Моя история начинается душным августовским вечером в месте, которое я никогда не увижу — оно возникает только в воображении. Чаще всего я представляю себе большую комнату. Стены белые и чистые, постельное белье накрахмалено так сильно, что хрустит, как сухой лист. Это отдельная палата, все в ней самого лучшего качества. Снаружи стихает ветер, цикады стрекочут в листве высоких деревьев — своих зеленых укрытий — прямо под окнами. Вентилятор трещит под потолком, пытаясь разогнать неподвижный влажный воздух, и затягивает внутрь комнаты шторы.

Из открытого окна веет ароматом сосновой хвои, а с постели рвутся сдавленные крики роженицы, которую с трудом удерживают медсестры. Ее лицо залито потом, он струится по рукам и ногам. Она ужаснулась бы, если бы увидела себя сейчас.

Она хорошенькая. У нее нежная, хрупкая душа. Она не из тех, кто стал бы намеренно менять ход событий — а начало этому положено прямо сейчас, — даже если те в дальнейшем приведут к катастрофическому финалу. За свою долгую жизнь я поняла, что большинство людей не желает зла другим. Они не хотят никого обидеть, а просто стараются выжить. Но борьба за выживание иногда имеет трагические последствия.

Она не виновата в том, что случится после последнего безжалостного толчка. Она бы все отдала, чтобы этого не произошло. Но из ее чрева выходит немая плоть — крохотная, светловолосая девочка, красивая, как куколка, но синяя, недвижимая.

Женщина не ведает о судьбе своего младенца, однако даже если бы она знала, что произошло, лекарства притупят ее воспоминания, и уже завтра они станут не более чем туманным сном. Она перестает биться в схватках и погружается в полудрему, убаюканная дозами морфия и скополамина, которые ей ввели, чтобы облегчить боль.

Чтобы помочь преодолеть все, что выпало на ее долю. Что же, она справится.

Врачи накладывают швы, медсестры убираются в палате и сочувственно переговариваются между собой.

— Какая жалость! Несправедливо, что новой жизни в этом мире не дано было сделать ни единого вздоха.

— Порой задаешься вопросом... почему так случается... особенно когда ребенок настолько желанный...

Опускается покров. Крохотные глазки закрываются. Они никогда не увидят дневного света.

Уши женщины улавливают слова, но разум отказывается воспринимать услышанное. Смысл ускользает от нее. Она будто пытается поймать волну, но вода просачивается сквозь плотно сжатые пальцы. В конце концов роженица уплывает вместе с ней.

Неподалеку от нее застыл в ожидании мужчина — возможно, в коридоре прямо за дверью. Он статный, полный достоинства. Он не привык чувствовать себя беспомощным, как сейчас. Сегодня он должен был стать дедушкой.

Ожидание чуда переплавилось в мучительную боль.

— Сэр, примите мои глубочайшие соболезнования,— произносит врач, выскальзывая из палаты.— Будьте уверены, мы сделали все возможное, чтобы облегчить роды вашей дочери и спасти малыша. Я понимаю, как это тяжело. Прошу вас, передайте наши соболезнования отцу ребенка, когда сможете связаться с ним через океан. После стольких разочарований ваша семья, должно быть, возлагала большие надежды...

— Она еще сможет иметь детей?

— Это было бы нежелательно.

— Это убьет ее... И ее мать, когда та узнает. Знаете, Кристина — наше единственное дитя. Топот маленьких ножек... начало нового поколения...

— Я понимаю, сэр.

— Чем она рискует, если...

— Своей жизнью. Крайне маловероятно, что ваша дочь сможет выносить следующего ребенка до положенного срока. Если она попытается, то в результате...

— Понимаю.

В моем воображении доктор в попытке утешения кладет руку на плечо убитого горем мужчины. Их взгляды встречаются.

Врач оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что медсестры их не слышат.

— Сэр, могу я вам кое-что предложить? — тихо и серьезно произносит он.— Я знаю одну женщину в Мемфисе...

Когда лимузин тормозит на раскаленном асфальте, я перевожу дух, сдвигаюсь к краю сиденья и поправляю пиджак. На обочине, подчеркивая важность на первый взгляд безобидной утренней встречи, ожидают набитые журналистами фургоны.

Впрочем, ни одно событие этого дня не случайно. Последние два месяца, которые я провела дома, в Южной Каролине, ушли на проработку мельчайших деталей; теперь, чтобы сделать правильный вывод, достаточно намека.

Но окончательных заявлений не будет. По крайней мере, пока. Надеюсь, если я поведу себя верно, вскоре все будет решено.

Мне хотелось бы забыть причину, по которой я вернулась домой, но даже то, что отец не читает свои записи и не советуется по поводу брифинга с Лесли, своим сверхэффективным пресс-секретарем, настойчиво напоминает о ней. От врага, который безмолвно едет вместе с нами, не убежать. Он здесь, на заднем сиденье, прячется под серым костюмом классического покроя, который чуть свободнее, чем следует, висит на широких плечах моего отца.

Папа смотрит в окно, склонив голову набок. Он отправил помощников и Лесли в другую машину.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — я протягиваю руку и убираю с сиденья длинный светлый волос — свой волос, — чтобы он не зацепился за брюки отца, когда тот будет выходить из машины. Мама, если бы она поехала с нами, уже вовсю орудовала бы щеткой, но ей пришлось остаться дома и готовиться ко второму сегодняшнему мероприятию — семейной рождественской фотосессии, которую решено провести за несколько месяцев до Рождества... на случай, если состояние папы ухудшится.

Он садится прямее, поднимает голову. Его густые седые волосы стоят торчком из-за статического электричества. Мне хочется их пригладить, но я не стану этого делать. Нарушать протокол ни к чему.

У всех своя роль. Мама принимает непосредственное участие в мельчайших аспектах нашей жизни, беспокоится из-за волосков на одежде и планирует семейную рождественскую фотосессию в июле, папа — ее полная противоположность. Он сдержанный — островок стойкости и мужества в семье, полной женщин. Я знаю, что он очень любит маму, моих сестер и меня, но редко выставляет чувства напоказ. Еще знаю, что я — не только его любимица, но и ребенок, который больше всего сбивает его с толку. Отец — продукт той эпохи, когда девушки ходили в колледж лишь для того, чтобы удачно выйти замуж. Он не совсем понимает, что делать с тридцатилетней дочерью, которая с отличием закончила факультет права Колумбийского университета и чувствует себя как рыба в воде в почти лишенной кислорода атмосфере Федеральной прокуратуры США.

Не важно, по какой причине — возможно, только потому, что роли идеальной дочки и милашки в нашей семье были уже заняты, — я избрала амплуа «умница».

Я любила учиться и по общему молчаливому согласию должна была стать знаменосцем нашей семьи, заменить сына, повторить успех отца. Но мне как-то всегда думалось, что когда придет пора, я буду старше, успею подготовиться.

А сейчас я смотрю на отца и урезониваю себя: « Эвери, прекрати сейчас же! Подумай, ведь ради этого он работал всю жизнь. Вспомни — к этому стремились поколения Стаффордов со времен Американской революции!»

Наша семья всегда крепко держалась за рычаги управления государственной власти. Папа не исключение. Отставной военный летчик — школу в Вест-Пойнте закончил еще до моего рождения, — он всегда уверенно и с достоинством поддерживал высокую репутацию нашей семьи.

«Конечно, ты этого хочешь,— решительно напоминаю я себе.— Всегда хотела. Только не ожидала, что это случится так скоро и таким образом. Вот и все».

Но в глубине души я всеми руками и ногами за самый лучший исход: победу над врагами на обоих фронтах — политическом и медицинском. Отца вылечат с помощью операции, из-за которой ему пришлось сократить время пребывания на летней сессии Конгресса, и помпы с препаратами для химиотерапии, которую ему придется пристегивать к ноге каждые три недели. Мой переезд в Айкен окажется временным.

Рак исчезнет из нашей жизни.

Разумеется, его можно победить. Раз у других людей получается справиться с ним, значит, сенатор Уэллс Стаффорд точно его одолеет.

Нет на свете человека сильнее и лучше, чем мой папа.

— Готова? — спрашивает он, поправляя костюм.

Я с облегчением вижу, как он приглаживает хохолок на волосах. Я не готова превратиться из дочки в сиделку. Еще не готова.

— Иду сразу за тобой.

Я сделаю ради него все что угодно, но надеюсь, пройдет еще много лет, прежде чем мне придется из ребенка превратиться в родителя. Я поняла, насколько это тяжело, когда увидела, как папа пытается принимать решения за свою мать.

Когда-то моя бабушка Джуди отличалась острым умом и веселым нравом, но сейчас она казалась тенью себя прежней. Несмотря на страдания, которые ее состояние приносило нашей семье, папа никому не мог о нем рассказать. Если в прессу просочится хотя бы намек на то, что мы отправили мать сенатора в дом престарелых, да еще и в заведение высшего класса, которое располагается в замечательной усадьбе в десяти милях отсюда, сложится абсолютно проигрышная с политической точки зрения ситуация. Из-за скандала, который разгорается в нашем штате вокруг принадлежащих крупным корпорациям учреждений по уходу за стариками, где произошла череда насильственных смертей и отмечены случаи плохого обращения с подопечными, политические противники отца либо акцентируют внимание на том, что только толстосумы могут позволить себе приличный уход за родными, либо назовут отца бессердечным скотом, которого не заботят проблемы пожилых людей, ведь он даже родную мать запихнул в дом престарелых. Они скажут, что сенатор с легкостью закроет глаза на нужды беззащитных граждан, если это пойдет на пользу его друзьям и спонсорам избирательной кампании.

На самом же деле решение, которое папа принял насчет бабушки Джуди, никоим образом не относится к политике. Мы,- как и любая обычная семья, столкнулись с ситуацией, когда любой возможный исход вымощен болью, выстлан виной и запятнан позором. Нам было неловко за бабушку Джуди. Мы боялись за нее. У нас сердце кровью обливалось, когда мы представляли, чем может закончится ее мучительное погружение в деменцию. Перед тем как мы отправили ее в дом престарелых, она сбежала от сиделки и домашних слуг, наняла такси и пропала на целый день. Когда ее наконец нашли, она бродила по деловому комплексу, который когда-то был ее любимым торговым центром. Как она сумела это провернуть, если ей не под силу вспомнить наши имена, остается загадкой.

Этим утром на мне одно из ее любимых украшений. Я смутно ощущаю его на запястье, когда выскальзываю из лимузина. Я делаю вид, что выбрала браслет со стрекозой в честь бабушки, но на самом деле он безмолвно напоминает мне, что женщины семьи Стаффорд всегда делали то, что велит им долг, даже вопреки своему желанию. В месте проведения сегодняшнего мероприятия мне неуютно. Я никогда не любила дома престарелых.

«Это всего лишь встреча с избирателями, — напоминаю я себе. — Пресса здесь не для того, чтобы задавать вопросы, — она всего лишь освещает событие». Мы пожимаем руки, проходим по зданию и присоединяемся к его жильцам на торжестве в честь дня рождения женщины, которой исполняется сто лет. Ее мужу девяносто девять. Такое событие и впрямь достойно праздника.

В коридоре пахнет так, будто кто-то выпустил сюда без надзора тройняшек моей сестры, снабдив их баллончиками дезинфицирующего средства. Воздух наполнен искусственным ароматом цветущего жасмина. Лесли принюхивается и одобрительно кивает. Она, фотограф и несколько помощников и консультантов окружают нас с отцом — на этой встрече с нами нет телохранителей. Не сомневаюсь, что они сейчас готовятся к форуму в городской администрации, который пройдет после обеда. На протяжении многих лет моему отцу угрожали смертью группы маргиналов, боевики-националисты и множество психов, которые считали себя снайперами, биотеррористами и похитителями. Он редко относится серьезно к подобным угрозам — в отличие от сотрудников своей охраны.

Мы заворачиваем за угол, и нас встречают директор дома престарелых и две новостные команды с камерами. Мы идем по коридорам, операторы снимают. Мой отец излучает обаяние. Он пожимает руки, позирует для фотографий, успевает поговорить с людьми, склоняется над инвалидными колясками и благодарит персонал за сложную и ответственную работу, которой они ежедневно посвящают себя.

Я следую за ним и делаю то же самое. Жизнерадостный пожилой джентльмен в твидовом котелке флиртует со мной. С восхитительным британским акцентом он говорит, что у меня прелестные голубые глаза.

— Если бы мы встретились на полвека раньше, я бы очаровал вас настолько, что уговорил бы пойти со мной на свидание, — шутит он.

— Думаю, что вы уже меня очаровали,— отвечаю я, и мы смеемся вместе.

Одна из сиделок предупреждает меня, что мистер Макморрис — настоящий среброволосый донжуан. Он подмигивает сиделке, подтверждая ее слова.

Пока мы идем по коридору на празднование столетнего юбилея, я неожиданно понимаю, что мне нравится происходящее. Старички выглядят довольными. Этот дом престарелых не так хорош, как тот, куда мы отправили бабушку, но все же на порядок лучше запущенных заведений, о которых рассказывали истцы на недавней череде судебных процессов. Скорее всего, ни один из пострадавших не получит ни цента — независимо от того, какое возмещение им обяжет выплатить суд. Финансисты, открывающие подобные пансионаты для стариков, используют сеть холдингов и подставных фирм, объявить которые банкротами, чтобы не платить пострадавшим, — раз плюнуть. Вот почему, когда вскрылись связи между скандальными богадельнями и одним из старых папиных друзей и спонсоров, едва не разразилась настоящая катастрофа. Мой отец — публичная персона и вполне может оказаться тем политиком, на которого обрушится праведный гнев общественности.

Возмущение и порицание — мощное оружие. Оппозиция это отлично знает.

В общем зале вся толпа гостей дома престарелых и его обитателей направляется к небольшому помосту. Я останавливаюсь в некотором отдалении рядом со стеклянными дверями, ведущими в тенистый сад: несмотря на палящее летнее солнце, он пестрит яркими цветами.

На одной из крытых дорожек в одиночестве стоит женщина. Она смотрит в другую сторону, куда- то вдаль, и, похоже, не замечает ни шума, ни суеты праздника. Ее пальцы охватывают набалдашник трости. На женщине простое хлопчатобумажное платье кремового цвета и, несмотря на жару, белый свитер. Густые седые волосы заплетены в косы и обернуты вокруг головы — из-за них и светлой одежды она кажется похожей на призрака, на тень, явившуюся из давно забытого прошлого. Ветер колышет глицинии, но будто даже не касается женщины, усиливая иллюзию, что она не принадлежит этому миру.

Я переключаю внимание на директора дома престарелых. Та приветствует собравшихся и рассказывает о причине торжества: даже здесь столетние юбилеи случаются не каждый день. И что особенно примечательно, именинница состоит в единственном браке уже много лет — ее любимый до сих пор рядом с ней.

Событие такого масштаба и в самом деле достойно визита сенатора. Не говоря уже о том, что эта пара поддерживает моего отца еще с той далекой поры, когда он входил в состав правительства штата Южная Каролина. Фактически они знают отца дольше, чем я, и почти так же нежно его любят. Наша именинница и ее муж поднимают руки и радостно хлопают, когда звучит имя отца.

Затем директор рассказывает историю этой милой парочки. Трудно поверить, но Люси родилась во Франции еще в то время, когда по улицам ездили конные экипажи. Она помогала движению Сопротивления во время Второй мировой войны, а ее муж, Фрэнк, военный летчик, получил ранение в бою. Их невероятно романтичная история похожа на сценарий фильма. Люси, которая принимала участие в эвакуации, помогла раненому Фрэнку изменить внешность и тайно уехать из страны. После войны он вернулся, чтобы ее найти: семья Люси по-прежнему жила на своей старенькой ферме, правда, в подвале — больше от дома ничего не осталось.

Меня восхищает стойкость, с которой эти люди выдержали чудовищные испытания. Это возможно, только когда любовь настоящая и сильная, когда люди верны друг другу, когда они готовы пожертвовать всем, чтобы быть вместе. Я хотела бы испытать подобное чувство, но порой сомневаюсь, что наше поколение на это способно. Мы слишком часто отвлекаемся, слишком... заняты.

Я опускаю взгляд на обручальное кольцо и думаю, что у нас с Эллиотом шанс все же есть. Мы так хорошо друг друга знаем. Он всегда где-то рядом...

Именинница медленно поднимается с кресла и берет своего кавалера за руку. Они идут вместе; сгорбленные грузом лет спины клонят их вперед. Трогательная, милая сцена.

Надеюсь, мои родители доживут до таких же почтенных лет. Надеюсь, они выйдут на заслуженную пенсию... когда-нибудь... через много лет, в будущем, когда отец наконец-то решит отдохнуть. Болезнь не может забрать его у нас всего лишь в пятьдесят семь. Он слишком молод. В нем отчаянно нуждаются и семья, и весь мир. У него много важных дел, а после их завершения мои родители смогут отдохнуть: насладиться обществом друг друга, наблюдая, как за окном тихо сменяются времена года.

Щемящее чувство сжимает мне грудь, и я стараюсь отогнать от себя эти мысли. «Никаких проявлений бурных эмоций на публике, — ежедневно твердит Лесли.— Женщины на политической арене не могут позволить себе излишнюю эмоциональность. Это расценивается как слабость, непрофессионализм».

Будто я раньше этого не знала! В зале суда ничем не лучше. Для женщин-юристов каждое заседание суда — отдельное испытание. Нам приходится играть по другим правилам.

Мой отец салютует Фрэнку, когда они оба оказываются возле помоста. Старик останавливается, вытягивается в струнку и отвечает на приветствие с армейской четкостью. Их взгляды встречаются — прекрасный момент. На камерах это будет выглядеть превосходно, но они не играют на камеру. Отец крепко сжимает губы: он пытается сдержать слезы. Это совсем на него не похоже: такая искренность переживаний на публике.

У меня снова перехватывает дыхание от нахлынувших эмоций. Я тихо выдыхаю, расправляю плечи, отвожу взгляд и смотрю в окно: наблюдаю за женщиной в саду. Она все еще там, пристально вглядывается вдаль. Кто она? Что она ищет?

Громкое «С днем рождения тебя!» проходит даже через стекло, и женщина медленно поворачивает голову в сторону здания. Я чувствую, что нужно присоединиться к хору. Я знаю, что если попаду сейчас на камеры, у меня будет отсутствующий вид, но не могу оторвать взгляд от садовой дорожки. Я хочу увидеть лицо этой женщины. Окажется ли оно безмятежным и пустым, как летнее небо? Она просто не в себе и бесцельно бродит по саду или специально пропускает праздник?

Лесли дергает меня за пиджак, и я спешно переключаю внимание на происходящее, словно школьница, которую застукали за разговорами на линейке.

— С днем рожде... Сконцентрируйся! — поет она мне на ухо. Я киваю, и она отодвигается, чтобы сфотографировать происходящее на телефон под наиболее выигрышным ракурсом — снимки пойдут в Instagram отца. Сенатор присутствует во всех популярных социальных сетях, хотя и не знает, как ими пользоваться. Для этого у него есть гениальный пресс-секретарь.

Церемония продолжается. Мелькают вспышки фотокамер. Счастливые родственники утирают слезы и записывают видео, как отец преподносит имениннице официальное поздравление в рамке.

В зал выкатывают торт, на котором пылает сотня свечей.

Лесли довольна. Счастье и радостное возбуждение заполняют помещение, растягивают его, словно наполненный гелием воздушный шарик. Кажется, еще больше радости — и нас всех унесет под облака.

Кто-то касается моей руки и запястья, чьи-то пальцы сжимают его так внезапно, что я вздрагиваю, затем подбираюсь — не хочу устраивать сцен. Рука, холодная, костлявая, трясущаяся, держит неожиданно крепко. Я поворачиваюсь и вижу женщину из сада. Она выпрямляет согбенную спину и всматривается в меня глазами цвета гортензий в нашем доме в Дрейден Хилле: мягкий, чистый голубой с более светлой дымкой по краям радужки. Ее сморщенные губы подрагивают.

Я не успеваю собраться с мыслями, как появляется сиделка и настойчиво пытается увести незнакомку.

— Мэй,— обращается к ней сотрудница, посылая извиняющийся взгляд в мою сторону.— Пойдем. Нельзя беспокоить наших гостей.

Вместо того чтобы отпустить мое запястье, женщина еще крепче вцепляется в него. Кажется, будто она в отчаянии, будто ей что-то очень нужно, но я понятия не имею что.

Она вглядывается в мое лицо, тянется ко мне и тихо шепчет:

— Ферн?

Иногда мне кажется, что защелки на дверях в моем разуме совсем проржавели и ослабли. Двери распахиваются и захлопываются по своему желанию. За них можно заглянуть. За некоторыми только пустота. А за другими — тьма, в которую я боюсь вглядываться.

Я не знаю, что меня там ждет.

Нельзя предсказать, когда дверь распахнется и что послужит тому причиной.

«Триггеры». Вот как называют это психологи на телешоу. Триггеры... Удар поджигает порох, и пуля, вращаясь, вылетает из нарезного ствола винтовки.

Подходящая метафора.

Ее лицо становится таким триггером.

Дверь распахивается, открывая далекое прошлое. Я невольно проваливаюсь в него, гадая, что же может скрываться в этой комнате. Я называю девушку Ферн... но вспоминаю не о Ферн. Я отправилась гораздо дальше в прошлое и вижу перед собой Куини.

Куини, нашу сильную маму, которая одарила всех нас прекрасными золотыми локонами. Всех, кроме бедняжки Камелии.

Мой разум, словно легкое перышко, отправляется в полет над верхушками деревьев и просторами долин, вдоль низких берегов Миссисипи, и я возвращаюсь к тому времени, когда в последний раз видела Куини. Теплый, нежный ветерок того самого лета в Мемфисе кружит вокруг меня... но тихая ночь обманчива.

В ней нет нежности. Она не прощает.

С рассветом не будет пути назад.

Мне двенадцать, я все еще худая и плоская, как перекладина крыльца. Я сижу, свесив ноги за ограждение нашей плавучей хижины, болтаю ими и слежу, не блеснут ли в свете фонаря глаза аллигатора. Обычно они не забираются так высоко вверх по течению Миссисипи, но ходят слухи, что их недавно видели в окрестностях. Из-за этого их поиски превратились во что-то вроде игры. У детей на плавучих домах немного развлечений.

А именно сейчас нам гораздо больше обычного нужно как-то отвлечься.

Ферн забирается на ограждение рядом со мной и вглядывается в лес в поисках светлячков. Ей почти четыре года, и она учится их считать. Она тыкает пухлым пальчиком в сторону деревьев и наклоняется вперед, не заботясь об аллигаторах.

— Я видела одного, Рилл! Я его видела! — восклицает она.

Я хватаю ее за платье и тяну обратно.

— Если ты упадешь, в этот раз я за тобой прыгать не буду.

По правде говоря, если она перевалится за борт, вряд ли ей это повредит — скорее послужит уроком. Лодка пришвартована в славной небольшой речной заводи напротив Мад-Айленда, и вода за бортом «Аркадии» не доходит мне даже до пояса. Ферн сможет коснуться дна, если встанет на цыпочки, — но мы, все пятеро, плаваем как головастики, даже маленький Габион, который еще не умеет говорить полными предложениями. Для тех, кто родился на реке, плавать так же естественно, как дышать. Мы знаем все звуки реки, все ее течения, ее обитателей. Мы — речные крысы, и вода — наш родной дом. Безопасное место.

Но сейчас что-то витает в воздухе... что-то неправильное. Мурашки бегут у меня по рукам, сотней иголочек впиваются в щеки. Каким-то образом я знаю — что-то случится. Я никогда не скажу об этом ни одной живой душе, но у меня есть скверное предчувствие, и озноб пробирает меня, несмотря на душную летнюю ночь. Над головой сгущаются тучи, пухлые, будто перезрелые дыни. Приближается буря, но меня знобит совсем не из-за нее.

В хижине слышны тихие стоны Куини, они звучат все чаще, несмотря на густой, словно патока, голос акушерки:

— А теперь, миз Фосс, не тужьтесь больше, прекращайте прямо сейчас. Ребеночек не той стороной идет, он долго не заживется на свете, да и вы тоже. Хватит уже. Успокойтесь. Расслабьтесь.

Куини издает низкий, мучительный всхлип, похожий на звук, с каким лодку вытаскивают из густой грязи в заболоченной заводи. Нас пятерых она родила едва охнув, но сейчас роды тянутся гораздо дольше. Я потираю руки, чтобы прогнать ощущение липкого озноба, и мне кажется, будто что-то притаилось в тени деревьев. Что-то злобное, и оно смотрит на нас. Почему оно там? Оно пришло за Куини?

Я хочу кинуться вниз по трапу, побежать по берегу и закричать: «Убирайся сейчас же! Убирайся прочь! Я не отдам тебе маму!»

Я так бы и сделала — не боюсь, что внизу могут ждать аллигаторы, — но вместо этого тихо сижу, словно птичка-зуек на гнездышке, и слушаю, что говорит акушерка. У нее такой громкий голос, что я все равно что рядом с ней, в хижине.

— О небеса! О боже милосердный! У нее больше одного ребенка внутри. Так и есть!

Папа что-то бормочет, но я не могу разобрать его слова. Слышны звуки его шагов — он проходит через комнату, останавливается, затем идет обратно.

— Миста Фосс, я ничего не могу поделать,— говорит акушерка.— Если вы немедленно не доставите эту женщину к доктору, тогда деткам не суждено будет увидеть свет, и она умрет вместе с ними.

Брини отвечает не сразу. Он ударяет кулаками в стену так сильно, что качаются рамки с фотографиями Куини. Что-то падает, слышится звяканье металла о дерево, и я — по звуку, который раздался, и по месту, с которого оно упало, — знаю, что это. Мне даже кажется, что я вижу оловянное распятие с грустным человечком на нем, и мне хочется забежать в хижину, схватить его, опуститься на колени перед кроватью и прошептать те загадочные польские слова, которые произносит Куини в ненастные ночи, когда Брини нет на лодке, а потоки дождя стекают с крыши и волны бьются о борта плавучей хижины.

Но я не знаю странного, резкого языка, который Куини выучила в своей семье. Она оставила ее, когда сбежала на реку с Брини. Несколько спрятанных в памяти польских слов превращаются в бессмыслицу, когда я пытаюсь сказать их вместе. Все равно — если бы я сейчас взяла в руки распятие Куини, то прошептала бы их оловянному человечку, которого она целует, когда приходят бури.

Я бы сделала все что угодно, только бы помочь Куини родить и снова увидеть ее улыбку.

За дверью ботинки Брини шаркают по доскам, и я слышу, как позвякивает распятие на деревянном полу. Брини выглядывает в мутное окно, которое он забрал с фермы. Еще до моего рождения он разобрал дом на ферме, чтобы построить нашу лодку. Мама Брини умерла, посевы который год подряд уничтожала засуха — дом все равно достался бы банку. Брини решил, что нужно уходить на реку, и оказался прав. Когда по всем ударила Великая депрессия, он и Куини уже счастливо жили на реке. «Даже Депрессия не смогла уморить голодом реку,— так Брини говорил каждый раз, когда рассказывал мне эту историю. — У реки свое волшебство. Она заботится о своих жителях. Так будет всегда».

Но в эту ночь волшебство не сработало.

— Миста! Вы меня вообще слышите? — акушерка начинает грубить. — Я не хочу, чтобы их смерть была на моей совести. Вы отвезете свою женщину в больницу. Сейчас же!

Я вижу через оконное стекло, как застывает лицо Брини. Он крепко зажмуривается и бьет себя по лбу кулаком, затем бессильно опускает его на стену.

— Там буря...

— Мне плевать, если сам дьявол начнет там танцевать, миста Фосс! Я для этой девочки больше ничего не могу сделать. Ничего. Я не хочу, чтобы ее кровь была на моих руках, нет уж, сэр!

— Она никогда... с другими детьми... не было никаких проблем. Она...

Куини кричит — звук высокий и громкий, он врезается в ночь, словно вопль дикой кошки.

— Вот только вы, должно быть, забыли мне сказать, что раньше она никогда не рожала сразу двоих!

Я поднимаюсь на ноги, беру Ферн и сажаю ее на крыльцо хижины рядом с Габионом — ему два года — и Ларк, которой шесть. Камелия, смотревшая в переднее окно, сейчас тоже поворачивается ко мне. Я закрываю ворота на трапе, тем самым запирая малышей на крыльце, и поручаю Камелии следить за младшими, чтобы они через них не перелезали. Камелия только хмурится в ответ. Ей десять лет, и она унаследовала от Брини его упрямство, темные волосы и глаза. Она не любит, когда ей указывают, что делать. Она упряма как осел, а порой еще и глупее его. Но если малыши начнут бузить, все станет еще хуже, чем сейчас.

— Все будет хорошо,— обещаю я и поглаживаю их, словно щенят, по мягким золотым волосам.— Куини сейчас просто очень тяжело, вот и все. Не нужно ее беспокоить. Сидите смирно. Старый оборотень-ругару прячется где-то рядом, всего минуту назад я слышала, как он дышит... Наружу выбираться небезопасно.

Теперь, когда мне уже двенадцать, я не верю ни в ругару, ни в злых духов, ни в безумного капитана Джека, предводителя речных пиратов. Ну по крайней мере, не совсем верю. И сомневаюсь, что Камелия хоть раз поверила в россказни Брини.

Она тянется к дверной задвижке.

— Не надо,— шикаю на нее я,— Я пойду сама.

Нам сказали держаться подальше — а Брини никогда не говорит так, если только на самом деле не имеет это в вида, Но сейчас по его голосу кажется, что он не знает, что делать, а я боюсь за Куини и за моего нового братишку или сестренку. Мы все хотим знать, кто это будет. Хотя ребенку еще рано появляться на свет — он решил родиться даже раньше, чем Габион, а ведь он был таким малюткой. Но сам вылез наружу — еще до того, как Брин и успел пришвартовать лодку к берегу и найти женщину, чтобы помочь с родами.

Новый малыш, похоже, не очень-то хочет облегчить свое рождение. Возможно, когда он родится, будет похож на Камелию — такой же упрямый.

«То есть дети, а не ребенок»,— напоминаю я себе. До меня доходит, что их больше одного — как бывает у собак — и это ненормально. Сейчас целых три жизни наполовину скрываются за прикроватной занавеской, которую Куини сшила из красивых мешков из-под муки «Золотое сердце». Три тела стремятся разделиться, оторваться друг от друга, но у них никак не получается.

Я открываю дверь, и еще до того, как решаю, стоит мне входить или нет, надо мной нависает акушерка. Ее ладонь смыкается на моей руке. Кажется, что она дважды ее обхватывает. Я опускаю взгляд и вижу на своей бледной коже кольцо из темных пальцев. Она могла бы переломить меня пополам, если бы захотела. Почему она не может спасти моего братишку или сестренку? Почему не вытащит их из тела мамы, чтобы они увидели свет?

Рука Куини сжимает занавеску, она кричит и тянет ее, выгибаясь дугой на кровати. Обрываются с полдюжины проволочных крючков. Я вижу лицо мамы: ее длинные, шелковистые белокурые волосы спутались и прилипли к коже, голубые глаза — ее прекрасные, добрые голубые глаза, которыми она наградила всех нас, кроме Камелии, — вылезают из орбит от напряжения. Кожа на щеках так натянута, что видна сетка вен, похожая на узор на стрекозиных крыльях.

— Папа? — мой шепот приходится на конец крика Куини, но кажется, он еще больше увеличивает напряжение в хижине. Я зову Брини папой и Куини мамой, только когда дела совсем плохи. Они были так молоды, когда у них родилась я, и думаю, просто забыли научить меня словам «мама» и «папа». Мне всегда казалось, будто мы друзья примерно одного возраста. Но иногда мне нужно, чтобы они были именно папой и мамой. Последний раз я называла их так несколько недель назад — тогда мы увидели мертвого раздутого человека, висящего на дереве.

Неужели Куини будет выглядеть так же, когда умрет? Она умрет первой, а затем дети? Или наоборот?

У меня так сильно скручивает живот, что я больше не чувствую большую ладонь акушерки, сомкнувшую пальцы вокруг своей руки. Может, я даже рада, что она там — она не дает мне упасть, не дает сойти с места. Я боюсь приблизиться к Куини.

— Скажи ему! — акушерка встряхивает меня как тряпичную куклу, мне больно. Ее зубы в свете фонаря сверкают ослепительно-белым.

Где-то неподалеку гремит гром, порыв ветра врезается в стену по правому борту лодки, акушерка спотыкается и едва не падает вперед, увлекая меня за собой. Я встречаюсь взглядом с Куини. Она смотрит на меня с надеждой, словно думает, что я могу ей помочь, и, как маленький ребенок, умоляет меня об этом.

Я с трудом сглатываю и пытаюсь вновь обрести дар речи.

— П-папа? — снова выдавливаю я, а он все так же смотрит в пространство перед собой. Он застыл на месте, как почуявший опасность кролик.

Я замечаю, что Камелия всем лицом прижалась к оконному стеклу. Младшие ребятишки взобрались на скамью, чтобы заглянуть внутрь. По пухлым щечкам Ларк текут крупные слезы. Она не может видеть, как страдает живое существо, и выбрасывает живцов обратно в реку, если знает, что это сойдет ей с рук. Когда Брини приносит подстреленных опоссумов, уток, белок или оленя, она воспринимает это так, будто у нее на глазах убили самого лучшего друга.

Она хочет, чтобы я спасла Куини. И остальные тоже.

Где-то вдалеке сверкает молния. Она озаряет все ярко-желтым светом, затем снова наступает тьма. Я пытаюсь сосчитать, сколько секунд пройдет до того, как послышится гром, чтобы узнать, далеко ли от нас гроза, но волнение мешает сосредоточиться.

Брини должен как можно скорее отвезти Куини к доктору, иначе будет слишком поздно. Как всегда, мы разбили лагерь на диком берегу. Мемфис находится на другой стороне широкой, темной Миссисипи.

Я прокашливаюсь, пытаясь избавиться от комка в горле, и напрягаю шею, чтобы он не вернулся.

— Брини, тебе нужно перевезти ее через реку.

Он медленно поворачивается ко мне. Взгляд у него по-прежнему отсутствующий, но похоже, что он ждал, когда кто-то, кроме акушерки, скажет, что ему делать.

— Скажи ему! — подзуживает меня акушерка. Она надвигается на Брини, толкая меня перед собой. — Если не заберете женщину с лодки — она умрет еще до утра.

— Брини, ее нужно перенести на шлюпку, пока не началась буря, — наш плавучий дом слишком трудно сдвинуть с места — я это знаю, и Брини тоже сообразил бы, если б вообще мог думать.

Ничто так быстро не превращает меня из тридцатилетней женщины в тринадцатилетнюю девчонку, как голос мамы:

— Эвери! Ты нужна внизу!

Он эхом скачет по ступеням лестницы, словно теннисный мяч после удара справа.

— Иду! Сейчас спущусь.

Эллиот усмехается на другом конце линии. Знакомый и успокаивающий звук. Он вызывает воспоминания, которые уходят глубоко в детство. Под пристальным надзором наших матерей мы с ним никогда не выходили за рамки дозволенного, нам не приходилось увиливать от расправы за проступки, как это случается с другими подростками. Мы были обречены на правильную жизнь. Совместную жизнь.

— Судя по всему, ты очень занята, милая.

— Семейная рождественская фотосессия, — наклонившись к зеркалу, я расческой убираю от лица светлые завитки, но они снова падают на место. После того как мы вернулись из дома престарелых, я забежала в конюшню — в итоге волосы снова закрутились в локоны, доставшиеся мне от бабушки Джуди. Конечно, я подозревала, что так и будет, но пошла на риск: прошлой ночью ожеребилась племенная кобыла, и мне очень хотелось посмотреть на жеребенка. Теперь я за это расплачиваюсь. Ни один созданный людьми выпрямитель для волос не справится с влажным ветром, дующим с реки Эдисто.

— Рождественская фотосессия в июле? — Эллиот покашливает, и я обнаруживаю, что сильно соскучилась по нему. Тяжело жить так далеко друг от друга, а ведь прошло всего два месяца.

— Мама волнуется из-за химиотерапии. Врачи сказали ей, что с этим лекарством отец не облысеет, но она все равно этого боится.

На всей планете не найдется врача, который смог бы успокоить мою мать по поводу папиного диагноза — у него нашли рак толстой кишки. Мама всегда стремилась взять под контроль все на свете и не собирается слагать с себя эти полномочия. Если она говорит, что папины волосы поредеют, они, скорее всего, вынуждены будут ее послушаться.

— Очень на нее похоже,— снова знакомый сухой смешок. Эллиоту ли не знать: его мама, Битси, и моя — одного поля ягоды.

— Она просто до смерти боится потерять отца,— на последнем слове у меня перехватывает горло. Прошедшие несколько месяцев буквально вывернули нас наизнанку; там, внутри, под привычной маской спокойной уверенности, мы тихо истекаем кровью.

— Ее нетрудно понять,— Эллиот замолкает, и эти мгновения, кажется, тянутся целую вечность. Я слышу, как щелкают клавиши клавиатуры, и напоминаю себе, что он управляет новорожденной брокерской фирмой и ее успех значит для Эллиота всё. Вряд ли ему помогут беспредметные разговоры с невестой посреди рабочего дня.— Хорошо, что ты с ними, Эвс.

— Надеюсь, от меня есть толк. Порой мне кажется, что из-за меня общее напряжение только нарастает, а не снижается, как того бы хотелось,

— Тебе нужно быть там. Тебе необходимо прожить в Южной Каролине хотя бы год, чтобы восстановить резидентство штата... Просто на всякий случай,— этими словами Эллиот останавливает меня каждый раз, когда я борюсь с искушением сесть на ближайший рейс в Мэриленд и вернуться к своей работе в офисе Федеральной прокуратуры США, где мне придется беспокоиться о чем угодно, только не о лечении рака, преждевременных рождественских фотографиях и избирателях, среди которых немало странных людей, вроде той женщины с отчаянием в глазах, что схватила меня за руку в доме престарелых.

— Слушай, Эвс, погоди минутку. Извини. Сегодня утром творится какое-то безумие,— Эллиот ставит вызов на удержание, чтобы ответить на другой звонок, а мои мысли возвращаются к событиям сегодняшнего утра. Я вижу, как женщина в белом свитере — Мэй — стоит в саду. Затем она уже возле меня: ростом едва мне по плечо, тонкие костлявые ладони сжимают мое запястье, трость свисает с руки. Даже в воспоминании ее взгляд преследует меня. В нем сквозит узнавание. Она уверена, что знает, кто я.

— Ферн?

— Простите?

— Ферни, это я, — слезы выступают у нее на глазах.— О, моя дорогая, как я по тебе скучала. Они сказали, что ты умерла. Но я знала, что ты никогда не нарушишь наш договор.

На секунду я хотела стать Ферн и порадовать ее — дать ей передышку, чтобы она больше не стояла в саду, бездумно глядя на глицинии. Она казалась такой одинокой. Такой потерянной.

Меня спасают от необходимости объясняться: вмешивается работница заведения, красная как рак, очевидно, из-за волнения. «Я извиняюсь,— шепчет она,— миссис Крэндалл совсем недавно здесь». Она крепко берет старушку за плечо и отдирает ее пальцы от моего запястья. Пожилая женщина сжимает его неожиданно крепко. Она сдается медленно, дюйм за дюймом, и медсестра тихо произносит: «Пойдемте, Мэй, я отведу вас в вашу комнату».

Я смотрю, как ее уводят, неожиданно понимая, что должна ей помочь, вот только не знаю как,

Эллиот снова на линии, и я возвращаюсь в реальность.

— В любом случае не падай духом. Ты справишься. Я видел, как ты выступаешь на суде против столичных адвокатов. После такого Айкен не может испортить тебе жизнь.

— Знаю,— я вздыхаю.— Прости, что потревожила тебя. Просто... думаю, мне нужно было услышать твой голос,— я заливаюсь краской. Обычно я не настолько зависима даже от самых близких. Но сейчас — наверное, на меня слишком сильно повлияли папин кризис со здоровьем и проблемы с бабушкой Джуди — никак не могу избавиться от болезненного ощущения смертности. Оно обволакивает меня, словно поднимающийся над рекой густой туман. Я с трудом прокладываю сквозь него путь, даже не подозревая, на что могу натолкнуться.

Раньше я жила будто в сказке. И, похоже, не осознавала этого вплоть до сегодняшнего дня.

— Не будь так строга к себе, — голос Эллиота смягчается.— У тебя слишком много забот. Со временем все образуется. Тревожиться о чем-то в далеком будущем совершенно непродуктивно.

— Ты прав. Ты абсолютно прав.

— Можешь подтвердить это в письменном виде?

Мне становится смешно.

— Никогда!

Нужно как-то собрать волосы. Я беру со стола сумочку, вытряхиваю содержимое на кровать и нахожу две серебряные заколки-невидимки. Сойдет. Зачешу волосы от лба к затылку, закреплю по бокам — и пусть на фотографии они будут волнистыми. Бабушке Джуди точно понравится. В конце концов, мне достались ее волосы — именно их я сейчас укладываю,— а она всегда носила локоны.

— Вот и хорошо, Эвс.

Пока я укладываю волосы, Эллиот приветствует кого-то, кто только что зашел к нему в кабинет, и мы наскоро прощаемся. Я в последний раз бросаю взгляд на отражение в зеркале, поправляя зеленое платье-футляр, которое надела для фотосессии. Надеюсь, мамин стилист не станет проверять лейблы на ткани, ведь этот наряд я купила в одном из отделов торгового центра. А волосы и в самом деле выглядят достойно. Даже стилист одобрит... если она здесь... а она, скорее всего, здесь. Она и Лесли сходятся во мнении, что надо мной нужно «немного поработать», по их собственному выражению.

Слышится тихий стук в дверь.

— Не входи! У меня в туалете осьминог! — предупреждаю я.

Моя десятилетняя племянница Кортни просовывает в дверь светловолосую кудрявую голову. Она тоже похожа на бабушку Джуди.

— В последний раз ты говорила, что у тебя там медведь гризли,— возражает она, закатывая глаза, — похоже, пытается объяснить, что в девять лет эта шутка была хороша, но сейчас, когда ее возраст официально достиг двузначного числа, так шутить просто глупо.

— Оборотень-мутант медведь гризли, спасибо, что напомнила,— говорю я, краем глаза заглянув в видеоигру, которой она слишком уж увлекается. Дом заняли неугомонные тройняшки, а Кортни большую часть времени предоставлена сама себе и своим гаджетам. Подобная свобода ничуть не тяготит девочку, но я за нее беспокоюсь.

Она упирает руку в бедро и начинает мне выговаривать:

— Если ты не спустишься, медведь гризли тебе точно понадобится, потому что Пчелка спустит на тебя всех собак.

Пчелка — так ласково называет маму мой отец.

— Ой-ой-ой, теперь я точно испугалась! — здесь, в Дрейден Хилле, живут шотландские терьеры, и они настолько избалованы, что если в дом вломится грабитель, скорее всего будут ждать от него лакомства премиум-класса из собачьей пекарни.

Я взъерошиваю Кортни волосы и проскальзываю мимо нее.

— Эллисон! — кричу я и срываюсь на бег.— Твоя дочь задерживает семейную фотосессию!

Племяшка визжит, и мы наперегонки мчимся вниз по лестнице. Кортни побеждает, потому что она — проворная мелкая девчонка, а мне мешают каблуки. Нет, роста мне прибавлять не нужно, но мама не обрадуется, если на рождественском снимке я буду в обуви на плоской подошве.

В комнате для официальных приемов уже вовсю работают обслуживающий персонал и фотограф. Начинается рождественская фотомания. Когда все завершается, дети-подростки моей старшей сестры еле держатся на ногах, а я не отказалась бы вздремнуть. Но вместо этого я хватаю одного из младших племянников и устраиваю шутливую борьбу с щекоткой на диване. Остальные быстро присоединяются к игре.

— Эвери, ради всего святого! — возмущается мать.— Ты сейчас будешь вся помятая и растрепанная, а вам с отцом через двадцать минут нужно уезжать!

Лесли кидает в мою сторону взгляд, в очередной раз демонстрируя способность смотреть сразу в двух направлениях, как игуана, и указывает на мое зеленое платье.

— Слишком официальный вид для конференции, а утренний вариант на ней будет официален недостаточно. Надень синий брючный костюм с кантом по низу. Представительно, но не слишком. Ты поняла, о чем я говорю?

— Да, — я лучше бы повозилась с тройняшками или поболтала с детьми сестрицы Мисси — они говорили, что в летнем лагере хотят стать помощниками воспитателей, — но эти варианты мне никто не предлагает.

Я перецеловала племянниц и племянников на прощание и торопливо поднялась к себе, чтобы переодеться. Скоро я отправлюсь вместе с отцом в очередную поездку на лимузине.

Он вытаскивает телефон и просматривает список мероприятий на остаток дня. Благодаря Лесли, многочисленному штату помощников и сотрудников здесь и в Вашингтоне и газетам, он всегда хорошо информирован. Ему приходится быть в курсе. При нынешней политической ситуации есть реальная опасность изменения в балансе Сената, если борьба отца с раком заставит его сложить полномочия. Папа скорее умрет, чем позволит этому случиться. Доказательством служит то время, когда он игнорировал симптомы болезни и оставался в Вашингтоне на сессии Конгресса, и то, что меня вызвали домой для подготовки и восстановления резидентства, как напоминает мне Эллиот, «просто на всякий случай».

В Южной Каролине любую политическую конфронтацию связывали с фамилией Стаффорд, но общественный резонанс вокруг скандала с домами престарелых заставил всех вспотеть, как туристов летним днем в Чарльстоне. Каждую неделю вскрываются новые подробности: старики, которые умерли от пролежней, заведения с неквалифицированным персоналом и те, где совсем не соблюдалось федеральное законодательство — в нем прописано, что каждому пациенту положены минимум час и двадцать минут ухода в день,— но которым государство исправно платило по счетам бесплатной медицинской помощи и социальной помощи для неимущих. Безутешные семьи, которые верили, что отдали своих дорогих родственников в хорошие руки. Их истории ужасны, от них разрывается сердце. И политические оппоненты отца пытаются связать его имя с этими событиями с помощью эмоционально заряженных высказываний в прессе и соцсетях. Они хотят, чтобы все поверили: за достаточно большую взятку мой отец, используя свое влияние, добьется того, чтобы его друг сохранил прибыль, полученную на страданиях людей, и избежал за это наказания.

С этим не согласится ни один человек, знающий отца. Ну и в конце концов, разве он может заставить спонсоров своей избирательной кампании предоставлять всю финансовую отчетность по своим предприятиям? Даже если отец сумел бы уговорить их пойти ему навстречу, правда все равно оказалась бы погребена под слоями подставных юридических лиц с безупречной репутацией.

— Давай-ка еще раз пройдемся по списку,— говорит отец и нажимает кнопку play на диктофоне. Он держит телефон между нами, наклоняется, и неожиданно мне кажется, что я — девочка семи лет. Меня затапливает теплое чувство, которое я всегда испытывала, когда мама вела меня через священные залы Капитолия, останавливалась перед дверью папиного кабинета и разрешала мне войти внутрь одной. Очень величайшей серьезностью я подходила к столу секретаря и заявляла, что у меня назначена встреча с сенатором.

— Хорошо, только позвольте мне проверить,— миссис Деннисон говорила так каждый раз, приподнимая бровь и едва сдерживая улыбку. Она брала трубку внутреннего телефона и говорила: — Сенатор, здесь... мисс Стаффорд, она желает с вами встретиться. Можно ли ее впустить?

После того как меня успешно признавали, отец встречал меня рукопожатием, хмурился и говорил:

— Доброе утро, мисс Стаффорд. Как хорошо, что вы пришли. Вы готовы сегодня выйти на встречу с общественностью?

— Да, сэр, я готова!

Его глаза всегда сияли гордостью, когда я кружилась, демонстрируя, что одета подобающим образом. Лучшее, что отец может сделать для дочери, — показать, что она оправдала его надежды. Мой отец всегда гордился мной, и я перед ним в неоплатном долгу. Ради пего и мамы я сделаю все что угодно.

А сейчас мы сидим плечом к плечу и слушаем описание мероприятий на остаток дня, темы, которые требуется осветить, и вопросы, которых следует избегать.

Нам дают заготовки осторожных, уклончивых ответов на вопросы о случаях плохого обращения с подопечными в домах престарелых, о неисполнении судебных решений и о подставных фирмах, которые волшебным образом обанкротились перед тем, как настала пора выплачивать возмещение ущерба. Что мой отец намеревается сделать? Он станет выгораживать своих знакомых, защищать спонсоров и старых друзей от цепких рук правосудия? Или воспользуется своим положением, чтобы помочь тысячам пенсионеров, которые не могут найти качественный уход? А что насчет тех стариков, которые все еще живут в своих домах, пытаются справиться с последствиями недавнего масштабного наводнения и выбирают между возможностью отремонтировать жилье и обеспечить себе пропитание, оплату счетов за электричество и лекарства? Что, по мнению отца, нужно сделать, чтобы им помочь?

Вопросы все не заканчиваются. К каждому прилагается хотя бы один хорошо продуманный ответ. Иногда проработаны несколько вариантов — нужно выбрать подходящий, опираясь на контекст разговора и возможные возражения. Пресс-конференция в городской администрации тщательно регламентирована, но вероятность, что к микрофону проберется лазутчик от оппозиции, есть всегда. Ситуация может накалиться.

Нам даже сказали, как следует отвечать, если кто-то раскопает сведения о бабушке Джуди. Почему мы отправили ее в учреждение, оплата в котором за день в семь раз больше, чем могут позволить себе по медицинской страховке пенсионеры с низким доходом? Только по одной причине: врач посоветовал поместить ее в «Магнолию Мэнор», поскольку пожилой женщине хорошо знакомо это место. До того как в здании разместился дом престарелых, там жил один из друзей ее детства, так что оно может считаться ее вторым домом. Мы хотим сделать все возможное, чтобы бабушке Джуди было комфортно, кроме того нас беспокоит ее безопасность. Мы, как и многие другие семьи, столкнулись с тяжелой проблемой, и принять правильное решение очень сложно.

«С тяжелой проблемой... принять правильное решение...»

Я прокручиваю в голове эту фразу — вдруг об этом спросят меня? Когда затрагиваются настолько личные вопросы, лучше обойтись без импровизаций.

— Утреннее выступление в доме престарелых прошло отлично, Уэллс,— заметила Лесли, когда снова села в машину после остановки на кофе в нескольких кварталах от места встречи.— Мы подавим их наступление в зародыше, — сегодня она еще эмоциональнее, чем обычно.— Пусть Кэл Фортнер со своей командой попытаются проехаться по теме ухода за стариками, и они совьют себе столько веревок, что подвесить их не составит труда.

— Да, веревок они заготовили немало,— не слишком удачно шутит отец. У оппозиционного лагеря есть хорошо продуманный план атаки на сенатора Стаффорда, выверенная стратегия, согласно которой они пытаются выставить его оторванным от реальной жизни представителем элиты, вашингтонским политиком, который ничего не знает о проблемах людей в своем родном штате, поскольку бог весть сколько лет проторчал в столице.

— И тем больше мы сможем использовать, — подхватывает Лесли.— Слушайте, план немного меняется. Мы войдем в здание с другой стороны. Через дорогу от главного входа собирается толпа протестующих.

Она переключается на меня,

— Эвери, на этот раз ты тоже поднимешься на сцену. Для создания более непринужденной атмосферы сенатор будет сидеть напротив ведущего. А твое место — на диване, справа от него: заботливая дочь, которая переехала на родину, чтобы следить за здоровьем отца и заниматься семейным бизнесом. Ты единственная из дочерей, кто еще не замужем и у кого нет детей; ты планируешь провести свою свадьбу здесь, в Айкене, ну и так далее, и так далее. Ну ты знаешь. В политику углубляться не нужно, но не бойся показать свою осведомленность: текущие события, их правовые последствия. В таком духе. Сегодня решено не придерживаться строго сценария, так что могут прозвучать более личные вопросы. Будут только местные СМИ, и для тебя это отличный шанс засветиться на телевидении в спокойном режиме.

— Конечно, — последние пять лет я провела на судебных процессах, где судьи придирчиво следили за каждым моим движением, а адвокаты защиты дышали в затылок. Вряд ли меня могут напугать участники заранее расписанного по ролям форума в городской администрации.

Или, возможно, я просто пытаюсь себя успокоить? Почему-то пульс все равно зашкаливает, а в горле пересохло.

— А теперь прими серьезный вид, детка,— папа подмигивает так, как умеет только он. Он излучает уверенность: она густая, словно теплый мед, и ей совершенно невозможно сопротивляться.

Если бы у меня была хотя бы половина отцовской харизмы...

Лесли продолжает инструктаж. Когда мы прибываем на место, она все еще говорит. В отличие от утреннего мероприятия в доме престарелых, нас ожидает личная охрана вместе с сотрудниками управления общественной безопасности. От главного входа доносится шум, а в конце улицы стоит патрульная машина.

Когда мы торопливо выбираемся из лимузина, Лесли выглядит так, будто готова вышибить из кого-нибудь дух. От волнения я начитаю отвратительно потеть под своим классическим синим костюмом.

— Почитай отца твоего и мать твою! — за общим шумом слышны лозунги протестующих.

Я хочу повернуть направо, подойти к ограждению и сказать этим людям, чтобы они уходили прочь. Как они смеют!

— Нет концентрационным лагерям для стариков! — летит нам в спину, когда мы заходим в дверь.

— Они что, совсем рехнулись? — бормочу я себе под нос, и Лесли кидает на меня предупреждающий взгляд, затем легким движением плеч показывает в сторону сотрудников полиции. Мне сказали держать свое мнение при себе, если только оно не было заранее одобрено. Но сейчас я сражаюсь с безумцами... возможно, это и к лучшему. Мой пульс решительно замедляется, и я понимаю, что выражение моего лица полностью соответствует ситуации.

Дверь закрывается, и становится гораздо спокойнее. Нас встречает Эндрю Мур, координатор программы сегодняшнего форума — Комитета политических действий в защиту прав пожилых людей. Эндрю кажется удивительно молодым для такой должности, на вид ему не больше двадцати пяти лет. Тщательно выглаженный серый костюм сочетается с чуть криво сидящим галстуком и небрежно смятым воротником рубашки, из-за чего Эндрю похож на мальчишку-школьника, которому приготовили одежду на утро, но надевал он все это самостоятельно. Он рассказывает, что его воспитали дедушка с бабушкой. Они пожертвовали очень многим, чтобы его обеспечить, и теперь он пытается вернуть им долг. Когда кто-то упоминает, что я была федеральным прокурором, он переводит взгляд на меня и с усмешкой произносит, что Комитету пригодился бы в штате хороший юрист.

— Я это запомню, — парирую я.

До начала пресс-конференции мы болтаем о всяких пустяках. Эндрю кажется приятным, искренним, энергичным и преданным своей идее. Моя уверенность в том, что обсуждение будет честным, неуклонно повышается.

Потом нам представляют и других участников. Мы знакомимся с местным репортером, который выступит в роли ведущего пресс-конференции, продеваем под пиджаками микрофоны, цепляем их на отвороты, закрепляем передатчики на поясах и ждем.

Сцену постепенно заполняют участники мероприятия, звучат благодарности в адрес организаторов, затем всем напоминают формат пресс-конференции, и только потом представляют нас. Аудитория аплодирует, мы выходим на сцену, приветливо помахивая руками. Публика настроена дружелюбно, хотя я заметила несколько человек, выражения лиц которых свидетельствуют об их крайней обеспокоенности, недоверии и даже враждебности. А большинство смотрит на сенатора с обожанием, будто на героя.

Сначала отец отвечает на простые вопросы, вежливо отклоняя те, что требуют более глубокой проработки. В самом деле, нет однозначного решения проблемы финансирования пенсионных лет, которые сейчас длятся намного дольше, чем у предыдущих поколений, не менее сложны и вопросы разделения семей — все меньше детей могут обеспечить пожилым родителям достойный уход дома — и культуры профессионального ухода за стариками в спецучреждениях.

Несмотря на хорошо продуманные ответы, я вижу, что отец сегодня немного не в форме. Некий молодой человек задает следующий вопрос:

— Сэр, я хотел бы услышать ваш ответ на обвинение Кэла Фортнера. Он говорит, что цель сети домов престарелых, принадлежащих корпорациям, — получение прибыли, поэтому на стариков заложен самый минимум затрат, но эти же люди, а именно Л.Р. Лаутон и его инвестиционные партнеры, постоянно оказывают спонсорскую поддержку вашей избирательной кампании. Означает ли это, что вы тоже поддерживаете их бизнес-модель «деньги важнее людей»? Вы знаете, что в этих заведениях за пожилыми людьми ухаживали — если это вообще происходило — сотрудники на минимальной оплате, почти не обученные или вовсе без специального образования? Ваш оппонент призывает издать закон о том, чтобы все, чьи доходы так или иначе связаны с этими домами престарелых или с компаниями, владеющими ими, понесли личную ответственность за бесчеловечное отношение к беспомощным людям и возместили весь ущерб, присужденный им в судебном порядке. Фортнер также призывает обложить специальным налогом состоятельных граждан — вроде вас, — чтобы финансировать повышение социальных выплат для беднейшей части пожилого населения. Поддержите ли вы инициативу Фортнера в Сенате, и если нет, то почему?

Я почти слышу, как Лесли скрипит зубами за занавесом. Этих вопросов не было в сценарии, и не сомневаюсь, что их нет и в карточке, которую держит ведущий.

Отец медлит, он в замешательстве. «Ну давай же»,— думаю я. Пот заливает спину, мышцы напрягаются; я вцепляюсь в подлокотник дивана, чтобы не ерзать.

Тишина мучительна. И, кажется, длится бесконечно долго. Но я знаю, что пауза затянулась на минуту, не больше.

И отец пускается в пространные объяснения. Он говорит о том, какие федеральные законы сейчас регулируют деятельность домов престарелых, рассуждает о налогах и государственных трастовых фондах, которые оплачивают страховку для малоимущих. Отец выглядит компетентным и невозмутимым. Он снова на коне. Из его слов следует со всей очевидностью, что в одиночку он не сможет изменить правила финансирования страховок, налоговый кодекс и условия содержания обитателей домов престарелых, но на следующей сессии Сената уделит этим вопросам максимум внимания.

Затем пресс-конференция вновь входит в заранее обозначенное русло.

В конце концов мне тоже задают вопрос о том, прочат ли мне отцовское кресло в Сенате. Ведущий смотрит на меня снисходительно. Я даю заранее согласованный ответ: не говорю ни «да», ни «нет, никогда», а радую слушателей продуманной сентенцией: «В любом случае мне рано даже задумываться об этом... если только я не хочу пойти на конфронтацию с ним самим. А кто будет настолько безумен, чтобы на такое решиться?»

В аудитории раздаются смешки, я подмигиваю весельчакам — точно так же, как отец. Он очень доволен, что придает ему сил. Звучат еще несколько бодрых ответов на несложные вопросы, и обсуждение постепенно сворачивается.

Я готова к тому, что Лесли одобрительно похлопает меня по спине, когда мы будем спускаться со сцены. Но она выглядит обеспокоенной и, когда мы выходим из зала, наклоняется ко мне:

— Звонили из дома престарелых. Похоже, ты потеряла там браслет.

— Что? Браслет? — я неожиданно вспоминаю, что надевала его сегодня утром. Но на запястье ничего не чувствуется. Действительно, браслета там нет.

— Его нашла одна из обитательниц этого заведения. Директор просмотрела фотографии с мероприятия на своем телефоне и выяснила, что он твой.

«Женщина в доме престарелых... та, что схватила меня за руку...»

И теперь я вспомнила, как золотые лапки трех маленьких стрекоз царапали мне запястье, когда медсестра отцепляла пальцы от моей руки. Значит, украшение осталось у нее?

— Ох, похоже, я знаю, что произошло.

— Директор принесла глубочайшие извинения. Это новая пациентка, она еще не освоилась. Две недели назад ее нашли в доме возле реки рядом с мертвой сестрой. И еще с десятком кошек.

— Какой ужас! — мне поневоле живо представилась эта мрачная, жуткая сцена.— Я уверена, что все произошло по чистой случайности — я имею в виду историю с браслетом. Она схватила меня за руку, пока мы слушали речь папы. Сиделке пришлось приложить некоторые усилия, чтобы освободить меня.

— Возмутительно!

— Ничего, Лесли. Все в порядке.

— Я пошлю кого-нибудь за браслетом.

Я вспоминаю голубые глаза Мэй Крэндалл и отчаяние, которое читалось у нее во взгляде. Представляю, как она уходит с моим браслетом, как в одиночестве рассматривает его в своей комнате, надевает себе на запястье и с восторгом любуется им. Если бы браслет не был семейной реликвией, я бы оставила его ей.

— Знаешь что? Я, пожалуй, сама съезжу за ним. Браслет принадлежал моей бабушке,— судя по расписанию, наши с отцом дороги дальше расходятся. Он проведет некоторое время в офисе, затем поедет ужинать с одним из избирателей, а мама в Дрейден Хилле проведет встречу общества ДАР — Дочерей американской революции. — Меня кто-нибудь сможет подвезти? Или мне лучше взять одну из машин?

Глаза Лесли пылают огнем. Я опасаюсь серьезной перепалки и потому добавляю еще одну, более убедительную причину:

— Мне нужно забежать к бабушке Джуди на чай, раз появилось немного свободного времен. Она будет рада видеть браслет.

На пресс-конференции в администрации я вспомнила, что не навещала бабушку почти неделю, и мне стало совестно.

Челюсть Лесли подергивается, но она мне уступает, всем своим видом давая понять, что считает мое поведение непрофессиональным, а желание поехать в дом престарелых расценивает, как глупый каприз.

Ничем не могу ей помочь. Я все еще думаю о Мэй Крэндалл и помню содержание многочисленных газетных статей об издевательствах над стариками в домах престарелых. Я хочу убедиться, что Мэй не пыталась попросить меня о помощи, оказавшись в беде.

Возможно, мое любопытство подогревает грустная, ужасающая история старушки: «Две недели назад ее нашли в доме возле реки рядом с мертвой сестрой...»

Интересно, как звали ее сестру? Ферн?

Брини кладет Куини на крыльцо и вдет за шлюпкой, которая привязана к куче плавника ниже по течению. Куини бледная, словно снятое молоко; ее тело напряжено, оно натянуто, словно струна. Она, обезумев, рыдает и кричит, ударяясь щекой о гладкое, мокрое дерево.

Ларк отшатывается в ночную тень под стеной хижины, но малыши, Ферн и Габион, на четвереньках, бочком, придвигаются все ближе. Они никогда не видели, чтобы взрослый человек так себя вел.

Габион склоняется к Куини, пытаясь рассмотреть ее получше, будто не верит, что это существо в знакомом платье с розовыми цветами — его мама. Куини — это свет, и смех, и старые песни, которые она поет нам, когда мы путешествуем от одного города на реке к другому. А эта женщина с оскаленными зубами, которая чертыхается, стонет и всхлипывает, не может быть нашей мамой. Но все же это она.

— Виу, Виу! — Габион зовет меня так, потому что не может произнести имя «Рилл». Я становлюсь на колени, чтобы поддержать голову Куини, а он хватает меня за подол юбки и тянет.— Кипи бобо?

— Тише! — Камелия хлопает малышей по рукам, когда Ферн тянется, чтобы погладить Куини подлинным золотым локонам. Волосы — это первое, что заметил в ней Брини, из-за них он положил на нее глаз. «Разве твоя мама не похожа на принцессу из сказки? — спрашивает он у меня иногда.— Королева из королевства Аркадия — вот кто твоя мама. Значит, ты — принцесса, правда?»

Но сейчас мама совсем не красавица — ее лицо залито потом, а губы кривятся от боли. Младенцы разрывают ее изнутри. Живот под платьем сжимается и выпячивается. Она хватается за меня и держится изо всех сил, а внутри хижины акушерка вытирает руки и собирает все свои принадлежности в плетеную корзину.

— Ты должна ей помочь! — кричу я. — Она умирает!

— Ничего больше поделать не могу,— огрызается женщина. Ее грузное тело раскачивает лодку, фонарь тоже качается и потрескивает.— Совсем ничего. Дурочка. Дрянь речная!

Акушерка злая как собака, потому что Брини не хочет платить ей наличными. Брини говорит, что она обещала помочь родиться ребенку, но не помогла, и должна быть благодарна, что он позволил ей взять двух толстых сомов, которых сегодня вытянул с донки, и еще немного керосина для переносной лампы. Она бы кинулась на нас с кулаками, но все-таки кожа у нее чернее смолы, а мы белые, и она знает, что ей грозит, если из-за нее у нас будут неприятности.

Сомы должны были стать нашим ужином. В итоге на пятерых у нас остается только маленькая кукурузная лепешка — эта мысль крутится у меня в голове среди полудюжины других.

Нужно ли собрать одежду для Куини? Расческу? Обувь?

А у Брини есть деньги, чтобы заплатить настоящему доктору? И что будет, если у него нет ни пенни?

А если он попадет в тюрьму? Однажды, когда он играл на деньги в бильярдном клубе соседнего речного города, его схватили полицейские. Брини — хороший игрок. Никто не может побить его в «восьмерку», и он так здорово играет на пианино в бильярдной, что люди готовы платить за музыку, но из-за Депрессии ни у кого нет наличных. Сейчас Брини берет ставки только на те вещи, которые потом можно будет продать, и купить то, что нам нужно.

Может, где-то в хижине спрятаны деньги? Стоит ли спросить об этом Брини, когда он вернется? Напомнить, что они будут ему нужны?

Как он переберется через реку в темноте, ведь начинается буря и ветер поднимает белые барашки на волнах?

Акушерка боком проходит через дверь, корзина хлопает ее по заду. На ней сверху прицеплено что-то красное, и я даже в тусклом свете могу разглядеть, что это — красивая вельветовая шляпка с разноцветными перьями, которую Брини выиграл в бильярд в маленьком грязном городишке под названием Боггифилд и подарил Куини.

— Положи шляпку на место! — кричу я.— Она мамина!

Акушерка прищуривается и задирает подбородок.

— Весь день я тут проторчала, и мне не нужны ваши рыбины. Я и сама наловить могу. Я возьму эту шляпку.

Она оглядывается по сторонам, убеждается, что Брини нигде не видно, и ступает на трап сбоку от крыльца.

Я хочу ее остановить, но не могу. На моих коленях кричит и бьется Куини. Ее голова колотится о палубу с глухим стуком, как у спелого арбуза. Я обхватываю ее обеими руками.

Камелия ловко проскальзывает перед акушеркой и широко разводит руки от одного поручня до другого, загораживая выход.

— Ты не унесешь отсюда мамину шляпку!

Женщина делает еще шаг, но если бы она знала Камелию, то поостереглась бы так поступать. Моей сестре всего десять, но от Брини ей достались не только густые черные волосы, но и его характер. Когда Брини в ярости, он «сам себя не помнит», как говорит Старый Зеде. «Такая слепая ярость на реке может привести к смерти». Когда наши лодки были привязаны рядом, а происходило это много-много раз, Зеде часто предупреждал об этом папу. Зеде стал другом Брини, когда тот пришел жить на реку, и научил всему, что здесь нужно знать.

— Дерзкая, противная мелкая девчонка,— большая черная ладонь обхватывает руку Камелии и дергает, но сестра так крепко вцепляется в ограждение, что я боюсь, не выскочит ли сустав из плеча.

И двух секунд не проходит, как Камелия поворачивается и вонзает зубы в руку акушерки. Та вскрикивает и отшатывается, раскачивая лодку.

Куини кричит.

Вдали раздаются раскаты грома.

Сверкает молния, и ночь превращается в день, а затем снова накидывает на нас свою черную вуаль.

«Где же Брини? Почему его так долго нет?»

Внезапно мне в голову начинают лезть дурные мысли. А вдруг шлюпка отвязалась и Брини не может ее найти? Или он решил отправиться в лагерь плавучих домов, чтобы одолжить у кого-нибудь лодку? Мне хотелось бы, чтобы хоть на этот раз он не старался быть таким самостоятельным. Он никогда не налаживает связи с речными сообществами, и люди, которым знакома наша плавучая хижина, знают, что не стоит приходить без приглашения. Брини говорит, что на реке есть и хорошие люди, и те, кому доверять не стоит, и лучше с безопасного расстояния определять, кто есть кто.

Куини бьется в судорогах и случайно толкает Габиона. Тот падает, ударяется рукой и издает долгий и высокий вопль.

Ларк убегает и прячется в хижине, ведь акушерки там уже нет. А Куини умирает прямо у меня на руках.

На сходнях, не двигаясь с места, стоит Камелия. Она скалит зубы, словно цепной пес, и акушерка не решается вновь дотронутся до нее. У Камелии отменная реакция. Она всегда очертя голову бросается в бой: ловит ли змей голыми руками или дерется с мальчишками из речных городков.

— Ты не возьмешь мамину шляпку! — кричит она, перекрывая вопли Габиона.— И рыба тебе не нужна! Убирайся с лодки, пока мы не позвали полицейских и не сказали им, что какая-то чернокожая уродина пыталась убить нашу маму и обокрасть нас. Они тебя за это вздернут на дереве! Так и сделают! — Камелия свешивает голову набок, вываливает изо рта язык, и у меня сводит живот. Две недели назад, в среду, мы видели на берегу реки повешенного. Большой черный парень в спецовке. На многие мили вокруг не было никакого жилья, а он провисел там так долго, что уже еле- , телись стервятники.

Только Камелия могла решиться сказать такое, чтобы добиться своего. Мне становится плохо даже от одной мысли об этом.

«Может, именно из-за этого Куини сейчас так плохо? — нашептывает мне внутренний голос.— Может, это все из-за того, что Брин и не остановился, не срезал веревку, не попытался найти знакомых того человека, чтобы они похоронили его по всем правилам? Может, он все еще смотрит на нас из-за деревьев...»

Куини умоляла Брини сойти на берег и похоронить несчастного, но Брини наотрез отказался. «Нам о детях надо думать, Куин,— ответил он ей.— Мы не знаем, кто с ним так поступил и где он сейчас. А если он следит за нами? Лучше побыстрее уйти вниз по течению».

Акушерка выхватывает шляпку Куини из корзины, швыряет под ноги и наступает на нее. Доски трапа раскачиваются под ее весом, а она, шатаясь, сходит вниз и берет лампу, которую оставила на берегу. Потом хватает леску с двумя сомами и уходит, осыпая нас проклятиями.

— И за тобой дьявол тоже придет! — кричит ей в спину Камелия, перегнувшись через ограждение крыльца. — Вот что будет с тобой за воровство!

Она замолкает, хотя ей хочется повторить ругательства акушерки. В свои десять лет Камелия съела уже столько мыла, что его хватило бы на промывание внутренностей целого кита. Можно сказать, что ее вскормили мылом. Странно, что у нее из ушей еще не вылетают пузыри.

— Кто-то идет. Тише, Габион,— она обхватывает Габби, прижимает ладонь к его рту и вслушивается в ночь. Я тоже улавливаю звук мотора.

— Пойди посмотри — может, это Брини? — говорю я Ферн, и она вскакивает, чтобы выполнить поручение, но Камелия вручает ей Габби.

— Следи, чтобы он сидел тихо.— Моя суровая сестра пробегает по крыльцу, перегибается через ограждение, и в первый раз за все время я слышу облегчение в ее голосе.

— Похоже, он привез Зеде.

Спокойствие окутывает меня, словно одеяло. Если кто и сможет привести все в порядок, так это старый Зеде. Я и не думала, что он где-то поблизости от Мад-Айленда, но Брини, похоже, знал. Так или иначе, на реке они всегда старались оставаться на связи. Правда, я слышала, что Зеде уехал в город — навещал сестру, которая попала в больницу с чахоткой.

— С нами Зеде,— шепчу я Куини, склоняясь ближе к ней. Она, похоже, слышит меня и вроде бы даже немного успокаивается. Зеде знает, что делать. Он успокоит Брини, уберет пелену с его глаз и заставит думать.— Зеде с нами, Куини. Все будет хорошо. Все будет хорошо...— я повторяю эти слова снова и снова, пока они бросают веревку Камелии и взбираются на трап.

Брини в два шага пересекает крыльцо, падает на колени рядом с Куини и обхватывает ее, низко склоняя над ее головой свою. Я чувствую, что ее тяжесть больше не давит на меня, а ее тепло улетучивается с моей кожи. Скоро выпадет роса, и мне внезапно становится очень холодно. Я встаю, делаю ярче пламя фонаря и крепко обхватываю себя руками.

Зеде садится на корточки, смотрит Куини прямо в глаза и немного разворачивает простыню — она вся в крови. Потом кладет руку ей на живот, в том месте, где на платье расплывается красное водянистое пятно.

— Миз Фосс? Вы меня слышите?

Куини издает какой-то звук, похожий на «да», но он замирает между стиснутыми зубами; она прячет лицо на груди Брини.

Зеде мрачнеет и плотно сжимает губы под густой седой бородой. Его глаза в красных прожилках западают в глазницы. Он глубоко вдыхает через широкие, волосатые ноздри, затем выпускает воздух через сжатые губы. В воздухе повисает тяжелый запах виски и табака, но меня он успокаивает. Хоть что-то привычное и уютное в такую беспокойную ночь.

Он встречается взглядом с Брини и едва заметно мотает головой.

— Куини, девочка моя, мы собираемся забрать тебя с лодки, слышишь? Хотим перевезти тебя на «Дженни» в больницу. Путь через реку будет нелегким. Побудь храброй девочкой, ради меня, слышишь?

Он помогает Брини поднять маму с пола, и ее крики разрывают ночь, словно безутешные вдовы Нового Орлеана похоронную вуаль. Она безвольно повисает на руках у Брини еще до того, как они успевают спустить ее в лодку.

— Подержи ее,— обращается Зеде к Брини, затем поворачивается ко мне и наставляет на меня скрюченный палец, сломанный еще во времена Испанской войны. — Ты, сестренка, возьмешь малышей и уложишь спать в хижине. Никуда не выходите. Я вернусь еще до утра, если утихнет буря. Если же нет — «Лиззи Мэй» привязана чуть ниже по реке. Там ваша шлюпка. На «Лиззи» со мной живет паренек. Выглядит он неважно — бродяжничал по поездам, нарвался на бугаев из дорожной полиции. Но он вас не обидит. Я велел ему показаться у вас утром, если от меня не будет новостей.

Зеде заводит мотор, тот с тарахтением оживает, и я смотрю, как в свете фонаря взбаламучивается тина. Я не хочу видеть закрытые глаза Куини и ее безвольно обвисшие губы.

Камелия бросает им веревку, и та аккуратно приземляется на носу плоскодонки.

Зеде наставляет палец на Камелию,

— Слушайся сестру, мелкая чертовка. Ничего не делай, не спросив сперва Рилл. Смекаешь?

Камелия так сильно морщит нос, что веснушки у нее на щеках сбегаются вместе.

— Смекаешь? — снова спрашивает Зеде. Он знает, кто из нас способен сбежать и попасть в беду.

— Мелия! — на минуту Брини выходит из оцепенения.

— Да, сэр,— упрямица соглашается, хотя и без особой охоты.

Затем Брини поворачивается ко мне, но в голосе его слышится скорее мольба, чем указание.

— Следи за малышами, Рилл. Заботься обо всех, пока мы не вернемся — я и Куини.

— Мы будем хорошо себя вести, я обещаю. Я прослежу за всеми. Мы никуда не уйдем.

Зеде поворачивает румпель и заводит лодку, и мотор «Ватервич» уносит маму в темноту. Мы все вместе кидаемся к ограждению и стоим там бок о бок, наблюдая, как чернота проглатывает «Дженни». Мы слушаем, как барашки волн, вздымаясь и падая, бьются о борта лодки, как рычит мотор, замолкает и снова взревывает. Каждый раз его звук понемногу отдаляется. Где-то вдали раздается сирена буксира. Свистит боцман. Гавкает собака.

И ночь снова затихает.

Ферн, словно мартышка, уцепилась мне за ногу, а Габби держится возле Ларк, потому что она его любимица. Нам больше ничего не остается, как зайти в хижину и попытаться поужинать. Все, что у нас осталось, — кукурузная лепешка и несколько груш, которые Брини выменял в Уилсоне, в штате Арканзас, где мы стояли три месяца и ходили в школу, пока она не закрылась на лето. К тому времени Брини уже надоело сидеть на месте; он рвался в плавание.

В обычное время отец никогда бы не пришвартовался рядом с таким большим городом, как Мемфис, но Куинн с позавчерашнего дня жаловалась на боли в животе. Хотя они начались раньше, чем, по ее расчетам, должны были — ведь она выносила уже пятерых детей! — но она знала, что в такие дни лучше привязать лодку к берегу и оставаться на месте.

Внутри «Аркадии» тревожно, дети, потные и капризные, хнычут. Камелия возмущается, что я закрыла деревянную дверь, а не сетчатую, и внутри даже с открытыми окнами душно и жарко.

— Тише! — я шикаю на них и делю еду. Мы садимся в круг на полу, все пятеро — потому что как-то неправильно есть за столом, где два главных места пустуют.

— Хотю куфать,— у Габиона закончилась еда, и он выпячивает губы. Он ест быстрее, чем бездомный кот.

Я отрываю кусочек от своей лепешки и верчу его возле рта Габби.

— Ты слишком быстро слопал свой ужин.

Когда кусочек подлетает ближе, брат открывает рот, будто птичка, и я кладу еду внутрь.

— Ммммм,— говорит он, похлопывая по животику.

Фери и Ларк начинают играть с ним в ту же игру, и в результате почти вся еда достается Габби. Кроме куска лепешки, который был у Камелии, — та съела свою порцию сама.

— Утром побегу проверить снасти,— говорит она, будто извиняясь за жадность.

— Зеде велел нам не уходить с лодки, — напоминаю я.

— Когда вернется Зеде. Или придет мальчик. Тогда пойду и проверю.

Она не сможет сама проверить рыболовные снасти и знает об этом.

— У нас даже нет шлюпки. Брин и отвел ее к лодке Зеде,

— Завтра она будет.

— Завтра и Брини вернется. И Куини с младенцами.

Затем мы с Камелией переглядываемся. Ларк и Ферн за нами наблюдают — я это чувствую,— но только мы способны оценить сложившуюся ситуацию. Камелия переводит взгляд на дверь, и я тоже. Мы обе знаем, что ночью никто сюда не войдет. Мы еще никогда не ночевали одни. Даже когда Брини уходил на охоту, или играть на деньги в бильярд, или ловить лягушек, с нами всегда оставалась Куини.

Габион откидывается на плетеный коврик Куини, его глаза закрываются, длинные темно-коричневые ресницы касаются щек. Мне еще нужно надеть на него на ночь подгузник, но я займусь этим позже, когда Габби крепко заснет — так всегда делает Куини. Днем Габби ходит на горшок и ужасно злится, если мы подходим к нему с подгузником.

Снаружи гремит гром и сверкают молнии, а с неба начинает моросить дождь. «Успели ли Зеде и Брини перевезти маму через реку? — размышляю я.— Может, она уже в больнице, где доктора смогут ей помочь, как они помогли Камелии, когда у нее болел аппендикс?»

— Закрой окна, которые смотрят в сторону реки.

Не надо пускать дождь в дом,— говорю я Камелии, и она даже не спорит со мной. Первый раз в жизни она, моя самоуверенная сестричка, не знает, что делать. Беда в том, что я тоже не знаю.

Габион открывает рот и начинает похрапывать. Хорошо, что хотя бы он будет ночью спокойно спать. Еще одна моя забота — Ларк и Ферн. Большие голубые глаза Ларк наполняются слезами, и она шепчет:

— Я хо-о-очу к Куи-ини. Я бою-у-усь.

Я тоже хочу к Куини, но не могу сказать им об этом.

— Не ной. Тебе уже шесть лет. Ты не ребенок. Помоги Камелии закрыть окна, пока не начал задувать ветер, и надень ночную рубашку. Мы приготовим большую постель и будем спать там все вместе. Как в те ночи, когда уходит Брини.

Я не чувствую ног, все тело ноет, мысли роятся и путаются. И додумать хотя бы одну я не могу: в голове кружатся, как мусор в воде возле мотора, когда лодка проходит по отмели, ничего не значащие слова.

Они продолжают кружиться, и потому я почти не обращаю внимания на хныканье, жалобы, всхлипы и вздохи, хотя и слышу, как Камелия подзуживает малышей, называет Ферн дурочкой, а Ларк — мелкой используя еще одно гадкое слово, которое вообще нельзя произносить.

Но когда все уже лежат в большой постели, я тушу фонари и поднимаю с пола оловянного человечка. Я вешаю его обратно на стену, на привычное место. Брини нет до него дела, но Куини брала его в руки и разговаривала с ним. Кроме него, этой ночью больше некому присмотреть за нами.

Перед тем как забраться на кровать, я встаю на колени и шепотом повторяю все польские слова, которые могу припомнить.

Я ненадолго,— говорю я стажеру Лесли, Яну, когда он паркует машину под портиком дома престарелых.

Похоже, парень собирался пойти со мной, но теперь он убирает руку с ручки на дверце.

— О... ладно. Тогда я посижу здесь, напишу несколько писем, — похоже, Ян расстроился, когда узнал, что мне не нужно сопровождение. Я выхожу из машины и иду через вестибюль, а он провожает меня взглядом, полным любопытства.

Директор ждет в своем кабинете. Браслет бабушки Джуди лежит у нее на столе. Я надеваю потерянное сокровище на запястье, драгоценные камни в глазах стрекоз поблескивают.

Некоторое время мы обсуждаем утренний праздник, а затем директор извиняется за доставленное неудобство.

— У нас возникают некоторые трудности с миссис Крэндалл,— признается она.— Бедняжка. Она почти ни с кем не разговаривает. Просто... бесцельно ходит по коридорам и саду, пока их не закрывают на ночь.

А иногда часами сидит в своей комнате и выходит, лишь когда приезжают волонтеры, чтобы сыграть на пианино. Похоже, она любит музыку, но даже на хоровом пении мы не уговорили ее присоединиться к другим нашим жильцам. Горестные и перемена места часто становятся слишком большими потрясениями для тела и ума.

Мне сразу живо представляется, как кто-то говорит то же самое о бабушке Джуди. Сердце начинает болеть от сочувствия к этой бедной женщине, Мэй.

— Надеюсь, она не очень расстроилась. Я уверена, что браслет она взяла по ошибке. Я даже оставила бы ей это украшение, но оно очень давно хранится в нашей семье.

— О боже, конечно, не надо! Хорошо, что она отдала его. Наши жильцы иногда очень болезненно воспринимают, что не все их личные вещи оказались здесь вместе с ними. Они могут заметить какую-то вещицу и решить, что это их собственность, которую кто-то присвоил себе. Нам довольно часто приходится возвращать владельцам пропавшие вещи. Миссис Крэндалл все еще привыкает к тому, что ей пришлось оставить свой дом. Она в замешательстве, нервничает — но это естественно.

— Я знаю, это трудный период. Дом моей бабушки на Лагниаппе-стрит закрыт вместе со всем ее имуществом. Мы еще не готовы к тому, чтобы решить, как поступить с сувенирами, собранными за целую жизнь, и бесчисленными семейными реликвиями. Конечно, рано или поздно дом перейдет к следующему поколению, как это всегда бывает. Надеюсь, в него переедет одна из моих сестер и все старинные вещи останутся на своих местах. Ау миссис Крэндалл есть родные? Они ее навещают? — я специально не упоминаю об истории с мертвой сестрой. Я уже чувствую себя виноватой из- за того, что мы обсуждаем миссис Крэндалл так, будто она не личность, а что-то вроде... клинического случая. Но она тоже человек, как и бабушка Джуди.

Директор качает головой и хмурится.

— Поблизости — никого. Ее сын умер много лет назад. У нее есть внуки, но их мать повторно вышла замуж за мужчину со своими детьми, и никто из них не живет поблизости, так что это сложный случай. Они всеми силами стараются помочь миссис Крэндалл, но, честно говоря, та не пытается облегчить задачу. Сначала ее поместили в заведение по соседству с ее домом, но она попыталась оттуда сбежать. Семья перевела ее сюда в расчете, что наше заведение находится довольно далеко от ее дома. Но за две недели она пыталась сбежать от нас трижды. Некоторая дезориентация и трудности с привыканием обычны для новых жителей. Мы надеемся, что когда она немного освоится, дела пойдут лучше. Я не хотела бы переводить ее в отделение для пациентов с болезнью Альцгеймера, но...— директор прерывается и плотно сжимает губы. Похоже, она с запозданием поняла, что не должна была мне все это рассказывать.

— Мне очень жаль, — я не могу отделаться от ощущения, что только ухудшаю и без того плачевную ситуацию.— Могу ли я ее увидеть... просто чтобы поблагодарить за то, что она вернула браслет?

— Она вообще-то... не возвращала его. Браслет у нее нашла медсестра.

— Я хочу по крайней мере выразить ей признательность за то, что браслет все-таки вернулся ко мне,— меня очень беспокоит, что директор относится к случаю миссис Крэндалл так... формально. Что, если я втянула Мэй в неприятности? — Он был одним из любимых украшений моей бабушки.

Я опускаю взгляд на затейливо украшенных золотых стрекоз с рубиновыми глазами и разноцветными спинками.

— Мы не ограничиваем посещение наших пациентов, но лучше вам к ней не ходить. Миссис Крэндалл вряд ли станет разговаривать с вами. Мы сообщим ей, что вернули вам браслет и что все в порядке.

Разговор заканчивается приятным обсуждением прошедшего дня рождения, затем мы прощаемся с директором на пороге ее кабинета. По пути к выходу я замечаю указатель с именами жителей дома престарелых и номерами комнат, аккуратно вставленными в металлические пазы.

«Мэй Крэндалл, 107». Я заворачиваю за угол.

Сто седьмая комната находится в конце коридора. Дверь открыта, кровать в передней половине комнаты пуста, а занавеска в середине отдернута. Я захожу и спрашиваю шепотом:

— Есть кто-нибудь? Миссис Крэндалл? — Воздух кажется застоявшимся, свет отключен, но я слышу хрипловатый звук, будто кто-то дышит.— Миссис Крэндалл?

Еще один шаг — и я вижу, что из-под одеяла на другой кровати высовывается ступня, высохшая и скрюченная,— ей давным-давно не приходилось переносить чей-то вес. Это не она.

Я изучаю часть комнаты, которая, несомненно, при-надлежит Мэй Крэндалл. Она небольшая, обставлена без намека на индивидуальность и потому нагоняет тоску. Если в мини-квартире бабушки Джуди есть диван, кресло, стол для игр, она украшена множеством любимых фотографий — сколько мы смогли туда вместить,— то эта комната выглядит так, будто ее обитатель не планирует задержаться здесь надолго. На прикроватном столике есть только одна личная вещь — фоторамка с выцветшей, пыльной вельветовой подпоркой сзади.

Я знаю, что нельзя быть настолько любопытной, но будто наяву вижу ярко-голубые глаза Мэй: она смотрит на меня, будто ей что-то очень нужно. Отчаянно нужно. А если она пыталась отсюда сбежать, потому что с ней плохо обращались? Федеральный прокурор не может не обратить внимания на ужасающие случаи плохого обращения со стариками. Если в федеральных преступлениях задействованы мошенничество по телефону, хищение персональных данных и противоправные действия сотрудников служб социального обеспечения, то они попадают под нашу юрисдикцию. Слишком часто случается, что молодые люди только и ждут, как бы присвоить деньги стариков. Возможно, у миссис Крэндалл и правда замечательные внуки, но мне трудно понять, почему они поселили ее здесь, когда в их власти подобрать другое учреждение, где они смогли бы следить, как за ней ухаживают.

«Я просто хочу проверить»,— убеждаю я себя. Во мне говорит врожденное чувство долга Стаффордов. Из-за него я чувствую себя ответственной за жизнь незнакомых людей, особенно — слабых и обездоленных. Моя мать тоже все свободное время посвящает благотворительности, это ее вторая, неофициальная работа.

К сожалению, рамка с затейливым узором повернута к стене. Она отлита из перламутрового целлулоида — из подобного делали пудреницы, расчески, щетки и крючки для застегивания пуговиц в тридцатых-сороковых годах прошлого века. Даже наклонившись поближе, я не могу разглядеть фотографию.

В конце концов я поворачиваю рамку к себе. На фотографии оттенка сепии, выцветшей по краям, изображена юная пара на берегу озера или пруда. На мужчине надета потрепанная фетровая шляпа, в руке он держит удочку. Различить его лицо сложно — видно только, что у него темные глаза и волосы. Мужчина красив, а его поза — он поставил одну ногу на поваленное дерево, узкие плечи расправлены — свидетельствует о его уверенности в себе; она даже немного вызывающая. Будто он бросает вызов фотографу — ну же, попробуй сделать снимок.

Женщина беременна. Ветер раздувает платье с цветочным рисунком, облегая живот, слишком большой для ее длинных тонких ног. Густые светлые волосы длинными локонами ниспадают почти до талии. Спереди они приподняты потрепанной лентой, как у маленьких девочек. Неизвестная женщина выглядит словно девочка-подросток, одетая для театральной постановки. Возможно, для «Гроздьев гнева». И это поражает меня.

Второе, что бросается мне в глаза, — женщина со снимка похожа на мою бабушку. Я моргаю, склоняюсь ближе и думаю о фотографиях, которые мы совсем недавно развешивали в комнате бабушки Джуди. Точнее, об одной из них — о фотографии из ее поездки после окончания школы. Она сидит на пирсе в Кони-Айленде и улыбается.

Возможно, мне просто кажется, что они похожи. Судя по одежде, это фото слишком старое, на нем не может быть запечатлена бабушка Джуди. Да моя модная бабуля никогда бы не нацепила на себя эти тряпки! Но я напряженно всматриваюсь в снимок, и в голове у меня бьется только одна мысль: «Возможно, это она». Я даже улавливаю сходство этой женщины с моей племянницей Кортни и, конечно, с собой.

Я достаю телефон и, несмотря на тусклое освещение, пытаюсь навести камеру на фото.

