Роман Михаила Булгакова «Белая гвардия» – это история о «смутной мгле», павшей на родную землю, это история Гражданской войны, страшного братоубийственного времени, история краха традиций и устоев, история кровопролития, рассказанная глазами очевидца и участника событий.
В книге так же впервые опубликованы исторические сочинения и записи Михаила Булгакова, работавшего в 1930-е годы над школьным учебником истории.
Дополняет публикацию иллюстрированная биография Михаила Булгакова, примечания и комментарии к его произведениям, а так же рассказ о работе над учебником «История СССР».
v1.0 Roland – indd
© Замостьянов А. А., авт. – состав., 2019
© Вострышев М.И., пред., коммент., 2019
© ООО «Издательство Родина», 2019
Михаил Булгаков родился 3 (15) мая 1891 года в Киеве. Его крестили 18 мая в Киево-Подольской церкви Воздвижения Креста Господня (существует и ныне). Родители – родом из Орловской губернии.
Отец Афанасий Иванович Булгаков (1859–1907). Родился в многодетной семье провинциального священника. Доцент Киевской духовной академии, специалист по западным вероисповеданиям, под конец жизни получивший звание профессора. Жалование доцента в академии было невелико, и Афанасий Иванович подрабатывал в киевском цензурном комитете просмотром книг на французском, немецком и английском языках, писал для журналов богословские статьи и переводил тексты с древних языков на русский. Дома любил играть на скрипке и петь.
Мать Варвара Михайловна Булгакова, урожденная Покровская (1869–1922). Дочь соборного протоиерея, до замужества – учительница женской прогимназии в городе Карачев Орловской губернии. Позже всецело посвятила себя воспитанию детей. «Светлой королевой» часто называл мать Михаил. Уже овдовев, она весело и умело управляла своим маленьким королевством. По вечерам играла на рояле.
Михаил – первенец. В 1892 г. родилась сестра Вера, в замужестве Давыдова († 1972), в 1893 г. – Надежда, в замужестве Земская († 1971), в 1895 г. – Варвара, в замужестве Карим († 1956), в 1898 г. – брат Николай († 1966), в 1900 г. – брат Иван († 1969), в 1902 г. – сестра Елена, в замужестве Светлаева († 1954). Оба младших брата эмигрировали в 1920 г., сестры остались в России.
Благодаря дружным милым родителям Михаил провел детские годы в безмятежном и беспечальном мире, в радости семейного счастья, что в судьбах писателей случается довольно редко. Книги, музыка и театр в доме Булгаковых играли исключительную роль. Надежда Земская вспоминала: «У нас в семье очень много спорили о религии, о науке, о Дарвине… Спорили о политике, о женском вопросе и женском образовании, об английских суфражистках, об украинском вопросе, о Балканах; о науке и религии, о философии, непротивлении злу и сверхчеловеке; читали Ницше».
С августа 1900 г. Михаил учится в подготовительном классе Второй Киевской гимназии, с августа 1901 г. – в Первой Киевской гимназии – образцовом учебном заведение, открытом в 1809 г. по указу императора Александра I и в 1911 г. переименованной в Александровскую гимназию.
Николай Полетик, учившийся в этой же гимназии в 1905–1914 гг., вспоминал: «Во главе нашей гимназии, как и других казенных гимназий, стояли, как правило, монархисты (директор, инспектор), часть учителей тоже была монархически настроена. Но образование и, главное, воспитание в нашей гимназии, при соблюдении монархической внешности и форм, было либерально-оппозиционным, прогрессивным и свободомыслящим. Нас старались воспитывать людьми».
Булгаков был примерным в учебе, но озорным воспитанником. Его одноклассник Евгений Букреев вспоминал: «
Константин Паустовский, учившийся в той же гимназии, отмечает бесшабашный характер своего будущего собрата по перу: «Булгаков был старше меня, но я хорошо помню стремительную его живость, беспощадный язык, которого боялись все, и ощущение определенности и силы – оно чувствовалось в каждом его, даже незначительном слове… Почти всегда в первых рядах победителей был гимназист с задорным вздернутым носом – будущий писатель Михаил Булгаков. Он врезался в бой в самые опасные места. Победа носилась следом за ним и венчала его золотым венков из его собственных растрепанных волос».
Осенью 1906 г. семья Булгаковых сняла квартиру в доме № 13 на Андреевском спуске, которая на много лет стал их родным кровом и прообразом квартиры Турбиных в «Белой гвардии». На следующий год на семью обрушилось большое горе – от болезни почек, не дожив до 48 лет, скончался глава семьи – Афанасий Иванович. Варваре Михайловне предстояло одной поставить на ноги семерых детей. Шестнадцатилетний старший сын Михаил стал опорой матери. В доме, несмотря на многочисленные заботы, часто звучал рояль, раздавались веселые голоса и задорные песни. Но реже стала звучать молитва, чтение Евангелия заменили светскими романами.
В июне 1909 г. Михаил окончил гимназию и два месяца спустя поступил на медицинский факультет Киевского университета. Выбор профессии был связан с тем, что оба брата его матери стали профессиональными врачами и хорошо зарабатывали, один практикуясь в Москве, другой – в Варшаве. Учебы давалась Михаилу легко, и он не жалел о выборе профессии, хотя и особого призвания к ней не чувствовал.
Первая жена – Татьяна Николаевна Лаппа. Михаил познакомился с ней, когда шестнадцатилетняя саратовская гимназистка Татьяна приехала летом на каникулы в Киев к бабушке. После ее отъезда домой Михаил вступает с ней в переписку. Осенью 1912 г. они начали совместную жизнь и обвенчались 26 апреля 1913 г.
Еще не окончив учебы,18 мая 1915 г. Михаил поступил на работу в киевский госпиталь в Печерске. Лето 1916 г. провел в прифронтовых госпиталях. По окончании университета осенью 1916 г. был призван на военную службу и направлен врачом в Смоленскую губернию на замену ушедшим на фронт более опытным врачам. Служил как военнообязанный с сентября 1916 г. земским врачом в селе Никольском Сычевского уезда. Остался любопытный документ о его оперативной деятельности в течение года в здешней больнице: «Ампутация бедра – 1, отнятие пальцев на ногах – 3, выскабливание матки – 18, обрезание крайней плоти – 4, акушерские щипцы – 2, поворот на ножку – 3, ручное удаление последа – 1, удаление атеромы и липомы – 2 и трахеотомии – 1. Кроме того, производилось: зашивание ран, вскрытие абсцессов и нагноившихся атером, проколы живота (2), вправление вывихов, один раз производилось под хлороформенным наркозом удаление осколков раздробленных ребер после огнестрельного ранения».
Переведен 20 сентября 1917 г. в Вяземскую городскую земскую больницу заведующим инфекционным и венерическим отделениями. Врачебная практика в русской провинции, где Булгаков принимал по несколько десятков пациентов в день, послужила ему основой для семи блестящих рассказов из цикла «Записки юного врача» (впервые опубликованы в 1925–1926 гг. в журналах «Медицинский работник» и «Красная панорама»).
По болезни 19 февраля 1918 г. Булгаков был освобожден от военной службы, с 22 февраля несколько дней прожил в Москве. Вместе с женой 1 марта 1918 г. Михаил Афанасьевич выехал из новой советской столицы, в которой им негде было жить, вернулся в родной город Киев, и они поселились в своей прежней квартире.
В апреле 1918 г. на дверях дома № 13 на Андреевском спуске появилась табличка: «Доктор М.А. Булгаков. Венерические болезни». Его небольшая комната на втором этаже с балконом на улицу превратилась во врачебный кабинет. Здесь он осматривал больных, вводил им сальварсан. К нему обращались преимущественно солдаты.
– Татьяна Николаевна, пожалуйста, воду, спирт, инструменты, – просил Михаил Афанасьевич жену, когда приходил очередной посетитель.
Пациенты могли появиться в любое время дня, а иногда и ночью. Публика была, в основном, малообеспеченной, так как в городе, в более удобных районах, практиковали десятки именитых врачей.
Булгаков стал свидетелем драматических событий в Киеве, которые позже описал в «Белой гвардии». По его словам: «По счету киевлян, у них было восемнадцать переворотов… Я точно могу сообщать, что их было четырнадцать, причем десять из них я лично пережил».
Как военного врача его 2 февраля 1919 г. призвали в армию Украинской Народной Республики. В ночь на 3 февраля он дезертировал. О бегстве и возвращении домой мобилизованного мужа вспоминала Т.Н. Лаппа: «Почему-то он сильно бежал, дрожал весь, и состояние было ужасное – нервное такое. Его уложили в постель, и он после этого пролежал целую неделю, больной был. Он потом рассказал, что как-то немного поотстал, потом еще немножко, за столб, за другой, и бросился в переулок бежать. Так бежал, так сердце колотилось, думал, инфаркт будет. Эту сцену, как убивают человека у моста, он видел, вспоминал».
В июле и августе 1919 г. Булгаков скрывается в лесах под Киевом в связи с объявленной большевиками мобилизацией врачей. Т.Н. Лаппа вспоминала: «Лето одно время ушли в лес… Не помню уже, от кого ушли. Жили у какого-то знакомого по Киево-Ковельской дороге, в саду, в сарае. Обед варили во дворе, разводили огонь. Недели две… Одетые спали. Варя, Коля и Ваня, кажется, с нами были. Потом вернулись пешком в Киев… В Киеве мы уже не скрывались – самая удачная квартира была наша, потому что с одной стороны дом был двухэтажный, а со двора – одноэтажный, и там обрыв такой был – бесконечный. Так что мы даже говорили, что в случае, кто придет – бежать прямо в обрыв».
Булгаков в Киеве 12 сентября 1919 г. был мобилизован белогвардейцами и участвовал в походе на Чечен-аул и Шали-аул. В начале декабря 1919 г. отправлен работать врачом в военный госпиталь Владикавказа. Здесь он публикует свои первые литературные произведения. В автобиографии он писал: «Как-то ночью в 1919 году, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ. В городе, в который затащил меня поезд, отнес рассказ в редакцию газеты. Там его напечатали. Потом напечатали несколько фельетонов».
Из Владикавказа в октябре 1919 г. Булгаков переезжает в Грозный, затем – в Беслан, в феврале 1920 г. вернулся во Владикавказе, где вскоре заболел тифом. В письме к двоюродному брату Константину Булгаков в феврале 1921 г. он сообщает: «Мы расстались с тобой приблизительно год назад. Весной я заболел возвратным тифом… Чуть не исдох, потом летом опять хворал». Из-за тяжелой болезни Михаил не смог вместе с Добровольческой армией отправиться в Крым, а затем, как братья, уехать за границу.
Булгаков выздоровел, когда город был уже захвачен красноармейцами и поступил работать заведующим литературной секцией подотдела искусства во Владикавказском ревкоме. В 1920–1921 гг. он пишет пьесы, в том числе «Братья Турбины». Всё это наспех. «Братья Турбины» были показаны несколько раз на театральной сцене Владикавказа (премьера состоялась 21 октября 1920 г.). В городской газете «Коммунист» 4 декабря 1920 г. появилась отрицательная рецензия на эту постановку. Из нее можно понять, что действие пьесы происходит в квартире Алексея Турбина в мелкобуржуазной семье, что герои высказывают мысли о народе и революции, сходные с мыслями Мышлаевского в романе «Белая гвардия» (тексты своих первых пьес Михаил в 1923 г. уничтожил). Правда, действие романа перенесено в эпоху первой русской революции 1905 г.
Михаил в очередном письме из Владикавказа к двоюродному брату Константину в феврале 1921 г. сообщает: «Я писал тебе, что я начал печататься в газетах. Фельетоны мои шли во многих кавказских газетах. Это лето я все время выступал с эстрад с рассказами и лекциями. Потом на сцене пошли мои пьесы… Написанная наспех, черт знает как, четерехактная драма «Братья Турбины»… «Турбины» четыре раза за месяц шли с треском успеха… В театре орали: «Автора!» – и хлопали, хлопали… А ведь это моя мечта исполнилась, но как уродливо: вместо московской сцены – сцена провинциальная, вместо драмы об Алеше Турбине, которую я лелеял, наспех сделанная, незрелая вещь…»
Похожие мысли о спектаклях «Братья Турбины» в апреле 1921 г. Михаил высказывает в письме сестре Надежде: «С одной стороны, они шли с боем четыре раза, а с другой стороны – слабовато. Это не драма, а эпизод».
Булгаков 17 сентября 1921 г. заехал в Киев, откуда десять дней спустя перебрался в Москву, где его уже дожидалась жена. Он приехал в столицу без денег и вещей, никого здесь не знал, ни к какому литературному кружку не принадлежал. Два месяца проработал секретарем литературного отдела Наркомата просвещения (ЛИТО). В октябре 1921 г. благодаря записке в домоуправление наркома просвещения Н.К. Крупской ему удалось прописаться в комнате в коммунальной квартире на Большой Садовой улице (дом № 10, кв. 50). Он пишет матери: «Мы с Таськой уже кое-как едим, запаслись картошкой, она починила туфли, начинаем покупать дрова. Бедной Таське приходится изощряться изо всех сил, чтобы молоть рожь на обухе и готовить изо всякой ерунды обеды. Но она молодец! Бьемся оба, как рыба об лед. Я мечтаю только об одном: пережить зиму…»
Зиму он пережил с трудом, записывает в дневнике 9 февраля 1922 г.: «Идет самый черный период моей жизни. Мы с женой голодаем… Обегал всю Москву – нет места. Валенки рассыпались».
С марта на скудную жизнь он стал зарабатывать очерками в газете «Рабочий». Вскоре как литературный редактор, а позже и как фельетонист служит в газете «Гудок». Журналист М. Черный вспоминал: «Булгаков производил на меня впечатление наблюдателя со стороны, умного и немного скептичного. Он даже по внешнему виду отличался от нас. Катаев[1], например, носил длинную артиллерийскую шинель до пят, которую вывез с фронта, на мне были военные «галифе», а на Булгакове была актерская бабочка (галстук), что было в те суровые времена редкостью».
Работавший также сотрудником в «Гудке» одессит Юрий Олеша, шутя, намекал на монархическую сущность нового сотрудника железнодорожной газеты:
Михаила Афанасьевича стали печатать и в других газетах, в том числе «Накануне», имевшую редакцию в Москве, а издававшуюся в Берлине на деньги Советского правительства. Здесь он публикует не только очерки и фельетоны, но и первую часть повести «Записки на манжетах». Дебют провинциального прозаика Булгакова был удостоен снисходительных отзывов московских журналистов. В начале 1924 г. были также опубликованы повесть «Дьяволиада» (альманах «Недра») и рассказ «Ханский огонь» («Красный журнал для всех»).
Молодой литератор не унывает, в начале 1923 г. Михаил Афанасьевич начинает писать «Белую гвардию» и уже 31 августа 1923 г. сообщает Ю.Л. Слезкину: «Роман я кончил, но он еще не переписан, лежит грудой, над которой я много думаю. Кое-что поправляю». При создании этого исторического произведения автор пользовался опубликованными как в СССР, так и за рубежом мемуарами, устными воспоминаниями очевидцев и, конечно, своими записями и впечатлениями о Киеве 1918–1919 гг.
Булгаков записывает 6 ноября 1923 г.: «Теперь я полон размышления… в литературе вся моя жизнь. Ни к какой медицине я никогда больше не вернусь… Не может быть, чтобы голос, тревожащий сейчас меня, не был вещим. Ничем иным я быть не могу, я могу быть одним – писателем».
Его мучили сомнения о литературных достоинствах романа. События зимы 1918–1919 гг. в Киеве, описанные им, имеют откровенно субъективное восприятие, неприятие демократических преобразований после свержения в России монархии.
В газете «Накануне» 9 марта 1924 г. появилось следующее сообщение: «Роман «Белая гвардия» является первой частью трилогии и прочитан был автором в течение четырех вечеров в литературном кружке «Зеленая лампа». Вещь эта охватывает период 1918–1919 гг., гетманщину и петлюровщину до появления в Киеве Красной Армии… Мелкие недочеты, отмеченные некоторыми, бледнеют перед несомненными достоинствами этого романа, являющегося первой попыткой создания великой эпопеи современности».
В дневнике 28 декабря 1924 г. Булгаков записывает: «Роман мне кажется то слабым, то очень сильным. Разобраться в своих ощущениях я уже больше не могу».
И. Раабен, машинистка, перепечатавшая булгаковские произведения до весны 1924 г., вспоминала о «Белой гвардии»: «Этот роман я печатала не менее четырех раз – с начала до конца. Многие страницы помню перечеркнутые красным карандашом крест-накрест – при перепечатке из 20 оставалось иногда три-четыре… В первой редакции Алексей погибал в гимназии. Погибал и Николка – не помню, в первой или второй редакции. Алексей был военным, а не врачом, а потом все это исчезло. Булгаков не был удовлетворен романом… Он ходил по комнате, иногда переставал диктовать, умолкал, обдумывал. Роман назывался «Белый крест», это я помню хорошо».
