Залиты небеса чернильной синью,

Эскиз травы зеленой тушью набросан, нарисован,

нанесен,

Овраги вездесущие манят детей в свои

                             глубины;

С востока на рассвете и на закате с запада

Сочится жизненная сила цвета крови

Там, где, сгущая краски,

Клубятся облака.

Драконьи тени ходят над аэродромом,

Туда-сюда снует воздушный змей,

Снижаясь,

Превращаясь в аэроплан,

Который…

Ах!

Так мягко

Садится

На…

…траву!

Петух, кроённый из железа,

На крыше подвывает ветру

И тычет клювом в дальние края,

Куда есть доступ только детям,

Умудренным тайно мятной жвачкой.

О летних вечерах

Чуть слышно шепчут водостоки

И вспоминают о снегах.

Когда во дворе расцветали слоны,

Извлеченные из чердачной пылищи,

Где они обитали так долго,

Что розочки поблекли на боках,

И они наглотались пыли, и топтали древнюю

                             траву,

Невидимые глазу, в гуще джунглей,

В гостиной нашей, на полу.

И вот мы вывели на божий свет знакомцев

                             наших старых

И, выбив шкуры, развесили пред ликом солнца,

И тканые доспехи запестрели красками.

Какая царственность!

Величие Ганнибала, Рима, Альп,

Египетских саванов и гробниц, руин троянских

                             и дельфийских таинств…

По арабескам, наподобие этих, Виктория

                             некогда ступала.

На старой свалке для костей звериных

Теперь развешаны изысканные шкуры,

Добыча ржавчины и пыли. Sic transit gloria[9].

Все в прошлом, потускнело, позабылось,

                             подобно рококо,

Но в юности я выбивал клубы коричневые пыли,

Протаптывая тропки, и вызывал такие ароматы,

От которых могли бы низвергаться короли

И восходили бы на трон безумцы прокаженные

И грешники, раскаявшиеся притворно.

Мне говорят: домой возврата нет,

Ни в коем случае не возвращайтесь,

А я домой вернулся,

И подгадал в тот час, когда,

Скользя по золоченым рельсам,

Поезд прибыл в сумеречный город.

Я еду в ореоле бронзы и вижу

Ржавчины налет на каждом листике,

На каждой кровле, балюстраде;

Вагон катился по высокой эстакаде,

Ход замедляя на пути к перрону,

А я смотрел на море сумерек,

Что ненадолго обволакивает мир

Перед рассветом и закатом.

Я вышел из вагона и зашагал по желтым доскам,

Добытым из мифических дворцов.

А вывеска с названием станции была из золота.

Деревья, вы только гляньте, носят эполеты!

Плющ на старой школе, как ослепительное

                             кружево.

А из тени кошачий глаз сигналы подает,

Которые сойдут за звонкую чеканную монету.

Посыпаны шафраном индейского песка

Тротуары, по которым я ходил.

Лужайки превратились в янтарные ковры,

                             по которым ползали

Кроваво-красные рабовладельцы муравьи,

                             от сочных красок ошалев,

Воображая, что попали в богатейший в мире

                             арсенал.

Простые пчелы в воздухе сплетают гобелен.

Вниз по наклонным балкам минувшего полудня

И грядущей ночи

Паук спускается по арфе из медвяной пряжи,

Которая, коль пробежать по струнам,

Исторгнуть может вопль чистейшего восторга.

Все-все залито было светом!

И самый воздух истекал сиропом вязким от ветра,

Заставляющего петь монеты, что гроздями

                             увешивали ветки.

Под каждым деревом лежали сорванным

                             джекпотом лавины листьев.

Просеменила мимо псина, щеголяя шерсткой,

                             словно из Форт-Нокса[11],

С глазами-запонками, которые она носила

                             непринужденно,

Как должное, и уже забыла, и даже ухом не повела.

Дом в котором я родился,

Дом бабушки,

Ужасный самый и прекрасный самый,

Весь полыхал, когда я мимо проходил,

И пламя бушевало в окнах

От утопающего солнца.

Все стекла до единого – расплавленная бронза

Щитов старинных, на которых тысячи погибших

                             в битвах

Торжественно несли на погребальные костры

                             заката.

Словно вознесенные к моменту моего прихода,

Окна ослепительно сверкнули, оглашая воплями

                             лужайки,

Затем метнулись, чтоб запалить побольше

Факелов на полыхающих верандах,

                             заросших розами,

И чердаки пустились в пляс с роями

                             искр-светляков,

А купола на башенках желанием сладострастным

                             вспыхнули

И, обезумев, девственные люстры затрещали

                             огоньками.

Я встал как вкопанный.

Я зашагал по золотой траве,

Горящим башенкам позволив ослепить меня.

Никто ни разу мне не оказывал такой прием

За всю историю моих приездов и отъездов.

Ни разу мне не привалило подобное богатство.

Закату было ведомо о том, что нужно мне,

И он зажег мириады торжествующих огней,

Чтобы указать и осветить мне путь,

Сожжением счастья на моих глазах, слезящихся

                             от радости.

Закат все двери банков распахнул

И растранжирил все свои богатства

В один всепоглощающий момент.

За одиноким деревом учуял я холодную тень

Смерти,

Которая ждала, когда иссякнут бесшумные

                             потоки света,

Чтобы схватить не только деньги, но и меня.

Но в этот час благополучно все сложилось;

Вернулся я домой и чудом выбрал миг,

Заставивший весь мир, лишенный дара речи,

Оцепенеть, как в бронзе.

Став изваянием, питался я из воздуха гордыней,

И горлышками золочеными мне птицы напевали:

Ты будешь вечно жить. И летняя пора твоя,

                             став вечностью,

Останется прекрасной.

Я остался.

Погасло солнце.

В небе отключился свет.

Я, умудренный, пару дней спустя встал до рассвета,

Прошагал по улицам ночным

До станции и укатил туда, откуда прибыл,

И мне вдогонку солнце золото метнуло,

Чтоб город мятной зеленью зазеленел.

Все тем же королем, каким был по приезде,

Благодаря обману зрения, я, облаченный в

мантию, уехал.

Последнее, что я увидел: проспекты, магазины,

                             город,

Во блеске золота сусального омоложенный.

Согбенное под тяжестью дублонов

                             королевских древо

Затрепетало от дурных предчувствий,

Когда я мимо проходил,

И молвило:

Прощай!

Мальчишки всегда куда-то бегут.

Спросите их на бегу: куда они все несутся?

Они гарцуют, пританцовывая,

И отвечают озадаченно:

Не знаем.

И взглядом говорят:

Надо быть занудой или чокнутым,

Чтоб задавать подобные вопросы.

Они несутся дальше.

Как времени поток.

Что им расспросы и ответы,

Их дело – созвучие с жизнью, извечными

                             истоками.

У Бога есть причины отправлять их на юг-восток

                             и север,

А почему бы не на запад?

Быть первым – лучше всех, второе —

                             второсортно,

Но лучше быть вторым, в движении,

Чем с опозданием откликнуться на зов судьбы

И редкие возможности, что ждут за горизонтом,

На вершинах гор, обожжены восходами или

Застужены промозглыми ноябрьскими ночами.

Мальчишки вечно бегут куда-то.

Грех не сорваться с места.

Библиотекарши, не уходите вечером домой,

А на страже стойте, будьте начеку, выжидайте

Снаружи заветного здания в девять часов,

Пригнувшись в бузине, высматривая

В окнах девственных невест,

Как пыль, бесшумно проходящих мимо полок,

Где выстроились книги по ранжиру,

Сверкая золотыми корешками, подобно

Лисьим глазкам, высекая сладострастья искры.

Среди миллиона мертвых и миллиона все еще

                             живых

Не высеченные из кремня искры,

Не выбитые на надгробиях невесты

Подпитывают тишину, ступая, словно по покрову

                             мха,

И шелестя, как хлопья ржавчины.

Они идут, не прикасаясь к половицам,

Все погружая в темноту шнурками выключателей,

Поочередно похищают свет и следуют за новой

порцией добычи.

Ключи на поясе перекликаются, как звонкий

                             дождик,

Словно конькобежцы, увиденные в летнем сне.

Под сенью изумрудных абажуров поблескивают их очки.

Благоухание гиацинта просачивается за ними

                             по пятам,

Опережая их, как вестник юности, затиснутой

                             в корсет Железной Девы.

Я говорил себе:

Так вот куда мы бегали по травам,

Сначала влево, потом направо,

Четыре десятилетия тому назад.

Вернулся я и зашагал по улицам,

Увидел дом, где я родился, вырос

И проводил свои безбрежные деньки,

Которые теперь укоротились. Просто я

                             пожаловал

Взглянуть на то, что некогда казалось мне

Бескрайним лабиринтом дней.

Но более всего хотелось мне найти места,

                             где мы

Носились, как собачки, наперегонки

По тропкам, проторенным индейцами, а

                             может, братьями,

Подвижными, смышлеными, воображая,

будто все мы – племя.

Я пришел к оврагу.

Я, седовласый, но с живым умом,

Скатился вниз едва не кубарем по тропке.

И что я вижу?

Ни души!

Глупцы! Подумал я. Мальчишки новой эры,

Неужто невдомек вам, что здесь

Вас ждет не дождется Бездна?

В оврагах зелень пышная, укромные

                              местечки

Населены бродячими бандитами и дикарями,

Разбойницами-пчелами, которые цветы

Обкрадывают, чтоб с деревьями делиться.

Здесь гулкие пещеры и ручьи, чтоб рыскать

                             в поисках добычи:

Водомерки, раки

Или резиновый сапог, давно утопший…

Ведь это сокровищница от природы!

Так почему же тут такая тишина?

Что с нашими мальчишками стряслось,

Раз ныне они не носятся как угорелые,

Не замирают в созерцании творения

                             Христова:

Его чистейшей крови, сочащейся сиропом

                             из израненных деревьев?

И почему здесь только пчелы и дрозды,

                             полегшая трава и ветер?

Что бы там ни было. Шагай. Шагай. Смотри

                             и пребывай

В объятьях сладостных воспоминаний.

Я к дубу подошел; когда мне минуло

                             двенадцать лет, я на него залез

И стал вопить, звать Скипа, чтоб он меня

                             спустил на землю,

До которой – тыща миль. Я голосил,

                             зажмурившись.

Мой брат несказанно развеселился и с хохотом

                             полез на выручку.

Он вопрошал: Ты что там потерял?

Я промолчал. Да я скорей бы умер, чем

                             признался.

А я туда залез, чтобы записку спрятать в

                             беличьем гнезде,

В которой начертал я сокровенные слова,

                             уже давно забытые.

И вот, мужчина средних лет, стою под дубом

                             среди зелени оврага.

О боже, не такой уж он высокий. Чего я так

                             вопил?

От силы будет в нем пятнадцать футов.

Я без усилий на него могу взобраться.

Что я и сделал.

И присел на корточки, как старенький дикарь.

Благодаренье Богу,

Что никто не видит великовозрастного дылду,

Нервически вцепившегося в ствол.

И вот, о боже! Меня объял благоговейный ужас.

Передо мной и беличье дупло, и позабытое

                             гнездо.

Припав к стволу, я долго думал, в себя вбирая

                             и листву,

И облака, и тучи, что пролетали мимо,

                             бесстрастные, как время.

А что? А что? Что если? – думал я. Но нет.

                             Ведь сорок лет прошло!

Записка, что я спрятал? Наверняка давно

                             украдена.

Мальчишка (или филин) стащил ее,

                             прочел и в клочья изорвал.

Она скользнула в озеро пыльцой, каштановым

                             листом иль дымкой одуванчика,

Что рассыпается по ветру времени…

Нет. Нет.

В дупло я всунул руку, пошарил пальцами

                             поглубже.

Ничегошеньки. И снова ничего. Но, зарываясь

                             глубже, я нащупал и достал:

Записку,

Подобно мотыльковым крылышкам,

                             попудренную, сложенную плотно.

Она была в сохранности. Ее не намочили

                             дождевые струи,

она не выцвела на солнцепеке. Она лежала на

                             моей ладони. Я ее узнал:

Листок линованной бумаги из блокнота

                             с головой индейца сиу.

Так что же, что же, что же я написал на нем

                             давным-давно?

Я развернул его. Теперь уж мне пора узнать.

Я развернул его, и прослезился, к дереву

                             припал.

И волю дал слезам бежать по подбородку.

Ребенок милый, странное дитя, которое

                             познало время и года,

И обоняло смерть душистую с цветов на

                             дальнем кладбище.

То было посланием в будущее, самому себе.

Заведомо осознавая, что однажды я приду,

                             прибуду, разыщу, вернусь

Из молодости в старость. От самого себя, младого,

Себе же, взрослому, большому и отнюдь не

                             юному отныне.

Что в ней меня растрогало до слез?

Тебя я помню.

Тебя я помню.

День лучезарен;

Утро прозрачное к полудню стремится;

Все, что нам любо и дорого

Охвачено солнечным диском горящим.

В такую погоду воздушные змеи

Просятся в небо,

А земнорожденные люди с холмов души свои

На бечевке ввысь запускают навстречу сиянью,

От которого быстро слезятся глаза

И согревается сердце,

Которое, зная нрав осени,

Чует смену времени года:

Птицы снова на север летят,

Против течения времени и здравому смыслу

                             назло.

Подобная погода – находка для детей иль

                             мальчишек-мужей.

Размякшие от солнца, они нуждаются в забавах.

Они, как мальчики, стоят, ослепленные солнцем,

Расчерчивая жизнь мелком, играя в классики,

Здесь встанут, тут заскачут, там сорвутся с места

Или замрут, как изваяния по стойке смирно,

Но главное, что жизнь должна у них фонтаном

                             бить.

Порой глубокой ночью

Я, просыпаясь, слышал, как неведомо в каком

                             году и месте,

Должно быть в предрассветный, но темный еще

                             час,

Шагает моя мама по лужайке,

Которую лишь звезды освещали, вращаясь так

                             неслышно,

Что проследить за их движением можно было

только, затаив дыхание.

Там, на траве, подобно призраку с омытыми

                             росой ступнями,

Вновь превратившись в деву, одна,

                             неповторимая, младая, она стояла.

Я плакал при виде отрешенности ее, как будто бы

                             чужда она была мне,

Вся обращенная в себя, нетронутая внешним

                             миром, неосязаема, свободна.

Безудержное нечто проступало на ее лице, алели

                             губы,

Глаза горели, и все это меня пугало.

Зачем она слоняется без нашего или чьего угодно

Дозволения ходить куда-нибудь иль не ходить?

Она же наша мать – или же (о боже) она не наша

                             мать?

Как, снова непорочная, она осмелилась

Бродить в ночи, что затенила ей лицо,

Посмела выкинуть нас из головы и воли?

Грусть непонятная, радость великая. Помнишь?

Раз в год собирались мы в обветшалом

                             спортзале,

Пропитанном запахом потного моря,

                             пересохшего начисто;

Где за столом сидели папаши-физкультурники

                             седые с сыновьями,

Рассаживаясь парами вдоль белой скатерти и

                             серебра отведать курочки с горохом,

С раскисшим летними ночами мороженым —

воспоминанием зимы минувшей и метели.

И, как ни странно, в этой толчее в какой-то миг

Нашелся некто, кто истину изрек.

И каждый осознал и принял справедливость

                             изречения,

Никто не знал, кто он – мужчина или мальчик,

Отпрыск или отпрыска отец;

Они единою Командой стали,

И каждый сам себе напарника нашел.

Сконфуженные, озадаченные, изумленные,

Смущенные внезапными слезами,

Нежданною любовью, высказанной вслух,

Чтоб через миг ее лишиться,

Когда рукопожатия разжались, и

Высвободились плечи из объятий, и

Вымытые уши остались без лобзаний,

А лбы неприголубленными,

Все снова погрузились в неосязаемые

                             ароматы,

Источаемые временем быстротекущим.

Разгаданная тайна опять запуталась в мотках

                             спагетти,

Которых не распутать красноречьем.

Неизреченные мечтания отступают в свое тупое

костное убежище,

А слезы солью просыхают на щеках,

Закатываясь в удивленные

Подслеповатые глаза, следов не оставляя.

Все это прошлой ночью вспоминая,

Я видел, как отец шагает вдоль киноленты

                             памяти моей,

Но измеряющей его!

В моей плоти, в обличье дружелюбном,

Его я обнаружил:

Он прятался в моих глазах, еще не умудренных,

Но прозревающих, с прищуром уже.

Его давно уж нет на свете, но

Тем острее ощущение потери и грустные мои

                             искания.

Едва ль его найдешь в носу, в ушах иль

                             челюстях,

Но только гляньте – на запястье волоски и на

                             плечах

Горят, подобно блесткам солнца, золота иль

                             янтаря,

Здесь все, чем был я, есть и скоро буду.

Порою дважды за день я замечаю, как он

                             проходит мимо,

Иль из-под век я зрением боковым

Раз десять его вижу в мареве полудня.

Он вскидывает мои руки, чтобы поймать

                             незримый мяч,

Он заставляет мои ноги бежать к барьерам,

                             рухнувшим

И ставшим руинами сорокалетней давности.

За жизнь свою надеюсь засечь его

                             движения

Еще сто тысяч раз, если не больше, прежде

                             чем умру.

Отец мой, папа, любящий родитель,

С которого, сверкая, градом пот катился

И впитывался в завитушки,

Подобные пружинам часовым из меди,

Что покрывают ворсом золотым меня,

Играет светом и своим молчанием говорит

                             мне больше,

Чем постичь способна моя печальная,

                             заблудшая душа.

Он бродит там, где в детстве муравьи

Сновали по костяшкам моих пальцев,

То виден, то не виден, он машет мне рукой,

                             чтоб я его заметил

На этой загадочной жаровне – моей руке,

Как на пшеничном поле, на моей ладони,

На пальцах, на плоти.

О Боже милосердный! Восхвалим Его за то,

                             что Он

Дозволил, что Он открыл глаза мне на обе

                             наши жизни:

Чтобы увидеть в сыне счастливого отца —

                             в уюте и тепле.

Вот чудеса! Кровь, клетки, гены, устьица

                             и хромосомы –

Странное бессмертие, мы редко говорим

                             о них как о жилище.

И все же это есть жилище, порог огня,

                             в котором мой отец,

Играя при смерти, нашел успокоение,

погрузился и развел себе огонь пожарче:

Я же – сын, с благословления генетики

                             зажженный вновь.

Когда, протягивая руку, я нащупываю что-то,

Мерещатся его мне пальцы,

Восторженно дыша, благодаря Судьбу,

Я с каждым выдохом молитвы выдыхаю.

Когда я за себя благодарю, то я благодарю

                             его,

А значит, в двойном благодарении мы делим

Одно-единственное сердце на двоих;

Мы обожаем, любим эту душу, плоть

                             и члены,

Обитель нашу.

Мы – воплощение мечтаний каждого

                             из нас;

Он – давно почивший и растаявший,

А я – все, что осталось от воспоминаний

                             смутных

Об эскимо июньскими ночами…

Вот, наконец,

Окончен долгий, скучный банкет отцов

                             и сыновей длиною в жизнь

И мы бредем домой,

На том же тротуаре двое нас.

Шагаем как один.

И все же, бреясь вечером, тебя

Я в ярком зеркале забрызганном

Выискиваю взглядом в маске мыльной

                             пены.

Старик, тоскуя по тебе, я здесь найду тебя.

Ведь здесь твой дом

И костный мозг мой – твой по праву,

А я – твой сын.

И порознь никогда нас не было – двоих,

                             а мы едины были.

Некогда ты был один.

Но с переменой на море

Отлив, откатываясь прочь, вновь

возвращается,

Теперь, теперь, теперь, о, теперь…

Одним из нас двоих стал я.

Еще не открыв глаза, ты знаешь, каким будет

                             денек.

Накажешь небу, какого цвета ему быть,

Такого цвета оно и будет.

Скажешь солнцу, как сплести свои кружева,

Пробиваясь сквозь листву,

Устилая коврами ярких и темных оттенков

Росистую лужайку,

Так оно и сделает.

Тропинки опустели, затерялись, заросли травой.

По ним когда-то мы прокладывали путь сквозь

Летние деньки с моим индейцем-братцем

И его трусливою, ленивою дворняжкой,

Что тормошила его летом на рассвете,

А он зевал, распространяя запах газировки

                             с шоколадом.

Толкуют, будто Время должно остановиться.

Вот оно и стало:

Я старый посетил овраг на той неделе,

Четыре десятилетия спустя,

Со мною Скип, и Том, и Эл:

Колодец изумрудный, но разве кто-нибудь

                             горланит,

Чтоб эхо разбудить;

Деревья высоки, но разве кто-нибудь качается

                             на ветках,

Подобно дикарям;

вот облака бегут, протаптывая травяные тропы,

                             но не мальчишки.

Неужели закатная пора Земли настала?

Оглядываюсь, чтобы окинуть взглядом дома,

                             и улицы, и город,

И хочется заплакать:

Да почему же нету никого в Овраге, боже

                             праведный, ну почему?

Никто пещер не роет и кубарем не катится с горы?

Отважные Индейцы не ловят раков,

Не из Византии я родом,

А из иного времени и места,

Где жил простой народ,

Испытанный и верный.

Мальчишкой рос я в Иллинойсе.

А именно в Уокигане,

Название которого

Непривлекательно и

Благозвучием не блещет.

Оттуда родом я, друзья мои,

А не из Византии.

В своих воспоминаниях

Издалека, с верхушки дерева

                             я вижу землю, лучезарную,

Любимую и голубую,

Такую и Уильям Батлер Йейтс

Признал бы за свою.

Дом, где я жил, был высечен

Из злата наивысшей пробы,

Добытого из одуванчиков

Пчелами-мотовками на просеке,

Среди пчелиного жужжания.

Ну и, конечно, изысканные наши вина

Происходили от того же одуванчика,

Что и моя шевелюра, яркая, как летний

                             день;

Я окунался с головой в бадью для дождевой

                             воды

Глаза промыть и вишней красил губы,

Мой крик – мой вопль чистого восторга:

Византия? Нет. Я из племени индейцев,

Девчонок и мальчишек, что зовется Иллинойс.

И все равно гудели пчелы все индейские:

Византия!

Византия!

Кто курил сигары и лакомился эскимо

                             на веранде

Летом двадцать восьмого и двадцать

                             девятого,

И пробирался по ночам на кухню из ледника

                             отведать

Паленого винца из диких виноградин?

Собрание халифов и святых Востока,

Отведавших медовой бабушкиной

Выпечки, свежей, как летнее утро?

Приходило ли им в голову, видящим,

Как я кувыркаюсь на темной лужайке,

Что я есть возрожденный Христос?

Если да, то они промолчали, унеся сию тайну

                             в могилу.

А между тем я возмужания отважно

                             дожидался,

Чтобы парочку-другую чудес сотворить:

Уморить всех августовских комаров,

Непостижимым образом сделать ванильное

                             мороженое

Неисчерпаемым в ледниках бессонными

                             июльскими ночами,

Чердак от призраков очистить.

О, как бы я стал бахвалиться!

Все мы выросли или состарились, померли

                             или разъехались.

Как говаривала бабушка:

Никому не живется, как хочется.

Ну а я? Стал я Христом?

Не совсем. Более-менее.

Хотя и поныне бывает, что в три часа ночи

Я ощущаю себя возрожденным Христом.

В студеной, как зима, постели я чувствую

себя, как хлебец на огне, как ковш Святого

                             Духа.

И я командую комоду: Лети!

А ну-ка, оторвись от пола!

Ладно, тогда хотя бы проползи немного.

Комод – как вкопанный. Ведет себя, как

                             хочется.

Кричу: Вот черт!

И снова засыпаю я —

Очередной несостоявшийся Иисус.

Спросил я у мамы: Что на мансарде гнездится?

Скорее живое, чем мертвое Нечто таится.

Когда черная ночь сгущает там тьму,

Всякая нечисть затевает возню-кутерьму.

Словно капля отчаянья или лопатою – прах,

Словно похоти вспышка или пригоршней —

                             страх.

Мне словами не выразить, но высказать —

                             невтерпеж:

Это – не то паучий след, то ли мушиный

                             свербеж.

Это снежное сито, хоть в воздухе снег не

                             кружится.

Хоть света не видно, но тень собралася ложиться.

Это уголь в лотке шебуршит, это балки

                             скрипучие,

Это дышат кроты и крыльями хлопают мыши

                             летучие.

Это – насаженных на вертел мечтаний

                             невыносимые муки,

Я могу лишь сказать, что Некое Нечто издает эти

                             звуки.

Это звук издает курганов могильных рытье,

Это лес – из воска свечей погребальных литье.

Это выкорм ночного кошмара, разрешение от

                             слезного бремени,

Это призрак бродячий вернулся из странствий по

                             времени.

Ветру бездомному запрещено просачиваться

                             между нами,

Но Некое Нечто нависло, как сгусток, над

                             нашими снами.

Паутина оборвана и мумия в саван обернута,

Вместо рассвета солнце угасло – все тьмою

                             подернуто.

Войны старые ткут на челночных станках,

Гобеленные рати обуял древний страх.

Слышишь, знамена полощутся? Осмелишься

                             посмотреть?

Хочешь, чтобы я этому Нечто имя присвоила?!

Знай же, Нечто, там наверху – это…

Мансарда, где зеленеет лужайка, – мирок между

                             двумя мирами,

Царством погоды-непогоды и царством

                             плоти-крови и мечтаний.

Задумал зодчий подчинить бег времени неслышный

Ритмам поспокойнее, чем те, что бьются

                             на улице-реке

Иль на газоне, испещренном собачьими следами.

Здесь давешнее утро разверзает зев,

Когда еще не родились кончина и утрата,

А запечатанный в утробе страх запнулся,

Чтоб выползти, шипя, в другое лето.

Садовник жил когда-то здесь…

Мой дед задумал завести на крыше

Травяное море под стеклянной кровлей…

Приватную лужайку, где каждая травинка —

                             стрелка,

Секундная, минутная и часовая, горящая на

                              солнце,

Куда придут мальчишки и собачки резвиться

                             и озорничать,

С улыбкой.

А живность заурядная тем временем передвигаться

Будет взад-вперед по оживленным улицам внизу.

Вот вечерами поздними иль в полдень

Дед поднимался поиграть в крокет,

Вышагивал между воротцами,

Постукивая разноцветными шарами

И запуская их кометами

Под нашим скрытым небосводом.

На лужайке-мансарде с мастерством

Фанатичным убивал он играючи злую судьбу.

Играя над верхушками деревьев, он, предвкушая

Удовольствие, ставил цели благородные себе.

Чихает смерть? Закупорить затычкой!

А как нагрянет зло, он вызов принимал,

И брался за крокет, сжимая молоток.

Довольно стукать по шарам в потемках,

При свете дня, со свежим взглядом

По солнцу-шару надо бить

Чтоб закружилось пламя

И проиграло Деду —

Чемпиону из чемпионов,

Который вышиб зло из города.

Я вспоминаю другие годы и часы,

Когда просел и пожелтел возвышенный газон,

И, вытеснив цветы, в нем поселились сорняки.