Сфокусироваться на изображении никак не удается! Я фотографирую, но картинка размыта. Я перехожу к кровати, пробую снова. Почему-то мне кажется, что, включив лампу, я перейду границы дозволенного, а встроенная вспышка бесполезна: я испорчу изображение бликами, только и всего. Но я хочу сделать фотографию. Кто знает, может, папа знает кого-то из этих людей... или, может, если я доберусь до дома и посмотрю на женщину со снимка свежим взглядом, то пойму, что преувеличила сходство. Изображение очень старое и не такое уж четкое.

— Как невежливо врываться в чужой дом без приглашения.

Я резко выпрямляюсь еще до того, как камера делает следующий снимок, и телефон выскальзывает из руки. Он кувыркается в воздухе, а я пытаюсь поймать его, но двигаюсь словно в замедленной съемке, хватаюсь за воздух, как персонаж из мультфильма.

Мэй Крэндалл входит в комнату, а я вытаскиваю телефон из-под кровати.

— Простите, пожалуйста. Я…— правдоподобного объяснения у меня нет. Совсем.

— Что ты собиралась сделать? — Я поворачиваюсь к Мэй, а она, явно не ожидая этого, отстраняется. Ее подбородок вжимается в шею, затем она снова медленно выдвигает его вперед.

— Ты вернулась,— взгляд старушки перемещается на фотографию в рамке, будто сообщая мне, что она знает — ее двигали. — Ты одна из них?

— Из них?

— Из этих людей, — она машет рукой, адресуя свои слова персоналу дома престарелых, и склоняется ближе ко мне.— Они удерживают меня здесь насильно.

Я думаю о той истории, что рассказала мне Лесли — дом, тело мертвой сестры. Может, дело не только и горе и дезориентации? Я ведь ничего не знаю об этой женщине.

— Я смотрю, у тебя мой браслет, — она показывает мне на запястье.

Я вспоминаю слова директора. «Она почти ни с кем по разговаривает. Просто... бесцельно ходит по коридорам и саду...»

Но со мной она заговорила!

Я невольно прижимаю руку с браслетом к груди, накрыв его ладонью другой руки.

— Сожалею, но браслет — мой. Похоже, он соскользнул у меня с запястья, когда вы за него держались... сегодня утром... на празднике в честь дня рождения, помните?

Она моргает, будто совершенно не понимает, о чем я говорю. Возможно, она уже забыла о празднике?

— У вас было что-то похожее? — спрашиваю я.

— На ту вечеринку? Нет, конечно же, нет, — ее обида, сильная, ядовитая, готова вновь прорваться наружу.

Возможно, директор недооценивает проблемы этой женщины? Я слышала, что деменция и Альцгеймер могут проявляться в виде паранойи и тревожности, по никогда с этим не сталкивалась. Бабушку Джуди ее состояние приводит в замешательство и расстраивает, но она такая же милая и добрая, как и всегда.

— Вообще-то я спрашивала о браслете — у вас был похожий?

— Да, конечно, у меня был такой... Пока они не отдали его тебе.

— Нет. Когда мы пришли сюда сегодня утром, он был у меня на запястье. Это подарок моей бабушки. Одно из ее любимых украшений. Если бы не это, я...— я замолкаю. «Если бы не это, я разрешила бы вам его оставить». Мне кажется, что относиться к Мэй как к ребенку бестактно.

Она пристально смотрит на меня. Неожиданно она кажется совершенно разумной, даже настороженной.

— Думаю, я могла бы встретиться с твоей бабушкой, чтобы обсудить этот вопрос. Она живет неподалеку?

Атмосфера в комнате резко меняется. Я это чувствую, и перемена никак не связана с вентилятором, вращающимся над головой. Мэй Крэндалл что-то от меня нужно.

— Боюсь, это невозможно. По независящим от меня причинам.

На самом деле я не хотела бы показывать свою милую бабушку этой странной, резкой женщине. Чем больше она говорит, тем легче представить, как она скрывается от людей, сидит рядом с остывшим телом своей сестры.

— Значит, она умерла? — неожиданно старушка кажется огорченной, беспомощной.

— Нет. Но ей пришлось перебраться из собственного дома в специальное учреждение.

— Давно?

— Около месяца назад.

— О... ох, какая жалость. Она там хотя бы счастлива? — за словами следует умоляющий, отчаянный взгляд, и я чувствую пронзительную жалость к Мэй.

На что была похожа ее жизнь? Где ее друзья, соседи, коллеги... те люди, которые должны приходить ее навещать хотя бы из чувства долга? К бабушке Джуди, по крайней мере, всегда приходит хотя бы один посетитель в день, а иногда два или три.

— Думаю, да. Сказать по правде, дома ей было одиноко. Сейчас ей есть с кем поговорить, там бывают дни для игр, она может посещать вечеринки. Они мастерят разные поделки, там замечательная библиотека,— скорее всего, в этом доме престарелых тоже есть подобные развлечения. Может, у меня получится немного помочь Мэй — уговорить ее по-настоящему попробовать новую жизнь, прекратить войну с персоналом. Перемена в разговоре заставляет меня подозревать, что она не настолько безумна, как пытается показать.

Старушка пропускает мимо ушей мои доводы и мягко меняет тему.

— Должно быть, я ее знала. Твою бабушку. Думаю, мы ходили в один бридж-клуб,— она выставляет костлявый, крючковатый палец в мою сторону.— Ты очень на нее похожа.

— Люди часто так говорят. Да. Я унаследовала ее волосы, в отличие от моих сестер.

— И ее глаза,— разговор становится более задушевным. Мэй словно видит меня насквозь.

Что происходит?

— Я... я спрошу ее о вас, когда снова с ней встречусь. Но, возможно, она вас не вспомнит. У нее бывают как хорошие, так и плохие дни.

— Как и у нас всех, правда? — губы Мэй чуть изгибаются, а я понимаю, что нервно хихикаю в ответ.

Переступив с ноги на ногу, я задеваю прикроватную лампу локтем, а пока ловлю ее, сшибаю рамку с фотографией. Я успеваю ее поймать, держу в руках и пытаюсь побороть искушение рассмотреть ее повнимательней.

— Девочки, что здесь работают, всегда ее роняют.

— Я могу переставить рамку на шкаф.

— Я хочу держать ее поближе к себе.

— Ладно... — мне хотелось бы украдкой сделать еще снимок. Я смотрю с другого ракурса, где ничего не отсвечивает, и лицо девушки кажется еще больше похожим на бабушкино. Неужели это действительно она... просто одета для спектакля? В средней школе она была президентом театрального клуба.

— Вообще-то я именно о ней думала, когда вы вошли.— Я кручу в руках снимок. Теперь, когда мы общаемся более дружелюбно, мне хочется прояснить ситуацию.— Женщина на фотографии немного напоминает мою бабушку.

Гудит телефон — после форума в городской администрации он все еще работает в беззвучном режиме, — и я вспоминаю, что все это время Ян ждет меня в машине. Хотя сообщение пришло от матери. Она хочет, чтобы я ей перезвонила.

— Те же волосы,— вежливо соглашается Мэй Крэндалл. — Но они не так уж редко встречаются.

— Да, полагаю, вы правы.

Мэй молчит. Я неохотно возвращаю фотографию на прикроватный столик. Старушка смотрит на мой телефон — он снова гудит, сообщение от матери настойчиво требует внимания. Я знаю, что лучше не оставлять его не отвеченным.

— Было очень приятно с вами познакомиться,— я пытаюсь вежливо попрощаться.

— Тебе пора уходить?

— Боюсь, что так. Но я спрошу бабушку, знакомо ли ей ваше имя.

Она облизывает губы и слегка причмокивает, заговаривая снова:

— Ты вернешься, и тогда я расскажу тебе историю этой фотографии,— она с удивительной ловкостью поворачивается, устремляется к двери, не пользуясь тростью, и добавляет: — Может быть.

Она исчезает еще до того, как я успеваю ответить.

Я делаю более четкий снимок фотографии, затем торопливо ухожу.

В вестибюле Ян с телефона просматривает электронную почту. Похоже, что он устал дожидаться меня в машине.

— Прости, что так сильно задержалась.

— Ой, да ничего страшного. У меня как раз появилась возможность навести порядок в письмах.

Мимо проходит директор дома престарелых, она хмурится, заметив меня, — наверное, ей интересно, почему я все еще здесь. Если бы моя фамилия была не Стаффорд, она задержалась бы и принялась задавать вопросы. Но она просто отводит взгляд и уходит. Как странно из-за фамилии чувствовать себя кем-то вроде рок-звезды! Даже сейчас, спустя два месяца после возвращения домой, в Южную Каролину. В Мэриленде люди месяцами общались со мной и лишь случайно узнавали, что мой отец — сенатор. Здорово, что у меня был шанс доказать, что я чего-то стою сама по себе.

Мы с Яном усаживаемся в машину, едем и вскоре увязаем в пробке из-за дорожных работ, так что у меня есть время перезвонить маме. Дома она не сможет ответить на мои вопросы — ведь у нее там проходит встреча Общества дочерей американской революции. А вечером она примется расставлять все фарфоровые тарелки и стаканы для пунша по своим местам. Такова Пчелка — она эксперт по организации всего и вся.

А еще она никогда не забывает имен.

— Тебе знакомо имя Мэй Крэндалл? — спрашиваю я после того, как она требует, чтобы я «случайно» посетила их встречу: нужно засветиться среди ее знакомых, пожать им руки и заработать несколько очков во влиятельном женском обществе. «Если женщины за тебя — то выборы тоже твои, — всегда говорит мой папа.— Только глупые мужчины недооценивают силу, которую представляют собой женщины».

— Не помню такого,— Пчелка задумывается.—

Крэндалл... Крэндалл...

— Мэй Крэндалл. Возрастом она примерно как бабушка Джуди. Может, они когда-то встречались за бриджем?

— О боже, нет. Бабушка Джуди играла в бридж только с подругами,— под «подругами» мама имеет в виду старых знакомых семьи, многие поколения которых связаны с нами. Людей нашего социального круга.— Луи Хартстейн, Дот Грили, Мини Кларксон... ты всех их знаешь.

— Понятно,— возможно, Мэй Крэндалл действительно просто выжившая из ума старушка с ворохом беспорядочных воспоминаний, лишь отдаленно напоминающих реальность. Хотя это не объясняет, почему на ее прикроватном столике стоит та самая фотография.

— А почему ты спрашиваешь?

— Просто интересуюсь. Я познакомилась с ней сегодня в доме престарелых.

— Очень мило с твоей стороны! Поговорив с ней, ты совершила доброе дело. Людям там бывает очень одиноко. Она, скорее всего, просто наслышана о нас, Эвери. Очень многие нас знают.

Я съеживаюсь от неловкости, надеясь, что Ян не слышит голос матери из трубки.

Вопрос о фотографии все еще крутится где-то на задворках сознания.

— Кто сегодня поедет навестить бабушку?

— Я планировала зайти к ней после встречи общества ДАР, если будет не слишком поздно,— мама вздыхает.— А твой отец поехать не сможет.

Мама неукоснительно выполняет за папу семейные обязанности, когда он сам из-за работы или из-за скверного самочувствия сделать это не в силах.

— Почему бы тебе не остаться дома и не отдохнуть после встречи? — предлагаю я.— Я сама схожу к бабушке.

— Но ты же сначала придешь на встречу? — настаивает мама. — Битси вернулась из поездки на озеро Тахо. Она до смерти по тебе соскучилась.

Внезапно я чувствую себя диким животным, загнанным в клетку; меня охватывает ужасное чувство безысходности.

Неудивительно, что мама хочет видеть меня на встрече, Битси вернулась в город. Я знаю, кто посещает их встречи, и могу поклясться, что меня будет ждать перекрестный допрос. Всем захочется знать, назначили ли мы с Эллиотом дату свадьбы, выбрали ли фарфор и серебро для праздничного стола, продумали ли место и время проведения торжества — в помещении или на открытом воздухе, зимой, весной или следующим летом?

«Нам некуда торопиться. Сейчас мы оба очень заняты, а потом подумаем, как все лучше устроить», — этот ответ вряд ли устроит Битси.

Леди из общества ДАР припрут меня к стенке и не отпустят до тех пор, пока не опробуют на мне все инструменты из своего пыточного арсенала, стремясь добыть требуемые ответы.

У меня появляется нехорошее предчувствие, что я сегодня так и не доберусь до «Магнолии Мэнор» и не смогу спросить бабушку Джуди о той фотографии.

Я вижу сон: мы снова плывем по реке. Двигатель модели Т, который Брини приладил к задней части лодки, легко, словно мы невесомы, несет нас вверх по течению. Куини сидит на крыше хижины, будто на спине слона, на голове — красная шляпка с перьями. Она запрокидывает голову, ее волосы развеваются. Она поет песню, которую узнала от старого ирландца в одном из речных лагерей.

— Она красива как королева, правда же? — спрашивает Брини.

Греет солнце, чирикают воробьи, толстые окуни выпрыгивают из воды. Косяком летит стая белых пеликанов — они образуют на небе большую стрелку, указывающую на север. Это означает, что впереди еще целое лето. На реке не видно ни пароходов, ни плоскодонок, ни буксиров, ни барж. Никого. Река принадлежит нам.

Только нам.

— А если она королева — тогда ты кто? — спрашивает меня Брини в моем сне.

— Принцесса Рилл из королевства Аркадия! — радостно кричу я.

Брини возлагает мне на голову корону из цветков жимолости и произносит речь, как король из сказки.

Когда я просыпаюсь утром, то чувствую во рту этот сладкий привкус. Он остается со мной, пока я не открываю глаза и не вспоминаю, почему мы все впятером, рядком, как чей-то улов, потные и скользкие, лежим поперек матраса на кровати Куинн и Брини.

«Куини здесь нет». Я едва успеваю вспомнить об этом, прежде чем понимаю, что меня разбудило.

Кто-то стучится в дверь.

Сердце подскакивает в груди, и я вместе с ним. Я спрыгиваю с постели, накидываю одну из шалей Куини на ночную рубашку и бегу к порогу хижины. За дверью стоит Зеде, и даже сквозь оконное стекло видно, как вытянулось и погрустнело его лицо, как обвисли седые усы. Мой желудок сворачивается в тугой узел.

Буря давно утихла. День будет ясным. Утренний воздух теплый и влажный, но, открыв дверь и выйдя на крыльцо, я начинаю отчаянно мерзнуть в своей старой хлопчатобумажной ночнушке — я так выросла, что Куини пришлось пришивать к ее подолу рюши, ведь «девочке моего возраста не пристало так сильно оголять ноги».

Я плотнее запахиваю шаль на груди — не из-за того, что здесь Зеде, да там и смотреть пока не на что — Куини говорит, что все вырастет со временем, только оно еще не пришло, — но в плоскодонке вместе с Зеде приехал незнакомый мальчик. Он очень худой, но высокий, и у него темная кожа, как у французов с Луизианы или у индейцев. Он постарше меня, но я бы сказала, что он еще не дорос до мужчины. Ему, наверное, лет пятнадцать или около того. Зеде всегда кого-то пригревает под своим крылом. Он — дедушка целой реки.

Мальчик прячет лицо под поношенной кепкой и смотрит на дно лодки, а не на меня. Зеде не тратит время на то, чтобы нас знакомить.

Я знаю, что это значит, но так хотела бы ничего не понимать!

Зеде кладет тяжелую руку мне на плечо. Он старается успокоить меня, а мне ужасно хочется убежать: изо всех сил рвануть вниз по берегу, чтобы ноги мелькали в воздухе быстро-быстро и почти не оставляли следов на промытом водой песке.

Слезы застревают в горле, я сглатываю их с трудом. За моей спиной Ферн прижимается лицом к оконному стеклу. Я так и думала, что она проснется и пойдет за мной. Она никогда не отпускает меня далеко.

— Малыши Куини не выжили,— Зеде не любитель ходить вокруг да около, когда дела плохи.

Что-то будто умирает внутри меня — маленький братик или сестренка, которых я хотела укачивать, как новую китайскую куклу.

— Ни один?

— Нет. Док сказал, что никого не смог спасти. И добавил, что ничего бы не изменилось, даже если бы Брини привез ее в госпиталь раньше. Они просто не жильцы в этом мире, младенцы Куини.

Я мотаю головой, словно пытаюсь вытряхнуть его слова из ушей, как воду после купания. Это неправда. Такое не может произойти в королевстве Аркадия. Река — волшебная. Брини всегда говорил, что она позаботится о нас.

— Что говорит Брини?

— Он совсем разбит. Я оставил его там с вашей мамой. Им нужно подписать бумаги для госпиталя и все такое. Ей еще не сказали про младенцев. Думаю, Бриии расскажет, когда ей станет получше. Доктор сказал — у нее все будет хорошо.

Но я знаю Куини. У нее не будет «все хорошо». Для нее самое большое счастье на свете — новый, чудесный младенец, которого можно прижать к себе!

Зеде говорит, что ему лучше бы вернуться в больницу. Брини этим утром был совсем плох.

— Я пытался поискать в речном лагере женщину, которая согласилась бы приглядеть за вами, но с выбором там негусто. У них возникли какие-то проблемы с полицией, и почти все плавучие дома снялись с якоря и вернулись на реку. И потому, пока я не смогу привезти обратно вашего папу, за вами присмотрит Силас, — он машет мальчишке в лодке, а тот удивленно вскидывает голову. Похоже, он не знал, что Зеде хочет оставить его с нами.

— Мы и сами можем за собой присмотреть, — больше всего мне хочется, чтобы Куини и Брини вернулись и мы вместе уплыли бы вниз по течению. Мне хочется этого так сильно, что даже становится больно где-то глубоко внутри, под сведенным от тревоги животом.

— У нас его и покормить-то нечем,— в дверях возникает Камелия и вставляет в разговор свои пять пенни.

— Ну и тебе доброе утро, Рози — солнечный лучик,— Зеде все время называет Камелию именно так, потому что она полная противоположность этому прозвищу.

— Я собираюсь наловить лягушек, — заявляет она так, словно ее назначили капитаном «Аркадии».

— Нет, ты никуда не пойдешь,— возражаю я.— Нам нельзя покидать лодку. Никому.

Зеде наставляет палец на мою сестру.

— Сидите смирно, детишки,— он, прищурившись, оборачивается к реке. — Не знаю, что так напугало народ в лагере на Мад-Айленде, но в любом случае хорошо, что вы укрылись в этой маленькой заводи. Просто сидите тихо. Не привлекайте к себе внимания.

Мне на грудь будто лег тяжелый камень. Беспокойство выкопало себе норку внутри и надежно там поселилось. Я не хочу, чтобы Зеде уезжал.

Ферн робко подбирается ко мне и цепляется за ногу. Я поднимаю ее на руки и прижимаюсь подбородком к ее мягким растрепанным кудряшкам. Она утешает меня.

Из хижины выходит Габион, и я тоже беру его на руки — вес малышей прижимает мои ноги к полу. Шаль Куини туго натягивается на плечах и врезается в кожу.

Зеде снова оставил меня за главную. Он помогает мальчишке, Силасу, забраться на борт «Аркадии». Тот выше, чем я думала, худой, как палка, и довольно симпатичный, если не обращать внимания на разбитую губу и фингал под глазом. Если он бродяжничал в поездах, как говорит Зеде, ему повезло, что дорожная полиция не обошлась с ним еще хуже.

Силас взбирается на перекладину крыльца — кажется, он решил там и оставаться.

— Теперь ты будешь за ними присматривать,— говорит ему Зеде.

Парнишка кивает, но по выражению его лица понятно, что поручение ему не нравится. Ястреб Купера пролетает над «Аркадией», Силас провожает его взглядом, затем поворачивается в сторону Мемфиса.

Зеде оставил нам еды: мешок кукурузной муки, пучок моркови, десяток яиц и немного соленой рыбы.

Силас наблюдает, как Зеде забирается на свою лодку и скрывается из виду.

— Хочешь есть? — спрашиваю я.

Он разворачивается ко мне, и только тут я вспоминаю, что все еще хожу в ночнушке. Я чувствую, как влажный воздух касается кожи в том месте, где горловина рубашки растягивается под тяжестью малышей, сидящих у меня на бедрах.

Силас отводит глаза, словно от смущения.

— Нуда,— его глаза темные, как ночная река. Они отражают все, на что падает его взгляд, — цаплю, которая ловит рыбу неподалеку от нас; ветви, свисающие со сломанного дерева; утреннее небо с облаками, похожими на белую пену... и меня.— Ты что, умеешь готовить?

Звучит так, будто он заранее уверен, что я не умею.

Я поднимаю подбородок, расправляю плечи, и шаль Куини врезается в них еще глубже. Пожалуй, Силас мне не нравится.

— Да. Умею.

— Пффф! — фыркает Камелия.

— Тише ты,— я спускаю малышей и толкаю их к ней. — И проследи за ними. Где Ларк?

— Все еще в кровати.

— И за ней присмотри! — Ларк может ускользнуть быстро и тихо, как мышка. Однажды она нашла небольшую полянку у ручья и уснула там, а мы искали ее целый день и половину ночи! Куини чуть с ума не сошла от волнения.

— Думаю, мне стоит пойти с тобой, а то ты спалишь хижину, — ворчит Силас.

Нет, этот парень мне совершенно не нравится!

Впрочем, когда мы проходим в дом, Силас быстро окидывает меня взглядом и улыбается уголком разбитой губы, и мне приходит в голову, что, возможно, он не так уж плох.

Мы разводим в печи огонь и стараемся соорудить что-нибудь съедобное. Ни я, ни Силас не сильны в готовке. Печь — вотчина Куини, и я никогда не обращала на нее особого внимания. Мне больше нравилось сидеть снаружи, наблюдать за рекой и ее обитателями и слушать сказки Брини про рыцарей, замки, индейцев на Диком Западе и про дальние страны. Насколько я понимаю, Брини объездил весь мир.

Силас тоже повидал немало. Мы закончили готовить и сели есть, а он все рассказывает о том, как путешествовал по железной дороге, как проехал через пять штатов, добывая пропитание в рабочих лагерях, и как выживал в дикой природе, словно индеец.

— Почему у тебя нет мамы? — спрашивает Камелия, похрустывая последней кукурузной лепешкой, которая всего лишь чуть-чуть подгорела по краям.

Ларк кивает — ей тоже интересно, но она слишком стесняется, чтобы спросить.

Силас машет изящной серебряной вилкой, которую Брини откопал в песке рядом с обломками старого корабля.

— Была у меня мама, и я ее очень любил. Потом мне исполнилось девять, я ушел и с тех пор ее больше не видел.

— Как же так вышло? — я хмуро смотрю на Силаса, пытаясь понять, не шутит ли он. Я уже так сильно скучаю по Куини, что не могу представить себе, будто кто-то может по своей воле сбежать от мамы.

— Она вышла замуж за парня, который любил выпить и помахать хлыстом. Я выдержал год, а потом решил, что лучше жить одному,— на минуту блеск пропадает из глаз Силаса, и там остается только бездонная чернота. Но он быстро приходит в себя, пожимает плечами, улыбается, и на его щеки возвращаются маленькие ямочки.— Я прибился к сезонным рабочим, что проезжали неподалеку. Убирал с ними урожай пшеницы в Канаде, собирал яблоки. Когда работа закончилась, снова вернулся на юг.

— Тебе было всего десять лет? — Камелия причмокивает, давая понять, что не верит ни единому слову. — И ты все это сделал? Да ладно.

Парнишка плавно, по-кошачьи, поворачивается на стуле, поднимает выцветшую рубашку и показывает нам шрамы на спине. Мы отшатываемся от стола. Даже Камелии нечего возразить,

— Радуйся, если тебе достались хорошие мама и папа,— Силас мрачно смотрит на нее.— Никогда даже не думай оставить их, если они хорошо к тебе относятся. Многие точно не будут такими же добрыми.

Где-то с минуту все сидят тихо, а глаза Ларк наполняются слезами. Силас подбирает лепешкой остатки яйца и делает большой глоток воды. Он задумчиво смотрит на нас поверх ободка своей оловянной чашки, будто не понимает, почему мы все так погрустнели.

— Скажи-ка, малышка,— он протягивает руку, легонько дергает Ларк за нос, и ее ресницы трепещут, словно крылья бабочки,— я уже рассказывал тебе про ночь, когда встретил Банджо Билла и его танцующего пса Генри?

Затем мы слушаем еще одну историю, а за ней следующую, потом еще одну. Время проходит незаметно: мы успели всё доесть и убрать со стола.

— А ты совсем неплохо готовишь,— Силас облизывает губы.

Мы принимаемся мыть посуду в ведре на крыльце, Ферн за это время успевает самостоятельно сменить ночную рубашку на платье, натянув его задом наперед, а Габион бегает вокруг полуголый и ищет кого-нибудь, кто бы его подмыл, — он тайком пробрался в уборную позади хижины и сам сделал свои дела. Хорошо хоть не упал в реку. Дна у туалета в плавучей хижине нет, только вода.

Я даю Камелии указание вынести братика на крыльцо, окунуть попой в реку, подмыть и вытереть насухо. Так проще всего.

Камелия в гневе раздувает ноздри. Для нее на свете нет ничего страшнее какашек. Но я посылаю ее подмыть Габби, потому что она это заслужила: за все утро ни разу нам ни в чем не помогла.

— Мелия! Мелия! — кричит наш голопопый младший братик, и пухлые маленькие ножки несут его к двери. — Я глязный!

Камелия презрительно усмехается, затем открывает дверь и вытаскивает Габиона наружу, приподнимая его одной рукой, так что ему приходится идти на цыпочках.

— Я сделаю,— шепчет Ларк, надеясь прекратить ссору.

— Пусть Камелия сама справляется. А ты еще маленькая.

Мы с Силасом переглядываемся, и он слабо улыбается.

— А ты когда собираешься переодеться?

Я опускаю глаза и понимаю, что все еще разгуливаю в ночной рубашке и совсем про это забыла. Меня полностью захватили рассказы Силаса.

— Думаю, уже пора,— говорю я, посмеиваясь над своей забывчивостью, затем снимаю платье с крючка и держу его в руках.— А тебе, пожалуй, лучше выйти наружу. И не подглядывать!

Пока мы с Силасом готовили и заботились о малышах, в голове у меня появилась забавная мысль: я представляла себе, будто я мама, а Силас — папа, и это наш дом. Она помогала мне не думать о том, что Куини и Брини все еще не вернулись.

Но переодеваться, пока он смотрит, я не могу. Пока вообще кто-нибудь смотрит. За прошлый год я так выросла, что теперь переодеваюсь только за занавеской в хижине, как и Куини. Я не дам кому-то себя рассматривать при переодевании, это все равно что позволить отхлестать себя плетью и потом жить со шрамами на спине.

— Черт, — говорит Силас, закатывая глаза. — Зачем мне подглядывать? Ты же еще ребенок.

Жар заливает меня от макушки до пяток, а щеки пылают огнем.

За дверью заливается смехом Камелия.

Я краснею еще сильнее. Если б я могла, то прямо сейчас столкнула бы их с Силасом в воду.

— И возьми с собой малышей, — огрызаюсь я. — Женщине нужно уединение.

— А ты откуда знаешь? Ты же не женщина. Ты всего лишь кудрявая куколка,— острит Силас, но мне его шутка не кажется смешной, особенно потому, что ее слышит Камелия. Она вместе с Ферн и Ларк сидит на крыльце и наслаждается представлением.

Я каменею. Меня не так-то легко вывести из себя, но если уж получилось, то внутри будто разгорается пламя.

— Тогда ты просто... оглобля! Мальчик-оглобля. Ветер пролетит сквозь тебя, не заметит! Тощий прут! — в гневе я широко расставляю ноги и упираю кулаки в бока.

— Ну я хотя бы волосами пол не подметаю, — Силас снимает с крючка свою кепку и топает к двери. Откуда-то рядом с трапом раздается его крик: — Тебе в цирке нужно выступать! Вот куда тебе надо. Будешь там клоуном!

Я мельком смотрюсь в зеркало — и вижу, что волосы сбились и торчат по сторонам, а лицо стало красным, как голова у дятла, — но лечу к двери и продолжаю орать:

— Тогда можешь просто проваливать, Силас... Силас... не знаю, какая там у тебя фамилия, если она вообще есть. Ты нам не нужен, и...

Он уже на берегу.

Неожиданно останавливается и опускается на корточки, машет мне рукой. Я не могу различить под кепкой его лицо, но мне ясно, что дело неладно. Он кого- то заметил в лесу.

Кровь резко отливает от кожи.

— Да, да, иди отсюда! — кричит Камелия, продолжая перепалку.— Убирайся с нашей лодки, мальчик- оглобля!

Силас бросает взгляд в нашу сторону и снова предо-стерегающе поднимает ладонь. Он углубляется в лес, стараясь держаться подальше от берега, и кусты смыкаются за ним.

— Ты не спрячешься! Я тебя вижу!

— Тише, Камелия! — я распахиваю сетчатую дверь и заталкиваю Ферн и Ларк внутрь.

Камелия хмуро смотрит на меня. Она перегибается через ограждение, держа Габиона за руки. Тот хихикает и загребает ножками, пока попа у него промывается струями воды.

Камелия делает вид, что роняет его, затем снова подхватывает за руки, малыш радостно повизгивает.

— Идем в хижину,— я наклоняюсь и пытаюсь ухватить братика за другую руку, но Камелия отмахивается от меня, и Габби повисает только на одной руке.

— Ему же весело. А внутри так жарко, — густые черные волосы сестры опускаются до самой воды, их кончики похожи на разлитые чернила.— Хочешь поплавать? — спрашивает она Габби. Мне даже кажется, что она собирается вместе с ним прыгнуть в реку.

На берегу из кустов выглядывает Силас, он прижимает палец к губам, пытаясь тихо пробраться к нам поближе.

— Что-то не так,— я хватаю за руку Габиона и резко выдергиваю его из воды, Камелии приходится идти за мной.

— Ой! — она злится, ударившись локтем об ограждение.

— Быстро в дом! — я вижу, как чуть ниже по течению ветер колышет листья, а сквозь них виднеется что-то черное, похожее на шляпу.— Там кто-то есть.

Камелия фыркает.

— Ты просто хочешь, чтобы мальчишка вернулся,— она не видит Силаса, но он, скорее всего, не дальше десяти футов от того места, где хрустит ветка и ворон взлетает с дерева, шумно возмущаясь, что его потревожили.

— Вон там. Видишь?

Камелия тоже видит что-то черное: кто-то идет сюда, к нам. Она быстро перебегает на другую сторону лодки.

— Я тихо обойду его сзади и узнаю, кто это.

— Нет! — шепотом приказываю я, хотя, по правде говоря, не знаю, что делать. Я хочу обрезать веревки, стащить «Аркадию» с отмели и уплыть на реку. Сегодня утром вода спокойная и тихая, и столкнуть плавучую хижину будет несложно, да только я не осмелюсь так поступить. Управлять «Аркадией», кроме Камелии, меня и, может, еще Силаса, некому, а сумеем ли мы вести ее так, чтобы она не налетела на мель, чтобы ее не протаранило баржей или пароходом? Предсказать, что случится с нами на реке, невозможно.

— Давайте спрячемся внутри, — говорю я.— Надеюсь, этот неизвестно кто подумает, что лодка пуста, и пойдет дальше по своим делам.

Но какие дела могут быть у человека в этой маленькой заводи, когда в округе больше никого нет?

— Может, кто-то охотится на белок, — с надеждой говорит Камелия.— И даст нам одну на ужин, если мы будем хорошо себя вести.

Когда ей нужно, она умеет казаться паинькой, особенно если кто-то раздает леденцы или жареные пирожки рядом с лагерным костром.

— Зеде велел нам сидеть тихо. А если Брини узнает, что мы не послушались, он хорошенько нас вздует,— Брини никогда никого не наказывал, но иногда пугал, что как следует поколотит того, кто не слушается. Камелию эта мысль пугает всерьез, и она торопливо следует за мной к крыльцу.

Мы вместе заходим в хижину, запираем дверь на щеколду, залезаем в большую постель, задергиваем занавеску и ждем. Мне кажется, что я слышу, как по берегу идет человек. Затем мне кажется, что он уже ушел. Может, это просто охотник или бродяга...

— Эй, там, на лодке!

— Тссссс,— голос у меня дрожит. Камелия смотрит на меня округлившимися от испуга глазами. Когда ты живешь на реке, привыкаешь относиться к незнакомцам с подозрением. На реку иногда сбегают люди, натворившие плохих дел в других местах.

Камелия склоняется ближе.

— Это не Зеде,— ее шепот колышет пушок на моей шее.

Корпус лодки немного раскачивается. Кто-то пробует ногой трап.

Ларк подползает ко мне, а Ферн забирается на колени и прижимается щекой к моей груди.

«Аркадия» наклоняется к берегу под весом мужчины. Он большой. Кто бы это ни был, Силас не сможет с ним справиться.

Я прижимаю палец к губам. Мы впятером замираем, как оленята, которых оставила на время проголодавшаяся мать.

Человек уже стоит на крыльце.

— Эй, там, на лодке! — снова зовет он.

«Уходи... тут никого нет».

Он пробует открыть дверь, ручка медленно поворачивается.

— Эй, на лодке!

Дверь ударяется о щеколду и не идет дальше.

В квадрате окна на полу появляется тень. Очертания мужской головы в шляпе. В руке у него палка или дубинка. Он стучит ею в стекло.

Полицейский? Боюсь, что так. Полицейские приходят за людьми с плавучих хижин, когда им вздумается. Они нападают на лагеря, избивают «речных крыс», забирают все, что хотят, а затем отпускают ограбленных людей на все четыре стороны. Поэтому-то мы всегда стараемся держаться особняком, если только Брини не нужна чья-то помощь.

— Я могу вам чем-то помочь, офицер? — голос Силаса останавливает незнакомца, когда тот собирается заглянуть внутрь через окно. Их тени протягиваются по полу, одна на голову выше другой.

— Ты тут живешь, сынок?

— Нет, я тут охочусь. Мой отец тоже неподалеку, вон в той стороне.

— Здесь живут дети? — голос у полицейского не злой, но, похоже, он тут по делу. А вдруг Силаса арестуют за вранье?

— Даже не знаю. Первый раз вижу эту лодку.

— Да ладно тебе. Думал, можешь тут мне лапши на уши навешать, мелкий речной крысеныш? Я слышал, как ты здесь с кем-то разговаривал.

— Нет, сэр, — голос Силаса звучит совершенно искренне.— Я видел, как люди уплыли отсюда на шлюпке... э-э... может, несколько часов назад. Возможно, вы слышали кого-то из речного лагеря — он вниз по течению. Звук очень далеко распространяется по реке.

Мужчина резко делает шаг к Силасу.

— Не рассказывай мне про реку, сынок. Это моя река, и я половину утра потратил на то, чтобы найти этих детишек. Ты заставишь их выйти, чтобы я смог отвезти их в город к маме и папе, — когда Силас ничего не отвечает, полицейский наклоняется ниже, их тени соединяются. — Сынок, не хотелось бы мне видеть, как ты нарываешься на неприятности с законом. Где ты, интересно, заработал этот фингал под глазом? Промышлял незаконными делишками? Есть у тебя родня, или ты бродяжничаешь?

— У меня есть дядя, Зеде. Он за мной присматривает.

— Ты вроде говорил, что охотишься здесь с отцом.

— И с ним тоже.

— Соврешь полицейскому — окажешься за решеткой, крысеныш.

— Я не вру!

Я слышу поблизости еще голоса. Крики мужчин, лай собаки.

— Скажи детям выйти из хижины. Их папа и мама отправили нас за ними.

— Ну и как тогда зовут их папу?

Мы с Камелией переглядываемся. Глаза у нее огромные, словно грецкие орехи. Она мотает головой. Мы с ней думаем об одном и том же: «Брини не отправил бы за нами полицейских. А если бы он послал их сюда — тогда они бы точно знали, где найти лодку».

Что этому человеку от нас нужно?

Мы смотрим в прогал между занавесками, где большая тень поднимает маленькую за ворот. Силас кашляет и давится.

— Не вешай мне лапшу на уши, мальчишка. Я сюда не за тобой пришел, но если ты вздумаешь мне мешать, мы и тебя с собой прихватим. И ты увидишь, куда в этом городе попадают тощие беспризорники вроде тебя.

Я выскакиваю из постели пре деде, чем Камелия успевает схватить меня и попытаться остановить.

— Нет! Рилл, нет! — она хватает меня за ночную рубашку, но ткань выскальзывает у нее из пальцев.

Я открываю дверь и первое, что вижу, — как ноги Силаса болтаются в шести дюймах от палубы. Лицо у него багровое. Он замахивается кулаком, но полицейский только смеется.

— Хочешь потягаться со мной, мальчик? Может, остудить тебя под водой минуту-другую?

— Хватит! Не надо! — я слышу, как приближаются остальные. Кто-то идет по берегу, а по правому борту слышится шум моторной лодки. Я не знаю, что мы такого сделали кроме того, что живем сами по себе на реке, но сейчас мы попались. Силас ничем нам не поможет, если его убьют или потащат вместе с нами.

Полицейский отпускает парнишку, и тот, приземлившись, больно ударяется головой о стену хижины.

— Ступай, Силас,— говорю я, но голос так дрожит, что слова едва можно разобрать.— Иди домой. Тебе нельзя здесь находиться. А мы хотим увидеть маму и папу, — я понимаю, что лучше слушаться полицейского. Я смогла бы спрыгнуть с крыльца и скрыться в лесу прежде, чем они кинутся за мной в погоню, но здесь мои сестренки и Габион, так что мой план не сработает. Все, что я знаю, — что Брини велел нам держаться вместе.

Я выпрямляю спину, смотрю на полицейского и пытаюсь показать себя настолько взрослой, насколько получится.

Он улыбается.

— Вот и умничка.

— С папой все в порядке?

— Разумеется.

— Ас мамой?

— С ней все хорошо. Она просила вас ее навестить.

Мне даже не нужно смотреть ему в глаза, чтобы знать, что он врет. С Куини не может быть все хорошо. Сейчас она убита горем из-за погибших младенцев, где бы ни находилась.

Я с трудом сглатываю комок в горле, и чувствую, как он проходит вниз, острый, словно кусок льда, только что отколотый от большой глыбы.

— Я приведу остальных детей.

Полицейский делает шаг вперед и хватает меня за руку, словно хочет остановить.

— Какая симпатичная речная крыска,— он облизывает языком зубы. Теперь он так близко, что я могу рассмотреть его лицо под блестящими полями шляпы. Глаза у него серые и жестокие, но не холодные, как я думала. В них сквозит интерес, только я не понимаю, чем он вызван. Взгляд его скользит от моего лица по шее к плечу, с которого спадает рукав ночной рубашки.

— Тебя только нужно немного подкормить.

За его спиной с трудом поднимается на ноги Силас, он моргает и чуть не падает снова. Рука его опускается на топор, что стоит у поленницы.

«Нет!» — я хочу крикнуть, но не могу. Неужели он не слышит, что на берегу есть еще люди и к нам приближается моторная лодка?

Из дома доносится мягкий, высокий скрип — еле слышный звук. Задняя дверь. Камелия пытается улизнуть через нее.

«Сделай что-нибудь».

— М-мой братик только что слез с горшка. Мне нужно его помыть перед тем, как мы уйдем, или все вокруг будет в какашках. Если, конечно, вы с-сами не хотите этим заняться,— больше я ничего не могу придумать. Мужчины не любят грязных младенцев. Брини никогда не касался испачканных мест — он только окунал детей в реку, если Куини, Камелия или я не могли этого сделать.

Полицейский кривится и отпускает меня, затем поворачивается, чтобы посмотреть через плечо. Силас отдергивает руку от топора и стоит, стискивая кулаки на тощих руках.

— Лучше бы вам поторопиться,— губы полицейского разъезжаются в улыбке, но в ней нет ни капли доброты. — Вас надет мама,

— А ты уходи, Силас. Просто иди,— я останавливаюсь на пороге и задумчиво смотрю на него.— Иди. Веги!

Полицейский переводит взгляде меня на Силаса. Он тянется к поясу — к оружию, дубинке, черным металлическим наручникам. Что он собирается сделать?

— Ну же, убирайся! — кричу я и, вытянув руку, толкаю Силаса в бок.— Брини и Зеде не обрадуются, если увидят тебя здесь!

Наши взгляды встречаются. Он едва заметно мотает головой, я чуть киваю. Он медленно опускает ресницы, затем снова открывает глаза, поворачивается и бежит вниз по трапу.

— Еще один ребенок в воде! — рявкает один из по-лицейских с берега. Слышен крик мужчины с моторной лодки

и рев мотора.

«Камелия!» Я круто разворачиваюсь и бегу внутрь, за мной слышен тяжелый топот полицейского. Он толкает меня, я ударяюсь о кухонную плиту, а он устремляется на корму, где распахнута задняя дверь. Ферн, Ларк и Габион собрались возле поручня. Мужчина грубо отшвыривает их назад, и малыши с плачем и криками кучей приземляются на пол.

— Мелия! Мелия! — вопит Габион и показывает на туалет, сквозь отверстие которого Камелия выскользнула в реку. Она уже приближается к берегу, мокрая ночнушка прилипает к ее длинным, загорелым ногам. Полицейский бежит за ней, а мужчины в моторной лодке следуют за ним по воде.

Она взбирается на кучу плавника, быстрая и ловкая, как лань.

Габион пронзительно визжит.

Полицейский на заднем крыльце выхватывает из кобуры пистолет.

— Нет! — я бросаюсь вперед, но Ферн держит меня за ноги. Мы падаем на пол, сбивая с ног Ларк, заходящуюся в плаче. Я вижу, как мужчина на берегу подпрыгивает, цепляется за ветку, протягивает руку и хватает Камелию за длинные темные волосы, а потом деревянная коробка закрывает мне обзор.

Когда я снова поднимаюсь на ноги, пойманная Камелия уже бешено отбивается, пинается, вопит и рычит. Но молотит она руками и ногами по воздуху — полицейский держит ее подальше от себя.

Мужчины на моторной лодке запрокидывают головы и хохочут, как пьяницы при драке в бильярдной.

Только втроем им удается погрузить мою сестру в лодку, а потом двоим приходится ее удерживать, прижимая к днищу. Полицейские в бешенстве из-за того, что перемазаны в грязи и воняют, как содержимое туалета — Камелия всех успела в нем измазать.

Полицейский на «Аркадии» становится на пороге хижины и небрежно приваливается к дверному косяку, сложив на груди руки.

— А сейчас вы послушно переоденетесь во что-нибудь приличное... Вон там, чтобы я мог видеть. Никто больше отсюда не сбежит.

Я не хочу переодеваться на его глазах, поэтому сперва помогаю Габиону, Ларк и Ферн. Затем просто надеваю платье поверх ночной рубашки, хотя сейчас для такого жарковато.

Полицейский смеется.

— Ладно — если тебя это устраивает. А теперь вы все будете паиньками, и тогда мы отведем вас к маме и папе.

Я послушно следую за ним из хижины, закрываю за собой дверь. Я не могу ни глотать, ни дышать, ни думать.

— Хорошо, что остальные четверо не такие строптивые, — говорит один из полицейских. Он прижимает Камелию к полу моторной лодки, удерживая ее руки за спиной.— Эта девчонка — настоящая дикая кошка,

— А воняет как дикая свинья,— шутит другой по-лицейский. Он помогает нам забраться на лодку, принимает Габиона, затем Ферн, следом за ними — Ларк, и приказывает им сесть на пол. Камелия бросает на меня злобный взгляд, когда я послушно делаю то же самое.

Она считает, что это моя вина, что я должна была драться с ними и как-то их остановить.

Может, она и права.

— Да, эти ей понравятся, — кричит один из мужчин, когда оживает мотор и лодка уносит нас прочь от «Аркадии». Он кладет большую ладонь на голову Ларк, сестренка отшатывается и подползает ко мне. Ферн делает то же самое. Только Габион пока понимает слишком мало, чтобы испугаться.

— Она вроде любит светловолосых детей? — усмехается полицейский, который был на «Аркадии», — Вот только не знаю, что она будет делать с этой вонючкой.

Он кивает на Камелию, а та набирает полный рот слюны и плюет в него. Полицейский поднимает руку, будто собираясь ударить отчаянную девчонку, а потом просто со смехом вытирает плевок со штанов.

— Снова к товарным складам Доусона? — спрашивает человек на руле лодки.

— А куда еще?

Не знаю, сколько продолжается это ужасное путешествие. Мы плывем по реке, потом по каналу, где Вулф впадает в Миссисипи. Когда мы огибаем край Мад-Айленда, перед нами во всей красе предстает Мемфис. Большие здания тянутся к небу, словно монстры, собравшиеся сожрать нас целиком. Я подумываю о том, чтобы прыгнуть в воду. О том, чтобы сбежать. О том, чтобы драться. Я смотрю, как мимо проплывают корабли: буксиры, колесные пароходы, рыбацкие лодки, баржи. Даже одна плавучая хижина. Я хочу закричать, замахать руками, позвать на помощь.

Но кто нам поможет?

Эти люди — полицейские.

Неужели они везут нас в тюрьму?

Мое плечо сжимает — и не отпускает, пока мы не добираемся до пристани, — чья-то тяжелая рука: похоже, кто-то прочитал мои мысли. На холме я вижу еще больше зданий.

— Веди себя хорошо и присматривай за братом и сестрами, чтобы они не попали в неприятности,— шепчет мне на ухо полицейский, первым явившийся на «Аркадию». Затем он приказывает остальным немного придержать «дикую кошку», пока «она» не посмотрит на остальных.

Мы идем друг за другом по набережной, я несу Габиона на бедре. Лязг и шум машин, запах горячего гудрона захватывают меня, и я уже не могу уловить речные ароматы. Мы переходим улицу, и я слышу, как поет женщина, как кричит мужчина, как молот бьет по металлу. Пушинки из тюков с хлопком летают в воздухе, словно снег.

В потрепанном кустике на краю парковки поет свою тревожную, отрывистую песню красный кардинал: « Уип, уип, уип...»

Неподалеку стоит машина. Большая машина. Из нее выскакивает человек в униформе, проходит к задней дверце, открывает ее и помогает выбраться женщине. Ома полная, тяжеловесная, немолодая, тело под платьем в цветочек всё в складках, каштановые волосы коротко подстрижены, и в них видна проседь. Она стоит, щурясь на солнце, и смотрит на нас взглядом цапли: серые глаза быстро и резко двигаются, цепко подмечая нее, что происходит вокруг. Полицейский выстраивает нас в одну шеренгу.

— Их должно быть пятеро, — говорит она.

— Еще одна на подходе, мисс Танн,— отвечает по-лицейский.— От нее было гораздо больше неприятностей. Пыталась сбежать, пока мы были на реке.

Женщина недовольно цокает языком.

— Но ты же не будешь так делать, правда? — она приподнимает Ферн подбородок и склоняется к ней почти нос к носу.— Ты же не будешь Плохой девочкой, правда?

Ферн широко распахивает голубые глаза и мотает головой.

— Что за прелестная группа найденышей,— говорит женщина — мисс Танн.— Пятеро замечательных светловолосых, кудрявых детишек. Превосходно,— она хлопает в ладоши и складывает их под подбородком. Возле глаз у нее собираются морщинки, а узкий рот кривит безгубая улыбка.

— Только четверо,— полицейский кивает в сторону Камелии, которую ведут сюда от пристани. Еще один полицейский держит ее за загривок. Я не знаю, что они ей сказали, но больше она не дерется.

Мисс Танн хмурится.

— Ну... не похоже, что этот ребенок из одной с ними семьи, правда? Самая заурядная внешность. Хотя, полагаю, и на нее у нас найдется клиент. Мы находим их почти для всех! — она отшатывается, прикрывая нос ладонью.— Святые небеса! Откуда этот запах?

Разглядев, в каком виде моя сестра, мисс Танн морщится и приказывает полицейским посадить Камелию на пол автомобиля, а остальных — на сиденье. На полу уже сидят двое детей: светловолосая девочка, похоже, ровесница Ларк, и мальчик, чуть постарше Габиона. Они смотрят на меня огромными, испуганными карими глазами. Они не произносят ни слова и не шевелятся.

Я забираюсь в машину, держа на руках Габиона. Мисс Танн пытается взять его у меня, но я только крепче сжимаю объятия. Она хмурится и рявкает:

— Веди себя как следует!

Я отпускаю Габби. В машине она ставит малыша на свои колени, чтобы он мог смотреть в окно. Габион подпрыгивает, тычет пальчиком и восторженно лепечет — он никогда раньше не ездил в машине.

— Ну и ну! Только посмотрите на эти кудряшки! — Мисс Танн проводит пальцами по голове моего маленького братика, поднимая вверх его шелковистые волосы, и они встают торчком, словно у кукол на ярмарке.

Габион показывает за окно и хлопает в ладошки.

— Смотлите! Смотлите! — он видит, как маленькую девочку верхом на черно-белом пегом пони фотографируют напротив большого дома.

— Нам просто нужно смыть с тебя речную вонь, правда? И ты будешь славным малышом,— мисс Танн морщит нос.

Я не понимаю, что она имеет в виду. Зачем кому-то понадобилось нас мыть?

«Может быть, иначе нас не пустят в госпиталь? Может, нам сперва необходимо вымыться... чтобы увидеть Куинн?»

— Его зовут Габион,— говорю я женщине, чтобы она знала, как его называть.— Сокращенно — Габби.

Мисс Танн резко поворачивает голову, словно кошка, заметившая в кладовой мышь. Она смотрит на меня так, будто уже забыла, что я тоже сижу в машине.

— Будешь отвечать, только когда тебя спросят!

Ее рука, пухлая и бледная, обвивает Ларк и отрывает ее от меня.

Я перевожу взгляд на пол, где, съежившись, сидят двое испуганных малышей, затем смотрю на Камелию. По ее глазам я вижу — она догадывается о том, о чем и я, хоть мне и не хочется в этом признаваться.

Нас везут вовсе не в больницу к маме и папе.

Дом престарелых купается в лучах утреннего солнца.

И пусть теперь перед «Магнолией Мэнор» не широкая лужайка, а новая автомобильная парковка, но все в бывшей усадьбе напоминает о прошедшей эпохе: об утонченных послеобеденных чаепитиях, фешенебельных балах и званых ужинах за длинным столом из красного дерева, который все еще стоит в столовой. Легко представить, как на веранде с белыми колоннами под сенью заросших мхом дубов обмахивается веером Скарлетт О’Хара.

Я помню прежнюю жизнь этого места, хоть и очень смутно. Когда мне было девять или десять лет, мама привела меня сюда в детский душ. Пока мы ехали, она рассказала, как посетила здесь неофициальный прием в честь двоюродного брата, который баллотировался в губернаторы Южной Каролины. В то время мама училась в колледже и думала только о политике. Она не пробыла и получаса в «Магнолии Мэнор», когда на другой стороне зала заметила моего папу. Она поставила себе целью выяснить, кто этот симпатичный молодой человек, а когда узнала, что его фамилия Стаффорд, открыла на него охоту.

Все остальное уже стало достоянием истории. Брак, соединивший политические династии. Дедушка моей матери до выхода на пенсию был представителем от Северной Каролины в Конгрессе, а ее отец занимал ту должность во время маминой свадьбы.

Поднимаясь по мраморным ступеням и набирая код на неуместно новой кнопочной панели рядом с главным входом, я улыбаюсь, вспоминая мамин рассказ. Здесь по-прежнему живут важные персоны. Не всем дозволяется сюда войти. К сожалению, покинуть это заведение тоже можно не всем. Обширная территория за зданием тщательно обнесена красивой кованой оградой, слишком высокой, чтобы можно было через нее перелезть. Ворота закрыты на замки. На озеро и зеркальный пруд можно любоваться, но подойти к ним нельзя... как и упасть в них.

Большинство живущих здесь стариков нужно защищать от них самих — такова печальная правда. При ухудшении состояния их переводят из одного крыла в другое, постепенно повышая уровень деликатной медицинской помощи. Нельзя отрицать, что «Магнолия Мэнор» — заведение более высокого класса, чем дом престарелых, где живет Мэй Крэндалл, но и там, и здесь персоналу приходится решать одну и ту же серьезную проблему: как сохранить у подопечных чувство собственного достоинства и обеспечить им заботу и комфорт, если сама жизнь становится к ним совсем неласкова.

Я направляюсь к отделению сохранения памяти — здесь никто в жизни не подумает неучтиво назвать его Отделением для страдающих болезнью Альцгеймера, — открываю одну закрытую дверь и прохожу и общую гостиную, где по телевизору, включенному на полную громкость, показывают повтор сериала «Дымок из ствола». Сидящая возле окна женщина провожает меня отсутствующим взглядом. За стеклом цветут плетистые розы, только что политые, свежие, розовые, наполненные жизнью.

Розы за окном бабушки Джуди жизнерадостно-желтые. Когда я захожу к ней, она, удобно устроившись в кресле, любуется ими. Я делаю пару шагов, набираясь храбрости, прежде чем привлечь к себе ее внимание. Я готова к тому, что она посмотрит на меня точно так же, как женщина в холле — без намека на узнавание.

Надеюсь, что я ошибаюсь. Никогда нельзя предсказать заранее.

— Привет, бабушка Джуди! — я говорю весело, громко и радостно. Но лишь через минуту мои слова вызывают какую-то реакцию.

Она медленно поворачивается, перелистывая рассыпанные страницы памяти, затем в своей обычной радушной манере произносит:

— Здравствуй, дорогая. Как тебе сегодняшний вечер?

Разумеется, сейчас утро. Как я и предполагала, вчерашняя встреча общества ДАР затянулась допоздна и избежать допроса о предстоящей свадьбе мне не удалось. Я чувствовала себя словно незадачливый кузнечик, угодивший в курятник. Теперь моя голова пухнет от советов, от предложений одолжить фарфор, серебро, хрусталь и скатерти и от сообщений о датах, на которые нельзя планировать торжество, потому что каких-то важных людей в это время не будет в городе.

— Просто замечательный,— отвечаю я, пересекая комнату, чтобы обнять бабушку в надежде, что физическая близость вызовет у нее какие-то воспоминания.

На мгновение мне кажется, что так и есть. Она пристально вглядывается мне в глаза, затем вздыхает и произносит:

— Ты такая красивая. И какие прекрасные у тебя волосы! — она дотрагивается до локона и улыбается.

Меня переполняет печаль. Я пришла сюда, надеясь получить ответы о Мэй Крэндалл и старой фотографии с ее ночного столика. Но, похоже, надежды были напрасными.

— Жила-была девчушка с забавной завитушкой, которая у ней на лобике росла,— бабушка улыбается мне. Холодные пальцы с тонкой, как бумага, кожей гладят меня по щеке.

— В те времена, когда она послушною была, то очень- очень хорошо себя вела,— подхватываю я. Бабушка всегда встречала меня этим стишком, когда я в детстве приходила к ней в гости в дом на Лагниаппе-стрит.

— Но если уж она проказничать бралась, то жутко вредной сразу становилась,— заканчивает она, улыбается еще шире и подмигивает мне, и мы вместе смеемся, как в старые добрые времена.

Я сижу в кресле напротив нее за небольшим круглым столиком.

— Я всегда любила, когда ты дразнила меня этим стишком,— в доме Пчелки девочкам полагалось вести себя прилично, но все знали, что у бабушки Джуди есть склонность к проказам, из-за чего ее поведение норой балансировало на грани дозволенного. К примеру, она заявляла о гражданских правах и образовании для женщин задолго до того, как им разрешили высказывать свое мнение.

Она спрашивает, давно ли я видела «Уэлли-боя» — так она называет моего отца, Уэллса.

Я рассказала ей про вчерашнюю пресс-конференцию в городской администрации, затем про долгую, бесконечно долгую встречу Общества дочерей американской революции в Дрейден Хилле. Конечно же, тему свадьбы я поднимать не стала.

Бабушка Джуди одобрительно кивает, а услышав про форум, хмурится и вставляет мудрые замечания:

— Уэллс не должен позволить этим людям одержать над собой верх. Они с удовольствием смешали бы Стаффордов с грязью, но этого не будет.

— Конечно, нет. Он, как всегда, замечательно выдержал атаку,— я не рассказываю, каким уставшим выглядел отец и как он медлил перед ответом.

— Узнаю своего сына. Он очень хороший мальчик. Понятия не имею, как он сумел воспитать такую вредную девочку.

— Пффф! Ну бабушка! — я хлопаю своей ладонью по ее и мягко сжимаю ее пальцы. Она узнает меня, она даже шутит! Сегодня очень хороший день.— Наверное, такие черты передаются через поколение.

Я ожидаю очередной остроумный ответ. Но вместо этого она вежливо замечает:

— О, многое передается именно так.

Она оседает в кресло, ее ладонь выскальзывает из моей. Я чувствую, как ускользает подходящий момент.

— Бабушка Джуди, я хочу кое-что у тебя спросить.

— Что же?

— Вчера я встретила одну женщину. Она сказала, что знает тебя. Имя Мэй Крэндалл тебе знакомо? — имена старых друзей и знакомых бабушка помнит отлично. Такое впечатление, что книга ее памяти упала и раскрылась, и теперь ветер вырывает из нее страницы, начиная с последних. Чем старше воспоминания, тем больше вероятность, что они остались нетронутыми.

— Мэй Крэндалл...— повторяет бабушка, и я понимаю, что она знает это имя. Я тянусь за телефоном, чтобы показать ей фото, но она неожиданно произносит: — Нет... никого такого не припоминаю.

Я поднимаю взгляд от сумочки — бабушка смотрит на меня в упор из-под редких выцветших ресниц: глаза цвета морской волны чуть прищурены, но глядят необычайно пристально. Неужели мы подошли к такому моменту разговора, когда она неожиданно останавливается, а затем, без всякого предупреждения, начинает заново, будто я только пришла, с фразы вроде: «Не знала, что ты сегодня заглянешь. Отлично выглядишь»? Но бабушка задает вопрос:

— Почему тебя это интересует?

— Я встретила ее вчера... в доме престарелых.

— Да, ты уже говорила. Но, дорогая моя, очень многие знают Стаффордов. Нам нужно быть начеку. Люди всегда ищут повод для скандала.

— Для скандала? — ее слова меня поражают.

— Разумеется.

Телефон в ладони внезапно кажется мне ледяным.

— Я не и знала, что у нас есть какие-то скелеты в шкафу.

— Боже милосердный! Разумеется, у нас их нет.

Я нахожу в телефоне снимок и вглядываюсь в лицо молодой женщины. Сейчас, когда я сижу напротив бабушки, она еще больше кажется на похожей на беременную незнакомку.

— У нее на столике стоит вот эта фотография. Ты знаешь, кто на ней изображен? — может, это наша дальняя родня? Какие-то родственники, которых бабушка не желает признавать? В каждом клане есть изгои. Возможно, одна из кузин сбежала с недостойным человеком и забеременела? Я поворачиваю к бабушке экран и слежу за ее реакцией.

— Куин...— шепчет она, потянувшись, чтобы придвинуть к себе телефон. — Ох...

Ее глаза увлажняются. Слезы собираются в капли и скатываются по щекам, оставляя на них мокрые дорожки.

— Бабушка Джуди?

Она будто за миллионы миль отсюда.

Нет, не миль. За много-много лет. Она что-то вспомнила. Она знает, кто изображен на фото. «Куин». Что это значит?

— Бабушка Джуди?

— Куини, — она проводит пальцами по фотографии. Затем так резко поворачивается ко мне, что я подскакиваю в кресле.— Нельзя, чтобы люди узнали...— говорит она, понизив голос. Она бросает взгляд на дверь, склоняется ниже и шепотом добавляет: — Нельзя, чтобы они узнали об «Аркадии».

Я не сразу собираюсь с мыслями, чтобы ответить. «А я хоть раз слышала от нее это слово?»

— Что? Бабушка Джуди... что за аркадия?

— Тсссс! — она говорит так резко, что мелкие брызги слюны перелетают через стол.— Если они когда-нибудь узнают...

— Они ? Кто « они » ?!

Со скрипом поворачивается дверная ручка, и бабушка откидывается в кресле, аккуратно сложив руки одна на другую. Одними глазами она призывает меня сделать то же самое.

Я притворяюсь, что расслабилась, а в голове роятся самые невообразимые предположения — от тайной операции в стиле Уотергейта до секретного общества жен известных политиков, которые занимались шпионажем во время холодной войны. Во что оказалась втянута бабушка?

В комнату заходит дружелюбная горничная с кофе и печеньем. Обитатели «Магнолии Мэнор» не довольствуются только основными приемами пищи, им также приносят закуски и напитки в перерывах между ними.

Бабушка незаметно указывает на мой телефон, поворачиваясь к горничной:

— Чего ты хотела?

Сотрудницу не смущает нехарактерное для бабушки угрюмое приветствие.

— Я принесла ваш утренний кофе, миссис Стаффорд.

— Да, конечно,— бабушка Джуди еще раз намекает мне, чтобы я убрала телефон.— Разумеется, мы с удовольствием выпьем по чашечке.

Я бросаю взгляд на часы. Я сижу здесь дольше, чем мне казалось. Мне нужно быть с отцом на обеде и торжественном открытии чего-то там в Колумбии. С разрезанием ленточки. «Замечательная возможность засветиться рядом с сенатором в своем родном штате»,— по выражению Лесли. Ожидаются пресса и губернатор. Из-за слухов о том, что отец засиделся и Вашингтоне и озабочен только столичной карьерой, местные мероприятия для нас очень важны. Я это отлично понимаю, но больше всего мне хочется остаться с бабушкой Джуди и попытаться выяснить, откуда она знает Мэй Крэндалл и что такое эта «аркадия».

Может, бабушка говорила о городе? Об Аркадии в штате Калифорния? Или во Флориде?

— Бабуля, мне и правда нужно бежать! Я должна сопровождать папу на торжественном открытии.

— О боже, тогда мне не стоит тебя задерживать.

Сотрудница все равно наливает две чашки кофе.

— Просто на всякий случай, — поясняет она.

— Можешь взять его с собой,— шутит бабушка. Кофе налит в фарфоровую чашку.

— Я с утра уже выпила, наверное, бочку кофе. И скоро буду отскакивать от стен, словно мячик. Я забежала только, чтобы спросить тебя о Мэй...

— Тссс! — шипение и поднятый вверх палец не дают мне закончить имя. Бабушка смотрит на меня так, будто я только что чертыхнулась в церкви.

Горничная предусмотрительно забирает тележку и покидает комнату.

Бабушка Джуди шепчет:

— Будь осторожна, Рилл.

— Ч-что? — меня снова застают врасплох вспышки ее воспоминаний. Что происходит в бабушкиной голове? «Рилл». Это чье-то имя?

— Уши,— бабушка Джуди показывает на свои уши, — они повсюду...

Не настроение меняется в мгновение ока. Она вздыхает, берет крошечный фарфоровый кувшинчик:

— Сливки?

— Мне нужно идти.

— Очень жаль. Было бы славно, если бы ты могла со мной немного посидеть. Очень мило с твоей стороны было забежать ко мне.

Мы с ней болтаем уже не меньше получаса. Она просто забыла, о чем мы говорили. Аркадия, чем бы она ни была, растворилась в тумане.

Бабушка улыбается мне пустой, словно хорошо вымытая грифельная доска, улыбкой. Это проявление вежливости. Она не уверена в том, что знает меня, но пытается быть учтивой.

— Прихода снова, когда тебе не нужно будет так торопиться.

— Конечно, приду, — я целую ее в щеку и выхожу из комнаты — без ответов, только с еще большим количеством вопросов.

Но я ни за что не отступлюсь. Мне необходимо выяснить, с чем я столкнулась. Мне нужен другой источник информации, и я уже знаю, откуда начну копать.

Тень большого белого здания накрывает машину, проглатывая ее целиком. По обочинам дороги высятся магнолии с толстыми стволами, похожие на живые стены сказочного замка Спящей Красавицы. Магнолии скрывают нас от жилых домов, где во дворах играют дети, а мамы возят коляски с малышами. На переднем крыльце здания стоит детская коляска. Она старая, без одного колеса, скособоченная. Если положить в нее ребенка, он точно вывалится оттуда.

Маленький мальчик сидит, словно обезьянка, на одной из магнолий. Возрастом он примерно как Ларк — пяти или шести лет. Он наблюдает, как мы едем по дорожке, но не улыбается, не машет, не двигается. Когда машина останавливается, он исчезает в листве.

Секунду спустя я вижу, как он сползает с дерева и проскальзывает под высокую железную ограду, которая охватывает задний двор здания. Соседний дом, похоже, когда-то было школой или церковью. Несколько детей играют и качаются на качелях во дворе, но в самом здании двери и окна наглухо забраны деревянными ставнями, на которых едва виднеются остатки краски.

Переднее крыльцо заросло ежевикой, что снова напоминает мне о Спящей красавице.

Камелия приподнимается с пола и пытается выглянуть наружу.

— Это больница? — она награждает мисс Танн таким взглядом, будто говорит, что ни единой минуты не верила ей. В дороге она отдохнула и готова к следующему бою.

Мисс Танн поворачивается к ней, сдвигая Габиона, который крепко уснул у нее на коленях. Его маленькая ручка падает вниз, пухлые пальчики сжимаются и разжимаются. Губы у него двигаются так, словно во сне он раздает воздушные поцелуи.

— Ты не можешь идти в таком виде в больницу, разве не ясно? Провоняешь все рекой, натаскаешь туда паразитов... Миссис Мерфи позаботится о вас, и, если вы будете очень, очень хорошо себя вести, мы подумаем насчет больницы.

Во мне пытается разгореться искра надежды, но для нее слишком мало топлива. Она исчезает, когда мисс Танн поворачивается в мою сторону.

Ферн забирается ко мне на грудь, упираясь коленками в живот.

— Я хочу к Брини, — тихо хнычет она.

— Поторапливайтесь. Вам пора. Вам там будет хорошо,— говорит нам мисс Таин,— если вы сами будете вести себя хорошо. Вам все понятно?

— Да, мэм,— я пытаюсь ответить за всех, но Камелия так быстро не сдается.

— Где Брини? — она совсем не рада тому, что происходит, и постепенно приходит в ярость. Я чувствую, как надвигается буря.

— Тише, Камелия! — рявкаю я.— Делай, что тебе говорят.

Мисс Танн слабо улыбается.

— Очень хорошо. Не нужно ничего усложнять. Миссис Мерфи о вас хорошо позаботится.

Она ждет, пока водитель обойдет машину и откроет ей дверь, затем выбирается первой с моим братишкой на руках и тянет за руку Ларк. Та смотрит на меня округлившимися глазами, но, как и всегда, не сопротивляется. Она тихая, словно котенок на сеновале.

— Ты следующая,— женщина обращается ко мне, и я начинаю спешно пробираться к выходу, коленками задевая кареглазых детей на полу. Ферн так крепко обхватывает меня руками за шею, что я едва могу дышать.

— Теперь вы двое.

Дети, которые были в машине еще до нас, тоже выбираются на дорогу.

— А теперь ты,— мисс Танн понижает голос, обращаясь к Камелии. Она отправляет Габиона и Ларк ко мне и теперь стоит перед дверцей машины, широко расставив ноги и загораживая выход. Она немаленьких размеров. Мисс Танн нависает над всеми и выглядит очень сильной.

— Выходи, Камелия,— я молю сестру вести себя хорошо, и она знает, о чем я прошу. Но не двигается ни на дюйм. Одна рука у нее заведена за спину, и я боюсь, что она попытается сбежать через другую дверь. Какой в этом смысл? Мы не знаем, куда попали, как нам вернуться к реке или найти больницу. Единственная наша надежда, что, если мы будем хорошо себя вести, как говорит мисс Танн, нас действительно отведут к Брини и Куини.

Или Силас расскажет им, что произошло, и наши родители сами нас найдут.

Камелия чуть дергает плечом, и я слышу, как щелкает ручка. Дверца не поддается, и Камелия в бешенстве раздувает ноздри. Она разворачивается, чтобы толкнуть дверь, и мисс Танн со вздохом наклоняется внутрь машины.

Она распрямляется через минуту и вытаскивает Камелию за рубашку.

— Довольно! Ты образумишься и будешь вести себя как должно!

— Камелия, прекрати! — кричу я,

— Мелия, нет, нет! — голос Ферн, словно эхо, следует за моим.

Габион запрокидывает голову и орет; звук отражается от дома и угасает в деревьях.

Мисс Танн перехватывает Камелию поудобнее и крепко сжимает ее.

— Мы поняли друг друга? — круглые щеки мисс Танн красные и потные. Серые глаза под очками выпучены.

Когда Камелия упрямо сжимает губы, мне кажется, что мисс Танн сейчас ударит ее по лицу, но я ошибаюсь. Она чуть склоняет голову и что-то шепчет сестре на ухо, затем снова выпрямляется.

— Мы будем хорошо себя вести, правда?

Камелия все еще кривит губы так, будто съела лимон.

Мы балансируем на грани, словно бутылка на краю палубы «Аркадии»: любое движение — и она сорвется и уплывет вниз по течению реки.

— Правда? — повторяет мисс Танн.

Темные глаза Камелии полыхают огнем, но она кивает.

— Очень хорошо.

Мисс Танн выстраивает нас в ряд, и мы вместе с Камелией поднимаемся по ступенькам. Из-за железной ограды за нами наблюдают девчонки и мальчишки всех возрастов. Ни на одном лице нет улыбки.

В большом здании чем-то воняет. Шторы везде задернуты, поэтому внутри полумрак. В вестибюле наверх уходит широкая лестница, на верхней площадке которой сидят два мальчика. Один напоминает мне Силаса, но он выше, и волосы у него рыжие, словно лисий мех. Эти мальчишки совсем не похожи на детей во дворе и на мальчика на дереве. Не может быть, чтобы все эти дети были братьями и сестрами.

Кто они? Сколько их здесь? Они что, здесь живут? Или их всех привезли помыть, чтобы они смогли навестить своих родителей в больнице?

Что это за место?

Нас приводят в комнату, где за столом сидит женщина. Она выглядит менее внушительно, чем мисс Танн, руки у нее такие тощие, что видны кости и вены. Нос торчит из-под очков и похож на совиный клюв. Она морщит его, когда смотрит на нас. Затем она поднимается и с улыбкой приветствует мисс Танн.

— Как ваши дела, Джорджия?

— Очень хорошо, спасибо, миссис Мерфи. Осмелюсь сказать — это было весьма продуктивное утро.

— Вижу. Так и есть.

Миссис Мерфи проводит пальцами по столу, направляясь к нам, и в пыли на его поверхности остаются чистые дорожки. Уголок ее губ приподнимается, и в глубине сверкает зуб.

— Боже милосердный. Где вы откопали этих маленьких бродяжек?

Дети, даже незнакомые, жмутся ко мне. Я держу на одном бедре Ферн, на другом — Габиона, руки начинают неметь, но я терплю.

Разве они не вызывают жалость? — говорит мисс Танн.— Я считаю, что мы очень вовремя их забрал. Думаю, у вас хватит места для всех? Сложностей быть не должно. Пожалуй, некоторых заберут очень быстро.

— Вы только посмотрите на эти волосы... — миссис Мерфи подходит ближе, мисс Танн идет следом. При ходьбе тучная фигура мисс Танн колышется из стороны в сторону. В первый раз за все время я замечаю, что она хромает.

— Да, превосходные, вы не находите? Четверо детей в одной семье со светлыми вьющимися волосами, ну и еще... вот это,— она фыркает и поворачивается к Камелии.

— О, я уверена, что она не из их выводка, — миссис Мерфи смотрит на меня.— Это твоя сестра?

— Д-да, мэм, — отвечаю я.

— И ее имя?

— К-камелия.

— Слишком изящное имя для такой простушки. И эти веснушки выглядят так глупо. Кажется, будто аист сбросил ее не в то гнездо.

— Она не из послушных детей,— предупреждает мисс Танн. — У нас уже были сложности. Паршивая овца в стаде — во всех смыслах.

Миссис Мерфи недобро прищуривается.

— О боже. Ну, в моем доме я жду только послушания. Тем, кто не соответствует моим ожиданиям, не позволено жить с остальными детьми на верхнем этаже,— она проводит языком по зубам.

Я холодею. Ферн и Габион крепче обхватывают меня за шею. Миссис Мерфи выразилась достаточно ясно. Если Камелия ее рассердит, она заберет ее от нас и оставит... в каком-то другом месте.

Камелия кивает, но я вижу, что она просто приняла информацию к сведению.

— Двух других с волосами потемнее мы... нашли по дороге, — мисс Танн подводит ближе мальчика и девочку, которые ехали на полу вместе с Камелией, У них длинные, прямые соломенно-каштановые волосы и большие карие глаза. Мальчик так цепляется за девочку, что я уверена: она его старшая сестра.— Конечно, тоже из речных крысят, хотя речной лагерь почти опустел. Похоже, их кто-то предупредил.

— Такие милые мордашки.

— Да, действительно. Те, что с локонами, похожи на ангелов. Можно предсказать, что на них будет огромный спрос.

Миссис Мерфи отходит назад.

— Но боже мой! Что за речная вонь. Конечно, в моем доме такое неприемлемо. Они должны оставаться снаружи до тех пор, пока не придет время купания,

— Не выпускай их во двор, пока не убедишься, что они полностью принимают местные правила,— мисс Танн опускает руку на плечо Камелии, та дергает головой, и я понимаю, что пальцы женщины сильно впиваются в него.— Эта девчонка все время пытается сбежать. Она даже из машины пробовала улизнуть. Коровы из речных трущоб знают, как рожать детей, но не прививают им никаких манер. Над этим выводком нужно будет поработать.

— Конечно. Все дети нуждаются в воспитании,— миссис Мерфи кивает. Она снова сосредотачивается на мне: — А твое имя?..

— Рилл. Рилл Фосс,— я пытаюсь молчать, но слова вырываются сами. Я не понимаю, о чем говорят эти женщины, а сердце готово вырваться из груди. Колени дрожат — и не только под весом малышей. Я до смерти испугана. Мисс Танн хочет оставить нас здесь? Надолго? — Когда мы сможем увидеть маму и папу? Они и больнице. Мама была беременна, и...

— Тихо,— говорит миссис Мерфи.— Все по по-рядку. Ты отведешь детей в коридор, посадишь на пол вдоль лестничной стены в одну линию, начиная с самого младшего до старшего. Ждите там, сидите тихо, и чтобы никаких шалостей! Понятно?

— Но...

На этот раз мисс Танн кладет ладонь на плечо мне. Ее пальцы обхватывают его.

— Вот уж от кого я не ожидала неприятностей, так это от тебя. Ты казалась гораздо умнее своей сестры.

Боль простреливает мне руку, и я чувствую, как из нее выскальзывает Габион.

— Д-да, мэм. Да, мэ-эм.

Она отпускает меня, и я снова подхватываю Габби. Мне хочется потереть плечо, но я сдерживаюсь.

— И... Рилл. Что это за имя?

— Оно с реки. Так меня назвал папа. Он говорит, оно звучит красиво, как хорошая песня.

— Мы найдем тебе более подходящее имя. Настоящее имя для настоящей леди. Мэй подойдет. Мэй Уэзерс.

— Но я...

— Мэй! — мисс Танн выставляет меня за дверь, дети идут следом. Камелию снова предупреждают, чтобы она не делала глупостей, а тихо сидела в коридоре.

Малыши ноют и скулят, словно испуганные щенки, пока я пытаюсь усадить их на пол. Двух мальчишек больше нет на лестнице. Где-то во дворе дети играют в «цепи кованые». Мы тоже играли в них в школах, когда ходили учиться. К началу учебного года Куини и Брини обычно пришвартовывались неподалеку от речного городка, чтобы Камелия, я, а теперь и Ларк могли ходить в школу. Все остальное время мы читали книги, а Брини учил нас арифметике. Он мог сочинить задачку из чего угодно. Камелия отлично считает. Даже Ферн уже знает буквы, хотя она еще слишком мала. Следующей осенью Ларк пойдет в первый класс...

Ларк смотрит на меня своими большими серыми глазами, и внутри возникает тягостное чувство, словно меня на глубине затягивает в водоворот. Только он никуда не ведет. Просто кружится и кружится на месте.

— Они отправят нас в тюрьму? — шепотом спрашивает девочка, чьего имени я даже не знаю.

— Нет. Конечно, нет,— отвечаю я.— Маленьких детей не сажают в тюрьму.

«Ведь не сажают, правда?»

Камелия косится на дверь. Она раздумывает, сможет ли улизнуть отсюда и сойдет ли ей это с рук.

— Не смей,— выдыхаю я чуть слышно. Миссис Мерфи велела нам не шуметь. Чем лучше мы будем себя вести, тем больше шансов, что они отвезут нас к родителям, если это, конечно, правда.— Нам нужно держаться вместе. Брини придет за нами сразу, как только поймет, что нас нет на «Аркадии». Силас расскажет ему и Зеде о том, что случилось. Нам нужно быть всем вместе, когда он придет. Ты меня поняла?

Я говорю, как Куини в пору ледохода: она не разрешает нам перегибаться через ограждение, потому что льдина, ударившись о борт, может стряхнуть в ледяную воду любого, кто плохо держится. В такое время мама хочет, чтобы мы знали: «нет» — значит «нет». Она не слишком часто так говорит.

Все кивают, кроме Камелии. Даже незнакомые дети кивают.

— Мелия?

— Ммм-хмм, — она сдается. Садится, подтягивает к себе колени, обхватывает их руками и со стуком роняет на них голову, чтобы мы поняли: ей все это совсем не нравится.

Я спрашиваю у кареглазых детей, как их зовут, но они не отвечают. По щекам мальчика текут крупные слезы, сестра крепко обнимает его.

Во входную дверь пытается влететь птичка, она бьется с глухим звуком о стекло, и мы вздрагиваем от неожиданности. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, смогла ли птичка подняться и улететь. Это маленький красный кардинал. Может, тот самый, которого мы слышали у реки, и он прилетел сюда за нами? Он поднимается на лапки и неуверенно покачивается, яркие перышки сияют на долгом, ленивом послеполуденном солнце. Мне хотелось бы поймать его до того, как до него доберется кошка — в кустах по дороге к дому мы заметили трех, если не больше, — но я боюсь. Мисс Танн может подумать, что я пытаюсь сбежать.

Ларк поднимается на колени, чтобы лучше видеть, губы у нее дрожат.

— С ним все будет в порядке,— шепчу я.— Сиди смирно. Веди себя хорошо.

Она слушается меня.

Птичка неуклюже прыгает к ступенькам, и мне приходится чуть отползти от стены, чтобы ее видеть. «Лети,— думаю я.— Скорее. Лети отсюда, пока они до тебя не добрались».

Но птичка остается на месте, сидит с широко распахнутым клювом и тяжело дышит.

«Лети прочь. Лети домой».

Я продолжаю следить за ней. Если придет кошка, я спугну ее через окно.

Из-под двери комнаты, откуда нас выставили, слышатся голоса. Я очень осторожно встаю и на цыпочках подбираюсь ближе.

Я слышу обрывки фраз, которые произносят мисс Танн и миссис Мерфи, но они кажутся мне бессмысленными.

— ...Бумаги об отказе в больнице сразу на всех пятерых. Просто и ясно. Самый лучший способ оборвать связи. Сложнее всего было найти их плавучую хижину. Полицейские сказали, что она пришвартована в укромном месте напротив Мад-Айленда. Мелкая девчонка с веснушками пыталась сбежать, спрыгнув в реку через отхожее место. Так что «ароматы», которые от нее исходят — это не только река.

Раздается смех, резкий, словно карканье ворона.

— А двое других?

— Они собирали цветы неподалеку от гнезда червей на плавучих хижинах. С их бумагами мы тоже скоро разберемся. Разумеется, никаких проблем не будет. Похоже, они еще и довольно прилично воспитаны. Хммм... Шерри и Стиви. Подходящие имена. Лучше всего немедленно приучить их к ним. Они прелестны, правда? И еще совсем крошки. Они долго не задержатся. На следующий месяц у нас запланирован праздник с показом детей. Я хочу, чтобы к этому времени все были подготовлены.

— Разумеется, они будут готовы!

— Я думаю, Мэй, Айрис, Бонни... Бет... и Робби — подходящие имена для тех пяти детей. Фамилия пусть будет Уэзерс. Звонкая фамилия: Мэй Уэзерс, Айрис Уэзерс, Бонни Уэзерс...

Снова звучит смех. Он такой высокий и громкий, что я отшатываюсь от двери.

Последние слова, что я слышу, принадлежат миссис Мерфи.

— Я за ними пригляжу. Вы можете быть совершенно уверены, что их подготовят должным образом.

Когда обе женщины выходят из кабинета, я уже замираю у стены вместе с остальными ребятишками. Даже Камелия поднимает голову и сидит по-индейски, как мы делали в школе.

Мы ждем, неподвижные, словно статуи, когда же миссис Мерфи распрощается с мисс Тани, и только глазами следим за тем, как они выходят наружу и беседуют на крыльце.

Маленький красный кардинал допрыгал до лестницы и теперь замер на верхней ступеньке, он кажется совершенно беспомощным. Женщины его не замечают.

«Улетай».

Я думаю о красной шляпке Куини.

«Лети к Куини, скажи ей, где нас найти. Лети!»

Мисс Танн хромает по ступенькам, чуть не наступая на птичку. Я задерживаю дыхание, а Ларк охает. Затем мисс Танн останавливается, чтобы сказать что-то еще.

Когда она делает следующий шаг, кардинал собирается с силами и улетает.

Он скажет Брини, где нас искать.

Миссис Мерфи возвращается в здание, виду нее суровый. Она проходит через вестибюль в кабинет и закрывает за собой дверь.

Мы сидим и ждем. Камелия снова зарывается лицом в колени.

Голова Ферн лежит у меня на плече. Маленькая девочка, мисс Танн назвала ее «Шерри», держит братика за руку.

— Хотю куфать,— шепчет он.

— Куфать, — эхом отзывается Габион, но слишком громко.

— Тшшш,— я глажу его по мягким волосам.— Нам нужно сидеть тихо. Как при игре в прятки. Представь, что это игра.

Он зажимает ладошками рот и изо всех сил пытается сидеть тихо. Ему всего два года, и он всегда оставался в стороне от наших забав на «Аркадии», поэтому сейчас он

счастлив, что его тоже взяли в игру.

Хотелось бы мне, чтобы это была хорошая игра. Хотела бы я знать ее правила и понимать, что мы получим, когда выиграем.

А пока мы можем только сидеть и ждать.

Мы сидим, сидим и ждем.

Кажется, проходит делая вечность, прежде чем миссис Мерфи снова выходит из кабинета. Я тоже хочу есть, но по ее липу понимаю, что нам лучше ни о чем не спрашивать.

Она нависает над нами, уперев кулаки в бока, под черным платьем с цветочным узором выступают тазовые кости.

— Еще семеро...— говорит она, нахмурившись, и смотрит на лестницу, ведущую на верхний этаж, вздыхает — и воздух из ее рта опускается на нас, будто туман. Он плохо пахнет.— Ну, выхода у нас нет — если уж ваши родители не смогли о вас позаботиться...

— Где Брини? Где Куини?! — выпаливает Камелия.

— Ты будешь молчать! — миссис Мерфи, покачиваясь, шествует вдоль нашего ряда, и я догадываюсь, в чем дело, — почуяла, когда она только вышла из двери: виски. Я достаточно видела бильярдных, чтобы сразу узнать его запах.

Миссис Мерфи тыкает пальцем в Камелию.

— Именно из-за тебя все сидят здесь, а не играют на улице,— она топает дальше по вестибюлю, выписывая ногами кренделя.

Мы сидим дальше. Самые маленькие наконец засыпают, Габион растягивается прямо на полу. Несколько детей проходят мимо — разного возраста, мальчики и девочки, на многих одежда не по размеру. Никто из них не смотрит в нашу сторону, они идут, совсем нас не замечая.

Женщины в белых платьях с белыми фар туками торопливо снуют по лестнице и коридорам. Они тоже будто не видят нас.

Я крепко обхватываю пальцами лодыжки и сильно сжимаю, чтобы удостовериться, что еще существую. Мне кажется, будто я превратилась в человека-невидимку, о котором писал мистер Герберт Уэллс. Брини очень любил эту книгу. Он часто читал ее нам, а потом мы с Камелией играли в «человека-невидимку» с другими детьми из речных лагерей. Никто не может его увидеть.

Я ненадолго закрываю глаза и представляю, что я — человек-невидимка.

Ферн хочет на горшок, и прежде чем я успеваю сообразить, что с этим делать, она описывается. Темноволосая женщина в белой униформе проходит мимо и замечает, как по полу растекается лужа. Она хватает Ферн за руку.

— У нас здесь такого не будет. Ты будешь пользоваться туалетом, — она вытаскивает из кармана фартука полотенце и бросает его на лужу.— Убери здесь,— говорит она мне.— У миссис Мерфи должен быть порядок.

Она забирает с собой Ферн, а я делаю, как мне сказано. Когда Ферн возвращается, ее штанишки и платье постираны и надеты на нее снова, мокрыми. Женщина говорит нам, что мы тоже можем сходить в туалет, но только очень быстро, а потом нам нужно снова сесть тут, рядом с лестницей.

Мы только успеваем вернуться на свои места, когда снаружи вдруг раздается свисток. Я слышу, как собираются дети. Много детей. Они не разговаривают, но их шаги эхом отдаются за дверью в конце коридора. Они некоторое время топчутся там, а потом раздается громкий шум, словно они торопливо взбегают вверх по лестнице, но по другой, не той, которая рядом с нами.

Над нами скрипят и стонут доски, как борта и палуба «Аркадии». Звук знакомый и домашний, и я закрываю глаза, слушаю и представляю, что мы снова на нашей маленькой безопасной лодке.

Мои грезы быстро испаряются. Женщина в белом платье останавливается радом с нами и говорит:

— Ступайте за мной.

Мы поднимаемся на ноги и следуем за ней. Камелия идет первой, я — последней, а все малыши, даже Шерри и Стиви, бредут между нами.

Женщина проводит нас через дверь в конце коридора; за ней находится кухня, где две чернокожие женщины ставят на плиту чайник. Все вокруг простое и обветшалое. Со стен свисают полоски бумаги и марли. Я надеюсь, что нам скоро дадут поесть. Мне кажется, что мой желудок съежился до размеров ореха.

Из-за одной этой мысли мне нестерпимо хочется орехов.

По другую сторону кухни вверх уходит большая лестница. Краска с нее почти стерлась, будто по ней много ходили. Половины прутьев у перил не хватает, а остальные шатаются, как немногие зубы в улыбке старого Зеде.

Женщина в белой униформе ведет нас вверх по лестнице и приказывает встать вдоль стены. Весь коридор заполнен детьми, они, как и мы, смирно стоят у стен. Где-то рядом льется вода.

— Не болтать,— командует женщина.— Вы будете тихо издать своей очереди в ванну. Сейчас вы разденетесь и аккуратно сложите одежду в стопку на полу. Всю одежду!

Кровь, горячая и липкая, приливает к моей коже. И оглядываюсь и вижу, что все дети, большие и маленькие, послушно выполняют приказ.

Я сижу в лимузине вместе с матерью и отцом, мы едем в Колумбию на церемонию открытия.

— Мэй Крэндалл. Ты уверена, что это имя тебе совсем не знакомо? Именно она вчера нашла мой браслет в доме престарелых,— я говорю «нашла», потому что это звучит как-то лучше, чем «стянула прямо с запястья».— Дизайнерская работа Грира, с гранатовыми стрекозами — тот самый, что мне подарила бабушка Джуди. Я думаю, та женщина его узнала.

— Твоя бабушка часто надевала этот браслет. Его мог запомнить кто угодно. Он практически уникален...— Мама роется в запасниках своей памяти, плотно сжимая губы идеальной формы. — Нет. Никого с таким именем не припоминаю. Может быть, она из Эшвилла? Я встречалась там с мальчиком с такой фамилией, когда была очень юной — конечно же, до встречи с твоим отцом. Ты не спросила, из какой она семьи? — для Пчелки, как и для всех остальных хорошо воспитанных женщин Юга ее поколения, это естественный вопрос: «Очень приятно с вами познакомиться. Прекрасная погода, не правда ли? А теперь расскажите про вашу семью».

— Я и не подумала спросить.

— Ну в самом деле, Эвери! Вот что нам с тобой делить?

— Примерно наказать?

Отец усмехается и поднимает голову от дипломата с документами, отрываясь от чтения.

— Ладно тебе, Пчелка, это я загрузил ее работой. И никто лучше тебя не сможет вникнуть в подобные мелочи.

Мама игриво хлопает его:

— Ой, да ладно.

Он ловит и целует ее руку, а я застываю на месте и чувствую себя так, будто мне снова тринадцать лет.

— Фу-у-у, хватит вам уже. Что еще за проявления чувств на публике!

— Ты случайно не помнишь Мэй Крэндалл, Уэллс,— подругу твоей матери? — Пчелка возвращается к теме разговора.

— Не думаю, — отец тянет руку, чтобы задумчиво почесать голову, затем вспоминает, что его прическу обильно закрепили лаком. Для мероприятий на свежем воздухе необходима особая подготовка, ведь нет ничего хуже, чем фотография сенатора с торчащими во все стороны волосами. Лесли специально убедилась, что я зачесала волосы назад. Вообще-то у нас с матерью сегодня одинаковые прически: день французского пучка.

— Аркадия,— выпаливаю я, просто чтобы посмотреть, вызовет ли слово какую-нибудь реакцию.— Это один из клубов бабушки Джуди?.. Или ее группа по бриджу... Или она знала кого-нибудь, кто жил в Аркадии, в одном из городов с таким названием?

Родители слушают с умеренным интересом.

— Аркадия — это та, что во Флориде? — мама хочет знать все.

— Не знаю. Слово всплыло во время разговора о бридже, — я не поясняю, что меня тревожит то, как бабушка произнесла это слово. — Интересно было бы узнать поточнее...

— Тебя это почему-то сильно занимает.

Я едва не вытаскиваю телефон, чтобы показать ей фотографию. Еле сдерживаюсь. Рука замирает на пол-пути к сумочке и вместо этого расправляет юбку. По липу матери видно, что у нее почти появилась новая причина для волнения. Если я покажу ей фотографию, она уверится в том, что нас втянули в какие-то отвратительные махинации и что Мэй Крэндалл что-то от нас нужно. Моя мама — профессиональный паникер.

