В те дни взошел Он на гору помолиться и пробыл всю ночь в молитве к Богу. Когда же настал день, призвал учеников Своих и избрал из них двенадцать, которых и наименовал Апостолами: Симона, которого и назвал Петром, и Андрея, брата его, Иакова и Иоанна, Филиппа и Варфоломея, Матфея и Фому, Иакова Алфеева и Симона, прозываемого Зилотом, Иуду Иаковлева и Иуду Искариота, который потом сделался предателем (Лк. 6: 12–16).

Итак, до предательства Иуда три года пробыл рядом со Христом.

Попробуем представить себе, каким он был — один из Двенадцати, избранный после той ночной молитвы.

Традиция нам рисует образ, близкий к карикатуре, а не к портрету. Лицемер и лжец, не верящий в Христа и Его Богосыновство, сребролюбец и карьерист, жадный до власти и денег, вор, крадущий деньги у своих, саботажник, желающий разрушить дело Христа с самого начала, дерзкий, бесцеремонный и наглый. Что в конечном итоге и привело его к предательству. Прямо-таки неудивительный итог.

«Человек алчный и корыстолюбивый, он присоединился к ученикам Господа, вероятно, в надежде на славу и богатство в будущем земном царстве Мессии. Мы знаем, что этой иллюзии не чужды были и другие ученики Спасителя, но в них она смягчалась и облагораживалась неподдельною любовью к своему Равви. У Иуды же, по-видимому, был один корыстолюбивый расчет» ^[3].

А как же!

«Итак, алчность руководила этим человеком. Корыстолюбие залепило перед ним все перспективы духовного счастья, и, находясь около самого источника всякого духовного блага и радости, он не видел в Учителе ничего, кроме цены осужденного раба. Любовь к деньгам, к наживе довела его до преступления, величайшего в мире. Алчность родила это преступление. Алчность, быть может, самая низкая страсть в списке людских пороков и в то же время самая могущественная по своему влиянию на жизнь мира» ^[4].

«О внешних благах царства Мессии помышляли и другие Апостолы, но именно сребролюбие оземлило Иуду, сделало его грубым материалистом, безусловно глухим к возвышенному учению Христа» ^[5].

Сборище всех мыслимых и немыслимых недостатков, вплоть до телесных: святитель Николай Сербский считает его безобразным даже с виду.

«Христос никогда не сделал ни одного замечания по поводу тела человека. Он не сказал Закхею: „Как ты мал!“ Не сказал Иуде: „Как ты безобразен!“» ^[6].

Дав одному из Двенадцати такую характеристику, с которой не в каждый притон пустят, толкователи невольно задумались: зачем же Спасителю потребовалась такая темная личность? Смирение тренировать Ему не требовалось, в memento mori ^[7] Он не нуждался. Оттенять достоинства остальных апостолов, что ли? Чему такой человек мог учить, когда его посылали на проповедь, как обращал ко Христу, если все в нем Христа отрицало? В наше время сказали бы, конечно, что черный пиар тоже пиар… но не Христу же им пользоваться!

В объяснениях толкователи упорно придерживаются раз и навсегда принятого мнения, отчего несуразица громоздится на несуразицу, доходя почти до прямого богохульства. Типичная ошибка, когда решение подгоняется под заранее известный ответ: в логике она носит именование «предвосхищение основания», petitio principii.

«Гораздо интереснее и важнее вопрос, почему Спаситель допустил в круг Своих ближайших учеников такого человека, каким был Иуда. Отвечая на этот вопрос, Амвросий говорит, что „Спаситель избирает и Иуду не вследствие неблагоразумия, но вследствие предусмотрительности, т. е. от него Христос хотел быть преданным, чтобы и ты, если тебя оставит друг, если будешь им предан, о своей ошибке и о тщете твоего расположения к нему судил умеренно“. Некоторые из позднейших экзегетов предлагали другие объяснения. Как в раю был змей или как в ковчеге Ноя был Хам, так и в среде учеников Спасителя мог быть Иуда» ^[8].

Такая вот игра на контрастах. И еще, оказывается, Христос не только заранее знал Своего предателя (это да, это Евангелие), но и предусмотрительно выбрал такого, чтобы не очень жалко было, когда погибнет.

Понятно, что отвращение к предательству законным образом превратилось в отвращение и ненависть к предателю. Тень совершенного преступления полностью покрыла его, не оставив ничего незамаранного. Как красота в глазах любящего, так и уродство в глазах ненавидящего: поэтому все эти эпитеты логичны, понятны, объяснимы… и очень далеки от истины.

Если верить евангельскому тексту — а ориентируемся мы, естественно, в первую очередь на него, — Христос обладает удивительной особенностью привлекать к Себе людей. За Ним ходят толпы, Его слушают представители самых разных кругов, и никому не удается остаться равнодушным перед молодым Равви. Его обожают, Его ненавидят. Ему стоит сказать лишь слово, чтобы мытарь бросил на землю собранные подати и пошел за Ним, а рыбаки оставили ради Него свои сети. В Его речах, которыми заслушиваются тысячи, — непонятная, немыслимая сила. Харизма, как сказали бы сейчас, у Него потрясающая.

И такой Человек, насквозь всех видящий ^[9], не может найти подход к одному из Своих ближайших учеников? Не знает, как и чем привлечь его к Себе, как достучаться до его души и сердца, чтоб там возникло хоть какое-то чувство, кроме сребролюбия? Будучи с ним рядом изо дня в день, из вечера в вечер, не только проповедуя при нем, но и ведя с ним живые дружеские беседы, деля хлеб, все радости и все невзгоды, так и не подобрал за три года ключ к его сердцу?

Кроме того, выбирая апостолов, Он выбирал себе не свиту, не прислугу и даже не просто учеников, которых можно гонять в хвост и в гриву, при этом в грош не ставя. Двенадцать — это самые близкие Ему, друзья в самом глубоком смысле этого слова. Первые люди на земле, перешедшие от рабства Богу к дружбе с Ним. Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего (Ин. 15: 15).

И Он трепетно относится к этой дружбе, очень нужной Ему по человечеству. Он вверяется апостолам, рассказывает то, что не рассказывает больше никому. Дружба с ними — в каком-то смысле отдушина для Него. Поэтому Он с ними возится, терпеливо отвечает на самые наивные вопросы и непродуманные предложения, вроде идеи спалить деревню за непочтительный прием (см.: Лк. 9: 54), прощает прекословие. Они по большей части не видят от Него ничего, кроме ласки. Он рассчитывает на них, полагается, любит их и ждет в ответ искренней любви. Ему откровенно нужна будет их поддержка в Гефсимании, в самую страшную ночь Его земной жизни.

Неужели же, выбирая Себе после ночной молитвы самых родных, самых доверенных людей, Он промахнулся, призвав того, с кем за три почти неразлучных года не стал близок ни на йоту? Вечное бельмо в глазу, напоминание о том, чем и как все закончится?

А зачем Ему Самому Себе так портить жизнь?

Тем более что такой спутник не мог не влиять в дурном смысле на других апостолов, о чем и пишут толкователи — что логично с одной стороны, но совершенно необъяснимо с другой:

«[остальные апостолы могли увлечься] примером Иуды, который по дерзости и наглости своего характера […] мог увлекать своими мнениями прочих…» ^[10].

Днями напролет Он, значит, учит апостолов всему хорошему, а потом глядит сквозь пальцы, как один из них сводит на нет Его старания? А зачем Христу этот сизифов труд? Он же не Пенелопа, чтобы днем ткать покрывало, а ночами его распускать.

Стремление толкователей очернить Иуду и с самого начала противопоставить его одиннадцати ученикам доводит до обидного: остальные апостолы начинают играть при нем роль… массовки.

«Почему Господь не взял всех, а только троих учеников на Фавор? Потому, что Иуда не был достоин видеть Божественную славу Учителя, Которого он собирался предать, но Господь не хотел оставить его под горой, чтобы тот не мог этим оправдать своего предательства» ^[11].

Это что же получается: восемь человек лишены лицезрения Нетварного Света и вместо того сторожат и развлекают Искариота, чтобы тот не заскучал и не «оправдал этим свое предательство»? А отчего бы Христу попросту не выгнать его за такие замыслы?

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных и не сидит в собрании развратителей (Пс. 1: 1) — гласит первая же строка первого псалма. Так для какой нужды Спасителю призывать развратителя и грешника в компанию верных? Чем преодолевать последствия такого общения с нечестивым, не проще ли было его не брать?

Я уж не говорю о том, как такое представление характеризует самого Иуду. Провести три года бок о бок с Учителем и не создать с Ним никакой душевной связи, а ограничиться лишь меркантильным расчетом — для этого нужно быть или эмоционально тупым, как пивная пробка, или социопатом в медицинском смысле этого слова ^[12]: человеком с крайне ограниченными способностями формировать привязанность. Это, конечно, не лечится, но это и не судится.

Бесспорно, традиционная версия: «Продал Христа за тридцать сребреников, вот вступило в голову, пошел и продал», как нельзя лучше укладывается в этот образ. Очень характерный для социопата подход: вчера Учитель, а сегодня — товар для торга, который можно выгодно сбагрить. Однако надо все-таки отдавать себе отчет, что этот образ за гранью психической нормы, это уже болезнь. Если все дело было в душевном недуге, ничто не мешало Спасителю попросту исцелить Своего ученика и не допустить трагедии.

Боюсь, дело обстояло несколько сложнее.

Если смотреть шире, если читать не только евангельский, но и ветхозаветный текст, то стандартный шаблон рушится с треском. Ничего не могу сказать по поводу внешности Искариота, хотя почему-то сдается мне, внешность там была самая типичная для уроженца юга. Но когда мы откроем ветхозаветные пророчества о Христе и Его предателе, то прочитаем там совсем о других отношениях, в которых нет ничего от социопатии и ничего от расчета. На эти пророчества ссылается Сам Христос, поэтому и мы можем довериться им.

…ибо не враг поносит меня, — это я перенес бы; не ненавистник мой величается надо мною, — от него я укрылся бы; но ты, который был для меня то же, что я, друг мой и близкий мой, с которым мы разделяли искренние беседы и ходили вместе в дом Божий (Пс. 54: 13–15).

Даже человек мирный со мною, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту (Пс. 40: 10).

«Друг мой, близкий мой, то же, что и я, наперсник мой в сокровенных тайнах и попутчик в дом Божий, человек, на которого я полагался…» Короче говоря, человек предельно близкий душевно и духовно.

И это — лжец? Лицемер? Беспринципный карьерист? Социопат, помешанный на деньгах?

Христос доверял вору?

А какие еще оксюмороны вы знаете?

В том-то и беда, что Иуда не просто апостол и ученик. Он Ему близкий и родной друг. И это делает всю историю предательства куда трагичнее, куда тяжелее, чем если бы Иуда вправду был привычной нам карикатурой. От такого — чего еще ждать?

А вот от близкого, искреннего друга, которому вверяешь всего себя, перенести такой удар намного тяжелее. Недаром в словах 54-го псалма звучит живое, искреннее человеческое горе: «Ну ты, как ты-то мог так поступить со мной?!»

Из Ветхого Завета о Мессии мы знаем:

— Дева забеременеет и родит Сына,

— Его предаст друг,

— Он будет убит.

И про предательство, и про судьбу предателя Ветхий Завет повторяет столько раз и так разнообразно (псалмы 40, 54, 68, 108), что становится очевидно: это предельно важно! Это не проходной мотив и не случайность. Очень важно, что воплотившегося Бога передаст в смерть один из Его близких. Как Дева, принимая волю Божью, родит Сына в жизнь, так один из близких Господа, приняв волю сатаны, своими руками предаст Его в смерть, какой бы странной и дерзкой ни казалась эта параллель между Иудой и Богородицей.

Невозможность, невыносимость предательства Иуды в том и заключается, что это творит близкий для Христа, доверенный друг, на которого Он полагался все эти годы, родной, любимый человек. Сатана соблазняет на грех не чужака, а своего, потому что вешать предательство на чужого бессмысленно — в том и суть, что отречься от Христа и отдать Его на смерть должен свой. Тот, от кого Христос не закрывается, которому доверяет, как Себе. И сатане совратить такого куда слаще.

И Христу от этого куда больнее. Разрыв проходит по живому и ранит Христа: псалмы твердят о том, что Ему больно. 54-й псалом — просто кровавые слезы. Да, Иисус знает о таком повороте заранее, да, Он предупреждает об этом учеников задолго до того, как у Иуды появляется сама мысль о предательстве; но три года Христос ему доверяет, считает его близким человеком, достойным и искренних личных бесед, и общественных денег. Любит его.

В общем, вопреки сложившимся представлениям, до поры до времени это вполне достойный человек. Умный — раз Христос ведет с ним искренние беседы. Сдержанный, внимательный, заслуживающий откровенности — раз Спаситель открывает ему сокровенные тайны. Надежный, верный и ответственный, раз Иисус доверяет ему и полагается на него, в том числе в денежных вопросах. Умеющий любить и любящий — потому что только такой человек может стать близким другом Христу.

И вот тут действительно хочется потрясенно спросить Иуду: да как же могло случиться, что ты стал предателем? От лжеца, социопата, сребролюбца и лицемера сложно было ожидать иного — но не от тебя же!

Как тебя угораздило?

И все же в Евангелии есть недвусмысленное свидетельство того, что он был вор и доверием Христа был облечен зря. Так что же, ошиблись пророчества, ошибся Христос или ошибаюсь я?

И сама загадка, и ключ к ней лежат в рассказе Иоанна о помазании Христа миром за несколько дней до распятия. Но этим ключом надо еще открыть правильный замок, потому что его вечно суют не туда, и получается не отпертая, а взломанная дверь. Да еще и не та.

Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира. Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор. Он имел [при себе денежный] ящик и носил, что туда опускали (Ин. 12: 3–6).

Обычно эту историю и вывод из нее понимают «в лоб»: Иуда вознегодовал, потому что деньги прошли мимо кассы, а следовательно — мимо его собственного кармана. «Лучше бы ты продала это миро и отдала деньги мне, а я бы уж нашел, как ими распорядиться», — словно говорит Иуда, а Иоанн как бы расшифровывает окончательно: Искариот не заботился о нищих, а деньги предпочитал присваивать. В греческом тексте на месте слова «носил» стоит куда более выразительное «таскал» ^[13]: он таскал из ящика то, что туда опускали. Вор и есть вор, и это сразу резкое снижение образа: человеком, который ворует у своих, можно лишь гнушаться.

Но если не побрезговать и вчитаться в эту историю чуть внимательнее, то и возражение Иуды, и пояснение Иоанна царапают, словно гвоздь, торчащий из текста. Особенно пояснение Иоанна. С него и начнем.

Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор. Он имел [при себе денежный] ящик и носил, что туда опускали.

Итак, Иуда о нищих не заботился. Иуда брал для себя деньги из казны. Его возмущение при помазании Христа миром — и лицемерие, и негодование об упущенной выгоде. Казалось бы, все ясно.

Но чуть ниже, рассказывая о Тайной Вечере и об уходе Иуды, Иоанн пишет:

А как у Иуды был ящик, то некоторые думали, что Иисус говорит ему: купи, что нам нужно к празднику, или чтобы дал что-нибудь нищим (Ин. 13: 29).

И получается, что вор до самого последнего момента был казначеем общины, и в том числе по слову Христа оделял деньгами нищих. Но как это могло быть, учитывая всеведение Христа, о котором пишет все тот же Иоанн?

И это о чужих людях. А уж о Своих-то учениках Он и подавно знал все досконально. Не могло же такого быть, чтобы Его апостол, казначей, за Его спиной и неведомо для Него воровал из общей казны деньги?

Что же, Дух Святой зачем-то открыл Иоанну то, о чем предпочитал молчать Сам Христос? Но Дух Святой чужие грехи не открывает, Господь никого не выставляет на позор и на людское судилище. «Благий Бог терпит нас с любовью и никого не выставляет на позор, хотя и знает, как сердцеведец, наше греховное состояние» ^[14].

Господь не будет вытаскивать на белый свет наши тайные грехи, чтобы швырнуть их на немилостивый людской суд. Он, скорее, наоборот, прикроет нас, желая быть нашим единственным Судьей. Об отношении Христа к людскому суду мы знаем из истории о чуть не побитой камнями блуднице (см.: Ин. 8: 3–11).

Одно дело — рассказать про предательство, потому что про него и так все знают. Другое — выставить на всеобщее обозрение еще один грех, до того сокрытый — и Христом, между прочим, вслух ни единожды не проговоренный. Тем более что тему любви к деньгам Иоанн потом вообще никак не обыгрывает. Можно было бы понять рассказ о воровстве у евангелистов-синоптиков, которые перекинули бы смысловой «мостик» между крадеными деньгами и полученными сребрениками, но Иоанн, в отличие от Матфея, Марка и Луки, предпочитает о тридцати сребрениках молчать.

Поэтому все-таки маловероятным мне кажется, что Святой Дух открыл Иоанну новые, прежде скрытые грехи Искариота.

Или, быть может, все всё знали? Знали апостолы, знал и Сам Иисус, как Иуда обходится с деньгами, о его жестокосердии к бедным… Знал? И никак не препятствовал этому? До самого конца терпел рядом с Собой вора, и не просто терпел, но не мешал ему воровать? Но зачем? Почему? Ведь это называется вводить во грех и потакать греху.

То уже поразительно, что Спаситель, отбиравший Себе ближайших Двенадцать, ночь в молитве проведший перед этим, зачем-то призвал нераскаянного вора. Но, в конце концов, если Иуда действительно воровал деньги из казны, можно было попросту с ним распрощаться. Что такой человек мог проповедовать? Мало, что ли, в Галилее честных людей — взял бы Иисус на его место одного из семидесяти, да того же Матфия, которому и так суждено было заменить Иуду.

Хорошо, Христос сострадателен и милосерд, а Иуда, будучи уличен, искренне раскаялся и просил прощения. Пусть не выгнать, но хотя бы предупредить: мол, еще раз — и вылетишь из апостолов, ахнуть не успеешь! Он там точно не единственный умел деньги считать, на крайний случай еще бывший мытарь Матфей есть, ему можно казну передать, он привычный.

Нет. Иуда до самого конца вор. И казначей до самого ухода с Тайной Вечери. Удивительное сочетание. Абсолютно невозможное.

Традиционное толкование ясности в этот вопрос не привносит.

«Но почему же Иисус Христос, зная, что Иуда вор, позволил ему быть хранителем денежного ящика? Конечно, ради этой слабости Иуды, чтобы он, удовлетворяя таким образом своему сребролюбию, не продал из-за этой своей страсти Учителя» ^[15].

То есть Христос пытался удержать ученика от предательства, попустительствуя воровству. А что еще ему можно было разрешить, лишь бы не допустить измены: убийство? прелюбодеяние? лжесвидетельство?

Схожую мысль высказывает святитель Иоанн Златоуст:

«…это для того, чтобы отнять (у Иуды) всякое извинение. В самом деле, он не мог сказать, что сделал это (предал Иисуса) по любви к деньгам, так как находил достаточное удовлетворение своей страсти в ковчежце; нет, это он сделал по великому нечестию, которое Христос хотел обуздать, оказывая ему снисхождение. Поэтому Он и не обличал его в краже, хотя и знал об этом, чтобы тем обуздать его злое пожелание и отнять у него всякое оправдание» ^[16].

Логика святителя ясна: не обличая малый грех, Христос хотел уберечь Иуду от большего. Но как можно обуздать нечестие, «оказывая снисхождение» греху, от которого человек не отстает? Разве вор, чье преступление раз за разом остается безнаказанным, не распускается от этого вконец? И неужели Христос полагал, что нарушение заповеди «не укради» не помешает спасению, если удастся удержать Иуду от предательства?

Да и зачем Господу «отнимать у Иуды всякое оправдание»? Уж, казалось бы, если можно мотив предательства максимально «заземлить», так это и надо было сделать ради души предателя: от такого мотива легче призвать к покаянию, чем от нечестия и богохульства. А зачем лишать его оправданий — чтобы вынудить предать из самых страшных мотивов?

И перед кем собирался «оправдываться» таким образом Иуда? Перед людьми — вряд ли. Перед Христом? Ну, фраза: «Господи, я предал Тебя, потому что денег очень захотелось» — оправдание, откровенно говоря, так себе, и я не вижу, почему бы к нему при таких мотивах предательства следовало отнестись со снисхождением.

Тем более что потом сам же Иоанн Златоуст, упрекая Иуду в непокаянии на Тайной Вечере, скажет, что тот должен был… каяться в помутнении рассудка от сребролюбия. «Прости меня, купившего себе вред и погибель; прости меня, у которого золото похитило разум» ^[17], — именно такими словами, считает святитель, Искариот должен был умолять Христа о прощении. А какой в этом смысл, если Златоуст сам пишет, что Спаситель заведомо лишил Иуду такого оправдания?

Впрочем, по всей видимости, Златоуст и сам не до конца был удовлетворен своим объяснением. Предваряя его, он пишет:

«Если же кто спросит, почему (Христос) поручил татю ковчежец нищих и сребролюбца сделал распорядителем, то я отвечу, что сокровенную причину этого знает Бог» ^[18].

Существует и такая точка зрения: Иисус заранее знал, кто Его предаст, поэтому не мешал ему грешить. Дескать, так и так тому погибать, какая уж разница, зато прочие апостолы останутся чисты. Но это Христос, а не Макиавелли, и оскорбительно даже предполагать в Нем такой цинизм. А уж думать, что Он возлагал всю тяжесть греха на одного человека, чтобы не дать соблазниться другим, — вообще нечто запредельное: какое может быть согласие между Христом и Велиаром?

Короче говоря, при традиционном толковании остается совершенно неясно, как и почему вор стал апостолом, казначеем при Христе и пробыл им все три года.

Легче всего, конечно, было бы закрыть глаза на этот эпизод, сочтя, что Иоанн, ненавидя предателя, просто не жалеет для него черной краски и художественных преувеличений. Но это евангельский текст, и мы не можем вычеркивать из него то, что нам не нравится, даже если очень хочется.

И в таком случае эти слова Иоанна следует понимать как-то иначе: не царапая сомнением ни Христа, ни евангелиста, не противореча пророчествам Ветхого Завета и признавая боговдохновенность Нового… то есть Иуда — вор и не вор одновременно, и деньги из казны он таскал, но не таскал.

Да-а-а, задачка-то со звездочкой.

Чтобы попробовать разгадать эту загадку, вернемся далеко назад — в самое начало, когда апостольская община только-только складывается, когда Двенадцать только-только призваны. И попытаемся реконструировать ход событий, исходя из евангельского текста и логики.

Мы не знаем точно, откуда Иуда получил свое прозвище, вариантов, самых экзотических, много; но все-таки по традиционным толкованиям Кариот (евр. Кериййот) — это место его происхождения. «Иш-Кериййот» дословно переводится как «человек/житель пригорода», т. е. селения около Иерусалима ^[19]. По другим версиям, это собственно название одного из таких селений ^[20].

«И самый род его принадлежал к колену Иудину (гор. Кариот), так что он был сородичем по колену Иудину самому Христу, сыну Давидову, скимну из колена Иудова. „В среде двенадцати апостолов один только он был иудеянин, из колена Иудова…“ Прозвище Искариот или Скариот указывает на его происхождение из г. Кариот: что из Кариота, муж кариотянин. Как прозвище, по смыслу его можно толковать: „человек городов, Stadtemann (Keil) горожанин, градский человек“» ^[21].

Если так, то из двенадцати апостолов Христа одиннадцать были северянами, а один — южанином.

Про одиннадцать мы можем сказать это совершенно точно. Во-первых, практически все из них перечислены в Евангелии от Иоанна как галилеяне. Во-вторых, те, кто не перечислен, например Симон Зилот или Иаков Алфеев, имеют косвенное отношение к Галилее: движение зилотов было распространено на севере, а не на юге страны, Иаков Алфеев — брат Матфея. В-третьих, после Воскресения Христа все они отправляются в Галилею и пребывают там до Вознесения.

Если Иуда — на самом деле единственный среди них южанин, то как же несладко ему приходится в этой северной компании! Про взаимную нелюбовь Иудеи и Галилеи уже упоминалось. И на фоне этой нелюбви Иисус берет к Себе в ближайший круг одного-единственного южанина. Очень в Его духе.

Ох, чего Иуда, должно быть, от остальных наслушался! Ему ведь одному пришлось отвечать за всю Иудею перед десятком северян. А они — пока еще не Двенадцать всехвальных, которых мы воспеваем на службах. Они пока просто самые разные люди, пошедшие за Христом, со своими слабостями, грехами и предрассудками. В том числе и местечковыми. И, учитывая, что Иисус Себе в друзья выбрал отнюдь не местную либеральную интеллигенцию, а простых «ребят из нашего двора», думаю, Иуде потребовалось очень много душевных сил, чтобы остаться на своем месте.

День за днем ему приходилось выслушивать от остальных учеников попреки и укоры. Это наш Учитель, это наши северные дела, чего ты, иудейское отродье, тут делаешь, это не твое место, и говор у тебя не тот, и одежда не та, и вообще — злишь ты безмерно уже одним своим присутствием. В общем, ученичество его начинается малоприятно.

Но Иуда очень хотел остаться. Хотел быть с Христом настолько, что был готов на такое испытание. Это, между прочим, характер: буду делать то, что считаю правильным, и ничто и никто меня с этого пути моего сердца (Ис. 57: 17) не собьет.

Хороший характер вообще-то. К нему только мозги нужны обязательно, чтобы не скатываться в глупое упрямство и упертость. Впрочем, поначалу у Искариота и с мозгами все в порядке, раз Христос на него полагается и ему доверяет.

Думаю, именно поэтому Иуда становится казначеем общины. Вручая ему кошелек, Иисус убил сразу трех зайцев. Он явно приблизил Иуду к Себе, даря ему Свои близость и доверие, чтобы тот чувствовал себя в общине увереннее и спокойнее: Я доверяю тебе, признаю тебя Своим, не бойся быть со Мной и любить Меня.

«Почему Иуде был доверен Христом ящик с деньгами? Очень вероятно, что этим проявлением доверия Христос хотел подействовать на Иуду, внушить ему любовь и преданность к Себе» ^[22].

На редкость правильное умозаключение.

Одновременно Христос утвердил его в общине, показал другим апостолам, что этот парень здесь не случайный гость, а один из них и облечен Его полным доверием. И, конечно, в какой-то степени это был совершенно сознательный вызов апостольским предрассудкам: да, иудею — деньги, потому что он заслуживает Моего доверия, где бы он ни родился.

Так-то логичнее было бы казну отдать бывшему мытарю Матфею, который уж точно знает, как обращаться с деньгами.

Тем не менее комментаторы стараются даже это очевидное свидетельство доверия Христа поставить Иуде в укор:

«Некоторые же говорят, что Иуде было вверено хранение денег, как меньшему прочих. Ибо служить около денег меньше, чем учить, как и в Деяниях (6: 2) апостолы говорят: „нехорошо нам, оставив слово Божие, пещись о столах“» ^[23].

Загвоздка только в том, что Иуда, будучи вместе со всеми послан на проповедь, точно так же учил и получил от Христа точно те же духовные дары, что и все остальные Одиннадцать:

…больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте… (Мф. 10: 8)

То есть забота об апостольской казне была ему не вместо проповеди, как «меньшему прочих», а в дополнительную нагрузку.

А некоторые просто не представляют себе, чем занимался Иуда, будучи при Христе, какая это тяжелая, неблагодарная работа, ответственность и каким доверием Спасителя он должен был пользоваться. Хранение денег — это не просто таскание их на поясе: хотя поди «просто потаскай» этот ящик, в котором лежат не купюры и не банковские карточки, а полновесные медные и серебряные монеты. Это целый круг ежедневных бесконечных забот: еда, одежда, ночлег на тринадцать человек, одаривание нищих, помощь нуждающимся. И даже на Тайной Вечере ученики не удивлены, что Иуда внезапно уходит, думая, что казначей просто в очередной раз пошел исполнять поручение Учителя — вот так, посреди праздничного ужина, куска не прожевав. А как у Иуды был ящик, то <…> думали, что Иисус говорит ему: «купи, что нам нужно к празднику», или чтобы дал что-нибудь нищим (Ин. 13: 29).

Высокомерное отношение некоторых к «служащим около денег» и к самим деньгам очень характерно для тех, о ком заботятся другие. Когда деньги сами собой появляются в тумбочке, то можно о них не думать вообще, предаваясь высоким помыслам. А вот апостолы в Деяниях, говоря о том, что нехорошо… оставив слово Божие, пещись о столах, не сваливают эту заботу на кого попало, а подходят очень ответственно. Давайте-ка поглядим цитату целиком, без передергиваний:

В эти дни, когда умножились ученики, произошел у Еллинистов ропот на Евреев за то, что вдовицы их пренебрегаемы были в ежедневном раздаянии потребностей. Тогда двенадцать Апостолов, созвав множество учеников, сказали: нехорошо нам, оставив слово Божие, пещись о столах. Итак, братия, выберите из среды себя семь человек изведанных, исполненных Святаго Духа и мудрости; их поставим на эту службу, а мы постоянно пребудем в молитве и служении слова (Деян. 6: 1–4).

Семь человек, исполненных Духа и мудрости, и это только на раздачу милостыни вдовам в эллинской общине! Зато человек, в одиночку занимавшийся полным обеспечением всех Двенадцати, заботившийся непосредственно о Христе — не считая всевозможных вдовиц и нищих, крутившихся вокруг, — конечно же был меньше прочих апостолов.

Поразительная логика.

«Но такое доверие не имело благоприятных для Иуды последствий: он уже слишком привязался к деньгам и потому злоупотребил доверием Христа» ^[24].

«Верх зла в том, что Иуда впоследствии предал Иисуса и Господа. Видишь ли, до чего доводит любостяжание? — до предательства. Итак, апостол Павел прилично назвал сребролюбие корнем всех зол (1 Тим. 6: 10), потому что оно предало Господа и всегда так делает» ^[25].

Да, это самый традиционный взгляд: основной причиной предательства стало сребролюбие. Иуда не выдержал искушения жадностью, продал Учителя за небольшую цену. Психологически легко понять, почему эта версия так популярна: низкое, отвратительное деяние предательства отлично сочетается с низким, отвратительным мотивом, подлым и ничтожным. И воровство сюда прекрасно вписывается: начал с кражи, закончил продажей Христа, вот что бывает, если вовремя не остановиться.

Противоречат этому всего два нюанса. Во-первых, доверие Христа никогда не может пойти человеку во вред. Христос не вверяется ненадежному, не полагается на неверного. Христос Своим доверием никого не искушает и до беды не доводит. Потому что это значило бы, что вверяется Он, не зная, к чему это приведет, что противоречит евангельскому свидетельству: Сам Иисус не вверял Себя им, потому что знал всех и не имел нужды, чтобы кто засвидетельствовал о человеке, ибо Сам знал, что в человеке (Ин. 2: 24–25).

Раз Христос знает, что в человеке, наверное, способен просчитать, к чему приведет Его доверие, правда? Я не буду рассматривать вариант, что Он доверяет кому-то, зная, что человека это толкнет в бездну: это не доверие, это губительный расчет. Если Он кому-то доверился, то этот человек заведомо был того достоин.

Во-вторых, и это следует из первого, Его доверием невозможно злоупотребить. Если Он до Тайной Вечери не меняет казначея, значит, Иуда не делает ничего, что лишило бы его этого доверия, до самого конца.

Или почти до самого конца. Когда менять становится уже слишком поздно, когда это будет сродни тому, чтобы тушить пожар на тонущем корабле.

Тем не менее упрек в сребролюбии небезоснователен. Иуда в самом деле много думает о деньгах. В его положении ему просто приходится о них много думать, доставляет ему это удовольствие или нет, если уж на нем все денежные дела общины. С него же спросят, если чего не хватит. А когда о деньгах много думаешь, то додуматься можно до всякого.

Давайте разберемся со сребролюбием. Что это вообще такое? Любовь к деньгам — понятно; но что такое любовь к деньгам? Никто ведь не любит деньги как блестящие кругляшки или приятно шуршащие бумажки. Самый жадный человек не крадет и не копит деньги просто так, чтоб томились в сундуках и на счетах, не имея никакой эмоциональной связи со своим хозяином. Даже если они просто лежат мертвым грузом, как у Скупого рыцаря, то все равно исполняют какую-то роль, что-то дают своему хозяину, затыкают в нем какую-то дыру.

Деньги — это всегда некая возможность. Но возможность чего?

Во-первых, страсть к деньгам и к накоплению — это банальное проявление тревоги и желание перестраховаться. У меня есть деньги — значит, я могу не тревожиться за ближайшее или не очень ближайшее будущее, положившись на эти накопления. И грех сребролюбия превращается в грех неверия в Промысел Божий, грех недоверия Богу и попытку «подстелить соломки», чтобы уменьшить сосущую тревогу перед будущим, когда недостает сил положиться на Бога. Сребролюбие становится синонимом маловерия, проявлением желания изо всех сил контролировать все, что происходит в твоей жизни.

Во-вторых, через любовь к деньгам выражается стремление к новым возможностям — страсть получить все что хочешь в материальном отношении или добраться до вершин, куда без денег не доберешься. Человек любит деньги, потому что они ему дают эти возможности, и тогда сребролюбие — это грех тщеславия, азарта, суеты.

Или это желание власти, именно власти, которую дают деньги. «Нас интересует только власть. Ни богатство, ни роскошь, ни долголетие, ни счастье — ничто, только власть, власть в чистом виде» ^[26]. И когда деньги дают возможности добиться этой власти, тогда сребролюбие — это гордыня, причем не важно, откровенная это власть или тайная, от чужих глаз сокрытая, как у Скупого рыцаря.

Можно продолжать, но суть ясна: сребролюбие — это всегда какая-то подспудная боль, отсутствие чего-то, дыра, которую пытаешься заткнуть деньгами. И сребролюбия как «чистого» греха не существует — это всегда другой грех, прикрытый деньгами, как способом добиться греховно желаемого. Это страсть «второго порядка», которая, если ее копнуть, обязательно выведет к своему подлинному источнику.

Давайте еще раз вернемся к началу — к положению южанина Иуды в галилейской общине, к ответственности, лежащей на его плечах и связанной с полным доверием Христа, которое очень хочется оправдать. И из любви к Учителю, и из благодарности к Нему, и из страха утерять то единственное, что абсолютно бесценно — Его веру в тебя, без которой тебе просто не будет места рядом с Ним, как бы ты Его ни любил.

Прибавим к этому, что опыта в подобного рода денежных делах у него, скорее всего, нет, если только до встречи с Христом он не служил каким-нибудь армейским снабженцем. Поэтому он просто боится проколоться где-нибудь, оплошать, не рассчитать, после чего лишиться вместе с доверием еще и Его заступничества перед остальными. А о том, что тогда скажут все эти северяне, даже думать тошно.

А с деньгами у них ненадежно все: сегодня есть доход, завтра нет, сегодня сумели подработать и получили на пропитание, а завтра не нашлось такой возможности. Сегодня почитатели Учителя насыпали денег, а завтра Его противники прогнали из селения и чуть не убили. То густо, то пусто. Рассчитать и распланировать в такой ситуации ничего невозможно, а тебе надо планировать и рассчитывать, потому что духовность духовностью, а ужинать твои спутники хотят каждый день.

И при таких раскладах ты практически наверняка будешь перестраховываться и захочешь контролировать ситуацию как можно плотнее. И рано или поздно тебе придет в голову идея создать некий запас «на черный день», который будет у тебя лежать помимо основной кассы. И тогда можно не бояться, что в один непрекрасный момент ты окажешься перед голодной компанией с пустыми руками, а Он поглядит на тебя разочарованно.

Я даже не думаю, что Иуда особо это скрывает. Уж точно не от Него, и уж конечно с полной готовностью отдать Ему все по первому слову. Слабость это, маловерие? В какой-то мере, конечно, да, и лучше бы этого не было. Но ничего общего с алчностью и корыстью это не имеет.

Допустим, он действительно решил завести вторую кассу; а поскольку он парень умный, он найдет, на чем сэкономить, чтобы отложить. И здесь мы подступаем к тому упреку, который бросает ему Иоанн: не заботясь о нищих, он берет себе их деньги. Знаете, а пожалуй, и берет. И, знаете, пожалуй, его даже можно понять.

В Евангелии есть слова Христа о людях, которые ходили за Ним только ради подачек:

Иисус сказал им в ответ: истинно, истинно говорю вам: вы ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились (Ин. 6: 26).

Даже не потому, что видели чудеса, хотя и это так себе мотив, ибо чудес хочет род лукавый и прелюбодейный (Мф. 12: 39). Но их не интересуют даже чудеса, их бог — чрево (Фил. 3: 19).

И вот таких, ходивших за Ним корысти ради, было много. А Он «много заботился о нищих, и хотя прочих убеждал не иметь ни сумы, ни меди, но Сам позволял носить при Себе ящик, показывая тем, что и нестяжательный, и распявшийся для мира должен иметь большое попечение об этой части людей — бедных» ^[27].

Он, сострадательный, в Своем праве миловать и дарить кого захочет. Но людей, окружающих Его, такое потребительское отношение к Учителю должно было здорово раздражать. А Иуду, день за днем слышавшего от Иисуса просьбу пойти наделить деньгами нищих, эти попрошайки, ищущие не Христа и Его истины, а подаяния, должны были злить больше, чем прочих. Сколько нищей братии ходит за ними только ради щедрых подачек! Разве им нужен Учитель? Разве им нужен Мессия? Нет! Вот эти монеты, стертые и яркие, медные и серебряные, еврейские, римские, греческие, — вот ради чего они таскаются за Ним.

То, к чему спокойно относится Он, для ученика могло быть просто оскорбительно. Ибо ревность по доме Твоем снедает меня, и злословия злословящих Тебя падают на меня (Пс. 68: 10). А как еще относиться к людям, разменивающим Мессию на мелкие монеты?

И такой ли великий грех — приберечь немного для своих, для верных? Раздать, условно говоря, не десять сребреников, а восемь — два убрать за пазуху? Ну не для себя же! Они все равно еще придут, завтра и послезавтра, им можно царскую казну раздать — они все равно явятся, и Учитель все равно скажет: дай. А отложенные деньги могут здорово выручить однажды: будет, чем поужинать Учителю, будет, чем заплатить за кров над Его головой.

В общем, в какой-то момент отношения Иуды с деньгами перестают быть кристально чистыми.