В «Белой гвардии» показана русская интеллигенция, оказавшаяся в тупике событий и не знающая, как из него выбраться. Для большинства из них остается один путь – лирическое отчаяние и продолжение жизни с идеалами прошлых лет. Они не принимают новый мир, способный лишь разрушать духовные ценности, накопленные веками. В романе одно за другим быстро сменятся события, многие эпизоды и персонажи имеют лишь косвенное отношение к главной сюжетной линии. Трагедия русской интеллигенция сливается в одно целое с поэтическим лиризмом, который достигается чистотой характера и помыслов главных героев повествования, симпатичных и автору, и читателям. Уют и нравственная чистота дома Турбиных притягивают к нему не только Мышлаевского и Лариосика, но и читателей романа. Здесь царит здоровая атмосфера гостеприимной и радушной семьи. Живут многие герои романа полнокровной жизнью, испытывая любовь и ненависть, проявляя отвагу и азарт. Но война для них – лишь тяжкое бремя, как и автор, они остаются на стороне пастушеской вечерней Венеры, олицетворяющей любовь, и отвергают красный дрожащий Марс – вестник войны.
Когда Алексей Турбин убегает от петлюровцев, и смерть спешит за ним по пятам, возникает чудо – женщина, спасающая его от гибели. Потом второе чудесное спасение – от смертельной болезни. Вот только что теперь делать со своей жизнью – этого Турбин не понимает…
В марте 1925 г. Булгаков развелся с первой женой, с которой расстался еще год назад, и женился на Любови Евгеньевне Белозерской, с которой поселился в октябре 1924 г. в Обуховом (ныне Чистом) переулке. Прожили они вместе до 1932 г. «Белая гвардия» посвящена Белозерской, на что обиделась первая жена, хлебнувшая вместе с автором горя в гетманском и петлюровском Киеве и охранявшая его покой в московской коммуналке, когда он писал роман. Но добрые отношения между бывшими супругами сохранились. Татьяна Николаевна не раз вспоминала слова первого мужа: «Из-за тебя, Тася, меня Бог покарает».
Первые главы «Белой гвардии» были напечатаны в декабре 1924 г. в журнале «Россия». Булгаков записывает в дневнике: «У газетчика случайно на Кузнецком увидел 4-й номер «России». Там – первая часть моей «Белой гвардии», т. е. не первая часть, а первая треть. Не удержался, и у второго газетчика, на углу Петровки и Кузнецкого, купил номер. Роман мне кажется то слабым, то очень сильным. Разобраться в своих ощущениях я уже больше не могу». Вторая часть романа появилась в 5-м номере «России» весной 1925 г. Шестой номер журнала так и не вышел в свет, так как издательство обанкротилось, заключительные главы, отредактированные автором в июне 1925 г., остались неопубликованными. Роман не привлек к себе внимание критики и широкого советского читателя. Хотя нельзя сказать, чтобы вовсе остался незамеченным.
Советский литературовед Яков Эльсберг писал, что «Белая гвардия» – это «попытка представить большие трагические события в виде фарса», и что Булгаков – «писатель контрреволюционной обывательщины».
Совсем иного мнения придерживался известный поэт Максимилиан Волошин. В письме Н.С. Ангарскому в марте 1925 года он утверждал, что как дебют «Белую гвардию» «можно сравнить только с дебютами Достоевского и Толстого».
Полный текст романа был издан в Париже в 1927 г. (1-й том) и 1929 г (2-й том).
Литературный критик-эмигрант Юлий Айхенвальд в 1927 г. писал: «К чести автора, что на своих белых героев он, подданный красной власти, сумел посмотреть открытыми и непредвзятыми глазами, сумел увидеть в них просто людей и осветить их не от себя, а из собственной глубины, имманентно, отнесся к ним по законам их собственного мира. Если он их и не принял, то, во всяком случае, он их понял».
Писатель-эмигрант Михаил Осоргин в 1929 г. писал: «Булгаков предельно правдив, хотя никто не докажет его равнодушия. Идея романа лежит вне партий и программ, в плоскости человеческой правды и света. Для наших дней это удивительно. Было бы очень обидно, если бы к роману Булгакова отнеслись как к «запрещенной в России» книге, и в этом увидели ее главный интерес».
Прошло более четверти века после смерти писателя, когда в 1966 г. в Советском Союзе впервые был издан полный текст «Белой гвардии». Писатель-киевлянин Виктор Некрасов, прочитав его, сказал: «Ничто, оказывается, не померкло, ничто не устарело».
В середине 1920-х гг. Булгаковым написаны такие шедевры сатирической литературы, как повести «Роковые яйца» и «Собачье сердце». Первая из них была опубликована в 1925–1926 гг. в альманахе «Недра», вторая при жизни автора не издавалась. Впервые «Собачье сердце» было опубликовано в 1968 г. за границей, в 1987 г. – в СССР. На квартире Булгакова 7 мая 1926 г. был произведен обыск, конфискованы дневник писателя, машинопись «Собачьего сердца» и некоторые другие бумаги.
С середины 1920-х гг. Булгаков начинает работать как профессиональный драматург. Его пьесы «Дни Турбиных» в Художественном театре, «Зойкина квартира» в Театре им. Вахтангова, «Багровый остров» в Московском камерном театре имели колоссальный успех. Пьесы у него просят и другие театры. Благодаря хорошим гонорарам писатель переезжает в трехкомнатную квартиру на Большой Пироговской улице, приобретает франтоватые костюмы, обедает в дорогих ресторанах.
Серьезные осложнения начались в 1928 г., когда Булгакову отказали в выезде за границу для защиты своих авторских прав. Боялись, что он не вернется и займется за кордоном антисоветской пропагандой. Второй удар был нанесен несколькими месяцами позже – запретили к постановке в МХАТе новую пьесу «Бег». В 1929 г. уже все пьесы Булгакова были запрещены. Книги не печатают. Гонорары иссякли. Михаил Афанасьевич на людях продолжает держаться уверенно и спокойно, но в душе ощущает надвигающуюся катастрофу.
В конце июля 1929 г. Булгаков передал начальнику Главискусства РСФСР А.И. Свидерскому письмо, адресованное Сталину, Калинину, Свидерскому и Горькому, в котором высказал просьбу выпустить его за границу, так как на родине его лишили возможности работать, а значит и средств к существованию. Он жаловался: «Обо мне писали как о проводнике вредных и ложных идей, как о представителе мещанства, произведения мои получали убийственные и оскорбительные характеристики, слышались непрерывные в течение всех лет моей работы призывы к снятию и запрещению моих вещей, звучала открытая даже брань. Вся пресса направлена была к тому, чтобы прекратить мою писательскую работу, и усилия ее увенчались к концу десятилетия полным успехом: с удушающей документальной ясностью я могу сказать, что я не в силах больше существовать как писатель в СССР…»
Свидерский отправил письмо в ЦК ВКП(б). Ответа не было. В октябре 1929 г. книги Булгакова стали изымать из библиотек. Но затравленный писатель не успокоился и 28 марта 1930 г. направил подобное прошлогоднему новое обширное послание в правительство СССР. Только теперь добавил, что, если его не отпустят из СССР, то пусть дадут работу режиссера в Художественном театре или хотя бы статиста или рабочего сцена. Каждый день он ждал ответа или «воронка», который отвезет его в тюрьму на Лубянку…
И вдруг 18 апреля 1930 г. в квартире Михаила Афанасьевича раздался телефонный звонок.
– Да, с вами Сталин говорит. Здравствуйте, товарищ Булгаков.
– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.
– Мы ваше письмо получили. Читали с товарищами. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь… Вы проситесь за границу? Что, мы вам очень надоели?..
Булгаков растерялся и не сразу ответил:
– Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.
– Вы правы. Я тоже так думаю. Вы где хотите работать? В Художественном театре?
– Да, я хотел бы. Но я говорил об этом, и мне отказали.
– А вы подайте заявление туда. Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами.
– Да, да! Иосиф Виссарионович, мне очень нужно с вами поговорить.
– Ну, нужно найти время и встретиться, обязательно. А теперь желаю вам всего хорошего.
На работу в Художественный театр режиссером-ассистентом Булгакова на этот раз взяли без лишних слов. Но времени на личную беседу у Сталина нашлось, хотя писатель напрашивался на встречу в очередном письме к вождю 30 мая 1931 г. Может быть, это и к лучшему, Михаил Афанасьевич мог сгоряча наговорить лишнего, что лишило бы его покровительства верховного советского жреца.
Булгаков одновременно подрабатывает в Театре рабочей молодежи, сотрудничает с другими театрами Москвы и Ленинграда. Пишет инсценировки спектаклей (Н.В. Гоголь «Мертвые души», Л.Н. Толстой «Война и мир»), выступает даже как актер (подменяя на репетициях в МХАТе заболевших исполнителей), безрезультатно пытается пристроить куда-нибудь свою новую пьесу «Адам и Ева»…
В начале октября 1932 г. Булгаков женился в третий и последний раз – на Елене Сергеевне Шиловской, урожденной Нюренберг, в третьем замужестве Булгаковой, с которой познакомился еще в 1929 г. Она стала его ангелом-хранителем и основным прототипом Маргариты в романе «Мастер и Маргарита», печатала под диктовку все произведения писателя 1930-х гг. Домашний уют его устроен, театр выплачивает зарплату, Союз советских писателей принимает Михаила Афанасьевича в число своих членов. Некоторые из друзей советуют обретшему относительное благополучие писателю публично заявить о своей солидарности с партией большевиков и следовать в своем творчестве ее указаниям. Но писатель отказался поступиться своей независимостью, что для него означало бы окончание занятия своим любимым литературным трудом.
Булгаков 5 марта 1933 г. сдал в редакцию «Жизнь замечательных людей» роман «Жизнеописание господина де Мольера». Но там отказались печатать книгу, сославшись на то, что рассказчик, от имени которого написана биография, верит в колдовство и чертовщину, обладает оккультными способностями и склонен к роялизму. Вдобавок в биографии комедиографа XVII века, по мнению руководства редакции, «довольно прозрачно проступают намеки на нашу советскую действительность». Книга Булгакова «Мольер» серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия» впервые увидела свет в 1962 г.
События второй половины 1930-х гг. принимали все более зловещий оттенок – обыски, аресты, расстрелы. Были репрессированы многие знакомые Булгакова, но его самого не трогали, несмотря на множество доносов на бывшего «белогвардейца», ныне переписывающимся с родственниками за границей, пишущего литературные произведения, неугодные советской цензуре, и встречающимся на вечеринках с американским послом Уильямом Буллитом. Вероятно, действовала «охранная грамота» самого Сталина. Судьба Булгакова, оставшегося в живых и даже ни разу не арестованного, была куда более отраднее, чем у многих других талантливых советских писателей. Накануне нового 1935 г. Елена Сергеевна Булгакова записывает: «И вот, проходя по нашим комнатам, часто ловлю себя на том, что крещусь и шепчу про себя: Господи, только бы и дальше было так!»
В филиале МХАТа после четырехлетних (с перерывами) репетиций 16 февраля 1936 г. состоялась премьера пьесы Булгакова «Кабала святош» («Мольер»). В газете «Правда» 9 марта появилась статья «Внешний блеск и фальшивое содержание», посвященная спектаклю о Мольере. После семи представлений пьеса была запрещена. Сняли также с репетиций в Театре им. Вахтангова пьесу, созданную Булгаковым совместно с В.В. Вересаевым, – «Александр Пушкин». А в Театре сатиры почти одновременно был запрещен после генеральной репетиции спектакль «Иван Васильевич».
Осенью 1936 г. Михаил Афанасьевич ушел из МХАТа и перешел на службу либреттистом и переводчиком в Большой театр. В последние годы жизни он продолжал работать над романом «Мастер и Маргарита» (начат в 1928 г., позже автор уничтожил черновики и в 1932 г. начал писать роман заново) и «Театральным романом» (начат в 1936 г., не окончен).
Идеологическое давление и хулу на свои сочинения писатель испытывал постоянно. Его сетование на жизнь в 1936 г. один из «друзей дома» передал в НКВД: «Я похож на человека, который лезет по намыленному столбу только для того, чтобы его стаскивали за штаны вниз для потехи почтеннейшей публики. Меня травят так, как никого и никогда не травили: и сверху, и снизу, и с боков… Я поднадзорный, у которого нет только конвойных».
Но уныние лишь мимолетно посещало писателя. Вся его жизнь, поступки и отношения с людьми были подчинены одной цели – писать, писать как можно лучше и честнее. Его первый биограф П.С. Попов, друживший с ним многие годы, в 1940 г. вспоминал: «Порой мнительный в мелких обстоятельствах жизни, раздираемый противоречиями, он в серьезном, в моменты кризиса не терял самообладание и брызжущих из него сил, ирония у него неизменно сливалась с большим чувством, остроты его были метки, порой язвительны и колки, но никогда не коробили. Он презирал не людей, он ненавидел только человеческое высокомерие, тупость, однообразие, повседневность, карьеризм, неискренность и ложь, в чем бы последние не выражались: в поступках, искательстве, словах, даже жестах. Сам он был смел и неуклонно прямолинеен в своих взглядах. Кривда для него никогда не могла стать правдой. Мужественно и самоотверженно шел он по избранному пути».
Но оставаться самим собой с каждым годом становилось труднее. Елена Сергеевна Булгакова 11 июня 1937 г. записывает: «Утром сообщение в «Правде» – прокуратура Союза о предании суду Тухачевского, Уборевича, Корка, Эйдельмана, Путны и Якира по делу об измене родины. М.А. [Булгаков] в Большом театре на репетиции «Под[нятой] целины»… Митинг после репетиции. В резолюции – требование высшей меры наказания для изменников».
В гостеприимном доме Булгаковых продолжают собираться гости, звучит музыка, но темы для беседы выбирают с опаской. Один за другим исчезают из своих квартир соседи-литераторы – Иван Катаев, Сергей Клычков, Бруно Ясенский. Теперь к каждому гостю – настороженное внимание. Но о старых друзьях Булгаков заботится даже в наступившее лихое время. Он 5 февраля 1938 г. отправляет письмо Сталину с просьбой о смягчения участи находящегося в ссылке драматурга Николая Эрдмана, успокаивает других приятелей, приходящих поведать ему об арестах близких.
Михаил Афанасьевич продолжает служить театру, пишет либретто и инсценировки, но главное – переписка начисто и последняя правка рукописи «о дьяволе», позже получившей название «Мастер и Маргарита». Перепечатка начисто романа была закончена 24 июня 1938 г., и сейчас он публикуется по тексту того времени с незначительными изменениями.
В 1939 г. Булгакову все чаще нездоровится. Но он продолжает работать – в этом весь смысл его жизни. Пишет пьесу о Сталине, но постановку ее запретили. Врачи тем временем подтвердили у Михаила Афанасьевича наследственную болезнь отца – гипертонический нефросклероз. Больной понял, что скоро умрет в тяжелых мучениях и вызвал на дом нотариуса – составить завещание о передачи имущества и авторских прав после своей кончины жене.
В конце сентября 1939 г. он пишет старому киевскому приятелю А.П. Гдешинскому: «Вот и настал мой черед. В середине этого месяца я тяжело заболел, у меня болезнь почек, осложнившаяся расстройством зрения. Я лежу, лишенный возможности читать и писать, и глядеть на свет…»
Булгаков скончался 10 марта 1940 г., так и не увидев изданными большинство из своих произведений. Елена Сергеевна писала о смерти мужа его брату Николаю: «Он умирал также мужественно, как и жил… Он мог бы со своим невероятным талантом жить абсолютно легкой жизнью, заслужить общее признание. Пользоваться всеми благами жизни. Но он был настоящий художник – правдивый, честный. Писать он мог только о том, что знал, во что верил. Уважение к нему всех знавших его или хотя бы только его творчество – безмерно. Для многих он был совестью. Утрата его для каждого, кто соприкасался с ним, – невозвратима».
Прошло четверть века с кончины Булгакова, когда его художественное наследие стали издавать на родине, и с годами он становится одном из самых популярных писателей ХХ века.
Афанасий Иванович Булгаков (17 [29] апреля 1859, село Бойтичи, Брянский уезд, Орловская губерния – 14 [27] марта 1907, Киев) – русский богослов и историк церкви. Отец писателя Михаила Булгакова.
Варвара Михайловна Булгакова (5/17 сентября 1869 г. в г. Карачеве Орловской губернии – 1 февраля 1922 года, Киев) – мать писателя Михаила Булгакова
Михаил Булгаков (лежит в центре) с матерью Варварой Михайловной, братьями и сестрами и другом Борисом Богдановым (крайний справа) на даче в Буче. 1900-е годы
Михаил Булгаков с братьями и сестрами
Михаил Булгаков (стоит) в детстве
Киевская 1-я гимназия (с 1911 – Императорская Александровская гимназия). 1900-е гг. Основана в 1811 г. С 1857 г. размещалась в специально выстроенном здании на Бибиковском бульваре, 14 (проект А.В.Беретти). Среди выпускников гимназии К.Г.Паустовский, Е.В.Тарле, АА.Богомолец, М.А.Булгаков и многие другие. В 1919 году прекратила свое существование.
