренная рука в клочьях черного рукава, такая большая, что каждый палец виден отдельно; рука эта дрогнула — то ли камень на нее упал, то ли человек еще жив. Верхние слои с грозным грохотом обваливаются, и Павлинка с криком бросается вперед, но кузнец и Макс хватают ее и крепко держат, и она сразу же слабеет, пронзенная мучительной от стыда и отчаяния радостью, грешной, страшащейся себя самой радостью — ведь эта рука, уже утонувшая в груде щебня, не была детской, этот черный рукав не был рукавом Марьянека.
Марьянек увидел Агнешку сразу. Сорвался с места, будто хотел к ней кинуться.
— Не двигайся!
Их разделяет широкая черная трещина. Оттуда вырывается косматый дым и одуряющий дрожжевой смрад, а там, в глубине, вздымаются, гудя, красные огни пожара. Горит самогон, догадывается Агнешка, надо спешить. Натужась, она проталкивает вперед одно из рухнувших стропил и, оседлав его, перебирается с помощью рук через трещину. Хватает Марьянека и ставит его в глубокую нишу окна, а сама садится рядом, чтобы хоть минутку передохнуть и подумать, что делать дальше. Это не так страшно, подбадривает она себя, стены не могут развалиться и сгореть в один миг, пройдет какое-то время. Она пытается даже улыбнуться Марьянеку. Спокойно, малыш! И как бы в ответ на ее надежду вниз обрушивается часть пола и мостик, по которому она перебралась, и вся стена с дверью, вся — до самого камина. В камине, непонятно почему, но удивляться Агнешке некогда, тлеет огонь. Внезапно весь колпак камина срывается вниз, и она видит, как в топку сыплются тяжелым поблескивающим градом патроны. Ох, Тотек, Тотек!.. Но хотя этот печальный вздох и усталое отчаяние адресованы Тотеку, винит она только себя; на то, чтобы испытывать страх, уже нет сил. Теперь дорога каждая секунда. Как быть, если не осталось дверей? Но нет, один выход остался, один-единственный. На полу валяется, неизвестно с каких пор, грузная балка, упираясь одним концом в оконную нишу. Выпихнуть бы ее совсем наружу, спустить одним концом вниз, и, может быть, она дотянется до самой земли. Ну а если не дотянется? Кроме того, Агнешке и не сдвинуть такого тяжелого бревна. Нужно что-то другое. Лишь бы Марьянека не покинула отвага. Пригнувшись, она стоит в нише. В камине зловеще сверкают еще не взорвавшиеся патроны. Скорее! Марьянек, обхвати меня за шею, покрепче, не бойся, вот так. Агнешка продвигается по бревну, перебирается вместе с Марьянеком через подоконник, но бревно качнулось под ними, и Агнешка, отступив назад, удерживает его в равновесии всем весом тела. Она оборачивается, чтобы понять, почему с каждой пядью продвижения бревно уходит вниз, и цепенеет. Пола, в который упирался другой конец, уже нет, бревно покачивается над пропастью, и им обоим приходится возвращаться в оконную нишу. Под остатками паркета около камина и в самом камине раздается отрывистый треск, и нет уже ни паркета, ни каминной топки, а есть лишь гул, словно из колодца, лишь клубы дыма и отблески пламени над широким провалом, чудом остается верхняя, лишенная опоры и повисшая на уцелевшем каркасе стены часть камина, не дающая обвалиться и дымоходу. Топка со всем своим страшным содержимым рухнула вниз, опасность отдалилась, но грозит еще большей бедой, поскольку огонь там, внизу, доберется скоро до новых снарядов. Комната уже перестала быть тем залом Тотека, строгой рыцарской ложей с «Гамлетом», а стала упрямым нереальным кошмаром, не желающим кончаться. И словно во сне, без всякой связи с действительностью, возникает новая картина: со стенного каркаса над остатками камина осыпается, шурша, темная штукатурка, из-под которой появляется часть стенного барельефа. Простертое крыло, лапа со шпорой, голова орла и профиль, разинутый клюв. И мимолетная вспышка необъяснимой надежды, как бы предчувствие спасения. Над ними — треск разрушаемой стены, под ними — белые груды щебня, и вдруг снизу, из-под окна, — голос. Семен, наконец-то!