Нет, он не ворует в прямом смысле: на себя он не тратит ни лепты. Он даже не особо таится со своими выкладками. Ну, может, только не рассказывает, сколько именно у него отложено, а то потеряется всякий смысл второй кассы. Иначе Иоанн не смог бы потом вообще поднять эту тему, потому что ничего бы не знал ни про нищих, ни про воровство, которое на тот момент никто так, разумеется, не называет.

Но с какого-то момента Искариот начинает слишком доверять себе и своим сбережениям. Для него это некая гарантия завтрашнего дня, способ владеть непредвиденной ситуацией… создание такого уголка жизни, в котором главный он, а не Христос.

И одновременно с этим — лишнее подтверждение для самого себя, что он достоин Его доверия, что достаточно умен, чтобы правильно распорядиться казной, ни в чем не ущемив своих. Какая возможность быть хорошим и достойным в собственных глазах, какое старание доказать самому себе, что он не только не хуже, но и лучше других! Северян этих, язычников, невежд в Законе. У него, между прочим, своя южная гордость ого-го! Галилеянин любит славу, а иудей — деньги? Отвяжитесь, остроумцы, попробуйте накормить кого-нибудь своей славой, тогда посмотрим, кому смешно будет.

Хотя Христа он искренне любит. И верно служит Ему, и ходит с Ним, не отходя в самых критических ситуациях: когда над Ним смеются, гонят, хотят убить, когда завтрашний день не обещает ничего хорошего. И деньги, эти чертовы деньги — они же все равно для Него! Может быть, он даже и раздает пару раз все сбережения, когда Он велит — но все равно собирает снова: надо же на что-то рассчитывать.

Денег в какой-то момент становится достаточно: у Христа много почитателей, многие щедро Ему жертвуют. Но периоды спокойной жизни сменяются периодами буквального бегства, когда Ему приходится уходить из городов и селений, где Его пытаются убить. Возможно, вторая касса их выручает где-то. Скорее, нет, до крайностей не доходит; но в любом случае это не та жизнь, которая позволяет расслабиться и раздать все, что есть на руках.

Даже если так велит Учитель.

Отвлечемся ненадолго от евангельской истории, заглянем в другую часть Нового Завета — в Деяния апостолов. Есть там один любопытный рассказ с грустным концом:

Некоторый же муж, именем Анания, с женою своею Сапфирою, продав имение, утаил из цены, с ведома и жены своей, а некоторую часть принес и положил к ногам Апостолов. Но Петр сказал: Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли? Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею не в твоей ли власти находилось? Для чего ты положил это в сердце твоем? Ты солгал не человекам, а Богу. Услышав сии слова, Анания пал бездыханен; и великий страх объял всех, слышавших это. И встав, юноши приготовили его к погребению и, вынеся, похоронили. Часа через три после сего пришла и жена его, не зная о случившемся. Петр же спросил ее: скажи мне, за столько ли продали вы землю? Она сказала: да, за столько. Но Петр сказал ей: что это согласились вы искусить Духа Господня? вот, входят в двери погребавшие мужа твоего; и тебя вынесут. Вдруг она упала у ног его и испустила дух. И юноши, войдя, нашли ее мертвою и, вынеся, похоронили подле мужа ее (Деян. 5: 1–10).

Этот отрывок из Деяний очень часто приводит читающих в смущение. Что такого особенного сделали эти несчастные, что Господь покарал их немедленной смертью? Ну, утаили немного денег, но поделились же с Церковью, за что их было убивать-то? Какое-то неправдоподобно жестокое наказание за не такую уж великую провинность. Да еще с такими громкими обличениями: ложь Духу Святому, утаенные деньги, сатана вложил мысли в сердце… стоп, а не читали ли мы этого немного раньше, в Евангелии?

В чем изначально грех Анании и его жены? Да ровно в том же: в желании не положиться всецело на волю Бога, а утаить некую часть полученного для себя, про запас, чтобы иметь возможность отступить, если что-то пойдет не так.

Скажи Анания откровенно: «Вот вам половина цены моего имения», — не умерли бы они. Возможно, их с женой не взяли бы в общину, где принято было отдавать все — но они сохранили бы жизнь и возможность покаяться. Но они солгали Духу: «Вот все, что у нас есть!» — в то время, как было нечто, утаенное от Духа, и утаенное не просто так, а прямым сатанинским внушением.

Боюсь, что с этой историей мы уже сталкивались, сами того не зная. И Петр так жестко говорит с Ананией и Сапфирой, потому что своими глазами видел, как подобного рода сатанинские внушения доводят человека до самых страшных последствий. Петр в Деяниях — это уже не горячий, порывистый апостол со страниц Евангелия; он первоверховный из Двенадцати, уже была Пятидесятница, и он просвещен Духом. И он просто видит.

И от того, что он видит, нетрудно и в панику удариться.

Анания и Сапфира попросту повторяют путь Искариота: те же мотивы, то же поведение. И сатана тоже в этом деле замешан.

Поэтому то, что говорит Петр — не проклятие, не приговор. Это бессилие перед тем, что будет, и уже бесполезное «зачем?!». Петр просто знает, чем дело кончится, потому что уже видел, чем такое кончается: предательством.

И попробовать спасти их, посмотрев сквозь пальцы, Петр не мог. Потому что в той части нашей жизни, куда мы не пускаем Бога, начинает хозяйничать дьявол. Вложив сегодня в сердце мысль солгать Церкви, завтра он вложит мысль предать Церковь на смерть.

Если только не вмешается Божественный Промысел; а на сей раз он вмешивается, и Анания, к ужасу присутствующих, падает мертвым.

К возвращению Сапфиры Петр сидит черный как туча: еще слишком свежа рана и слишком болезненны воспоминания. С ней он говорит коротко.

За сколько вы продали землю, Сапфира?

За столько-то, врет Сапфира.

Ну что ж ты такая бестолковая, думает Петр. Еще одна смерть.

Что это согласились вы искусить Духа Господня?

Искусить — не в смысле спровоцировать. Дух Господень на провокации не поддается. Искусить — испытать, выступить в роли оценщиков и дерзких вопрошателей Духа в соединении с тем, кто уже пробовал искушать Его.

Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола (Мф. 4: 1).

То есть, другими словами, согласились на предложение Врага вместе с ним противопоставить себя Духу. Соединиться с сатаной. Увы, проторенная дорожка, и ведет она прямиком к предательству и к духовной смерти.

К счастью, не в этот раз.

…вот, входят в двери погребавшие мужа твоего; и тебя вынесут. Вдруг она упала у ног его и испустила дух. И юноши, войдя, нашли ее мертвою и, вынеся, похоронили подле мужа ее (Деян. 5: 9, 10).

Знаете, а это ведь, пожалуй, самая счастливая концовка из всех возможных. Их смерть — не кара, а Божий Промысел о них, сказанное Господом «нет» сатане и его замыслу, единственная возможность уберечь их от избранного про́клятого пути. Потому что иначе сатана их не оставит. И, не оставленные сатаной, они дойдут по этому пути до самого конца: до предательства Церкви.

Господь пресекает их гибель решительным способом: убивая тело, чтобы не дать сатане окончательно убить душу. Смерть в этом случае — милость Господня, а не наказание. Но эта милость стала возможна только после распятия и Воскресения, когда смерть перестала быть состоянием полной богооставленности, и, забрав у сатаны души Анании и Сапфиры, Господь поставил их перед Своим Судом. А это куда как более милостиво, чем оставить их во власти дьявола и дать им дойти до логического конца.

Дойти, как дошел Иуда.

Ужасно, когда протягиваешь Богу часть, а говоришь: «Господи, я отдаю Тебе все!»

А сам про себя думаешь: «А вот что мое, то мое, и Ты сюда не лезь».

Возвращаясь к евангельской истории: стремление Иуды полностью взять в свои руки денежные вопросы и подостлать соломки вело его все дальше и дальше. С какого-то момента вторая касса становится для него не просто перестраховкой, но еще и свидетельством его грамотного и умелого распоряжения деньгами, то есть гарантией того, что в собственных глазах он выглядит хорошо. Чувствовать себя хорошим, а может быть, и лучше других, ему важно: аукается непростое начало ученичества. Он чувствует себя ответственным, но полагает, что в этой ответственности обойдется без Учителя, Которого незачем утруждать денежными вопросами.

И таким образом мало-помалу он собирает целый букет грехов. Тут тебе и гордыня, и маловерие: неумение довериться Христу и понять, что рядом с Ним можно полагаться не на свои заначки, а только на Него. Маловерие, выраженное в желании контролировать все, до чего дотянешься. И, да-да, сребролюбие от этого маловерия, возрастающее желание обладать деньгами, чтобы спать спокойно. Как ему кажется — из самых достойных мотивов; а на самом деле — от того, что такая перестраховка, в которой нет места Богу, не снимает, а, наоборот, увеличивает тревожность.

И да, увы, в какой-то миг это переходит в воровство. Потому что как только утаенные деньги становятся по-настоящему утаенными, как только в какой-то миг Учитель прямо говорит «раздай нищим все», а он идет и раздает не все, и молчит об этом — это мгновенно превращается в воровство у тех, кому деньги в тот день были нужнее, чем ему самому.

Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому?

И здесь-то и завязывается узел самой трагичной евангельской истории.

Потому что Христос не допустит, чтобы ученика разрушал такой явный грех. Он не потерпит рядом с Собой вора, что бы на этот счет ни думали толкователи. Не ради Себя, а ради него.

Он ему на этот грех непременно и сразу укажет.

В откровенный грех Иуда сваливается достаточно поздно — к концу третьего года своего апостольства. Это был небыстрый путь и тот самый случай, когда благими намерениями выстилается дорога известно куда. Три года он ходит по краю, то ближе, то дальше от греха, но не падает и остается казначеем: то есть если когда Христос его и поправлял, Иуда с Ним соглашался и исправлялся.

Они близки практически до самых последних дней, и Иуда предан Ему даже до бесстрашия перед возможной смертью от соплеменников. Когда Иисус незадолго до Своей последней Пасхи получает известие о болезни Лазаря, то хочет идти туда, в Вифанию, невзирая на то что Его совсем недавно едва не побили камнями иудеи. И вообще-то Иисус и ученики для того ушли из Иерусалима за Иордан, чтобы Его не схватили и не убили.

Ученики сказали Ему: Равви! давно ли Иудеи искали побить Тебя камнями, и Ты опять идешь туда? (Ин. 11: 8)

Но друг болен, Иисус, пренебрегая опасностью, хочет идти к нему; и, видя, что уговоры не помогают, Фома философски говорит: Пойдем и мы и умрем с Ним (Ин. 11: 16).

И это желание Христа, выглядящее со стороны чистым самоубийством, не вызывает у учеников, включая Иуду, никакого дальнейшего сопротивления. Он хочет пойти и умереть — что ж, пойдем и мы и умрем с Ним. Они приходят, и Христос воскрешает умершего Лазаря.

Но вскоре после этого чуда происходит та самая сцена с миром Марии, сразу после которой Иуда идет к первосвященникам договариваться о том, чтобы предать им Христа. Что же случилось в промежутке?

Сдается мне, где-то здесь и произошел у них с Христом нелегкий разговор о том, как до́лжно, а как не до́лжно поступать казначею апостольской общины.

Тут еще следует отметить, что обстановка в целом складывается очень напряженная. После воскресения Лазаря Христа ищут убить, и Он с учениками снова скрывается. Иисус уже не ходил явно между Иудеями, а пошел оттуда в страну близ пустыни, в город, называемый Ефраим, и там оставался с учениками Своими (Ин. 11: 54). Какое-то время они там поживут, а потом Христос вновь вернется в Иерусалим, и это будет уже царский вход.

Страна близ пустыни, какой-то небольшой город, скрытная жизнь… с точки зрения казначея, это выглядит так: деньги неумолимо тают, а новых поступлений нет и неизвестно, когда ждать, на что рассчитывать и к чему готовиться. Поневоле будешь экономить каждую лепту и дрожать за каждый сребреник.

И вот представьте, что в один из этих дней Иисус подзывает Иуду к Себе и говорит: друг Мой, скоро Пасха, мы идем в Иерусалим, раздай нищим все деньги, которые у тебя есть. Все, и сбереженные тоже. Они нам больше не понадобятся.

Да как же так, думает Иуда, опять Иерусалим, опять Учителю угодно сунуть голову льву в пасть… еще и раздай все? Да кто их знает, этих иудеев, братьев-соплеменников: вот сейчас точно нельзя оставаться без денег, а вдруг придется снова бежать!

Но, помимо этого, ему денег просто… жалко. Где-то очень глубоко внутри ему не хочется их отдавать не только потому, что они — залог спасения в случае чего, а потому, что он просто жалеет отдать нищим свои с трудом скопленные сбережения. Попрошайки его и так-то раздражают, а уж сейчас — особенно.

«Сребролюбие… начинается под видом раздаяния милостыни, а оканчивается ненавистью к бедным» ^[28].

И он… впервые откровенно не слушается Христа. Оставляет что-то про запас, а Ему лжет, что раздал все — авось не до этого сейчас Учителю, пронесет. Или просто молчит, извиняя себя: потом раздам, никуда нищие не денутся, а мне так спокойнее будет.

Впервые за все три года. И оправдание у него убедительнее некуда: на кону жизнь Учителя.

А Христос ему прямо говорит: что ты творишь? ты берешь деньги у тех, кому они нужнее, и лжешь Мне.

Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому?

Абсолютно недвусмысленно дает понять, что такое поведение недопустимо, что Иуда перешагнул границу, за которой кончается и казначейство, и само апостольство, и надо немедленно с раскаянием возвращаться обратно.

Разговор у них совершенно точно не публичный: поэтому мне сейчас и приходится все это додумывать, а не из Евангелия списывать. Разумеется, Иисус не собирается Иуду обличать и позорить при всех. Да и наедине не будет. Где можно пощадить человеческое достоинство, там Христос его обязательно пощадит. Он открывает нам наши грехи не для того, чтобы покарать и заставить умереть от стыда, а для того, чтобы, увиденные нами, они стали бы нам противны, и мы бы обратились к Нему же за избавлением. Он хочет убрать все, что мешает человеку быть с Ним.

Христос не скажет ему в лицо: ты вор. Конечно же нет. Даже сейчас Он не отбирает у него казну и не передает другому. Есть решения необратимые, это — одно из таких. После такого Искариоту останется только уйти, а Он не хочет его ухода. Не хочет терять друга и ученика. Да, Иуда перегнул палку, но стоит ему одуматься, покаяться — и все будет прощено. Денежные вопросы — последнее, что должно разъединять Христа и Его апостола.

Все можно загладить покаянием. На отношении Иисуса к Иуде вся эта неприятная история никак не сказывается. Он его как любил, так и любит, и меньше, недостойнее в Его глазах друг не стал. Ошибся — исправь.

Всего-то следовало честно повиниться: «Занесло меня, прости, Равви», пойти раздать деньги и сделать выводы о том, что допустимо, а что нет. А уж о твоем душевном покое Учитель позаботится: скажет что-нибудь, что в мгновение ока освободит от давящего стыда, обнимет и окончательно сгладит происшедшее. Мол, иди уже, займись делом и больше не греши. Тем бы все и кончилось.

Но замечание Христа Иуда воспринимает болезненно. Заигравшись в рачительного казначея, он ставит ощущение себя хорошим и достойным в прямую зависимость от того, что он делает. И позиция Иисуса, ясная и недвусмысленная, дает ему понять и пережить очень неприятное чувство: в глазах Учителя он не так уж хорош и достоин. А его поступки, и решения, и взятая на себя ответственность достойны не похвалы, а порицания.

Привыкнув оценивать себя через свои поступки, он и Христу приписывает то же: не человек Ему ценен, а набор его действий. Одна из самых частых ошибок в отношениях с Богом.

Иисус говорит одно, а Иуда слышит совершенно другое. «Ты поступил неверно, исправься», — говорит Господь, а он слышит: «Ты дурен, ты плох».

И дальше все начинает ломаться.

Иуде нужно выбрать одно из двух: остаться хорошим и достойным в собственных глазах — или стать оправданным в глазах Христа; но для этого придется полностью отказаться от того, что, как он думал, дает ему преимущество перед прочими учениками. Значит, придется признать, что он был неправ, что его мысли и решения о том, как вести дела — неправильны, что он нехорош. Покаяться, возможно, понести наказание. Уж точно — положить казну к Его ногам, повинившись и отдавшись на Его суд.

А если Он решит передать казну другому — потерять все, что заслужил в глазах других за эти три года, потерять их уважение, снова упасть на низшую из ступеней, туда, где «галилеянин любит славу, а иудей — деньги». Это если Он вообще решит оставить при Себе.

Потому что если ты нехорош, то наказание может быть любым.

Это серьезный вызов. Требующий и любви, и доверия, и умения предаться Богу, ощутив Его оценку себя важнее собственной и Его решение о себе, каким бы оно ни было, правильнее своего. Лучше быть оправданным в Его глазах, нежели безупречным в своих собственных.

Иуда вполне был на это способен. Как и остальные Одиннадцать, он привык за эти годы «сверять» себя по Христу.

Но ему не захотелось.

Он делает выбор в пользу себя. В голове у него куча оправданий, разумных доводов и аргументов, и все они свидетельствуют о том, что он — прав, а Христос — нет. Очень тяжело покаяться в грехе, который сам ты считаешь не грехом, а важной и достойной частью себя, в грехе, через который сам себя определяешь и ощущаешь хорошим.

А если ты хорош и прав, то нехорош и неправ Тот, Кто тебя обвиняет. И когда-то, на заре времен, уже звучало из уст Господних: Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя? (Иов 40: 3)

У ветхозаветного Иова хватило ума этого не делать.

А Иуда закусывает удила.

Он бы, может, и не закусил — но происходят два события, которые подталкивают его к самому трагичному, самому страшному исходу.

Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому?

В игру вступает еще один персонаж, которому очень хочется погубить и Христа, и Его ученика, причем погубить максимально болезненным и унизительным для обоих образом. И первым об этом участнике пишет Лука: Вошел же сатана в Иуду, одного из двенадцати (Лк. 22: 3).

Та часть его сердца, та часть его мыслей, которая не отдана Христу, в которой он мысленно удаляется от Христа, предпочитая себя и собственные решения, попадает под прицел дьявола и становится его вотчиной. Дьявол подбивает его солгать Иисусу о деньгах, оправдывая себя самыми благими целями, и откровенно обозлиться в ответ на Его обличение: не оценили стараний, унизили, как мальчишку, поучать начали.

И все вразумления Христа он уже слушает через стену, которую выстроил между ними сатана, через страсти, которые дьявол в нем растравляет. Я хороший, а Ты хочешь показать, что я плох. Я стараюсь для Тебя, а Ты меня осуждаешь. Я забочусь о том, чтобы Тебя же спасти в случае чего, а Ты меня попрекаешь! Я делал все правильно, а Ты желаешь, чтобы я признал это ошибкой, грехом. Это унизительно, я не подчинюсь!

Был миг, когда он мог схватиться за руку Христа и избежать всего этого. Миг, когда весы его души были в равновесии. Уже не перевешивала чаша любви ко Христу, но и дьявол еще не мог праздновать победу. Но воля, подточенная грехом, падает на дьявольскую чашу — и она перевешивает.

И способствует этому второе событие.

Представим себе этот их разговор с Христом, после которой Иисус оставляет Иуде время, чтобы подумать и все-таки исправить ошибку. А потом — вот эту сцену:

Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира. Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? (Ин. 12: 3–5)

Да не о деньгах, прошедших мимо кассы, он досадует! Это откровенное хамство в лицо Христу. Что же Ты учишь все нищим раздавать, меня пробрал и одернул за то, что я для них денег жалею, а Сам позволяешь лить Себе на ноги дорогущее миро? Наглое, практически прямым текстом сказанное: «А Тебе не слишком жирно?!»

Иуда взбешен от этой сцены, от того лицемерия, которое ему здесь видится: сначала устроить ученику выволочку за то, что утаил деньги и не раздал бедным, а потом позволить вылить бесценное благовоние Себе на ноги — а значит, и на пол. Да там по полу больше денег разлито, чем у Иуды во второй кассе лежит! Может, лучше было все-таки продать и раздать нищим, раз уж Ты так о них печешься?!

И это уже откровенный разрыв. Своему Господу, Царю и Мессии такого в лицо не скажешь. Потому что Он по определению достоин всего самого лучшего, самого ценного, самого редкого.

Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому что был вор. Он имел [при себе денежный] ящик и носил, что туда опускали. Иисус же сказал: оставьте ее; она сберегла это на день погребения Моего. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда (Ин. 12: 6–8).

Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих — ох, вот это точно. Конечно, плевать ему сейчас на нищих, провались они совсем. Носил, что туда опускали — Иоанн же в курсе, что Иуда деньги прибирал во вторую кассу, да там все в курсе. Другое дело, что воровством это никто не считал, пока Иуда не стал предателем, после чего и все его предыдущие поступки стали казаться предосудительными.

Но все-таки первый и единственный раз, когда он утаил деньги от Христа, это действительно было воровством, и, следовательно, Иоанн говорит чистую правду.

Очень интересно, что остальные ученики подхватывают его возмущение. Увидев это, ученики Его вознегодовали и говорили: к чему такая трата? Ибо можно было бы продать это миро за большую цену и дать нищим (Мф. 26: 8, 9). Иуда все-таки сумел себя поставить за три года в их компании, по крайней мере, в том, что касается денежных вопросов. А это значит, что претензий к нему не было, равно как и подозрений в воровстве.

При этом апостолы не замечают хамства — потому что в их картине мира Иуда Христу дерзить, да еще так нагло, попросту не может. Вода мокрая, огонь обжигает, а Искариот всегда говорит с Учителем почтительно, как и любой из них, это повседневная данность, которой пока не с чего меняться. Для них это действительно забота о нищих, и возмущение их обрушивается на бедную Марию — понятно, не на Христа же.

Иисус, кстати, на хамство отвечает очень спокойно, Он вообще хочет сгладить эту ситуацию. У Иуды еще есть время подумать и покаяться. Вместо того чтобы поставить Искариота на место, напомнив ему о разнице между Учителем и учеником, Он разъясняет ему и остальным, почему именно сегодня такой поступок совершенно оправдан: Иисус же сказал: оставьте ее; она сберегла это на день погребения Моего. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда (Ин. 12: 7, 8).

Но Иуду уже несет, и ему не остановиться. Тормоза отрубаются практически сразу. Точнее, в какой-то момент выясняется, что тормозов попросту нет, просто раньше не было нужды их проверять.

Так всегда и бывает. Только можно это выяснить на сельской дороге со скоростью 10 км/ч, а можно — на автобане, когда летишь под двести, а впереди внезапно бетонное заграждение.

Сатана, вбив клин между Иудой и Христом и надежно защитив Искариота от покаяния желанием все-таки остаться хорошим для самого себя, уже практически беспрепятственно льет ему в сердце ненависть и корежит восприятие. Теперь любое лыко будет в строку, а оправдание себя станет непосредственно связано с обвинением Христа. И от Него Иуде захочется избавиться практически сразу же: он возненавидит стыд от Его обличений, он почувствует себя преданным и обманутым, и смыть такое унижение и разочарование можно будет лишь Его кровью.

Не просто уйти, швырнув Ему казну. Не просто наговорить дерзостей, выложив все в глаза. Мало, этого мало!

Это я подготовлю Тебя к погребению.

Тогда один из Двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошел к первосвященникам и сказал: что вы дадите мне, и я вам предам Его? Они предложили ему тридцать сребреников; и с того времени он искал удобного случая предать Его (Мф. 26: 14–16).

Такой мгновенный переход от дружбы и любви к убийственной ненависти может показаться нарочитым и невозможным. Куда провалились три года их близости, отчего Иуда так легко отказывается от всего, что их связывало?

Он бросил все и ушел за Ним. Три года рядом провел, ел что попало, спал где придется, терпел и насмешки, и неприязнь — ради близости к Нему. Не отошел, когда отошли многие, не соблазнился о Нем ни разу.

Все это возможно, только если он знал, Кто есть Иисус. Только если любил Его без памяти. И после этого — вот так съехать с катушек практически на пустом месте?

Может, все-таки есть какая-нибудь удобоваримая версия его поступка, а не эта вспышка смертельной ненависти по такому, в сущности, ничтожному поводу?

В том и беда, что пусто место свято не бывает.

И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана (Иов 1: 6).

Да, Иуда любил Христа. Да, знал, Кто Он. В Евангелии апостолы несколько раз свидетельствуют Христу, что понимают, Кто Он, и ни один из Двенадцати не возражает.

Он говорит [апостолам]: а вы за кого почитаете Меня? Симон же Петр, отвечая, сказал: Ты — Христос, Сын Бога Живого (Мф. 16: 15, 16).

И тем не менее Иуда всегда на краю пропасти. Об этом в Евангелии написано прямо, и говорит об этом Сам Христос приблизительно за год до распятия. Происходит это в контексте самой соблазнительной, самой дерзкой Его проповеди, оттолкнувшей от Него многих слушателей и учеников: проповеди о том, что Он Сам и есть Плоть и Кровь, которые надлежит есть и пить, чтобы спастись (см.: Ин. 6: 32–58).

Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем (Ин. 6: 53–56).

И слова эти соблазняют и смущают очень многих. Есть плоть… пить кровь? О чем Он вообще?

Многие из учеников Его, слыша то, говорили: какие странные слова! кто может это слушать? (Ин. 6: 60)

Их можно понять, не правда ли? Человеческой логикой это объяснить невозможно.

Но Иисус, зная Сам в Себе, что ученики Его ропщут на то, сказал им: это ли соблазняет вас? Что ж, если увидите Сына Человеческого восходящего туда, где был прежде? Дух животворит; плоть не пользует нимало. Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь. Но есть из вас некоторые неверующие. Ибо Иисус от начала знал, кто суть неверующие и кто предаст Его (Ин. 6: 61–64).

Неверие в Него — не только скепсис по отношению к Его Богосыновству и мессианству. Это еще и неверие в Его любовь, и надежда лишь на свою любовь к Нему. Хотя по сравнению с тем, как любит Он, человеческая любовь слаба и несовершенна.

И сказал: для того-то и говорил Я вам, что никто не может прийти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего (Ин. 6: 65).

У толкователей тут, безусловно, возникает искушение представить дело так, будто Иуда изначально не верил в Иисуса как в Христа и Господа, и это прямо про него и сказано. Но напомню: перед избранием апостолов Иисус ночь провел в молитве-разговоре с Отцом, поэтому невозможно сказать, что кого-то из Двенадцати Он избрал вне Его воли или кому-то из Двенадцати не дано было от Отца прийти к Нему.

С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним (Ин. 6: 66).

От Него не только ученики отходят, в недоумении разводя руками. Его за эту проповедь ищут убить иудеи, так что с тех пор и довольно долго Он проповедует только на севере, где народ веротерпимее. Но Двенадцать никуда не уходят, они рядом. В том числе и будущий предатель, который на тот момент никакого предательства, разумеется, и в мыслях не держит. Скажи ему кто тогда, чем дело кончится — попятился бы как от безумного.

Они не отходят, но Иисус все равно их испытывает прямым вопросом-вызовом. Он сказал им уже много — пришло время и им ответить Ему прямо, а не просто смотреть и слушать.

Тогда Иисус сказал двенадцати: не хотите ли и вы отойти? Симон Петр отвечал Ему: Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни: и мы уверовали и познали, что Ты Христос, Сын Бога Живого (Ин. 6: 67–68).

Ох, как много в этом исповедании! В нем и доверие, и страх потерять Его, и мольба не прогонять, и вера, такая искренняя вера, навстречу Ему раскрытые ладони. Петр, как всегда, выступает за всех апостолов, но это единый вздох от них всех. Включая и Иуду.

Но внезапно, вместо одобрения и поддержки со стороны Учителя, от Него прилетает настоящая словесная пощечина:

Иисус отвечал им: не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол (Ин. 6: 70).

Но почему?! Двенадцать не поддались никакому искушению, не бросили Его в тяжелые дни, Петр прямо и открыто от лица всех апостолов исповедует Его Христом и Сыном Божьим. За что им такая оплеуха?

Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи один из двенадцати (Ин. 6: 71).

Это Иоанн задним числом поясняет, на случай если кто не догадается, но Сам Христос говорит без уточнений. Примерьте на себя кто угодно.

«…Христос, по справедливости, не оставляет Иуду в лике учеников. А это Он сделал с намерением заранее отвратить вероломство предателя; и хотя знал, что это будет бесполезно, тем не менее исполнял Свое дело. И смотри, с какою мудростию (поступил Христос)! Он и не открыл вполне предателя, и не оставил его совсем неизвестным, чтобы он, с одной стороны, не сделался более бесстыдным и упорным, а с другой, думая, что остается неизвестным, не отважился бесстрашно на злодеяние. С этою-то целию, продолжая Свою беседу, изобличает его яснее. В самом деле, сначала Он включил и его в число прочих, сказав: суть от вас нецыи, иже не веруют. А что здесь Он разумел и предателя, это показал евангелист словами: ведяше бо искони, кии суть неверующии, и кто есть предаяй Его.

Но так как Иуда остался при Нем, то Он изобличает его сильнее, говоря: един от вас диавол есть, и, таким образом, наводит страх на всех вообще, желая прикрыть его» ^[29].

Выходит, Иисус, почему-то не решаясь сказать Своему апостолу «до свидания» самостоятельно, но мысленно уже вычеркнув его за что-то из учеников, ждет, пока тот сам уйдет, и настойчиво ему намекает: сначала причислив его к неверующим, потом спросив «не хотите ли и вы отойти?» — подразумевая конкретно Иуду. А тот, смотрите-ка, не уходит и вообще, кажется, не понимает, о чем речь. Удивительно. Может, он просто не хотел уходить от Христа, веровал в Него и не чувствовал за собой никакой вины, как вам такая версия?

И Христос намекает ему яснее… но намекает на что? До предательства еще год с лишним, Иуда далек от него так же, как любой другой апостол. Да и, кроме того, после скандальной проповеди Иисус теряет популярность в народе, и интерес властей к Нему падает. Какое предательство, кому оно вообще нужно? А Иисус говорит это, зачем-то стращая и смущая всех Двенадцать. Какой смысл обличать то, чего в голове еще нет? Как можно прикрывать преступление, которое еще даже не замыслено?

Да никак. Это вообще не про апостолов. Это стремление защитить и предупредить, а не напугать. Иисус не ученика обличает — его еще пока не в чем обличать. Он обличает врага, который все это время стоит за плечом ученика, стремясь влезть в его шкуру и заместить его собой.

Сатана ищет взыскать старый должок. Старый, времен древней-предревней истории Ветхого Завета.

И отвечал сатана Господу и сказал: разве даром богобоязнен Иов? Не Ты ли кругом оградил его и дом его и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле; но простри руку Твою и коснись всего, что у него, — благословит ли он Тебя? (Иов 1: 9–11)

Чем дело кончилось, известно: как ни старался сатана сбить Иова с пути и заставить похулить Бога, как ни лишал его всего самого ценного для человека, от детей до здоровья, у него ничего не вышло. Человек остался с Богом. Невыносимое поражение. Необходимо отыграться.

Симон! Симон! се, сатана просил, чтобы просеивать вас как пшеницу… (Лк. 22: 31)

А отыгрываться — так по-крупному. И сатана намечает себе новую жертву, которую хочет отвратить от Бога — от воплощенного Бога. Не просто праведного человека, а Его искреннего друга, знающего Его лицом к лицу, точно так, как познал Иов Бога в конце своей истории: теперь же мои глаза видят Тебя (Иов 42: 5). Который Ему дорог. Которого Он любит. Избранника Его.

Ставки повышаются.

Иуда постоянно стоит на краю, все три года. Снова и снова дьявол искушает его и силится сбить с пути. От падения Иуду до поры до времени удерживает только дружба и близость с Христом, потому что преданность Богу и Его защита — это вообще единственное, что может спасти от сатаны.

Да, Иисус действительно его прикрывает — но не обличая обезличенно невесть в чем, непонятно и пугающе для других апостолов, а совсем другим. Кругом оградил — Своей любовью и дружбой. Дела рук благословил — вручив Свое доверие вместе с казной.

Со стороны Христа это очень сильная любовь, такая, которой Он покрывает всего человека, привязывает к Себе как можно сильнее — чтобы спасти, чтобы защитить. В этой дружбе Иисус жертвует всего Себя, ничего не скрывает, все отдает — чтобы силой этой привязанности уберечь Искариота от гибели.

…Хотя здесь мог бы избежать лишней боли, не распахивая душу будущему предателю. Ну хотя бы здесь! В конце концов, далеко не всем Он вверяется, даже из числа верующих в Него.

…многие, видя чудеса, которые Он творил, уверовали во имя Его. Но Сам Иисус не вверял Себя им, потому что знал всех и не имел нужды, чтобы кто засвидетельствовал о человеке, ибо Сам знал, что в человеке (Ин. 2: 23–25).

Вот и от будущего предателя мог бы так же закрыться. Но никогда Он ничего не оставляет Себе, чтобы защитить Себя, если речь идет о спасении человека. Более того, когда Петр пытается предложить Ему нечто подобное, то отхватывает сразу и жестко: отойди от Меня, сатана.

И, отозвав Его, Петр начал прекословить Ему: будь милостив к Себе, Господи! да не будет этого с Тобою! Он же, обратившись, сказал Петру: отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн! потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое (Мф. 16: 22, 23).

Его жертва — не только Голгофа. Его жертва — и в этих трех годах дружбы и близости с человеком, который предаст Его на смерть, в стремлении и готовности уберечь убийцу от участи убийцы. От первого дня до возлежания бок о бок на Тайной Вечере.

И Иуда до поры до времени отвечает Ему совершенной взаимностью. Он любит Учителя до самозабвения. Любит в самом начале, когда в глазах остальных он — иудейское отродье, любит, когда от Него шарахаются, как от сумасшедшего, любит, когда Его ищут убить, а с Ним могут погибнуть и Его ученики… Любит и идет с Ним в Иерусалим, когда Фома пророчит им всем смерть от иудеев.

При этом в силу греховной поврежденной природы Иуда, как и любой другой человек, может быть со Христом лишь через некое усилие над собой. Пусть добровольное и сделанное с охотой; но это любовь через отречение от себя и своих естественно-греховных склонностей. И три года он любит именно так: сверяя свою волю по Нему. До тех пор пока он сознательно подчиняет свою волю воле Христа — все хорошо, сатана бессилен.

Но разве даром богобоязнен Иов?..

Хорошо ему дружить и любить, когда Ты со всех сторон прикрыл и оградил его! Когда он не видит от Тебя ничего, кроме самого искреннего расположения, и все, от чего добровольно отказывается, Ты возмещаешь ему стократно Своей любовью!

Но простри руку Твою и коснись всего, что у него…

Всего, что ценно ему, что он определяет как неотторгаемую часть себя.

Коснись — и Ты узришь.

А для того собьем его с толку и подготовим почву, чтобы Твое касание не обрадовало его Твоей заботой, а уязвило нежданным обличением. Это с Тобой быть — усилие нужно. А вот отпасть от Тебя много сил не надо. Достаточно чуть-чуть дать слабину.

Как только Иуда внутренне отпадает от Христа, жалея о деньгах и желая остаться хорошим в собственных глазах, дьявол немедленно вцепляется в его душу и перепахивает ее, претворяя любовь в ненависть. На шаг, лишь на шаг стоило отступить ему, чтобы зазор превратился в пропасть, а в том куске души, куда не был допущен Христос, воцарился дьявол.

Иуда потому и пал так быстро:

<Иисус> же сказал им: Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию (Лк. 10: 18).

«Ах, видел Ты? Ну и теперь полюбуйся!»

Вот и отыгрывается сатана, устраивая Иуде такое же стремительное падение и непоправимо калеча его волю. Как некогда любовь самого Денницы претворилась в ненависть сатаны. Как и сам Денница был изначально ангелом света и воплощением всего самого прекрасного…

…ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты (Иез. 28: 12).

…но ты, который был для меня то же, что я, друг мой и близкий мой, с которым мы разделяли искренние беседы и ходили вместе в дом Божий (Пс. 54: 14, 15).

А ведь у них немало общего, не находите?

«…Все рожденные могут достигать покаяния, посему, кто не может раскаиваться, тому лучше было бы не родиться» ^[30].

…горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться (Мф. 26: 24).

История нового Иова должна закончиться плохо. Так плохо, чтобы навсегда разорвать связь Бога и человека. Показательно разорвать.

А для этого нужно совратить Искариота на такой грех, чтобы никакой благой связи между ним и Христом не осталось, как нет ее между Богом и сатаной. Разлучить же их может лишь полное и всецелое отречение Иуды от Христа, которое выльется в абсолютное желание Его смерти.

«Его трагедия — самая сложная трагедия человеческого существа на земле, ибо его злодеяние самое большое в роде человеческом. В нем весь человек, вся человеческая природа восстала против Бога, предала Бога, убила Бога. …Иуда ясно знал, что перед собой в Иисусе имеет Бога. Это сознание остается ясным в нем и после предательства: согрешил я, предав кровь невинную. Но в том и ужас и кошмар богопредательства Иудиного, что он сознательно, логически, диалектически оправданно предает Бога, убивает Бога» ^[31].

И этот грех действительно уравнивает его с дьяволом. Бог, становясь человеком, хочет соединить всех с Собой через Христа. Сатана, безнадежно отпавший от Бога, желает точно так же безнадежно оторвать от Бога человека через причастие самому себе.

Все хуже, чем даже можно себе представить.

Сатана задумал немыслимую пародию на Боговоплощение.

Его расчет таков: из близкого друга, из избранника Христова сделать пример и залог вечной необратимой гибели человека. Втянуть его в такой грех, чтобы тот никогда не смог вернуться к Богу через покаяние, точно так же, как это не может сделать сам дьявол.

Сделать его собой во плоти.

Не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол (Ин. 6: 70).

Собственно, уже эти слова разрушают любую версию предательства Иуды, кроме самой тяжелой: все сделал осознанно. Добровольно. Никакая другая версия не равняет его с сатаной по тяжести греха. Ни через какое иное преступление дьявол не может завладеть им безраздельно. А он завладел.

И после сего куска вошел в него сатана (Ин. 13: 27).

Сделать его грехом во плоти. Необратимым грехом.

Бог ищет, как обожить человека, сатана — как осатанить.

Как Христос воплотился, чтобы вернуть человека Богу через причастие Себе, так и сатана воплощается в человеке — не личностно, этого ему, разумеется, не дано, а по глубине и страшной зеркальной синонимичности творимого греха — и таким образом делает его безусловным причастником вечной гибели.