Гимназисты у здания 1-й гимназии. 1900-е гг. Тросточки – особый шик.
Гимназисты на плацу 1-й гимназии. 1900-е гг.
Гимназисты в саду 1-й гимназии. 1910 г. Сад 1-й гимназии простирался на весь огромный квартал от Бибиковского бульвара до Фундуклеевской улицы. Ныне не существует.
Актовый зал и библиотека 1-й гимназии.
Прошение на имя ректора Киевского университета им. Святого Владимира от «окончившего киевскую 1-ю гимназию Михаила Ивановича Булгакова» с просьбой зачислить его студентом медицинского факультета.
Михаил Булгаков – студент медицинского факультета.
Императорский Университет св. Владимира. 1900-е гг. Перед зданием, в центре Николаевского парка, – памятник императору Николаю I.
Памятник основателю университета Императору Николаю I
Императорский Университет св. Владимира. Дореволюционная почтовая открытка
Бибиковский бульвар. 1890-е гг. Слева вверху – фасад университета. Справа вверху – купола Владимирского собора, под ними – массивное здание 1-й гимназии.
Титульный лист личной студенческой книжки М. Булгакова. 1909 год. Из фондов государственного архива г. Киева
Киев, бульвар Шевченко, 17, бывшая университетская клиника. Здесь студент М. Булгаков постигал основы акушерства.
Николай Маркианович Волкович (1858, Городня, Черниговская губерния – 11 июля 1928, Киев) – советский хирург, действительный член АН УССР. Автор более 80 работ по различным вопросам хирургии, травматологии, ортопедии, оториноларингологии, гинекологии, урологии, нейрохирургии. Был сторонником активного метода лечения переломов костей, большое распространение имела предложенная им шина для иммобилизации конечности. Занимался разработкой проблем абдоминальной хирургии.
По семейным воспоминаниям Н. А. Булгаковой-Земской, из своих учителей М. Булгаков особо выделял заведующего кафедрой факультетской хирургии Николая Маркиановича Волковича, его имя не раз звучало в семье. В образе профессора-хирурга, приехавшего к раненому Алексею Турбину, бывшему своему ученику, на страницах «Белой гвардии», на наш взгляд, обрисован именно Волкович.
Василий Парменович Образцов (1 (13) января 1849 (по другим сведениям, 1851), Грязовец (по другим сведениям, Вологда) – 14 декабря 1920, Киев) – русский терапевт, профессор Киевского университета, новатор в области методов диагностики заболеваний сердечно-сосудистой и пищеварительной систем.
Разработал методы глубокой скользящей пальпации органов брюшной полости (1887), выстукивания грудной клетки непосредственно одним пальцем (1910). В 1909 году стал первым в мире, кто подробно описал клиническую картину тромбоза (в соавторстве со своим учеником Н. Д. Стражеско), в 1910 описал клиническую картину инфаркта миокарда.
Александр Александрович Муратов (1851–1918) – русский акушер и гинеколог, заслуженный профессор Киевского университета. Помимо университета преподавал на Самаритских женских курсах, был одним из инициаторов открытия медицинского отделения Высших женских курсов в Киеве. Также был директором акушерско-гинекологической клиники и повивальной школы при Киевском университете. Кроме того, состоял председателем физико-медицинского общества при университете, председателем акушерско-гинекологического общества, товарищем председателя Общества для борьбы с заразными заболеваниями, вице-председателем киевского отдела Общества покровительства животным, пожизненным членом Международного конгресса акушерства и гинекологии.
Александр Дмитриевич Павловский (1 октября 1857, Чуфарово, Ярославская губерния, Российская Империя – 8 октября 1946, Сороки, Молдавская ССР) – русский и советский бактериолог, патологоанатом, фармаколог и хирург.
Основные научные работы посвящены изучению этиологии, патогенеза и клиники дифтерии, риносклеромы, туберкулёза, холеры и хирургических исследований. В 1892 году одним из первых доказал, что воспалительный очаг в организме имеет защитный характер.
Михаил Никитич Лапинский (5 ноября 1862–1947) – русский учёный-невропатолог, профессор Императорского Киевского и Загребского университетов. Помимо работы в Киевском университете, был преподавателем на Самаритских женских курсах и Женских медицинских курсах, заведовал нервным отделением при городской больнице цесаревича Александра. Кроме того, состоял товарищем председателя Психиатрического общества при Киевском университете (с 1912) и председателем Физико-медицинского общества.
Сергей Петрович Томашевский (1854–1916) – дерматовенеролог, заслуженный профессор Киевского университета. Стал одним из основателей и первым директором медицинского отделения при Высших женских курсах в Киеве, в 1916 году преобразованного в Киевский женский медицинский институт.
Алексей Андреевич Садовень (1857–1919, Киев) – заслуженный профессор университета Св. Владимира, его ректор в 1917–1918 гг. С 1914 по 1917 год – декан медицинского факультета. В 1916 году, как председатель медицинской испытательной комиссии, подписал диплом молодого Михаила Булгакова.
Анатомический театр Киевского университета. 1910-е гг. Построен в 1851–1853 гг. по проекту А.В. Беретти на углу улиц Кадетской (затем: Фундуклеевская – Ленина – Богдана Хмельницкого) и Больничной (сейчас Пирогова). Располагая уникальными музейными коллекциями профессоров А.П.Вальтера и В.А.Беца, считался лучшим в Европе. Открытия, сделанные в стенах Анатомического музея В.А.Бецом и П.И.Перемежко, прославили Киевский университет и отечественную науку. Ныне – Музей медицины. Адрес – ул. Богдана Хмельницкого, 37.
Клиника Университета по Бибиковскому бульвару, 17. 1900-е гг. Сейчас – городская клиническая больница № 18.
Клиника Киевского университета на Байковой горе. 1915 г. Здесь практиковали студенты медицинского факультета. Сейчас – Институт туберкулеза и грудной хирургии им. академика Ф.Г.Яновского. Адрес – ул. Амосова, 10.
Документ удостоверяющий, что Михаилу Булгакову присвоено звание лекаря. Из фондов государственного архива г. Киева
Временное свидетельство (сроком на 6 месяцев) о присвоение ему звания лекаря.
В апреле 1916 года Михаил Булгаков вместе с другими студентами медиками, окончившими университет, подписал по установленным правилам Факультетское обещание.
Вот текст этого документа:
«Принимая с глубокой признательностью даруемые мне наукой нрава врача и постигая всю важность обязанностей, возлагаемых на меня сим званием, – говорится в этом документе, – даю обещание в течение всей своей жизни ничем не помрачать чести сословия, в которое ныне вступаю. Обещаю во всякое время помогать, по лучшему моему разумению, прибегающим к моему пособию страждущим, свято хранить вверяемые мне семейные тайны и не употреблять во зло оказываемого мне доверия. Обещаю продолжать изучать врачебную науку и способствовать всеми своими силами ее процветанию, сообщая ученому свету все, что открою. Обещаю не заниматься приготовлением и продажею тайных средств. Обещаю быть справедливым к своим сотоварищам-врачам и не оскорблять их личности, однако же, если бы того потребовала польза больного, говорить правду прямо и без лицемерия. В важных случаях обещаю прибегать к советам врачей, более меня сведущих и опытных. Когда же сам буду призван на совещание, буду по совести отдавать их заслугам и стараниям».
Врачебный диплом М. А. Булгакова
Семья Булгаковых на даче в Буче. 1903 г.
Семья Булгаковых в Буче. В нижнем ряду слева направо – Надя, Тася, Леля Булгаковы, в среднем ряду – М. М., В. М., Н. М. Покровские, И. П. Воскресенский, в верхнем ряду – Михаил Булгаков 1913 г.
Врач Н. М. Покровский, дядя М. А. Булгакова
Н. М. Покровский с племянницами.
Николай Афанасьевич Булгаков (20 августа [1 сентября] 1898, Киев – 13 июня 1966, Кламар) – русский и французский учёный, биолог, бактериолог, доктор философии, брат писателя М. А. Булгакова, прототип Николки Турбина из романа «Белая гвардия»
Н. А. Булгаков, брат писателя, в дни поступления на медицинский факультет в Киеве, 1917 г. Из фондов государственного архива г. Киева
Вторая жена писателя Любовь Евгеньевна Белозерская-Булгакова в книге «Воспоминания» писала:
«Один из братьев Михаил Афанасьевича (Николай) был тоже врачом. Вот на личности младшего брата, Николая, мне и хочется остановиться. Сердцу моему всегда был мил благородный и уютный человечек Николка Турбин (особенно по роману «Белая гвардия». В пьесе «Дни Турбинных» он гораздо более схематичен.). В жизни мне Николая Афанасьевича Булгакова увидеть так и не удалось. Это младший представитель облюбованной в булгаковской семье профессии – доктор медицины, бактериолог, учёный и исследователь, умерший в Париже в 1966 году. Он учился в Загребском университете и там же был оставлен при кафедре бактериологии».
Булгакова Варвара Афанасьевна (в замужестве – Карум) (1895, Киев – 1956, Новосибирск) – сестра М. А. Булгакова. Прототип персонажа Елена Турбина-Тальберг в романе «Белая гвардия».
Вторая жена писателя Л. Е. Белозерская вспоминала:
«Посетила нас и сестра Михаила Афанасьевича Варвара, изображённая им в романе «Белая гвардия» (Елена), а оттуда перекочевавшая в пьесу «Дни Турбинных». Это была миловидная женщина с тяжёлой нижней челюстью. Держалась она, как разгневанная принцесса: она обиделась за своего мужа, обрисованного в отрицательном виде в романе под фамилией Тальберг. Не сказав со мной и двух слов, она уехала. Михаил Афанасьевич был смущён».
Надежда Афанасьевна Булгакова (в замужестве Земская) (1893-17.06.1971) – сестра М.А. Булгакова.
Была одной из первых, кому Михаил признался в своем намерении стать писателем. 28 декабря 1912 г. она записала в дневнике: «Хорошую мне вещь показывал сегодня Миша (свои литературные наброски-замыслы) – хорошо и удивительно интересно!…Миша хорошо пишет». К этой записи 8 декабря 1960 г. она сделала следующее примечание: «В этот вечер старший брат прочел сестре свои первые литературные наброски-замыслы и сказал: «Вот увидишь, я буду писателем»».
Михаил Афанасьевич Булгаков и его первая жена Татьяна Николаевна Лаппа (23 ноября [5 декабря] 1892, Рязань, Российская империя – 10 апреля 1982, Туапсе, СССР)
Киев. Андреевский спуск, 37. Здесь в 1913–1916 гг. снимали комнату студент-медик Михаил Булгаков и его юная жена Татьяна.
Иван Афанасьевич Булгаков (1900 – 1969) – брат М. А. Булгакова.
Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская – вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.
Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где же ты?
Через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на Взвозе.
Когда отпевали мать, был май, вишневые деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна. Отец Александр, от печали и смущения спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней, и дьякон, лиловый лицом и шеей, весь ковано‐золотой до самых носков сапог, скрипящих на ранту, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих детей.
Алексей, Елена, Тальберг и Анюта, выросшая в доме Турбиной, и Николка, оглушенный смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, стояли у ног старого коричневого святителя Николы. Николкины голубые глаза, посаженные по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно, убито. Изредка он возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке свод алтаря, где возносился печальный и загадочный старик бог, моргал. За что такая обида? Несправедливость? Зачем понадобилось отнять мать, когда все съехались, когда наступило облегчение?
Улетающий в черное, потрескавшееся небо бог ответа не давал, а сам Николка еще не знал, что все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему.
Отпели, вышли на гулкие плиты паперти и проводили мать через весь громадный город на кладбище, где под черным мраморным крестом давно уже лежал отец. И маму закопали. Эх… эх…
Много лет до смерти, в доме № 13 по Алексеевскому спуску, изразцовая печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и совсем крошечного Николку. Как часто читался у пышущей жаром изразцовой площади «Саардамский Плотник», часы играли гавот, и всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях. В ответ бронзовым, с гавотом, что стоят в спальне матери, а ныне Еленки, били в столовой черные стенные башенным боем. Покупал их отец давно, когда женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава. Такие рукава исчезли, время мелькнуло, как искра, умер отец‐профессор, все выросли, а часы остались прежними и били башенным боем. К ним все так привыкли, что, если бы они пропали как‐нибудь чудом со стены, грустно было бы, словно умер родной голос и ничем пустого места не заткнешь. Но часы, по счастью, совершенно бессмертны, бессмертен и Саардамский Плотник, и голландский изразец, как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий.
Вот этот изразец, и мебель старого красного бархата, и кровати с блестящими шишечками, потертые ковры, пестрые и малиновые, с соколом на руке Алексея Михайловича, с Людовиком XIV, нежащимся на берегу шелкового озера в райском саду, ковры турецкие с чудными завитушками на восточном поле, что мерещились маленькому Николке в бреду скарлатины, бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитанской Дочкой, золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры, – все семь пыльных и полных комнат, вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самое трудное время оставила детям и, уже задыхаясь и слабея, цепляясь за руку Елены плачущей, молвила:
– Дружно… живите.
Но как жить? Как же жить?
Алексею Васильевичу Турбину, старшему – молодому врачу – двадцать восемь лет. Елене – двадцать четыре. Мужу ее, капитану Тальбергу – тридцать один, а Николке – семнадцать с половиной. Жизнь‐то им как раз перебило на самом рассвете. Давно уже начало мести с севера, и метет, и метет, и не перестает, и чем дальше, тем хуже. Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее. На севере воет и воет вьюга, а здесь под ногами глухо погромыхивает, ворчит встревоженная утроба земли. Восемнадцатый год летит к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.
Упадут стены, улетит встревоженный сокол с белой рукавицы, потухнет огонь в бронзовой лампе, а Капитанскую Дочку сожгут в печи. Мать сказала детям:
– Живите.
А им придется мучиться и умирать.
Как‐то, в сумерки, вскоре после похорон матери, Алексей Турбин, придя к отцу Александру, сказал:
– Да, печаль у нас, отец Александр. Трудно маму забывать, а тут еще такое тяжелое время… Главное, ведь только что вернулся, думал, наладим жизнь, и вот…
Он умолк и, сидя у стола, в сумерках, задумался и посмотрел вдаль. Ветви в церковном дворе закрыли и домишко священника. Казалось, что сейчас же за стеной тесного кабинетика, забитого книгами, начинается весенний, таинственный спутанный лес. Город по‐вечернему глухо шумел, пахло сиренью.
– Что сделаешь, что сделаешь, – конфузливо забормотал священник. (Он всегда конфузился, если приходилось беседовать с людьми.) – Воля божья.
– Может, кончится все это когда‐нибудь? Дальше‐то лучше будет? – неизвестно у кого спросил Турбин.
Священник шевельнулся в кресле.
– Тяжкое, тяжкое время, что говорить, – пробормотал он, – но унывать‐то не следует…
Потом вдруг наложил белую руку, выпростав ее из темного рукава ряски, на пачку книжек и раскрыл верхнюю, там, где она была заложена вышитой цветной закладкой.
– Уныния допускать нельзя, – конфузливо, но как‐то очень убедительно проговорил он. – Большой грех – уныние… Хотя кажется мне, что испытания будут еще. Как же, как же, большие испытания, – он говорил все увереннее. – Я последнее время все, знаете ли, за книжечками сижу, по специальности, конечно, больше все богословские…
Он приподнял книгу так, чтобы последний свет из окна упал на страницу, и прочитал:
– «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь».
Турбины – девичья фамилия бабушки Булгакова по материнской линии Анфисы Ивановны, в замужестве Покровской. Сестра Булгакова Надя вспоминала: «Безусловно, что-то выдающееся есть во всех Покровских, начиная с бесконечно доброй и умной, такой простой и благородной бабушки Анфисы Ивановны…. Какая-то редкая общительность, сердечность, простота, доброта, идейность и несомненная талантливость – вот качества покровского дома». Эти качества писатель отобразил и в семье Турбиных.
Семья Михаила Васильевича и Анфисы Ивановны Покровских. 1880-е годы. Сидят (слева направо): Коля – Н. М. Покровский (1868–1941), протоирей М. В. Покровский, Миша – врач М. М. Покровский, Митрофан – М. М. Покровский, статистик, Анфиса Ивановна Покровская, бабушка М. А. Булгакова, Варя – В. М. Булгакова. Стоят (слева направо): Ваня – И. М. Покровский, Ольга – О. М. Покровская, старшая дочь, Василий – В. М. Покровский, старший сын, студент Военно-медицинской академии в Петербурге, няня с младшей дочерью Александрой – А. М. Покровской, Захар – З. М. Покровский, гимназист.