— Не то чтобы сильно. Просто любопытно. Та женщина казалась такой одинокой.

— Очень мило, что ты о ней беспокоишься, но бабушка Джуди нс сможет составить ей компанию, даже если они друг друга знают. Мне только что пришлось попросить «Девушек понедельника» больше не навещать ее. Слишком много старых друзей только смущают бабушку, ей неловко, что она не может вспомнить их лица и имена. И еще она очень волнуется из-за того, что это не члены семьи — вдруг она обмолвится, и пойдут разные слухи.

— Я знаю,— может, и правда стоит вытряхнуть Мэй из головы? Но связанные с ней вопросы мучают меня. Шепчут, донимают, дразнят. Весь день они не оставляют меня в покое. Мы болтаем, сплетничаем, аплодируем, когда отец разрезает ленту. Проводим время в зале для особо важных персон в местном загородном клубе, общаемся с губернатором и высшим руководством компаний. У меня даже получается дать бесплатную юридическую консультацию по поводу войны за добычу природного газа и законов, благодаря которым ее удастся остановить в соседней Северной Каролине. Экономика против защиты окружающей среды — эти два тяжеловеса сражаются за общественное мнение и, конечно, за изменения в законодательстве, но только ли от этого зависит благополучие людей?

Но даже рассуждая о рентабельности производства, а эта тема меня по-настоящему волнует, я продолжаю размышлять о телефоне в сумочке и о том, какой отклик у бабушки Джуди вызвала фотография. Часть моего сознания упорно пытается решить загадку.

Я знаю, что она узнала женщину. Куин... или Куинн.

Это не просто случайность. Не может такого быть.

Аркадия. Что за Аркадия?..

На обратном пути в офис отца в Айкене я нахожу невинную причину ненадолго ускользнуть от родителей — мне нужно выполнить несколько поручений и все такое... На самом же деле я собираюсь снова навестить Мэй Крэндалл. Если происходит что-то важное, мне лучше быть в курсе. Тогда я смогу решить, что со всем этим делать.

Папа выглядит немного огорченным: до ужина у него было запланировано стратегическое совещание со своей командой, и он надеялся, что я буду на нем присутствовать.

— Ох, ради бога, Уэллс, должна же у Эвери быть личная жизнь,— вмешивается мама.— Ты помнишь, что у нее есть юный красавчик-жених и им хотя бы иногда нужно общаться? — Пчелка поднимает худенькие плечи и хитро мне улыбается.— И планировать свадьбу, Они никогда не смогут ее хорошенько обсудить, если не будут разговаривать!

Конец фразы произносится повышенным тоном, звенящим от нетерпения. Мама похлопывает меня по колену, склоняется ближе и адресует мне многое значительный взгляд. В нем читается: «Давай наконец приступим к приготовлениям!» Она на мгновение затихает, копается в сумочке, а затем будто невзначай меняет тему.

— Садовник на днях принес какой-то новый вид перегноя... для азалий... по совету ландшафтного дизайнера Битси. Прошлой осенью они положили его под свои азалии, и сейчас они в два раза толще наших. Будущей весной сады в Дрейден Хилле станут предметом зависти... ну... всеобщей зависти. Где-то в конце марта. Они будут просто... изумительны!

Конец фразы «и станут идеальным фоном для свадьбы» мама не произносит, но он угадывается без слов. Когда мы с Эллиотом объявили о помолвке, он заставил Пчелку и Битси пообещать, что наши прекрасные матери не будут вмешиваться и ускорять процесс приготовлений. Но теперь это обещание просто убивает их. Они бы сами все сделали, лишь бы мы не путались у них под ногами, но наше решение непоколебимо: мы сами все спланируем в свое время, наилучшим для нас образом. А сейчас Пчелке стоит полностью сосредоточиться на здоровье отца и не волноваться из-за приготовлений к свадьбе.

Хотя Пчелке этого лучше не говорить.

Я притворяюсь, что не поняла, куда она клонит.

— Думаю, Джейсон мог бы и в пустыне вырастить розы.— Джейсон начал заниматься садами Дрейден Хилла задолго до того, как я уехала учиться в колледж.

Он будет в восторге от возможности похвастаться азалиями перед всеми нашими знакомыми. Но Эллиот никогда не возьмет на вооружение идею, подсказанную Битси. Он любит свою маму, но он один в семье и порядком устал от ее постоянных попыток устроить его жизнь.

«Все по порядку»,— напоминаю я себе. Папа, рак, политика. Вот «большая тройка» моих неотложных дел.

Мы останавливаемся напротив офиса. Водитель распахивает дверь, и я выскальзываю наружу, радуясь обретенной свободе.

Последний тщательно завуалированный намек вылетает следом за мной из лимузина:

— Скажи Эллиоту, пусть поблагодарит от меня свою мать за предложение насчет азалий.

— Обязательно,— обещаю я и торопливо шагаю к своей машине, где действительно звоню Эллиоту, Он не берет трубку. Велика вероятность, что он общается с клиентом, хотя рабочий день уже закончился. Его клиенты разбросаны по всему миру, так что запросы от них могут поступить в любое время суток.

Я оставляю ему краткое сообщение насчет азалий. Оно его точно позабавит, а после тяжелого дня ему не помешает небольшая разрядка.

Я проезжаю один квартал, когда мне звонит средняя сестра, Эллисон.

— Хэй, Элли. Как делишки? — говорю я.

Эллисон смеется, но голосу нее усталый. Фоном шумят тройняшки.

— Дорогая, у тебя есть возможность... хоть какая-то возможность забрать Кортни из танцевального кружка? Мальчишки заболели, мы уже три раза полностью переодевались, и… да, мы снова голые. Все четверо. Кортни, скорее всего, стоит напротив танцевальной студии и недоумевает, куда я запропастилась. Я спешно разворачиваюсь в сторону студии мисс Ханны, где когда- то не слишком удачно пыталась построить карьеру актрисы и танцовщицы. К счастью, у Кортни настоящий талант к танцам. На весеннем отчетном концерте она выступила потрясающе.

— Конечно, Само собой. К тому же я неподалеку. Смогу подобрать ее через десять минут.

В ответ я слышу долгий вздох облегчения.

— Спасибо. Ты меня просто спасаешь. Сегодня ты моя любимая сестра,— звучит шутка времен нашего детства. Эллисон очень любила выбирать, кто же из нас ее любимая сестра: старшая, Мисси — с ней ей было интереснее, или я, младшая — мной всегда можно было командовать.

Я мягко усмехаюсь.

— Ради этого стоило лишний раз проехать через весь город.

— И пожалуйста, не говори маме, что мальчишки болеют. Она тогда обязательно придет к нам, а я не хочу, чтобы папа заразился этим вирусом, каким бы безопасным для взрослых он ни был. Высади Кортни у Шелли. Я пришлю тебе сообщение с адресом. Я уже договорилась с мамой Шелли, они не против, чтобы Кортни у них переночевала.

— Хорошо, будет сделано, — из нас всех Эллисон больше всего похожа на Пчелку. Она всегда словно генерал на поле боя, вот только когда родились мальчишки, ее стала побеждать наступающая армия.— Я уже почти возле студии. Как только спасу твою дочь — напишу.

Мы завершаем звонок, и через несколько минут я подруливаю к учреждению мисс Ханны. Перед домом стоит Кортни. Лицо ее проясняется, когда она видит, что про нее не забыли.

— Привет, тетя Эвс! — говорит она, садясь в машину.

— И тебе привет.

— Мама снова про меня забыла? — она закатывает глаза и свешивает голову на одну сторону — жест, из-за которого она кажется гораздо старше своих десяти лет.

— Нет... просто без тебя мне было скучно. Я подумала: может, нам с тобой прогуляться, сходить в парк, покататься на горке, поиграть в детской крепости — что-то в этом роде?

— Ну серьезно, тетя Эвс...

Меня немного задело, что она так быстро отвергла мое предложение. Она слишком взрослая, что в общем-то неплохо. Вроде бы только вчера она тянула меня за штанину и умоляла полазить с ней по деревьям и Дрейден Хилле?

— Ладно. Мне позвонила твоя мама и попросила забрать тебя, но только потому, что мальчишки заболели. Мне сказано отвезти тебя к Шелли.

Лицо Кортни озаряется радостью, и она выпрямляется на пассажирском сиденье,

— О, здорово! — Я бросаю на нее притворно сердитый взгляд, и она добавляет: — Я не про то, что мальчишки заболели...

Я предлагаю остановиться и взять по мороженому — когда-то это было нашим любимым развлечением, — но племянница говорит, что не голодна. Девочка хочет побыстрее добраться до дома подруги, поэтому и включаю GPS и устремляюсь в нужном направлении.

Кортни выхватывает свой телефон, чтобы написать Шелли, и я грустно думаю, что моя племянница стремительно мчится к подростковому возрасту. А потом мои мысли снова уносятся к «Аркадии» и Мэй Крэндалл, которые затмевают подступившую грусть. Что ответит Мэй, если я спрошу, что значит это слово — «Аркадия»?

Только вряд ли я успею что-то выяснить сегодня: когда я доберусь до жилища Шелли, в доме престарелых как раз настанет время ужина. Персонал будет занят, и Мэй тоже.

Я сворачиваю с главной дороги и петляю по обсаженным деревьями улочкам между величественных зданий столетнего возраста, окруженных идеально подстриженными газонами и ухоженными садами. Проскочив несколько кварталов, я неожиданно понимаю, что путь к дому Шелли неспроста кажется мне странно знакомым: недалеко отсюда, на Лагниаппе-стрит, стоит дом бабушки Джуди.

— Слушай, Кортни, ты, случайно, не хочешь забежать в дом бабушки, перед тем как я оставлю тебя у Шелли? — Мне не хочется идти туда одной, но ведь среди вещей бабушки Джуди могут найтись ответы на мои вопросы.

Кортни опускает телефон и глядит на меня с недоумением.

— Как-то боязно, тетя Эвс. В нем никто не живет, но вещи бабушки Джуди все еще там,— она выпячивает нижнюю губу и честно смотрит на меня большими голубыми глазами. Дети тяжело восприняли резкие перемены в бабушке. Они первый раз так близко столкнулись с тем, что все люди смертны.— Но если тебе действительно нужно, чтобы я пошла е тобой, то, конечно, пойду.

— Нет, все нормально,— я проезжаю мимо поворота. Ни к чему втягивать в это дело Кортни. Я сама забегу на Лагниаппе после того, как оставлю племяшку у подруги.

Ей явно полегчало.

— Хорошо. Спасибо, что забрала меня, тетя Эвс.

— Всегда пожалуйста, детка.

Через несколько минут она бежит по дорожке к дому Шелли, а я еду на встречу с Лагниаппе-стрит и бабушкиным прошлым.

Тупая боль пронзает меня, когда я выруливаю на подъездную дорожку и выхожу из машины. Куда бы ни упал взгляд, все вызывает воспоминания. Вот розы, за которыми я помогала ухаживать бабушке. Вот ива, под которой я играла в дочки-матери с маленькой девочкой, жившей по соседству. Вот наверху виднеется эркер, который мог бы украшать замок

Спящей красавицы. Вот открытая веранда, которая служила фоном для фотографий после выпускного. Вот садовый пруд, где разноцветные карпы подпрыгивали за крошками от крекеров.

Я буквально чувствую присутствие бабушки на веранде в чарльстонском стиле в боковой части дома. И, поднимаясь по лестнице, почти готова встретить ее в гостиной. Больно осознавать, что ее здесь нет. И никогда больше она не сможет принять меня здесь в гостях.

В теплице, на заднем дворике, затхлый воздух, пахнет пылью. Больше нет ароматов влаги и земли. Полки и горшки с растениями тоже исчезли. Без сомнения, моя мама отдала их в хорошие руки.

Ключ спрятан там же, где и всегда. Я вынимаю не-закрепленный кирпич из фундамента, и затейливый кусочек металла поблескивает в лучах вечернего солнца. Отсюда легко проникнуть в дом и отключить сигнализацию. И вот я уже стою посреди гостиной и думаю: « Ну и что дальше ? »

Подо мной скрипит половица, и я подпрыгиваю, несмотря на то что звук хорошо мне знаком. Кортни права. Дом стал заброшенным и жутким, он больше не кажется родным, а ведь с тринадцати лет, когда родители уезжали в Вашингтон во время учебного года, я оставалась здесь, чтобы ходить в школу в Айкене вместе с друзьями.

А сейчас я чувствую себя воришкой, пробравшимся в чье-то опустевшее жилище,

«Глупо было сюда приезжать. Ты ведь даже не знаешь, что ищешь».

А что, если просмотреть фотографии? Может ли женщина с прикроватного столика Мэй Крэндалл оказаться в одном из старых альбомов? Бабушка Джуди всегда была хранителем истории семьи и родословной Стаффордов, она неустанно печатала ярлыки на своей старой пишущей машинке и приклеивала их на все, что казалось ей важным. В этом доме нет ни одного предмета мебели, произведения искусства или фотографии, на которых не висело бы ярлыка с аккуратно написанным происхождением и сведениями о предыдущем владельце. Ее личные вещи, те, что хоть что-то для нее значили, хранились похожим образом. Браслет со стрекозами перешел ко мне в потертой коробке с приклеенной на дне пожелтевшей бумажкой:

Июль 1966 года. Подарок. Лунные камни для первых фотографий привезены с Луны американ-ским исследовательским космическим аппаратом «Сервейер». Гранаты символизируют любовь. Стрекозы — воду. Сапфиры и оникс — память.

Изготовлено на заказ фирмой «Грир Дезайнс». Создатель — Дэймон Грир.

Ниже она приписала:

Для Эвери, потому что именно тебе свойственно дерзновенно мечтать и прокладывать новые тропы. Пусть стрекозы донесут тебя до таких высот, о которых ты не смела и мечтать.

Бабушка Джуди

И только сейчас я обнаружила одну странность — она ни словом не обмолвилась, от кого получила этот подарок. Смогу ли я найти сведения о нем в ее старых ежедневниках? Она прилежно записывала все события своей жизни: с кем встречалась, что надевала, что подавали на завтрак, обед и ужин, не пропуская ни дня. Если они с Мэй Крэндалл дружили или играли в бридж, ее имя должно быть указано в ежедневнике.

«Когда-нибудь ты их прочитаешь и узнаешь все мои секреты»,— сказала однажды бабушка Джуди, когда я спросила ее, почему она так тщательно все записывает.

Сейчас ее фраза кажется мне разрешением, но, пробираясь по темному дому, я не могу избавиться от чувства вины. Моя бабушка еще не умерла, она все еще с нами. Я будто шпионю за ней, хотя при этом не могу отделаться от ощущения, что она хочет, чтобы я что-то поняла, что-то важное для нас обеих.

За библиотекой, в ее маленьком кабинете на столе все еще лежит последний из ежедневников. Он открыт на том самом дне, когда бабушка исчезла на восемь часов, а потом нашлась, растерянная и смущенная, в бывшем торговом центре. Тогда был четверг.

Записи едва можно разобрать. Буквы скачут, строчки съезжают вниз. Совсем не похоже на прекрасный, округлый почерк бабушки. «Трент Тернер, Эдисто» — единственная запись за тот день.

Эдисто? Она хотела туда поехать? Она почему-то решила, что отправляется в коттедж на острове Эдисто, чтобы... с кем-то встретиться? Может, ей приснилась поездка туда, а проснувшись, она решила, что это произошло на самом деле? Может, она заново переживала события далекого прошлого?

Кто такой Трент Тернер?

Я медленно продвигаюсь к началу ежедневника.

В череде встреч и прочих социальных контактов бабушки за последние месяцы нет ни единого упоминания о Мэй Крэндалл. Но по поведению Мэй я каким-то образом поняла, что их последнее свидание состоялось не очень давно.

Чем раньше даты, тем аккуратнее почерк бабушки. Меня обступают привычные дела, в которых я когда-то принимала участие — мероприятия Федерации женских клубов, библиотечный совет, Общество дочерей американской революции, а весной — еще и Садовый клуб... Тяжело осознавать, что всего семь месяцев назад, до стремительного угасания, бабушка жила относительно полной жизнью, занималась общественными делами, хотя пара ее друзей в разговоре с родителями уже упоминали о том, что «у Джуди бывают небольшие проблемы с памятью».

Я снова листаю страницы — размышляю, вспоминаю, думаю об этом переломном годе. Жизнь иногда поворачивает очень круто. Просматривая бабушкин ежедневник, я чувствую это еще острее. Мы можем планировать свою жизнь, но мы не властны над нею.

Январские записи бабушки начинаются с одной строчки, спешно нацарапанной на полях прямо перед первым днем нового года. Там снова написано: «Эдисто» и «Трент Тернер». Под именем указан номер телефона.

Может, она договаривалась о каких-то работах и коттедже? Вряд ли. С тех пор как семь лет назад умер дедушка, все дела бабушки Джуди ведет личный секретарь отца. Если существовали какие-то договоренности, о них должен был позаботиться секретарь.

Думаю, есть только один способ проверить.

Я беру телефон и набираю номер.

Раздается первый гудок. Второй.

Я начинаю думать, что же сказать, если кто-то ответит. «Э-э-э... Я точно не знаю, почему вам звоню. Я нашла ваше имя в старой записной книжке в доме бабушки, и...»

И... что?

На другом конце линии включается автоответчик: «Агентство недвижимости Тернера. Это Трент. Сейчас я не могу ответить на ваш звонок, но если вы оставите сообщение...»

Недвижимость? Я потрясена. Неужели бабушка Джуди собиралась продать коттедж в Эдисто? Представить себе не могу. Коттедж принадлежал нашей семье с тех пор, как она вышла замуж за дедушку. Она очень любила это место.

Мои родители обязательно сказали бы мне, если бы собрались его продавать. Должна быть другая причина, но выяснить ее я сейчас не могу и потому возвращаюсь к поискам.

В чулане я нахожу остальные ежедневники бабушки: они, как и прежде, хранятся в старом книжном шкафу; расставлены аккуратно, по порядку, начиная с года, в котором она вышла замуж за дедушку, и почти до настоящего времени. Просто ради забавы я беру самый старый. Кожаная обложка молочно-белого цвета высохла, покрылась коричневыми трещинами и стала похожа на кусок старинного фарфора. Записи внутри сделаны затейливым девичьим почерком. Страницы заполнены заметками о вечеринках в женском клубе, экзаменах в колледже, девичниках, образцах фарфора, вечерних свиданиях с дедушкой.

На одном из полей она тренировалась подписывать свою будущую фамилию, которую приобретет после скорого замужества. Завитушки неопровержимо свидетельствуют о головокружительной первой любви.

«Была в гостях у родителей Гарольда в Дрейден Хилле,— говорится в одной из записей.— Каталась на лошадях. Я взяла несколько барьеров и просила Гарольда не говорить об этом матери. Она хочет, чтобы до свадебной церемонии мы добрались живыми и невредимыми. Мет ни малейших сомнений — я нашла своего принца».

Нахлынувшие чувства комом застревают у меня в горле. Читать дневник и сладко, и больно.

«Нет ни малейших сомнений».

Неужели она и вправду была в этом уверена? Или она просто... знала, что все идет так, как надо, когда встретила дедушку? Неужели мы с Эллиотом тоже должны были испытать... что-то вроде удара молнии, а не спокойно перейти от детской дружбы к взрослой, затем к свиданиям и свадьбе только потому, что после шести лет отношений вроде бы уже пора пожениться? Может, с нами что-то не так, если у нас не мутится от страсти рассудок и мы никуда не торопимся?

Звонит телефон, и я хватаю его, надеясь, что это мой жених.

Голос в трубке мужской и дружелюбный — но он не принадлежит Эллиоту. . .

— Здравствуйте, это Трент Тернер. Мне звонили с этого номера. Извините, что пропустил звонок. Чем могу вам помочь?

— Ой.„ ой...— все возможные фразы для вступления вылетают у меня из головы, и я просто выпаливаю: — Я нашла ваше имя в ежедневнике своей бабушки.

В трубке слышно, как на другом конце шуршат бумаги.

— У нас была назначена встреча в Эдисто? Чтобы осмотреть коттедж или что-то еще? Или дело касается аренды?

— Я не знаю, по какому поводу. Вообще-то я надеялась, что вы мне поможете. У моей бабушки проблемы с памятью. Поэтому я сама пытаюсь разобраться с записями в ее ежедневнике.

— На какой день была назначена встреча?

— Не уверена, что она вообще назначала встречу. Я думала, что она могла позвонить вам насчет продажи недвижимости. Точнее, коттеджа Майерсов,— в этой местности совершенно нормально называть дом по фамилии людей, которые жили в нем десятки лет назад. Родители моей бабушки построили дом в Эдисто для того, чтобы сбежать от горячего, душного лета на континенте. — Ее фамилия Стаффорд. Джуди Стаффорд.

Я готова к тому, что голос собеседника или его манера разговаривать изменятся: это происходит почти всегда, когда люди слышат «Стаффорд». В нашем штате нас знают все, правда, одни любят, а другие — ненавидят.

— Стафф... фор... Стаффорд...— бормочет Трент. Может, он не местный? Его акцент совсем не похож на чарльстонский. На Лоукантри тоже не похоже, но он немного растягивает слова... Может, этот парень из Техаса? В детстве я так много времени провела с детьми из разных уголков света, что хорошо разбираюсь в акцентах, как местных, так и зарубежных.

Повисает странная пауза. Голос моего собеседника

становится более настороженным.

— Я работаю здесь всего девять месяцев, но могу утверждать, что никто никогда не обращался к нам насчет продажи или найма коттеджа Майерсов. Сожалею, что не смог вам помочь,— кажется, он неожиданно хочет свернуть разговор. Почему? — Если это было в прошлом году, то, возможно, она разговаривала с моим дедом, Трентом-старшим. Но он умер месяцев десять назад.

— Ох. Примите мои соболезнования,— я неожиданно чувствую, что у нас много общего. И живет в месте, которое я всегда нежно любила.— У вас есть какие-нибудь соображения, по какому вопросу моя бабушка могла к нему обращаться?

Возникает еще одна неловкая пауза, затем он отвечает, тщательно взвешивая каждое слово.

— Вообще говоря, да. У него остались для нее кое-какие бумаги. Вот и все, что я могу вам сказать.

Во мне просыпается юрист. Я нутром чую свидетеля, который неохотно дает показания и пытается утаить информацию.

— Что за бумаги?

— Извините. Я обещал дедушке.

— Что вы обещали?

— Я должен отдать ей конверт, который он для нее оставил,— но только если она приедет за ним сама.

Меня его слова настораживают. Что, черт возьми, здесь происходит?

— Но она не в состоянии к вам приехать. Как и еще

куда бы то ни было.

— Тогда ничем не могу помочь. Извините.

С этими словами он вешает трубку.

В комнате тихо и пахнет сыростью. Я открываю глаза, затем крепко зажмуриваю их и снова открываю. Сон медленно покидает меня, поэтому я не могу четко видеть. Как в плавучей хижине, когда ночью через открытые окна ее заполняет речной туман.

Все здесь непривычное. Вместо дверей и окоп «Аркадии» пае окружают толстые каменные стены. Здесь пахнет как в кладовой, где мы складываем припасы и топливо. Запах плесени и мокрой земли заползает в нос и не желает его покидать.

Я слышу, как Ларк хнычет во сне. С той стороны, где спят они с Фери, вместо тихого шороха деревянных поддонов раздается скрип пружин.

Я моргаю и могу различить одно маленькое окошко, оно очень высоко, под самым потолком. В него проникает утренний свет, но он тусклый, затененный.

По стеклу царапают ветки куста, издавая тихий скрип. С ветки свисает наполовину обломанная, потрепанная розовая роза.

На меня обрушивается реальность. Я вспоминаю, как легла спать на пахнущую плесенью раскладушку и смотрела на розу в окошке, пока дневной свет медленно угасал, а братик и сестры вокруг начинали дышать все медленнее и глубже.

Я вспоминаю, как работница в белом платье вела мае по лестнице в подвал, мимо печи и кучи угля, в эту маленькую комнатку.

«Вы будете спать здесь, пока мы не решим, останетесь ли вы в этом доме. Никакого шума и беготни. Сидите тихо. Вам нельзя покидать кровати»,— она показала нам на пять раскладушек — точно такие же я видела в военном лагере у солдат, когда они проводили учения возле реки.

Затем она ушла и закрыла за собой дверь.

Мы все, даже Камелия, тихо забрались на раскладушки. Я была просто рада, что мы наконец-то остались одни. Ни работниц, ни других детей, которые следили за нами с любопытством, с тревогой, с грустью, с ненавистью, а кто-то провожал нас пустым взглядом, жестким и мертвым.

Все, что произошло вчера, словно кинофильм, снова и снова проигрывается у меня в голове. Я вижу «Аркадию», полицейских, Силаса, машину мисс Танн, ванную наверху. Слабость охватывает меня с ног до головы. Она поглощает меня, словно стоячая вода, горячая от летнего солнца и ядовитая для тех, кто в нее попадает.

Я чувствую себя грязной и внутри, и снаружи, и ощущение никак не связано с ванной, наполненной мутной водой, коричневой от песка и мыла со всех детей, которые пользовались ею до меня, включая моих сестер и Габиона. Нет, я снова вижу работницу, которая нависает надо мной, когда я захожу в ванную и сжимаю плечи, чтобы укрыться от ее взгляда.

— Мойся,— она указывает на мыло и тряпку.— Нет у нас времени, чтобы просто так стоять. Да разве известно вам, речным крысам, что такое скромность?

Я не знаю, что она имеет в виду и как ей ответить.

Возможно, я и не должна ничего отвечать.

— Я говорю, мойся! — рявкает она.— Думаешь, я весь день тебя буду ждать?

Я точно знаю, что не будет. Я уже слышала, как она то же самое кричала другим детям. Я слышала скулеж, хныканье и плеск, когда головы окунались в воду, чтобы смыть с них мыло. К счастью, пи один из детей семьи Фосс никогда не боялся воды. Малыши и.даже Камелия прошли через купание без особых хлопот. Я тоже так хочу, но, похоже, женщина решила сорвать на мне злость, может быть, из-за того, что я самая старшая.

Я сажусь подводой на корточки, потому что она грязная и холодная.

Работница приближается, чтобы получше меня рассмотреть, и под ее взглядом я покрываюсь мурашками.

— Похоже, ты все-таки еще не слишком взрослая и сможешь жить вместе с маленькими девочками. Хотя это ненадолго, и скоро тебя придется отправить куда-нибудь в другое место.

Я еще больше вжимаю голову в плечи и моюсь так быстро, как только могу.

Утром я все еще чувствую себя грязной из-за того, что меня так рассматривали. И надеюсь, что мы исчезнем из этого дома еще до следующего купания. .

Я хочу, чтобы маленький розовый цветок за окном исчез. Я хочу, чтобы само оно поменяло вид, стены стали деревянными, а цементный пол сгинул, растворился, пропал. Я хочу, чтобы вместо него были старые доски, стертые нашими ногами, чтобы река покачивала лодку под кроватками, а с крыльца доносились приглушенные звуки губной гармошки, на которой играет Брини.

За ночь я просыпалась не меньше десяти раз. Перед рассветом ко мне в раскладушку забралась Ферн, и провисающая материя прижала нас друг к другу так крепко, что странно, как мы вообще смогли дышать, не то что спать.

Каждый раз, проваливаясь в сон, я возвращаюсь на «Аркадию». Каждый раз, просыпаясь, я снова оказываюсь в этом месте и пытаюсь понять, почему так получилось.

«Вы будете спать здесь, пока мы не решим, останетесь ли вы в этом доме...»

Что это значит: «останемся ли мы»? Неужели они не собираются отвести нас в больницу, чтобы повидать Брини и Куини, когда мы уже помылись и переночевали? Всем нам можно будет пойти или только некоторым? Я не могу оставить малышей одних. Что, если эти люди их обидят?

Я должна защищать своих братьев и сестер, но не могу защитить даже себя.

От слез во рту становится горько. Я обещала себе, что не буду плакать. Так я только напугаю малышей. Я обещала им, что все будет хорошо, и до сих пор они в это верили, даже Камелия.

Я закрываю глаза и сворачиваюсь калачиком вокруг Ферн, слезы бегут у меня из глаз и пропитывают ее волосы. Рыдания рвутся из живота, толкаются в грудь, но я проглатываю их, будто пытаюсь сдержать икоту. Ферн сладко спит, несмотря на то, как сотрясается мое тело. Может, во сне ей кажется, что это река раскачивает ее кроватку?

«Не засыпай»,— говорю я себе. Мне нужно положить Ферн обратно в ее раскладушку, пока кто-нибудь не пришел. Нельзя нарываться на неприятности. Женщина велела нам не покидать своих кроватей.

«Еще только минутка или две. Минута-другая — и я встану и проверю, чтобы все лежали на своих местах».

Я уплываю в дремоту и просыпаюсь, ненадолго засыпаю и просыпаюсь вновь. Сердце начинает гулко стучать в ребра, когда я слышу чье-то дыхание — не наше, кого-то, кто гораздо крупнее. Мужчина. Может, это Брини?

Вместе с этой мыслью до меня долетают запахи старой смазки, травы, угольной пыли и пота. Это не Брини. Брини пахнет речной водой и небом. Летом — утренним туманом, а зимой — морозом и дымом очага.

Сознание проясняется, и я напряженно вслушиваюсь. Человек входит в комнату и останавливается. Шаги Брини звучат совсем не так.

Я накрываю Ферн с головой, надеясь, что она не проснется и не начнет шевелиться прямо сейчас. В комнате полумрак, слабый свет просачивается только через окно. Может, этот человек не заметит, что Ферн нет на ее раскладушке?

Чуть повернув голову, я краешком глаза вижу силуэт незнакомца: он крупный, намного выше и толще, чем Брини; стоит там, словно тень, ничего не говорит и не двигается. Просто стоит и смотрит.

Мне не хочется, чтобы он понял, что я не сплю; из носу течет, но сопли я не вытираю и не шмыгаю. Зачем он пришел?

Камелия ворочается в постели,

«Нет! — думаю я.— Тише!» Она проснулась? Он может увидеть, открыты у нее глаза или нет?

Человек начинает двигаться; идет, останавливается, шагает, снова останавливается. Он склоняется над постелью Ларк, дотрагивается до ее подушки. Чуть спотыкается и натыкается на деревянную раму.

Я наблюдаю за ним, чуть приоткрыв веки. Он подходит к моей раскладушке и с минуту смотрит на меня. Под моей головой шуршит подушка. Он дважды касается ее, очень аккуратно. Потом останавливается у других кроватей, затем наконец выходит и закрывает за собой дверь.

Я перевожу дух, улавливаю слабый аромат мяты и, откинув одеяло, бужу Ферн. Мы находим на подушке две белые конфетки. Они сразу же напоминают мне о Брини. Когда Брини выигрывает деньги в бильярдной или работает в плавучем театре у причала, он всегда возвращается на «Аркадию» с мятными леденцами «Бич-нат» в кармане. Они самые лучшие. Брини загадывает нам загадки и за правильные ответы дает конфетки. «Если два красных кардинала сидят на дереве, а один на земле, а три сиалии на кустике и четыре на земле, а большой старый ворон — на ограде, и еще сова — в конюшне, то сколько птиц сидит на земле?»

Чем ты старше, тем сложнее вопросы. Чем сложнее вопросы, тем вкуснее кажутся конфеты.

Запах мятных леденцов манит меня к двери: вдруг за ними притаился Брини? Но эти конфетки другие: иначе ощущаются в ладони. Я замечаю это, когда отношу Ферн вместе с карамельками на ее кровать.

Камелия быстро сует свои конфеты в рот и принимается их жевать.

Мне хочется оставить карамельки на подушках малышей, но затем я решаю их собрать: если все это увидят работницы, боюсь, нам несдобровать.

— Воровка! — Камелия подает голос в первый раз после вчерашнего мытья. Она сидит на постели, рукав слишком большой ночнушки съехал с ее плеча. После мытья одна из работниц покопалась в куче белья и отдала нам эту одежду.— Он каждому оставил по конфетке. Ты не можешь их съесть одна! Это нечестно!

— Шшшш! — Она кричит так громко, что мне кажется — дверь сейчас распахнется и разразится катастрофа. — Я оставляю их на потом, для всех.

— Ты их украла!

— Нет!— Камелия ведет себя как обычно, а по утрам у нее всегда плохое настроение. Ей тяжело просыпаться, пусть даже с мятными леденцами. Мы постоянно цапаемся, но сейчас я отступаю: слишком вымоталась.

— Я отложу их на потом, — отвечаю я. — Не хочу, чтобы из-за них мы попали в беду.

Костлявые плечи сестры уныло опускаются.

— Мы уже в беде,— ее черные волосы сбились в колтуны, словно грива дикой лошади. — Что нам делать, Рилл?

— Мы будем вести себя хорошо, и тогда они отведут нас к Брини. Не вздумай снова пытаться сбежать, Камелия. Нельзя с ними драться, поняла? Если они на нас рассердятся — они не возьмут нас к маме и папе.

Она не сводит с меня глаз, прищурившись так сильно, что становится похожа на китайцев, которые устраивают в речных городках прачечные и стирают белье в больших кипящих котлах прямо на берегу.

— Ты и правда думаешь, что они нас отведут? Прямо сегодня?

— Если мы будем хорошо себя вести,— повторяю я, надеясь, что это не ложь, хотя все возможно.

— Почему они привезли нас сюда? — Камелию мучают вопросы.— Почему просто не оставили на реке?

Мой разум беспорядочно мечется, пытаясь найти отпеты. Мне нужно объяснить это самой себе не меньше, чем Камелии.

— Мне кажется, они просто ошиблись. Они подумали, что Брини не хочет возвращаться и присматривать за нами. Но как только Брини поймет, что мы пропали, он им все расскажет. Он объяснит им, что это чья-то большая ошибка, и заберет нас домой.

— Значит, сегодня? — подбородок у нее дрожит, и она задирает вверх нижнюю губу — она всегда так делает, когда собирается драться с мальчишками.

— Думаю, да. Готова поспорить, что нас заберут сегодня.

Она шмыгает носом и вытирает его рукой.

— Я не позволю этим теткам снова повести меня в ванную, Рилл. Не позволю.

— Да что они тебе сделают, Камелия?

— Ничего,— она выпячивает подбородок.— Они больше не запихнут меня туда, вот и все,— она протягивает руку и раскрывает ладонь.— Если ты не собираешься отдавать остальным конфеты — отдай мне. Я голодная как волк.

— Мы сохраним их на потом... Если мы пойдем туда, где вчера были остальные дети, я их вытащу.

— Ты сказала, что потом за нами придет Брини.

— Я не знаю, когда именно. Я только знаю, что он придет.

Она криво усмехается, будто не верит ни единому слову, затем поворачивается к двери.

— Может, тот человек поможет нам сбежать? Тот, кто принес нам конфеты. Он наш друг?

Мне в голову приходила та же мысль. Но кто этот человек? Почему он приходил сюда? Друг он или нет; неизвестно. Но он первый, кто в доме миссис Мерфи отнесся к нам по-доброму.

— Мы подождем Брини,— говорю я.— Пока нам нужно вести себя хорошо, и потом...

Скрипит дверная ручка. Мы с Камелией одновременно падаем на раскладушки и притворяемся, что спим. Сердце гулко бьется под колючим одеялом. Кто там? Наш новый друг или другие люди? Слышали ли они наш разговор?

Ждать приходится недолго. К нам заходит женщина с каштановыми волосами и в белом платье. Я наблюдаю за ней сквозь протертую ткань одеяла. Она мощная, как дровосек, с большим животом. Вчера мы ее не видели.

У двери она хмурится, смотрит на наши постели, затем на ключи у себя в руке.

— А ну-ка все встали, бысттро, — выговор у нее такой же, как у семьи из Норвегии, чья лодка прошлым летом около месяца была пришвартована недалеко от нашей. «Бысттро», — говорит она, но я понимаю, что это значит. Не похоже, что она злится, — скорее очень устала.— Вставайте и слошите одеяла.

Мы выбираемся из постелей. Габиона мне приходится стаскивать с раскладушки, и пока я занимаюсь одеялами, он, пошатываясь, бродит вокруг, а потом плюхается на попу.

— Кто-то ешче был в этой комнате ночью, так? — женщина поднимает ключ, зажав его между пальцами.

Нужно ли рассказать ей о мужчине с леденцами? Может, ему нельзя к нам заходить? И у нас будут неприятности, если не расскажем...

— Нет, мэм. Никого не было. Только мы, — быстро отвечает Камелия.

— Мне сказали, что именно от тебя будет большче всего неприятностей,— она устремляет строгий взгляд ка Камелию, та невольно съеживается.

— Нет, мэм.

— Никто не заходил,— мне тоже приходится говорить неправду. А что мне еще делать, если Камелия уже соврала? — Разве только пока мы спали.

Женщина дергает за цепочку потолочного светильника. Он вспыхивает, а мы моргаем и щуримся от яркого света.

— Эта дверь должна быть закрытта. Она была закрытта?

— Не знаем, — снова вставляет Камелия. — Мы ее не трогали.

Женщина переводит взгляд на меня, и я киваю, затем снова начинаю прибираться в комнате. Карамельки, зажатые в ладони, мне здорово мешают, но отдать их кому-то из малышей страшно — она может заметить, — поэтому я только крепче стискиваю кулак и продолжаю неуклюже складывать одеяла. Работница смотрит сквозь меня и сопит, она явно торопится выгнать нас из комнаты.

Когда мы уходим, я вижу, что в подвале рядом с отопительным котлом, опираясь на метлу, стоит крупный мужчина. В дверце котла проделаны прорези, из-за чего тот похож на тыкву в Хэллоуин. Мужчина провожает нас взглядом. Камелия улыбается ему, и он улыбается в ответ. Зубы у него желтые и кривые, а редкие каштановые волосы свисают вокруг лица сосульками, но все равно приятно видеть его улыбку.

Может, у нас здесь появился хотя бы один друг?

— Мистер Риггс, если вам нечего делать, позаботтесь о ветке, которая ночью упала во дворе, — говорит женщина, — пока туда не вышли детти.

— Да, миссис Пулник, — уголки губ Риггса припод-нимаются, и пока миссис Пулник поднимается по лестнице, он чуть шевелит метлой, но с места не двигается.

Камелия оборачивается через плечо, и он ей подмигивает. Так нам подмигивал Брини, поэтому мистер Риггс мне тоже стал нравиться чуточку больше.

Наверху миссис Пулник ведет нас в прачечную, вытаскивает из общей кучи какие-то вещи — она зовет их «домашней одеждой», но они больше похожи на ветошь, — приказывает нам одеться и сходить в туалет. И только после этого всего нас ждет завтрак, такой же скудный и невкусный, как и ужин, которым нас кормили после купания: маленькая миска кукурузной каши. Едим мы одни, остальные уже ушли играть. Когда наши мисочки вновь сияют первозданной чистотой, поступает следующее распоряжение: отправляться во двор. Уходить с заднего двора дома и церковного двора нельзя.

— И вам запрешчено подходдить к ограде! — по пути к выходу миссис Пулник хватает Камелию и Ларкза руки. Она склоняется к нам, ее круглые красные щеки блестят от пота. — Один мальчик вчера прокопал ходт под оградой. Миссис Мерфи отправила его в чулан. Попасть в чулан — это отчень, отчень плохо. В чулане темно. Понятно?

— Да, мэм,— сипло отвечаю я, поднимаю Габби и тянусь к Ларк, чтобы увести ее: она стоит столбом, не двигаясь, а по ее щекам текут крупные слезы.— Я прослежу, чтобы они выполняли правила, пока нас не отведут к маме и папе.

Пухлые губы миссис Пулник сходятся вместе и искривляются.

— Хорошо, — говорит она.— Мудтрый выбор. Для всех вас.

— Да, мэм.

Мы торопливо выходим за дверь. Солнце кажется чудесным, огромное небо простирается между тополями и кленами, а земля у подножия ступеней прохладная и мягкая. Безопасная. Я закрываю глаза и слышу, как шелестит листва и птицы поют свои утренние песни. Я выделяю их голоса из общего шума, один за другим. Крапивник, красный кардинал, мексиканская чечевица. Те же птицы пели вчера утром, когда я проснулась в нашей маленькой плавучей хижине.

Ларк и Ферн держатся за мое платье, Габион толкается, пытаясь слезть на землю, а Камелия, недовольная тем, что мы стоим и ничего не делаем, что-то бубнит под нос. Я открываю глаза — она смотрит на высокую железную ограду двора. Рядом с той буйно разрослись жимолость, колючий остролист и азалии — они выше наших голов. В ограде виднеются только одни ворота, и они ведут на детскую площадку рядом с заколоченной церковью. Вокруг площадки возвышается такая же ограда.

Камелия слишком велика, чтобы пролезть под ней, но, похоже, она все же ищет подходящее местечко.

— Ну давай хотя бы пойдем на качели,— ноет она.— Оттуда мы сможем увидеть дорогу... и Брини, когда он за нами придет.

Мы идем через двор. Габион сидит у меня на руках, сестры, даже Камелия, которая в мгновение ока затевала драку во всех школах, в которые мы ходили раньше, послушно топают за мной по пятам. Мы здесь новенькие, и дети принимаются нас рассматривать. Мы делаем вид, что не замечаем их. Обычно нам неплохо это удается: нужно вести себя независимо, внимательно следить за своими и дать понять остальным, что если они решат связаться с одним из нас, то придется иметь дело сразу со всеми. Но тут все по-другому. Мы не знаем здешних правил. Учитель не наблюдает за детьми. Поблизости вообще не видно взрослых. Только девчонки и мальчишки, которые прекращают играть в веревочки и «цепи кованые» и пялятся на нас.

Я нигде не вижу девочку, приехавшую вместе с нами вчера. Ее братик, которого мисс Танн назвала Стиви, сидит в грязи рядом с оловянным облезлым грузовичком без одного колеса.

— Где твоя сестра? — я опускаюсь на корточки, из-за веса Габиона теряю равновесие и, чтобы не упасть, упираюсь рукой в землю.

Стиви пожимает плечами, а его карие глаза наполняются влагой.

— Пойдем с нами? — предлагаю я ему.

— А с ним-то чего возиться? — ворчит Камелия, но я советую ей прикрыть рот.

Стиви, надувает губки, кивает и тянет ко мне ручки. На одной вспух большой след от укуса, и я гадаю, кто мог его так цапнуть. Я подхватываю малыша и с трудом поднимаюсь. Он старше Габиона, но весит примерно столько же. Худенький мальчик.

Из тени возле колодца на нас смотрят две девочки — они расчистили кусочек земли от старых опавших листьев и теперь возятся там с погнутой оловянной посудой.

— Хотите с нами играть? — спрашивает одна.

— Отстань, — огрызается Камелия. — У нас нет времени, Мы пойдем на церковный двор и будем ждать папу.

— Вас туда не пустят,— девочки возвращаются к игре, а мы шагаем дальше.

Из-под остролиста, разросшегося возле бывших церковных ворот, нам навстречу выскакивает рыжий парень. Оказывается, у них тут тайное место. Четверо или пятеро мальчишек сидят вокруг колоды карт, один вырезает из дерева копье перочинным ножом. Он искоса смотрит на меня и пальцем проверяет острие.

Рыжий, скрестив руки на груди, загораживает вход.

— Ты идешь сюда,— он, словно у него есть право мной командовать, дергает головой в сторону остролиста, — и тогда они будут играть там.

Мне ясно, чего он хочет. Он хочет, чтобы я сидела с ними под кустами, а если нет — моим сестрам и братику нельзя будет пойти на церковный двор.

К лицу приливает жар. Я чувствую, как пульсирует кровь. Что он задумал?

Камелия выражает мои мысли вслух.

— Мы никуда с тобой не пойдем,— она широко расставляет ноги и задирает подбородок, хотя едва достает парню до груди. — Ты нам тут не начальник.

— Я не с тобой разговариваю, замарашка. Ты знаешь, что ты страшная, как гончая псина? Я говорю с твоей хорошенькой сестрой.

Камелия выпучивает глаза. Она в бешенстве.

— Не страшнее тебя, морковная голова. Мама, небось, плакала, когда тебя родила? Спорим, что да!

Я отдаю Габби Ферн. Малыш Стиви не хочет отпускать меня, его ручки крепко обвивают мою шею. Но если начнется драка, ребенок на шее мне только помешает, Рыжий парень скорее всего крепче, чем мы с Камелией, вместе взятые, а если сюда подтянется вся банда, то мы окажемся в большой беде. Взрослых в окрестностях не видно, а у одного из этих мерзких хулиганов есть нож.

Рыжий раздувает ноздри и раскидывает руки. Начинается. Камелия сделала ставку, по которой мы не сможем расплатиться. Этот паршивец почти на полфута выше меня, а я высокая.

Мысли в голове скачут, словно весной белка по веткам. «Давай, думай. Придумай что-нибудь».

«Шевели мозгами, Рилл, — будто наяву, я слышу голос Брини, — и ты сможешь выбраться почти из любой передряги».

— У меня есть мятные карамельки,— выпаливаю я и лезу в карман только что выданного мне платья.— Можешь забирать все, но взамен ты нас пропустишь.

Парень задирает подбородок и недобро щурится на меня.

— Где ты взяла конфеты? Сперла?

— Не твое дело! — говорить мне трудно — Стиви вцепился в шею мертвой хваткой.— Так ты пропустишь нас или нет?

— Давай карамельки,— остальные хулиганы уже выползают из своего укрытия, рассчитывая получить свою долю.

— Это наши конфеты! — встревает Камелия.

— Тише,— я вытаскиваю карамельки. Они немного запачкались, пока я таскала их в кулаке, но не думаю, что мальчишек это заботит.

Рыжий разжимает ладонь, и я опускаю в нее конфету. Он поднимает ее так близко к лицу, что глаза сходятся к переносице и он становится похож на дурачка из речного поселка. Медленная, насмешливая улыбка расплывается по его лицу. Один зуб спереди у него сломан.

— Тебе дал их старый Риггс?

Я не хочу накликать беду на человека в подвале. Он единственный был добр к нам.

— Не твое дело.

— Он наш друг! — Камелия не способна держать язык за зубами! Или она думает, что отпугнет мальчишек, если те узнают, что к нам хорошо относится взрослый мужчина?

Но рыжий просто ухмыляется. Он наклоняется ко мне, к самому уху, так что я чувствую противный запах из его рта и тепло его щеки на своей коже.

— Не позволяй Риггсу застать тебя одну. Ты точно не захочешь узнать, каким он может быть «другом», — шепчет он.

 Испанский мох ниспадает с деревьев; нежный и изящный, словно кружево на свадебной фате. Голубая цапля взлетает с солончака, вспугнутая шумом моей машины. Ее полет поначалу кажется неуклюжим — ей нужно освоиться в воздухе, почувствовать крылья. Она тяжко ими хлопает, затем наконец ловит воздушный поток и не торопится вновь опуститься на землю.

Мне знакомо это чувство. Две недели я пыталась ускользнуть из города и отправиться на Эдисто-Айленд. Но со всеми запланированными встречами и пресс- конференциями и неожиданным ухудшением состояния отца это было невозможно.

Последние шесть дней я провела в кабинетах врачей, держа мать за руку, пока мы пытались разобраться, почему после операции, которая должна была устранить рак и внутренние кровотечения, у папы снова началась анемия и такая страшная слабость, что он едва держался на ногах. После бесконечных анализов врачи вроде бы установили причину. Решение оказалось простым: лапароскопическая операция, которая позволит залатать лопнувшие сосуды в пищеварительной системе. Проблема, совсем не связанная с раком. Не нужно ложиться в больницу. Быстро и просто.

Вот только совсем непросто осуществить такое, если пытаешься скрыть свои проблемы от целого мира, а отец настаивает на том, чтобы о «мелких неполадках со здоровьем» знали только самые близкие люди. Лесли полностью с ним согласна. Она сообщила прессе, что сенатор сильно отравился, но за ближайшие несколько дней восстановится полностью.

Моя старшая сестра, Мисси, вызвалась присутствовать на нескольких благотворительных мероприятиях, которые нельзя было отменить.

— Ты выглядишь уставшей, Эвс,— сказала она.— Почему бы тебе не отдохнуть немного, раз уж Лесли почти полностью очистила ваш график? Съезди к Эллиоту. Мы с Эллисон сможем проследить за тем, что творится в Дрейден Хилле.

— Спасибо... но... ладно, ты уверена?

— Езжай. Обсуди с ним свадьбу. Может, сумеешь его убедить, чтобы он уступил своей маме.

Я ничего ей не сказала, но мы с Эллиотом почти не обсуждали свадьбу, не считая пары скомканных разговоров. У нас слишком много более важных дел.

— Эллиоту пришлось улететь в Милан на встречу с клиентом, но я подумываю съездить в наш старый дом в Эдисто. Кто из наших был там в последний раз?

— Мы со Скоттом брали туда детей на несколько дней... Ой... слушай, это ведь было еще прошлой весной. Однако обслуживающая организация держит дом в прекрасном состоянии. Он должен быть вполне готов к твоему приезду. Съезди туда, отдохни немного.

Я начала паковать чемодан еще до того, как она попросила передать привет пляжу. По дороге я завернула в дом престарелых, чтобы нанести давно откладываемый визит Мэй Крэндалл, но местный сотрудник рассказал мне, что старушку положили в больницу с респираторной инфекцией. Он не знал, насколько сильно она больна и когда вернется.

Это значит, что загадочные документы в Эдисто — мой единственный ключ к разгадке, по крайней мере пока, Трент Тернер больше не отвечает на мои звонки — и точка. Все, что мне остается, — встретиться с ним лично. Мысли о конверте, который хранится у него, преследуют меня целыми днями. В воображении постоянно прокручиваются возможные варианты событий, в которых он играет разную роль. Порой мне представляется, что он — шантажист, который разузнал ужасную правду о моей семье и продал информацию о ней политическим противникам отца и потому не отвечает на мои звонки. В другой раз я думаю, что Трент-старший — мужчина с фотографии Мэй Крэндалл. А беременная женщина, которую он прижимает к себе, — это моя бабушка, у которой была тайная жизнь до встречи с моим дедушкой. Подростковая влюбленность. Скандал, который пришлось скрывать на протяжении нескольких поколений.

Она отдала ребенка на усыновление, и он с тех пор живет где-то в другом месте. А сейчас наш непризнанный наследник хочет заполучить свою долю семейных денег или еще что-нибудь.

Все эти сценарии казались мне дикими, но не сказать, чтобы совсем необоснованными. Я многое узнала, читая бабушкины ежедневники между строк. Браслет со стрекозами тоже оказался как-то связан с Эдисто. «Прекрасный подарок для прекрасного дня в Эдисто,— так там сообщалось про него.— Только мы».

«Только мы» — эти слова не давали мне покоя. На предыдущей странице бабушка писала, что получила письмо от дедушки, который на неделю забирал детей в горы, чтобы с ними порыбачить.

«Только мы...»

Но кто? Кто покупал ей подарки в Эдисто в 1966 году?

Моя бабушка в течение многих лет часто приезжала сюда одна, но на острове обычно не оставалась в одиночестве — из дневников это было вполне понятно.

Неужели у нее был роман на стороне?

Передо мной уже вырастает мост через реку Дохо, а от дурных мыслей сводит живот. Не может такого быть. Не считая постоянного давления из-за публичности, моя семья всегда была известна прочными браками. Бабушка очень любила дедушку. Кроме того, бабушка Джуди — честнейший человек. Она опора общества и верная прихожанка методистской церкви. Она никогда-никогда не стала бы что-то скрывать от своей семьи.

Если только этот секрет не мог нам навредить.

Именно это меня и пугает.

Вот почему я не могу позволить, чтобы непонятно где находился конверт с какими-то страшными тайнами, на котором написано имя моей бабушки.

— Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать,— шепчу я соленому воздуху.— Что тебе было нужно от моей бабушки, Трент Тернер?

Последние несколько недель, проводя долгие часы ожидания в машинах и в приемных у врачей, я по крохам собирала информацию о Тренте Тернере-старшем и Тренте Тернере-младшем, дедушке и отце того Трента, с которым говорила по телефону. Он, получается, Трент Тернер-третий. Меня интересовали их связи в политических кругах, возможное криминальное прошлое и, конечно, зацепки, которые позволили бы объяснить связь этих мужчин с бабушкой. Я использовала все любимые прокурорские приемы. Но, к сожалению, ничего очевидного я так и не нашла. Некролог в Чарльстонской газете семимесячной давности сообщал, что Трент Тернер-старший всю жизнь прожил в Чарльстоне и на Эдисто-Айленде и был владельцем

«Агентства недвижимости Тернера». Простой обыватель. Ничего особенного. Его сын, Трент Тернер-младший, женат, живет в Техасе и владеет там агентством недвижимости.

Трент Тернер-третий тоже ничем особо не выделялся. Отлично играл в баскетбол в университете Клемсон. До недавнего времени занимался коммерческой недвижимостью, в основном в Нью-Йорке. В местном пресс-релизе несколько месяцев назад была заметка, что он оставил городскую жизнь, чтобы возглавить дедушкину фирму в Эдисто.

Мне остается только недоумевать, почему человек, который продавал высотки в большом городе, неожиданно переезжает в захолустье вроде Эдисто и начинает заниматься пляжными коттеджами и арендой загородных домов.

Скоро я это выясню. Я узнала его рабочий адрес. Так или иначе, но я планирую покинуть офис «Агентства недвижимости Тернера» с конвертом для бабушки и со всем его содержимым, что бы в нем ни лежало.

Но, несмотря на поселившуюся внутри тревогу, когда я съезжаю с островной части моста и продолжаю свой путь мимо маленьких, потрепанных морем домиков — дач, магазинов и фирмочек,— разбросанных среди сосен и дубов, на меня начинает действовать магия Эдисто. Над головой простирается безупречно голубое небо.

Остров ничуть не изменился с тех пор, как я его помню. Он пробуждает мирные, добрые чувства, вызывает ощущение нехоженых дорог. Не просто так местные жители называют его «ленивым островом». Древние дубы низко склоняются над дорогой, будто стремятся закрыть ее от внешнего мира. Увитые мхом деревья отбрасывают глубокие тени на небольшой внедорожник, который я взяла для поездки из конюшни Дрейден Хилла. Проселочные дороги в Эдисто немного ухабистые, и, кроме того, не слишком-то разумно разъезжать тут на BMW, если учесть, что содержимое конверта может быть использовано для шантажа.

Здание «Агентства недвижимости Тернера» легко найти. Оно необычное, но без излишней претенциозности — кажется, ему нравится просто быть собой, старомодным коттеджем цвета морской синевы всего в нескольких кварталах от моря, на Джангл-роуд. «Агентство» кажется мне смутно знакомым, но ребенком, разумеется, я никогда не заходила туда.

Когда я глушу двигатель и пересекаю припорошенную песком парковку, то понимаю, что завидую человеку, к которому приехала сюда. Я тоже хотела бы работать в таком месте. И даже могла бы здесь жить. Просыпаться каждое утро, чтобы провести еще один день в раю. Сюда доносится смех с пляжа и плеск волн, а над верхушками деревьев реют разноцветные воздушные змеи, которых поддерживает в воздухе постоянный морской бриз.

Две маленькие девочки бегут по улице и держат в руках палочки с длинными красными лентами. Мимо проезжают три смеющиеся женщины на велосипедах. Им я тоже завидую и думаю: «Почему я не приезжала сюда почаще? Почему мне никогда не приходило в голову позвонить сестрам или матери и сказать: “Давайте просто рванем из города и немного погреемся на солнышке. Надо же нам иногда устраивать девичники, правда?”»

Почему мы с Эллиотом никогда сюда не приезжали?

Ответы отдают горечью, поэтому я не пережевываю их слишком долго. Наши ежедневники забиты множеством других дел. Вот в чем причина.

Но кто выбирает, что для нас важно? Пожалуй, мы сами.

Но часто кажется, что у нас просто нет выбора. Если мы не будем постоянно укреплять наши бастионы, ветер и непогода подточат их и разрушат все, что достигнуто десятками предыдущих поколений. Достойная жизнь требует больших усилий на ее поддержание.

Поднимаясь по ступеням крыльца «Агентства недвижимости Тернера», я делаю глубокий вдох, чтобы настроиться на разговор. На табличке на двери написано: «Входите, мы открыты», и я вхожу. Колокольчик своим звоном объявляет о моем прибытии, но за стойкой в приемной никого нет.

Комната обставлена стульями с красочной виниловой обивкой. Кулер для воды с бумажными стаканчиками ждет клиентов. На газетных стойках — бесконечные рекламные проспекты. Машина для приготовления попкорна напоминает мне, что я пропустила обед. Стены вестибюля увешаны прекрасными фотографиями острова, а верхнюю часть стойки в дальней от входа части помещения украшают детские рисунки и снимки счастливых семей на фоне их новых домов рядом с пляжем. Прошлое и настоящее перемешано случайным образом. Некоторые из черно-белых фотографий, похоже, сохранились еще с пятидесятых годов прошлого пока. Я рассматриваю их, пытаясь отыскать свою бабушку. Но ее там нет.

— Здравствуйте! — зову я, потому что из дверей и коридоре, который отлично видно из-за стойки, никто не выходит.— Есть тут кто-нибудь?

Может, все сотрудники решили устроить себе ланч на свежем воздухе? В доме дарит мертвая тишина.

Мой желудок урчит при мысли о воздушной кукурузе.

Я уже готова совершить набег на автомат для ее изготовления, но тут открывается задняя дверь. Я быстро кладу пакет для попкорна на место и поворачиваюсь к стойке.

— Привет! Я не знал, что тут кто-то есть,— я узнаю Трента Тернера-третьего, потому что видела в сети его фотографию — но она была сделана издалека, в полный рост на фоне здания фирмы, на ней он бородатый, с бейсболкой на голове. Тот снимок был явно неудачным. Сейчас Тернер гладко выбрит, одет в брюки защитного цвета, поношенные мокасины на босу ногу и футболку-поло, которая отлично на нем сидит. Он выглядит так, словно собрался посидеть где-нибудь за столиком в летнем кафе или сняться для рекламного проспекта, изображающего повседневную жизнь. У него голубые глаза и чуть взъерошенные светлые волосы песочного оттенка, они будто намекают, что их обладатель живет рядом с пляжем.

Он идет ко мне по коридору, пытаясь удержать несколько пакетов с едой на вынос и стакан с напитком. Я понимаю, что с жадностью смотрю на них и даже улавливаю запахи креветок и картофеля-фри. Желудок снова издает протестующие звуки.

— Извините, я... тут никого не было,— я показываю рукой на дверь.

— Я сбегал за обедом,— он кладет еду на стойку, оглядывается в поисках салфеток, затем решает вытереть пролитый соус листом бумаги для принтера. Наше рукопожатие немного липкое, но дружественное.

— Трент Тернер,— представляется он непринужденно и улыбается.— Чем могу помочь?

Улыбка сразу располагает меня к нему. Он улыбается так, будто знает, что людям приятно с ним общаться. Он похож... думаю, он похож на честного человека.

— Я звонила вам пару недель назад, — нет смысла сразу начинать с имен.

— Аренда или купля - продажа ?

— Что?

— Недвижимость. Мы же говорим о сдаче в аренду или о списках доступной недвижимости? — похоже, он перебирает в памяти варианты. Но кроме того, я чувствую заинтересованность иного рода. Какую-то... искру.

И ловлю себя на том, что улыбаюсь ему в ответ.

И сразу чувствую себя виноватой. Должна ли женщина после помолвки, даже если она пока одна, так реагировать на другого мужчину? Может, это просто потому, что мы с Эллиотом в последние недели так мало общались? Он был в Милане. При такой разнице в часовых поясах тяжело выбрать время для разговора. Он сосредоточен на работе, а я — на семейных проблемах,

— Ни то ни другое,— я решаю, что откладывать знакомство нет смысла. То, что Трент Тернер оказался симпатичным и приятным парнем, ничего не меняет.—

Я звонила вам по поводу того, что обнаружила в доме своей бабушки, похоже, наша едва зародившаяся дружба обречена на быструю гибель. — Я Эвери Стаффорд. Помнится, вы говорили, что у вас есть конверт, адресованный моей бабушке, Джуди Стаффорд? Я пришла, чтобы его забрать.

Его отношение мгновенно меняется. Мускулистые руки скрещиваются на накачанной груди, и стойка становится столом переговоров между враждующими сторонами.

Он выглядит раздосадованным. Даже очень.

— Сожалею, но вы зря проделали такой долгий путь. Я вам уже сказал, что не могу отдать эти документы никому, кроме людей, которым они адресованы. Даже членам семьи.

— У меня есть полномочия вести дела от ее имени, — я уже достаю бумаги из большой сумки. У меня юридическое образование, а отец и мать слишком заняты вопросами здоровья, поэтому именно мне было поручено заниматься документами бабушки. Я разворачиваю доверенность и показываю ему нужные страницы, но он протестующе поднимает ладонь.— Она не в состоянии сама решать такие вопросы. Поэтому я уполномочена...

Он отмахивается от предложения, даже не взглянув в бумаги.

— Это не юридический вопрос.

— Юридический — если касается ее писем.

— Это не письмо. Это скорее... завершение старых дел моего деда,— он явно пытается уйти от ответов на мои наводящие вопросы; отводит глаза и принимается смотреть в окно, за которым раскачиваются пальмы.

— Тогда, значит, дело касается коттеджа в Эдисто? — все-таки это агентство по продаже и аренде недвижимости, но тогда к чему разводить такую секретность?

— Нет.

Его ответ до обидного краток. Обычно, когда свидетель слышит неправильное предположение, в его ответе можно усмотреть хотя бы намек на правильное.

Очевидно, что у Трента Тернера есть опыт переговоров. У меня складывается впечатление, что он уже с кем-то спорил по точно такому же вопросу. Недаром он сказал «документы» и «люди» — во множественном числе. Неужели другие семьи тоже у него в заложниках?

— Я не уеду, пока не докопаюсь до правды.

— Там есть попкорн,— от его попытки пошутить у меня сводит желудок.

— Это не шутка.

— Да я понял,— в первый раз за все время он вроде бы немного сочувствует моему положению. Он опускает руки, затем проводит пальцами по волосам. Густые коричневые ресницы прикрывают глаза. Морщинки, причина появления которых — затяжной стресс, сетью собираются вокруг них, свидетельствуя о том, что когда-то его жизнь была более напряженной, чем сейчас.— Знаете, я ведь дал обещание своему дедушке... на его смертном одре. И поверьте мне — так будет лучше для всех.

Я не доверяю ему. Вот в чем дело.

— Тогда, если не будет другого выхода, я буду добиваться получения письма в судебном порядке.

— Попытаетесь отсудить документы моего деда? — язвительный смешок показывает, что Тернер не воспринимает мои угрозы всерьез.— Удачи. Они были его частной собственностью. А теперь принадлежат мне. На этом вам следовало бы успокоиться.

— Нет — если они способны навредить моей семье.

Выражение его лица подсказывает мне, что я недалека от истины. Мне становится плохо. У моей семьи есть темный, тщательно спрятанный секрет. Что же это может быть?

Трент тяжело вздыхает.

— Просто... Так действительно будет лучше. Вот и все, что я могу вам сказать.

Звонит телефон, и Трент Тернер берет трубку в надежде, что постороннее вмешательство заставит меня уйти. У человека на другом конце линии миллион вопросов о ценах на аренду жилья на пляже Эдисто и развлечениях на острове. Трент рассказывает обо всем, от рыбалки на морского барабанщика до поиска костей ископаемого мастодонта и древних наконечников стрел на пляже. Он вспоминает прекрасные истории о богатых семьях, селившихся на Эдисто до Гражданской войны. Он говорит о крабах-скрипачах, солончаках и о сборе устриц.

Он кладет в рот жареную креветку и смакует ее, слушая собеседника. Повернувшись спиной ко мне, он опирается на стойку.

Я возвращаюсь к своему месту возле двери, сажусь на край стула и сверлю взглядом его спину, пока он возносит бесконечные хвалы заливу Ботани. Похоже, что он решил подробно описать каждый дюйм заповедника в четыре тысячи акров. Я постукиваю ногой, барабаню пальцами по стулу. Он делает вид, что не обращает внимания, но я замечаю, что он следит за мной краем глаза.

Я вытаскиваю телефон и проверяю почту. На худой конец, я могу пролистать ленту в Instagram или потратить время на те свадебные идеи, которые моя мама и Битси хотели показать мне на Pinterest.

Трент склоняется над компьютером, ищет информацию, говорит об аренде и датах.

Клиент наконец назначает время и место своего идеального отпуска. Трент признается, что он лично не занимается бронированием, а его секретарши сегодня нет, у нее заболел ребенок, но он напишет ей, и она позаботится о подтверждении аренды.

Наконец, после получасовой болтовни, он выпрямляется во весь рост и смотрит в мою сторону. Мы прожигаем друг друга взглядами. Похоже, что он может потягаться со мной в упрямстве. К несчастью, он сможет продержаться дольше меня. У него есть еда.

Завершив звонок, он постукивает пальцем по губам, качает головой и вздыхает.

— Неважно, сколько времени вы здесь проторчите. Ничего не изменится, — он начинает терять терпение. Что-нибудь да изменится — я уже заставляю его нервничать.

Я спокойно подхожу к машине для попкорна, насыпаю воздушную кукурузу в пакетик и беру воду из кулера.

Обеспечив себя всем необходимым, я возвращаюсь на место.

Он поворачивает офисное кресло к компьютеру, садится и исчезает за картотечным шкафом с четырьмя выдвижными ящиками.

Как только попкорн попадает в желудок, тот немедленно издает громкое урчание.

На краю стойки неожиданно появляется корзинка с креветками. Сильные пальцы толкают ее ко мне, но их обладатель не произносит ни слова. Его доброта заставляет меня ощутить свою вину, а чтобы меня добить, Трент ставит на стойку еще и нераспакованную газировку. Я точно испортила ему замечательный день.

Я зачерпываю пригоршню креветок и возвращаюсь на место. Оказывается, жареные креветки и чувство вины замечательно сочетаются.

Щелкают клавиши компьютера. Из-за шкафа раздается еще один вздох. Время идет. Протестующе скрипит кресло, будто Трент в изнеможении откидывается на его спинку.

— У вас, Стаффордов, разве нет для таких дел специальных людей?

— Вообще-то есть. Но не для этого случая.

— Я уверен, что вы привыкли добиваться своего.

Его намек ранит меня. Я всю жизнь борюсь за то, чтобы окружающие люди не думали, что все мои заслуги — это хорошенькая светловолосая головка и фамилия «Стаффорд». А теперь, со всеми спекуляциями в прессе насчет моего политического будущего, я невероятно устаю от подобных суждений. Одна только фамилия не помогла бы мне с отличием закончить юридический факультет Колумбийского университета.

— Спасибо, но мне пришлось поработать, чтобы добиться того, что у меня есть.

— Пффф!

— Я не прошу об особом отношении и не жду, что ко мне будут так относиться.

— Значит, я вполне могу вызвать полицию, чтобы они выставили вас из моей приемной, — как я поступил бы с любым другим человеком, который оккупировал мой кабинет и не желает его покидать, несмотря на мои настойчивые просьбы?

Креветка и попкорн встают мне поперек горла. Он же не...или сделает? Я живо представляю себе заголовки газет. Лесли лично вздернет меня на ближайшем столбе.

— И часто такое случается?

— Нечасто, если только кто-нибудь не обопьется пива на пляже. Но в Эдисто так не принято. Это спокойное место.

— Да, я знаю. И мне кажется, отчасти по этой причине вы бы не хотели впутывать в это дело полицию.

— Отчасти?

— Я думаю, вы в курсе, что есть люди, которые без колебаний стали бы шантажировать мою семью информацией, которая сможет нам навредить... если бы у них была такая информация. И вот это уже незаконно.

Трент мгновенно вскакивает с кресла, и я тоже оказываюсь на ногах. Мы стоим по обе стороны стойки, словно генералы враждующих армий. Тут уж не до манер!

— Ты всего в шаге от встречи с полицией Эдисто-Бич.

— Что связывало твоего деда с моей бабушкой?

— Это не шантаж — если именно к этому ты клонишь. Мой дед был честным человеком.

— Зачем он оставил для нее конверт?

— У них были общие дела.

— Что за дела? Почему она о них ничего никому не говорила?

— Может быть, она считала, что это ради вашего же блага.

— Она приезжала сюда, чтобы... с кем-то встречаться? И он об этом узнал?

Он отшатывается, скривившись.

— Нет!

— Тогда расскажи! — я будто снова в зале суда, и у меня только одна цель — докопаться до истины. —

Отдай мне конверт!

Он бьет ладонью по стойке, сотрясая все, что на ней стоит, затем огибает ее и устремляется ко мне. Несколько шагов — и мы оказываемся лицом к лицу. Я изо всех сил тянусь вверх, а он все равно нависает надо мной. Но меня так просто не запугать. Мы решим пот вопрос. Здесь и сейчас.

Звонит колокольчик на двери, но мы его почти не замечаем. Я вижу только голубые глаза и стиснутые зубы.

— Фух! А снаружи-то жарковато. Есть тут у вас попкорн? — Я бросаю взгляд через плечо, и вижу, что в дверях стоит человек в официальной униформе — из технического обслуживания или, возможно, из охотничьего управления — и переводит взгляд с меня на Трента Тернера и обратно.— Ой... я не знал, что у тебя гости.

— Заходи и угощайся, Эд, — Трент встречает гостя с дружелюбным энтузиазмом, который сразу испаряется, когда он поворачивается в мою сторону и добавляет: — Эвери уже собирается уходить.

Только через две недели я узнаю, что все дети тут — подопечные Общества детских домов Теннесси. Правда, когда я в первый раз слышу это слово из уст миссис Мерфи, которая разговаривает по телефону, смысл его мне неизвестен. И спросить я не могу, потому что знать, о чем она с кем-то беседует, мне не положено. Но я обнаружила, что, спрятавшись под разросшимися возле дома кустами азалии, можно подобраться достаточно близко к ее кабинету и услышать много важных для нашего выживания вещей: сетка на окнах отлично пропускает звук.

— Разумеется, все наши дети — подопечные Общества детских домов Теннесси, Дорта. Я понимаю трудности, с которыми столкнулась ваша невестка. В печали многие мужчины припадают к бутылке... и обращают внимание на других женщин. Для жены это настоящее испытание. Ребенок улучшит атмосферу в семье и поможет решить все проблемы. Отцовство меняет мужчин. Я уверена, что не будет никаких трудностей, если вы внесете оплату целиком. Да... да... конечно, все можно устроить быстро. Сюрприз к годовщине свадьбы.

Как мило! Если бы я могла прямо сейчас отдать вам ребенка, Дорта,— разумеется, я не колебалась бы ни минуты. У меня как раз есть несколько чудных маленьких ангелочков. Но все решения принимает мисс Танн. Мне платят только за уход за детьми и...

Теперь значение нового слова мне понятно. «Подопечные» — это дети, за которыми не пришли родители. Мои здешние знакомые говорят, что если родители не забирают отсюда ребенка, то мисс Танн отдает его другим людям, и те уводят его к себе домой. Иногда ребенок остается у них насовсем, иногда они возвращают его обратно. Мне кажется, что я больше не видела старшую сестру Стиви с самого момента нашего приезда сюда потому, что мисс Танн кому-то ее отдала. Шерри была «подопечной». Но проверить свои подозрения и не могу: разговаривать на эту тему нам запрещено, и задавать подобные вопросы небезопасно.

Нам повезло, что мы не такие, как сестра Стиви. У нас есть Брини, он заберет нас, как только Куини станет лучше. Правда, я думала, это произойдет быстрее, расспрашивала работниц, но те только цедят сквозь зубы, что нам нужно хорошо себя вести, иначе мы останемся тут надолго. Представить что-нибудь хуже этого я не могу, и потому старательно приглядываю за младшими. И прячусь под окнами миссис Мерфи. Я стала это делать, надеясь услышать что-нибудь про Брини.

Я очень рискую — нам строжайше запрещено подходить к клумбам миссис Мерфи. Если она узнает, что я подслушиваю ее телефонные звонки и разговоры с посетителями на крыльце... Я примерно представляю, что может со мной произойти.

Она подходит к шторам, и сквозь кусты азалий и вижу, как она выдыхает сигаретный дым. Он густым облачком плывет во влажном воздухе, словно джинн из лампы Аладдина, и мне хочется чихнуть. Я зажимаю нос и рот ладонью, и ветви шевелятся. Сердце, словно молот, начинает биться в ребра.

— Миссис Пулник! — кричит она.— Миссис Пулник!

Я холодею. «Не беги. Не беги!» — повторяю я себе.

Снаружи в коридоре слышны быстрые шаги.

— Что такое, миссис Мерфи?

— Скажи Риггсу, пусть разложит яд под азалиями. Эти чертовы кролики снова хозяйничали на моем газоне.

— Я немедленно порутчу ему это задание.

— И пусть подметет во дворе и уберет ветки. Скажи, чтобы взял в помощники мальчиков постарше, кого сочтет нужным. Завтра приезжает мисс Танн. Я хочу, чтобы все выглядело прилично.

— Да, миссис Мерфи.

— Что с теми детьми, которые в больничной комнате? Особенно меня интересует тот маленький мальчик с фиалковыми глазами. Мисс Танн хочет его видеть. Она обещала его заказчикам в Нью-Йорке.

— К несчастью, он отчень плох. Ешче он отчень худой. Ест только немного кукурузной каши. Боюсь, он не сможетт куда-то поехать.

— Мисс Танн это не понравится. Мне тоже это не нравится! Эти маленькие отбросы, выращенные на задворках и R канавах, должны быть покрепче!

— Да, это правда. Девотчка там тоже отчень слабая. Уже два дня отказывается есть. Нужно вызвать докттора, да?

— Нет, разумеется, не нужно! Боже правый, зачем звать доктора из-за какого-то поноса? У детей все время бывает расстройство желудка. Дайте ей немного имбиря. Должно помочь.

— Как вам будет угодно.

— Как поживает малыш Стиви? Он примерно того же роста, как мальчик в больничке. Старше, но возраст можно поменять. Какого цвета у него глаза?

— Карие. Но он постоянно мотчит постель. И не говорит ни етдиного слова. Я не думаю, что он устроитт клиента.

— Это нехорошо. Если он снова намочит постель — привяжите его, и пусть остается в ней на целый день. Несколько волдырей послужат ему уроком. Но в любом случае для этого заказа не подходят карие глаза. Голубые, зеленые или фиалковые — цвет оговаривался особо. Никаких карих.

— Робби?

Мне перехватывает горло. Робби — так они называют моего младшего братика. Больше в доме нет никого по имени «Робби».

— Боюсь, что нет. Все пятеро должны быть готовы к особому событию — показу детей.

Я проглатываю жгучий комок, и он проваливается куда-то в желудок. Показ детей. Кажется, я уже знаю, что это означает. Несколько раз я видела, как сюда приходили родители. Они ждали на крыльце, а работницы выводили к ним детей — чистых, красиво одетых и причесанных. Родители приносили подарки, обнимали сыновей и дочек и плакали, когда им приходилось уйти. Наверное, это и есть «показ детей».

«Брини скоро придет повидаться с нами».

Эта мысль радует и одновременно тревожит меня. На прошлой неделе пришел мужчина, чтобы навестить своего маленького сына, а миссис Мерфи сообщила ему, что мальчика здесь уже нет.

— Его усыновили. Мне очень жаль,— вот что она сказала.

— Он должен быть здесь! — спорил с ней мужчина. — Лонни Кемп. Он мой, я не отдавал его на усыновление. В детском доме просто временно заботились о нем, пока я не встану на ноги!

Миссис Мерфи не проявила ни капли сочувствия, даже когда мужчина не выдержал и зарыдал.

— В любом случае его здесь уже нет. Семейный суд счел, что так будет лучше. Его отдали родителям, которые смогут обеспечить ему хорошее будущее.

— Но он мой сын!

— Не нужно быть таким эгоистом, мистер Кемп. Что сделано, то сделано. Подумайте о ребенке. Он вырастет в условиях, которые вы никогда не смогли бы ему обеспечить.

— Он мой сын...

Мужчина, рыдая, упал на колени прямо на крыльце.

Миссис Мерфи спокойно вернулась в дом и закрыла дверь. Немного позже мистер Риггс поднял мужчину, проводил до дороги и усадил в его грузовик. Мужчина просидел в нем весь день: он смотрел на двор, тщетно пытаясь увидеть своего мальчика.

Меня беспокоит, что Брини может прийти за нами и оказаться в такой же ситуации. Вот только Брини не будет стоять на крыльце и плакать. Он ворвется внутрь, и тогда произойдет что-нибудь ужасное. Мистер Риггс — здоровяк. А у мисс Танн знакомые в полиции,

— Постарайтесь как можно лучше ухаживать за малышом в комнате для больных, — говорит миссис Мерфи. — Сделайте ему хорошую горячую ванну, дайте мороженого. Или имбирного печенья. Немного побалуйте его. Я попрошу мисс Танн отсрочить заказ на день или два. Я хочу, чтобы он хорошо перенес путешествие. Понятно?

— Да, миссис Мерфи, — миссис Пулник шипит эти слова сквозь стиснутые зубы, из чего я заключаю, что совсем не хочу сегодня попасться под кустами азалий. Когда она в таком настроений, лучше убежать подальше и спрятаться в укромном месте, потому что она будет искать, на ком бы выместить злость.

Последнее, что я слышу, — как миссис Мерфи пересекает комнату и кричит в коридор:

— И не забудьте об отраве для этих кроликов!

Я беру сломанную ветку и начинаю тихо ворошить листья, скрывая свои следы, чтобы мистер Риггс не узнал, что я тут была, и не рассказал об этом миссис Пулник.

Но не это пугает меня больше всего. Гораздо страшнее, если мистер Риггс вообще узнает, что сюда кто-то ходит. Чтобы пробраться под азалии, нужно пройти мимо дверей в подвал. Риггс не закрывает их и, если захочет, может затащить туда кого угодно. Никто не рассказывает, что происходит с теми, кто попал туда, даже старшие мальчишки. «Если будешь болтать,— говорят они,— Риггс найдет тебя, сломает тебе шею и скажет, что ты просто упал с дерева или оступился на лестнице. Потом они отвезут твое тело в болото и скормят аллигаторам — и больше о тебе никто никогда не услышит».

Рыжий Джеймс со сломанным зубом пробыл здесь достаточно долго и видел это своими глазами. Мы даем ему мятные карамельки, а он иногда рассказывает нам о правилах жизни в доме миссис Мерфи. Каждое утро, когда мы просыпаемся, под нашей дверью обнаруживается небольшой пакетик с конфетами. Ночью я слышу, как к двери подходит мистер Риггс. Он трогает дверную ручку, но работницы, как только проверят, что мы легли спать, запирают нас на ночь и уносят с собой ключ. Я этому рада. Иногда, после того как Риггс приходит к нашей комнате, я слышу, как он поднимается наверх. Я не знаю, куда он идет, но очень рада, что мы в подвале. Здесь холодно, раскладушки грубые и вонючие, и ночью нам приходится пользоваться ночным горшком, но по крайней мере никто не может войти в нашу комнату.

Хотелось бы, чтобы Брини забрал нас отсюда до того, как наверху опустеет достаточно коек!

Я добираюсь до конца живой изгороди из азалий и хочу выскочить, но вдруг замечаю Риггса: он начинает спускаться в свой подвал. Я едва успеваю шмыгнуть назад — ветви падают на свои места и скрывают меня.

Он останавливается и смотрит будто бы прямо на меня, но, совершенно точно, не видит. Я снова человек-невидимка. Девочка-невидимка — вот кто я такая.

Я жду, пока он, протопав вниз по ступеням, скроется в подвале, затем тихо, словно рысенок, выползаю из своего укрытия. Я знаю, что рысь может подкрасться к жертве очень близко, а та так и не узнает об этом. Глубоко вдохнув, я пробегаю мимо двери в подвал и смоковницы. Потом я уже вне опасности, Риггс знает, что работницы часто выглядывают в окна кухни. Он не станет привлекать к себе внимания.

Камелия ждет меня на холме рядом с детской площадкой во дворе бывшей церкви. Ларк и Ферн катаются на качелях-доске, а в центре между ними болтает ножками Габион. Стиви сидит на траве рядом с Камелией. Как только я подсаживаюсь к ним, он забирается ко мне на колени.

— Отлично,— говорит Камелия.— Он все время карабкался на меня! От него воняет мочой.

— Он не виноват, — Стиви обхватывает меня руками за шею и прижимается к груди. Он липкий, от него плохо пахнет. Я глажу его по голове — он хныкает и дергается: под волосами у него большая шишка. Местные работницы любят бить детей по головам — в тех местах, где это не будет заметно.

— Ну, он мог бы и потерпеть. Он и говорить может, когда захочет. Но ведет себя так специально, чтобы к нему тут плохо относились. Я сказала ему, чтобы он прекращал это дело, иначе будет хуже! — Камелия очень много болтает. Если кто из нас и попадет в чулан, пока мы здесь, — так это она. Я все еще не знаю, что происходит с детьми в чулане, но точно ничего хорошего. Всего несколько дней назад за завтраком миссис Мерфи встала из-за стола и сказала: «Если тот, кто ворует еду с кухни, попадется, то отправится в чулан, и не на один день».

С тех пор с кухни больше ничего не пропадало.

— Стиви просто напуган. Он скучает по...— я замолкаю. Если я напомню ему о сестре, он еще больше расстроится. Иногда я забываю, что он слышит и понимает смысл слов, хотя больше не разговаривает.

— Что ты услышала под окном? — Камелия злится из-за того, что я никому больше не разрешаю ходить мод азалии. Она вечно присматривается ко мне и принюхивается: проверяет, не нашла ли я там мятные леденцы. Она думает, что мальчишки зря наговаривают на мистера Риггса. Если бы я за ней не следила, она точно пробралась бы туда, пока мы болтаемся во дворе.

И оставить ее без надзора я могу, только поручив ей присматривать за малышами.

— Про Брини не было ни слова, — я все еще пытаюсь разобраться в том, что из подслушанного сегодня под окном миссис Мерфи можно рассказать Камелии.

— Он не приходит. Он, наверное, в тюрьму попал или еще куда-нибудь и не может выйти оттуда. А Куини умерла.

Я поднимаюсь на ноги со Стиви на руках.

— Нет! Не говори так, Мелия! Никогда так не говори!

На детской площадке останавливаются качели-доска, и слышно, как ноги скребут по земле, останавливая другие качели. Все взгляды устремлены в нашу сторону. Дети привыкли смотреть, как дерутся старшие мальчишки — катаются по земле и мутузят друг друга. С девочками такого обычно не случается.

— Это правда! — Камелия мгновенно вскакивает на ноги, задирая подбородок, и упирает в бока длинные, худые руки. Она щурит глаза — кажется, что веснушки заливают их полностью,— и морщит нос. Она похожа на пятнистого поросенка.

— Нет, неправда!

— Нет, правда!

Стиви хнычет и пытается вырваться. Я быстро ставлю его на землю, он бежит к качелям, где его поднимает на руки Ларк.

Камелия замахивается кулаком. Не в первый раз у нас с ней намечается жаркая битва с летящей слюной и тасканием за волосы.

— Эй! Эй, а ну быстро прекратили! — прежде чем я его замечаю, Джеймс выбегает из укрытия под остролистом и направляется к нам.

Камелия чуть медлит, и для него этого достаточно, чтобы добежать до нее. Его большая рука хватает ее за платье, и он с силой толкает Камелию в грязь,

— Сиди смирно, — рычит он, наставив на нее палец.

Послушается она, как же. Она вскакивает на ноги, бешеная, словно прихлопнутый шершень. Он снова толкает ее на землю.

— Эй! — кричу я. — Прекрати!

Камелия все-таки моя сестра, даже если она только что хотела хорошенько меня вздуть.

Джеймс оглядывается на меня и ухмыляется, сквозь сломанный зуб виден розовый кончик языка.

— Хочешь, чтобы я прекратил?

Камелия замахивается на него кулаком, и он хватает ее за руку, удерживая подальше от себя, чтобы она не смогла его пнуть. Она похожа на паука-сенокосца, одну из ног которого прищемили дверью. Джеймс так сильно сжимает ее тонкую руку, что кожа на ней багровеет. Глаза Камелии наполняются слезами, но она продолжает сопротивляться.

— Прекрати! — кричу я.— Оставь ее в покое!

— Если хочешь, чтобы я прекратил, будь моей подружкой, красотка,— говорит он.— Если нет, тогда у нас будет честная драка.

Камелия ревет, визжит и беснуется.

— Отпусти ее! — я замахиваюсь на него, но Джеймс перехватывает мое запястье, и теперь держит нас обеих. Кажется, кости на запястье сейчас превратятся в кровавую кашу. С площадки мне на помощь бегут малыши, даже Стиви, и начинают колотить Джеймса по ногам. Он дергает Камелию в сторону, сбивая с ног Фери и Габиона. У Ферн из носа брызжет кровь, и она кричит, закрывая лицо руками.

— Ладно! Хорошо! — говорю я. А что еще мне остается? Я оглядываюсь в поисках взрослых, но, как всегда, поблизости никого нет.

— Значит, ты согласна, красотка? — спрашивает Джеймс.

— Хорошо, я буду твоей подружкой. Но целовать тебя я не собираюсь!

Его это, похоже, вполне устраивает. Он бросает

Камелию в грязь, говорит, что лучше ей там и оставаться, и тащит меня за собой — на холм и дальше, за старый уличный туалет, который заколочен досками, чтобы дети не пробрались внутрь, где их может укусить змея. Второй раз за этот день у меня бешено колотится сердце.

— Я не собираюсь тебя целовать,— снова повторяю я.

— Заткнись,— отвечает он.

За туалетом он толкает меня на землю и сам плюхается рядом, все еще крепко сжимая мою руку. Дыхание учащается, комок подкатывает к горлу. Кажется, меня сейчас стошнит.

Что он собирается со мной сделать? Я выросла на лодке, после меня родилось еще четверо детей, и я немного знаю о том, чем занимаются мужчины и женщины, когда они вместе. Я не хочу, чтобы кто-то делал такое со мной. Никогда. Мне не нравятся мальчишки. И никогда не понравятся. Изо рта у Джеймса воняет тухлой картошкой, и единственный мальчик, которого мне когда-либо хотелось поцеловать, — это Силас, да и желание такое возникало всего на минуту или две.

Из-за туалета доносятся крики его банды:

— У Джеймса есть девчонка. У Джеймса есть девчонка. Джеймс и Мэй на дереве сидят, ц-е-л-у-ю-т-с-я...

Но Джеймс даже не пытается меня поцеловать. Он просто сидит рядом, и пунцовые пятна проступают на его шее и щеках.

— Ты красивая,— его голос срывается на тонкий поросячий визг. Это смешно, но я не смеюсь. Мне слишком страшно.

— Совсем нет.

— Ты настоящая красотка,— он отпускает мое запястье и пытается взять за ладонь. Я отдергиваю руку и обхватываю колени, сжимаясь в тугой комок.

— Мне не нравятся мальчишки, — сообщаю ему я.

— Когда-нибудь я на тебе женюсь.

— Я вообще не выйду замуж. Я построю лодку и уплыву вниз по течению реки. Сама о себе позабочусь.

— Может, я тоже буду на твоей лодке.

— Нет, не будешь.

Какое-то время мы сидим рядом. Под холмом ребята продолжают петь:

— У Джеймса есть девчонка... ц-е-л-у-ю-т-с-я...

Он кладет локти на колени и смотрит на меня.

— Оттуда ты пришла? С реки?

— Ага.

Мы разговариваем про лодки. Джеймс родился на ферме в округе Шелби. Мисс Танн забрала их с братом с обочины дороги, когда они шли в школу. Он тогда был в четвертом классе. С тех пор он живет здесь, в школу больше никогда не ходил. Его брата давно отсюда забрали. Говорят, усыновили.

Джеймс задирает подбородок.

— Не хочу я новых родителей,— говорит он.— Я знаю, что скоро стану слишком большим для усыновления, и тогда уйду отсюда. Мне нужна будет жена. И если захочешь, мы будем жить на реке.

— Мой отец вернется за нами,— мне становится неловко от своих слов. Мне жаль Джеймса. Он кажется очень одиноким. Одиноким и грустным.— Он очень скоро за нами придет.

Джеймс пожимает плечами.

— Завтра я принесу тебе кексы. Но ты должна оставаться моей подружкой.

Я не отвечаю. Рот наполняется слюной при мысли о кексах. Похоже, теперь я знаю, кто ночью шныряет на кухне.

— Не нужно. Ты можешь попасть в чулан.

— Я не боюсь, — его ладонь накрывает мою.

Я не убираю руку.

Может, не настолько это и страшно.

Довольно скоро я понимаю, что быть подружкой Джеймса не так уж плохо. С ним можно поговорить, а все, что ему нужно, — держать меня за руку. Больше за весь день к нам никто не пристает. Никто не грубит ни Камелии, ни Ларк, ни малышам. Мы с Джеймсом гуляем по двору, держась за руки, и он рассказывает мне о том, что нужно знать про дом миссис Мерфи. Он снова обещает мне кексы. Прикидывает, как он ночью проберется на кухню и стащит их.

Я стараюсь убедить его, что не люблю кексы.

В очереди в ванную мальчишки постарше на меня не смотрят. Они догадываются, что лучше этого не делать.

Но на следующий день Джеймса нет на завтраке. Миссис Пулник стоит над столом и похлопывает деревянной ложкой по своей большой, мясистой руке. Она говорит, что Джеймса отправили туда, где мальчишкам приходится самим зарабатывать на свое содержание, вместо того чтобы кормиться от щедрот Общества детских домов Теннесси.