Недаром на иконах Страшного Суда Иуду в аду рисуют в виде ребенка на руках у сатаны — это отвратительная карикатура на Боговоплощение, на Сына Божьего и Отца. И недаром на Тайной Вечере говорит Иисус о гибели «сына погибели» ^[32]. Да, Искариот и впрямь становится «сыном погибели», духовным сыном сатаны, связанным с ним единой волей, нацеленной на смерть Христа. Будучи человеком, всецело соединяется с сатаной в его грехе и последствии его греха и, конечно, гибнет.

А зеркальный грех может быть лишь один: отречься от Бога, зная, что это Бог, возненавидеть и восстать против Него и в своей ненависти дойти до предела: убить Его.

Любые человеческие мотивы были бы и понятны, и не так страшны. Это была бы ошибка, а не преступление, промах, попытка сделать Христа средством для какой-то совершенно объяснимой и земной цели. Ничего хорошего, конечно, но не откровенный сатанизм. Не прямое мстительное желание смерти Христу во имя себя.

Но нет. Предательство совершенно бесчеловечно по своим мотивам, цели и по своей жестокости.

Убить просто ради того, чтобы убить. Упиться местью, насладиться Его смертью.

И в таком ракурсе у него просто нет нормального объяснения. С человеческой точки зрения, предать Христа на смерть ради смерти — нелогично, непонятно, неестественно. Да в конце концов, попросту невыгодно! Иуда предает Христа за тридцать сребреников — это ровно в два с половиной раза меньше стоимости мира, пролитого на Его ноги. Ручаться можно, что в казне у него и больше бывало. Просто остаться при Христе в той же должности было бы для него куда прибыльнее!

Но в том и беда, что объяснение предательства — сатанинское, а не человеческое. А сатана к деньгам и к карьере совершенно равнодушен. Поэтому он раскручивает Иуду на поистине нечеловеческую ненависть ко Христу, растравив его обиду так, что здравый смысл умножается на ноль, и ничего слаще Его смерти уже нет.

Предательство Христа на смерть — это цель, а не средство что-то обрести или изменить, та единственная цель, в которую Иуда бьет. Он делает ровно то, что он хочет: убить Его.

Это предельный выбор себя, а не Бога, совершенное отречение от Бога во имя свое и убийство Бога, на Чье место хочется поставить самого себя. Сатана желал вознести свой престол выше престола Всевышнего. Иуда желает избавиться от Того, Кто стал его обвинителем, с тем чтобы оправдать самого себя и не иметь другого суда, кроме собственного.

Предельное самоутверждение за счет Бога. И вот это «во имя самого себя» требует смерти Бога, принесения Его в жертву самому себе.

Еще одна кошмарная пародия: где Христос добровольно идет на смерть, чтобы спасти человека и восстановить его, там человек приносит Бога в жертву, возненавидев Его, чтобы сохранить образ «хорошего себя» в своих глазах, когда Бог этому образу стал мешать.

Ох, как горько потом аукнется Иуде эта сатанинская идея отречься от Христа как Судии и поставить себя самого собственным судьей! Ибо Его суд милостив и всегда во спасение, а собственный суд, если он честен, никогда не будет милосерд.

Причастие дьяволу обрекает Иуду на невыносимую для человеческой души участь. Если Христос пришел, чтобы даровать жизнь и даровать с избытком (Ин. 10: 10), перекрывая все наши повреждения, то сатана с лихвой дарует смерть.

«…Иуда, бывший ученик Христа, вычеркнут из списка людей и вписан в список адских духов» ^[33].

Если Христос — первенец из мертвых, первый воскресший, Бог, воспринявший природу человека, чтобы исцелить ее и сделать причастной Себе, то Иуда, по задумке сатаны, первый человек, извративший грехом свою природу настолько, что и человеком-то быть перестает, по своему положению переходя на уровень падших ангелов.

А падший ангел отличается от согрешившего человека тем, что человек может покаяться, а падший ангел — нет. И существует лишь один грех, лишающий человека возможности быть прощенным.

Посему говорю вам: всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам (Мф. 12: 31).

Сатана подбивает Иуду совершить всецелую хулу на Духа Святого: осознанное богоубийство ради богоубийства.

Хула на Духа есть грех абсолютно непростительный не потому, что Господь не снизойдет до кающегося, а потому, что кающегося просто не будет. Согрешивший сам не захочет прощения, потому что не осозна́ет себя виновным. Этот грех похож на падение в бездну, которому не будет конца: невозможно достичь дна, чтобы встать, оттолкнуться и начать путь наверх.

Таково падение самого сатаны. Дьяволом движет ненависть, которая до сего дня заставляет его отворачиваться от Бога, отвергать Его всем существом, мстить Ему за собственный грех, бесконечно падая в пропасть погибели. В ту же бездну он толкает теперь апостола: согреши, и твой грех умножится на вечность.

А в вечности ждет лишь пустота, ненависть и боль — вечная боль души, безнадежно отторгнутой от Бога. Все глубже грех, все сильнее боль, и нет надежды вернуться, потому что виновником боли кажется Господь, и на Него обращается ненависть.

Конечно, Иуда не меняет своей природы, он остается человеком. Но в том и ужас этой живодерской сатанинской задумки, что человек, совершенно иная сущность, чем ангел, человек, которому в принципе дарована возможность покаяния, совершает грех, полностью отрезающий его от Бога. Страшная, парадоксальная ловушка.

Вот об этом слова прп. Ефрема Сирина, с виду нелогичные: «…Все рожденные могут достигать покаяния, посему, кто не может раскаиваться, тому лучше было бы не родиться».

Безусловно, человеку, попавшему в такое безвыходное положение, гораздо лучше было бы не рождаться, чем обрести подобную вечность. Ты рожден, ты можешь покаяться по факту своей человеческой природы… и не можешь, потому что полностью отсек себя от Бога, соединившись с сатаной в его грехе и разделив его участь нераскаяния.

Осознанно предав Христа на смерть, Иуда сделается бессильным заложником сатаны, а заложник тому нужен не для того, чтобы торговаться с Всевышним. Нет, заложника ждет предельно жестокая и показательная гибель, потому что сатаной в первую очередь движет месть. Гибель Иуды — это возможность поквитаться с Богом, превратив Его друга в образ вечной смерти.

Это — месть. Месть за так и не падшего Иова, месть за воскрешенного к жизни Лазаря.

Если даже после обличения Иисуса Иуда еще думал покаяться, то история с миром окончательно отталкивает его от Христа, а гордыня и обида настежь распахивают двери сатане.

Вошел же сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа двенадцати… (Лк. 22: 3)

Сатана никогда не смог бы войти в ученика Христова просто по своей воле. А если бы сдуру попробовал, то как вошел бы, так и вышел — Господь мигом бы освободил неповинного ученика от этого рабства. Но беда в том, что в случае Иуды — это не насильное рабство, и он вовсе не неповинен: нет никакого «раздвоения личности», нет провалов в памяти. Он в здравом уме и твердой памяти, если это безумие можно так назвать, он отдает себе отчет в каждом своем действии — и будет отдавать до самого конца.

Сочетание Иуды с сатаной абсолютно добровольно и осознанно. В любую минуту — и это очень важно! — Иуда мог остановиться, передумать, раскаяться, обратиться к Христу. Но час за часом (даже не день за днем, не было там тех дней…) он выбирает то, что предлагает ему сатана.

А предлагает сатана ему страшную месть за причиненную обиду — отправить Христа на смерть. И идея мести так безумно — в прямом смысле безумно — нравится Иуде, что, подчиняясь ей, наслаждаясь ею, он забывает все, что было хорошего в его дружбе со Христом. Это перечеркнуто, это ложь, это для него больше не существует. Наоборот, его бесит все, что напоминает о трех «потерянных» годах жизни — отныне это для него прах и пепел во рту.

Иуда прекрасно осознает, Кто есть Христос, от него, как и от прочих апостолов, это не скрыто. Но еще одна ловушка сатаны в том, что, при полном осознании того, Кто есть Иисус, Искариот на момент предательства имеет страшно перекореженное мнение о Нем. Зная, что Он — Сын Божий, Иуда принимает сатанинское представление о Нем как о враге, которому надо отомстить и от которого надо избавиться, чтобы сохранить свое собственное «я», чтобы остаться хорошим в собственных глазах.

Ты мне больше не Господь.

Поэтому к первосвященникам он пойдет с четкой целью: предать Его на смерть. Тут не может быть отговорок, что он не знал или не понимал, что захотят сделать с Христом, если Он окажется у них в руках. Иисус Сам предупреждал учеников о том, что должно случиться, буквально несколько дней назад, когда шел в Иерусалим «на вольную страсть» ^[34], а они с неохотой, нога за ногу, плелись за Ним.

Когда были они на пути, восходя в Иерусалим, Иисус шел впереди их, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе. Подозвав двенадцать, Он опять начал им говорить о том, что будет с Ним: вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет (Мк. 10: 32–34).

Начальники иудейские со своей стороны объявляют Христа в розыск:

Первосвященники же и фарисеи дали приказание, что если кто узнает, где Он будет, то объявил бы, дабы взять Его (Ин. 11: 57).

И, надо думать, не для богословских бесед в доме Каиафы.

Но зачем Иуде такая странная схема? Если действительно дело во внезапно вспыхнувшей ненависти, у которой нет иного утоления, кроме убийства, то идти для этого к первосвященникам вовсе не обязательно. От ненависти до мести путь не так уж долог, хотел бы только смерти Христа — он бы Ему просто нож под ребра сунул, уж нашел бы такую возможность. Хотя бы попытался. Тут и удовлетворенное желание смерти, тут и личная месть. Зачем впутывать в это власти?

Но тут подключается вторая после ненависти его страсть — и это действительно сребролюбие.

То, что он себе избрал — и с чем остался.

После первого, пусть и мысленного, пусть пока только внутреннего отречения-предательства в душе Иуды образуется пустота. Вместо любви ко Христу, вместо веры Ему, вместо Его Самого — ничто. И эту дыру необходимо чем-то заполнить. Новыми — без Него — ценностями, какими-то видами на будущее, которое невозможно без стартового капитала. Чем-то, что даст Иуде возможность встать на ноги после того, как он на три года считай выпал из общественной жизни. И чем-то, что даст новый смысл его собственной жизни. Гарантию того, что он и без Него что-то может, что-то стоит.

Получить подтверждение возможности своего бытия без Него.

Ощущение внутренней пустоты на том месте, где вчера были вера, надежда и любовь, невероятно сильно и… и болезненно, я думаю. Ему, конечно, сейчас кружит голову ощущение ненависти, у него кураж — я отомщу, я убью Тебя! — сатана опьяняет его вином греха, но против природы не попрешь… сатана прекрасно умеет творить иллюзии, но иллюзией сыт не будешь. Внутри — страшная пустота.

Ты будешь есть и не будешь сыт, пустота будет внутри тебя (Мих. 6: 14).

Очень точно и чутко подмечает эту пустоту его души церковная традиция, когда в тропаре Великой Пятницы, повествующем о Тайной Вечере, называет Иуду «несытой душой».

Егда славни ученицы на умовении вечери просвещахуся, тогда Иуда злочестивый сребролюбием недуговав омрачашеся, и беззаконным судиям Тебе праведнаго Судию предает. Виждь, имений рачителю, сих ради удавление употребивша: бежи несытыя души, Учителю таковая дерзнувшия ^[35].

И в эту пустоту, как в ненасытную прорву, обязательно нужно что-то кинуть, чтобы создать видимость нового бытия, возможного без Него. И это деньги. Деньги. Деньги. Денег начинает хотеться страстно, до одури. Низкая, подлая страсть, в которой нет никакого, даже ложного, чисто человеческого благородства. Убить Его и получить выгоду — невероятное сочетание.

Безумный — но совершенно закономерный в безумной, подчиненной сатане вселенной — вопрос задает себе возненавидевший Христа Иуда. А что я с этого получу? А какая будет компенсация мне за три года жизни? Ведь в этот момент он реально думает, что потратил три года просто ни на что. Что я получу для себя, что смогу с этого поиметь?

Это тоже действие сатаны, который на тот момент уже играет Искариотом, как игрушкой. Раздуть в ученике еще один порок, тем более такой низкий, как сребролюбие, — что может быть оскорбительнее, больнее для Христа? Что может быть унизительнее для человека, чем быть захваченным такой низкой страстью? А унижать человека в глазах Господа и в глазах других людей — поистине любимое занятие дьявола.

Все закономерно.

И вот, задумавшись над этим вопросом, Иуда приходит довольно быстро к «изящному» решению: Христа надо продать властям, наплетя о Нем такого, что безусловно подпишет Ему смертный приговор, а доносчику обеспечит приятную компенсацию. Двух зайцев одним выстрелом.

О том, что третий заяц — он сам, Иуда еще не знает.

Итак, отправляясь к первосвященникам, он держит в уме две мысли: во-первых, смерть Христа, во-вторых, стартовый капитал в новую жизнь. Но есть и третий мотив: он не вполне очевиден, но, если вчитаться, его можно разглядеть. И мотив этот — посмеяться. Точнее — поглумиться. Вообще, мне почему-то кажется, что Искариоту все это очень смешно. Быть может, его буквально душит хохот. Ад недаром назван «всесмехливым».

Ведь правда же — это очень смешно, та сумма, что звучит в его разговоре с первосвященниками. Тридцать сребреников — это не с потолка взятая цена, она имеет свое обоснование. Во-первых, это стоимость раба — самого обычного раба. Как забавно: продать и купить Того, Кого встречали как Царя, — как раба, как вещь! Мысленно представить Его своим рабом и сбыть с рук новым «хозяевам», у которых на этого «раба» совершенно определенные планы. Если вол забодает раба или рабу, то господину их заплатить тридцать сиклей серебра, а вола побить камнями (Исх. 21: 32).

Сатанинский черный юмор.

А во-вторых, эта сумма звучит в пророчестве Захарии, где ее называет Сам Господь:

И скажу им: если угодно вам, то дайте Мне плату Мою; если же нет, — не давайте; и они отвесят в уплату Мне тридцать сребреников. И сказал мне Господь: брось их в церковное хранилище, — высокая цена, в какую они оценили Меня! И взял Я тридцать сребреников и бросил их в дом Господень для горшечника (Зах. 11: 12, 13).

Это к тому, что Иуда отлично понимает, Кого он продает. А те, кому он Его продает, не понимают, потому что с ними Господь откровенных бесед не вел и душу им не раскрывал. Для них это просто цена раба.

«О, злодейский голос! О, безумное преступление! Трепещу, возлюбленные, когда помышляю об этом. Как вырвалось слово из уст? Как повернулся язык? Как душа не покинула тела? Как не онемели уста? Как не помутился рассудок?» ^[36].

Да вот не помутился, к сожалению.

Иуда отдает себе полный отчет в своих действиях, покорежена воля, не разум. Конечно, сатана так калечит его восприятие, что здравым умом назвать это невозможно. Но это добровольно избранное безумие.

…и он пошел, и говорил с первосвященниками и начальниками, как Его предать им. Они обрадовались и согласились дать ему денег (Лк. 22: 4, 5).

Тут стоит отметить, что слова «Его предать им» в этом отрывке не означают предательства как такового. Употребленный в греческом тексте глагол παραδω не несет никакого морально негативного оттенка: это не предать, а передать. В глазах властей Иуда подписывается не на нечистоплотное бессовестное деяние, а всего лишь на то, чтобы передать, выдать Христа первосвященникам и начальникам.

Сколько же платят власти за содействие? На что мог рассчитывать Искариот, получая тридцать сребреников?

Мы, конечно, сейчас не измеряем деньги ценой рабов, по этому признаку сложно понять, много Иуда получает или мало, были ли рабы бросовым товаром или ценились на вес серебра. Тем не менее некоторое представление о масштабах суммы получить можно.

Тридцать сребреников — это сто двадцать динариев. Приблизительно четырехмесячная зарплата тогдашнего простого сельского работника. Дневной труд в винограднике стоил один динарий, о чем нам рассказывает в одной из притч Сам Христос.

Динарий — совсем немного, так, один динарий стоил всего-навсего хороший огурец, или амфора галилейского оливкового масла, или несколько гроздей винограда. За четыре динария можно было приобрести самую простую одежду из мешковины, еще двадцать динариев пришлось бы выложить за талит — особое прямоугольное покрывало на голову, необходимое иудею при молитве. А вот первосвященнические одеяния Каиафы или Анны стоили немыслимо дороже — до двадцати тысяч динариев, то есть до пяти тысяч сребреников.

Представляете себе разницу?

Что еще можно было купить на сто двадцать динариев, кроме раба или нескольких смен недорогой одежды?

Например, быка — он стоил около ста динариев. Или пяток телят по двадцать динариев. Или целое стадо ягнят, которые продавались по четыре динария за штуку, при том, что взрослый баран шел за восемь ^[37].

Миро, вылитое Марией на ноги Христа, стоило ровно в два с половиной раза больше Самого Христа: триста динариев или семьдесят пять сребреников.

То есть, с одной стороны, получается, что тридцать сребреников — деньги не запредельно большие. Четыре «прожиточных минимума», негусто. Иуда на них явно не обогатится. Это действительно или некая «подушка безопасности» на первое время, пока он снова не встанет на ноги, вернувшись в среду, из которой выпал на три года, или возможность единовременной не очень крупной инвестиции.

Но, с другой стороны, это и не те деньги, которые платятся за одноразовую, не очень большую услугу. С чего это власти так расщедрились?

Выследить Христа мог, в принципе, любой мальчишка со двора Каиафы или Анны: Учитель особо не таится, и отыскать Его не так уж трудно. Даже и выслеживать особо не надо: Иисус часто ночует в доме Марфы, Марии и Лазаря, и это известно. Взять Его там или по пути туда — невелика проблема.

Но беда в том, что просто арестовывать Его бессмысленно. Им нечего Ему предъявить такого, что тянуло бы на смертный приговор. А на меньшее они не согласны, ибо, как и Иуда, ищут убить Его, а не просто вызвать на разговор в суде, чтобы потом извиниться и отпустить восвояси. Они же прекрасно знают, что Он остер на язык и за словом в карман не лезет. Такой суд запросто станет ареной их собственного позора.

И раз они аж «обрадовались» приходу Иуды и сразу согласились выдать ему «премию», значит, он не просто открыл им местонахождение Христа, а принес некую важную и ценную информацию. С тем незначительным нюансом, что совершенно лживую, но… цель оправдывает средства.

Лукавый свидетель издевается над судом, и уста беззаконных глотают неправду (Притч. 19: 28).

С большим удовольствием глотают, добавлю я. Они законники, а не разбойники с большой дороги. Они хотят осудить и убить Христа, но должны иметь для этого законное основание, и такое, чтобы Он не смог выкрутиться. Иначе проще было бы наемных убийц к Нему подослать.

И еще они получают роскошный предлог устроить тайное судилище, а не публичное, как полагается по Закону: все должно быть сделано быстро, очень быстро, этого требуют интересы страны и народа.

Иуда говорит им нечто такое, что в глазах Закона обрекает Христа на смерть. И это нечто очень весомое, что заставляет коэнов ^[38] изменить свой первоначальный план и договориться об аресте Христа до Пасхи. Хотя изначально они хотели арестовать Его после праздника.

За два дня до Пасхи собрались первосвященники и книжники и старейшины народа во двор первосвященника, по имени Каиафы, и положили в совете взять Иисуса хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не сделалось возмущения в народе (Мф. 26: 3–5).

Иуда их планы рушит и рассказывает им нечто, что заставляет коэнов пойти на риск возмущения в народе, лишь бы арестовать Христа до Пасхи.

Что он им мог наплести?

Он должен был убедить и священников среди них, и политиков, в первую очередь первосвященника Иосифа Каиафу и его тестя Анну. А Каиафа намного больше политик, чем первосвященник.

Скорее всего, он, во-первых, обвиняет Иисуса в богохульстве — это не сложно, если преподнести действительно сказанные Им слова под определенным углом. И тем более если поделиться с властями Его притязаниями на Богосыновство, озвученными в апостольском кругу. Во-вторых, вероятно, предупреждает, что на Пасху намечено восстание в Иерусалиме: а восстания Каиафа боится больше всего, и кровавая каша в городе, где на праздник собирается до миллиона человек, — его ночной кошмар. Единственная возможность предотвратить такой исход — нанести упреждающий удар и арестовать смутьяна. Времени осталось мало, говорит Иуда, надо действовать решительно и быстро.

Но у нас нет свидетелей! — говорят ему коэны. И их действительно нет — потом, на рассвете в пятницу, они будут судорожно искать хоть кого-нибудь, кто убедительно выступит против Христа.

Первосвященники и старейшины и весь синедрион искали лжесвидетельства против Иисуса, чтобы предать Его смерти, и не находили; и, хотя много лжесвидетелей приходило, не нашли… (Мф. 26: 59, 60)

Я буду вашим свидетелем! — по всей видимости, обещает Иуда. И для коэнов это неслыханная удача: человек из Его ближайшего круга согласен и готов свидетельствовать против Него. Есть чему обрадоваться! Ради такого они даже закрывают глаза на то, что Иуда — единственный свидетель, хотя, по Закону Моисея, их должно быть как минимум два. Может быть, Иуда обещает так повернуть дело на суде, чтобы заставить Христа Самого свидетельствовать против Себя — как оно и выйдет в реальности: самые тяжелые обвинения, с точки зрения законников, Он наговорил на Себя Сам. Тогда свидетелей в итоге будет два, а что один из них при этом будет обвиняемым — так всякое бывает.

Такая помощь стоит тридцати сребреников.

Они обрадовались и согласились дать ему денег; и он обещал, и искал удобного времени, чтобы предать Его им не при народе (Лк. 22: 5, 6).

Чтоб наблюдать все от начала до конца в первых рядах ^[39].

Первая часть драмы позади: Иуда, один из Двенадцати, возненавидел Христа до смерти, замыслил Его погубить и замысел свой воплотил не без прибытка для себя. Впереди их последняя совместная трапеза, на которой он будет как друг и как близкий, Христос умоет ему ноги, как прочим, и подаст хлеб и вино, причащая Плотью и Кровью наравне с остальными. Но зачем это Христу?

Зачем Он допускает предателя на Вечерю, зачем разделяет с ним последние часы, которые мог бы провести в кругу по-настоящему верных друзей? Почему не ограждает от изменника святыню? Зачем допускает его к самому сердцу таинства? И не только таинства, просто — к самому Своему сердцу, в прямом, прямее быть не может, смысле.

Настал же день опресноков, в который надлежало заколать пасхального агнца, и послал Иисус Петра и Иоанна, сказав: пойдите, приготовьте нам есть пасху. Они же сказали Ему: где велишь нам приготовить? Он сказал им: вот, при входе вашем в город, встретится с вами человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним в дом, в который войдет он, и скажите хозяину дома: Учитель говорит тебе: где комната, в которой бы Мне есть пасху с учениками Моими? И он покажет вам горницу большую устланную; там приготовьте. Они пошли, и нашли, как сказал им, и приготовили пасху (Лк. 22: 7–13).

Первое, что бросается в глаза — что организацией праздничного ужина внезапно занимаются Петр с Иоанном, хотя это прямая обязанность Иуды как казначея. Как минимум, он должен в этом участвовать. Но о нем даже речи не идет, и все принимают это как должное. Значит, его нет на месте, и Христос никак не выражает по этому поводу Своего удивления. Остальные убеждены, что Иуда бегает по поручениям Учителя — Пасха на носу, мало ли дел, нищим денег раздать или купить чего. Иисус молчит. Ждет, когда Иуда нагуляется и явится.

А тот просто убрался с глаз долой. Возможно, присматривает себе покупку на будущее. А будущего нет. Все кончится для него не позднее чем завтра. Жить осталось чуть больше полусуток. Он уже даже не поспит.

Но к вечеру он возвращается — как раз для того, чтобы вместе с остальными войти в Сионскую горницу, в прообраз алтаря.

И когда настал час, Он возлег, и двенадцать Апостолов с Ним… (Лк. 22: 14)

Из Евангелия мы доподлинно знаем лишь то, что рядом с Учителем возлежит Иоанн ^[40], о том, как расположились другие ученики, ничего не сказано. Где же было место Иуды? На этот счет есть разные догадки. Одни исследователи, и их можно понять, предпочитают отсадить предателя подальше от Христа. Другие, напротив, полагают, что Иуда возлежал по другую руку от Иисуса или как минимум недалеко от Него.

В пользу последнего предположения говорит несколько обстоятельств.

Во-первых, стол пасхальной Вечери ничуть не был похож на то, что мы видим на знаменитой фреске да Винчи. Христос и апостолы не сидят в ряд, а возлежат за столом, имеющим форму буквы «П». Иными словами, это не один, а три стола, составленных соответствующим образом.

Иисус на Вечере говорит, что рука предающего Меня со Мною за столом ^[41], и это значит, что Иуда находился за тем же крылом стола, что и Он Сам.

Во-вторых, они действительно не сидят, а возлежат, а это значит, что возможности движения у них ограничены. В таком положении дотянуться до какого-то блюда тяжелее, чем сидя, а вставать для этого из-за стола было не принято. Иисус же говорит, что предатель опускает руку в одно блюдо с Ним: опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня ^[42]. Если Иуда возлежал не рядом с Христом, то он просто не смог бы опустить руку в то же блюдо, что и Он.

В-третьих, на Вечере они обмениваются репликами, буквально двумя словами, но их слышит только Иоанн. Остальные ученики не понимают, что Иисус говорит Иуде, то есть произнесено все было негромко. Сиди Иуда не подле Христа, а между апостолов, Иисусу пришлось бы говорить с ним во весь голос.

Ученые Института библейских исследований в Эйн-Кареме восстановили порядок, в котором, согласно библейской традиции, должны были возлежать вокруг трехстороннего стола Христос и ученики. Их выводы подтверждают ту версию, что Иисус и Иуда на Вечере находились рядом друг с другом:

«Левое крыло стола считалось самым важным, и хозяин занимал второе место от конца. Места слева и справа от хозяина были наиболее почетными, особенно слева. Зная правила организации и проведения трапезы, мы можем предположить, что Иисус сидел на месте хозяина. По традиции участники застолья обычно опирались на левый локоть и ели правой рукой. Поэтому Иоанн, возлежавший у груди Иисуса (Ин. 13: 23), должно быть, находился справа от Него.

Два признака указывают на то, что на почетном месте рядом с Иисусом находился Иуда. Хлеб, который макают в блюдо, обычно предлагается почетному гостю, в Евангелии от Иоанна (13: 26) сообщается, что Иисус подал его Иуде. И Иуда должен был возлежать рядом с Иисусом, чтобы иметь возможность опустить руку в одно с Ним блюдо (Мф. 26: 23). Очевидно, Иисус, знающий о грядущем вероломстве Иуды, оказывал ему все мыслимые знаки внимания, чтобы дать возможность что-то изменить <…> возлежание Иисуса у груди Иуды в течение всей трапезы, должно быть, усилило конфликт в сердце Иуды» ^[43].

И это значит, что Христос не просто позвал предателя на последнюю трапезу, в круг самых близких, любимых и доверенных. Не просто омыл ему ноги. Он делает больше: сажает его рядом с Собой, явно и откровенно являя ему Свою близость и доверие. И не просто сажает — как Иоанн, опиравшийся на левую руку, практически возлежит у Него на груди, так и Сам Иисус, точно так же облокотившись во время трапезы на левую руку, опирается на плечо Иуды и лежит у него на груди. Близость, мыслимая только между друзьями.

Прикрой Мне спину, пока Я буду говорить о твоем предательстве.

Как опирался Он на него все эти годы, как не боялся повернуться к нему спиной, как привык, что Иуда всегда рядом — так и теперь сидят они: Иисус откидывается на плечо Искариота, а тот слышит Его дыхание и чувствует, как бьется сердце Учителя. А Учитель возлежит на груди предателя и говорит, что будет предан, не глядя на него, чтобы не смутить и не обличить перед апостолами, но всем сердцем желая его дозваться.

Иисус не просто хочет его покаяния — Он сделал все что мог, чтобы ему это покаяние облегчить. Никто из учеников ничего не знает до самого конца. Иисус произносит слова обличения, но не называет имени. Их головы рядом так, что волосы смешиваются. Иуде достаточно шепнуть Ему два-три слова — никто не услышит. Да хотя руку Его сжать, ничего не говоря, если стыд горло перемкнет.

Святитель Иоанн Златоуст, правда, считает, что все должно было быть ярко и драматично: «Ему надлежало бы <…> встать из-за стола, надлежало бы просить ходатайства о себе соучеников своих, надлежало бы обнять колена Спасителя и умилостивлять Его такими словами: <…> прости меня, купившего себе вред и погибель; прости меня, у которого золото похитило разум; прости меня, злобно обольщенного фарисеями» ^[44].

Трогательно, конечно, красиво, но к чему такие страсти? Иисус не хочет ему ни позора, ни публичного раскаяния, ни призвания учеников в свидетели и ходатаи, тем более что это вообще дракой может кончиться. Не нужна Господу эта театральщина. Он просто хочет ему спасения, а не гибели.

И Вечеря для Него — одна сплошная жертва, бесконечный Его кенозис ^[45] ради этой цели. Начиная от этого тяжелого для Христа соседства, заканчивая всем, что Он на Тайной Вечере сделает для Иуды и скажет.

Как же Ему больно! Как больно, когда предает друг! Когда рядом тот, кто три года был Тебе верен, а сейчас ищет Твоей смерти. Он здесь, подле Тебя, но это уже не близкий, которому доверяешь абсолютно, а палач Твой, лгущий Тебе даже своим присутствием на этом дружеском ужине. Невыносимо больно. Христос перед ним чист, Он не нанес ему никакой обиды, не дал никакого основания так с Собой поступить. Любви Своей не отнял у него ни на самую малость. Это совершенно, абсолютно незаслуженная подлость, удар в спину, для которого не было ни малейшего повода, и тем он больнее и горше.

Иуда поступает с Ним совершенно бесчеловечно.

И принять такой удар, не озлобившись, не пожелав мести и воздаяния предателю, а желая ему только покаяния ради его же спасения, мог только Он один.

И Христос Себя не щадит, не спасает от этой боли. Он допускает Иуду на Вечерю, чего тот совершенно не заслуживает, и не отсаживает подальше, где на него можно было бы взглянуть с укоризной (или даже вовсе не глядеть, не стоит он того), — а зовет на почетное место подле Себя.

Не просто почетное — спасительное, если только Иуда захочет этого спасения. Если одумается и припадет головой к Его плечу, раскаиваясь и не находя слов. Это исповедальная близость, и Он ждет, Он готов принять исповедь, хоть словами произнесенную, хоть умоляющим жестом, хоть виноватым взглядом. Да чем угодно. Не губи себя только, друг Мой, брат Мой, покайся, припади ко Мне! Я подхвачу — ты лишь припади. Пока еще не закрыты двери покаяния, пока еще можно все изменить. Ты далеко уже зашел, но Я все еще рядом, могу обнять, прикрыть, спасти. Вернись ко Мне, Я не попрекну, Я обрадуюсь, что сатанинское безумие оставило тебя, ибо Я не хочу смерти умирающего, говорит Господь Бог; но обратитесь, и живите! (Иез. 18: 32)

Ох, как тяжело Иуде будет вспоминать все это шестью часами позже!

Но пока у него хватает совести место подле Христа занять. И не просто занять, а вызывающе говорить с Ним, словно нарываясь на скандал. И устроить пародию на исповедь.

Ничем иным нельзя объяснить его откровенную издевку в ответ на обличение и на самые страшные слова, которые звучат на страницах Евангелия. Поведение Иуды на Тайной Вечере — это вызов: он совершенно не заботится о том, чтобы сохранить свою тайну, и в какой-то момент возникает странное ощущение, что дай ему волю — во всеуслышание объявит себя предателем. И полюбуется произведенным впечатлением.

Уже из одного этого можно сделать вывод, что тридцать сребреников — не главный мотив предательства. Сатана забирает над Иудой все большую власть, а что сатане деньги? Его цель — помучить Христа и понадежнее погубить Иуду.

Ничего. Пусть глотает крючок поглубже, пускай словит свой острый кайф почти полной откровенности. Пусть развлекается. Расплата не за горами.

Перед праздником Пасхи Иисус, зная, что пришел час Его перейти от мира сего к Отцу, явил делом, что, возлюбив Своих сущих в мире, до конца возлюбил их. И во время вечери, когда диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его, Иисус, зная, что Отец все отдал в руки Его, и что Он от Бога исшел и к Богу отходит, встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался. Потом влил воды в умывальницу и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан. Подходит к Симону Петру, и тот говорит Ему: Господи! Тебе ли умывать мои ноги? Иисус сказал ему в ответ: что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после. Петр говорит Ему: не умоешь ног моих вовек. Иисус отвечал ему: если не умою тебя, не имеешь части со Мною. Симон Петр говорит Ему: Господи! не только ноги мои, но и руки и голову. Иисус говорит ему: омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь; и вы чисты, но не все (Ин. 13: 1–10).

Ибо знал Он предателя Своего, потому и сказал: не все вы чисты, — добавляет Иоанн, и это первая реплика Христа, обращенная как бы через плечо Петра к Иуде и полностью им проигнорированная.

Как бы Он хотел смыть с него этот грех, пронзив его сердце стыдом и любовью, кротостью победив беззаконие! Озарив пониманием: разве может унизить Тот, Кто Своими руками моет твои ноги? Разве после этого можно постыдиться принять от Него вразумление? Что вообще можно, если не умыть в ответ Его руки слезами?! Вода, которой Он омывает им ноги, дороже мира, которым Иуда Его так хамски попрекнул…

…Что он сам-то думал, глядя на Учителя, стоящего на коленях у его ног? Забавлялся, что продал Его как раба, и вот Он в самом деле ведет себя как раб? Презирал Его в эту минуту? Или вспоминал пролитое на стопы Христа дорогущее миро и злился на нелепый лицемерный спектакль?..

Для Христа Вечеря — настоящее духовное распятие, на которое Он отдает всего Себя, истощается предельно, не жалея, ничего не стыдясь: ни умыть ног предателю, ни посадить его у самого сердца, ни разделить с ним хлеб и вино, Свои Плоть и Кровь, лишь бы обратить его к Себе.

Но сначала все-таки хочет достучаться словами. И здесь Он Себя не будет сдерживать — а Он умеет и кнутом, и пряником. На Тайной Вечере Христос скажет такие страшные слова, которые немыслимо было услышать от Него во все годы Его проповеди. Но говорить Он будет по нарастающей, ибо трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит (Мф. 12: 20), и с порога словесные затрещины отвешивать не станет. От легких прикосновений до затрещин будет несколько этапов, и у Иуды будет шанс на каждом этапе.

Правда, первым он уже благополучно пренебрег. Ну хорошо, вот второй.

Когда же умыл им ноги и надел одежду Свою, то, возлегши опять, сказал им: …Истинно, истинно говорю вам: раб не больше господина своего, и посланник не больше пославшего его. Если это знаете, блаженны вы, когда исполняете. Не о всех вас говорю; Я знаю, которых избрал. Но да сбудется Писание: ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту свою (Ин. 13: 16–18).

Это пока не прямое обличение предательства. Пока только намек, отсылка к 40-му псалму, очень мягкое обозначение своей позиции: кто знает, о чем речь, тот поймет, а остальные за пасхальным ужином просто не вспомнят, что это за псалом и о чем он. Я не хочу говорить больше, но уразумей, пожалуйста, что Я все знаю. И, конечно, это обращение к совести предателя, к тому, что связывало их с Христом три года, ведь целиком строка псалма звучит так: Даже человек мирный со мною, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту (Пс. 40: 10).

Я полагался, Я доверял, Я и сейчас опираюсь на твое плечо — услышь Меня, опомнись.

Иуда, разумеется, не пропускает это мимо ушей: не в том он состоянии, чтобы отвлечься на еду и не расслышать слова Христа. Но и на этот раз он промолчит, хотя, надо думать, нервируют его эти намеки.

Молчишь? Ладно, вот тебе третий шанс, и не говори, что Я не предупреждал.

…и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня (Мф. 26: 21).

А вот это уже без обиняков. Как за шкирку тряхнул.

Вот интересно. Он сажает предателя рядом, подчеркивая их близость и Свою дружбу, но не обращает к нему напрямую слова обличения. Хотя, в общем, было несложно шепнуть ему: Я знаю, что ты замыслил, остановись. Но Иисус почти до самого конца не обращается прямо к Иуде, скорее всего, и не смотрит на него — иначе вышло бы слишком откровенно и понятно для остальных.

Он не обличает напрямую, чтобы не разозлить и не напугать, чтобы не оттолкнуть и даже гипотетически не шатнуть чашу весов в сторону зла. Он все говорит как бы «в воздух», ожидая встречного шага в ответ на Свою добрую волю. Пойми, говорит Он, что Я не хочу пригвоздить тебя обличением, Я тебе хочу добра, а вовсе не твоего унижения.

Он хочет не только спасти душу Иуды, но и достоинство его пощадить: никто ничего не должен знать, только Я и ты. Никогда Он не хочет унизить — всегда только поднять.

Прямые слова о предательстве наконец-то будоражат учеников, они поднимают глаза на Христа и наперебой обращаются к Нему с одним вопросом:

Они весьма опечалились, и начали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи? Он же сказал в ответ: опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня (Мф. 26: 22, 23).

Это уже более откровенный четвертый намек Иуде, потому что блюд на столе не так уж много, и тех из них, куда может одновременно опустить руку и Христос, и предатель, — еще меньше.

При этом Иисус не объясняет, что такое это предательство и к чему оно приведет. Ученики знать не знают, что Он имеет в виду Свое предательство на смерть — возможно, они воспринимают это, как отголосок той старой-престарой галилейской беседы? «Не хотите ли и вы отойти?» Значит, кто-то все-таки отойдет и бросит Учителя, кто-то окажется слаб… но не на смерть же Его отдаст! Поэтому все опечалились и все переспрашивают «не я ли?», а не вскрикивают от ужаса и не выражают желания немедленно это пресечь.

Все, кроме одного-единственного, который, разумеется, отлично понимает смысл этих слов. И после этого он уже напряжен, как струна. Что он? Вздрогнул, замер, задержал дыхание, наоборот, вздохнул слишком резко? — в любом случае, Христос, лежащий подле него и весь обращенный к нему, не может этого не почувствовать.

Ну что же, будет пятый шанс, величайший из всех.

И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов (Мф. 26: 26–28).