Игры продолжались, пока не минуло мне десять.

Вернувшись, смерть прихватила помрачнее

                             инвентарь

И победила, с Дедом заиграв по старым,

                             жестким правилам.

Под июньским полуденным солнцем

В разгар игры крокет прервался.

Мы схоронили Старика, шары, воротца, молотки

На той возвышенной лужайке.

Сколько лет пролетело.

Теперь мы редко навещаем мансардный луг,

Где нужен плуг, чтоб отыскать сокровище его

                             костей

Или найти старинные забавы, что развлекают

                             мальчиков на воздухе.

Я знаю лишь, в такие дни

Я слышу его быстрый бег над кронами деревьев,

Откуда дух его рассказывает мне о смысле жизни

С мансарды, где лужайка зеленеет.

Могильщик постарел почти. Но нет,

Он мой ровесник. Только кажется мне старшим

                             близнецом,

Ибо грех его, по разуменью моему, в рытье

могил. Или – что хуже,

В том, что к погребеньям равнодушен он.

Смерть не занимает его мысли. Он гордится тем,

                             что служит ей.

Он шляпу ветхую напяливает набекрень,

Он смотрит на тебя, как сквозь оконное стекло.

Тебя не существует.

Вчера, сегодня, завтра – все едино.

Ибо его работе нет конца. Я чувствую некоторую

                             досаду;

Пришел я разыскать братишку, умершего

                             до моего рождения,

И Деда, оплаканного мной, когда мне было шесть;

Где прячутся они в барочной этой мешанине с

                             рококо в придачу?

«Так, посмотрим. Месяц? День?»

Он уходит в тень. Я следую за ним.

Надежных нету карт ввалившихся угодий смерти,

А лишь потрепанные старые тетради.

Он водит почерневшим пальцем по каллиграфии

                             минувших дней,

Что называет поименно тех, кто почил и был

                             внесен сюда.

Я не могу назвать ни год, ни час. Я здесь по

                             прихоти своей.

В полночном поезде мне померещилось, что

                             снова слышу голос деда.

Мне показалось, я услышал смех братишки на

                             цветочной полянке.

При свете дня все это кажется нелепостью.

Могильщик пальцем тычет в…

Младенца Эдисона, Младенца Симмса,

Младенца Джонса; все, хватит, хватит!

То было время детских похорон,

Смерть сеяла их, как мороженое семя,

Внимания не обращая на лекарства, да и не было

                             тогда лекарств-то.

И гасли солнечные золотинки

И умирали безымянными.

На надгробиях 1918/1919 годов везде одно и то же:

МЛАДЕНЕЦ. ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ. ТРИ МЕСЯЦА.

                             ОДИН ГОД.

Имен им не давали. Не успев родиться…

Пусть Небо позаботится о них.

Старик уперся в имя деда моего,

Затем и в имя мальчика, который звался Сэм.

Я задаюсь вопросом: скорблю ли я? Пожалуй, да.

Идем на поиски участка, но лишь находим пустошь.

Нет камня, чтобы положить цветы костям детей

                             иль взрослых.

Они моих родных препоручили на попечение

                             ветрам, и дождям,

И одуванчикам.

Неужто те, кто не поставил им тесаного камня,

Настолько не любили их? Во сколько

                             это обошлось бы?

Неважно даже, если они их навещали,

Чтоб для очистки совести

Бесстыдно слезы лить.

И вот я преклонил колени весенним днем,

Что обернулся осенью,

И вдруг, не старый и большой,

А маленький и юный,

Я руку протянул, чтобы

Они знали – я здесь

И очень их люблю.

Я надломил цветок и стеблем имена и даты

                             начертал

Усопших, наконец обретших имена и даты.

Темнело. Я за ворота выбежал и, обернувшись,

                             о Боже!..

На дальней заброшенной лужайке еще виднелся

                             оставленный мной знак,

Озаряющий их сумрак, словно омраченный

                             весенний день,

Их имена во прахе, а даты жизни заросли травою,

И стерли проплывающие тучи.

Их надгробие – мой яркий дар,

Сияющий, как лето, одуванчик.

Лето, прощай,

Услышь слова и заклинания на языке, шершавом

                             от песка,

Биенье пульса в шейных венах и висках.

Времени отсчет пошел,

Все лето просочилось в стекляную воронку

И обратилось в горку мельчайшего песка.

Угодия собак бродячих и мальчишек, где нету

                             места

Девчонкам, слабакам и собачонкам

                             легкомысленным,

Перекосились – их содержимое рассыпалось

                             по школам.

Осиротелые луга достались

Осенним воробьям и перепелкам,

Босые ноги не бороздят отныне высокий

                             травостой,

И зарастают проторенные ими улочки,

Индейцев тропки глушит сорная трава,

Где ноги праздной ребятни служили спицами

                             колесам лета,

Вытаптывая в поле знаки, истинные письмена

                             безмолвной божьей речи —

Ужей садовых, раскрывающих за тайной тайну,

                             которые,

Спасаясь, подгоняемые слоновьим стадом

                             мальчишек-бестий,

Узором безъязыким коряво рисовали свои

                             жизни,

Ища убежища.

Сухие придорожные цветы раскачивает ветер,

Вытряхивая ржавчину,

Как капли крови в пересохшую канаву.

Лето на исходе. Бродячие сынки

По лужайкам нехотя бредут

Век бы не слыхать, как домой зовут.

С верхней ступеньки их Бог созывает,

Каждого по имени Он выкликает.

А они канючат Боженьке в ответ:

Ах, как хочется играть, просто мочи нет!

Обеденный колокол бьет.

Девочки проворно юркнули вперед.

Неутолимым азартом снедаемые,

Мальчишки в хвосте плетутся:

Хоть бы еще одну подачу, замах, попадание,

Вот бы в темное небо птицей красивой

                             взметнуться.

Таким быть положено лету —

Грустным, сладостным, долгим,

                             коротким (о боже) —

Вот оно было – и нету.

Стукнуть бы кулаком по заходящему солнцу,

Весь в мяте и репьях песик семенит.

На крылечке Бог в свисток свистит.

Заходи же, Том, что стоишь там, Джим.

В старом доме девочка наигрывает

На пианино полузабытый гимн.

Самая красивая девочка, умершая первой,

                             давным-давно,

Выплывает на веранду, стоит и манит.

Она – факел, магнит.

Один, второй, третий ее красоту

                             вспоминают.

Не замечая друг друга, понуро, мальчишки

                             шагают.

Луг – океан. Выбирать не приходится

Призванные эхом, личиком и голоском

Первой дочери, призванной Богом,

Они ступают по водам.

Они минуют ее в безропотном безмолвии,

                             не поднимая глаз,

Подавленно и смиренно.

Хлопает дверь. Получив пинка, мошки

                             улепетывают на Марс.

В большом летнем доме

Каждая черная комната освещена

                             мириадами звезд,

В каждой свои неугомонные души.

Бог откашлялся.

– Кому курятины? – говорит он. —

                             Передайте курятину.

Я часто терзаюсь вопросом:

Что из себя представляли мои мама

                             и папа?

Может, они стали родителями по

                             недоразумению,

Бесшумно, переминаясь с ноги на ногу,

Недоумевали:

Что же мы натворили?

Зачали, родили, затем

Взрастили сынишку-Горбуна [собора

Парижской Богоматери],

Неисчерпаемого, как плод граната,

Корневище мандрагоры,

Марсианское отродье?

Терзались ли они сомнениями?

И если да, то не высказывались вслух.

Тревоги, не озвученные ими,

Загонялись внутрь, заглушались,

                             подавлялись, когда

Сынуля непутевый мог огорошить мамочку

                             и папочку тирадой вроде:

Всякий, кто курит трубку, благоухающую

                             так приятно…

Или:

Всякий, кто печет отменный клубничный кекс…

…Не может быть совсем отпетым негодяем!

После чего я удалялся восвояси.

Им было невдомек, что я надумал:

Залезть на дерево с пришитыми к спине

Крылами летучей мыши

И с леденцовыми клыками в пасти.

Вот где я обретался!

Что думали они?

Мальчишка малость тронулся?

Затем, домой вернувшись, чтобы прервать свой

                             пост,

Развеивал улыбкой их сомнения,

Трапезничал и, погодя немного,

Я, сытый и довольный,

Изрекал:

Всякий, кто печет отменный клубничный кекс

                             (мама!),

Или:

Всякий, кто двадцать раз переплывает бассейн

                             (папа!),

Не может быть совсем уж полным негодяем.

Вызывала ли у них гнев,

Так и не обрушенный на меня,

Моя неспособность к арифметике

И сверхтупость в математике?

Я долго гадал – не знаю.

Я, кажется, выдавал случайные цифры.

Я мечтал и, будучи застукан за этим занятием,

Делился своими мечтаниями:

Джон Картер – Я – Владыка Марса!

В полночь Барсум

Наводнял мою комнату, переливаясь через

                             край,

Заливался под дверь их спальни,

Заставляя терзаться вопросом:

Кто послал его сюда?

Что его породило и во имя чего?

Но в этот миг, глубокой ночью,

Лунатиком на лестнице,

Не отдавая себе отчета, что я говорю,

Я молвил добрые слова, которым они

                             внимали изумленно

И успокаивались.

Я их благословлял.

Как?

Всей своей любовью.

Шептал я папе-маме возле их постели эти

                             словеса:

Всякий, кто способен в погребе делать

                             доброе вино из одуванчиков…

Или

Всякий, кто печет алые клубничные кексы,

посыпанные белоснежной сахарной пудрой…

…Эгей!

…Не может быть совсем уж отпетым

                             негодяем!

Я вижу: тысячи домов по рельсам катятся…

Прочь, мимо, мимо…

Глубокой ночью или ранним утром

Проносится перед глазами

Дом белоснежный, где я родился.

Мой странствующий поезд

Возвращает мне

Под ливнем, днем иль при луне,

Тот дом, тот дом, тот дом,

Где я опять родился.

Как стайка воробьев, обыкновенный,

Я, стоя на веранде, мимо промелькнул,

Исчез из виду.

Все вместе мы обыкновенны: обыкновенный

                             дом, привычная

Погода,

Обыкновенный мальчик на велосипеде

Во тьме прохладной ночи

Застрял в траве на лужайке,

Или на улице, мощенной кирпичом,

В час предрассветный мальчуган

забрасывает мяч на крышу:

– Энни! Энни!

Где снова выскочить мне суждено?

В Пеории? В Падуке? Я не знаю.

Но только и слыхать:

Я еду, еду!

Уехал я, уехал!

Все тот же мальчишка,

С глазами шустрыми, как мышка,

Все те же жильцы на веранде этого дома

Ускользают от света дневного,

Утопают в глубокой ночи,

То взлетают, то падают

При паровозном гудке:

О, прощай! О, прощай!

Убегают крыльцо и лужайка,

Подобно солнцу сияет мальчишки лицо,

И смотрит он вверх сквозь дождинки.

Опять и опять тот мальчишка, которым

                              был я,

Лезет на дерево, падает,

Но прибывает к отправлению.

Крик его ранит мне сердце.

Боже, кто видит всех этих мальчишек,

которыми был я,

И хоть кто-нибудь узнаёт все эти белые

                              как снег дома,

Мимо скользящие, подобно пароходам,

По течению уносящего меня поезда?

Как знать? Как знать?

Просто машина времени

Переносит меня по любимой земле,

Все больше домов и мальчишек,

Все больше деревьев, лужаек

Ожидают меня впереди,

В круговороте рассветов,

В череде сновидений!

Боже, слава смекалке Твоей! Ты

Сотворил целый выводок клонов моих.

И что же? Отныне я заживу здесь навечно!

Со смертью мы играли в чехарду

И приземлялись на головы погребенных,

Порхали бабочки вокруг, как дождь

                             расцвеченный,

Играя роль цветов, гонимых ветром по

                             унылой местности,

Где Дедушка вздремнул,

Отмалчивался робкий Бад,

А дядюшки чай попивали горделиво,

Как будто в этом утешенье находили.

Завеса яркая из светлячков,

И ласковая мурава, и облака.

В такую пору шмели жужжали

                             и пыльца на травы опадала.

Мы отражались в зеркалах ручьев

И наслаждались блужданием по рощам,

Что обступали кладбище,

Своею сенью даря прохладу дню.

И все же мы недалеко ушли от

Автомобилей, раскаленных солнцем,

И праздных женщин, букетами

                             вооруженных,

Строчивших, как пулеметы, сплетнями.

Затем они валились на колени и,

                             переламываясь, как ножи складные,

и оземь стукаясь, усопших орошали

внезапными слезами из ясных глаз,

которые, однако, могли бы

быстро тучи омрачить.

Мы же не рыдали вовсе.

То было лето, не знающее осени,

бегущее, как псы бегут, без устали, к весне,

Затем к апрелю, который устремлялся

                             к августу,

И ни на что не бросит тень, не сдавит,

Не заглушит песни, что мы пели,

Гарцуя на камнях, читая имена

На ощупь, как Брайлев алфавит,

А также даты и другие вехи, и

                             замороженное время,

Хранившее обманутых девиц,

ошеломленных, зарытых родичей,

Оставленных ржаветь, как ложки, вилки

                             и ножи,

Отточенные временем, как бритвы,

Мы растеряли их, играя в прятки,

В зеленеющем тимьяне и лозах жимолости.

Мы упивались лимонадом, как вином,

                             и снова разбегались

Среди молчания, над головами

обезумевших, покинутых и сумасшедших,

Мы даже стали задумываться о Смерти.

Я, затаив дыхание, даже прятался среди

                             могил

И, крадучись, одним прыжком пугал

                             кузенов,

Отчего их кроличьи сердечки колотились,

                             как тыщи молоточков.

И, наконец, нас призвали из лужаек,

По которым рассыпаны имена позабытых

                             героев

И нетронутых библиотекарш,

Где в разрезах земли покоятся дядюшки,

Вместо того, чтобы быть высеченными

                             из камня,

Где вечеринки оканчиваются тем,

Что виновник торжества остается один,

                             а остальные уходят,

Позади оставляя печальное трепетание уже

                             хладного сердца,

Как ребенка в песочнице,

В одиночестве, говорить с самим собой

                             наедине.

Чтобы не лишиться дара речи, когда

                             придется держать ответ

За поведение души,

Когда и День поминовения, и Хэллоуин

                             забвению будут преданы,

Когда такие замечательные дни вдруг

                             опустеют,

И опустеют все дорожки между надгробиями,

Где неоплаканные призраки погрузятся

                             опять в нетронутые комнаты,

И камни, нетронутые детьми,

                             раскалываются, как сердца,

И замирают бабочки. Ах, Боже, приди

                             приглушенной поступью.

И лепестки цветов усыпают холмы,

И помнят часы,

Когда мертвые были плотью и кровью,

Стояли, смеялись, любили в зеленом лесу.

Но это было давно, они находятся в своих

                             глубоких ложах.

Никто уже не вспоминает мертвых в День

                             поминовения.

Пушки не палят, Мэр не сотрясает воздух,

Не топают парадные расчеты, отважно

                             маршируя в никуда.

И только смотритель со своею вечной

                             газонокосилкой

Ходит в зеленом фонтане им же скошенной

                             травы в летнюю пору.

А что же я? Беспечный странник, грехом

                             отягощенный?

Вернулся много лет спустя.

Стою я у ворот, войти не смея.

Ведь на дорожке играют тени моих братьев.

Издалека, взъерошив траву, как кошачью

                             шерстку,

Доносится гудок тоскливый поезда,

Невидимого глазу.

Я снимаю шляпу, вытираю лоб

И только собираюсь уходить,

Как слышу братьев голоса из времени другого,

Поющих «Shuffle off to Buffalo», маршируя

                             среди надгробий.

Тут я решаюсь распахнуть ворота, вбегаю

                             и оглядываюсь.

Тихо на кладбище. Даже газонокосилка

                             не фонтанирует на холме.

Я перепрыгиваю через один камень, не зная,

                             кто под ним,

Потом смотрю, как слезы мои брызжут,

Орошая камень,

Я потихоньку оборачиваюсь,

Нахлобучивая шляпу и поправляя галстук,

Улыбочку свою на место возвращаю

И, не оглянувшись даже, восвояси ухожу.

Отчего я опять и опять

По ночам просыпаюсь,

Окруженный кромешною тьмою,

Словно замурованный в стену?

И брожу я среди стеллажей,

Подавая руки друзьям,

Задевая полки локтями,

Шелестя папиросной бумагой,

Кожаные переплеты узнавая на ощупь.

Я слышу голоса из чащи.

В величественном храме осени

Стою я неподвижно, как олень,

Который, за спиной заслышав поступь

                             смерти,

Срастается с землею.

И проникает внутрь дуновение лета,

Листая на столе забытые страницы

Под абажуром лампы, что зеленеет,

                             как весна,

Прозрачная, как опьяняющая влага.

Отчего ночами я шагаю по снегам глубоким,

Чтоб прийти к порогу, где тепло и сухо,

И ступить на землю, где сияют девичьи щеки,

Которыми мы, двенадцатилетние мальчишки,

                             пренебрегали,

В своих мечтах предпочитая вопить, ныряя

                             и плескаясь,

В Озере кинжалов[22], которые вонзались

                             в лодыжки до кости

Иль рассекали тело пополам при переходе

                             вброд.

Но дева Марион,

Небезызвестная иль позабытая,

Дорогу уступила стремительному Робину,

Под топот копыт оленьих,

Подобный глухому перестуку яблок,

Дыханием автора

Оборванных с вечнозеленых яблонь,

Что вдохновило их обоих на крах

                             и на безумства.

Здесь легендарный Ог[23] размахивал дубиной,

Здесь мумии, завернутые в саван, падали,

Вздымая прах, который запечатывал им рты.

Здесь завывала кровожадная собака Баскервилей,

Глазищами горящими ночь прожигая,

И Шерлок, в женщину переодетый,

В отменном камуфляже мимо пробегал.

Вот обезьяночеловек колотит в грудь себя,

Отплясывая в компании себе подобных,

И в поисках жуков обшаривает бревна,

Чтоб в пищу их употребить.

Джон Сильвер долговязый здесь бороздил

                             пески,

Оставив вместо отпечатков ног цепочку

                             дырочек.

И сквайр Трелони нюхал тут табак.

А мальчик, сидя в бочке из-под яблок,

Подслушал заговорщиков.

Здесь славно тлеют кости Цезаря

                             и Александра,

Чья злость для молодежи – слаще

                             благовоний,

Им кажется, что кровь – всего лишь

                             кетчуп,

Который, выплеснув наружу, можно

После ложкою обратно запихать.

А смерть и вовсе пустяки. И пулю можно

При желании засосать обратно в ствол

                             винтовки.

Здесь трубят в ночи Ким-Киплинговы

                             трубы.

Питон тигровый Каа плетет

                             каллиграфические кренделя

Перед глазеющей толпой…

Кинотеатр разрушили.

Снесли, оставив лишь каркас.

И супермаркет возвели на старом месте.

Когда нам было лет по девять-десять,

Мы бегали сюда смотреть,

Как растворяется Машина времени

И снова возникает.

Мы уносились за ракетами

Иль возвращались за зверьем.

Встречались нам и динозавры, и

Несусветные чудовища, нагрянувшие

                             с Марса,

Чтоб отобедать мальчишками,

А еще лучше – девчонками,

Ручками, ножками, локотками

И, неизбежно, косичками.

Мы видели и знали это всё.

И вот здесь появился гастроном.

На старый костяк напялили маску.

                             И что же?

Я игру придумал. Пришел под вечер, на

                             закате

На поиски консервов, пакетиков,

                             мороженой тушенки

И варева из бронтозавра,

И с аллозавровой начинкой… блинчиков.

А может, есть игрушки?

Складной воздушный

Змей-птеродактиль,

Приманка для мальчишек.

Чем поживиться в отделе

свежезамороженной еды?

Вырезкой холодной, белесой после

                             воскрешения

Из мамонта мохнатого, российского.

Итак, с приходом сумерек

Нашел я в супермаркете любимое зверье.

То тут, то там я мог узреть личину, что

                             вызывала

Неподдельный, чистый ужас и восторг!

Потом принес домой консервы

Из исполинского тираннозавра рекса,

Чтоб вечерком отведать.

Проснулся в три утра, почуяв

Под пышущими пламенем ноздрями

Ухмылку монстра-рекса —

Самодовольный древний частокол зубов.

Я всегда считал, что Хэллоуин безудержнее, насыщеннее и значительнее, чем даже сочельник. Изумительные жутковатые воспоминания набрасываются на меня, когда я снова вижу свою призрачную родню, и нечто, крадучись, заставляет ступеньки поскрипывать, а дверные петли – им подпевать.

Мне, видите ли, очень повезло с подбором тетушек, дядюшек и кузенов, вынашивающих полуночные замыслы. Когда мне было восемь лет, бабушка пожертвовала мне свою оперную мантию, чтобы выкроить из ткани крылья летучей мыши и заворачиваться в нее. Тетушка одарила меня белыми леденцовыми клыками, чтобы вставить их в рот и корчить смачные и ужасные оскалы. Двоюродная бабушка вдохновила меня на колдовство, малюя на моем лице череп и запихивая меня в шкафы, чтобы доводить до инфаркта проходящих мимо кузенов или постояльцев с верхнего этажа. Окончательно меня развратила матушка, когда мне было года три, познакомив с Лоном Чейни в фильме «Горбун собора Парижской Богоматери».

В итоге Хэллоуин навсегда стал моим празднеством, созданным для меня. И Хэллоуины конца 1920-х – начала 1930-х годов тотчас возвращаются ко мне при легчайшем благоухании свечного воска и аромате тыквенных пирогов.

Осень сочетала в себе леденящие душу моменты, когда ты видел витрины мелочных лавок, целиком заполоненные пятицентовыми тетрадками и желтыми карандашами, возвещавшими нашествие Школы, и жизнеутверждающие посулы октября, которые будоражили то, что дремлет в крови до поры и бросает восторженных мальчишек в жар, побуждая строить планы на будущее.

Ибо в обиталищах клана Брэдбери мы действительно планировали праздники загодя. В Уокигане, штат Иллинойс, наши три семейства занимали целый квартал. Бабушка и дедушка (до его кончины в 1926 году) проживали в угловом доме; мама и папа с моим братом Скипом и мною занимали дом рядом, южнее, а мой дядя Бион жил неподалеку; его библиотека была умудрена Эдгаром Райсом Берроузом и подстарена Генри Райдером Хаггардом.

1928 год пришелся на пору расцвета Хэллоуина. В ту осень все лучшее достигло своей вершины.

Моя тетушка Нева (Невада) только что окончила школу; ей минуло 17 лет, и она владела «фордом» модели А.

Числа 20 октября она сказала:

– Малыш, время неумолимо. Начинаем планировать. Как будем использовать чердаки? Куда пристроим ведьмаков? Сколько снопов кукурузы нужно доставить с фермы? Кого замуруем в подвале с бочонком амонтильядо?

– Стой, стой, стой! – кричал я… и мы составляли список.

Нева рисовала картинки и расписывала наброски костюмов для всех нас, чтобы праздник стал поистине захватывающим и ужасающим. Это называлось «вечером раскраски костюмов». Когда Нева заканчивала, из-под ее кисти выходили эскизы для Бабушки в роли доброй матушки из «Обезьяньей лапки»[25], изображения моего папы в роли Эдгара Аллана По, устрашающие образины для моего брата в роли горбуна Квазимодо и меня – в роли Доктора Смерти, играющего на ксилофоне своего собственного скелета.

Затем вереницей следовали «вечер выкройки костюмов», «вечер раскраски масок», «вечер приготовления сидра», «вечер маканых свечей и конфет-тянучек» и «вечер фонографа», когда мы слушали самую потустороннюю музычку. Как видите, Хэллоуин не просто заявлялся к нам на двор. Его нужно было схватить, изваять и заставить состояться!

Ну и дом дедушки-бабушки служил общим котлом, в который мы складывали пеканные палочки, похожие на переломанные ведьмины руки, и листья с семейного кладбища, мимо которого ночами проносились поезда, оглашая окрестности леденящими душу завываниями духов-банши. К ним в дом, наверх и вниз, надлежало нести кукурузные стебли с полей близ кладбища и тыквы. А из универмага Вулворта – оранжево-черный креповый серпантин, мешочки черного конфетти, которые полагалось разбрасывать с криками «ведьма чихнула!», и маски из папье-маше, вонявшие псиной, после того как в них побегаешь и надышишься. Все это добро следовало тащить, носить, осязать, запасать, нюхать и хрумкать.

29 и 30 октября мы резвились почти так же, как 31 числа, ибо вечерами, в прохладных пряных сумерках Нева, Скип и я выходили на Поножовщину и прощальный Сбор урожая.

– Берегитесь, тыквы!

Я стоял возле «форда», а исчезающее солнце тем временем раскаляло небо на западе, оставляя после себя следы пролитой крови оттенка горелой тыквы.

– Если бы у тыкв были мозги, они бы этой ночью все попрятались бы кто куда! – сказал я.

– Да, – сказал Скип. – Вот идет Улыбчивый с Ножом.

Я весь сиял, нащупывая в кармане нож Бой-Скаута.

Мы добирались до ферм, принадлежавших нашим дядюшкам, и устраивали пляски вокруг кукурузных стеблей, сгребая их в охапку, и устраивали с ними борьбу, как с иссохшими индейскими призраками, усаживая на откидное сиденье. Потом мы возвращались за полнолунными тыквами. Они зарывались в траву, но куда им было деться от Улыбчивого и его приятелей. Потом – домой. На ветру кукурузные стебли буйно размахивали руками у нас за спиной, а тыквы перекатывались с глухим перестуком по полу, пытаясь сбежать. Домой – в город, такой ранимый под полыхающими облаками. Домой – мимо настоящих кладбищ, на которых покоились настоящие хладные люди – брат и сестра, и, думая о них, ты внезапно начинал осознавать истинный глубинный смысл Хэллоуина.

Весь дом предстояло изуродовать за несколько коротких часов дикого хохота. Все лестничные пролеты следовало привести в негодность посредством листвы, взятой со столов в гостиной и рассыпанной по ступенькам. Теперь подняться по ним возможно было лишь карабкаясь и срываясь. А затем надлежало скатываться с истошными воплями вниз-вниз-вниз в ночную тьму! Погреб полагалось насытить таинственностью с помощью привидений из простынь, развешанных на веревках, и лабиринта, по которому бродят и носятся орущие и хихикающие банши, а также детки, которые ищут маму, а находят пауков. Ледник должен кишеть куриными потрохами, говяжьими сердцами, бычьими языками, требухой, цыплячьими ножками и желудочками, для того чтобы в разгар веселья участники, замурованные в угольной яме, обменивались друг с другом «внутренностями» мертвой ведьмы:

– Вот ее сердце!.. Вот ее палец!.. Вот ее глазное яблоко!