— Мальтчишка, который достаточно вырос, чтобы бегать за девочками, достаточно вырос и для работы! Он слишком большой, чтобы его приняли в хорошую семью. Миссис Мерфи в своем доме не допусттит таких отношений между мальтчиками и девочками. Каждый знает наши правила,— она резко грохает ложкой по столу и дышит часто и тяжело, раздувая ноздри широкого, плоского носа. Мы дергаемся, будто марионетки, к головам которых приделаны нити. Она склоняется к половине стола, за которой сидят мальчишки, и они съеживаются, глядя в пустые миски.— И что касается девоччек, — теперь ложка в трясущейся от злости руке направлена в нашу сторону, — вам должно быть стыдтно за то, что из-за вас мальтчишки попадают в неприяттности. Следите за собой, не задирайте юбки и ведитте себя как приличные маленькие женшчины, — последние слова она говорит, сурово глядя на меня.— Или я даже не хотчу думать, что может с вами случитться.

Жар поднимается по шее и приливает к щекам. Я чувствую себя виноватой в том, что Джеймса куда- то отправили. Не нужно мне было становиться его подружкой. Я не знала, что так выйдет.

Стиви тоже не приводят на завтрак. Нет его и на детской площадке. Другие дети говорят мне, что ему пришлось остаться в постели, потому что он снова ее намочил. Я вижу в окне второго этажа его грустную мордочку, он прижимает нос к оконной сетке. Я стою во дворе и шепчу ему:

— Веди себя хорошо, ладно? Просто веди себя хорошо, и все.

Позже этим же днем работницы выстраивают нас на крыльце. Мне становится страшно за себя, сестер и брата, мы держимся все вместе. Другие дети тоже не знают, что происходит.

Миссис Пулник и работницы поодиночке подводят нас к бочке с дождевой водой. Они смывают грязь с лиц, рук и коленей мокрыми тряпками, причесывают нас и заставляют помыть руки. Некоторым приказывают переодеться прямо тут, на крыльце. Другим раздают новую одежду или фартуки, которыми можно прикрыть изношенные «домашние» тряпки.

Из дома выходит миссис Мерфи, она стоит на верхней ступеньке и осматривает нас. Проволочная выбивалка для ковров свисает у нее с руки. Я никогда не видела, чтобы работницы выбивали ковры, зато часто замечала, как они используют эти штуки на детях. Дети называют выбивалку «проволочной ведьмой».

— Сегодня у нас особенный день, — говорит миссис Мерфи.— Но только для хороших девочек и мальчиков. Всем, кто вел себя недостаточно хорошо, участвовать не разрешается. Понятно?

— Да, мэ-эм,— произношу я вместе с другими детьми.

— Очень хорошо,— она улыбается, но от ее улыбки я непроизвольно отшатываюсь. — Сегодня приедет передвижная библиотека. Добрые леди из Общества помощи потратят свое время на то, чтобы помочь вам выбрать книги. Очень важно показаться им в наилучшем виде. Каждый, кто хорошо себя ведет, сможет выбрать себе одну книгу, — она продолжает говорить о том, что нужно следить за своим поведением, говорить «да, мэм» и «нет, мэм», не хватать и не трогать все книги, и если леди спросят, хорошо ли нам здесь, мы должны отвечать, что очень благодарны мисс Танн за то, что та нас нашла, и миссис Мерфи за то, что та приютила нас в своем доме.

Но я ее почти не слышу. Мою голову заполняют мысли о книге — я их просто обожаю, особенно те, что еще не читала! Нас пятеро, значит, мы сможем взять пять книг!

Но когда работницы открывают ворота во дворе и дети начинают выстраиваться в очередь, миссис Мерфи останавливает Камелию, меня и малышей.

— Вам нельзя,— говорит она.— Вы еще не наверху, значит, вам негде хранить книги, а мы не можем допустить, чтобы пострадала библиотечная собственность.

— Мы будем очень бережно с ними обращаться, обещаю! — выпаливаю я. Обычно я никогда не возражаю миссис Мерфи, но сейчас ничего не могу с собой поделать.— Пожалуйста, можно нам взять хотя бы одну книгу? Чтобы я читала ее сестрам и братику? Куини всегда...— я захлопываю рот, чтобы не нарваться на неприятности: нам запрещено говорить о родителях.

Вздохнув, она вешает выбивалку для ковров на гвоздь на одном из столбов крыльца.

— Хорошо. Но младшим незачем туда идти. Пойдешь только ты. И быстро.

Где-то секунду я размышляю, стоит ли оставлять малышей, но Камелия хватает их за руки и притягивает к себе.

— Иди,— она бросает на меня быстрый взгляд.— Выбери нам что-нибудь получше.

Я улыбаюсь им и стремглав бегу за ворота. Здесь, снаружи, пахнет свободой. Хороший запах. Мне ужасно хочется промчаться через двор к зарослям магнолий и кинуться дальше, но я сдерживаюсь. Я принуждаю себя встать в очередь и в безупречной колонне следовать за остальными детьми к дороге.

С другой стороны живой изгороди стоит большой черный грузовик. Подъезжают еще две машины. Из одной выходит мисс Танн, а из другой — мужчина с видеокамерой. Они пожимают друг другу руки, и мужчина вытаскивает из кармана блокнот и ручку.

На боку большого черного грузовика написано «Библиотеки округа Шелби», и как только мы подходим ближе, я вижу, что из кузова грузовика выступают полки. И они заполнены книгами. Дети мельтешат возле полок, и мне приходится заложить руки за спину и накрепко переплести пальцы, чтобы удержаться и не потрогать книги, пока не придет моя очередь.

— Как вы сами видите, мы обеспечиваем нашим детям много возможностей для развития,— произносит мисс Танн, а мужчина-репортер начинает бешено строчить в блокноте, будто слова убегут, если он не успеет их записать.— Некоторым из наших малышей никогда не доводилось испытать на себе роскошь общения с книгой до того, как они попали к нам. Во всех своих домах мы обеспечиваем их прекрасными игрушками и книгами.

Я опускаю голову, топчусь на месте и мечтаю, чтобы толпа наконец разошлась. Я не знаю, как обстоят дела в других домах мисс Танн, если, конечно, они у нее есть, но в доме миссис Мерфи нет ни одной книги, а все игрушки сломаны. Никто никогда не пытался их починить. Мисс Танн достаточно часто здесь бывает и наверняка знает об этом.

— Бедные маленькие беспризорники,— говорит она мужчине. — Мы забрали их сюда, когда они остались одни, нежеланные и нелюбимые. Мы обеспечили их всем, чего не могли или не хотели дать им их родители.

Я устремляю взгляд в землю и сжимаю за спиной кулаки. Мне хочется закричать этому человеку: «Она лжет! Мы нужны нашим маме и папе. Они нас любят! Отец, который пришел увидеть своего сыночка Лонни, и потом рыдал на крыльце, словно малый ребенок, когда узнал, что его уже усыновили, уже кому-то отдали, тоже любил его!»

— Как долго средний ребенок остается в Обществе? — спрашивает репортер.

— О, но у нас нет «средних» детей! — мисс Танн испускает короткий, высокий смешок.— Только выдающиеся. Кто-то может остаться немного дольше других, в зависимости от состояния здоровья, в котором они к нам попадают. Некоторые детки такие маленькие и слабые, такие истощенные, что даже не могут бегать и играть. Мы обеспечиваем им замечательное трехразовое питание. Чтобы хорошо расти, детям нужна хорошая еда. Много фруктов и овощей, красное мясо — и вот уже их маленькие щечки снова сияют румянцем.

«Только нс в доме миссис Мерфи. Здесь утром и вечером дают по маленькой миске кукурузной каши. Мы все время голодные. Кожа Габби стала бледной, как молоко, а руки Ларк и Ферн такие тонкие, что можно рассмотреть на них все мышцы и сосуды».

— Мы тщательно следим, чтобы во всех наших домах детям были обеспечены хорошее питание и уход,— по виду мисс Танн можно решить, что она излагает непреложные истины.

Репортер кивает, записывает и говорит «ммм-хмм», будто проглатывает ее слова, вкусные, как конфеты.

«Сходите на задний двор, посмотрите своими глазами, — хочу сказать ему я. — Сходите на кухню. Вы узнаете правду».

Я так хочу ему это сказать... но понимаю, что если скажу, мне не достанется книги. Меня отправят в чулан.

— Дети так благодарны нам. Мы вызволяем их из трущоб, и...

Кто-то дотрагивается до моей руки, и. я вздрагиваю. На меня смотрит леди в голубом платье. Ее улыбка сияет, словно солнце,

— А ты о чем хотела бы почитать? — спрашивает она.— Какие книги ты любишь? Ты так терпеливо ждала своей очереди.

— Да, мэ-эм.

Она ведет меня к книжным полкам, и у меня сразу разбегаются глаза. Я забываю про мисс Танн. Теперь я могу думать только про книги. Раньше я читала и те, что были на «Аркадии», и брала их в библиотеках в городках возле реки. Теперь у нас ничего нет, а когда у тебя нет даже одной книжки, возможность заполучить хотя бы одну кажется лучше, чем Рождество и день рождения вместе взятые.

— Я... мне все нравятся,— с трудом выдавливаю я. Один взгляд на полки с цветными обложками и буквами — и по моему лицу расплывается широкая улыбка. В первый раз с тех пор, как мы сюда попали, я чувствую себя счастливой.— Хорошо бы найти толстую книгу, ведь нам можно взять только одну.

— Умница,— подмигивает мне женщина.— Ты любишь читать?

— Да, очень люблю. Когда мы...— я прерываюсь и опускаю голову, потому что чуть не сказала: «Когда мы жили на “Аркадии”, мы все время читали вместе с Куини».

Меньше чем в двух футах от меня стоит одна из работниц, и мисс Танн тоже недалеко. Если она такое услышит, меня в два счета выставят отсюда.

— Хорошо,— говорит библиотекарша.— Давай посмотрим...

— Мне нравятся приключения. Книги про приключения.

— Хмм... какие именно?

— Про королей и принцесс, про диких индейцев. Про все на свете.

— Тогда, может, вестерн?

— Или про реку. Есть у вас такие книги? — Читать книжку про реку — это словно ненадолго вернуться домой. Она поддержит нас, пока Брини не приедет за нами и не увезет обратно на «Аркадию».

Женщина всплескивает руками.

— О! Ода, я знаю! — она поднимает палец вверх.— У меня есть для тебя идеальная книжка.

Где-то с минуту она ищет, а потом вручает мне «Приключения Гекльберри Финна», книгу, которую написал мистер Марк Твен. И я понимаю, что она предназначена мне судьбой. Мне никогда не доводилось ее читать, но Брини рассказывал нам про приключения Тома Сойера, Гекльберри Финна и индейца Джо. Марк Твен — один из любимых писателей Брини. Он читал его книги, когда был маленьким. Он рассказывал про Тома Сойера так, будто они были закадычными друзьями.

Леди в голубом платье пишет на библиотечной карточке мое новое имя, Мэй Уэзерс. Когда она ставит дату на книге, я понимаю, что вчера был день рождения Ферн, Ей уже четыре года. Если бы мы были на «Аркадии», Куини испекла бы ей маленький торт и мы вручили бы ей подарки, которые сделали своими руками или нашли на берегу. Здесь, в доме миссис Мерфи, библиотечная книга станет отличным подарком. Когда я вернусь во двор, то скажу Ферн, что это подарок на ее день рождения. Правда, только на время. Мы сделаем ей торт из грязи, украсим его цветами, поставим свечи из прутиков и положим сверху по маленькому листочку, чтобы Ферн могла понарошку их задуть.

Оформление окончено, библиотекарша обнимает меня на прощанье, и мне становится так хорошо! Я хочу задержаться подольше, обнимать ее и вдыхать запах книг, но не могу.

Я крепко прижимаю к себе «Гекльберри Финна» и иду через двор. Теперь мы в любое время можем покинуть это место. Все, что нам нужно, — присоединиться к

Гекльберри Финну. Готова поспорить: на его плоту найдется место для всех нас. Может быть, где-то там мы найдем и «Аркадию».

Несмотря на то что я возвращаюсь в дом миссис Мерфи, он кажется мне совершенно другим местом.

Теперь в нем есть река.

Тем же вечером перед сном мы открываем книгу — подарок Ферн, и начинаем наши приключения с Геком Финном. Мы сплавляемся с ним вниз по реке уже почти неделю, когда однажды после обеда сверкающая черная машина мисс Танн снова появляется на подъездной дорожке. День стоит солнечный, дом раскален, словно сковорода на горящей плите, и они с миссис Мерфи выходят поговорить на крыльцо. Я обегаю вокруг смоковницы и, спрятавшись под азалиями, принимаюсь слушать.

— О да, рекламой полны все газеты! — рассказывает мисс Тани, — Должна признаться, я составила великолепное объявление. «Белокурые солнышки для солнечного лета! Вам стоит только попросить!» Пре-красно, не правда ли? Мы соберем там всех светловолосых малышей.

— Словно собрание лесных нимф. Маленьких эльфов и фей, — соглашается миссис Мерфи.

— Почти такое же интригующее мероприятие, как и Рождественская детская программа. Заказчики уже начали звонить. Они увидят этих малюток и тут же примутся наступать друг другу на глотки, чтобы заполучить того, кто приглянулся!

— Без всякого сомнения.

— Значит, ты сможешь подготовить всех детей к субботнему утру? Я хочу, чтобы они были хорошо одеты — платья с оборками, банты и все в таком духе. Тщательно вымойте их и ототрите дочиста. Никакой грязи под ногтями или за ушами. Убедитесь, что они знают, как себя вести и что их ждет, если они опозорят меня на публике. Накажите кого-нибудь заранее для примера и постарайтесь, чтобы все дети это увидели. Будущий показ — замечательная возможность поднять нашу репутацию, показать, что мы предлагаем только лучших детей. Благодаря новой рекламе мы соберем лучшие семьи из Теннесси и из десятка других штатов. Они все приедут посмотреть на наших деток, и когда они их увидят, то не смогут сдержаться. Они обязаны будут взять хоть кого-нибудь.

— Мы проследим, чтобы дети были подготовлены должным образом. Только дайте мне взглянуть на список,— разговор смолкает. Шуршат бумаги. Ветер качает ветви азалий, раздвигая листву, и я вижу голову мисс Танн. Ветер раздувает ее короткие каштановые с проседью волосы, и они встают торчком, когда она склоняется ближе к миссис Мерфи.

Я прижимаюсь к стене и сижу чуть дыша, боясь, что они меня услышат и выглянут за перила крыльца. Ветер доносит запах мертвечины. Я не вижу, что это, но, возможно, какая-то зверушка съела яд, который тут разложил мистер Риггс. Когда запах станет совсем невыносимым, он найдет мертвую тушку и где-нибудь ее закопает.

— Даже Мэй? — спрашивает миссис Мерфи, и я навостряю уши.— Она не слишком похожа на маленького ангелочка.

Мисс Танн издает резкий смешок.

— Она довольно эффектная, насколько я помню, и поможет с малышами.

— Полагаю, что так,— миссис Мерфи идея явно не

нравится,— она не из тех, кто нарушает правила.

— В час дня в субботу за ними прибудут машины. Не отправляйте их голодными, сонными или грязными. Они должны хорошо себя вести, быть радостными. Сияющими! Вот чего я от вас ожидаю.

— Да, разумеется.

— Святые небеса, что за жуткая вонь?

— Кролики. Беда с ними этим летом.

Я убегаю, не дослушав: вдруг им придет в голову спуститься с крыльца и посмотреть, что творится за кустами? Мистера Риггса поблизости не видно, поэтому я проскальзываю мимо смоковницы и возвращаюсь к холму. Рассказывать Камелии про субботний показ и про то, что завтра у нас будет дополнительное мытье, мне не хочется. Нет смысла вызывать у нее истерику раньше времени. Кроме того, у меня есть нехорошее предчувствие, что все это ее не коснется: у Камелии черные волосы.

Как ни печально, но я оказалась права. После завтрака в субботу я узнаю, что Камелии нет в списке. Куда бы мы ни отправились — ее с нами не будет.

— Мне не жалко, что меня не взяли — зато не пришлось лишний раз мыться,— она отталкивает меня, когда я пытаюсь обнять ее на прощание.

— Веди себя тихо, пока нас нет, Мелия. Никого не задирай, держись подальше от мальчишек, не хода мимо смоковницы и...

— Не нужны мне няньки,— Камелия упрямо задирает подбородок, но нижняя губа у нее слегка дрожит. Ей страшно.

— Мэй! — рявкает одна из работниц.— Быстро в строй! — они уже собрали всех детей из списка.

— Мы очень быстро вернемся,— шепчу я Камелии. — Не бойся.

— Я и не боюсь.

Но все-таки она обнимает меня на прощание.

Работница снова кричит на меня, и я торопливо встаю в общую очередь. Следующие полтора часа целиком посвящены нашему преображению: мыло, мочалки, расчесывание, банты, чистка ногтей с помощью зубных щеток, ленты и новые платья с кружевами. Мы примеряем туфли из шкафа, пока не находим нужный размер.

Когда работницы выводят нас к машинам, мы совсем не похожи на себя прежних. Мы идем вчетвером, потом еще три девочки, пятилетний мальчик, два малыша и Стиви, которому было строго сказано, что, если он снова обмочит штаны, его выпорют прямо там.

Нам не разрешено разговаривать в машине. Говорит только работница.

— Девочки, вы должны сидеть как воспитанные юные леди и держать ноги вместе. Не говорите, пока вас не спросят. Вы будете учтиво себя вести со всеми посетителями на празднике мисс Танн. Вы будете говорить только хорошее о доме миссис Мерфи. На празднике будут игрушки и флажки, пирожные и печенье. Вы будете...

Я перестаю понимать, о чем она говорит, когда машина выезжает из-за холма и едет рядом с рекой. Мэй угасает, словно солнечный блик на воде, и наружу выходит Рилл. Она тянется к приоткрытому окну машины, жадно вдыхает воздух и ловит знакомые ароматы.

Всего на минуту она возвращается домой.

Затем машина заворачивает за угол, и река снова пропадает. Меня охватывает тяжелое и грустное чувство. Я хочу прислонить голову к спинке сиденья, но работница останавливает меня — помнется бант!

На моих коленях спит Габион, я нежно прижимаю его к себе, его волосы щекочут мне подбородок, и я будто снова дома. Эти люди могут делать что угодно с моей жизнью, но моим воображением они управлять не в силах.

К сожалению, мое время на «Аркадии» завершается слишком быстро: машины подъезжают к высокому белому зданию, которое даже больше, чем дом миссис Мерфи, и останавливаются.

— Тот, кто будет себя плохо вести, очень сильно пожалеет! — рявкает работница, наставив на нас палец. Затем она открывает дверцу машины.— Будьте дружелюбны с гостями на празднике. Садитесь к ним на колени, если они попросят. Улыбайтесь. Покажите им, что вы хорошие дети.

Мы входим в здание, там полно людей. Здесь есть и другие дети: и чуть младше меня, и совсем малыши. Все нарядно одеты, всем разрешается есть пирожные и печенье. Для самых маленьких есть игрушки. Я едва успеваю собраться с мыслями, а Ферн, Габиона и даже Ларкуже нет возле меня.

Мужчина вместе с Габионом выходит на улицу, у него в руках синий мяч. Темноволосая женщина сидит за столиком рядом с Ларк, и они увлеченно раскрашивают картинки. Ферн заливается колокольчиком и играет в «ку-ку» с красивой светловолосой леди, устроившейся в кресле подальше от шума и суеты праздника. Она выглядит усталой и грустной, но Ферн смешит ее, и очень скоро женщина принимается носить мою сестренку от игрушки к игрушке, словно та еще не умеет ходить.

В конце концов они устраиваются в кресле вдвоем и принимаются читать книжку с картинками, а у меня сжимается сердце. Я вспоминаю Куини, как она обычно читала нам по вечерам. Я хочу, чтобы женщина отпустила Ферн, чтобы вернула ее мне.

Через зал к ним проходит мужчина, он щекочет Ферн животик, а женщина улыбается и говорит:

— О, Даррен, она идеальна! Амелия сейчас могла быть примерно того же возраста,— она похлопывает по ручке кресла.— Присядь, почитай с нами.

— Вы продолжайте развлекаться,— он нежно целует леди в щеку,— а у меня пока есть дела. Но это ненадолго, — и он покидает комнату.

Женщина вместе с Ферн читает уже вторую книгу, когда мужчина возвращается. И она так увлечена, что не замечает, как он садится на диван рядом со мной.

— Вы сестры? — спрашивает он.

— Да, сэр,— отвечаю я так, как нам было сказано: обращаться ко всем только «мэм» и «сэр».

Чуть отклонившись назад, он окидывает меня внимательным взглядом.

— Вы очень привязаны друг к другу?

— Да, сэр, — я опускаю взгляд на свои руки. Сердце колотится в груди, словно воробей, залетевший к нам в хижину: «Что ему от меня нужно?»

Мужчина кладет руку мне на спину, между лопаток. Небольшие волоски внизу шеи встают дыбом. Пот выступает под колючим платьем.

— И сколько же тебе лет? — спрашивает мужчина.

Я распахиваю дверь коттеджа. Внутри тихо, и только лунный свет наполняет комнаты. Я прижимаю телефон плечом к уху, нашариваю на стене выключатель и жду, что дядя Клиффорд ответит на только что заданный мною вопрос. Он заказывает еду через окошко для автомобилистов и потому ставит мой вызов на удержание.

Я тону в ярчайших воспоминаниях о том, как приехала сюда поздним вечером в гости к бабушке и мы были здесь только вдвоем. Коттедж выглядит совсем как тогда: лунные лучи вырезают на полу контуры пальмовых листьев, воздух пахнет соленой водой, припорошенными песком коврами, лимонным маслом и деревянной мебелью, которая очень долго простояла в доме на берегу моря.

Я шевелю пальцами и будто чувствую, как она дер-жит меня за руку. Должно быть, тогда мне исполнилось одиннадцать или двенадцать лет — переходный возраст, когда всякие прикосновения на людях становятся своеобразным табу, но здесь, в нашем волшебном месте, это было нормально.

Сейчас, стоя на пороге, я пытаюсь удержать это ощущение нежности и комфорта, но мой нынешний визит наполнен совсем иными чувствами. Горькое и сладкое. Знакомое и чужое. Все оттенки взрослой жизни.

Дядя Клиффорд возвращается на линию. После долгой прогулки по пляжу и ужина в ресторане на набережной я решила, что разговор с дядей — единственная возможность продвинуться в моих изысканиях, по крайней мере этим вечером. Трент Тернер бросил меня, уехав на джипе с парнем в униформе. Я ждала в машине неподалеку, но «Агентство недвижимости Тернера» оставалось закрытым до самого вечера.

Пока что эта поездка выглядит пустой затеей.

— Что ты хотела узнать, Эвери? Что там с домом в Эдисто? — интересуется дядя Клиффорд.

— Мне просто интересно, часто ли вы с папой приезжали сюда с бабушкой Джуди? Я имею в виду, когда были маленькими,— я стараюсь сохранять непринужденный тон и не наводить его на какие-либо подозрения. В молодости дядя Клиффорд был агентом ФБР. — У бабушки были здесь друзья или кто-то, кого она приезжала навестить?

— Погоди... дай подумать...— после некоторого размышления дядя просто говорит: — Знаешь, я понял, что не так уж часто мы туда приезжали. В детстве мы бывали там чаще, но когда стали старше, предпочитали отдыхать в доме бабушки Стаффорд на Полис- Айленде. Он побольше, и лодка есть, и там чаще всего гостили кузены, с которыми можно было поиграть. Обычно мама ездила в Эдисто одна. Ей нравилось там писать. Знаешь, она ведь немного упражнялась в поэзии и некоторое время вела в газете колонку светской хроники.

Я на мгновение застываю от удивления.

— Бабушка Джуди вела колонку светской хроники?! — ее еще называют еженедельными сплетнями.

— Ну конечно же не под настоящим именем.

— Тогда под каким?

— Если я тебе скажу, мне придется тебя убить.

— Ну дядя Клиффорд! — если мой отец — человек строгих правил, то дядя Клиффорд всегда был бесшабашным гулякой и любил пошутить. Из-за него у тети Дианы полная голова седых волос, которые, как и положено благовоспитанной даме с Юга, она регулярно красит.

— Пусть секреты твоей бабушки остаются секретами,— на минуту мне кажется, что в его словах есть скрытый подтекст, но потом я понимаю: он, как обычно, подтрунивает надо мной. — Так ты остаешься в коттедже Майерсов, да?

— Да. Решила на несколько дней сбежать от забот.

— Ну тогда забрось удочку и за меня.

— Ты же знаешь, я не рыбачу. Фу! — мой окруженный девчонками бедный отец очень старался сделать хотя бы одну из нас заядлым рыболовом.

Даже дядя Клиффорд сразу понял, что это гиблое дело.

— Ну теперь я вижу, что хоть в чем-то ты пошла не в бабушку. Она обожала рыбачить, особенно в Эдисто. Когда мы с твоим отцом были маленькими, она брала нас с собой к человеку, у которого была небольшая плоскодонка. Мы плавали по реке и проводили полдня за рыбалкой. Не помню, кто с нами тогда ездил. Полагаю, кто-то из ее друзей. У него был маленький светловолосый сынишка, с которым мне нравилось играть. Имя начиналось на Т„, Томми, Тимми... нет... Тр... Трей, ну или, может, Трэвис.

— Трент? Трент Тернер? — тот Трент, что работает там сейчас, уже третий в семье, его отец тоже Трент, и возрастом он примерно как мой дядя.

— Да, возможно. А почему ты спрашиваешь? Что- то не так?

Внезапно я понимаю, что слишком далеко зашла со своими расспросами и разбудила дремлющего в дяде детектива.

— Нет. По большему счету, просто так. В Эдисто я начала задумываться о жизни. О том, что очень хотела бы приехать сюда с бабушкой Джуди, погулять и поболтать о ее жизни, пока она еще может вспомнить что-то из своего прошлого, понимаешь?

— Ну, это один из жизненных парадоксов. Нельзя иметь сразу все. Можно вон того чуть-чуть, и вот этого немного, а третьего уже не дано. Мы вынуждены идти на компромиссы, которые, как нам кажется, выгоднее всего. А ты уже добилась достаточно многого для девочки — я имею в виду, для женщины каких-то тридцати лет.

Иногда я задумываюсь, не слишком ли мои родные завышают мои способности.

— Спасибо, дядя Клиффорд.

— С тебя пять баксов за консультацию.

— Пришлю чек по почте.

После завершения разговора я, распаковывая одинокий пакет с едой, купленной в супермаркете торговой сети BI—LO, который когда-то знала как «Пиггли-Виггли», обдумываю его слова.

«Можно ли найти какие-то зацепки в том, что сказал дядя Клиффорд?»

Ничего не приходит на ум. Ничего такого, что могло бы куда-нибудь меня привести. Если маленького мальчика на плоскодонке звали Трент, это говорит мне, что у бабушки были какие-то личные контакты со старшим Трентом Тернером, что я и так уже поняла. Но если они вместе рыбачили и брали с собой своих детей, то моя версия о шантаже становится натянутой. Никто не пойдет на рыбалку с шантажистом и, очевидно, не возьмет на нее родных сыновей. Никто не берет детей и на встречу с тайным любовником. Особенно если дети уже в том возрасте, чтобы хорошо запомнить такую прогулку.

Может, старший Тернер был всего лишь другом бабушки. Может, в конверте лежат фотографии... что-нибудь совершенно невинное. Но тогда почему дедушка, будучи уже при смерти, заставил внука пообещать, что конверты попадут в руки только их владельцам?

Я выдвигаю и обдумываю различные версии, пока переношу свой багаж в спальню, открываю чемодан и устраиваюсь на ночь. Затем сама же громлю их в пух и прах, как делала на совещаниях в конференц-зале на своей старой работе.

В результате у меня не остается почти ничего. На меня наконец накатывает усталость от долгого дня, и я готова к вечернему душу и хорошему сну. Может, завтра меня осенит гениальная догадка... или я все- таки встречусь с Трентом Тернером-третьим и вытрясу из него всю правду.

Оба варианта развития событий кажутся мне в равной степени невероятными.

Уже под включенным душем я понимаю, что в коттедже нет горячей воды, и внезапно вспоминаю одну из фраз дяди Клиффорда. Он говорил, что бабушка приезжала сюда писать.

«А нет ли здесь каких-нибудь ее рукописей? А вдруг именно в них найдется подсказка?»

Я мгновенно одеваюсь. В любом случае холодный душ совсем не кажется мне приятным.

Над дюнами за окнами коттеджа колышется морской овес, и луна поднимается над пальмовой рощей. Волны с шумом накатывают на берег, а я роюсь в ящиках шкафов, чуланов, гардеробных и комодов. Я почти готова сдаться и признать, что в коттедже нет ни единой бумажки, когда, вылезая из-под кровати бабушки, вдруг понимаю, что небольшая стойка возле кровати — это не конторка и не туалетный столик, а подставка для пишущей машинки. А сама старинная черная пишущая машинка хранится под столешницей. Я выросла в домах, наполненных старинной мебелью, и более-менее знаю, как такие стойки устроены. Провозившись пару минут с защелками и петлями, я устанавливаю их правильным образом, и наконец машинка с впечатляющим грохотом принимает рабочее положение.

Я провожу пальцем по клавишам. Я будто слышу, как моя бабушка стучит по ним. Затем изучаю черный резиновый валик, который перемещает страницу. Клавиши оставляют после себя небольшие вмятины. Если бы это был компьютер, я бы могла порыться в его жестком диске, но здесь невозможно прочитать ни слова. Нельзя определить, что было напечатано и когда.

— Что ты знаешь такое, чего не знаю я? — шепчу я машинке, пока роюсь в ящиках. В стойке ничего нет, кроме набора ручек и карандашей, пожелтевшей бумаги для печати, упаковки копировальной бумаги и полоски пленки-корректора, белоснежно-матовой с одной стороны и липкой с другой. На верхнем листе, кажется, есть отпечатки букв. Держа листок на свет, я легко могу разобрать: «Бульвар Пальметто, Эдисто-Айленд...»

Похоже, моя бабушка печатала на машинке письма, по, случайно или намеренно, не оставила после себя никаких следов. Нет черновиков, копировальная бумага девственно чиста, ни одного отпечатка букв на ней мет. И это очень странно, потому что на ее домашнем рабочем столе всегда лежала папка с черновиками, чистые стороны которых можно было использовать для небольших проектов, поделок или рисунков.

Я нажимаю на клавишу пишущей машинки и смотрю, как молоточек ударяет по ролику, оставляя после себя только слабый, поблескивающий след буквы «К». Чернила на ленте совсем высохли.

Лента...

Я испытываю прилив энтузиазма и, склонившись над черным металлическим корпусом, пытаюсь снять его, чтобы добраться до катушки с лентой. К несчастью, лента почти новая. Всего на нескольких дюймах видны следы букв, которые были напечатаны. Я разматываю ленту, поднимаю ее к свету и прищуриваюсь, чтобы разглядеть надпись:

идужД,

меинежавуминнерксиС.ьсолетохиноготэманонняачтоыбкак,

тнерТмеанзуенмотэбоадгокиным,онжомзоВ.иссеннеТвомодхикстедавтсещбОх

агамубвьтыбтежомещеежотч, юамуди, ьсалиортссар

Сначала все это кажется мне бессмыслицей, но я достаточно долго пробыла у бабушки, чтобы знать, как работает пишущая машинка. Лента прокручивается, когда человек ударяет по клавишам. Буквы должны выстраиваться в определенном порядке.

И первые идужД в верхней строчке сразу обретают смысл: «Джуди». Имя бабушки запечатлено задом наперед, справа налево, так что на листе бумаги оно будет читаться правильно. Из общей мешанины букв в середине выстраивается еще одно слово — «Теннесси» — сразу после точки, то есть перед ней.

Ему предшествует еще слово, начинающееся с прописной буквы, и начиная с него я составляю фразу: «Общество детских домов Теннесси».

Я беру карандаш и бумагу и разбираюсь с прочими отпечатками.

...расстроилась, и думаю, что же еще может быть в бумагах Общества детских домов Теннесси. Трент, возможно, мы никогда об этом не узнаем, как бы отчаянно нам этого ни хотелось.

С искренним уважением, Джуди

Я смотрю на слова, которые сама только что написала, и пытаюсь вникнуть в их смысл. В детские дома помещают сирот и малышей, чтобы затем найти им новых родителей. Молодая женщина на фотографии Мэй Крэндалл беременна. Не может ли она оказаться родственницей бабушки, которая попала в неприятное положение?

В моем воображении оживает история: мечтательная девушка из хорошей семьи, мужчина с сомнительной репутацией, скандальное бегство и тайный брак или даже хуже — сожительство без свадьбы. Внебрачная беременность. А потом кавалер бросил ее, и ей пришлось вернуться в семью?

В те времена совершивших ошибку девушек отсылали из дома, чтобы они родили ребенка и тихо отдали его на усыновление. Даже сейчас женщины из социального круга моей матери иногда шепчутся о дочерях знакомых, которым пришлось на некоторое время «уехать к тете». Не исключено, что подобные сведения скрывает и Трент Тернер...

Но теперь у меня появилась путеводная нить: последнее письмо, напечатанное на этой пишущей машинке, было адресовано Тренту Тернеру, и хотя я не могу сказать, как давно это случилось, не сомневаюсь, что содержимое таинственного конверта способно ответить на множество вопросов.

Или создать новые.

Недолго думая, я пробегаю через дом, хватаю телефон и набираю номер Трента Тернера, который уже выучила наизусть.

Я звоню уже в третий раз, когда бросаю взгляд на часы и понимаю, что сейчас почти полночь. Не совсем подходящее время, чтобы беспокоить почти незнакомого человека. Пчелка пришла бы в ужас от моих манер.

«Если нужно наладить отношения, это явно не лучший способ, Эвери»,— раздаются у меня в голове мамины слова, когда низкий, сонный голос произносит: «Алло, Трнт Трнер...», подтверждая мою догадку, что я подняла его с постели. Похоже, он ответил только потому, что не посмотрел, кто звонит.

— Общество детских домов Теннесси,— выпаливаю я, поскольку отлично понимаю: у меня всего две с половиной секунды до того, как он проснется и повесит трубку.

— Что?!

— Общество детских домов Теннесси. Какое отношение оно имеет к твоему делу и моей бабушке?

— Мисс Стаффорд? — несмотря на официальное обращение, из-за низкого, сонного голоса имя звучит очень интимно, словно при разговоре в постели.

За словами следует глубокий вздох, и я слышу, как скрипят пружины кровати.

— Эвери. Это Эвери. Пожалуйста, ответь. Я тут кое-что нашла. Мне нужно знать, что это значит.

Еще один долгий вздох. Он прочищает горло, но голос у него по-прежнему низкий и сонный.

— Ты вообще в курсе, который час?

Я бросаю смущенный взгляд на часы, будто это невидимое собеседнику действие искупает мою невежливость.

— Приношу свои извинения. Я не обращала внимания на время, когда дозванивалась.

— Ты могла бы повесить трубку.

— Боюсь, что, если я так поступлю, ты больше не ответишь на мой звонок.

По сдавленному смешку я понимаю, что права.

— Тоже верно.

— Пожалуйста, выслушай меня. Пожалуйста! Я перерыла бабушкин коттедж и кое-что нашла. Но объясните мне, что это значит, можешь только ты. Я просто... Мне ; нужно знать, что происходит и есть ли повод волноваться. Не исключено, что скрытый в прошлом нашей семьи скандальный секрет уже утратил свою вредоносную силу и способен заинтересовать только старых сплетников, но я не могу быть в этом уверена, пока не узнаю все.

— Но я и правда не могу тебе рассказать.

— Я понимаю, ты обещал деду, но...

— Нет, — голос Трента неожиданно звучит бодро — очень бодро и совершенно осознанно.— Не в этом дело: я никогда не заглядывал ни в один из конвертов!

Я только помогал дедушке доставить их тем, чьи имена были указаны на конвертах. Вот и все.

Он говорит правду? Мне в это трудно поверить. Я из тех, кто аккуратно снимает клейкую ленту с оберточной бумаги рождественских подарков сразу же, как только их положат под елку, чтобы узнать, что туда положили. Я не люблю сюрпризов.

— Но же он отправлял что-то людям? Какое отношение это имеет к Обществу детских домов Теннесси? Детские дома — это учреждения для сирот. Могла моя бабушка разыскивать кого-то, кого отдали в другую семью из такого дома?

Я высказываю предположение вслух, и тут же понимаю, что проговорилась.

— Это всего лишь моя версия,— добавляю я.— Доказательств и причин настаивать на ней у меня пет, — к чему давать малознакомому человеку пишу для нового скандала? Я не знаю, можно ли доверять Тренту Тернеру, хотя месяцами хранить чужие запечатанные конверты способен далеко не каждый. Мистер Тернер-старший, похоже, знал, что его внук — человек чести.

Трубка молчит; тишина на том конце повисает так надолго, что мне остается лишь гадать, не бросил ли Трент трубку. А если я снова заговорю, мои слова могут так или иначе нарушить хрупкое взаимопонимание и равновесие.

Я не привыкла кого-либо о чем-либо просить, но в конце концов шепчу:

— Пожалуйста. Я сожалею, что днем мы так неудачно начали наше общение, но не знаю, где еще искать ответы.

Он глубоко вздыхает. Я почти вижу, как вздымается его грудь.

— Приходи.

— Что?

— Приходи ко мне домой, пока я не передумал.

Я так изумлена, что не могу выдавить из себя ни звука. И не в состоянии оценить свое состояние: то ли я в восторге, то ли до смерти напугана, то ли схожу с ума, серьезно раздумывая о том, чтобы посреди ночи заявиться в гости к чужому мужчине.

С другой стороны, на острове он зарекомендовал себя как серьезный бизнесмен.

Который теперь знает, что я раскопала часть какого- то секрета.

Секрета, который его дедушка унес с собой в могилу.

«Что, если за приглашением Трента кроются зловещие намерения? Никто не узнает, куда я пошла. Мне и рассказать-то некому...»

Я не знаю никого, с кем мне прямо сейчас хотелось бы поделиться.

«Я оставлю записку... здесь, в коттедже...

Нет... погоди. Я пошлю самой себе письмо по электронной почте. Если я исчезну, полицейские в первую очередь проверят именно ее».

Отношение к этой идее меняется, как в калейдоскопе: неплохо — глупо и мелодраматично — вполне разумно.

— Я только возьму ключи и...

— Машина не понадобится. Я живу в четырех коттеджах от тебя.

— Ты живешь но соседству? — я раскрываю шторы на кухне и пытаюсь разглядеть что-нибудь сквозь живую стену из дубов и чайного падуба. «Все это время он находился совсем рядом?»

— По пляжу будет быстрее. Я включу свет на заднем крыльце.

— Скоро буду.

Я обшариваю коттедж в поисках фонарика и батареек. К счастью, родственники, запасливы, как белки, и оставили самые нужные мелочи. Телефон звонит как раз тогда, когда я набираю электронное письмо для самой себя, указывая в нем данные о своем местонахождении и времени выхода из дома. Я подпрыгиваю чуть ли не на три фута, затем падаю в пучину ужаса. Трент уже передумал...

Но на экране номер телефона Эллиота. Я слишком на взводе, чтобы высчитывать, который час сейчас в Милане, но он явно еще на работе.

— Я был страшно занят, когда ты вчера звонила. Прости,— говорит он.

— Я так и поняла. Тяжелый день?

— Весьма,— отвечает он, не вдаваясь в подробности. Как и всегда. В его семье женщины не интересуются бизнесом. — Как дела в Эдисто?

Да уж, сарафанное радио в нашей семье работает лучше, чем спутниковая навигация.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Мне мать рассказала,— Эллиот вздыхает.— Она была в Дрейден Хилле, чтобы помочь с детьми, когда в гости приезжала твоя сестра с Кортни и мальчишками. И сейчас она снова в тоске по внукам,— он по понятным причинам расстроен.— Битси напомнила, что мне уже тридцать один, а ей пятьдесят семь, и что она не хочет быть «старой бабушкой».

— Ой-ей,— иногда я думаю о том, какой свекровью станет Битси. Я ее люблю, и у нее исключительно добрые намерения, но под ее напором бледнеет даже Пчелка.

— Можем мы попросить твою сестру и тройняшек несколько дней погостить у матери? — печально спрашивает Эллиот.— Возможно, хоть это приведет ее в чувство.

Шутку я понимаю, но мне больно это слышать. Пусть тройняшки и ведут себя как маленькие дикари, я все равно их обожаю.

— Ты сам можешь спросить у Эллисон, — несмотря на то что мы с Эллиотом обсуждали рождение детей как часть нашего жизненного плана, его уже беспокоит, что в нашей семье возможно появление на свет сразу нескольких младенцев. Он опасается, что не сумеет выдержать больше одного ребенка за раз. Временами я беспокоюсь, что завести ребенка «когда-нибудь» в случае Эллиота может превратиться в «никогда». Но, с другой стороны, твердо уверена, что мы всегда сможем договориться. Ведь все пары как-то договариваются?

— И сколько ты планируешь отдыхать? '— Эллиот меняет тему разговора.

— Всего пару дней. Если я останусь на подольше, Лесли пошлет за мной охотников с собаками.

— Ну, Лесли старается ради твоего же блага, Тебе необходимо появляться на публике. Именно для этого ты вернулась домой.

Я хочу ответить, что вернулась, чтобы присматривать за отцом, но для Эллиота любой шаг в жизни — ступенька к каким-то достижениям. Он самый целеустремленный человек из всех, кого я когда-либо знала.

— Да, конечно. Но немного перевести дух тоже здорово. По твоему голосу понятно, что и тебе стоило бы взять перерыв. Постарайся отдохнуть, пока ты там, ладно? И не волнуйся за свою маму. Ее забота о несуществующих внуках преходяща. Завтра она переключится на что - нибудь другое.

Мы прощаемся, и я дописываю свое превентивное письмо; «Полночь с четверга на пятницу. Иду в четвертый дом вниз по улице от коттеджа Эдисто, чтобы поговорить с Трентом Тернером о деле, связанном с бабушкой Джуди. Должна вернуться через час».

Я чувствую себя глупо, но все равно тыкаю в кнопку «Отправить» и выскальзываю за дверь.

Снаружи стоит тихая, ароматная ночь. Я иду по тропинке между дюн, освещая дорогу фонариком, чтобы не наткнуться на змей. Окна в коттеджах на берегу темны, окрестности заливает заливает серебром полная луна, а вдалеке, у горизонта, мелькают огоньки. Шуршат листья и морская трава, а по пляжу бочком бегают крабы-привидения. Я шагаю осторожно, чтобы ненароком не помешать их ночному пиршеству и не раздавить пару-тройку едоков.

Ветер гладит меня по шее, треплет волосы, и мне хочется просто гулять, расслабляться и наслаждаться умиротворяющей песней моря. У меня есть музыка для медитаций с такими же звуками, но редко удается послушать их вживую. Сейчас мне за это стыдно. Я и забыла, как это место похоже на рай: идеальная граница между землей и морем, не изуродованная гигантскими небоскребами, кострами и квадроциклами.

У коттеджа Трента Тернера я оказываюсь неприлично быстро. Под грохот собственного сердца прохожу по проторенной тропе через кустарник, затем по короткому дощатому настилу иду к покосившимся воротам. Похоже, коттеджи Трента и бабушки Джуди — ровесники. Дом стоит на невысоких сваях в центре большого участка, сбоку виднеется еще какая-то хижина. К крыльцу, освещенному одной-единственной лампочкой, ведет вымощенная камнем дорожка. Над ним кружат ночные мотыльки.

Трент распахивает дверь еще до того, как я решаюсь постучать. Он бос, на нем линялая футболка, порванная у ворота, и вытянутые тренировочные штаны. Волосы могут послужить образцом лохматости.

Он складывает руки на груди и прислоняется к дверному косяку, изучающе глядя на меня.

И вдруг я перестаю понимать, куда девать руки и ноги, как девочка-подросток на первых школьных танцах. Я не знаю, как себя вести.

— Я уже было засомневался... — говорит он.

— Ты имеешь в виду — доберусь ли я до этого дома?

— Нет. Не был ли твой телефонный звонок всего лишь кошмарным сном, — губы Трента чуть изгибаются, и я понимаю, что это шутка.

Но все равно чуть краснею. Боже, как неудобно.

— Прости. Но... мне очень нужно знать. Что связывало твоего дедушку с моей бабушкой?

— Скорее всего, он занимался одним ее делом.

— Каким делом?

Трент смотрит мне за спину: то ли просто в темноту, то ли на хижину, примостившуюся под высокими деревьями. В нем идет внутренняя борьба — я это чувствую. Он пытается решить, стоит ли нарушить обещание, которое он дал на смертном одре своему дедушке.

— Мой дед занимался поисками.

— Поисками чего?

— Он разыскивал людей.

Праздник потихоньку затихает, на улице становится темно, и работницы начинают собирать детей, чтобы рассадить их по машинам и отвезти обратно. Уходить мне в общем-то не хочется. Весь день — печенье, мороженое, лакричные леденцы, пирожные, молоко, сэндвичи, раскраски, коробки с новыми цветными карандашами, куклы для девочек и машинки для мальчиков.

Я так объелась, что мне тяжело ходить. После трех недель впроголодь здешнее угощение показалось мне вкуснее всего на свете.

Мне жаль, что Камелия все это пропустила, но ей трудно было бы выдержать этот праздник. Она не любит, когда ее обнимают или дотрагиваются до нее. Я стащила для нее печенье и надежно спрятала его в кармане платья. Надеюсь, нас не станут обыскивать перед уходом.

Все вокруг обращаются к нам «душечка», «золотце» и «о, какая прелесть!». И мисс Танн тоже — пока мы у всех на виду. Как и тогда, рядом с передвижной библиотекой, она говорит всем неправду. У нее блестят глаза, и она улыбается так, будто радуется, что ложь сойдет ей с рук.

Как и тогда, рядом с передвижной библиотекой, я никому не говорю, как на самом деле обстоят дела.

— Они идеальны во всех отношениях,— снова и снова, повторяет мисс Танн гостям.— Прекрасно физически развиты, а умом значительно превосходят свой возраст. Многие попали к нам от родителей с талантами к музыке и искусству. Чистые листы, которые только и ждут, чтобы их заполнили. Они станут такими, какими вы захотите их видеть.

— Ну разве не прекрасный малыш? — спрашивает она у пары, которая весь день возилась с Габионом. Они играли в мяч и машинки, мужчина подбрасывал Габиона в воздух, а тот хихикал.

Теперь нам пора уходить — но леди не хочет отдавать Габиона. Она идет с ним до входной двери, а мой братишка обвивает руками ее шею, как Ферн — мою.

— Хотю остатя,— ноет Габби.

— Нам пора,— я пересаживаю Ферн на бедро — миссис Пулник торопится выдворить нас на крыльцо. Я не виню Габби за то, что он так тянет с расставанием. Мне тоже ужасно не хочется снова возвращаться в дом миссис Мерфи. Я бы лучше посмотрела, как Ферн читает книжки с доброй леди, но та леди уже ушла вместе с мужем. Она поцеловала Ферн в макушку и сказала; «Скоро мы увидимся с тобой, дорогая», а потом передала Ферн мне.

— Габ...— я прерываюсь, чуть не назвав его настоящее имя — если бы это слышала миссис Пулник, в доме миссис Мерфи мне размозжили бы голову.— Робби, тебе нельзя здесь остаться. Пойдем. Нам нужно узнать, что произошло с Гекльберри Финном и Джимом, когда они приплыли в Арканзас, помнишь? — я протягиваю к нему руку, придерживая другой Ферн. Но Габби не идет ко мне, и женщина тоже не собирается его отдавать. — Мы почитаем книгу, когда вернемся в дом миссис Мерфи. Скажи доброй леди «пока».

— Тише! — мисс Танн бросает в мою сторону испепеляющий взгляд, и я отшатываюсь, отдергивая руку так быстро, что она громко шлепает мне по ноге.

Мисс Танн улыбается женщине, затем треплет Габби по вьющимся волосам,

— Разве наш Робби не золотце? Очаровательный малыш,— она мгновенно переходит от грубости к дружелюбию.— Мне кажется, вы с ним поладили.

— Да, мы очень подружились.

Мужчина подходит ближе. Он резким движением поправляет ворот пиджака.

— Возможно, нам стоит поговорить. Я уверен, все можно организовать таким образом, чтобы...

— Вполне возможно,— мисс Танн не ждет, пока он закончит фразу.— Но должна предупредить вас: этот очаровательный малыш чрезвычайно популярен. Я получила на него уже несколько заявок! Эти прекрасные голубые глаза с темными ресницами и золотые кудри... Такая редкость. Словно маленький ангелочек. Он способен заворожить сердце любой матери.

Все смотрят на моего братика. Мужчина протягивает руку и треплет Габби по щеке, а тот заливается детским, очаровательным смехом. Он так не смеялся с тех пор, как полицейские забрали нас с «Аркадии». Я рада, что он счастлив — пусть даже счастье продлится всего один день.

— Выведите остальных детей наружу,— голос мисс Танн становится тихим и ровным. Она склоняется к миссис Пулник и шепчет сквозь зубы: — Посадите их в машины. Ждите пять минут, затем командуйте водителям выезжать, — еще тише она добавляет: — Но не думаю, что вы мне еще понадобитесь.

Миссис Пулник прочищает горло и дружелюбным, радостным голосом, который мы никогда не слышали от нее в доме миссис Мерфи, говорит:

— Дети, все по машинам. Идемтте.

Ларк, Стиви и другие дети высыпают на крыльцо. Ферн пинает меня по ноге и вертится на-бедре, словно пытаясь заставить упрямого пони выйти из конюшни.

— Но Га... Робби,— мои ноги словно прирастают к земле, и я сначала даже не понимаю почему. Эти люди просто хотят еще раз обнять и поцеловать Габби на прощание. Они любят играть с маленькими мальчиками. Весь день, когда мне удавалось ускользнуть от мужчин, настойчиво интересовавшихся, кто я такая и почему в таком возрасте оказалась на детском празднике, я следила за Габби, Ларк и Ферн. Бегала из комнаты в комнату, от окна к окну, чтобы убедиться, что малышей никто не обижает.

Но на задворках сознания вертится мысль о сестре Стиви, которая пропала из дома миссис Мерфи и больше никогда не возвращалась. Я знаю, что происходит с сиротами, и знаю, что Шерри и Стиви сироты, но мы-то нет! У нас есть мама и папа, которые придут нас забрать.

А женщина, которая сейчас играет с Габионом, знает об этом? Ей сообщили или нет? Неужели она думает, что он сирота?

Я делаю еще шаг к своему братику.

— Я могу взять его на руки.

Женщина отворачивается.

— С ним все хорошо.

— Выходим! — миссис Пулник с силой сжимает мне руку, и я понимаю, что случится, если не послушаюсь.

Я дотрагиваюсь до маленькой ножки Габби и говорю:

— Все в порядке. Леди хочет попрощаться с тобой: «Пока-пока!»

Он поднимает маленькую пухлую ручку и машет мне.

— Пока-пока! — повторяет он и широко улыбается, показывая молочные зубки. Я помню, как резался каждый из них.

— В машину! — пальцы миссис Пулник погружаются мне в кожу. Она дергает меня, я спотыкаюсь на пороге и чуть не роняю Ферн на крыльцо.

— О Боже. Она его сестра? — беспокойно спрашивает женщина с Габионом на руках.

— Нет, конечно же, нет,— говорит мисс Танн и снова лжет. — Маленькие дети в наших домах очень привязываются к старшим. Вот и все. Тут ничего не поделаешь. Они, конечно же, также быстро их забывают. Единственная сестра этого малыша — маленькая девочка. Новорожденная. Ее удочерила очень известная семья. Да вы и сами видите — он необычный мальчик. Вы выбрали одного из самых лучших наших воспитанников. Его мать была выпускницей колледжа, невероятно умной девушкой. К несчастью, она умерла при родах, а отец бросил детей на произвол судьбы. Но ведь их это никак не портит. И разве он не будет прекрасно смотреться на фоне ваших калифорнийских пляжей? Конечно, чтобы усыновить ребенка из другого штата, необходимы дополнительные взносы...

Тут миссис Пулник стаскивает меня со ступеней крыльца, обещая мне вполголоса страшные кары, которые достанутся мне от миссис Мерфи, если я не потороплюсь. Но больше я ничего не слышу. Она стискивает мне руку все сильнее и, наверное, скоро просто ее сломает, но мне все равно. Больше ничего не доходит до моего сознания: ни высушенная солнцем трава, которая хрустит у меня под ногами, ни тесные туфли, которые выдали мне работницы этим утром, ни душный, липкий вечерний воздух, ни слишком тесное платье, которое трет кожу, когда Ферн брыкается, ерзает, тянется ко мне через плечо и всхлипывает:

— Габби... Габби...

Мне так холодно, словно я зимой упала в реку и вся кровь ушла глубоко внутрь, чтобы не дать мне замерзнуть насмерть. Руки и ноги словно чужие. Они двигаются, но только потому, что так положено, я им не хозяйка.

Миссис Пулник швыряет нас с Ферн в машину к остальным детям и садится рядом со мной. Я сижу прямо, не двигаясь, смотрю на большой дом и жду, что дверь откроется и кто-нибудь поведет Габиона через двор. Мне так сильно этого хочется, что даже больно.

— Где Габби? — шепчет мне на ухо Ферн, а Ларк наблюдает за мной большими, тихими глазами. Она почти ничего не говорит с тех пор, как попала в дом миссис Мерфи, и сейчас не скажет, но я все равно ее слышу. «Ты должна вернуть Габиона»,— говорит она мне.

Я представляю, как он идет через двор.

Я надеюсь.

Я смотрю.

Я пытаюсь думать,

«Что мне делать? »

Тикают наручные часы миссис Пулник: «Тик-так, тик-так».

Слова мисс Танн вертятся у меня в голове, разбегаются, как водомерки, если в воду бросить камень, — сразу во все стороны.

«Умерла при родах...»

Моя мама умерла?

«...бросил детей на произвол судьбы...»

Брини не вернется за нами?

«Единственная сестра этого малыша — маленькая девочка. Новорожденная».

Один из младенцев не умер в больнице? У меня есть еще одна маленькая сестренка? Мисс Танн кому-то ее отдала? Или это ложь? Это все ложь? Мисс Танн лжет так легко и свободно, будто сама верит в свое вранье. У Габби нет мамы — студентки колледжа. Куини умная, но она доучилась только до восьмого класса, когда встретила Брини, и он увез ее на реку.

«Все это ложь,— говорю я себе.— Все, что она говорит — ложь. Иначе и быть не может.

Она пыталась порадовать гостей на празднике, но они должны отдать Габби назад, потому что мисс Танн знает — наш папа вернется за нами сразу, как только сможет. Брини никогда нас не бросит. Он никогда не позволил бы женщине вроде мисс Танн забрать мою новорожденную сестренку, если бы она у меня появилась. Никогда. Никогда-никогда. Он скорее бы умер.

Неужели Брини и вправду умер? Поэтому он и не приходит за нами?»

Машина трогается с места, а я сдвигаюсь к окну, спихивая Ферн с коленей — она соскальзывает на сиденье, — и берусь за ручку дверцы. Я побегу к дому и расскажу тем людям всю правду. Я скажу, что мисс Танн — лгунья. И мне плевать, что они со мной потом сделают.

Но прежде чем я успеваю открыть дверь, миссис Пулник хватает меня за большой, красивый бант, который одна из работниц вплела мне в волосы утром. Ферн протискивается между нами и шлепается на пол, где сидят Стиви и Ларк.

— Ты будешь слушчаться,— губы миссис Пулник касаются моего уха, дыхание у нее горячее и кислое. От нее пахнет виски миссис Мерфи, — а если нет — миссис Мерфи отправит тебя в чулан. И не только тебя. Мы всех вас свяжем веревкой и оставим там, будетте висетть, как ботинки на шнурках. В чулане холодно. И темно. Понравится малышам темнота, как думаешь?

Сердце бешено колотится, когда она дергает за бант, и голова у меня откидывается назад. Шея хрустит и щелкает. Волосы выдергиваются с корнями. От резкой боли темнеет в глазах.

— Ты все поняла?

Я изо всех сил пытаюсь кивнуть.

Она швыряет меня к двери, и моя голова стукается об стекло,

— Вот уж не думала я, что именно от тебя будут неприятностти.

Глаза заполняются слезами, и я зажмуриваюсь, чтобы не дать им выйти. Я не буду плакать. Не буду.

Сиденье прогибается, из-за чего я приваливаюсь ближе к тучному телу миссис Пулник. Она испускает довольный, мурлыкающий вздох, словно кошка на солнцепеке.

— Водитель, отвези нас домой. Нам пора.

Я отползаю от нее и смотрю в окно, пока белое здание с большими колоннами не исчезает вдали.

Никто в машине не произносит ни слова. Ферн снова забирается ко мне на колени, и мы сидим неподвижно, словно каменные.

На обратном пути к дому миссис Мерфи я смотрю на реку и погружаюсь в легкую дрему. Ферн висит у меня на шее, Ларк прислонилась к коленям, а Стиви съежился возле моих ног, сжав в пальчиках застежки на туфлях. Мне представляется, что, когда мы проедем мимо реки, там будет стоять «Аркадия» и Брини увидит машину.

В моем сне он бежит по берегу, останавливает машину, открывает дверь и вытаскивает нас всех, даже Стиви. А когда миссис Пулник пытается ему помешать, он бьет ее по носу, словно воришку, который пытался у него что-то стащить в бильярдной. Брини похищает нас, как отец Гекльберри — самого Гека, но папа Гека — плохой человек, а Брини — хороший.

Он возвращается в большой дом с колоннами, забирает Габиона у мисс Танн и увозит нас далеко-далеко.

Но это просто сон. Река появляется за окном и снова исчезает. На ней нет ни следа «Аркадии», и достаточно скоро на машину падает тень дома миссис Мерфи. От меня осталась кожа, под ней пусто и холодно, как в индейских пещерах, куда однажды водил нас Брини, когда мы ходили в поход на обрывистый берег. В пещерах были кости. Сухие кости людей, которые давно уже умерли. Во мне сейчас тоже остались только мертвые кости.

Рилл Фосс не может тут дышать. Ее здесь нет. В этом доме живет только Мэй Уэзерс. Рилл Фосс живет па реке. Она принцесса королевства Аркадия.

Только на тротуаре возле дома миссис Мерфи я вспоминаю про Камелию. Мне стыдно за то, что я представляла, как Брини спасает нас из машины и увозит далеко-далеко без нее.

Я боюсь услышать, что она скажет, когда узнает, что я не привезла обратно Габиона и надеюсь, что он вернется чуть позже. Камелия скажет, что я должна была драться за него, кусаться, царапаться и кричать так, как она. Может, она и права. Наверное, я заслужила ее ругань. И возможно, я просто трусиха, но мне страшно оказаться в чулане. И я не хочу, чтобы туда отправляли моих младших сестер.

Когда мы заходим в дом, на меня накатывает страх. Такой страх испытываешь весной на разбухшей перед ледоходом реке, когда лед начинает таять и ты видишь, как льдины плывут прямо на лодку. Иногда они такие большие, что ты знаешь — оттолкнуть их багром не получится. А если льдина ударит прямо в борт, ударит так сильно, что пробьет в нем дыру, тогда лодка потонет, и ты вместе с ней.

Я едва сдерживаюсь, чтобы, стряхнув с себя малышей, не развернуться и не выбежать на улицу, пока дверь дома миссис Мерфи не закрылась за нами. В нем воняет плесенью, гнилыми тряпками и дешевым мылом, а еще духами и виски миссис Мерфи. Мне перехватывает горло, я хватаю губами воздух и радуюсь, когда нам приказывают выйти наружу, потому что детей еще не запускали в дом на ужин.

— И чтобы на одежде не было ни пятнышка! — кричит нам в спину миссис Пулник.

Я ищу Камелию там, где просила ее остаться — в безопасных местах. Ее там нет. Мальчишки не отвечают, когда я спрашиваю, где она. Они только пожимают плечами и продолжают играть в каштаны, которые собрали возле изгороди на заднем дворе.

Камелия не копается в земле, не качается на качелях, не играет в дочки-матери под деревьями. Все дети здесь, кроме Камелии,

Второй раз за день мое сердце колотится так, что готово выпрыгнуть из груди. А если они куда-то ее увезли? Вдруг она закатила истерику после нашего отъезда и попала в беду?-

— Камелия! — кричу я, затем жду, но вокруг раздаются только голоса других детей. Сестра не отвечает.— Камелия!

Я иду к боковой части дома, где растут кусты азалий, — и вижу там ее. Она сидит на углу крыльца, сжавшись в комок — ноги притянуты к груди, лицо спрятано в коленях. Черные волосы и загорелая кожа серые от грязи. Она выглядит так, будто подралась с кем-то, пока нас не было. Рука исцарапана, на коленке ободрана кожа.

Может, именно поэтому старшие мальчишки не сказали мне, где она. Наверное, они с ней и сцепились.

Я оставляю малышей под хурмой, прошу вести себя тихо и не разбегаться, а сама поднимаюсь по лестнице и по длинному крыльцу иду к Камелии. Стук каблуков тесных туфель эхом отдается по деревянным половицам: клак, клак, клак, но сестра не двигается.

— Камелия? — я опасаюсь испачкать платье, поэтому опускаюсь рядом с ней на корточки. Может, она просто задремала? — Камелия? Я привезла тебе гостинец. Он у меня в кармане. Давай пойдем за холм, где нас никто не увидит, и я тебе его отдам.

Она не отвечает. Я касаюсь ее волос, и она резко отдергивает голову. Небольшое серое облачко пыли поднимается в воздух. По запаху похоже на пепел, но не как от очага. Я знаю этот запах, но не могу вспомнить, откуда он.

— Во что ты ввязалась, пока нас не было?

Я касаюсь ее плеча, она вздрагивает, но поднимает голову. На губе у нее кровоподтек, а на подбородке — четыре круглых синяка. Глаза опухшие и красные, словно она долго плакала, но больше всего меня пугает ее взгляд. Я будто смотрю через окно в пустую комнату. Внутри ничего, кроме тьмы.

Я принюхиваюсь и внезапно узнаю этот запах. Угольная пыль. Когда мы пришвартовывали «Аркадию» рядом с железной дорогой, мы собирали уголь, упавший с вагонов. Для готовки и обогрева хижины. «Все, что соберете, — бесплатно»,— обычно говорил Брини.

«Неужели он приходил сюда?»

Но чем дольше я об этом думаю, тем больше понимаю, как ошибаюсь. Как все это неправильно. Пока нас не было, случилось что-то ужасное.

— Что произошло? — я сажусь на крыльцо, слишком испуганная, чтобы беспокоиться за платье. Древесные щепки колют мне ноги.— Камелия, что случилось?

Она открывает рот, но не произносит ни звука. Из ее глаза выкатывается слеза и оставляет на припорошенной угольной пылью щеке розовую дорожку.

— Расскажи, — я склоняюсь к ней, чтобы лучше видеть ее лицо, но она отворачивается и смотрит в другую сторону. Рядом со мной ее рука, сжатая в кулак. Я беру его в свою руку и пытаюсь разжать пальцы, чтобы посмотреть, что она держит, и в ту минуту, как у меня получается это сделать, все печенье и мороженое, съеденное на празднике, колом встает у меня в горле. Она сжимала в кулаке грязные, круглые мятные леденцы, сжимала так крепко, что они приклеились к коже.

Я закрываю глаза, мотаю головой и пытаюсь убедить себя, что не знаю, что произошло, — но я знаю. Передо мной возникает подвал миссис Мерфи, темный угол за лестницей, где угольная пыль толстым слоем покрывает корзину для угля и отопительный котел, и там, в углу, кто-то отчаянно кричит и брыкается. Я вижу, как колотят по воздуху тонкие, сильные руки и ноги. Я вижу, как большая ладонь накрывает сведенный криком рот и грязные, потные пальцы так крепко сжимаются, что оставляют четыре круглых синяка.

Я хочу побежать к дому и закричать изо всех сил. Хочу ударить Камелию за то, что она была такой упрямой и пошла к азалиям, хотя я просила ее этого не делать. Я хочу схватить ее и прижать к себе, чтобы ей стало лучше. Я не знаю точно, что Риггс с ней сделал, но понимаю — что-то ужасное. Еще я знаю, что если мьт кому-нибудь пожалуемся, он подстроит так, что Камелия упадет с дерева и ударится головой. И со мной может случиться то же самое. Кто тогда позаботится о малышах? Кто будет ждать возвращения Габиона?

Я беру сестру за руку, вытряхиваю из ладони карамельки и смотрю, как они отскакивают от крыльца, падают на клумбу и исчезают под вьющимися лозами текомы.

Она не сопротивляется, когда я поднимаю ее на ноги.

— Пойдем. Если они увидят тебя в таком виде за ужином, они подумают, что ты с кем-то подралась, и отправят тебя в чулан.

Словно мешок с мукой, я стаскиваю ее с крыльца, веду к бочке с дождевой водой и потихоньку смываю водой всю грязь с ее кожи так тщательно, как только можно.

— Скажешь, что упала с качелей,— я держу ее лицо в своих ладонях, но она не смотрит на меня.— Слышишь? Всем, кто будет спрашивать про синяки и ссадины, ты скажешь, что упала с качелей, вот и все.

Возле ступеней нас ждут Ферн, Ларк и Стиви, тихие, как мышки.

— Ведите себя тихо... и не трогайте Камелию, — говорю я им. — Она плохо себя чувствует.

— У тебя болит живот? — Ферн робко подходит ближе, а за ней Ларк, но Камелия с силой их отталкивает. Ларк непонимающе смотрит на меня. Обычно она единственная, кого привечает Камелия.

— Оставь ее в покое, — говорю я.

— У кого рубашка в клетку — тот похож на табуретку! — кричит кто-то из старших мальчишек уже на середине двора. Они всегда подтягиваются к дому пораньше, чтобы оказаться первыми в очереди на ужин. Я не знаю, зачем это им. Все равно нам каждый раз дают одно и то же.

— Молчи, Дэнни-бой,— шикаю на него я и одергиваю платье Камелии, закрывая ей колени. Работницы называют его Дэнни-бой, потому что он ирландец, Рыжие волосы, тысячи веснушек — прямо как у Джеймса. Теперь, когда Джеймса нет, он стал главарем их банды. Но в отличие от Джеймса Дэнни-бой ужасный грубиян.

Он подходит ближе, засовывая руку под веревку, которая придерживает его слишком большие штаны.

— Ну и чего ты так расфуфырилась? Дай угадаю — даже шикарные платьица не помогли вам найти новых маму и папу.

— Нам не нужны новые мама и папа! У нас они уже есть.

— Да кто бы тебя еще взял? — ему на глаза попадаются исцарапанные руки и ноги Камелии, и он придвигается ближе, чтобы лучше рассмотреть.— Что с ней случилось? Кажется, она с кем-то подралась.

Я наступаю на Дэнни-боя. Если мне придется попасть в чулан, чтобы защитить сестру, — пусть будет так.

— Она упала и немного ушиблась. Вот и все. Ты еще что-то хочешь сказать?

Раздается звонок на ужин, и мы выстраиваемся в очередь, пока не случилось еще чего-нибудь.

Похоже, этим вечером мне стоит беспокоиться не о себе, а о Камелии. Она тихо сидит за ужином и ничего не ест, но когда наступает пора мыться, вдруг оживает и закатывает дикую истерику. Она ревет, будто зверь, царапается, пинается и оставляет длинные красные следы от ногтей на руке миссис Пулник.

Только силами трех работниц Камелию удается удержать и отволочь в ванную. В это время миссис Пулник держит меня за волосы.

— А ты будешь молчать. Только одно слово — и ты узнаешь, что бутдет.

Ферн, Ларк и Стиви, обняв друг друга, испуганно вжимаются в стену.

В ванной комнате орет и визжит Камелия. Плещется вода. Разбивается бутылка. Со стуком падают щетки. Дверь ходит ходуном.

— Риггс! — кричит миссис Пулник с лестницы.— Принеси веревку. Принеси мою веревку для чулана!

И после этого Камелия исчезает. Последний раз я вижу сестру, когда работница тащит ее, замотанную в простыню, чтобы она не смогла кого-нибудь пнуть или ударить, по полу коридора.

Этой ночью мы остаемся втроем. Я не читаю книгу, и сестренки не просят меня о продолжении. Ларк, Ферн и я, прижавшись друг к другу, лежим на одной кровати, и я тихо напеваю им одну из старых песен Куини, пока они не засыпают. В конце концов я тоже проваливаюсь в сон.

Перед рассветом Ферн мочится в постель в первый раз с тех пор, как ей исполнилось два с половиной года. Я даже не ругаюсь на нее. Просто убираю все, что могу, и открываю подвальное окно — получается небольшая щель. Я сворачиваю мокрое одеяло и простыни и пытаюсь спрятать их под кустами, надеясь, что никто мой тайник не найдет, а днем мне удастся пробраться под азалии и просушить к ночи все эти тряпки.

Я все еще вожусь с одеялом, когда поднимается сильный ветер; он пригибает кусты и треплет листья, и я успеваю кое-что заметить. Под газовым фонарем на улице стоят два человека и наблюдают за домом. В рассветных сумерках я не могу различить их одежду и лица, только общие черты: сгорбленный старик и высокий, худощавый мальчик.

Они похожи на Зеде и Силаса.

Но листья возвращаются на свои места, закрывая прогал, и люди исчезают из виду.

Конверт выглядит на удивление обычно, он из простой оберточной бумаги — такие часто используют в офисах. Он тонкий — похоже, там всего несколько листов, сложенных втрое. Он запечатан, а имя моей бабушки написано на обороте шатким, неровным почерком, который доходит до края и срывается.

— Болезнь Паркинсона под конец стала приносить деду много хлопот,— поясняет Трент. Он потирает лоб, хмуро глядя на конверт, будто все еще прикидывает, можно было нарушить обещание и отдать мне конверт или нет.

Я знаю, что разумнее всего вскрыть конверт до того, как Трент передумает, но чувствую себя виноватой. Трент выглядит так, будто не оправдал чьих-то ожиданий. И я послужила этому причиной.

Мне хорошо известно, что такое преданность семье. Именно из-за нее я оказалась здесь посреди ночи.

— Спасибо,— говорю я, будто моя благодарность способна ему чем-то помочь.

Трент разминает бровь кончиками пальцев и неохотно кивает.

— Но учти: лучше от этого не станет, только хуже. Дедушка не просто так тратил столько времени на поиски пропавших людей. Когда они с бабушкой поженились, он взял на себя семейный бизнес в Чарльстоне и отправился получать юридическое образование, но не только для того, чтобы самому вести дела с недвижимостью... В восемнадцать лет он узнал, что его усыновили. Прежде никто и никогда ему об этом не говорил. Его приемным отцом был сержант полицейского управления Мемфиса. Не знаю, как выстраивались между ними отношения, но когда дедушка узнал, что ему всю жизнь лгали, это стало последней каплей. - На следующий день он ушел в армию и больше никогда не встречался со своими приемными родителями. Он долгие годы искал свою настоящую семью, но так и не нашел. Бабушка часто говорила, что лучше бы эти бумаги на усыновление никогда не попадались ему на глаза. Сказать по правде, ей хотелось, чтобы его приемные родители их уничтожили.

— Правда всегда выплывает наружу, — отец повторял мне это много раз. И добавлял: «Секреты делают человека уязвимым для любых врагов».

Поэтому, что бы ни таил в себе конверт, мне лучше об этом знать.

Только пальцы дрожат.

— Теперь я понимаю, почему твой дед с таким энтузиазмом помогал людям найти пропавших родственников.

«Но как и почему в этом замешана моя бабушка?»

Я тяну за клапан, клей потихоньку поддается. Мне некуда торопиться, и я открываю конверт медленно — моя мама так снимает упаковку с подарков на день рождения: аккуратно, чтобы не порвать бумагу.

— Так, и что тут у нас? — говорю я и осторожно вытаскиваю из конверта еще один, поменьше, который в прошлом уже был кем-то вскрыт. Бумаги внутри сложены, словно рекламный проспект или счет за электричество, но с первого взгляда понятно, что это какие- то официальные документы.

Я сосредоточена на конверте, но краем глаза вижу, что замерший через стол от меня Трент стоит, опустив взгляд на руки.

— Мне и правда...— начинаю я снова и одергиваю себя: что толку твердить о своей благодарности, Трента- то все равно мучают угрызения совести.— Пусть это прозвучит слишком официально, но я хочу, чтобы вы знали: на меня можно положиться. Ничьи интересы не пострадают. Я отлично понимаю опасения вашего дедушки, учитывая, какие расследования он проводил для других людей, и не допущу, чтобы эти бумаги стали причиной какого-либо конфликта в моей семье.

— Он не понаслышке знал, что может произойти.

Из глубины дома доносятся какие-то звуки, и мы с Трентом — я бережно расправляю документы на столе — вместе оборачиваемся на шум. Я узнаю топот маленьких сонных ножек по припорошенному песком полу. Мне кажется, что сейчас в коридоре появится кто-то из моих племянников или племянниц, правда, откуда им здесь взяться? Но к нам действительно идет ребенок — светловолосый мальчик трех или четырех лет с заспанными голубыми глазами и очаровательной ямочкой на подбородке. Я знаю, от кого он ее унаследовал.

У Трента Тернера есть сын. Может, где-то в доме спит и миссис Тернер? Странное ощущение разочарования — с нотками ревности! Я ловлю себя на том, что ищу на руке Трента обручальное кольцо, затем перевожу взгляд на мальчика и думаю: «Эвери Стаффорд, быстро прекрати. Что с тобой творится?»

Иногда, особенно в такие минуты, мне приходит в голову, что со мной что-то не так. Почему я не чувствую себя женщиной, обрученной со своей половинкой на веки вечные, до конца своих дней? Все мои сестры без памяти влюблялись в своих мужей и, похоже, никогда не испытывали сомнений в своем выборе. Как и моя мама. И бабушка.

Мальчик огибает стол, зевает и потирает голову тыльной стороной руки, не сводя с меня изучающего взгляда. Жест кажется очень драматичным. Он похож на актрису немого кино, которая репетирует эффектное падение в обморок.

— Разве ты сейчас не должен быть в постели, Иона? — спрашивает его Трент.

— Ага.

— И ты проснулся, потому что...— Трент пытается говорить строго, но по его лицу ясно, что он легко поддается на уговоры. Малыш обхватывает его колено руками, поднимает ногу и начинает карабкаться по отцу, словно забирается на лиану.

Трент поднимает мальчика на руки, а Иона тянется к нему и громко шепчет на ухо:

— У меня в шкафу петердактиль.

— Птеродактиль?

— Ага.

— Иона, у тебя в шкафу никого нет. Птеродактиль был в фильме, который разрешили тебе смотреть старшие дети у тети Луи, помнишь? Тебе он приснился. Просто такой страшный сон. Динозавр вообще не поместится в твой шкаф. Никаких динозавров в твоей комнате нет.

— Ага...— Иона сопит. Уцепившись за ворот отцовской футболки, он поворачивается и рассматривает меня, широко зевая.

Не надо бы мне вмешиваться. Я могу все испортить. Хотя с динозаврами я часто сталкивалась, когда мои сестры со своими детишками гостили с ночевкой в Дрей- ден Хилле.

— У моих племянников и племянниц была та же беда. Они очень боялись динозавров... Но мы с ними справились. Знаешь как?

И она мотает головой, а Трент удивленно смотрит на меня, его светлые брови сходятся на переносице. У него очень выразительный лоб.

Две одинаковых пары голубых глаз ждут, что я предложу для решения проблемы живущих в шкафу динозавров.

К счастью, универсальный способ у меня есть.

— На следующий день мы пошли в магазин и выбрали фонарики — просто замечательные фонарики. Когда у тебя рядом с кроватью лежит такой фонарик, ты, если проснешься ночью и подумаешь, что кого-то увидел, можешь его включить и проверить. И знаешь, что произойдет, когда ты включишь фонарик?

И она, не дыша, ждет продолжения — губы-бантики, словно у Купидона, полуоткрыты, — а его папа, похоже, знает ответ. У Трента такой вид, будто он хочет стукнуть себя по лбу и сказать: «Как я раньше до этого не додумался?»

— Ты увидишь, что там никого нет! Совсем никого!

— Каждый раз? — Иона сомневается.

— Каждый. Честное слово.

Иона поворачивается к отцу, ожидая его подтверждения, и между ними проскакивает искра доверия. Очевидно, Трент — хороший папа. И с монстрами может справиться, и животик пощекотать.

— Завтра мы зайдем в магазин и выберем тебе фонарик. Хорошо?

Я отмечаю, что он не говорит: «Вы с мамой сходите в магазин и купите фонарик», не твердит сыну, что тот уже большой, и не гонит бедного ребенка обратно в постель. Трент перехватывает Иону поудобнее, освобождая руку, и опирается ею на стол, едва не касаясь пальцами документов, которые я там разложила.

Иона сует в рот большой палец и прижимается к груди отца.

Я перевожу взгляд на бумаги, искренне удивляясь тому, что совершенно забыла о цели своего полуночного визита. Иона невероятно милый.

Верхний лист — зернистая фотокопия какого-то официального бланка. Заголовок гласит: «ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ», слова напечатаны жирными черными буквами. Ниже — номер бланка: 7501. «ВОЗРАСТ: младенец. ПОЛ: мужской». Имя ребенка указано как «Шэд Артур Фосс», религиозная принадлежность неизвестна. На углу бланка проставлена дата — октябрь 1939 года, и, по всей видимости, его заполняли в больнице в Мемфисе, штат Теннесси. «ИМЯ МАТЕРИ: Мэри Энн Энтони. ИМЯ ОТЦА: Б. Э. Фосс». Адрес обоих родителей обозначен как «не имеют, живут в речном лагере». И отцу, и матери в момент рождения ребенка было около тридцати лет.

Ниже должностное лицо, заполнявшее форму, некая мисс Евгения Картер, объяснила положение младенца в нескольких коротких фразах: «ПРИЧИНА ДЛЯ ОТПРАВКИ В ОБЩЕСТВО ДЕТСКИХ ДОМОВ ТЕННЕССИ: рожден вне брака, родители не могут обеспечить. ОСНОВАНИЕ: бумаги на отказ, подписанные матерью и отцом при рождении ребенка».

— Никогда не слышала этих имен, — бормочу я под нос, откладывая прочитанный документ в сторону. Конечно, у нас куча родственников, но я никогда не видела фамилий «Фосс» или «Энтони» на свадебных приглашениях, не звучали они и на похоронах.— Понятия не имею, каким образом они связаны с бабушкой. А документы, похоже, заполнены в год ее рождения, хотя...

Бабушка Джуди предпочитает хранить свой возраст в тайне: она всегда называет разные даты и свято уверена, что спрашивать об этом у женщины просто неприлично.

— Может, она училась вместе с Шэдом Артуром Фоссом в одной школе? Могла же она помогать другу найти информацию о его рождении?

Следующая страница — копия больничной карты младенца по фамилии Фосс.

«ДАТА РОЖДЕНИЯ: 1 сентября 1939 года

ВЕС ПРИ РОЖДЕНИИ: 4 фунта

ТЕКУЩИЙ ВЕС: б фунтов 9 унций

РЕБЕНОК: родился раньше срока, при рождении весил всего четыре фунта. Все параметры развития в норме. Реакция Кана отрицательна. Реакция Вассермана и анализ мазка матери отрицательны. Не болел детскими болезнями, не был привит.

МАТЬ: 28 лет, родилась в Америке, имеет польско-голландские корни. Среднее образование, голубые глаза, светлые волосы, рост около 5 футов 6 дюймов. Вес 115 фунтов. Религиозная принадлежность — протестантизм. Считалась очень привлекательной и умной.

ОТЕЦ: 29 лет, родился в Америке, происхождение шотландско-ирландское и каджуно-французское. Среднее образование, карие глаза, черные волосы, рост около 6 футов 1 дюйма. Бес около 175 фунтов. Религию не исповедует.

Ни с одной стороны не прослеживается наследственных заболеваний. И несмотря на ошибки молодых людей и их сожительство вне брака, семьи отца и матери трудолюбивы и уважаемы в их сообществах. Никто не заинтересован в опеке над детьми».

Я через стол передаю документ Тренту, который читает первый лист. На третьей странице напечатано:

Мисс Додд, открывая дверь в нашу подвальную комнату, говорит:

— Проснись и пой! Посмотрите-ка, сегодня наконец выглянуло солнышко!

Мисс Додд тут новенькая: работает всего два . Она моложе остальных работниц и гораздо добрее. Если я застану ее одну, спрошу о Камелии. Никто не говорит, куда подевалась моя сестра. Миссис Пул ник велела мне заткнуться и больше не приставать к работницам.

Дэнни-бой говорит, что Камелия умерла. Дескать, он проснулся и услышал, как миссис Мерфи давала распоряжения Риггсу насчет Камелии, которая умерла в чулане. Дэнни-бой говорит, что Риггс отвез ее тело в грузовике и сбросил его в болото. Он видел все это своими глазами. Он сказал, что моей сестры больше нет. Что невелика потеря.

Я не верю ни единому слову Дэнни-боя. Он — гниль до мозга костей.

Мисс Додд расскажет мне правду.

Сейчас ее больше волнует вонь в комнате. Когда идет дождь, здесь растет плесень и капает вода, да к тому же

Ферн мочится в постель каждую ночь с тех пор, как забрали Камелию и Габиона. Я прошу Ферн, чтобы она прекратила, но все бесполезно.

— Господи, ну и запах! — мисс Додд бросает на нас обеспокоенный взгляд.— Нельзя детям жить в таких условиях.

Я загораживаю собой мокрую постель. Я накрыла ее покрывалом, потому что не знала, как еще ее быстро спрятать.

— Я... опрокинула ночной горшок.

Она смотрит в угол. Цементный пол под горшком сухой.

— Кто-то намочил постель?

У меня на глазах выступают слезы, а Ларк забивается в угол вместе с Ферн. Я хватаюсь за фартук мисс Додд и сразу отдергиваю голову, ожидая удара. Все равно я должна удержать ее, чтобы она не пошла наверх к миссис Пулник.

— Не говорите никому.

Коричневые ресницы мисс Додд трепещут над ее добрыми серо-зелеными глазами.

— Но почему, во имя святого Франциска? Мы просто вытрем лужу, и все будет в порядке.

— У нас будут неприятности,— думаю, мисс Додд пока еще не знает, что происходит в этом доме с детьми, которые писаются в постель.

— О, святые небеса. Конечно же нет.

— Пожалуйста,— внутри, словно приливная волна, меня захлестывает страх.— Пожалуйста, никому не говорите! — я не могу потерять Ферн и Ларк. Я не знаю точно, что произошло с Камелией, и спустя четыре дня после показа мне ясно, что те люди не отдадут обратно Габиона. Я потеряла брата. Камелия исчезла. Все, что у меня осталось, — это Ларк и Ферн.

Мисс Додд берет мое лицо в ладони и держит его очень нежно.

— Тссс. Тише, успокойся. Я присмотрю, чтобы все прибрали. Не волнуйся, горошинка. Это останется нашим секретом.

Слезы льются еще сильнее. Никто не держал меня так после Куини.

— А теперь успокойся,— мисс Додд беспокойно оглядывается через плечо.— Лучше нам пробраться наверх, пока никто не надумал нас искать.

Я киваю и выдыхаю:

— Да, мэм,— нет ничего хуже, чем подвести мисс Додд под беду. Я слышала, как она рассказывала одной из кухонных работниц, что ее отецумер в прошлом году, а мама болеет водянкой, и у нее еще четверо маленьких братьев и сестер, которые живут на ферме в северной части округа Шелби. Мисс Додд автостопом доехала до Мемфис^ чтобы найти работу и отправлять домой деньги.

Мисс Додд нужна эта работа.

А нам нужна мисс Додд.

Я беру за руки Ферн и Ларк, и вместе мы выходим из двери, а за нами — мисс Додд. Риггс возится возле котла, шумный, словно собака у кухонной двери. Как и всегда, я низко опускаю голову, но слежу за ним краем глаза.

— Мистер Риггс,— произносит мисс Додд, перед тем как мы начнем подниматься по лестнице.— Скажите, пожалуйста, не могли бы вы сделать мне одолжение? И никому об этом не рассказывать,

— Конечно, мэм.

Прежде чем я успеваю ее остановить, она просит:

— Как думаете, сможете ли вы смешать немного «Хлорокса» с водой и замочить в ней ту раскладушку рядом с дверью? Просто оставьте мне ведро, когда закончите. Остальное я потом постираю.

— Да, мэм. Конечно, я п-помою ее ддя вас. Разумеется,— он улыбается, обнажая кривые зубы, длинные и желтые, как у бобра. — Думаю, этих детей скоро п-переведут наверх, — он показывает на нас черенком лопаты.

— Чем быстрее — тем лучше,— мисс Додд даже не подозревает, как она ошибается. Как только мы окажемся наверху, между нами и Риггсом больше не будет запертой двери.— Комната в подвале — не лучшее место для детей.

— Вы правы, м-мэм.

— И если в доме начнется пожар, они окажутся в ловушке.

— Если н-начнется п-пожар, я выломаю д-дверь, мэм. П-просто выломаю.

— Вы хороший человек, мистер Риггс.

Мисс Додд не знает всей правды. Просто не знает.

— Сп-пасибо, мэ-эм.

— И не стоит никому рассказывать про уборку, — напоминает ему она. — Пусть это останется нашей тайной.

Риггс улыбается ей и наблюдает за нами: глаза у него белые и безумные, как у медведя-шатуна. Если вы увидите медведя зимой, держитесь от него подальше. Он голоден и пытается найти что-нибудь, что утолит его голод. Он не слишком разборчив.

Я чувствую на себе его взгляд весь завтрак и даже потом, после обеда, когда двор высыхает и нас выпускают погулять. Я прохожу по крыльцу, смотрю на его угол, вспоминаю Камелию и гадаю: соврал Дэнни-бой или нет? Неужели моя сестра мертва?

Нели так, то это моя вина. Я самая старшая. Мне нужно было следить за всеми. Последние слова Брини, прежде чем уплыть на лодке на другой берег, были: Следи за малышами, Рилл. Заботься обо всех, пока мы не вернемся».

Даже настоящее имя мне кажется странным. Здесь меня называют Мэй. Может, Рилл действительно все еще где-то на реке с Камелией, Ларк, Ферн и Габионом? И они дрейфуют с ленивыми летними течениями на мелководье и наблюдают, как мимо проплывают корабли и баржи, а ястребы Купера описывают над ними большие круги, готовясь нырнуть за рыбой?

Может быть, Рилл — это всего лишь девочка из книжки, которую я читаю, вроде Гека Финна и Джима? Может, я совсем не Рилл и никогда ею не была?

Я поворачиваюсь и бегу вниз по ступенькам через двор — платье облепляет ноги. Я вытягиваю руки в стороны, запрокидываю голову и бегу навстречу вотру — всего на минуту я снова Рилл. Я — Рилл. Я на «Аркадии», в нашем маленьком райском уголке.

Я не останавливаюсь, пока не добегаю до ворот, где старшие мальчишки прокопали туннель, Сейчас они заняты — издеваются над ребятами, которые приехали во время вчерашнего дождя. Думаю, они братья. Но мне все равно. Если

Дэнни-бой попытается меня остановить, я кулаком собью его с ног, как сделала бы Камелия, чтобы он повалился на спину возле ограды, вскочу на него, оттолкнусь, переберусь через прутья и сбегу.

Я не остановлюсь, пока не окажусь на берегу реки.

Не сбавляя скорости, я огибаю старую уборную и с разбегу прыгаю на железные прутья, пытаясь вскарабкаться повыше, но у меня не получается.

Я забираюсь всего на несколько футов в высоту, йотом соскальзываю и больно грохаюсь об землю, Я хватаюсь за прутья, тяну за них, кричу н вою, будто дикий зверь, попавший в клетку.

Я сжимаю прутья, пока они нс становятся совсем скользкими от пота и слез, пока они чуть-чуть не окрашиваются кровью. Ограда не поддается. Она вообще не двигается. Прутья остаются на месте. Я сползаю на землю и даю волю слезам.

Где-то за своими рыданиями я слышу, как Дэнни-бой говорит:

— Симпатичная девчонка убежала за угол, вон туда.

Я слышу, как ревут Ферн и Стиви — они пытаются пройти через ворота, а мерзкие парни дразнят их и толкают; Ферн зовет меня. Мне нужно идти. Нужно помочь им, но больше всего на свете я хочу исчезнуть. Остаться там, где меня никто не найдет. Где тех, кого я люблю, не смогут у меня украсть.

Дэнни-бой — я не вижу, но догадываюсь, поскольку знаю приемы этого ублюдка, — заламывает Стиви руку за спину и заставляет его произнести «дядя». Он продолжает издеваться над малышом, пока крик Стиви не отзывается острой болью у меня в животе. Он бьет по месту, которое я хочу сделать твердым, как камень, но, словно меч короля Артура, крик Стиви пробивает его.

Я даже не успеваю обдумать, что делаю, когда перебегаю через церковный двор и хватаю Дэнни-боя за волосы.

— Отпусти его! — я дергаю изо всех сил, и голова Дэнни-боя откидывается назад.

— Ты его отпустишь! И даже не вздумай снова его обидеть. Я тебе шею сверну, как цыпленку,— без Камелии, которая вечно дралась за всех нас, я внезапно становлюсь ею. — Сверну тебе шею и утоплю в болоте!

Другой мальчишка отпускает Ферн и пятится от меня, его глаза выпучены от страха. Глянув на свою тень, я понимаю почему. Волосы у меня торчат во все стороны. Я похожа на Медузу из греческих мифов.

— Драка! Драка! — кричат дети и бегут к нам посмотреть на представление.

Дэнни-бой отпускает Стиви. Он не хочет, чтобы его вздули на глазах у всех. Стиви падает лидом в грязь и поднимается, набрав полный рот земли. Он отплевывается и плачет, а я отшвыриваю Дэнни-боя в сторону и беру за руки малышей. Мы добираемся до холма, и только потом я понимаю, кого не хватает.

Мое сердце пропускает удар.

— Где Ларк?

Ферн сует в рот кулак, она очень испугана. Может, она боится меня — после того, что сейчас увидела?

— Где Ларк?