В воздухе рядом с ней мелькнула и снова исчезла веревочная петля. Она ждет напряженно второго броска. Удачно! Петля у нее на спине. Прижимая мальчика левой рукой, а правой придерживаясь за бревно, она опять выбирается за подоконник. Мелкими рывками, сидя, она пододвигается к концу балки, покачивающейся, словно балансирующая доска в детском саду. Завязывает на конце бревна веревку, такую знакомую, но сейчас не время решать загадку, как она попала к Семену. Внизу — непроглядная туча пыли. Семен кричит снизу что-то неразборчивое, подгоняет их. Торопливым взглядом Агнешка умоляет Марьянека быть молодцом. Он понял: ручонки крепче обвились вокруг ее шеи. Агнешка захотела вздохнуть поглубже и закашлялась. Скорее! Она вцепилась обеими руками в веревку, обхватывая при этом и мальчика, закрыла глаза. Худшее уже позади — они оторвались от бревна. Мальчик стал ужасно тяжелым, ладони одеревенели, у нее уже нет сил перебирать ими. Несколько секунд она просто скользит вниз, сжимая веревку, пальцы обжигает отчаянная боль, но наконец ее ноги касаются чьих-то плеч. Неподвижность, невыразимое облегчение. Кто-то забирает у нее Марьянека — да это же Семен. Она трет глаза, хочет посмотреть на него. Семен уносит Марьянека вниз. А тут, рядом с нею, Балч. И едва она его узнала, как оба падают — он успел потянуть ее и сам навалился сверху всем телом. В недрах руин грохочет гром новых взрывов. Гремит падающая рядом стена, летят со стуком каменные осколки. И опять тихо. Чуть ли не волоча ее за собой, Балч спускается по следам Семена с крутой насыпи, туда, где темнеет сквозь пыль собравшаяся толпа. Это оттуда вырывается вдруг высокий, пронзительный крик — крик Павлинки.
Агнешку перестают поддерживать. Она чувствует под ногами ровную твердую землю. Не оглядываясь, она спешит туда, откуда непрерывно слышится зовущий кого-то голос Павлинки, рыдающий и счастливый. Агнешка уже рядом с ней, рядом с ними. Марьянек обхватил маму, уткнулся в ее передник. Голова его закрыта бахромой платка, в который завернута непоседливая Гелька. Агнешка тяжело наваливается на плечо Павлинки, ноги у нее подгибаются, будто она хочет встать на колени, но Семен подхватывает ее. Ее бессильно повисшей руки касается что-то влажное и теплое. Флокс, песик… Но у нее уже нет сил даже на улыбку, будто она впала в сон, в спокойный и наконец-то истинный сон.
Балч остановился на границе между развалинами, бросающими ему под ноги танцующие отблески огня, и травой, застилаемой первыми вечерними тенями, прошлогодней белесой травой, лишь кое-где прошитой свежезелеными перышками. Возле самого сапога зеленеет не совсем еще распустившийся листик курдибанка с красноватыми краями — когда-то давно в отчем доме им приправляли супы, кажется гороховый и картофельный, старуха кухарка называла его для краткости кудронком. Нагнувшись, он срывает крохотный стебелек, растирает в пальцах, вдыхает его крепкий, пряный аромат, такой далекий и близкий, такой дикий и домашний, аромат потерянного дома, потерянной жизни. Стебелек, стебелек, тебе не спасти меня — если бы я мог не отрывать глаз от земли, мог не делать ни шага, мог не смотреть на людей вокруг, не видеть их, не видеть их неотчетливых, одинаковых в сумерках замкнутых лиц, не слышать их выжидательного молчания, если бы я мог исчезнуть, вернуться в свою былую оболочку, спрятаться в своем прошлом… Балч смахивает с ладони искрошенный стебелек.
Кто-то выходит из безмолвного полукруга вперед, приближается — глухо стучат неровные шаги хромого. Пащук останавливается прямо перед Балчем. Вытянув руку, показывает на что-то, велит и жестом и взглядом смотреть туда, где еще недавно была дверь. Перед входом высится груда щебня. Возле нее неподвижно лежит человек. Кто-то заботливо уложил его так, чтобы приподнятая голова лежала на щебне, но головы не видно — она закрыта светлой материей, розовым фланелевым одеяльцем маленькой Гельки.