Затем, когда все готово, налажено и расставлено по местам, ты бегаешь поздним вечером от дома к дому, чтобы каждый мальчишка-призрак все запомнил и каждая девчонка-ведьмочка была на месте завтра ночью. С клыками гориллы, в крылатой мантии ты возвращаешься и стоишь перед дедовским домом, любуясь тем, каким неотразимо зловещим он стал благодаря чудачке-тетушке, полоумному братцу и мне. Это они поколдовали над домом – притушили освещение, запалили все выпотрошенные тыквы и приготовили его, словно черное чудовище к поглощению детишек, которые завтра вечером пожалуют сюда через разинутую дверную пасть. Ты крадучись поднимаешься на крыльцо, проникаешь на цыпочках в коридор, всматриваешься в затемненную гостиную, освещенную тыквами, и шепчешь:

– Буууу.

Вот, собственно, и всё.

Хэллоуин, конечно, наступил. Следующая ночка была буйной, живописной и великолепной. Кто бы сомневался. В дверях раскачивались яблоки, предназначенные для обгрызания двумя дюжинами деток-мышат. Яблоки и нахлебавшиеся воды дети, ныряющие в лоханку с водой, чтобы надкусить яблоко.

Но ведь вечеринка почти лишалась смысла? Прелесть безумной игры на семьдесят процентов заключалась в приготовлениях. Как и в случае большинства праздников, подготовка, накапливание серы для взрыва было радостнее, печальнее, милее самого столпотворения.

Хэллоуин 1928 года возник, как заржавленная луна в небе, проплыл и закатился, как и та самая луна. И все было кончено. Я стоял посреди бабушкиной гостиной, весь зареванный.

Возвращаясь домой по лужайке, я увидел ворох листьев, собранных мной днем. Я разбежался, нырнул в него и исчез. Лежа под листьями, я размышлял. Вот что значит умереть – оказаться под травой, под землей, под листьями. Дул ветер и ворошил большую гору. В полях раздавался протяжный свист поезда, от которого щемило сердце. Снова стали наворачиваться слезы. Я знал, что если останусь, то никогда не вылезу из травы и листвы. И стану по-настоящему мертвым. Я вскочил и с криком побежал домой.

Позже я лег спать.

– Вот черт, – сказал я посреди ночи.

– Чего чертыхаешься? – спросил брат, который лежал рядом в кровати и не спал.

– До Хэллоуина 365 дней, будь они неладны. А что, если я умру, не дождавшись?

– Тогда ты сам превратишься в Хэллоуин, – сказал брат после долгого молчания. – Мертвецы и есть Хэллоуин.

– А я об этом не задумывался, – сказал я.

– Подумай, – посоветовал брат.

Я подумал: через 365 дней…

Дайте мне тетрадь, бумагу. Нева, раскочегарь свой «форд». Скип, сгорби спину! Огороды, выращивайте тыквы! Кладбища, содрогнитесь своими надгробиями! Луна, восстань! Вдарь по деревьям, ветер, листья взвей! Приди веселье! Гадости! Пакости! Спасайся кто может!

И маленький мальчик в полуночном Иллинойсе, нежданно обрадованный тем, что он живет, почуял на лице нечто. Между улиточьими следами слез… улыбку!

А потом уснул.

Чем дольше я живу, тем отчетливее вижу, как Господь соприкасается с нашей жизнью посредством других людей. Я никогда не забуду тот волшебный осенний день, когда Он коснулся меня через мистера Электрико. Это случилось, когда мне минуло двенадцать лет, в моем родном городе Уокигане, штат Иллинойс, на берегу озера Мичиган.

В золотой сентябрьский денек, когда прощальный привет лета дошел до земли, а осенний ветер посулил зиму, в городе появился странствующий цирк братьев Дилл.

С таким же успехом цирк братьев Дилл мог прибыть из Катманду, с обратной стороны Луны или внешних колец Сатурна. Как только их бензиновые генераторы прокашлялись и пробудились, как только аккорды каллиопы разнеслись над выжженными полями, я бросился очертя голову навстречу выцветшему и залатанному холщовому миру чудес.

Я мчался так усердно, что во рту у меня появился железистый привкус, и сердце готово было взорваться, когда я прибежал на представление и уставился, разинув рот, на мистера Электрико – величественное изваяние с орлиным носом и испепеляющим взглядом, слепящим зрение. Его богатый оттенками голос, как мне казалось, провозглашал Божьи истины. Взмахнув черной мантией, он взошел на диковинный электрический стул, ассистент включил рубильник и объявил:

– Итак, десять миллионов вольт чистейшего пламени, десять миллионов вольт электричества врезаются в плоть мистера Электрико!

Как только ток пронзил его тело, его белые волосы вздыбились ослепительным ореолом. Его тело, казалось, засветилось, и на кончиках пальцев заплясал раскаленный огонь. Я смотрел в благоговейном ужасе, как он берет серебряный меч, склоняется вниз и прикасается к обоим моим плечам, затем к кончику носа. Электричество прожгло меня насквозь, и волосы встали торчком. Он прокричал:

– Живи вечно!

Ошеломленный, я откинулся назад. Его слова гремели в моих ушах, как божественный наказ. Я не знал, что во время таких спектаклей применяется малоамперное и потому безвредное электричество, но я доподлинно знал, что со мной происходит нечто невероятное.

На следующий день даже на похоронах своего дяди я не мог забыть мистера Электрико. Когда наша машина направлялась на семейные поминки, к изумлению родителей, я выскочил и пустился наутек вниз по склону холма на карнавал. С собой у меня был фокус «шар в вазе», заказанный по почте у фирмы «Джонсон Смит и Компания», в качестве предлога для встречи с мистером Электрико. Мне нужно было выяснить, что значит «жить вечно». Как это соотносилось с тем, чему меня учили по воскресеньям в нашей баптистской церкви? Я догадывался, что мы можем продолжать жизнь с Богом после смерти, но воззвание мистера Электрико подразумевало нечто иное.

Я обнаружил его задумчиво слоняющимся среди шатров. Казалось, он обрадовался встрече со мной и предложил мне познакомиться с другими артистами. Прежде чем мы вошли, он хлопнул тростью по пологу выцветшего шатра и гаркнул:

– Полегче с выражениями!

Артистический народец перестал «выражаться», и он препроводил меня внутрь, познакомив с Человеком-Скелетом, Тучной Женщиной, Человеком в Картинках и Бородатой Дамой. Затем мы вышли на песчаный берег озера Мичиган и уселись на бревно. Он делился со мной своими скромными философскими соображениями и выслушивал мои – честолюбивые.

Беседа продлилась долго, пока озерный горизонт не растаял в сумерках. Какие цели я преследовал? Каков смысл моей жизни? В ходе разговора я узнал, что он, оказывается, был пресвитерианским проповедником. Поскольку мне предстояло учиться, то он проповедовал.

Он говорил о том, как важно сохранять верность тому, что нам выпало совершить в жизни. И, сидя на этом бревне, я начал понимать, что он подразумевал, говоря мне «живи вечно!». Речь шла не о спасении. Ударение делалось на слове «живи». Он утверждал, что эта жизнь тоже священна и должна быть прожита в полной мере. Каждый день, каждый час – драгоценность. Каждый из нас должен выжать все из каждого мгновения, чтобы воспользоваться дарами Господа Бога.

Слушая мистера Электрико, я осознал, что за несколько лет до этого чуть не лишился этого дара Господня. В возрасте девяти лет мое воображение взбудоражил зов далеких планет. Я аккуратно вырезал комиксы с Баком Роджерсом из местной газеты. Но когда мальчишки в школе прознали об этом, меня засмеяли. Со стыда я все порвал на мелкие кусочки. Спустя месяц я расплакался, сам не понимая, почему. Кто-то умер? Я! Ибо я пошел на поводу у недоумков, не способных оценить мой дар или мою потребность – испытывать влияние Бака Роджерса на формирование моего будущего. Я снова стал коллекционировать комиксы. Я снова обрел цельность.

Во время нашего разговора с мистером Электрико в тот теплый осенний вечер со мною что-то произошло. Его пылающий меч действительно запалил мое воображение, заставив полностью осознать свое призвание в жизни.

Хотя я и раньше что-то сочинял, после встречи с мистером Электрико я начал писать целеустремленно, каждый божий день. Я попросил и получил от родителей на Рождество игрушечную пишущую машинку «Симплекс». На составление одного-единственного абзаца на машинке уходили часы, так как приходилось набирать буквы на резиновом диске и прижимать их по одной к бумаге. Но все свои первые рассказы я напечатал на этом чудесном подарке.

После этого светлого дня с мистером Электрико я ни на день не прекращал писать. Так я чту дар, данный мне Богом. Я считаю, каждый из нас обладает таким талантом, который можно пустить в дело, чтобы обрести себя и, обретя себя, помогать другим. Некоторые пренебрегают своими талантами. Некоторые позволяют своим дружкам убедить себя в том, что их дар «непрактичен». К сожалению, слишком многие отказываются от присущих им природных способностей в безумной погоней за деньгами.

Я никогда не забуду таксиста, встреченного в Нью-Йорке, который наслаждался своим даром. Ездить с ним было одно удовольствие, потому что он до безумия обожал свое такси, которому, должно быть, было лет тридцать, но он натирал его до сияния. Когда мы прибыли на место, он выскочил, чтобы поднять капот, и с гордостью продемонстрировал мотор – полностью серебристо-хромированный. Он вручную отшлифовывал каждую деталь. Пока мотор урчал между нами, как огромный, довольный жизнью котище, я посмотрел на него и узрел восторженного состоявшегося человека.

Он знал, как ему жить. Где-то, давным-давно, он встретил своего мистера Электрико!

Когда наши беседы с мистером Электрико подошли к концу, я покинул карнавальный городок с клочком бумаги, на котором были написаны его настоящее имя и адрес. Однако я не поспешил домой, а задержался возле каруселей, где перфорированная бумажная лента проскальзывала сквозь каллиопу, извлекая из нее пар и свист, завывания, барабанную дробь и дребезжание и непрерывно исполняя «Прекрасный Огайо».

Музыка оказалась настолько трогательной и проникновенной, что вышибла из меня слезу, ибо я покидал карнавальную площадь и уже не мог вернуться в этот день. Я покидал мистера Электрико, пытаясь запомнить все, что он говорил мне. Я уходил от жизни и возвращался к смерти, где мне надлежало провести остаток дня и вечер, скорбя по дядюшке, по которому я скучал не так, как уже скучал по мистеру Электрико.

Перфорированный рулон каллиопы перестал играть «Прекрасный Огайо», чтобы перевести дух. Затем заиграл снова. На этот раз он исполнял «Марш Вашингтон пост», который и музыкой-то не был, а так, сотрясением воздуха, чтобы я отшатнулся. Я и отшатнулся, побежал.

И, разумеется, на холме, в гуще тетушек-дядюшек, возле мамы-папы и брата… меня поджидала смерть. Я оберегал свою новую жизнь, словно сверкающий мраморный шарик, под языком.

И никому не дано было ни видеть, ни знать, где она спрятана.

май 1966

Сбор ягод в лесах Уокигана. Мы выезжали [за город] – папа каждый год делал вино, поэтому мы собирали дикорастущие ягоды на лоне природы – виноград, приносили домой и тут делали виноградное вино. А за печкой на кухне он варил пиво – думаю, потому что нужно было тепло. Но весь дом вечно благоухал дрожжами либо виноградом. И у бабушки на заднем крыльце рос виноград, так мы и его пускали в дело. Виноград сорта «конкорд». Когда мне было три года, дедушка в подвале делал вино из одуванчиков.

Мне было пять лет, Четвертого июля мы с дедушкой на передней лужайке запускали последний огненный шар. Я стоял, мы держали в руках огненный шар и отпустили его плыть по небу. Этот день, Четвертое июля, уходил навсегда. И ему не суждено было вернуться. Я заплакал. Мне было пять лет. Как видите, я начал плакать в раннем возрасте, но это отчасти объясняет, почему я стал хорошим писателем. Я не знаю, многие ли плачут в пятилетнем возрасте, когда празднества заканчиваются. Но я тосковал по всем празднествам… я думал, они никогда не вернутся – Хэллоуин, Рождество, Пасха.

Нева готовится к Хэллоуину. Моя тетушка Нева обустраивала весь родительский дом. Она разбирала столешницу на доски и выкладывала ими лестничный пролет, так что по ним приходилось скользить вниз, как по горке, а ходить по ним было невозможно. И ты скатывался в подвал по полотну, которое она укладывала… Оглядываешься по сторонам, а там странноватые личности – дружки-приятели, переодетые призраками. Иногда она и меня вербовала в подвальные призраки. Как-то на Хэллоуин она определила меня на чердак нашего дома, в одеянии старой ведьмы, с восковым носом, в гриме и шляпе, играть на скрипке. Мне было поручено наигрывать таинственную музыку, чтобы все задавались вопросом, какого черта там творится, пришли бы, открыли бы дверь на чердак и узрели бы меня – ведьму, пиликающую на скрипке. Это доставило мне огромное удовольствие. Чтобы попасть в дом, им приходилось карабкаться по приставной лестнице в окно тетиной студии с тыльной стороны дома. Все это приводило нас в неописуемый восторг. Конечно, однажды на Хэллоуин я сморозил большую глупость. Собралась компашка моих друзей, и я напялил на себя кандалы, как у Гудини. Мне предстояло выпутаться из них, чтобы все увидели, какой я неповторимый трюкач. А я никак не могу сбросить с себя эти треклятые цепи. Тогда я упал и принялся корчиться на полу. Все мои друзья столпились поглазеть и поржать надо мной. Я разозлился на них и как заору: «Катитесь отсюда к чертям собачьим! Нечего вам тут околачиваться!» Короче, разогнал их всех по домам.

Когда я был маленьким, в город приезжали разные бродячие цирки. «Сальс Флоро» и «Хагербек-Уолес» заявились в Уокиган в один и тот же день. И вот я подрабатывал в одном из них, получая бесплатные билеты, а вечером с папой покупал билеты в цирк «Хагербек-Уолес». День был пресыщен цирками, но я приходил на железнодорожную станцию в пять утра, когда слоны, зебры и лошади выходили из поезда. И вот я шагал через весь город с цирковым парадом, самым важным парадом, потому что никто его не видел, кроме меня, брата и еще пары-тройки ребят. Мы шагали в ногу с парадом по городу туда, где были возведены шатры. Я помогал ставить шатры цирка «Сальс Флоро», и при этом меня чуть не задавил слон, зато я получил бесплатные билеты и пошел днем в «Сальс Флоро», а вечером – в «Хагербек-Уолес». Разумеется, после того как я побывал в двух цирках за день и был на ногах с пяти утра, по дороге домой я уснул прямо на ходу, и полдороги до дому папе пришлось пронести меня на руках. Папа, благослови его Господь, пронес меня, тринадцатилетнего мальчишку, притом тяжеленного, по меньшей мере один квартал – ни дать ни взять Pieta!

Когда мне было лет семь-восемь, туалет находился наверху, и на полпути висела лампочка, которую папа гасил. Из экономии. Так что мне приходилось пробегать половину лестницы, чтобы включить свет наверху. Но когда я включал свет, я всегда делал один и тот же промах – смотрел вверх, и там меня поджидало это Нечто. Я знал, что Оно там и на него нельзя смотреть, и каждый раз смотрел, а Оно тут как тут. Поэтому я поворачивал назад и мочился, пока скатывался вниз. Папе надоела моча на лестнице, и они поставили под мою кровать ночной горшок. Потом мама взмолилась: «Ради бога, не выключайте свет – ему не нужно будет бегать наверх и включать свет; может, «оно» уберется, если свет будет все время гореть». Думаю, это в конце концов сработало.

Когда мне было семь, восемь, девять лет, родители каждое лето возили нас с братом на каникулы в Висконсин. Там имелся павильон, где по вечерам устраивали танцы. И, конечно, мы, ребятня, туда не заходили – там брали плату за вход, кто его знает, может, доллар, а это по тем временам были немалые деньги, куча денег в 1927 году. Но мы стояли снаружи и смотрели в окно на танцоров.

Мне было лет восемь, когда однажды летним вечером мой брат играл в бейсбол на той стороне оврага и не пришел домой. Мама забеспокоилась, и мы пошли на край оврага. Отличительной чертой Уокигана является то, что овраг охватывал нас со всех сторон. Можно было прошагать один квартал на восток – и там овраг. Пройдешь один квартал на север – опять овраг. И в трех кварталах на юг – овраг, изгибается дугой. Мы находились как бы на острове, в окружении. И если прошагать один квартал на запад, там, на углу стояла немецкая лютеранская церковь, а за ней можно было заглянуть в овраг. Так что мы были всегда полностью опоясаны оврагом. Мы с мамой подошли к краю оврага, она позвала брата. Никакого ответа. Она звала его, не переставая. Она готова была разрыдаться. Я впервые в жизни испытал настоящий страх, потому что думал про себя: «Что, если он никогда не откликнется?» Как девочка, которая не вышла из озера. Что, если он не выйдет из оврага? Я страшно испугался. А потом издалека мы услышали крики моего брата и его друзей, с той стороны оврага. Он пробежал по оврагу, и мы пошли домой. Поздно вечером папа пришел с собрания ложи. Я почти спал. Я проснулся. Дверь отворилась. Дверь затворилась. Папа пришел, благоухая ночью, холодком и мятной свежестью.

Мне было девять. Я сидел на качелях на нашей веранде. Месяц или два назад с нами по соседству поселились две девушки со своей матерью. И одна из дочерей сидела на веранде со своим кавалером на качелях, и они обнимались. А я сидел рядом, глазея на них. Вдруг она повернулась ко мне и поцеловала меня прямо в губы. Гром! Молния! Мне было девять лет. Мне в голову не приходило, что девятилетние могут реагировать так, словно их дернуло током. В первый и единственный раз женщина этого возраста поцеловала меня в губы, и повторилось это еще не скоро. Но я днями напролет ходил за ней по пятам: «Еще! Еще!»

Семья Брэдбери, 1926 г.

* * *

Я любил забираться на бабушкин чердак и отыскивать в каком-нибудь сундуке брусок пчелиного воска. Его использовали и, думаю, им до сих пор пользуются для вощения ниток во время шитья, чтобы нитка быстрее проскальзывала. Но до сих пор не покидают меня запахи пчелиного воска, и тот брусок на моей ладони, что пролежал на чердаке многие годы, и сундуки, набитые сюрпризами и старинными диковинами. Так что я еще с младых ногтей знал, что чердак – это машина времени.

* * *

Когда я был ребенком, у бабушки была цветная горничная (в те времена их называли «цветными») по имени Сузан. Она была замечательная, и я ее любил, и она приходила раз в неделю. Когда она уходила, я бежал за ней, обнимал и целовал. Она была пышнотелой Мамочкой, такой же необыкновенной, как тетушка Джемима. Когда мы переехали в Лос-Анджелес, я получил от нее письмо (оно до сих пор где-то хранится в нашем доме), в котором она спрашивала, можно ли ей приехать в Лос-Анджелес и быть нашей горничной. У меня сердце обливалось кровью, когда я вынужденно написал ей, что мы так бедствуем, что и себя-то содержать не можем. Папа остался без работы, а брату пришлось отправиться в лагерь Гражданского корпуса охраны окружающей среды, где он зарабатывал 30 долларов в месяц, чтобы отсылать родителям. Я ходил в среднюю школу. Мне приходилось безбилетником пробираться в кино, находя какие-то лазейки, потому что нечем было платить. Мы были бедны, без дураков. Но я очень переживал, что должен написать ей: «Мы не можем просить вас приехать к нам, потому что у нас нет никакой возможности держать горничную».

Семья Брэдбери, 1936 г.

* * *

Бабушка проводила на кухне все свое время. Я редко видел ее где бы то ни было еще. Она стряпала и подавала, и трудилась в клубах соли, перца и муки. Ее руки всегда были в мучных перчатках. На подоконнике всегда стояли пироги и в духовке – кексы. Она заведовала чудесной кладовой, ориентированной на запад, увешанной огромными связками бананов леопардовой масти; там стояли большие корзины с пончиками, яблоками и грушами, нечто вроде темных джунглей – стоишь посреди них, вдыхаешь и с обожанием читаешь названия специй. Магическое слово – корица! Главное слово в бабушкиной кладовке – корица! И все остальные – шалфей, чабрец, паприка, базилик, кориандр! Лавровые листья! Приправы кайенские, бенгальские, бомбейские, с яркими желтыми солнышками на банках. Заварка из чая пеко. Помол кофейных зерен! И вездесущая корица. Мерой веса у бабушки служила пригоршня, горстка. Она не читала рецептов. Она действовала инстинктивно. Я потом задавался вопросом, что бы случилось, если бы она вынуждена была надеть очки получше, когда кто-то сказал: «Почитай рецепт».

* * *

Мой дядя был потрясающим человеком, моим любимым супердядюшкой. Он работал в прачечной в Уокигане и жил на противоположном конце города. Все они были моей шведской родней с маминой стороны, и он приходил к нам по крайней мере раз в неделю и приносил нашу стирку, которая обходилась нам дешевле, потому что он работал в прачечной. Он заходил с заднего крыльца, и его смех звенел по всему дому, знаете ли. Смех моего жизнерадостного, громогласного, изумительного дядюшки-шведа.

* * *

Это произошло в ту неделю, когда застрелили моего дядю и он умирал в больнице. И мы с братом и двумя кузинами поднялись в темную комнату рассказывать страшные истории. Черта с два! Мы «проказничали». Примитивный секс… мы и сами не понимали, что творим. Но это был первый опыт… тисканье, возня. Когда все закончилось (ничего особенного не произошло, конечно), мы с братом пошли в туалет и попытались помочиться, но не тут-то было, потому что у нас случилась полуэрекция. Мы не могли мочиться прямо. Это я запомнил. И мы обхохотались, потому что в жизни ничего подобного не видели. Я понятия не имел, что такое эрекция, но двоюродный брат меня просветил. Мы спустились вниз и узнали, что дядя скончался, и я заплакал. Но я оплакивал не дядю. Я плакал, потому что там, наверху, был мой первый в жизни опыт. Я испытывал эйфорию, откровение.

* * *

Но его похоронили спустя три дня, и по дороге с кладбища я ушел на встречу с мистером Электрико, и моя жизнь изменилась. Вот если бы он не умер, то в середине той недели мы бы уехали в Тусон. Мы собирались ехать в Тусон. Машина была полностью снаряжена, когда его застрелили. Так что мы остались на похороны, но если бы он не умер, я бы никогда не встретил мистера Электрико и моя жизнь сложилась бы иначе. Я бы не начал писать, потому что именно мистер Электрико сказал мне: «Живи вечно». И после встречи с мистером Электрико, стоя у карусели и глядя на лошадок, кружащих под музыку «Прекрасный Огайо», я осознал, что нечто изменило мою жизнь. И опять по щекам потекли слезы, потому что мистер Электрико прикоснулся ко мне. Вот какая выдалась странная неделя, и такая с ней получилась история. Моя мама однажды случайно взяла это повествование, которое лежало у меня дома, не знаю почему, в Венис-бич, много лет спустя. Она прочитала его и была ошеломлена: «Боже, что это за история?»

(25 октября 2002 года)

* * *

Мою учительницу в пятом классе звали Импи Джонсон. Именно, И-М-П-И – шведка, она училась в школе вместе с моей тетушкой Невой. Она была прехорошенькая, поэтому я оставался после уроков и ради нее мыл классные доски, выбивал губки для стирания с доски, околачивался возле ее стола и сделал свой первый спектакль в картинках. Мы с моим приятелем Биллом раздобыли большой ящик из-под фортепьяно и вырезали спереди дыру с контурами театральной сцены, и у нас были рулоны из газет (оберточной бумаги), и мы рисовали иллюстрации к нашим сюжетам и прокручивали на экране. Вот я и написал рассказ и с грехом пополам его проиллюстрировал, и мы дали представление для пятого класса, прокручивая весь рассказ на этой оберточной бумаге. Когда мы закончили, то перенесли этот ящик (он был не из-под пианино, тот-то был слишком велик, но и этот был большущий), перетащили его на задний двор к Билли. Боже мой, он там проторчал целую вечность, даже не знаю сколько, но это был мой первый сочинительский опыт, знаете ли, мне было, наверное, лет одиннадцать.

Семья Брэдбери, 1937 г.

* * *

Жил да был мальчик по имени Билл Арно. Брат подарил мне настоящее сокровище – бейсбольную рукавицу, ужасно дорогую в 1932–1933 годах; она, должно быть, стоила три доллара. Большие деньги. У Билла была статуэтка Тарзана, которую ему прислали за четвертак, потому что он посылал купоны с макаронных коробок. До чего же мне хотелось заиметь эту статуэтку. Бейсбольная рукавица – здорово, но статуэтка Тарзана… И я заключил сделку. Он перехитрил меня. И брат чуть меня не прибил, когда увидел статуэтку.

– Как ты посмел!

– Ну, – сказал я, – я не мог без нее жить.

* * *

По пути в библиотеку каждый вечер меня поджидали два автомата, которые мне нравилось заводить. Был автомат, торгующий жевательной резинкой перед грошовой галереей, в который опускали один пенни, и маленькие китайцы крутились на спирали, и выпадала жвачка. Так что за один пенни китайский маг и волшебник давал тебе целое представление. Потом заходишь внутрь, а там ведьма таро вместе с машинкой «ударь себя током». Я обожал запускать ведьму таро, а она предсказывала мое будущее – выскакивала карта.

* * *

Мне было двенадцать, когда в бабушкином доме поселился парень, рядом со мной. И я продружил с ним две недели. Но ему было двенадцать и мне было двенадцать, но это была любовная история века. Совершенно чуждая сексуальности; нам не было дела ни до чего, кроме дружбы. Мы гуляли по городу в обнимку. Никогда я не был так счастлив, пока спустя много лет не встретил Мэгги и не женился. Но в двенадцать лет ты ничего не знаешь о мире, о своем теле, о любви, кроме того, что «мы друзья». А потом он внезапно уехал. Через две недели. Я был разбит. Раздавлен. Я не понимал, что происходило, ибо лишь два года спустя узнал, что такое секс.

* * *

Тебе двенадцать или тринадцать, и ты встречаешь по-настоящему закадычного друга. В двенадцать лет, когда мы переехали в Аризону, я встретил замечательного мальчика, Джона Хаффа. И наша дружба продолжалась месяцев шесть-восемь. А потом мне пришлось уезжать на восток, и я понимал, что не увижусь с ним долгие годы, и это причиняло мне боль. Едва ли я оправился от боли, причиненной потерей лучшего друга. И я могу с радостью сказать, что спустя тридцать восемь лет, пару лет назад, Джон Хафф, это его настоящее имя, вернулся в мою жизнь, и мы снова дружим.

* * *

Первое возвращение в Уокиган, о боже, сорок лет тому назад. Я отправился на поиски мисс Адамс, директора Центральной школы. Она была поистине крепким орешком, у нее над губой пробивались усики, и она походила на бульдога. Она одевалась как бы по-мужски. Я ничего не знаю о ее личной жизни, но, боже мой, как она заправляла нашей школой! Она обнаруживала меня несколько раз в раздевалке. Она проходила мимо, обходя школу дозором, и учиняла дознание:

– Что ты там делаешь?

– Ну… – отвечал я.