Об вопрос «Причащался ли Иуда на Тайной Вечере?» копья ломались начиная с самых первых веков, и единого мнения на этот счет нет. Разных версий придерживаются самые авторитетные богословы: например, святитель Иоанн Златоуст считает, что Иуда причастился, а преподобный Ефрем Сирин — ровно наоборот.

Споры вокруг этого вопроса вполне законны: напрямую в Евангелии не подтверждена ни та, ни другая версия. Понять противников его причастия можно: слишком велик и отвратителен грех, чтобы, впав в него, иметь возможность причаститься пречистых Тела и Крови Спасителя.

«…он недостоин был того хлеба, который вместе с вином раздавался двенадцати апостолам. Ибо тому, кто предавал Его на смерть, неприлично было посредством хлеба принять (в себя) Того, Кто спасает от смерти» ^[46].

Для отстаивания этой точки зрения можно применить и небанальную логику:

«…Иуда не участвовал при совершении таинства Евхаристии. К этому клонятся сообщения Матфея, Марка и Иоанна, причем последний вовсе не говорит об установлении таинства» ^[47].

Матфей и Марк ни единым словом не упоминают о присутствии или отсутствии Иуды при установлении Евхаристии. А Иоанн, согласно этой логике, «клонится» к тому, что в таинстве вообще никто не участвовал: таинства попросту не было! Тут Искариот, конечно, попался, возражений нет.

Помимо удивительной логики Лопухина, тут есть и богословская сложность.

Признавая истинность слов Христа о том, что в причастии Он соединяется с человеком, а человек с Ним, нам придется признать, что это касается и Иуды в случае его причащения. При этом в теснейшем соединении чуть позже Искариот находится и с сатаной, а вот такое тройное соседство представлять уже совершенно тошно. Сильно подозреваю, что богословов чуть не в прямом смысле слова тошнило от этой мысли, поэтому и мнение: «Иуда не причащался, этого не может быть, потому что не может быть никогда», было настолько популярно начиная от первых веков и практически возобладало в позднейших толкованиях Писания.

Кроме того, признавая Иуду причастившимся, но погибшим, придется признать, что величайшее из таинств не оказало на него ни малейшего воздействия. А следовательно, допущен к Тайнам он был зря, не было ему от того никакой пользы. И чтобы не допустить такого пренебрежения к Плоти и Крови Христовым, не выставлять Причастие бессмыслицей, толкователи благочестиво считают за лучшее просто убрать Иуду с Вечери раньше установления Евхаристии.

Тем не менее ранняя традиция, и в частности такие ее авторитеты, как Иоанн Златоуст и блаженный Августин, склонна все-таки полагать, что Иуда причастился вместе со всеми. Это нашло свое отражение и в службе Двенадцати Страстных Евангелий: один из упреков Иуде — упрек, что его не вразумило даже то, что он был допущен к Трапезе Господней. Сторонники его причастия основываются на Евангелии от Луки, который одно из обличений предателя ставит сразу после общего причастия:

И, взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть Тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание. Также и чашу после вечери, говоря: сия чаша [есть] Новый Завет в Моей Крови, которая за вас проливается. И вот, рука предающего Меня со Мною за столом; впрочем, Сын Человеческий идет по предназначению, но горе тому человеку, которым Он предается. И они начали спрашивать друг друга, кто бы из них был, который это сделает (Лк. 22: 19–23).

Другой довод в пользу причащения Иуды — то, что Христос очень аккуратен в том, что делает, и любой Его жест, любое деяние обязательно несет в себе глубокий смысл. Он ничего не делает просто так. А в сцене умывания ног, когда Петр сначала противится Ему, Иисус говорит: если не умою тебя, не имеешь части со Мною (Ин. 13: 8).

Умывание ног — прообраз исповеди и смывания грехов. Это однозначная подготовка учеников к Причастию, к «имению части с Ним». Два этих действа безусловно связаны. И если Иуда не причащается, то не было бы и смысла в умывании его ног: это не педагогика, это пролог к таинству.

Третий довод — последовательный кенозис Христа, Который не останавливается ни перед чем ради нашего спасения. Он не будет прятать Чашу от предателя, не оградится от него, наоборот — отдаст ему все, чтобы оттащить его от края. Никакое недостоинство не перевесит в Его глазах этой возможности. Кровь и Плоть предаются не за избранных и чистых, а за грешников, но в грешнике Он видит не грех, а драгоценную для Себя душу, которую хочет спасти.

Да и вообще, не было бы тогда смысла в присутствии Иуды на Вечере. Все обличения можно было бы сказать за минувшие два дня, даже тем же порядком, если уж Он не хочет говорить с ним наедине. Не первый же раз за эти дни они собирались за ужином. Зачем брать предателя на ту единственную трапезу, где устанавливается таинство? Какой в этом смысл, если все равно придется выставить его за дверь раньше срока?

Мнение, что Иуда причастился, можно найти у прот. Сергия Булгакова:

«В числе апостолов был и Иуда, и он был зван и допущен до святой трапезы: к какому бы моменту Тайной Вечери мы ни относили причащение Иуды, во всяком случае, в Евангелиях не говорится, чтобы он, присутствуя на Вечери, был отстранен от причащения» ^[48].

Мне тоже кажется более логичной версия, что Искариот причастился вместе со всеми.

Было ли это «в суд и осуждение», как традиционно принято говорить и писать теми, кто все-таки считает его причастившимся: мол, приняв недостойно Тело и Кровь Христову, он принял их себе на погибель? Ни в коем случае. Причаститься в суд и осуждение можно лишь тогда, когда на это нет воли Христа, а есть только своя дурная воля и самочинное причащение. И при этом ты ясно понимаешь, ЧТО ешь и пьешь, и дерзаешь принять в себя Христа наряду с грехом.

Но, во-первых, ни Иуда, ни остальные апостолы попросту не понимают до конца смысл творимого таинства — подлинный смысл Одиннадцать осознают позже, а Иуда уже не успеет. Они не знают, что это не просто разделенные с ними хлеб и вино, а подлинное и всецелое соединение со Христом.

А во-вторых, Иисус не ставит Чашу на стол и не говорит: ешьте и пейте из нее только те, кто не знает за собой тяжелого греха. Он не отдает этот вопрос на откуп апостольской совести: мол, подумайте, взвесьте и оцените свое душевное состояние и решите, можете ли вы приступить, а ты, Иуда, подумай дважды. Христос совершенно ясно говорит: ешьте и пейте от нее ВСЕ. Он не делает различия между чистыми и нечистым. «Поступайте, как Я говорю».

Если бы причастие Иуды было в суд и осуждение, то этими словами Христос загнал бы его в ловушку погибели: причаститься — грех, однако и не исполнить Его слова, воспротивиться Его ясно выраженной воле — тоже грех. Но Его цель — не затравить, и не зажать в угол, и не погубить ни при каком исходе; а значит, выполнение Его однозначного приказа не может быть ни в суд, ни во осуждение.

Благословив Чашу, преломив хлеб, Он Сам, Своими руками протягивает их предателю — и, учитывая, что тот сидит на самом почетном по застольным меркам месте, Иуда причащается из Его рук первым.

Если бы в душе Искариота произошел перелом именно сейчас, если бы он по-настоящему ощутил свою нечистоту и вину и отказался бы причащаться, потому что недостоин разделить хлеб и вино с Учителем… если бы взглянул на Христа с испугом пробудившейся совести и отстранил Чашу невольным жестом, это было бы именно то, чего хотел Иисус, раскаяние, которого Он так от него ждал всю Вечерю. Конечно, Он все равно причастил бы Иуду, но тогда принятые из Его рук хлеб и вино были бы Искариоту в прощение и примирение.

Но перелома не происходит. Однако просто из противоречия не взять Чашу, не взять хлеб Иуда не может — это было бы слишком демонстративно, поэтому он берет, пьет и ест. И слышит слова о предаваемом теле и проливаемой крови.

И сразу после этого Иисус дает ему самую оглушительную шестую затрещину:

Сын Человеческий идет по предназначению, но горе тому человеку, которым Он предается (Лк. 22: 22).

Лука немного смягчает, а у Матфея и у Марка это звучит просто жутко:

…горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться (Мф. 26: 24; Мк. 14: 21).

Как еще высечь из этого сердца искру? Самой великой любовью, самым великим страхом: ты пил из Моих рук, ты ел из Моих рук, что ж ты творишь, одумайся!

Страшнее этих слов нет в Евангелии. Нигде и никогда Христос не говорит, что рожденному человеку лучше было бы вовсе никогда не быть. Это угроза отлучением от мира живых, от Своего мира. Что может быть ужаснее, чем услышать от Сына Божьего: «Сделаешь это — лучше б тебя вовсе не было»?

Да испугайся хотя бы, наконец! Не добром, не вразумлением — так хоть страхом. Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство? (Ис. 1: 5) Опомнись не из любви, не из стыда — хотя бы от ужаса опомнись. Вот она, пропасть, у ног разверзлась, еще движение — и полетишь туда, откуда Я тебя уже не достану.

И вот этого Иуда уже не выдерживает. Бездна кружит ему голову, страха нет, есть кураж и злоба. Сатана перепахал ему и мозги, и душу, вразумления звучат для него как угрозы, а на угрозу он отвечает дерзостью:

При сем и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? (Мф. 26: 25)

Вот не поперхнулся же. Вслух спрашивает, так, что его слышат все прочие. Вместо почти беззвучного, виноватым шепотом: «Помилуй, Господи…» Кстати, Господом он Его сейчас не называет, демонстративно именует Христа «Равви», в отличие от всех остальных учеников. Ты мне не Господь.

Какая насмешка над исповедью, которую так ждет от него Христос!

И невозможно глупая насмешка.

Казалось бы, предал, договорился за спиной Учителя за деньги сдать Его властям — так хотя бы сиди тихо, не лезь на рожон. Вот сейчас у Учителя лопнет терпение, Он ответит тебе громко «да», и что ты будешь делать, шутник? Тебе нужно довести дело до конца и свалить в туман. Уж ради этого можно потерпеть один вечер, не устраивать театр одного актера. Но нет. Близость Христа действует ему на нервы, одновременно раздражая до лихорадочной дрожи и раззадоривая.

Чего он хочет добиться? Смутить Его? Или хамски вызвать на прямое обличение, подначить: давай-давай, скажи? Выдержкой помериться? В любом случае, как это предельно далеко от того, что хотел бы слышать от него Христос! Еще одна рана, которую он Ему наносит, — походя, насмешливо, в который раз уже за один только вечер, отталкивая Его протянутую руку.

Ладно. Все вспомнишь утром.

Христос отвечает ему очень коротко, словно закрывает тему. Он больше не обличает — бесполезно. Оплеухами можно привести в себя обеспамятевшего, но не вусмерть пьяного вином греха. Пьяного пощечинами разве что раззадоришь.

Иисус говорит ему: ты сказал (Мф. 26: 25).

И не говорит ему больше ничего.

Но еще один жест Он обратит к нему. Самый последний, седьмой, уже без всякой угрозы и попытки обличить — одна чистая любовь будет в этом жесте, последний раз протянутая рука, свидетельство той веры в нас, которой может верить только Господь.

Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса. Ему Симон Петр сделал знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он, припав к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! кто это? Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту (Ин. 13: 23–26).

Еще раз напомню, что, обличая предателя, Иисус говорит и делает так, что до конца Его может понять только Иуда. Остальные ученики не понимают, о чем идет речь, и, как свидетельствует Лука, от испуганных «Не я ли, Господи?» очень быстро переходят к привычным спорам: «Кто будет большим в Его Царствии». Иисус, открывая Иоанну имя предателя, вовсе не говорит ему, что тот выдаст Его на смерть. Этого Он так никому и не скажет.

Существует устойчивая традиция считать этот поданный Христом кусок хлеба — поданным Иуде Причастием. По всей видимости, это основано на не очень удачно переведенном выражении у Иоанна Златоуста в толковании на стих о Причастии у Матфея:

«О, как велико ослепление предателя! Приобщаясь тайн, он оставался таким же и, наслаждаясь страшною трапезою, не изменялся. Это показывает Иоанн, когда говорит, что после этого вошел в него сатана не потому, что пренебрегал телом Господним, но издеваясь над бесстыдством предателя» ^[49].

Святитель явно имеет в виду, что Иуда, причастившись, и не подумал образумиться, он практически полностью соединен волей с сатаной, и, соответственно, Причастие никак не помешало сатане немногим позднее войти в него после взятого от Христа куска хлеба. «После» — не значит «вследствие», это известная логическая ошибка, «Post hoc ergo propter hoc»; но в сознании немалого количества людей не только одно стало закономерным следствием другого, но еще и превратилось в поданное к погибели Причастие, вместе с которым в человека входит сатана.

Скажем буквально два слова о том, почему это богохульное предположение представляется совершенно неверным.

Во-первых, это прямое противоречие словам Христа: Из тех, которых Ты Мне дал, Я не погубил никого (Ин. 18: 9). Ибо Причастие, возымевшее такие последствия, было бы исключительно в погубление, Христос не мог бы об этом не знать, и тогда надо было не причащать вовсе.

Во-вторых, это бы означало, что Иуда на Вечере причащается дважды: один раз — вместе со всеми учениками, глотнув вина из Чаши и взяв из рук Христа чистый хлеб, второй — вот этим странным чином.

Уж не говорю о том, что всерьез считать, что от любого, самого недостойного Причастия в человека может войти сатана, попросту невозможно, ибо какое согласие между Христом и Велиаром? (2 Кор. 6: 15) Как принятие Плоти и Крови может открыть дорогу сатане?

Да, у нас есть слова апостола Павла о том, что те, кто недостойно вкушают Тело и Кровь Господа, болеют и умирают.

Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает (1 Кор. 11: 29, 30). Это довольно серьезное предупреждение. Но, во-первых, речь идет совсем о другой ситуации, о сознательном и самовольном причащении во грехе — а Иуда попросту не понимает, что он принимает от Христа с хлебом и Чашей. Не он причащается, Христос его причащает. Во-вторых, причина болезни и смерти недостойно причащающихся отнюдь не вошедший сатана, а изнеможение и истощение тела и души нераскаянного грешника от противостояния с живым Богом в Причастии.

Нет, это не Причастие. Причастие уже было — но оно не только не смягчило сердце предателя, но, напротив, толкнуло его на дерзость. А этот жест — вкладывание в руку куска обмокнутого в традиционный пасхальный соус хлеба — последнее свидетельство дружбы и близости. И, конечно, последний, самый последний шанс на покаяние, которого Иуда не лишается даже после дерзости, потому что грубость Иисус может пропустить мимо ушей. Слишком высока и безмерно ценна в Его глазах ставка: душа друга.

Чтобы вложить Иуде в руку этот хлеб, нужно повернуться к нему, протянуть этот кусок — уже ему и только ему. Это не общий разговор, как с Причастием, на них никто не смотрит, кроме Иоанна, но и тот не понимает, о чем речь. Нужно взглянуть ему в глаза, возможно, впервые за Вечерю.

Сейчас Он сосредоточен на нем полностью. И это уже не реплики в воздух, это прямое обращение.

Взглянуть в глаза, вложить хлеб в руку. Вот весь Я к тебе, ты все слышал, Я сказал все и даже самое страшное. Еще можно все переиграть. Ну же!..

Не хлеб добивает его. Хлеб из Его рук Иуда уже брал. Этот взгляд глаза в глаза, окончательно отброшенные намеки, прямой молчаливый вопрос, перед которым нужно или немедленно покаяться, или закрыться уже навсегда. И даже не просто вопрос — прощение, протянутое раньше, чем ты соизволишь его попросить. «Я разделяю с тобой хлеб, как всегда делил, потому что грех в Моих глазах ничто, если ты раскаешься». Даже сейчас.

Но Иуда уже предал себя сатане, согласился с его замыслом, убил Христа в своих мыслях, обрек Его на смерть своими словами — и нет для него во Христе ничего, ради чего стоило бы вернуться назад. Дьявол, сопрягший с ним свою волю, теперь хочет его целиком, безраздельно, и хочет забрать именно сейчас, именно в этот миг, когда Господь смотрит, зовет и ничего не может поделать. Явить Христу Его полное бессилие перед человеческой гибелью — что может быть дьяволу слаще?

На любовь Иисуса сердце Иуды откликается сильнейшей ненавистью, которую он не может — и не хочет — скрыть. Все в Учителе ему ненавистно: и взгляд, и протянутая с хлебом рука, коснувшаяся его ладони, вложившая ему этот кусок, и Его тепло, Его дыхание. И это окончательно подчиняет его сатане. Иуда сам распахивает ему дверь, добровольно и под взглядом Христа. Все равно что покончить с собой у Него на глазах.

Сатана попросту убивает его. Одним ударом.

И после сего куска вошел в него сатана (Ин. 13: 27).

Тут его накрывает такая невыносимая, поистине нечеловеческая ненависть, он сам становится такой воплощенной ненавистью, что еще минута — и сам о себе все откроет, потому что уже перестает соображать, что делает. Окончательно перестает. Наверное, это отражается на лице. В глазах.

Тут уже не с кем и не о чем говорить. Все, что можно сделать — не дать ему публично во всем признаться, потому что в таком осатанении не сработает даже инстинкт самосохранения. И Христос отдает ему приказ, короткий и резкий:

Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее (Ин. 13: 27).

Даже сейчас Он говорит так, чтобы никто, кроме Иуды, не понял!

Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это сказал ему (Ин. 13: 28).

Как же Он его бережет! Кругом оградил его…

Но Его не смеют ослушаться ни Иуда, ни сатана, потому что это уже приказ от Господа, а не просьба покаяться и вернуться от друга. И обращено это «пошел вон» не к другу, а к тому, кем он от этой минуты стал: оболочкой, исполненной сатанинского желания и сатанинской воли. Оболочкой, в которой не осталось ничего человеческого, кроме последних судорожных трепыханий удовольствия от совершаемого греха.

Сатану на Тайную Вечерю никто не приглашал, и Хозяин изгоняет его вон, во тьму внешнюю.

Он, приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь (Ин. 13: 30).

Тьма — во тьму.

Вот, кстати, еще один довод против того, чтобы считать поданный кусок Причастием. Как ни рассматривай эту сцену, невозможно представить, чтобы, получив от Христа хлеб, Иуда бы его съел. Да он бы проглотить ничего не смог. Он безотчетно сжимает его в кулаке, коротко обменивается с Христом взглядами — Иисус, прочитав в его глазах страшное, выставляет его — и выходит вон.

Какое там «съел»! Хлопнула дверь, хлеб полетел в одну сторону, Иуда пошел в другую.

Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это сказал ему. А как у Иуды был ящик, то некоторые думали, что Иисус говорит ему: купи, что нам нужно к празднику, или чтобы дал что-нибудь нищим (Ин. 13: 28, 29).

Словно две было Вечери: одна — с разыгравшейся страшной драмой, другая — на которой спокойно пили, ели и обсуждали всевозможные земные дела, даже не заметив случившуюся трагедию. Был же и спор между ними, кто из них должен почитаться большим (Лк. 22: 24). И только Он, сидящий среди спорящих апостолов и только что видевший духовное самоубийство друга, одновременно присутствует на обеих.

И, когда Иуда выходит, Иисус заговаривает, и говорит поначалу будто бы Сам с Собой, только через несколько предложений обращаясь к ученикам:

Когда он вышел, Иисус сказал: ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем. Если Бог прославился в Нем, то и Бог прославит Его в Себе, и вскоре прославит Его (Ин. 13: 31–32).

Значение имени Иуды — Иехуда — «хвала Божия», «прославленный» ^[50], как эпитет Бога. Случайно ли Иисус, бесподобно владеющий словом, пять раз повторяет «прославился» тотчас после его ухода?

А затем — сразу о любви:

Дети! недолго уже быть Мне с вами. Будете искать Меня, и, как сказал Я Иудеям, что, куда Я иду, вы не можете прийти, так и вам говорю теперь. Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою (Ин. 13: 33–35).

Он ничего не скажет про Иуду. Помянет его со скорбью лишь один-единственный раз, в Своей первосвященнической молитве:

Когда Я был с ними в мире, Я соблюдал их во имя Твое; тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил, и никто из них не погиб, кроме сына погибели, да сбудется Писание (Ин. 17: 12).

Это уже не вразумляющая затрещина, а печальная реальность.

Окончательно соединившись волей с дьяволом, Иуда больше не может ничего изменить. Это состоявшаяся духовная гибель. Сатана не допустит в нем даже мысли о раскаянии и погонит в Гефсиманский сад, довести дело богохульства до конца, но Иуда и не подумает дернуться с крючка. Его вполне все устраивает. Воля не подавлена силой, а добровольно сопряжена с сатанинской, и перевесить этот выбор уже ничто, ни извне, ни изнутри, не может.

Это дикая пародия на добровольное всецелое подчинение человеческой воли Иисуса воле Отца.

Осталась самая малость — слиться еще и совершенным грехом, довершив кощунственное подражание: соединиться природами неслиянно и нераздельно, чтобы перед Иудой навечно распахнулась бездна жути. Его воли в этом уже не будет, но и не надо: это не его выбор, а его расплата.

«Сатана вошел в Иуду не так, чтобы Иуда сделался бесноватым; это значит только, что сатана сделался совершенным господином Иуды и сделал его своим рабом» ^[51].

Да, он не бесноват, он в сознании, и это делает его виновным до самого конца. Он не ощущает своего рабства, потому что это, возможно, и напугало бы его, и заставило рвануться обратно ко Христу. Нет, от происходящего он испытывает только удовольствие.

Пока только раб. Но еще немного — и Иуда, человек по природе, станет по своему положению и состоянию одним из них.

Но даже сейчас Христос не называет предателя по имени, храня его тайну, хотя Искариот сам не старается ее хранить. Не хочет давать это ученикам на обсуждение и осуждение. И горечи в Его словах немыслимо много.

Это опущенные в бессилии руки Христа: Он сделал все, что мог и что от Него зависело. Но человеческая воля — камень неподъемный. Иуда предпочел соединить свою волю с волей сатаны. Ушел. Погиб. Да сбудется Писание.

«Иуда, предатель, величайший друг погибели, возлюбленный ею и любящий ее. Под погибелью разумей здесь отпадение и отчуждение от Бога, или даже (разумей. — Д. С.) самого диавола, как погубляющего тех, которые повинуются ему» ^[52].

«Да сбудется Писание». Всего несколько раз в Евангелии Иисус произносит эти слова, и каждый раз они связаны с невыносимой болью и горечью: с Его смертью и с предательством ближайшего друга. «Да сбудется Писание» — как выдох, как закрытые глаза и опущенные плечи. «Да сбудется Писание», прорекшее предательство и смерть. Теперь для Иуды закрыт путь покаяния, его гибель предрешена, и, может быть, Христу от этого больно не меньше, чем от Собственной смерти.

Да сбудется Писание.

Могло ли быть иначе?

Думаю, да, могло. Пророчество — не пошагово расписанный план, оно не толкало Иуду по предопределенному пути. Даже глядя на Тайную Вечерю, можно увидеть, сколько у этого пути было развилок. А до Тайной Вечери были еще день-два, когда он мог одуматься, пока не завяз окончательно и бесповоротно.

Но пророчество все равно сбылось бы, ибо оно не о том, что ученик выдаст Учителя властям — это всего лишь образ предательства, его воплощение, то, каким его предпочел сделать сам Иуда.

Предательство Иуды похоже на падение с горы. Сначала под ногой заскользили камушки, но еще можно удержаться, потом постепенно сползаешь по склону — но еще можно ухватиться, хоть и обдирая руки, за растущие кусты и ветки — и только потом окончательно теряешь опору под ногами и летишь в пропасть. Окончательно он потерял опору на Тайной Вечере, когда ушел, хлопнув дверью, — после этого покаяние для него стало невозможно. А до этого все можно было исправить, не нарушая пророчества.

Потому что предательство в первую очередь заключается во внутреннем отречении от Учителя. Предательство — отпадение близкого друга от этой близости, выбор своего «я», образа «себя-хорошего» в собственных глазах, несмотря на то что ради этого пришлось пожертвовать Учителем, сперва хотя бы мысленно. Предательство — в первую очередь сердечное отречение от Христа; но это сердечное отречение тоже имело несколько ступеней.

Для начала зададимся вопросом: а могло ли вообще обойтись без предательства, невзирая на пророчество? Мог ли Иуда устоять перед дьявольским искушением, как устоял перед искушениями сатаны Христос в пустыне?

Боюсь, что нет.

Снова вспомним о парадоксальной параллели между Иудой и Богородицей, Девой, рождающей Сына по пророчеству Исаии. Параллели, которую прекрасно чувствует церковная традиция и которая особенно ярко прослеживается в песнопениях Страстной недели. На службе Двенадцати Страстных Евангелий их имена постоянно звучат рядом, к позору одного и славе Другой: хвала Богородице и упрек предателю неразрывно связаны. Потому что Иуда действительно черное зеркало Марии.

Пречистая принимает весть от Бога, осознанно соглашается с Его словами и рождает Сына в жизнь. Передает Его из жизни в жизнь. К чистому прикасается чистое. Бог не насилует Ее волю, Она дает добровольное согласие. Это осознанное сопряжение Ее воли с волей Божьей. И Ее «да» делает возможным воплощение: с первой же секунды Ее согласия Он воплощен в Ее чреве, Он сделался человеком.

Сатана хочет обречь Сына Божьего на смерть руками ближайшего друга и ученика. Сделать так, чтобы своим поступком Иуда передал Его из жизни в смерть. Бог сочетается с человеком — сатана стремится разорвать эту связь.

Но он не блюдет свободу воли и не стремится сразу показать, к чему приведет соглашение с ним. Бог стучится в дверь — сатана ее взламывает. Ему не нужно добровольное и осознанное согласие — он бьет в больную точку, которая есть совершенно у каждого, ибо нет не грешащих и всецело чистых от страстей, кроме Одного-Единственного, Кто перед ним устоял.

Оружие сатаны — соблазн и обман. И до какой-то степени мы все перед ним безоружны, потому что помысел не может не проникнуть в сознание, тронутое грехом. И так в сознание Иуды проникает помысел об отступничестве, помысел о Его смерти.

Это надругательство над подлинной свободой воли, потому что человек не знает всей картины целиком, но говорит свое «да», исходя из куцей картинки, которую сатана вешает перед глазами. Это не делает его невиновным: выбрать эту картинку вместо Христа он решает сам и только сам. У Иуды был выбор, кому поверить — и он предпочел не Христа.

«Остров, лежащий среди моря, может ли остановить волны, чтобы они не ударяли в него? По крайней мере, остров противится волнам. Так и мы не можем остановить помыслов, но можем противиться помыслам» ^[53].

А можем и не противиться.

Принять такой помысел — это внутреннее предательство, первая стадия, те самые заскользившие под ногой камушки. Это уже разлом между Богом и Его другом, пока еще незаметный никому, кроме них двоих. И это уже исполнение пророчества о предательстве, потому что мысленно уже отрекся.

Но на этой стадии все еще исцелимо.

Мог Иуда прийти к Христу с покаянием в таких мыслях? Уверена, мог. Должен был. Обязан по всему: по своему положению ученика и апостола, по их близкой дружбе, да просто по обычной человеческой совести. Ужаснуться своим мыслям, прийти и сказать: я согрешил против Тебя помышлением… ну или попроще: какая же мне дичь пришла в голову, Господи! Виноват. Да, это очень тяжело — прийти к Другу и Учителю с покаянием в таких мыслях, но это возможно.

Он мог прийти с покаянием на всех этапах своего предательства.

Мог покаяться в замысле.

Мог покаяться, уже сходив к коэнам и условившись с ними, даже взяв деньги — мог покаяться.

На Тайной Вечере, лежа подле Христа и слыша, как стучит Его сердце, чувствуя Его дыхание, — мог покаяться. Мог, услышав страшные слова «лучше бы не родиться» и поняв, что Христос все знает и не хочет ему этой участи. Мог — когда в самом конце бесконечно дружеским жестом Иисус протянул ему кусок хлеба.

Все, что требовалось — взять с раскаянием тот кусок и на мгновение задержать Его руку в своей. В одном рукопожатии простилось бы все, а объясниться можно было бы потом.

Иуда последовательно отверг все эти возможности, и пророчество сбылось худшим из возможных способов.

Он полностью заслужил все, что с ним произойдет позже.

Знал же это место и Иуда, предатель Его, потому что Иисус часто собирался там с учениками Своими. Итак, Иуда, взяв отряд [воинов] и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием. Иисус же, зная все, что с Ним будет, вышел и сказал им: кого ищете? Ему отвечали: Иисуса Назорея. Иисус говорит им: это Я. Стоял же с ними и Иуда, предатель Его (Ин. 18: 3–5).

Можно еще раз повторить: кто там стоял и кем он был?

То ли Иоанн считает, что у его читателей память, как у рыбки гуппи, то ли появление и поведение Иуды в Гефсимании так примечательно, что достойно трехкратного упоминания в пяти строчках. И я ставлю на второе.

Иуда продолжает гнуть линию, взятую на Тайной Вечере. Он поступает необъяснимо. Как самоубийца. Как сумасшедший. Как человек, которому абсолютно нечего терять. Словно не лежат у него в кармане тридцать сребреников, с помощью которых хотел начать новую жизнь. Да и помнит ли он еще про эти сребреники?

Прежде всего он ни с того ни с сего демонстрирует очень личное отношение к происходящему.

…приходит Иуда, один из двенадцати, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и книжников и старейшин. Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его и ведите осторожно (Мк. 14: 43–44).

В греческом тексте нет никакого «осторожно». Иуда не о том заботится, чтобы стража по пути синяков Христу не наставила. Там стоит совершенно другое слово — «неколебимо» ^[54], т. е. «уверенно». Как будто Иуда беспокоится, что стража по пути может передумать и отпустить Христа, и на всякий случай дает им ценные указания, прямо-таки напрашиваясь на ответ «жену поучи щи варить».

Нет, Искариот тут не из-за денег. Деньги уже при нем, и не все ли равно, отведут ли Христа к первосвященнику или Он сбежит по дороге?

Нет. Иуде лично очень надо, чтобы Христос не ушел от правосудия.

И, придя, тотчас подошел к Нему и говорит: Равви! Равви! и поцеловал Его (Мк. 14: 45).

Вот она, самая эпичная сцена мировой истории. Но зачем? Хочется спросить: «Ты вообще жить после этой ночи собираешься?»

Мог просто рукой показать из-за толпы народа с мечами и кольями. И, воспользовавшись переполохом, раствориться в ночной Гефсимании. Неужто обязательно было лезть под софиты, становясь главным героем сцены? Рядом ученики Христа, и у них мечи — об этом на Тайной Вечере было сказано совершенно открыто, да Иуда и сам это должен знать. Правда, за его спиной целый вооруженный отряд; но неужели он рассчитывал, что его в случае чего начнут защищать? На что он сдался стражникам? Они за своего собрата Малха-то не вступятся, когда парой минут позже Петр ему мечом ухо отмахнет ^[55], а доносчику так и подавно во все времена — первый кнут.

Зачем совершать такую абсолютную подлость на глазах у Петра, Иоанна, Иакова — вовсе не самых кротких апостолов, — нарываясь на удар меча? Зачем?

В поцелуе нет никакого смысла. Указать на Христа можно было десятком разных способов, не привлекая к себе внимания. Нет, надо было выбрать самый эпатажный. Искариот вообще в своем уме?

Едва ли. Пожалуй, он уже не более в своем уме, чем наркоман после передоза. И примерно с теми же перспективами.

Уход с Тайной Вечери становится точкой невозврата, после которой сатана безраздельно завладевает его разумом, при этом не лишая его окончательно воли. Но в качестве «бонуса» дьявол подкидывает уже не сребролюбивые идеи: «Продам Учителя и на эти деньги — в новую жизнь», это пройденный этап, а буквально наркотический кайф от остроты ощущений. От совершенной мести. От возможности напоследок поглумиться, покрасоваться, восторжествовать.

Сатана выжимает из него эмоции, которые человеческая психика и нервная система едва ли способна адекватно воспринимать. Выкручивает и истощает совершенно безжалостно: чего ему беречь-то? Иуда еще не осознает, как он попал, но до этого осталось всего ничего. Скоро кайф закончится, и начнется вечная безжалостная ломка.

Одна маленькая формальность: он должен умереть. Умереть и окончательно перейти на положение падших бестелесных духов, чтобы во всей полноте разделить с ними вечность страдания и ненависти.

А пока сатана возьмет от него все, что только можно взять. Своих рабов он высасывает дочиста, как вампир. Чего стесняться-то?

Эту ночь Иуда пережить не должен.

В Гефсиманский сад человекоубийца привел Иуду на смерть. И смерть эту он будет из Христа вынуждать.

«Только жизнь его сбереги», — предупреждает Господь сатану в Книге Иова, и сатана не смеет коснуться жизни праведника. Но на сей раз он будет добиваться от Бога полной власти над человеком: над душой и над телом.

Основания? Будут Тебе основания!

Иуда делает абсолютно все, чтобы облегчить сатане задачу. Золото, а не соратник.

Самый страшный грех — богохульство. Недаром Ветхий Завет неоднократно требует наказать богохульника побиением камнями. Богохульство — то, что выводит человека из-под благодатной защиты Божьей, то, что окончательно предает его сатане и смерти.

Похули Бога и умри… (Иов 2: 9)

Убийство Христа — предельное богохульство.

И гефсиманский поцелуй — его глумливое воплощение.

Для Иуды это смертный приговор, который он — о, эти веселые сатанинские игрища! — сам себе же и подписывает, скрепляя поцелуем, как печатью.

Это то, что сатана может предъявить Христу, требуя себе полную власть над человеком.

Естественно, с точки зрения Искариота, у которого к этому моменту окончательно отключились мозги, все выглядит иначе. Плевать ему на инстинкт самосохранения, а на деньги тем более. Гефсиманский сад для него — последняя рисовка. Возможность встать с Учителем лицом к лицу и прямо, открыто, вслух заявить то, что Он не дал заявить на Тайной Вечере: да, это я Тебя предам. Я Тебя убью. Твой ученик, один из Двенадцати, друг Твой и близкий Твой, с которым разделяли искренние беседы и ходили в дом Божий.

И поиздеваться уж по полной, поцелуем коснувшись Его щеки. Ох, как щекочет нервы эта глумливая месть!

Лучше бы он Его ударил. В этом было бы хоть что-то человеческое.

Поцелуй — абсолютная бессмыслица, потому что мотив у него не людской, а сатанинский.

Иуда падает там, где устоял ветхозаветный Иов:

И сказала ему жена его: ты все еще тверд в непорочности твоей! похули Бога и умри. Но он сказал ей: ты говоришь как одна из безумных: неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать? Во всем этом не согрешил Иов устами своими (Иов 2: 9, 10).

Один в беде и горестях Бога не похулил и устами не согрешил, а другой, пойдя на поводу своих страстей, не пожелав принять обличение от Христа, похулил Бога и устами согрешил хуже любого грешника.

Это кровавый в прямом смысле поцелуй, потому что лицо Христа окровавлено после молитвы: … находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его, как капли крови, падающие на землю (Лк. 22: 44).

Это предел богохульства: вот так выдать на смерть.

Может, хоть это вынудит Его содрогнуться от отвращения?

Это последняя попытка сатаны сломать Христа: не Твоя воля да будет, но моя. Ударить как можно больнее. Поставить перед Ним живой труп, набитое чучело, показать, что Его ученик до конца впал в дьявольскую власть. «Я взял Твоего друга, Твоего близкого, соблазнил, подчинил, пластаю как хочу — я сильнее Тебя. Я погубил его — и Ты не смог мне помешать, и более того — Ты должен согласиться с этим. Он сделал страшное, самое страшное, он сделал то, что вынуждает Тебя отречься от него и признать Свое поражение».

Еще раз напомню, что имя «Иуда» означает хвалу и прославление Бога. Правда, забавно? Сатана предлагает Христу отречься от славы Божьей!

А сам Иуда стоит перед Христом и смотрит на Него абсолютно чужими глазами, и нет в них ничего, кроме злой насмешки и превосходства.

И это невероятное испытание для человечества Христа. Оскорбить Его сильнее, сделать больнее, ударить незаслуженней, наверное, невозможно.

…ибо не враг поносит меня, — это я перенес бы; не ненавистник мой величается надо мною, — от него я укрылся бы; но ты… (Пс. 54: 13–15)

Но ты… ты-то что творишь?..

Я дал… вам власть наступать на… всю силу вражью, и ничто не повредит вам (Лк. 10: 19).

Как ты-то позволил Врагу наступить на себя? Зачем расстелился ему под ноги? Ты, избранник Мой, родной Мой, близкий Мой?..

Это четвертое искушение — искушение праведной местью. Как и предыдущие три, оно совершенно логично и естественно для человеческой природы.

Справедливо и правильно отвратиться от человека, который сделал для этого АБСОЛЮТНО ВСЕ. Был другом, учеником, ближним — и ото всего отрекся, все предал, над всем поглумился. Вплоть до последнего проявления дружбы, до поцелуя. Добровольно. И предал на смерть. Тоже добровольно. За что?..

«И Ты исчерпал все возможности его вернуть. Ничто из того, что Ты предлагал ему, не толкнуло его обратно к Тебе. Что ж, в Свою очередь отрекись от него, подтверди его решение, согласись с этим человеческим свободным выбором: не Ты, но я, Твой враг. Отдай его на погибель, сообразно его собственному желанию и всему душевному устремлению.

Отдай его мне.

Отдай его мне, — говорит сатана, — отдай эту душу, признай, что есть проступки, после которых даже Ты отойдешь и не взглянешь больше. Есть бездны, куда не спустишься даже Ты, где мое, только мое царство. Я могу туда затащить человека — Твоего друга и близкого, — а Ты его оттуда не вытащишь, потому что он тут добровольно, а что Ты сделаешь с неподъемным камнем его воли?

Даже вознесенный Тобой к самым вершинам, приближенный к Тебе так, что ближе некуда, одаренный Твоими дарами, удостоенный Твоей дружбы, приобщенный Твоей любви, он предпочел меня, а Тебя возненавидел до убийства.

Так кольми паче все остальные? Ты зря пришел!

Он похулил Тебя и должен умереть. Похули человека и умри Сам».

Дьявол ставит перед Спасителем не просто ученика-предателя, но как бы все человечество, возлюбленное, избранное, осыпанное дарами и все равно предавшее и убившее Бога. Перед Богом-Христом — человечество: доказать, что недостойны. Перед человеком-Иисусом — родного и близкого предавшего друга.