— У еди,— лопочет Стиви, и это первые слова, которые я слышу от него с того дня, как нас сюда привезли. — У еди.

Я опускаюсь на колени на мокрую траву и смотрю им прямо в глаза.

— Что за «леди»? Какая леди, Ферн?

— Леди подняла ее на крыльцо,— шепчет Ферн сквозь пальцы. Глаза ее наполняются слезами.— Вот так,— она берет Стиви за руку, поднимает ее и тянет малыша за собой. Стиви кивает — подтверждает, что он видел то же самое.

— Леди? Не Риггс? Риггс ее не забирал?

И Ферн, и Стиви выразительно мотают головами.

— У еди, — подтверждает Стиви.

В голове все еще туман от остатков ненависти. Глаза чешутся от пролитых слез. Неужели Ларк попала в беду? Она заболела? Не может быть. Когда мы шли на завтрак, она чувствовала себя хорошо. Они забирают детей в комнату для больных, только если те пылают от жара или их сильно тошнит.

Я показываю Ферн и Стиви на детскую площадку.

— Идите поиграйте. Садитесь на качели и ни за что с них не слезайте, пока я не приду за вами или вы не услышите звонок. Понятно?

Они до смерти напуганы, но послушно кивают мне и берутся за руки. Я смотрю, как они топают к качелям- доске, затем иду к дому. У ворот я напоминаю Дэнни-бою, что если он их тронет, то будет иметь дело со мной.

По дороге храбрость покидает меня так же быстро, как и пришла. Я смотрю на дом в надежде увидеть мисс Додд. В ушах будто молот стучит, когда я на цыпочках поднимаюсь на крыльцо и иду в умывальную. Вне зависимости от того, кто меня тут застукает, я могу попасть в большую беду. Кто-нибудь может подумать, что я хотела стащить еду.

Я прохожу мимо прачечной и гладильной, где трудятся чернокожие работницы. Может, они знают, что случилось с Ларк? Но разве они мне расскажут, даже если знают! Обычно мы делаем вид, что не замечаем друг друга. Они не поднимают глаз, а я не спрашиваю.

В кухне никого нет, я быстро пробегаю мимо плит и котлов, чтобы меня тут не поймали. Выглядываю в коридор перед кабинетом миссис Мерфи; дверь, открываясь, громко скрипит. Я чуть не попадаюсь: слишком поздно слышу ее голос и вижу, что дверь кабинета распахнута.

— Думаю, вы найдете ее очаровательной,— мисс Танн тоже там. Голос у нее приторно-медовый, так что я понимаю: она разговаривает не с миссис Мерфи.— Превосходна во всех отношениях. До Депрессии ее мать начала учиться в колледже. Очень умная молодая женщина, считалась первой красавицей. Очевидно, девочка унаследовала красоту матери. Посмотрите сами — малышка просто копия Ширли Темпл, ей даже не нужна завивка! Она тихая, очень воспитанная и послушная. В публичных местах от нее не будет никаких проблем, а я знаю, как это важно для вас при вашем роде деятельности. Я думала, что вы разрешите нам привезти ее вам на квартиру. Обычно мы не приглашаем новых родителей в наши детские дома.

— Я благодарен вам за то, что вы сделали необходимые приготовления,— голос у мужчины низкий, он говорит, будто командует целой армией. — Нам трудно съездить куда-нибудь, не привлекая к себе внимания.

— Мы полностью понимаем вашу ситуацию — я никогда не слышала, чтобы миссис Мерфи говорила настолько дружелюбно.— Что за честь принимать вас в нашем замечательном доме!

— Вы остановили свой выбор на одной из лучших наших воспитанниц,— мисс Танн подходит ближе к двери.— И ты будешь самой лучшей, правда, Бонни? Ты будешь делать все, что скажут тебе твои новые мама и папа. Тебе очень повезло, малышка! И конечно, ты за это очень благодарна, правда?

Бонни — это новое имя Ларк.

Я пытаюсь услышать ее ответ, но не могу понять ни слова.

— Тогда, полагаю, нам незачем тебя задерживать! Но мы будем очень по тебе скучать, — говорит мисс Танн.

В коридор выходят мужчина и женщина, а вместе с ними — Ларк. Мужчина красив, словно принц из волшебной сказки. Женщина тоже очень хороша, у нее прекрасная прическа и яркая помада. Ларк в белом платье с оборками. Она похожа на маленькую балерину.

Воздух комком застревает в горле. Я распахиваю кухонную дверь. «Ты должна их остановить,— говорю я себе. — Ты должна заставить их понять, что Ларк — твоя и они не могут ее забрать».

Кто-то хватает меня за руку и тянет назад, а дверь захлопывается с громким стуком. Я спотыкаюсь, пошатываюсь, автоматически переставляя ноги, пока кто- то тащит меня через кухню и умывальную к крыльцу.

Я даже не знаю, кто это, пока мисс Додд не поворачивает меня к себе лицом, удерживая за плечи.

— Тебе нельзя там находиться, Мэй! — глаза у нее широко распахнуты, кожа белая как мел. Она выглядит испуганной не меньше, чем я.— Ты знаешь правила. Побеспокоишь миссис Мерфи и мисс Танн — окажешься в большой беде.

Комок в горле разбивается, как свежее куриное яйцо. Оно проваливается вниз, липкое, горячее, крупное.

— М-моя сестра...

Мисс Додд держит в ладонях мое лицо.

— Я знаю, милая, но ты должна думать о том, что так для нее будет лучше. У нее будут мама и папа — настоящие кинозвезды,— она вздыхает так, будто только что выиграла приз на ярмарке-карнавале.— Я знаю, что тебе будет грустно, но лучшего исхода для нее ч и представить нельзя. Совершенно новые родители, совсем новый дом. Целая новая жизнь.

— У нас уже есть мама и папа!

— Тише! Успокойся,— мисс Додд тянет меня с крыльца, подальше от входа. Я пытаюсь освободиться, но она меня не отпускает.— Тише. Нельзя устраивать истерику; Я знаю, ты хотела бы, чтобы мама и папа вернулись за тобой, но это невозможно. Они подписали отказ в пользу Общества детских домов Теннесси. Вы теперь сироты.

— Нет! — кричу я и ничего не могу с собой поделать. Всхлипывая, я рассказываю мисс Додд всю правду: про «Аркадию», про Куини и Брини, про моих братьев и сестер. Я рассказываю про Камелию и про чулан, про работниц, которые болтают о том, что с ней случилось, и про Дэнни-боя, который говорит, что ее утопили в болоте.

Челюсть мисс Додд падает: она слушает меня с открытым ртом. Она держит меня за плечи так сильно, что кожа натягивается и горит.

— Все это истинная правда? — спрашивает она, когда у меня заканчиваются слова. Я зажмуриваю глаза и киваю, проглатывая слезы и сопли.

— Тшшш,— шепчет она и прижимает меня к себе.— Больше ничего не говори. Никому. Иди поиграй с другими детьми. Веди себя хорошо и молчи. Я посмотрю, что смогу выяснить.

Когда она отпускает меня, я хватаю ее за руку,

— Не говорите миссис Мерфи. Она отберет у меня Ферн. Фери — все, что у меня осталось.

— Я не скажу. И вас я не оставлю. Я выясню, что произошло с твоей сестрой. Господь свидетель, мы разрешим все должным образом, но тебе нужно быть сильной,— она смотрит мне в глаза, и в ее взгляде горит огонь. Он согревает меня, но я знаю, о чем только что ее попросила. Если миссис Мерфи смогла избавиться от Камелии, с мисс Додд может произойти то же самое.

— Н-не д-дайте им поймать вас, мисс Додд.

— Я крепче, чем выгляжу,— она прогоняет меня на двор. Выясняется, что все-таки у нас здесь есть друг. Наконец-то хоть кто-то выслушал нашу историю.

Ночью Ферн без устали плачет, кричит и зовет Ларк. Я пытаюсь почитать ей книгу, но она не замолкает, а я больше не могу этого выносить. Я хватаю ее, крепко сжимаю руки, поднимаю вверх и прижимаю ее лицо к своему.

— Прекрати! — мой голос эхом отдается в маленькой комнате.— Прекрати, дуреха! Ее больше нет! Я в этом не виновата! Прекрати, или я тебя выпорю! —, я поднимаю руку, и только когда глаза Ферн начинают часто-часто моргать, осознаю, что делаю.

Я опускаю ее на раскладушку, отворачиваюсь, беру себя за волосы и тяну изо всех сил, до боли.

Я хочу вырвать их все. Каждый волосок. Я хочу почувствовать боль, у которой есть начало и конец, а не ту, которая продолжается вечно и режет меня заживо до костей.

Боль превращает меня в девочку, которую я совсем не знаю.

Она превращает меня в «них». Я виду это по лицу сестры. Вот что мучает меня сильнее всего.

Я падаю на раскладушку, которая вымыта и вычищена благодаря мисс Додд, она пахнет «Хлороксом». Три мятных леденца выкатываются из-под грязной подушки, и я бросаю их в ночной горшок.

Ферн подходит ко мне, садится рядом и гладит меня по спине, как мама, когда она успокаивает малышей. Сегодняшний день, это место, все, что здесь произошло, прокручиваются у меня в мыслях. Я будто смотрю движущиеся картинки вроде тех, что мы видели на ярмарках за пять центов в речных городах: их показывали нам с помощью проектора на стене дома или конюшни.

Но в моей голове картинки нечеткие, размытые, и пролегают слишком быстро.

Наконец я погружаюсь в сон, и все вокруг становится темным и тихим.

Я просыпаюсь посреди ночи, а Ферн прижимается ко мне. Мы обе накрыты одеялом. Оно странно скомкано и запутано, и я понимаю — это Ферн принесла его,

Я обнимаю сестру и засыпаю, и мне снится «Аркадия». Это хороший сон. Мы снова все вместе, и день прекрасен, словно капли нектара с побега жимолости. Я высовываю язык и жадно пью его.

Я растворяюсь в запахе костра и утреннего тумана, такого густого, что он полностью скрывает противоположный берег и превращает реку в океан. Я бегу по песчаным отмелям вместе с сестрами, прячусь в траве и жду, что они меня найдут. Туман приглушает их голоса, поэтому я не знаю, близко они или нет.

На «Аркадии» Куини поет песню. Я сижу в траве, не шелохнувшись, и слушаю мамин голос.

Когда птицы по весне Выводят трель свою,

Слышно имя твое мне,

И с ними я пою:

Аура Ли, Аура Ли,

Девушка-мечта,

Золотые локоны...

Я так очарована ее песней, что даже не слышу, как открывается замок на двери подвала, пока со скрипом не поворачивается ручка. Я вскакиваю с кровати — за окном уже утро. Тонкие лучи солнца проникают сквозь листву азалий и наискось падают в комнату.

В углу Ферн встает с горшка и надевает штанишки. После прошлой ночи она, наверное, слишком боится снова намочить постель.

— Хорошая девочка, — шепчу я ей, и торопливо застилаю раскладушку.

— Не старайся. Все равно ты никуда не пойдешь, — со стороны двери раздается голос, но это не мисс Додд. Это миссис Мерфи. Ее голос звучит словно хлыст, ударивший сразу по всему телу. Она никогда раньше к нам не спускалась.

— Как ты посмела! — губы ее так напряжены, что проступают кости на скулах. Воздух со свистом выходит через щели между кривых передних зубов. В три быстрых шага она покрывает расстояние до раскладушки и хватает меня за волосы.— Как ты посмела пользоваться моим гостеприимством, моей добротой и затем рассказывать про меня всякий бред! Ты думала, что та ничего не понимающая юная деревенщина тебе поможет? О, конечно, она была настолько глупа, что поверила в твои россказни. Но твой длинный язык стоил ей работы, и мисс Танн вынуждена будет скоро забрать маленьких братьев и сестер Додд. О них сообщили в социальную службу округа Шелби, и уже готовятся бумаги об их отправке в детский дом. Ты этого добивалась? Ты этого хотела, когда выливала ей в уши грязные сплетни о бедном мистере Риггсе? О моем двоюродном брате! Моем кузене, который прибирает после вас, мелких гнид-кровопийц, весь двор, чинит вам игрушки и греет котел, чтобы драгоценные малютки не простудились холодными ночами! — она с ухмылкой, полной ненависти, поворачивается к Ферн, которая вжимается в угол.

— Я... я... я не... — что я могу сделать? Куда убежать? Я могу попытаться освободиться и выбежать через дверь, но тогда Ферн останется в ловушке.

— Даже не пытайся отрицать. Позор. Позор на твою голову! Тебе должно быть стыдно за такую гнусную ложь. Я обеспечила вам гораздо лучшие условия, чем вы, речные вши, заслуживаете. Теперь давай-ка поглядим, как ты заговоришь после того, как подумаешь в одиночестве над своими ошибками,— она с силой толкает меня, и я падаю на раскладушку. Прежде чем я успеваю встать, она хватает Ферн.

Сестра визжит и пытается дотянуться до меня.

— Не надо! — кричу я, пытаясь подняться на ноги.— Ей же больно!

— Радуйся, что я не сделала хуже. Может, нам стоит заставить ее расплатиться .за твои преступления? — миссис Мерфи отпихивает меня, когда проходит мимо.— Еще один твой проступок — и мы так и сделаем.

Я хочу хочу вцепиться ей в лицо, но не позволяю себе это сделать. Я знаю, что если стану драться, то наврежу Ферн.

— Веди себя хорошо,— говорю я сестренке.— Будь хорошей девочкой.

Последнее, что я вижу: ножки Ферн скользят по угольной пыли на полу — миссис Мерфи вытаскивает мою последнюю сестру за дверь. Замок поворачивается, и я слышу, как крики Ферн отдаляются, становятся все тише и тише. И в конце концов смолкают.

Я надаю на раскладушку, хватаю одеяло, которое все еще хранит наше с Ферн тепло, и плачу, пока есть слезы. Все, что я могу — смотреть в потолок.

Я жду весь день, но никто не приходит. Я открываю окно под потолком, слушаю, как снаружи играют дети. Солнце поднимается высоко, затем клонится на запад. Вечером звенит звонок на ужин.

Чуть позже, когда все возвращаются наверх в свои постели, скрипят потолочные доски.

Я хочу есть и пить, но больше всего хочу, чтобы вернулась Ферн. Они же не заставят ее спать в другом месте? Из-за того, что я рассказала?

Но они не приводят ее назад.

Дом затихает, и я снова ложусь в постель. Живот урчит и болит, словно там живет крыса, которая грызет его изнутри. Горло пересохло так, будто с него ободрали кожу.

Я засыпаю и просыпаюсь, засыпаю и просыпаюсь вновь.

Утром приходит миссис Пулник и.приносит мне ведро воды и ковшик.

— Пей понемногу. Некоторое время к тебе никто не будет приходить. Ты наказана.

Проходит еще три дня, прежде чем она приносит еду. Я так голодна. Я даже начинаю есть мятные леденцы, которые Риггс сует под дверь, хоть и ненавижу себя за это.

Проходит день, за ним еще один, и еще, и еще. Я дочитываю «Гекльберри Финна» до конца, до того момента, когда Гек решает, что лучше сбежать в резервацию к индейцам, чем идти к приемным родителям.

Я закрываю глаза и представляю, что тоже сбегаю в резервацию. У меня большой красивый конь рыжей масти с белыми носочками и звездочкой на лбу, мы с ним словно Том Микс и Тони — чудесный конь. Мой конь быстрее всех, и мы просто скачем, скачем и скачем вдаль.

Я начинаю перечитывать книгу с начала, и снова возвращаюсь в Миссури на берег большой реки. Я путешествую на плоту Гекльберри Финна, чтобы скоротать дни.

Ночами, когда ветер раздувает в стороны ветви, я смотрю в окно и жду, что под фонарем появятся Зеде, Силас или Брини. Однажды, когда особенно ветрено, я вижу их там. С ними женщина, слишком полная для Куини. Думаю, это мисс Додд.

Они исчезают так же быстро, как появились. Мне приходит в голову мысль, что я просто начинаю сходить сума.

Приходит миссис Пул ни к, забирает книгу и говорит, что из-за меня у миссис Мерфи неприятности с женщинами из передвижной библиотеки. Она обзывает меня воровкой и с размаху бьет по лицу за то, что я не предупредила ее, что у меня хранится библиотечная собственность.

Я не уверена, что смогу справиться без «Гекльберри Финна».

Я беспокоюсь за Ферн: как ей там живется наверху, в одиночестве?

Дни сменяют друг друга, я теряю им счет; вероятно, проходит очень много времени, но однажды миссис Пулник наконец выводит меня из комнаты и берет с собой в кабинет миссис Мерфи. Я воняю почти так же мерзко, как ночной горшок, а волосы у меня свалялись в большой грязный ком. Свет наверху такой яркий, что я спотыкаюсь и натыкаюсь на мебель, мне приходится идти ощупью.

Миссис Мерфи кажется мне размытой тенью за столом. Я прищуриваюсь, чтобы лучше ее разглядеть, и понимаю, что это не миссис Мерфи. Это мисс Танн. Миссис Мерфи стоит у нее за спиной, у окна.

Миссис Пулник толкает меня вперед. Ноги подгибаются, и я падаю на колени. Мне больно. Миссис Пулник ухватывает в пригоршню мое платье и волосы и держит меня в таком положении.

Мисс Танн встает и наклоняется над столом.

— Думаю, именно там твое настоящее место. Ты должна стоять на коленях, вымаливая прощение за все беды, что ты принесла. За всю ту ложь, что ты наговорила про бедную миссис Мерфи. Ты жалкая, неблагодарная мелкая тварь, правда?

— Д-да, мэм,— из горла выходит лишь тихий писк. Я готова сказать что угодно, лишь бы покинуть подвал.

Миссис Мерфи упирает кулаки в бока.

— Оболгать моего кузена... Ужасная, отвратительная маленькая...

— Тссс! — мисс Танн поднимает руку, и миссис Мерфи обрывает фразу.— О, думаю, Мэй знает, что она натворила. Я думаю, она всего лишь хотела привлечь к себе внимание. В этом же твоя беда, правда, Мэй? Ты хочешь привлечь к себе внимание?

Я не знаю, что сказать, поэтому просто стою на коленях, меня всю трясет, дрожит подбородок. Боль пронизывает меня насквозь от корней волос до коленей. Слезы копятся внутри, но я не хочу, чтобы они их видели.

— Отвечай! — голос мисс Танн раскатывается по комнате, словно удар грома. Она, прихрамывая, обходит стол, нависает надо мной и машет пальцем у меня перед лицом. Ее глаза холодные и серые, словно зимняя буря.

— Д-да, м... н-н-нет, мэм.

— Да или нет?

Я открываю рот, но из него не исходит ни звука.

Она берет меня пальцами за подбородок, тянет его вверх и склоняется ближе. От нее пахнет тальком и несвежим дыханием.

— Мы уже не такие разговорчивые, как я посмотрю? Может, ты уже поняла, какую ошибку совершила?

У меня получается слабо кивнуть.

Ее губы сжимаются в улыбке, а в глазах появляется голодный блеск, словно она чувствует мой страх и ей это нравится.

— Возможно, тебе стоило хорошенько подумать до того, как выдумывать эту нелепую историю про свою вымышленную сестру и бедного мистера Риггса.

Кровь приливает к голове. Я пытаюсь понять, что она говорит, но не могу.

— Не было никакой... Камелии. И ты, и я об этом знаем, так ведь, Мэй? Вы приехали сюда вчетвером. Ты, две твоих младших сестренки и братик. Только четверо. И мы замечательно поработали, чтобы найти им новый дом. Хороший дом. И ты за это нам чрезвычайно благодарна, правда? — она кивает миссис Пулник, и та снимает руки у меня с плеч. Мисс Танн поднимает меня за подбородок, пока дне встаю напротив нее.— Больше ты не будешь болтать всякую ерунду. Понятно?

Я киваю и в то же время ненавижу себя за это. Я не должна соглашаться. Все, что я рассказала мисс Додд, было правдой. Но я не могу вернуться в подвал. Мне нужно найти Ферн и удостовериться, что они ее не обижали. Кроме Ферн, у меня больше никого не осталось.

— Вот и славно,— мисс Танн отпускает меня, складывает ладони перед собой и отходит, покачиваясь на каблуках, платье колышется возле ее коленей.

Миссис Мерфи тихо усмехается.

— Похоже, у маленького отребья все-таки есть мозги в пустых головешках.

Губы мисс Танн изгибаются в улыбке — от одного ее вида меня начинает бить озноб.

— Даже самых строптивых можно чему-то научить. Вопрос только в средствах, которые понадобятся, чтобы они усвоили урок, — она прищуривается и оглядывает меня с головы до ног, прежде чем перевести внимание на часы на каминной полке, которые отбивают время.— Мне и правда пора идти по делам,— она проходит мимо, оставляя в комнате запах талька. Я пытаюсь не вдыхать его, но он будто застревает у меня в носу.

Миссис Мерфи садится за стол, берет с него бумаги и будто забывает о том, что я все еще в кабинете.

— С этого дня ты будешь благодарна за мое гостеприимство.

— Д-да, мэм. М-могу ли я увидеть Ферн? — моих сил хватает только на этот вопрос, но я должна спросить.— М... миссис Мерфи?

Она не поднимает взгляд от бумаг.

— Твоей сестры здесь больше нет. Ее удочерили. Ты больше никогда ее не увидишь. Теперь тебе можно играть во дворе с другими детьми,— перебирая бумаги, она берет ручку.— Миссис Пулник, проследите, чтобы перед тем, как Мэй отправится в свою новую кровать наверху, она помылась. Запах от нее просто невыносимый.

— Разумеется, я за этим прослежу.

Миссис Пулник хватает меня за руку, но я почти ничего не чувствую. Когда она оставляет меня снаружи, я просто долго сижу на ступенях крыльца. Другие дети проходят мимо и смотрят на меня так, будто я зверек из зоопарка.

Я не обращаю на них внимания.

Приходит Стиви и пытается забраться ко мне на колени, но я не могу его даже обнять, потому что это напоминает мне о Ферн.

— Иди, поиграй в машинки,— говорю я ему, затем бреду через двор к ограде за церковью и заползаю под разросшийся дикий виноград.

Я смотрю через листву на окна спальни, где ночуют девочки, и думаю: «Если я выпрыгну оттуда ночью, то умру или нет? »

Я не смогу жить без Ферн. С тех пор, как она родилась, мы привязались друг к другу всем сердцем.

Теперь у меня вырвали сердце.

Я опускаю голову, чувствуя, как солнечные лучи покалывают шею, погружаюсь в сон и надеюсь, что больше не проснусь.

Но я просыпаюсь от того, что кто-то дотрагивается до моей руки. Я отдергиваю ее и содрогаюсь, сжимаясь в комок, — я думаю, что это Риггс. Но я вижу другое лицо, и мне кажется, что я все еще сплю.

Это точно сон.

— Силас?

Он прикладывает палец к губам:

— Тсссс,— шепчет он.

Я протягиваю дрожащие руки сквозь прутья. Мне надо убедиться, что он настоящий.

Его пальцы смыкаются вокруг моих ладоней. Он держит их крепко.

— Мы наконец-то нашли вас,— говорит он.— После рождения детей женщина в больнице заставила твоих маму и папу подписать какие-то бумаги. Твоему папе сказали, что если они их подпишут, им оплатят счет за лечение Куини и должным образом похоронят младенцев. Но оказалось, что бумаги были совсем не для этого. Они позволили им прийти и забрать вас с «Аркадии». Когда Брини и Зеде пошли в полицию, им сказали, что Брини отказался от вас всех в пользу Общества детских домов Теннесси и с этим ничего не поделаешь! Такие дела. Мы искали вас все последние недели. Та леди, мисс Додд, в конце концов нашла нас и рассказала, где вы. Я приходил сюда так часто, как только мог, и следил за домом, чтобы узнать здесь вы или нет.

— Они держали меня взаперти. Я попала в беду,— я оглядываюсь вокруг, смотрю на виноградные лозы.

Мне до сих пор не верится, что я не сплю. Наверное, я все это придумала. — Где Куини и Брини?

— Они занимаются «Аркадией». Готовят ее, чтобы снова спустить на воду. Она слишком долго была пришвартована к берегу.

Я прижимаюсь к прутьям. Кожа краснеет и нагревается. Пот заливает рваную ночнушку, в которой я проходила последние недели. Что Брини подумает обо мне, когда узнает правду?

— Они забрали всех. Они забрали всех, кроме меня. Я не смогла сделать то, о чем просил меня Брини. Я не смогла их сберечь.

— Это ничего,— шепчет Силас. Я плачу, а он гладит меня по волосам, его пальцы путаются в колтунах.— Я тебя отсюда вытащу. Следующей ночью я приду и подпилю один из прутьев... вот тут, под остролистом, где хорошие, толстые ветви. Сможешь прийти сюда ночью? Сможешь ускользнуть от них?

Я икаю, шмыгаю носом и киваю. Если Джеймс умудрялся проникнуть на кухню и стащить еду, то я смогу туда попасть. А если проберусь на кухню, то и на церковный двор выйду.

Силас изучает ограду.

— Только дай мне немного времени. Несколько часов после наступления полной темноты, чтобы я сумел пробраться сюда и подпилить прут. Потом приходи. Чем позднее они тебя хватятся, тем лучше.

Мы обсуждаем план побега, затем он говорит, что ему лучше уйти, пока его кто-нибудь не заметил. Я отпускаю его, выползаю из-под винограда и иду к дому.

«Еще несколько часов, — уговариваю я себя. — Подожди до конца дня, затем ужин, еще одно купание — и я вернусь. Домой, на “Аркадию”».

Но когда я иду через двор, замечаю, что меня ищет Стиви, и думаю: «А как же он?»

Из-под остролиста выныривает Дэнни-бой, чтобы отогнать Стиви от входа на церковный двор.

— Оставь его в покое,— я подхожу ближе и смотрю сверху вниз на паршивого мальчишку. Похоже, что я выросла, пока сидела в подвале. И похудела. Кулак, который я показываю хулигану, такой костлявый, будто высовывается из могилы.

— Я не буду с тобой драться. Слишком уж ты воняешь,— Дэнни-бой испуганно сглатывает. Может, он понял, что если я выжила после стольких недель в подвале, со мной опасно связываться. А может, он боится, что, если попадет в передрягу, с ним случится то же самое.

Больше он не задевает ни меня, ни Стиви.

Когда мы вечером выстраиваемся в очередь, чтобы зайти в дом, первые места я занимаю для себя и Стиви. Дэнни-бою это не нравится, но у него не хватает духу со мной спорить. Сначала он несет глупости о моих волосах и вони, а потом затевает новую песню.

— Слышал, что завтра привезут обратно твою дурочку-сестру,— говорит он за моей спиной, когда мы входим в столовую.— Слышал, те люди отказались от нее, потому что она слишком тупая, чтобы не писать в постель.

Может, он снова врет, но во мне загорается искра надежды. Я не хочу ее тушить. Я подкладываю к ней щепки и осторожно раздуваю огонь. После ужина я собираю всю свою смелость и спрашиваю одну из работниц, правда ли, что завтра вернется Ферн. Та подтверждает, что с тех пор, как сестренку увезли, она все время ревет, зовет меня и мочится в постель.

— Похоже, упрямство у вас в крови,— говорит работница.— Стыд-то какой. Похоже, она никогда не найдет себе новый дом.

Я пытаюсь не показать, как меня радуют ее слова, но я счастлива. Как только вернется Ферн, мы сможем вместе уйти отсюда, правда, мне нужно уговорить Силаса подождать еще один день. Этой ночью я выскользну наружу и предупрежу его.

Мне только нужно понять, как сделать так, чтобы меня не поймали работницы. Они, должно быть, станут присматривать за мной, ведь это мой первый день наверху. Но вообще-то работницы беспокоят меня гораздо меньше, чем Риггс.

Он знает, где я буду сегодня спать.

И он знает, что дверь там не запирается.

Остров Эдисто — неплохое местечко, если нужно убить время.

Легкий бриз с моря веет через сетку и теребит подол простого платья-халата. Я оставила дома зарядку для телефона, а совместимых с ним устройств на острове не оказалось. Вчерашние звонки съели половину заряда, поэтому, вместо того чтобы отвечать на электронные письма или рыться в Интернете в поисках информации, относящейся к откровениям прошлой ночи, мне пришлось развлекаться по старинке.

Сплав на взятой в прокате байдарке в бассейне рек Ашепу, Комбаи и Эдисто стоил мне еще одного еле теплого душа и шорт, безнадежно перепачканных смесью вязкой черной грязи и ржавчины с сиденья. Неужели я впадаю в детство?

Путешествие на веслах напомнило мне об одной давней экскурсии: я училась тогда в шестом классе, с увлечением работала над проектом для научной ярмарки об экосистемах глубоких вод в Лоукантри и приехала на Эдисто с отцом. Мне, маленькой перфекционистке, хотелось все сделать самостоятельно — собрать образцы, сделать фотографии,— а не просто взять нужные данные из книг. Отец сдался под моим напором. Эта наша поездка осталась в моей памяти как одно из замечательных редких событий, разительно отличающихся от обыденных конноспортивных состязаний или пресс-конференций. Даже теперь, спустя столько лет, воспоминание о ней — одно из самых драгоценных.

Кстати, в работе над проектом мне помогал и Эллиот: он приложил руку к изготовлению массивного задника. Мы нашли все, что нужно, в шкафу, набитом старыми агитационными материалами, закрасили плакаты, а потом принялись спорить о том, как установить большие листы картона таким образом, чтобы они не падали. Ни он, ни я никогда не были особо дружны с инструментами.

«Не понимаю, почему ты просто не купила что-нибудь готовое»,— возмущался Эллиот после нашего второго эпического провала. Была уже поздняя ночь, а мы всё возились на конюшне отца с плохо прибитыми планками, перемазанные по локти в краске.

«Потому что я хочу написать в работе, что экспонат сделан из переработанных материалов. Я хочу иметь право честно заявить, что изготовила его сама».

«Не понимаю, какая разница...»

Остальная часть спора, к счастью, утонула в песках времени. Но мы так тогда расшумелись, что вмешался управляющий конюшнями отца: он принес нам несколько тяжелых деревянных стоек — они использовались для барьеров, через которые прыгают лошади,— большую коробку стяжек и немного изоленты. После этого дело пошло на лад.

Воспоминание о научной ярмарке здорово поднимает мне настроение. Идея позвонить Эллиоту и поговорить об этом приходит спонтанно, но бросив взгляд на часы, я понимаю,-что сейчас должен появиться Трент Тернер. А при нем болтать с женихом я не хочу. Но вообще-то уже больше пяти, а от Трента ни слуху ни духу. Может, он сегодня задерживается на работе? Или передумал и не хочет показывать мне остальные записи своего дедушки?

Медленно проползают еще полчаса. Я кружу по коттеджу, словно нервный хомяк по очень маленькой клетке, постоянно проверяя качество приема в телефоне, и наконец сдаюсь желанию пойти на пляж и украдкой проверить коттедж Трента: есть там кто-нибудь или нет. Рассматривая по дороге окрестные дюны и морской овес, я одолеваю примерно половину пути, когда раздается долгожданный звонок. Он застает меня врасплох: я подпрыгиваю от неожиданности, поскальзываюсь на песке и чуть не роняю телефон.

— Я уже решил сдаться,— говорит Трент, когда я отвечаю на вызов.— Стучал трижды, и тишина. Решил, что ты передумала.

Я стараюсь не выказывать нетерпение, но это бесполезно.

— Нет, я здесь. Возвращаюсь домой.— Он сказал: «Стучал»? Он пришел ко мне?

— Я обойду дом.

Я смотрю на коттедж Майерсов и понимаю, как далеко ушла; наверное, он догадается, что я хотела сделать.

— Похоже, у тебя над воротами растет ядовитый плющ.

— Ты ошибаешься.

Я разворачиваюсь и со всех ног бегу домой: шлепанцы скользят и вязнут в песке, длинное платье с запахом облепляет лодыжки. Голубая рубашка мелькает рядом с живой изгородью из пальм возле бабушкиного дома, и я успеваю перейти на шаг и спокойно выйти на дощатый настил.

И все равно Трент смотрит на меня с недоумением.

— Ты как-то слишком модно одета... для того, чтобы копаться в кладовке моего деда. Я же говорил: там довольно пыльно. И жарко.

— А... ты про это? — я смотрю на подол платья-халата. — Больше у меня в чемодане ничего не было. Сегодня утром плавала на байдарке и загубила комплект одежды. Полная катастрофа.

— Ты не так уж катастрофично выглядишь! — Я безуспешно пытаюсь разобраться, сочувствует мне Трент или флиртует. И понимаю, почему его бизнес процветает: он — само обаяние. — Готова? — добавляет он.

— Да.

Я закрываю заднюю калитку, и мы спускаемся на пляж. Он извиняется за то, что припозднился.

— Сегодня у тетушки Луи был небольшой переполох. Каким-то образом — ни один из кузенов не признается, как это произошло — Иона засунул себе в нос шоколадный шарик из сухого завтрака. Мне пришлось срочно приехать и помочь его вытаскивать.

— Вы его достали? Иона в порядке?

Трент ухмыляется.

— Черный перец. Закупорка дыхательных путей была устранена с помощью сжатого воздуха в носовых проходах. Проще говоря, он чихнул. Когда тетя Луи сможет допросить кузенов о том, кто виноват в происшествии, пока неясно. Там их семеро. Все мальчики, й Иона самый маленький, на три года младше всех, так что жизненные уроки он постигает самым трудным путем.

— Бедный малыш. Я могу ему только посочувствовать. Быть ребенком нелегко. И хотя в нашей семье только девочки, мне порой тоже приходилось тяжко. Если тебе нужно eгo забрать...

— Ты что, шутишь? Да он бы устроил скандал, если бы я попытался. Он обожает там бывать. Две родные сестры моей матери и еще одна двоюродная живут на одной улице, и мать с отцом проводят тут немало времени, так что там постоянные развлечения и угощения и всегда есть с кем поиграть. Вот основная причина, по которой, после того как умерла мать Ионы, я переехал сюда и выкупил офис для агентства недвижимости. Мне приходится работать поменьше, но все равно лучше, что сын проводит время с родней. Я не хотел, чтобы он рос только со мной, в одиночестве.

Моя голова мигом наполняется вопросами, большинство из которых кажутся слишком личными.

— Где ты жил раньше? — я уже знаю ответ: постаралась разузнать о нем побольше, когда рассматривала вероятность шантажа.

— В Нью-Йорке,— из-за штанов цвета хаки, лодочных туфель и легкого техасского акцента представить Трента дельцом в наглухо застегнутом черном классическом костюме практически невозможно.— Коммерческая недвижимость.

Я чувствую неожиданное душевное родство с Трентом Тернером. Нам обоим пришлось привыкать к новому окружению, к новой жизни. Его изменениям я немного завидую.

— Большие перемены, да? Тебе здесь нравится?

В голосе звучит что-то похожее на легкое сожаление.

— Тут совсем другой ритм жизни. Спокойно... Это неплохо.

— Сочувствую твоей потере. Я о жене, — мне интересны подробности, но расспрашивать я не собираюсь.

Ему хочется скрасить свое одиночество, и это естественно: прошло всего несколько месяцев после трагедии. Но поддерживать такой стиль общения я не хочу. С момента нашей с Эллиотом помолвки я всегда ношу кольцо, правда, оно с изумрудом огранки «принцесса», поэтому люди иногда принимают его за обычное украшение.

— Мы не были женаты.

Я краснею и чувствую себя глупо из-за того, что сделала неуместное предположение. В наше время никогда не угадаешь.

— О... прости. Я имела в виду... -

Его улыбка меня успокаивает.

— Все в порядке. Сложно объяснить, вот и все. Мы были коллегами... и друзьями. После ее развода мы перешли некоторые границы, которые лучше было не нарушать. Я считал, что Иона — мой сын, но Лаура сказала, что я ошибаюсь. Она переехала в другой штат и попыталась наладить отношения с бывшим мужем. Я не лез к ней. И не знал правду про Иону, пока не случилась автокатастрофа. У Ионы были внутренние повреждения, и понадобилась донорская печень. Ее сестра связалась со мной, потому что надеялась, что я смогу стать донором. Я подошел. Вот как-то так.

— Ой...— все, что я могу из себя выдавить.

Наши взгляды встречаются. Мы останавливаемся у начала дорожки, ведущей к его дому, и я понимаю, что он сейчас расскажет все до конца.

— У Ионы есть два брата, которых он, возможно, уже не помнит. И, наверное, у них нет шансов встретиться, если только они сами не решат связаться, когда станут взрослыми. После слушания дела об опеке муж Лауры запретил им общаться с Ионой или со мной.

Я не хотел такого исхода, но так получилось. Поэтому я понимаю людей, которым помогал мой дед, гораздо лучше, чем ты можешь себе представить.

— Да, я догадываюсь, — меня удивляет открытость Трента. Глубина его боли и разочарования очевидна. Он искренне корит себя за совершенную в прошлом ошибку, из-за которой его жизнь превратилась в череду принятия трудных решений. Те давние события могут сказаться самым неприятным образом и на будущем Ионы.

Я пришла из мира, где не принято демонстрировать на публике подобные чувства и откровенничать с почти незнакомыми людьми. В нашем кругу первостепенное значение имеют безупречный вид и незапятнанная репутация. Трент заставляет меня задуматься, не слишком ли я привыкла к ограничениям, которые сопутствуют постоянной публичности.

Как бы я поступила на его месте?

— Мне кажется, Иона — замечательный ребенок,— замечаю я.

— Так и есть. Я уже не представляю себе жизни без него. Наверное, что-то подобное чувствует каждый родитель.

— Конечно.

Трент любезно пропускает меня вперед, и я иду по тропинке к его коттеджу. Когда мы заходим во внутренний двор, лицо мне облепляет паутина, и я вспоминаю, почему' мы с кузинами всегда спорили, когда катались на лошадях в лесу Хичкока, кто будет скакать первым. Я снимаю с лица липкие тенета и, подобрав сухой лист пальмы, ликвидирую ловчие сети пауков на своем пути.

Трент усмехается.

— А ты не настолько городская, как можно судить по виду.

— Я же говорила тебе, что выросла на конюшнях.

— Да я как-то не очень в это поверил. Честно сказать, мне казалось, что тебе не захочется заходить в дедулину мастерскую, когда ты посмотришь на нее с порога.

— Ошибаешься,— я оглядываюсь через плечо и вижу, что он улыбается.— А ты ведь на это рассчитывал, правда?

Мы подходим к небольшому домику с низкой крышей, поднимаемся по шатким ступенькам, и Трент сразу становится серьезнее.

— Я не уверен, что поступаю правильно. Как бы я хотел, чтобы дедушка был жив и сам принимал такие решения,— он хмурится так, что лоб покрывают глубокие морщины, выуживает из кармана ключи и наклоняет голову, чтобы рассмотреть их получше.

— Я понимаю. Правда. Я долго раздумывала над тем, стоит ли копаться в прошлом бабушки, но ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, истина дороже всего.

Трент вставляет ключ в замочную скважину и открывает дверь.

— Ты говоришь сейчас как репортер, а не как политик. Тебе стоит быть осторожнее, Эвери Стаффорд. Такой идеализм в политическом мире может обойтись очень дорого.

Я ощетиниваюсь.

— Похоже, ты имел дело не с теми политиками.— Он не сказал мне ничего, чего я не слышала от Лесли. Она боится, что я слишком интеллектуальна и не представляю себе, что в действительности означает борьба за кресло в Сенате. Она забыла, что всю жизнь мне приходится считаться с тем, что обычные люди думают о нашем социальном круге: их раздражает почти все — от стоимости одежды до цен на обучение в частных школах.

— В моей семье считается, что гражданский долг — прежде всего долг*перед гражданами.

Его лицо ничего не выражает, поэтому я не могу сказать, согласен он со мной или нет.

— Тогда тебе точно не понравится то, что ты узнаешь об Обществе детских домов Теннесси. Это некрасивая история, как на нее ни взгляни.

— Почему?

— Это общество было невероятно уважаемой организацией, а женщина, которая возглавляла его, вращалась в самых высоких кругах, как социальных, так и политических, Она очень хорошо заботилась о репутации. Люди восхищались ее делами. Она изменила общее представление о том, что сироты — бракованный товар. Но на самом деле Общество детских домов Теннесси в Мемфисе прогнило до основания. Неудивительно, что дедушка никогда не хотел говорить о том, чем занимался в этом маленьком домике. Истории воспитанников грустные, порой ужасающие, и их буквально тысячи. Детьми просто торговали. Джорджия Танн зарабатывала на том, что заламывала огромные цены за удочерение и усыновление, за перевозку, за доставку в другой штат. Она забирала детей из бедных семей и продавала их знаменитостям и влиятельным политикам. Правоохранительные органы и суды по семейным делам были у нее в кармане. Она обманом заставляла женщин в родильных палатах подписывать отказ от ребенка, пока они все еще были под действием наркоза. Она сообщала родителям, что их младенцы умерли, хотя на самом деле малышей просто забирали,— Трент вытаскивает из заднего кармана брюк сложенный листок бумаги и протягивает мне,— И это лишь малая часть. Я распечатал это сегодня между встречами с клиентами.

Листок — распечатка со скана старой газетной статьи. Заголовок рубит с плеча. Он гласит: «Женщину, что искала детям новые семьи, можно считать самым массовым серийным убийцей».

Трент останавливается, его ладонь лежит на дверной ручке. Он ждет, пока я закончу читать,

— Кроме дедушки и редких клиентов, сюда больше никто никогда не заходил — даже моя бабушка. Но она не разделяла его интерес к этой теме. Я уже говорил, что она считала, что прошлое должно оставаться в прошлом. Возможно, она была права. Мой дедушка под конец жизни, должно быть, согласился с ней. Велел мне собрать все, что хранится здесь, и уничтожить. Перед тем как мы войдем, хочу предупредить: я понятия не имею, что скрывается за дверью.

— Я понимаю. Но... в Мэриленде я была федеральным прокурором. Немногое может меня шокировать.

Но заголовок статьи все равно приводит меня в ужас. Я понимаю, почему Трент не открывает дверь, пока я не дочитаю статью,— он хочет меня предупредить. Он хочет, чтобы я поняла — внутри не будет теплых и пушистых историй об одиноких сиротах, наконец-то нашедших новый дом.

Я возвращаюсь к статье и читаю:

«Когда-то ее провозглашали “Матерью современного усыновления”, с ней советовались люди уровня Элеоноры Рузвельт. И Джорджия Танн действительно способствовала тому, что с 1920 по 1950 годы тысячи детей были приняты в новые семьи. Но также она руководила сетью детских домов, где под ее надзором по недосмотру или злому умыслу погибло не менее пятисот детей и младенцев.

— Многие дети не были сиротами,— сообщает Мэри Сайкс, которую в возрасте четырех лет вместе с маленькой сестрой украли с порога дома ее матери, родившей их без брака, и поместили под опеку Общества детских домов Теннесси,— У многих были любящие родители, которые хотели сами их вырастить и воспитать. Часто детей похищали прямо средь бела дня, и неважно, как стойко настоящие родители были готовы сражаться в суде, — им не позволено было победить.

Миссис Сайкс три года провела в приюте, в большом белом доме, которым заправляли Джорджия Танн и ее помощники.

Сестренке Мэри было всего шесть месяцев от роду, когда женщина, представившаяся работницей социальной службы, забрала их с родительского крыльца. Малышка прожила в учреждении Общества детских домов Теннесси только два месяца.

— Дети не получали ни нормальной еды, ни медицинского обслуживания,— говорит миссис Сайкс.— Я помню, как сидела на полу в комнате, полной колыбелек, протягивала руку через прутья и поглаживала сестренку по ручке. Она была так слаба и обезвожена, что не могла даже плакать. Никто ей так и не помог. Когда стало понятно, что она вряд ли поправится, работница приюта положила ее в картонную коробку и унесла. Больше я никогда ее не видела. Позже я узнала, что если младенцы слишком сильно болели или часто плакали, их клали в коляску и оставляли на улице под палящим солнцем. У меня есть дети, внуки, а теперь уже и правнуки. И я не могу себе представить, как кто-то мог настолько жестоко обращаться с детьми, — но все так и было. Нас привязывали к стульям и кроватям, били, окунали головой в ванну и держали под водой, до нас домогались. Это был дом кошмаров.

Сообщается, что за три десятилетия множество детей, находящихся под опекой Общества детских домов Теннеси, бесследно исчезло; их бумаги часто пропадав ли вместе с ними, и об их существовании не оставалось никакой информации. Если биологические родители искали их или подавали заявления в суд, им просто говорили, что детей отдали в другие семьи, а бумаги засекретили.

Никто не смел тронуть организацию Джорджии Та ни — ведь она находилась под протекцией "босса" Крампа, печально известного политического деятеля из Мемфиса».

Остальная часть статьи была посвящена тому, как осуществлялась продажа детей богачам и голливудским звездам, описанию горя родных семей, оставленных ни с чем, и перечислению обвинений в физическом и сексуальном насилии. В последних строках цитируется создатель сайта «Потерянные ягнята»:

«У Мемфисского отделения Общества детских домов Теннесси везде были свои люди — в кабинетах социальных служб, в сельских больницах, в бедных кварталах и в стихийных поселках. Часто детьми откупались от чиновников и социальных работников, которые могли встать на пути Танн. Бывало и так, что у приемных родителей под угрозой забрать у них детей вымогали все больше и больше денег. Джорджия Танн поддерживала хорошие отношения с “боссом” Крампом и чиновниками суда и потому могла коверкать детские судьбы, как вздумается. Она играла в Бога и, похоже, ничуть в этом не раскаивалась. В конце концов она умерла от рака, не успев ответить за свои злодеяния. Высокопоставленным чинам хотелось, чтобы дело посчитали закрытым, — так оно и вышло».

— Это...— я останавливаюсь, подыскивая нужные слова. Мне хочется сказать «невероятно», но это неподходящее слово.— Ужасно. Сложно представить, что может происходить что-то подобное, тем более в таком масштабе... и долгие годы.

— Общество действовало до 1950 года,— Трент разделяет мои чувства — смесь ужаса, изумления и ярости. Рассказ Мэри Сайкс о том, как она гладила по руке умирающую сестру, напомнил мне о моих племянниках и племянницах, об их связи друг с другом. Кортни привыкла залезать в кроватку к тройняшкам и засыпать вместе с ними, если ночью они начинают плакать.

— Какой кошмар... В голове не укладывается,— я расследовала дела, связанные с насилием и коррупцией, но чтобы настолько масштабные? Ведь сотни людей должны были знать, что происходит. — Почему же власти смотрели сквозь пальцы на эти преступления?

И тут до меня доходит, что мои предки родом из Теннесси. Они были там влиятельными политическими фигурами, работали в различных государственных, судебных и федеральных учреждениях. Знали они об этом? Или предпочитали не замечать? Неужели именно по этой причине бабушка Джуди связалась с Трентом-старшим? Она хотела исправить семейную ошибку? Или, напротив, опасалась, что правда о ее семье, которая оказалась замешана в эти жуткие события, станет всеобщим достоянием?

Кровь отливает от моего лица, ноги становятся ватными, и я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть. Меня * бьет дрожь, несмотря на теплый летний день.

Трент замер на пороге, он готов открыть дверь, но смотрит на меня с тревогой.

— Ты не передумала?

Похоже, уверенности у него не больше, чем у меня. Мы замерли, словно дети, пытающиеся набраться храбрости, перед тем как вступить на запретную территорию. Может, Трент надеется, что я передумаю и освобожу нас обоих от необходимости узнать, что там спрятано?

— Правда всегда рано или поздно выплывает наружу. Я верю, что лучше узнать ее раньше, — я произношу эти слова и понимаю, что ни в чем не уверена. Всю свою жизнь я считала, что наша репутация безупречна. Что наша семья — открытая книга. Возможно, во всем виновата моя наивность. Неужели все эти годы я ошибалась?

Трент опускает взгляд под ноги и скидывает с крыльца пустую раковину. Она отскакивает от красного игрушечного трактора, который сейчас кажется особенно ярким.

— Я боюсь обнаружить, что усыновление моего де-душки было таким, как описывается в статье: ребенка отдали сотруднику государственной службы, чтобы он помалкивал. Приемным отцом дедушки был сержант полиции Мемфиса. Не похоже, что у них была куча денег на дорогое усыновление...— Трент замолкает, и в его глазах отражается мой собственный страх. Неужели на нас лежит тяжкая ноша грехов предыдущих поколений? И если так — сможем ли мы вынести такую тяжесть?

Трент открывает дверь, за которой, возможно, скрывается опасная тайна.

В хижине темновато. Белые дощатые стены растрескались и выцвели, а стекла в деревянных рамах покосились. В воздухе пахнет пылью, плесенью и еще чем-то, что я не сразу узнаю. Трубочным табаком. Запах напоминает мне о дедушке Стаффорде. Его кабинет на Лагниаппе-стрит всегда хранил этот запах. Хранит и сейчас.

Трент включает свет, и лампочка упрямо моргает в светильнике времен ар-деко, который кажется в этом домике немного неуместным.

Здесь всего одна комната, в ней стоят большой стол, который будто купили на распродаже библиотечной мебели, два архивных шкафа, небольшой деревянный столик и пара потрепанных кресел необычной формы. На столе все осталось так, как и при жизни дедушки Трента: старый черный дисковый телефон, рядом с ним коробка с деревянными карандашами, степлер, дырокол, пепельница, которую никто так и не вытряхнул, настольная лампа и электрическая пишущая машинка тусклого оливково-зеленого цвета. Полки вдоль стен провисают от тяжести сложенных на них папок-скоросшивателей, старых подшивок газет, бумаг, журналов и книг.

Трент вздыхает и проводит рукой по волосам. Он кажется слишком большим для такого маленького помещения, От его головы до потолочных балок остается едва ли шесть дюймов. Я разглядываю балки: они вырублены вручную, с зазубринами — похоже, их сделали из выброшенных на берег обломков кораблекрушения.

— Как ты? — спрашиваю я.

Он качает головой, пожимает плечами и показывает на шляпу, старинный зонтик с драконом, вырезанным на рукоятке, и пару лодочных туфель. Они висят на вешалке для одежды, будто ждут, что их хозяин вернется.

— Знаешь, мне до сих пор кажется, что он все еще здесь. От него почти все время пахло этим местом.

Трент открывает жалюзи: свет заливает информационные доски, развешанные по стенам.

— Смотри, — шепотом говорю я, и пыль забивается мне в горло.

На досках десятки фотографий, среди них есть совсем недавние, цветные и яркие, есть и старые выцветшие полароидные снимки, а есть и черно-белые, со светлыми рамками по краям и проставленными на них датами: июль 1941 года, декабрь 1963 года, апрель 1952 года...

Мы с Трентом стоим и, глубоко задумавшись, смотрим на стену, одновременно испытывая удивление и ужас. Я рассматриваю фотографии — детские лица, совмещенные со взрослыми. Сходство очевидно. Это матери, отцы и дети, возможно, родные-семьи, разлученные друг с другом. Детские фото соседствуют с более современными — с фотографиями взрослых, которыми стали эти малыши.

Я смотрю в глаза красивой юной женщине. Она держит на бедре ребенка и весело улыбается. Платье с фартуком ей так велико, что она сама кажется ребенком, который решил примерить наряды старших женщин или играет в домашнем театре. На вид ей всего пятнадцать или шестнадцать лет.

«Что ты сможешь мне поведать? — думаю я. — Что с тобой приключилось?»

Рядом со мной Трент приподнимает несколько фотографий. Под ними еще слой, и еще, снимки накрывают снимки. Трент-старший, похоже, был очень скрупулезным в своей работе.

— На оборотах пусто, — замечает Трент, думаю, именно поэтому он оставил их здесь. Нельзя сказать, кто изображен на фото, если не знать об этом заранее.

Сердце мое полно печали, но я продолжаю рассматривать снимки: меня заинтересовала фотография четырех женщин, стоящих вплотную друг к другу на пляже. Несмотря на то что карточка черно-белая, я могу представить яркие цвета их пляжных платьев, скроенных по моде шестидесятых годов, и широкополых шляп. Я даже вижу золотые отблески солнца на их длинных светлых локонах.

Одна из них — моя бабушка. Она придерживает шляпку, и на ее запястье прекрасно виден браслет со стрекозами.

Остальные три женщины похожи на нее. Те же светлые локоны, светлые глаза — скорее всего, голубые. Они похожи, как родные сестры, но я никого из них не знаю.

И у каждой на руке такой же браслет, как у бабушки.

На заднем плане, вне фокуса камеры, у линии прилива виднеются мальчишки: они сидят на корточках — коленки торчат, в руках у них ведерки, они трудятся над песчаными замками.

«Один из них — мой отец?»

Я тянусь к фотографии, Трент снимает ее с доски и отдает мне. Когда он вытягивает кнопку, из-под нее падает еще одно маленькое фото, оно кружится, будто воздушный змей, потерявший поток ветра. Я наклоняюсь, чтобы его поднять, и с первого взгляда узнаю изображение: увеличенная версия этой фотографии, заключенная в рамку из перламутровой пластмассы, украшает комнату Мэй Крэндалл в доме престарелых.

Тишину нарушает чей-то голос, но я так погружена в свои мысли, что не сразу понимаю: одну из них я озвучила вслух.

— Я уже видела эту фотографию.

Внутри дома темным-темно. Не видно ни одного огня, и шторы скрывают луну за окнами спальни. Дети ворочаются в своих кроватях, хныкают и скрипят зубами во сне. После бесконечного одиночества в подвале хорошо знать, что рядом есть люди, но здесь небезопасно. Девочки отсюда рассказывают разное. Они говорят, что иногда приходит Риггс и забирает, кого ему хочется: обычно маленьких детей, которых легко унести.

Я слишком большая, чтобы он сумел меня унести. По крайней мере, я на это надеюсь. Но не хочу проверять.

Тихо, словно тень, я выскальзываю из-под одеяла и на цыпочках крадусь к выходу. Я уже пробовала очень осторожно проходить по полу, когда ложилась в постель. Я знаю, где именно находятся скрипучие половицы. Я знаю, сколько шагов нужно сделать до двери, по лестнице, знаю самый безопасный путь мимо гостиной и через кухню, где в своих креслах снят усталые работницы. Джеймс рассказал мне о том, как безопасно пробраться в кухню, чтобы стащить кексы миссис Мерфи.

Но все, что узнал Джеймс, в итоге не смогло его спасти, поэтому мне придется быть очень осторожной, чтобы пойти и сказать Силасу, что я буду ждать, когда вернется Ферн. Как только она окажется здесь, я возьму ее с собой, и в темноте мы ускользнем, а Силас уведет нас к реке, и ужасные времена наконец-то закончатся.

«Что, если Брин и и Куини не захотят принять меня обратно после того, что я сделала? Может, они возненавидят меня так же, как я ненавижу себя сама. Может, они посмотрят на худую, грустную девочку, которой я стала, и поймут, что я никому не нужна?»

Я гоню от себя эти мысли, потому что они могут все разрушить, если дать им волю. Мне приходится быть очень внимательной, чтобы не наделать ошибок и не попасться.

Выбраться не так сложно, как я думала. Я в мгновение ока спускаюсь по задней лестнице. Небольшой круг света просачивается из кухонной двери, Внутри кто- то громко храпит. Рядом с дверью наружу торчат две ступни в больших белых туфлях, похожих на крылья гигантской моли. Я даже не смотрю, чьи они, просто прокрадываюсь мимо вдоль плиты, оставаясь в тени, как советовал Джеймс. Пальцы ног очень осторожно ощупывают каждую доску пола. Рваный подол ночной рубашки цепляется за грубую железную поверхность духовки. Мне кажется, при этом раздается какой-то звук, но на самом деле ничто не нарушает тишину.

Дверь умывальной чуть скрипит, когда я ее открываю. Я останавливаюсь и, затаив дыхание, вслушиваюсь в ночь.

Но вокруг никого.

Легко, как дуновение ветра, я выскальзываю наружу. Доски крыльца мокрые от росы, прямо как палуба «Аркадии», Над головой простирается небо, кузнечики и сверчки задают ритм биению сердца, и миллионы звезд сияют, словно далекие костры. На небе висит половинка луны, тяжело опрокинувшись на спину. Когда я прохожу мимо бочки с дождевой водой, в легкой ряби отражается ее близнец.

И неожиданно я будто снова дома. Я кутаюсь в одеяло ночи и звезд, оно часть меня, а я — его часть. Никто не может коснуться меня. Никто не сможет отличить одно от другого.

Квакают лягушки-быки и кричат ночные птицы, когда я бегу через двор, тонкая белая ночнушка облепляет ноги, легкая, как волокно молочая. Рядом с оградой заднего двора я подхожу ближе к кустам остролиста и издаю крик козодоя.

Мне отвечает эхом такой же крик. Я улыбаюсь, вдыхаю сладкий, тяжелый аромат жасмина и быстро бегу на звук по туннелю, проделанному мальчишками, пока не оказываюсь у ограды. На другой ее стороне сидит Силас. В свете луны я не могу рассмотреть его лицо, видны только очертание кепки и худые ноги, растопыренные, как у лягушки. Он протягивает мне руку через прутья.

— Пойдем,— шепчет Силас, затем сжимает один из прутьев, будто хочет выломать его голыми руками. — Я подпилил этот прут почти до конца, и он должен...

Я хватаю его за руку и останавливаю. Если он откроет отверстие в ограде, приспешники Денни-боя заметят его утром, когда придут сюда прятаться.

— Я не могу.

Все внутри меня кричит: «Ну же! Беги!»

— Я пока не могу уйти. Ферн возвращается. Людям, которые ее забрали, она больше не нужна. Я хочу подождать до следующей ночи и забрать ее с собой.

— Ты можешь сбежать сейчас, а позже я вернусь за Ферн.

Сомнения гложут мой разум, мысли скачут туда и сюда, как испуганные белки .

— Нет. Как только они узнают, что я сбежала, и увидят дыру в заборе, они никогда не выпустят Ферн из дома. Я могу снова ускользнуть завтрашней ночью. И тут есть еще один маленький мальчик, Стиви. Он тоже с реки. Я просто не могу оставить его здесь, — как мне это провернуть? Я знаю, где спит Стиви, но вытащить его из комнаты для малышей, взять с собой Ферн и выйти так, чтобы нас никто не увидел...

Это невозможно.

Пусть так, но Силас заставляет меня поверить в свои силы.

Он придает мне храбрости. Я чувствую, что могу сделать все, что угодно. Я найду способ. Яне могу оставить здесь Ферн или Стиви. Они принадлежат реке. Они принадлежат нам. Миссис Мерфи и мисс Танн слишком многое у меня украли. Я хочу вернуть свое и снова стать Рилл Фосс.

Это не закончится, пока я не найду всех своих сестер и братика и не приведу их домой, на «Аркадию». Я это сделаю.

Силас тянется через решетку, и его длинные, тонкие руки обвивают меня. Я склоняюсь к нему ближе, и с него падает кепка. Он прижимается лбом к моей щеке, его волосы цвета воронова крыла щекочут мне лицо.

— Я не хочу, чтобы ты туда возвращалась,— он гладит меня по волосам нежно и осторожно. Сердце начинает биться чаще.

Все, что я могу сделать, чтобы не проломить решетку прямо сейчас, это сказать:

— Еще всего один день...

— Я буду здесь завтра ночью, — обещает Силас.

Он целует меня в щеку. Новое чувство охватывает меня, и я закрываю глаза, чтобы ему не поддаться.

Уйти от него — самое трудное, что мне приходилось делать в жизни. Пока я выбираюсь из-под кустов, он замазывает грязью свежие следы от пилы на металле ограды. Надеюсь, она не сломается, если кто-то из мальчишек, когда они спрячутся в своем тайнике, надумает к ней прислониться.

Мне кажется, я возвращаюсь в дом и поднимаюсь по лестнице в мгновение ока. Наверху я проверяю коридор и вслушиваюсь, перед тем как пойти вдоль ограждения, рядом с которым мы выстраиваемся перед мытьем. Вокруг только рассеянный свет луны, льющийся через окна лестницы, и звуки спальни. Один из малышей начинает разговаривать во сне. Я застываю на месте, но он так же быстро затихает.

Еще пятнадцать шагов — и я снова окажусь в своей комнате. У меня получилось. Никто не узнает, куда я ходила. Завтра будет еще проще — ведь один раз я уже прошла. Джеймс был прав. Не так уж трудно не попасться, если ты умен.

«Я могу обмануть их всех»,— возникает у меня теплая мысль. Я чувствую, будто забрала у них что-то назад: оно раньше принадлежало мне, но они это украли. Силу. У меня теперь есть сила. Когда мы будем в безопасности на «Аркадии», река унесет нас очень далеко от сюда и я забуду об этом месте. Я никому не расскажу о том, что здесь происходило. Будто этого не было никогда.

Просто плохой сон про очень плохих людей.

Я так захвачена своей идеей, что делаю неверный шаг. Половица скрипит под ногой. Я сдерживаю резкий выдох, затем решаю, что лучше бы мне поторопиться, пока не появилась какая-нибудь работница. Если я буду в постели, им нипочем не догадаться, кто именно тут ходил... И я не замечаю мистера Риггса, пока не натыкаюсь прямо на него. Он выходит из комнаты с малышами, отшатывается от меня, я от него — тоже. Он ударяется плечом о стену и шепчет: «Уфф».

Я поворачиваюсь, чтобы сбежать, но он хватает меня за волосы и ночнушку. Большая ладонь накрывает мой рот и нос. Я чувствую запах пота и виски, табака и угольной пыли. Он так сильно запрокидывает мне голову, что мне кажется, будто он сейчас сломает мне шею. Он сломает мне шею и сбросит с лестницы, и скажет, что я просто упала. Вот как все закончится...

Я напрягаю зрение, чтобы его увидеть. Он оглядывается по сторонам: видно, решает, куда меня затащить. Я не могу позволить ему унести меня в подвал. Если он сумеет это сделать, я умру. Я знаю. Ферн завтра вернется, но меня тут уже не будет.

Он пошатывается, пока осматривает лестницу, наступает ногой мне на палец, и я мычу от резкой боли. Он еще крепче зажимает мне рот и нос, перекрывая воздух. Я слышу, как трещат позвонки, извиваюсь, пытаясь вырваться, но Риггс только крепче притискивает меня к себе, поднимая в воздух, и тащит по коридору в тень возле двери в ванную комнату. Он нащупывает ручку двери. Я хнычу, вырываюсь и отталкиваю его. Он издает низкое рычание и, прижимая меня к стене всем своим весом, пытается добраться до дверной ручки. Его живот давит мне на грудь, в глазах начинает темнеть, а легкие задыхаются без воздуха.

Его лицо приближается к моему уху.

— М-мы с т-т-тобой могли б-бы стать друзьями. Я могу угощать т-тебя леденцами и п-п-печеньем. Ч-чем захочешь. М-мы можем стать лучшими д-д-друзьями, — он щекой трется о мой подбородок и плечо, его усы царапают меня, пока он нюхает мои волосы, затем зарывается лицом в шею возле горловины ночнушки. — От т-тебя пахнет улицей. Т-ты встречалась с к-кем-то из мальчишек? С-с-нова нашла себе п-парня?-

Его голос доносится будто издалека, отдаваясь эхом, словно звук сирены холодным речным утром. Колени у меня подгибаются, ноги немеют. Я не чувствую ни стену, ни Риггса. Ребра дергаются, как жабры у рыбы, висящей на крючке.

Перед глазами в темноте начинают бешено плясать искры.

«Нет! — говорю я себе.— Нет!» Ноу меня не осталось сил, чтобы бороться. Может, я задохнусь и умру? Надеюсь, так и будет...

Внезапно он выпускает меня, я хватаю ртом воздух, содрогаясь от холода, сползаю по стене и бессильно оседаю на пол. У меня кружится голова, я моргаю и пытаюсь подняться.

— Мистер Риггс? — с лестницы раздается резкий голос работницы.— Что вы делаете наверху в такой час?

Зрение проясняется, и я вижу, что он стоит передо мной, загораживая меня от работницы. Я отползаю в тень, плотно прижимаясь к стене. Если меня застукают, в беду попаду я, а не он. Меня снова запрут в подвале... или еще что-нибудь похуже.

— С-слышал, как недавно г-гремел гром. П-поднялся, чтобы закрыть окна.

Работница идет вдоль перил. На нее падает лунный свет, и я ее узнаю — она новенькая, пришла сюда после мисс Додд. Я еще не знаю, злая она или нет. По голосу кажется, что злая. Очевидно, ей не нравится, что Риггс бродит наверху. Если она обидит его, то долго в доме миссис Мерфи не продержится.

— Я ничего не слышала,— она наклоняет голову из стороны в сторону, оглядывая двери в спальни.

— Я б-был снаружи, к-когда слышал его. Т-там несколько б-бродячих кошек мяукали. В-выносил винтовку, ч-чтобы п-пристрелить их.

— Святые небеса! Вы бы весь дом перебудили. Да и кому помешают какие-то кошки?

— К-кузина Ида не любит, к-когда тут ш-шастают всякие, к-к-кому тут не место.— «Кузина Ида» — это миссис Мерфи. Он дает понять новой работнице, что ей следует знать свое место.

— Я сама проверю окна,— она не отступает, и я даже не знаю, радоваться этому или нет. Если она подойдет ближе, то увидит меня. Если уйдет, Риггс утащит меня в ванную.— Вам не нужно зря нарушать свой сон, мистер Риггс, когда мне платят за то, что я присматриваю за детьми по ночам.

Он отходит дальше от меня и ближе к ней, нетвердо ступая и пошатываясь. У лестницы он преграждает ей дорогу. Две тени соединяются в одну. Он что-то шепчет ей.

— Мистер Риггс! — ее рука выходит из тени и снова скрывается в ней. Слышен хлопок ладони по коже.— Вы что, пьяны?

— Я в-видел, как т-ты на меня с-смотрела!

— Никак я на вас не смотрела!

— Т-ты будешь п-послушной, или я скажу кузине Иде. Она не любит, к-когда к-кто-то меня обижает.

Она пятится к стене и проскальзывает мимо него. Он се пропускает.

— Вы... держитесь от меня подальше, а не то... не то... я сама ей расскажу! Я расскажу, что вы напились и приставали ко мне.

Он медленно начинает спускаться по лестнице.

— Т-тебе лучше... лучше сначала зайти к мальчишкам.

К-к-кто-то из них вылезал из к-кровати,— я слышу, как он тяжело топает. Доски скрипят и стонут под его шагами.

Работница обнимает себя руками и следит за Риггсом, потом скрывается в комнате малышей. Я на трясущихся ногах поднимаюсь с пола, влетаю в комнату, забираюсь в постель, натягиваю одеяло до шеи и заворачиваюсь в него. Хорошо, что я успеваю все это проделать до того, как работница входит в комнату; она торопится — может быть, из-за того, что Риггс ей встретился возле этой двери.

Она проходит мимо кроватей, поднимает одеяла и всматривается в лица детей, будто что-то проверяет. Когда она подходит к моей постели, я глубоко и размеренно дышу и пытаюсь не дрожать, когда она приподнимает одеяло и дотрагивается до моей кожи. Может, ее удивляет, что я так сильно завернулась в одеяло, если стоит такая духота? Или она тоже почувствовала на мне запах ночи, как и Риггс?

Она некоторое время стоит надо мной, но потом все же уходит.

А я лежу и смотрю в темноту. «Еще один день, — говорю я себе. — Тебе нужно выдержать всего лишь еще один день».

Я думаю об этом снова и снова, будто даю себе обещание. Я должна. Иначе мне придется найти способ убрать сетку с окна и выпрыгнуть из него, надеясь, что этой высоты будет достаточно, чтобы я разбилась насмерть.

Я не смогу так жить.

Я засыпаю, зная, что это правда.

Утро приходит рывками. Я просыпаюсь, засыпаю и жду, когда очередная работница прикажет нам вылезать из постелей и одеваться. Я знаю, что не стоит шевелиться раньше времени. Миссис Пулник объяснила мне все правила жизни наверху, прежде чем показать мою новую кровать и маленький ящик под ней, куда я могу складывать одежду.

Но я не буду долго им пользоваться. Завтра мы сбежим, все втроем — я, Ферн и Стиви, — и неважно, что для этого потребуется. «Если понадобится схватить кухонный нож и зарезать того, кто будет стоять на нашем пути, — я так и сделаю,— обещаю я себе,— никто меня не остановит».

Но когда мы спускаемся на завтрак, я понимаю, что надавала себе обещаний, которые будет очень трудно сдержать.

Этим утром миссис Пулник сразу же замечает грязные следы на кухне. Они высохли, поэтому она понимает, что оставили их сегодня ночью. Они исчезают перед лестницей, поэтому она не знает, где они могли закончиться, но следы такие большие, что она уверена: их оставил кто-то из старших мальчишек. Она выстраивает их в ряд и по очереди проверяет их ноги, чтобы найти подходящие,

Она еще не заметила, что у меня большие ступни. Я стою на своем месте за столом вместе с остальными девочками, поджимаю пальцы и надеюсь, что она не посмотрит в мою сторону.

«Может, у одного из мальчишек окажутся ноги того же размера»,— думаю я и знаю, что это плохо, потому что я подведу кого-то под наказание. Страшное наказание. Миссис Мерфи тоже здесь, и она пышет жаром сильнее, чем чайник, только что снятый с огня. У нее в руках зонтик с полностью оторванной тканью. Она собирается кого-нибудь им выпороть. А после порки, скорее всего, будет чулан.

Мне нельзя попадать в чулан.

Но смогу ли я спокойно стоять и смотреть, как накажут кого-то другого, когда вся вина на мне? Все равно что я сама бы замахнулась зонтиком.

Через умывальную комнату я вижу, что Риггс стоит возле задней двери. Он наблюдает за представлением. Он кивает и улыбается мне, и у меня леденеет кожа.

Новая работница смотрит из-за угла, ее темные глаза бегают. Она никогда не видела такого раньше.

— Я- может, это я там проходила? — лепечет она.— Мистер Риггс говорил, что снаружи были бродячие кошки, и я хотела их отпугнуть.

Миссис Мерфи даже не слушает ее.

— Не встревай! — визжит она.— И у тебя слишком маленькие ноги. Кого ты пытаешься прикрыть? Кого?!

— Никого,— она смотрит на меня.

Миссис Мерфи и миссис Пулник пытаются проследить за направлением ее взгляда. Время будто замедляется.

«Стой спокойно. Стой спокойно,— повторяю я себе.— Не двигайся»,

Я застываю на месте.

— М-может, это еще в-вчера наследили. Вокруг б-бочки с д-дождевой водой много г-г-грязи, — вмешивается Риггс, когда все смотрят на мою сторону стола. Сначала я думаю, будто он решил мне помочь, но потом понимаю: он просто не хочет, чтобы меня заперли там, где он не сможет до меня добраться.

Миссис Мерфи отмахивается от него.

— Уж лучше молчи. По правде говоря, ты слишком добр к этим неблагодарным малявкам. Дай им палец — они всю руку откусят, — она хлопает зонтиком себе по ладони, изучая мою половину стола,— А теперь... если это не мальчишки, кто же это может быть?

Девочка, которая прошлой ночью спала на кровати напротив меня, Дора,вдруг запрокидывает голову, шатается и падает на пол в обмороке.

Никто не двигается.

— Похоже, это не она,— говорит миссис Мерфи.— А если не она — то кто? — зонтик описывает круг, словно волшебная палочка. — Отойдите от стола, девочки,— ее глаза сверкают.— Давайте посмотрим, кто тут наша маленькая Золушка.

Звонит телефон — и все вздрагивают, а затем замирают, словно статуи, пока миссис Мерфи решает, ответить на звонок или нет. Она поднимает трубку, чуть не срывая телефон со стены, но голос ее становится елейно-медовым, как только она узнает, с кем разговаривает.

— Конечно, да. Доброе утро, Джорджия. Как приятно слышать тебя так рано,— она останавливается, затем произносит: — Да, да. Конечно, разумеется. Я уже давно на ногах. Дай мне дойти до кабинета, и мы сможем поговорить наедине.

Слова ее собеседницы сыплются часто, словно «тра-та-та-та» пулемета Гатлинга в ковбойских вестернах.

— О, понятно. Конечно,— миссис Мерфи откладывает зонтик и кладет ладонь себе на лоб, зубы у нее оскаливаются, как у Куини, когда я видела ее в последний раз.— Нуда, мы можем организовать все к десяти, но я не думаю, что это разумно. Видишь ли...

Еще больше слов очередью, быстро и громко, несется ей в ответ.

— Да, я понимаю. Мы не опоздаем, — говорит миссис Мерфи сквозь зубы, затем швыряет трубку на место и показывает на меня, крепко сжав губы и прищурившись.— Возьмите ее, отмойте и оденьте в воскресное платье. Ка-кое-нибудь голубое... под цвет глаз, с передником. Мисс

Танн хочет, чтобы ее привезли в отель в центре города к десяти.

Лицо миссис Пулник становится таким же, как у миссис Мерфи. Последнее, что они хотели бы со мной сейчас делать, — это мыть, причесывать и одевать в красивое платье.

— Но... она...

— Не обсуждать мои приказы! — ревет миссис Мерфи, затем с размаху бьет по голове Дэнни-боя, потому что он стоит к ней ближе всех. Остальные съеживаются, когда она обводит пальцем комнату.— На что это вы все смотрите?

Дети не знают, что делать — то ли стоять смирно, то ли садиться на места. Они ждут, пока миссис Мерфи не выйдет за дверь. Затем, пока петли двери еще жалобно скрипят, они тихо оседают на свои стулья.

— Я сама займусь тобой,— миссис Пулник хватает меня за руку и сильно сжимает. Я знаю, она все равно так или иначе собирается мне отомстить.

Но еще я знаю: что бы она мне ни сделала, планы мисс Танн могут быть гораздо хуже. По дому ходят разные слухи насчет того, что случается с детьми, которых отвозят в отель.

— И не оставляйте на ней синяков! — раздается голос миссис Мерфи из коридора.

Я спасена — и снова в беде. Миссис Пулник дергает меня за волосы, толкает и вертит. Она изо всех сил старается сделать ближайший час максимально неприятным, и у нее получается. Когда я наконец подхожу к машине с миссис Мерфи, голова у меня раскалывается, а глаза красные от слез, которые, как мне сказано, лучше держать при себе.

В машине миссис Мерфи не произносит ни слова, и я этому рада, Я прижимаюсь к двери и смотрю в окно, мне страшно, беспокойно, и все тело болит. Я не знаю, что со мной будет, но понимаю, что ничего хорошего. Здесь не может быть ничего хорошего.

По пути в центр мы проезжаем мимо реки. Я вижу буксиры, баржи и большой плавучий театр. Музыка из его каллиопы врывается в машину, и я вспоминаю, как танцевал на палубе «Аркадии» Габион, когда плавучий театр проходил мимо. Мы смеялись над ним без устали. Сердце мое тянется к воде, я надеюсь увидеть «Аркадию», или лодку старого Зеде, или хоть какую- нибудь плавучую хижину, но там ничего. Мы проезжаем мимо речного лагеря, и там тоже пусто. Только потухшие костры, вытоптанная трава и куча плавника, которую кто-то собрал, но так и не сжег. Все плавучие хижины исчезли.

Я внезапно понимаю, что сейчас, должно быть, уже октябрь. Очень скоро клены и эвкалипты поменяют одежду, их листья по краям окрасятся в желтый и красный. Речные бродяги уже пустились в долгий, медленный сплав на юг, где зимы теплее, а речные омуты полны жирных сомов.

«Брини все еще здесь»,— напоминаю я себе, но неожиданно чувствую, что никогда больше не увижу ни его, ни Ферн, ни тех, кого я любила. Ощущение полностью поглощает меня, и все, что я могу, — отрешиться от тела. Меня нет возле высокого здания, где водитель паркует машину. Я едва слышу вопли миссис Мерфи о том, что со мной будет, если я не буду слушаться. Я едва чувствую, когда она больно щиплет меня сквозь платье, скручивая кожу над ребрами, и говорит, что мне лучше делать все, что мне скажут, и что мне запрещено отказывать, плакать или устраивать истерику.

— Ты будешь милой, как маленький котенок, — она еще сильнее выкручивает кожу и приближает лицо прямо к моему. — Или сильно пожалеешь... как и твой маленький дружок Стиви. Ты же не хочешь, чтобы ему стало плохо, правда?

Она выходит на обочину и тащит меня за собой. Вокруг нас снуют мужчины в деловых костюмах. Женщины идут с яркими пакетами. Мама в красном пальто выталкивает из дверей отеля детскую коляску и оглядывается на нас, когда проходит мимо. У нее такое доброе лицо, что мне хочется подбежать к ней, ухватиться за пальто и все ей рассказать.

«Помогите!» — сказала бы я ей.

Но я не могу. Я знаю, что, если поведу себя плохо, они возьмутся за Стиви. И за Ферн, когда она снова окажется в доме миссис Мерфи. Несмотря ни на что, сегодня мне нужно быть послушной. Сделать все, что мне скажут, чтобы они не заперли меня на замок, когда я вернусь.

Я выпрямляю спину и говорю себе, что это в последний раз. «В последний раз они заставляют меня что-то сделать».

Что бы это ни было, я выдержу.

Но сердце бьется часто-часто, а живот будто превратился в камень. Мужчина в униформе придерживает для нас дверь. Он похож на солдата или на принца. Я хочу, чтобы он спас меня, как принцессу из сказки.

— Добрый день, — миссис Мерфи улыбается, задирает нос и проходит внутрь.

В отеле много людей, они смеются, разговаривают и обедают в ресторане. Внутри красиво, словно в королевском дворце, но сегодня мне там совсем не нравится. Отель похож на ловушку.

Возле кнопок лифта, словно статуя, застыл лифтер. Пока небольшая коробка поднимает нас все выше и выше, я даже не замечаю, чтобы он дышал. Когда мы выходим, лифтер бросает на меня грустный взгляд. Неужели он знает, куда меня ведут и что там произойдет?

Миссис Мерфи ведет меня по коридору и стучит в дверь.

— Входите,— звучит женский голос, и когда дверь открывается, я вижу мисс Танн — она, словно кошка на солнцепеке, раскинулась на диване. Шторы на большом окне позади нее отдернуты, и через него видна панорама всего Мемфиса. Мы так высоко, что можем смотреть сверху на крыши домов. Я никогда в жизни не забиралась так высоко.

Я сжимаю руки в кулаки, прячу их в переднике с оборками и стараюсь не двигаться.

У мисс Танн в руке полупустой бокал. Она выглядит так, будто находится здесь очень давно. Может, она живет в этом отеле?

Она крутит коричневую жидкость в бокале и поднимает ее в сторону двери.

— Отведи ее в спальню — и на этом все, миссис Мерфи. Закрой за собой дверь... и скажи ей, чтобы сидела тихо, пока ей не велят поступить иначе. Я сначала поговорю с ним сама, чтобы убедиться, что мы сделали все... необходимые приготовления.

— Я не против того, чтобы остаться, Джорджия.

— Как пожелаешь,— мисс Танн следит за мной взглядом, пока мы проходим к двери. Миссис Мерфи держит меня за подмышку, так что я иду, чуть пошатываясь.— Честно говоря, можно было выбрать кого-то получше, но я понимаю, почему он хочет именно ее,— говорит она.

— Не знаю, зачем она вообще могла кому-то понадобиться.

В спальне миссис Мерфи сажает меня на кровать и расправляет оборки платья, так что я становлюсь похожа на куклу. Она убирает мои волосы со спины вперед, чтобы они спускались по плечам длинными локонами, и приказывает не двигаться ни на дюйм.

— Ни на один дюйм, — повторяет она, направляясь к двери и закрывая ее за собой.

Я слышу, как они с мисс Танн разговаривают в другой комнате. Они обсуждают вид и выпивают. Затем наступает тишина, которую нарушают только приглушенные звуки города. Кричит разносчик газет.

Проходит неизвестно сколько времени, и раздается стук в дверь. Мисс Танн отвечает приторно-сладким голосом, и я слышу мужской голос, но не могу разобрать слова, пока собеседники не подходят ближе.

— Не сомневайтесь, она полностью в вашем распоряжении... если, конечно, она вам все еще нужна, — говорит мисс Танн.

— Да, и я очень ценю, что вы смогли изменить нашу договоренность и устроить все в такой короткий срок. Моя жена в последние годы страшно страдает, часто до такой степени, что неделями не покидает постель, запираясь от меня. Что мне еще остается делать?

— И в самом деле. Я понимаю, что девочка может удовлетворить ваши нужды, но у меня есть другие дети, более... сговорчивые, — предлагает мисс Танн. — У нас много других девочек. Вы можете выбрать любую.

«Пожалуйста,— молю я.— Выберите кого-нибудь другого». А потом понимаю, какая дурная это мысль. Я не должна желать плохого другим детям.

— Нет, мне нужна именно она.

Я сжимаю в руках покрывало. Пот покрывает ладони и впитывается в ткань. Я вцепляюсь в нее ногтями.

«Веди себя хорошо. Что бы ни случилось, веди себя хорошо».

«Сегодня ночью придет Силас...»

— Что мне еще остается делать? — снова спрашивает мужчина.— Моя жена такая хрупкая. А ребенок все время кричит. Я не могу выносить постоянный шум и скандалы в доме. Знаете ли, я ведь композитор, и это мешает моей работе. К отпускному сезону мне нужно закончить несколько мелодий для фильмов, и время уже поджимает.

— О, сэр, я могу заверить вас, что эта девчонка не уменьшит, а увеличит ваши беды,— встревает миссис Мерфи.— Я думала... я полагала, что она нужна вам только... я не знала, что вы хотите забрать ее с собой, а не то вмешалась бы гораздо раньше.

— Это не важно, миссис Мерфи,— обрывает ее мисс Танн.— Девочка, очевидно, достаточно взрослая, чтобы удовлетворить всем желаниям мистера Севьера.

— Да... да, конечно, Джорджия. Простите за бестактность.

— Девочка — само совершенство, я вас уверяю, сэр. Она безупречна.

Мужчина что-то произносит — я не могу разобрать, — и снова вступает мисс Танн.

— В таком случае все отлично. У меня с собой все ее документы. Конечно, как и с вашим первым удочерением, должен пройти год, пока оно будет признано окончательным, но я не думаю, что возникнут какие- то проблемы, особенно у клиента с вашим... положением.

Разговор становится очень тихим. Шуршат бумаги.

— Я хочу одного: чтобы Виктория снова была счастлива,— говорит мужчина.— Я очень люблю жену, и последние несколько лет были для меня мучением. Доктора говорят, что единственный способ справиться с ее приступами меланхолии — дать ей вескую причину смотреть в будущее, а не в прошлое.

— Помощь в таких ситуациях — основная цель нашего существования, мистер Севьер,— голос мисс Танн дрожит, будто она готова расплакаться.— Бедные потерянные малютки и семьи, которым они крайне нужны, — мой стимул и вдохновение для неустанной работы. Каждый свой день я посвящаю тяжкому труду, чтобы спасти маленьких бродяжек и вдохнуть в грустное начало их жизни новый свет, принести солнце в бесконечное множество пустых домов. Я родилась в приличной семье и вполне могла выбрать более легкий жизненный путь, но кто-то должен жертвовать собой, чтобы защитить тех, кто сам не в состоянии позаботиться о себе. Это мое призвание, и я охотно принимаю его, не ожидая ни награды, ни почестей.

Мужчина вздыхает: кажется, он устал ждать.

— Я, разумеется, очень вам благодарен. Что еще нужно, чтобы завершить нашу сделку?

— Ничего,— раздаются шаги, но они удаляются от спальни, а не приближаются к ней.— Все бумаги в порядке. Вы заплатили все взносы. Она ваша, мистер Севьер. Она ждет в спальне, а мы оставим вас для более близкого знакомства... в той форме, в какой вы его пожелаете.

— Я бы посоветовала вам быть с ней построже. Она...

— Пойдемте, миссис Мерфи.

Затем они уходят, а я неподвижно сижу на кровати и слушаю шаги: мужчина подходит к двери, останавливается. Я слышу, как он делает глубокий вдох, затем выдыхает.

Я изо всех сил сжимаю ткань платья на коленях, дрожа всем телом.

Открывается дверь, и он стоит на пороге, всего в нескольких футах от меня.

Мне знакомо его лицо. Он сидел рядом со мной на диване на празднике и спрашивал, сколько мне лет.

Его жена читала книжки вместе с Ферн.

 Машина передо мной замедляет ход, но я так увлеченно рассматриваю двух девочек-подростков на лошадях, которые едут вдоль дороги, что едва успеваю ударить по тормозам. Затем автомобиль сворачивает на дорогу, ведущую к конноспортивному комплексу.

Я размышляю о том, куда могли отправиться эти девочки. Сейчас самое подходящее время года для состязаний. Несколько лет назад я обязательно или сама принимала бы в них участие, или сидела бы на трибуне, но сейчас могу только сожалеть, что в забитой до предела делами взрослой жизни не остается места на любимые увлечения детства, например на скачки.

А мыслями я уже в нескольких милях отсюда — захожу в комнату Мэй Крэндалл в доме престарелых. Я попросила Яна, дружелюбного помощника Лесли, сделать несколько ненавязчивых звонков и выяснить ее нынешние местоположение и состояние. Оказалось, что старушка уже вернулась в дом престарелых и чувствует себя достаточно хорошо, чтобы снова ругаться с обслуживающим персоналом.

За мной едет Трент, он нажимает на клаксон и машет рукой, будто советует: «Будь повнимательнее», но я знаю: его глаза под солнечными очками искрятся улыбкой.

Если бы мы ехали не в разных машинах, я сказала бы ему: «Ты сам настоял на совместном визите. Я предупреждала, что ситуация может быть непредсказуемой».

Он, скорее всего, рассмеялся бы и сказал, что ни за что не согласится пропустить такое.

Мы будто шестиклассники, впервые прогуливающие уроки. Ни я, ни он не должны были утром оказаться здесь, но после того как прошлой ночью мы нашли фотографию с бабушкой Джуди в мастерской его деда, никто из нас не смог отказаться от этой поездки. Даже ранний, осознанно пропущенный мной звонок от Лесли и полдюжины новых запросов от клиентов в офисе Трента не изменили план, который мы импульсивно составили под утро. Мы собираемся выяснить, что скрывали наши дедушка и бабушка, как связаны наши семьи... и какое отношение ко всему этому имеет Мэй Крэндалл.

Я специально не отвечала на вызовы Лесли, Трент оставил записку на двери своей фирмы; с первыми лучами солнца мы срываемся с места и ударяемся в бега.

Через два с небольшим часа мы в Айкене. Мы хотим повидаться с Мэй Крэндалл после завтрака. В зависимости от того, что она нам расскажет, мы решим, нужно нам заезжать в дом бабушки на Лагниаппе-стрит или нет.

Я пытаюсь сконцентрироваться на вождении, но сонные магнолии и высокие сосны, высаженные в незапамятные времена вдоль широких улиц, бросают на внедорожник глубокие тихие тени и словно шепчут: «Зачем спешить? День так прекрасен».

Я послушно расслабляюсь и убеждаю себя, что это лишь очередное летнее утро. Но в ту секунду, когда впереди появляется здание дома престарелых, иллюзия исчезает, Будто подчеркивая это, снова верещит телефон, и уже в четвертый раз я вижу на экране имя Лесли. Ее настойчивость феноменальна; мне придется с ней связаться сразу после окончания визита к Мэй Крэндалл, что бы это посещение нам ни принесло. Реальный мир зовет меня. В буквальном смысле.

Но в одном я уверена: утренний трезвон никак не связан с ухудшением здоровья отца — в этом случае со мной попыталась бы связаться одна из сестер. Так что это точно связано с делами. Что-то всплыло со вчерашнего вечера, когда я разговаривала с Яном, иначе он бы мне рассказал. У Лесли, скорее всего, запланирована очередная пресс-конференция, которую мне нужно обязательно посетить, и она хочет, чтобы я побыстрее вернулась домой после мини-каникул на Эдисто. Она же не знает, что я уже здесь.

Мне предстоит снова окунуться в котел политических страстей, и это вызывает у меня крайне неприятные чувства.

Поставив телефон на виброрежим, я засовываю его в сумочку, не проверив сообщения. Наверное, там еще и письма есть. Лесли очень не любит, когда ее игнорируют.

Впрочем, когда я паркуюсь, беру папку, в которой лежат старые фотографии, собранные дедом Трента, и бумаги из конверта бабушки Джуди, и выхожу из машины, Лесли с ее проблемами напрочь исчезает из моей головы.

Трент встречает меня на обочине.

— Если мы- когда-нибудь снова соберемся ехать в другой штат, за руль сяду я.

— Ты мне что, не доверяешь? — странное легкое покалывание скользит по позвоночнику, но я игнорирую это ощущение. Возвращение в Айкен остро напоминает мне, что, как бы ни нравился мне Трент, между нами возможна только дружба.

Перед отъездом с Эдисто я специально в одном из разговоров упомянула о своем женихе, чтобы развеять возможные иллюзии моего нового знакомого.

— Тебе я доверяю. А вот твоему стилю вождения... не очень.

— Заметь, ни одной аварии! — по пути к дому мы добродушно перешучиваемся, а возле двери я уже принимаюсь хихикать. Но запах освежителя воздуха и давящая тишина отрезвляют мгновенно.

Трента мрачнеет.

— Пробуждает воспоминания.

— Ты здесь уже был?

— Нет, хотя заведение очень похоже на то, куда мы отправили бабушку после ее инсульта. Выбора у нас не было, но деду пришлось тяжело. За шестьдесят лет они никогда не расставались больше чем на день или два.

— Да, очень тяжело оказаться в ситуации, когда хороших вариантов просто нет.— Трент знает о состоянии бабушки Джуди. Мы говорили и об этом прошлым вечером, устроившись на крыльце маленькой хижины с фотографиями в руках.

Мимо проходит дежурная в цветастом платье. Она приветствует нас и, кажется, понимает, что прежде уже видела меня, но не знает, когда и где это было. Потом она сворачивает в коридор. Мне меньше всего хотелось бы, чтобы кто-то узнал, что я здесь. Если это дойдет до Лесли и отца, меня ждет допрос с пристрастием, а я понятия не имею, что им отвечать.