А она говорила:

– Ты наверняка опять слишком много болтаешь.

– Да, мадам, – признавался я.

– Следуй за мной, – повелевала она.

Она отводила меня в свой кабинет, хватала за подбородок и вопрошала:

– Когда же ты научишься затыкать свой рот?

Она приближала свое лицо ко мне и пребольно стискивала мне подбородок, знаете ли. Раз или два она била меня линейкой по ладоням. И приговаривала:

– А теперь марш в класс и веди себя тихо.

Мне всегда хотелось увидеть ее снова, и я ее разыскал. Она жила на Генессе-стрит, неподалеку от театра. И я отправился повидаться с ней (это было сорок лет назад, по меньшей мере, а то и пятьдесят). Она открыла дверь, и, конечно, она сморщилась, фута на полтора. Мой апломб улетучился, и мы задушевно поговорили с ней о книгах, библиотеках и о жизни. Она так гордилась мной, потому что преподавала Неве и Биону, моим тетушке и дядюшке, прежде чем я пошел в школу. Она преподавала моему брату, так что знала все наше семейство.

Моя жизнь полна фантазии. Я всегда обожал карнавалы, магов, цирк, телепатов и скелеты. В десятилетнем возрасте, стоя в переулке родного города с широко раскрытыми глазами, я настолько залюбовался гигантским красно-желтым цирковым флагом, что, шагнув назад, упал в неогражденный приямок подвального окна, разбив оконное стекло, и свалился в подвальную парикмахерскую. Ошеломленный, но невредимый, я вернулся на улицу через пару минут, чтобы снова созерцать цирковой флаг, красота которого, несмотря на катастрофу, ничуть не поблекла.

В одиннадцать лет я пропадал целыми днями в кинотеатрах, когда в город приезжал маг Блекстоун. Приходилось высиживать бесконечные фильмы, дожидаясь, когда в перерыве между киносеансами на сцену выйдет Блекстоун, чтобы его расстреляли из пушек, порубили на полдюжины кусков и заточили в гигантский запаянный кипящий котел. В том году (1931) Блекстоун одарил меня моим первым кроликом и магическим трюком, тем самым сподвигнув на гастрольный тур по залам общества «Оддфеллоуз» и рождественским аттракционам Американского легиона, где я выступал в цилиндре (из папье-маше) и черных усах, которые непременно отклеивались в самый ответственный момент моих иллюзионистских номеров. Мы с папой проводили бесплатные сеансы телепатии для родственников, которые со скрежетом зубовным соглашались терпеть это, лишь бы не слушать мою игру на скрипке (мой другой талант). Так что на пять лет наш дом превратился в мастерскую по изготовлению ящичков для фокуса с игральными костями, коробок для общения с привидениями и проявления духов. Во время вечеринок, в двенадцать лет, я давал заковать и связать себя по рукам и ногам; все выходили из комнаты, и через пять секунд я высвобождался, обливаясь потом, но торжествуя! За исключением одного случая, когда некто завязал на мне новый узел, и мои гости, вернувшись, обнаружили меня почти в предынсультном состоянии, катающегося по полу, но по-прежнему скованного и негодующего.

За год до этого я начал носить очки. Частота драк и потасовок в результате этой нехитрой метаморфозы возросла неимоверно, так что становилось невмоготу. Но встреча с мистером Электрико внушила мне веру и новое мужество.

Мистер Электрико участвовал в карнавале в честь Дня труда, который ежегодно на неделю приезжал на Озеро со своей паровой каллиопой, ожерельем лампочек «мазда» и смертельными номерами. Помнится, в тот год за несколько дней до карнавала умер мой дядя, и в День труда, через десять минут после похорон, проявив неподобающую спешку и неуважение к усопшему, я заторопился в карнавальный городок навстречу послеполуденным чудесам. Там выступал мистер Электрико, худощавый, бледный, аскетичной наружности, энергичный, с искрометным взглядом и большой белой шевелюрой, полыхавшей у него на голове и колыхавшейся на ветру; ему было за шестьдесят. Он очень походил на артиста, исполнявшего роль доктора Преториуса в фильме «Франкенштейн». Он слыл чудом магии, восседал на электрическом стуле, облаченный в несколько черных бархатных мантий. Его лицо горело, как белый фосфор, голубые искры шипели на кончиках пальцев, стоило вам протянуть руку и прикоснуться к нему. Он сотрясался от огня и электричества, и я ходил снова и снова, днем и ночью смотреть, как его хрупкое тело прожигают десять тысяч вольт, если верить конферансье.

Карнавал пропах капустой, заржавел и обтрепался по краям, подобно облезлой львиной шкуре, но мистер Электрико сидел как бог, белый и освещенный, посреди всего этого, и свечение его лица заглаживало прорехи на брезенте и заново окрашивало облупленные вывески и выцветшие костюмы. Я чувствовал, как его глаза прожигают меня. Он продавал маленькие вазочки с сюрпризом, в которых мгновенно исчезали черные шарики. Я купил одну такую за десять центов. Назавтра, в жаркий полдень я вернулся на карнавал с жалобой на поломку моей волшебной вазочки. Начнем с того, что она была бракованная, можно ее заменить?

Я нашел мистера Электрико вне магического шатра и изложил ему свое дело. Он молча кивнул, завернувшись в черную мантию, и завел меня внутрь, где чернорабочие и размалеванная тетка с разгоряченной лоснящейся физиономией резались в карты и сквернословили.

– Будьте любезны, – очень внятно промолвил мистер Электрико со слабым английским акцентом, – не выражайтесь при ребенке.

Снабдив меня новой волшебной вазой, он вышел со мной на прогулку по берегу озера, и мы сидели и говорили о магии и жизни и о том, что называется философией. То есть говорил мистер Электрико, а я слушал или отвечал на его немногочисленные вопросы. Кем я хочу стать, когда вырасту? Чем я собираюсь заняться?

– Я хочу стать магом, – сказал я. – Лучшим на всем белом свете.

Он не высмеял меня. Пожалуй, он оказался первым взрослым, который не поднял на смех мои планы, а затем он сказал мне очень значимую вещь. Он сказал, что встречался со мной раньше, много лет тому назад, что он видел мои глаза, мой взгляд в облике юноши, который умер у него на руках на поле боя во Франции во время Первой мировой войны.

Разумеется, я был глубоко впечатлен и взволнован повествованием мистера Электрико. Я почувствовал себя причастным к более обширному миру, чем тот, который меня окружал. Я ощутил себя бессмертным, одаренным частицей, принадлежавшей кому-то в прошлом. Я ходил встречаться с мистером Электрико каждый день, пока карнавал находился на осеннем озере, а когда он уехал, то дал мне свой адрес. Он сказал мне, что он священник, лишенный сана, и велел мне писать. Излишне говорить, что мои письма остались безответными, но каждый карнавал, посещенный мной за последние девятнадцать лет, напоминает, что нужно поискать мистера Электрико. С тех пор я так и не встретил его, но премного благодарен ему и мистеру Блекстоуну, циркам, карнавалам и магии за чувство живой фантазии, обретенной мною в детстве.

Не то чтобы другие дети не увлекались этими странствующими мирами фантазии, но, оглядываясь назад, я могу с уверенностью сказать, что ни один из моих друзей не бросился в объятия магии и иллюзий с такой же страстной энергией и обожанием, как я. Я донимал маму просьбами поехать в Чикагский театр магии. Я собирал цирковые флаги из пустых витрин. Я напяливал костюм Летучей мыши с большими черными бархатными крыльями, выкроенными из бабушкиной оперной мантии, и висел на октябрьских деревьях, наводя ужас на прохожих. Я сделался гориллой с помощью джутового каната, раскачиваясь между деревьями со своей собственной бандой Тарзанов. Все, что хоть отдаленно напоминало фантазию, было моей добычей.

Старательно, день за днем, целый год я записывал от руки диалоги из радиопередачи «Чанду-Волшебник». Я собирал и до сих пор храню в старом сундуке воскресные и ежедневные выпуски Бака Роджерса, Флэша Гордона, Брика Брэдфорда и Тарзана. Свои первые рассказы в возрасте одиннадцати лет я писал на большущем рулоне оберточной бумаги, который раскручивался по мере развития сюжета. Я диктовал этот материал своему другу Биллу Арно, который писал куда разборчивее, чем я. У Билла имелся ручной фильмоскоп, и каждый вечер, на протяжении многих лет мы отправляли Тома Микса вниз по одному и тому же холму в погоню за злодеями или же (моя идея) прокручивали диафильм в обратном направлении, и тогда уже злодеи, задом наперед, преследовали Тома Микса, а он возмущался, заглатываемый обратно по холмам некоей непреодолимой невидимой силой.

Именно эти истоки и Хэллоуин, озеро, карнавалы, маги-волшебники моего родного города подпитывали почти все рассказы в моей первой книге «Темный карнавал».

Делая первые шаги на литературном поприще, я так увлекался технической стороной ремесла, что мои ранние рассказы были провальными с эмоциональной и качественной точки зрения. Моим первым рассказом для журнала «Weird Tales» стало неудачное повествование под названием «Свеча» с предсказуемой кульминацией, с привлечением знакомого сюжета и стандартных персонажей. То же относится к моим первым рассказам для журналов «Planet» и «Thrilling Wonder Stories». И только когда я научился писать на основе собственного опыта и после того, как я задавался вопросом: «А что нового ты можешь сказать на этом поприще?», мои рассказы стали обретать известную степень самобытности. Я полагаю, секрет хорошего сочинительства на любом поприще заключается не в том, чтобы угодить этому поприщу, а в том, чтобы попытаться раскрыть какую-то грань своей личности, которая достаточно отличается, чтобы обогатить это поприще. Следовательно, я не верю в «тенденциозный рассказ», а твердо и решительно верю в «прочувствованный» и «эмоционально пережитой» рассказ. Повесть, в которой я впервые отступил от технических эффектов и забыл о них, зато дал волю своим страстям, называлась «Ветер». Оригинальная версия этого рассказа, хоть и сыроватая, раскрывает, что я, по крайней мере, вступил в контакт с «творческим потоком». Под этим я подразумеваю, что каким-то образом соединил свои чувства с ритмом, естественным и неизбежным для этого рассказа. Рассказ должен быть подобен реке, текущей и никогда не останавливающейся; ваши читатели – пассажиры судна, плывущего вниз по извилистому руслу сквозь постоянно меняющийся пейзаж. Такой «поток» возникает, только когда писатель пишет достаточно долго, чтобы забыть свои опасения, рефлексию и свое ремесло, и позволяет чувствам разнести его сознание вдребезги, если необходимо. Время критического анализа наступает на следующее утро. Автор, отвлекающийся на критический разбор своего труда в процессе работы, запутается. На это хватит времени, когда он будет работать над вторым, третьим или четвертым черновиком.

В последующих рассказах я мысленно возвращался в свое детство в Иллинойсе в поисках новых замыслов в сверхъестественной форме. Такие рассказы, как «Озеро», возникли прямо из детства. В их основе – многие дни, проведенные на пляже в семилетнем возрасте, когда чуть не утонул мой кузен-блондин. «Посланник» – когда у меня был коклюш и я несколько месяцев пролежал в постели и послал свою собаку, чтобы она на своей шерсти принесла мне времена года в виде листьев, пыли, мороза и дождя. «Банка» основана на моем первом знакомстве с маринованным зародышем на карнавальном аттракционе. «Возвращение» основано на феерических вечеринках моей родни во время Хэллоуина… я использовал в рассказе их настоящие имена. Дядюшка Эйнар, например, вполне реальная личность (за вычетом крыльев), проживающая здесь, на побережье, и рассказ «Поиграем в отраву», происхождение которого само собой разумеется. Конечно же, «Ночь» основана на личном опыте, когда мой брат Леонард не вернулся домой однажды вечером, и «Скелет» возник в результате моего визита к доктору в молодые годы, когда я обнаружил таинственный нарост на шее, который оказался тяжелым случаем «обнаруженного горла» и ничем более. «Маленький убийца» тоже частично основан на фактах – я помню несколько событий, произошедших спустя два дня после моего рождения. В самом деле, у меня сохранились яркие воспоминания о бесчисленных днях на протяжении первого и второго года моей жизни. Хотя медицина относится к этому с недоверием, тем не менее так оно и есть. «Верхний сосед» есть в некотором роде похвальное слово моей удивительной бабушке, кулинарные операции которой я наблюдал годами со смешанным чувством восхищения и изумления.

Практически единственное повествование в «Темном карнавале», не основанное на опыте и воспоминаниях моего детства, это рассказ «Следующий» (один из четырех рассказов, написанных по возвращении из Мексики), возникший из жутковатых встреч со стоячими мумиями в Гуанахуато.

От «Темного карнавала» я сделал огромный скачок ко второй книге – «Марсианским хроникам». Мне небезынтересно отметить, что пока я четыре года (с 1943 по 1946 год включительно) писал добротные рассказы потустороннего содержания для журнала «Weird Tales», моя научная фантастика влачила жалкое существование. Только в 1946 году, после завершения и сдачи в набор «Темного карнавала», распрощавшись (со вздохом облегчения) с этой полосой своей жизни, я обратился к совершенно иной сфере деятельности, которая за неимением лучшего термина могла бы называться философской научной фантастикой или даже эмоциональной либо пробуждающей научной фантастикой. То же, что произошло с моими странноватыми рассказами, кажется, случилось (в 1946 году) с моей научной фантастикой. Я наконец нашел то, что искал, – самобытный способ самовыражения на этом поприще. Только когда я начал писать о том, каким в моей душе, в моем представлении будет грядущее, мои рассказы начали оживать.

Я начал писать предварительные наметки к «Марсианским хроникам» в 1944 году, сделал многочисленные заметки и наброски, но только в 1946 году, после встречи с Маргарет Мак-Клюр, которая впоследствии стала моей женой, и после того как я услышал, как она читает мне неисчислимые стихи вечер за вечером на протяжении многих месяцев, «Хроники» снова начали вырисовываться.

Первым написанным рассказом в «Хрониках» был «И по-прежнему лучами серебрит простор луна». Он возник благодаря прогулке с моей невестой однажды майским вечером. Луна светила очень ярко и красиво в тот вечер, и Мэгги прочитала мне стихотворение лорда Байрона, и стихи настолько взбудоражили меня, что я, придя домой, написал первые страницы этого рассказа. «Будет ласковый дождь» и «Земляне» появились таким же образом, после чтения поэзии. Я всегда считал поэзию великой и емкой побудительной силой – не слишком многословной, не слишком обедненной – мысль сжата, запрессована в чистейшую и красивейшую форму.

Так что «Марсианские хроники» произросли из поэзии и моей личной философии, не бог весть какой глубокой или всеобъемлющей, по моему разумению, но она удовлетворяла моим целям. Если в «Темном карнавале» я с некоторым ужасом оглядывался назад, то теперь я испытывал ужас иного характера – глядя в будущее: что там хорошего?

И в этом будущем слышны отголоски мистера Электрико, Блекстоуна, Человека в картинках, масок Хэллоуина, Эдгара Аллана По, которого мне читали в восьмилетнем возрасте, и то тут то там я запоздало и не без удивления нахожу чудесные мертвые марсианские моря мистера Берроуза.

Я чувствую, что по большому счету я никогда не переставал быть магом. Просто я перенес свои методы со сцены на лист бумаги (8,5 × 11 дюймов), ибо в каждом писателе есть что-то от мага, щедро разбрасывающего свои трюки и творящего чудеса.

Что касается моей очередной книги и той, что последует за ней, то я надеюсь вскоре закончить новую книгу о моем родном городе в Иллинойсе, в 1928 году, не фантастическую, но одухотворенную, я надеюсь, содержащую несколько рассказов о любви, несколько о детях, несколько о стариках, несколько о неподдельном ужасе и несколько о мечтаниях. Эта смена темпа благотворно подействует на меня. Помимо этого, мне предстоит переписать и расширить повесть «Пожарный» для издательства «Даблдей», чтобы включить в книгу с девятью-десятью другими рассказами. Нужно закончить новеллу про Мексику и еще одну о нашем современнике. Этого хватит, чтобы не дать мне заскучать лет пять, а то и больше. Но в одном будьте уверены: однажды вы встретите мистера Электрико или кого-то похожего на него. Не важно, чем я занимаюсь, я вряд ли пролью из своих вен то голубое электричество, или растеряю кроликов из моей шляпы, или вытряхну тузы из своих рукавов. Когда однажды меня уложат для вскрытия, я вовсе не удивлюсь, если в моей грудной клетке найдут карнавальный серпантин и вечно цветущий магический розовый куст.

– Эй!

– …эй!

– Не ждите!

– не ждите!..

– …меня!

Возглас. Озорное эхо. Возглас. Эхо. Потом одни лишь возгласы. Затухающее эхо.

Шелестя хлесткими ветвями кустарника и топая босыми пятками с глухим перестуком опадающих яблок, летние мальчики пустились наутек.

Уильям Смит продолжал бежать не потому, что мог кого-нибудь догнать, а потому, что не мог признаться себе в том, что его ступни медленнее его желаний, а ноги короче его замыслов.

Крича, он нырнул в овраг в самом сердце Гринтауна в поисках дружбы, спрятанной в пустеющих хижинах на деревьях, полоскавших на ветру свои двери-пологи из мешковины. Он обшаривал пещеры, вырытые в сыром грунте, находя лишь кострища, затем лез в ручей, в котором даже раки при его приближении замечали его тень, чуяли его намерения и обращались в бегство в облачках взбаламученного молочного песка.

Уилл остановился у позеленевшего от мха каменного туннеля под улицей Вязов и закричал:

– Ладно, парни! Когда-нибудь я стану старше вас! Тогда… пеняйте на себя!

– …пеняйте на себя! – сказал бездонный колодец.

И Уильям плюхнулся наземь. Каждое лето та же история. Много беготни. И никакого улова. Нигде – ни в джунглях оврага, ни наверху, в городе, – не находилось мальчугана, который бы отбрасывал тень тех же размеров, как он. Ему было шесть, и половине тех, кого он знал, было либо по три-четыре года, а это так мелко, что и не разглядишь, либо по восемь-девять лет, а это так высоко, что там круглый год падал снег. Бегая за девятилетними, он должен был беспокоиться о том, чтобы убежать от четырехлетних. По обе стороны игра удручала. И теперь, сидя на камне, он дал волю слезам.

– Черт! Кому они нужны? Только не мне! Нет! Не мне!

Но потом, из глубин оврага, в полуденном зное, до него долетели звуки, шумы большого переполоха, игр и развлечений. Медленно, не без любопытства, он привстал. Ступая по тенистому берегу ручья, он взобрался на холмик, прополз под кустами и глянул вниз.

Там, на маленькой полянке, посреди оврага, играли мальчики лета.

Они носились кругами, высекая эхо своими голосками, бросались друг на друга, катаясь клубком по земле, кружились в пляске, ловко гарцевали, дергались, затем уносились в заросли. Спустя мгновения приносились вприпрыжку обратно. Казалось, они ошалели от летнего сияния и зноя. Сколько бы они ни старались, они не могли просто жить. Они завелись, и не было конца их заводу, простое существование их не устраивало.

Они не заметили Уильяма, не знали его, как и он, глядя на них, не знал, как их зовут. Но они собрались со всего города. Вот этот, он вспомнил, с улицы Вязов. Тот из обувного магазина на Кленовой. Третий подпирал почтовый ящик, когда Уилл видел его в последний раз перед кинотеатром «Элит» в субботу. Они были безымянны, и… он быстро сосчитал… их было девять! Обалдевших, обезумевших от игры!

И – о чудо из чудес! – они все были одного с ним возраста!

Не глядя по сторонам, он ворвался в их лихорадочную свистопляску. Размахивая палкой, он закричал:

– Эй!

Пляс прервался. Безумства прекратились. Летние мальчишки расцепились, перестав бороться. Все глазели на него. Некоторые заморгали. Некоторые стояли наготове, чтобы в панике бежать. Слишком поздно Уильям осознал свой промах.

Прерывисто дыша, они ждали, что он скажет.

– Можно… – тихо попросил он, – мне с вами поиграть?

Они уставились на него блестящими медово-карими, теплыми очами. Была у них одна общая черта и во время игры, и в этот миг ожидания: белозубые улыбки, застывшие на лицах, необъятные, как само лето.

Уилл зашвырнул палку далеко в глубь оврага.

– Глядите!

Мальчишки, откликнувшись своими голосками, сорвались с места. Послышалась отчаянная возня. Заклубилось большущее облако пыли.

Затем один из летних мальчиков просеменил обратно с палкой во рту, скаля зубы в улыбке, и положил у ног Уильяма.

– Спасибо, – сказал Уилл. – О, спасибо.

А остальные мальчики прибежали, пританцовывая, в ожидании броска. И он посмотрел на них, думая: «Кошки – это девчонки. Я это всегда знал. Кошки – это девчонки. А собаки… Ты только глянь! Собаки – это я и они, собаки, и все лето впереди! И собаки – это мальчишки, а кто же еще».

Мальчишки затявкали. Мальчишки заулыбались.

Он взмахнул палкой.

– Вы – моя команда. Так?

Хвосты завиляли.

– Вы – мои друзья. Так?

Ласковое повизгивание.

– На этом месте каждый день?

Он ощутил влажный язык на запястье.

– Конечно! Повеселимся! Вдесятером! Весь июль и август в придачу. Если сделаете, как я скажу. Кости и коврижки!

Все затрепетали.

– Игры! Кости! Коврижки!

И он метнул палку. И летние мальчуганы побежали, а он опять подумал. Не важно, есть ли у них щенки. Собака – это мальчишка. На всем белом свете не сыщется существа, так похожего на меня, на папу, на дедушку. И он вдруг побежал, повизгивая, потявкивая, вместе с остальными. Он плюхнулся на площадку для танцев, попинав пыльную землю, залез на древесные пни, затем, завопив хором, они рванулись вперед. То он их обгонял, то они его, проносясь по тропинкам оврага на лоне природы.

Под деревянным мостом они замерли, задрав головы.

Над ними, словно Бог во гневе, посверкивая, извилистой молнией промчался поезд и исчез из виду. Его глас повытряс песок из их косточек и умолк.

Они стояли на опустевших рельсах, на которых под солнцем растаяли тыщи смоляных чучел.

Они, все десятеро, стояли, раздумывая, куда бы им направиться. Глаза Уилла слезились от солнечного света, а его летние приятели показывали друг дружке высунутые розовые языки-галстуки.

Над ним возвышался великан.

Уильям покосился на высоченную опору высоковольтной линии, раскинувшую свои горящие синие провода с севера на юг, искрящую электрическим свечением.

Вскарабкавшись на основание опоры, Уильям посмотрел вниз.

Мальчишки исчезли!

Он закричал:

– Эй!

Они ответили:

– Гав!

И тут он их увидел. Они семенили прочь, чтобы погрузиться в необъятное озеро порхающих, как бабочки, теней под огромным деревом, которое манило их под свою сонную крону голоском теплого ветерка. Они уже разлеглись, вытянув ноги во все стороны, на животиках, утопая в зеленых тенях, готовые гавкнуть залпом из своих автоматических глоток.

– В атаку! – Уилл соскользнул с основания опоры.

Мальчишки прекратили купание в тенях, слизнули солнце с губ, оросили телеграфные столбы янтарными водяными бусинами, задрав ногу. Затем бегом марш уже к настоящему озеру, козыряя на ходу.

Там мальчишки плавали, барахтаясь по-собачьи, в тишине. Озеро их по-матерински приголубило. На берегу лежала тайна в шуршании пены, в игре света и цвета, сквозь которые шел Уильям. Потом он с добрыми друзьями растянулся на желтом песке, пекся на солнышке.

Лежа там, Уильям знал наверняка, что это лето – лучшее в его жизни. Такое лето может и не повториться вовсе. Для мальчиков, его приятелей, осчастливленных летом, да, следующее лето и лето после этого пройдет или останется так же, как это, в такой же прохладной водичке, под таким же горячим солнышком. Но у него было предчувствие, подобное туче, что на следующий год, скорее всего, он повзрослеет и другие друзья, возможно, удержат его дома, отгородят от этого прекрасного, беззаботного времяпровождения, когда не наблюдают часов, без начала и без конца, на пустынных пляжах, со своими друзьями, которые не изведали школы, но молча смирились с ней. Мальчуганы лета вечной, длинной вереницей счастливых зверушек, вечных мальчиков-собачек будут бегать по краю света, покуда земля вращается. Он сомневался в том, что представляет себя бегающим с ними вечно. Как бы то ни было, солнце ласково прижимало его к земле.

Затем наконец, пока его друзья салютовали деревьям, Уильям встал, подражая ужимкам своей команды, написал свое имя теплой желтой струйкой на песке.

– Мне жаль девчонок.

Уильям вывел свое имя, закрутив колечком хвостик у буквы «У» и выписав приземистыми холмиками букву «М».

Летние мальчишки затявкали, беззаботно засыпав его влажную подпись песком, а потом все побежали в город этакой каллиграфической бандой.

Остаток дня он посвятил фруктовому мороженому, которым они вместе лакомились на его лужайке.

Затем, после того как солнце перевалило за крышу дома, он поднялся по ступенькам на крыльцо. Мальчишки, независимые волонтеры, экскурсанты-бродяги, остались стоять на лужайке нестройной стайкой.

– Это мой дом, – сказал Уильям.

Хоровое тявканье.

– Если не сможете найти дорогу сюда, встречаемся в овраге. Ладно? Завтра повторим!

Все завиляли хвостами.

Стоя в дверях своего дома, умиротворенный Уильям ощутил легкую ношу подвешенных на одной руке теннисок, а на другой – свою жизнь, которая ничего не весила на его ладони, не напрягала кости, не давила на изгиб пальца. Он знал, что от него пахнет псиной. Но потом они запахли, как мальчики.

– Продолжайте! До встречи!

Воображаемый кролик проскакал по лужайке в ста ярдах. В неистовом притворстве вся команда убежала, буйно и необузданно.

– Завтра! – крикнул Уильям.

И после-после-завтра.

Ну и ну! Думал Уильям. Они мои друзья. Здорово!

Он смотрел на их улыбки, необъятные, как лето, тускнеющие под сенью деревьев.

Затем, держа свою улыбку, с такой же легкостью, как тенниски в одной руке, и жизнь в другой, он отнес свое счастье в кладовку, где, разборчиво выбирая, вознаградил его подарками.