«Ну что, съел? Любуйся. Вот она, вскрытая и распотрошенная душа нового Иова. Вот чем надо брать друга Божьего: не страданиями, не лишениями, это бы он перенес ради Тебя. Нет — растравлением и потаканием противным Тебе страстям, которые слаще милости Господней, и дружбы Твоей, и близости.

А раз так можно растерзать Твоего ближнего, друга Твоего и апостола — любого так можно, и ничего Ты с этим не сделаешь».

Здесь кончается любая аргументация в защиту Иуды, потому что защищать больше некого. У Христа нет ни малейших оснований беречь и спасать этот живой труп, полностью соединенный волей с человекоубийцей. Что там спасать? Это уже не друг. Уже не брат. От него осталась только внешняя оболочка, да и на себя-то он уже не очень похож. Прямо говоря, это уже почти и не человек, это тварь из ада.

«Ну так отправь его в ад! Прокляни его за этот поцелуй! Ну хоть пощечину ему закати, словесную или не очень. Хотя бы оттолкни его от Себя… Заступись за Себя, одно Твое слово, один жест — и он рухнет мертвый, лишенный Твоей благодатной защиты, головой выданный палачу. Разве он Тебя не так выдал?

Это не Твой ли закон: кровь за кровь?

Отдай его мне!»

И в этот миг, когда богохульство, уравнявшее человека с дьяволом, уже совершено, когда Иуда уже преступил черту, из-за которой нет возврата, Христос отменяет казнь двумя словами:

Друг, для чего ты пришел?.. Иуда, целованием предаешь Сына Человеческого… (Мф. 26: 50; Лк. 22: 48)

Но что тут спасительного?

Ведь суть сказанного кажется ясна и не слишком замысловата: Иисус называет Иуду другом, чтобы лишний раз воззвать к его совести. И вдобавок проговаривает вслух его грех, чтоб обличение было полным. Мол, друг Мой, неужели ты пришел для того, чтобы поцелуем выдать Меня врагам? «Тебе не стыдно?» не произносится, но подразумевается.

Вполне благочестивая трактовка. Но если разбираться, картина вырисовывается совсем другая.

Во-первых, фраза, звучащая просто и ясно по-русски, в греческом оригинале превращается в настоящую головоломку. С точки зрения греческой грамматики это не вопрос, не утверждение… это вообще непонятно что!

«Слова Христа Иуде после этого лобзания: ἐταῖρε ἐφ‘ ὅ πάρει… понимаются различно, — то в форме вопроса („друже, на что ты пришел?“), то в форме восклицания („друже, на какое дело ты пришел!“), то как эллиптическая форма, при подразумеваемом „твори“ („друже, на что пришел, твори“). Первое понимание не может быть принято потому, что оно несогласно с обычным греческим словоупотреблением, где в прямых вопросах никогда не стоит ὅ вместо τί; при втором понимании несправедливо ὅ отождествляется с οἶον; третье понимание представляется недостаточным по той причине, что Иуда уже совершил свое злое предательское дело, и не было нужды говорить, чтобы он его творил (в слав. перев. у св. митроп. Алексия: „друже! на неже приде, дерзай“). Принимая во внимание Лк. 22, 48 и удерживая обычную во всех изданиях Нового Завета вопросительную форму речи данного места, — лучше восполнить вопрос так: „друже! на что ты пришел (разве я не знаю)?“» ^[56].

«…некоторые понимали выражение, как восклицательное: друг, на что ты приходишь или являешься! …Наиболее представляется вероятным, что здесь просто недоговоренная речь, после которой можно было бы поставить многоточие. Смысл тот, что Иисус Христос не успел еще договорить Своих слов Иуде, как подошли воины и наложили на Христа руки» ^[57].

Начнем с последнего. То, что кажется наиболее вероятным Лопухину, мне представляется самым невозможным.

Это Христос, и каждое Его слово несет огромный смысл, и уж Кто, как не Он, отдает Себе в этом отчет? Поэтому мне, в отличие от Лопухина, очень сложно предположить, что Иисус желал что-то сказать, пытался и не смог, потому что Ему помешали. Где Ему не дают говорить, там Он молчит, а не дает Себя перебить на полуслове. Тем более что сразу же после этого Он обращается с довольно длинным увещеванием к Петру, а затем — и к стражникам, и никто Его не останавливает. Хотел бы Он что-то договорить Иуде — договорил бы.

Понимать «для чего ты пришел?» как обычный вопрос невозможно не только грамматически, но и чисто логически. Такой вопрос подразумевает, что вопросивший не знает ответа и хочет его получить. Согласитесь, это не та ситуация.

«Друже, разве Я не знаю, на что ты пришел?» — как предлагает дополнить за Христа Богдашевский? Во-первых, то же возражение, что и Лопухину: Иисус хотел бы — сказал бы полностью, во-вторых, эта фраза подразумевает некое разоблачение: Я знаю, для чего ты пришел, не пытайся скрыть это от Меня. Но… но кого тут разоблачать-то? Разве кто-то скрывает свои намерения? Укор мимо цели.

Может быть, это ироничное приглашение к действию, мол, ну раз пришел, то давай — делай то, зачем явился? Но предательство уже совершено и доведено до самого конца, а Иисус никогда не запаздывает Своими словами. Что Иуда может сделать? Поцеловать Его еще раз?

Возможно, Лопухин в другом своем предположении прав, и это риторическое восклицание: ну для чего же ты пришел?! — подразумевающее: Я-то знаю, для чего ты здесь, а вот зачем ты, друг Мой, творишь это в принципе — действительно, большой вопрос.

Риторическое вопрошание, как укор изменнику-другу. Звучит правдоподобно. На первый взгляд.

Но тут возникает еще и во-вторых.

«Друг» — это неточный перевод. Иисус сейчас произносит не то слово, которое обычно использует, говоря, например, о Лазаре или об апостолах. Их Он называет φίλος, и это слово действительно несет значение «друг». В Гефсимании же Он произносит ἐταῖρε [‘этэрэ].

И это сильно меняет дело.

Само по себе слово ἐταῖρε не значит ничего плохого. Просто это не «друг» в глубоком смысле, здесь не подразумевается особой душевной близости, это скорее «приятель». Проблема в том, что именно в Евангелии ἐταῖρε имеет исключительно негативный оттенок. Кроме Гефсимании, Христос употребляет это слово всего дважды, в притчах, и каждый раз это ироничное обращение к отрицательному персонажу. Из-за этого ἐταῖρε в Его устах несет в себе немалую долю сарказма и подразумевает ровно противоположный смысл.

В первом случае это обращение к работнику из притчи, взревновавшему, что пришедшие поработать в последний час получают ту же награду, что пришедшие поработать в первый. Хозяин его урезонивает и упрекает:

Он же в ответ сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр? (Мф. 20: 13–15)

Во втором — еще хуже, это обращение Царя к человеку, проникшему на брачный пир в небрачных одеждах.

Царь, войдя посмотреть возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду, и говорит ему: друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде? Он же молчал. Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов; ибо много званых, а мало избранных (Мф. 22: 11–14).

Самые авторитетные толкователи Писания дают разные, даже противоположные объяснения тому, почему Иисус употребляет именно это слово.

Одни считают, что Христос сознательно намекает на персонажей, которые ранее удостаивались такого прозвища:

«Слово „друг“ [Мой] должно понимать или в смысле противоположения (κατά άντίφρασιν), или же, может быть, в том значении, в котором мы читали его выше [в словах]: Друг Мой, каким образом ты вошел сюда, не имея брачной одежды?(Мф. 22: 12)» ^[58].

«И говорит ему, упрекая его за лицемерную дружбу: Друг, для чего ты пришел? В самом деле, мы не знаем ни одного доброго человека, названного в Писании этим словом ^[59]. Ведь дурному человеку и не одетому в брачную одежду Он говорит: Друг! Как ты вошел сюда не в брачной одежде?(Мф. 22: 18) Также был дурным и тот человек, который слышит в притче о динарии: Друг! Я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мной? Возьми свое и пойди; я же хочу дашь этому последнему то же, что и тебе(Мф. 20: 13)» ^[60].

А другие, например, Евфимий Зигабен, а следом за ним святитель Феофилакт Болгарский, не видят в этом слове ничего негативного. Для них это вполне искреннее «друг» и упрек — мол, Я к тебе до самого конца со всей сердечностью, а ты так недостоин этого именования.

«Видишь неизреченное милосердие: до тех пор, пока не был предан, заботился о предателе; поэтому и теперь Своего злейшего врага назвал другом» ^[61].

«Тогда Господь… Иуду называет „другом“, посрамляя и укоряя за то, что он, как будто друг, дает Ему лобзание» ^[62].

Оба толкования имеют право на жизнь, но и то и другое имеет явный недочет, который заставляет усомниться в их правильности.

Если Христос действительно употребляет ἐταῖρε в ироничном значении, с отсылкой к притчам, как считают блж. Иероним и Ориген, то у этого должен быть смысл. Просто так Христос ерничать не станет. Но какой толк сейчас Спасителю насмешничать? Он хочет указать Иуде, до чего тот докатился? Напугать: вот, гляди, ты на пороге тьмы внешней? Вразумить очередной пощечиной?

Оно, конечно, логично, и прозвучи это на Тайной Вечере, было бы понятно. Беда в том, что сейчас говорить Иуде что-то подобное совершенно бессмысленно. Потому что про него Христом уже сказано:

…и никто из них не погиб, кроме сына погибели… (Ин. 17: 12)

Вы когда-нибудь пробовали вразумлять труп?

Вот и Иуду уже поздно.

И получается, что ἐταῖρε остается сотрясением воздуха, ядовитой репликой, которая позволяет отвести сердце, не более того. Шла бы речь не о Христе, такая трактовка меня вполне бы устроила. Любой человек, которого пришел предавать на смерть друг, имеет право сказать все, что о нем думает, мало заботясь, услышит его «ἐταῖρος» ^[63] или нет. Но Христос никогда не тратит слов зря: там, где вразумить нельзя, Он просто молчит. Не упрекает и не язвит. Слова Христа могут быть горьки, но не заведомо бессильны. А убивающий себя грешник — повод для Его слез, не для остроумия.

Точно та же проблема и с трактовкой обращения «ἐταῖρε» как подлинно «друга», то есть с мнением Евфимия Зигабена и Феофилакта Болгарского. Сказать Иуде сердечное «друг» можно в данной ситуации лишь для того, чтобы пробудить его совесть, смирением и любовью попытаться тронуть и обратить его, уже даже заступившего за последнюю черту. Но… но опять слова про гибель «сына погибели» встают поперек горла: если гибель уже состоялась, если перед тобой духовный труп, то, взывай не взывай, являй кротость и любовь или не являй, изменить ничего нельзя. Нет у мертвеца совести, не положено ему.

И получается, что эта фраза Христа… бессмысленна. С какой стороны ни взгляни: адресат ее просто не слышит.

Если только нет подвоха с адресатом.

Зададимся вопросом, с первого взгляда выглядящим по-дурацки: а к Иуде ли обращена эта реплика?

А не было ли у нас такого, что, обращаясь к Искариоту или говоря о нем, Иисус говорил о ком-то другом?

Давайте еще раз посмотрим на тех, кого в притчах называют ἐταῖρε. Точнее… на того, кого так называют.

…глаз твой завистлив оттого, что я добр…

…друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде?..

Кто буквально только что явился на царский пир-Вечерю в небрачных одеждах и был изгнан Царем во тьму внешнюю? Чей взгляд завистлив и зол по отношению к милостям, которые Хозяин оказывает человеку?

Кто достоин стать вершиной этого треугольника?

Да не к Искариоту это обращение. А к сатане в нем. Христос же прекрасно знает, что они не вдвоем беседуют с Иудой, они — втроем, пусть третий персонаж «работает под прикрытием».

И в этом случае все сразу же становится на свои места. Тут уместна и ирония, обретает смысл и риторический вопрос. «Ну и чего явился, приятель?» — действительно насмешливо спрашивает Своего врага Христос. Тот явился с претензиями на жизнь Иуды и с полным ворохом аргументов в свою пользу, но одной этой репликой Иисус ставит его на место: нет, не дождешься.

…разве я не властен в своем делать, что хочу?

Это в самом деле сокрушительная ирония, потому что она полностью сокрушает план сатаны.

А к Искариоту Спаситель обращает Свою следующую фразу. Тут, конечно, уже непосредственно к нему, потому что в ней звучит его имя, а сарказма нет ни капли.

Иуда, целованием предаешь Сына Человеческого…

Смотрит на этого ходячего мертвеца — а тот, должно быть, ухмыляется, губ от крови не обтер, предательский поцелуй на щеке Христа еще не остыл — и называет его по имени.

По имени — как к человеку, единственному и уникальному, тому, призванному три года назад и бывшему рядом так долго и верно. Живому, просто физически живому, в конце концов.

И поразительно звучит обращение в Его устах: как имя, а не как синоним всех мерзостей мира, от абортов до терроризма. В последний раз, наверное. Если это имя когда-нибудь и омоется от грязи, что вряд ли, то только потому, что его снова произнесут эти уста, из которых никогда не исходило ничего нечистого.

Иисус мог на месте отречься и проклясть, и Иуда через мгновение упал бы мертвый. Мог хотя бы холодно отстраниться: мол, дальше дело твое, ступай на все четыре стороны. Иуда тоже недолго бы прожил, ему с такими психическими перегрузками до разрыва сердца без всякой мистики недалеко. Но Иисус набрасывает на него Свою любовь, словно край плаща. В беспредельном терпении покрывает даже это. Иуда будет жить.

А сатана остается ни с чем.

Или нет, не вполне ни с чем. У Христа он отречения от Искариота не вынудил и жизнью предателя не завладел, но душа Иуды теперь накрепко соединена с ним тяжелейшим грехом богохульства и богоубийства. Все, Иуда погубил себя. Утопил с гарантией и без возможности спасения. Ловушка захлопнулась.

Сатана может праздновать победу: его план исполнен, человек оторван от Бога навсегда и обречен той же вечности, что и сам дьявол. Соединение с сатаной в таком грехе, приобщение дьявольской природе наглухо закрывает для Иуды возможность как покаяния, так даже и раскаяния: он не только никогда не сможет взмолиться к Богу за милостью и прощением, он даже пожалеть о содеянном не может.

Не может, потому что, пока жив, — не захочет.

А потом уже и не сможет.

Его воля подчинена сатанинской, его природа подчинена сатанинской, он хуже чем мертв — он извращен до бесовского состояния.

Пародируя Боговоплощение, сатана не блюдет его основных условий. Человеческая воля Христа добровольно подчинена воле Отца, две природы в Нем неслиянны и нераздельны, но не подавляют и тем более не калечат одна другую. Сатана ломает человека, лукавством подчиняя себе его волю и разрушая его природу.

Иисус знает, что следование воле Отца приведет Его на крест, душа Его скорбит смертельно, но Он идет на это добровольно. Иуда понятия не имеет, какой кошмар готовит ему соединение воли с сатанинской, опьяненный куражом и удовольствием, он даже не подозревает, какова будет расплата.

А расплата будет.

Пусть Иуда жив, и пребывание во плоти пока что не дает ему осознать духовную реальность, в которой он очутился. Человеческая жизнь не так длинна. Немного раньше, немного позже, сатана может и подождать. Не так зрелищно, но вполне надежно. Никуда Искариот теперь не денется: тварью из ада он стал, тварью из ада и останется.

И расчет сатаны безошибочен. Все, что он сделал с Иудой, а Искариот допустил с собой сделать и всеми силами помог, приводит именно к такому концу: разрушению личности, в которой в конце концов останется только страх, только боль, только ненависть. Еще и в Гефсиманию его притащить: полюбуйся, Сын Божий, на эти руины человека, на останки Твоего ученика, на разлагающуюся в мерзости и гное греха душу. А то ли еще будет! Пока сладость греха опьяняет, но сладость кончится, наступит похмелье… и начнется вечность мучений: ты будешь есть, и не будешь сыт; пустота будет внутри тебя (Мих. 6: 14).

Пусть только умрет — и терзаниям не будет конца.

История Иуды должна была окончиться в Гефсимании. Он должен был умереть там, в саду, где довел до конца свое богоборчество и богохульство. Поцелуй, запечатленный на окровавленной щеке Христа, был точкой, кончающей его жизнь. Точкой, в которую схлопывалась его вечность: больше ничего, только боль.

Ходячий мертвец. Выкрученный и измочаленный сатаной до полного опустошения. Убитый им, как уже ненужный сообщник. К ногам Христа брошенный труп. Это не четырехдневный Лазарь: тут не воскресишь, потому что некого воскрешать.

Это то, что Иуда заслужил. То, что и должно было от него остаться: труп на земле и разорванная, уничтоженная сатанинским грехом душа.

Но вместо того, чтобы оттолкнуть предателя и богохульника в смерть, Христос хватает его и удерживает на краю Своими словами. Делает для него единственное, что может в эту минуту сделать: сохраняет жизнь.

Никогда в Своем беспредельном милосердии Он не пойдет на согласие с дьяволом и не отдаст человека — человекоубийце. Худшего из всех Он уберег.

Когда же настало утро, все первосвященники и старейшины народа имели совещание об Иисусе, чтобы предать Его смерти; и, связав Его, отвели и предали Его Понтию Пилату, правителю. Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись… (Мф. 27: 1–3)

Вот на этом месте очень хочется сделать стоп-кадр и долго, вдумчиво на него глядеть. Как ему это удалось?

После того, как сатана умертвил его на Тайной Вечере, после того, как он совершенным мертвецом пришел в Гефсиманию отдать Иисусу целование трупа, чтоб окончательно мертвым рухнуть у Его ног, — после этого он на рассвете воскресает самим собой: живым человеком.

Бесчеловечное убийство Христа оборачивается абсолютно человеческим раскаянием, и стремительное падение — не менее стремительным ужасом. Замысел сатаны каким-то образом полностью разрушен: Иуда не только жив, он еще и свободен в своем раскаянии.

Впрочем, ничего хорошего это для Иуды не означает.

Одно дело — опамятоваться от греха и раскаяться на Тайной Вечере: практически на руках у Христа, Который ждет и хочет твоего покаяния и Своей невозможной любовью изгладит грех, приобщив тебя к Своей радости о тебе же. Не просто помилует, но и поднимет, и утешит. В Его любви можно укрыться и от ужаса перед едва не содеянным, и от стыда за себя, и от отвращения к самому себе, и вообще от всех возможных последствий общения с сатаной.

И совсем другое — воскреснуть душой после Гефсиманского сада, оставшись в полном одиночестве, когда на всей земле нет никого, кто мог бы встать сейчас с тобой рядом. Точнее, нет Того единственного, Кто мог бы встать рядом и спасти. Мир ослеп и оглох, занимается рассвет, и в этой тишине есть только ты и твое понимание того, что ты наделал.

Иуда остается один на один с кошмаром наступающего дня, и только сейчас до него доходит, что же он натворил. Только сейчас он смотрит своими глазами, думает своими мозгами, и до нелепости огромная, чудовищная правда рушится ему на голову, погребая под собой: он своими руками предал Учителя и Господа на смерть.

И из-за чего?

Из-за… денег.

Все видится ему теперь как есть, а не так, как представлял ему дьявол. Все — начиная от собственной обиды, раздутой сатаной и гордыней до чудовищных размеров, до предательского поцелуя. А поскольку он до последнего не терял ни разума, ни воли, хотя они истощались, конечно, у него нет ощущения «это был не я». Иуда даже шарахнуться от себя не может, списав все на помутнение сознания, на потерю рассудка, на одержимость бесом. Он привязан к своему греху, к себе в состоянии этого греха, как в стародавней казни, когда живого убийцу привязывали к убитому и хоронили вместе, и он умирал лицом к лицу с разлагающимся трупом.

Все в голове встает на место, ему приходится разуть глаза и смотреть на все как есть.

Увиденное ломает его о колено.

Мир рушится кусками, потому что он понимает, понимает, понимает… понимает то, что невозможно вместить человеческим сердцем и не рехнуться. Я убийца Учителя, я за деньги продал Сына Божьего на смерть, я своими руками сломал и изувечил все, что составляло смысл жизни. Я… У него на губах еще засохшая кровь. Он по кусочкам собирает в памяти мозаику из событий последних дней, и каждый кусочек, ложась на свое место, впивается и жжет его, словно раскален докрасна.

А хуже всего, что раскаивается Иуда тогда, когда для Христа муки лишь начинаются: Его только-только отвели к Пилату, впереди еще бичевание, впереди издевательства, впереди само распятие.

Сиди в партере и любуйся на плоды рук своих. Это чудовищно — в реальном времени наблюдать последствия своего безумия, не имея возможности хоть как-то на них повлиять.

При этом — подчеркну — все, что испытывает Иуда, совершенно и абсолютно заслуженно, это прямое следствие его поступков в последние несколько дней, и даже сам перед собой он отговориться каким-то незнанием или непониманием не может. Никаких «я не знал, я не хотел, я не думал, что будет так». Потому что знал, хотел и думал.

Никакого оправдания богоубийству нет и быть не может. Убийца Бога, убийца друга. Предатель. Раскаялся ты или не раскаялся, весь грех остается на тебе, и последствия ты понесешь в полной мере.

Но можно спросить, забегая вперед: почему все закончилось так трагично? Ведь, в конце концов, есть другой ученик, предавший Учителя и отрекшийся от него, но оставшийся в живых и даже получивший от Него особую милость. Почему раскаяние Петра было в жизнь, а раскаяние Иуды обязательно вело того к смерти? Или же Петр совершил некое геройство, принеся покаяние, а Иуда, сломавшись, намостил грех на грех, хотя мог бы точно так же покаяться, вымолить прощение и — кто знает — снискать не меньшую милость и не меньшую славу впоследствии?

У Лопухина, да и не только у него, есть потрясающий по своей сердечной глухоте упрек Искариоту: «если бы Иуда действительно раскаялся, то был бы прощен, как и Петр». Недействительность раскаяния подтверждается у Лопухина отсутствием слез: «На глазах Иуды совсем незаметно тех слез, которыми обливался Петр» ^[64].

«Он не прощен, потому что не раскаялся, не раскаялся, потому что не прощен» — голова кругом от этой закольцованной логики. Правда, я не очень понимаю, куда в этой формуле можно вставить самоубийство, у которого все-таки нет иного объяснения, кроме раскаяния.

Отсутствие вразумительного покаяния Иуде ставят в вину даже больше, чем собственно предательство. Мол, обратился бы к Богу и был бы прощен. Ну как же: Петр смог, а он — нет. Петр, кстати, тоже не смог, и прощение получил позже, и не он в ноги Христу бросился, а Христос его милосердно вытаскивал из стыда и вины… но кого волнуют эти мелочи. Нет, как же так? Почему Иуда не верил в милость и прощение Христа, почему отчаялся, почему не просил и не плакал…

Да потому что. Иуда — не Петр, и предательство — не отречение.

Мало того, что это два абсолютно разных по характеру человека, так и грехи, совершенные ими, лежат в предельно разных плоскостях. Петр трусит и отрекается от Учителя, но это никак не влияет на судьбу Христа. Его грех не приводит ни к каким последствиям для Иисуса. Петр совершает грех против себя, против своей совести, он падает, он слаб, малодушен, но против Христа не злоумышляет ни в коем случае.

Прообраз отречения мы видим на Галилейском море, когда Петр смело выпрыгнул из лодки в бушующие волны, но на полпути до Христа от страха утерял веру и начал тонуть ^[65]. «Маловерный! зачем ты усомнился?» — спросил Иисус, хватая его за шкирку. Очевидно, что Петр ни сам тонуть не хотел, ни тем более Учителя на дно утащить. То же и здесь: он смело, я бы даже сказала, очертя голову рванул за арестованным Иисусом в самое логово врага, но там вдруг поддался страху и отрекся. Все несколько осложнено тем, что нечего было из себя героя на Тайной Вечере строить (хотя в лодке тоже строил: «…если это Ты, вели мне идти к Тебе» — «Ну иди, герой, сам напросился»), и до протянутой руки Христа — не три шага, а три дня, но суть остается неизменной: не зла захотел, а сил не рассчитал.

А с Иудой ровно наоборот. Иуда осознанно совершает невероятно тяжелый грех, имеющий для Христа смертельные последствия. Злой умысел в его случае очевиден. И на примере Иуды как ясный день видно, что грех — это и вина, и рана. Нагляднее некуда, хоть в катехизис вставляй.

Вина перед Тем, Кого он своей волей предал на смерть, это неоспоримо. Рана — безусловно смертельная — та, что он наносит собственной душе, вступая в соглашение с сатаной и выполняя волю сатаны. Прямо по слову Исаака Сирина о псе, который лижет пилу и пьянеет от вкуса собственной крови ^[66], — только в этом случае пес так лизнул пилу, что полголовы отпилил и в собственной крови захлебнулся. И уже толку нет, что лизать перестал, выжить в одиночку нереально.

Со смертельной раной помочь ему может только Тот Единственный, убивая Которого он и нанес себе эту рану. Но где Преданный, а где предатель?

«Иуда узнал все зло, раскаялся и сознался в нем. Но не просил прощения у Того, Кто мог даровать его. Дьявол не допустил его раскаяться пред Христом, против Которого он согрешил, но удалил его еще до раскаяния, так как он не мог переносить угрызений своей совести. Ему следовало прибегнуть к милосердному Христу, а он прибегает к смерти, чтобы скорее освободиться от печальной и отчаянной жизни» ^[67].

«[Иуда] сам себя лишает жизни, тогда как надлежало ему плакать и умолять Преданного» ^[68].

Будьте реалистами, требуйте невозможного!

КУДА ему идти-то было, чтобы плакать и умолять Преданного?! Какую картинку держат в голове такие толкователи и как она соотносится с реальностью? Вряд ли к арестованному Христу, Который находился то у первосвященников, то у Пилата, то у Ирода, так запросто пускали посетителей. Единственная возможность подойти к Иисусу — отправиться на Голгофу. Но в эти часы еще не принято решение о казни, и Иуда просто не знает, где, как, когда все произойдет. Да и что произойдет вообще.

Те, кто упрекают Иуду несотворенным покаянием, то есть не-обращением к Богу, не-дерзанием на милость Христа и так далее, упускают из виду, что Искариот, в отличие от упрекающих, Евангелие не читал и катехизис не изучал. Он понятия не имеет, чем закончится эта история, для него очевидно только происходящее: Христа арестовали его милостью и вот-вот казнят, но где и как — он не знает! Он не знает, что Иисус на третий день воскреснет — и в этом незнании ничуть не отличается от остальных апостолов. Он не знает, что распятие и Воскресение спасет людей от гибели, он не знает, что Крест — это победа, а не поражение. Короче говоря, не подкован он в вопросах догматического богословия.

Да даже если бы знал — неужели пошел бы на Голгофу прощение выпрашивать? С руками по локоть в Его крови? На глаза Христу после Гефсимании показаться? Самому на Него глаза поднять, обратиться к Нему? И с чем? Вот с этим?

«Я Тебя предал на смерть. Тебя били, Тебя терзали, на кресте распяли, Ты жестоко умираешь из-за меня. Но Ты уж найди минутку в Своих страданиях и прости меня, спаси от мук совести, чтобы мне полегче было. Мои страдания ничто по сравнению с Твоими, на кресте Ты, а не я, но я все равно буду выпрашивать у Тебя поблажку и помилование, чтобы мое страдание кончилось раньше Твоего. Вместо того, чтобы хотя бы без уверток принять заслуженную кару».

Для этого нужно быть или полным эгоистом и циником, или… ну, или абсолютно святым, причем святым уже по высоким христианским канонам. Понимающим: любовь Христа настолько велика, что готова покрыть и такой грех ради спасения человека, что Ему и на кресте радостно было бы принять покаяние и простить.

Если бы Иуда это понял — может быть, он и пошел бы ко Кресту. Уже не ради себя, но чтобы облегчить боль Спасителя. Пришел и упал бы к подножию: я раскаиваюсь, просто знай, что я раскаиваюсь… Да, Он с радостью принял бы его покаяние; но… Искариоту откуда это знать? Он что, святой?

Кстати, Петр ко Кресту тоже не пошел, хотя в его случае это было бы более оправданно: своим появлением там он мог бы засвидетельствовать, что все-таки знает этого Человека. В его случае достаточно было молча туда прийти, встать рядом — и отречение было бы перечеркнуто. Но он не приходит, и в вину это ему никто не ставит. В чем, кстати, вообще состоит его покаяние до встречи с воскресшим Христом? Только в том, что плакал после отречения? Но еще раз подчеркну: вина Петра несравнимо меньше, качественно иная; он может плакать и просить о милости, он не желал Христу никакого зла.

А Иуде туда зачем идти? Чтобы с окровавленных губ услышать «прощаю»? Да ему это прощение хуже удавки будет. Он ведь не знает, что Христос воскреснет, ему с этим жить!..

Разве что действительно идти и молить о смерти: позволь мне сдохнуть прямо здесь, у Твоих ног.

Потому что после Гефсимании, когда Христос уже предан Иудою в руки убийц, единственным следствием его греха является смерть, и можно только выбирать, какая именно.

Если бы он пошел ко Кресту — просить Христа не о спасении для себя, не о прощении, но о смерти вместо Него или вместе с Ним, — то имел бы шанс получить благодатную мученическую кончину.

Мученическая кровь смыла бы с него грех предательства, явным образом явила бы их примирение со Христом, спасла его душу; у нас было бы одним апостолом и одной поразительной историей покаяния больше — и вот этим текстом меньше. Я считаю, отличный размен.

Но Иуда слишком рано приходит в себя, чтобы пойти к месту казни. Христа только-только отвели к Пилату, что там дальше будет — еще никому не ясно, а жить все невыносимее с каждой минутой. Он просто не сможет спокойно дождаться казни, рехнется раньше. Да и опять же, терпеливо ждать, чтобы пойти ко Кресту, пусть даже ища мученической смерти, — это слишком эгоистичный расчет.

Не может он никуда пойти после Гефсимании. И покаяться тоже не может.

«…Только обратись к Нему с плачем и тотчас преклонишь Его на милость к тебе» ^[69].

Если понимать под покаянием не только метанойю, перемену ума к совершенному греху — этого у Искариота довольно, — но и слезную мольбу к Богу о милости и помощи, то да, надо признать: Иуда не покаялся.

«…Нет невозможности раскаяться и к Богу обратиться даже и дошедшему до последнего предела зла» ^[70].

Вот ловушка: раскаяться ты можешь, а к Богу в таком положении не обратишься. Христос тебе предельно нужен — и предельно недостижим. Хорошо, ты почему-то вынырнул с той глубины, на которую утопил себя, хотя это казалось невозможным, — но тщетно, потому что ты не можешь вдохнуть воздух и все равно задыхаешься даже на поверхности. И от этого еще страшнее и безнадежнее: вот небо, вот жизнь, но ни глотка воздуха не войдет в твои легкие, ты умрешь.

Да, по сравнению с тем, что было в Гефсимании, на рассвете Иуда «воскресает». Но это ничего для него не меняет: воскресение его не в жизнь, а в смерть. Он не может обратиться с мольбой к живому Христу, а без этого раскаяние его не спасительно.

Если бы не была пройдена крайняя точка — сознательного убийства Сына Божьего, предельного богохульства, — то покаяние было бы возможно.

Но невозможно просить за себя Того, Кого ты убил, и плакать о себе Богу, убив Бога.

Если только Сам Господь не протянет тебе руки, желая твоего спасения вопреки всему и ободряя тебя раньше, чем осмелишься попросить. Прощая раньше, чем ты рот откроешь, если уж без обиняков. Помнишь тот протянутый кусок хлеба?

Помнишь, как ты его выкинул?

Этот путь для тебя закрыт с тех пор, как ты вышел прочь из Сионской горницы: нет у вас возможности личной встречи, не может Иисус тебя обнять, а ты — разрыдаться у Него на плече.

Скажем мягко: упустил ты эту возможность.

У них больше нет возможности поговорить вдвоем. У Иисуса нет возможности донести до Своего ученика, что и в таком грехе Он его любит, прощает и считает Своим. Он не имеет возможности восстановить его после такого падения, а больше это сделать некому.

Потому что, кроме Христа, с этим бы не справился абсолютно никто — ни ангелы, ни архангелы, ни апостолы, ни Сама Пречистая. Если бы хоть кто-то, кроме Него Единственного, мог помочь, то Господь бы устроил необходимую встречу. Но по силам было только Ему.

И тем более Иуда ничего не может сделать сам.

В силу тяжести греха покаяние как мольба к Богу для Иуды недостижимо. Он не может встать на колени в Гефсимании и взмолиться к небесам, но не потому, что не хочет — он жизнь бы отдал и на любую муку пошел, чтобы отмотать обратно шесть часов, хотя бы до того протянутого куска на Вечере, — а потому, что… ну, не посмеешь ты из такого греха первый сделать шаг к Нему, припасть на колени и просить о себе. И чем больше хочешь — тем вернее не посмеешь.

Невозможно просить за себя после Тайной Вечери, где ты раз за разом отталкивал Его руку и поиздевался напоследок. Невозможно умолять после Гефсиманского сада с доведенным до конца богоубийством и богохульством.

Ты сделал все возможные выборы и исчерпал их. Очнулся? Уже не важно. Прими по заслугам.

Просьба Иуды за себя стала бы свидетельством недостаточного раскаяния. Такая просьба содержит хотя бы исчезающую надежду, что в тебе есть нечто, подлежащее спасению, не окончательно погибшее, способное к соединению с Богом. Нечто, что больше твоего преступления и может преклонить к тебе милость Божью. Что-то в тебе, о чем ты можешь просить, ради чего Бог может тебя помиловать и спасти, невзирая на то, что ты Его сознательно убил.

Ты должен самостоятельно оценить свою душу выше Его жизни.

Но, во-первых, тандем с сатаной, приведший к убийству Бога, извратил всю твою природу, все обрек аду, все сделал причастным вечной гибели. А во-вторых, нет ничего, что было бы важнее Его жизни, отнятой тобой. Ты весь — меньше твоего греха и не можешь разделиться с ним, чтобы просить прощения, просить за себя. Отрекаясь от такого греха, ты должен отречься от всего себя. Раскаяние — убийство той части в себе, что оказалась способна на грех; но в твоем случае не часть, это весь человек, вся душа. Нечего спасать, не о чем молиться.

Обреки себя на смерть.

А все, что меньше этого, — не раскаяние, а торговля, попытка выгородить себя перед лицом Его смерти. Грех на грех…

Когда будет судиться, да выйдет виновным, и молитва его да будет в грех (Пс. 108: 7).

Именно так. Его мольба о спасении действительно была бы в грех.

И он не может молиться, оказавшись лицом к лицу с правдой о том, на что он оказался способен. До каких глубин подлости и кощунства смог дойти. Кого захотел убить и отдал на смерть. Каковы последствия его попустительства собственным страстям. Какова цена «хорошего себя» в собственных глазах.

Правдой, что он осознанно предал Сына Божьего на гибель, стал связующим звеном между Ним и смертью.

Ничего он не может просить у Небес. Ни прощения, ни даже смерти. Тяжесть его преступления такова, что он недостоин просить даже наказания свыше. В собственных глазах — он для Небес больше не существует.

Да и хочет ли он прощения? Оно ничего не изменит в прошлом, не отменит того, что он совершил, а значит, и прощенному все равно придется жить со знанием того, на что он способен. Само собой, это неправда: это от одиночества, от невозможности встретиться глазами с Христом и узнать, что Его прощение — не просто слова, а исцеляющая благодать, и в Нем можно обрести нового себя, который не способен на грех. Но у Искариота нет ничего, кроме одиночества, в котором невозможна ни единая искра света. И нет у него ничего, кроме сознания греха, боли и ненависти к себе.

Да его просто трясет от ненависти — но теперь вся она, обращенная полсуток назад против Христа, обернулась и ударила по нему самому. Невозможная, невыносимая ненависть, сведшая с ума, заставившая убить Учителя, — вся она теперь против него самого, и ему нечем от нее закрыться, и некому его заслонить.

Он в самом деле заживо в аду, только ненавидит не Бога, а свой грех и себя, как воплощение этого греха. Что ж, ты сам выбрал воспринимать и оценивать себя через свои поступки. Вот и воспринимай теперь через этот грех.

Невозможно, нереально справиться самостоятельно с такой виной, когда ты задыхаешься, и ты сам — грех во плоти, и даже на мгновение отстраниться от этого не можешь. Невозможно справиться, когда вместо души у тебя дыра, а вместо разума — коктейль из ненависти к себе, к тому, на что ты оказался способен, ужас от происходящего прямо сейчас, ощущение, что еще полсуток назад можно было все изменить, а сейчас ничего поправить нельзя, и самое дорогое в мире разрушено твоими собственными руками. Когда тебя колотит озноб и все внутри оледенело, все черно, и нет спасения, нет, нет, нет.

Невозможно справиться, когда ты весь — меньше своего греха, когда просто не можешь выйти за его границы, отделить себя от него, ты полностью поглощен, нет в тебе ничего не изувеченного.

Лопухин, по существу, прав, когда пишет, что Искариот даже не плачет: «На глазах Иуды совсем незаметно тех слез, которыми обливался Петр». Поначалу-то точно не плачет, только дело совсем не в том, что он не раскаивается. Бывают состояния такого глубокого отчаяния, когда даже и не плачешь, потому что слезы — это какая-то эмоция, а ты уже фактически мертв, какие тебе еще эмоции.

А еще бывает эмоциональный ступор — характерный признак первой стадии шока, когда срабатывают психические «предохранители», спасающие от губительных эмоций. У Петра такого шока не было, а у Иуды, у которого все в сознании внезапно поворачивается на 180 градусов и мир рушится на голову, — есть. И заплакать ему сейчас — самоубийство для психики. Такие слезы ничего не облегчат, наоборот — измотают вконец и доведут до невменяемости.

В сущности, туда бы ему и дорога: со слезами или без слез, сложно не рехнуться в его-то положении. Но вместо того, чтобы потерять всякий разум и всякую волю от ужаса, боли и отчаяния и сделать петлю прямо в Гефсимании, Иуда каким-то невероятным усилием берет себя в руки.

Правда, сложно представить, чего это ему стоит.

Большинство из нас привыкло воспринимать евангельский текст как художественное произведение, хотя исповедуем мы, конечно, совершенно другое отношение. Но Иуда — живой человек, и ситуацию жесточайшей психотравмы переживает как живой человек. Мало душевных терзаний — стресс ударяет по нему и физически.