— Зависляк… — с трудом произнес старый Пащук, — Януарий…
Только это он и сказал, не более того, и, шатаясь, отошел к своим. Балч делает шаг вперед, к неподвижному черно-розовому телу, и останавливается — в воздухе промелькнуло что-то темное. Острый обломок кирпича, брошенный из толпы чьей-то слабой, может быть детской, рукой, скользнул по его солдатской куртке и упал к ногам.
Дорогая Иза, я прочла твое письмо только что, хотя Семен отдал мне его несколько часов тому назад. Истинное чудо, что письмо это не пропало в течение этих самых недоступных исчислению часов, о которых, впрочем, я не сумела бы рассказать, так далеко они ушли в прошлое, в иную жизнь, уже не мою, в жизнь Агнешки Жванец, которой больше нет. Вижу ее, уже не существующую, вижу, как она убегает от берега, от темных, поблескивающих водой следов, как она останавливается и оборачивается и несколько секунд смотрит на человека, стоящего в лодке, замершего с веслом в руках, чтобы миг спустя оттолкнуться от берега. Он тоже смотрит на нее — наверно, смотрит, — потому что кидается внезапно к борту и отрывистым жестом, то ли просительным, то ли ободряющим, указывает на место рядом с собой, хотя возможно, что он просто махнул на прощание. Тогда она сорвалась с места и опять побежала, спеша удалиться от берега и вернуться в деревню, и больше уже не оглядывалась.
Иза, только в воображаемом, ненаписанном письме я могу быть так откровенна и с тобой, и сама с собой. Тут я не боюсь ни пафоса, ни преувеличений. Ведь о той, другой Агнешке, существовавшей часа два тому назад или больше, я думаю как об умирающей. Видимо, не как об умершей, поскольку я здесь, поскольку я чувствую и мыслю, в чем, правда, я не вполне уверена. Впервые я вижу свою молодость как бы со стороны, раньше мне никогда не приходило в голову, что я молода. Раньше я никогда не знала, не могла знать, каково бывает человеку, когда он умирает. Молодость может самое большее отважиться на мысль о чужой смерти, только не о собственной. Впервые ко мне пришло представление или предчувствие того, что придется умирать, что это происходит в общем-то со всеми, причем не единожды, не только в миг истинной и последней смерти, а, вероятно, множество раз и множеством способов. Умирать, убегая, — это ужасное и очень смешное преувеличение. Я здоровая, крепкая девушка, я бегу. Я живу. Ведь это же я. Меня зовут Агнешка Жванец, как раз сейчас я думаю, что вот так меня и зовут, точно так же, как и ту, другую, но ведь это я. Все такая же? И еще молодая?
Если бы ты спросила меня, какое из теперешних моих чувств самое сильное, я ответила бы, что удивление. И это самое удивительное, и я больше всего этому удивляюсь. Вместо того чтобы без конца кричать и умирать, вместо того чтобы умереть. Меня зовут Агнешка Жванец. Я думаю, стараюсь думать логично, без сумбура. Я существую. Я одна. Я удивляюсь, вместо того чтобы кричать, убегать или умирать. Может быть, это здоровье заставляет меня так удивляться, может быть, молодость. Но значит, я уже не молода, если я до этого додумалась. Вместо того чтобы плакать. Поразительное внезапное смещение чувств. Я размышляю, как чопорная, напыщенная, черствая, сухо-сентиментальная старуха. Размышляю, вместо того чтобы кричать, убегать. Мне стыдно за себя. Это мерзко и уродливо. Иза, это невозможно понять, но во мне уже нет крика, умирания, того самого, что началось часа два тому назад или больше. Есть пустота. Хотя нет: признаюсь во всем до конца. Есть невыразимое облегчение. Я оказалась вдруг — и до чего же быстро! — по другую сторону. Я все такая же и не такая. Я боюсь называть это своим именем, ведь оно может вернуться через час или завтра, и все начнется сначала. А может быть, и не вернется. Сейчас мне не больно. Лишь удивляет воспоминание о боли. Что это было, как это назвать? Сон? Безумие? Завороженность? Пробуждение? Освобождение? Вот, значит, какова молодость, как не уверена она в своих снах, как неверна и непостоянна. Все это минуло часа два тому назад. У меня еще горит ладонь, стертая о веревку.