Сценарий Рэя Брэдбери

Летним утром раздавалось шлепанье босых ног бегущих мальчишек по благосклонным тротуарам, которое перемежалось бесшумной гонкой по мягкой горячей зеленой травке, после чего ребятня снова звонко шлепала до угла поглазеть, как громыхающие фургоны, влекомые цокающими лошадями, выкатываются враскачку на несусветный солнцепек. Затем, свернув за угол, они находили тень и распахнутую дверь, над которой красовалась вывеска: ЛЕДНИК ЛЕТА. Замечательное имя. Мистер Лето аж целых пятьдесят лет владел этим сооружением, где остатки Ледникового периода томились в двадцати, пятидесяти, сто, двухсотфунтовых брусках прозрачной красоты с отливом белого вина. Летом мальчики приходили сюда ощутить на себе дыхание зимы в знойный день из-за влажных дверей. Они приходили обонять запах мокрого деревянного настила, с которого ледяные кубы затаскивали на фургоны, понюхать навоз и сено, ароматы мороза. И в одном крыле холодильной фабрики стояли машины, которые выбрасывали над краснокирпичной стеной непрерывные океанские брызги, моросящий дождь, под которым можно было стоять, подставив прохладе обожженное, как глина, лицо. Лето на холодильной фабрике мистера Лето. Где еще можно разжиться сосульками, пережившими Рождество, чтобы заворачивать их в носовые платки и обсасывать до тех пор, пока они не приобретут льняной привкус. А еще ты сплевываешь щепочки с полов холодильной фабрики, вмерзшие в лед. Бросаешь себе или кому-нибудь за шиворот льдинку и начинаешь отчаянно отплясывать, завывая, размахивая руками и вскидывая ноги, как в балагане. Охлаждаешь горячечный лоб иероглифическими мазками льда. Выводишь слова на голой груди. Подкрадываешься, чтобы заглянуть в пещеру ледяного дома, увидеть большущие прозрачные глыбы, пропахшие аммиаком, которые могли быть только белыми медведями, да наверняка ими и были.

– Ух ты, какой пар с туманом! – прошептал Том.

Пары поднимались пеленой и ритмично плыли. Видны были прекрасные узоры: складки, завитки, изгибы, подобные женским очертаниям.

– Снежная королева, – пробормотал Том. – Вот где она живет. Иногда я ее вижу. Иногда я смотрю, как клубится пар. Вверх. Вниз. Вперед. Назад. Я как-то читал про нее. Никто сейчас не верит в Снежных королев. Так что я не удивлюсь, если она пришла сюда прятаться, раз никто больше не верит в ее существование. Смотрите, смотрите туда!

Они заглянули в дверной проем.

– О боже, – сказал дедушка, прогуливаясь мимо фабрики и замечая, как мальчики смотрят во все глаза на красоту, мглу, прохладу и дыхание прекрасной Снежной королевы, которое пахнуло на них. – О господи! Как это похоже на них. Зимой им хочется лета. Летом – зимы.

– Деда! – Дуглас стоял перед ним с носовым платком, полным ледышек. – Угощайся!

Дедушка принял дар подобающим образом. Это было похоже на пережевывание обледеневших стекляшек.

– Так я и думал, – сказал он задумчиво. – На вкус как ирландский лен…

Здание суда не могло не знать, что они идут его сокрушать. Заледенелой мраморной лавиной оно маячило в вышине с каменными кулачищами и горящими на солнце глазищами, поджидая, чтобы похоронить их навеки. Вместе с тем оно, не глядя, пропускало жрецов и корифеев своей веры и философии, стариканов и старушенций, вестников времени и разрушения в громыхающие бронзовые двери и выпускало из них.

Здесь, стало быть, располагалась их ставка. Дуглас, глядя, как спокойно вступает в сумеречные врата воинство смерти и тления, почуял, как внутри строятся замыслы. Здесь, в разящих паркетным лаком комнатах, шурша бумажками, комиссия по делам просвещения коварно вершила и рушила судьбы, топила субботы в потоках домашних заданий, выносила выговоры, пытала и наказывала за проступки. Сюда собирались, чтобы строить улицы прямее, жестче, теснее. Тут стискивали просторы природы и свободу. Если бы все получилось, как они хотят, то лет через пятьдесят от природы осталось бы одно воспоминание, и пришлось бы целую вечность добираться до окраин города, чтобы поглазеть на унылый лесок о трех деревцах.

Здесь, в этом здании, человеческие жизни раскладывали в алфавитном порядке по полочкам, по папочкам, по отпечаткам пальцев. Может, в этот самый момент их судьбы припечатываются штампами. Субъекты с ледяными личинами и шевелюрами цвета молнии, унося в своих чемоданчиках Время, спешили прочь мимо мальчиков ради служения Часам, дабы слиться с большими шестернями и пружинами.

Вечером они выходили из здания, улыбаясь, не потому, что Часы отпустили их домой, а потому, что они додумались до нового способа кого-нибудь удушить, заточить или опутать пошлинами и лицензиями. Ты даже не смог бы доказать, что живешь на свете без этих молодчиков, без этого здания, без этих часов и без свидетельства, педантично написанного чернилами и скрепленного подписью-печатью.

– Мы на месте, – прошептал Дуглас.

Он подождал, пока бронзовые двери с грифонами трижды грохнут, распахивая свой зев. Мальчишек подхватил ветер, засасывая в дверь при каждом зевке, заглатывая и словно обгладывая их косточки на досуге. Дуглас отшатнулся, вжимаясь в шеренгу мальчишек. Остальные выглядели неважнецки, подталкивая его вперед.

– Дуглас, ну же, иди.

– Иду.

Вдруг он побежал. Он толкнул дверь и скрылся из виду, а за ним – рой мальчишек.

Уже внутри, в ужасе от собственного ускорения, они столкнулись друг с дружкой, хватаясь за локти и запястья. Дверь громыхнула и зашипела.

Воцарилась тишина мерцающей каменной мертвецкой, свойственная присутственным местам, нарушаемая лишь тюкающими вдалеке, как молоточки, каблучками, отдаленным телефонным перезвоном, подобным детскому крику, запахами синих чернил и бледно-серых резиновых ластиков, аккуратно нарезанной белоснежной бумаги, золотых пенсне и фарфора, табака и старых шляп. Дворец правосудия пустел в этот поздний час. Они увидели распахнутые кабинетные двери, тронные залы, из которых урчащие янтарные львы ускакали кошачьими прыжками.

– Ш-ш-ш! – Дуглас неуверенно шел с картой в руке, видя и не видя ее, нуждаясь и не нуждаясь в ней. – Стойте!

За матовыми стеклянными дверями раздавался приглушенный гомон.

Голос Квотермейна:

– Итак, вот что предстоит сделать за следующий год, максимум – два. Ужесточить систему школьной дисциплины. Больше уроков. Заканчивать занятия в четыре часа дня, а не в три. Исправительная школа – всенепременно; финансирование за счет особых облигаций. Запретить фейерверки Четвертого июля в черте города…

Дуглас зажмурился. Он представил падающие с неба ракеты. Они замертво грохались в траву. Он видел, как замирают шипящие шутихи, заклинивают огненные колеса, консервные банки не взмывают в синее небо, а остаются пригвожденными к земле. Четвертое июля – великолепный китайский огненный дракон, убитый росчерком пера в холодном кабинете. Все огни затушены, все дымы рассеяны электрическими вентиляторами. В слюне под языком Дуглас ощутил привкус ненависти.

Квотермейн бубнил:

– А также постановление муниципалитета по поводу Хэллоуина, запрещающее причинять ущерб имуществу и ужесточающее наказания. Упразднение цирковых шатров в черте города. И конкретизация нашего весеннего указа на предмет цирковых парадов; чтобы духу их тут не было! Мы все несем убытки. Они мешают предпринимательству в центре города.

– Минуточку, полковник, – промолвил ироничный голос. – Не слишком ли круто вы взялись за детей?

– Я – олицетворение щедрости и филантропии! – рявкнул Квотермейн. – Что плохого в дисциплине?! Укрепляет личность.

– Да, – сухо произнес голос. – В нашем городе обитают те еще личности.

«Это же дедушкин голос!» – подумал Дуглас.

– Нашли время шутить, – сказал Квотермейн. – Это же для блага детей. Если фейерверки их обжигают, значит, долой фейерверки. В свободное время у них одни неприятности, значит, нужно их чем-то занять, говорю я вам. Летние каникулы следует урезать. Учебный год должен начинаться осенью на неделю раньше, или же дети должны проучиться весь июнь и отправляться на каникулы 1 июля…

– Решено, – произнесли другие голоса.

– Урезать рождественские каникулы! Урезать пасхальные каникулы, – сказал дедушкин голос. – Режьте всё, кромсайте!

– Я знаю, вы разыгрываете меня, Сэм Сполдинг, – сказал Квотермейн, – но, Господь свидетель, мы рассмотрим ваше предложение со всей серьезностью!

– Сдаюсь, – сказал дедушкин голос.

– Остается пункт о школьной столовой, – сказал Квотермейн.

У Дугласа отвисла челюсть. Ему пришлось ухватиться за друзей, чтобы не упасть.

– Откормить их на заклание, – произнес голос с улыбкой. – На сбалансированной диете они быстрее растут. О-о, у меня тут длинный список. Может, введем в старшей школе военную подготовку? Пора уже научить мальчишек быть мужчинами и стрелять из ружья.

Дуглас почувствовал, как одна пуля угодила ему в сердце, другая – в голову. Расстрелянные мальчики лежали повсюду, умирая под рев канонады.

– А как насчет трамвая? – не без иронии поинтересовался дедушка.

– Старые тихоходные трамваи – на слом. Запускаем автобусы, чтобы быстрее подвозили детей. Нечего им шататься по оврагу. Если закажем автобусы, в октябре их доставят.

Дугласу стало совсем невмоготу. Потрясенный, он отшатнулся, увлекая остальных в коридор.

– Я же знал, он что-то замышляет! Автобусам и каникулам каюк, столовки будут пичкать нас отравой, муштра, чтоб научить нас убивать друг друга. А дедушка – в меньшинстве. Вот черт!

– Не бери в голову, Дуглас. Не переживай!

Они пытались его урезонить. Голос за матовой дверью еще бормотал, когда они уходили прочь. Теперь они услышали тихое тиканье огромных башенных часов над головой.

– Ладно! – Дуглас вытер глаза. – За дело. Чарли, вы с Ральфом поднимаетесь по лестнице. Пит и Боб, со мной. Том, жди здесь. Придет шериф, подай нам условный знак. Если одна из наших групп попадется, вторая действует в одиночку. Понятно?

– Понятно!

Они разделились и бесшумно побежали сквозь тишину и отзвуки. Мимо дверей, утверждавших Брак, и мимо, дверей, утверждавших Смерть. Мимо матовых дверей, подсчитывавших поголовье и мостивших дороги. Мимо дверей, зажигавших электричество во всем городе. Мимо дверей, объявлявших количество воды в озере, в канализации и сообщавших об оспе, дифтерии и пневмонии. Двери поблескивали своими зловещими именами, заставлявшими людей входить в здания и выходить из них, шлепком по спине вызывали их к жизни, заставляя сделать первый вздох, и закапывали в сырую землю, с глаз долой. Они бежали мимо каморок, хранилищ, закутов, кабинок и ящиков с именами и номерами, затем вверх, вверх, бегом, пыхтя, в верхние лабиринты здания суда, с нарастающим тиканьем в ушах. Вверх, на судейские антресоли и муниципальные мансарды неслись они, навстречу великой колокольне, где часы пребывали в раздумьях, провозглашая своим боем окончательные и бесповоротные вердикты каждые пятнадцать минут.

– Второй этаж! – вскрикнул Дуглас. – Бежим на третий!

Они безумно хохотали и, хватаясь за перила, подтягивали себя вперед и вверх.

– Почти на месте! Шевелись!

На лестничной площадке третьего этажа стоял Уборщик.

– Куда это вы собрались?

Дуглас споткнулся у его ног. Остальные, поднимаясь вприпрыжку, за ним по пятам, натолкнулись на него и попадали рядом.

Уборщик окинул их суровым взглядом.

– Куда это вы собрались? – снова вопросил человек с серыми глазами и лицом, посеревшим от времени.

Мальчишки озирались по сторонам. Невидящими глазами. Ощущая тиканье бронзовых деталей. Воздух насытился металлическими призвуками, шумным дыханием. Дуглас облизнул губы.

– Нам на минуточку, только часы посмотреть, – сказал Дуглас.

– Поворачивайте и марш вниз!

Уборщик кивнул на затемненный лестничный пролет у них за спиной.

– Нельзя! Нельзя! – закричал Дуглас.

Дуглас присел, вытянув руки, как борец, пытающийся сохранить равновесие. Он зыркнул по обе стороны от Уборщика, раскрыв рот:

– Ходу!

Они поднырнули под Уборщика, ринулись на него, протаранили. Тот закричал, отбиваясь от них тряпкой. Они видели, как его рыхлое пепельно-серое лицо метнулось к ним, и с воплями пустились наутек – вся полудюжина мышей.

– Врассыпную! – приказал Дуглас. – Вверх! Кто-нибудь да прорвется!

– Назад! – кричал Уборщик, швыряя тряпку им вдогонку.

Затикало громче и резче, прямо у них в головах и ушах. Часы заполонили все коридоры своими механизмами и своим присутствием. Воздух запел механическими звуками. Под это пение мальчишки бежали, их заносило на поворотах, они взбирались на очередную лестницу и подпрыгивали к колокольне, к небу. Впереди бежал Дуглас, размахивая руками, как плетьми – вверх-вниз.

Мы идем, думал Дуглас, и город нас отблагодарит и устроит в нашу честь торжественный прием. Всё замрет – машины, люди, птицы. Ничто не заржавеет, не состарится. Всё останется навечно юным. Мы идем! «Ну, – подумал он на площадке четвертого этажа, – может, и не навечно».

Он добрался до последней площадки чугунного лестничного пролета, распахнул дверь и нерешительно вошел внутрь. И очутился в башне.

И тут внезапно возник огромный страшный механизм Врага, глашатай Бытия и Времени. Стоило приоткрыть дверь, и перед ним – нерв города, стержень его существования. Он ощущал, как жизни всех, кого он знал, попадают внутрь часов, подвешиваются в бронзоватом масле, подцепляются острыми зубьями шестеренок, перемалываются, прессуются, разглаживаются пружинами и, пощелкивая, медленно передаются вперед. И так без конца. Часы шли безмолвно. Теперь он знал, что часы никогда не тикали. Никому в городе не доводилось слышать, как они считают про себя. Сколько бы горожане ни вслушивались, они слышали только, как бьются их сердца и годы их жизни перетекают в запястьях и головах. А тиканье, якобы услышанное им внизу, в мраморных залах мертвецкой, оказывается, было лишь отзвуком медленного, но верного хода государственной машины. А здесь царило молчание металла, тихое движение, проблески, отсверки, жужжание и сдавленный шепот стали, бронзы и серебра.

Внезапно на Дугласа навалилось ужасающее одиночество.

Они остались наедине, в одном помещении, он и часы, маячившие, как дурацкая образина, всю его жизнь, и ночью, и днем. Он чувствовал, что в любой миг гигантская машина может выбросить осьминожьи щупальца бронзовых пружин, сграбастать его, швырнуть в мясорубку зубастых шестеренок и перемолоть в бездонном желудке, смазывая себя впрок его кровью. Вон ощетинился и ждет его целый лес зубьев и штырей, как в музыкальном автомате, чтобы поиграть на его косточках, исполосовать в кровь его плоть. Его закачало, и он припал к двери, в одиночестве.

И тут часы, словно только и дожидались подходящего момента, прокашлялись громом июльской грозы, заключив его в яркое облако. Машина сжалась и откатилась назад, как пушка перед сотрясением нового выстрела. Но не успел Дуглас повернуться, чтобы сбежать, как часы разразились грохотом. Один! Два! Три! Четыре раза! Часы ударили в колокола! А он – мошка в оловянной кружке, мышка в ведре, все шарахается и шарахается об стенки! Башню охватило землетрясение, она содрогнулась, свалила его с ног. Он ударился об стену, лихорадочно хватаясь за нее и крича, чтобы не лопнули барабанные перепонки. Один, два, три, четыре! Ураган вдребезги размолотил воздух. Оглушенный, он вжался в стену, скрежеща зубами, жмурясь. Его сердце заклинилось и застопорилось два, три, четыре раза.

Воцарившаяся после этих раскатов тишина походила на внезапно возникшую пустоту. Из его легких высосало воздух. Он упал, как картина со стены, словно из разжатой могучей руки. Он пролежал недолго, разглядывая влажными глазами исполинский механизм, который снова погрузился в себя, в свою философию, в вечность. Механизм напомнил ему и городу о судьбе, о движении навстречу ночи. Механизм жестоко покарал его за вторжение в его владения без приглашения и теперь ждал, когда Дуглас образумится и вернется на землю узников, работавших в тени учреждения, где Часы объявляют свои решения и наказания. В этот раз ему все сойдет с рук, намекал механизм Дугласу, коварно подмигивая вращением металла и кругами на масле. Но в следующий раз механизм проломит ему грудную клетку и остановит его маятник навсегда. Механизм одним звуковым ударом расплющит яичную скорлупу его головы, ослепит его глаза землей, забьет нос цветами и залепит уши зеленым апрельским мхом с букашками.

Он прополз несколько дюймов, потом встал и прислушался. Далеко внизу хлопнула большущая бронзовая дверь. Наверняка это Уборщик выпроводил последнего из мальчишек. Здание суда опустело и притихло. И теперь, освободившись, Уборщик может в любую минуту нагрянуть сюда, чтобы развеять навязчивые мысли Дугласа и помешать ему исполнить свой долг. Дуглас поднялся и направился к выходу. Ему больше не хотелось иметь дело с часами. Никому не придется выставлять его за дверь. Он выбежит по собственной воле. И этой ночью чудовищный циферблат уставится бледно на своей башне, ухмыляясь и подгоняя его в ночи, сквозь лето, в школу, не давая перевести дух.

При этой мысли Дуглас помедлил, пошарил в куртке и вытащил связку десятидюймовых петард, перевязанных одним запалом. Он долго их разглядывал, держа перед собой, поворачивая, зажав в другой руке заждавшиеся спички. Потом он подкрался на цыпочках, затаив дыхание, напряг зрение, надежно уложил петарды в механизм и чиркнул спичкой. Часы зловеще загудели. Подняв зажженную спичку, чтобы она искрилась перед глазами, он хотел было задуть ее. Его рука машинально дернулась вниз. Спичка коснулась запала, и тот зашипел, рассыпая искры.

В ужасе от содеянного, Дуглас крутанулся волчком, вскрикнул, упал, встал, выбежал, грохнул дверью и скатился по ступенькам мимо Уборщика, который, поднимаясь, не успел преградить ему путь. Дуглас, крича на бегу, исчез в недрах здания. Уборщик, остолбенев, глядел на дверь, ведущую в большие часы.

В городе жители с содроганием задрали головы в небо. У здания суда, под вязами, мужчины за шашечными столиками вскочили на ноги вместе с остальными.

Часовая башня извергала мощные взрывы. Раздавались сдавленные хрипы металла, раскаты, перезвоны. Часы пробили двадцать раз. Стрелки часов судорожно завертелись. Белые голуби, обезумев, взмыли в небо с крыши, словно подброшенная пригоршня книжек. Донг! Закружились пух и перья. Ужасные сотрясения раздирали воздух. Зачастила барабанная дробь, что-то заскрежетало, закряхтело. В последний раз содрогнулись часовые стрелки, грянул поминальный звон. И воцарилось молчание.

Население города уставилось на мертвые часы. Не слышалось тиканья, ни мнимого, ни явного, щебета птиц, кошачьего урчания автомоторов, даже шипенье жаркого на кухне, кажется, на миг прекратилось. Кровь застыла в венах. Дети в песочницах в радиусе мили привстали. Люди заговорили, что вот-вот убиенная башня со всеми потрохами – циферблатом и цифирью, часовыми стрелками и бронзовыми обломками, железным метеорным ливнем, с завыванием, рокотом и дребезгом обрушится на шахматистов, завалив их руинами на часы, на годы, на целую вечность.

Но ничего кроме тишины не последовало. И безжизненные часы – нелепый фантом, уткнувшись в небо мертвыми стрелками, – безмолвствовали и бездействовали. За молчанием последовала еще более длинная пауза, пока весь город не замер, уставившись в чернеющее небо.

Прогуливаясь вдоль рельсов, они нет-нет да заглядывали в свои коричневые бумажные пакеты, чтобы насладиться ароматами сэндвичей с паштетом из ветчины, обернутых в вощанку, солений цвета морской волны и мятной жвачки. При ходьбе в пакетах булькала припрятанная шипучка, которая потом бурлила у них в сытых желудках, когда они карабкались на высоковольтные опоры, чтобы погорланить в небеса. На всем пути они прислушивались, припадая к горячим стальным рельсам, к поездам, курсирующим в тридцати милях и отщелкивающим морзянку в их обожженные уши. Потирая уши, они бежали, перебрасываясь мячиками под раскаленными гудящими проводами электрических столбов в знойный полдень, когда все разогревалось, и от осмоленных столбов, белых домов, синих рельсов, ручьев и бетона поднимался жар в воздушный океан. Все плыло и колыхалось, словно могучий теплый поток восходил прямо во Вселенную; частички травы и неба взвивались летним костром к небесам. Все пылало зеленью, синевой и белизной. У них под мышками расплывались большие потные разводы. Их голоса тонули в океане тепловых потоков, как под водой.

И вдруг, словно резкий росчерк, удар, возник и мгновенно пропал поезд, и они едва успели отскочить, крича и махая руками вслед исчезающей молнии.

Они добрались наконец до заброшенного полустанка, унылой дальней оранжевой станции, где когда-то продавали билеты и пассажиры ожидали поезда с зонтиками под солнцем и дождем, а теперь царили запустение и разруха. Здесь они и уселись, разложив свои увлажнившиеся сэндвичи из белого хлеба, наклоняя бутылки с газировкой, чтобы внутри бегали прозрачные пузырьки.

Кто скажет, где кончается город и начинается природа? Кто скажет, откуда что берется и кому что принадлежит? Вечно существовало расплывчатое непостижимое место, где эти два начала боролись, и одно из них побеждало на время и воцарялось на какой-нибудь улице, на дереве, в кустарнике. Волны великого моря трав и цветов набегали весной и летом, грозя опрокинуть продуваемые ветрами сараи на окраине времен, подтопить гаражи, как дырявые лодки, поглотить старые драндулеты, брошенные на произвол дождя, способного вышелушить их краску, а значит – обречь на ржавчину. Ржа – единственное, что служило природе на благо, ибо на природе обитали ветры и дожди, и там же проживала ржавчина, которая выходила по ночам обрабатывать город, поднимать черепицу, выдергивать железные гвозди, разъедать краску и покрывать тротуары травой. На самом деле город – большой корабль, населенный постоянно снующими уцелевшими жителями, которые избавляются от травы, скалывают ржавчину, поддерживая корабль в исправном состоянии. Спасательная шлюпка, сродни материнскому кораблю, нет-нет да улизнет за пределы города, в безмолвную бурю времен года и потонет в тихих заводях термитников и муравейников, познав стрекотание кузнечиков, шуршащих, словно сухая бумага, в горячих травах. Она забивается пылью и заселяется пауками и наконец лавиной черепицы и смолы обрушивается, как поминальный костер, который следующей осенью воспламенят грозы синими молниями, снимающими со вспышкой картинку торжествующей природы.

Природа всегда брала свое: город вечно завоевывал новые рубежи, а природа снова прибирала их к рукам. Города никогда не побеждали. Они лишь существовали в безмолвной опасности, полностью оснащенные садовыми ножницами, газонокосилками, распылителями против насекомых, во всеоружии и наготове, упорно плывя столько, сколько предписано цивилизацией, но готовые потонуть в приливах зеленых трав и быть навечно погребенными, как только сгинет последний человек, выронив мастерок и косилку.

И вот по этой-то земле, за городом, бежали и бежали Дуглас и Чарли с мальчишками…

1922

Славься, мальчик, ты молодец!

Мама тобою гордится, малец!

Светлая звездочка,

Мамина трещоточка,

Помогаешь маме

Сводить концы с концами.

Много выгодных контрактов тебе еще

                             дадут.

Все мамочке в руки они попадут!

Я часто рассказываю эту историю, но, пожалуй, она того заслуживает.

Как-то под вечер весной 1934 года я, тринадцатилетний, катался на роликовых коньках перед студией «Парамаунт».

И кого бы, вы думаете, я увидел там, как не героя всех поколений? Мистера У. К. Филдза[32] собственной персоной!

Я бросился к нему, всучил ему карандаш и листок, вырванный из блокнота, и попросил автограф. Он расписался, кинул мне и прокричал:

– Держи, маленький сукин сыночек!

Так состоялось мое знакомство с Голливудом. Я всегда стараюсь быть ему под стать.

И по пути, катаясь на роликах, я встречал прославленных и еще не совсем прославленных личностей, которые ходили или ездили по улицам старого доброго Голливуда. Это было время роскошных ресторанов и ателье мод. И если вы видели, как Роберт Тейлор[33] выходит из ресторана «Браун Дерби», то стоило обернуться, и вы могли созерцать, как Джин Харлоу[34] заходит в «Сарди».

Ты орал: «Тьфу ты, черт!», когда полоумные собачки покусывали тебя за пятки.

Своим проспиртованным дыханием ты, как огнеглотатель, выжигал все на своем пути.

«Мы обожаем тебя!» – тявкали дворняжки, сами не понимая почему. Как впрочем, и я.

О, славный Элизиум Филдз (вот, я это сказал!)! Мессия нашего времени, затертая до дыр мечта. Каждый божий вечер мы смотрим, как ты ругаешься со складной гладильной доской, разглаживая свои клетчатые костюмы паром из каллиопы.

Святые, в большинстве своем, поисчезали, а ты выжил благодаря праздничному пиршеству кино, подобно Новой Пятидесятнице, чтоб возопить: «Чёрт побери!»

Ах, как ласкают слух сии слова!

Благословен будь, Уильям Клод! Ты пошел домой не той дорогой, перехитрив Бога, но все же ты наводил о Нем справки.

Когда тебя застукали в постели с Библией (!), ты сказал: «Это всего лишь волос Пса Небесного, что укусил меня в одиннадцатилетнем возрасте».

«Глоток, кивок, косой взгляд».

Откашливаясь, захлопываешь Книгу, говоришь: «Ищу лазейки!»

Вот как ты отшиваешь тех, кто придирается к тебе. Затем тасуешь карты в поисках грехов, что изобилуют в тониках, жидкостях для полоскания рта, бомбейском джине и текиле, которыми битком набит твой холодильник, чтоб взять на прицел мир, оболваненный тупицами и подлецами.

Твой силуэт на голубом экране нам помогает вести себя как подобает, ну или почти как подобает.

В три ночи (полночь наших душ) на шоу.

Ты приволакиваешь гнусную особу, способную хоть фурию, хоть ведьму покусать. А после угощаешь виски в утешение, бурча под нос сорокоградусным дыханием, могущим победить простуду или сокрушить смерть.

Старые газеты стаями голодных птиц

                             слетаются,

Терзая и кромсая плоть твою, измученную

                             коньяком.

За что?

Должно быть, они учуяли твое пристрастие

                             к словечкам и речам трескучим.

О Боже! Вон как они кучкуются и жмутся

                             стайками к твоим коленям,

Чтоб назидания твои услышать:

«Рангунский лютик! Средство мощное от хвори,

вызванной ромовыми возлияниями: бомбейская

                             штокроза».

Или:

«Ищите и обрящете в энциклопедиях

                             небывальщины меня».