Прототипом отца Александра был священник церкви Николы Доброго, профессор Киевской духовной академии Александр Александрович Глаголев (1872–1937), который поддерживал дружеские отношения с отцом Михаила Булгакова.
Киев в 1918 году
Андреевский спуск 1890 год
Андреевский спуск. 1905 год
Литературно-мемориальный музей имени Михаила Булгакова, также известный, как «Дом Турбиных». Дом сооружен в 1889-м году, семья Булгаковых жила в нем с 1906-го по 1919-й год. Музей был открыт в 1989-м году
Номер дома на музее Булгакова
План квартиры Турбинных
Итак, был белый, мохнатый декабрь. Он стремительно подходил к половине. Уже отсвет рождества чувствовался на снежных улицах. Восемнадцатому году скоро конец.
Над двухэтажным домом № 13, постройки изумительной (на улицу квартира Турбиных была во втором этаже, а в маленький, покатый, уютный дворик – в первом), в саду, что лепился под крутейшей горой, все ветки на деревьях стали лапчаты и обвисли. Гору замело, засыпало сарайчики во дворе – и стала гигантская сахарная голова. Дом накрыло шапкой белого генерала, и в нижнем этаже (на улицу – первый, во двор под верандой Турбиных – подвальный) засветился слабенькими желтенькими огнями инженер и трус, буржуй и несимпатичный, Василий Иванович Лисович, а в верхнем – сильно и весело загорелись турбинские окна.
В сумерки Алексей и Николка пошли за дровами в сарай.
– Эх, эх, а дров до черта мало. Опять сегодня вытащили, смотри.
Из Николкиного электрического фонарика ударил голубой конус, а в нем видно, что обшивка со стены явно содрана и снаружи наскоро прибита.
– Вот бы подстрелить чертей! Ей‐богу. Знаешь что: сядем на эту ночь в караул? Я знаю – это сапожники из одиннадцатого номера. И ведь какие негодяи! Дров у них больше, чем у нас.
– А ну их… Идем. Бери.
Ржавый замок запел, осыпался на братьев пласт, поволокли дрова. К девяти часам вечера к изразцам Саардама нельзя было притронуться.
Замечательная печь на своей ослепительной поверхности несла следующие исторические записи и рисунки, сделанные в разное время восемнадцатого года рукою Николки тушью и полные самого глубокого смысла и значения:
«Если тебе скажут, что союзники спешат к нам на выручку, – не верь. Союзники – сволочи. Он сочувствует большевикам».
Рисунок: рожа Момуса.
Подпись:
«Улан Леонид Юрьевич».
«Слухи грозные, ужасные,
Наступают банды красные!»
Рисунок красками: голова с отвисшими усами, в папахе с синим хвостом.
Подпись:
«Бей Петлюру!»
Руками Елены и нежных и старинных турбинских друзей детства – Мышлаевского, Карася, Шервинского – красками, тушью, чернилами, вишневым соком записано:
«Елена Васильевна любит нас сильно,
Кому – на, а кому – не».
«Леночка, я взял билет на Аиду.
Бельэтаж № 8, правая сторона».
«1918 года, мая 12 дня я влюбился».
«Вы толстый и некрасивый».
«После таких слов я застрелюсь».
(Нарисован весьма похожий браунинг.)
«Да здравствует Россия!
Да здравствует самодержавие!»
«Июнь. Баркарола».
«Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина».
Печатными буквами, рукою Николки:
«Я таки приказываю посторонних вещей на печке не писать под угрозой расстрела всякого товарища с лишением прав. Комиссар Подольского райкома. Дамский, мужской и женский портной Абрам Пружинер,
1918 года, 30‐го января».
Пышут жаром разрисованные изразцы, черные часы ходят, как тридцать лет назад: тонк‐танк. Старший Турбин, бритый, светловолосый, постаревший и мрачный с 25 октября 1917 года, во френче с громадными карманами, в синих рейтузах и мягких новых туфлях, в любимой позе – в кресле с ногами. У ног его на скамеечке Николка с вихром, вытянув ноги почти до буфета, – столовая маленькая. Ноги в сапогах с пряжками. Николкина подруга, гитара, нежно и глухо: трень… Неопределенно трень… потому что пока что, видите ли, ничего еще толком не известно. Тревожно в Городе, туманно, плохо…
На плечах у Николки унтер‐офицерские погоны с белыми нашивками, а на левом рукаве остроуглый трехцветный шеврон. (Дружина первая, пехотная, третий ее отдел. Формируется четвертый день, ввиду начинающихся событий.)
Но, несмотря на все эти события, в столовой, в сущности говоря, прекрасно. Жарко, уютно, кремовые шторы задернуты. И жар согревает братьев, рождает истому.
Старший бросает книгу, тянется.
– А ну‐ка, сыграй «Съемки»…
Трень‐та‐там… Трень‐та‐там…
Старший начинает подпевать. Глаза мрачны, но в них зажигается огонек, в жилах – жар. Но тихонько, господа, тихонько, тихонечко.
Гитара идет маршем, со струн сыплет рота, инженеры идут – ать, ать! Николкины глаза вспоминают:
Училище. Облупленные александровские колонны, пушки. Ползут юнкера на животиках от окна к окну, отстреливаются. Пулеметы в окнах.
Туча солдат осадила училище, ну, форменная туча. Что поделаешь. Испугался генерал Богородицкий и сдался, сдался с юнкерами. Па‐а‐зор…
Туманятся Николкины глаза.
Столбы зноя над червонными украинскими полями. В пыли идут пылью пудренные юнкерские роты. Было, было все это и вот не стало. Позор. Чепуха.
Елена раздвинула портьеру, и в черном просвете показалась ее рыжеватая голова. Братьям послала взгляд мягкий, а на часы очень и очень тревожный. Оно и понятно. Где же, в самом деле, Тальберг? Волнуется сестра.
Хотела, чтобы это скрыть, подпеть братьям, но вдруг остановилась и подняла палец.
– Погодите. Слышите?
Оборвала рота шаг на всех семи струнах: сто‐ой! Все трое прислушались и убедились – пушки. Тяжело, далеко и глухо. Вот еще раз: бу‐у… Николка положил гитару и быстро встал, за ним, кряхтя, поднялся Алексей.
В гостиной – приемной совершенно темно. Николка наткнулся на стул. В окнах настоящая опера «Ночь под рождество» – снег и огонечки. Дрожат и мерцают. Николка прильнул к окошку. Из глаз исчез зной и училище, в глазах – напряженнейший слух. Где? Пожал унтер‐офицерскими плечами.
– Черт его знает. Впечатление такое, что будто под Святошиным стреляют. Странно, не может быть так близко.
Алексей во тьме, а Елена ближе к окошку, и видно, что глаза ее черно‐испуганны. Что же значит, что Тальберга до сих пор нет? Старший чувствует ее волнение и поэтому не говорит ни слова, хоть сказать ему и очень хочется. В Святошине. Сомнений в этом никаких быть не может. Стреляют в двенадцати верстах от города, не дальше. Что за штука?
Николка взялся за шпингалет, другой рукой прижал стекло, будто хочет выдавить его и вылезть, и нос расплющил.
– Хочется мне туда поехать. Узнать, в чем дело…
– Ну да, тебя там не хватало…
Елена говорит в тревоге. Вот несчастье. Муж должен был вернуться самое позднее, слышите ли, – самое позднее, сегодня в три часа дня, а сейчас уже десять.
В молчании вернулись в столовую. Гитара мрачно молчит. Николка из кухни тащит самовар, и тот поет зловеще и плюется. На столе чашки с нежными цветами снаружи и золотые внутри, особенные, в виде фигурных колонок. При матери, Анне Владимировне, это был праздничный сервиз в семействе, а теперь у детей пошел на каждый день. Скатерть, несмотря на пушки и на все это томление, тревогу и чепуху, бела и крахмальна. Это от Елены, которая не может иначе, это от Анюты, выросшей в доме Турбиных. Полы лоснятся, и в декабре, теперь, на столе, в матовой, колонной, вазе голубые гортензии и две мрачных и знойных розы, утверждающие красоту и прочность жизни, несмотря на то, что на подступах к Городу – коварный враг, который, пожалуй, может разбить снежный, прекрасный Город и осколки покоя растоптать каблуками. Цветы. Цветы – приношение верного Елениного поклонника, гвардии поручика Леонида Юрьевича Шервинского, друга продавщицы в конфетной знаменитой «Маркизе», друга продавщицы в уютном цветочном магазине «Ниццкая флора». Под тенью гортензий тарелочка с синими узорами, несколько ломтиков колбасы, масло в прозрачной масленке, в сухарнице пила‐фраже и белый продолговатый хлеб. Прекрасно можно было бы закусить и выпить чайку, если б не все эти мрачные обстоятельства… Эх… эх…
На чайнике верхом едет гарусный пестрый петух, и в блестящем боку самовара отражаются три изуродованных турбинских лица, и щеки Николкины в нем, как у Момуса.
В глазах Елены тоска, и пряди, подернутые рыжеватым огнем, уныло обвисли.
Застрял где‐то Тальберг со своим денежным гетманским поездом и погубил вечер. Черт его знает, уж не случилось ли, чего доброго, что‐нибудь с ним?.. Братья вяло жуют бутерброды. Перед Еленою остывающая чашка и «Господин из Сан‐Франциско». Затуманенные глаза, не видя, глядят на слова:
…мрак, океан, вьюгу.
Не читает Елена.
Николка, наконец, не выдерживает:
– Желал бы я знать, почему так близко стреляют? Ведь не может же быть…
Сам себя прервал и исказился при движении в самоваре. Пауза. Стрелка переползает десятую минуту и – тонк‐танк – идет к четверти одиннадцатого.
– Потому стреляют, что немцы – мерзавцы, – неожиданно бурчит старший.
Елена поднимает голову на часы и спрашивает:
– Неужели, неужели они оставят нас на произвол судьбы? – Голос ее тосклив.
Братья, словно по команде, поворачивают головы и начинают лгать.
– Ничего не известно, – говорит Николка и обкусывает ломтик.
– Это я так сказал, гм… предположительно. Слухи.
– Нет, не слухи, – упрямо отвечает Елена, – это не слух, а верно; сегодня видела Щеглову, и она сказала, что из‐под Бородянки вернули два немецких полка.
– Чепуха.
– Подумай сама, – начинает старший, – мыслимое ли дело, чтобы немцы подпустили этого прохвоста близко к городу? Подумай, а? Я лично решительно не представляю, как они с ним уживутся хотя бы одну минуту. Полнейший абсурд. Немцы и Петлюра. Сами же они его называют не иначе, как бандит. Смешно.
– Ах, что ты говоришь. Знаю я теперь немцев. Сама уже видела нескольких с красными бантами. И унтер‐офицер пьяный с бабой какой‐то. И баба пьяная.
– Ну мало ли что? Отдельные случаи разложения могут быть даже и в германской армии.
– Так, по‐вашему, Петлюра не войдет?
– Гм… По‐моему, этого не может быть.
– Апсольман. Налей мне, пожалуйста, еще одну чашечку чаю. Ты не волнуйся. Соблюдай, как говорится, спокойствие.
– Но, боже, где же Сергей? Я уверена, что на их поезд напали и…
– И что? Ну, что выдумываешь зря? Ведь эта линия совершенно свободна.
– Почему же его нет?
– Господи, боже мой! Знаешь же сама, какая езда. На каждой станции стояли, наверное, по четыре часа.
– Революционная езда. Час едешь – два стоишь.
Елена, тяжело вздохнув, поглядела на часы, помолчала, потом заговорила опять:
– Господи, господи! Если бы немцы не сделали этой подлости, все было бы отлично. Двух их полков достаточно, чтобы раздавить этого вашего Петлюру, как муху. Нет, я вижу, немцы играют какую‐то подлую двойную игру. И почему же нет хваленых союзников? У‐у, негодяи. Обещали, обещали…
Самовар, молчавший до сих пор, неожиданно запел, и угольки, подернутые седым пеплом, вывалились на поднос. Братья невольно посмотрели на печку. Ответ – вот он. Пожалуйста:
«Союзники – сволочи».
Стрелка остановилась на четверти, часы солидно хрипнули и пробили – раз, и тотчас же часам ответил заливистый, тонкий звон под потолком в передней.
– Слава богу, вот и Сергей, – радостно сказал старший.
– Это Тальберг, – подтвердил Николка и побежал отворять.
Елена порозовела, встала.
Но это оказался вовсе не Тальберг. Три двери прогремели, и глухо на лестнице прозвучал Николкин удивленный голос. Голос в ответ. За голосами по лестнице стали переваливаться кованые сапоги и приклад. Дверь в переднюю впустила холод, и перед Алексеем и Еленой очутилась высокая, широкоплечая фигура в шинели до пят и в защитных погонах с тремя поручичьими звездами химическим карандашом. Башлык заиндевел, а тяжелая винтовка с коричневым штыком заняла всю переднюю.
– Здравствуйте, – пропела фигура хриплым тенором и закоченевшими пальцами ухватилась за башлык.
– Витя!
Николка помог фигуре распутать концы, капюшон слез, за капюшоном блин офицерской фуражки с потемневшей кокардой, и оказалась над громадными плечами голова поручика Виктора Викторовича Мышлаевского. Голова эта была очень красива, странной и печальной и привлекательной красотой давней, настоящей породы и вырождения. Красота в разных по цвету, смелых глазах, в длинных ресницах. Нос с горбинкой, губы гордые, лоб бел и чист, без особых примет. Но вот, один уголок рта приспущен печально, и подбородок косовато срезан так, словно у скульптора, лепившего дворянское лицо, родилась дикая фантазия откусить пласт глины и оставить мужественному лицу маленький и неправильный женский подбородок.
– Откуда ты?
– Откуда?
– Осторожнее, – слабо ответил Мышлаевский, – не разбей. Там бутылка водки.
Николка бережно повесил тяжелую шинель, из кармана которой выглядывало горлышко в обрывке газеты. Затем повесил тяжелый маузер в деревянной кобуре, покачнув стойку с оленьими рогами. Тогда лишь Мышлаевский повернулся к Елене, руку поцеловал и сказал:
– Из‐под Красного Трактира. Позволь, Лена, ночевать. Не дойду домой.
– Ах, боже мой, конечно.
Мышлаевский вдруг застонал, пытался подуть на пальцы, но губы его не слушались. Белые брови и поседевшая инеем бархатка подстриженных усов начали таять, лицо намокло. Турбин‐старший расстегнул френч, прошелся по шву, вытягивая грязную рубашку.
– Ну, конечно… Полно. Кишат.
– Вот что, – испуганная Елена засуетилась, забыла Тальберга на минуту, – Николка, там в кухне дрова. Беги зажигай колонку. Эх, горе‐то, что Анюту я отпустила. Алексей, снимай с него френч, живо.
В столовой у изразцов Мышлаевский, дав волю стонам, повалился на стул. Елена забегала и загремела ключами. Турбин и Николка, став на колени, стягивали с Мышлаевского узкие щегольские сапоги с пряжками на икрах.
– Легче… Ох, легче…
Размотались мерзкие пятнистые портянки. Под ними лиловые шелковые носки. Френч Николка тотчас отправил на холодную веранду – пусть дохнут вши. Мышлаевский, в грязнейшей батистовой сорочке, перекрещенной черными подтяжками, в синих бриджах со штрипками, стал тонкий и черный, больной и жалкий. Посиневшие ладони зашлепали, зашарили по изразцам.
– Что же это за подлецы! – закричал Турбин. – Неужели же они не могли дать вам валенки и полушубки?
– Ва… аленки, – плача, передразнил Мышлаевский, – вален…
Руки и ноги в тепле взрезала нестерпимая боль. Услыхав, что Еленины шаги стихли в кухне, Мышлаевский яростно и слезливо крикнул:
– Кабак!
Сипя и корчась, повалился и, тыча пальцем в носки, простонал:
– Снимите, снимите, снимите…
Пахло противным денатуратом, в тазу таяла снежная гора, от винного стаканчика водки поручик Мышлаевский опьянел мгновенно до мути в глазах.
– Неужели же отрезать придется? Господи… – Он горько закачался в кресле.
– Ну, что ты, погоди. Ничего… Так. Приморозил большой. Так… отойдет. И этот отойдет.
Николка присел на корточки и стал натягивать чистые черные носки, а деревянные, негнущиеся руки Мышлаевского полезли в рукава купального мохнатого халата. На щеках расцвели алые пятна, и, скорчившись, в чистом белье, в халате, смягчился и ожил помороженный поручик Мышлаевский. Грозные матерные слова запрыгали в комнате, как град по подоконнику. Скосив глаза к носу, ругал похабными словами штаб в вагонах первого класса, какого‐то полковника Щеткина, мороз, Петлюру, и немцев, и метель и кончил тем, что самого гетмана всея Украины обложил гнуснейшими площадными словами.