Стертая о веревку. Но ведь мне хотелось ее сжать. Пожалуй, ты догадаешься, Иза, пожалуй, сумеешь понять. Сама я не признаюсь даже в воображаемом разговоре, как я сжимала веревку, как все это случилось по моей, не по его воле, когда он поднялся с кипы сетей, не желая больше слушать моих просьб, не желая больше толковать со мной, и направился к лодке, сама я не признаюсь, каким образом получилось так, что моя рука запуталась, увязла в петле веревки, висящей на его плече, что я не освободилась от этой веревки, мои руки сжали на миг его склоненную голову, и кончиками пальцев я нашла под волосами, чуть выше лба, памятный шрам, я еще и сейчас как бы осязаю форму этой головы, ее тепло и колючесть, может быть, только это я сберегу и запомню из всей его отчужденности, сломленной и прирученной на какие-нибудь считанные секунды, впрочем, запомню еще и догорающее зябкое зарево за контуром его щеки, и первые редкие звезды, внезапно ставшие неподвижными, а потом вдруг взлетевшие кверху, когда… И все же вопреки собственной воле я вспоминаю эту картину и эту горчайшую минуту, хотя мечтала бы забыть и утаить ее, как утаила сегодня о себе многое другое в рассказе об этой последней встрече. Он оттолкнул меня, я отшатнулась назад, но не упала, меня удержала замотанная на руке, связывающая нас веревка. Он рванулся, веревка, разматываясь, ободрала мне ладонь, и я отпустила ее. Отяжелевший к ночи песок сухо шуршал под его ногами, веревка, волочась, чертила на затуманенном светлом берегу след, сперва темный, потом отсвечивающий от прибрежной влаги.
«Ты меня унизила, никогда тебе этого не прощу», — вот и все, что он сказал перед тем, как толкнул меня. Но зачем же он махнул мне рукой из лодки? Звал к себе или хотел ободрить? Могла ли я, должна ли была вернуться, задержать его, изменить все как-нибудь или поплыть вместе с ним на лодке, но куда? К милицейскому посту в Хробжицах, чтобы успокоить Мигдальского, как он сказал чуть раньше, когда мы оба сидели на сетях? А потом куда? Он обронил что-то невнятное насчет сегодняшнего гостя, насчет майора и каких-то его внушений. А может, он все-таки вернется? Разве так уходят навсегда, так легко, кое-как — с одним-единственным тощим рюкзаком, словно бы на экскурсию? Может быть, мой пафос совершенно излишен? Видишь, Иза, я еще не пришла в себя от первого умирания, но уже вслепую ищу надежду. Так нельзя. Подтверди, что нельзя, это меня поддержит. Нет, Иза, тебе не успокоить моего разлада — слишком ты далека от этого берега, от этой ночи и от этого прощания.
Удивление. Но ведь неправда, что сильнее всех удивляются дети. Сейчас я догадываюсь, что чем больше мы знаем, тем чаще и сильнее удивляемся. Значит, я уже не такая молодая, какой была еще сегодня там, на берегу. Или же каким-то одним из многих возможных способов во мне умерла впервые некая часть молодости. Иза, Иза! Я одна. Я боюсь.
Но прошло и это мгновение, еще одно мгновение, очень тяжелое. Я существую, я мыслю. Обдумываю письмо к тебе. Тоже весьма странно, что в такую минуту и именно к тебе. Может, впрочем, оказаться, что много дней спустя я тебе и вправду напишу. Пока еще не знаю, о чем и как. Я ведь не расскажу тебе всего этого словами, об этом я могу рассказывать только в мыслях. Но я все-таки напишу, должна написать. Скажи Стаху, что я очень рада его успеху в институте, в самом деле, а еще больше рада другому.
Это хорошо, очень хорошо. Дочка профессора. Он заслуживает большого счастья, такого, о каком мечтал. Безопасного. Вблизи от берега. Впрочем, не говори ему ничего. Все-таки я не знаю, напишу ли тебе, Иза. Может быть, нам лучше забыть друг друга, вам — меня, а мне — вас, я сама еще не знаю.
Могу ли я тебе ответить? Нет. Я прочла твое письмо только что. А раньше?..
Я вбежала в школу, было темно, меня никто не видел. Знаешь ли ты, что в этой школе, в этом классе меня дожидался мой чемодан, несессер и кретоновый мешочек с «Колумбом»? Все было упаковано раньше, в сумерках, принесено сюда тайком, лежало приготовленное на всякий случай. На какой же? Вздор.