«Я прорубился сквозь стену человечьей плоти,

                             волоча свое каноэ!»[35]

Такие существительные, как: «пиноши» (карты)

                             и «панаш» (щегольство),

Или: «битва ирокезов на веранде».

Все эти словеса тебе принадлежат; ах, как я обожал

                             твою абракадабру!

Но от твоих миазмов диких свихнуться мог бы кто

                             угодно.

У дядюшки у моего дыхание было точь-в-точь как

                             у тебя,

Хоть зажигай рождественскую елку от испарений

                             дядькиных.

Чуть бабушку не подпалил, когда она суп разливала

                             по тарелкам —

«Маллигатани» – ты мастер был словечки

                             смаковать, как самогон.

Однажды ночью тебе почудилось, что из печной

                             отдушины

Запели ангельские голоса[36] – con brio

                             (то есть «с жаром»).

Божественное песнопение из подвала заставило тебя

Спуститься, чтобы выгнать разгулявшихся

                             домушников,

И распечатать пару-тройку бочонков винных

                             за компанию с ними,

Чтобы в безбожные часы ночные твоя вздорная

                             жена,

Разбуженная богомерзким пением,

Услышала твой голос, горланящий в составе трио

                             на троих,

В аду подвальном, превращенном в рай глотком

                             вина.

Вот почему твой глас, наполовину рык,

                             наполовину похвала,

из-под моих решеток вентиляционных звучит

                             и услаждает дни мои.

Лет семнадцать тому назад, незадолго до своей кончины, мне позвонил Рональд Колман[44] через своего друга, продюсера Уильяма Фрая, сообщил, что является моим поклонником, и пригласил вечером на коктейль к себе домой, где-то в районе бульвара Сансет и улицы Догени.

Колман вышел мне навстречу, на лестничную площадку многоквартирного дома, представил своей очаровательной жене Бените, протянул мне бокал и сказал, что рад наконец встретиться со мной.

– А мы частенько встречались с вами, – сказал я.

Колман заинтригованно улыбнулся и спросил, где именно.

– Перед «Колумбией» на Гауэр-стрит, каждое божье утро на протяжении шести месяцев в 1937 году, когда вы снимали «Затерянный горизонт», – сказал я. – Я, должно быть, брал у вас автограф с полдюжины раз. Я был упитанным мальчиком на роликовых коньках. Гарри Кон вечно бранился по пути на студию, отбиваясь от меня.

– Что ж, – сказал Колман, – тогда выпьем за упитанного мальчика на роликовых коньках, проделавшего путь оттуда сюда, к этому тосту и к этому часу. Ваше здоровье!

Мы выпили за странноватого мальчишку, и мои мысли перенеслись в апрель 1934 года, когда в разгар Великой депрессии папа перевез нашу семью на Запад в поисках работы.

Мы переехали на квартиру, где мы с братом спали на выдвижной кровати. На второй день после прибытия в Лос-Анджелес я протопал два квартала до угла Западной авеню и бульвара Пико и спросил киоскера:

– Как пройти на студию «Эм-Джи-Эм»?

Он показал на запад, куда я и направил свои стопы.

– Эй, псих, – закричал продавец газет, – туда пешком не добраться! Это ж десять миль!

– Тогда, – заключил я, – я поеду туда на роликовых коньках.

Только я покатил на роликах не на «Эм-Джи-Эм», а по Западной авеню до Мелроуз-авеню и по Мелроуз-авеню до Марафон-авеню, и каждый летний день 1934, 1935 и 1936 годов я околачивался у студий «Парамаунт», RKO и «Колумбия». В обеденное время меня можно было увидеть напротив ресторана «Вандом». К ужину я болтался около ресторана «Браун Дерби». Пока все кинозвезды ели, я голодал. Иногда у меня набиралось аж 15 центов, на которые можно было купить солодовое молоко (5 центов) в «Белой бревенчатой хижине». Остальные 10 центов я платил за проезд на трамвае в полночь, если мне было неохота катить на роликах.

Дважды у меня не оказывалось денег, и дважды в летний полдень я брал взаймы пять центов у Роско Карнса[45] и еще пятак у Уоллеса Форда[46]. К своему стыду, я частенько задумывался о том, чтобы вернуть им пятицентовики, прилепив их пластырем на обложку одной из моих книг. Но вы же знаете, как это бывает. Вечно до таких вещей руки не доходят. Оба этих замечательных человека ушли от нас, но долг остался. Забавно, что запоминаются пятаки, а не доллары, полученные впоследствии.

Думаю, вы уже догадались, что это не мемуары, подрывающие устои киностудий и рассчитанные на то, чтобы их разразил гром и проч., а всего лишь собрание заурядных воспоминаний, свидетельствующих о том, что я был одним из Них. Странноватых субъектов. Из Чудаковатого Племени Фотографов и Охотников за Автографами, которые ждали долгие дни и ночи, которые жили грезами других людей и уходили домой, осчастливленные пятисекундным разговором с Джорджем Гершвином перед «Сарди» на Голливудском бульваре или тем обстоятельством, что молодая звезда (ныне потускневшая) Гертруда Майкл[47] коснулась их локтя, плеча или щеки и одарила их улыбкой.

И если эта статья имеет какой-либо смысл, то он заключается в том, что я переметнулся на ту сторону. Я дезертировал. Каждый летний вечер по пятницам после бокса на Стадионе голливудского легиона меня можно было видеть в компании полудюжины этих удручающе странных персонажей. На следующее лето я исчез окончательно и бесповоротно, забросив свои пять тыщ автографов и положив на полку ролики: начали публиковаться мои первые рассказы.

Я не знаю, чего добились в жизни одержимые из этого разношерстного скопища: чокнутые тетки с чокнутыми мамашами. Я знаю лишь, что у меня была двоякая мечта – лицезреть знаменитостей и самому стать одним из них.

С осени 1934 года и до конца 1937 года я бывал повсюду в компании трех неистовых девиц, сестер Фредриксон, 13, 16 и 17 лет от роду, которые знали Джорджа Рафта, Джонни Вайсмюллера, Дика Пауэлла и Бинга Кросби[48]. Девочки всегда действовали командой, присматривая друг за дружкой. Вряд ли кто-либо встречал кого-нибудь из них в одиночку. Когда я мог, то присоединялся к ним.

Проявляя чудеса наглости, мы околачивались у старого отеля «Голливуд» во время трансляций одноименной радиопрограммы. В те времена в Лос-Анджелесе не существовало больших вещательных студий, и большая часть трансляций осуществлялась из здания автосалона Дон Ли на углу Восьмой авеню и Биксель-стрит.

В тот вечер транслировали «Жизнь бенгальского улана» с Гари Купером[49] во время очередной радиопередачи «Отель “Голливуд”». Я подошел к Луэлле Парсонс[50] и попросил ее, прямолинейно и, надеюсь, учтиво, взять меня с собой на передачу. Мисс Парсонс довела меня да двери, а затем впустила внутрь и усадила в малой студии прямо за спиной Гари Купера. Впоследствии, когда «Отель “Голливуд”» транслировали из театра на Фигэроа-стрит, я залезал на заднее сиденье лимузина Луэллы, когда ее чернокожий шофер выполнял поручения хозяйки. У каждого светофора прохожие заглядывали на заднее сиденье и обнаруживали всего лишь упитанного мальчишку из средней школы Берендо в поношенной одежде. Год выдался удачный.

В ту пору, незадолго до этого, зрители были новшеством во время трансляции радиопередач. Я ошивался у театра на Фигэроа-стрит, донимая всех, и мы с моим приятелем Доном Харкинсом оказались единственными зрителями на выступлении Бернса и Аллена. Поднимали занавес, Бернс и Аллен[51] выходили на сцену, играл оркестр, мы с Доном сидели в первом ряду посередине, в окружении тысячи пустых кресел, а Джордж и Греси показывали номера для двух не очень умытых знакомцев.

В те времена вечерами по средам я вручал Джорджу и Греси четыре страницы неимоверно чудовищного сценария, и спустя неделю Джордж говорил мне, какой он замечательный.

В те времена в конце каждой трансляции Джека Бенни[52] на студии «Эн-Би-Си» на Мелроуз-авеню я запрыгивал на сцену, чтобы стащить и унести домой сценарий передачи.

В те времена сестрички Фредриксон, затаив дыхание, прикатили из Санта-Аниты на машине Бинга Кросби, и мы все сидели среди немногочисленной аудитории на радиотрансляции мюзик-холла Крафта. Так хотел Бинг. Чтобы слушателей было немного. Всего несколько друзей в темноте трехсотместного зала.

В те времена при случае Джордж Рафт, выходя из «Браун Дерби» в час ночи, подвозил девочек и меня по Мелроуз-авеню и бульвару Ларчмонт до последнего трамвая. Джордж помогал нам сесть вагон «S», бросал несколько монеток в ящик и уезжал в сторону Беверли-Хиллз, а мы гремели по стальным рельсам домой, рассыпая искры, как молнии.

В те времена Эл Джолсон[53], завидев меня в первом ряду во время радиотрансляции «Шелл-шато», спрыгивал со сцены в зал, хватал ролики с моих колен, запрыгивал на сцену и начинал прилаживать их к своим ступням. Я запрыгивал вслед за ним, раздраженно отбирал у него ролики и под бурные аплодисменты возвращался на свое место.

В те времена каждую пятницу по вечерам Мэй Уэст[54] приходила на боксерские матчи на Стадион легиона с Кэри Грантом, Фредом Алленом, Джеком Бенни, Джорджем и Греси.

В те времена Джонни Грин[55] покупал мне мороженое перед RKO. Я встретил его десять лет спустя и спросил, помнит ли он меня. Он не помнил. А я его помню.

В те времена Фред Астер[56] танцевал по радио на небольшой платформе шесть на шесть футов в старом Паккард-шоу, а я сидел в первом ряду, и сценарии в моих бумагах доказательство тому.

Давно уж нет большинства помешанных, одержимых, неприкаянных поджидателей и коллекционеров, с которыми я ходил и бегал.

Особенно мне запомнилась одна парочка. Женщина по имени Элси и ее вездесущая жизнерадостная мамочка, которые все лето, хоть в дождь, хоть в жару, встречали меня перед студией «Парамаунт». Или осенью, у футбольного стадиона, или маячили в тот вечер в 1937 году, когда Леопольд Стоковский привез свой оркестр из Филадельфии и дал концерт в зале «Пан-Пасифик», и там собрался весь Голливуд, а я протиснулся туда с опозданием, используя старый билет в отель «Голливуд», и стоял возле Фредерика Марча[57], слушая исполнение на бис и кивая в знак согласия мистеру Марчу, когда он обернулся и сказал: «Невероятно!»

Пожалуй, я был знаком с Элси и ее мамашей года четыре, встречая их не реже пяти раз в неделю, пока раскатывал по Голливуду на роликах. Элси тогда было за сорок, соответственно ее маме было хорошенько за шестьдесят.

Съемка «в затемнение». Съемка «из затемнения». Пропустим тридцать лет.

Однажды вечером, несколько лет назад, приехав на вечеринку в «Палладиум» и вылезая из нашей семейной машины, я заметил два знакомых лица в первых рядах ожидающей толпы поклонников.

«Боже праведный! – подумал я. – Это же Элси и ее мама!»

Так оно и оказалось. Спустя полжизни Элси уже и сама состарилась, а мама так и вовсе одряхлела. Это они со своими потрепанными альбомами для фотографий и автографов, с фотоаппаратами стоят, держась друг за друга. Даже не спрашивая, я знал: Элси так и не вышла замуж, мама не вышла замуж повторно. Они были верны и принадлежали старой доброй голливудской земле, в которой их и похоронят, по ту сторону от стены студии «Парамаунт».

Я испытывал соблазн подбежать и воскликнуть: «Эй, помните меня? Я был Рэй Брэдбери, 14 лет от роду, я вырос в Рэя Брэдбери 48, 49, 50 лет от роду. Я преуспел. Я перелез через стену. Я пересек Марафон-стрит с одного тротуара до другого. На это у меня ушло 30 лет, но я в конце концов совершил запоздалое странствие на “Эм-Джи-Эм”. Отныне я не из ваших рядов. Я один из них, из тех, кого мы поджидали перед “Юнайтед артистс” в августе 1936 года. Я один из тех, за кем мы бегали под дождем в тот вечер, когда был закрытый показ фильма “Дамы” в голливудском кинотеатре “Уорнерс” летом 1934 года».

Но я ничего не воскликнул, а подошел к Элси и ее девяностолетней маме и сказал:

– Помните безумного мальчишку на роликах у ворот студии «Парамаунт» в июле 1935-го?

«Безумного мальчишки» вполне хватило. Они всегда его помнили, этого мальчишку, который чересчур громко разговаривал, слишком много грезил и не мог ни минуты стоять на месте, был влюблен в Джин Харлоу и рыдал, когда она умерла весной 1937 года, и никогда не смотрел в лицо действительности. Безумный мальчишка. Это я и есть.

– Как звали Безумного мальчишку? – спросили они.

Я уже собирался было сказать, когда у меня за спиной из своей машины вышла Джейн Пауэлл[58], и внезапно мы перенеслись на 35 лет назад – Элси, Мамаша и Безумный Рэй – мимо проплывает очередная богиня, и ты осознаешь: какой же я болван и тупица, я же забыл ручку и альбом для автографов дома!

И напоследок еще одно воспоминание. Перед студией «Парамаунт», в первый же день моего прибытия на роликах по солнцепеку, когда мне было 13 лет, на тротуаре меня дожидались трое мужчин, увлеченных разговором.

Бен Берни[59], Ирвин С. Кобб[60] и У. К. Филдз.

Я подбежал взволнованно и сунул бумагу и карандаш Филдзу. Он поставил автограф, глянул на меня, вернул бумагу и говорит:

– Держи, маленький сукин сыночек!

Эти слова до сих пор звучат в моих ушах. Я их не забыл. Даже королева Виктория не смогла бы лучшим образом возвести меня в рыцарское звание.

Элси и Мама, где бы вы ни были в этот вечер, вы помните? Вы слышали, как он меня обозвал?

В тридцать четвертом мы выехали на «бьюике» 1928 года выпуска, на нашем добром друге, которого мы, кажется, окрестили «Эффи». Мой отец поднакопил немного денег, и мы купили «плимут», думаю, в 1939 году. «Бьюик» продали за десять долларов, что нас очень огорчило. Шестнадцать лет тому назад на студии «Дисней» мы снимали фильм «Что-то страшное грядет» и воссоздали атмосферу середины XX века в Гринтауне, штат Иллинойс. Я свернул за угол, а посреди площади стоит мой «бьюик», мой старый «бьюик» 1928 года! Ну, я бросился к нему, распахнул дверцу, просунул внутрь руку и расплакался – ведь он был мне старым товарищем, мы исколесили на нем всю Аризону, потом уехали и поселились в Лос-Анджелесе. Так что этот автомобиль стал неотъемлемой частью нашей жизни. Для переезда понадобилось восемь-девять дней, потому что местами не было дорог, а только грунт и гравий. Шоссе № 66 проложили позднее, а тогдашние дороги были двухполосными, так что приходилось проявлять осмотрительность. В Оклахоме дороги были грунтовыми, и в дождь вас сносило с дороги. Поэтому по пути мы встречали множество машин в кюветах. Я был потрясен, ошеломлен, когда впервые увидел горы. Они произвели на меня неизгладимое впечатление. Когда мне было шесть, мы прожили пару недель в городе Розуэлл, штат Нью-Мексико. Это засело в моей памяти. Это было здорово.

Лет шесть-семь у отца не было постоянной работы. Когда мы попали сюда в первый раз, то прожили здесь месяц. Лишь года два назад я узнал, что мы вчетвером, мама, папа, мой брат Скип и я, жили всей семьей на 40 долларов в месяц. Конечно, в те годы на один доллар можно было купить целый куль бакалейных товаров. Молоко стоило центов шесть, коробка печенья – десять центов, томатный суп – пять центов, фунт гамбургеров – десять центов. Так что можно было очень дешево накупить много всего. Слава богу, фрукты продавали по весьма разумной цене; дюжина абрикосов стоила десять центов. Отец ходил на поиски работы. Нам не хватало денег на бензин для машины, так что за четыре недели он исходил пешком весь Лос-Анджелес. Ничего не находил. Он возвращался домой вечерами и сидел на кухне, понурив голову. Я видел, как с кончика его носа капали слезы. Он не мог проронить ни слова, ни звука. Мы собрали вещи, готовясь уезжать в Уокиган, где у нас был дом, бабушкин дом, в котором можно было хотя бы жить без арендной платы. И в самый последний момент папа нашел работу в телеграфной компании, за четырнадцать долларов в неделю.

В семнадцать лет, когда я учился в школе, я проказничал. Я ходил на собрания [научно-фантастической лиги] в кафетерии Клифтона, и Расс Ходжкинс был нам «отцом родным». Ему было тридцать, он работал в банке и всем заправлял. Форри Аккерман был душою всего этого сообщества, но кому-то нужно было всем этим руководить. И вот мы собирались раз в две недели, вечером по четвергам в кафетерии Клифтона, в Коричневом зале. Я приходил туда, брал солодовое молоко, потому что денег у меня не водилось – всего десять центов. Но в ходе серьезных разговоров о будущем нашей организации я, не в силах удержаться, отпускал реплики и дурачился. Наверняка Расс не единожды испытывал соблазн меня прибить. Особенно когда мы с Брюсом Ерке, прежде чем уйти с собрания, оставили на столе два перевернутых вверх дном стакана с лимонадом, выдернув из-под них листы бумаги. Вы когда-нибудь проделывали этот фокус? И вот когда работники ресторана пришли убирать помещение, они никак не могли убрать эти стаканы, не разлив лимонад. Из Коричневого зала нас выгнали[62].

Я состоял в группе писательницы Вирджинии Пурдью, которая сочиняла мистические произведения и написала три очень удачные мистерии. Одна называлась «Поющие часы», другая – «Он рухнул замертво». Я бывал у нее дома. Там собиралась очень хорошая компания, в том числе один преуспевающий романист. Я читал свой короткий рассказ о бессмертии. Когда я закончил, Вирджиния воскликнула:

– О, какой страшный рассказ! Я никогда не хочу возвращаться.

– Что? – сказал я. – А я хочу возвращаться.

Я любил жизнь. Я был тогда беден. У меня не было денег. Я по-прежнему продавал газеты, зарабатывая десять долларов в неделю.

Она сказала:

– Я не люблю возвращаться.

За десять лет до этого она пережила ужасную автокатастрофу, и все тело у нее было переломано. Она постоянно испытывала боли.

Я слыл несносным мальчишкой. В 1940 году на танцах в Беверли-Хиллз я встретил Боба Каммингса[63] вместе с Лорэн Дэй. Там устраивали танцы, и туда ходили девушки из Театральной гильдии Уилшира. Боб Каммингс там бывал, и мы разговорились; выяснилось, что у нас общая страсть – магия. И мы отправились на угол и провели большую часть вечера за разговорами о магии. Мне было девятнадцать, и он терпимо ко мне относился. Так что он дал мне свой телефон и сказал:

– Звони в любое время.

Ну я и звонил ему раз в неделю, и мы говорили о магии, о Блекстоуне, Терстоне и всех прочих замечательных личностях. И время от времени, когда он работал с радиотеатром «Люкс», то встречал меня в компании моих приятелей – охотников за автографами – и предлагал подбросить меня на своей машине куда нужно. И вот он выезжал по направлению к долине, а я побаивался признаться, что мне никуда не нужно. Я поехал с ним, о боже, до Театральной и сказал:

– Здесь я сойду.

Он говорит:

– Ты уверен?

А я отвечаю:

– Да, здесь у меня друг живет.

Что не соответствовало действительности… мне просто хотелось с ним прокатиться. Такая у нас была с ним дружба. Я был несносным мальчишкой.

Я продавал газеты на углу улицы, и люди подходили пообщаться со мной. Я в толк не мог взять, с какой стати они это делают. Моими покупателями были Джон Берримор[64], Эдна Мэй[65], Джеймс Данн[66], Бастер Китон[67]. Мне было 19, 20, 21. Я зарабатывал девять долларов в неделю. Приходили кандидат в конгрессмены Том Риз и ставший консулом на Маврикии Фил Манхарт. Но впоследствии, оглядываясь на это время, я сказал себе: «Минуточку, я продавец газет; что они делают на моем углу?» Наверное, одной из причин посещения моего угла было то, что со мной было весело. Хотя я такого не припомню. Когда я ходил на вечеринки (впрочем, не так уж часто, из-за своей бедности), когда я заходил в дом, меня усаживали во главе стола. А я тогда еще ни единой строчки не написал. У меня не было известности, но, должно быть, им было весело со мной.

[Я стоял на углу] Нортон-авеню и Олимпийского бульвара, в двух кварталах на восток от Креншоу, возле средней школы Лос-Анджелеса. Место было замечательное: у меня по соседству находились две закусочные, общинный центр и бензоколонка «Шелл» напротив. Я всех знал и говорил, что в один прекрасный день стану писателем, потому что, завидев меня на углу, те, кто ходил со мной в школу, интересовались:

– Рэй, что ты тут делаешь?

А я отвечал:

– Учусь на писателя.

Потому что мне не нужно было ходить на работу до четырех часов пополудни, я приходил всего на два часа, продавал вечерние газеты и зарабатывал около девяти долларов в неделю. Газеты стоили три цента, и мне перепадал один пенни. Один пенни за каждый экземпляр. Иногда мне доставались чаевые. Мне давали пять центов и говорили: «Сдачи не надо». Но знаете ли, два цента очень важны в конце недели. И я купил себе всю одежду. Когда я получил эту работу, то стал зарабатывать около десяти долларов в неделю, и за четыре недели купил себе всю одежду. За сорок долларов я полностью приоделся. За пятнадцать долларов купил вполне приличное пальто. Отдал пять долларов за пару брюк, пятьдесят центов за носки, пять долларов за обувь. Так что за сорок долларов я оделся и обулся.

Шестьдесят лет тому назад я часто приезжал в центр города, возвращаясь на большом красном трамвае в субботу или в пятницу вечером в Венис-бич, где я тогда жил. Мы проезжали мимо школы бальных танцев Майрона. Она находилась на перекрестке Фигэроа-стрит и бульвара Венис. Этот дом и сейчас там стоит. Я не знаю, что там теперь, но тридцать лет тому назад там был бальный зал. Ну и по пятницам или по субботам в полночь занятия в бальном зале заканчивались, и все мужчины в смокингах, поношенных пыльных смокингах, и женщины в куриных перьях выходили и садились на большой красный трамвай и ехали со мной в сторону побережья. Некоторые сходили у пляжа, некоторые сходили где-то еще. Некоторые женщины и мужчины сходили поодиночке, но то тут, то там они составляли пары. А к исходу вечера, может быть в первый раз в жизни, они сходили с трамвая вместе.

Я рос в беспросветной бедности. У меня ничего не было. Сегодня люди не знают, что такое бедность. Если тебе перепадал четвертак в неделю, считай, тебе повезло. Я всюду ходил пешком, гонял на роликах, но я этим не тяготился: таков был уклад жизни. Мой приятель работал в «Сентрал петролеум», и у него был недельный проездной за один доллар. Мы садились на трамвай так: он заходил в трамвай со своим проездным, бежал вперед и передавал мне проездной через окно. И я запрыгивал в трамвай. Наверняка и вагоновожатый, и кондуктор знали о наших проделках, но мы были бедны, и меня ни разу не ссадили с трамвая.

Итак, киностудия стала неотъемлемой частью моей жизни, я тратил много времени, проникая туда, после чего меня оттуда вышвыривали. Чтобы попасть на студию «Парамаунт», мы перелезали через забор со стороны кладбища. Потом шли на студию RKO и слонялись там в обеденное время, затем шли на студию «Колумбия», что на углу Гауэр-стрит и бульвара Сансет, после чего околачивались перед «Колумбией». Мы познакомились с Джорджем Мерфи[68], который снимал свои первые фильмы. Он был очень доброжелателен к нам. Потом мы шли в «Вандом» с часу до трех и глазели на больших звезд – Рошель Хадсон[69], Эдди Кантора[70] и Дугласа Фэрбенкса-младшего[71]. Там-то я и заполучил автограф Клодетт Кольбер[72], заговорив с ней по-французски. Конечно, я знал всего-то одну-единственную фразу: «Autograph, s’il vous plaît». В ответ она обрушила на меня лавину французского.

В пятницу вечером мы ходили на бокс, и Мэй Уэст ходила туда по вечерам каждую пятницу, и Кери Грант, Джонни Вайсмюллер, Лупе Велес[73], Фред Аллен, Джек Бенни. О боже! Весь Голливуд собирался на боксерские матчи. И мы с Дональдом болтались перед «Коричневым дерби». Потом в полночь мы топали целую милю до района Ларчмонт и садились на трамвай до центра, после чего добирались до перекрестка бульваров Пико и Хобарт, где я жил, в районе Сент-Эндрюс. А иногда, когда не было денег, мы шли домой пешком. Когда я ходил в нашу школу, в которой учились четыре тысячи человек, я был единственным, кто увлекался кино. Я ни разу не встречал других учеников, потому что только мы с Дональдом безумно обожали студии и кино.

Однажды, лет пятьдесят назад, Рэй Гаррихаузен[74] повез нас в Санта-Барбару. Тогда новые дороги, новые фривеи еще только начинали строить. Я думаю, новое шоссе существовало, но не новый фривей. И в летний полдень мы проездом заехали в ландшафтный зоопарк посмотреть, как дрессируют львов, тигров и т. п. И, поговорив с управляющими зоопарка, мы поняли, что новое шоссе их погубит, потому что никто не станет съезжать с дороги у зоопарка или у города. Так и случилось – фривеи разорили один город за другим. Вокруг выросли новые города, но уже с другой планировкой. Хитроумные градостроители все продумали так, чтобы фривей проходил прямо через город или чтобы фривей сужался на окраине города, превращаясь в дорогу, а потом на противоположном конце города дорога снова превращалась во фривей. Всякий раз, когда вы едете в Сан-Франциско, вы оказываетесь на шоссе № 5, затем направляетесь в Монтерей, съезжаете на проселочную дорогу и попадаете в «Гринтаун, штат Иллинойс». Перед вами городок, улица за улицей – домики, витрины магазинов, словно перенесенные из моего детства. Не могу сейчас сказать, как он называется. Что бы случилось… что, если бы я съехал с фривея и очутился на старой дороге. Опять вы меня подловили – я готов прослезиться по любому поводу, впасть в романтизм и сантименты, восклицать: «О, какая вкусная шипучка, какой отменный апельсиновый сок в этом старом добром магазинчике!» или «Как бы нам хотелось сюда переехать и отстроиться… как бы тут было здорово!».