Алексей и Николка смотрели, как лязгал зубами согревающийся поручик, и время от времени вскрикивали: «Ну‐ну».
– Гетман, а? Твою мать! – рычал Мышлаевский. – Кавалергард? Во дворце? А? А нас погнали, в чем были. А? Сутки на морозе в снегу… Господи! Ведь думал – пропадем все… К матери! На сто саженей офицер от офицера – это цепь называется? Как кур чуть не зарезали!
– Постой, – ошалевая от брани, спрашивал Турбин, – ты скажи, кто там под Трактиром?
– Ат! – Мышлаевский махнул рукой. – Ничего не поймешь! Ты знаешь, сколько нас было под Трактиром? Сорок человек. Приезжает эта лахудра – полковник Щеткин и говорит (тут Мышлаевский перекосил лицо, стараясь изобразить ненавистного ему полковника Щеткина, и заговорил противным, тонким и сюсюкающим голосом): «Господа офицеры, вся надежда Города на вас. Оправдайте доверие гибнущей матери городов русских, в случае появления неприятеля – переходите в наступление, с нами бог! Через шесть часов дам смену. Но патроны прошу беречь…» (Мышлаевский заговорил своим обыкновенным голосом) – и смылся на машине со своим адъютантом. И темно, как в ж…! Мороз. Иголками берет.
– Да кто же там, господи! Ведь не может же Петлюра под Трактиром быть?
– А черт их знает! Веришь ли, к утру чуть с ума не сошли. Стали это мы в полночь, ждем смены… Ни рук, ни ног. Нету смены. Костров, понятное дело, разжечь не можем, деревня в двух верстах. Трактир – верста. Ночью чудится: поле шевелится. Кажется – ползут… Ну, думаю, что будем делать?.. Что? Вскинешь винтовку, думаешь – стрелять или не стрелять? Искушение. Стояли, как волки выли. Крикнешь, – в цепи где‐то отзовется. Наконец, зарылся в снег, нарыл себе прикладом гроб, сел и стараюсь не заснуть: заснешь – каюк. И под утро не вытерпел, чувствую – начинаю дремать. Знаешь, что спасло? Пулеметы. На рассвете, слышу, верстах в трех поехало! И ведь, представь, вставать не хочется. Ну, а тут пушка забухала. Поднялся, словно на ногах по пуду, и думаю: «Поздравляю, Петлюра пожаловал». Стянули маленько цепь, перекликаемся. Решили так: в случае чего, собьемся в кучу, отстреливаться будем и отходить на город. Перебьют – перебьют. Хоть вместе, по крайней мере. И, вообрази, – стихло. Утром начали по три человека в Трактир бегать греться. Знаешь, когда смена пришла? Сегодня в два часа дня. Из первой дружины человек двести юнкеров. И, можешь себе представить, прекрасно одеты – в папахах, в валенках и с пулеметной командой. Привел их полковник Най‐Турс.
– А! Наш, наш! – вскричал Николка.
– Погоди‐ка, он не белградский гусар? – спросил Турбин.
– Да, да, гусар… Понимаешь, глянули они на нас и ужаснулись: «Мы думали, что вас тут, говорят, роты две с пулеметами, как же вы стояли?»
Оказывается, вот эти‐то пулеметы, это на Серебрянку под утро навалилась банда, человек в тысячу, и повела наступление. Счастье, что они не знали, что там цепь вроде нашей, а то, можешь себе представить, вся эта орава в Город могла сделать визит. Счастье, что у тех была связишка с Постом‐Волынским, – дали знать, и оттуда их какая‐то батарея обкатила шрапнелью, ну, пыл у них и угас, понимаешь, не довели наступление до конца и расточились куда‐то к чертям.
– Но кто такие? Неужели же Петлюра? Не может этого быть.
– А, черт их душу знает. Я думаю, что это местные мужички‐богоносцы Достоевские!.. у‐у… вашу мать!
– Господи боже мой!
– Да‐с, – хрипел Мышлаевский, насасывая папиросу, – сменились мы, слава те, господи. Считаем: тридцать восемь человек. Поздравьте: двое замерзли. К свиньям. А двух подобрали, ноги будут резать…
– Как! Насмерть?
– А что ж ты думал? Один юнкер да один офицер. А в Попелюхе, это под Трактиром, еще красивее вышло. Поперли мы туда с подпоручиком Красиным сани взять, везти помороженных. Деревушка словно вымерла, – ни одной души. Смотрим, наконец, ползет какой‐то дед в тулупе, с клюкой. Вообрази, – глянул на нас и обрадовался. Я уж тут сразу почувствовал недоброе. Что такое, думаю? Чего этот богоносный хрен возликовал: «Хлопчики… хлопчики…» Говорю ему таким сдобным голоском: «Здорово, дид. Давай скорее сани». А он отвечает: «Нема. Офицерня уси сани угнала на Пост». Я тут мигнул Красину и спрашиваю: «Офицерня? тэк‐с. А дэж вси ваши хлопци?» А дед и ляпни: «Уси побиглы до Петлюры». А? Как тебе нравится? Он‐то сослепу не разглядел, что у нас погоны под башлыками, и за петлюровцев нас принял. Ну, тут, понимаешь, я не вытерпел… Мороз… Остервенился… Взял деда этого за манишку, так что из него чуть душа не выскочила, и кричу: «Побиглы до Петлюры? А вот я тебя сейчас пристрелю, так ты узнаешь, как до Петлюры бегают! Ты у меня сбегаешь в царство небесное, стерва!» Ну тут, понятное дело, святой землепашец, сеятель и хранитель (Мышлаевский, словно обвал камней, спустил страшное ругательство), прозрел в два счета. Конечно, в ноги и орет: «Ой, ваше высокоблагородие, извините меня, старика, це я сдуру, сослепу, дам коней, зараз дам, тильки не вбивайте!». И лошади нашлись и розвальни.
– Нуте‐с, в сумерки пришли на Пост. Что там делается – уму непостижимо. На путях четыре батареи насчитал, стоят неразвернутые, снарядов, оказывается, нет. Штабов нет числа. Никто ни черта, понятное дело, не знает. И главное – мертвых некуда деть! Нашли, наконец, перевязочную летучку, веришь ли, силой свалили мертвых, не хотели брать: «Вы их в Город везите». Тут уж мы озверели. Красин хотел пристрелить какого‐то штабного. Тот сказал: «Это, говорит, петлюровские приемы». Смылся. К вечеру только нашел наконец вагон Щеткина. Первого класса, электричество… И что ж ты думаешь? Стоит какой‐то холуй денщицкого типа и не пускает. А? «Они, говорит, сплять. Никого не велено принимать». Ну, как я двину прикладом в стену, а за мной все наши подняли грохот. Из всех купе горошком выскочили. Вылез Щеткин и заегозил: «Ах, боже мой. Ну, конечно же. Сейчас. Эй, вестовые, щей, коньяку. Сейчас мы вас разместим. П‐полный отдых. Это геройство. Ах, какая потеря, но что делать – жертвы. Я так измучился…» И коньяком от него на версту. А‐а‐а! – Мышлаевский внезапно зевнул и клюнул носом. Забормотал, как во сне:
– Дали отряду теплушку и печку… О‐о! А мне свезло. Очевидно, решил отделаться от меня после этого грохота. «Командирую вас, поручик, в город. В штаб генерала Картузова. Доложите там». Э‐э‐э! Я на паровоз… окоченел… замок Тамары… водка…
Мышлаевский выронил папиросу изо рта, откинулся и захрапел сразу.
– Вот так здорово, – сказал растерянный Николка.
– Где Елена? – озабоченно спросил старший. – Нужно будет ему простыню дать, ты веди его мыться.
Елена же в это время плакала в комнате за кухней, где за ситцевой занавеской, в колонке, у цинковой ванны, металось пламя сухой наколотой березы. Хриплые кухонные часишки настучали одиннадцать. И представился убитый Тальберг. Конечно, на поезд с деньгами напали, конвой перебили, и на снегу кровь и мозг. Елена сидела в полумгле, смятый венец волос пронизало пламя, по щекам текли слезы. Убит. Убит…
И вот тоненький звоночек затрепетал, наполнил всю квартиру. Елена бурей через кухню, через темную книжную, в столовую. Огни ярче. Черные часы забили, затикали, пошли ходуном.
Но Николка со старшим угасли очень быстро после первого взрыва радости. Да и радость‐то была больше за Елену. Скверно действовали на братьев клиновидные, гетманского военного министерства погоны на плечах Тальберга. Впрочем, и до погон еще, чуть ли не с самого дня свадьбы Елены, образовалась какая‐то трещина в вазе турбинской жизни, и добрая вода уходила через нее незаметно. Сух сосуд. Пожалуй, главная причина этому в двухслойных глазах капитана генерального штаба Тальберга, Сергея Ивановича…
Эх‐эх… Как бы там ни было, сейчас первый слой можно было читать ясно. В верхнем слое простая человеческая радость от тепла, света и безопасности. А вот поглубже – ясная тревога, и привез ее Тальберг с собою только что. Самое же глубокое было, конечно, скрыто, как всегда. Во всяком случае, на фигуре Сергея Ивановича ничего не отразилось. Пояс широк и тверд. Оба значка – академии и университета – белыми головками сияют ровно. Поджарая фигура поворачивается под черными часами, как автомат. Тальберг очень озяб, но улыбается всем благосклонно. И в благосклонности тоже сказалась тревога. Николка, шмыгнув длинным носом, первый заметил это. Тальберг, вытягивая слова, медленно и весело рассказал, как на поезд, который вез деньги в провинцию и который он конвоировал, у Бородянки, в сорока верстах от Города, напали – неизвестно кто! Елена в ужасе жмурилась, жалась к значкам, братья опять вскрикивали «ну‐ну», а Мышлаевский мертво храпел, показывая три золотых коронки.
– Кто ж такие? Петлюра?
– Ну, если бы Петлюра, – снисходительно и в то же время тревожно улыбнувшись, молвил Тальберг, – вряд ли я бы здесь беседовал… э… с вами. Не знаю кто. Возможно, разложившиеся сердюки. Ворвались в вагоны, винтовками взмахивают, кричат! «Чей конвой?» Я ответил: «Сердюки», – они потоптались, потоптались, потом слышу команду: «Слазь, хлопцы!» И все исчезли. Я полагаю, что они искали офицеров, вероятно, они думали, что конвой не украинский, а офицерский, – Тальберг выразительно покосился на Николкин шеврон, глянул на часы и неожиданно добавил: – Елена, пойдем‐ка на пару слов…
Елена торопливо ушла вслед за ним на половину Тальбергов в спальню, где на стене над кроватью сидел сокол на белой рукавице, где мягко горела зеленая лампа на письменном столе Елены и стояли на тумбе красного дерева бронзовые пастушки на фронтоне часов, играющих каждые три часа гавот.
Неимоверных усилий стоило Николке разбудить Мышлаевского. Тот по дороге шатался, два раза с грохотом зацепился за двери и в ванне заснул. Николка дежурил возле него, чтобы он не утонул. Турбин же старший, сам не зная зачем, прошел в темную гостиную, прижался к окну и слушал: опять далеко, глухо, как в вату, и безобидно бухали пушки, редко и далеко.
Елена рыжеватая сразу постарела и подурнела. Глаза красные. Свесив руки, печально она слушала Тальберга. Он сухой штабной колонной возвышался над ней и говорил неумолимо:
– Елена, никак иначе поступить нельзя.
Тогда Елена, помирившись с неизбежным, сказала так:
– Что ж, я понимаю. Ты, конечно, прав. Через дней пять‐шесть, а? Может, положение еще изменится к лучшему?
Тут Тальбергу пришлось трудно. И даже свою вечную патентованную улыбку он убрал с лица. Оно постарело, и в каждой точке была совершенно решенная дума. Елена… Елена. Ах, неверная, зыбкая надежда… Дней пять… шесть…
И Тальберг сказал:
– Нужно ехать сию минуту. Поезд идет в час ночи…
…Через полчаса все в комнате с соколом было разорено. Чемодан на полу и внутренняя матросская крышка его дыбом. Елена, похудевшая и строгая, со складками у губ, молча вкладывала в чемодан сорочки, кальсоны, простыни. Тальберг, на коленях у нижнего ящика шкафа, ковырял в нем ключом. А потом… потом в комнате противно, как во всякой комнате, где хаос укладки, и еще хуже, когда абажур сдернут с лампы. Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте – пусть воет вьюга, – ждите, пока к вам придут.
Тальберг же бежал. Он возвышался, попирая обрывки бумаги, у застегнутого тяжелого чемодана в своей длинной шинели, в аккуратных черных наушниках, с гетманской серо‐голубой кокардой и опоясан шашкой.
На дальнем пути Города I, Пассажирского уже стоит поезд – еще без паровоза, как гусеница без головы. В составе девять вагонов с ослепительно‐белым электрическим светом. В составе в час ночи уходит в Германию штаб генерала фон Буссова. Тальберга берут: у Тальберга нашлись связи… Гетманское министерство – это глупая и пошлая оперетка (Тальберг любил выражаться тривиально, но сильно, как, впрочем, и сам гетман). Тем более пошлая, что…
– Пойми (шепот), немцы оставляют гетмана на произвол судьбы, и очень, очень может быть, что Петлюра войдет… а это, знаешь ли…
О, Елена знала! Елена отлично знала. В марте 1917 года Тальберг был первый, – поймите, первый, – кто пришел в военное училище с широченной красной повязкой на рукаве. Это было в самых первых числах, когда все еще офицеры в Городе при известиях из Петербурга становились кирпичными и уходили куда‐то, в темные коридоры, чтобы ничего не слышать. Тальберг как член революционного военного комитета, а не кто иной, арестовал знаменитого генерала Петрова. Когда же к концу знаменитого года в Городе произошло уже много чудесных и странных событий и родились в нем какие‐то люди, не имеющие сапог, но имеющие широкие шаровары, выглядывающие из‐под солдатских серых шинелей, и люди эти заявили, что они не пойдут ни в коем случае из Города на фронт, потому что на фронте им делать нечего, что они останутся здесь, в Городе, Тальберг сделался раздражительным и сухо заявил, что это не то, что нужно, пошлая оперетка. И он оказался до известной степени прав: вышла действительно оперетка, но не простая, а с большим кровопролитием. Людей в шароварах в два счета выгнали из Города серые разрозненные полки, которые пришли откуда‐то из‐за лесов, с равнины, ведущей к Москве. Тальберг сказал, что те в шароварах – авантюристы, а корни в Москве, хоть эти корни и большевистские.
Но однажды, в марте, пришли в Город серыми шеренгами немцы, и на головах у них были рыжие металлические тазы, предохранявшие их от шрапнельных пуль, а гусары ехали в таких мохнатых шапках и на таких лошадях, что при взгляде на них Тальберг сразу понял, где корни. После нескольких тяжелых ударов германских пушек под Городом московские смылись куда‐то за сизые леса есть дохлятину, а люди в шароварах притащились обратно, вслед за немцами. Это был большой сюрприз. Тальберг растерянно улыбался, но ничего не боялся, потому что шаровары при немцах были очень тихие, никого убивать не смели и даже сами ходили по улицам как бы с некоторой опаской, и вид у них был такой, словно у неуверенных гостей. Тальберг сказал, что у них нет корней, и месяца два нигде не служил. Николка Турбин однажды улыбнулся, войдя в комнату Тальберга. Тот сидел и писал на большом листе бумаги какие‐то грамматические упражнения, а перед ним лежала тоненькая, отпечатанная на дешевой серой бумаге книжонка:
«Игнатий Перпилло – Украинская грамматика».
В апреле восемнадцатого, на пасхе, в цирке весело гудели матовые электрические шары и было черно до купола народом. Тальберг стоял на арене веселой, боевой колонной и вел счет рук – шароварам крышка, будет Украина, но Украина «гетьманская», – выбирали «гетьмана всея Украины».
– Мы отгорожены от кровавой московской оперетки, – говорил Тальберг и блестел в странной, гетманской форме дома, на фоне милых, старых обоев. Давились презрительно часы: тонк‐танк, и вылилась вода из сосуда. Николке и Алексею не о чем было говорить с Тальбергом. Да и говорить было бы очень трудно, потому что Тальберг очень сердился при каждом разговоре о политике и, в особенности, в тех случаях, когда Николка совершенно бестактно начинал: «А как же ты, Сережа, говорил в марте…» У Тальберга тотчас показывались верхние, редко расставленные, но крупные и белые зубы, в глазах появлялись желтенькие искорки, и Тальберг начинал волноваться. Таким образом, разговоры вышли из моды сами собой.