Однако же я сделала это, прислушиваясь к каждому его шагу и движению, а как только он вышел из дому, побежала за ним.
Он шел с рюкзаком и как бы крадучись, и я сразу все поняла, обо всем догадалась. Я никогда не знала его мыслей, не знаю их и сейчас, хотя после недавнего разговора, наверно первого искреннего разговора, но до чего же скупого, знаю о нем больше, чем прежде, больше, чем узнала за все эти месяцы; я никогда не знала его мыслей, но, несмотря на это, столько раз воображала их себе, как бы становясь на его место, чтобы хоть таким образом захватить его врасплох, приблизиться и приручить зверино-чуткую чужеродность его мозга, его ощущений и чувств. Я сама себя обманывала, знаю. Даже сегодня возле замка в таких неподходящих обстоятельствах, когда он стоял напротив безмолвной толпы, я пыталась думать от его имени, пока была в состоянии смотреть и пока в него не попал брошенный Яцеком камень. Яцек — трусишка! С этим камнем связано другое внеочередное воспоминание о том скупом разговоре на берегу, последнем… Он сказал, что если бы остался после сегодняшнего дня в Хробжичках, то ежедневно ломал бы голову, кто бросил камень, но так нипочем бы и не догадался и смотрел бы в глаза каждому с неизбежной мыслью, что это мог сделать любой. Иза, я не сказала ему, кто бросил, причем снова не уверена в своей правоте. «Ты меня унизила», — так он попрощался. Все казалось ему невыносимым, унизительным, обидным, как этот камень, все, даже самое доброе движение, далее… Честолюбие, болезненное честолюбие, теперь я знаю, это лучше, он все-таки признался, предсказание Семена оправдалось. К несчастью, оправдалось. Честолюбивый офицер, в самом конце войны все еще обольщаемый надеждой, все еще не дождавшийся своей удачи. Наконец удача и — полевой суд. Вторая удача и — признание. Но оба раза была и вина и заслуга. Чего он искал? Только славы? Пожалуй, нет. Скорее, какого-то блеска, какой-то вершины собственных возможностей. Может быть, и потом, после войны, ему тоже только казалось, что он достиг этой вершины. До тех пор пока не столкнулся с другой, унизительной для него жизненной меркой. К сожалению, я теперь знаю, что это случилось поздно, слишком поздно. Бедный Балч. Видишь, Иза, как я стала умничать и рисоваться. Сколько же в человеке фальши!
А ведь это не он бежал за мной сегодня вечером, а я за ним, когда он уходил, пряталась, чтобы он меня не заметил раньше времени, — страх потери сделал меня ничтожной. И во время этих пряток мне удавалось легко, как никогда, отчетливо до самозабвения, до полного самообмана жить его мыслями и смотреть на все его глазами. И только в эти минуты я на самом деле была с ним, была чуть ли не им самим, единственный раз — это наваждение, этот колумбовский эксперимент я всегда буду беречь, как драгоценность. Я простилась с деревней вместе с ним.
Я шла следом. Тихие, теплые сумерки. Почти весенние. Земля слегка пружинит под ногами, не то чтобы мокрая от утреннего дождя, а скорее проснувшаяся и выдыхающая из себя долгий зимний сон, благоухающая всеми временами года сразу: и нагретой на солнце соломой в навозной куче возле овина Зависляков, и еловыми ветками возле поленницы, и гнилыми картофельными очистками, и кисловатым пеплом листьев да стеблей, сложенных в саду, но прежде всего свежей влагой первых вспаханных борозд и забродившего в деревьях сока.
Школа. Он заглянул в окно — пусто. Никто его не удерживает, если даже и видят его, подглядывают за ним из-за углов, из уже потемневших окон. Закрытый магазин. Сушильня для слив. За зиму с ее крыши пооблетела дранка, надо бы приказать… да Зависляка уж нету. Кузница тоже закрыта. Запах меняется, у берега веет гарью. Здесь только и осталось, что несколько зубчатых обломков стен над грудой развалин, над пожарищем. Все уже почернело, огонь почти погас, заваленный лавиной кирпича, тихо догорает где-то на дне впадин, и наверху вспыхивают моментами, негромко потрескивая, красные факелы, отчего живучие эти развалины осветляются по краям мерцающим сиянием, но это неопасно: вечер безветренный, дома достаточно далеко, за ночь все прогорит.