Ему очень плохо. Не хватает воздуха, знобит, секундные полуобмороки — от усталости, он больше суток не спал и совершенно вымотан и истощен психологическими перегрузками, и от невыносимых мыслей, что он сам виновен в кошмаре происходящего и от этого никуда не спрятаться. У него разламывается голова, стучит в висках, происходящее кажется сном, сейчас-сейчас все кончится — а оно не кончается. Сознание раз за разом мутнеет, чтобы защитить себя и не соскользнуть за грань безумия, но его неумолимо вышвыривает в реальность, и каждый раз это заново больно.

Все вокруг то слишком яркое и громкое, то, наоборот, нечеткое и глухое, словно сквозь подушку. Его тошнит, рвет желчью с кровью, это нормальная реакция организма на внезапный острый стресс. Но ничего не приносит облегчения, ничего. И прекратить боль нельзя, как нельзя исцелить или хотя бы обезболить ожог, не отняв от тела раскаленный уголь.

А углей на голову ^[71] он собрал достаточно. Ему больно думать, больно дышать, больно смотреть, потому что все возвращает к одной мысли о чудовищности случившегося и своей в этом вине. И оторваться от этих мыслей невозможно, потому что все происходит именно сейчас и с каждой минутой становится все хуже.

Представьте, что у вас переломана грудная клетка, не осталось ни одного целого ребра, сплошные осколки. А вам надо дышать, без этого вы умрете, но с каждым вдохом в легкие впиваются острия поломанных костей. И уже невозможно различить, где вздох, а где боль, где воздух, а где боль, где тело, а где боль.

Где жизнь, а где боль.

Духовное, душевное и телесное соединяются в нем в одно — в страдание.

Иуда заживо получает все то, что должен был получить уже после смерти. Конечно, как бы плохо ему сейчас ни было, это все цветочки по сравнению с тем, что было бы, умри он в Гефсимании, встреться он со всем этим без защиты собственной телесности.

Но ему, понятно, сравнить не с чем. И боль он испытывает предельно возможную для человека. И боль, и вину.

Все, что с ним творится от момента раскаяния, — это боль, и в этой боли он живой труп, и сам к себе он относится как к трупу, и обойдется он с собой — как с трупом. Он ни о чем не может думать, кроме как о смерти. Поскольку заведомо известно, что через несколько часов Иуда покончит с собой, то можно утверждать вполне обоснованно, что он находится, выражаясь медицинскими терминами, в состоянии острого пресуицида ^[72], вызванного невыносимыми, травмирующими переживаниями.

Именно в таком состоянии совершаются аффективные самоубийства: скорые, необдуманные, имеющие одну цель — убежать от боли, закончить страдание любой ценой, перестать быть, когда быть невозможно.

Ему бы вздернуться прямо на месте, повеситься на первом суку, спасаясь от этого тошнотворного ужаса, которому нет конца, нет избавления. В этом Иуду и винят: «он прибегает к смерти, чтобы скорее освободиться от печальной и отчаянной жизни…» ^[73] Нет, это неправда. Вместо того чтобы бежать в скорую смерть, спасая себя от кошмара и от безумия, он пойдет к вчерашним сообщникам.

Это совершенно парадоксально, потому что противоречит возможностям человеческой психики: будучи в состоянии аффекта от невыносимой боли, он действует разумно.

Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав кровь невинную. Они же сказали ему: что нам до того? смотри сам (Мф. 27: 3, 4).

А зачем он вообще туда пошел?

Какой в этом смысл?

«Конечно, заслуживает одобрения то, что он сознался, повергнул сребреники и не устрашился иудеев», — хвалит его Златоуст ^[74]. Конечно, заслуживает. Но зачем?

Вторит ему Феофилакт Болгарский:

«Запаздывает раздумьем Иуда; раскаивается, но не на добро. Сознаться — хорошо…» ^[75]

Да мы уже поняли, что хорошо! Неясно только, зачем ему это?!

«Говоря: „Согреших, предав Кровь неповинную“, Иуда свидетельствовал, что Иисус Христос невинно умирает, и иудеи, сказав: „что нам до того, смотри сам“, — согласились с его свидетельством; таким образом истина была засвидетельствована врагами» ^[76].

Прекрасно, все друг с другом согласились. Мне третий раз приходится спросить: зачем?

«Когда Иуда увидел, что Спаситель осужден на смерть, то не раскаялся, не почувствовал сожаления, а только потерял последнюю надежду. На самом деле ему не удалось пристать к первосвященникам и их партии. Дело было сделано, и Иуда, из учеников Христа, стал теперь врагам Христа совершенно не нужен. С другой стороны, ученики Христа после поступка Иуды также не могли возвратить его в свою среду ^[77].

Да что вы говорите! Вот это, последнее, конечно, особенно обидно.

Насчет того, что не раскаялся, — в Евангелии написано прямо обратное! Но и помимо этого: откуда бы Иуде утром в пятницу знать, что ему не удалось пристать к партии первосвященников, если он с ними после ареста Христа даже не говорил ни разу?

«Иуда счел за лучшее возвратить деньги тем, от которых они были получены. Этим хотя сколько-нибудь можно было скрасить преступление, совершенное предателем, и оно, по крайней мере, могло бы получить вид бескорыстного деяния» ^[78].

Зачем?! В благотворительность решил напоследок поиграть? Скрасить преступление бескорыстием? И пойти повеситься, огорчившись, что карьера не удалась и ученики Христа, такая неожиданность, с ним дружить больше не будут?

Других версий нет.

Но все же — чего-то он должен был хотеть?! В конце концов, ради просто неприятного разговора мог и к апостолам пойти. Убили бы, конечно, как собаку, ну да разве ему чего-то другого надо было? А можно было и вообще никуда не ходить. Деревьев в Гефсимании мало, что ли? Повеситься не на чем?

Вряд ли он мог ждать от коэнов утешения. Глупо идти к подельникам по преступлению, чтоб они тебе слезы утирали. В лучшем случае высмеют.

За отпущением грехов он тоже прийти не мог. Института исповеди в те годы еще не существовало. Пойти к первосвященникам за отпущением грехов для Иуды было примерно то же самое, что для нас — пойти за тем же самым в полицию. Закон Моисеев к грешникам был весьма суров, и простым покаянием там обычно никто не отделывался.

Ответ на самом деле лежит на поверхности. Иуда сам его проговаривает, ничего не скрывая, потому что не скрывать он пришел: «Согрешил я, предав кровь невинную».

Согрешил.

Это мы привыкли говорить на исповеди «согрешил» о поступках, отягощающих нашу совесть. В то время слово «согрешил», особенно в контексте разговора с коэнами, значило прежде всего «нарушил Закон». Да, Иисус употребляет это слово и в более привычном нам смысле; но традиционное на тот момент понимание греха — именно как уголовно наказуемого преступления. А Иуда приходит к людям более чем традиционного мышления, да и сам недалеко от него ушел.

И надеяться, что ему вот так вот возьмут и простят грех — нарушение Закона, — было бы с его стороны крайне опрометчиво. Особенно если вспомнить, что одно из преступлений, которое вменялось Христу, как раз и было: Он-де грехи людям прощает, а это может делать только Бог.

Нет, не исповедь это и не жалоба. Это явка с повинной.

Но в чем он нарушил Закон? Нет в Законе такой статьи: «Помог арестовать подозреваемого в преступлении человека». Точно так же, как нет статьи: «Сдал доверявшего мне Учителя ненавидящим Его властям». Иуда, хоть бы его совесть заживо съела, просто не мог сказать про это «согрешил». Потому что не было такой статьи! Не ходят в полицию с душевными терзаниями. Тем более что с точки зрения властей его поступок вообще безупречен: помог — и молодец, иди отсюда, уплочено.

И здесь самое время вспомнить, за что же ему заплатили деньги и как на это смотрит местный Уголовный Кодекс.

Лжесвидетель не останется ненаказанным, и кто говорит ложь, погибнет (Притч. 19: 9).

Словами «согрешил я, предав кровь невинную» Иуда свидетельствует о невиновности Иисуса. Замечу: это единственный из апостолов, который объявил невиновность Христа перед властями.

Под «предать» здесь подразумевается не измена доверявшему ему Христу и неожиданный переход на сторону Его врагов, а самое прямое значение этого слова: отдать на смерть. В греческом тексте на этом месте стоит стилистически нейтральное παραδούς — «передавший кровь невинную», которое всеми и всегда переводится с упором на моральную сторону дела, в то время как по-гречески это означает просто «отдав».

Иуда прямо говорит: я согрешил, отдав на смерть неповинного.

Убийство неповинного. Именно в этом состоит его преступление.

Отсюда вытекает собственная виновность Иуды по двум статьям тогдашнего УК. Его ответственность не нравственная, а уголовная.

Статья первая — это практически прямая цитата из Второзакония (27: 25): Проклят, кто берет подкуп, чтоб убить душу [и пролить] кровь невинную! Этот грех считается одним из тяжелейших, потому что, согласно толкованиям, речь здесь идет о том, чтобы за подкуп нечестным образом применить Закон и погубить невинного. А это уже преступление не только против невинного, но и против Закона, то есть оскорбление Бога, Который тот Закон и дал. Иуда взял деньги и оклеветал Христа, заведомо обрекая Его на смерть, то есть воспользовался Законом в своих интересах, чтобы погубить неповинного.

Это преступление безусловно карается смертью.

Вторая статья, по которой Иуда приходит с повинной, — Второзаконие (19: 18–19): если… свидетель ложный, ложно донес на брата своего, то сделайте ему то, что он умышлял сделать брату своему; и [так] истреби зло из среды себя. Лжесвидетельство — тяжелейший грех, один из Декалога; лжесвидетельство, результатом которого должна стать смерть невиновного, — грех в кубе.

И карается он аналогично.

«Должно заметить, что, согласно Закону, лжесвидетель подвергался тому наказанию, которое ожидало оговариваемого им подсудимого» ^[79].

Иуда — свидетель ложный. Донес на Христа ложно и умышлял Его смерть. Две статьи, за обе наказание — смертная казнь!

Он отлично это знает. И сознательно идет на это, потому что его признание может спасти Иисуса — если только власти действительно хотят справедливости, если они хотят покарать виновного, а не невиновного.

Иуда попросту предлагает себя на казнь вместо Христа. Прямым текстом. С петлей на шее пришел, считай — нате, вешайте, только Его отпустите, Он — невиновен. Это единственная причина, по которой он приходит к коэнам каяться в преступлении, других оснований для этого поступка просто нет.

Повеситься в отчаянии или сожалении о неудавшейся карьере он мог и без свидания с властями.

И, подчеркну, Искариоту сейчас не важно, Царь Израилев Иисус или нет. Безразлично ему, какие надежды с Ним связывались, безразличен Его статус, да и какой может быть статус у избитого, связанного, обреченного на смертную казнь?

Именно ради Него Самого Иуде вдруг становится не жаль жизни. Как не жаль было все эти три года. Как не жаль было несколько дней назад.

Возьмите мою жизнь, только освободите Его. Мессия или не Мессия, Царь или не Царь — Он невиновен.

И после этого толкователи уверяют, что Иуда не раскаялся, а если и раскаялся, то никак этого не проявил, потому что не поплакал и прощения не попросил, и раскаяние его поэтому бессмысленно, бесплодно и вообще… не считается.

А что еще-то он мог сделать?!

И уже не вина Иуды, что его однозначное признание вызывает такую странную реакцию властей: Закон нарушил? Дважды? По двум «убойным» статьям? (На самом деле по трем, третью и главную он им не называет, но знает сам, и увидим мы.) Ну, ты уж как-нибудь со своей совестью сам разберись, нам не до этого:

Они же сказали ему: что нам до того? смотри сам.

Властей вполне устраивает ситуация: народный лидер арестован, лжесвидетели против Него с грехом пополам найдены, да и Сам Он уже наговорил на Себя достаточно. Этот со своей внезапно прорезавшейся совестью может идти на все четыре стороны.

У толкователей альтернативная картина:

«Это бессердечное, холодное и насмешливое отношение к страшному душевному состоянию Иуды и к свидетельству о невинности Иисуса показывает их крайнее нравственное загрубение и нераскаянность» ^[80].

Подумайте, какое бессердечие: взяли и просто отпустили сознавшегося убийцу и лжесвидетеля! А могли бы войти в положение и казнить.

«Дружеское участие в таком положении какого-либо священника, какого-либо доброго человека, может быть, остановило бы душу, готовую упасть в ад» ^[81].

Не остановило бы.

Да и лезть ради утешения в самый серпентарий не стоило. Тоже мне, логово добрых людей.

«Они приняли раскаяние Иуды и его свидетельство о невинности Иисуса с презрительной холодностью людей, которые, исполняя законы, не имеют времени обращать внимание на порывы мечтательной чувствительности» ^[82].

«Здрасте, я хочу признаться в умышленном убийстве с отягчающими». — «Иди-иди, нам не до тебя с твоей мечтательной чувствительностью».

И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился (Мф. 27: 5).

«Евангелист, по-видимому, приурочивает его смерть ко времени раньше смерти Самого Христа» ^[83].

Он даже паузы на раздумья не берет. Иуда идет смертным путем с момента раскаяния и не видит для себя другого. Острый пресуицид тем и характерен, что никакого выбора, размышлений, возможных альтернатив в нем не существует: умереть, умереть, умереть любой ценой и не думая больше ни о чем.

Поэтому попытка Иуды отдать себя в руки властей и тем спасти Христа — очередной парадокс этой и без того парадоксальной истории: ему каждая минута жизни — ад наяву, а он не просто соображает, куда пойти и что сказать, но и готов отложить свою крайне желанную смерть, лишь бы исправить сотворенное.

Конечно, Иуда надеялся, что своим признанием и Христа спасет, и себя обречет на смертную казнь, потому что жить невозможно. Но не вышло ни то, ни другое. Внезапно выясняется, что это не он воспользовался бесхитростными коэнами, обманув их, взяв деньги и оклеветав невинного, а они использовали его. Он думал, что продает им Христа, а оказалось, что за тридцать сребреников купили его самого. Ох уж эти сатанинские насмешки — он думал, что смеется сам, а посмеялись над ним.

Показательно, конечно, получилось со сребрениками — очень выразительно он их швыряет. Последний проблеск настоящего, живого характера: вспышка гнева, что получилось не так, как он планировал, не так, как он хочет и считает правильным. Жест отчаяния и ярости. Ох, смирение там рядом не ночевало.

Жить дальше становится совсем нельзя. С этим надо кончать.

…он вышел, пошел и удавился.

Но парадокс в том, что это уже не аффективное самоубийство. Аффективным оно было бы, удавись он сразу, а теперь это уже то, что в психиатрии называется «истинным самоубийством», то есть таким, которое имеет иную цель, нежели просто немедленно спастись от невыносимой боли.

«Затем Иуда быстро удаляется неизвестно куда — в уединение (άνεχώρησεν) и, придя на сторгованную им землю, снимает с себя длинный ремень, которым было опоясано его тело, привязывает его к какому-то дереву и удавливается (ср.: 2 Цар. 17: 23). Бездыханное тело Иуды сначала висело на дереве, потом сорвалось, низринулось с стремнины и разбилось так, что внутренности его выпали (Деян. 1: 18)» ^[84].

Лопухин, как обычно, проницает время и пространство: и куда ушел, и на чем повесился, и один ли был или в компании какой. Только дерево остается безымянно «каким-то», в ботанике, что ли, не силен? С логикой все традиционно. «Удалился неизвестно куда, а именно — на сторгованную им землю». Почему же неизвестно? Вполне известное место.

Петр, рассказывая в Деяниях о смерти Иуды, говорит, что произошло это на земле, которая после того, как о его самоубийстве стало известно, названа Акелдамá, то есть земля крови (Деян. 1: 19). Традиция сохранила точное расположение этого места. Более того, в IV веке нашей эры там даже появился монастырь Акелдама — не в честь самоубийства Иуды, разумеется, но точно свидетельствующий о географической достоверности «земли крови».

И находится этот участок в долине Еннома, которая гораздо более известна как долина Геенны огненной, страшное и нечистое место для любого иудея.

«Гнусный обычай приносить в жертву детей Молоху в Тофете на юго-востоке означенной долины сохранялся продолжительное время. Впоследствии царь Иосия, истребляя идолопоклонство, осквернил это место (4 Цар. 23: 10, 12, 14), заставив бросать в него человеческие кости; и с этого времени долина Енном сделалась, по-видимому, местом свалки всяких нечистот, вывозимых из города, трупов казненных преступников, павших животных и т. п., а для уничтожения оных и происходившего, вследствие гниения их, зловония на дне долины горел постоянный огонь. Посему-то со временем она сделалась страшной и отвратительной для Израиля, и ее стали называть геенной, геенной огненной, употребляя это слово для изображения вечных мучений грешников по смерти.

У восточной оконечности долины, по преданию, находилась Акелдама. Во время крестовых походов здесь указывали еще дерево, на котором повесился Иуда» ^[85].

Если это была олива, то, чисто теоретически, почему бы и нет. Оливы живут веками.

«Есть два столба в Генноме, и между ними поднимается дым… и это вход в Генном (Ад)» ^[86].

Именно об этой «геенне» говорит Христос как о синониме вечной гибели:

И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне (Мф. 10: 28).

А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: «рака», подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной (Мф. 5: 22).

Иуда прекрасно знал как эти слова Христа, так и — будучи уроженцем иерусалимских предместий — саму долину Еннома. И вешаться он отправляется именно туда: в самое нечистое, самое смрадное место, на свалку, где круглые сутки горят и гниют кишащие червями трупы, где черный жирный дым день и ночь восходит к небу, как пародия на храмовое жертвоприношение. «Долина трупов и пепла» (Иер. 31: 40).

Прямиком в муку вечную.

Очень жестоко нужно осудить себя и свое преступление, чтобы покончить с собой в аду на земле. Это не просто суицид. Это показательная расправа над преступником, исполненная собственной рукой. И послание urbi et orbi ^[87]: я виноват, и я сам себя обрекаю не просто смерти, но вечной гибели за свою вину.

Куда яснее? Какого еще раскаяния можно требовать?!

Весь возможный человеческий суд Иуда свершает над собой сам: казнит себя как преступника и еще раньше приговора Церкви обрекает себя вечной муке.

В своем раскаянии он готов уничтожить и тело, и душу, потому что раскаяние осуждает грех в себе, а в его случае — это полное самоосуждение, не оставляющее для жизни ничего. Раскаяние — убийство той части в себе, которая оказалась способна на грех, заражена грехом. В его случае — это душа целиком, стало быть, расплата — жизнь.

И это уже не аффект. Долина Еннома находится слишком далеко от храма, чтобы попасть туда случайно. По пути можно и передумать, а можно и удовольствоваться любым растущим у дороги деревом. Нет, это совершенно намеренный поступок человека, который твердо знает, что делает и зачем. Конечно, его гонит раскаяние, и беспредельная ненависть к себе, и желание разделаться с собой по принципу «чем хуже, тем лучше». Но не только.

Из бегства в смерть и спасения себя от боли самоубийство превращается в законную казнь лжесвидетеля, логично продолжающую его желание исполнить Закон.

Попытка спасти Христа ценой своей жизни сорвалась. Но теперь можно хотя бы самостоятельно исполнить заповедь о себе.

В Торе четко прописано, что делать с телами тех, кто проклят, осужден и казнен.

Если в ком найдется преступление, достойное смерти, и он будет умерщвлен, и ты повесишь его на дереве… проклят пред Богом [всякий] повешенный [на дереве] (Втор. 21: 22–23).

Эту цитату в христианской традиции относят к распятию Христа — мол, это Его смерть была «проклятой», поскольку Он был повешен на дереве-кресте, Он за нас принял на Себя проклятие Закона. Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою, ибо написано: проклят всяк, повешенный на дереве (Гал. 3: 13). Но это уже позднейшие толкования и переосмысления, а Второзаконие абсолютно прямолинейно. До знакомства с римлянами евреи не знали распятия как казни, и цитата изначально говорит совершенно о другом: преступника, виновного в преступлении, сначала следует убить, например закидав камнями. А затем труп повесить на дереве, как свидетельство того, что он убит за деяние, подлежащее проклятию.

У Иуды просто выбора нет. Ему приходится стать и преступником, и палачом. И проклятым, и карающим проклятого.

И это совершенно законно.

Это не богоборчество и не гордое или отчаянное отвержение милости Божьей, не бегство в петлю от Христа и даже не действие дьявола, как принято представлять его суицид в традиционных толкованиях.

«…что сам на себя надел петлю — это грех непростительный, это дело злого демона…» ^[88].

«Ему следовало прибегнуть к милосердному Христу, а он прибегает к смерти, чтобы скорее освободиться от печальной и отчаянной жизни…» ^[89].

Да, это типично христианский взгляд на произошедшее, основой которого является убеждение, что ни одно самоубийство грешника не может найти себе оправдания, а уж тем более — этого грешника.

Но с точки зрения современных Иуде заповедей и религиозно-этических взглядов он не совершает никакого порицаемого или греховного деяния.

Да, самоубийство для верующего иудея тоже было и остается под строгим запретом ^[90]. Считается, что заповедь против наложения на себя рук — одна из самых древних. «Кровь вашу с души вашей взыщу…» — говорит Господь в девятой главе Книги Бытия, и в иудаизме это всегда толковалось как однозначное табу на суицид.

Тем не менее «в раввинистической литературе есть примеры самоубийства как наказания самого себя за тяжкие проступки […] Законоучители Талмуда не осуждают подобное самоубийство» ^[91].

То есть, согласно иудейским представлениям, преступник имеет моральное и религиозное право на самосуд и казнь от собственной руки.

Христианская традиция впоследствии сменит взгляд на ровно противоположный, но у Иуды, сами понимаете, нет ни одного шанса об этом узнать.

И он поступает в рамках ведомого ему Закона Божьего. Удержавшись от самоубийства из отчаяния и боли, Искариот казнит себя как преступника и тем исполняет Закон в доступной ему полноте. Да, это совпадает с его собственным невыносимым желанием умереть, но такое совпадение неосуждаемо. В этом ему повезло.

Закон объясняет, почему Иуда кончает с собой, не дожидаясь казни Христа. Казалось бы, если уж нашел в себе силы не убить себя сразу, то разумнее было бы подождать, чем дело кончится, а потом решать, что делать с собой, и если Иисус останется жив — тоже можно жить… В конце концов, осуждение синедриона — это еще не все, Пилат вполне мог отменить смертную казнь. И отменил бы непременно, учитывая их взаимную нелюбовь с Каиафой, если бы ему самому не пригрозили статьей за госизмену.

Это, кстати, довод против любых изводов версии «продал за деньги, ожидая, что Он явит Себя Мессией и/или освободится с помощью чуда». Уж в таком случае точно следовало ждать до конца, до самой последней минуты, до казни и даже до самой смерти. Мало ли, в какой момент Он решил бы явить Себя. Можно было бы ждать и надеяться. Уж если у тебя выбор между самоубийством и крохами надежды — цепляйся ты за эти крохи, что ж ты сразу в петлю?! Может, все еще кончится хорошо, и уже нынче вечером Его провозгласят Царем Израиля?

Но Иуда не ждет, а это значит, что никаких оправданий и надежд для себя он не видит. Его вина ему абсолютно очевидна, и это вина сознательного богоубийства, а не промаха в мессианских или корыстных расчетах. Он хотел и добивался именно Его смерти, и за это теперь себя карает.

По Закону и по собственной совести для Иуды нет разницы, останется Иисус в живых или нет. Искариот виновен в любом случае, потому что лжесвидетельствовал против Него, «подводя» под смерть. «Если свидетель тот свидетель ложный, ложно донес на брата своего, то сделайте ему то, что он умышлял сделать брату своему». Очевидно, что для ложного свидетеля оправдание невиновного автоматически означает смертный приговор.

Иуда судит себя по Закону, он осуждает себя на смерть за преступление, которое сознает в себе, и не пытается выкрутиться, пойдя на сделку с совестью или ухватившись за презрительно брошенную ему «помиловку», потому что жить он не хочет. И он сейчас все делает правильно что с юридической, что с богословской точки зрения. Раскаяние в его грехе сопряжено со смертью, остаться жить нельзя — это было бы свидетельством недостаточно полного раскаяния.

Да зачем ему жить?

Пусть даже Иисус каким-то чудом останется жив; Иуда знает, что он убил Христа внутри себя, желал Его смерти и все для нее сделал. Гипотетическое спасение Христа от казни ничего не меняет. Пусть Он останется жив — к Нему все равно уже никогда не подойти.

Никогда.

И относится Искариот к себе как к мертвому. А он в самом деле мертв — мертв с того самого момента, как ушел с Вечери. И сам знает, что мертв — с тех пор, как очнулся с разорванной душой и полной невозможностью выжить без живого Христа. Конечно, ему легче считать себя покойником, который лишь по недоразумению еще ходит и дышит. Так можно не думать о том, как жить теперь. Можно вообще о себе не думать. Потому что жить не придется. Нужно лишь исполнить Закон.

Еще небольшая подробность: согласно Талмуду, вешать на деревьях следовало тела не всех проклятых, что прописано в Торе, а только казненных богохульников и идолопоклонников. Искариот абсолютно четко знает, что делает. Причем, он сведущ не только в письменном Законе, но и в устной традиции, которая позже будет описана в Талмуде. Он не кается в богохульстве перед коэнами — тут бы они его не поняли, он даже не пытается, — но Закон в современной ему трактовке исполняет совершенно точно. Просто поразительно, как ясно он мыслит, в его-то положении.

Он знает, Кого убил.

Он идет к коэнам, чтобы попытаться спасти Христа, и признается именно в том, что может Его спасти. Не получается.

Он вешается, а не кончает с собой любым иным образом, чтобы в точности исполнить Закон о богохульниках; и не важно, что он единственный, кто знает, за что он так с собой обходится. Он знает, ему довольно.

У нас есть преступление, подпадающее под проклятие и трижды достойное смерти.

У нас есть преступник, который, в общем, уже мертв.

Осталось только повесить труп на дереве, как в Законе сказано, в назидание всем прочим.

Просто. Повесить. Труп.

Он вышел, пошел и удавился…

В Геенне огненной. Это уже не по Закону. Это довесочком себе от себя.

Петр, став посреди учеников, сказал (было же собрание человек около ста двадцати): мужи братия! Надлежало исполниться тому, что в Писании предрек Дух Святый устами Давида об Иуде, бывшем вожде тех, которые взяли Иисуса; он был сопричислен к нам и получил жребий служения сего; но приобрел землю неправедною мздою, и когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его; и это сделалось известно всем жителям Иерусалима, так что земля та на отечественном их наречии названа Акелдама, то есть земля крови (Деян. 1: 15–19).

«Бездыханное тело Иуды сначала висело на дереве, потом сорвалось, низринулось с стремнины и разбилось так, что внутренности его выпали (Деян. 1: 18)» ^[92].

С первого взгляда слова Петра входят в противоречие с евангельским свидетельством: нет ни слова про самоубийство через повешенье, по этой версии Иуда упал с высоты и разбился. Сам ли он бросился или случайно упал — из слов апостола неясно. Но на самом деле то, что говорит Петр, — косвенное свидетельство смерти от удавления. Нас снова подводит перевод: в оригинале внутренности не выпали — а вылились.

«…и вылились все опухшие внутренности его, как говорит книга Деяний…» ^[93].

Минутка судмедэкспертизы для небрезгливых.

Первым клиническим признаком смерти от удушения является жидкая кровь, обнаруженная в трупе при вскрытии: кровь не свернулась, потому что процесс свертываемости при асфиксии затруднен.

Второй клинический признак — острое венозное полнокровие внутренних органов ^[94]. При этом органы сильно увеличиваются в размерах: масса селезенки может увеличиться в три раза, масса печени — в два.

Итак, смерть наступила от асфиксии, а тело потом упало с высоты на камни, высота была достаточной для того, чтобы труп разбился, и наполненные жидкой, несвернувшейся кровью разбухшие внутренности буквально вытекли из него.

Все, брезгливые могут читать дальше.

Лопухин пишет, что труп разбился, упав с высоты. И неудивительно: долина Енном представляет собой расщелину, зажатую между крутыми склонами высотой до ста метров. Иуда совершает не просто самоубийство, а показательную казнь преступника, поэтому, скорее всего, выбирает дерево не в низине, а повыше, чтобы видно было. С такой высоты рухнуть — костей не соберешь.

Версия Лопухина отлично сочетается с исполнением заповеди Левит: и хулитель имени Господня должен умереть, камнями побьет его все общество… (Лев. 24: 16)

С обществом не задалось, а сам себя камнями не побьешь; но тут тебе и повешение тела богохульника на дереве, тут и камни, которые разбили его тело.

А для полноты картины добавлю: согласно иудейской традиции, отраженной в Талмуде, иногда побивание камнями заменялось сбрасыванием преступника на камни с высоты ^[95].

…и Второзакония: тело его не должно ночевать на дереве, но погреби его в тот же день… и не оскверняй земли твоей, которую Господь Бог твой дает тебе в удел (Втор. 21: 23).

Последовать этому предписанию Торы сам Искариот по понятным причинам бессилен, и это сложно поставить ему в укор, но все происходит и без его живого участия. Возможно, оборвалась веревка или сломался сук, но тело не остается на дереве, оно падает и рассекается о камни. Так и найдут.

А вот про погребение ничего сказать не могу. Может, похоронил кто (чуть не написалось «Христа ради») или просто камнями завалили, чтоб не была земля окончательно осквернена непогребенным изуродованным трупом, может, собаки сожрали, а может, и сожгли. Но уж в этом вины Иуды нет, сам себя не похоронишь.

То, что Иуда сам над собой исполняет Закон и от собственной руки получает по заслугам, знает лишь он сам, потому что ни о каких предсмертных записках речи, разумеется, нет. Поэтому, когда это сделалось известно всем жителям Иерусалима (Деян. 1: 19), то отнеслись к этому, надо полагать, не как к казни преступника, а как к самоубийству, не имеющему никакого законного оправдания.

Но даже те, кто мог догадаться о причинах его суицида, все равно ужаснулись тому, как и где это было исполнено.

Потому что Иуда не просто кончает с собой, но делает это в самом нечистом и мерзком месте и способом, который однозначно определял его как проклятого: ибо проклят пред Богом [всякий] повешенный (Втор. 21: 23).

То есть самосуд преступника — деяние неосуждаемое, а вот от деталей этого самосуда мороз по коже продрал, я думаю, многих. Местные жители настолько поражены случившимся, что нарекают имя этой земле — «поле крови», Акелдама, и название это переживает тысячелетия.

Полагаю, что и в самом деле желающих наложить на себя руки в Геенне больше не находилось и о происшедшем долго судачили.

Коэны, собравшие брошенные в храме сребреники, размышляют, что же с ними делать, — и в конце концов покупают этот страшный участок земли, чтобы уже официально устроить на нем кладбище для странников, а не просто палить там бесхозные трупы.

Первосвященники, взяв сребреники, сказали: непозволительно положить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови. Сделав же совещание, купили на них землю горшечника, для погребения странников; посему и называется земля та «землею крови» до сего дня (Мф. 27: 5–8).

Тут происходит интересное наложение одного смысла на другой. В Деяниях говорится, что поле названо кровавым из-за самоубийства Иуды. В Евангелии — из-за того, что куплено оно было на деньги, которые коэны назвали «ценой крови».

А чьей крови-то?

Традиционно толкуется так: коэны признали, что тридцать сребреников — цена крови Христа, деньги, заплаченные за Его убийство, а потому эти деньги нельзя положить в храмовую казну.

«Не стыдясь, признаются, что это цена крови, или плата за убиение» ^[96].

Очень самокритично.

«…побуждаемые гневом, они сложили всю вину на Иуду, и упоенные страстью, спешат на убийство…» ^[97].

Никакую вину на Иуду они не складывали. Отказались даже очевидную признать.

Не имею ни малейшего желания защищать судий Христа, но не могу не отметить, что здесь на них, пожалуй, вешают лишних собак.

Свидетельство Иуды о невиновности Христа не могло и не должно было их убедить. Потому, что Иисус уже признан виновным в богохульстве, помимо того лжесвидетельства, которое на Него принес Искариот.

Тогда первосвященник разодрал одежды свои и сказал: Он богохульствует! на что еще нам свидетелей? вот, теперь вы слышали богохульство Его! как вам кажется? Они же сказали в ответ: повинен смерти (Мф. 26: 65, 66).

После этого Иуда может взять обратно все свои слова, начиная от первого «мама», и повиниться в любой лжи, толку от этого никакого. Его попытка спасти Христа обречена изначально. В глазах властей Он больше не может быть невиновным: Он Сам наговорил на Себя достаточно для смертной казни.

И с какой стати деньги, заплаченные за донос на такого преступника, должны быть в их глазах нечисты? А что доносчика отчего-то переклинило, так вот ему амнистия в зубы, пусть гуляет, некогда с ним возиться. Самоубийство?.. Какое еще самоубийство?

Сочетание «цены крови» с «землей крови» наталкивает на мысль, что коэны говорят, скорее, о крови Иуды, действительно, с их точки зрения, пролитой нечисто и беззаконно. Ведь по Закону Искариот не был осужден, самообвинение не принято, и его кровь Господь взыщет с его души.

Вряд ли, собрав сребреники, они немедленно устраивают совещание, что с ними делать: не так велик повод. Скорее всего, это происходит спустя какое-то время, когда о самоубийстве Искариота становится известно. И оно должно было впечатлить их больше казни Христа: и место, и способ.

В итоге получается та же ситуация, что с невольным пророчеством Каиафы, через которого волей Божьей говорил Святой Дух, хотя Каиафа об этом даже не догадывался. (см.: Ин. 11: 49–51). Коэны говорят про пролитую кровь самоубийцы, про проклятие, из-за которого деньги нельзя положить в храмовую казну, а подлинный смысл «цены крови» — это цена Оцененного, о которой говорит Матфей.

Тогда сбылось реченное через пророка Иеремию, который говорит: и взяли тридцать сребреников, цену Оцененного, Которого оценили сыны Израиля, и дали их за землю горшечника, как сказал мне Господь (Мф. 27: 9, 10).

Тридцать сребреников — это цена крови и Христа, и предателя. Один был продан на смерть за эти деньги, другой продал за них сам себя и сам лишил себя жизни. Из-за одних и тех же денег проливается и чистейшая кровь, и греховнейшая из всех, одна — во искупление грехов, другая — в полноту самоосуждения.

В общем, конец своей земной жизни Иуда изувечил как мог — впал в самый страшный грех, потерял апостольское достоинство, умер душой и телом и даже с собственным трупом обошелся как проклятый. И если он думал, что этим все закончится, то был неправ — этим все только начиналось.

Можно было бы надеяться, что хоть смерть была быстрой и шейные позвонки сломались мгновенно… но нет. Не была смерть быстрой, если только не случилось чуда, как особой милости.

Вряд ли Иуда умел делать эшафотный узел, с помощью которого действительно можно сломать позвонки. Его до XIX века не каждый профессиональный палач мог сделать. А без такого узла смерть висельника — это нескончаемый кошмар, долгая, очень долгая, мучительная агония от удушья, минуты длиною в вечность. Умирать в петле можно до получаса. Очень тяжелая, очень некрасивая смерть.

Вот о чем свидетельствует опыт двух профессоров судебной медицины, решивших поставить эксперимент самоповешения:

«Оба профессора производили повешение самих себя, при этом ассистенты через 30 секунд и более извлекали их из петли. Оба экспериментатора затем рассказывали о том, что они пережили, находясь в петле. Оказывается, что мгновенной потери сознания не наступало; висящие в петле могли отдавать себе отчет о происходящем. В первый же момент, когда затянулась петля, они ощутили резкую боль в области горла, страшную тяжесть в голове, перед глазами появились огненные круги, в ушах раздался как бы треск барабанов, появились приступы тоски, отчаяния, тяжелейшее общее состояние. У обоих экспериментаторов сейчас же появилось желание сбросить с шеи петлю, но они не могли подать условного сигнала, а только производили беспорядочные движения» ^[98].

Помимо прочего, его смерть еще и символична. Задыхаясь в петле последствий греха и вины, он не мог ее скинуть, даже желая этого всей душой. Невозможно спастись самостоятельно и хоть как-то себе помочь. Спасти тебя может только тот, кто своей волей ослабит и снимет петлю, сам ты даже попросить о помощи не сумеешь, а умирать будешь долго и мучительно.

Но рядом не было Того, Кто снял бы эту петлю.

Я это пишу не для того, чтоб посмаковать его последние мгновения, надавить на жалость или, наоборот, порадовать тех, кто считает, что предатель должен был умереть тяжелой смертью. Я хочу показать его логику. Ему убить себя можно было и легче, и быстрее. Вскрыть вены или заколоться, как Саул ^[99]. Скинуться, в конце концов, с той же высоты на камни. И надежнее, и проще, и не так жутко.

Но это не было бы исполнением Закона. Иуда не пощадил себя до самого конца. Думаю, те, кто тревожится, будто он легко отделался, могут быть спокойны: самый взыскательный вкус к чужим страданиям был удовлетворен.

Самоубийство Иуды быстро обрастает самыми дикими подробностями. Неудивительно: история была очень громкой и мгновенно разлетелась по Иерусалиму, а свидетелей смерти, конечно, не оказалось. Очевидцы имели дело только с телом.

Мы точно не знаем, когда нашли труп. Ближайшее после самоубийства упоминание о смерти Иуды встречается в Деяниях, Петр говорит о его гибели вскоре после Вознесения Христа. Поэтому от времени смерти до того, как его нашли, могло пройти как несколько часов, так и несколько дней. Вряд ли слишком много: иначе его бы просто не узнали. Но даже если не очень долго.

Представляете, как выглядит и пахнет упавший с высоты, разбившийся труп кишками наружу, который полежал на южном солнышке хотя бы несколько часов? Стоит ли винить тех, кто его нашел, но не стал подходить слишком близко и разглядывать слишком пристально?

Петр в Деяниях просто говорит, что нашли: упавшее с высоты распростертое и рассекшееся тело с вытекшими внутренностями. Сам ли видел или рассказали ему — неизвестно. О причинах смерти он умалчивает, и вполне возможно, что он знает, но ему не хочется об этом говорить, потому что больно и тяжело, ужасная история с ужасной концовкой. Понятно, что пошли всяческие пересуды.

Евангелие уже определенно говорит о самоубийстве через удавление. Учитывая, что на момент написания текста в устных пересказах гуляло несколько версий смерти Иуды, одна другой краше, полагаю, это было открыто автору или очевидцем, или напрямую Духом, чтобы закончить историю предателя свидетельством его раскаяния.