Почти на пороге комнаты Мэй я внезапно понимаю, что не знаю, как объяснить свой внезапный визит. Просто вломиться к ней, размахивая снимками, и спросить: «Кем вы с бабушкой друг другу приходитесь? И при чем тут Трент Тернер-старший?» Или лучше подобраться к интересующей меня теме окольными путями? После краткого знакомства с Мэй я понятия не имею, как она отреагирует на наше посещение. И очень надеюсь, что присутствие Трента окажется полезным: Мэй, в конце концов, должна была знать его дедушку.

А вдруг общение с нами будет слишком большой нагрузкой для старушки? Она же недавно болела. Я не хочу ей навредить. Более того, я понимаю, как сильно хочу ей помочь! Может, стоит поговорить с Эндрю Муром или с его коллегами по Комитету защиты прав пожилых людей? Наверное, он знает, как связаться с организациями, которые занимаются проблемами одиноких, ну почти одиноких, стариков.

Трент останавливается возле двери и показывает на табличку с именем.

— Похоже, мы на месте.

— Мне не по себе,— признаюсь я.— Я знаю, что она болела. И не уверена, что она может...

— Кто там ошивается возле двери? — Мэй опровергает мои сомнения еще до того, как я успеваю договорить.— Уходите! Мне ничего не нужно. Не хочу, чтобы вы там обо мне шептались!

Из приоткрытой двери в нас летит тапочка, а за ней — расческа; она пролетает мимо и со стуком катится по коридору.

Трент подбирает «снаряды» с пола.

— А у нее хороший бросок.

— Оставьте меня в покое! — настаивает Мэй.

Мы с Трентом обмениваемся неуверенными взглядами, и я подхожу ближе к двери, стараясь не стоять на линии огня на случай, если у Мэй в запасе еще есть боеприпасы.

— Мэй? Только выслушайте меня, ладно? Это Эвери Стаффорд. Помните меня? Мы встречались с вами несколько недель назад. Вам понравился мой браслет со стрекозами. Помните?

Тишина.

— Вы говорили, что моя бабушка была вашей подругой, Джуди. Джуди Майерс Стаффорд? Мы с вами разговаривали о фотографии на столике рядом с вашей кроватью. — У меня такое чувство, что с того дня весь мой мир встал с ног на голову.

— Ну? — спустя мгновение огрызается Мэй. — Вы заходите или нет?

За дверью слышно, как двигается человек и шуршит постельное белье. Я не знаю, готовится она к встрече или запасается орудиями для следующего броска.

— Вы больше не будете швыряться?

— Я полагала, что незваных посетителей проще отогнать,

запустив в них хоть чем-нибудь,— теперь в ее голосе слышится нетерпение. Она приглашает меня войти, и я захожу, оставив Трента в безопасном коридоре.

Мэй, опираясь на гору подушек, лежит в постели, одетая в голубой халат, который подходит к ее глазам. В ее позе и взгляде есть что-то величественное, будто задолго до того, как оказаться в доме престарелых, она привыкла к тому, что ей приносят завтрак в постель.

— Я надеялась, что вы чувствуете себя сегодня достаточно хорошо, чтобы со мной поговорить,— решаюсь начать я. — Я спрашивала бабушку о вас. Она упомянула о Куин... или Куинн, но это все, что она смогла вспомнить.

Мэй, кажется, поражена.

— С ней настолько плохо?

— К сожалению,— я ужасно себя чувствую, сообщая такие вести. — Я бы не сказала, что она несчастна. Просто многое не может вспомнить, И расстраивается из-за этого.

— .И ты тоже, надо полагать?

Мэй верно угадывает, и я чувствую, как меня захлестывают эмоции.

— Да. Мы с бабушкой всегда были очень близки.

— И все же она никогда не рассказывала тебе о людях с моей фотографии? — по тону Мэй я понимаю, что она отлично знает мою бабушку. И что мне не стоит полагаться на бабушкины слова, если я не узнаю правду от Мэй.

— Думаю, бабушка рассказала бы, если б могла. Но я надеюсь, что это сделаете вы, раз уж она не в силах.

— К тебе это не имеет никакого отношения, — Мэй отворачивается, словно боится взглянуть мне прямо в глаза.

— Мне показалось, что имеет. И может быть...

Ее внимание переместилось на дверь.

— Кто там стоит? Нас подслушивают?

— Не волнуйтесь, это мой спутник. С его помощью я узнала кое-что о своей бабушке. Просто мой друг.

Трент входит в комнату, протянув руку для рукопожатия и сияя улыбкой, благодаря которой, наверное, он смог бы

продать даже снег эскимосам.

— Трент,— представляется он.— Рад с вами познакомиться, миссис Крэндалл.

Отвечая на рукопожатие, Мэй задерживает руку Трента в своих ладонях, из-за чего тому приходится стоять, чуть склонившись к кровати, и снова поворачивается ко мне.

— Просто друг, говоришь? Что-то я сомневаюсь.

Я чуть отстраняюсь.

— Мы с Трентом познакомились несколько дней назад, на Эдисто.

— Эдисто — прекрасное место,— Мэй смотрит на Трента, прищурившись.

— Так и есть,— соглашаюсь я. Почему она так внимательно изучает Тернера-третьего? — Моя бабушка тоже проводила там немало времени. Дядя Клиффорд рассказал мне, что в коттедже на острове она писала разные заметки, И похоже, у нее и дедушки Трента были... общие дела,— я слежу за Мэй, словно за свидетелем на суде, подмечая изменения в ее поведении. Она пытается их скрыть, но они есть и вполне заметны — с каждой моей фразой их все больше.

Она пытается понять, много ли я знаю.

— Я не уверена, что хорошо расслышала твою фа-милию,— Мэй смотрит на Трента.

Воздух в комнате, кажется, сгущается, пока она ожидает ответа, но когда он звучит, кивает и улыбается.

— Мммм, — говорит она. — Да, у тебя его глаза.

У меня возникает то особое ощущение, которое говорит, что свидетель вот-вот расколется. Часто их ломает что-нибудь именно в таком духе — внезапное появление знакомого лица, ниточка, ведущая к чему-то, что скрыто в прошлом, краешек секрета, который хранили слишком долго.

Дрожащие пальцы Мэй поднимаются от ладони Трента, Она касается его подбородка. Слезы увлажняют ее ресницы.

— Ты похож на него. Он тоже был красавчиком, — она лукаво улыбается, и я думаю, что в свое время эта старушка была мастерицей флирта, женщиной, которая прекрасно чувствовала себя в мире мужчин.

Трент даже немного краснеет. Я с удовольствием наблюдаю за ними.

Мэй грозит мне пальцем.

— Этот парень будет хорошим мужем. Помяни мое слово.

Теперь моя очередь краснеть.

— К сожалению, я уже помолвлена.

— Но обручального кольца я не вижу,— Мэй хватает меня за руку и тщательно рассматривает кольцо в честь помолвки.— И я знаю, что такое искры, проскакивающие между людьми, я их вижу. Должна бы уже знать. Я пережила уже трех мужей.

Трент хихикает, но быстро опускает голову, и светлые, песочные пряди закрывают его лицо.

— И я не имела никакого отношения к их смерти, если вам интересно,— сообщает Мэй.— Каждого из них я горячо любила. Один был учителем, другой — священником, а последний — художником, который поздно нашел свое призвание. Один научил меня думать, другой — знать, а третий — видеть. Каждый из них вдохновлял меня. Понимаете, я была композитором. Я работала в Голливуде и путешествовала с большими оркестрами. Золотые были времена, задолго до всех этих цифровых глупостей.

В моей сумочке начинает гудеть телефон, и Мэй хмурится, бросая на нее взгляд.

— Дьявольские устройства. Мир был бы лучше, если бы их никогда не изобрели.

Я отключаю звук. Если Мэй готова рассказать историю фотографии со своего прикроватного столика, я не хочу, чтобы ее хоть что-то отвлекало. На самом деле сейчас самое время, чтобы повторно допросить свидетеля.

Я открываю конверт и достаю фотографии из хижины во дворе Трента.

— Вообще-то нас интересуют вот эти фотографии. И еще — Общество детских домов Теннесси.

Ее лицо мгновенно каменеет. Она посылает мне яростный взгляд.

— Я могу попросить вас больше никогда не произносить это название?!

Трент берет ее руку в свои ладони и смотрит на их переплетенные пальцы.

— Простите, миссис Крэндалл... если мы пробудили в вас неприятные воспоминания. Но мой дедушка никогда ничего мне не рассказывал. Я имею в виду следующее: мне известно, что его усыновили в очень раннем возрасте и что он разорвал все связи с приемными родителями, когда выяснил правду. Но я почти ничего не знал об Обществе детских домов Теннесси — до недавнего времени. Возможно, я мимоходом слышал о нем от людей, что приходили к дедушке, когда они оставались на подольше. Я догадывался, что дедушка каким-то образом помогает нашим визитерам и что ему нужно иногда встречаться с ними в укромных и безопасных местах: в своей мастерской или на лодке. Дедушка никогда приглашал их домой, в офис агентства недвижимости или в другие публичные места. Но про увлечение своего деда, про его вторую работу — чем бы это ни было— я не слышал ничего, пока не взял на себя заботу о документах, оставшихся после его смерти. Он просил меня не читать бумаги, и я в них не заглядывал. Пока несколько дней назад в Эдисто не приехала Эвери.

Мэй открывает рот от удивления. Слезы набегают у нее на глаза.

— Значит, он умер? Я знала, что он был очень болен.

Трент подтверждает, что дедушка ушел из жизни несколько месяцев назад, и Мэй притягивает его ближе, чтобы поцеловать в щеку.

— Он был хорошим человеком и дорогим другом.

— Его усыновили из Общества детских домов Теннесси? — спрашивает Трент. — Поэтому он так сильно интересовался этой организацией?

Мэй отвечает мрачным кивком.

— Да, ты прав. И меня — тоже. Там мы с ним и встретились. Тогда ему было всего три года. Он был таким славным малышом, очень милым. И звали его совсем не Трент. Он сменил имя годы спустя, когда узнал, кто он на самом деле. У него была сестра — старше его на два или три года, их разлучили в детском доме. По-моему, он всегда надеялся, что его настоящее имя поможет ей найти его. Но по иронии судьбы человек, который помог стольким из нас вновь воссоединиться, так и не смог отыскать свою сестру. Может, она оказалась среди тех, кто не выжил. Таких было много,..

Голос ее надламывается; она замолкает, затем выпрямляется на постели и прочищает горло.

— Я родилась на реке Миссисипи в плавучей хижине, которую построил мой отец. Матерью моей была Куини, а отцом — Брини. У меня было три младших сестры — Камелия, Ларк и Ферн и брат Габион, Он был самым младшим...

Она закрывает глаза, но я вижу, как они двигаются под тонкими веками с синими прожилками, пока она продолжает свой рассказ, и кажется, будто грезит наяву, просматривая возникающие в памяти картины. Она рассказывает, как полицейские забрали их с лодки и они оказались в детском доме. Она описывает недели мучений и страха, грубых работниц, разлучение с братом и сестрами и ужасы, о которых мы с Трентом читали в статье.

Ее история разрывает сердце и завораживает. Мы с Трентом стоим и, едва дыша, слушаем ее рассказ.

— В детском доме я потеряла двух сестер и брата, — говорит она. — Но Ферн и мне повезло. Нас обеих удочерили.

Мэй смотрит в окно, и я принимаюсь гадать, все ли она рассказала, что хотела. Наконец она снова обращает внимание на Трента.

— Последний раз я видела твоего деда еще ребенком. И боялась, что он погибнет в приюте. Он был таким робким малышом. Ему вечно доставалось от работниц, хотя и совершенно не по его вине. Он стал мне как брат. После того как меня удочерили, я не думала, что когда-нибудь снова его встречу. Когда многие годы спустя со мной связался человек по имени Трент Тернер, я приняла его за мошенника, ведь никогда не слышала этого имени. У Джорджии Танн было обыкновение давать всем детям новые имена — несомненно, чтобы родные семьи не смогли их отыскать. Это была отвратительная, жестокая женщина! Вероятно, вся глубина ее преступлений вряд ли когда-нибудь откроется. Несколько ее жертв смогли сделать то же самбе, что и твой дед, — вернуть себе имя, данное при рождении, и найти родных. Он ведь даже отыскал свою биологическую мать до того, как она умерла, и воссоединился с другими родственниками. Он стал Трентом, но я знала его под именем Стиви.

Внимание Мэй снова уплывает, и мысли отправляются за ним вслед. Я немного сдвигаю фотографию четырех женщин и делаю несколько предположений. В суде я таким образом вела бы свидетеля, но сейчас просто пытаюсь помочь старушке продолжить ее рассказ.

— На фотографии — ваши сестры, вы и моя бабушка?

О том, что три женщины слева — сестры, родные или двоюродные, догадаться нетрудно: их выразительные лица, пусть отчасти скрытые в тени шляп, очень похожи. У моей бабушки такие же льняные волосы и светлые глаза, которые, как живые, смотрят с фотографии. Но черты ее лица, по крайней мере те, что можно рассмотреть, отличаются. У трех сестер широкие, квадратные подбородки, чуть вздернутые носики, миндалевидные глаза с чуть приподнятыми уголками. Они очень красивые. Моя бабушка тоже красива, но она другая — более тонкая и хрупкая, ее голубые глаза кажутся слишком большими для ее нежного личика. Даже на черно-белом фото они сияют.

Мэй берет фотографию и держит ее в трясущихся руках. Кажется, что она будет смотреть на нее вечно. Мне ужасно хочется ее поторопить, но я сдерживаюсь. «О чем она думает? Что вспоминает?»

— Да. Это мы втроем — Ларк, Ферн и я. Красотки в купальных костюмах,— она издает быстрый, лукавый смешок и похлопывает Трента по руке.— Думаю, твоя бабушка всегда немного волновалась, когда мы появлялись в окрестностях. Но совершенно напрасно. Трент горячо любил ее. А мы были ему очень благодарны за то, что он помог нам найти друг друга. Эдисто стал для нас особенным местом. Там мы впервые встретились после разлуки.

— Там вы и познакомились с бабушкой? — я задаю самый простой вопрос. Получив на него ответ, я смогу жить дальше. Меньше всего мне хочется знать, что моя бабушка таким образом расплачивалась за грехи семьи, покрывавшей работу Общества детских домов Теннесси, или что мои дедушки-политики негласно защищали Джорджию Танн и ее структуру, закрывая глаза на все ее злодеяния, потому что другие могущественные семьи не хотели огласки, ведь тогда их усыновления тоже окажутся недействительными.— Там вы с ней и подружились?

Мэй проводит пальцем по белой рамке фотографии и смотрит на мою бабушку. Если бы только я могла заглянуть в ее мысли... а еще лучше — узнать историю этого снимка,

— Да, да, так и было. Естественно, мы часто пересекались на приемах, и, надо сказать, до близкого знакомства я составила о ней совершенно превратное мнение. А потом она стала моей близкой подругой. Она была так щедра, что время от времени оставляла коттедж в Эдисто для нас с сестрами, чтобы мы могли собираться вместе. Эта фотография сделана во время одного из наших путешествий. Твоя бабушка поехала с нами. Это был прекрасный день на пляже.

Ее объяснение меня успокаивает, и я на этом бы оста-новилась, если бы могла, опираясь на него, понять, почему слова «Общество детских домов Теннесси» остались на ленте пишущей машинки в доме моей бабушки... или почему Трент Тернер-старший был постоянно с ней на связи.

— Дедушка Трента оставил для бабушки Джуди конверт, — говорю я. — Судя по ее ежедневнику, она хотела забрать его, но вскоре тяжело заболела. Внутри конверта лежали документы Общества детских домов Теннесси. Медицинские карты и бумаги для отказа от ребенка по имени Шэд Артур Фосс. Зачем они ей понадобились?

Вот теперь я застаю Мэй врасплох, ре история не закончена, но Мэй отчаянно не хочет рассказывать нам все остальное.

Не веки дрожат и опускаются.

— Я вдруг... так сильно... устала. Весь... этот разговор. Я сегодня произнесла слов больше... чем за целую... неделю.

— Моя бабушка была как-то связана с Обществом детских домов Теннесси? Или моя семья? — похоже, если я не узнаю это сегодня, то не узнаю уже никогда.

— Тебе лучше спросить у нее самой,— Мэй откидывается на подушки и испускает театральный вздох.

— Я не могу. Я же вам говорила. Она почти ничего не помнит! Пожалуйста, какой бы ни была правда, откройте мне ее. Аркадия. Что это? Какое она имеет отношение к этому делу? — Я изо всех сил сжимаю спинку кровати.

Трент протягивает руку и накрывает мою ладонь своей.

— Возможно, нам действительно пора уходить.

Но я вижу, как Мэй погружается в себя и история смывается из ее памяти, словно рисунок мелом на асфальте в дождливый день.

Я торопливо пытаюсь разглядеть угасающие цвета.

— Мне просто нужно знать, была ли моя семья... в ответе за происходившее. Почему моя бабушка так живо интересовалась теми событиями?

Мэй похлопывает по спинке кровати, пока не находит мою руку. Она успокаивающе сжимает мои пальцы.

— Нет, дорогая, конечно же, нет. Не волнуйся. Джуди одно время помогала мне в работе над моими мемуарами. Вот и все. Но затем я передумала. Поняла, что прошлые обиды похожи на старые капустные листья. Они горьки на вкус. Лучше их не пережевывать слишком долго. Твоя бабушка была отличной писательницей, но слушать о времени, которое мы провели в детском доме, ей оказалось очень тяжело. Мне кажется, ее талант предназначался для более счастливых историй.

— Так она помогала вам перенести вашу историю на бумагу? И все? — Неужели дело только в этом? И нет никаких страшных секретов? Просто моя бабушка, используя свой литературный дар, пыталась помочь подруге пролить свет на старую несправедливость, отголоски которой все еще слышны? Меня накрывает волной облегчения.

Теперь все ясно.

— Да, все,— подтверждает Мэй.— Я хотела бы рассказать тебе больше, но...

Последняя фраза тревожит меня, словно струйка дыма от торопливо затушенного костра. Свидетелям тяжело решиться на твердое «да» или «нет», если им есть что скрывать.

«Что еще она могла бы рассказать? История не завершена?»

Мэй ошупью находит руку Трента, пожимает ее, затем отпускает.

— Я так сожалею о смерти твоего дедушки. Он был божьим благословением для многих из нас. До того как в 1996 году рассекретили бумаги об усыновлении, у нас были весьма скудные возможности отыскать своих родных и узнать свои настоящие имена. Но у твоего дедушки были свои методы. Без его помощи мы с Ферн никогда не нашли бы нашу сестру. Конечно, они обе уже отошли в мир иной — и Ларк, и Ферн. Я была бы вам очень признательна, если бы вы не беспокоили их семьи... да и мою, если уж на то пошло. Когда мы нашли друг друга, у каждой из нас уже была своя жизнь, мужья и дети. Мы решили не мешать друг другу. Каждой из нас было достаточно знать, что у других все хорошо. Твой дедушка это понимал. Надеюсь, вы уважительно отнесетесь к нашей воле,— она открывает глаза и поворачивается ко мне.— Вы оба,— внезапно все признаки усталости исчезают. Мэй требовательно и пристально смотрит на меня.

— Конечно, — отвечает Трент. Но мне кажется, что ей хочется услышать не его ответ.

— Я не собиралась никого беспокоить,— теперь юлить приходится мне, потому что я не должна давать обещания, которые не смогу сдержать.— Мне только хотелось узнать, каким образом моя бабушка была со всем этим связана.

— И теперь ты знаешь, так что все в порядке,— Мэй подчеркивает последние слова решительным кивком. Интересно, кого — меня или себя — она пытается убедить? — Я примирилась с прошлым и надеюсь, что мне больше никому не придется о нем рассказывать. Я ведь говорила, что даже передумала посвящать во все это твою бабушку, мою хорошую подругу. Зачем перетряхивать грязное белье? У всех бывают трудности в жизни. Мои отличались от чьих-то еще, но я справилась с ними, как и Ларк, и Ферн, и, как я полагаю, мой брат — хоть мы и не смогли его найти. Я предпочитаю надеяться, что у него тоже все сложилось хорошо. Он — единственная причина, по которой мне хотелось записать свои мемуары, из-за чего я и уговорила твою бабушку мне помочь. Мне казалось, что книга или сообщение о ней в газете могут попасться ему на глаза, если он еще жив, а если он стал одним из многих, кто исчез в стенах Общества детских домов Теннесси, эта книга увековечит его память. И возможно, память моих настоящих родителей. У меня нет могил, на которые я могла бы возложить цветы. По крайней мере, я не знаю, где их искать.

— Я так... так сочувствую вам!

Она кивает, снова закрывает глаза и чуть отворачивает голову.

— Теперь мне нужно отдохнуть. Скоро они снова придут, будут щупать меня, колоть или потащат в тот ужасный зал лечебной гимнастики. Ну правда, мне ведь уже девяносто лет. Зачем мне мышечный тонус?

Трент усмехается.

— Вы говорите в точности как мой дедушка. Если бы на то была его воля, мы посадили бы его на плоскодонку и отправили вниз по течению реки Эдисто.

— Звучит просто замечательно! А не могли бы вы быть столь любезны и организовать подобное судно для меня? Потом я бы добралась до своего дома в Огасте и уплыла бы по реке Саванне,— она чуть улыбается. Спустя секунду ее дыхание замедляется, а веки начинают подрагивать в своих морщинистых оправах. Улыбка остается у нее на устах. Мне интересно — может, ей снится, что она снова маленькая девочка, которая плывет по грязным водам Миссисипи на борту плавучей хижины, построенной ее отцом?

Я пытаюсь представить, каково это — прожить такую жизнь, как у нее — точнее, две жизни, — и фактически быть при этом двумя разными людьми. Я бы так не смогла. Я росла за непоколебимой стеной фамилии Стаффорд в семье, которая меня поддерживала, воспитывала, любила. Я не знала ничего иного. Как сложилась жизнь Мэй у приемных родителей? Она об этом и словом не обмолвилась. Сказала только, что после кошмаров детского дома их с сестрой вместе взяли в одну семью.

Почему она остановилась именно на этом месте? Остальное — слишком личная информация?

Она дала ответ на мой вопрос и попросила больше не ворошить эту историю, но мне все равно хочется узнать больше. Похоже, и Трент со мной солидарен. Это естественно. История его семьи тоже связана с Мэй.

Мы некоторое время стоим у кровати и смотрим на Мэй, погрузившись в свои мысли. Потом забираем фотографии и неохотно покидаем комнату, сохраняя молчание до тех пор, пока она может нас услышать.

— Я и не знал, что у моего деда было такое кошмарное детство! — начинает Трент, когда мы отходим достаточно далеко.

— Должно быть, тебе сейчас тяжело.

Трент сдвигает брови на переносице.

— Знаешь, это такое странное чувство. Дедушка прошел через ужасы приютов Общества Теннеси... Я теперь восхищаюсь им еще больше — его делами, его личностью. А когда задумываюсь, что все могло быть иначе, если бы он не оказался в том месте и в то время, если бы его родители не были бедняками, если бы кто-то смог остановить Общество детских домов Теннесси до того, как они добрались до дедушки, начинаю злиться. Я не понимаю, стал бы он тем же самым человеком, если бы вырос в родной семье? Он любил реку из-за того, что родился на ней, или потому, что его приемный отец любил рыбачить по выходным? Мэй говорила, что он встречался с настоящими родственниками. Что он при этом чувствовал? Почему он никогда не знакомил нас с ними? У меня столько вопросов, на которые я никогда не получу ответа...

Мы выходим на улицу и останавливаемся возле двери: ни ему, ни мне не хочется уезжать. Но теперь, когда цель достигнута и страшная тайна детства Мэй и Трента-старшего раскрыта, формальных причин для продолжения расследования, а значит, и знакомства просто нет. Но я чувствую: нас с Трентом связала некая нить, и она не хочет рваться. Настает пора прощания.

— Ты собираешься найти кого-нибудь из дедушкиной биологической семьи?

Трент, засунув руки в карманы джинсов, пожимает плечами и переводит взгляд на носки своих лодочных туфель.

— Это было так давно, что я не вижу смысла. Нам они приходятся очень дальними родственниками. Может, именно поэтому дед нас не знакомил. Но, наверное, все же попробую что-нибудь раскопать. Хочу узнать подробности... хотя бы для Ионы и моих племянников и племянниц. Вдруг они меня когда-нибудь спросят об этом? Мне больше не нужны секреты.

Разговор затихает. Трент слегка проводит языком по губам, будто хочет что-то сказать, но не уверен, нужно ли. И внезапно мы начинаем говорить одновременно, перебивая друг друга.

— Спасибо...

— Эвери, я знаю, что мы...

Почему-то нам становится ужасно смешно, и смех немного рассеивает напряжение.

— Сначала дамы,— Трент делает приглашающий жест и замирает в полупоклоне, а я молчу: никак не могу подобрать точные слова. Мы столько всего успели узнать и почувствовать за последние несколько дней, что расставание кажется почти невероятным. Есть что- то, что нас объединяет.

А может, я веду себя просто глупо?

— Я хочу поблагодарить тебя за все. За то, что не отправил меня восвояси с пустыми руками. Я знаю, тебе было очень тяжело нарушить обещание, данное дедушке...— Трент смотрит мне в глаза, и я забываю, что еще собиралась сказать. Щеки начинают гореть. Притяжение. Я снова обнаруживаю его, ощущаю. Мне казалось, что возникло оно из-за объединившего нас расследования, из-за общей тайны, но тайны больше нет, а притяжение никуда не делось.

Меня посещает совершенно непрошеная, ненужная мысль: «А что если я ошибаюсь в своих чувствах к Эллиоту...» И я мгновенно понимаю, что ничего случайного в этой мысли нет. Просто я упорно не позволяю себе думать на эту тему, но все же... Мы с Эллиотом на самом деле любим друг друга, или просто... нам по тридцать лет и вроде бы уже пора? У нас крепкая, проверенная годами дружба — или все-таки страсть? Мы твердим друг другу, что нам не хочется форсировать со-бытия из-за давления наших семей, — но, может быть, мы ошибаемся?

Я вспоминаю грамотный политический коучинг в исполнении Лесли, и неожиданно ее фразы кажутся мне доказательством моих мыслей: «Если мы хотим повысить твою популярность, Эвери, своевременное объявление о свадьбе может очень здорово нам помочь. Кроме того, молодой женщине в Вашиштоне невыгодно быть одинокой, и неважно, как хорошо она соблюдает приличия на публике. Волкам нужно дать понять, что ты официально недоступна».

«Мы с Эллиотом — старые друзья. И ничего больше»,— я гоню эту мысль, но она неустранима, словно колючка, запутавшаяся в лошадиной гриве. А еще я не могу представить, как теперь отказаться от наших планов. Все, буквально все, ожидают от нас скорого объявления о свадьбе. Если его не сделать, последствия будут... немыслимы. Мы разобьем сердце Пчелке и Битси. В социальном и политическом плане меня будут считать неуравновешенной личностью, не способной принимать решения и распознавать стремления собственного сердца.

«Неужели я и вправду такая?»

— Эвери? — Трент хмурится и склоняет голову набок. Он недоумевает, с чего это я замолчала.

Но объяснить ему причину своей задумчивости я не могу.

— Теперь твоя очередь, — я больше не хочу ничего говорить из-за странного направления, которое приняли мои мысли.

— Уже неважно.

— Так нечестно. Ну правда, что ты хотел сказать?

Он не слишком-то сопротивляется.

— Прости, что в первый день встреча вышла такой неприятной. Обычно я так с клиентами не обращаюсь.

— Ну я ведь и не являлась клиентом, поэтому извинения приняты, — вообще-то он вел себя вполне достойно, учитывая мой напор. В конце концов, я Стаффорд до мозга костей. Я привыкла получать то, что хочу.

Я с содроганием осознаю, что подобное качество делает меня до жути похожей на приемных родителей, которые невольно финансировали бизнес Джорджии Танн. Конечно, некоторые взрослые действовали из благих побуждений, а кому-то из детей на самом деле нужен был другой дом, но остальные, особенно те, кто раскошеливался на астрономические суммы, чтобы заказать себе сына или дочь, должны были понимать, что происходит. Они просто решили, что деньги, власть и социальное положение дали им на это право.

Чувство вины накрывает меня, словно океанская волна. Я думаю обо всех привилегиях, которые получила с рождения, считая кресло в Сенате, которое для меня практически уже подготовлено.

«И все это только потому, что я родилась именно в этой семье!»

Трент снова неловко прячет руки в карманы, бросает взгляд на машину, потом снова поворачивается ко мне.

— Не пропадай. Заходи, когда снова будешь в Эдисто.

Его слова поражают меня, как сигнал горна в начале скачек по пересеченной местности, когда все мышцы лошади напряжены и я знаю: стоит мне ослабить поводья — и ее энергия выплеснется и понесет ее к финишу.

— Мне будет очень интересно узнать, что еще ты найдешь... если, конечно, у тебя это получится. Но я не настаиваю. Не хочу навязывать свое мнение.

— К чему прекращать именно сейчас?

Я покашливаю, будто от негодования, но мы оба знаем, что это правда.

— Моя адвокатская натура. Извини.

— Должно быть, ты хороший адвокат.

— Я стараюсь, — меня переполняет чувство гордости из-за того, что кто-то еще признал достижение, которым я горжусь. Которого я добилась сама. — Люблю, когда торжествует истина.

— Это видно.

К ближайшей парковке подъезжает автомобиль, и его появление напоминает нам, что мы не можем вечно стоять у двери в дом престарелых.

Трент окидывает прощальным взглядом вход в заведение.

— Эта старушка прожила интересную жизнь.

— Да, так и есть.

Мне больно от того, что Мэй, подруга моей бабушки, вынуждена томиться здесь день за днем. Никаких посетителей. Не с кем поговорить. Внуки живут далеко в сложной ситуации, сложившейся из-за смешанного брака. Никто в этом не виноват. Такова жизнь. Мне нужно обязательно связаться с Эндрю Муром и его комитетчиками и узнать, нет ли каких-то организаций, в которых смогли бы ей помочь.

На улице раздается автомобильный гудок, рядом хлопает дверца автомобиля. Мир все еще вертится, и нам с Трентом пора в дорогу.

Трент глубоко вздыхает, а потом склоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Его дыхание обжигает мне ухо.

— Спасибо, Эвери. Я рад, что узнал правду.

Он не сразу отстраняется, и я чувствую запах соленого ветра, детского шампуня и чуть-чуть — солончаковой грязи. Или мне это только кажется?

— Я тоже.

— Не пропадай,— снова повторяет он.

— Не буду.

Краем глаза я замечаю, что по тротуару к нам приближается женщина. Белая блузка, туфли-лодочки, черная юбка. Ее торопливый шаг мигом разрушает очарование спокойного летнего дня. Я заливаюсь краской и буквально отскакиваю от Трента; он смотрит на меня с недоумением.

Лесли меня выследила. Мне стоило дважды подумать, прежде чем обращаться к Яну с просьбой узнать про состояние Мэй! Она опускает подбородок и разглядывает нас с Трентом. Я могу только догадываться, о чем она думает. Впрочем, догадываться мне как раз не надо: у нее на лице все написано…Наше прощание выглядело слишком интимным. Неподобающим.

— Еще раз спасибо, Трент, — я пытаюсь не думать о том, как эту сцену оценивает Лесли.— Будь осторожен на обратном пути,— я отступаю, сложив перед собой руки.

Наши взгляды встречаются.

— Ага,— бормочет Трент, склонив голову набок, и щурится, глядя на меня. Он не знает, что за ним еще кто-то стоит и что реальность надвигается на нас со скоростью штормового ветра.

— Мы тебя искали,— Лесли заявляет о своем присутствии, не тратя времени на формальные любезности.— У тебя телефон не работает или ты от нас прячешься?

Трент отходит в сторону и переводит взгляд с папиного пресс-секретаря на меня.

— Я отдыхала, — говорю я. — Все знают, где я была.

— На Эдисто? — парирует Лесли с долей сарказма. Да, действительно, сейчас я совсем не на Эдисто. Она с подозрением смотрит на Трента.

— Да... ну... я... — мозг ищет подходящие слова. Пот выступает под туристическим платьем в цветочек, которое я купила, чтобы надеть сегодня что-нибудь чистое. — Долгая история.

— Тогда, боюсь, у нас нет на нее времени. Тебя заждались дома,— Лесли пытается дать Тренту понять, что у нас дела и ему тут больше не место.

Он кидает на меня последний вопросительный взгляд, затем извиняется, сообщает, что ему нужно заехать еще к кому-то, пока он в Айкене, и направляется к машине.

— Береги себя, Эвери,— говорит он на прощание.

— Трент... спасибо,— отвечаю я ему в спину. Он поднимает руку и отмахивается — что бы тут ни происходило, он не хочет иметь к этому отношение.

Я хочу побежать за ним и хотя бы извиниться за внезапное вмешательство Лесли, но знаю, что не могу. Это только вызовет больше вопросов.

— Похоже, телефон отключился,— я успеваю предупредить обвинение Лесли.— Прости. Что происходит?

Она медленно моргает и задирает подбородок.

— Давай пока оставим эти вопросы. Лучше поговорим о том, что я увидела, когда вышла на тротуар,— она взмахом руки указывает в сторону Трента. Я надеюсь, что он уже достаточно далеко и не слышит ее. — Потому что меня это обеспокоило.

— Лесли, он просто друг. Он помогал мне раскопать некоторые факты из семейной истории. Вот и все.

— Семейной истории? Правда? Здесь? — она задирает нос и фыркает от раздражения.— И что за история?

— Мне не хотелось бы об этом говорить.

Глаза Лесли сверкают. Губы сжимаются в тонкую линию. Она глубоко вздыхает, снова моргает и впивается в меня разъяренным взглядом.

— Давай я тебе кое-что скажу. Сцена, которую я сейчас здесь застала, — как раз из тех, что ты не можешь себе позволить. Нельзя допустить, чтобы какое-либо из твоих действий могло быть вывернуто, использовано против тебя или истолковано превратно, Эвери. Нельзя такое допускать. Ты должна быть чиста, как свежевыпавший снег, а эта сцена выглядела сомнительно. Можешь представить ее запечатленной на фотографии? Напечатанной в газете? Мы, вся наша команда, вкладываем в тебя все силы. На тот случай, если ты понадобишься.

— Я знаю. Я все понимаю.

— Меньше всего твоей семье нужна еще одна битва!

— Поняла,— тон у меня уверенный, но на самом деле я в замешательстве, я сконфужена; меня раздражает, что именно сейчас я вынуждена общаться с Лесли. Мне хочется ее успокоить, И одновременно — побежать за Трентом, но я боюсь даже взглянуть в сторону его машины. Меня разрывает на части.

Рядом начинает урчать мотор. Я слышу, как Трент сдает назад и медленно выезжает с парковки. «Возможно, это и к лучшему,— говорю я себе.— Конечно, к лучшему».

До того как я приехала на Эдисто, вся моя жизнь была распланирована наилучшим образом. Но почему же я хочу рискнуть своим блестящим будущим ради... семейных секретов, которые за давностью лет уже мало что значат, и человека, с которым меня связывает как раз желание раскрыть эти секреты?

— События получили развитие,— я не сразу вникаю в слова Лесли, хотя и смотрю прямо на нее. — The Sentinel только что выпустила масштабную разоблачительную статью о принадлежащих корпорациям домах престарелых и- об их уклонении от ответственности. Когда ее подхватят ведущие СМИ — вопрос времени. В статье рассматриваются трагедии, разыгравшиеся в Южной Каролине. Авторы сравнивают стоимость пребывания в «Магнолии Мэнор» и в заведениях, названия которых звучали на судебных процессах. У них есть фотографии жертв и их семей. Они назвали статью «Старость у всех разная», а подзаголовком поместили снятую с большого расстояния фотографию, на которой твой отец с бабушкой гуляют по садам «Магнолии».

Я смотрю на Лесли, приоткрыв рот от изумления и гнева.

— Как они посмели! Как смеют... Да кто бы они ни были! У них нет права беспокоить бабушку!

— Это политика, Эвери. Политика и погоня за сенсацией. Права тут никого не интересуют.

Мужчину зовут Даррен, женщину — Виктория, но нам сказано называть их «папа» и «мама», а не по именам или мистер Севьер и миссис Севьер. Мне это нетрудно. Я никогда не звала никого папой или мамой, так что эти слова для меня мало что значат. Просто слова, не лучше других.

Куини и Брини все еще наши родители, и мы все равно отправимся к ним, как только я найду способ сбежать. Это будет не так сложно, как я думала. У Сейнеров большой дом с кучей комнат, которыми никто не пользуется, а с задней стороны есть широкое крыльцо, которое выходит на поля с перелесками и зелеными лужайками, плавно спускающимися к самой лучшей вещи на свете — к воде. Это не река; всего лишь длинное, тонкое озеро-старица, которое соединяется с болотом, а оно тянется до самой Миссисипи. Я знаю об этом, потому что спросила Зуму, которая убирает здесь и готовит и живет в старом каретном сарае, где мистер Севьер держит свои машины. У него три машины. Я никогда не видела, чтобы у кого-то было сразу три машины.

Муж Зумы, Хой, и их дочка, Хутси, живут вместе с ней. Хой следит за двором, курятником, охотничьими собаками мистера Севьера, которые лают и воют по ночам, и за пони, про которого миссис Севьер рассказывает нам уже две недели: если мы захотим, то сможем на нем покататься. Я сказала, что нам не нравятся пони, хоть это и неправда. И убедила Ферн, что ей лучше со мной соглашаться.

Муж Зумы — большой, страшный и черный, как черт; и после дома миссис Мерфи я не хочу, чтобы какой-то дворник застал меня или Ферн в одиночестве. И с мистером Севьером наедине я тоже не хочу оставаться. Он тоже пытался покатать нас на пони, но только потому, что его заставила миссис Севьер. Он готов на что угодно, только бы удержать ее от похода в сад, где под маленькими каменными ягнятами в могилках лежат два ее мертворожденных ребенка и еще три, которые так и не появились на свет. Когда миссис Севьер туда приходит, она падает на землю и плачет. Затем возвращается домой и подолгу лежит в постели. У нее на запястьях старые шрамы. Я знаю, откуда они, но, конечно, не говорю Ферн.

— Просто сиди у нее на коленях, позволь ей заплетать тебе волосы и играть с тобой в куклы. Убедись, что она счастлива,— говорю я Ферн.— Не плачь, не мочись в постель. Поняла?

Я оказалась здесь только потому, что без меня Ферн, не переставая, писалась в постель и закатывала истерики.

Но сейчас сестренка ведет себя просто отлично. Хотя в иные дни миссис Севьер ничем нельзя помочь: она не хочет видеть рядом с собой живых, ей нужны только мертвые.

Когда она ложится в постель и оплакивает детей, которых потеряла, мистер Севьер прячется в своей музыкальной комнате, а за нами приглядывает Зума, которая считает, что мы задаем ей слишком много работы, когда ошиваемся вокруг. Раньше миссис Севьер покупала подарки маленькой дочке Зумы, Хутси — ей десять лет, она на два года младше меня. Но теперь миссис Севьер покупает подарки только для нас, и Зуме это совсем не нравится. Она выпытала у Ферн достаточно, чтобы знать, откуда мы взялись, и не может понять, зачем таким утонченным господам, как мистер и миссис Севьер, понадобился речной мусор вроде нас. Она постоянно напоминает нам об этом — разумеется, когда миссис Севьер не слышит.

Зума не осмеливается нас бить, но она была бы не прочь. Когда Хутси капризничает, Зума шлепает ее по тощей спине. Иногда, когда никто не видит, Зума трясет деревянной ложкой с длинной ручкой и говорит:

— Вы должны быть благодарны! Должны стопы целовать у хозяйки за то, что она позволяет вам жить в таком хорошем доме. Я знаю, кто вы, и вы тоже не забывайте. Вы тут пробудете, только пока хозяйка сама не родит ребенка. Когда он родится, речные крысы испарятся, словно дым. Их выкинут с мусором. Вы тут временно. И не надо думать, что это ваш дом. Чтобы вы знали — я таких, как вы, уже видела. Недолго вам тут осталось.

Она права, и я с ней не спорю. Но по крайней мере здесь есть еда, и ее много. Есть платья с оборками, пусть даже они тесные и колючие, и ленты для волос, и цветные карандаши, и книги, и сияющие новые туфельки «Мэри Джейн». У нас есть небольшой чайный сервиз, чтобы пить чай с печеньем после полудня. Раньше мы никогда не устраивали чаепитий, поэтому миссис Севьер пришлось научить нас этой игре.

Не надо выстраиваться в очередь перед мытьем. Не надо стоять голышом на глазах других людей. Никто не бьет нас по голове. Никто не угрожает связать нас и подвесить вниз головой в чулане. Никого не запирают в подвале. По крайней мере, пока ничего такого не было, и если мы здесь ненадолго, то не успеем и узнать, что произойдет, когда мы успеем им как следует надоесть.

Одно я знаю точно: даже если Севьеры от нас устанут, мы не вернемся в дом миссис Мерфи. Ночью, сидя в безопасности в своей комнате рядом с комнатой Ферн, я смотрю на луга и сквозь деревья вижу воду. Я пытаюсь отыскать на озере огоньки, и порой мне удается их заметить. Иногда я вижу огоньки даже на болоте, вдали от нас, они мерцают, словно упавшие звезды. Мне нужно всего лишь пробраться на одну из лодок; на ней мы сможем проплыть через трясину к большой реке, а как только мы окажемся там, легко будет спуститься вниз по течению к месту, где возле Мад-Айленда Вулф впадает в Миссисипи. И там нас будут ждать Куини и Брини.

Мне просто нужно найти лодку, и я ее обязательно найду. Когда мы сбежим, Севьеры не будут знать, где нас искать. Мисс Танн не сказала им, что забрала нас с реки, и готова поспорить, что Зума тоже не откроет им правду. Новые мама и папа думают, что наша настоящая мама училась в колледже, а папа был профессором. Они думают, что она умерла от пневмонии, а папа потерял работу и не смог нас содержать. Еще они думают, что Ферн всего три годика, хотя ей четыре.

Я не пытаюсь разубедить Севьеров. Я просто стараюсь вести себя хорошо, чтобы ничего не произошло до тех пор, пока мы с Ферн не сможем сбежать.

— Вот вы где, — говорит миссис Севьер, обнаруживая нас в столовой, где мы ждем завтрак. Она хмурится, когда видит, что мы уже одеты в то, что приготовили нам со вчерашнего вечера. На Ферн синие штанишки и маленькая блузка с пуговицами на спине и рюшами на рукавах, а из-под кружева в нижней части блузки виден животик. Я надела фиолетовое платье с пышными оборками, которое мне немного мало в верхней части: пришлось втянуть живот, чтобы его застегнуть, и это меня удивляет. Но, похоже, я расту. Куинн говорит, что мы, дети семьи Фосс, растем резкими скачками.

Может, это скачок роста, а может, мы просто едим здесь гораздо больше миски кукурузной каши. Каждое утро у нас обильный завтрак, а на обед Зума делает нам поднос с сэндвичами. Вечером у нас снова обильный ужин, если только мистер Севьер не слишком занят музыкой. Когда он работает, нам снова делают сэндвичи, затем миссис Севьер играет с нами в гости. Ферн просто обожает эту игру.

— Мэй, я же тебе говорила — не обязательно вставать так рано, да еще и заставлять одеваться малышку Бет,— она складывает руки на груди поверх шелковой ночной рубашки, которая выглядит так, что ее достойна была бы носить царица Клеопатра. У нас с Ферн такие же ночные рубашки. Наша новая мама заставила Зуму специально сшить их для нас. Мы их ни разу не надевали. Я решила, что не стоит привыкать к роскоши, потому что мы все равно не задержимся здесь надолго.

Кроме того, у меня на груди торчат две небольшие шишки, а ночные рубашки блестящие и тонкие, из-за чего их хорошо видно, а я не хочу, чтобы они привлекали внимание.

— Мы подождали... немного,— я опускаю взгляд на колени. Она не понимает, что всю нашу жизнь мы просыпались с первыми лучами солнца. В плавучей хижине иначе жить нельзя. Когда просыпается река — просыпаешься и ты. Поют птицы, раздаются свистки с лодок, и волны набегают на борт, если привязать лодку рядом с основным руслом. Нужно следить за удочками — рыба начинает клевать, и пора топить печь. Очень много дел.

— Пора вам научиться спать до подходящего времени, — миссис Севьер качает головой и смотрит на меня. Я не знаю, шутит она или я на самом деле не слишком- то ей нравлюсь.— Вы больше не в приюте, Мэй. Это ваш дом.

— Да, мэ-эм.

— Да, мама,— она кладет ладонь мне на голову и склоняется, чтобы поцеловать Фери в щечку, затем притворяется, будто хочет откусить ей ушко. Фери хихикает и визжит.

— Да, мама,— повторяю я. Звучит не слишком натурально, но у меня получается все лучше. В следующий раз я не ошибусь.

Она садится в конце стола, смотрит в коридор, опираясь подбородком на руку, и хмурится.

— Думаю, с утра вы еще не видели папу?

— Нет... мама.

Фери вжимается в кресло и с опаской смотрит на новую маму. Мы все знаем, где мистер Севьер. До нас доносится музыка, плывущая по коридорам. Ему нельзя заниматься музыкой до завтрака. Мы слышали, как они ругались из-за этого.

— Дар-рен! — кричит миссис Севьер, постукивая ногтями по столу.

Ферн закрывает уши ладошками, а Зума вбегает в столовую, в руках у нее дребезжит закрытая фарфоровая чаша. Крышка едва не падает, но она успевает ее поймать. Она выпучивает глаза так, что вокруг них появляется белая кайма, а затем понимает, что миссис Севьер сердится совсем не на нее.

— Я схожу за ним, хозяйка,— она ставит чашу на стол и кричит через плечо в сторону кухни: — Хутси, а ты принесешь им блюда до того, как они остынут!

Она проносится мимо стола, жесткая, словно метелка, и, пока новая мама не видит, бросает на меня злобный взгляд. До того как мы появились, Зуме не нужно было пачкать такую гору посуды для завтрака. Ей достаточно было собрать еду на поднос и унести в спальню миссис Севьер. Мне Хутси рассказала. Пока мы не появились, Хутси иногда целое утро проводила вместе с хозяйкой, листала журналы и раскраски и развлекала ее, чтобы хозяин мог спокойно работать.

Теперь Хутси должна помогать на кухне, и в этом виноваты мы.

Она ставит ногу под стол и с силой наступает мне на пальцы, пока выкладывает перед нами яйца.

Через минуту в коридоре появляется Зума с мистером Севьером. Только она может уговорить его выйти из музыкальной комнаты, когда он там он запирается. Она растила мистера Севьера с тех пор, как он был мальчишкой, и до сих пор заботится о нем так, будто он все еще маленький. Он слушается ее даже тогда; когда не слушает жену.

— Вам нужно поесть! — говорит она, следуя за ним по коридору, и размахивает руками — они то исчезают в утренних тенях, то появляются снова. — А то я тут стараюсь, столько еды наготовила, а она уже наполовину остыла!

— Я проснулся, и в голове зазвучала мелодия — пришлось записать ее, пока она не исчезла,— Севьер останавливается в конце коридора, кладет одну руку на живот, другую поднимает в воздух и танцует небольшую джигу, словно актер на сцене. Затем кланяется нам. — Доброе утро, дамы!

Миссис Севьер хмурится все сильнее.

— Ты знаешь, о чем мы договаривались, Даррен. Никакой работы перед завтраком и собираться за столом всем вместе. Как девочки поймут, что такое семья, если ты целыми днями сидишь взаперти в одиночестве?

Он не останавливается возле своего стула, а обходит стол и целует ее прямо в губы.

— Как сегодня чувствует себя моя муза?

— Ох, прекрати,— возмущается она.— Ты просто пытаешься меня задобрить.

— Успешно? — он подмигивает нам с Ферн. Ферн хихикает, а я делаю вид, что не замечаю.

Что-то сжимается у меня в груди, и я опускаю взгляд на тарелку. Я вижу Брини: он точно так же целует Куини, проходя через хижину на корму лодки.

И внезапно еда кажется невкусной, несмотря на то, что живот урчит от голода. Я не хочу завтракать с этими людьми, не хочу смеяться над их шутками и звать их мамой и папой. У меня уже есть мама и папа, и я хочу вернуться к ним.

Ферн тоже не должна хихикать и сближаться с ними. Это неправильно.

Я дотягиваюсь под столом и легонько щиплю ее за ногу. Она чуть вскрикивает.

Новые мама и папа смотрят на нас, пытаясь понять, что произошло. Но Ферн молчит.

Зума и Хутси приносят остальные блюда, и мы завтракаем, а мистер Севьер рассказывает нам о новой мелодии, о том, как нужные звуки пришли к нему прямо посреди ночи. Он говорит о музыкальном сопровождении фильма, о паузах и нотах и обо всем остальном. Миссис Севьер вздыхает и смотрит в окно, но ей тоже приходится слушать. Прежде я не знала, что люди за-писывают музыку на бумаге. Все мелодии, что я знаю, я выучила на слух, когда Брини играл на гитаре, губной гармошке или на пианино в бильярдной. Музыка всегда отзывалась где-то глубоко внутри меня и заставляла почувствовать себя как-то по-особенному.

Теперь я задумываюсь: знал ли Брини, что люди записывают мелодии, будто слова, на бумаге и они попадают в кино, как рассказывает мистер Севьер. Музыка, которую он придумал, нужна для фильма. На своем конце стола он размахивает в воздухе руками, быстро и восторженно рассказывая о сцене, в которой квантрильские рейдеры скачут через Канзас и сжигают целый город.

Он напевает мелодию, отстукивая по столу ритм. Звенит посуда, и я будто слышу стук лошадиных копыт и грохот взрывов.

— Ну что думаешь, дорогая? — спрашивает он у миссис Севьер после окончания своего объяснения.

Она аплодирует ему, и Ферн тоже хлопает в ладоши.

— Это шедевр! — говорит миссис Севьер.— Конечно же, шедевр! Как тебе кажется, Бетти?

Я не могу привыкнуть к тому, что они называют Ферн этим глупым именем, но они, разумеется, считают, что ее именно так зовут.

— Фыдевыр! — Ферн пытается произнести слово «шедевр» со ртом, набитым овсянкой.

Они втроем смеются, а я все так же сижу, уставившись в тарелку.

— Как хорошо видеть ее счастливой, — наша новая мама наклоняется над столом и убирает у Ферн с лица локон — чтобы он не окунулся в овсянку.

— Да, очень здорово,— мистер Севьер смотрит на жену, но она этого не замечает. Она занята — гладит Ферн.

Миссис Севьер накручивает волосы Ферн на палец, формируя из маленьких кудряшек крупные локоны, как у Ширли Темпл. Миссис Севьер больше всего нравится, когда прическа моей сестренки выглядит именно так. Поэтому свои волосы я с утра чаще всего заплетаю в косу, чтобы она не надумала сделать с ними то же самое.

— Я беспокоилась, что мы никогда к этому не придем, — говорит она мужу.

— На все нужно время.

— Я так боялась, что никогда не стану матерью.

Его глаза округляются, будто от счастья, и он смотрит на нее через стол.

— Теперь она наша.

«Нет! — хочется мне закричать. — Ты не ее мать. Ты не наша мать. Твои дети — там, на кладбище в саду». Я ненавижу миссис Севьер за то, что она хочет оставить себе Ферн. Я ненавижу ее детей за то, что они умерли. Ненавижу мистера Севьера за то, что он привез нас сюда. Если бы он нас не трогал, мы уже вернулись бы на «Аркадию». Я и Ферн. Никто не завивал бы волосы сестры в локоны Ширли Темпл и не называл бы ее Бет.

Я так сильно стискиваю зубы, что волна боли проходит до самой макушки. Я ей рада. Это легкая боль, и я знаю ее источник. Я могу в любое время ее прекратить, когда захочу. Боль в моем сердце гораздо сильнее. Я не могу справиться с ней, как бы ни старалась. Она пугает меня так сильно, что я даже не могу дышать.

«Что, если Ферн решит, что эти люди нравятся ей больше, чем я? Что, если она забудет Брини и Куини и “Аркадию”?» Там у нас не было модных платьев, самокатов на крыльце, мягких плюшевых медведей, цветных карандашей и маленьких фарфоровых чайных сервизов. У нас была только река, но она кормила нас, несла нас на своих водах и давала нам свободу.

Я постараюсь, чтобы Ферн не забыла. Она не может полностью превратиться в Бет.

— Мэй? — миссис Севьер что-то говорила, а я даже ее не слышала. Я изображаю на лице радость и поворачиваюсь к ней.

— Да... мама?

— Я говорила, что собираюсь взять Бет с собой в Мемфис, чтобы подобрать ей специальную обувь. Нам важно как можно раньше, пока Бет еще маленькая, скорректировать ножку, которая подворачивается внутрь. Мне сказали, что, когда ребенок вырастет, этого не исправить. Будет жаль, если мы не займемся этим сейчас, когда все еще можно вылечить,— она чуть склоняет голову набок и становится похожа на орла, который высматривает рыбу. Он красив, но рыбе стоит быть поосторожнее. Я рада, что ноги у меня сейчас под столом и она не видит, что правая ступня у меня тоже чуть косолапит, как и у всех нас. Мы унаследовали это от Куини, и Брини говорит, что это отметина царственной семьи королевства Аркадия.

Я выпрямляю стопы на случай, если она вдруг решит посмотреть и на них.

— Ей придется спать со специальной шиной на ножке,— говорит миссис Севьер. Мистер Севьер открывает газету и просматривает ее, временами откусывая кусочки бекона.

— Вот как, — бормочу я. «Ночью я сниму эту шину с ноги Ферн!»

— Я думаю сама отвезти ее, — миссис Севьер мягко и осторожно выбирает слова, ее темно-голубые глаза следят за мной из-под белокурых локонов, которые напоминают мне о Куини, даже если мне это и не нравится. Хотя Куини гораздо красивее. Правда-правда.— Бет пора привыкать к своей новой маме и оставаться со мной наедине... без истерик, — она улыбается моей сестренке, которая очень занята — она маленькой серебряной вилочкой ловит на тарелке консервированные клубнички, которые заготовила Зума. Севьеры не любят, когда едят руками.

Миссис Севьер хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание мужа, и тот чуть опускает газету, выглядывая над ней.

— Даррен, Даррен! Ты только посмотри на нее, какая прелесть!

— Лови ее, солдат,— подбадривает он.— Как только ты захватишь ее в плен — сможешь поймать следующую.

Ферн наконец протыкает клубнику вилкой, засовывает ее в рот целиком и улыбается, а клубничный сок капает с уголков ее рта.

Наши новые мама и папа смеются. Миссис Севьер вытирает щечку Ферн салфеткой, чтобы она не испачкала блузку.

Я думаю, стоит ли мне проситься с ними к доктору за обувью или нет. Я боюсь позволить ей увезти от меня Ферн. Она будет покупать сестренке всякие вещи, и та еще больше ее полюбит. Но я не хочу ехать в Мемфис. Последнее, что я о нем помню: как миссис Мерфи привозит меня в центр города и передает в комнате отеля моему новому папе.

Если я останусь дома, когда миссис Севьер уедет, то смогу выйти наружу и хорошенько осмотреться. Новая мама не слишком-то любит, когда мы выходим из дома. Она боится, что мы ухватимся за ядовитый плющ или нас укусит змея. Она не знает, что дети, выросшие на реке, узнают такие простые вещи сразу же, как только начинают ходить.

— Тебе скоро нужно будет идти в школу,— нашей новой маме не нравится, что я никак не реагирую на ее предложение поехать в город с Ферн.— Бет, конечно, еще слишком маленькая. Ей нужно провести дома еще два года, потом она пойдет в садик... если мы вообще отправим ее в детский сад. Я, может быть, оставлю ее дома еще на год. Это будет зависеть...— рука миссис Севьер с тонкими пальцами плавно описывает круг возле живота. Она не говорит вслух, но надеется, что у нее там ребенок.

Я пытаюсь об этом не думать. И о школе тоже. Как только они отправят меня учиться, миссис Севьер целые дни будет проводить с Ферн. Ферн точно полюбит ее больше, чем меня. Мне нужно сбежать вместе с ней отсюда до того, как это случится.

Миссис Севьер прочищает горло, и ее муж снова откладывает газету.

— Чем сегодня думаешь заняться, дорогой? — спрашивает она.

— Конечно же, музыкой. Мне нужно переложить мелодию на ноты, пока она еще вертится у меня в голове. Затем я позвоню Стенли и сыграю ее ему по телефону... посмотрим, подойдет ли она для его фильма.

Новая мама вздыхает, и вокруг глаз у нее появляются морщинки.

— Я думала, может, ты попросишь Хоя приготовить коляску с пони, и вы с Мэй сможете на ней прокатиться, — она переводит взгляд с мистера Севьера па меня. — Хочешь покататься, Мэй? Вместе с папой тебе не будет страшно. Пони очень славный. Когда я была маленькой, в нашем доме в Огасте у меня была такая же лошадка. Я любила ее больше всего на свете.

Все мое тело напрягается, а от лица отливает кровь. Я не боюсь пони. Я боюсь мистера Севьера. Не потому, что он сделал мне что-то плохое. А потому, что после дома миссис Мерфи я знаю, что может произойти.

— Я не хочу причинять столько беспокойства.

Ладони потеют, и я вытираю их о платье.

— Хммм...— мистер Севьер чуть хмурится. Я рада, что ему эта идея нравится ничуть не больше, чем мне. — Посмотрим, как пойдет день, дорогая. Они так далеко продвинулись со съемками фильма и сроки мне поставили гораздо меньше, чем обычно, а еще неделю назад тут творился такой хаос, потому что...— его жена поднимает чуть дрожащий подбородок, и он замолкает, затем произносит: — Хорошо, дорогая.

Я смотрю на свои колени, но они больше не говорят о катании в коляске. Мы завершаем завтрак, и мистер Севьер очень быстро исчезает в музыкальной комнате. Вскоре уезжают и Ферн с миссис Севьер. Я беру карандаши и книгу и сажусь на широкое крыльцо, которое выходит на деревья и озеро. Из студии мистера Севьера доносятся звуки пианино. Они смешиваются с пением птиц, и я закрываю глаза, слушаю и жду, когда Зума и Хутси уйдут в каретную, чтобы я могла ускользнуть из дома и побродить по окрестностям...

Меня клонит в сон, и мне снится, будто мы с Ферн сидим на рыбацком причале мистера Севьера. Мы сидим на одном из тех больших чемоданов, которые хранятся в кладовке вместе со швабрами и метлами Зумы, а чемодан доверху набит игрушками, которыми мы поделимся с Камелией, Ларк и Габионом. Мы ждем, когда нас заберут Брини и Куини.

На дальнем конце озера-старицы появляется «Аркадия». Она медленно поднимается вверх по течению. Затем неожиданно налетает ветер и относит ее прочь. Я смотрю через плечо — по полю к нам едет большая черная машина. Лицо мисс Тани прижато к окну. Ее глаза налиты кровью от ярости. Я хватаю Ферн в охапку и решаю добраться до воды, чтобы уплыть.

Мы с Ферн бежим к краю причала, но чем быстрее бежим, тем длиннее становится причал.

Машина мчится по причалу прямо за нами. Рука хватает меня за платье и волосы.

— Ты неблагодарное маленькое отродье, правда? — говорит мисс Танн.

Я дергаюсь, просыпаясь, — и передо мной стоит Хутси со стаканом чая и перекусом на тарелке. Она грохает подносом о плетеный столик. Напиток расплескивается.

— Теперь это больше похоже на речную еду, да? Славная и мягкая,— она криво ухмыляется мне.

Я беру промокший сэндвич, откусываю большой кусок и улыбаюсь ей в ответ. Хутси понятия не имеет, что мы пережили, пока не попали сюда. Я, не моргнув глазом, могла съесть кукурузную кашу с долгоносиками, поэтому пролитый на сэндвич чай не может меня' расстроить. У Хутси это тоже не получится, как бы она ни старалась. Она не опасна. А мне пришлось повидать детей, которые были настоящими бандитами.

Она фыркает, задирает нос и исчезает. Закончив есть, я кладу салфетку поверх подноса, чтобы на нем не собирались мухи, и иду по длинному крыльцу к музыкальной комнате.

Вокруг тихо, но я все равно очень осторожно подхожу к углу дома и заворачиваю за него. Мистера Севьера поблизости нет. Оглянувшись еще раз, я проскальзываю через затянутую сеткой дверь: в музыкальной комнате темно, шторы плотно закрыты. Проектор в углу отбрасывает на стену пустой светлый квадрат. Он напоминает мне о бродячих кинотеатрах в речных городках. Я подхожу ближе и вижу на фоне экрана свою тень, длинную и тонкую, сквозь волосы просвечивают кругляшки света. Я вспоминаю, как Брини иногда устраивал на «Аркадии» театр теней в свете, падающем из окна. Я пробую тоже изобразить какую-нибудь фигуру, но не могу вспомнить, как их делать.

Рядом с проектором на вращающейся пластинке патефона туда-сюда прыгает игла. Из угла ящика, на котором она стоит, исходит мягкий, царапающий звук. Я подхожу к нему, смотрю в ящик и вижу, как там крутится черный диск. У нас был похожий ящик, он некоторое время стоял на заднем крыльце нашей хижины, но его нужно было заводить вручную. Брини нашел его возле реки в старом доме, где никто не живет.

Потом ему пришлось обменять ящик на дрова.

Я говорю себе, что не должна его трогать, но не могу удержаться. Красивее я ничего в жизни не видела. Должно быть, он совсем новый.

Я поднимаю серебряный шар, который удерживает иглу, и ставлю его чуть дальше, чтобы прозвучал самый конец мелодии. Затем отодвигаю еще чуть дальше. И еще немного. Громкость сильно убавлена, и я понимаю, что никто, кроме меня, ничего не услышит.

Через минуту я подхожу к пианино и думаю о том, как мы вдвоем с Брини сидели в бильярдной или в плавучем театре, когда они уже опустеют. Он учил меня играть. Из всех нас я быстрее всего понимала, как это делается — так говорил Брини.

Музыка на патефоне заканчивается, и игла шуршит впустую.

Я нахожу нужные ноты и пытаюсь сыграть мелодию как можно тише. Не так уж сложно ее подобрать. Мне нравится пьеса, поэтому я отодвигаю иголку подальше и пробую сыграть следующую часть. Она сложнее, мне приходится постараться, но в итоге у меня все получается.

— Ну браво!

Я подпрыгиваю от неожиданности и вижу, что мистер Севьер стоит на пороге и держит одну руку на двери. Он отпускает дверь и аплодирует. Я спрыгиваю со скамьи возле пианино и в панике ищу, куда бы сбежать.

— Простите. Я не должна была...— слезы комом застревают в горле. Что, если он рассердится и велит миссис Севьер избавиться от меня, и они оставят себе Ферн, и мы не сможем вместе сбежать на реку и вернуться домой?

Он заходит в комнату и закрывает за собой сетчатую дверь.

— Не волнуйся. С пианино ничего страшного не произойдет. Но Виктория решительно настроена, чтобы мы с тобой прокатились на тележке с пони, пока ее нет дома. Я попросил Хоя запрячь ее. Ко мне приедут люди, которые подрядились построить на берегу озера маленький коттедж — тихое место, где я смог бы работать, когда в доме становится слишком шумно. Мы доедем до озера и посмотрим, как идет работа, а затем немного покатаемся по усадьбе. Когда вернемся, я покажу тебе, как...

Он делает еще несколько шагов по комнате.

— Хотя...знаешь что? Если подумать, пони может и подождать — он старый и терпеливый,— мистер Севьер указывает на пианино.— Сыграй снова.

Слезы стекают в горло. Я проглатываю их, пока он идет к патефону.

— Вот. Я переставлю иглу. Сколько ты сможешь сыграть?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Не очень много. Мне нужно сначала хорошенько вслушаться в мелодию.

Он дает записи проиграть чуть дальше, чем я уже пыталась повторить, но я быстро соображаю и почти все могу сыграть верно.

— Ты когда-нибудь раньше играла на пианино? — спрашивает он.

— Нет, сэр.— Он еще дальше отодвигает иглу, и я снова играю мелодию. Я ошибаюсь совсем чуть-чуть и только в новой части.

— Поразительно, — говорит он.

Я бы так не сказала, но мне приятно слышать его похвалу. И в то же время я гадаю: «Чего он хочет? Я не нужна ему, чтобы играть на пианино. Он сам отлично играет. У него получается даже лучше, чем на патефонной пластинке».

— Еще раз,— он снова машет рукой.— Только по памяти.

Я повторяю, но что-то не так.

— Ага! — говорит он.— Слышишь?

— Да, сэр.

— Нужно чуть резче — вот в чем причина, — он показывает на клавиши пианино.— Я могу показать тебе, если хочешь.

Я киваю, снова поворачиваюсь к пианино и кладу пальцы на клавиши.

— Нет. Правильно вот так,— он нагибается сзади и показывает, как растянуть пальцы.— Большой палец — на среднем до. Да у тебя и пальцы отличные, тонкие. Это руки пианиста.

Руки у меня как у Брини, но мистер Севьер не знает об этом.

Он касается моих пальцев, одного за другим. Клавиши играют мелодию. Он показывает мне, как сделать резкий звук, который выходил у меня неправильно.

— Вот так,— говорит он.— Слышишь разницу?

Я киваю.

— Да! Я поняла!

— Ты знаешь, какая нота следующая? — спрашивает он. — Я имею в виду— в мелодии.

— Да, сэр.

— Хорошо,—внезапно он садится рядом со мной. — Ты играешь мелодию, а я — аккорды. И ты увидишь, как они сочетаются. Вот так создается музыкальная композиция, та, что ты слышала в записи.

Я делаю, как он говорит, и он нажимает на клавиши со своей стороны, и мелодия звучит точно так же, как на пластинке! Я ощущаю, как музыка исходит от пианино и пронизывает все мое тело. Теперь я знаю, что чувствуют птицы, когда поют.

— Можем мы сыграть еще раз? . — спрашиваю я, когда мы заканчиваем.— Еще кусочек? — я хочу играть еще, еще и еще!

Он переставляет иглу, помогает мне найти нужные клавиши, затем мы снова играем вместе. Он радостно смеется, когда мы заканчиваем, и я смеюсь вместе с ним.

— Нам нужно подумать, как организовать твое обучение музыке, — говорит он. — У тебя талант.

Я смотрю на него в упор: шутит он, что ли? «Талант? У меня?!»

Я прикрываю рукой улыбку и поворачиваюсь к клавишам, а щеки горят огнем.

«Он правда так думает?»

— Я бы не говорил, если бы не был уверен, что так и есть, Мэй. Я, может, ничего не знаю про то, как растить маленьких девочек, но в музыке я понимаю, — он склоняется ближе, пытаясь заглянуть мне в лицо.— Я понимаю, тебе трудно — в таком юном возрасте попасть в другой дом... но, думаю, мы с тобой могли бы стать друзьями.

И неожиданно я снова оказываюсь в коридоре дома миссис Мерфи, в кромешной темноте, а Риггс прижимает меня к стене и наваливается всем свои весом. Я не могу дышать, тело немеет. Я чувствую запах виски и угольной пыли, а он шепчет: «М-мы с т-т-тобой могли б-бы стать друзьями. Я могу угощать т-тебя леденцами и п-п-печеньем. Ч-чем захочешь. М-мы можем стать лучшими д-д-друзьями...»

Я вскакиваю со скамьи, ладони ударяют по клавишам, и они играют все разом. Звук смешивается со стуком моих каблуков по полу.

Я бегу, не останавливаясь, до тех пор, пока не оказываюсь в своей комнате, прячусь в самом низу чуланчика, свернувшись в клубок, и упираюсь ногами в дверь, чтобы больше никто не смог туда зайти.

Когда лагерь Стаффордов уходит в глухую оборону, он становится грозной силой. Почти три недели мы прятались за баррикадами, отбиваясь от журналистов, основной целью которых было выставить нас криминальными представителями элиты, потому что мы организовали для бабушки пребывание в доме престарелых премиум класса, хотя она, между прочим, сама могла это себе позволить. Мы же не просили налогоплательщиков оплачивать ее содержание... Именно это мне хочется сказать каждому репортеру, который сует нам в лицо микрофон, когда мы посещаем публичные мероприятия, встречи, социальные проекты... и даже церковь.

Я сопровождаю родителей в церковь и на воскресный обед, затем еду в Дрейден Хилл и замечаю, что в стойле с племенными кобылами стоят сестры с тройняшками Эллисон. На манеже Кортни пускает старого доброго серого мерина по кличке Рядовой в галоп. Она ездит без седла, и я, припарковавшись, будто сама чувствую ритм шагов Рядового, ощущаю, как напрягаются и расслабляются его мышцы, как поднимается и опадает широкая спина.

— Хэй, тетя Эвс! Хочешь немного покататься? — с надеждой спрашивает Кортни, когда я подхожу к ограде. — А после этого сможешь отвезти меня домой?

Я хочу ответить: «Сейчас, только джинсы натяну», но догадываюсь, что за это мама Кортни меня точно убьет.

— Дорогуша, тебе же пора готовиться к лагерю!

— Ну во-о-от...— жалобно ноет племянница и пускает Рядового в галоп.

Я прохожу через ворота загона и неловко ковыляю на высоких каблуках через пастбище для племенных кобыл. У дальней ограды племянники пытаются кормить месячных жеребят цветами и травинками, просовывая их между прутьями ограды. Эллисон и Мисси наперебой щелкают своими айфонами. Полосатые штанишки мальчишек и их галстуки-бабочки выглядят уже не так безупречно, как утром на церковной службе.

Мисси садится на корточки и, обняв одного из тройняшек, помогает ему сорвать цветок.

— Как я скучаю по тем дням, когда и мои были малышами,— говорит она мечтательно. Ее дети-подростки уехали в летний лагерь в Эшвилле, в котором и мы отдыхали в детстве. Кортни отправится туда завтра.

— Я готова сдавать тебе напрокат этих сорванцов, когда только пожелаешь,— Эллисон с надеждой распахивает глаза, заправляя за ухо густые золотисто- каштановые волосы.— То есть в любое время. Даже можешь брать одного или двух.

Мы смеемся. Отличная возможность выпустить пар. Последние несколько недель мы все были на нервах.

— Как папа чувствовал себя на приеме? — Мисси, как обычно, возвращается к делам.

— По-моему, нормально. Они решили задержаться, поболтать с друзьями. Надеюсь, потом, дома, мама заставит его хорошенько отдохнуть. Позже нам еще предстоит идти на званый ужин, — отец намерен придерживаться обычного графика, хотя скандал вокруг бабушки Джуди его изматывает, Противники используют его собственную больную и беспомощную мать как опасное оружие, и это очень тяжело перенести. Сенатор Стаффорд может выдержать любой удар, но когда под перекрестный огонь попадают члены его семьи, у него подскакивает давление.

В те дни, когда отцу приходится носить прикрепленную к ноге помпу с препаратом для химиотерапии, он выглядит так, будто готов рухнуть под любой дополнительной нагрузкой.

— Тогда нам пора — нужно уехать до того, как они вернутся,— Эллисон смотрит на подъездную дорожку.— Я хотела пофотографировать мальчиков, пока они еще не совсем изгваздались, с жеребятами. Лесли считает, что такие мимимишные сюжеты — маленькие Стаффорды играют с маленькими зверушками— смогут отвлечь людей от скандала. Нужно что-нибудь милое и невинное.

— Ну меня они точно всегда отвлекают, — я целую одного из племянников в макушку, а он протягивает перепачканную травой маленькую ладошку и нежно гладит меня по щеке.

— Хэй, тетя Эвс, зацени! — Кортни на Рядовом берет небольшой барьер.

— Кортни! Только не без седла и шлема! — кричит Эллисон.

— Мне нравится эта девчонка, — говорю я.

— Она слишком похожа на тебя,— Мисси толкает меня плечом.

— Даже не понимаю, о чем ты.

Эллисон морщит вздернутый носик.

— Думаю, отлично понимаешь.

— Ладно тебе, Эл. Пусть покатается,— я не могу сдержаться и вступаюсь за Кортни. Кроме того, у меня есть свободное время, и здорово было бы самой прокатиться. — Я привезу ее домой через час... или два. Она успеет собрать вещи.

Кортни на Рядовом берет следующий барьер.

— Кортни Линн! — кричит Эллисон.

Я хочу возразить, что барьеры очень низкие, а Кортни управляется с лошадью не хуже монгольского кочевника, но меня отвлекает машина, которая подъезжает к конюшне. Я сразу узнаю серебристый кабриолет BMW. Десятифунтовая гиря приземляется мне на грудь,

— Это Битси? — спрашивает Мисси.

— Не к добру это,— я не должна так говорить, особенно о своей будущей свекрови, но последнее, что мне сегодня нужно, — это еще одна порция расспросов о наших свадебных планах. У Битси самые лучшие намерения, но она пользуется любой возможностью, чтобы достать меня.

Гиря исчезает, когда из машины выходит совсем другой человек: высокий, смуглый и очень привлекательный.

— Ну ты только посмотри, кто приехал навестить свою даму сердца! Я и не знала, что твой парень в городе, — Мисси ухмыляется мне, затем машет в сторону конюшни: — Привет, Эллиот!

Я поражена.

— Он не... он не говорил мне, что собирается в Айкен. Когда мы вчера с ним разговаривали, он был в Вашингтоне на встрече и должен был сегодня улететь в Калифорнию.

— Наверное, передумал. Ну как, романтично получилось? — Эллисон подталкивает меня к воротам.— Тебе лучше побыстрее обнять его.

— И поцеловать, — добавляет Мисси. — И что еще тебе вздумается.

— Хватит вам,— шея и щеки у меня горят — может, из-за того, что в детстве сестры, посмеиваясь, называли нас с Эллиотом влюбленной парочкой, хотя мы были просто друзьями. Эллиот машет мне и идет к воротам загона. Он отлично выглядит в элегантном сером костюме. Интересно: одет он явно для деловой встречи. Тогда почему он здесь?

И мне неожиданно нестерпимо хочется узнать причину. Я скидываю туфли, бегу по траве и падаю в его объятия. Эллиот поднимает меня в воздух, потом снова ставит на землю и быстро целует. Он чудесен во всех отношениях. В нем все знакомо. Рядом с ним мне хорошо и безопасно. Я понимаю, что мне его очень не хватало.

— Почему ты в Айкене? — я все еще в шоке от его внезапного появления — в восторге, но и в шоке тоже.

Его темно-карие глаза сверкают. Он доволен, что сумел устроить мне сюрприз.

— Я поменял рейс, чтобы заехать сюда перед отлетом в Лос-Анджелес.

— В Лос-Анджелес? Сегодня? — не люблю, когда в моем голосе явно слышится разочарование, но я уже начала строить планы.

— Сегодня вечером,— подтверждает он.— Прости, не могу задержаться подольше. Но это же лучше, чем ничего, правильно?

Я слышу, как на подъездную дорожку заезжает мощный и тяжелый автомобиль, и тяну Эллиота к конюшне. Наверное, это папа с Пчелкой вернулись после приема. Если они нас увидят, нам не удастся остаться наедине.

— Давай прогуляемся. Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне. Хотя бы час-другой,— я надеюсь, что Пчелка не заметит BMW, припаркованный рядом с внедорожником Эллисон,

Эллиот смотрит на мои босые ноги и хмурится.

— Тебе разве не нужно обуться?

— Я возьму резиновые сапоги в сбруйной. Если пойду в дом, все узнают, что ты приехал, и мама обязательно захочет с тобой поболтать, — я заканчиваю фразу, и меня настигает неприятная мысль.— А твоя мама знает, что ты в городе? — Битси нас обоих убьет, если Эллиот не проведет с ней немного времени.

— Расслабься. Я уже заезжал к ней. Мы вместе по-завтракали.

Вот почему Битси не было на утреннем приеме!

— Твоя мама знала, что ты приедешь, но мне ты ничего не сказал? — ненавижу ревновать, но все равно ревную: Эллиот приехал в Айкен, и первый человек, к которому он пошел, — это Битси?

Он притягивает меня к себе и целует, чтобы я знала, кого он любит больше.

— Просто хотел сделать сюрприз,— мы неторопливо проходим через конюшню.— И кроме того, старался, чтобы нам не помешала мама. Ты ведь знаешь, она может.

— О да,— как и всегда, Эллиот разрулил ситуацию с

Битси наилучшим образом. И освободил нас от обязанности навещать ее вместе, что могло вылиться в бурное обсуждение свадьбы. — Она донимала тебя расспросами про наши планы?

— Немного,— признается он.— Я сказал ей, что мы с тобой об этом поговорим.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не съязвить, ведь, с точки зрения Битси, фраза «мы об этом поговорим» означает «мы сделаем так, как ты хочешь». Впрочем, сейчас нам совершенно не хочется обсуждать его мать.

Он открывает сбруйную, пропуская меня вперед, и вешает пиджак на крюк.

— Как дела у отца?

Пересказывая ему последние новости о здоровье папы, я отыскиваю пару сапог подходящего размера, натягиваю их на ноги и заправляю в них брюки.

— Шикарно,— шутит Эллиот, окидывая меня взглядом. Он не из тех, кто будет носить резиновые сапоги с брюками.

— Могу дойти до дома и подобрать что-нибудь поприличнее, а вы с Пчелкой за это время успеете обсудить прелесть весенних свадеб...

Он хихикает, трет глаза, и я вижу, что он устал. Пожалуй, ему было нелегко выкроить время и прилететь сюда. Но зачем?

— Очень заманчиво, но... нет. Давай немного погуляем, а потом, может, мы сумеем выбраться отсюда не замеченными и немного покататься.

— Звучит прекрасно. Я напишу Эллисон и Мисси, попрошу их никому не говорить, что ты здесь,— я отправляю краткое сообщение, пока мы идем к дорожкам для верховой езды. Как и всегда, у нас с Эллиотом завязывается непринужденная беседа. Он берет меня за руку, и мы болтаем о бизнесе, о семейных делах, о его поездке в Милан, о политике. Мы говорим обо всем, что не успели обсудить по телефону. Мне так хорошо, будто после долгого путешествия я наконец вернулась домой.

Мы со временем выработали свой ритм разговоров и маршрут прогулки. Мы оба знаем, куда направляемся: к небольшому озеру, в котором бьют родники; там мы устроимся в старинной беседке, осененной тенью высоких сосен. Когда мы оказываемся совсем рядом, я начинаю рассказывать Эллиоту историю Мэй Крэндалл и Общества детских домов Теннесси, упоминаю и о странном предупреждении бабушки насчет «Аркадии».

Эллиот останавливается у подножия лестницы, ведущей в беседку, прислоняется к столбу, скрестив на груди руки, и смотрит на меня так, будто я внезапно обзавелась хвостом или крыльями.

— Эвери, что с тобой происходит?

— Что... о чем ты?

— Обо всем этом... ну не знаю... зачем ты копаешься в событиях, которые давно стали достоянием истории? Которые не имеют к тебе никакого отношения? Неужели у тебя мало забот с отцом, со скандалом вокруг домов престарелых и с Лесли, которая пытается привести тебя в нужную форму?

Как реагировать? Возмутиться или внять Эллиоту как голосу разума?

— В этом-то все и дело. А если они все-таки имеют ко мне отношение? Если бабушка Джуди так заинтересовалась историей Общества детских домов Теннесси, потому что наша семья была как-то с ними связана? Если мои доблестные деды и прадеды принимали законы, которые помогли легализовать такие усыновления и засекретить документы?

— Пусть даже так — тебя-то почему это волнует? Какое значение вся эта история имеет сейчас, спустя столько лет? — он хмурится, брови сходятся на переносице в темный узел.

— Потому... ну... прежде всего потому, что она многое значила для бабушки Джуди.

— Именно поэтому тебе стоит проявлять особую осторожность.

Его реакция ошарашивает меня. Мне становится жарко, хотя я все еще в той же легкой шелковой блузе без рукавов, которую надевала в церковь. Мой жених неожиданно говорит прямо как его мать! Даже интонации напоминают мне о Битси. А они с моей бабушкой почти всегда оказывались по разные стороны баррикад, часто с посредником в виде Пчелки, во время обсуждения множества городских вопросов.

— Что ты имеешь в виду?

Рука Эллиота взлетает в воздух. Он опускает ее вниз и шлепает по ноге с глухим звуком. Всего лишь замотался или Битси испортила настроение во время завтрака?

— Эвери, ты знаешь, что Джуди Стаффорд всегда была слишком резкой на язык. Это ни для кого не секрет. Не делай вид, что тебе этого никто никогда не говорил,— он смотрит на меня с неприятно спокойным выражением лица.— Она несколько раз чуть не погубила карьеру твоего деда... и твоего отца.

Я сразу чувствую себя оскорбленной.

— Она верила в то, что нельзя молчать, когда творится несправедливость.

— Твоя бабушка обожала скандалы.

— Ты неправ,— кровь пульсирует у меня в жилах. Я расстроена — мне кажется, меня предали.

Так я воспринимаю мнение Эллиота о своей семье, о бабушке. А параллельно я думаю: «Эллиот приехал ко мне, а мы ругаемся?»

Его ладонь нежно скользит по моей руке, потом об-хватывает пальцы.

— Ну же... Эвс,— голос Эллиота звучит примирительно, успокаивающе.— Я не хочу спорить. Я просто честно сказал тебе, что думаю об этом. Только потому, что люблю тебя и желаю тебе добра.

Мы встречаемся глазами, и я будто вижу его насквозь. Он говорит совершенно искренне. Он меня в самом деле любит. И у него есть право на свое мнение. Но меня тревожит, что оно так сильно отличается от моего.

— Я тоже не хочу спорить.

Конфликт затихает там же, где всегда утихают все споры — на алтаре компромисса.

Эллиот подносит мою руку к губам и целует,

— Я люблю тебя.

Я смотрю в его глаза и вижу годы, что мы провели вместе, мили, что мы проехали, и опыт, который разделили. Я вижу мальчика, который был мне другом, и стал мужчиной.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.

— Думаю, нам стоит поговорить о свадьбе,— Эллиот подмигивает, и я понимаю, что за завтраком его изрядно помучили. Он вытаскивает телефон и проверяет время.— Я обещал маме, что мы ее обсудим.

Мы перемещаемся на наше старое место в беседке и приступаем к обсуждению вопроса, но жара гонит нас прочь, и, конечно, мы спасаемся бегством, не успев обсудить свадьбу в деталях. Потом мы перебираемся в один из наших любимых ресторанчиков в центре города и занимаемся тем, чем занимались в детстве, когда были подростками, а позже в колледже — стараемся отделить свои желания от того, что все остальные хотят для нас. И нам опять не хватает времени.

Эллиоту уже пора ехать в аэропорт, а мы так и не приняли окончательного решения. Но мы наконец- то встретились и с полуслова понимаем друг друга — вот что важно.

Когда я возвращаюсь домой, на пороге меня встречает Пчелка. Она выглядывает на подъездную дорожку. Каким-то образом она узнала, что приезжал Эллиот, и расстроилась, что мы не зашли вместе.

— Он очень занят, мама, — говорю я, выгораживая жениха. — У него скоро вылет.

— Я могла бы приготовить для него одну из гостевых комнат. Ему всегда рады в нашем доме.

— Он знает, мама.

Она замолкает, постукивая пальцем, придерживает дверь и с надеждой посматривает на подъездную дорожку. Она, похоже, успеет проветрить полдома, пока наконец не сдается, устав ждать Эллиота, и не закроет дверь.

— Звонила Битси. Она сказала, что утром обсуждала планы на свадьбу — точнее, их отсутствие — с Эллиотом и он обещал, что вы об этом поговорите. Я просто полагала, что вы побудете немного вдвоем и потом придете домой.

— Мы обсудили несколько вариантов. Но не успели принять окончательное решение.

Она кусает губу, нахмурив брови.

— Я не хочу, чтобы все, что происходит в нашей семье... отвлекало вас от личной жизни. Я не хочу, чтобы вы откладывали счастье на потом из-за всех этих проблем.

— Мама, это нам совсем не мешает.

— Ты уверена? — мне больно видеть на мамином лице гримасу разочарования и отчаяния. Грядущая свадьба станет радостной новостью, позитивным посылом в будущее. И к тому же важным сообщением для общественности: лагерь Стаффордов достаточно уверен в себе, чтобы спокойно заниматься повседневными делами.

Возможно, мы с Эллиотом эгоистично держим всех в напряжении. Мы же не умрем от того, что назначим дату и место, да и почему бы не провести свадьбу весной, в саду среди цветущих азалий? Наши родные будут невероятно счастливы. А если ты уверен, что сочетаешься браком с любимым человеком, разве имеет значение, где или когда состоится свадьба?

— Мы скоро что-нибудь решим, я обещаю,— ободряюще улыбаюсь я, но в самом темном уголке разума вновь возникают слова: «Эвери, ты знаешь, что Джуди Стаффорд всегда была слишком резкой на язык. Это ни для кого не секрет». Но Эллиот не понимает — либо не хочет признавать: я очень сильно похожа на бабушку.

— Хорошо, — беспокойные морщинки вокруг глаз Пчелки немного разглаживаются.— Но я не хочу давить на вас.

— Я знаю.

Она берет мое лицо в прохладные ладони и смотрит на меня с обожанием.

— Я люблю тебя, Горошинка.

Я краснею, услышав свое детское прозвище.

— Я тоже тебя люблю, мама.

— Эллиот просто счастливчик. Я уверена, что каждый раз, когда он ввдит тебя, он понимает это все лучше и лучше, — Пчелка пускает слезу, и я тоже плачу. Хорошо видеть ее такой... счастливой. — Иди. Тебе нужно побыстрее переодеться, иначе вы можете опоздать на благотворительный концерт. В семь часов его открывает детский хор из Африки. Говорят, это потрясающе.

— Да, мама,— я обещаю себе снова поговорить о свадьбе с Эллиотом, как только он вернется из Лос- Анджелеса. Завтра моя очередь навещать бабушку в «Магнолии Мэнор», и это только усиливает мою решимость. Я хочу, чтобы бабушка рассказала, как она выходила замуж. С детства я мечтала о том, что она успеет попировать на моей свадьбе. Сейчас уже нельзя предсказать, сколько времени ей осталось.

Вечером я размышляю о свадьбе. Я пытаюсь мысленно представить себе торжество в саду. Эллиот, я и несколько сотен друзей и знакомых, превосходный весенний день. Она и правда может стать прекрасной, современной версией традиционного действа. Бабушка Джуди и мой дедушка поженились именно в садах Дрейден Хилла.

Эллиот согласится, и неважно, сильно его раздражает то, что моя или его мать пытаются рулить нашей жизнью, или нет. Если я захочу, чтобы мы справляли свадьбу в саду, то он тоже этого захочет.

Следующим утром я еду в «Магнолию Мэнор» с новой идеей. Я расспрошу бабушку Джуди о ее свадьбе. Может, в ней было что-то особенное, и мы сможем воссоздать это на нашем торжестве.

Бабушка будто чувствует, что я иду к ней с важным делом, и встречает меня с сияющей улыбкой и взглядом, в котором сквозит узнавание.

— О, вот и ты! Садись рядышком. Я хочу кое-что тебе сказать,— она пытается подвинуть ближе еще одно кресло, но у нее не получается. Я чуть придвигаю его и сажусь на край, так что наши колени соприкасаются.

Она берет меня за руку и впивается в меня взглядом. Я замираю.

— Я хочу, чтобы ты уничтожила содержимое моего чулана в кабинете. Того, что в доме на Лагниаппе,— бабушка сосредоточенно смотрит мне прямо в глаза. — Сама я вряд ли выберусь отсюда, чтобы лично этим заняться. Но я не хочу, чтобы люди читали мои дневники, когда я умру.

Я пытаюсь не поддаться захлестнувшей меня печали.

— Не говори так, бабушка Джуди. Я недавно видела тебя в зале для упражнений. Инструктор сказал, что у тебя все отлично получается,— я не хочу упоминать о ежедневниках. Сама мысль о том, чтобы их уничтожить, кажется мне невыносимой. Это словно попрощаться с той вечно занятой и боевой женщиной, которой когда-то была моя бабушка.

— В них есть имена и телефонные номера. Я не могу допустить, чтобы они попали не в те руки. Разведи на заднем дворе костер и сожги их.

Я задаюсь вопросом: не ушла ли бабуля снова в бес-памятство, но она кажется совершенно разумной. Развести костер во дворе... на улице, заполненной тщательно охраняемыми старинными домами? Да и двух секунд не пройдет, как соседи вызовут полицию.

Я могу представить, что потом напишут в газетах...

— Они просто подумают, что ты сжигаешь опавшую листву, — бабушка улыбается и заговорщически подмигивает мне.— Не волнуйся, Бет.

И я понимаю, что мы с ней на разных волнах. Я понятия не имею, кто такая Бет. И почти рада тому, что бабушка Джуди не понимает, с кем сейчас говорит. Это дает мне право не выполнить ее распоряжение о содержимом чулана,

— Я посмотрю, что можно сделать, бабушка, — отвечаю я.

— Замечательно. Ты всегда была так добра ко мне.

— Потому что я люблю тебя.

— Я знаю. И не открывай коробки. Просто сожги их.

— Коробки?

— Те, где хранятся подшивки моих статей из светской хроники. Знаешь ли, я не хочу, чтобы меня помнили, как Мисс Озорницу,— она прикрывает рот ладонью и делает вид, что ей стыдно за те годы, когда она вела колонку сплетен, но на самом деле— нет. По ее лицу это хорошо заметно.

— Ты никогда не говорила мне, что вела светскую хронику, — я грожу ей пальцем.

Она притворяется, что не держала этого в секрете.

— Правда? Ну, с того времени много воды утекло.

— Ты же не писала в колонке всякие глупости, бабуля? — подтруниваю я.

— Конечно, нет! Но ведь люди не всегда хорошо относятся к правде.

Так же быстро, как мы перешли на тему ее колонки, мы снова уходим от нее. Бабушка говорит о людях, которые давно умерли, но ей кажется, что она обедала с ними только вчера.