Проблема с женщинами заключается в том, что они склонны исчезать в гуще жизни. Они погрязают в замужествах, и их не найти. Они меняют фамилию, не оставляя следов, и их не обнаружить без расследования. Когда меня приняли в труппу Лорэн Дэй, в ней играли потрясающие девушки. Я никогда не вступал с ними ни в какие взаимоотношения, но они симпатизировали мне, а я приглашал их на пристань в Венис-бич и дарил им гардении, которые обходились мне в один доллар. Еще один доллар уходил на вечернее времяпровождение. Или же я водил их в кино. У меня есть фотографии с Джеки Холидей, очень красивой девушкой. Но они пропадают. Улетучиваются. Я пытался их разыскивать. Одна из них играла в пьесе в Сан-Франциско. Я видел ее, когда мы были там с Мэгги сорок лет назад. Она играла одну из дочерей в пьесе «Я помню маму». Но это был последний раз, когда мы виделись.

* * *

Уолт Догерти. Я знаю Уолта с 1938 года. Если я не ошибаюсь, он вступил в Общество научной фантастики и читал лекции о Древнем Египте в кафетерии Клифтона. Он был летчиком и танцором. И с 1939 года он приглашал меня в ресторан Эрла Кэрролла на творческие вечера, и я пил колу, потому что в те годы я не употреблял алкоголь. У меня есть фотография с Уолтом, на которой мы пьем колу в ресторане Эрла Кэрролла. Впоследствии мы познакомились с Эрлом Кэрроллом и его подружкой, и я ходил в этот ресторан на танцевальные фестивали. Так вот, Уолт выходил танцевать со своей партнершей, и на танцплощадке становилось пусто. Настолько он был великолепен. Он танцевал в одном из фильмов Фреда Астера про военно-морской флот. Я постоянно видел его за этим занятием. Он приглашал кого-нибудь из зала, выводил ее на середину и начинал с ней танцевать, а все стояли и благоговейно глазели на них. Я ходил к нему в гости. Фотография, на которой я облокотился на автомобиль Уолта Догерти, сделана в 19… Машина стоит возле его дома, битком набитого танцевальными призами. Призами был устлан весь пол. Медалями и статуэтками были заставлены каминные полки, шкафы. Он был неподражаем. Последние восемь-девять лет он болел, но пока дела у него идут неплохо. Сколько радости он подарил мне своим талантом. Пусть это не величайший талант, но изысканный и восхитительный.

27 (двадцать седьмое) ноября

Зашел домой к Эдди, но он уже уехал в город, потом я сам поехал в город и обошел кинотеатры в поисках хорошего фильма. Сходил на «Леди-игрок» с Барбарой Стэнвик. А еще посмотрел «Странный мир» с Венди Барри и Спенсером Трейси. Смотрел мультик «Моряк Попай» («эй, пошевеливайтесь»). Вернулся и встретил Эдди у него дома. Он только что купил костюм за сорок пять долларов. Пришел Скотти, а также Игги и еще один приятель Эдди. Эдди передал мне свой трамвайный проездной, и я добрался до дому… он вышел у Бельведера. Пришел домой и побыл немного с бабушкой и Невой… видел нашу недвижимость на карте во Флориде. Сходил к Вику и дождался папу с мамой, которые только что ходили в кино (W. W. Winkie) и Dang, Luv i Vurk). Лег спать в двенадцать. (также… #X) сегодня вечером.

26 (двадцать шестое) ноября, пятница…

Зашел вечером к Эдди, но его не было дома. И я пошел к Тому, и мы проговорили с ним до полуночи… видел Керри.

Днем ходили с Невой в собачий приют и видели милых песиков, предлагаемых задешево… подумывали купить бультерьера… $3,50.

Вернулись домой по бульвару Сансет около 4:30… здорово провели время.

25 ноября!

День благодарения

Сегодня я съел роскошный ужин… Нева приготовила сладости, и мы сидели и ели с двух до четырех… пил «Токай»… о’кай… три стакана!

Вышел в город в кино, посмотрел «Алиби Айк» и «Бродвейский гондольер». А еще буйный вестерн. Пришел домой в 10:45 вечера.

24 ноября.

Футбольный карнавал РТА

Ходил на Карнавал РТА вместе с Лорэн и Джеком.

Очень понравилось… счет ничейный: 12:12 в матче между северной и южной командами. Пришел домой, потом отправился к Эду, он читал мои сценарии для «Имаджинейшн» и «Либерти»… ему понравилось. Ходил смотреть «Узника Зенды» с Колманом и «Жизнь начинается в колледже» с братьями Ритц. Пришел домой в четверть первого ночи.

23 ноября, вторник

Ходил в школу… сфотографировался для полугодового [экзамена]. Посидел с Лорри, Джеком и Джой… повеселились. Играл в футбол в спортзале.

22 ноября, понедельник

«Пик и Пэт» по радио вечером после школы… Фиббер МакГи – очень хорош… Миссис Хатавей[75] приходила ненадолго… Лег спать пораньше. Печатал на машинке.

Первое (1) января

Еще один год… еще один весело проведенный новогодний вечер. Был в городе до половины второго утра… ночи. В центре, на Бродвее… много шума, восторгов… видел «Сукиных детей» с Джо Е. Брауном и «Доктора Сократа» с Полом Муни. Родня уехала в Пасадену на парад Фестиваля роз, но я проспал до 11:30… встал и ///—::.? Пошел к Хансу Боку[76] и пробыл с ним с трех до восьми… научился играть в шахматы и посмотрел новые рисунки… приехал домой в девять часов на трамвае и лег спать после поглощения большого сэндвича с ветчиной… ням-ням.

Второе (2) января, воскресенье

На этой неделе два выходных. В день Нового года и сегодня. Вечером пошел в кино и посмотрел «Они не забудут» и «Любовь витает в воздухе» с Рональдом Рейганом… Джун Тревис. Пришел мистер Сполдинг, папин двоюродный брат, и мы разговаривали о Японии и о работе таможенника в Сан-Педро, которую он выполняет… нашел неисчерпаемый материал для статьи, которую я хотел написать и (будем надеяться) продать. Съел 5 сэндвичей с ветчиной… лег спать.

Третье (3) января, понедельник

За две недели первый день в школе… пришел в новой одежде, и мистер Джордан (учитель физиологии) громогласно о ней высказался. Сегодня начали изучать по астрономии четвертое измерение. Очень интересно, хотя временами бывает затруднительно… пришел домой из школы в 4:00 и слушал Дика Трейси, «На дне морском», Чарли Чена.

Вторник. 4 января 1938

Школа.

Пошел вечером к Эдди… он дал мне свой проездной, я поехал домой к Хансу и забрал картину, которую он оставил для меня. Эд предложил мне за нее пять долларов. Мы много разговаривали, потом я пошел домой и лег спать.

Среда. 5 января 1938

Школа. Слушал вечером Фреда Аллена… здорово. Кое-что написал.

Четверг. 6 января 1938

Школа. Пошел к Эдди… затем без него отправился в Лигу научной фантастики. Чувствовал себя не в своей тарелке от того, что мой рассказ «Дилемма Холлербохена» никому не понравился… Я и сам теперь думаю, что рассказ никудышный! Я должен восстановить свое доброе имя. Кто-то из Канзаса сказал, что рассказ «ненаучный, неинтересный, плохо написан и………»

Весь вечер спорили о нашем издании… упрощенное правописание вызывает возражения[77]. Взял домой то ли 2, то ли 4 экземпляра «ИМАДЖИНЕЙШН»[78] на продажу.

Пятница. 7 января 1938

Школа. Пошел к Эдди, и мы решили, что он возьмет на себя издание «Имаджинейшн» в марте, если лига научной фантастики не возражает.??????????

Приходил Джек Клери, и мы втроем пошли к нам домой, потом к Игги на берегу океана… его не оказалось дома… пришел домой в десять. Гммм!

Суббота

День 8 января провел в центре, в библиотеке, потом вечером пошел в кино. Смотрел «Красавицу в беде» с Греси Алленом, Фредом Астером и Джорджем Бернсом… замечательно. Был на закрытом просмотре «Таинственного дома» с Беверли Робертс, Джеком Холтом и Крегом Рейнолдсом.

ДНЕВНИК

Первое июля, пятница. 1938

Целый день печатал рассказ… постригся.

Ходил к Терри Фрисби на вечеринку… четыре пары.

Я с Лесли Айзексон. Розали Уитледж, Паула Фиоре и Вини. Я был за церемониймейстера… танцевали до двенадцати тридцати… пошли покататься… мои дядя и тетя ушли как раз перед моим приходом.

Второе июля, суббота

Пошел к Эду. На пляж – с Элмером, двумя приятелями и Эдди. Ехал на заднем сиденье под тентом… неудобно. Прикатили домой на скорости шестьдесят миль в час. Поспорили насчет того, кому вести машину. Я пошел и позвал Дейва Биби с Эдом. У меня было пятьдесят пять центов. У Эда столько же. У Дейва пятьдесят. Залили в бак галлон бензина. Затем поехали по туннелям и заблудились. Смотрели на звезды. Потрясающее приключение с тремя девушками, которые пытались поехать с нами автостопом: застудил ноги в последний момент. Поехал в центр… двенадцать часов… зашел в больницу на Джорджия-стрит… подождал немного… потом домой, спать, в половине второго.

Третье июля. Воскресенье

Пляж… Санта-Моника… Видел Эдди и Дейва. Хорошенько загорел. Ехал в дядиной машине с папой и мамой. Вечером вернулся домой… программы… постель…

Четвертое июля

Ходил в Хантингтон-парк… провел там весь день с Чарли Хорнигом[79], Морохо[80], Пого[81], Форри[82]. Потратил пятьдесят пять центов на фейерверки… взрывал банки, пальмы, Хорнига и т. п. Вернулся через Вернон на трамвае «J». Взял солодового молока в кафе Клифтона. Дома был ровно в шесть, чтобы залезть в машину и отправиться в Колизей смотреть салют… вернулся домой в двенадцать вечера… Там была Салли Рэнд… восхитительные фейерверки…

Мой Новый год наступил бурно, но безопасно. В семь вечера 31 декабря 1939 года я отправился в кинотеатр «Форум» и посмотрел пять фильмов: ЛОНДОНСКИЙ ТАУЭР, СВИДЕТЕЛЬ ИСЧЕЗАЕТ? ГДЕ ТВОЯ ПУШКА, БАБУЛЯ? ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОКТОРА «Х» и ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ. Я вышел из кино почти в три часа ночи, навстречу свежеиспеченному, с хрустящей корочкой, 1940 году. Около часу в гостях у Боба Больца мы пили какао и жевали бананы. Я улегся спать около половины четвертого. Я проснулся в одиннадцать утра, пошел на работу в два тридцать, закончил в шесть тридцать, откуда пошел в «Мидуэй» и увидел Семейку Джонсов в БЫСТРЫХ МИЛЛИОНАХ и СТЕНЛИ И ЛИВИНГСТОН. Я с трудом преодолел соблазн снова посмотреть УНЕСЕННЫХ ВЕТРОМ, но поскольку видел их уже в прошлую пятницу, то я отговорил себя от этого, убедив себя быть бережливым в угоду своей шотландской эктоплазме. Сегодня, и прошлой ночью, и все воскресенье после полудня я написал много импрессионистских, описательных текстов, подбирая к ним интересные фотографии из журнала «Коронет» и делая подписи к снимкам, иногда рифмованные, а потом аккуратно наклеивал их на небольшие, одностраничные буклеты, имеющие вполне художественный вид.

Сегодня вторник, и я только что купил запись музыки из фильма «ОБЛИК ГРЯДУЩЕГО» на двух грампластинках. Красивая музыка меня вдохновляет. Иногда она жизнерадостна, как лепет детских голосов и топот ножек. Иногда она печальна, как туман или смерть. Еще я купил две пары обуви. Одну за четыре. Одну за восемь. О боги! Деньги!

1940 год

ДНЕВНИК с 22 по 27 августа включительно.

В прошлый вторник, 22 августа 1940 года, мне исполнилось двадцать лет; родня находилась в Большом каньоне, а я совершенно забыл об этом. В Гильдии я делал записи вместе с Вейном Элгином, Падди Сигалом, Джоном Ларримером, Ион и Уолли Андерсонами, с Глэдис Андерсон. Они остались после очередного заседания и смотрели, как мы экспромтом делаем пятнадцатиминутную запись. Потом ненадолго пришел Дин Миллер, и мы с Падди серьезно говорили о том, сможет ли он и в дальнейшем оставаться в организации, что казалось сомнительным, а он жизнерадостно разглагольствовал по поводу двух моих гневных писем.

В пятницу пришел Дин Миллер.

В субботу я видел Грира Гарсона, Брайана Ахерна и Монтегю Лава с Эльзой Максвел в пьесе Ноэля Каварда в кинотеатре «Эль Капитан». В пьесе НАТЮРМОРТ я видел Фредди Бартоломью, Уну О’Коннор, Герберта Маршалла и Роз Рассел. А также Эдмунда Гвенна. Джордж Метакса и Дороти Стоун играли в другой пьесе, которая открывала постановку. У меня было место за два доллара, и впоследствии в холле я разговаривал с Джо-Анной Сейерс и ее кавалером, Бернсом и Алленом, Джеком Бенни и Мери, видел Джоан Фонтен, Генри Фонду, Берджеса Мередита и Гарольда Ллойда. Никогда не забуду, как Грир Гарсон боролся на кровати с Брайаном Ахерном, а Джон Лодер играл домушника.

В воскресенье у Мёртл я видел Брюса, худощавого, стройного Брэди и Росса Кунца, Роджера Старра, Аккермана, Морох, Вирджила и Патти. Я сделал для Пого трафарет с портрета Перри и в конце концов вечером оказался в кино вместе с Дином Миллером. Потом пошел домой с Дином.

В понедельник я закончил печатать рассказ «СЮЗАННА», подготавливая его для отправки в «Харперс базар». Сегодня вечером Дин побывал на генеральной репетиции балета, который состоится завтра вечером в «Боуле». Смотрел МОРСКОГО ЯСТРЕБА с Флорой Робсен и Клодом Рейнсом, Эрролом Флинном и Брендой Маршалл. Видел Элмера Хатчинсона впервые за последний год. Выглядит он неважнецки, охотится за деньгами, худеет, до чего же он низкорослый. Спокойной ночи. Уже два часа. Зевааааю!

Во вторник вечером пошел в «Боул» смотреть балет ЖАР-ПТИЦА. Вос-хи-ти-тельно! Просто необыкновенно. После прогулки по Бульвару с Дином до бульвара Сансет и Гауэр-стрит мы сидели и жевали гамбургеры, а по ту сторону от нас находились Лоррен Крюгер, Бадди Пеппер, Торнбулл и т. п. Я подозреваю, что Пеппер…(?) После они разошлись и… ну… может, я встречу его позже, а? Через Боба? Mais Oui![83] Сегодня вечером очень смешно выступал Димс Тейлор. Дирижировал Стравинский. Огромная толпа. Я был с Бобом, его матерью и бабушкой.

Среда

28 августа. Мы с Дином Миллером в кинотеатре «Мейнард» смотрели «Дом о семи фронтонах» и ЧЕРНУЮ ПЯТНИЦУ. ПОТОМ – ДОМОЙ.

29-го в четверг мы находились в звуковом киносъемочном павильоне студии «Интернешнл», перенеся очередное заседание Уилширской актерской гильдии на несколько недель или два месяца. Есть задумка: поставить трехактную пьесу, как только обзаведемся постоянным пристанищем.

30-го в пятницу я в «Боуле» по пропуску, разговаривал с японцами о музыке и т. д. и т. п. Гуляли по Бульвару с Бобом и Фрэнком Мартином, слушали, как Бруно Уолтер дирижирует Неоконченной симфонией Шуберта и увертюрой к симфонической поэме «Дон-Жуан».

Родня прибыла в четверг после насыщенного событиями путешествия в Аризону.

Суббота вечером в «Билтморе». Дин должен был забрать меня в семь тридцать. Мне пришлось садиться на автобус. Встретились с Дином после представления. Видел Флору Робсен в фильме ДАМЫ НА ПОКОЕ. Видел Паккарда из «Технократии» и Говарда Хольцмана, однокашника из школы. Потом поехали домой с Дином, попили солодового молока у Клифтона…

Воскресенье

Весь день 1 сентября провел у Невы. Прокатился по Уилширскому бульвару до Голливуда, купил фунт сладостей, поел хот-догов в голливудском магазине «Вестерн». Поговорил с Чарли Гендерсоном в магазине о Фреде Шроере, Рассе и обо мне. Приехал домой спать. Встретил Милли ЕК. Поел жареного цыпленка и кекса. Вечером – в кино. «Исчадия Севера» и братья Маркс в «Утином супе». Оооочень смешнооо!

6 ноября 1940 года

Я без зазрения совести забросил свой дневник! В прошлую субботу мой первый юмористический рассказ появился в киосках в журнале Роба Вагнера СКРИПТ[84]. Всем нравится.

Мы два месяца репетируем пьесу «Дураки и нарциссы»[85], и она выходит завтра вечером, в пятницу и субботу в дамском клубе Калвер-сити и в Уилширской мормонской церкви.

Забавнейшая строка: Говорит Рэй Хендрикс: «Следующий номер – самое колоссальное деяние, когда-либо совершенное в Уилширской церкви. Аудитория расколется, и ты упадешь». Рэй потрясающ.

Воспоминания: воскресенья у Тенса и Рада… курочка на ужин с Анделин… веселое времяпровождение с Рейдом и Клиффом. Фортепьянный концерт Рейда и последующая вечеринка… позировал с Лорэн для операторов Эм-Джи-Эм и журнальных фотографов.

…читал Огдена Нэша у Робинсона, Рэй занят делом… танец карликов… ЛаМарр – брат Лорэн… долгожданная встреча с Ферги… отмена… восторг по поводу моего первого принятого рассказа… просмотр ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ШУМИТЕ с Джейн Уайетт и Дональдом Вудсом в «Билтморе»… БАГДАДСКИЙ ВОР… читка нового рассказа Джека Уильямсона[86] МРАЧНЕЕ, ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ… вечеринка на Хэллоуин у ОБРАЙЕНА… танцы с Джинни… Люанна… все это за последние четыре-пять недель… и все это было так здорово… так замечательно… так восхитительно. Новые иллюстрации Бока в журналах «Планет сториз» и «Странные рассказы».

Новая квартира Невы… провел воскресенье с ней и Линдой, красили занавески… пытались подыскать место на бульваре Сансет…

26 февраля 1941 года

Столько всего может произойти за несколько недель. Мы снова репетируем. «Дураки и нарциссы». В труппе появились два новых участника – Билл Керри и Калли Галко. Галко занимается связями с общественностью в Эм-Джи-Эм; он играл дядюшку Сида на прошлой неделе в пьесе О, ПУСТЫНЯ! с превосходным тягучим выговором подвыпившего. Билл Керри пишет слова к песням, и он будет играть папу Медведя. Калли будет играть Одурманенного. Лорэн прибавила несколько хороших строк к моей роли. Особый спектакль по пригласительным, только для звезд и т. п. 14 марта в дамском клубе Калвер-сити. Лорэн и Рэй Хендрикс влюблены друг в друга. Боб Тейлор подарил Лорэн собаку, которую она назвала Октябрь, поскольку именно в октябре они с Хендриксом влюбились друг в друга… причем по уши!

Еще четыре моих рассказа и одно стихотворение приняты журналом СКРИПТ. В январе я дважды бывал у Хайнлайна[87], но в феврале ни разу. Сильно болел перед Рождеством, целую неделю провалялся в постели. Но с тех пор ни разу не простудился… тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Эрл Синглтон покончил жизнь самоубийством. Он был редактором утонченного поэтического журнала «НЕПЕНТ» из Массачусетского технологического института.

Из Сиэтла в конце декабря прибыл Генри Гассе и с тех пор находится здесь… мы совместно работали с ним над рассказом «Маятник» для Юлиуса Шварца[88], который должен был стать нашим агентом…

Подбор актеров для УЛЕТАЙ ДОМОЙ сделан в марте тучным и жизнерадостным Гарольдом Вайнбергером, которого затем студия Эм-Джи-Эм вытребовала из города для работы над фильмом… и в результате за две недели до заявленных спектаклей мы остались без режиссера… и Хью Бомон, подобно темноволосому спасителю, возник на горизонте с прекрасной Катрин Адамс и пинками вывел пьесу из депрессивного состояния, превратив ее в жизнерадостную комедию, которая собирала полный зал в театре Лас-Пальмас три вечера подряд в конце мая и получила хорошие рецензии во всех газетах.

Я отвечал за освещение постановок в ведущих голливудских и лос-анджелесских газетах… и напечатал одну заметку в колонке Гарри Крокера, другую в колонке К. фон Блона, две в «Геральде» и «Экспрессе», еще одну в «Экзаминере», «Голливуд ситизен ньюз» и полную колонку в «Роки маунтин ньюз»… с указанием имени автора.

Дорис Нолан пришла на спектакль вместе с режиссером…

Век буду помнить, как Катрин Адамс расплескивала краску по всей парковке позади мормонской церкви… и добросовестно работала.

Я помогал с реквизитом и отлично проводил время, добывая все необходимое. Падди оказал огромную помощь, и мы все вместе угрохали на постановку триста пятьдесят долларов и остались при своих.

Сейчас, год спустя, я вижу, что одна девушка вознеслась на звездную высоту… и зовут ее Лорэн Дэй.

Другая девушка, Катрин Адамс, успешно продвигается на киностудии «Юниверсал».

А еще одна, Джо-Анн Сейерс, собирается играть в «Нет, нет, Нанетт» на студии RKO.

Три миловидные девушки, три добрые подруги.

Недавний опрос известных обозревателей показывает, что Лорэн, весьма вероятно, преуспеет… и это навевает приятные воспоминания о вечерах, проведенных Фостером и мною в гостях у Лорэн в прошлом феврале… с Радом и Тенсом.

Сейчас Лорэн слишком занята… Фостер работает диктором в Сан-Франциско, а я много месяцев не видел Роберта Каммингса…

Эрик Норт – наш новый режиссер в Гильдии актеров…

Падди только что закупил новой радиотехники на 670 долларов… а я преобразую страхи Л. Рона Хаббарда в радиодраму… в прошлый четверг провели пробы и отобрали Эллу Лейбс и Элвуда в качестве возможных кандидатов…

Воскресенье, 6 июня 1941 года

Был у Аккермана… был у Генри Гассе… прогулка по парку с Генри. Вернулся и застал у себя Хорнига и Ерке…[89] поговорили о письме Аккермана Элеоноре, об уклонении преподобного Шрейера от призыва, поехали на автобусе в Гриффит-парк, встретили Рейда Нибли с Бобом Дунном, полная луна в телескопе, замысел карикатуры «Мечано в президенты – бросайте бюллетени сюда», прошагали по залитой лунным светом дорожке до Папоротниковой лощины с Ерке, Гассе и Хорнигом, горланили песенки звездам – горящие красные глазищи идут за нами по пятам в Папоротниковой лощине, любовники пугают Брэдбери своими длинными черными ступнями, раскачиваясь на веревках и качелях, Хорниг в приличном костюме, спускаемся по бульвару Лос-Фелис, потом по Западной авеню, прощаемся с Ерке в Голливуде, по Голливудскому бульвару на Хайленд-авеню, с Хайленд-авеню на бульвар Сансет, там садимся на автобус, Хорниг и я делаем пересадку на Западную авеню, ждем, холодно… дома.

Вторник 10 июня – 1941 год

Зашел к Генри, но его не оказалось дома. День, не очень насыщенный событиями. Ходил в китайский квартал. Олвера. Сеанс. Одиночество заедает. Хотелось позвонить Мадам Х. в библиотеку.

Среда 11-е

Взял грампластинки и отправился к Гранту[90]. Родня пошла на матч по борьбе. Проигрывали симфонии, мексиканскую музыку, пытался танцевать… не очень успешно… играл свои имитации. Вернулся домой весьма рано. Оставил сценарии у Гранта на читку…

Четверг 12-е

Лига научной фантастики – я и Чарли, Генри, Боб Кентфилд и Боб Хофман составили свою клику. Арт Барнс сказал: «Брэдбери – едва ли не единственный человек в этой компании». Надо же! Попрощался с Хорнигом. Ему опять светит Нью-Йорк.

Пятница 13-е

Смотрел АРИЗОНУ с Джин Артур, Биллом Холденом. И «Побег». Оба хорошие фильмы.

Суббота 14 июня – 1941 год

КРОВЬ И ПЕСОК в отменном цвете, с замечательной музыкой, с исключительным актерским составом… за которым последовало небольшое происшествие на перекрестке Хилл-стрит и Олимпийского бульвара. Машина, ехавшая впереди нас, вклинилась между машинами и врезалась в корму автомобиля на встречной полосе.

Потом – на пляж… странная картина – две фигуры в песке под машиной – много смеялись… домой вернулся поздно.

Воскресенье

15 июня 1941 года

В пять вечера у Гранта, потом – к Неве, долго разговаривали, допоздна.

Вторник 17 июня

«Я хотел обрести крылья» и «Чувство неопределенности»[91] – смотрел в одиночку.

Среда

Фред Аллен…

Четверг

ЛИГА НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ – ГАССЕБЕРИ – разрыв…[92]

Пятница 20 июня – 1941

Отправился к Неве после речи Линдберга на голливудском стадионе, выступали Катлин Норрис и Лилиан Гиш, после сенатора Кларка из Айдахо… Линдберг стоял перед тридцатитысячной толпой… В одиннадцать у Невы, проговорили до двух тридцати, потом домой…

Суббота – 21 июня – 1941

В магазине иллюзионистских принадлежностей встретил Ричарда Гимбера[93], показывающего фокусы, затем прогулялся по Бульвару, видел Джеки, прилипшую к Пэт Дэниэлс, которая раньше ходила с Элеонорой Лоусон. Фото Габи в «Экзаминере» и «Таймс»… Дозорная гора… Дважды заходил к Неве и оба раза не застал ее дома. Вернулся домой в два…

Четверг 26 июня – 1941

Лига научной фантастики

Ерке, Аккерман, Морохо, Фрихафер, Уолт и Жена едут на Denvention…[94] рыжеволосый Расс очень похож на Росса Роклина, мы с ним потом гуляли. Он живет в Сан-Бернандино, потом в Помоне, пять долларов на его имя! Потом позвонил Ки, в десять тридцать, но он занят делами, так что мы с ним не увиделись…

Пятница – 27–1941 – июнь

Санленд – Радио – Одеяла – Подушки – Звезды – Ручей – Симфония Чайковского – совпадение – до одиннадцати тридцати…

Суббота 28 июня 1941

Международный клуб – Тесс – Томми – мальчик или девочка? – Кафе «Палм-гроув», сначала с Ни, Вики и Ки – на Бульваре – жажда после кока-колы, на Бульваре, Вики – хорошенькая. Кафе «Палм-гроув». Потом в Клуб «Шез». Видел несколько узнаваемых лиц. Иду в «Глен», где пела пожилая блондинка, худощавая, как Ферн Тисдел, официант-филиппинец. В клубе «Шез» моряк пел РОЗУ ВАШИНГТОН-СКВЕРА. Появился Билл Гарген с друзьями. Потом, в два тридцать, за гамбургерами, в ресторан для автомобилистов, чили и тамале[95]. Дома у Вики в три, наконец дома лег спать в четыре.