Мы уже видели, что Евангелие и Деяния друг другу не противоречат: скорее, слова Петра дополняют евангельское свидетельство. Но связь между ними можно уловить сегодня, когда под рукой есть учебник судмедэкспертизы. В те времена такой роскоши не знали.

Поэтому в толкованиях два описания накладываются друг на друга, а сверху все это еще и густо приперчивается искренней и нескрываемой ненавистью к предателю, которую очевидно и вполне объяснимо питали первые христиане. Выливается это порой в совершенно невообразимые сюжеты. Некоторые из них прямо противоречат как Евангелию, так и Деяниям, но, невзирая на это, толкователи относятся к ним весьма лояльно, потому что звучат они крайне назидательно.

Так, например, святитель Феофилакт Болгарский, комментируя лаконичный новозаветный рассказ о смерти Искариота, говорит, что…

«…об этом яснее рассказывает Папий, ученик Иоанна, в четвертой книге изъяснения словес Господних; он говорит так: „великий пример нечестия представлял в этом мире Иуда, тело которого распухло до такой степени, что он не мог проходить там, где могла проезжать повозка, и не только сам не мог проходить, но даже и одна голова его. Веки глаз его настолько, говорят, вспухли, что он вовсе не мог видеть света; а самых глаз его невозможно было видеть даже посредством медицинской диоптры: так глубоко находились они от внешней поверхности… После больших мучений и терзаний он умер, говорят, в своем селе; и село это остается пустым и необитаемым даже доныне; даже доныне невозможно никому пройти по этому месту, не зажав руками ноздрей. Таково зловоние, которое сообщилось от его тела и земле.

Это служило для апостолов некоторым облегчением“» ^[100].

Ну, кому что. Лично для меня некоторым облегчением служит мнение о Папии Евсевия Кесарийского:

«[Папий] же передает и другие рассказы, дошедшие до него по устному преданию: некоторые странные притчи Спасителя, кое-что скорее баснословное… Я думаю, что он плохо истолковал апостольские слова и не понял их преобразовательного и таинственного смысла, ибо был ума малого» ^[101].

Да, я тоже так думаю. Вообще, сложно не согласиться с авторитетным церковным историком. Рассказ Папия — прекрасная иллюстрация к выражению «слышал звон, да не знает, где он». Зато нам он может пригодиться, потому что, как ни удивительно, описанные в нем детали являются косвенным доказательством евангельской версии самоубийства.

Во-первых, упоминание о «распухшем теле», если исключить гротескные подробности, может иметь две причины. По мнению профессора Богдашевского, это ошибка прочтения греческого текста Деяний ^[102]. Но это может быть и перепетый рассказ Петра о «вытекших внутренностях», которые, в силу острого венозного полнокровия, сильно увеличились в размерах и действительно выглядели опухшими.

Во-вторых, слова о необычайном зловонии на месте его смерти, которое остается «пустым и необитаемым даже доныне», возвращают нас к месту самоубийства. Папий называет причиной смрада болезнь и смерть Иуды. На самом деле это переданное через третьи руки описание долины Еннома, где действительно никто не жил и где в самом деле дышать невозможно было от разлагающихся горящих трупов.

Однако нельзя не удивиться позиции блаженного Феофилакта, который с легкостью отвергает текст Писания ради более чем сомнительной байки.

Отдельно замечу, что, по мнению толкователя, вся эта медицинская фантастика служила «некоторым облегчением» для апостолов, видевших воскресшего Христа и бывших свидетелями Его вознесения. Воскресшего Господа им для облегчения было недостаточно, душа требовала крови предателя, больших мучений и терзаний. И зловония.

Блаженный Феофилакт, впрочем, не удовлетворяется одной байкой Папия и приводит другие. Источник все прежний: «Некоторые говорят». Тут у нас и версии раскаяния, и мотивы предательства, красота несказанная:

«…Не перенося бесславия в будущем, [Иуда] сам себя лишает жизни, тогда как надлежало ему плакать и умолять Преданного» ^[103].

Какой еще страх будущего «бесславия» утром в пятницу?! Догадливость на грани прозорливости!

«Некоторые говорят, впрочем, будто Иуда, будучи сребролюбивым, думал, что и серебро он приобретет, продав Христа, и Христос не будет умерщвлен, но избегнет иудеев, как часто избегал» ^[104].

И как бы после такого непыльного заработка выглядели его дальнейшие взаимоотношения с Христом? «Ничего личного, Господи, это бизнес»? Может, поделиться думал?

«Теперь же, увидев, что Он осужден и приговорен к смерти, раскаялся, потому что дело вышло не так, как он предполагал. По той причине будто бы и удавился, чтоб предварить Иисуса во аде и, умолив Его, получить спасение» ^[105].

Явив поистине гениальное христианское прозрение на фоне традиционных для того времени представлений!

«Знай к тому же и то, что Иуда надел себе на шею петлю, повесившись на каком-то дереве, но так как дерево наклонилось, то он остался жив, ибо Бог хотел сохранить его или для покаяния, или же в посмех и поношение» ^[106].

«Или же». Действительно, какая Богу разница — для покаяния или на поношение? Как пойдет?

Порой толкователи пытаются вместо Искариота удавить логику. Оказывается, это гораздо проще:

«Не так Иуда, дважды умерший: удавился и не умер, но пожил еще в нераскаянии и, заболев тяжко, проседеся посреде, как говорит апостол Петр в Деяниях апостольских» ^[107].

То есть Иуда предал Христа, потом раскаялся и удавился, умереть отчего-то не получилось, и он подумал-подумал и решил, что ни в чем не раскаивается? И все это в одно утро? А такая удивительная психическая лабильность — это вообще нормально? Впрочем, для человека, который удавился и не умер, наверное, мало невозможного.

Кому совершенно не находится места во всех этих версиях, так это воскресшему Христу.

«Ему следовало прибегнуть к милосердному Христу, а он прибегает к смерти, чтобы скорее освободиться от печальной и отчаянной жизни. И не тотчас получил то, чего так сильно желал: замеченный некоторыми, он был снят с петли; затем жил некоторое время в уединенном месте и, низринувшись, т. е. поднявшись выше и упав ниц, расселся пополам, и вылились все опухшие внутренности его, как говорит книга Деяний…» ^[108].

Милосердный Христос воскрес, между прочим, аккурат в промежутке между первой и второй попытками самоубийства, но, судя по всему, в судьбе раскаявшегося ученика совершенно не участвует.

Неужели Господь был смирен и кроток, будучи во плоти на земле, а воссев одесную Отца, превратился в жестокого мстителя, который с оттяжкой и наслаждением карает за нанесенную Себе обиду? Воскреснув, минуты не находит, чтобы поговорить с отчаявшимся, и равнодушно допускает вторую, удачную попытку суицида?

Беда Достопочтенный решает связать обе версии смерти самым непосредственным образом, хотя с точки зрения физиологии выглядит это сомнительно:

«Безумный предатель получил справедливое наказание, когда горло, из которого вышли слова предательства, было уничтожено именно петлей. Смерть он нашел заслуженным образом, ибо тот, кто предал Господа людей и ангелов на смерть, ненавистный для неба и земли, словно приобщенный исключительно к воздушным духам, как Ахитофел и Авессалом, которые преследовали царя Давида, погиб он в середине воздуха; к нему, особенно заслужившему гибель, сама смерть подошла так, что внутренности, которые содержали хитрость предательства, лопнув, выпали и вывернулись в пустой воздух» ^[109].

Зато получилась идеальная иллюстрация к выражению «вывернуться наизнанку в раскаянии».

Согласна насчет справедливого наказания: но получается, что Беда его хвалит, что ли? Ведь справедливое наказание он доставил себе сам, своей рукой.

Сравнивать Иуду с Ахитофелом — обычное дело, внешняя канва и вправду схожа, но, если честно, я мало общего нахожу между их историями. Да, Ахитофел, переметнувшийся от Давида к Авессалому, тоже предатель и тоже удавился, но раскаяния никакого не выражал, мотив для предательства и для самоубийства у него был абсолютно другой, повесился он в собственном доме, при этом написав предварительно завещание, и похоронили его чин по чину.

И увидел Ахитофел, что не исполнен совет его, и оседлал осла, и собрался, и пошел в дом свой, в город свой, и сделал завещание дому своему, и удавился, и умер, и был погребен в гробе отца своего (2 Цар. 17: 23).

Маловато схожести. Видно, что Ахитофел был мужик обстоятельный и ко всему подходил серьезно, но с горькой историей Иуды это не имеет ничего общего.

Однако стоит отметить упомянутую Бедой «приобщенность к воздушным духам», духам злобы поднебесной. Это снова напоминает о замысле сатаны: сделать Иуду ненавистным небу и земле и навечно приобщить к аду, человека сделать подобным себе.

Занимательную версию можно встретить в одном из списков апокрифического Евангелия от Никодима:

«В одной особенно интересной рукописи рассказывается, как после совершения предательства Иуда возвращается к себе домой, чтобы найти веревку и повеситься. Придя на кухню, он видит свою жену, жарящую петуха на вертеле. Он говорит, чтобы она нашла для него веревку, на которой он сможет повеситься. В растерянности она спрашивает у него, почему он так решил. Тогда он рассказывает ей о том, что передал своего учителя Иисуса в руки злодеев, которые его убьют, но что Иисус воскреснет на третий день, явившись в ответ на горестные моления. Жена Иуды советует ему меньше думать и говорить. Ведь точно так же, как и этот жареный петух не сможет больше издать ни звука, так и Иисус не сможет восстать из мертвых.

Но сразу после ее слов жарящийся на вертеле петух расправил крылья и трижды прокукарекал. На Иуду это произвело такое впечатление, что он нашел веревку и повесился» ^[110].

Просто не знаю, что поучительного можно вынести из этой истории, кроме и без того известной всем женщинам печальной истины, что мужики — беспомощные котики и без участия жены ничего не могут отыскать в собственном доме, пока их жареный петух не клюнет. Оказывается, их страдания «где моя рубашка, где мои носки, я не могу найти мой ремень» имеют солидные библейские корни.

В общем, после этого текста претензии к Иуде появятся даже у феминисток, а к длинному списку его грехов добавится модный нынче грех патриархального шовинизма.

Толкователей и авторов апокрифов можно понять: им нужно было не только сочетать две версии смерти Искариота, но и придать им нравоучительный, назидательный характер. Утешить тех, кто слушает историю Христа и хотел бы своими руками порвать предателя. Отсюда и омерзительные подробности, и стремление заставить его помучиться подольше.

Но если, блюдя завет Оккама, не множить сущности сверх надобности, то картина вырисовывается вполне очевидная. Попытка самоубийства была первая и единственная, как и сказано в Евангелии, а падение тела с высоты привело к картине, описанной апостолом Петром.

Закрывая глаза в этой жизни, Иуда открывает их в вечности.

Где, по общему свидетельству отцов, его не ждет ровным счетом ничего хорошего.

И правда, откуда бы взяться чему-то хорошему? Иуда умирает в раскаянии, но не в покаянии, умирает без примирения с Богом, в глубочайшей ненависти к себе и полностью опутанный последствиями совершенного греха. Неважное начало вечности. Обещает многое, но от всего обещанного мороз по коже.

Собственно, Иуда неукоснительно идет по пути, что приготовил ему сатана. Христос в Гефсимании ему жизнь спас, чтобы не допустить такого кошмара, а он несколькими часами позже все же выполнил волю сатаны, исполняя букву Закона, и обрек свою душу адской вечности.

Святоотеческое мнение касательно того, что ждало Искариота по ту сторону, однозначно: все плохо, аж скулы сводит. Полный consensus patrum — по-моему, больше ни по одному недогматическому вопросу нет такого единодушия. Странно, что в Символ веры не вошло. Обрисовать это мнение можно цитатой из Златоуста: «Предавший Иуда погубил свою душу; преданный Иисус сидит одесную Отца на небесах, а предавший Иуда теперь в аду, ожидая неумолимого и вечного наказания» ^[111].

От первых веков до наших дней в этом убеждении Церкви ничего не изменилось: судьба предателя определена окончательно и бесповоротно.

И что тут странного? Вообще-то Церковь просто… не спорит с мнением Иуды о себе самом. А с чего бы ей спорить?

Мне ли не возненавидеть ненавидящих Тебя, Господи, и не возгнушаться восстающими на Тебя? Полною ненавистью ненавижу их: враги они мне (Пс. 138: 21, 22).

И вот в одной из бесед о предательстве Иуды Иоанн Златоуст говорит: «Я объят и тем и другим: и ненавистью к предателю, и любовью к Господу» ^[112] — именно в таком порядке. Правда, со Златоустом не все так просто. Слишком трудно не заметить, что для заявленной ненависти святитель вообще-то немного… чересчур много про Иуду пишет. Да еще и выгораживает его всеми возможными способами, и нескрываемо досадует, что не дошло дело до покаяния и примирения со Христом:

«А что же [дьявол] сделал с Иудой? Иуда покаялся: „согрешил я, — говорится, — предав кровь невинную“ (Мф. 27: 4). Дьявол слышал эти слова. Он увидел, что тот начинает путь к лучшему, идет ко спасению, и испугался перемены. У него есть ведь милосердый Господь: Он плакал о нем, когда он имел намерение предать Его, и убеждал его бесчисленное количество раз: тем более не примет ли Он его теперь, когда он кается? Когда он делал недостойное, Он привлекал его и призывал к Себе: тем более не будет ли Он звать к Себе теперь, когда он исправился и сознал свой грех? Ведь Он для того и пришел, чтобы Его пригвоздили. Что же сделал диавол? Он навел на Иуду ужас, он ослепил его чрезмерным унынием, он гнал его, преследовал, пока не довел до петли, пока не отнял у него эту жизнь и не лишил желания раскаяться. А что он был бы спасен, если бы остался жить, это доказывается примером тех, кто пригвоздил Господа ко кресту. Если Он спас тех, кто возвел Его на крест, и, будучи уже на самом кресте, молил Отца, прося простить им их преступление, то очевидно, что Он со всем благоволением принял бы и предателя, если бы он по установленному закону совершил покаяние» ^[113].

Дьявол во всем виноват, короче. Довел парня до петли и до ада, хотя и сам Иуда был готов исправиться, и Христос желал его принять обратно.

В аду-то он, конечно, в аду; но никакой радости ненавидящий его Златоуст по этому поводу не испытывает.

«…предайся унынию и плачь горько, но не о преданном Иисусе, а о предателе Иуде… О нем плачь и воздыхай, о нем скорби, как и Владыка наш плакал о нем» ^[114].

Словом, «так ненавижу, что вслед за Христом плачу о нем».

Но какие бы чувства ни лежали у Златоуста в подоплеке, приговор его — и всей Церкви — совершенно однозначен.

С одной стороны, поразительно, до какой степени единодушны Отцы в стремлении отправить раскаявшегося человека на муку вечную. Казалось бы, где-где, а тут всего уместнее сказать: согрешил, но раскаялся, оставляем его участь на беспредельную милость Божью — и не прописывать окончание этой истории в самых черных красках. В любой сложной ситуации уповай на милость Божью, не ошибешься же! Если уж Златоуст призывает о нем плакать, то почему бы не сделать и следующий шаг?

Нет, ад без снисхождения.

С другой стороны… нет, не поразительно. Вполне закономерно.

Потому что Отцы рассматривают его судьбу, полностью выключив из этой ситуации Христа, — ну а без Христа Иуда, разумеется, гибнет.

И отправить его в ад — единственная возможность не согрешить самим.

Иуда полностью потерялся в совершенном им абсолютном грехе, единственном за всю историю человечества грехе, который своей огромностью превзошел человеческую душу. Ни раскаянием, ни подвигом, ни самоубийством невозможно перевесить чашу весов, на которой лежит убийство Христа. Иуда стал воплощенным грехом, грехом страшным, обращенным напрямую против Господа, а посему тем более не стоящим ни человеческого милосердия, ни сострадания.

Да не будет сострадающего ему… (Пс. 108: 12)

Этот грешник и его грех — одно: нет в нем ничего, что подлежит спасению, а про любовь речь вообще не идет, нечего там любить. Нечему там раскаиваться.

Отсюда и однозначность приговора.

Но он раскаивается.

А раскаяние все же обычно вызывает ответное сострадание. Это то, что вложено в нас Евангелием и примером Самого Христа: протянуть руку кающемуся — первое движение христианской души. Невозможно и недостойно христианина равнодушно или с приятным чувством морального удовлетворения смотреть, как человек корчится от боли, до смерти ненавидя себя за сотворенный грех.

И получается парадоксальная для христианского сознания ситуация: вроде бы человек раскаялся, ему больно, и сострадать ему нормально, естественно… но как жалеть богоубийцу, в котором нет ничего, подлежащего спасению, и который по определению не может раскаяться?

Даже просто сострадать ему — значит признать его боль, раскаяние, его перемену, а значит, признать, что в нем есть нечто, помимо его греха.

А значит, уже сам сострадающий должен счесть вину убийства Христа меньшей, чем его душа. То есть сделать ровно то, чего сам Иуда не сделал, предпочтя путь Закона и смерть. На себя принять этот грех.

Есть в этой истории сатанинские ловушки даже для совсем непричастных и смотрящих со стороны, хоть тысячи лет спустя. Потому что она настоящая.

В этом конкретном случае невозможна максима: «Ненавидь грех, но люби грешника». Этого грешника вне его греха просто не существует. Не должно существовать.

Но он существует и раскаивается. И с этим надо что-то делать.

И лучше всего раскаяния просто… не замечать.

Поэтому можно две тысячи лет кряду самым искренним образом закрывать глаза на то, зачем Иуда в раскаянии пришел к коэнам. И тысячелетиями, не кривя душой, игнорировать его признание перед властями в преступлении, готовность к наказанию, попытку ценой собственной жизни переиграть все. Не замечать и то, что его самоубийство — буквальное исполнение Закона о лжесвидетелях и богохульниках, не обращать внимания, куда именно он пошел вешаться.

Это — свидетельство подлинного раскаяния в осознанном богоубийстве, а от этого душеломного и в принципе невозможного оксюморона хочется уйти любой ценой.

Можно отрицать.

«…здесь не значит: „раскаявшись“ „в библейском смысле“, а одумавшись, потому что если бы Иуда действительно раскаялся, то был бы прощен, как и Петр. Слово μεταμεληθείς имеет здесь особенный смысл. Когда Иуда увидел, что Спаситель осужден на смерть, то не раскаялся, не почувствовал сожаления, а только потерял последнюю надежду» ^[115].

Конечно, потерял. Неясно только, почему в глазах Лопухина это свидетельствует о нераскаянии, когда все ровно наоборот, и почему обычное греческое слово должно для всех значить раскаяние, как сожаление о содеянном (напр., Мф. 21: 29; 32; Евр. 7: 21), а вот специально для Иуды — нечто другое.

Но если жалеть хочется и в раскаяние верится, то можно придумать версию, в которой он не будет сознательным богоубийцей.

Естественно, находим подобное у Златоуста, который прямым текстом подсказывает Иуде, что ему надлежало говорить на Тайной Вечере: «…прости меня, купившего себе вред и погибель; прости меня, у которого золото похитило разум; прости меня, злобно обольщенного фарисеями…» ^[116].

В общем, на предательство обольстили фарисеи, а к самоубийству подтолкнул дьявол. А Иуда сам вообще в чем-нибудь виноват?

Да, эта версия стирает с него клеймо намеренного богоубийцы, переводя все в денежную плоскость. Но увы: Иуду никто не обольщал — он сам пошел к властям предлагать свои услуги, инициатива была его, а судя по тому, как упорно он лез на рожон на Тайной Вечере и в Гефсимании и как легко расстался с сребрениками, дело было не в деньгах.

Чтобы пожалеть Иуду, не скатываясь в сатанинское умаление осознанного богоубийства, нужно замазать, размыть его грех, превратить во что-нибудь другое. То, что позволит сконцентрироваться не на вине, которая сопряжена с желанием смерти Христа и оттого уходит в бесконечность, а на человеческом страдании, которое хоть и невероятно глубоко, но — в силу своей человечности — все же конечно.

Но вот в чем загвоздка: любая иная вина настолько несопоставимо меньше его реальной, что жалеть его в таком случае бессмысленно. Оно, конечно, не гибельно для души, как сострадать богоубийце, но к подлинному Искариоту не имеет отношения.

А сочувственных к нему версий, где он был бы при этом откровенным сознательным богоубийцей, мне, к счастью, не встречалось.

Впрочем, ни от одной из этих версий самому Иуде не легче. Сознательное богоубийство однозначно обрекает его аду, и жалеть нельзя; а чуть уменьшишь его вину — это значит, что для него возможно было обращение к Богу и покаяние, а он его отверг.

Кроме того, если Иуда желал не смерти Христа, а чего-то иного, то он становится невиновным перед Законом: он уже не умышленный лжесвидетель (Втор. 19: 19). И в таком случае его самоубийству нет оправдания. Из исполнения Закона оно становится окончательным смертным грехом.

И об этом пишет даже ненавидящий и откровенно жалеющий его Златоуст, исходя из вины сребролюбия вместо вины богоубийства:

«Конечно, заслуживает одобрения то, что он сознался, повергнул сребреники и не устрашился иудеев; но что сам на себя надел петлю — это грех непростительный…» ^[117].

Безусловно. По такой логике — если бы для Иуды в принципе было возможно покаяние и возвращение ко Христу через боль и стыд, а он бы вместо того малодушно повесился, ища себе участи полегче, — самоубийство действительно стало бы непростительным грехом, отвержением благодати и отвержением Христа.

Или ты богоубийца, или оскорбляешь милость и благость Божью самоубийством. В любом случае заслуживаешь ты одного — вечных мук.

Куда ни кинь, всюду клин.

В общем, единогласный и окончательный вердикт Отцов: виновен, и вина неискупима. Неискупима до такой степени, что даже святитель Григорий Нисский в своем труде об апокатастасисе именно для Иуды делает исключение: ему конца мучений не будет.

«…из евангельского слова дознали мы об Иуде, а именно, что в таком случае лучше вовсе не существовать, чем существовать во грехе; ибо для него, по причине глубоко укоренившегося порока, очистительное наказание продолжится в бесконечности» ^[118].

Так что с человеческим ходатайством у Иуды действительно все плохо. Даже с ходатайством о самом себе. В общем, иди и удавись, туда тебе и дорога.

А что, не заслужил? Заслужил.

Спорить с этим сложно. Доводы припирают к стенке.

В смысле естественных последствий совершенного богоубийства Иуде в шеоле ^[119] точно не светит ничего хорошего. Даже в раскаянии он выполняет волю дьявола о себе: не отданный на погибель Христом, причиняет себе смерть своей рукой, лишает себя единственного, что отделяло его от вечных мук, — собственной телесности. И чего после этого ожидать, Царствия Небесного?

И эта обреченность — не от мстительности Господа, не от Его неумолимости и желания расквитаться с предателем, а просто потому, что… деваться тебе некуда.

Оказаться в совершенно одинокой вечности с напрочь разорванной душой — нет, не просто с душой, а быть ТОЛЬКО этой разорванной душой, мучиться бесконечной мукой все более глубокого осознания и переживания своего греха, делаясь с ним единым целым, потому что деваться некуда, ты теперь — ЭТО, только это… И никакой телесности, чтобы отвлечься. Никакой возможности хоть на мгновение отстраниться от себя самого, уйти в сон, в слезы, в обморок, в физическую боль, никакой возможности выставить между собой и совершенным грехом хоть какую-то стенку. Ни тела, ни мыслей, ни-че-го. Ты — это только твой грех, только богоубийство, предельное богохульство. Ты — абсолютное отрицание Бога. Словом, делом, помышлением. И всегда только боль, боль, боль. Навсегда, навечно — только это.

Раскаяние твое, предельно искреннее, для вечности бессмысленно, оно ничего не меняет в твоем посмертии, потому что в раскаянии ты не соединился с Богом, не примирился с Ним, а значит, остался один, наедине с ЭТИМ. Навечно.

Ты ничего не можешь изменить — ибо не можешь перестать быть тем, что ты есть. Как мы при жизни не можем изменить свою человеческую природу, потому что не можем выйти из нее и выбрать иную, животную или ангельскую, так после смерти не можем выйти из «природы» собственной души. Все определено тем, что было до порога смерти, исправить ничего нельзя. И, что ужасно, абсолютно никакой возможности сунуть голову в петлю и убежать от самого себя. «Это все. И это будет вечно» ^[120].

Или нет: потом будет Страшный Суд, и тебе еще добавят «вечного и неумолимого наказания», так, что все предыдущее поблекнет.

Потому что страшнее и хуже будет тогда, когда Сам Христос, справедливо не снизойдя к твоему раскаянию, подтвердит Своим окончательным, пересмотру не подлежащим приговором тебе такую вечность. Не ты осудишь себя, а Он Сам. На последнем Суде Спаситель скажет «да» твоим бесконечным страданиям, перед всей вселенной открыто отречется от тебя и назовет Своим врагом. И полетишь ты навечно в бездну второй смерти. Вот тогда самосуд тебе цветочками покажется.

Самому себе смертный приговор легче вынести, чем от Него услышать.

А пока ты мучаешься в непрерывном осознании своего греха и обреченном ожидании встречи с неутолимым Божьим гневом, который продлит твои муки в бесконечную вечность. И, при всем твоем раскаянии, не хочешь, не можешь ты этого хотеть, как хотел смерти… Впереди бездна мглы, холода и ужаса — и туда шагнуть добровольно, как в петлю, ты уже не шагнешь.

Невозможно, противоестественно, превыше всех человеческих сил — потому что это смерть вторая.

И ее не зазорно бояться, не зазорно не хотеть, хоть ты трижды ее заслужил. Она предельно противна человеческому естеству. Обычную смерть можно встретить с мужеством и надеждой, можно принять спокойно, она может быть исповедничеством, сильнейшим выражением любви, о ней можно даже просить как о справедливом наказании — но не вторую. Что угодно, только не вечное слияние с грехом, только не вечность богоубийства. Невыносимо об этом даже думать, не то что стоять на краю в ожидании неминуемого приговора. И уж тем более невозможно спокойно принять ее даже по заслугам. Тут не в эгоизме, не в малодушии дело, не в попытке себя выгородить — просто невозможно это для человеческой души.

Вторая смерть, как гибельное болото, засосет в себя и даже не чавкнет. Падение туда превращает вечность в дурную бесконечность, из которой нет никакого выхода. Эта смерть ничего не искупает, никак не очищает, ни к чему не ведет, ничего не дает. В ней нет ни малейшего смысла, она просто следствие греха, бесконечный тупик. Первая смерть — Встреча, но вторая — вечная разлука, и нет пути назад. Вечное умирание, умаление и никогда не небытие, мучительная бессмыслица ненужных, ни к чему не ведущих страданий. Боль, боль, огонь вечный, палящий тебя твоим же грехом, никогда не сгорающий, не утихающий, неизменный, ибо времени и перемены больше нет.

И при всем том, что он искренне раскаялся и, искупая свой грех, выложился на максимум по Закону и по своим возможностям, при том, что такой боли не испытывал ни один грешник, могу сказать лишь одно.

Иуда это полностью заслужил.

Грех Искариота совершенно равноценен тому, что ждало его в посмертии. Он отрекся от Христа, убил Его и тем самым полностью утерял Бога. Сам он даже податься с мольбой о прощении ко Христу не может — ни жестом, ни словом, ни мыслью, никаким движением души.

Человек не даст выкуп за душу свою. Иуда — не исключение. Его раскаяние, его самоубийство — свидетельство отвращения к совершенному греху, невозможности жить после содеянного, но никак не спасение души, даже близко нет. Боль раскаяния и суицид — законное следствие греха, наказание по Божьему закону, но не выход за пределы греха. Иуда в раскаленной клетке, которую не может разрушить изнутри — разбить клетку можно только вместе с самим собой, но и разбитый ты останешься в клетке.

Он предатель, он изменил Христу, как другу, оскорбил Его любовь и доверие, отправил Его на смерть. Он заслуживает вечных мук как никто другой, он неразделен с ними так же, как Богородица нераздельна с раем. Он — их живое воплощение: это справедливо, это законно, это правильно. В конце концов, он образ вечного бытия без Бога.

И меня бесконечно раздражают заявления типа «мы все грешны грехом Иуды, в каждом из нас есть немного от Иуды, все мы предаем Христа» и прочая благочестивая спекуляция на его имени, когда любой перебежчик или неверный друг автоматически крестится в его честь. Вплоть до того, что каждый лукавый знак внимания стремятся обозвать «поцелуем Иуды», приравнивая обычную человеческую подлость к сатанинскому глумлению над Христом. Раздражает, когда его имя спрягают в связи с любым нравственно сомнительным деянием.

Это абсолютная чушь. Потому что, во-первых, не дай Бог, не ведаете, что говорите, нет в нас никакой «его части»; во-вторых, нельзя никакой, совершенно никакой грех уравнивать с богоубийством; в-третьих, это совершенно бессмысленно, второго такого грешника нет и быть не может.

Его грех, направленный непосредственно и осознанно против живого Бога, настолько выламывается за все рамки, что среди людей ему и вправду не может быть ходатая.

Потому что сострадательное прикосновение к такому греху разрушит, в свою очередь, уже самого заступника.

Даже молиться за Искариота нельзя, прося для него у Христа милости, цена которой — Его жизнь. Потому что это будет та самая молитва во грех: оцени его душу выше Своей жизни и его страдание — выше Твоего страдания.

То, что он с сатанинской подачи сделал со своей душой, приводит к аду вечного мучительного слияния со своим грехом и вечной смерти. Земля и небо скажут на такое воздаяние «аксиос»^[121] и будут совершенно правы.

Но все же… давайте включим в это уравнение Христа.

Конечно, мы не можем с полной достоверностью знать, что думал, чувствовал и имел в Себе Христос, и это необходимо помнить и иметь в виду. Кто рискнет уверенно описать, что происходило в сердце Сына Божьего? Слишком большой дерзостью было бы настаивать на однозначном толковании. Но мы можем предположить — исходя из текста Писания, из логики уже произошедшего, из того, что мы знаем о том, каков Спаситель и каково Его отношение к человеку.

Итак, все сказанное выше Христос, без сомнения, предвидел. Он знал, что Иуда, раскаявшись, без Него не справится и трех дней до Его возвращения не проживет. И, наверное, все-таки не хотел ему такой участи, раз уж не отдал его в Гефсимании. Он вообще никогда ничего зря не делает.

Потому что Он до конца любит и жалеет Своего ученика, хоть тот предатель и богоубийца. Потому что всегда заслоняет нас Собой от самого страшного, прикрывает Своей жертвой от последствий наших грехов. И возможность такую, и право Он приобрел Своей смертью, которая заслон нам от нашей смерти второй.

Христос, пострадавший от этого преступления, Единственный имеет право Иуду пожалеть и сказать «не хочу» его заслуженным мукам. Единственный, кто может спасти его, потому что Он Сам — Суд и нет над Ним никакого закона. Единственный, кто может разрешить парадокс и поставить запятую между словами «казнить» и «помиловать» по Своему милосердию.

Единственный ходатай, который у Иуды может быть.

Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься от обреченных на убиение? (Притч. 24: 11)

Его любовь не останавливается на пороге ада, как бы заслужен ад ни был, — она спускается в ад. В самом прямом смысле этого слова.

Даже если ты и есть самый воплощенный ад.

Чтобы понять это, следует начать с вопроса, возвращающего нас на несколько часов назад.

Как он все-таки смог раскаяться?

КАК?

В чем промахнулся сатана? Ведь, казалось, расчет его был сногсшибательно верен. Человека не должно было остаться. Личности не должно было остаться. Сатана довел Искариота до точки невозврата — но внезапно все это рассеялось, как предрассветный туман.

Откуда у человека, совершившего сатанинский грех, внезапно является не только совесть — хотя после Гефсимании это совершенно нереально! — но и мужество, и силы, чтобы пожелать расплатиться собственной жизнью за совершенное преступление и сделать для этого все, что от него зависело? Откуда у него появляется осознание себя, осознание греха и возможность от него отмежеваться?! Откуда у Искариота вообще явились силы пойти к первосвященникам, а не удавиться на месте, если уж дошло до раскаяния?

А к этому — еще и внезапное отвращение к полученным деньгам. То есть как бы там ни было, но сребролюбие его тоже оставляет. И это та страсть, о которой святые отцы хором пишут, что искоренить ее так же трудно, как гордыню. Кстати, с гордыней у него тоже большие проблемы. А тут нате вдруг. Парадокс на парадоксе.

Не бывает такого на пустом месте, тем более на месте глубокой душевной ямы. И тут самое время вспомнить о том, что была Тайная Вечеря, и Иуда там был, и вместе со всеми апостолами причастился Крови и Плоти Христа, а значит, соединился с Ним в этом таинстве. Что бы он сам по этому поводу на тот момент ни думал, как бы ни сопрягал свою волю с волей сатаны — слово Христа нерушимо: кто будет пить Мою Кровь и есть Мою Плоть, тот во Мне пребудет и Я в нем. И с этим даже тандем Искариота с сатаной ничего поделать не может.

И то, что Иуда, оставшись наедине с собой, в полном осознании того, что натворил, находит в себе поистине нечеловеческие силы отстраниться от совершенного греха и попытаться что-то исправить, свидетельствует лишь об одном: силы эти действительно нечеловеческие. Это сила благодати, поданная ему в Святом Причастии.

Потому что «пребудет во Мне и Я в нем».

Я с ним. А он со Мной.

Иисус на Вечере всячески старается заставить ученика одуматься — с тем чтобы причастить его раскаявшегося и не допустить всей этой кромешной жути. В конце концов Он причащает его нераскаянного, и это какая-то предельная мера, то, что мог сделать лишь Он Сам, исключительно Своей волей: Я хочу спасти, чего бы Мне это ни стоило.

И платит Он невероятную цену. Причастием принимает в Себя человека с его грехом богоубийства, принимает в Себя Свою собственную смерть, замысленную им, и, не разделяя с ним грех, разделяет последствия этого греха.

Первым из рук Христа и Его прямой волей причащается тот, кто желает Его убить. Это в буквальном смысле слова первый грех, который Христос берет на Себя. И Своей любовью превозмогает этот невероятный грех для того, чтобы прикрыть грешника, сочетается с Собственной смертью, чтобы не оставить человека наедине с этим преступлением. Убей Меня, но Я не брошу тебя. Пребудет во Мне… Ты предаешь Меня, а Я тебя не предам. Иуда совершенно слеп и не понимает последствий творимого, но Христос ясно видит, во что это для Искариота выльется, и этого категорически не хочет.

Иисус видит в Иуде то, что по раскаянии не смеет увидеть в себе он сам, что не должны видеть в нем люди — человека, который Ему дороже Собственной жизни. Потому что Он любит, и это Его и только Его право так любить.

Собственная смерть в Его глазах не так страшна Ему, как гибель человеческой души. И Он берет его в Себя, чтобы не оставить ни на миг.

Сам отдает Себя на поругание. Предает Себя за Своего предателя. Распятие прежде распятия.

Соседство Христа с сатаной в одном человеке, да еще когда человек добровольно сопряжен с сатаной, а не с Ним — какое это запредельное унижение для Бога, какое полное забвение Себя! И ради кого?.. убийцы Своего… но душа человеческая Ему дороже.

И это унижение становится Его великой славой, потому что Он побеждает. Он это знает заранее. Он об этом говорит.

Когда он вышел, Иисус сказал: ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем. Если Бог прославился в Нем, то и Бог прославит Его в Себе, и вскоре прославит Его (Ин. 13: 31, 32).

И имя Искариота вновь обретает в Нем свое подлинное значение: этопрославление Бога. Христос, принося Себя в жертву, побеждает и прославляется в нем — и из воплощения предательства и богохульства Иуда становится воплощением Его славы и Его победы над сатаной.

Именно поэтому Он называет его в Гефсимании по имени.

Иуда, поцелуем предаешь Сына Человеческого (Лк. 22: 48).

И в этой фразе важна буквально каждая буква. В ней нет никаких подвохов грамматики или двусмысленности слов, потому что обращена она не к врагу. Она проста и предельно значима.

Ныне же так говорит Господь…: не бойся, ибо Я искупил тебя, назвал тебя по имени твоему; ты Мой (Ис. 43: 1).

Да, Иуда погиб, да, Христос свидетельствует это на Тайной Вечере. Но…

…Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее (Мф. 18: 11).

Называние по имени — беспредельное милосердие к грешнику и однозначно сказанное сатане: он Мой, потому что он во Мне, а Я — в нем.

Ни жизни его тебе не отдам, ни души.

Четвертое искушение падает перед Ним, как пали предыдущие три.

Поцелуй — предельное богохульство, миг, когда Иуда, окончательно поглощенный совершенным богоубийством, соединяется со своим грехом в вечности. И здесь, в миг расплаты, где человек должен лишиться воли, потому что теперь не его воля, а исключительно последствия греха — вот здесь Христос и может вмешаться. Руки у Него теперь развязаны, и ничто, а точнее, никто Ему наконец-то не мешает.

И вместо разорванной и поруганной души, утерявшей последнюю волю и обреченной на вечные муки, перед сатаной внезапно предстает Сам Господь. И говорит сатане:

Чего явился?

А Искариоту говорит:

Иуда, поцелуем предаешь Сына Человеческого.

В греческом тексте это не вопрос.

Иисус не просто называет его по имени, «ты Мой». Он еще и проговаривает его грех коротко, но всеобъемлюще: предательство Сына Человеческого на смерть поцелуем. И это не комментарий к происходящему, не запоздалый упрек и не констатация и без того очевидного факта.

Это в буквальном смысле слова разделение греха и грешника.

Я называю тебя по имени и называю твой грех: это не одно и то же.

Иисус ни разу не называет его предателем. Не определяет Иуду через его грех. «Предающий Меня…», «один из вас предаст Меня…» или, язык сломаешь, «человек, которым Сын Человеческий предается…». Зачем эти изыски? Предатель — проще и логичнее. И чистая правда.

Нет, ни разу не назовет.

Потому что Ты Мой, и ты — это не твой грех.

Потому что Я в тебе, и ты во Мне.

И в такой близости Христос ближе любого греха. Даже греха собственного убийства.

Это окончательное разрушение сатанинского замысла. Иуда не просто не отдан сатане на расправу. Он еще спасен и от слияния со своим грехом. В тот же миг, как ты выдал Его палачам на казнь, Он тебя от казни помиловал и Собой от палача закрыл.