Я спрашиваю ее о свадьбе. В ответ она вываливает на меня ворох перемешанных воспоминаний о разнообразных торжествах, на которых ей довелось побывать за прошедшие годы, включая и свадьбы моих сестер. Бабушка Джуди любит свадьбы.

Но мою свадьбу она вряд ли запомнит.

Грусть и опустошенность— таков итог нашей беседы. Порой бабушка мыслит ясно и возрождает во мне надежду, но волны деменции быстро смывают ее за борт. Мы болтаемся уже очень далеко от берега, когда я целую ее на прощание. Я говорю, что мой отец, возможно, придет ее сегодня навестить.

— О, а кто твой отец? — спрашивает она.

— Твой сын, Уэллс.

— Ты ошибаешься. У меня нет сына.

Я выхожу из здания с мыслью, что мне необходимо с кем-то поговорить, и вывожу на экран список любимых номеров. Палец останавливается на имени Эллиота. Но после того что он вчера сказал про бабушку Джуди, предательством будет рассказывать ему о том, как сильно она выпадает из реальности.

Я пялюсь в список контактов, пока телефон не начинает звонить сам и на экране не высвечивается имя человека, которому я могу рассказать все. Я вспоминаю, как он говорил о серьезном обещании, которое дал дедушке, о том, что так же хранились секреты Мэй Крэндалл и моей бабушки, и обнаруживаю, что подсознательно уверена: он меня поймет.

Я остаюсь на месте и одновременно устремляюсь к нему, преодолевая расстояние и время — ведь мы не разговаривали с того дня, когда несколько недель назад вместе приезжали в дом престарелых. Зачем-то я сказала себе, что мне нельзя больше общаться с ним, что лучше оставить все как есть и двигаться дальше.

Я отвечаю на звонок и обнаруживаю, что он и сам не понимает, зачем позвонил. Интересно, он, как и я, думает, что дружба между нами невозможна? Подтверждением служит наше столкновение с Лесли на парковке.

— Я просто... — наконец произносит он. — Я встречал в прессе упоминания о скандале вокруг домов престарелых. И думал о тебе.

Меня заливает теплое, приятное чувство. Я к нему совсем не готова. Надо постараться не показать этого голосом.

— Ох, не напоминай. Если шумиха продлится еще дольше, я в конце концов на кого-нибудь сорвусь.

— Вряд ли. Сомневаюсь.

— Думаю, ты прав. Но как бы мне хотелось! Меня это невероятно... расстраивает. Я понимаю, что мой отец — государственный служащий, но мы тоже люди, понимаешь? Казалось бы, некоторые вещи не должны становиться темой для обсуждения, например, раковые заболевания. Или ситуация, когда родная бабушка не может вспомнить, кто она такая. Но кажется, сейчас люди готовы тыкать копьем в любое слабое место. Раньше было совсем не так. Даже в политике у людей оставались понятия о... — я пытаюсь найти нужное слово, но лучшее, что могу подобрать, это: — Порядочности.

— Мы живем в мире, которым движет индустрия развлечений,— рассудительно замечает Трент.— В этой игре все ходы допустимы.

Я открываю рот, намереваясь наговорить кучу всего насчет нападок на мою семью, но вовремя спохватываюсь.

— Прости. Я не собиралась вываливать все это на тебя. Возможно, мне просто нужна еще одна поездка на пляж,— только проговорив эти слова, я понимаю, насколько двусмысленно они звучат.

— Может, лучше пообедаем?

— Что?

— Может, у тебя есть свободное время, пока я здесь, в Айкене? Я провел изыскания в бумагах деда и поговорил с людьми, которые помогали ему в поисках.

Один работал в суде в округе Шелби штата Теннесси в то время, когда все документы на усыновление были еще опечатаны. И выходит, он довольно много информации передавал дедушке!

Я возвращаюсь к этой истории. Запахи маленького домика в Эдисто дразнят мои чувства. Трубочный табак, старые вырезки из газет, иссохшие информационные доски, потрескавшаяся краска, выцветшие фотографии...

— Ты имеешь в виду те сведения, которые твой дедушка использовал, чтобы помочь принятым в другие семьи детям найти родных? Значит... ты решил выяснить, откуда он сам?

— Не совсем. Я искал сведения о родных Мэй Крэндалл. Думал, что, возможно, сумею раскопать что- нибудь про ее маленького братишку, Габиона, которого она так и не нашла.

Я поражена. Трент самый честный человек на свете. Гораздо лучше меня. Я так глубоко погрузилась в семейные проблемы, что отложила звонок в Комитет по защите прав пожилых людей на прекрасное завтра. Впрочем, я не просто так тянула. Я боялась звонить из-за полемики, которая началась после статьи «Старость у всех разная». Если бы в СМИ просочилась информация, что я помогаю обычной старушке, наши политические противники обвинили бы меня, что я пытаюсь ее использовать, чтобы поправить пошатнувшуюся репутацию нашей семьи.

Нет, нельзя, чтобы кто-нибудь видел, как я обедаю с Трентом. Я не могу принять приглашение, но и отказаться не в силах, поэтому просто продолжаю разговор:

— Очень мило с твоей стороны. И что ты нашел?

— Пока ничего существенного. В судебных материалах обнаружился адрес в Калифорнии. Я написал на него письмо — может быть, кто-нибудь там что-нибудь знает о двухлетнем мальчике, которого усыновили из Общества детских домов Теннесси в 1939 году, или сообщит, кто жил по этому адресу в конце тридцатых годов. Хотя шансов на успех немного.

— И ты приехал сюда, чтобы сообщить это Мэй?

— Не-е... Я не хочу обнадеживать ее раньше времени. Я вообще-то за вареньем приехал. После того как мы тогда попрощались, я поехал навестить свою тетю, она живет в пригороде Айкена. Она как раз консервировала ежевику. И сейчас варенье готово.

Я издаю короткий смешок.

— Два с половиной часа в дороге — довольно долгая поездка за вареньем.

— Ты просто никогда не пробовала ежевичное варенье моей тетушки. Ну и Ионе очень нравится к ней приезжать. У дяди Бобби все еще есть мул.

— Так Иона с тобой? — неожиданно идея пообедать с Трентом кажется вполне реальной: если мы сядем за стол втроем с симпатичным трехлеткой, никто не подумает ничего плохого. И журналистам не удастся раздуть скандал. Я мысленно пролистываю свои планы на вторую половину дня, пытаясь высчитать, что из графика можно сдвинуть и выкроить время...— Знаешь, что? Я с удовольствием с вами пообедаю.

— Отлично. Думаю, что все-таки смогу оторвать Иону от дяди Бобби и его мула. Скажи мне, где и когда. У тебя есть любимые места? Мы довольно уступчивы... если только не во время дневного сна. Вот тогда может получиться некрасиво.

И снова его фраза меня смешит.

— Когда у него дневной сон?

— Около двух часов дня.

— Ладно, тогда как насчет раннего обеда? Часов в одиннадцать? Не слишком рано? — Я понятия не имею, как далеко от города расположен дом его тети, но если там замешан еще и мул, тогда они не скоро окажутся поблизости. Рядом с «Магнолией Мэнор» уже давно нет ферм. Поместья превращены в дачи.— Выбери место, а я к вам подъеду. Только недорогой ресторан, ладно? Что-нибудь в стороне от людных мест.

Трент смеется.

— Мы не ходим в дорогие рестораны. Мы предпочитаем кафе с игровыми площадками для детей. Может, у тебя есть на примете подобное местечко?

Мой разум совершает краткое путешествие в прошлое и натыкается на замечательное воспоминание.

— Вообще-то есть. Старый ресторанчик для автомобилистов на открытом воздухе с небольшой детской площадкой, совсем недалеко от дома бабушки. Она брала нас туда, когда мы были совсем маленькими,— я сообщаю ему координаты, и мы обо всем договариваемся. И самое замечательное, если мы встретимся в одиннадцать утра — никто не будет искать меня дома!

«Я взрослый человек,— рационализирую я свои действия, делая разворот и направляясь к кварталу бабушки Джуди.— Мне не нужно чувствовать себя сбежавшим из дома подростком только из-за того, что я собираюсь пообедать с... другом. Должна же у меня быть какая-то своя жизнь, правда?»

Я немного отвлекаюсь на спор с самой собой, и мысли огибают углы вместе с автомобилем. Наверное, меня испортил Мэриленд, где я жила сама по себе и работала на должности, которая была моей и только моей, не привязанной к команде поддержки, к офисам в Вашингтоне и в родном штате, к избирателям, спонсорам и всему политическому сообществу.

Вероятно, я просто никогда не понимала, насколько хлопотное занятие — быть Стаффордом, особенно на родной земле. Наша коллективная идентичность настолько подавляющая, что в ней не остается места для индивидуальности.

Когда-то мне это даже нравилось... ведь нравилось же, правда? Я наслаждалась привилегиями, которыми обладала вместе с фамилией. Куда бы я ни направлялась, ступать мне приходилось по ковровой дорожке.

Но сейчас мне больше по душе карабкаться на вершины самостоятельно, не рассчитывая на чью-то поддержку.

Может, я просто переросла ту жизнь?

Мысль разделяет меня надвое, оставляя по половинке личности в каждой стороне. Я дочь своего отца, или я — это просто я? Нужно ли мне приносить в жертву одну ипостась ради другой?

«Это, наверное, просто... реакция на сильный стресс».

Остановившись на знаке «стоп», я смотрю на улицу, где раньше жила бабушка, на выбоину на дороге, где детьми мы после дождя шлепали по луже, на аккуратно подстриженную живую изгородь и почтовый ящик с железным конем на верхней крышке.

На подъездной дорожке бабушкиного дома стоит такси. В небольшом городке вроде Айкена это не совсем обычное явление.

Я притормаживаю на перекрестке и пару секунд смотрю на такси. Оно не сдает назад и не выезжает с дорожки. Может, водитель не знает, что там больше никто не живет? Или ошибся адресом?

Я сворачиваю на бабушкину улицу, предполагая, что он сейчас уедет, но машина остается на месте. Водитель, похоже... спит? По крайней мере, он не реагирует на шум мотора моего автомобиля. Я проезжаю вдоль дома, останавливаюсь, выхожу из машины и заглядываю в окно такси.

Водитель на вид совершеннейший подросток, но, видимо, впечатление обманчиво: лицензию на коммерческие перевозки выдают только совершеннолетним. Пассажиров в машине нет, да и возле дома никого не видно. У меня закрадывается подозрение, что все это как-то связано с разоблачительными статьями в прессе. Может, неподалеку шныряет репортер, решивший показать, как живет привилегированная часть населения? Но зачем ему приезжать на такси?

Я стучу в полуоткрытое окно — и водитель подпрыгивает от неожиданности. Приоткрыв рот от удивления, он пытается сфокусировать на мне взгляд.

— Ох... похоже, что я заснул,— извиняется водитель.— Простите, мэм.

— Думаю, вы ошиблись адресом,— говорю ему я.

Он оглядывается по сторонам и зевает, а его густые

темные ресницы трепещут на ярком предполуденном солнце.

— Нет... нет, мэм. Машина заказана на десять тридцать.

Я проверяю время на часах.

— Вы провели здесь почти полчаса... и просто стояли на подъездной дорожке? — кто мог вызвать такси к дому бабушки? — Скорее всего, вам дали неверный адрес.

Где-то сейчас изводится от нетерпения бедный заказчик.

Водитель, кажется, совсем не обеспокоен. Он выпрямляется на сиденье и смотрит на приборную панель.

— Нет, мэм. Это постоянное бронирование. Каждый четверг в десять тридцать. Оплата внесена заранее, так что мой папа... То есть мой босс отправляет меня сюда. Моя задача: сидеть и ждать, раз уж за все заплачено.

— Каждый четверг?— я пытаюсь вспомнить свой график в те дни, когда бабушка Джуди жила дома под присмотром круглосуточной сиделки. В тот день, когда мы нашли ее, потерянную и смущенную, в торговом центре, она приехала туда на такси. — И давно вы сюда приезжаете — я имею в виду, по четвергам?

— Э-э-э„. может, мне стоит... позвонить в офис, чтобы вы поговорили с...

— Нет, все в порядке,— я боюсь, что в офисе его фирмы не смогут ответить на мои вопросы. Парнишка за рулем, похоже, тоже ничего не знает.— Когда по четвергам ты забирал мою бабушку отсюда, то куда ее отвозил?

— В Огасту, в место возле воды. Я отвозил ее всего несколько раз, но мой отец и дедушка ездили туда... годами. У нас семейное предприятие, в нем трудятся уже четыре поколения нашей семьи,— последняя фраза звучит так, будто парнишка прочел ее со страницы рекламного буклета.

— Годами? — я в неописуемой растерянности. В ежедневниках бабушки нет ни слова про регулярные поездки по четвергам. У нее вообще не было регулярных занятий, кроме игры в бридж и посещения салонов красоты. И Огаста? Это как минимум полчаса в одну сторону. Кого она могла так часто навещать в Огасте? И почему на такси?

И на протяжении нескольких лет?

— И каждый раз она отправлялась в одно и то же место? — спрашиваю я.

— Да, мэм. Насколько я знаю,— судя по всему, водителю сейчас очень неловко. Отвечать на мои вопросы ему не очень хочется, если вообще не запрещено по условиям договора. Но не хочется и терять хорошо оплачиваемый постоянный заказ. Трудно себе представить, сколько могут стоить регулярные поездки до Огасты!

Я будто случайно опираюсь на дверцу такси: меня сильно расстроит, если он вздумает сбежать, пока я пытаюсь переварить всю эту информацию. Место возле воды...

Мне в голову приходит неожиданная мысль.

— Место возле воды. Вы имеете в виду — на реке? — через Огасту проходит река Саванна. Когда мы с Трентом были у Мэй, она упоминала Огасту. Ей хотелось «вернуться домой и потом поплыть вниз по течению реки Саванны».

— Ну да, может, и на реке. Ворота... знаете, они такие, немного заросшие. Я просто оставлял ее там и ждал. Не знаю, что происходило, когда она заходила внутрь.

— И как долго она обычно там находилась?

— Несколько часов. Папа всегда на это время уходил к мосту и рыбачил. Ей было все равно. Когда она собиралась уезжать, просто подходила к машине и нажимала на клаксон.

Я стою перед ним, открыв рот. Я не понимаю, как увязать его описание с той бабушкой, которую я знаю. То есть думала, что знаю.

«Она действительно всего лишь записывала историю Мэй? Или там кроется нечто большее?»

— Можете отвезти меня туда? — выпаливаю я.

Водитель пожимает плечами и выходит, чтобы открыть для меня заднюю дверцу.

— Ну да. Конечно. Поездка-то уже оплачена.

Мой пульс учащается. Мурашки бегут по коже. «Я сейчас заберусь в такси и поеду. Но что ждет меня в конце пути?»

Гудит телефон, напоминая, что я кое-куда собиралась. Эсэмэска от Трента, он сообщает, что они с Ионой заняли для нас столик, хотя в забегаловке с гамбургерами этим утром очень людно.

Ни одно сообщение не сможет вместить то, что мне нужно сказать Тренту, поэтому я набираю его номер, прошу извинения за то, что опоздала, и спрашиваю:

— Можешь ли ты... можете ли вы поехать со мной? — я объясняюсь. В озвученном варианте ситуация кажется еще более дикой.

К счастью, Трент не думает, что я сошла с ума — он скорее заинтригован. Мы договариваемся, что я проеду на такси мимо ресторана, а Трент пристроится ему в хвост на своей машине.

— А пока я закажу для тебя бургер, — предлагает Трент.— Здесь продают всемирно известные коктейли. Иона их уже оценил. Хочешь, куплю и тебе такой?

— Спасибо. Будет просто здорово, — хотя я не уверена, что еда вообще полезет мне в горло.

Во время краткой поездки до ресторана я так нервничаю, что ни на чем не могу сосредоточиться. Трент ждет на парковке, он отдает мне пакет с едой и коктейль и говорит, что они поедут за нами — Иона уже пристегнут в машине.

— Как ты? — спрашивает Трент. Я смотрю на него, тону в синеве его глаз и думаю: «Трент здесь. Значит, все будет хорошо».

Эта мысль избавляет меня от страха, который шевелится где-то там, глубоко внутри. Почти.

К несчастью, я слишком хорошо знаю это ощущение, чтобы просто отмахнуться от него: шестое чувство, своего рода предупреждающий звонок. Оно всегда посещает меня перед тем, как я узнаю нечто немыслимое об участниках дела, над которым работаю: надежный сосед оказывается виновником исчезновения ребенка; невинный на вид восьмиклассник хранит у себя самодельные бомбы; у внушающего доверие отца семейства компьютер полон отвратительных фотографий. Это чувство к чему- то меня готовит; я только пока не знаю к чему.

— Все хорошо,— отвечаю я.— Просто страшновато узнать, где остановится это такси... и что мы там найдем.

Трент кладет ладонь на мою руку, и кожа будто раскаляется под его пальцами.

— Хочешь поехать с нами? Мы можем вместе ехать за такси,— он бросает взгляд в сторону машины — Иона весело машет и подпрыгивает в своем креслице, пытаясь привлечь мое внимание. Кажется, он собрался угостить меня картошкой-фри.

— Нет, но спасибо за предложение. Мне нужно по дороге расспросить водителя,— вообще-то я думаю, что паренек уже все мне рассказал, но лучше занять его разговором и упредить возможный звонок начальству. Кто знает, как его отец отреагирует на то, что я пользуюсь машиной, заказанной бабушкой Джуди, чтобы поехать в таинственное место? Он даже может сообразить, что таким образом нарушается конфиденциальность их соглашения. — И я не хочу дать ему шанс ускользнуть от нас.

Трент проводит пальцами по моей руке, прежде чем ее отпустить... или мне это только кажется?

— Не волнуйся, мы его не упустим.

Я киваю и машу Ионе, который широко улыбается мне набитым картошкой ртом, и мы пускаемся в путь.

Пробок нет, поэтому можно спокойно болтать с водителем. Он сообщает, что зовут его Оз и что моя бабушка очень хорошо ему запомнилась, поскольку вечно угощала его печеньем, шоколадками или конфетами, которые оставались у нее после встреч и собраний. Ему жаль, что она переехала в дом престарелых. Двусмысленные статьи и дискуссии в прессе прошли мимо Оза — он слишком занят: отец приболел, а за-казов прибавилось.

— Я начал беспокоиться за вашу бабушку, когда привозил ее сюда в прошлый раз,— признается он, когда мы съезжаем с автострады и мчимся по сельским дорогам, вероятно, приближаясь к цели нашего путешествия. Мы поворачиваем раз, другой; вокруг нас сужаются стены из равнинных кустарников, вьющихся лиан и высоких сосен.— Она неплохо ориентировалась, но, казалось, ее что-то смущает. Я предложил проводить ее до ворот, но она мне не позволила: сказала, что с другой стороны ее, как обычно, будет ждать машинка для гольфа и волноваться не о чем. Поэтому я отпустил ее. Больше мы с ней сюда не ездили.

Пока Оз рассказывает, я тихо сижу на заднем сиденье, пытаясь представить себе эти картины, но, как ни стараюсь, у меня ничего не получается.

— На следующей неделе после того случая у отца была операция на сердце, и мы на месяц наняли водителя на замену. Водитель, который меня подменял, понятия не имеет, что произошло. В последний раз, когда он видел вашу бабушку, она попросила отвезти ее в торговый центр и пообещала, что они увидятся в следующий четверг. Но вот как раз через неделю, когда на Лагниаппе приехал уже я, к машине никто не вышел. С тех пор так и было. Мы пытались звонить по номеру, указанному в ее счете, но никто не отвечал. В доме никого нет. Мы волновались; не случилось ли с ней чего. Извините, если мы делали что-то не так.

— Вы ни в чем не виноваты. Просто бабушкиным сиделкам не следовало оставлять ее в одиночестве, но в наши дни тяжело найти хорошего социального работника, — на самом деле о бабушке заботились замечательные люди, но она ухитрилась убедить их, что находится в трезвом уме и доброй памяти, а семья просто слишком сильно ее контролирует. И сиделки разрешали ей уезжать на такси по четвергам! Впрочем, и зарплатные чеки бабуля подписывала им сама, что не являлось секретом. Она вполне могла уволить того, кто стал бы ей перечить.

Такси преодолевает старый мост, построенный Управлением общественных работ, с осыпающимся бетонным ограждением и поросшими мхом арками и замедляет ход. Впереди нет ни домов, ни оград с почтовыми ящиками. Мы посреди пустоши.

Но Оз отлично знает, куда ехать, — случайному автомобилисту здесь пути нет. Едва заметные останки гравийной дороги двумя неровными колеями спускаются с шоссе в придорожную траву и пересекают дренажную трубу. А сразу за ней при внимательном осмотре обнаруживаются массивные каменные столбы, скрытые в переплетении лиан и зарослях ежевики. Прикрепленные к ним давно проржавевшими петлями тяжелые кованые ворота, каждая створка которых чуть ли не восемь футов в высоту, скособочились; похоже, им не дают упасть только цепкие побеги. Полусгнившая цепь с замком, соединяющая створки ворот, кажется чьей-то шуткой. Сюда никто не заезжал, наверное, лет пятьдесят, если не больше. Сразу за воротами посреди дороги растет платан шести дюймов в толщину, его мощные ветви проросли сквозь прутья решетки и медленно приподнимают одну створку ворот относительно другой.

— Пройти можно там,— Оз показывает на узкую тропинку, ведущую через калитку рядом с главными воротами. Похоже, ею пользуются: за калиткой дорожка основательно утоптана и отлично видна среди высокой травы. — Ваша бабушка уходила куда-то туда.

За нашими спинами хлопает дверца машины. Я вздрагиваю и оглядываюсь, но тут же вспоминаю, что это Трент.

Прежде чем снова повернуть голову, я внезапно испытываю стойкую уверенность, что ворота сейчас пропадут. Пуф — и нет. Я проснусь в своей кровати в Дрейден Хилле и подумаю: «Какой же странный был сон...»

Но ворота никуда не исчезают, и тропинка все еще ждет меня.

Ферн замирает на полпути через маленькую гостиную.

Ее тело так напрягается, что я могу рассмотреть каждую мышцу. Секунду спустя под ней растекается лужа — в первый раз за последние несколько недель.

— Ферн! — вскрикиваю я, но очень тихо, потому что не хочу, чтобы миссис Севьер услышала меня, пришла и увидела, что натворила сестренка. Наша новая мама очень гордится ею и явно не собирается с ней расставаться: она водит нас в кино, говорит о путешествиях, в которые мы отправимся все вместе, и о Рождестве, Санта-Клаусе и подарках. Она даже решила свозить нас в Огасту, в гости к своей маме. Ехать туда я не хочу, но и неприятности, особенно сейчас, когда миссис Севьер стала меньше следить за нами, не нужны ни мне, ни Ферн.

Я подскакиваю к сестренке, снимаю с нее платье, туфли и носки и вытираю ими лужу.

— Беги наверх, пока она не увидела.

Я слышу, как миссис Севьер разговаривает с кем-то в гостиной.

Губы Ферн дрожат, а глаза наполняются слезами. Я сворачиваю мокрую одежду и заталкиваю ее за ведро с пеплом, чтобы заняться этим позже, а она стоит, словно соляной столб.

И внезапно я понимаю, почему Ферн не двигается с места. Из гостиной доносится еще один голос. Я леденею, прислушиваюсь, и чем больше слов мне удается уловить, тем больше меня знобит: кажется, холод пробирает до самых костей.

— Беги, спрячься под кровать,— шепчу я на ухо Ферн и подталкиваю ее к лестнице,

Ферн взлетает на второй этаж и исчезает. Я дышу часто-часто, пробираясь, прижавшись к стене под лестницей, к приоткрытой двери в гостиную. В кухне Зума включает электрический миксер. Где-то с минуту стоит дьявольский шум, но потом голоса снова слышны.

— Это досадное недоразумение, хотя такое иногда случается,— говорит мисс Танн.— Я сама не испытываю ни малейшего желания забирать обратно детей, которым уже удалось подыскать хороший дом.

— Но мой муж... все бумаги... Нам обещали, что девочки теперь наши,— голос миссис Севьер дрожит и срывается.

Чашка дребезжит на блюдце. Секунда ожидания перед ответом мисс Танн кажется вечностью.

— Конечно, так и должно было быть,— голос ее звучит так, будто она сожалеет, что Севьеры столкнулись с неожиданной проблемой.— Но в течение года удочерение не является окончательным. Родные семьи детей могут вызывать такие затруднения... Бабушка этих детей подала прошение: она хочет сама взять их под опеку.

Я ахаю, затем слышу сама себя и зажимаю рот ладонью. У нас нет бабушки. По крайней мере, я о ней ничего не знаю. Родители Брини умерли, а Куини не видела свою родню с тех пор, как сбежала с Брини.

— Этого не может...— миссис Севьер начинает всхлипывать так, будто сейчас переломится пополам. Она хлюпает, кашляет и наконец-то выдавливает из себя слова: — Мы... мы не позволим... Даррен будет дома к... к обеду. Прошу... прошу вас подождать. Он знает... что делать.

— О боже, боюсь, что я расстроила вас гораздо сильнее, чем дело того требует,— голос у мисс Танн приторно-сладкий, но я могу представить себе ее лицо. Она улыбается так же жестоко, как когда миссис Пул- ник держала меня, а я стояла перед ней на коленях. Мисс Танн испытывает удовольствие при виде запуганных людей.— Я не планировала сегодня забирать детей. Конечно же, вы можете бороться с этой глупостью. В действительности вы должны с ней бороться. Бабушка не сможет обеспечивать внучек, и у них будет ужасная жизнь. Мэй и маленькая Бет нуждаются в вашей защите. Но вы должны понять... юридические вопросы могут быть весьма... затратными.

— 3-затратными?

— Для людей с таким достатком, как у вас, они не должны вызвать трудностей, правда? Ведь на кону стоит судьба двух невинных созданий. Детей, которых вы горячо полюбили.

— Да, но...

— Три тысячи долларов. Возможно, немного больше. Этой суммы хватит, чтобы разрешить все юридические проблемы с наилучшим исходом.

— Три... три тысячи?!

— Возможно, четыре.

— Сколько?!

Еще одна пауза, затем:

— Согласитесь, семья важнее всего на свете,— я слышу в голосе мисс Танн ее ужасную улыбку. Я хочу вбежать к ним и рассказать всю правду. Я хочу ткнуть в нее пальцем и закричать: «Лгунья! У нас даже нет бабушки! И у меня три сестры, а не две! И маленький братик, которого зовут Габион, а не Робби. И вы забрали его, как и остальных моих сестер!»

Я хочу все рассказать. Я почти чувствую на языке эти слова, но не могу их произнести. Если я так поступлю, последствия будут ужасны: мисс Танн заберет нас обратно в детский дом и отдаст Ферн кому-нибудь другому. И мы больше никогда не увидимся.

Миссис Севьер шмыгает носом и снова откашливается.

— Ну... ну конечно, я с этим согласна, но...— она снова начинает всхлипывать, постоянно за это извиняясь.

Скрипит кресло, потом слышны звуки тяжелых, неровных шагов.

— Поговорите с мужем. Расскажите ему, что чувствуете. Расскажите, как сильно вы нуждаетесь в детях и как они нуждаются в вас, Я не буду сегодня навещать девочек. Я не сомневаюсь, что под вашей опекой они чувствуют себя хорошо. Даже превосходно.

Ее шаги приближаются к двери с противоположной стороны комнаты. Я отталкиваюсь от стены и мчусь вверх по лестнице. Мисс Танн уходит, и ее прощальные слова эхом разносятся по дому:

— Нет нужды вставать. Я знаю дорогу. Надеюсь, завтра вы со мной свяжетесь. Время очень дорого.

Наверху я вбегаю в комнату Ферн и, даже не проверяя, под кроватью ли она, залезаю туда. Мы лежим лицом к лицу, как

всегда делали на «Аркадии».

— Все в порядке,— шепчу я.— Я не позволю ей снова нас забрать. Обещаю. Что бы ни случилось.

Я слышу, как миссис Севьер проходит по коридору. Ее всхлипы эхом отдаются от деревянных стен и высоких потолков с золочеными углами. В конце коридора закрывается дверь, и я слышу, как она падает на постель и плачет, плачет и плачет, прямо как в то время, когда я только попала к ним в дом. Приходит Зума и стучится в дверь, но она заперта, и миссис Севьер никого не пускает. Она все еще в постели, когда на обед домой приходит мистер Севьер. Я уже успеваю помыть Ферн и теперь читаю ей книгу, а она дремлет, засунув в рот большой палец и сжимая плюшевого мишку, которого назвала Габби, как нашего братика.

Я слышу, как мистер Севьер отпирает спальню и входит в нее, и на цыпочках подкрадываюсь ближе, чтобы лучше слышать. Впрочем, я могла бы этого и не делать: голос мистера Севьера долетает даже до каретного сарая. Услышав о произошедшем, он ужасно разозлился.

— Это шантаж! — кричит он. — Это просто наглое вымогательство!

— Мы не можем позволить ей забрать девочек, Даррен, — умоляет миссис Севьер. — Не можем!

— Я не поддамся на шантаж этой женщины. Мы заплатили все положенные пошлины за удочерение, которые, между прочим, были просто заоблачными, особенно во второй раз.

— Даррен, прошу тебя!

— Виктория, если мы поддадимся ей один раз — она не остановится,— что-то металлическое падает и катится по полу.— Когда она прекратит требовать деньги? Скажи мне!

— Не знаю. Не знаю! Но мы должны что-то сделать.

— О, я прекрасно знаю, что делать. Эта женщина еще не понимает, с кем связалась,— слышен скрип дверной ручки, и я быстро прячусь в своей комнате.

— Даррен, пожалуйста, прошу, выслушай меня,— умоляет миссис Севьер. — Мы отправимся в дом моей матери в Огасте. В Беллегроуве хватит места для всех! После того как умер папа, маме в этом огромном доме очень неуютно. Девочки там познакомятся с дядями, тетями и со всеми моими друзьями. Мы возьмем с собой Хоя, Зуму и Хутси. Мы сможем жить там столько, сколько пожелаем. И даже остаться насовсем. Маме очень одиноко, ведь Беллегроув-Хаус рассчитан на большую семью. Это замечательное место для детей.

— Виктория, наш дом — здесь. Я наконец-то строю для себя отдельную студию на берегу озера. Семейство Маккэмей — не самые быстрые работники, но они уже вбили сваи, настелили полы и постепенно возводят стены. Ради всего святого, мы не можем позволить Джорджии Танн выгнать нас из собственного дома, из дома моих родителей!

— В Беллегроуве обширное поместье, акры и акры земли вдоль реки Саванны. Ты сможешь построить другую студию, побольше. Какую захочешь,— миссис Севьер говорит так быстро, что я едва успеваю разобрать слова.— Пожалуйста, Даррен, я не смогу жить здесь, зная, что эта женщина может в любую минуту постучать к нам в дверь и забрать наших детей!

Мистер Севьер не отвечает. Я закрываю глаза и запускаю ногти в мягкие розовые обои своей комнаты, жду, надеюсь.

— Давай не будем торопиться,— наконец говорит мистер Севьер. — У меня сегодня вечером важная встреча в городе. Заодно я нанесу визит мисс Танн и решу этот вопрос лично, раз и навсегда. Тогда и посмотрим, посмеет она упорствовать в своих требованиях или нет!

Миссис Севьер больше не спорит. Я слышу, как она тихо плачет, как поскрипывает кровать, когда муж обнимает ее.

— Ну же, дорогая. Не надо слез, Я позабочусь обо всем, а если ты хочешь отвезти девочек в гости в Огасту — мы и это можем устроить.

Я стою и слушаю, а в голове роятся тысячи мыслей, затем я останавливаюсь на одной. Я знаю, что делать. Больше нельзя терять время. Я подскакиваю к комоду, вытаскиваю то, что мне сейчас пригодится, и сбегаю вниз по лестнице.

Зума уже приготовила обед, но сейчас она стоит в углу кухни, засунув голову в желоб для белья, и слушает, что происходит у Севьеров. Хутси, наверное, залезла в трубу и оттуда пересказывает матери все, что ей удается узнать. В углу, где колют дрова, стоит небольшая корзина для пикника, приготовленная для отправки в строительный лагерь Маккэмеев. Обычно Зума заставляет Хутси относить ее, но та терпеть не может этим заниматься, как и сама Зума. Она говорит, что Маккэмей — просто белые отбросы, способные обобрать хозяина до нитки, стоит только ему отвернуться. Но у этого конфликта есть и положительная сторона: Зума и Хутси стали получше к нам относиться, потому что теперь больше всего они ненавидят мальчишек Маккэмей и их отца.

Я хватаю корзину, бегу к двери и кричу:

— Я отнесу ее в лагерь! Все равно я обещала отдать мальчику, который там работает, билет из кино.

И исчезаю раньше, чем Зума успевает возразить, что я могу опоздать на обед.

Я пулей лечу к задней двери, спрыгиваю с веранды и пересекаю двор так быстро, как позволяют ноги, не переставая оглядываться через плечо, не увязалась ли за мной Хутси. И с облегчением понимаю, что ее нигде не в

Когда я с корзиной появляюсь на берегу озера, мистер Маккэмей с готовностью плюхается на землю в густой тени. Насколько я понимаю, он всегда рад побездельничать. Пожалуй, сегодня мистер Маккэмей немного вспотел только из-за того, что его старшие мальчишки отправились к соседу помочь убрать с конюшни поваленное молнией дерево и задержатся там еще на день- два, пока не закончат работу. Единственный, кто остался помогать мистеру Маккэмею, — его младший сын Арии, которого тот зовет просто «парень».

Я киваю Арни, и он идет за мной по дорожке к иве, где мы иногда сидим и болтаем. Мы забираемся под ветви, и я даю мальчишке сэндвич, яблоко и два сахарных печенья, которые заранее спрятала в кармане. Арни очень тощий, поэтому обычно, направляясь сюда, я приношу еду, которой ему не приходится делиться с остальными. Я поняла, что она ему нужна: он на год старше меня, а ниже на полголовы.

— Я тебе еще кое-что принесла, — я даю ему билет из кинотеатра.

Он смотрит на картинку с ковбоем на высокой лошади соловой масти и издает низкий и протяжный свист.

— И правда, отличная штука. Расскажи, что было в фильме. Стреляли много?

Мы садимся рядышком. Мне хочется рассказать ему все о фильме, на который миссис Севьер взяла нас с собой, и о.кинотеатре: о больших красных вельветовых креслах, о высоких башнях, которые похожи на те, что украшают королевские дворцы. Но у меня нет времени болтать о пустяках. Не сегодня. Не после того, что произошло. Мне нужно, чтобы на мой вчерашний вопрос Арни ответил: «Да».

Сегодня полнолуние, и на воде будет почти так же светло, как в полдень, а братья Арни в отъезде — о лучшей возможности не стоит и мечтать! Я не могу позволить миссис Севьер увезти нас в Огасту. И не могу позволить мисс Тани забрать нас обратно в детский дом. Ну и кроме того, Ферн начинает считать миссис Севьер своей мамой. Она потихоньку начинает забывать нашу настоящую маму. Вечером я пробираюсь в комнату к Ферн и рассказываю ей про Куинн и Брини, но теперь она считает все это сказкой. Ферн забывает реку и королевство Аркадия. Она забывает, кто мы на самом деле.

Нам пора уходить.

— Подожди. Сначала скажи: ты же сможешь нас отвезти, правда? — спрашиваю я Арни.— Сегодня ночью. Луна встанет рано и будет стоять долго, — ты не жил на реке, если не знаешь, как встает и заходит луна. Река и ее обитатели ведут себя в соответствии с ее ходом.

Арни отшатывается, будто я залепила ему пощечину. Он крепко зажмуривает глаза, наклоняет голову, и копна редких, рыжевато-каштановых волос падает ему на лицо и разделяется длинным, костлявым носом. Он тяжело вздыхает. Возможно, он совсем не собирался нам помогать. И просто хвастался, когда говорил, что умеет управлять лодкой отца и знает, как через озеро- старину и трясину Мертвецов выплыть к большой реке.

Но я рассказала ему правду о себе и Ферн — всю нашу историю, даже назвала ему наши настоящие имена. Я думала, он поймет, почему нам так нужна его помощь.

Он упирается локтями в костлявые коленки, грязный комбинезон, кажется, готов на них прорваться.

— Я стану по тебе скучать, когда вы сбежите. Пока ты — единственное, что тут было хорошего.

— Ты можешь отправиться с нами. Старый Зеде воспитал множество мальчишек. Готова поспорить, он и тебя возьмет, точно говорю. Тебе никогда больше не придется сюда возвращаться. Ты можешь стать свободным. Как и мы,— отец Арни напивается каждую ночь, он заставляет своих сыновей работать как мулов на лесопилке, и постоянно поколачивает, особенно младшего. Хутси видела, как отец стукнул Арни по голове рукоятью молотка только за то, что тот принес ему не те гвозди. — Ив любом случае жемчужины достаются тебе, как я и обещала.

Я роюсь в кармане, вытаскиваю коробочку, сдвигаю крышку и раскрываю ладонь, чтобы показать Арни. Из-за жемчужин я чувствую себя виноватой: миссис Севьер подарила их мне вечером того дня, когда возила Ферн на примерку специальной обуви.

Она думала, что у меня тогда был день рождения — так написано в бумагах Общества детских домов Теннесси.

Севьеры решили, что я забыла про него, и устроили мне сюрприз — праздничную вечеринку. Сюрприз и вправду удался, ведь мой день рождения был пять с половиной месяцев назад, и я на целый год старше, чем они думают. Но меня и зовут не Мэй Уэзерс, поэтому мне нет дела до того, когда у нее день рождения: осенью или зимой.

Жемчужины — самая красивая вещь, которая мне когда-либо принадлежала, но я отдам их ради Куини, Брини и реки. Я передаю их Арни так быстро, что он и глазом не успевает моргнуть.

Кроме того, мальчишке они нужны больше, чем мне: в их лагере обычно хоть залейся виски, но нет еды.

Арни дотрагивается до жемчуга ногтем, отдергивает руку и теребит корочку на сбитой костяшке пальца.

— Эх... не могу я оставить семью. Братьев, ну и все такое.

— Хорошенько подумай. Я имею в виду — о том, чтобы остаться с нами на реке,— дело в том, что братья Арни уже почти взрослые и немногим лучше его отца. Как только им надоест работать как ломовым лошадям, и они решат уйти, Арни умрет от голода или мистер Мак- кэмей забьет его до смерти. — Я обещаю, что у Брини и Куини найдется местечко и для тебя. Они будут так счастливы, что ты вернул им меня и Ферн, что они найдут тебе по-настоящему хорошее место. Если старого Зеде больше нет на Мад-Айленде, ты останешься с нами на «Аркадии», пока мы снова не встретим его.

Честно говоря, я немного волнуюсь, ведь у меня нет доказательств, что Брини и Куини все еще пришвартованы в том самом месте... Но я в этом уверена. Если понадобится, они будут ждать вечно, пусть даже ночи станут холоднее, и с деревьев начнут опадать листья, и настанет пора плыть вниз по течению в теплые заводи.

А опасаюсь я совсем другого: что Брин и и Куини откажутся отплывать, когда мы с Ферн вернемся на «Аркадию».

«Силас сказал им о том, что остались только мы с Ферн, что Камелия исчезла бесследно, а Ларк и Габиона увезли далеко-далеко, или нет? Они знают?..»

От этой мысли мне становится так больно, что я отмахиваюсь от нее. «Не стоит слишком беспокоиться о будущем»,— всегда говорил Брини. Мне нужно сосредоточиться на том, как через трясину доплыть до большой реки. Когда мы до нее доберемся, то будем держаться поближе к берегу и следить за волнами от кораблей и барж... и за дрейфующими бревнами, и за всем остальным. Часто по ночам в доме Севьеров я забираюсь под самую крышу и смотрю вдаль. Отсюда реки не видно, но я ее чувствую. Я уверена, что слышу отдаленные звуки сирены и свистков. На горизонте видны огни Мемфиса. Из того, что мне рассказал Арни, я поняла, что трясина, которая начинается за озером, выходит в большую реку где-то между Чикасоу-Блаффс и порогами выше по течению от Мад-Айленда. Арни точно не знает, но я вряд ли сильно ошибаюсь.

— Ладно. Я вас отвезу. И придется плыть сегодня ночью. Я не знаю, когда братья вернутся, — мальчишка кивает, и мне становится легче.

— Хорошо. Мы с Ферн ускользнем из дома, когда луна поднимется над верхушками деревьев. Встретимся у лодки, А ты проследи, чтобы вечером твой отец хорошенько накачался виски, да пораньше. Пусть хорошо поест — тогда будет спать крепче. Я прослежу, чтобы Хутси принесла ему на ужин побольше еды,— это совсем несложно. Мне придется всего лишь сказать нашей новой маме, что младший мальчик в строительном лагере очень голодный, потому что ему всегда не хватает еды. Она заставит Зуму приготовить дополнительную порцию.

У миссис Севьер сердце мягкое, словно пух одуванчика. И хрупкое, как первые льдинки. Я не хочу даже думать о том, как она переживет наше исчезновение. Просто не могу. Но мы нужны Куини и Брини, они наша родня. Вот и все. По-другому и быть не может.

Нам пора уходить.

Арни снова кивает.

— Хорошо. Я буду тут, на лодке, но раз уж мы вместе уйдем вниз по реке — тебе нужно кое-что узнать. Может, это что-то изменит.

— Что узнать? — У меня чуть перехватывает дыхание.

Худые плечи Арни поднимаются и опускаются, он искоса смотрит на меня и признается:

— Я не мальчик,— сбитые пальцы расстегивают ворот рубашки, которая больше похожа на ветошь. Под ней видна полоса старой рогожи, обернутая вокруг тела, словно бинт. Арни и правда не мальчик.— Арни — сокращение от Ариель, но папа не хочет, чтобы кто-то об этом узнал. Меня не станут нанимать на работу, если узнают.

Теперь я больше чем когда-либо уверена, что Арни нужно остаться с нами на реке. Самое главное — она девочка, а не мальчик, но ее жизнь и для парня слишком тяжела: ее тощее тело все в синяках.

Но что скажет Зеде насчет девчонки на его лодке?

Может, Брини и Куини разрешат Арни жить на «Аркадии»? Я что-нибудь придумаю.

— Не имеет значения, девочка ты или мальчик, Арни. Мы найдем тебе место. Только будь готова сегодня ночью, когда луна выйдет из-за деревьев.

Мы клянемся друг другу на мизинцах, а затем отец Арни громко зовет ее из-за деревьев. Обед окончен.

После обеда я минуту-другую размышляю о том, найдем мы с Ферн Арни в лодке, когда до нее доберемся, или нет. И понимаю, что она там будет, потому что, обдумав все хорошенько, поймет: причин оставаться тут у нее нет. Ей не меньше нашего нужно уплыть вниз по реке.

Перед отъездом мистера Севьера на встречу в Мемфисе наши новые папа и мама что-то бурно обсуждают в спальне. Когда они спускаются, мистер Севьер держит небольшой саквояж.

— Если встреча затянется допоздна, возможно, я останусь ночевать в городе,— говорит он, затем целует Ферн и меня в макушку, чего никогда раньше не делал. Я стискиваю зубы и, хотя мне очень хочется отпрыгнуть в сторону, стараюсь не двигаться, когда он склоняется надо мной. Перед моими глазами стоит мистер Риггс.— Берегите друг друга,— он смотрит на миссис Севьер.— Не волнуйся. Все будет хорошо.

Зума подает ему шляпу, он выходит из двери, и в доме остаются только женщины. Миссис Севьер предлагает Зуме и Хутси пойти в каретную и отдохнуть. Возиться с приготовлением ужина ни к чему: «Нам, девочкам, будет достаточно подноса с маленькими сэндвичами».

Перед уходом Зума сооружает прекрасный поднос с закусками;

— Небольшая пижамная вечеринка — только для нас. Сегодня вечером по радио будет «Капитан Полночь»,— говорит миссис Севьер,— а у нас — горячее какао. Надеюсь, оно успокоит мой желудок,— она облизывает губы и кладет ладонь себе на живот.

— У меня тоже живот побаливает,— говорю я, мечтая о том, чтобы поскорее попасть в свою комнату и собрать вещи. Я возьму только самое необходимое: забирать с собой все подарки Севьеров неправильно. И потом, на «Аркадии» есть все, что нужно. Не такая шикарная одежда, конечно, но нам вполне хватит. Зачем речным бродягам платья в кружевных оборках и сияющие кожаные туфельки? Стук их каблуков распугает всю рыбу.

— Девочки, идите мыться и наденьте ночные рубашки. Мэй, тебе точно станет лучше, когда мы устроимся в спальне с какао и печеньем,— миссис Севьер вытирает себе лоб тыльной стороной ладони и улыбается. — Ну же, давайте. У нас будет замечательный вечер. Только для девочек.

Я беру Ферн за руку и поднимаюсь наверх.

Сестренка так радостно ждет нашу вечеринку с миссис Севьер, что моется как можно быстрее и мигом натягивает пижаму, хотя и задом наперед.

Я поправляю ее и надеваю ей поверх пижамы ночную рубашку, и на себя — тоже, но поверх одежды. Если миссис Севьер заметит, я скажу ей, что замерзла. С недавних пор по ночам в доме становится холодно. Еще одно напоминание о том, что пора вернуться домой, пока не пришла зима.

Я пытаюсь сделать вид, что рада нашей радиовечеринке, но так сильно нервничаю, что роняю один из крохотных сэндвичей на ночную рубашку и пачкаю ее, и миссис Севьер вытирает пятно кружевным платочком.

Она трогает мне лоб, выясняя, нет ли у меня температуры.

— Как ты себя чувствуешь теперь, после небольшого перекуса?

А я думаю о том, как было бы хорошо, если бы она была Куини. Я хотела бы, чтобы Брини и Куини жили в таком большом доме и чтобы миссис Севьер могла рожать себе детей одного за другим, как Куини, и ей не было бы так одиноко, когда мы уйдем.

Я качаю головой и шепчу:

— Мне просто нужно поспать. Я могу взять с собой Бет и сама уложу ее.

— Не волнуйся, — она проводит рукой мне по волосам и поднимает их пальцами с шеи, как обычно делала Куини. — Я сама приведу ее, как только она захочет спать. Ведь я все-таки ее мама.

Во мне снова все леденеет и каменеет. Я почти не чувствую, как она целует меня в щеку, и едва слышу, как она спрашивает, нужно ли прийти и подоткнуть мне одеяло.

— Нет... мама, — я выбегаю из комнаты так быстро, как только могу, ни разу не оглянувшись.

Мне кажется, проходит целая вечность, прежде чем миссис Севьер приводит Ферн в спальню. Через стену я слышу, как она поет ей колыбельную, и изо всех сил зажимаю уши руками.

Мы с Куини тоже часто пели эту колыбельную малышам.

Баю-бай, засыпай, и не плачь, малыш.

Ты проснешься и к лошадкам

сразу побежишь...

Все перемешивается у меня в голове: «Аркадия» и этот дом; мои настоящие родители и мистер и миссис Севьер; Куини и мама, Брини и папа... Большая река. Озеро-старица. Болото. Большое белое крыльцо — и много маленьких, из некрашеного дерева, которые плывут, плывут, плывут над водой...

Когда миссис Севьер заходит ко мне и снова кладет ладонь на лоб, я притворяюсь, что сплю. Я боюсь, что ей придет в голову меня разбудить и спросить, не стало ли мне лучше. Дверь в конце коридора закрывается, и я наконец могу с облегчением выдохнуть.

Луна только начинает подниматься на небо, когда я надеваю пальто и ботинки, вешаю за спину небольшой мешок, пробираюсь в комнату Ферн и поднимаю ее с постели.

— Тссс... будь как можно тише. Мы прогуляемся до реки и посмотрим, есть ли там светлячки. Если кто- нибудь услышит, нас туда не пустят.

Я заворачиваю сестру в одеяло, и она засыпает на моем плече еще до того, как я спускаюсь по лестнице и выхожу на крыльцо. Снаружи темно и неприютно, и я слышу, как кто-то скребется в саду рядом с домом — наверное, енот или скунс. Когда я ступаю в траву, раздается лай охотничьих собак мистера Севьера, но они затихают, когда узнают по запаху меня.

В каретной ни огонька. Я крепко прижимаю к себе Ферн и бегу к роще по мокрой от росы траве. Над верхушками деревьев висит полная луна, яркая, словно фонарь, который Брини всегда вешает на «Аркадии» ночью. Света вполне достаточно, чтобы разглядеть все вокруг, а большего нам и не нужно. Мы быстро добираемся до берега озера. Арни, как и обещала, уже ждет нас у плоскодонки отца.

Мы разговариваем шепотом, хоть она и сообщает, что ее папаша в отключке, мертвецки пьян, как обычно,

— Он вряд ли поднимется на ноги, даже если проснется и я ему понадоблюсь,— говорит Арни, но все равно торопит нас побыстрее садиться в лодку. Она поминутно оглядывается через плечо на лагерь, ее глаза распахнуты так широко, что видны белые ободки.

Мы с Ферн уже в лодке. Арни стоит на берегу, держась одной рукой за нос плоскодонки, и смотрит на недостроенную студию мистера Севьера и свое временное жилище. Так проходит целая вечность.

— Залезай,— шепчу я. Ферн потихоньку просыпается на дне лодки, зевает, потягивается и оглядывается по сторонам. Если она поймет, что происходит, может закричать или заплакать, чего я очень боюсь.

Пальцы Арни скользят по борту лодки, и вот уже только их кончики касаются дерева.

— Арни! — Она что, решила отправить нас одних? Я совершенно не умею запускать мотор и не знаю, как проплыть через болото. Мы потеряемся и никогда не выберемся на волю. — Арни, нам пора.

Над верхушками деревьев на лужайке мечутся тени, и мне кажется, что я вижу, как лучи света скользят по траве. Я тихонько поднимаюсь на ноги, чтобы рассмотреть все получше, но уже ничего не видно. Наверное, мне просто показалось... а может, мистер Севьер решил не ночевать в городе, а вернуться домой. И именно сейчас он паркует машину и идет в дом. Он заглянет в наши комнаты и увидит, что нас там нет.

Я неловко пробираюсь по лодке к Арни и хватаю ее за руку — она вздрагивает, будто совсем обо мне забыла. Ее взгляд встречается с моим.

— Не знаю, стоит ли мне уходить, — говорит она. — Ведь я больше никогда не увижу родных.

— Они плохо с тобой обходятся, Арни. Тебе нужно уйти. Нужно отправиться с нами. Теперь мы будем тебе родней. Я, Ферн, Брини, Куини и старый Зеде.

Мы долго смотрим друг на друга. Наши лица заливает лунный свет. Наконец Арни кивает и прыгает в лодку так резво, что я падаю на Ферн. Мы берем весла и гребем, пока не отплываем достаточно далеко от берега, а потом позволяем ветру и течению нести нас к трясине.

— Где... све... светлячки? — бормочет Ферн, когда я переползаю через нее.

— Тише. Нам сперва нужно добраться до реки. А тебе пока лучше поспать, — я натягиваю на нее одеяло, надеваю обувь на ее босые ножки, а свой мешок подкладываю вместо подушки. — Я разбужу тебя, когда они появятся,— осенью светлячков не бывает, но когда Ферн увидит «Аркадию», она про них и не вспомнит.

Арни запускает мотор, садится на корме и берется за руль. Я вооружаюсь веслом, чтобы убирать с дороги плывущие бревна, и устраиваюсь на носу.

— Засвети лампу,— говорит Арни.— В коробке есть спички.

Я делаю то, что она просит, и несколько минут спустя мы скользим посреди широкого, чистого озера, распугивая ночных тварей, которые уносятся прочь от света лампы. Я чувствую себя свободной, словно канадские гуси, пролетающие над нашими головами, — они перекрикиваются, закрывая собой звезды. Они направляются в ту же сторону, что и мы. На юг. Я смотрю, как они улетают, и мечтаю о том, как было бы хорошо подняться в воздух с одним из них и долететь до дома.

— Лучше быть начеку, — Арни сбавляет обороты, когда озеро начинает сужаться и к нам все ближе подступают деревья. — Отталкивай крупный плавник, если его заметишь. Не позволяй нам на него наткнуться.

— Я знаю.

Ночной воздух остывает, сгущается и пахнет болотом. Я плотнее запахиваю и застегиваю пальто. Деревья закрывают небо, у основания они широкие, скрюченные, с торчащими корнями. Их ветви тянутся к нам, словно пальцы. Что-то скрипит вдоль борта и приподнимает нас на одну сторону.

— Держи плавник от лодки подальше! — рявкает Арни.— Если она развалится — мы покойники.

Я слежу за кипарисовыми и разными другими ветвями и дрейфующими обломками дерева и отталкиваю их веслом. Мы медленно преодолеваем милю за милей. То тут, то там к берегу привязаны небольшие лодочки, кое-где покачиваются на плотах болотные дома, мигая фонарями, но по большему счету мы здесь одни. Посреди трясины пусто: на многие мили низинной, болотистой местности, где водятся выдры и рыси и мох тяжело свисает с ветвей над головами, — только одна наша лодка. В темноте деревья кажутся жуткими кровожадными чудовищами.

Раздается крик ушастой совы, и мы с Арни низко пригибаемся к бортам. Мы слышим, как она пролетает прямо над нашими головами.

Ферн ворочается во сне, потревоженная шумом.

Я вспоминаю сказки Брини про старого оборотня-ругару, про то, как он уносит маленьких детей к себе на болото. Меня пробирает озноб, но я не хочу, чтобы это заметила Арни. Нет здесь чудовищ страшнее тех, что поджидают нас в доме миссис Мерфи.

Что бы ни произошло, нам с Ферн нельзя туда возвращаться.

Я слежу за плавучим мусором и пытаюсь не думать, что еще может ждать нас в болоте. Арни поворачивает то в одну сторону, то в другую. Она действительно знает дорогу.

Луна уползает за деревья, и керосин в лампе тоже на исходе. Пламя шипит и плюется, и наконец в ней горит только фитиль. Легкий ветер гасит его. Мы глушим мотор, гребем к берегу и привязываем швартовочный канат к какой-то ветке. Ноги и руки у меня тяжелые, будто разбухшие от воды бревна, которые я отталкивала веслом, они болят и ноют. Я пробираюсь на середину лодки и ложусь под одеяло рядом с Ферн, которая проспала почти всю дорогу.

Арни тоже забирается к нам.

— Отсюда до конца трясины уже недолго, — говорит она, и мы прижимаемся к мирно посапывающей Ферн, продрогшие, мокрые и очень сонные. Мне кажется, что откуда-то издалека доносится музыка — если это плавучий театр, значит, река совсем близко,— а может, просто от усталости разыгралось воображение. Но, погружаясь в сон, я уверена, что улавливаю отдаленные звуки барж и лодок. Их сирены и свистки далеко разносятся над спящей рекой. Я вслушиваюсь, пытаясь понять, попадались прежде нам эти корабли или нет. «Бенни Слэйд», «Дженерал Пи», колесный пароход с его характерными звуками: пфф, шлеп, шлеп, пфф...

Я дома. Меня, баюкает колыбельная, которую я знаю наизусть. Я позволяю звукам темноты и ночи пропитать меня насквозь, прогнать дурные сны и тревоги. Мать- вода нежно и мягко качает меня, и вот уже нет ничего, кроме нее...

Я сплю глубоким сном речных бродяг.

Утром меня будят чьи-то голоса. Голоса... и стук дерева об дерево. Я сбрасываю одеяло, Ар ни резко выпрямляется с другой стороны от Ферн. Мы с минуту смотрим друг на друга, вспоминая, где мы и что делаем. Ферн переворачивается на спину и, моргая, смотрит на небо.

— Я ж тебе говорил, что на лодке кто-то есть, Рим- ли, — три чернокожих мальчишки стоят на корнях кипариса и смотрят на нас, штанины их комбинезонов высоко закатаны на тощих, грязных ногах.

— Там и девчонка есть! — говорит самый высокий парнишка, вытягивая шею, чтобы лучше меня рассмотреть, и постукивает по борту лодки концом своей остроги для лягушек.— И еще одна, мелкая. Белые девчонки!

Остальные отступают, но самый старший — ему на вид не больше девяти-десяти лет — остается на месте.

— Что вы тут делаете? Потерялись, что ли?

Арни поднимается и машет на него рукой.

— Сматывайтесь! И побыстрее, если хотите по- хорошему,— голос у нее низкий и грубый, она говорит как раньше, когда я еще не знала, что она — девочка.— Мы рыбачим-: Дожидались рассвета, чтобы снова закинуть удочки. Отвяжи веревку, и мы уйдем в протоку.

Мальчишки не двигаются с места, с любопытством наблюдая за нами.

— А ну-ка быстро, слышали меня? — Арни указывает веслом на ветку, к которой мы привязали лодку. Вода повернула ее, пока мы спали, и веревка запуталась в ветвях. Самим нам будет трудно ее распутать.

Я роюсь в мешке и вытаскиваю печенье. В доме Севьеров сладостей, которые пекла Зума, всегда было с избытком. Готовясь к путешествию, я за последние дни натаскала немного печенья. Теперь оно нам пригодится.

— Я брошу вам печенье, если поможете и уйдете.

Ферн протирает глаза и спрашивает:

— Где мама?

— Тише,— шикаю я на нее.— Сиди тихонько. И ничего не спрашивай.

Я показываю печенье чернокожим мальчишкам. Самый маленький широко улыбается, бросает острогу и взбирается на ветку, ловко, словно ящерица. Ему приходится попотеть над узлом, но он его развязывает. Мы начинаем дрейфовать, и я бросаю им на берег три печенья.

— Вообще не надо было им ничего отдавать, — ворчит Арни.

Ферн тянется ко мне и облизывает губы.

Я протягиваю Ферн и Арни два последних печенья.

— Когда мы доберемся до «Аркадии», у нас будет вдоволь еды. Куини и Брини так обрадуются, что наготовят целую гору вкуснятины — ты глазам не поверишь! — С самого начала нашего путешествия я обещаю Арни все подряд, лишь бы она не передумала. Я вижу, что ей все еще хочется вернуться к отцу и братьям. Забавно, что можно привыкнуть даже к плохому и считать это нормальным.

— Вот увидишь,— говорю я ей,— как только мы окажемся на «Аркадии», сразу отправимся вниз по течению, туда, где никто не сможет нам навредить. Мы поплывем на юг, а старый Зеде отправится следом за нами.

Я и себе твержу то же „самое с тех пор, как мы запустили мотор и выбрались из устья болотной протоки, но у меня внутри будто есть веревка, крепко привязанная к чему-то неподалеку, и она все натягивается и натягивается, даже когда мы делаем поворот — деревья расступаются, а между ними возникает река, готовая унести нас домой. Но и теперь тревога не исчезает, она только растет, и причина тому вовсе не волны от больших кораблей, которые толкают и раскачивают нашу лодку, пока мы медленно скользим вдоль берега в сторону Мемфиса.

А когда мы наконец видим Мад-Айленд, меня начинает колотить, и я почти мечтаю о том, чтобы проходящая мимо баржа раздавила нашу лодку, пока мы не покинули реку. Что скажут Брини и Куини, когда увидят, что кроме меня у них осталась только Ферн?!

Вопрос давит на меня, прижимает ко дну лодки, когда мы проплываем мимо старого почти пустого лагеря для плавучих хижин, и я показываю Арни дорогу к заводи, в которую мысленно возвращалась уже сотни раз. Я переносилась сюда из машины мисс Танн, из подвала миссис Мерфи, с дивана на детском показе и из розовой спальни в большом доме Севьеров.

И теперь, даже когда мы огибаем поворот и видим «Аркадию» во всей ее красе, мне трудно поверить, что она все еще на месте, что она реальна, что это не очередной сон. И плавучая хижина Зеде привязана чуть ниже по течению.

Но чем ближе мы подплываем, тем больше странностей я замечаю в «Аркадии». Перила крыльца сломаны. Крышу усеивают листья и сломанные ветки. Рядом с дымоходом щерится острыми зубцами стекол разбитое окно. Наш плавучий дом кренится на один борт и так глубоко зарылся в песок, что я даже не знаю, сумеем ли мы его освободить.

— «Аркадия»! «Аркадия»! — ликует Фери, она хлопает в ладоши, а ее золотые волосы пружинками прыгают в воздухе. Она стоит посреди лодки так, как умеют только дети, выросшие на реке.— «Аркадия»! Куини! Куини! — кричит она снова и снова.

Мы подплываем все ближе, но вокруг никого. «Может, они рано поднялись и отправились на рыбалку или на охоту? Или они у Зеде?»

Но Куини никогда надолго не покидала «Аркадию». Она всегда оставалась дома, если неподалеку не оказывалось других женщин, к которым можно было сходить в гости. Но в этих местах никого нет.

— Это она? — в голосе Арни звучит сомнение.

— Наверное, их сейчас нет дома,— я пытаюсь показать, что уверена в своих словах, хотя на самом деле нет. Тоска, глухое, безнадежное чувство, заполняет меня с ног до головы. Никогда Куини и Брини так не запускали лодку. Брини всегда гордился «Аркадией». Он следил за ее состоянием и берёг. А Куини даже с нами, с пятью детьми, всегда поддерживала в доме безупречную чистоту. «В полном порядке», — как говорила она.

Теперь «Аркадии» очень далеко до полного порядка. Вблизи она выглядит еще хуже. Арни подводит лодку к трапу, глушит мотор, и мы по инерции скользим вперед. Я берусь за перила крыльца, чтобы подтянуть плоскодонку поближе и привязать, но их кусок отламывается, выскальзывает у меня из рук, и я чуть не грохаюсь в воду.

Наконец надежный кусок перил найден, лодка Арни привязана, и я вижу, что по берегу к нам, быстро и ловко отталкиваясь от песка длинными ногами, бежит Силас. Он перепрыгивает через кучу веток, шустрый, словно лис, и я вспоминаю про Камелию, про то, как она удирала от полицейских. Лучше бы она тогда удрала...

Кажется, с того момента прошло несколько лет, а не месяцев.

Я вылезаю из лодки Арни и попадаю в объятия Силаса: он крепко-крепко обхватывает меня, сжимает и кружит, пока его ноги не начинают тонуть в вязком песке. Тогда он ставит меня на доски трапа.

— Ты услада для глаз, — говорит он, — я уж и не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу.

— Я тоже не думала, — я слышу, как позади меня Арни помогает выбраться Ферн, но не могу оторвать взгляд от Силаса. Он сам услада для глаз — вот кто он такой!

— Мы дома. Мы сумели вернуться.

— Да, у тебя получилось. И ты смогла забрать Ферн! Погоди, вот Зеде обрадуется!

Он снова обнимает меня, и на этот раз я успеваю вскинуть руки и тоже обнять его.

Мы стоим так, и пока Ферн не начинает говорить, я не вспоминаю о том, что за нами наблюдают.

— Где Куини? — спрашивает сестренка.

Я отпускаю Силаса и отступаю на шаг, чтобы посмотреть

ему в лицо, и понимаю: что-то не так. Никто не выходит из хижины, несмотря на весь шум, который мы тут устроили.

— Силас, где Куинн? Где Брини?

Силас держит меня за плечи. Его темные глаза в упор смотрят на меня. Уголок его рта дрожит.

— Твоя мама умерла три недели назад, Рилл. Врачи говорят, что из-за заражения крови, но Зеде сказал: у нее просто разбилось сердце. Она слишком тосковала по всем вам.

Новость вытряхивает из меня внутренности, как нож рыбака — потроха из пойманной рыбы. Внутри становится пусто. «Куини больше нет? Она ушла навсегда, и я больше никогда ее не увижу?»

— Где... где Брини? — спрашиваю я.

Силас держит меня крепче. Я вижу: он боится, что если отпустит меня, я осяду на землю, словно тряпичная кукла. Наверное, он прав.

— С ним нехорошо, Рилл. После того как он потерял всех вас, он припал к бутылке. А когда умерла Куини, стало еще хуже. Вдвое хуже.

Мы с Трентом с удивлением смотрим на изъеденные временем колонны, установленные по периметру фундамента из ветхого камня и бетона. Они стоят, словно часовые с отменной выправкой: их ноги теряются в плюще и буйной траве, а головы украшены ордером с резным орнаментом и заросшими мхом херувимами. Высоко над нашими головами, опутывая колонны, словно выцветшие нити золотого кружева, тускло поблескивают ржавые перила второго этажа.

Проходит несколько минут, и только теперь мы осознаем, что Иона уже карабкается по ступеням, намереваясь исследовать фундамент, бывший когда-то многоуровневой верандой.

— Эй, приятель, вернись сюда,— зовет Трент. Камни кажутся прочными, но никто не знает, насколько хорошо они держатся.

Когда-то здесь, недалеко от Огасты, стоял старинный дом, возведенный на пологом холме над рекой Саванной. Кто здесь жил? Рядом виден заброшенный ледник и другие хозяйственные постройки; их красные черепичные крыши медленно рушатся, сломанные балки торчат наружу, словно перерубленные кости.

— Что моей бабушке могло здесь понадобиться? — представить в- этом месте бабушку Джуди, мою утонченную бабушку, которая ругалась, если я приходила из конюшни с конским волосом на бриджах и совершала страшную ошибку — осмеливалась сесть на кресло или диван в таком виде, — невозможно. Но она здесь бывала. Каждый четверг, на протяжении многих лет. Что привлекало ее в этом месте?

— Например, возможность уединения. Я сомневаюсь, что кто-нибудь знает об этих руинах, — Трент идет к ступеням и протягивает руку Ионе, мальчик радостно прыгает вниз.— Оставайся рядом с папой, приятель. Я знаю — это место выглядит потрясающе, но там могут быть змеи.

Иона вытягивает шею, разглядывая фундамент.

— Хдежмеи?

— Я сказал — могут быть.

— Нуво-от...

Я смотрю на них во все глаза: оба мужчины, большой и маленький, словно сошли с обложки журнала — яркое полуденное солнце льется сквозь листву старых деревьев и озаряет их лица, подсвечивает песочные волосы, подчеркивает сходство поз.

Налюбовавшись, я поворачиваюсь к развалинам дома. Должно быть, в свое время это была величественная постройка.

— Ну, судя по тому, что твоя бабушка пользовалась такси, а не собственной машиной с водителем, ей не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, куда она направляется.

Трент прав, но меня занимает вопрос: почему она стремилась скрыть свои поездки сюда? Истина может оказаться не такой уж невинной. Слишком много совпадений: Мэй Крэндалл упоминала об Огасте, а бабушка регулярно приезжала. Каким-то образом это место связано с ними обеими. Где-то здесь стоит дом Мэй. Ее отношения с бабушкой гораздо глубже, чем совместная работа над повестью о вынужденном сиротстве и трагическом удочерении.

— Похоже, тропинка здесь не кончается, она ведет вон туда,— Трент машет в сторону ворот. И в самом деле, если приглядеться, в траве обнаруживается изрядно заросшая дорога. Листья и стебли травы низко склоняются над ее колеями. Сейчас их сложно отыскать, но очевидно, что еще в прошлом сезоне тут ездили, даже подстригали по обочинам траву. Еще совсем недавно кто-то содержал это место в порядке.

— Думаю, надо посмотреть, куда она ведет,— решительно говорю я, хотя мне отчаянно хочется выбежать за ворота, к машинам: меня пугает затаившаяся в конце пути тайна.

Мы начинаем свое путешествие по заросшей дороге, пересекая широкий луг, когда-то бывший газоном. Иона, пробираясь через некошеную траву, высоко поднимает ноги, словно идет по полосе прибоя на пляже. Когда трава становится еще выше, Трент берет его на руки, а потом тропинка уводит нас за деревья.

Иона показывает на птиц, белок и цветы, из-за чего наш поход выглядит вполне невинно — прогулка с друзьями на лоне природы. Мальчик хочет, чтобы мы с его папой дружно комментировали все находки. Я стараюсь как могу, но мысли у меня несутся со скоростью света. За деревьями я вижу воду. Она отражает солнце и покрыта легкой рябью от ветра. Это река.

Иона называет меня Э-бе-уи. Отец поправляет его и говорит:

— Это мисс Стаффорд,— он искоса смотрит на меня и улыбается.— Старое правило нашей семьи — не называть взрослых по имени.

— Здорово,— меня тоже так воспитывали. Пчелка заперла бы меня в спальне, если бы я ошиблась при использовании обращений «мистер» и «миссис» в разговоре с взрослыми. Правило действовало до тех пор, пока я не закончила колледж и не перешла в разряд взрослых сама.

За лесом тропинка принимается огибать остатки ржавой проволочной изгороди, которую мы не замечаем, пока практически не натыкаемся на нее, — так она обросла лианами. А за оградой среди красных вьющихся роз и снежно-белых лагерстремий стоит аккуратный маленький коттедж. Выстроенный на пологом холме над рекой, он похож на зачарованный домик из детской сказки, ожидающий гостей: переодетую принцессу или мудрого старого отшельника, который когда-то был королем. От обращенных к реке ворот дощатый настил ведет к нависшему над водой причалу.

Сад вокруг дома порядком зарос, но видно, что его взращивали с любовью. Аккуратно вымощенные камнем дорожки ведут к беседке и скамейкам; поилки для птиц ждут пернатых гостей. Домик стоит на невысоких сваях, и потому его обитателям не приходится опасаться наводнения. Если судить по деревянным переплетам окон и крытой оловом крыше, построен этот коттедж был несколько десятилетий назад.

Так вот куда приезжала моя бабушка! Легко представить, что ей тут было хорошо. Здесь она могла оставить в стороне все свои обязанности, заботы, соглашения, репутацию семьи, постоянное внимание публики — всё, что наполняло ее исписанные аккуратным почерком ежедневники.

— Никогда не догадаешься, что он тут стоит, — восхищается Трент. Мы направляемся к затянутому сеткой широкому крыльцу — оно виднеется между деревьями за покосившимися воротами. Окна коттеджа закрывают

кружевные занавески. Ветер играет сладкую, нежную музыку летнего полдня. Сухие ветки и листья на дорожках и ступеньках намекают, что никто не подметал их со времени последней бури.

— Да, догадаться трудно,— соглашаюсь я. Неужели это тот самый дом Мэй Крэндалл, где ее нашли рядом с телом сестры?

Трент ведет нас через ворота. Они скребут по дорожке, мощенной камнем, протестуя против вторжения,

— Как тут тихо! Давай посмотрим, есть ли кто-нибудь дома.

Под скрип затянутой сеткой наружной двери мы поднимаемся по ступеням, Трент сажает Иону на крыльцо и стучится в дом. Мы ждем, потом принимаемся заглядывать в окна. Внутри, за кружевными занавесками, обнаруживаются диванчик, обитый едва ли не шелком с цветочным орнаментом, столики в стиле королевы Анны и лампы от Тиффани, что удивительно для скромного коттеджа у реки. Стены небольшой гостиной увешаны фотографиями и картинами, но снаружи разглядеть их никак не удается. В дальнем конце домика виднеется кухня. Двери из гостиной, похоже, ведут в спальни и на заднее закрытое крыльцо.

Я иду к другому окну, чтобы рассмотреть интерьер получше, и слышу, что Трент пробует повернуть дверную ручку.

— Что ты делаешь? — глядя через плечо, я ожидаю услышать вой сирены или, что еще хуже, грохот выстрела.

Замок щелкает, Трент подмигивает мне с озорным огоньком в глазах.

— Проверяю потенциальный объект сделки. Мне накануне кое-кто позвонил и попросил оценить стоимость дома.

Пока я подбираю возражения, он уже оказывается внутри коттеджа. Наверное, мне стоило бы остановить его, но я не могу уехать, пока не узнаю больше, чем сейчас, пока не пойму, что тут происходит. Мне трудно понять, как Мэй, в ее весьма преклонные годы, могла жить так далеко от цивилизации.

— Иона, оставайся на крыльце. Не выходи за дверь с сеткой,— Трент через плечо посылает сыну строгий взгляд.

— Адно, — Иона занят, он собирает желуди, которые, похоже, сюда натащили белки через оторванный уголок сетки. Когда я вхожу вслед за Трентом в дом, малыш как раз начинает их считать: — Один, два, тли... семь... восемь... солок четыле...

Я оглядываю комнату, стоя на небольшом тряпичном коврике у двери, и забываю обо всем на свете. Я такого не ожидала. Нет ни слоя пыли, ни дохлых мух на подоконниках. Чистота и порядок. Чувствуется, что дом обитаем, но единственные звуки, которые здесь слышны, — свист ветра, пение птиц, шорох листьев, шепот Ионы и крик речной птицы.

Трент проводит пальцами по конверту, лежащему на кухонной стойке, и переворачивает его.

— Мэй Крэндалл,— имя владельца коттеджа установлено, но я только краем глаза замечаю конверт.

Я сосредоточенно смотрю на картину над камином. Светлые шляпы от солнца, безукоризненно выглаженные сарафаны в стиле шестидесятых годов, улыбки, золотые локоны, которые развевает соленый бриз, и смех — его можно увидеть, но не услышать...

Четыре женщины смотрят друг на друга и смеются. Я узнаю эту сцену, пусть позы здесь и другие. Фотография, которую я нашла в мастерской Трента Тернера, была черно-белой, и женщины на ней улыбались на камеру. Снимок, который вдохновил художника, был, похоже, сделан за мгновение до или после того снимка. Но живописец убрал лишнее — на фоне больше нет копающихся в песке мальчишек — и насытил яркими красками. Нет цвета, которым можно было бы передать смех, но картина излучает радость. Женщины замерли с запрокинутыми головами, они держат друг друга под локти. Одна пальцами ноги брызжет на фотографа морской водой.

Я подхожу к картине и читаю подпись в нижнем углу. Там написано «Ферн».

На медной табличке на рамке есть название работы: «День сестер».

С левого края моя бабушка. Другие три женщины, судя по тому, что мы услышали в доме престарелых,— Мэй, Ларк и Ферн.

Они запрокидывают головы, их лица освещены солнцем, а не прячутся в тени — и сейчас они действительно выглядят как сестры.

Даже моя бабушка.

— Она не единственная,— Трент поворачивается, оглядывая комнату. По всем стенам развешаны фотографии. Разные годы, разные места, рамки всех видов и размеров, но на всех — те же четыре женщины.

На причале у реки, с закатанными джинсами и с удочками в руках; пьют чай среди вьющихся роз за этим маленьким домом; сидят в красном каноэ с веслами наперевес.

Трент опирается на столик, открывает потрепанный черный фотоальбом и листает страницы.

— А они проводили здесь много времени.

Я делаю шаг к нему.

Внезапно снаружи раздается собачий лай. Мы застываем на месте, а звук все приближается. Когти скребут по крыльцу. В четыре быстрых прыжка Трент пересекает комнату, и вот он уже на крыльце. Я бегу за ним. С другой стороны сетчатой двери скалит зубы большой черный пес, Иона замер от страха.

— Полегче, приятель...— Трент шагает вперед, берет Иону за руку и уводит себе за спину, ко мне.

Собака поднимает голову и гавкает, затем скребет дверь, пытаясь просунуть нос в угол с оторванной сеткой.

Слышен шум двигателя. Похоже на газонокосилку. Звук приближается, и нам с Трентом остается только ждать. Я даже не решаюсь закрыть входную дверь коттеджа, ведь если собака прорвется, нам нужно будет успеть спрятаться.

Мы замерли, словно преступники, пойманные с поличным. Хотя вообще-то мы и есть преступники, пойманные с поличным...

Только Иона, невинная душа, в полном восторге. Я держу его за плечо, а он подпрыгивает, пытаясь разглядеть, что там за машина.

— Ой... это же тлактол! Тлактол! — малыш ликует, когда в поле зрения появляется человек в спецовке и соломенной шляпе на рычащем красно-сером тракторе неизвестного года выпуска. Трактор тащит двухколесную тележку с газонокосилкой и несколькими ветками. Солнце мягко бликует на глянцево-коричневой коже мужчины. Он подъезжает к воротам и глушит мотор.

Вблизи выясняется, что он гораздо моложе, чем кажется с первого взгляда. Наверное, ровесник моих родителей, чуть старше пятидесяти лет.

— Сэмми! — он слезает с трактора и низким, властным голосом отзывает собаку.— Фу! Брось! Ну-ка иди сюда!

У Сэмми другие соображения. Он ждет, когда человек оказывается почти у крыльца, и только тогда подчиняется команде.

Незнакомец начинает подниматься по ступенькам и останавливается на пол пути, но он такой высокий, что смотрит нам почти прямо в глаза.

— Чем могу вам помочь, ребята? — спрашивает он,

Мы с Трентом переглядываемся. Никто из нас не был к этому готов.

— Мы говорили с Мэй в доме престарелых,— Трент говорит гладко, как прирожденный торговец. Его фраза звучит как объяснение, хотя по сути ничего не объясняет.

— Это... это ее... ее дом? — выдавливаю я, из-за чего мы кажемся еще более виноватыми.

— У вас есть тлактол! — из нас троих Иона выдает самую разумную реплику.

— Да, сэр. Это моя машина, приятель,— мужчина упирает руки в колени и наклоняется к Ионе.— Трактор принадлежал моему папе. Он купил эту малышку совсем новенькой в 1958 году. Я завожу ее, когда у меня есть время. Подстригаю траву вокруг фермы, собираю ветки и присматриваю за мамой. Внуки обожают на ней кататься. Сейчас один из внуков со мной, он примерно твоего возраста.

— О...— Иона впечатлен.— Мне тли,— он е трудом выпрямляет три пальца на одной руке, прижимая большой палец и мизинец к ладони.

— Да, Барт и правда почти твоего возраста,— соглашается мужчина.— Ему три с половиной. Его назвали в честь дедушки. То есть меня.

Большой Барт выпрямляется и изучающе смотрит на нас с Трентом.

— Вы родственники Мэй? Как она поживает? Мама сказала, что ее сестра умерла и родным пришлось поместить ее в дом престарелых. Говорит, внуки отправили ее в заведение аж в Айкене — думали, будет лучше, если она окажется подальше от дома. Грустно-то как. Она обожала это место.

— Она чувствует себя неплохо,— вновь вступаю в разговор я.— Но в доме престарелых ей не очень нравится. И после того как я увидела ее дом, я понимаю почему.

— Вы ее племянница или внучка? — он сосредотачивается на мне. Я почти вижу, как он роется в памяти, пытаясь понять, кем я могу ей приходиться.

Я боюсь соврать ему, ведь мне неизвестно, есть ли у Мэй внучки. Кто знает, может, он проверяет меня?

Да ложь и не решит мою проблему.

— Я... не знаю, сказать по правде. Вы говорите, ваша мать живет неподалеку? Интересно, может ли она что-нибудь рассказать о...— о секрете, что хранила моя бабушка, — О фотографиях в доме и о картине над камином? Одна из женщин на них — моя бабушка.

Барт бросает на коттедж задумчивый взгляд.

— Даже не знаю. Не был внутри уже несколько лет. О порядке в нем заботится мама. С тех самых пор, как главный дом сгорел от удара молнии в 1982 году.

— А можем мы... с ней поговорить? Это ей не будет в тягость?

Он сдвигает шляпу на затылок и улыбается.

— Да что вы! Нисколько. Она обожает гостей. Главное, чтобы у вас было в запасе свободное время. Мама любит поговорить,— он отклоняется назад и заглядывает за угол.— Вы что, пришли сюда пешком от старого дома? Есть более простой путь. Небольшой проулок, ведущий к ферме. Мэй держала машину в гараже рядом с маминым домом.

— Ой, а мы и не догадались! — это многое объясняет, например заросшие главные ворота и еле заметную колею, которая привела нас сюда.— Мы пришли пешком от старых железных ворот.

— Бог мой, да вы же там травяных клещей нахватались. Напомните мне, чтобы я дал вам мамино мыло от клещей. Она сама его варит.

Я сразу чувствую зуд на коже.

— Забирайтесь в кузов, я прокачу вас до маминого дома. Или вы лучше пройдетесь пешком?

Я смотрю на дорогу и представляю миллиарды клещиков, которые изготовились присосаться ко мне, чтобы я чесалась всю оставшуюся жизнь.

Иона нетерпеливо подпрыгивает на месте, дергает отца за штанину и показывает на трактор.

— Думаю, мы прокатимся,— решает Трент.

Иона хлопает в ладоши, радостно кричит и снова хлопает.

— Тогда забирайся, паренек,— Барт открывает сетчатую дверь, и Иона бежит к нему, будто к старому другу. Тот поднимает его в воздух и спускается с ним по ступенькам: сразу видно — в обращении с детьми Барт не новичок. Он просто первоклассный дедушка.

Иона на седьмом небе от радости, когда мы забираемся в маленькую двухколесную деревянную тележку, напоминающую мне вагончик для навоза, которым работники конюшни пользуются в Дрейден Хилле. Я даже подозреваю, что и эту тележку используют по тому же назначению. Под грудой веток на полу подпрыгивают подозрительные бурые ошметки. Но Иона счастлив, как утенок в луже. Мы проезжаем через знакомый уже подлесок, поворачиваем и далее бодро движемся по хорошо укатанной дорожке, возможно, устроенной для квадроциклов или машинок для гольфа. Еще один поворот в сторону от реки выводит нас на проселочную дорогу, с которой мы практически сразу съезжаем и устремляемся к свежевыкрашенному голубой краской дому. Сэмми с лаем мчится вперед, сообщая о нашем прибытии.

Наверное, в таком месте могла бы жить старая фермерша. В тени дерева отдыхает пятнистая дойная корова. На веревках для сушки белья лениво хлопают простыни. Заслышав шум, на крыльце появляется пожилая дама — мать Барта. Она одета в домашнее платье яркой расцветки, тапочки и ярко-желтый шарф. Пестрый цветок из шелка украшает серый пучок у нее на голове. Когда она замечает нас в тракторной тележке, то отступает на шаг и прикладывает ладонь к глазам.

— Кто там у тебя, Бартоломью?

Я жду, пока Барт ей объяснит, потому что у меня самой нет подходящих слов.

— Они были в доме миссис Крэндалл. Сказали, что навещали ее в доме престарелых.

Подбородок старухи исчезает в кожистых складках шеи цвета корицы.

— Как вы сказали, кто вы такие?

Я стараюсь как можно быстрее — пока она не решила выставить нас вон — выбраться из тележки.

— Эвери,— на ее крыльце всего две ступеньки, я взлетаю по ним и торопливо протягиваю ей руку. — Я спрашивала вашего сына про фотографии и картины на стенах в доме Мэй. На них есть моя бабушка.

Старуха переводит взгляд с меня на Трента, который стоит внизу и наблюдает, как Иона с Бартом- старшим исследуют трактор. Из-за ближайшего сарая выскакивает мальчик ростом примерно с Иону и бежит по двору к деду. Он не нуждается в представлениях, но все же следует краткая церемония знакомства. Это маленький Барт.

Старуха снова поворачивается ко мне. Она наклоняется вперед и долго пристально смотрит на меня, будто изучает самые мелкие черты моего лица и с чем-то их сравнивает. Мне кажется, или в ее взгляде мелькает узнавание?

— Еще раз — как вы сказали?

— Эвери, — на этот раз я повторяю громче.

— Эвери — кто?

— Стаффорд,— я специально не говорила этого раньше.

Но я не хочу уходить, не узнав ответы на все вопросы, и если для этого нужно сообщить свою фамилию — пусть будет так.

— Вы дочка мисс Джуди?

Сердце начинает биться так гулко, что я чувствую, как пульсируют барабанные перепонки.

— Внучка.

Время будто замедляется. Я больше не обращаю внимания на болтовню малышей, разговоры о тракторе, на большого Барта, на кудахтанье кур, корову, которая звучно хлопает хвостом, и на бесконечную песнь пересмешника.

— Вы хотите узнать о том доме по соседству. Почему она туда приезжала,— это не вопрос, а утверждение, будто женщина ждала долгие годы, зная, что рано или поздно кто-то придет и спросит.

— Да, мэм. Я спрашивала бабушку, но, сказать по правде, она уже не может ничего вспомнить.

Женщина медленно качает головой, сочувственно цокая языком. Потом она снова сосредотачивается на мне и говорит:

— Что разум не помнит, знает сердце. Любовь — самая сильная штука на свете. Сильнее, чем все остальные. Вы хотите узнать о сестрах?

— Пожалуйста,— шепотом прошу я.— Пожалуйста. Расскажите.

— Это не мой секрет, — она поворачивается и идет в сторону дома, шаркая ногами. На мгновение мне кажется, что меня отправили восвояси, но ее быстрый взгляд через плечо говорит, что я ошибаюсь. Меня просят пройти за ней в дом.

Точнее, мне приказывают.

Я останавливаюсь сразу за порогом и смотрю, как она открывает покатую крышку секретера и вытаскивает погнутое оловянное распятие. Из-под него она берет три мятых листка бумаги, когда-то вырванных из желтого блокнота. Даже несмотря на то что листки сминали, а затем расправили, они точно не настолько старые, как распятие.

— Я забрала их только на хранение, — говорит женщина. Она протягивает мне сначала оловянный крест, а потом бумаги.— Распятие давным-давно принадлежало Куини. На листах — записи мисс Джуди. Это ее история, но она ее не закончила. Думаю, сестры решили забрать свои секреты с собой в могилу. Но я знала, что рано или поздно кто-нибудь придет и спросит. Секреты — нездоровая вещь. Совсем нездоровая, и неважно, сколько им лет. Порой самые древние секреты хуже всех остальных. Привези свою бабушку повидаться с мисс Мэй. Сердце помнит. Оно все еще знает, кого любит.

Я смотрю на распятие, верчу его в руке, затем переворачиваю пожелтевшие страницы и узнаю бабушкин почерк.

Я перечитала достаточно ее дневников, чтобы не сомневаться.

— Садись, дитя,— мать Барта указывает мне на кресло с подголовником. Я падаю в него — ноги меня не держат. В самом верху страницы написано:

Пролог

Балтимор, Мэриленд

3 августа 1939 года

Дата и место рождения моей бабушки.

Моя история начинается душным августовским вечером, в месте, которое я никогда не увижу, — оно оживает только в моем воображении. Чаще всего я представляю себе большую комнату. Стены белые и чистые, постельное белье накрахмалено так сильно, что хрустит, как сухой лист. Это отдельная палата, все в ней самого лучшего качества...

Я переношусь во времени на годы и десятилетия назад, перемещаюсь в пространстве в больничную палату в августе 1939 года, к маленькому созданию, что пришло на свет и покинуло его в тот же миг, к крови, горю и обессиленной юной матери, которая погружается в милосердный сон.

Тихие разговоры о могущественном человеке. О дедушке, который, несмотря на высокое положение в обществе и все свое богатство, не сумел спасти своего внука.

Он значительная персона... возможно, конгрессмен?

Он не может спасти свою дочь. Или может?

Я знаю одну женщину в Мемфисе...

Принимается отчаянное решение.

На этом написанная история заканчивается.

И начинается новая. История светловолосой малютки, которую, если судить по омерзительным делам Джорджии Танн, отобрали у родной матери сразу после рождения. Мать подписала поддельные бумаги, ну или, возможно, ей, измученной родами, просто сказали, что ребенок родился мертвым. Младенца уносят руки Джорджии Танн. Его тайно доставляют в приемную семью, которая объявляет ребенка своим и глубоко прячет страшный секрет его появления на свет.

Малышка становится Джуди Майерс Стаффорд.

Вот тайна, которую так жаждало узнать мое сердце с того самого дня, как я увидела выцветшую фотографию на ночном столике Мэй!

На фотографии в доме престарелых — Куини и Брини. Они не просто люди из воспоминаний Мэй Крэндалл. Они — мои прадедушка и прабабушка. Речные бродяги.

Я могла бы тоже скитаться по реке, если бы судьба не сделала неожиданный поворот.

Мать Барта садится рядом со мной. Она протягивает руку, гладит меня по спине и подает мне носовой платок, чтобы я могла утереть льющиеся рекой слезы.

— Ну, милая. Ну хватит, дочка. Лучше всего знать правду.

Я им всегда это говорила — нужно быть тем, кто ты есть. Кто ты глубоко внутри. Иначе счастливой жизни не будет. Но не мне решать.

Не знаю, сколько я так сижу; старуха гладит меня по спине и успокаивает, а я думаю о всех препятствиях, которые разделили сестричек с «Аркадии». Я думаю о том, как Мэй объяснила их выбор: «Когда мы нашли друг друга, у каждой уже была своя жизнь, мужья и дети. Мы решили не мешать друг другу. Каждой из нас было достаточно знать, что у других все хорошо...»

Но на самом деле этого недостаточно. Даже бастионы репутации, амбиций и социального положения не могут уничтожить единение родных душ, разорвать их связь, уничтожить любовь. Неожиданно все условности, из-за которых сестры вынуждены были вести тайную жизнь и искать секретные места для встреч, кажутся почти такими же жестокими, как и продажа детей на усыновление, насильственное разлучение их с родителями и подделка документов.

— Привези бабушку, пусть повидается с сестрой, — дрожащая ладонь сжимает мою руку. — Их всего две осталось. Только две сестры. Передай им — Хутси говорит: пора вспомнить о том, кто они такие.

Крик козодоя. Похоже, меня пытаются разбудить, но я хочу поспать еще и мысленно отгоняю шумную птицу. Во сне мы все на борту «Аркадии»... Брин и, Ларк, Ферн и Габион. Мы плывем вниз по течению посредине Миссисипи, будто владеем огромной рекой целиком. День ясный и хороший, и на горизонте не видно ни буксиров, ни барж, ни пароходов.

Мы свободны, и позволяем реке унести нас на юг. Далеко, очень далеко от Мад-Айленда и всего, что там произошло.

Силас и Зеде тоже с нами, И Камелия, и Куини.

Но их больше нет.

Я открываю глаза и откидываю одеяло. На минуту меня ослепляет солнце, и я теряюсь: сейчас середина дня, не ночь. Потом я понимаю, что лежу в шлюпке вместе со свернувшейся клубком Ферн и мы укрываемся потрепанной парусиной, а не одеялом. Шлюпка привязана к задней части «Аркадии», и она никуда не плывет. Это единственное место, где мы можем спрятаться днем и точно знать, что Брини не сможет подкрасться к нам.