Да, оперетка… Елена знала, что значит это слово на припухших прибалтийских устах. Но теперь оперетка грозила плохим, и уже не шароварам, не московским, не Ивану Ивановичу какому‐нибудь, а грозила она самому Сергею Ивановичу Тальбергу. У каждого человека есть своя звезда, и недаром в средние века придворные астрологи составляли гороскопы, предсказывали будущее. О, как мудры были они! Так вот, у Тальберга, Сергея Ивановича, была неподходящая, неудачливая звезда. Тальбергу было бы хорошо, если бы все шло прямо, по одной определенной линии, но события в это время в Городе не шли по прямой, они проделывали причудливые зигзаги, и тщетно Сергей Иванович старался угадать, что будет. Он не угадал. Далеко еще, верст сто пятьдесят, а может быть, и двести, от Города, на путях, освещенных белым светом, – салон‐вагон. В вагоне, как зерно в стручке, болтался бритый человек, диктуя своим писарям и адъютантам. Горе Тальбергу, если этот человек придет в Город, а он может прийти! Горе. Номер газеты «Вести» всем известен, имя капитана Тальберга, выбиравшего гетмана, также. В газете статья, принадлежащая перу Сергея Ивановича, а в статье слова:
«Петлюра – авантюрист, грозящий своею опереткой гибелью краю…»
– Тебя, Елена, ты сама понимаешь, я взять не могу на скитанья и неизвестность. Не правда ли?
Ни звука не ответила Елена, потому что была горда.
– Я думаю, что мне беспрепятственно удастся пробраться через Румынию в Крым и на Дон. Фон Буссов обещал мне содействие. Меня ценят. Немецкая оккупация превратилась в оперетку. Немцы уже уходят. (Шепот.) Петлюра, по моим расчетам, тоже скоро рухнет. Настоящая сила идет с Дона. И ты знаешь, мне ведь даже нельзя не быть там, когда формируется армия права и порядка. Не быть – значит погубить карьеру, ведь ты знаешь, что Деникин был начальником моей дивизии. Я уверен, что не пройдет и трех месяцев, ну самое позднее – в мае, мы придем в Город. Ты ничего не бойся. Тебя ни в коем случае не тронут, ну, а в крайности, у тебя же есть паспорт на девичью фамилию. Я попрошу Алексея, чтобы тебя не дали в обиду.
Елена очнулась.
– Постой, – сказала она, – ведь нужно братьев сейчас предупредить о том, что немцы нас предают?
Тальберг густо покраснел.
– Конечно, конечно, я обязательно… Впрочем, ты им сама скажи. Хотя ведь это дело меняет мало.
Странное чувство мелькнуло у Елены, но предаваться размышлению было некогда: Тальберг уже целовал жену, и было мгновение, когда его двухэтажные глаза пронизало только одно – нежность. Елена не выдержала и всплакнула, но тихо, тихо, – женщина она была сильная, недаром дочь Анны Владимировны. Потом произошло прощание с братьями в гостиной. В бронзовой лампе вспыхнул розовый свет и залил весь угол. Пианино показало уютные белые зубы и партитуру Фауста там, где черные нотные закорючки идут густым черным строем и разноцветный рыжебородый Валентин поет:
Даже Тальбергу, которому не были свойственны никакие сентиментальные чувства, запомнились в этот миг и черные аккорды, и истрепанные страницы вечного Фауста. Эх, эх… Не придется больше услышать Тальбергу каватины про бога всесильного, не услышать, как Елена играет Шервинскому аккомпанемент! Все же, когда Турбиных и Тальберга не будет на свете, опять зазвучат клавиши, и выйдет к рампе разноцветный Валентин, в ложах будет пахнуть духами, и дома будут играть аккомпанемент женщины, окрашенные светом, потому что Фауст, как Саардамский Плотник, – совершенно бессмертен.
Тальберг все рассказал тут же у пианино. Братья вежливо промолчали, стараясь не поднимать бровей. Младший из гордости, старший потому, что был человек‐тряпка. Голос Тальберга дрогнул.
– Вы же Елену берегите, – глаза Тальберга в первом слое посмотрели просительно и тревожно. Он помялся, растерянно глянул на карманные часы и беспокойно сказал: – Пора.
Елена притянула к себе за шею мужа, перекрестила его торопливо и криво и поцеловала. Тальберг уколол обоих братьев щетками черных подстриженных усов. Тальберг, заглянув в бумажник, беспокойно проверил пачку документов, пересчитал в тощем отделении украинские бумажки и немецкие марки и, улыбаясь, напряженно улыбаясь и оборачиваясь, пошел. Дзинь… дзинь… в передней свет сверху, потом на лестнице громыханье чемодана. Елена свесилась с перил и в последний раз увидела острый хохол башлыка.
В час ночи с пятого пути из тьмы, забитой кладбищами порожних товарных вагонов, с места взяв большую грохочущую скорость, пыша красным жаром поддувала, ушел серый, как жаба, бронепоезд и дико завыл. Он пробежал восемь верст в семь минут, попал на Пост‐Волынский, в гвалт, стук, грохот и фонари, не задерживаясь, по прыгающим стрелкам свернул с главной линии вбок и, возбуждая в душах обмерзших юнкеров и офицеров, скорчившихся в теплушках и в цепях у самого Поста, смутную надежду и гордость, смело, никого решительно не боясь, ушел к германской границе. Следом за ним через десять минут прошел через Пост сияющий десятками окон пассажирский, с громадным паровозом. Тумбовидные, массивные, запакованные до глаз часовые‐немцы мелькнули на площадках, мелькнули их широкие черные штыки. Стрелочники, давясь морозом, видели, как мотало на стыках длинные пульманы, окна бросали в стрелочников снопы. Затем все исчезло, и души юнкеров наполнились завистью, злобой и тревогой.
– У… с‐с‐волочь!.. – проныло где‐то у стрелки, и на теплушки налетела жгучая вьюга. Заносило в эту ночь Пост.
А в третьем от паровоза вагоне, в купе, крытом полосатыми чехлами, вежливо и заискивающе улыбаясь, сидел Тальберг против германского лейтенанта и говорил по‐немецки.
– O, ja, – тянул время от времени толстый лейтенант и пожевывал сигару.
Когда лейтенант заснул, двери во всех купе закрылись и в теплом и ослепительном вагоне настало монотонное дорожное бормотанье, Тальберг вышел в коридор, откинул бледную штору с прозрачными буквами «Ю.‐З. ж.д.» и долго глядел в мрак. Там беспорядочно прыгали искры, прыгал снег, а впереди паровоз нес и завывал так грозно, так неприятно, что даже Тальберг расстроился.
Святошино – юго-западный пригород Киева, куда уже с 1913 г. ходил трамвай.
1907 г. Работники Троицкого трамвайного парка на фоне нового четырехосного вагона MAN.
1918 г. Думская площадь: киевляне садятся в трамвайный вагон серии 700, остановившийся возле здания бывшего Дворянского собрания (справа), в котором тогда размещалась немецкая комендатура
Красный Трактир в 1907 году
В 1958 году на месте Красного Трактира построили ВДНХ УССР
Сердюки. (Фрагмент картины неизвестного польского художника конца XVII века.)
Сердюки – казаки наёмных пехотных полков на Правобережной, позже на Левобережной Украине в XVII–XVIII веке. Сердюцкие пехотные полки содержались за счёт гетманской казны и являлись личной охранной гвардией гетмана (Мазепины гвардейцы). Гетман П.П. Скоропадский, отдавая дань украинской традиции, создал Сердюкскую ударную дивизию.
Речь идет о войсках Красной гвардии, захвативших Киев 26 января (8 февраля по новому стилю) 1918 г
Красная гвардия на улицах Киева
Тальберг имеет в виду Добровольческую армию.
Войска генерала Н.Э. Бредова входят в Киев на Софийскую площадь, 31 августа 1919 года
Вожди Добровольческой армии в Киеве: генерал Май-Маевский (первый слева), генерал Бредов (второй слева). 1919 год
Антон Иванович Деникин (1872–1947) – военачальник, генерал-лейтенант. После Октябрьской революции 1917 г. один из главных руководителей белого движения, главнокомандующий Добровольческой армией (1918–1919) и Вооруженными силами Юга России (1919–1920).
Фотография рисунка, напечатанного 24 января 1920 года в газете Illustrated London News.
В этот ночной час в нижней квартире домохозяина, инженера Василия Ивановича Лисовича, была полная тишина, и только мышь в маленькой столовой нарушала ее по временам. Мышь грызла и грызла, назойливо и деловито, в буфете старую корку сыра, проклиная скупость супруги инженера, Ванды Михайловны. Проклинаемая костлявая и ревнивая Ванда глубоко спала во тьме спаленки прохладной и сырой квартиры. Сам же инженер бодрствовал и находился в своем тесно заставленном, занавешенном, набитом книгами и, вследствие этого, чрезвычайно уютном кабинетике. Стоячая лампа, изображающая египетскую царевну, прикрытую зеленым зонтиком с цветами, красила всю комнату нежно и таинственно, и сам инженер был таинствен в глубоком кожаном кресле. Тайна и двойственность зыбкого времени выражалась прежде всего в том, что был человек в кресле вовсе не Василий Иванович Лисович, а Василиса… То есть сам‐то он называл себя – Лисович, многие люди, с которыми он сталкивался, звали его Василием Ивановичем, но исключительно в упор. За глаза же, в третьем лице, никто не называл инженера иначе, как Василиса. Случилось это потому, что домовладелец с января 1918 года, когда в городе начались уже совершенно явственно чудеса, сменил свой четкий почерк и вместо определенного «В.Лисович», из страха перед какой‐то будущей ответственностью, начал в анкетах, справках, удостоверениях, ордерах и карточках писать «Вас. Лис.».
Николка, получив из рук Василия Ивановича сахарную карточку восемнадцатого января восемнадцатого года, вместо сахара получил страшный удар камнем в спину на Крещатике и два дня плевал кровью. (Снаряд лопнул как раз над сахарной очередью, состоящей из бесстрашных людей.) Придя домой, держась за стенки и зеленея, Николка все‐таки улыбнулся, чтобы не испугать Елену, наплевал полный таз кровяных пятен и на вопль Елены:
– Господи! Что же это такое?!
Ответил:
– Это Василисин сахар, черт бы его взял! – и после этого стал белым и рухнул на бок. Николка встал через два дня, а Василия Ивановича Лисовича больше не было. Вначале двор номера тринадцатого, а за двором весь город начал называть инженера Василисой, и лишь владелец женского имени рекомендовался: председатель домового комитета Лисович.
Убедившись, что улица окончательно затихла, не слышалось уже редкого скрипа полозьев, прислушавшись внимательно к свисту из спальни жены, Василиса отправился в переднюю, внимательно потрогал запоры, болт, цепочку и крюк и вернулся в кабинетик. Из ящика своего массивного стола он выложил четыре блестящих английских булавки. Затем на цыпочках сходил куда‐то во тьму и вернулся с простыней и пледом. Еще раз прислушался и даже приложил палец к губам. Снял пиджак, засучил рукава, достал с полки клей в банке, аккуратно скатанный в трубку кусок обоев и ножницы. Потом прильнул к окну и под щитком ладони всмотрелся в улицу. Левое окно завесил простыней до половины, а правое пледом при помощи английских булавок. Заботливо оправил, чтобы не было щелей. Взял стул, влез на него и руками нашарил что‐то, над верхним рядом книг на полке, провел ножичком вертикально вниз по обоям, а затем под прямым углом вбок, подсунул ножичек под разрез и вскрыл аккуратный, маленький, в два кирпича, тайничок, самим же им изготовленный в течение предыдущей ночи. Дверцу – тонкую цинковую пластинку – отвел в сторону, слез, пугливо поглядел на окна, потрогал простыню. Из глубины нижнего ящика, открытого двойным звенящим поворотом ключа, выглянул на свет божий аккуратно перевязанный крестом и запечатанный пакет в газетной бумаге. Его Василиса похоронил в тайнике и закрыл дверцу. Долго на красном сукне стола кроил и вырезал полоски, пока не подобрал их как нужно. Смазанные клейстером они легли на разрез так аккуратно, что прелесть: полбукетик к полбукетику, квадратик к квадратику. Когда инженер слез со стула, он убедился, что на стене нет никаких признаков тайника. Василиса вдохновенно потер ладони, тут же скомкал и сжег в печурке остатки обоев, пепел размешал и спрятал клей.
На черной безлюдной улице волчья оборванная серая фигура беззвучно слезла с ветви акации, на которой полчаса сидела, страдая на морозе, но жадно наблюдая через предательскую щель над верхним краем простыни работу инженера, навлекшего беду именно простыней на зелено окрашенном окне. Пружинно прыгнув в сугроб, фигура ушла вверх по улице, а далее провалилась волчьей походкой в переулках, и метель, темнота, сугробы съели ее и замели все ее следы.
Ночь. Василиса в кресле. В зеленой тени он чистый Тарас Бульба. Усы вниз, пушистые – какая, к черту, Василиса! – это мужчина. В ящиках прозвучало нежно, и перед Василисой на красном сукне пачки продолговатых бумажек – зеленый игральный крап:
«Знак державноi скарбницi
50 карбованцiв
ходит нарiвнi з кредитовыми бiлетами».
На крапе – селянин с обвисшими усами, вооруженный лопатою, и селянка с серпом. На обороте, в овальной рамке, увеличенные, красноватые лица этого же селянина и селянки. И тут усы вниз, по‐украински. И надо всем предостерегающая надпись:
«За фальшування караеться тюрмою»,
уверенная подпись:
«Директор державноi скарбницi Лебiдь‐Юрчик».
Конно‐медный Александр II в трепаном чугунном мыле бакенбард, в конном строю, раздраженно косился на художественное произведение Лебiдя‐Юрчика и ласково – на лампу‐царевну. Со стены на бумажки глядел в ужасе чиновник со Станиславом на шее – предок Василисы, писанный маслом. В зеленом свете мягко блестели корешки Гончарова и Достоевского и мощным строем стоял золото‐черный конногвардеец Брокгауз‐Ефрон. Уют.
Пятипроцентный прочно спрятан в тайнике под обоями. Там же пятнадцать «катеринок», девять «петров», десять «Николаев первых», три бриллиантовых кольца, брошь, Анна и два Станислава.
В тайничке № 2 – двадцать «катеринок», десять «петров», двадцать пять серебряных ложек, золотые часы с цепью, три портсигара («Дорогому сослуживцу», хоть Василиса и не курил), пятьдесят золотых десяток, солонки, футляр с серебром на шесть персон и серебряное ситечко (большой тайник в дровяном сарае, два шага от двери прямо, шаг влево, шаг от меловой метки на бревне стены. Все в ящиках эйнемовского печенья, в клеенке, просмоленные швы, два аршина глубины).
Третий тайник – чердак: две четверти от трубы на северо‐восток под балкой в глине: щипцы сахарные, сто восемьдесят три золотых десятки, на двадцать пять тысяч процентных бумаг.
Лебiдь‐Юрчик – на текущие расходы.
Василиса оглянулся, как всегда делал, когда считал деньги, и стал слюнить крап. Лицо его стало боговдохновенным. Потом он неожиданно побледнел.
– Фальшування, фальшування, – злобно заворчал он, качая головой, – вот горе‐то. А?
Голубые глаза Василисы убойно опечалились. В третьем десятке – раз. В четвертом десятке – две, в шестом – две, в девятом – подряд три бумажки несомненно таких, за которые Лебiдь‐Юрчик угрожает тюрьмой. Всего сто тринадцать бумажек, и, извольте видеть, на восьми явные признаки фальшування. И селянин какой‐то мрачный, а должен быть веселый, и нет у снопа таинственных, верных – перевернутой запятой и двух точек, и бумага лучше, чем Лебiдевская. Василиса глядел на свет, и Лебiдь явно фальшиво просвечивал с обратной стороны.
– Извозчику завтра вечером одну, – разговаривал сам с собой Василиса, – все равно ехать, и, конечно, на базар.
Он бережно отложил в сторону фальшивые, предназначенные извозчику и на базар, а пачку спрятал за звенящий замок. Вздрогнул. Над головой пробежали шаги по потолку, и мертвую тишину вскрыли смех и смутные голоса. Василиса сказал Александру II:
– Извольте видеть: никогда покою нет…
Вверху стихло. Василиса зевнул, погладил мочальные усы, снял с окон плед и простыню, зажег в гостиной, где тускло блестел граммофонный рупор, маленькую лампу. Через десять минут полная тьма была в квартире. Василиса спал рядом с женой в сырой спальне. Пахло мышами, плесенью, ворчливой сонной скукой. И вот, во сне, приехал Лебiдь‐Юрчик верхом на коне и какие‐то Тушинские Воры с отмычками вскрыли тайник. Червонный валет влез на стул, плюнул Василисе в усы и выстрелил в упор. В холодном поту, с воплем вскочил Василиса и первое, что услыхал – мышь с семейством, трудящуюся в столовой над кульком с сухарями, а затем уже необычайной нежности гитарный звон через потолок и ковры, смех…
За потолком пропел необыкновенной мощности и страсти голос, и гитара пошла маршем.