Дикая лужайка с огрызком осинового пня, корявый, как леший, тополь и гонг. Незачем его трогать. Лишь завтра утром старый Оконь даст сигнал рыбакам. Бывший причал парома, место нашей первой встречи. У берега ожидают лодки. Его лодка тоже ждет, она поменьше других и привязана отдельно. Могли бы, лентяи и бездельники, развесить сети поаккуратнее, а то свалили грудой, лишь кое-где небрежно подперли палками. Раскидали, будто тряпки какие…
Уже слышно, как загремела носовая цепь и заплескалась вода под бортом. А пожарище опять выдохнуло из нутра огненную красноту, затрепетало крылом зарева, роняющим на черную воду перышки света. Отблески заплясали на лодке, на сетях, и тут он меня увидел.
С этой минуты последовательность воспоминаний прерывается.
Я думала задержать его. А потом отпустила, отпустила сама: ведь он же сделал мне этот знак из лодки и все ждал, ждал.
Когда потом, уже после всего, я опять оказалась здесь, в классе, то раза два подходила к двери, ах, Иза, без вещей, без Флокса, разве я могла думать и помнить о чем-либо подобном в своем умирании, возвращении, немоте, в своем безмолвном крике и безмолвном плаче?
Может быть, он ждал, может быть, еще ждал.
Стало темней, я не зажигала свет, сидела на первой парте с самого края, у двери, ты ее знаешь, и я не сразу это вспомнила: он мне как-то сказал язвительно и в сердцах, что мне хотелось бы всю деревню посадить за первую парту и учить взрослых, словно ребятишек. Я сама села за эту парту. Так получилось. Но я ни о чем не думала, тогда еще ни о чем. Текло время — минута за минутой. Наверно, он уже уплыл.
Потом я услыхала какие-то крики, подошла к окну: трое парней ломились в запертый магазин, колотили кулаками в дверь и в ставни, я узнала голос Мундека Варденги. «Пеля, пусти! — кричали они. — Выпить охота! Хватит с нас самогона, да здравствует водочная монополия!» Ты, Иза, этого не поймешь, никогда не сможешь понять — ни того, какое производил впечатление этот крик и грохот рядом с домом Зависляков, ни того, что этот шум для меня значил, на что он меня толкал.
Я открыла впотьмах несессер, достала классные журналы и пособия, разложила их, как они лежали, по ящикам и на столе. Вынула из мешочка наш кораблик, Иза, который вы мне подарили, «Колумба» из «Колумба», и поставила его на полку, на прежнее место. И снова села за первую парту, и не знаю, сколько просидела, правда, не знаю, мне и сейчас не хочется смотреть на часы, их время ни о чем мне сегодня не говорит, ничего не сообщает. Я ждала и жду, пока время снова шевельнется во мне самой.
Потом я зажгла свет, прочитала твое письмо и погасила лампу. Наверно, он уже уплыл и больше не ждет.
Я здесь. Я существую.
И что бы я сейчас ни говорила, чего бы ни думала о себе и обо всем остальном, думаю-то я только об э т о м, и даже не столько думаю, сколько я сама по себе э т о. Оба мы не назвали э т о г о открыто, и хорошо, потому что мне вдруг представилось, что э т о — все, все в целом, или, пожалуй, не так: э т о — форма всего того, чем мы являемся и что делаем, название всей нашей жизни со всеми ее переменами, еще не известными мне, э т о — условие, без которого нет ощущения, что ты существуешь. Э т о останется во мне, даже изменив свой облик и в новом облике покинув меня, бросив, а я отрекаюсь от него.
Ведь это не единственная фигура пространства с королевским пурпуром на плечах, а сила, скрытая во мне самой.
А если и он чувствует так же, то, может быть, несмотря на все перемены, мы сбережем нетронутой и непреходящей ценность э т о г о, пускай уже не друг для друга, а для всего того, что заполнит нашу жизнь.