И палачу остается лишь бессильно отойти, потому что между ним и душой встает Христос, да и душа Иуды с этой минуты расторгнута со своим грехом.

Душа, с которой соединен Христос, которую Он Сам принял в Себя, хотя, наверное, Ему это было все равно что раскаленный кусок железа к груди приложить, не будет разрушена грехом, и не станет грехом, и не будет сопричислена к адским духам без надежды на раскаяние.

С этого мига Иуда больше не воплощенное богохульство, не духовный мертвец, а живой человек, образ Божий, согрешивший страшно, но сохранивший милостью Христа и жизнь, и свободу души.

С этого мига он получает шанс на раскаяние.

Шанс. Не более. Но и не менее.

Смотрите, история Иуды — отражение страстей Господних.

Причащая его, Христос Сам Себя отдает на поругание и на соединение со смертью, потому что, уходя с Вечери, Иуда гибнет. Причастие не останавливает Иуду от предательства: его свободная воля сопряжена с волей дьявола, а Христос силой ничего не делает, не ломает через колено даже во имя спасения.

Побеждает Иисус не немедленно, как и воскресает не тотчас, как был снят с Креста. Он будет похоронен — и здесь тоже параллель: Иуда от ухода с Вечери до Гефсимании — «гроб окрашенный» своей собственной убитой души, и Христос, соединенный с ним Причастием, пребывает в этом гробу. Он сойдет в ад его душевного состояния, разрушая этот ад изнутри, как разрушил его в Великую Субботу. Как ад, поглотив человека-Иисуса, внезапно встретился с Богом, так же и сатана, покусившись на убитую душу Иуды, неожиданно оказывается лицом к лицу с Господом и вынужден отойти.

Христос освобождает одну-единственную душу ровно так же, как несметное число иных. Сходит в ад души, освобождая ее от сатанинского плена, и восстанавливает связь с Собой.

И будет утро раскаяния, как утро Воскресения.

Но раскается Иуда не сразу. Ибо от сошествия во ад до Воскресения тоже минуло время.

Если бы Искариот действовал только под влиянием сатаны, словно под гипнозом, то он очнулся бы уже в Гефсимании. Прояснели бы глаза, и Христу хватило бы нескольких секунд встряхнуть его за плечи и приказать: жди Меня и не смей ничего с собой делать. Дождался бы, никуда не делся. Ну да, больно было бы невыносимо, но и надежда была бы. Ну ладно, пусть не надежда, но пусть приказ. Исполнил бы хотя бы потому, что так правильно.

Но первично не внушение сатаны. Первична собственная воля Иуды. Сатана раздувает его обиду, накручивает его, опьяняет куражом, но возможно это лишь на основе его собственной злой воли, приведшей к отречению от Христа ради собственного «я». «Город или дом, разделившиеся в себе, не могут устоять», — предупреждал Христос ^[122], и Иуда, разделившись в себе на часть, подчиненную Христу, и часть, утаенную от Него, не выстаивает перед сатаной и падает.

Но прежде падения было разделение, и была часть, укрытая от Христа, в которой и возможно оказалось отречение от Него и желание избавиться от Него и Его невыносимых обличений. Иуда принял сатанинский помысел об убийстве Христа, укоренил его в себе, и он сделался Иуде своим, извратив его разум и волю.

И когда его оставляет сатана, то Иуду оставляет не желание причинить Христу зло, не желание Его смерти, а только лишь кураж, связанный со всем происходящим, и, возможно, силы, которые позволяют ему переживать нечеловечески сильные эмоции. Если до этого он был на острие ощущений, как перебравший наркоман, то сейчас его попускает. Но наркоманом он от этого быть не перестает. И его злая воля никуда волшебным образом не девается. Христос Своей волей и Своей жертвой может прикрыть его от последствий совершенного богоубийства, но от его собственной воли Он Иуду не прикроет.

Арестованного Христа уводят в дом первосвященника, и Иуда идет туда же, наблюдать представление до конца… разве что недоумевая, почему вдруг все это перестало приносить ему такое острое удовольствие. Вот же, сбылось, он собственными руками предал Учителя ненавидящим Его властям, покрасовался перед Ним, поглумился… и теперь, когда самое время пожинать плоды, все становится словно пресным. Отомстить, расквитаться с этим… и пусть все закончится поскорее.

Может быть, он вдруг чувствует, что устал. И что хочет спать.

В доме Каиафы он занимает место среди зрителей: стражи и слуг. Возможно, ждет, пока его позовут свидетельствовать, хотя мысль «а оно мне надо?» в голову уже, наверное, закрадывается.

Связанного Христа допрашивают у него на глазах. И бьют.

…один из служителей, стоявший близко, ударил Иисуса по щеке, сказав: так отвечаешь Ты первосвященнику? (Ин. 18: 22)

Сатанинской злобы уже нет, и до Искариота вдруг доходит чудовищная несоразмерность собственной обиды и происходящего. Без прямого дьявольского внушения его обида не так уж велика. И что, вот это — из-за какой-то нелепой ссоры, в которой он же и был виноват? Вот это — с Учителем, с другом?.. с Господом… и из-за него?..

И это первый ожог совести, который он ощущает, первый удар бича. Это еще не раскаяние, но первый миг прозрения. До него вдруг доходит, до какой степени он зарвался.

И к чему это привело.

Нет, все меняется не сразу. Он еще пытается себя убедить, что хотел именно этого. Так внезапно протрезвевший посреди попойки будет ахать бокал за бокалом, тщетно надеясь вернуть чувство приятного подпития и только готовя себе тяжкое похмелье. И Иуда будет искать в себе ту злобу и ту ненависть, которые привели их обоих сюда.

И не найдет.

Все, что происходит, — теперь к его отрезвлению, а не к удовольствию. То, что радовало тварь из ада, приводит в ужас предавшего ученика. Собственная дурь развеивается на глазах. Нет, ему уже не хочется смерти Учителя! Не хочется свидетельствовать против Него! О, хоть бы они вообще не нашли свидетелей!.. Его захлестывает, в голове и в сердце чудовищная мешанина. Ему надо подумать, ему надо понять, что вообще происходит, что делать. Чуть-чуть времени…

Нет у него этого времени.

И аж в ушах звенит от осознания: что же он натворил…

Он совершенно теряется, ему в этот миг даже не приходит в голову, что свидетельствовать-то можно, только не против Христа, а против себя. То, что он и сделает немногим позже, когда чуть-чуть соберется с мыслями. Христа тем временем допрашивают, избивают и осуждают на смерть.

Тогда первосвященник разодрал одежды свои и сказал: Он богохульствует! на что еще нам свидетелей? вот, теперь вы слышали богохульство Его! как вам кажется? Они же сказали в ответ: повинен смерти. Тогда плевали Ему в лице и заушали Его; другие же ударяли Его по ланитам и говорили: прореки нам, Христос, кто ударил Тебя? (Мф. 26: 65–68)

А потом, осужденного, связанного, избитого, Его выводят со двора и ведут к Пилату.

И, возможно, они обмениваются одним-единственным взглядом, и в душе Иуды все окончательно встает на свои места: Кто перед ним и кто они друг другу. А может, и не обмениваются, и ему достаточно видеть, что с Ним сделали: Его разбитое лицо в крови, связанные руки, порванная одежда.

И тут до Искариота во всей полноте доходит, каковы последствия его безумия. Это все не сон, и невозможно сказать «хватит, я передумал». Адское колесо завертелось, и остановить его нельзя, он еще попытается схватиться за него руками, но его самого равнодушно отшвырнет прочь. Ужас и вина прожигают насквозь, начисто попаляя все ничтожные обиды, все претензии ко Христу и ставя его перед неумолимой правдой: он убил Учителя. Своими руками убил. Сам привел Его сюда и отдал на расправу, на поругание, на смерть.

Своего Господа. Учителя. Друга.

Внутренний холод нелюбви, который он чувствовал последние несколько дней, превращается в кипяток, изъязвляющий изнутри.

И это уже подлинное раскаяние, только менять что-то уже поздно: поглумившись, Христа увели в преторию, Анна и Каиафа ушли туда же, двор опустел — тут не к кому даже обратиться.

Поэтому чуть позже Иуда пойдет в храм, где всегда можно найти коэнов. И попытается обменять жизнь на жизнь. Тщетно — потому что его свидетельство уже ничтожно в глазах властей. Потому что поздно.

А сейчас пронзившая его боль нарастает и будет только нарастать, ввинчиваться штопором, выкручивая внутренности, уводить сознание в бесконечную, все сужающуюся воронку. И спрятаться от нее некуда. Словно содрали заживо кожу, ошпарили кипятком и вышвырнули под палящее полуденное солнце. Он — одна сплошная рана. В нем нет ничего, что не болит.

И в этой боли он совершенно, абсолютно одинок. Как никто и никогда во всей вселенной.

А что было дальше, мы уже видели.

Со двора Каиафы отрекшийся Петр выходит в рыданиях, а Иуда с сухими невидящими глазами.

Один — в жизнь, другой — в смерть.

Но это лучшее из того, что могло случиться с Иудой. И ничего этого не было бы, если бы не Спаситель. Раскаяние только потому и возможно, что Христос, соединившись с ним, Сам встает между его душой и его грехом. Собой прикрывает его от естественных последствий его греха: нераздельного слияния с адом. Каждую секунду прикрывает: и когда грех свершается, и когда все уже позади.

Если бы Христос отступился от него, то Иуда просто не пришел бы в себя: был бы комок боли, страха и ненависти, сущность, которой больно, и в этой боли она может только ненавидеть. Тварь из ада.

Но Иисус сберегает его личность в целости и сохранности, сохраняет образ Божий в нем. Не дает разрушить человека до того же состояния, до которого разрушен сатана. Всю сокрушительную силу этого греха Христос принимает на Себя.

Иуда, конечно, получает «по полной» в своем раскаянии, слов нет, но страдает он совершенно по-человечески, как живой человек, а не как адский дух. Поэтому он по-человечески раскаивается в муке и в стыде, а не переживает свой грех и боль от него в сатанинском самооправдании и ненависти к Богу. Поэтому для него возможна спасительная мысль: «Я этого не хочу, я хотел бы, чтоб этого не было, я хочу все исправить», — а для адского духа была бы невозможна. Поэтому он ненавидит себя, а не Христа, винит себя, а не Его.

Была бы живая встреча после раскаяния — не было бы этого утреннего кошмара и самоубийства. Вытащил бы Он его, пожалел, Собой бы закрыл и для Себя бы сохранил. Для Себя и для Церкви. Потрясающее было бы свидетельство и дивная литургия от одного из Двенадцати.

Примиряющей встречи лицом к лицу быть не могло.

Но Он все равно был рядом.

Иуда, конечно, никакой благодатной поддержки не ощущает. Да больше того, больно ему, больно от благодати, жжет она истерзанную душу памятью о Нем, о Его любви, о своей любви. Прикосновение Бога к такой изувеченной душе, самое милосердное, самое спасительное, — безмерно болезненно… но это хотя бы не та боль, которая была бы от прикосновения к аду.

Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, — через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя (Ис. 43: 2).

Да, будут воды, будут реки, будет огонь и пламя, ты захлебнешься в своей вине и сгоришь в своей ненависти к себе — но рядом будет Он.

Чтобы пройти со Своим учеником и другом путь до самой долины Еннома.

Или геенны.

Причастие Христу вовсе не обрекало Иуду на путь Закона Божьего. Христос, закрыв его душу от слияния с сатанинской вечностью, и сейчас не ставит ему колено на грудь. Причастие Христу лишь дает ему возможность раскаяться, а не спасает заведомо.

Христос благодатью Причастия ограждает его от беспамятного слияния с адом и дает Иуде увидеть, что он натворил. Увидеть нормальными, его собственными глазами, а не через мутные гляделки сатаны. Иуда сам себя загнал в угол. Христос рушит стены и ставит его в центр: вот тебе последствия — смотри. Думай. И решай.

Оттащить от края не получилось, в пропасть он все-таки рухнул. Но разбился не до смерти. Израненный, изувеченный, но он жив. Это то, что мог сохранить в нем Христос без его собственной выраженной воли.

Он дает Искариоту быть самим собой. Царский, божественный, абсолютно не заслуженный дар. Дар неизгладимой любви Христовой, сохранившей жизнь его телу и его душе.

В утренние часы раскаяния мы видим того Иуду, которого три года назад призвал за Собой Христос. Настоящего, живого, не сплетенного волей с сатаной. Такого, каким его знал Иисус… каким он сам себя знал.

И перед ним стоит свободный выбор: как поступить.

Вот он, момент истины.

Он мог и не раскаяться. Был бы таким, как о нем традиционно пишут, — не раскаялся бы. Карьерист, сребролюбец, лицемер, ищущий не Христа, а всевозможных выгод? Помилуйте, остался бы жить и нашел бы, чем себя оправдать.

Я еще раз напомню, что Иуда не читал Евангелие и не знает, что будет дальше. А из того, что он видит на суде, с неумолимой очевидностью вытекает одно: полный провал всех их мессианских планов, надежд и ожиданий. Иисус, униженный, беспомощный, осужденный на смерть, никак не может быть Царем Израиля, которому суждено освободить страну и исполнить чаяния народа. Значит, ложью были три года их жизни, ложью — все упования, как лично-честолюбивые, так и искренне патриотические.

Ну так провались Он в пекло, чего тут в петлю лезть?! Не выгорело здесь — поищем что-нибудь еще.

Ну разве что Иуда был оголтелый фанатик, жестоко обманутый в своих мессианских ожиданиях. Тогда он просто покончил бы с собой, на всякий случай дождавшись казни. А расчетливый карьерист решил бы, что ни одно заблуждение не стоит жизни.

В любом случае Сам Иисус стал бы для него грандиозным разочарованием, обманщиком, и ради Его спасения Иуда не старался бы подставиться под камни, признаваясь в преступлениях, стоящих смертной казни. Наоборот, еще и уверился бы в своей правоте: Ты нам лгал, так ответь за это, умри.

Нет. Ни карьерист, ни фанатик не раскаялись бы в убийстве аж до самопожертвования, потому что в их глазах Иисус был бы виновен. И ни карьерист, ни фанатик не сказали бы про Него: «кровь неповинная».

Но даже искреннее раскаяние могло повести его другим, гибельным путем. Искариот вполне мог покончить с собой в приступе невыносимой муки, без всяких разговоров и отсылок к Закону — и это было бы отвержение благодати Причастия. Последнее, пусть и неосознанное, отталкивание руки Христа.

Потому что в этот момент он бы думал не о Нем, не о своей вине перед Ним, не о том, как поступить правильно, а о том, чтобы облегчить себе заслуженное страдание.

Но он выбирает сначала путь самопожертвования, а потом — путь Закона Божьего с мучительной, позорной и показательной казнью преступника, и это его собственное, человеческое решение, созвучное его характеру и тому, что у него в душе и в сердце. Пошел по пути своего сердца, как говорит пророк (Ис. 57: 17). Очень самоотверженный путь. В прямом смысле — полного отвержения себя. Без малейшей надежды не то что на награду — даже на милосердие, человеческое и Божье. Просто потому, что заслужил. Достойное по делам моим приемлю ^[123].

Его раскаяние абсолютно подлинно, глубоко, как только возможно, и больше, чем сделал он, сделать было нельзя.

Но провести Иуду путем раскаяния мало. Само по себе оно никак его не спасет и посмертную участь его не облегчит. Человек, летящий в пропасть, может очень сожалеть о причинах, по которым рухнул туда, но спасти от смерти его может только чья-то рука, схватившая за шкирку. Раскаяние не избавит его от одиночества шеола, а шеол обрекает на адскую вечность.

Христос это знает. Освобождая его от сатанинской власти в Гефсимании, Он, конечно, знает, что при должном раскаянии ценой свободы будет жизнь Искариота: тот просто не сможет жить, в отречении от греха он отдаст все, и жизни своей вынесет приговор, и душе. Потому что подлинное раскаяние требует именно этого.

Но было бы странно спасти его в Гефсимании, чтобы вот так просто отдать шеолу. Половинчатые меры — не почерк Христа.

Все и всегда Он совершает во всей полноте.

Подавая Искариоту на Тайной Вечере Причастие, Иисус знает, что подает его Иуде и в последние часы жизни, и в вечность. Все просто и одновременно несказанно. Соединяясь с нами — в вере, в Причастии, — Христос соединяется с нами и в жизни, и в смерти, и в плоти, и вне ее. И тут происходит совершенно парадоксальная вещь. Еще один парадокс этой истории.

Во-первых, как уже сказано, именно и только Причастие дает Иуде в принципе возможность раскаяться. Христос не просто не оставил его — Он вернул ему Себя, отвергнутого, убитого и воскресшего, Он дал ему то основание, на котором в принципе стало возможно раскаяние и дела раскаяния.

Во-вторых, Спаситель еще жив, евангелист Матфей относит самоубийство Иуды ко времени, когда над Иисусом еще идет суд. Но, верный Своему слову, Он оказывается вместе со Своим учеником в его смерти, еще будучи живым здесь, на земле.

И в духовной смерти. И в физической.

И это значит только одно: Иуда не попадает в шеол, куда до пришествия Христа попадали абсолютно все праведники и грешники. И он не остается один. И бесконечный ужас слияния со своим грехом вне плоти тоже его миновал.

Ибо, как Христос устанавливает таинство Причастия до Своей смерти, но как бы уже из-за ее границы (собственно, Он Сам первый ломает Свою Плоть и проливает Свою Кровь), так и Иуда, причастившись и умерев до смерти Христа и Его сошествия в шеол, оказывается там вместе с Ним еще до того, как Он там оказался в силу Своей смерти.

А значит, шеола в ветхозаветном понимании для него уже нет, потому что шеол — это полное отсутствие Бога.

Причастие не просто умозрительно соединяет нас с Богом. В Причастии мы принимаем Плоть и Кровь уже воскресшего Христа, и не важно, что таинство установлено до распятия и до Воскресения. А если мы принимаем — воспринимаем — уже преображенные Воскресением Кровь и Плоть, то это значит, что в них мы обретаем то бессмертие, которое будет нам даровано после Второго пришествия. Мы облекаемся в бессмертную Плоть Воскресшего.

Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем (Ин. 6: 54–56).

Об этом — половина шестой главы Евангелия от Иоанна. Об этом — «соблазнительная» проповедь Христа. И недаром предупреждение дьяволу выносится после этой проповеди. Намек, которого сатана конечно же не понимает: что Мое, Я погубить не дам.

А раз мы облечены в Плоть воскресшего Христа, то не сбывается самый главный ужас: мы не становимся единым целым с грехом.

Телесность в принципе — залог возможности покаяния, которое потому и возможно на Страшном Суде для воскресших во плоти. Иначе какой смысл судить их второй раз?

А уж тем более соединение с Богом во Плоти и Крови дает возможность отстраниться, отмежеваться от греха и раскаяться в нем, отречься от него, припав к Спасителю. Потому что Он — будучи единым с нами — становится ближе любого греха, замещая этот грех, рану в душе, дыру в душе Собой, восполняя Собой недостающее. Каким бы ни был грех, Господь все равно ближе и может от него и его последствий прикрыть Собой.

История Иуды уникальна тем, что для него причастие Христу означает непопадание во все еще существующий шеол. А непричастие Ему значило бы попадание и безусловную полную смерть.

Да, конечно, через несколько часов там окажется и Сам Христос, и шеола больше не будет ни для кого, но там же безвременье и нет разницы, сколько пройдет на земле, мгновение или тысячелетие. В шеоле это все равно.

Если бы Иуда очутился в шеоле хоть на долю мгновения, он бы перестал быть вовсе, потому что грех разрушил бы его полностью. Собственно, грех это и сделал. Его спасает — бросает нить спасения — лишь Причастие.

Да, есть мнение, что Иуда и Христос встретились бы в аду, у них была бы возможность объясниться. «По той причине будто бы и удавился, чтоб предварить Иисуса во аде и, умолив Его, получить спасение» ^[124]. Но если бы Иуда не был соединен со Христом и до, и после смерти, то в шеоле их встреча не состоялась бы. Шеол — место, где ты оставался наедине со своим грехом, раскаялся ты в нем или нет, потому что это место, полностью отрезанное от Бога. Для Иуды это значило бы просто перестать быть человеком, личностью.

Вот от этого его спасает Христос. Спасает не тем, что они встречаются, нет. Они просто не разлучаются ни на мгновение с самой Тайной Вечери.

Господь не зря устанавливает таинство Евхаристии именно в последний вечер со Своими учениками. Он мог это сделать позже, уже воскреснув и собрав оставшихся верных Одиннадцать.

Но Он делает это накануне распятия и причащает всех учеников без исключения, чтобы, когда будет поражен Пастырь и рассеются овцы, остаться с ними и блюсти их, не давая им разбежаться, дать им сил пережить Свою смерть. Он собирает их воедино в Себе, накрепко связывает их с Собой и друг с другом, братая их Собственной кровью. Союзом любве апостолы Твоя связавый… ^[125] В том числе — и того, кто ушел совсем уж в страну далече. И всех нас вместе с ним, кстати. Страх сказать, но и с ним мы братаемся в крови Христа — и делайте из этого любые выводы, которые пожелаете.

Короче, открывая глаза в вечности, Иуда оказывается не один. Он оказывается со Христом.

Та самая встреча лицом к лицу, которой не случилось на земле.

Мне бесконечно хотелось бы завершить этот текст любимой цитатой из Апокалипсиса, когда все плохо-плохо-плохо, а потом раз — и новое небо, новая земля, и Спаситель ладонью утирает слезы с твоего лица.

И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло (Откр. 21: 4).

И с облегчением поставить на этом точку.

Но спасение от шеола вовсе не означает спасения для Царствия Небесного.

Скорее, наоборот. Их встреча и при жизни-то была бы непростым делом. А в этих условиях все приобретает совсем уж экстремальный характер. Потому что, невзирая на все вышесказанное, покаяние для Иуды все равно закрыто, что при жизни, что после смерти: сам о себе он просить не может. А без покаяния нет и спасения.

«Никто столько не благ и не милосерд, как Господь; но некающемуся и Он не прощает» ^[126].

Оставьте, все Он прощает. На Кресте были прощены совершенно все грехи, прошлые, настоящие, будущие. Если бы Он не простил, никто и никогда не был бы способен на раскаяние и на покаяние.

О Боге христиан есть слово св. Василия Великого: «Бог, для отпущения наших грехов ниспослав Сына Своего, со Своей стороны предварительно отпустил грехи всем» ^[127].

Наше раскаяние и покаяние — это ответ на Его прощение, на Его голос, зовущий к Себе, никак не иначе. Откуда бы у нас такие мысли и силы вообще взялись без Христа? …Без Меня не можете делать ничего (Ин. 15: 5), и уж желать к Нему вернуться без Его на то прямой воли — тем более невозможно.

Он прощает. Другое дело, что человек должен откликнуться на Его прощение и податься к Нему с верой и надеждой, сделав навстречу Ему свой шаг. Пройти свой путь не только отвержения греха, но и доверия Богу. Пройти как над бездной, без уверенности в прощении, но с верой, надеждой, глубочайшим желанием милости к себе.

«От тебя не требуется никаких трат или издержек, — только обратись к Нему с плачем и тотчас преклонишь Его на милость к тебе…» ^[128].

Вот без этого движения навстречу спасения не будет: Бог нас без нас не спасает, это обоюдное желание. Раскаяние — отвержение греха, а покаяние — порыв к Богу за спасением, потому что человек может полностью отречься от греха, но от его последствий может избавить только Господь.

А Иуда оказывается перед Христом со всем тем набором, с которым и умирал: с предельной ненавистью к себе и невозможностью припасть к Нему. Про веру и надежду и говорить нечего. Зато с полным, абсолютным осознанием того, что натворил, еще яснее, чем до самоубийства, если это только возможно. Ты Его убил: какие тебе еще вера-надежда-желание спасения? Как бы ты ни страдал, Его страдание больше твоего.

Выпей до конца чашу своего раскаяния, в которой самая горечь — на самом дне.

И для тебя это будет действительно Страшный Суд. Очень страшный.

«Не Бог [является] причиной зол во аде, а мы сами» ^[129].

Приговор себе Иуда уже не только произнес, но и исполнил во всей доступной ему полноте. Он знать не знает, на что ради него пошел Христос. Он весь — живая ненависть к самому себе.

А первый шаг, шаг покаяния — то есть доверия на милость Божью, — предположим, за ним.

И этот первый шаг к Нему он не сможет сделать никогда, во веки веков, аминь.

Позади бездна, а у горла — нож вины и стыда. Шаг назад — и все… шаг вперед — острие. Все.

И эту вину, и этот стыд невозможно преодолеть, если ты не знаешь любовь Христа во всей полноте, если не любишь так, что твоя любовь превосходит страх и стыд, если ты не свят. А у Искариота со святостью как-то, прямо скажем, не задалось. И на любовь Христа он рассчитывать и полагаться никак не может: если Он первый шаг не делает, то Его любовь Иуде никак не явлена, сам он осознать ее не в состоянии.

Страшно впасть в руки Бога живого, а еще страшнее в них НЕ впасть. А все действительно теперь только в Его руках, потому что ты уже не властен ни над чем. И не можешь дать ничего, что уже Ему не принадлежит.

При жизни можно было плакать, прощения просить: смилуйся, люблю, все Тебе отдам — и бросить к Его ногам всю свою прощенную жизнь, остаться Его апостолом и проповедовать Его, принять за Него любые пытки и мученическую смерть. После Гефсимании можно было просить даже не прощения, а смерти, чтобы показать Ему глубину своего раскаяния.

Но теперь все завесы сорваны, и ничего от тебя не зависит. «Не даст человек выкуп за душу свою»^[130]. Нынче суд, а на суде — или смертный приговор, или Его любовь, как итог твоего пути. С итогом все плохо.

И перед Ним, источником всякой жизни и смысла, Светом, Спасением, вторая смерть осознается предельно отчетливо: бессмысленность, тьма и гибель. Мука бесконечная, неиссякаемая… Пути всего два — или припасть к Нему, паче всякого разума ища в Нем защиты от Его же гнева, или туда, где Его нет.

Но невозможно, невозможно припасть к Нему, вот гибельный парадокс. Ничего ты не можешь, даже на колени упасть не можешь, потому что это уже просьба, а просить ты не можешь… Ты не смеешь пожалеть себя даже перед лицом второй смерти, потому что, отрекаясь от греха, ты вынужден полностью отречься от себя, от своей души. И ты должен добровольно отойти от Него, признавая полное недостоинство спастись, избрать смерть, а не жизнь. Или так — или твое отречение не полно, а, следовательно, грех остается в тебе, и ты все равно погибаешь. Разницы-то нет: конец один — в бездну.

Как страшно, как больно стоять перед Ним, жизнью воплощенной, жизнью вечной, — и не сметь дотронуться и до края Его одежд, хотя одно прикосновение спасло бы, как спасло кровоточивую. Упасть на колени, ощутить, что ты — это ты, а не воплощенный грех, обнять Его ноги, почувствовать Его тепло, жизнь, а не нависший ужас вечной смерти. Хоть на полшага отступить от ужаса, содеянного тобой, хоть дыхание перевести, слюну сглотнуть. Как хочется жить, исполниться Его жизнью — Он так близко, ну правда — руку протянуть, но нет надежды, потому что нет ничего общего между вами. Ты обречен вечной смерти, ты уже в ней, и Его уже нет рядом, хотя еще стоишь перед Ним — и какое же невыносимое отчаяние должно охватывать душу. Он рядом, но ты погибнешь. Как чудовищно различие между Ним, воплощенным бытием, — и ждущей тебя вечной пустотой греха.

«Ад — это страданье о том, что нельзя больше любить… Не может не быть страданья в обнаружении, что Бог есть Самая Жизнь, что Он — Любовь, а у меня ничего нет общего с Ним, что позволило бы с Ним и с прочими тварями жить единой жизнью, и во мне нет ничего, кроме смерти» ^[131].

Нет ничего, кроме Его смерти.

Что тут сделаешь?

Милости просить, очертя голову, в надежде, что Он просто не захочет твоих мук, потому что Его милосердие превосходит Его гнев? Но спасение — это не просто избавление от гибели, это соединение с Ним в любви. Нет «нейтрального положения»: или ты летишь в бездну, погибая второй смертью, или остаешься с Христом, в Его свете, в полноте Его радости. В какой любви можешь ты соединиться с Ним? Какую радость разделить? Нет у вас ничего общего.

Милости просить? А как?

Тебе сказать «прости меня, пощади» — если ободрать эту просьбу до самых костей смысла — равносильно тому, чтобы сказать: я убил Тебя и умираю, но Ты люби меня, чтобы я жил. Люби меня так сильно, чтобы превзойти мой грех убийства Тебя. Люби меня больше Своей жизни. Своей кровью, пролитой мною, смой с меня мой грех и спаси меня.

Чудовищная, сатанинская дерзость.

Да и нет в тебе никакого «я», никакого «меня», все изуродовано и искорежено совершенным грехом, все погибло. Даже если ты осознал свой грех, даже если отрекся от него и от жизни своей отрекся. Все это ни в малой степени не искупает твой грех, чтобы ты хоть такое искупление мог принести к Его ногам.

Ничто не может искупить убийства Бога. Ты — воплощенный грех. За что тебя миловать? Что в тебе спасать? Ты стерт этим грехом, тебя попросту больше нет.

Да, ты пытался разменять жизнь на жизнь. Да, обошелся с собой по Закону. И что?

…мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк. 17: 10).

А ты Ему даже не раб, потому что раб полностью принадлежит своему хозяину, а ты Ему не принадлежишь, ты не Его.

Ты даже обратиться к Нему никак не можешь. Кто Он тебе? Господь? — но ты отрекся от Господа. Учитель? — но ты осмеял Учителя. Друг? — но ты предал друга.

И уж не твоими губами, окровавленными Его кровью, шептать Его спасительное имя.

Не смеешь ты просить за себя. Перед Его лицом, сознавая свой грех яснее ясного, ты можешь себя лишь осудить, малейшая жалость к себе преступна. И… нет, не можешь осудить, потому что это обречение самого себя второй смерти, которой невозможно коснуться без страдания даже мыслью.

Взгляд на Христа — и ненависть к себе лезвием по глазам режет.

Взгляд в бездну второй смерти — и «нет, только не это, не надо».

И вот это замкнутым кругом. Ни «помилуй меня», ни «достойное по делам моим приемлю».

Потому что ты абсолютно раскаялся, до полного отвержения себя, но воздаяние за твой грех совершенно невыносимо для души. Невозможно тебе податься в надежде к Нему или смиренно отойти от Него, как невозможно шевельнуться человеку, вмурованному заживо в стену.

Вот самый страшный из всех парадоксов этой истории: покаяние лишь усугубит его вину, а непокаяние оставляет в том состоянии, в которое он сам себя привел, то есть в адских муках.

Ты уже в аду своей вины, боли и ненависти к себе. Христу даже не надо объявлять тебе приговор, стоит лишь оставить тебя как есть. Ему не надо тебя специально осуждать. Достаточно лишь не спасать. А с какой стати тебя спасать-то?

Разве не Он и ангелов, не сохранивших своего достоинства, но оставивших свое жилище, соблюдает в вечных узах, под мраком, на суд великого дня? (Иуд. 1: 6) А ты, пусть и раскаявшийся, не уравнен ли своим грехом с этими ангелами? Всего-то разницы, что грех осознаешь и тебя он ужасает — но ты его совершил.

Так что мешает Ему поставить тебя перед Собой, чтобы сказать: Я предупреждал и пытался тебя спасти. Сколько раз ты оттолкнул Мою руку? Ты сам выбрал свой путь: посмеялся, когда Я звал тебя обратно, Моих предостережений не слушал, сдерзил вместо покаяния… вы отвергли все мои советы, и обличений моих не приняли. За то и я посмеюсь вашей погибели; порадуюсь, когда придет на вас ужас; когда придет на вас ужас, как буря, и беда, как вихрь, принесется на вас; когда постигнет вас скорбь и теснота (Притч. 1: 25–27).

Да, Он победил сатану в тебе, разрушил дьявольский замысел, и ты стал воплощением Его чести и славы, но твоей заслуги в том нет ни на лепту, и победа над сатаной вовсе не означает, что Он помилует тебя, его пособника. Сам ад стал свидетелем и вместилищем Его славы, но это не превратило ад в Царство Небесное. Ровно напротив: ад разрушен Его славой. Он победил, но ты-то проиграл все. Ты больше не тот, кого Он любил.

Он победил сатану, но не ради тебя. Ты Ему уже не нужен. Отойди от Меня.

Оттолкнет Он тебя пробитой рукой — раскаяния твоего не принимаю, лети навечно во тьму внешнюю. Что заслужил, то и получаешь, ибо воздаяние за грех — смерть (Рим. 6: 23), и этих слов из Писания тоже не вычеркнешь.

Но, может быть, все-таки не оттолкнет? Может, сжалится и скажет «не бойся»? Шагнет к нему первый, привлечет к Себе и обнимет: «Иди ко Мне, Я тебя простил, Я — Господь твой, Учитель и друг». И закончит эту историю, подарив раскаявшемуся жизнь, а не отдав на смерть, не оттолкнув от Себя в вечную погибель.

Просто помилует. Не ожидая ни первого шага, ни слов, ничего — помилует без всяких условий. Потому что Ему не нужны никакие поводы, обоснования и условия, чтобы помиловать человека, и Он абсолютно свободен в любом Своем решении, нет над Ним никакой власти, никакого Закона, Он Сам — Закон, и Его воля всяческая и во всем.

Он победитель, Он разрушил и замысел сатаны, и сам ад. Он имеет всю полноту власти над любой человеческой душой. Он, безусловно, может обречь Искариота гибели, и в этом не будет никакого урона и укора Божественной справедливости и Ему Самому: Иуда заслуживает кары как никто, это признает он сам, вся вселенная, Церковь и даже я. Христу даже делать ничего не надо: просто не спасать его, не вытаскивать из его же рукотворного ада.

Не делать первый шаг. И все.

В сущности, гибельный исход для Иуды наиболее логичен и оправдан.

Но, может, все же помилует?

Соединит совершенное раскаяние с совершенным милосердием?

Не дожидаясь, пока он упадет к Его ногам, как-то решив мучительный парадокс. Потому что Иуда его никогда не решит, нет у него человеческого решения. Просто — смилуется над его бессилием, отчаянием, над полной нищетой. Без всяких оснований и совершенно незаслуженно, просто смилуется, потому что Его жалость и любовь не знают расчета.

Не за раскаяние, не по делам, не ради страдания, а просто от милости Своей, превосходящей всякое разумение и уж тем более всякий грех. Ради Своей беспредельной любви и Своего милосердия, ради спасения человеческой души забудет тяжесть нанесенной Себе обиды и немыслимость преступления. Пренебрежет Своей болью ради его боли и оценит Свою жизнь дешевле спасения худшего из грешников.

И сделает тот первый шаг, который никогда и никак не сможет сделать сам Иуда. Сделает не ради того, чтобы погубить, а чтобы до конца спасти, потому что и погубление, и спасение теперь только в Его руках.

Он единственный Сам может увидеть в человеке что-то дороже Собственной жизни, и только для Него Самого это не будет кощунством.

Разве смерть Сына Божьего и пребывание в аду менее парадоксальны? И разве Он пожалел Свое Божественное достоинство, хоть перед чем-то остановился, чем-то побрезговал ради дела нашего спасения?

Только Его любовь может разлучить человека с таким грехом, отделить их друг от друга, чтобы грех спалить, яко не бывший, а душу спасти для Себя. И только Христу может быть до самого конца нужен этот человек — которого Он не бросает ни на минуту в земной жизни и встречает в вечности.

И не за спиной Иуды окажется бездна второй смерти, а за спиной Христа, и путь в нее будет навсегда прегражден — Им. И то, что было Искариоту совершенно неведомо по раскаянии, явится во всей ясности после смерти: Он заслонил, Он спас, Он не бросил. Как прежде распятия и Воскресения дал в пищу Свои Плоть и Кровь, как раньше Своей смерти оказался в смерти с учеником, так и простил до покаяния, любовью Своей покрыв абсолютно все. Грех обступил душу, но Спаситель оказался ближе греха и, Сам соединившись с человеком, не дал нераздельно слиться с ним греху.

Ведь для того Он и пришел, чтобы укрыть нас от этого страха и отчаяния, которые Ему ненавистны, чтобы избавить от смертельного ужаса не-бытия без Бога. Он всего Себя отдал ради этого, ад Ему отвратителен, а что Ему отвратительно, то Он по Своей воле до человеческой души не допустит.

И тогда Иуда не просто увидит Христа, не просто поймет тем пониманием, которое дается только по ту сторону, что соединен с Ним Причастием. Что не смог бы он пойти путем Божьей правды без помощи Христа, потому что ко Христу может рваться только то в нас, что принадлежит Ему.

Еще он осознает, что Христос был с ним все это время — не бросил его, не оставил, а был с ним даже тогда, когда сатана практически полностью завладел им. Не погнушался и не отрекся. А потом, когда сатана оставил, буквально за руку провел по дороге последних часов.

И был с ним в раскаянии, в отчаянии, в стыде, в вине — во всем был со Своим учеником, все с ним разделил, ничего от Него не осталось сокрыто. Нет ничего, чего бы Он не коснулся Своим состраданием и прощением.

Его прощение — это исцеляющая благодать, творящая то, что мы сотворить с собой не в состоянии.

Иуда сделал все, что было в его силах, чтобы отречься от греха, проявил свою волю, выложившись до самого конца. А остальное, что он просто не мог сделать изнутри себя, сделает Христос, простив его, окончательно разделив Искариота с его грехом и освободив его.

Не бойся Меня, скажет Он. Не бойся смерти, не бойся ада, ибо Я с тобой.

Не бойся, ибо Я искупил тебя, назвал тебя по имени твоему; ты Мой.

В Нем нет ни упрека, ни отвращения — ничего, кроме сострадания и любви.

Перед лицом Его любви никто не устоит в ненависти к себе. Тут ничего, кроме благодарности, быть не может. Вообще — ничего.

А от благодарности — ответная любовь. Тем более сильная, чем невероятнее прощенный грех.

Иисус сказал: у одного заимодавца было два должника: один должен был пятьсот динариев, а другой пятьдесят, но как они не имели чем заплатить, он простил обоим. Скажи же, который из них более возлюбит его? Симон отвечал: думаю, тот, которому более простил. Он сказал ему: правильно ты рассудил (Лк. 7: 41–43).

И это уже в вечность.