– Единственное средство – отказать от квартиры, – забарахтался в простынях Василиса, – это же немыслимо. Ни днем, ни ночью нет покоя.
– Хотя, впрочем, на случай чего… Оно верно, время‐то теперь ужасное. Кого еще пустишь, неизвестно, а тут офицеры, в случае чего – защита‐то и есть… Брысь! – крикнул Василиса на яростную мышь.
Гитара… гитара… гитара…
Четыре огня в столовой люстре. Знамена синего дыма. Кремовые шторы наглухо закрыли застекленную веранду. Часов не слышно. На белизне скатерти свежие букеты тепличных роз, три бутылки водки и германские узкие бутылки белых вин. Лафитные стаканы, яблоки в сверкающих изломах ваз, ломтики лимона, крошки, крошки, чай…
На кресле скомканный лист юмористической газеты «Чертова кукла». Качается туман в головах, то в сторону несет на золотой остров беспричинной радости, то бросает в мутный вал тревоги. Глядят в тумане развязные слова:
– Голым профилем на ежа не сядешь!
– Вот веселая сволочь… А пушки‐то стихли. А‐стра‐умие, черт меня возьми! Водка, водка и туман. Ар‐ра‐та‐там! Гитара.
Мышлаевский, где‐то за завесой дыма, рассмеялся. Он пьян.
– Где же? В самом деле? Где же? – добивался мутный Мышлаевский.
– Но талантливы, мерзавцы, ничего не поделаешь!
Елена, которой не дали опомниться после отъезда Тальберга… от белого вина не пропадает боль совсем, а только тупеет, Елена на председательском месте, на узком конце стола, в кресле. На противоположном – Мышлаевский, мохнат, бел, в халате и лицо в пятнах от водки и бешеной усталости. Глаза его в красных кольцах – стужа, пережитый страх, водка, злоба. По длинным граням стола, с одной стороны Алексей и Николка, а с другой – Леонид Юрьевич Шервинский, бывшего лейб‐гвардии уланского полка поручик, а ныне адъютант в штабе князя Белорукова, и рядом с ним подпоручик Степанов, Федор Николаевич, артиллерист, он же по александровской гимназической кличке – Карась.
Маленький, укладистый и действительно чрезвычайно похожий на карася, Карась столкнулся с Шервинским у самого подъезда Турбиных, минут через двадцать после отъезда Тальберга. Оба оказались с бутылками. У Шервинского сверток – четыре бутылки белого вина, у Карася – две бутылки водки. Шервинский, кроме того, был нагружен громаднейшим букетом, наглухо запакованным в три слоя бумаги, – само собой понятно, розы Елене Васильевне. Карась тут же у подъезда сообщил новость: на погонах у него золотые пушки, – терпенья больше нет, всем нужно идти драться, потому что из занятий в университете все равно ни пса не выходит, а если Петлюра приползет в город – тем более не выйдет. Всем нужно идти, а артиллеристам непременно в мортирный дивизион. Командир – полковник Малышев, дивизион – замечательный: так и называется – студенческий. Карась в отчаянии, что Мышлаевский ушел в эту дурацкую дружину. Глупо. Сгеройствовал, поспешил. И где он теперь, черт его знает. Может быть, даже и убили под Городом…
Ан, Мышлаевский оказался здесь, наверху! Золотая Елена в полумраке спальни, перед овальной рамой в серебряных листьях, наскоро припудрила лицо и вышла принимать розы. Ур‐ра! Все здесь. Карасевы золотые пушки на смятых погонах были форменным ничтожеством рядом с бледными кавалерийскими погонами и синими выутюженными бриджами Шервинского. В наглых глазах маленького Шервинского мячиками запрыгала радость при известии об исчезновении Тальберга. Маленький улан сразу почувствовал, что он, как никогда, в голосе, и розоватая гостиная наполнилась действительно чудовищным ураганом звуков, пел Шервинский эпиталаму богу Гименею, и как пел! Да, пожалуй, все вздор на свете, кроме такого голоса, как у Шервинского. Конечно, сейчас штабы, эта дурацкая война, большевики, и Петлюра, и долг, но потом, когда все придет в норму, он бросает военную службу, несмотря на свои петербургские связи, вы знаете, какие у него связи – о‐го‐го… и на сцену. Петь он будет в La Scala и в Большом театре в Москве, когда большевиков повесят в Москве на фонарях на Театральной площади. В него влюбилась в Жмеринке графиня Лендрикова, потому что, когда он пел эпиталаму, то вместо fa взял la и держал его пять тактов. Сказав – пять, Шервинский сам повесил немного голову и посмотрел кругом растерянно, как будто кто‐то другой сообщил ему это, а не он сам.
– Тэк‐с, пять. Ну ладно, идемте ужинать.
И вот знамена, дым…
– И где же сенегальцев роты? отвечай, штабной, отвечай. Леночка, пей вино, золотая, пей. Все будет благополучно. Он даже лучше сделал, что уехал. Проберется на Дон и приедет сюда с деникинской армией.
– Будут! – звякнул Шервинский, – будут. Позвольте сообщить важную новость: сегодня я сам видел на Крещатике сербских квартирьеров, и послезавтра, самое позднее, через два дня, в Город придут два сербских полка.
– Слушай, это верно?
Шервинский стал бурым.
– Гм, даже странно. Раз я говорю, что сам видел, вопрос этот мне кажется неуместным.
– Два полка‐а… что два полка…
– Хорошо‐с, тогда не угодно ли выслушать. Сам князь мне говорил сегодня, что в одесском порту уже разгружаются транспорты: пришли греки и две дивизии сенегалов. Стоит нам продержаться неделю, – и нам на немцев наплевать.
– Предатели!
– Ну, если это верно, вот Петлюру тогда поймать да повесить! Вот повесить!
– Своими руками застрелю.
– Еще по глотку. Ваше здоровье, господа офицеры!
Раз – и окончательный туман! Туман, господа. Николка, выпивший три бокала, бегал к себе за платком и в передней (когда никто не видит, можно быть самим собой) припал к вешалке. Кривая шашка Шервинского со сверкающей золотом рукоятью. Подарил персидский принц. Клинок дамасский. И принц не дарил, и клинок не дамасский, но верно – красивая и дорогая. Мрачный маузер на ремнях в кобуре, Карасев «стейер» – вороненое дуло. Николка припал к холодному дереву кобуры, трогал пальцами хищный маузеров нос и чуть не заплакал от волнения. Захотелось драться сейчас же, сию минуту, там за Постом, на снежных полях. Ведь стыдно! Неловко… Здесь водка и тепло, а там мрак, буран, вьюга, замерзают юнкера. Что же они думают там в штабах? Э, дружина еще не готова, студенты не обучены, а сингалезов все нет и нет, вероятно, они, как сапоги, черные… Но ведь они же здесь померзнут к свиньям? Они ведь привыкли к жаркому климату?
– Я б вашего гетмана, – кричал старший Турбин, – повесил бы первым! Полгода он издевался над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии? Гетман. А теперь, когда ухватило кота поперек живота, так начали формировать русскую армию? В двух шагах враг, а они дружины, штабы? Смотрите, ой, смотрите!
– Панику сеешь, – сказал хладнокровно Карась.
Турбин обозлился.
– Я? Панику? Вы меня просто понять не хотите. Вовсе не панику, а я хочу вылить все, что у меня накипело на душе. Панику? Не беспокойся. Завтра, я уже решил, я иду в этот самый дивизион, и если ваш Малышев не возьмет меня врачом, я пойду простым рядовым. Мне это осточертело! Не панику, – кусок огурца застрял у него в горле, он бурно закашлялся и задохся, и Николка стал колотить его по спине.
– Правильно! – скрепил Карась, стукнув по столу. – К черту рядовым – устроим врачом.
– Завтра полезем все вместе, – бормотал пьяный Мышлаевский, – все вместе. Вся Александровская императорская гимназия. Ура!
– Сволочь он, – с ненавистью продолжал Турбин, – ведь он же сам не говорит на этом языке! А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по‐русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький… Так вот спрашиваю: как по‐украински «кот»? Он отвечает «кит». Спрашиваю: «А как кит?» А он остановился, вытаращил глаза и молчит. И теперь не кланяется.
Николка с треском захохотал и сказал:
– Слова «кит» у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много. В Белом море киты есть…
– Мобилизация, – ядовито продолжал Турбин, – жалко, что вы не видели, что делалось вчера в участках. Все валютчики знали о мобилизации за три дня до приказа. Здорово? И у каждого грыжа, у всех верхушка правого легкого, а у кого нет верхушки, просто пропал, словно сквозь землю провалился. Ну, а это, братцы, признак грозный. Если уж в кофейнях шепчутся перед мобилизацией, и ни один не идет – дело швах! О, каналья, каналья! Да ведь если бы с апреля месяца он начал бы формирование офицерских корпусов, мы бы взяли теперь Москву. Поймите, что здесь, в Городе, он набрал бы пятидесятитысячную армию, и какую армию! Отборную, лучшую, потому что все юнкера, все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогою душой. Не только Петлюры бы духу не было в Малороссии, но мы бы Троцкого прихлопнули в Москве, как муху. Самый момент, ведь там, говорят, кошек жрут. Он бы, сукин сын, Россию спас.
Турбин покрылся пятнами, и слова у него вылетали изо рта с тонкими брызгами слюны. Глаза горели.
– Ты… ты… тебе бы, знаешь, не врачом, а министром быть обороны, право, – заговорил Карась. Он иронически улыбался, но речь Турбина ему нравилась и зажигала его.
– Алексей на митинге незаменимый человек, оратор, – сказал Николка.
– Николка, я тебе два раза уже говорил, что ты никакой остряк, – ответил ему Турбин, – пей‐ка лучше вино.
– Ты пойми, – заговорил Карась, – что немцы не позволили бы формировать армию, они боятся ее.
– Неправда! – тоненько выкликнул Турбин. – Нужно только иметь голову на плечах, и всегда можно было бы столковаться с гетманом. Нужно было бы немцам объяснить, что мы им не опасны. Конечно, война нами проиграна! У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете. У нас – Троцкий. Вот что нужно было сказать немцам: вам нужен сахар, хлеб? – Берите, лопайте, кормите солдат. Подавитесь, но только помогите. Дайте формироваться, ведь это вам же лучше, мы вам поможем удержать порядок на Украине, чтобы наши богоносцы не заболели московской болезнью. И будь сейчас русская армия в Городе, мы бы железной стеной были отгорожены от Москвы. А Петлюру… к‐х… – Турбин яростно закашлялся.
– Стой! – Шервинский встал. – Погоди. Я должен сказать в защиту гетмана. Правда, ошибки были допущены, но план у гетмана был правильный. О, он дипломат. Край украинский… Впоследствии же гетман сделал бы именно так, как ты говоришь: русская армия, и никаких гвоздей. Не угодно ли? – Шервинский торжественно указал куда‐то рукой. – На Владимирской улице уже развеваются трехцветные флаги.
– Опоздали с флагами!
– Гм, да. Это верно. Несколько опоздали, но князь уверен, что ошибка поправима.
– Дай бог, искренне желаю, – и Турбин перекрестился на икону божией матери в углу.
– План же был таков, – звучно и торжественно выговорил Шервинский, – когда война кончилась бы, немцы оправились бы и оказали бы помощь в борьбе с большевиками. Когда же Москва была бы занята, гетман торжественно положил бы Украину к стопам его императорского величества государя императора Николая Александровича.
После этого сообщения в столовой наступило гробовое молчание. Николка горестно побелел.
– Император убит, – прошептал он.
– Какого Николая Александровича? – спросил ошеломленный Турбин, а Мышлаевский, качнувшись, искоса глянул в стакан к соседу. Ясно: крепился, крепился и вот напился, как зонтик.
Елена, положившая голову на ладони, в ужасе посмотрела на улана.
Но Шервинский не был особенно пьян, он поднял руку и сказал мощно:
– Не спешите, а слушайте. Н‐но, прошу господ офицеров (Николка покраснел и побледнел) молчать пока о том, что я сообщу. Ну‐с, вам известно, что произошло во дворце императора Вильгельма, когда ему представлялась свита гетмана?
– Никакого понятия не имеем, – с интересом сообщил Карась.
– Ну‐с, а мне известно.
– Тю! Ему все известно, – удивился Мышлаевский. – Ты ж не езди…
– Господа! Дайте же ему сказать.
– После того, как император Вильгельм милостиво поговорил со свитой, он сказал: «Теперь я с вами прощаюсь, господа, а о дальнейшем с вами будет говорить…» Портьера раздвинулась, и в зал вошел наш государь. Он сказал: «Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте ваши части. Когда же настанет момент, я лично стану во главе армии и поведу ее в сердце России – в Москву», – и прослезился.
Шервинский светло обвел глазами все общество, залпом глотнул стакан вина и зажмурился. Десять глаз уставились на него, и молчание царствовало до тех пор, пока он не сел и не закусил ветчиной.
– Слушай… это легенда, – болезненно сморщившись, сказал Турбин. – Я уже слышал эту историю.
– Убиты все, – сказал Мышлаевский, – и государь, и государыня, и наследник.
Шервинский покосился на печку, глубоко набрал воздуху и молвил:
– Напрасно вы не верите. Известие о смерти его императорского величества…
– Несколько преувеличено, – спьяна сострил Мышлаевский.
Елена возмущенно дрогнула и показалась из тумана.
– Витя, тебе стыдно. Ты офицер.
Мышлаевский нырнул в туман.
– …вымышлено самими же большевиками. Государю удалось спастись при помощи его верного гувернера… то есть, виноват, гувернера наследника, мосье Жильяра и нескольких офицеров, которые вывезли его… э… в Азию. Оттуда они проехали в Сингапур и морем в Европу. И вот государь ныне находится в гостях у императора Вильгельма.
– Да ведь Вильгельма же тоже выкинули? – начал Карась.
– Они оба в гостях в Дании, с ними же и августейшая мать государя, Мария Федоровна. Если ж вы мне не верите, то вот‐с: сообщил мне это лично сам князь.
Николкина душа стонала, полная смятения. Ему хотелось верить.
– Если это так, – вдруг восторженно заговорил он и вскочил, вытирая пот со лба, – я предлагаю тост: здоровье его императорского величества! – Он блеснул стаканом, и золотые граненые стрелы пронзили германское белое вино. Шпоры загремели о стулья. Мышлаевский поднялся, качаясь и держась за стол. Елена встала. Золотой серп ее развился, и пряди обвисли на висках.
– Пусть! Пусть! Пусть даже убит, – надломленно и хрипло крикнула она. – Все равно. Я пью. Я пью.
– Ему никогда, никогда не простится его отречение на станции Дно. Никогда. Но все равно, мы теперь научены горьким опытом и знаем, что спасти Россию может только монархия. Поэтому, если император мертв, да здравствует император! – Турбин крикнул и поднял стакан.
– Ур‐ра! Ур‐ра! Ур‐ра‐а!! – трижды в грохоте пронеслось по столовой.
Василиса вскочил внизу в холодном поту. Со сна он завопил истошным голосом и разбудил Ванду Михайловну.
– Боже мой… бо… бо… – бормотала Ванда, цепляясь за его сорочку.
– Что же это такое? Три часа ночи! – завопил, плача, Василиса, адресуясь к черному потолку. – Я жаловаться наконец буду!
Ванда захныкала. И вдруг оба окаменели. Сверху явственно, просачиваясь сквозь потолок, выплывала густая масляная волна и над ней главенствовал мощный, как колокол, звенящий баритон:
Сердце у Василисы остановилось, и вспотели цыганским потом даже ноги. Суконно шевеля языком, он забормотал:
– Нет… они, того, душевнобольные… Ведь они нас под такую беду могут подвести, что не расхлебаешь. Ведь гимн же запрещен! Боже ты мой, что же они делают? На улице‐то, на улице слышно!!
Но Ванда уже свалилась как камень и опять заснула. Василиса же лег лишь тогда, когда последний аккорд расплылся наверху в смутном грохоте и вскрикиваньях.
– На Руси возможно только одно: вера православная, власть самодержавная! – покачиваясь, кричал Мышлаевский.
– Верно!
– Я… был на «Павле Первом»… неделю тому назад… – заплетаясь, бормотал Мышлаевский, – и когда артист произнес эти слова, я не выдержал и крикнул: «Верр‐но!» – и что ж вы думаете, кругом зааплодировали. И только какая‐то сволочь в ярусе крикнула: «Идиот!»
– Жи‐ды, – мрачно крикнул опьяневший Карась.
Туман. Туман. Туман. Тонк‐танк… тонк‐танк… Уже водку пить немыслимо, уже вино пить немыслимо, идет в душу и обратно возвращается. В узком ущелье маленькой уборной, где лампа прыгала и плясала на потолке, как заколдованная, все мутилось и ходило ходуном. Бледного, замученного Мышлаевского тяжко рвало. Турбин, сам пьяный, страшный, с дергающейся щекой, со слипшимися на лбу волосами, поддерживал Мышлаевского.