Воскресенье 29 июня 1941

Спал допоздна – до одиннадцати, писал, потом в пять пошел к Ки. Кафе Клифтона, индейка на ужин, выехал на бульвар Сансет к Неве, ее не оказалось дома. Гм? В двенадцать уже дома, ночью дважды бегал в туалет, боже, боже.

Понедельник, последний день месяца,

30 июня 1941

Папоротниковая лощина вечером – качели, песни, карабканье на вершину, собачий лай, развлечения, репейник, колючки, перепрыгивание, цветы в волосах, ах, ах, ах, здорово, в десять тридцать дома, чуть не попали под машину по дороге.

Четверг 10 июля – 1941

Лига научной фантастики – триумфальное возвращение из Денвера – Арт Барнс, Эдмонд Гамильтон[96] и Юлиус Шварц – я продал свой первый рассказ журналу «Астаундинг» – моим агентом был Юлиус. Затем был в Баре 222 на углу Семнадцатой и Бродвея. Юлиус довез меня с Эдом до дому на машине…

Суббота 12 июля

Я пошел к Юлиусу. Там же Генри и Чарли. Принес рассказы. Побыл у него до трех тридцати. Он живет по адресу Нортон, дом № 1141. Вечером шел по Голливудскому бульвару, встретил Рейда Нибли, Боба Данна и кузину Рейда – Сибил. Поехали на пляж на машине. Дома в час тридцать.

Воскресенье 13 июля

Я пошел к Генри, вернулся к Юлиусу вместе с Генри, Хорнигом, Ерке и Кроуфордом. Пробыл там с двух до пяти. В пять в центре города – Юлиус, Кроуфорд, Хорниг и Генри, ели китайскую еду. Гамильтон угостил меня ужином на Главной улице, в ресторане Лейтона – тамале, клубничный пирог и гамбургер. Обсуждали рассказы. Гамильтон написал их аж 200 штук. Шутили про китайскую еду. Потом отправились к Уолту Догерти[97], он живет за театром Эрла Кэрролла. Большая встреча по поводу проведения конгресса здесь, в 1942 году, Хайнлайны, Ходжкинс[98], Мёртл, Клив Картмил женится, слушали грампластинки, дома в одиннадцать с Гамильтоном…

Понедельник 14 июля 1941

Юлиус подъехал на угол, спрашивал дорогу в Голливуд. Пошел к Мерриллу, грампластинки Тиббитта, Эдди Макдональд, взял стихи. Меррилл показал мне фотографии, сделанные Илэйн, включая фото одной вздорной особы, как, черт ее побери, звать? Миссис…? Меррилл рассказал Илэйн, что ходил на «Фантазию» с Джоном Д. Илэйн спросила, сколько лет Джону… Пробыл у них до 10:30…

Среда 16 июля 1941

Меррилл занят, так что на один вечер я остался дома – лег спать в одиннадцать. Мистер Окружной Прокурор – негодяй!

Четверг 17 июля!

Встреча в Коричневом зале – цветные фото Брюса и компании, сделанные Хайнлайнами. Шварц, Гамильтон, Гассе, Брюс, Элдар, Перри, я и Хорниг отправились в «Бункер» – тихое местечко. Разбил два стакана. С нами еще был большой нос и очки, как его звали? Кроуфорд. Просидели до двенадцати. Эд и Юлиус отвезли меня домой. Поздно вечером позвонил Мерриллу, но он еще работал.

Пятница 18 июля

На голливудский стадион, где Бруно Уолтер дирижирует концертом Вагнера и Дворжака. Сидел на самой верхотуре. Видел Джорджиану Де Консини… билет за 25 центов. Потом отправился к Н., но она уже легла спать, поэтому мы припарковались за домом и стали разглагольствовать о том, как смешно быть дома в двенадцать часов.

Суббота 19 июля

В девять часов пришел К. Поехали в Вествуд-вилидж, где в десять двадцать, после прогулки по поселку и ожидания в вестибюле, мы посмотрели ГНЕВ НЕБЕСНЫЙ (Бергман – Монтгомери – Сандерс) и ЖЕНСКОЕ ЛИЦО (Кроуфорд – Дуглас – Вейдт). Оба фильма хороши. Вышли в половине второго. Два гамбургера и клубничное мороженое. Домой пришел поздно.

Воскресенье

Весь день провел у Шварца – Гамильтона. Вечером Хорниг и Арт Барнс. Долгий интересный разговор до часу. Гамильтон предложил замысел ФЛЕЙТИСТА. Обсуждали все мои повествования. Поужинали. Хот-доги с чили. Сестра Гамильтона вернулась домой к часу ночи. Ну и ну!

Понедельник 28 июля – 1941

Коршак, Ерке и Гассе в храме у Эми. Коршак на сцене. Обед в кафе Клифтона.

Вторник 29 июля – 1941

Сегодня закончил работу. Провел день с Юлиусом, Эдмондом. Вечером пришел Расс. Домой приехал в двенадцать на его «Де Сото».

Среда 30 июля

ВЕЧЕРОМ УЖИН В «ЭКОНОМ-КЛАССЕ»

Перелопатил книжный магазин в Голливуде. «Зеленые особняки»[99] за 10 долларов. Эдмонд купил множество книг. Оксфордское собрание английской поэзии. Домой вернулся весьма рано. Перекусил в «Карпентерс». Бульвар Пико, Вестерн-авеню. Ужинал с Юлиусом и Эдом в кафе «Диана». Пляж Плайя Дель Рей.

Четверг 31 июля

ВЕЧЕРОМ УЖИН С ХОРНИГОМ В «ЭКОНОМ-КЛАССЕ»

В центре встречался с Брюсом у кафе Клифтона. Купил грампластинку Кармен Миранды, которая поет АЙ, АЙ-АЙ-АЙ…[100] Чарли Хорниг. Брюс, Шваб и я ели в кафе Клифтона ОЛИВ. Потом рылись в книжном магазине. Купил СЕМЕРКУ БЕГЛЕЦОВ[101] для Меррилла… Тем же вечером научно-фантастическая лига – у Брюса… запись речи Хайнлайна на Denvention.

Пятница 1 августа

ТЕТУШКА ЧАРЛИ с Джеком Бенни – умора! ДАНСИНГ с Кэрол Ландис и Цезарем Ромеро – дребедень. Юлиус, Эд и я снова на пляже Плайя Дель Рей. Домой пришел рано. После того как Эд перевернул вверх дном книжный магазин на Шестой улице, мы с Юлиусом пытаемся найти книжный магазин Холмса, но безуспешно. У Клифтона поел дрянной ветчины. Юлиус заплатил за мой билет на фильм с Джеком Бенни.

Суббота, 2 августа

Был на своем углу. Получил деньги от Эла. Он замечательный. Заходил Клифф и купил колу для Боба, Эла, Клиффа. Клифф подвез меня до центра на своем грузовике и высадил. Я пошел к Генри. Мы с Генри будем сотрудничать. Смотрел «Метрополитан» с Тиббиттом. Смотрел Мистера Крауна[102] – затруднение с дамой и Мистера Крауна, очень смешно, она назвала меня Бинг Кросби и т. д. Перекусил в «Вебстере» в районе Вестлейка с Гарольдом Тевсом. Потом сидел на Першинг-сквер, сотрудничал, домой вернулся в два…

Воскресенье 3 августа – 1941

Хорниг, Ерке, Гассе, Кроуфорд у Гамильтона – Шварца. Брэдбери вздремнул в спальне. Кто-то спрятал куртку. Порезвились с соседскими мальчишками. Поехал в Голливуд. Хот-доги величиной с английских догов у Брэдли. ЗАТЕРЯННЫЙ МИР в «Никелодеоне» с Эдмондом Хэмом… дома до десяти, лег спать пораньше…

Понедельник 4 августа 1941

Меррилл чувствует себя лучше. Пляж Плайя Дель Рей. Туман. Писал «Трубу Гавриила» и ФЛЕЙТИСТА.

Среда 6 августа 1941

Пляж Плайя Дель Рей. НЕВЕСТА НАЛОЖЕННЫМ ПЛАТЕЖОМ. Написано с Эдмондом. Вышел, чтобы посмотреть «Слишком много блондинок»… дома к десяти.

Четверг 7 августа 1941

«Багдадский вор». Кинотеатр Академии киноискусств. Клив с невестой. Потом вышел, чтобы пойти к Хайнланам. Фэрбенкс хорош, замечательный, прозрачный фильм. Вирджиния Пурдью, авторесса «Дела о печальной обезьяне», здесь с Юлиусом, Эдом и со мной. Вынудили нарисовать для них две карикатуры… на сценарии. Эльма и Руби Венц… остался до трех. Хайнлайн заставил меня есть салат-латук на ветчине с майонезом и скормил мне половину морковки… я был в своей пестрой рубашке…

Пятница 8 августа 1941

Уолт обзавелся новым записывающим оборудованием – «225». Тестирование – «Рука-паразит» и СТРАХ. Появилась Альтеда с руководителем садоводческой планеты СКОТТИ. Говорили о сексе до одиннадцати. Потом поехали домой. Альтеда и… Лоури с женой Мери. Там был Дишингтон. Элеонора хворает на кушетке. Ужин.

Суббота 9 августа 1941

Пошел к Эду, Юлиусу. Потом к Генри с Чарли Хорнигом. Поели в эконом-кафе у Вестлейк-парка. В центр на трамвае на парад в китайском квартале. Толпы и толпы людей.

…Боб Хоуп, Джон Саттон, Бонни Гренвил Купер, Лорел, Харди и т. д. Домой к часу. Трамвай набит битком. Когда я сказал, что закричу, если кондуктор велит нам продвигаться в заднюю часть вагона ЕЩЕ разок, то кондуктор ответил на это: «Браток, давай кричи!» Генри, Эд и я слоняемся. Поели в «Белой бревенчатой хижине». Конечная остановка «Юнион».

10 августа 1941, воскресенье

Встреча у «4Е»[103]. Тестирование записей на оборудовании Уолта. Сделали запись для Теда Карнелла, в которую Брэд влез со своими шуточками про пупки. Дишингтон и Брэд тестируют голоса для СТРАХА. Большое сборище. Эд и Юлиус. Потом вечером, в одиннадцать, едем к Гамильтону с Хорнигом, Гассе и Биллом Кроуфордом. Брюса там нет. Остался до часа ночи.

11 августа, понедельник

Делал трафареты для Аккермана у него дома: трафарет [Одри] Хепберн и Гручо [Маркса], и трафарет космического автостопщика. Сделал их днем…

12 августа, вторник

Пошел к Хью Бомону, чтобы встретиться с Бакли Энджелом и его женой. Бакли работает над мистической музыкальной комедией для Лорэн Дэй. Пробовался на роль МЕННИ – с усами. Там был Дейв Уолден. Дейв идет покушать на кухню. Он приехал со мной на красном автобусе. Бакли подвез меня до автобуса «Голливудский бульвар – Вайн-стрит». Дома.

13 августа, среда

Последний день на пляже с Эдом и Юлиусом – Плайя Дель Рей.

14 августа, четверг

Мы с Клиффом бродили по городу в поисках хорошего фильма. Главная улица. Сидим на Першинг-сквер, разговариваем. Дома в двенадцать тридцать. Гулял по Олимпийскому бульвару. Клифф встретил меня в кафе Клифтона во время заседания Лиги научной фантастики…

15 августа, пятница

КАБИНЕТ ДОКТОРА КАЛИГАРИ с Эд. Гамильтоном. Очень хороший фильм. Сеанс в кинотеатре «Никелодеон» на Хайленд-авеню… Потом пешком по бульвару, поел в маленьком заведении, где подают гамбургеры и солодовое молоко. Книжные магазины на Вайн-стрит закрываются. Сел на автобус на углу Вайн-стрит и улочки, на которой находится не то закусочная «Оул», не то кафе «Эконом-класс». Дома к одиннадцати…

Понедельник, 18 августа

Мамин день рождения. Мы подарили ей гладильный пресс «Глэдайрон».

Вторник, 19 августа

Получил роль Менни в пьесе Бомона. Роль большая. Сегодня вечером ходил на первую репетицию роли. Джеки там же. Позвонил Гранту и сообщил ему. Пришел домой из библиотеки и застал здесь Хью, позвонил маме, рассказал ей. В этот же вечер пошел в церковь. Джек Уильямсон вернулся в город. Поговорил с ним немного по телефону…

Среда, 20 августа

Многое узнал сегодня о первом акте – встал утром пораньше и изучал до половины пятого вечера. Эйнсворт мне помогал. Потом вечерняя репетиция…

Четверг, 21 августа

Опять репетиция. Весьма хорошо выучил свою роль. Перед репетицией провели собрание; выяснилось, что esprit de corps – слаженность труппы на удивление низкая. Билеты будут продаваться по полдоллара за штуку…

22 августа, пятница

Хорошая репетиция. Закончили постановку сценических движений в первом акте. Закончили довольно рано. Двадцать первый день рождения. Сегодня вышел мой рассказ «Маятник» с Генри Гассе в журнале «Супер сайнс сториз». Также получил наручные часы «Мальден» от родителей. Что за славный день! Пришлось ехать на трамвае до «Форума», чтобы раздобыть журнал с моим рассказом…

Суббота, 23 августа 1941

«Несговорчивый дракон», «Луна над Майами» – Нил Хорган в цветном «АНТРАКТЕ» на экране. Вышел из кино в школьном свитере…

Четверг, 28 августа 1941

Встреча научно-фантастической лиги. Джек Уильямсон довез меня до дому с Генри и Чарли. Я забрал завершенный текст «Трубы Гавриила» и привез ее домой вычитывать. Весьма недурно. Нового немного. Пошли на Першинг-сквер на пятнадцатиминутный антракт, во время которого я видел Боба Боуринга. Затем домой в одиннадцать после короткого захода к Хэнку…

Суббота…

Нева позвонила и попросила меня зайти к ней. Я захватил с собой машинку. Встретился с ней на углу Вестерн-авеню и бульвара Сансет. Взял пижаму. Встретился там с Хэшем. Прикупил фруктов и колы с шоколадным печеньем. Затем отправился к ней домой. Симфония. «Преображение». Говорили допоздна. Читали книги – БЕРЛИНСКИЙ ДНЕВНИК Ширера.

9 сентября 1941, вторник

Пошел на репетицию в надежде, что ее отменят. Ее отменили. Хьюго получил роль в «Человеке, который пришел на обед». Теперь пьеса отменяется на неопределенный срок. Но ни меня, ни Келли не предупредили, так что мы просидели перед церковью и прождали до девяти. Потом позвонили маме Джеки и наконец – Кети. Потом пошли вместе на Голливудский бульвар. И домой пришел поздно, после того как проводил Нэнси.

10 сентября, среда

Напечатал рассказ и отослал Юлиусу – «Флейтист». Пошел за билетами в цирк, но пришел с опозданием, билетная касса была заперта до утра. Пришлось идти на поиски хороших фильмов. Наконец встретил Альтеду О’Брайен и пошел смотреть Ронни Колмана в фильме МОЯ ЖИЗНЬ С КАРОЛИНОЙ, который удержался на плаву лишь благодаря жизнеутверждающему обаянию Колмана. Еще смотрел смешной фильм категории «В» – «Чарли, Гарри, Чарли» с неугомонным Леоном Эрролом…

11 сентября, четверг

Научно-фантастическая лига… Купил билеты в цирк… много махинаций с бесплатными билетами и обменом. Поехал в лигу пораньше. Билетер говорил лягушачьим голосом. Дейв Элдар принес пластмассовую статуэтку венерианца – зелененькую, маленькую, миленькую – за $2,60. Генри, Брюс, Джек, Чарли и я потом идем к Дейву Майеру на встречу с приятелем Брюса, который похож на Шроера, он был подвыпивший. Ушли довольно рано. Джек довез меня до дому.

Пятница, 12 сентября

Ходил смотреть «Вот идет мистер Джордан»… очень смешно, с Глисоном, Монтгомери, Ритой Джонсон, Эвелин Кис…

Вечером пошел смотреть ДЕВУШКУ В НОВОСТЯХ, плохой фильм с участием Маргарет Локвуд и проч.

Суббота

Снова на работу. Я брал отгул в четверг и пятницу. Вечером у Уолта. Записи Вирджинии и Робинсона. Запись «МУЗЫКАЛЬНЫХ НОТ» и песни ИСТ-САЙД, ВЕСТ-САЙД СВИНГ. Джинни поехала покататься с Робом. Дома.

Суббота, 4 октября

Джеки Холидей – «Кровь и песок» – поздно вечером провожал ее домой. Гамбургеры в НАШЕМ магазинчике. Она симпатяшка. Фотографировались в боулинге, три ужасные фотки. Преподнес ей гардении.

Воскресенье, 5 октября

Пошел к Генри играть в мини-гольф с ним, Эмилем и Фрэнсис. Потом поел в центре, в кафе Клифтона. Затем вернулся сыграть третью партию в гольф.

Вторник, 7 октября

ДАНТЕ! «Билтмор»! Волшебник! Затем пошел на конечную станцию подземки, чтобы сфотографироваться. Неудачно.

Среда, 8 октября

Родители дома в шесть вечера. Я был в библиотеке. Сегодня я написал ОКТЯБРЬ… мой лучший свободный стих на сегодняшний день… Отослал его в GMB.

Рэй Брэдбери и Марлен Дитрих, 1935 г.

Рэй Брэдбери и Ида Люпино

Четверг, 9 октября

Каттнер[104] и Катрин Люсиль Мур…[105] лига научной фантастики… вернулись из Нью-Йорка. Вилли Лей[106] с Хайнлайнами. Брюс напился у Уолта в магазине фотоаппаратов, упал. Отвез его на конечную. Отвратительно.

Пятница, 9 октября

ЛИСИЧКИ сегодня в десять вечера, очень поздний сеанс. ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ фильм!! RKO ХИЛЛ-СТРИТ. Герберт Маршалл, Бетт Девис, Ричард Карлсон, Тереза Райт, Патриция Коллиндж, Чарльз Дингл.

Суббота, 10 октября

У Догерти. Записи ОКТЯБРЯ и поэзии с Клер Де Лун и Паванн для фона, которые я отослал почтой в GMB. Встретил Френсис и не-помню-имя Хэма. Хэм – это фамилия. Она похожа на Джоан Беннетт.

Воскресенье, 11 октября 1941

ФАНТАЗИЯ В ЧЕТВЕРТЫЙ РАЗ. Гольф с Кроуфордом, Гассе и Фрихафером в Северном районе города. На Бродвее. Гольф братьев Гиттельсон. Джекил и Хайд.

Нейви фьюз (блюз). ДЖЕКИЛ-ХАЙД в исполнении Марча лучше, чем у Треси!

Понедельник, 12 октября 1941

Работа.

Вторник, 13 октября 1941

Библиотека. Петроний Арбитр. Пособие Розанова по психиатрии. Потом поехал к Биллу Кроуфорду поработать на машинке и написать письмо.

Прибытие Генри в десять. Потом – домой.

Среда, 14 октября 1941

Рукопись отослана в СКРИПТ. МУЗЫКАЛЬНЫЕ НОТЫ или «Статус-кво современного флейтиста»…

Четверг, 15 октября 1941

Лига научной фантастики. Споры по поводу почетных членов. Потом гамбургеры в «Белой бревенчатой хижине» с Хофманом, Фрихафером, Кроуфордом, Генри, Ганом и Элдаром. Они играли в гольф. Я пошел домой. Библиотека – Хевлок-хиллз.

Пятница, 16 октября

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПРИШЕЛ НА ОБЕД. Сегодня работы нет. Я с Невой. Она попала в автомобильную аварию. Ущерб на десять долларов. Элеонора Лоусон играет в пьесе. Слишком много волос. Слишком много грима. Хью Бомон – восхитителен! Лэйрд Крегар – бесподобен!

Суббота, 17 октября

После долгого дня, проведенного в кино, в библиотеке и т. п. Что за нескончаемый денек выдался. Фильм «Энергия» с Робинсоном, Рафтом и Дитрих!

I. Зверь

Мы видим: на глазах Красавицы

Огромный обезьяночеловек

Срывается и гибнет, не успев

Удариться о мостовую.

Откуда знать ему, что мы

Встречаем падение его слезами.

С тех пор как мы увидели его

Погибель, прошло немало лет.

В благоговейном ужасе

Мы звали его Конг.

Души не чая в нем, мы

Окрестили его милым Зверем.

А легендарную Красавицу

Мы нарекли его возлюбленной.

Его вина – безумная любовь,

Но выиграл время он —

Продлились наши грезы,

Чтоб в небе бушевать,

Обрушивать на землю

Горящие воздушные суда.

Нам хочется такими быть,

Как он или она,

Любовником, возлюбленной,

Над городом, в разлуке.

А вслед за тем, раз нужно,

Мы низвергаемся,

С простреленною тайной в сердце.

И грохот его тулова летел, падение опережая.

О, как он небо в клочья рвал и ранил души

И умы благовоспитанных детей

Во тьме, благоухающей сластями.

И все равно, мы падаем с ним за компанию,

С обезьяночеловеком, любовью

                             ослепленным

[И с мальчуганами, что разделяют его

                             участь].

Прочь от нее – свидетеля его падения.

Мы заново переживаем нашу

Любовь и смерть

В искрящемся мерцании кинопленки,

Что возвращает нас туда, где затаились

                             ящеры

И Конг по-прежнему вздымается на острове

                             своем,

Красавица его одаривает своей нетронутой

                              Судьбой.

Твердыни рухнули и Зверь стоит в воротах,

Колотит, громыхая, кулаками в грудь

И ревом возвещает о своей любви.

Вот тут бы фильм остановить!

Убрать последнюю катушку!

И я смотрел бы на него,

Застывшего на месте,

Владыку острова и мира,

И господина моего,

И потрошителя аэропланов,

Швыряющего оземь летчиков.

Я не увижу снова низвержение

                             зверя-исполина.

Благодарение Богу за фильмы,

Воскрешение которых, под стрекот кинопроектора,

Взывает к жизни свет: катушка первая. И Конг.

Смотрите же!.. Пришествие. Второе.

II. Тигр[108]

Или у подножия лестницы мы освещаем

                             сцену

И смотрим вверх на Норму Десмонд,

Всю в грезах и алмазах,

Что горят, переливаясь как софиты на балу,

Облаченную в безумие, как в мантию,

Сидящую на ней безукоризненно,

В безумных грехах, которые захватывают

звезды и снова зажигают.

Мы шепчем… Мы взываем: «Готовься…

                             Норма…»

Мы бормочем: «к съемке крупным планом…»

Договариваем мы.

И Норма, утопающая в прошлом,

                             расслышала призыв

Сойти с ума, но лишь на время, с умыслом.

Ее улыбка искривилась, затем застыла.

Взгляд ее блуждает,

Но быстро заостряется, находит:

Тот, кто снизу ее звал, – ее возлюбленный

                             пропавший,

Любовью запоздалой ослепленный, взывает

                             к ней:

«Приступим. Начинаем. Играй.

И возвращайся к жизни».

И Норма в обличье Нормы, в лабиринте

                             Нормы встает уверенно

И, восставая, вспоминает роль, в движенье

                             приходя,

Спускаясь по ступеням.

А репортеры, онемев, играют свиту.

Она ж последняя, погрязшая в любви,

                             царица.

У всех тут слезы в три ручья. Она берет их,

Обвивая вкруг шеи, как законный дар,

Спускается по лестнице под грянувшие

                             звуки музыки.

Она туманит, украшает кадр.

Она переполняет собой пространство.

Ею напоены душа и сердце.

Уснули свет и время.

Начертано: КОНЕЦ,

И титры мы прочесть не в силах —

Во тьме финальной сцены мы тронулись рассудком.

Джон Хьюстон (слева) и Рэй Брэдбери обсуждают сценарий «Моби Дика». Дублин. Ирландия

Черт бы тебя побрал, Сэм! Отвяжись ты от меня, наконец!

Сколько лет прошло, но каждый раз я вспоминаю тебя со смешанным чувством нежности, гнева, досады и пронзительной печали. Конечно, услышав такое, ты бы рассмеялся, недоумевая, какого черта я проявляю такое внимание к твоей персоне. Во всяком случае, мне так всегда казалось.

Когда я думаю о тебе, то на ум приходят цветы, посланные мне тобою со словами любви на каком-то этапе нашей дружбы. Я тогда поймал себя на том, что ведь еще ни разу мужчина не дарил мне цветов, и весьма немаловажным было то обстоятельство, что их преподнес именно ты.

А когда впоследствии нашей дружбе пришел конец, или тебе так померещилось, ты прислал мне маленький кактус с банкой вазелина и сопроводительной запиской: «Разрежь этот кактус на три части. Одну тебе. Одну Чартоффу. Одну Винклеру»[110].

Примерно в это же время ты меня обозвал «перебежчиком». А я написал тебе в ответ, что ничего подобного, это ты перебежал от нас, причем давно.

Но лучше всего я помню молодого студента, который возник на пороге моей квартирки-коробочки за 30 долларов в месяц в Венис-бич, штат Калифорния, однажды прекрасным летним днем в 1949 году. Студент хотел снять любительский фильм по мотивам одного из моих рассказов для своего курса по кинематографии в университете Южной Калифорнии. Я согласился. И студент ушел.

Двадцать лет спустя я встретил тебя впервые за обедом, Сэм, и ты сел, посмотрел на меня и спросил:

– Вы помните меня?

Я сморгнул.

– Перед вашей дверью. Венис-бич, 1949.

– Боже мой! – воскликнул я. – Пекинпа. Вот откуда я вас знаю. Так вы и есть тот самый Пекинпа?

Достаточно ли фильмов ты снял?

Я не знаю. Надеюсь, да. Не мне судить. Может, мне хотелось большего. Может, мне хотелось стать причастным к этому большему. Может быть… Да, черт возьми, конечно, хотелось! Я зол на тебя, потому что теперь этому уже никогда не бывать. Нам было суждено вступить в некий зыбкий брачный союз, и предполагалось, что от этого союза должны народиться дети. Разве, в конце концов, не в этом смысл любви? Но в какой-то момент ты окончательно разуверился во мне, когда я признался тебе в любви. Может, ты слишком часто выслушивал такие признания от негодяев, лжецов и профессиональных аферистов с непринужденными улыбочками и акульими глотками? Может, ты никогда не верил этому, кто бы это тебе ни говорил. Может, ты никогда не любил Сэма Пекинпа так, как ему следовало любить себя, так, как мы все должны любить себя, с уважением и скромным своекорыстием, без цинизма, не связанного с нашей душой, во всяком случае. Бог свидетель, я старался, чтобы ты увидел себя моими глазами, таким, каким другие люди отказывались тебя видеть. Но ничего не получилось, а если получалось, то за ночь ты все забывал. Вот тебе и алкоголь – вечный растворитель, моющее средство, начисто стирающее память, вместо того чтобы освежать ее и обеспечивать безупречность содержащихся в ней файлов. Сэм, ты запамятовал. Вот в чем заключается великая истина. Ты просто позабыл. Вот в чем твоя беда. А я все помню. Я помню тебя. Я помню нашу дружбу. Ее никто у меня не отнимет.