Снова раздается жалобный крик козодоя. Я знаю, что это Силас. Я взглядом ищу его в кустах, но он хорошо прячется.

Я выбираюсь из-под парусины, Ферн мгновенно просыпается и хватает меня за лодыжку. С тех пор как мы вернулись на «Аркадию», она боится оставаться одна даже на минуту. Ферн никогда не знает, толкнет ее Брини так, что она упадет, или прижмет к себе с такой силой, что ей станет трудно дышать.

Я отвечаю на крик козодоя, и сестренка поднимается на ноги, пытаясь рассмотреть, кто там среди деревьев.

— Тише,— шепчу я. Когда мы утром выглядывали из шлюпки, Брини бродил вокруг с бутылкой виски. А сейчас он, наверное, спит на крыльце. Хотя сказать наверняка трудно.— Лучше Брини не видеть, что пришел Силас.

Ферн кивает и облизывает губы. У нее урчит в животе. Она, кажется, отлично понимает, что Силас приносит нам еду. Если бы не Силас, старый Зеде и Арии, мы умерли бы с голоду за те три недели, что уже провели на «Аркадии». Брини по большему счету еда не нужна. Он питается одним виски.

Я поднимаю парусину для Ферн.

— Полежи здесь еще минутку,— если Брини увидит, что пришел Силас, и станет ругаться, я не хочу, чтобы у него на пути оказалась Ферн.

Мне приходится отцеплять от своей ноги ее пальчики, но потом она без возражений залезает под парусину и затихает.

Силас ждет в кустах. Он крепко обнимает меня, а я закусываю губу, чтобы не расплакаться. Мы отходим чуть дальше от берега, но не настолько, чтобы я не услышала Ферн, если она меня позовет.

— Ты в порядке? — спрашивает Силас, когда мы садимся на полянку поддеревом.

Я киваю.

— Хотя рыбалка сегодня утром не задалась,— я не хочу просить у него еды, но догадываюсь, что в его небольшом мешке есть что-нибудь и для нас.

Он вручает мне пакет размером примерно с два кулака, но это для нас немало. Припасы Зеде подходят к концу, а теперь ему нужно кормить еще и Арни. Она переехала к нему на лодку, там безопаснее. Зеде хочет, чтобы мы тоже перебрались к нему, но я знаю: Брини нас не обидит.

— Немного оладьев и маленькая соленая рыбка. И яблоко, которое вы сможете разделить,— Силас откидывается назад, опирается на руки, глубоко вздыхает и сквозь ветви смотрит на реку. — Брини сегодня получше? Он вообще выходит из дома?

— Иногда. Вроде получше,— я не уверена, правда ли это или я просто хочу, чтобы это оказалось правдой. По ночам Брини только слоняется вокруг лодки, пьет и кричит. Затем весь день спит.

— Зеде говорит, что сегодня вечером будет дождь.

Я тоже замечаю приметы, говорящие о скором дожде. И меня это беспокоит.

— Не приходи, чтобы снова пытаться отвязать «Ар-кадию», ладно? Пока не надо. Может, лучше подождать еще несколько дней. Всего несколько дней — думаю, тогда Брини будет готов.

Уже две недели мы стоим напротив Мад-Айленда, а погода становится все холоднее. Силас и Зеде сто раз предупреждали Брини, что полиция легко найдет нашу лодку, если надумает искать, но он никому не дает отвязать береговые канаты. Он чуть не отстрелил Силасу руку, когда тот попробовал это сделать. Он едва не застрелил и бедную Арни. Я дала ей старые мамины платья, и Брини принял ее за Куини, а он очень зол на нее за то, что она умерла.

— Подождем еще чуть-чуть, — умоляю я Силаса.

.Тот потирает ухо, будто услышал совсем не то, что ожидал.

— Тебе нужно забрать Ферн и прийти к нам, на лодку Зеде. Мы отправимся вниз по течению по главному руслу и посмотрим, пойдет ли за нами Брини.

— Всего несколько дней. Брини станет лучше. Он просто слегка слетел с катушек, вот и все. Это пройдет.

Я хотела бы верить, что это правда, но на самом деле Брини не хочет покидать Куини, а Куини лежит глубоко в земле Миссисипи, недалеко отсюда. Зеде сказал, что католический священник прочитал молитву над ее могилой. Я не знала, что мама была католичкой. До жизни у Севьеров я даже не знала, что это означает. Зума носила небольшое распятие вроде того, что висело на стене нашей хижины. Она иногда брала его в руку и разговаривала с ним, как и Куини, но не на польском. А Севьеры так не поступают, потому что они баптисты.

Вообще-то мне стало спокойнее, когда я узнала, что Куини должным образом похоронили и священник за нее помолился.

— Зеде хочет, чтобы ты передала Брини: через четыре дня он снимает лодку с причала, и если Брини не последует за ним, он заберет тебя и Ферн с «Аркадии». Поплывете вниз по течению вместе с нами.

Кто эт там? — голос Брини раздается откуда-то с берега. Слова тонут в оставшемся хмеле. Должно быть, он слышал, как мы тут болтаем.— Кто еще там ошвается? — Брини с шумом пробирается через кусты и сухую траву.

Я хватаю мешок, прячу его под платье и прогоняю Силаса. Пока Брини шатается в лесу, я проскальзываю обратно в шлюпку и забираю Ферн с собой в хижину.

Когда возвращается Брини, мы уже дома. Я делаю вид, что только что поджарила оладьи на сковороде. Он даже не замечает, что плита не растоплена.

— Ужин почти готов,— я с преувеличенным усердием расставляю тарелки.— Ты голоден?

Он моргает, поднимает Ферн и садится за стол. Он держит ее очень крепко. Ферн смотрит на меня, лицо у нее бледное и испуганное.

У меня перехватывает горло. Как мне сказать ему, что Зеде будет ждать всего несколько дней? Я не могу и вместо этого говорю:

— Оладьи, соленая рыба и ломтики яблок.

Я выставляю еду на стол, и Брини сажает Ферн на ее место. Кажется, будто мы каждый день так собираемся за общим столом и едим настоящий обед. Несколько минут все идет так, как и должно быть. Брини улыбается мне, а его усталые темные глаза напоминают о Камелии.

Мне се не хватает, пусть мы с ней и ругались все время. Я тоскую по ее силе и упрямству. И по тому, что она никогда не сдавалась.

— Зеде говорит, что через четыре дня течение будет хорошим и настанет пора спуститься ниже по течению, где теплее и рыбалка получше. Он говорит, уже пора.

Брини кладет локти на стол и потирает глаза, медленно качая головой взад и вперед. Слова он произносит невнятно, но мне удается разобрать конец фразы.

— ...никуда без Куини.

Он встает и идет к двери, по пути забирая пустую бутылку из-под виски. Через минуту я слышу, как он гребет к берегу в шлюпке.

Я слушаю, как он уходит, и когда наступает тишина, мне кажется, будто мир вокруг меня рушится. Когда я жила в доме миссис Мерфи и позже, у Севьеров, мне казалось, что нужно просто вернуться на «Аркадию» и все будет как прежде. Я думала, что и сама стану прежней, но теперь понимаю — я сильно ошибалась.

«Аркадия» не смогла наладить нашу жизнь — нет, она обнажила горькую реальность. Камелии больше нет. Ларк и Габион очень далеко. Куини похоронена в могиле для нищих, и сердце Брини похоронено вместе с ней. Он забывается с бутылкой виски и не хочет возвращаться обратно.

Даже ради меня. Даже ради Ферн. Нас ему мало.

Ферн забирается ко мне на колени, и я крепко ее обнимаю. Мы ждем до вечера, покажется ли Брини, но никто не приходит. Наверное, он отправился в город, чтобы играть в бильярд на деньги, пока не заработает достаточно на выпивку.

Наконец я укладываю Ферн в кроватку и ложусь в свою, пытаясь уснуть. Нет даже книги, чтобы почитать на ночь. Все, на что можно было купить спиртное, уже продано.

Перед тем как заснуть, я слышу, что начался дождь. Но Брини все еще не возвращается.

Я вижу его во сне. Вся наша семья снова вместе, и все идет как надо. Мы устраиваем пикник на песчаном пляже. Брини играет на губной гармошке. Мы собираем маргаритки и пробуем жимолость. Габион и Ларк гоняются за мелкими лягушками и набирают их полную банку.

— Твоя мама красива, как королева, правда? — спрашивает Брини. — А если она королева — тогда ты кто? Принцесса Рилл из королевства Аркадия, разумеется!

Я просыпаюсь и слышу голос Брини, но он не задает мне дурашливые вопросы. Он ревет в надвигающейся буре. От пота простыня прилипла к коже, так что мне приходится отдирать ее, чтобы сесть на кровати. Во рту пересохло, а глаза не хотят открываться. Вокруг темно, хоть глаз выколи, и дождь стучит по крыше. Печь растоплена, и, похоже, задвижка полностью открыта, потому что огонь там свистит и трещит, а в комнате страшно жарко.

Снаружи хижины Брини сыплет проклятиями на молнии. Возле окошка мелькает фонарь. Я пытаюсь встать на ноги, но «Аркадию» сильно качает из стороны в сторону, и я падаю обратно на постель.

Ферн перекатывается через ограждение своей кроватки и кучей оседает на пол.

И внезапно я понимаю: мы больше не привязаны к берегу. Мы на воде.

«Силас и Зеде пришли и отвязали нас, когда вернулся Брини,— вот первая мысль, что приходит мне в голову.— Он ревет снаружи, потому что их поступок привел его в ярость».

Но почти сразу я понимаю, что они не отправили бы нас в плавание ночью. Это слишком опасно из-за плавучих бревен, отмелей и волн от больших кораблей и барж. Силас и Зеде об этом знают.

Брини тоже знает, но он совсем обезумел. Он даже не пытается вернуть нас к берегу. Он вверил нас реке.

— Давай, бестия! — ревет он, словно капитан Ахав в «Моби Дике».— Попробуй победить! Возьми меня! Ну же!

Гремит гром. Сверкает молния. Брини проклинает реку и хохочет.

Фонарь исчезает из окна, затем появляется на боковой лестнице. Брини забирается на крышу.

Я, спотыкаясь, подбираюсь к Ферн, чтобы проверить, все ли с ней в порядке, и положить ее обратно в кроватку.

— Оставайся здесь. Лежи смирно, пока я не скажу иначе.

Она хватает меня за ночную рубашку и ноет:

— Не-е-ет! — с тех пор как мы вернулись на «Аркадию», она до смерти боится на ней ночевать.

— Все будет в порядке. Я думаю, просто веревки от-вязались, вот и все. Брини, наверное, пытается вернуть нас к берегу.

Я выскакиваю из хижины, оставив Ферн в кроватке. «Аркадия» качается, а я, шатаясь, стою на палубе и, слыша гудок буксира и то, как скрипят и звенят корпуса барж, понимаю, что грядут еще более мощные волны. Я тянусь к двери и вовремя успеваю ухватиться за ручку, «Аркадия» вздымается на гребень волны, затем резко ухает вниз. Дерево выскальзывает у меня из пальцев, оставляя в них занозы. Я падаю вперед и приземляюсь на порог в холодную воду. Лодка поворачивается и встает боком к течению.

«Нет, нет! Пожалуйста, нет!»

«Аркадия» выравнивается, словно слышит меня. Она проходит следующую волну чисто и гладко.

— Думаешь, сможешь взять меня? Сможешь одолеть меня, а? — ревет Брини с крыши. Разбивается бутылка, и сверху на крыльцо летят осколки, поблескивая в струях дождя и прожекторе буксира. Мне кажется, что они падают очень медленно, затем со звяканьем бьтся о борта и погружаются в черную воду.

— Брини, нам надо вернуть «Аркадию» к берегу! — кричу я.— Брини, надо снова ее привязать!

Но гудок буксира и буря заглушают мой голос.

Где-то рядом мужчина выкрикивает проклятия и предупреждения. Слышен аварийный свисток. «Аркадия» взбирается на высокую волну, балансируя на ней, словно танцор на цыпочках.

Затем накреняется и падает. Холодная вода захлестывает палубу.

Нас боком сносит к реке.

Фонарь буксира описывает круг и ловит нас в прицел.

В нос «Аркадии» нацеливается огромное дерево со всеми корнями и ветвями. Я успеваю увидеть его до того, как свет прожектора сдвигается в сторону. Я тянусь за багром, чтобы его оттолкнуть, но не нахожу его на привычном месте. Мне остается только вцепиться в столб на крыльце, крикнуть Ферн, чтобы она за что-нибудь крепко держалась, и смотреть, как дерево врезается в наш борт, а его корни обхватывают «Аркадию», словно пальцы великана. Они ловят меня за лодыжку, выворачивают ее и с силой тянут.

Слышно, как в хижине Ферн выкрикивает мое имя.

— Держись! Держись крепче! — кричу я в ответ. Дерево тянет и рвет, вращая «Аркадию», словно волчок, закручивая вокруг оси, затем ломается и оставляет нас накрененными в потоке воды. Волны захлестывают лодку, заливая хижину водой.

Палуба выскальзывает у меня из-под ног.

«Аркадия» стонет. Гвозди выходят из пазов. Ломаются доски.

Корпус налетает на что-то твердое, столбик крыльца вырывается из моих рук, и следующее, что я помню, — как лечу сквозь дождь. Из меня вышибает дух, и темнеет в глазах.

Я больше не слышу треск дерева, вой ветра, крики и отдаленный гром.

Вода холодная, но мне тепло. Я вижу свет и в нем — маму. Куинн тянет ко мне руку, а я протягиваю свою, но я не успеваю дотянуться — река уносит меня прочь, дергая и мотая.

Я пинаюсь, сражаюсь с ней и выплываю на поверхность. Я вижу «Аркадию» в свете огней буксира. Вижу, что в нашу сторону плывет шлюпка. Слышу свист и крики.

Ноги немеют, а кожа холодна как лед.

«Аркадия» вклинивается в груду плавучих бревен. Миссисипи, словно пасть гигантского дракона, медленно пережевывает ее корпус.

— Ферн! — мой голос тонет в плеске воды и вое ветра. Я плыву изо всех сил, врезаюсь в бревна, цепляюсь за них и чувствую, как водоворот пытается утянуть меня вниз, оторвать. Но я борюсь с ним, залезаю на самый верх плавника, карабкаюсь на палубу «Аркадии» и еще выше, к самой двери.

Она с грохотом падает внутрь, когда я ее открываю.

— Ферн, Ферн! — кричу я.— Ферн! Ответь! — дым глушит мой голос. Горячие красные угли из печи рассыпались по всему полу. Они шипят на мокром дереве и у меня под ногами.

Все перевернуто вверх дном, и я ничего не вижу. Сначала я иду не в ту сторону и оказываюсь перед столом, а не возле кроватки Ферн. Стеганое одеяло с кровати Куини и Брини плавает рядом, будто разноцветный кит с языком пламени сверху. Рядом с ним огонь лижет оконные занавески.

— Ферн! — неужели она пропала? Может, упала в реку? Или Брини уже вытащил ее отсюда?

Дом захлестывает волна, собирает с пола красные угли и выносит через дверь. Они шипят и визжат, умирая.

— Ри-и-и-ил! Спаси меня! Спаси меня!

Прожектор скользит по нам, описывая долгий, медленный круг, светит на нас через окно. Под кроваткой Ферн я вижу лицо сестры, ее широко распахнутые от ужаса глаза. Она тянется ко мне, и в ту же секунду, как я хватаю ее за руку и пытаюсь вытащить, вода подхватывает нас обеих. Мимо проносится стул, он больно бьет меня по спине и опрокидывает на пол. Вода заливает лицо и уши. Я изо всех сил стараюсь не выпустить Ферн.

Еще один стул падает. Я хватаю сестру, спотыкаюсь и ползу через хижину к боковой двери.

Внутрь снова проникает свет от буксира. Я вижу на стене фотографию Брини и Куини, а рядом с ней — распятие Куини.

У меня нет времени, но я ногой придерживаю Ферн, а сама тянусь за фотографией и распятием мамы, затем засовываю их за ворот своей ночной рубашки и за резинку штанов. Они бьются о кожу, уголки больно врезаются в нее, пока мы выбираемся из хижины, перелезаем через ограждение и карабкаемся на кучу дрейфующего плавника, цепляясь за переплетенные ветви, обломки досок и деревья. Мы юркие, словно мышки, ведь такая жизнь для нас привычна.

Но мы обе понимаем, что на куче небезопасно. Даже добравшись до другого ее конца, я чувствую жар от огня. Я держу Ферн за руку, поворачиваюсь и смотрю на «Аркадию», прикрыв глаза ладонью. От хижины поднимаются языки пламени, прожигая насквозь крышу, стены и палубу, обнажая остов «Аркадии», уничтожая ее красоту. В воздух взлетают горящие хлопья — вверх, вверх, еще выше,— а затем кружатся в воздухе миллионами новых звезд.

Охлажденные дождем, они падают прямо на нас. Ферн вскрикивает, когда еще теплый уголек приземляется на нее. Я обхватываю рукой ворот ее ночной рубашки, сажусь рядом на корточки и окунаю ее в воду, наказывая крепко держаться за переплетенные ветки. Здесь слишком сильное течение, чтобы мы могли доплыть до берега. Сестренка начинает выбивать дробь зубами, а ее лицо бледнеет от холода.

Куча бревен начинает гореть. Скоро огонь доберется идо нас.

— Брини! — вырывается у меня его имя. Он где-то неподалеку. Конечно же, он ушел с-лодки. Он спасет нас.

«Он же спасет, правда?»

— Держитесь! — кричит кто-то, но это не Брини.— Держитесь. Не двигайтесь!

На «Аркадии» взрывается бак с топливом, и угли разлетаются во все стороны. Один приземляется мне на ногу, и меня пронзает боль. Я кричу, машу ногой и опускаю ее в воду, держась за Ферн.

Дрейфующая груда дерева смещается. Теперь она тлеет уже в десятке мест.

— Мы почти рядом! — снова слышится мужской голос.

Небольшая лодка выныривает из тьмы, два речных человека с накинутыми на головы капюшонами налегают на весла.

— Не отпускайте, держитесь!

Хрустят ветви. Бревна трутся и скрипят. Вся плавучая куча смещается вниз по течению на фут или два. Один из мужчин предупреждает другого, что бревна подомнут их лодку, если оторвутся от берега.

Но они подплывают к нам, хватают нас, сажают в лодку, бросают нам одеяла и изо всех сил гребут прочь.

— Кто еще остался на лодке? Кто-нибудь там еще есть? — спрашивают они.

— Мой папа,— выдавливаю я сквозь кашель.— Брини.

Брини Фосс.

Когда они оставляют нас на берегу и возвращаются на поиски Брини, мне становится удивительно спокойно, Я под одеялом прижимаю к себе Ферн, между нами лежат фотография и распятие Куини. Мы дрожим и трясемся от озноба и смотрим, как догорает «Аркадия». В какой-то момент дрейфующая груда обломков срывается с места и уносит останки нашего дома с собой.

Мы с Ферн встаем, идем к кромке воды и смотрим, как наше королевство Аркадия медленно исчезает в реке. Наконец его уже совсем не видно. Ни следа не осталось. Будто никогда и не было.

На востоке занимается серый рассвет, и я в сумеречном свете наблюдаю за людьми и лодками. Они всё еще продолжают поиски. Они кричат и зовут, прожектор описывает широкие круги, и они снова, выстроившись в ряд, прочесывают реку.

Мне кажется, я вижу, как кто-то стоит на берегу ниже по течению. Дождевик хлопает его по коленям. Он не двигается, не зовет, не машет огням. Он просто смотрит на реку, которая медленно поглощает ту жизнь, которую мы знали.

«Может, это Брини?»

Я складываю руки рупором возле рта и зову его. Мой голос звучит сквозь утренний туман, снова и снова отдаваясь эхом.

Один из людей, что занимается поисками на реке, смотрит в мою сторону.

Когда я снова перевожу взгляд на то место на берегу, то с трудом, но могу различить человека в дождевике.

Он поворачивается и идет к деревьям, и утренний туман постепенно скрывает его.

«Может, там никого и не было».

Я делаю еще несколько шагов в ту сторону, снова зову и вслушиваюсь.

Эхо от голоса отдается все дальше, затем затихает.

— Рилл! — когда я слышу ответ, он доносится не с реки. И голос не папин.

Плоскодонка «Дженни» с мотором пристает к песчаному берегу и не успевает даже остановиться, как с нее спрыгивает Силас. Он тянет веревку, бежит ко мне и заключает меня в объятия. Я прижимаюсь к нему и плачу.

— Ты в порядке! Ты в порядке! — выдыхает он в мои волосы, сжимая меня так крепко, что рамка фотографии и распятие Куини сильно врезаются в кожу.— Мы с Зеде и Арни чуть с ума не сошли, когда увидели, что «Аркадия» пропала.

— Бри ни ночью отвязал швартовы. Я проснулась — и мы уже были на реке,— я, всхлипывая, рассказываю все остальное: как безумный Брини на крыше разговаривал сам с собой, как мы едва разминулись с баржей, как натолкнулись на груду дрейфующих обломков, как разгорелся пожар, как я очутилась в воде и видела Куини, как снова забралась на «Аркадию» и как река поглотила ее.— Какие-то люди спасли нас с кучи плавника, пока она не сорвалась с отмели. И отправились искать Брини,— дрожа от холода, я заканчиваю свою грустную историю, но не упоминаю, что видела его. И он не стал нас искать, а просто ушел прочь.

Если я никому не расскажу, это никогда не станет правдой. Никогда не будет такого конца у королевства Аркадия.

Силас отодвигается на длину вытянутой руки, чтобы осмотреть меня.

— Но ты в порядке. Вы двое уцелели. Хвала небесам! Зеде и Арни спустятся по течению так скоро, как только смогут. Мы и Брини найдем. Вы все будете жить с нами. Мы отправимся туда, где тепло, где рыба хорошо клюет и...

Он продолжает болтать о том, как Зеде и Брини соберут доски и обломки с речных берегов и построят нам новую лодку. Новую «Аркадию». Мы начнем все сначала и отныне всегда будем путешествовать вместе.

Воображение хочет раскрасить все эти картинки, но я гоню их прочь. Лодка Зеде слишком мала для нас всех, а Брини пропал. Зеде слишком стар, чтобы долго странствовать по реке. Слишком стар, чтобы растить Ферн. Она еще ребенок.

Она висит на моей ноге, закутавшись в одеяло, и тянет меня за платье.

— Я хочу к ма-аме,— всхлипывает она. Ее пальцы касаются края фотографии Куини, но я знаю, что Ферн говорит не о ней.

Рассветные лучи озаряют лицо Силаса, я смотрю ему прямо в глаза. Мое сердце сжимается так сильно, что даже больно. Я хотела бы, чтобы мы были старше. Чтобы мы были достаточно взрослыми. Я люблю Силаса. Я уверена в этом.

Но Ферн я тоже люблю, иначе и гораздо сильнее. Она — все, что осталось от моей семьи.

Когда солнечные лучи начинают отражаться от воды, поиски Брини постепенно затихают. В любую минуту мужчины могут решить, что надежды найти еще одного выжившего нет, и они вернутся за мной и Ферн.

— Силас, ты должен увезти нас отсюда. Прямо сейчас,— я выпутываюсь из его рук, иду к плоскодонке и тяну за собой Ферн.

— Но... Брини...— говорит Силас.

— Нам нужно уходить. Пока не вернулись мужчины с реки. Они снова отправят нас в детский дом.

Теперь Силас понимает. Он знает, что я права. Он помогает нам забраться в лодку, и мы тихо плывем, пока не оказываемся достаточно далеко, чтобы никто не услышал шум мотора. Потом мы держимся у другого берега, подальше от складов с хлопком, доков, Мад-Аиленда и Мемфиса.

Когда снова возвращаемся в нашу маленькую заводь, я прошу Силаса отвезти нас к Зеде, но совсем ненадолго, только чтобы попрощаться.

Я должна отправиться с Ферн вверх по течению реки в надежде, что Севьеры примут ее. Не по ее вине мы сбежали. Не она придумала украсть жемчужины. Это была моя идея. В том, что случилось, Ферн не виновата.

Если нам повезет, Севьеры возьмут ее обратно... если, конечно, им еще не подобрали какую-нибудь новую девочку из детского дома. Но даже если у них есть новая дочка, может, они все-таки захотят оставить себе и Ферн? И они пообещают, что будут хотя бы немного ее любить и защищать от мисс Тани?

А что будет со мной, я не знаю. Конечно, Севьеры не захотят, чтобы я к ним вернулась: зачем им воровка и обманщица? Но я не могу позволить, чтобы мисс Танн снова меня нашла. Я, наверное, попробую найти работу где-нибудь неподалеку, но сейчас с этим нелегко... На реку я тоже не вернусь. Старый Зеде не сможет прокормить столько ртов, но это не единственная причина.

Настоящая причина — мне нужно быть рядом с сестрой. Мы с рождения прикипели сердцем друг к другу. Я не смогу дышать, если ее не будет рядом.

Я объясняю Силасу, какая и в чем мне нужна помощь.

Он слушает, качает головой, а лицо его все больше и больше вытягивается.

— Позаботься об Арни,— говорю я наконец.— Ей некуда возвращаться. Ее родня очень плохо к ней относилась. Найди ей хорошее место, ладно? Она не боится тяжелой работы.

Силас глядит на текущую воду, не на меня.

— Хорошо.

«Может, через несколько лет Арни и Силас поженятся», — думаю я, и у меня снова сжимается сердце.

Жизни, о которой я раньше мечтала, больше не будет. Тот путь, что привел меня сюда, затоплен. Назад дороги нет. Вот почему, когда мы находим лодку Зеде, я говорю ему, что Севьеры будут рады принять меня с Ферн назад.

— Мне только нужно, чтобы Силас отвез нас вверх по течению, — я не хочу, чтобы Зеде плыл с нами. Я боюсь, что в итоге он нас не отпустит.

Через открытую дверь он окидывает взглядом свою хижину, будто пытается решить, сможет ли содержать всех нас.

— У Ферн там, в доме Севьеров, много хорошей одежды и игрушек. И цветных карандашей. А мне скоро нужно будет идти в школу,— мой голос дрожит, и я с трудом сглатываю, пытаясь выровнять дыхание.

Зеде поворачивается ко мне, и его глаза, кажется, видят меня насквозь.

Ферн тянется к нему, и он берет ее на руки, касаясь подбородком золотистых волос.

— Малышка,— выдыхает он, затем притягивает меня к себе и крепко обнимает нас обеих. От него пахнет золой, рыбой, керосином и большой рекой. Знакомые запахи.

— Если когда-нибудь я вам понадоблюсь — просто скажите реке, — говорит он.

Я киваю, но когда он нас отпускает, мы с ним понимаем, что прощаемся навсегда. Река слишком большая.

Грусть дорожками бороздит его лицо. Он вытирает слезы рукой, затем кивает, плотно сжимает губы и опускает Ферн в «Дженни». Нам пора уезжать.

— Мне нужно отправиться с вами — вы же болото совсем не знаете,— говорит Арии.— Но я там не останусь. Я возьму плоскодонку отца и оставлю ее привязанной где-нибудь поблизости. Ты можешь сказать ему, где ее найти. Я не хочу оставлять у себя ничего из его вещей,— она не ждет ответа и отправляется за плоскодонкой. Даже после того, что ее семья с ней сделала, она беспокоится о том, как они проживут без лодки.

Я не плачу, когда мы снова отчаливаем. Мотору приходится побороться с течением, но в конце концов мы заходим в трясину. Деревья низко склоняются к нам после поворота, и я бросаю прощальный взгляд на реку. Я оставляю в ее водах часть себя.

Речная вода забирает себе останки Рилл Фосс.

Рилл Фосс — принцесса из королевства Аркадия. Короля больше нет, как и самого королевства.

Рилл Фосс должна умереть вместе с ними.

Теперь я Мэй Уэзерс.

Голубые глаза Мэй, влажные, затуманенные слезами, изучают меня под светом настольной лампы в уединенном уголке дома престарелых.

— Вот так и заканчивается моя история. Ты рада, что услышала ее целиком? Или она стала для тебя лишним поводом для волнений? Мне всегда было интересно, что почувствует молодое поколение. Но я думала, что никогда не узнаю об этом.

— Мне кажется... всего понемногу,— после поездки в коттедж и на ферму Хутси я размышляла над ее рассказом целую неделю, убеждая себя в том, что все это — часть истории нашей семьи.

Раз за разом я прокручиваю в голове предостережение Эллиота: «Ты играешь с огнем! Прошлое нужно оставить в прошлом». Его мнение не поколебали даже поразительные открытия, сделанные мной на берегу реки Саванна. «Подумай о последствиях, Эвери. Есть люди, которые больше не смогут... относиться к твоей семье по-прежнему».

У меня есть ощущение, что под «людьми» он подразумевает свою мать, Битси.

И, к сожалению, она не одна такая. Если все, что я узнала, выплывет наружу, невозможно предсказать, как это отразится на политическом будущем, на репутации и на фамилии Стаффорд.

Времена изменились, но старые догмы все еще в силе. Если свет узнает о том, что Стаффорды не совсем те, за кого себя выдают, последствия будут...

Трудно даже вообразить.

Результаты моих изысканий пугают меня до дрожи в коленях. Но и мысль о том, что бабушка и ее сестра проведут остаток дней в разлуке, невыносима. Я должна быть уверена, что сделала для бабушки Джуди все, что могла.

— Пару раз я собиралась рассказать все это своим внукам,— роняет Мэй.— Но они неплохо устроили свою жизнь. Невестка после смерти моего сына вышла замуж за вдовца с кучей детишек. Это замечательные молодые люди, которые растят своих сыновей и дочек среди толпы дядей, тетей и кузенов. И у моих сестер все сложилось отлично. Ларк вышла замуж за бизнесмена — главу крупной сети супермаркетов, Ферн была замужем за выдающимся врачом в Атланте. У них на двоих восемь детей, два десятка внуков, ну и конечно, множество правнуков. Все успешны и счастливы... и страшно заняты. Зачем им моя история о том, что случилось в далеком прошлом?

Мне кажется, что от проницательного взгляда Мэй не могут ускользнуть мои колебания и сомнения.

— А ты расскажешь об этом родным? — спрашивает она.

Я тяжело сглатываю. Голова идет кругом.

— Я скажу отцу. Ему принимать окончательное решение, ведь бабушка Джуди — его мать, — выговаривая эти слова, я понимаю, что угадать, как отец воспримет такую информацию и что он будет с ней делать, невозможно.— Но, пожалуй, Хутси права: правда — всегда правда. Она имеет вес.

— Хутси,— ворчит Мэй.— Вот как она благодарит меня за то, что я продала ей тот клочок земли рядом со старой усадьбой бабушки, чтобы они с Тедом смогли построить там ферму. Спустя столько лет она выдает мои секреты!

— Я в самом деле считаю, что она действовала в ваших интересах. Она хотела, чтобы я поняла, как вы связаны с моей бабушкой. Она думала о вашем благе.

Мэй отмахивается от этой мысли, как от назойливой мухи.

— Пфф! Хутси просто любит подливать масло в огонь. Она всегда такой была. Знаешь, ведь именно из-за нее я осталась у Севьеров. Когда мы доплыли до их дома, Силас почти уговорил меня отправиться на реку вместе с ним. Он вышел на берег, обнял меня за плечи и поцеловал. В первый раз в жизни меня поцеловал мальчик,— старушка хихикает, щеки у нее розовеют, а в глазах появляется озорной блеск. На мгновение я будто снова вижу двенадцатилетнюю девчонку на берегу озера-старицы.— «Я люблю тебя, Рилл Фосс,— сказал он мне.— Я буду ждать тебя здесь ровно час. Буду ждать твоего возвращения. Я позабочусь о тебе, Рилл. Я сумею». Но я знала, что он дает обещания, которые не в силах выполнить. Всего несколько месяцев назад он бродяжничал, ночевал в поездах. Если я и усвоила хоть что-то, наблюдая за Бринй и Куини, так это печальный факт: одной любви недостаточно, чтобы прокормить семью. Любовь не может ее защитить.

Она кивает, подтверждая свои слова, и хмурится.

— Хотеть и сделать — разные вещи. Я думаю, еще тогда каким-то образом знала: нам с Силасом не суждено быть вместе. В любом случае не в таком юном возрасте. Но когда я шла вместе с Ферн по тропинке к дому, больше всего на свете мне хотелось развернуться и кинуться назад, к этому темноволосому парнишке, и отправиться с ним на реку. Я бы так и поступила... если бы не Хутси. Она решила все за меня даже раньше, чем я задумалась об этом. Я хотела тихо подобраться к опушке рощи, спрятаться там и посмотреть, возьмут Севьеры Ферн обратно к себе или нет. Мне казалось, попадись я им на глаза, они отправят меня обратно в детский дом или в какой-нибудь работный дом для плохих девочек или вообще посадят в тюрьму! Но в роще была Хутси: выкапывала коренья для матери. Она заметила нас и принялась громко кричать. Все, что я после этого помню, — откуда-то сразу появились Зума, Хой, мистер и миссис Севьер; они ринулись к нам с холма, а впереди них прыгали собаки. Мне некуда было бежать, поэтому я застыла на месте в ожидании самого худшего.

Мэй замолкает, а я чувствую, что повисаю над краем обрыва, где она меня оставила,

— И что произошло?

— Я узнала, что не обязательно родиться в семье, чтобы тебя в ней полюбили,

— Так они приняли вас обратно?

Улыбка показывается в уголках ее губ.

— Да. Сам Севьер, Хой и другие мужчины несколько недель искали нас в трясине: они знали, что мы должны были уплыть на лодке вместе с Арни. Они уже потеряли надежду нас найти, а мы вернулись,— она тихо смеется.

— В тот день нас обнимали даже Зума и Хутси — от радости, что мы целы и невредимы.

— И после этого вы счастливо жили у Севьеров?

— Они поняли, почему мы так поступили, когда я рассказала им всю правду об «Аркадии». Точнее, все, что осмелилась рассказать. Я решила никогда не упоминать, что кроме Ферн у меня есть еще брат и сестры. Мне, двенадцатилетней, было стыдно, что я не сумела защитить Камелию, Ларк и Габиона. Я думала, что Севьеры, узнав об этом, не смогут меня любить. А они оказались очень хорошими людьми — терпеливыми, добрыми. Они научили меня, как искать свою музыку.

— Музыку?

Она протягивает ко мне руки через стол.

— Да, дорогая моя, музыку! Знаешь, пока я повторяла путь папы Севьера, я научилась у него одной очень важной вещи: наша жизнь чем-то похожа на кинофильм. У каждой сцены есть своя мелодия, и она создана для этой сцены, загадочным образом вплетена в нее. Неважно, правятся ли нам пьески прошедших дней или воображаемые симфонии будущего, — танцевать нужно под музыку настоящего, иначе мы обречены не попадать в ритм и натыкаться на препятствия, которые не подходят текущему моменту. Я рассталась с мелодией реки и нашла свою музыку в большом доме семьи Севьер. Я нашла место для новой жизни, новую маму, которая заботилась обо мне, и нового отца, который терпеливо учил меня не просто создавать музыку, но и доверять — и нотам, и людям. Он был самым лучшим человеком из всех, кого я знала. Да, новая жизнь была совсем не такой, как на «Аркадии», но все равно хорошей. Нас любили, о нас заботились, нас защищали.

Она поднимает плечи, глубоко вздыхая, затем снова опускает их.

— Боюсь, сейчас трудно поверить, что я разгадала этот секрет. Но музыка старости... она не для тайцев. Она... звучит как-то одиноко. В таком возрасте становишься для всех обузой.

Я думаю о бабушке, о ее пустом доме, о комнате в доме престарелых, о том, что она все чаще не узнает меня, и на глазах у меня выступают слезы. Тяжело слушать музыку старости, когда она играет для одного из дорогих тебе людей.

Интересно, узнает бабушка свою сестру, когда они снова встретятся? Согласится ли Мэй со мной поехать? Я еще ее не спрашивала. В коридоре ждет Трент, он приехал из Эдисто. Мьт с ним поговорили и решили, что сначала мне лучше побеседовать с Мэй наедине.

— Вам удалось снова встретиться с Силасом? — вопрос возникает неожиданно и кажется случайным. Но я понимаю, что задала его, потому что думала о Тренте... и о первой любви Мэй.

Странно, но в последнее время Трент не выходит у меня из головы. Его улыбка, глупые шутки, его честность, даже просто голос в телефонной трубке что-то во мне переворачивают. Меня до глубины души трогает еще и то, что его совершенно не беспокоят скелеты в нашем семейном шкафу и как я намерена с ними обойтись. Я не готова к этому чувству. Я не знаю, как его классифицировать или вместить в свою жизнь.

Я только знаю, что не могу им пренебрегать.

Взгляд Мэй прожигает меня насквозь, словно заглядывает в самую душу.

— Я очень хотела бы его увидеть, но некоторым мечтам не суждено сбыться. Папа Севьер перевез нас в Огасту, чтобы защитить от Джорджии Танн. Наша семья была там хорошо известна, так что, полагаю, она не решилась беспокоить нас за пределами своего родного штата. Силас и старый Зеде просто не знали, где нас искать. Бог весть, что потом с ними случилось. Последний раз я видела Силаса сквозь спутанные волосы моей новой мамы, когда она крепко обняла меня. Он стоял на опушке рощи, там, где я была всего несколько секунд назад, затем развернулся и ушел к воде. Больше мы никогда не встречались.

Она медленно качает головой.

— Мне всегда было интересно, каким он стал. Но, возможно, оно и к лучшему, что я так этого и не узнала. Моя жизнь стала совсем иной. Я росла в другом мире, под другим именем. Годы спустя мне довелось пообщаться с Арии. Вдруг, откуда ни возьмись, от нее пришло письмо. В то время я училась в колледже и прочла его только на каникулах — мама сохранила его для меня. Мне казалось, что Арни и Силас должны были пожениться, но ничего подобного. Вскоре после того как я окончательно покинула реку, Зеде нашел для Арни местечко на молочной ферме. Ей пришлось тяжело, но люди иа ферме обходились с ней по совести. Затем Арни устроилась на авиационный завод и вышла замуж за солдата. Она написала мне из-за океана — они переехали туда. Арни так радовалась, что ей удалось повидать мир! Она никогда даже и не мечтала, что ей выпадет такая возможность.

История вызывает у меня улыбку.

— Как здорово, что после всех передряг у нее все сложилось хорошо! — я действительно рада за Арни, хотя ее, наверное, уже нет в живых, ведь она была старше Мэй, которой теперь больше девяноста лет. Но после рассказов

Мэй мне кажется, что я лично знала Арни, Силаса и других речных жителей.

— Да,— Мэй утвердительно кивает.— Именно она дала мне силы помогать юным романтичным девицам, которые стали игрушками для плейбоев Голливуда. За долгие годы я повидала их великое множество и всегда старался помочь: предлагала место для ночлега или подставляла плечо, на которое они могли опереться. К сожалению, девушки слишком часто оказывались в плачевном положении. В таких ситуациях я всегда вспоминала последние строки из письма Арни.

— И что же она написала?

— Что я спасла ее,— Мэй вытирает глаза.— Но, разумеется, это лишь половина правды. На самом деле мы обе спасли друг друга: если бы Арни не привезла меня обратно на реку и мне не довелось бы увидеть своими глазами печальный конец «Аркадии», я бы никогда не смогла отпустить с миром Брини, Куини и реку. Я бы всю жизнь искала эту мелодию. Арни привезла меня назад, но подтолкнула — вперед. Вот что я написала ей в ответном письме.

— Я представляю, как много для нее значил ваш ответ.

— Люди не приходят в нашу жизнь случайно.

— Вы правы,— киваю я и снова думаю о Тренте. Внутри меня кипит битва: с одной стороны — мои чувства и мысли, с другой — надежды, которые наша семья всегда связывала со мной, и планы, которые я всегда считала своими собственными.

— Мы с Арни переписывались долгие годы,— продолжает Мэй, а я пытаюсь снова погрузиться в ее историю, прогнать тревогу за то, как пройдет остаток дня.— Она была замечательной, вдохновенной женщиной. Когда они с мужем вернулись в США, то организовали собственную строительную фирму. Арни работала с ним бок о бок, наравне с мужчинами, и осталась самой собой. Мне кажется, что построенные ими дома особенные: уютные и надежные. Они переживут нас всех.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Мзй поворачивается ко мне и тянется ближе, будто хочет поведать какой-то секрет.

— Прошлое женщины не должно предопределять ее будущее. Она может танцевать под музыку, которую сама выберет. Свою собственную. Чтобы услышать мелодию, нужно просто перестать болтать. С собой, я имею в виду. Мы вечно пытаемся себя в чем-то убедить.

Меня поражает глубина ее слов. Неужели она чувствует, что я поставила под сомнение весь свой жизненный путь с той поры, как посетила коттедж на реке и узнала бабушкин секрет?

Я не хочу никого обидеть, но мне нужно найти собственную мелодию. Мэй заставила меня поверить, что это возможно. В итоге это подводит меня к настоящей цели сегодняшнего визита.

— А не смогли бы вы поехать со мной кое-куда сегодня после обеда? — наконец говорю я.

— Могу я полюбопытствовать, куда именно? — она уже сжала подлокотники кресла и готова прямо сейчас встать на ноги.

— А если я не скажу вам о месте назначения заранее, вы поедете?

— Оно за пределами этих мерзких скучных стен?

— Да.

Мэй с удивительным проворством вскакивает на ноги.

— Тогда, полагаю, мне все равно, куда мы отправимся. Я в твоем распоряжении. Если только ты не потащишь меня на какое-нибудь политическое мероприятие. Я презираю политику.

Я смеюсь.

— Это не политическое мероприятие.

— Превосходно,— мы вместе проходим по коридору. Мэй переставляет ходунки с удивительной скоростью. Мне даже кажется, что сейчас она отбросит их в сторону и побежит к выходу.

— Трент ждет снаружи, он нас отвезет.

— Тот красавчик с голубыми глазами?

— Да, тот самый.

— Ох, вот сейчас я действительно очень хочу поехать с тобой,— она окидывает себя хмурым взглядом: ее костюм сильно напоминает пижаму.— Я не очень-то хорошо выгляжу. Может, мне стоит переодеться?

— Мне кажется, и так неплохо.

Она не возражает. И когда мы добираемся до ее комнаты, задерживается там, только чтобы взять свою сумочку.

Завидев нас в вестибюле, Трент поднимается с кресла. Он улыбается и, когда Мэй сообщает дежурному, что мы забираем ее до вечера, показывает мне большие пальцы на обеих руках. Мэй, оставив мне свои ходунки, берет Трента под руку, и они вместе выходят на улицу.

Я шагаю за ними и, пока Трент усаживает Мэй в машину, складываю ходунки и кладу в багажник. К счастью, я немного разбираюсь в подобных устройствах.

Мы едем. Трент ведет машину, а Мэй рассказывает ему свою историю — всю, до конца, не только те куски, которые она поведала после нашего первого набега на мастерскую дедушки Трента. Трент периодически ловит мой взгляд в зеркале заднего вида и покачивает головой: он изумлен — ему тяжело поверить, что совсем недавно сироты были почти что рабами.

Мэй так захвачена своим рассказом или так очарована Трентом, что даже не замечает, куда мы едем. Только возле Огасты она склоняется к окну и вздыхает.

— Ты везешь меня домой! Ты должна была мне сказать. Я бы надела кроссовки.

Трент бросает взгляд на туфли-шлепанцы Мэй на плоской подошве.

— Все будет в порядке. Твой сосед подстриг траву.

— Хутси вырастила славных детишек. Сложно в это поверить. Она всегда была такой язвой. Я ссорилась с ней чаще, чем со всеми сестрами, вместе взятыми.

Трент ухмыляется.

— Теперь, когда мы с ней познакомились поближе, я готов в это поверить, — он разговаривал с Хутси о сегодняшней поездке. Им с Бартом пришлось изрядно потрудиться, чтобы наш визит стал реальностью.

Дорога расчищена до самого коттеджа — Мэй отмечает изменения, когда мы проезжаем мимо фермерского дома Хутси и паркуемся на свеженасыпанном гравии возле ворот.

— Кто все это сделал? — Мэй крутит головой, смотрит на скошенную траву, на аккуратно подстриженные деревья в саду, на крыльцо, где за сеткой в ожидании стоят кресла.

— Мне показалось, что вам сложно будет одолеть такое расстояние пешком,— говорю я.— И потому мы решили привести все в порядок. Надеюсь, вы ничего не имеете против?

Она только вытирает глаза и крепко сжимает дрожащие губы.

— И еще я надеюсь, что теперь вы сможете чаще приезжать сюда. Бабушка заключила с одной фирмой такси контракт на длительный срок. Они знают, как сюда добраться.

— Не уверена, что... мне позволят,— Мэй едва шепчет, — в доме престарелых. И я не хочу, чтобы они звонили моим внукам и беспокоили их.

— Я рассказала о вас другу, который руководит Комитетом по защите прав пожилых людей. Он готов вам помочь... кос в чем. Вы не пленница дома престарелых, Мэй. Его сотрудники просто беспокоятся о вашей безопасности,— я делаю паузу, давая Мэй возможность хорошенько обдумать эту мысль. Позже мы обсудим все предложения Эндрю Мура, включая и его замечательную идею, что Мэй может вновь обрести смысл жизни, если станет выполнять какую-нибудь волонтерскую работу в его комитете. Эндрю — потрясающий человек, и у него масса любопытных замыслов. Я думаю, Мэй он понравится.

Но сейчас она слишком очарована пейзажем, чтобы о чем-то говорить. Она склоняется ближе к лобовому стеклу, слезы катятся у нее из глаз.

— Ох... ох, я дома. Я уж и нс думала снова здесь оказаться.

— Хутси со своим внуком держали его в порядке для вас.

— Но... я не смогу заплатить ей... с тех пор как...— слезы глушат слова Мэй, — с тех пор как они забрали меня.

— Она сказала, что ее это не волнует,— я открываю дверцу, Трент обходит машину.— Знаете, она ведь на самом деле вас любит.

— Она что, так и сказала?

— Ну... нет, но это же очевидно.

Мэй скептически хмыкает, и снова я вижу перед собой развитую не по годам речную бродяжку.

— Твои слова заставили меня подумать, что Хутси совсем из ума выжила,— она ухмыляется мне, принимая помощь Трента и выбираясь из машины.— Хутси всегда была со мной на ножах. Глупо нарушать традицию из-за простой сентиментальности.

Я потягиваюсь, глядя за деревья, скрывающие руины основного здания. Моего воображения не хватает, чтобы представить всю сложность отношений между этими двумя женщинами. Их дружбе-вражде очень много лет...

— Вы можете лично сказать об этом Хутси, если по-желаете. Она тоже сюда придет. Но позже — я просила ее дать нам немного времени.

Мэй, проходит через ворота, уцепившись за локоть Трента, бросает на меня подозрительный взгляд.

— Для чего ты меня сюда привезла? На этот раз я рассказала тебе все до конца. Больше ничего не осталось.

Вдалеке на проселочной дороге я вижу еще одну ма-шину. Мэй пока не замечает ее, что, наверное, даже к лучшему. Я хотела сперва завести ее в дом, устроить поудобнее. Но все может пойти совсем не так, как я задумала. Моя мама всегда старается приезжать заранее, даже если она понятия не имеет, куда или зачем едет.

— Я попросила приехать сюда своих родителей, потому что не знала, смогут ли они поверить в мой рассказ, если не увидят все своими глазами. И еще мне не хотелось, чтобы они считали меня сумасшедшей.

— Ты имеешь в виду сенатора?! — лицо Мэй искажается ужасом, и она немедленно начинает нервно поправлять прическу.

Трент пытается провести Мэй через ворота, но она цепляется за столб, словно младшеклассник, которого тащат к врачу на укол.

— Святые небеса! — восклицает она.— Я же спрашивала тебя, не стоит ли мне переодеться. Я не могу встретиться с ними в таком виде.

Я чувствую, как мои самые лучшие намерения вдребезги разбиваются о стены благопристойности. Почти нереальным казалось уговорить родителей согласиться с моими таинственными планами на это воскресенье. Я сказала им, что хочу помочь другу, но мама за милю способна учуять ложь. Она будет настороже и в полной боевой готовности, учитывая мою странную просьбу и удаленность места встречи.

Но вне зависимости от желания ее участников сегодня все пойдет по моему сценарию, ведь глубоко внутри я знаю, что не случайно так внезапно все организовала. Я боялась, что если не решусь действовать сейчас, то потом уже не наберусь храбрости.

— Тогда стоит поторопиться! — Мэй устремляется в сторону дома, чуть не сбивая Трента с ног.— Моя одежда все еще в шкафах. Я найду там что- нибудь поприличнее.

За деревьями мелькает белый наемный лимузин.

— У нас нет времени. Они уже подъезжают.

Мэй яростно раздувает ноздри.

— Хутси знает об этом?

— И да, и нет, но идея была моя. Доверьтесь мне. Я и правда думаю, что так даже лучше, — после этой встречи мы с Мэй либо станем родственниками, либо никогда больше не будем разговаривать,

— Мне кажется, я сейчас упаду в обморок, — говорит

Мэй Тренту. Притворяется или ей и в самом деле дурно? Я не знаю.

Трент приобнимает ее, готовый поддержать.

— Может, отвести вас в дом?

Она идет с ним, слишком ошарашенная, чтобы протестовать.

Я жду У ворот. Когда лимузин подъезжает, мама распахивает дверцу со своей стороны и выскакивает из машины, не дожидаясь, пока Оз выполнит ритуал «хорошего шофера». Пчелка в ярости.

— Эвери Джудит Стаффорд, что происходит? Я уже начала думать, что водитель заблудился или что нас похитили! — по красному, чуть лоснящемуся лицу мамы ясно — она всю дорогу изводилась от неизвестности, скорее всего жаловалась отцу и терроризировала бедного Оза, которого привлекли к этой операции только потому, что он знает дорогу. — Я как минимум пятнадцать раз тебе звонила. Почему ты не брала трубку?

— Я не думала, что в этих краях вообще есть прием,— не знаю, правда ли это. У меня телефон выключен с самого утра. Если Пчелка не сможет со мной связаться, чтобы отменить или изменить планы, которые мы уже согласовали, у нее не останется выхода, кроме как приехать. Она никогда не нарушает обязательства.

— Ну же, девочки, не ссорьтесь,— отец настроен вполне благодушно. Он, в отличие от мамы, любит про-гулки вдали от благ цивилизации. С помощью лапароскопической операции ему устранили кишечное кровотечение, анализы стали гораздо лучше; он постепенно восстанавливается. Он работает почти в полную силу и может достойно парировать нападки оппонентов. Скандал из-за домов престарелых постепенно затихает. Отец также выступил в поддержку закона, благодаря которому владельцы подобных заведений больше не смогут использовать подставные фирмы, чтобы избежать положенных по суду выплат.

Он кидает заинтересованный взгляд на реку.

— Замечательная воскресная прогулка. Давненько мы не выбирались в Огасту. Я жалею, что не взял с собой снасти и удочку, — отец улыбается мне, а у меня перед глазами проносится вся наша с ним жизнь: от маленькой девочки, которая приходит к нему в кабинет, до провальных попыток совместной рыбалки, выпускных вечеров, танцев и вручения дипломов... и более поздних брифингов, планерок и публичных мероприятий.— Пчелка, ведь Эвери нечасто нас о чем-то просит,— он снисходительно подмигивает — жест предназначен исключительно для меня. — Не ругай ее на этот раз.

Он хочет меня подбодрить, чтобы я поняла — он поддержит меня в любой ситуации, и этим напоминает мне, какую огромную ценность я сегодня могу потерять — его доверие. Я его любимая дочка и всегда была его золотой девочкой.

Как он отнесется к тому, что несколько недель я потратила на то, чтобы узнать тайну его матери — тайну, которую она скрывала, чтобы защитить наследие Стаффордов?

А что произойдет потом, когда я расскажу ему, как изменили меня эти поиски? Я не хочу жить так, как жила бабушка. Я не хочу притворяться, хочу быть собой. Не знаю, закончится из-за этого политическая династия Стаффордов на отце или нет. Шансы велики, что здоровье позволит ему еще долго исполнять свои обязанности. Когда отец выздоровеет, он уладит споры вокруг домов престарелых, и в итоге из этого дела выйдет что-нибудь хорошее, я в этом уверена.

Я буду с ним рядом, я помогу ему всем, чем смогу, но, по правде сказать, я не готова к политической гонке. У меня не хватает опыта. Я не заслужила место в Конгрессе, оно не должно достаться мне только из- за фамилии. Я хочу добиться своих целей старомодным способом. Хочу сперва понять, какие задачи будут стоять передо мной — что-то я уже знаю, но этого недостаточно, — и потом решить, что делать дальше. Если я действительно займусь политикой, то буду баллотироваться, опираясь на свои заслуги, а не на отцовские. А пока... Эндрю Мур упомянул, что его Комитету по защите прав пожилых людей нужен хороший адвокат. Платить там, как водится, будут мало, но для меня это не проблема. Если мне придет в голову погрузиться в мрачные воды политических игр, то обычные люди как раз и начинают свою карьеру в подобных организациях. Кроме того, я и вправду хороший адвокат.

Поймет ли отец?

Будет ли он любить меня, как прежде?

«Конечно. Разумеется, будет. Он в первую очередь всегда оставался отцом», Я знаю, что это правда. Но родители все равно расстроятся, когда услышат о моих планах. Да, будут и негативные последствия, но мы справимся. Как и всегда.

— Эвери, я не собираюсь выпускать твою бабушку из машины в таком месте, — Пчелка изучает небольшой коттедж, реку под холмом, неухоженные деревья, нависающие над крышей крыльца. Она обхватывает себя руками и потирает плечи.

— Пчелка,— папа пытается успокоить маму, терпеливо улыбаясь мне.— Эвери не пригласила бы нас сюда без веской причины,— он склоняется ближе к Пчелке, обвивает ее рукой за талию и нажимает на точку, где ей щекотно, — ее знает только он. Это его секретное оружие.

Мама тщетно пытается сдержать улыбку.

— Прекрати,— она разворачивается ко мне, и взгляд у нее совсем нерадостный.— Эвери, ради бога, ты вправду думаешь, что все это так необходимо? К чему такая секретность? И почему нам нужно было приехать именно на лимузине? И зачем потребовалось везти сюда бабушку? Забрали ее из «Магнолии Мэнор», встревожили. Ей тяжело потом будет вернуться к налаженному распорядку дня.

— Я хочу узнать, вспомнит она тут что-нибудь или нет, — говорю я.

Пчелка причмокивает губами.

— Сомневаюсь, что она вспомнит этот дом.

— Вообще-то я имею в виду одного человека.

— Она не знает здесь никого, Эвери. Я думаю, что лучше всего...

— Просто пойдем со мной, мама. Бабушка Джуди уже бывала здесь. У меня есть ощущение, что она это поймет.

— Кто-нибудь поможет мне выйти? — из машины слышится голос бабушки.

Оз смотрит на отца. Тот кивает. Он боится, что если сейчас отпустит Пчелку, та сбежит.

У ворот я беру бабушку под руку, и мы вместе идем по дорожке к дому. Бабушке Джуди еще только семьдесят восемь лет, она бодрая и подвижная. Из-за этого наступление деменции кажется еще более несправедливым.

Мы идем, и я краем глаза вижу, что с каждым шагом лицо ее все больше светлеет. Она окидывает взглядом плетистые розы, азалии, лавочку у реки, старую изгородь, вьющиеся по решетке глицинии и лианы, бронзовую поилку для птиц со статуэтками двух маленьких девочек, играющих в воде.

— Ох, — шепчет она.— Ох, я ведь так люблю это место. Давно я тут не была?

— Думаю, да, — отвечаю я.

— Мне его не хватало,— шепотом говорит она.— Я так по нему скучала...

Мама с папой медлят на верхней ступеньке крыльца и с напряженным любопытством переводят взгляд с меня на бабушку. Пчелка сейчас в ситуации, которую она не контролирует, из-за чего происходящее — и неважно, что это — бесит ее еще больше.

— Эвери Джудит, тебе лучше объяснить нам, что происходит!

— Мама! — обрываю я ее, и Пчелка отступает на шаг. Я никогда раньше не разговаривала с ней в таком тоне. За все тридцать лет. — Пусть бабушка Джуди посмотрит, что сможет вспомнить.

Положив руку на плечо бабушки, я веду ее через порог внутрь коттеджа. Она на мгновение останавливается, ее глаза привыкают к изменению освещения.

Я смотрю, как она обводит взглядом комнату, задерживается на фотографиях и картине над старым камином.

И через мгновение замечает, что в комнате уже кто- то есть.

О, о... Мэй! — произносит она с такой живостью, будто они расстались только вчера.

— Здравствуй, Джуди,— Мэй пытается подняться с дивана, но тот слишком мягкий, и тогда она протягивает вперед руки. Трент, который уже собирался помочь ей подняться, отступает.

Я отпускаю бабушку, и она пересекает комнату одна. Глаза Мэй наполняются слезами, она поднимает руки, сжимая и разжимая пальцы, и зовет к себе сестру. Бабушка Джуди, которая в последнее время так часто сомневается, знает ли она человека, в данную минуту не испытывает сомнений. Самым естественным образом она тянется к Мэй, они обнимаются дрожащими старческими руками. Мэй закрывает глаза, положив подбородок на плечо сестры. Они обнимаются так долго, что наконец бабушка, обессилев, падает в кресло рядом с диваном. Они с сестрой держатся за руки над небольшим столиком сбоку от дивана и смотрят друг на друга так, будто в комнате больше никого нет.

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу,— признается Мэй.

По жизнерадостной улыбке бабушки понятно, что она и не ведает о препятствиях, которые способны их разлучить.

— Ты же знаешь, я всегда приезжаю. По четвергам. В День сестер,— она указывает на кресло-качалку у окна.— А где Ферн?

Мэй чуть приподнимает руку бабушки и легонько трясет, •

— Ферн больше нет, моя дорогая. Она умерла во сне.

— Ферн? — плечи бабушки опускаются, а глаза наполняются влагой. Слезинка стекает вдоль носа. — О... Ферн.

— Остались только мы двое.

— У нас есть Ларк.

— Ларк умерла пять лет назад. От рака, помнишь?

Бабушка Джуди сутулится чуть сильнее и вытирает еще слезу.

— Боже мой, а я ведь забыла. От моего разума остались жалкие крохи.

— Это неважно,— сестры всё еще держатся за руки.— Помнишь, как мы провели нашу первую неделю на Эдисто?

Она кивает на картину над камином.

— Разве не прекрасное было время, когда мы все были вместе? Ферн там очень нравилось.

— Да, хорошо было, — соглашается бабушка Джуди. Я не знаю, действительно ли она вспомнила или просто пытается быть вежливой, но неожиданно у нее наступает просветление.— Ты раздала нам браслеты со стрекозами. Три стрекозы — в память о тех, кого мы потеряли навсегда. Камелия, Габион и мой брат- близнец. Тем же вечером мы отмечали день рождения Камелии, да? Камелия — это стрекоза с ониксом,— в глазах бабушки свет вернувшейся памяти. Сестринская любовь согревает ее улыбку.— Тогда мы были просто красотками, правда?

— Да, настоящими красавицами. У всех нас прекрасные мамины волосы, но только ты унаследовала ее милое лицо. Если бы я не знала, что на той фотографии запечатлены мы вчетвером, то подумала бы, что на ней — я, Ферн, Ларк и наша мама.

За моей спиной мать шипит сквозь зубы:

— Что тут происходит?!

Я чувствую, как от нее исходит жар. Она вспотела, а ведь Пчелка никогда не потеет.

— Пожалуй, нам стоит выйти на время, — я решаю увести родителей на крыльцо. Видно, что отцу совсем не хочется покидать комнату. Он рассматривает фотографии и пытается понять смысл происходящего. Может, он помнит, как мать необъяснимо исчезала на время? Или что уже видел пейзаж, созданный в Эдисто? Мог ли он подозревать, что бабушка не совсем такая, какой он ее знает?

Трент ободряюще кивает мне через комнату, я выхожу и закрываю за собой входную дверь. Поддержка этого парня помогает мне поверить в свои силы, придает уверенности. Он верит в то, что правду нужно принимать такой, какая она есть. В этом они с Хутси похожи.

— Нам нужно поговорить. Устраивайтесь поудобнее,— говорю я родителям.

Пчелка нехотя опускается на край кресла-качалки. Отец занимает двухместную качалку и принимает позу, по которой я понимаю: он готов услышать серьезные и неприятные известия. Он склоняется вперед, руки жестко сложены перед собой, локти опираются на колени, пальцы переплетены. Какой бы ни оказалась ситуация — он готов к ее анализу и устранению возможных негативных последствий.

— Позвольте мне рассказать вам одну историю,— прошу я. — Ни о чем не спрашивайте, пока я не закончу, ладно? — не дожидаясь ответа, я делаю глубокий вдох и начинаю свое повествование.

Отец слушает с обычным стоическим выражением. Мать бессильно откидывается на спинку кресла-качалки, прижимая ко лбу запястье.

Когда я заканчиваю, повисает тишина. Никто не знает, что сказать. Очевидно, даже отец ничего не знал, хотя что-то в выражении его лица подсказывает мне, что мой рассказ объяснил некоторые причуды его матери.

— Откуда... Откуда ты знаешь, что все это правда? Может... может, та женщина просто...— мать умолкает и смотрит на окна коттеджа. Она думает о том, что услышала там, о фотографиях на стенах.— Я просто не понимаю, как такое возможно.

Отец глубоко вздыхает и смотрит поверх переплетенных пальцев, седеющие брови сходятся вместе. У него нет сомнений, но тот факт, что его семья оказалась замешана в эту историю, ему не нравится. Я рассказала родителям все, что мы с Трентом узнали об Обществе детских домов Теннесси, и могу поклясться, что они с матерью слышат про него не впервые. Несомненно, им доводилось читать о скандале, возможно, они видели ТВ-шоу, которые восстанавливали события, происходившие в печально известных детских домах Джорджии Танн.

— Я не могу... моя мать? — бормочет папа.— А отец знал об этом?

— Не думаю, что хоть кто-то знал. Они встретились и отыскали бабушку Джуди, когда стали взрослыми. Мэй говорила мне, что они не хотели вмешиваться в жизнь друг друга. Вообще удивительно, что четыре сестры смогли отыскать друг друга, ведь даже документы были составлены так, чтобы не дать родным семьям найти своих детей!

— Боже мой, — отец трясет головой, будто пытается перетряхнуть в ней мысли, привести их хоть в какой- то порядок.— У моей матери есть брат-близнец?

— Она родилась в паре близнецов, но их разлучили. Бабушка Джуди искала брата долгие годы, но так и не выяснила, что с ним случилось. Может, он умер или его кто-то усыновил.

Отец опускает подбородок на сложенные руки. Он смотрит на небо за деревьями.

— Боже милосердный.

Я знаю, о чем он думает. Ту же самую мысль я бесконечно прокручиваю в голове с тех самых пор, как узнала правду. Всю неделю я обдумывала, как нужно поступить: унести тайну с собой в могилу или отпустить ее на волю и посмотреть, что выйдет? В конце концов я пришла к тому, что отец заслуживает права знать, кем были его предки. Бабушка заслуживает радости провести с сестрой то время, которое у нее осталось. А пять маленьких речных бродяжек, пострадавших от Общества детских домов Теннесси, заслуживают, чтобы их историю не забыли.

Если бы не странная прихоть судьбы, мать моего отца могла вырасти в плавучей хижине среди простого народа, жестоко страдавшего от нищеты в пору Великой депрессии. Ей, принадлежавшей не к тому социальному кругу, вряд ли удалось бы встретиться с дедушкой, тем более — выйти за него замуж.

Мы не были бы Стаффордами.

Мама собирается с мыслями, задирает подбородок, расплетает ладони отца и нежно сжимает одну из них.

— Это было давно, Уэллс, сейчас нам не о чем волноваться. Вообще ни к чему было ворошить прошлое, — она бросает на меня косой, предупреждающий взгляд.

Я сопротивляюсь порыву пасть духом. Для меня нет пути назад.

— Папа, что ты решишь, то и будет. Это только твой выбор. Я прошу лишь о том, чтобы бабушке Джуди позволили общаться с сестрой... то недолгое время, которое у них еще осталось. Они всю жизнь скрывали свое родство от мира, заботясь о нашей пользе, и заслужили немного счастья.

Папа целует мамины пальцы, переплетает их со своими, кивает. Он безмолвно дает нам понять — он обдумает все, что сегодня произошло, и примет решение.

Пчелка склоняется ближе ко мне.

— А этот... этот парень, что сидит в комнате... Он не воспользуется этой информацией? Ему можно верить? В следующем году выборы в Сенат, а Кэл Фортнер просто спит и видит, как бы раздуть новый скандал и отвлечь избирателей от реальных проблем,

Я с облегчением вижу, что, когда мама говорит про выборы, она бросает взгляд на отца, а не на меня. Похоже, наша жизнь приходит в норму, и я этому рада. Моим родителям будет легче принять простой факт: политически выгодная свадьба в саду среди цветущих азалий не состоится. Я не готова сообщить им об этом прямо сейчас, но обязательно сделаю это. И довольно скоро.

Моя решимость крепнет, когда я думаю о том, что Мэй и бабушка сейчас вместе сидят в комнате и разговаривают. Я больше верю в себя.

— Мама, волноваться причин нет. Трент — надежный человек. Он мой друг. Только благодаря его дедушке сестры бабушки Джуди смогли ее разыскать. И она узнала о своей родной семье.

Выражение, появившееся на лице Пчелки, свидетельствует: ей не кажется, что сестры бабушки поступили правильно.

А вот отец думает иначе.

— Я хочу немного поболтать с миссис Крэндалл.

Пчелка приоткрывает рот от изумления. Затем захлопывает его, выпрямляет спину и кивает в знак молчаливого согласия. Какой бы путь ни выбрал отец — она пойдет по нему рядом с ним. Так заведено у моих родителей.

— Думаю, Мэй с радостью согласится рассказать вам о тех давних событиях. А я пройдусь, — мне хочется верить, что отец, услышав всю историю из уст бывшей Рилл Фосс, рассказанную ее словами, примирится с неизбежным. Ведь это история нашей семьи.

— Ты можешь посидеть с нами,— неуверенно про-износит мама.

— Лучше вы поговорите без меня,— на самом деле я хочу побыть наедине с Трентом. Я знаю: ему до смерти интересно, как родители восприняли новости о бабушке Джуди. Он напряженно смотрит на меня из окна коттеджа.

Мы встаем и направляемся к двери, и лицо Трента светлеет. В доме бабушка увлеченно, так, словно это случилось только вчера, рассказывает о прогулке по реке. Похоже, когда-то Мэй купила себе плоскодонку и предложила сестрам покататься. Бабушка Джуди от души смеется, вспоминая, как у них заглох мотор и им четверым пришлось сплавляться по неспокойной Саванне...

Отец нерешительно направляется к креслу и смотрит на свою мать так, будто в первый раз в жизни ее видит. В каком-то смысле так и есть. Женщина, которую он знает, —актриса, всю жизнь безупречно — почти безупречно — исполнявшая свою роль. С тех пор как сестры отыскали Джуди, внутри нее существовали две женщины: одна — жена сенатора Стаффорда и мать моего отца, другая — дочь речных бродяг. И сегодня, в очередной День сестер, в этом маленьком коттедже обе они слились в цельную личность.

Трент с превеликой радостью вместе со мной покидает душное помещение.

— Давай прогуляемся на холм,— предлагаю я.— Хочу сделать фотографии руин дома на плантации... Просто на всякий случай, если из нашей затеи ничего не выйдет и мы больше никогда сюда не вернемся.

Трент улыбается. Мы проходим через ворота, за нашими спинами шумит сад коттеджа.

— Вряд ли все кончится так плохо.

Мы идем по тропинке к опушке рощи. Я думаю о Рилл Фосс, о том, как много лет назад она превратилась в Мэй Уэзерс.

«Могла ли она представить, что за жизнь ее ждет?»

Солнце пригревает. Мы шагаем по полю, а затем начинаем подниматься на холм. День прекрасен. Он из тех, что возвещают скорую смену времен года. Тень от останков древнего особняка падает на траву, и строение вновь обретает величественность. Я вытаскиваю телефон и начинаю фотографировать, но руки у меня дрожат. Я в общем-то не для этого сюда пришла. Просто хотела уйти подальше от коттеджа, чтобы за нами никто не следил... и не подслушивал.

А теперь не могу подыскать нужные слова... Или мне не хватает смелости? Я молчу и трудолюбиво щелкаю камерой телефона. Но рано или поздно мне придется прервать свое занятие.

От волнения меня начинает подташнивать. Я пытаюсь успокоиться, набраться храбрости.

Но Трент начинает первым.

— Ты не носишь кольцо,— замечает он. Я поворачиваюсь к нему, вижу в его глазах сотни вопросов и перевожу взгляд на свою руку. Я вспоминаю обо всем, что узнала с тех пор, как приняла предложение Эллиота и переехала домой, в Южную Каролину, чтобы соответствовать возложенным на меня ожиданиям. То время кажется мне совсем другой жизнью, мелодией какой-то другой женщины.

— Мы поговорили с Эллиотом. Он считает, что мне не стоило все это затевать, и скорее всего никогда не признает мою правоту... Но дело не только в этом. Мне кажется, мы с ним давно уже осознали, что друзьями нам быть гораздо комфортнее, чем парой. Мы знакомы много лет, у нас общая история и множество приятных воспоминаний, но между нами чего-то... не хватало. Думаю, именно поэтому мы никак не могли назначить дату свадьбы, начать какие-то приготовления. Этот брак нужен нашим семьям, а не нам самим. Наверное, мы поняли это давно, но признали только сейчас.

Я наблюдаю за Трентом, а он, в задумчивости нахмурив лоб, изучает наши тени на траве.

Сердце беспокойно трепещет, затем гулко бьется. Кажется, секунды не бегут, а ползут: липкие, тягучие. «Интересно, он чувствует хоть что-нибудь похожее? Или ему все равно?»

Во-первых, у Трента есть сын. Прежде всего ему нужно думать о нем.

Во-вторых — я не знаю, чем буду дальше заниматься. Работа в Комитете помощи пожилым людям даст мне время разобраться в себе. Мне нравится восстанавливать справедливость. Мне кажется, именно поэтому я так глубоко погрузилась в историю Мэй и сегодня привезла сюда ее и бабушку.

Сегодня была исправлена старая несправедливость — насколько это было возможно спустя столько лет.

Я немного успокаиваюсь и перевожу дух, однако следующая мысль снова заставляет меня нервничать: «А Трент сможет стать частью будущего, которое я только-только начала себе представлять? Наши семьи такие разные».

Он поднимает на меня взгляд, и в его глазах отражается солнечный свет. В них плещется такой глубины синева, что я в первый раз за все время понимаю: не такие мы и разные! У нас славная общая родословная, ведь мы — потомки речных жителей.

— Значит ли это, что я могу взять тебя за руку? — он улыбается, приподнимает бровь и ждет моего ответа.

— Да. Конечно, да.

Он протягивает мне руку ладонью вверх, и я вкладываю в нее свою.

Его пальцы обхватывают мою ладонь теплым, сильным кольцом, и мы торжественно поднимаемся по склону холма, оставляя позади руины прежней жизни.

Нас ждет будущее.

Наша история начинается душным августовским вечером в стерильной белой палате, где на фоне безумного, разрушительного горя принимается судьбоносное решение. Но она не заканчивается в той точке времени и пространства. Она продолжается до сих пор.

Поменяла бы я что случай или божья воля? Хотелось бы мне, чтобы моя жизнь прошла в плавучем театре, или в доме на реке, или на ферме, а дни проходили в ожидании мужа, который, вернувшись с тяжелой работы, усаживался бы рядом со мной у маленького уютного очага?

Обменяла бы сына, которого родила, пройдя через все, что случилось, на другого, рожденного на Миссисипи, или на большее число детей, или на дочь, которая скрасила бы мою старость?

Пожертвовала бы мужьями, которых любила и по-хоронила, джазом и симфониями, огнями Голливуда, внуками и правнуками, которые живут очень далеко, но у них мои глаза?

Я обдумываю это, пока сижу на деревянной скамейке, сжимая ладонь Джуди в своих пальцах,— мы тихо встречаем очередной День сестер. Здесь, посреди садов «Магнолии Мэнор», мы можем отмечать День сестер, когда захотим. Это очень легко — достаточно выйти из комнаты, сделать десяток шагов до следующего коридора и сказать дежурному:

— Я хочу взять свою дорогую подругу Джуди на небольшую прогулку. Конечно, я прослежу, чтобы она успешно вернулась в отделение по сохранению памяти. Вы же знаете, я всегда ее провожаю.

Порой мы с сестрой смеемся над нашей уловкой.

— Мы на самом деле сестры, а не подруги, — напоминаю я ей. — Но не говори никому. Это наш секрет.

— Я не скажу,— она посылает мне свою милую улыбку. — Но сестры — это еще и подруги. Сестры — это совершенно особенные подруги.

Мы вспоминаем свои приключения в Дни сестер за прошедшие годы, и она просит меня рассказать о Куини и Брини и нашей жизни на реке. Я вспоминаю про дни и годы, проведенные с Камелией, Ларк, Ферн, Габионом, Силасом и старым Зеде. Я говорю о тихих заводях и бурлящих потоках, о летнем танце стрекоз и зимних льдах, благодаря которым люди ходят по воде. Мы путешествуем по ожившей реке. Мы поворачиваем лица к солнцу и снова оказываемся дома, в королевстве Аркадия.

Иногда сестра не узнает меня и считает просто соседкой, живущей в этом старинном особняке. Но сестринской любви не нужны слова. Она не опирается на доказательства, на память или сувениры. Она внутри — там, где бьется сердце,— и останется с нами до конца.

— Какая милая пара! — Джуди показывает на молодых людей, которые идут, взявшись за руки, по садовым дорожкам возле Мэнор-Лейк. Они прекрасно смотрятся вместе.

Я нежно похлопываю Джуди по руке.

— Это твоя внучка. Думаю, она пришла повидать тебя. И своего кавалера с собой прихватила. Он просто красавчик. Я ей сразу сказала, как только встретила их вместе: он будет отличным мужем. Я всегда вижу эту искру, что проскакивает между людьми.

— О, ну конечно, это моя внучка,— Джуди делает вид, что сразу узнала девушку. В иные дни так и есть, но не сегодня.— И ее кавалер,— она щурится на садовую дорожку. — Только мне тяжело вспомнить имена. Ты же знаешь, моя дурная память...

— Эвери.

— Ах да... Эвери.

— И Трент.

— Мы когда-то были знакомы с Трентом Тернером, правда? Он был таким хорошим человеком. Он еще продал несколько коттеджных участков рядом с домом в Эдисто.

— Да, все верно. И сейчас к нам вместе с Эвери идет его внук.

— Да что ты говоришь! — Джуди с энтузиазмом машет, и Эвери радостно ей отвечает. Затем она со своим красавчиком исчезает за беседкой. Выходят они оттуда не так быстро, как могли бы.

Джуди прикрывает рот рукой и хихикает.

— Ну надо же!

— И в самом деле,— я вспоминаю тех, кого любила, и тех, с кем жизнь меня так и не свела. — Мы, Фоссы, всегда были страстными людьми. И вряд ли когда-нибудь изменимся.

— А зачем нам меняться? — улыбается Джуди; мы заключаем друг друга в нежные сестринские объятия и смеемся над нашими маленькими секретами.

Вы перевернете последнюю страницу и, возможно, зададитесь вопросом: насколько правдива эта история? Однозначный ответ дать сложно. Если вы захотите узнать побольше о реальной истории детских ферм, сиротских приютов, об изменениях в правилах усыновления, о Джорджии Танн и о скандале, разгоревшемся вокруг Общества детских домов Теннесси, вы сможете найти всю необходимую информацию в следующих книгах: Вивиана Зелицер, «Расценки на бесценное: изменение социальной стоимости детей» (Vivia- па A. Zelizer, Pricing the Priceless Child: The Changing Social Value of Children), 1985 год; Линда Толетт Остин, «Дети на продажу: скандал вокруг Общества детских домов Теннесси» (Linda Tollett Austin, Babies for Sale: The Tennessee Children's Home Adoption Scandal), 1993 год; Кэтрин Риф, «Одни в этом мире: сироты и сиротские приюты Америки» (Catherine Reef, Alone in the World: Orphans and Orphanages in America), 2005 год; и Барбара Бисанц Реймонд, «Похитительница детей: нерассказанная история Джорджии Танн, торговки детьми, которая коррумпировала систему усыновления» (Barbara Bisantz Raymond, The Baby Thief: The Untold Story of Georgia Tann, the Baby Seller Who Corrupted Adoption), 2007 год, в которой также приводятся интервью с несколькими жертвами Джорджии Танн.

Для понимания ситуации, сложившейся вокруг Общества, смотрите оригинал документа «Доклад губернатору Гордону Браунингу об отделении Общества детских домов Теннесси округа Шелби» (Report to Governor Gordon Browning on Shelby County Branch, Tennessee Children's Home Society) от 1951 года, который доступен в сети публичных библиотек США. Кроме того, существует множество газетных и журнальных публикаций, вышедших как после разоблачения деятельности Общества, так и в последующие годы — о воссоединении биологических родителей со своими детьми. Скандал получил освещение в эпизодах телешоу 60 Minutes, Unsolved Mysteries и Deadly Women. Я пользовалась всеми этими источниками как справочными материалами.

Дети семьи Фосс и «Аркадия» были вылеплены из праха воображения и мутных вод реки Миссисипи. Хотя Рилл с сестрами и братиком существуют только на страницах этой книги, их история отражает реальный жизненный опыт детей, которых забирали из родных семей с 1920-го по 1950 год.

Настоящая история Джорджии Танн и отделения Общества детских домов Теннесси в Мемфисе — причудливый и грустный парадокс. Без сомнения, организация спасала ребят, живших в плачевных и опасных условиях, принимала нежеланных малышей и находила для них любящие семьи. Но не приходится сомневаться и в том, что тысячи, если не десятки тысяч детей безо всяких причин и положенных процедур были разлучены с любящими родителями; многие убитые горем матери и отцы больше никогда не видели своих малюток. Очевидцы подтверждают, что женщины, лишенные своих младенцев, десятилетиями страдали по потерянным детям, на долю которых также выпадали боль и страдания : их помещали в приюты, где за ними не было должного ухода, их избивали, подвергали насилию, к ним относились как к неодушевленным предметам.

Под прицелом Общества оказывались матери-одиночки, малоимущие семьи, пациентки психиатрических больниц и те, кто обращался в социальные родильные дома и службы. Еще не отошедших от наркоза рожениц обманом заставляли подписывать бумаги на отказ от малышей, объясняя, что временная опека над детьми необходима для оплаты их медицинских счетов. Но зачастую женщинам просто сообщали о смерти их младенцев.

Те из детей, кто пережил пребывание в приюте и сумел сохранить воспоминания о прежней жизни, рассказывали, что их похищали прямо с крыльца родного дома или с обочины дороги по пути в школу и, конечно же — из плавучих домов на реке. По сути, в зону риска попадали дети из всех бедных семей, которые проживали или временно находились в окрестностях Мемфиса.

Светловолосые дети, такие как брат и сестры Фосс, были особенно популярны в системе Джорджии Танн, и их часто отслеживали специальные «наблюдатели» из медицинских учреждений и государственных больниц. Обычные горожане не знали о методах работы Общества, но были знакомы с официальной частью его деятельности. Долгие годы они видели в газетах рекламу: фотографии очаровательных малышей и детей постарше, помещенные под заголовками вроде «Стоит только попросить», «Хотите настоящий, живой рождественский подарок?» и «Джордж хочет поиграть в мяч, но для этого ему нужен папа». Джорджию Танн называли «матерью современного усыновления», по вопросам улучшения жизни детей с ней советовалась даже Элеонора Рузвельт.

Большинству обывателей Джорджия Танн казалась почтенной женщиной с самыми добрыми намерениями, которая посвятила свою жизнь спасению детей. Она предавала широкой огласке историй ребят из своих приютов, оказавшихся в богатых, хорошо известных семьях, что помогло популяризировать саму идею приемных детей и развеять широко распространенное заблуждение, что сироты никому не нужны, что они «бракованный товар». В список высокопоставленных клиентов Джорджии были как политические фигуры, например губернатор штата Нью-Йорк Герберт Леман, так и голливудские звезды Джоан Кроуфорд, Джун Эллисон и ее муж, Дик Пауэлл. Бывшие работницы приюта Танн в Мемфис шептались о том, что не меньше семи младенцев под покровом ночи увезли для перемещения в «приютские дома» В Калифорнии, Нью-Йорке и других штатах. На самом же деле малышей увозили для дорогостоящих усыновлений вне штата довольно часто, и каждый раз Танн забирала себе львиную долю непомерной оплаты за доставку ребенка. В своих интервью основательница Общества без всякого стыда превозносила достоинства изъятия детей из бедных семей, поскольку их родителя не смогли бы дать им «все необходимое», и передачи их представителям верхушки общества.

Сейчас сложно понять, как сеть Джорджии Танн могла работать без проверок десятилетиями и где она находила работниц, готовых закрывав глаза на бесчеловечное обращение с детьми в приютах Общества и тайных детских домах вроде того, где жила Рилл с сестрами и братом, но все это происходило на самом деле. В какой- то момент Управление по делам детей США послало в Мемфис следователя, чтобы выяснить, отчего в городе такой высокий уровень младенческой смертности. Всего за четыре месяца в 1945 году эпидемия дизентерии унесла в домах Джорджии Танн жизни от сорока до пятидесяти детей, несмотря на усилия врача-добровольца. Однако Джорджия настаивала, что погибли только два ребенка. Под давлением общественности законодательные органы штата вынуждены были издать закон об обязательном лицензировании всех детских домов в Теннесси. Но и в этом акте для заведений Джорджии Танн было сделано исключение.

Хотя миссис Мерфи и ее детский дом, описанные в романе, в действительности никогда не существовали, невзгоды, перенесенные Рилл, реальны — подобное пришлось пройти юным узникам Общества, сумевшим дать впоследствии свидетельские показания. Но многие дети из-за побоев, отсутствия ухода, болезней или неадекватной медицинской помощи не дожили до того дня, когда смогли бы рассказать свои истории. Они — безмолвные жертвы безмерной жадности, беззакония и финансовых махинаций. Ло некоторым оценкам, из заведений под управлением Джорджии Танн бесследно исчезли не меньше пяти сотен детей. Тысячи других были проданы в богатые семьи по подложным документам, что не позволяло биологическим родителям отыскать своих сыновей и дочерей.

Учитывая ужасную статистику, логично было бы пред-положить, что под давлением публичных разоблачений, полицейских расследований и судебных исков система Джорджии Танн неминуемо рухнет. И если бы роман «Пока мы были не с вами» являлся исключительно плодом воображения автора, концовка со сценами стремительного и неумолимого правосудия стала бы наиболее уместной. Но, к сожалению, в реальности все вышло совсем не так. Бизнес Джорджии по усыновлению детей процветал вплоть до 1950 года. В сентябре того же года губернатор Гордон Браунинг, выслушав на пресс- конференции вопросы о душераздирающих человеческих трагедиях, вместо ответа на них заговорил о деньгах — о том, что мисс Танн за время работы на Общество детских домов Теннесси нелегально получила около одного миллиона долларов (по нынешним меркам — около десяти миллионов). Частично преступления Джорджии Танн были раскрыты, но она уже оказалась вне досягаемости правосудия, поскольку через несколько дней после пресс-конференции умерла в своей постели от рака матки. Разоблачительная статья на первой полосе местной газеты вышла по соседству с ее некрологом. Детский дом мисс Танн был закрыт, расследование началось, но почти сразу зашло в тупик — слишком многие влиятельные лица стремились сохранить свои секреты, репутацию, а в некоторых случаях — и приемных детей.

Безутешные родные похищенных детей воспряли духом с началом скандала вокруг Общества мисс Танн, но у них быстро отобрали надежду. Законодатели и влиятельные политики приняли законы, легализующие даже самые сомнительные случаи усыновления и удочерения через ее систему и засекретили все бумаги. Из двадцати двух детей, находившихся под опекой Танн ко дню ее смерти, домой вернулись двое — и только потому, что приемные семьи от них отказались. Тысячи же других матерей и отцов так и не узнали, что стало с их малышами. Мнение большей части общества звучало следующим образом: детям бедняков, получившим возможность жить и развиваться в хороших условиях, лучше в этих условиях и оставаться, и не важно, каким путем они попали в приемные семьи.

До 1995 года архивы Джорджии Танн оставались недоступны для ее жертв, хотя часть приемных детей, в том числе и разлученных братьев и сестер, смогла отыскать родителей и друг друга благодаря воспоминаниям, изъятым из судебных дел документам и частным детективам. Для остальных этот год стал началом отложенного на десятилетия воссоединения семей и возможностью наконец-то поведать собственные истории. Но для многих людей, всю жизнь оплакивавших разлуку, время ушло.

Главный урок, который можно извлечь из вымышленной истории сестер и брата семьи Фосс и настоящей истории Общества детских домов Теннесси, заключается в том, что дети и младенцы — неважно, из какого уголка мира они родом, — не товар, не объекты, не «чистые листы», как Джорджия Танн часто называла своих подопечных. Дети — это полноценные люди со своими привязанностями, желаниями, надеждами и мечтами.

Вымышленные люди немного похожи на настоящих: с чего бы ни начиналось их путешествие по страницам рукописи, в дальнейшем на его течение оказывают влияние родственники, друзья, соседи, коллеги и разнообразные знакомые. Кто-то поддерживает героев, кто-то направляет; одни дарят им безусловную любовь, другие учат, третьи бросают вызов, помогая формировать характер. Эта книга, как и многие другие, обязана своим существованием целому сонму уникальных и щедрых личностей.

В первую очередь я хочу поблагодарить за поддержку свою семью — мои родные согревали меня своим теплом все эти годы писательской деятельности, даже когда им приходилось терпеть бессонные ночи, безумный график и поиск остатков съестного на кухне. Особенную благодарность я хочу высказать своему старшему сыну — он влюбился, и в семье наконец-то появилась еще одна девушка. Мало того что свадьба стала прекрасным поводом отвлечься от редактирования, написания, переписывания заново и нового редактирования, но еще у меня наконец-то появилась приятельница, которая всегда готова съездить со мной на книжные мероприятия и поболтать по дороге туда и обратно.

Спасибо маме — моей правой руке и потрясающему первому читателю. Не каждому везет находиться радом с человеком, который всегда скажет, когда нужно поправить прическу или последнюю главу. Спасибо моей милой свекрови — за помощь с адресными списками и за горячую любовь к моим слишком быстро выросшим мальчишкам, — и дедушке: благодаря ему юное поколение Уингейтов знает, как рассказывать замечательные истории за семейным ужином. Спасибо также родственникам и друзьям, далеким и близким, за любовь, поддержку и приют во время путешествий. Вы — лучшие.

А особенно я благодарна своим самым близким друзьям, ставшим частью моей семьи: Эду Стивенсу — за помощь в исследованиях и постоянную поддержку, а также Стиву и Розмари Фиттс — за то, что приняли нас у себя дома на Эдисто-Айленде. Если в мире и существуют места, которые больше подходят для исследовательской экспедиции, чем Эдисто, то я там еще не была. Также спасибо потрясающей команде, что читала ранние варианты романа и помогала мне с планом поездок: Дуэйн Дэвис, Мэри Дэвис, Вирджинии Раш и последней по порядку, но не по важности — моей чудесной тете Сэнди, у которой замечательное чувство сюжета и не менее прекрасное чувство юмора. Кэти Беннетт и Сьюзан Зуренда из Magic Time Literary — спасибо вам за то, что в прошлом вы планировали замечательные турне в поддержку моих книг, за помощь с этим романом на самых ранних его стадиях и за то, что вы делали все это с радостью.

Если говорить об издании книги, то я в вечном долгу у своего потрясающего агента Элизабет Вид: она вдохновила меня на создание романа, а затем профессионально нашла для него подходящее издательство. Спасибо замечательному редактору Сюзанне Портер за то, что она побудила меня углубить опыт детей Фосс и путешествие Эвери в тайное прошлое ее семьи. Спасибо невероятной команде, которая помогала с изданием.

Ким Хови, Дженнифер Херши, Скотту Шэннону, Сьюзан Коркоран, Мелани Денардо, Кристин Фасслер, Дебби Арофф, Линн Андреоцци, Тоби Эрнсту, Бет Пирсон и Эмили Хартли. Невозможно выразить словами всю благодарность каждому из вас за ваш вклад в дело продвижения романа на рынок, за ту нежную любовь, с которой вы выполняете свою работу.

Огромное спасибо также командам по оформлению, дизайну, печати, продажам и рекламе: вы посвятили этой книге свои невероятные таланты. Без вашего труда произведения писателей просто стояли бы на полках, никому не известные, никем не прочитанные. Вы соединяете плоды нашего воображения и читателей и таким образом соединяете между собой людей. Если книги могут изменить мир, то те, кто помогает им в этот мир выйти, заслуживают особенно трепетного отношения.

И наконец, я хочу поблагодарить всех, кто разделил со мной прошлые путешествия и сопровождал меня на протяжении всего сюжета этой книги. Вы мне очень дороги, как и время, которое мы вместе провели на этих страницах. Спасибо за то, что выбрали эту непростую историю. Спасибо, что рекомендуете мои предыдущие книги друзьям, предлагаете их в книжных клубах и находите время, чтобы отправить мне вдохновляющие послания по электронной почте, пишете на Facebook и в Twitter. Я в большом долгу перед всеми, кто читает мои произведения, и перед книготорговцами, которые с таким энтузиазмом предлагают их читателям. Как однажды сказал мистер Роджерс: «Ищите помощников. Вы всегда найдете людей, которые вам помогут».

Вы, мои друзья, мои бесценные помощники.

И за это я безмерно вам благодарна