Например, должна же я последить за Тотеком, чтобы он не свихнулся. Должна я заняться и Улей, а то ведь я и не знаю толком, как и чем живет эта девочка, — от мелких подачек, а тем более от ее услуг людям пользы мало, надо ей придумать какое-то занятие, какую-то профессию, может быть шитье. Надо выбраться в Бялосоль к молодым Кондерам, сообща легче решить. И не забыть про Бобочку… Хробжицы… Паром все-таки будет. С тех пор как уехала Пшивлоцкая, тут куда лучше и спокойней. Даже удивительно, какую большую роль играла она во всех раздорах. Она уехала из-за меня, по моей вине. Я обидела ее, но зато от этой обиды была все же какая-то польза. Еще один из запутанных счетов совести. Школа. Дел так много! Кладбище, все эти могилы, могила Пшивлоцкого — верю, что Семен не оставит их без присмотра. Похороны. Помочь Павлинке. Уцелел или рассыпался этот орел над камином? Надо завтра проверить. Надо, надо, надо… Завтра.
Вот видишь, Иза, я еще не умею тебе объяснить, насколько все эти «надо» связаны с т е м с а м ы м, насколько одно вытекает из другого, становясь одним большим целым, суммой всего в моей жизни. Я только начала этому учиться, сидя здесь впотьмах за первой школьной партой.
Помнишь, Иза, как вы навестили меня? Тогда шла речь о высочайшей цене идеала. До чего же мы были в себе уверены, как задавались и умничали. Нам казалось, что стоит лишь капельку рискнуть и примириться с деревенскими неудобствами, чтобы считать свои идеалы оплаченными. Но потом даже он сердито и язвительно попрекал меня моим воображаемым идеализмом и противопоставлял ему свою мнимую трезвость мыслей и поступков. Насколько же по-иному я вдруг увидела все это сегодня или, может быть, не увидела, а только почувствовала.
Кто из нас двоих, он или я, стремился к наивысшей самоотдаче, к наибольшему, ко всему?
Не знаю.
После нашего разговора там, на берегу, точнее, после всего сказанного им (и недосказанного) о Пшивлоцком, мне кажется, что в его жизни был период, и, наверно, долгий, продолжавшийся, возможно, вплоть до самого боя за башню, когда он требовал от себя и от других всего, максимальной самоотдачи. И верил, что человеку это по силам. «Хороший был солдат, — скакал он о Пшивлоцком и добавил с горечью: — При штурме принимается во внимание только цель и результат, больше ничего. — И под конец, не желая признаваться в большем: — Так было надо, и я, по сути, обязан ему и отыгрышем потерянной надежды и многим из того, что знаю теперь о людях и о себе». Я вдруг почувствовала, скорее по тону, чем по словам, что он очень уважал и любил своего командира, очень ему верил. Пока не разочаровался — не только в нем, но и в ценности собственных чувств. И теперь я по-иному понимаю его прежние недобрые намеки насчет Пшивлоцкого, которые я слышала только от него, он еще раз это подтвердил. Они были подсказаны его собственным разочарованием, собственной обидой, горечью утраченной веры.
Вообрази-ка себе, Иза, вместе со мной, что кто-то требует от себя самого и других абсолютного совершенства и ожидает этого совершенства вопреки разуму и опыту. Разве не безумие так ждать чуда, так мечтать о совершенстве, уже не ведающем ни права, ни справедливости, поскольку оно в них не нуждается. Но если мечта не сбывается, потому что она не может сбыться, безумец кидается в другую крайность, противоположную и окончательную, он отрицает в себе и других все человеческое, такое, как оно есть, и прежде всего высмеивает тех, кто верен реальной скромной человечности, кто не желает разделять его новой веры и совершенства упадка.
Вообрази также заодно со мной, что некто, воюя, верил в совершенную победу, то есть в абсолютный конец всех войн навеки. Но потом увидел, что война продолжается в нем самом, в памяти, в неустойчивом беспокойстве вселенной, увидел, что мир не является самостоятельной ценностью, подчиняющей себе всех без исключения, увидел, что несовершенство проявляется и тут, в наихудшем самоотрицании, ибо нет ничего хуже отказа от мира, где бы ни возник этот отказ. Он увидел, что мир опять стал предметом хитрости и торга, каковые он, безумный максималист, презирает. Вот он и кидается в противоположную крайность и точно так же, как отрицал в душе достоинство права и справедливости, стал отрицать и достоинство мира. Если бы он был властителем, то превратился бы в тирана, в Калигулу, в царя или диктатора, ибо презрение к себе и другим, презрение к абсолютным и поэтому недоступным идеалам вкупе с вытеснившей эти идеалы жаждой власти научили бы его убивать людей, не совершенных в своем человеческом качестве. Власть безумцев отказывает чужой жизни в ценности, легко идет на убийство.
Таким он, возможно, был или мог быть.
А кем же была для него я между двумя этими крайностями мечты и падения? Иза, Иза… Какой мелкой и приземленной представляется мне в таком сравнении моя наивысшая самоотдача. Чем я доказывала ее и доказываю? Повседневными скромными страданиями? Делать сколько можешь, учить детей читать, писать и считать, подготовить то или другое на сегодня и на завтра. Фонфелек для Марьянека. И чтобы стало хоть немножко больше порядка, больше смысла. Но даже такие скромные старания столь ненадежны и так тяжело даются.
Надо, надо, надо… Завтра. Все завтра и завтра, все без полета, у самой земли, совсем невысоко. Не знаю, хорошо ли это, справедливо, разумно?.. Легенда об Антее показалась мне вдруг плоской и малодушной. Мои маленькие дела, маленькие обязанности — до чего же беззаботно я в них погружаюсь, до чего же удобно прятаться за ними в середине толпы, подальше от края пропасти. Но, увы, и здесь, исходя из средней нормы, хватает места и отчаянию, моему маленькому отчаянию.
Мундек Варденга достучался в магазин и получил водку. Все это в общем-то еще не кончилось, это будет продолжаться и продолжаться. Я боюсь.
Марьянек, еще засветло уложенный матерью в постель, вдруг вскочил во сне с плачем, кинулся ко мне в неосознанном страхе, закричал, едва удалось его успокоить. Скорей бы утро.
А Януарий лежит в опустевшей комнате Пшивлоцкой и Тотека.
Этой ночью я уже не пойду к себе, не хочется, нет смысла. Я боюсь, Иза, боюсь.
Маленькие мои отчаяния, маленькие страхи. Даже мое безумство было маленьким, если я здесь, а не…
Его уже нет и не будет…
Вот, Иза, какова моя наивысшая отдача, вот сколько я смогла отдать.
Конца этим спорам с собой, наверно, так и не будет, это счет без итога. Не с чем сравнивать, потому что нет больше его, того, кто своей несправедливостью подтверждал мою правоту. А может быть, в его мечте, если я верно ее понимаю, больше правоты и правота его выше, чем моя самодовольная уверенность в осмысленности повседневной работы, в весомости и ценности повседневных заслуг? Идеалы безумцев недосягаемы, согласна, но эта недосягаемость и заставляет меня, труженицу повседневности, удваивать силы, поднимает, насколько возможно, скромное значение моих задач до высшего уровня. Этой арифметикой я еще не овладела, этому я и должна учиться тут, за первой партой.
Его нет, но разве этот спор с собой, этот счет без итога не его присутствие во мне?
Это же неправда, что я убила его в себе.
Есть и этот странный, оцепенелый покой, и облегчение, но все-таки он здесь, он рядом со мной, во мне, только теперь это иначе мучает, иначе пугает.
Потеряв его, я наконец-то победила его отчужденность.
Мундек Варденга допросился водки. Станет ли Теофиль Варденга, мой ученик, похожим на брата? Я должна остаться в этой школе, должна узнать, каким станет Тосек Варденга.
Очень недобросовестно я провела сегодня уроки.
Ряска — водяное растение…
Завтра…
Завтра утром я увижу своих ребят. Им не надо знать, что я не лучше их и не умнее, что я сама учусь азбуке. Нельзя разочаровывать их, внушать им неуверенность. Надо подготовиться. Пора освободить место на первой парте.
Я, Агнешка Жванец, учительница.
Мое место будет здесь, за этим столом. Я снова увижу их всех, я их знаю уже несколько месяцев, снова услышу громкий шелест перешептываний и, поднявшись, хлопну в ладоши — вот так.
До чего тихо. За окном каплет с ветвей весенняя роса. Ночь пахнет теплым мраком. Ведь уже весна.
Подумай сейчас обо мне, Иза, не пожалей для меня крупицы хорошего чувства, хорошей дружбы. Ночь, никого нет, и я ужасно боюсь.
Скорей бы уже настало утро.
До утра еще далеко. В школе тихо и пусто. И темно. Я едва различаю перед собой два ряда пустых и темных парт.
Солтыс — сельский староста.
Члены Союза польской молодежи (сокр. от Związek Młodzieży Polskiej — ZMP).
Медленный польский народный танец.
Следовательно, итак
К новым начинаниям несет меня душа
Говорить об изменении форм
Волость.