– А‐а…
Тот, наконец, со стоном откинулся от раковины, мучительно завел угасающие глаза и обвис на руках у Турбина, как вытряхнутый мешок.
– Ни‐колка, – прозвучал в дыму и черных полосах чей‐то голос, и только через несколько секунд Турбин понял, что этот голос его собственный. – Ни‐колка! – повторил он. Белая стенка уборной качнулась и превратилась в зеленую. «Боже‐е, боже‐е, как тошно и противно. Не буду, клянусь, никогда мешать водку с вином». – Никол…
– А‐а, – хрипел Мышлаевский, оседая к полу.
Черная щель расширилась, и в ней появилась Николкина голова и шеврон.
– Никол… помоги, бери его. Бери так, под руку.
– Ц… ц… ц… Эх, эх, – жалостливо качая головой, бормотал Николка и напрягался. Полумертвое тело моталось, ноги, шаркая, разъезжались в разные стороны, как на нитке, висела убитая голова. Тонк‐танк. Часы ползли со стены и опять на нее садились. Букетиками плясали цветики на чашках. Лицо Елены горело пятнами, и прядь волос танцевала над правой бровью.
– Так. Клади его.
– Хоть халат‐то запахни ему. Ведь неудобно, я тут. Проклятые черти. Пить не умеете. Витька! Витька! Что с тобой? Вить…
– Брось. Не поможет, Николушка, слушай. В кабинете у меня… на полке склянка, написано Liquor ammonii, а угол оборван к чертям, видишь ли… нашатырным спиртом пахнет.
– Сейчас… сейчас… Эх‐эх.
– И ты, доктор, хорош…
– Ну, ладно, ладно.
– Что? Пульса нету?
– Нет, вздор, отойдет.
– Таз! Таз!
– Таз извольте.
– А‐а‐а…
– Эх вы!
Резко бьет нашатырный отчаянный спирт. Карась и Елена раскрывали рот Мышлаевскому. Николка поддерживал его, и два раза Турбин лил ему в рот помутившуюся белую воду.
– А… хрр… у‐ух… Тьф… фэ…
– Снегу, снегу…
– Господи боже мой. Ведь это нужно ж так…
Мокрая тряпка лежала на лбу, с нее стекали на простыни капли, под тряпкой виднелись закатившиеся под набрякшие веки воспаленные белки глаз, и синеватые тени лежали у обострившегося носа. С четверть часа, толкая друг друга локтями, суетясь, возились с побежденным офицером, пока он не открыл глаза и не прохрипел:
– Ах… пусти…
– Тэк‐с, ну ладно, пусть здесь и спит.
Во всех комнатах загорелись огни, ходили, приготовляя постели.
– Леонид Юрьевич, вы тут ляжете, у Николки.
– Слушаюсь.
Шервинский, медно‐красный, но бодрящийся, щелкнул шпорами и, поклонившись, показал пробор. Белые руки Елены замелькали над подушками на диване.
– Не затрудняйтесь… я сам.
– Отойдите вы. Чего подушку за ухо тянете? Ваша помощь не нужна.
– Позвольте ручку поцеловать…
– По какому поводу?
– В благодарность за хлопоты.
– Обойдется пока… Николка, ты у себя на кровати. Ну, как он?
– Ничего, отошел, проспится.
Белым застелили два ложа и в комнате, предшествующей Николкиной. За двумя тесно сдвинутыми шкафами, полными книг. Так и называлась комната в семье профессора – книжная.
И погасли огни, погасли в книжной, в Николкиной, в столовой. Сквозь узенькую щель, между полотнищами портьеры в столовую вылезла темно‐красная полоска из спальни Елены. Свет ее томил, поэтому на лампочку, стоящую на тумбе у кровати, надела она темно‐красный театральный капор. Когда‐то в этом капоре Елена ездила в театр вечером, когда от рук и меха и губ пахло духами, а лицо было тонко и нежно напудрено и из коробки капора глядела Елена, как Лиза глядит из «Пиковой Дамы». Но капор обветшал, быстро и странно, в один последний год, и сборки осеклись и потускнели, и потерлись ленты. Как Лиза «Пиковой Дамы», рыжеватая Елена, свесив руки на колени, сидела на приготовленной кровати в капоте. Ноги ее были босы, погружены в старенькую, вытертую медвежью шкуру. Недолговечный хмель ушел совсем, и черная, громадная печаль одевала Еленину голову, как капор. Из соседней комнаты, глухо, сквозь дверь, задвинутую шкафом, доносился тонкий свист Николки и жизненный, бодрый храп Шервинского. Из книжной молчание мертвенного Мышлаевского и Карася. Елена была одна и поэтому не сдерживала себя и беседовала то вполголоса, то молча, едва шевеля губами, с капором, налитым светом, и с черными двумя пятнами окон.
– Уехал…
Она пробормотала, сощурила сухие глаза и задумалась. Мысли ее были непонятны ей самой. Уехал, и в такую минуту. Но позвольте, он очень резонный человек и очень хорошо сделал, что уехал… Ведь это же к лучшему…
– Но в такую минуту… – бормотала Елена и глубоко вздохнула.
– Что за такой человек? – Как будто бы она его полюбила и даже привязалась к нему. И вот сейчас чрезвычайная тоска в одиночестве комнаты, у этих окон, которые сегодня кажутся гробовыми. Но ни сейчас, ни все время – полтора года, – что прожила с этим человеком, и не было в душе самого главного, без чего не может существовать ни в коем случае даже такой блестящий брак между красивой, рыжей, золотой Еленой и генерального штаба карьеристом, брак с капорами, с духами, со шпорами, и облегченный, без детей. Брак с генерально‐штабным, осторожным прибалтийским человеком. И что это за человек? Чего же это такого нет главного, без чего пуста моя душа?
– Знаю я, знаю, – сама сказала себе Елена, – уважения нет. Знаешь, Сережа, нет у меня к тебе уважения, – значительно сказала она красному капору и подняла палец. И сама ужаснувшись тому, что сказала, ужаснулась своему одиночеству, захотела, чтобы он тут был сию минуту. Без уважения, без этого главного, но чтобы был в эту трудную минуту здесь. Уехал. И братья поцеловались. Неужели же так нужно? Хотя позволь‐ка, что ж я говорю? А что бы они сделали? Удерживать его? Да ни за что. Да пусть лучше в такую трудную минуту его и нет, и не надо, но только не удерживать. Да ни за что. Пусть едет. Поцеловаться‐то они поцеловались, но ведь в глубине души они его ненавидят. Ей‐богу. Так вот все лжешь себе, лжешь, а как задумаешься, – все ясно – ненавидят. Николка, тот еще добрее, а вот старший… Хотя нет. Алеша тоже добрый, но как‐то он больше ненавидит. Господи, что же это я думаю? Сережа, что это я о тебе думаю? А вдруг отрежут… Он там останется, я здесь…
– Мой муж, – сказала она, вздохнувши, и начала расстегивать капотик. – Мой муж…
Капор с интересом слушал, и щеки его осветились жирным красным светом. Спрашивал:
– А что за человек твой муж?
– Мерзавец он. Больше ничего! – сам себе сказал Турбин, в одиночестве через комнату и переднюю от Елены. Мысли Елены передались ему и жгли его уже много минут. – Мерзавец, а я, действительно, тряпка. Если уж не выгнал его, то по крайней мере, нужно было молча уйти. Поезжай к чертям. Не потому даже мерзавец, что бросил Елену в такую минуту, это, в конце концов, мелочь, вздор, а совсем по‐другому. Но вот почему? А черт, да понятен он мне совершенно. О, чертова кукла, лишенная малейшего понятия о чести! Все, что ни говорит, говорит, как бесструнная балалайка, и это офицер русской военной академии. Это лучшее, что должно было быть в России…
Квартира молчала. Полоска, выпадавшая из спальни Елены, потухла. Она заснула, и мысли ее потухли, но Турбин еще долго мучился у себя в маленькой комнате, у маленького письменного стола. Водка и германское вино удружили ему плохо. Он сидел и воспаленными глазами глядел в страницу первой попавшейся ему книги и вычитывал, бессмысленно возвращаясь к одному и тому же:
Русскому человеку честь – одно только лишнее бремя…
Только под утро он разделся и уснул, и вот во сне явился к нему маленького роста кошмар в брюках в крупную клетку и глумливо сказал:
– Голым профилем на ежа не сядешь?.. Святая Русь – страна деревянная, нищая и… опасная, а русскому человеку честь – только лишнее бремя.
– Ах ты! – вскричал во сне Турбин, – г‐гадина, да я тебя. – Турбин во сне полез в ящик стола доставать браунинг, сонный, достал, хотел выстрелить в кошмар, погнался за ним, и кошмар пропал.
Часа два тек мутный, черный, без сновидений сон, а когда уже начало светать бледно и нежно за окнами комнаты, выходящей на застекленную веранду, Турбину стал сниться Город.
Императорский и Царский Орден Святого Станислава – орден Российской империи с 1831 до 1917 года. Самый младший в иерархии орденов Российской империи, главным образом для отличия чиновников.
Императорский и Царский Орден Святого Станислава – орден Российской империи с 1831 до 1917 года. Самый младший в иерархии орденов Российской империи, главным образом для отличия чиновников.
Лжедмитрий II, также Тушинский вор или Калужский царёк (дата и место рождения неизвестны – погиб 11 (21) декабря 1610 года, Калуга) – самозванец, выдававший себя за сына Ивана IV Грозного, царевича Дмитрия Углицкого и, соответственно, за будто бы чудом спасшегося 17 (27) мая 1606 года царя Лжедмитрия I.
Портретная фантазия художника XIX века
Под фамилией Белорукова изображен князь А.Н. Долгоруков, назначенный гетманом в конце ноября 1918 г. главнокомандующим военными силами на Украине.
Князь Александр Николаевич Долгоруков (27 декабря [8 января] 1872[1], Санкт-Петербург – 17 января 1948, Рабат) – русский военачальник, генерал-лейтенант, герой Первой мировой войны
Как главный преступный правитель советской России в годы Гражданской войны в тексте часто упоминается Лев Троцкий и ни разу Ленин. Это связано с тем, что Булгаков писал свой роман в 1924 году, когда только что умерший Ленин почитался как божество и не подлежал негативному изображению, тогда как Троцкого уже начали широко критиковать.
Лев Давидович Троцкий (партийные псевдонимы: Перо, Антид Ото, Л. Седов, Старик, имя при рождении – Лейба Дави́дович Бронште́йн, 26 октября [7 ноября] 1879, Яновка, Херсонская губерния, Российская империя – 21 августа 1940, Койоакан, Мексика) – российский революционер, советский государственный и политический деятель, идеолог троцкизма – одного из течений марксизма.
Как многоярусные соты, дымился и шумел и жил Город. Прекрасный в морозе и тумане на горах, над Днепром. Целыми днями винтами шел из бесчисленных труб дым к небу. Улицы курились дымкой, и скрипел сбитый гигантский снег. И в пять, и в шесть, и в семь этажей громоздились дома. Днем их окна были черны, а ночью горели рядами в темно‐синей выси. Цепочками, сколько хватало глаз, как драгоценные камни, сияли электрические шары, высоко подвешенные на закорючках серых длинных столбов. Днем с приятным ровным гудением бегали трамваи с желтыми соломенными пухлыми сиденьями, по образцу заграничных. Со ската на скат, покрикивая, ехали извозчики, и темные воротники – мех серебристый и черный – делали женские лица загадочными и красивыми.
Сады стояли безмолвные и спокойные, отягченные белым, нетронутым снегом. И было садов в Городе так много, как ни в одном городе мира. Они раскинулись повсюду огромными пятнами, с аллеями, каштанами, оврагами, кленами и липами.
Сады красовались на прекрасных горах, нависших над Днепром, и, уступами поднимаясь, расширяясь, порою пестря миллионами солнечных пятен, порою в нежных сумерках царствовал вечный Царский сад. Старые сгнившие черные балки парапета не преграждали пути прямо к обрывам на страшной высоте. Отвесные стены, заметенные вьюгою, падали на нижние далекие террасы, а те расходились все дальше и шире, переходили в береговые рощи, над шоссе, вьющимся по берегу великой реки, и темная, скованная лента уходила туда, в дымку, куда даже с городских высот не хватает человеческих глаз, где седые пороги, Запорожская Сечь, и Херсонес, и дальнее море.
Зимою, как ни в одном городе мира, упадал покой на улицах и переулках и верхнего Города, на горах, и Города нижнего, раскинувшегося в излучине замерзшего Днепра, и весь машинный гул уходил внутрь каменных зданий, смягчался и ворчал довольно глухо. Вся энергия Города, накопленная за солнечное и грозовое лето, выливалась в свете. Свет с четырех часов дня начинал загораться в окнах домов, в круглых электрических шарах, в газовых фонарях, в фонарях домовых, с огненными номерами, и в стеклянных сплошных окнах электрических станций, наводящих на мысль о страшном и суетном электрическом будущем человечества, в их сплошных окнах, где были видны неустанно мотающие свои отчаянные колеса машины, до корня расшатывающие самое основание земли. Играл светом и переливался, светился и танцевал и мерцал Город по ночам до самого утра, а утром угасал, одевался дымом и туманом.
Но лучше всего сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был он виден далеко, и часто летом, в черной мгле, в путаных заводях и изгибах старика‐реки, из ивняка, лодки видели его и находили по его свету водяной путь на Город, к его пристаням. Зимой крест сиял в черной гуще небес и холодно и спокойно царил над темными пологими далями московского берега, от которого были перекинуты два громадных моста. Один цепной, тяжкий, Николаевский, ведущий в слободку на том берегу, другой – высоченный, стреловидный, по которому прибегали поезда оттуда, где очень, очень далеко сидела, раскинув свою пеструю шапку, таинственная Москва.
И вот, в зиму 1918 года, Город жил странною, неестественной жизнью, которая, очень возможно, уже не повторится в двадцатом столетии. За каменными стенами все квартиры были переполнены. Свои давнишние исконные жители жались и продолжали сжиматься дальше, волею‐неволею впуская новых пришельцев, устремлявшихся на Город. И те как раз и приезжали по этому стреловидному мосту оттуда, где загадочные сизые дымки.
Бежали седоватые банкиры со своими женами, бежали талантливые дельцы, оставившие доверенных помощников в Москве, которым было поручено не терять связи с тем новым миром, который нарождался в Московском царстве, домовладельцы, покинувшие дома верным тайным приказчикам, промышленники, купцы, адвокаты, общественные деятели. Бежали журналисты, московские и петербургские, продажные, алчные, трусливые. Кокотки. Честные дамы из аристократических фамилий. Их нежные дочери, петербургские бледные развратницы с накрашенными карминовыми губами. Бежали секретари директоров департаментов, юные пассивные педерасты. Бежали князья и алтынники, поэты и ростовщики, жандармы и актрисы императорских театров. Вся эта масса, просачиваясь в щель, держала свой путь на Город.
Всю весну, начиная с избрания гетмана, он наполнялся и наполнялся пришельцами. В квартирах спали на диванах и стульях. Обедали огромными обществами за столами в богатых квартирах. Открылись бесчисленные съестные лавки‐паштетные, торговавшие до глубокой ночи, кафе, где подавали кофе и где можно было купить женщину, новые театры миниатюр, на подмостках которых кривлялись и смешили народ все наиболее известные актеры, слетевшиеся из двух столиц, открылся знаменитый театр «Лиловый негр» и величественный, до белого утра гремящий тарелками, клуб «Прах» (поэты – режиссеры – артисты – художники) на Николаевской улице. Тотчас же вышли новые газеты, и лучшие перья в России начали писать в них фельетоны и в этих фельетонах поносить большевиков. Извозчики целыми днями таскали седоков из ресторана в ресторан, и по ночам в кабаре играла струнная музыка, и в табачном дыму светились неземной красотой лица белых, истощенных, закокаиненных проституток.
Город разбухал, ширился, лез, как опара из горшка. До самого рассвета шелестели игорные клубы, и в них играли личности петербургские и личности городские, играли важные и гордые немецкие лейтенанты и майоры, которых русские боялись и уважали. Играли арапы из клубов Москвы и украинско‐русские, уже висящие на волоске помещики. В кафе «Максим» соловьем свистал на скрипке обаятельный сдобный румын, и глаза у него были чудесные, печальные, томные, с синеватым белком, а волосы – бархатные. Лампы, увитые цыганскими шалями, бросали два света – вниз белый электрический, а вбок и вверх – оранжевый. Звездою голубого пыльного шелку разливался потолок, в голубых ложах сверкали крупные бриллианты и лоснились рыжеватые сибирские меха. И пахло жженым кофе, потом, спиртом и французскими духами. Все лето восемнадцатого года по Николаевской шаркали дутые лихачи, в наваченных кафтанах, и в ряд до света конусами горели машины. В окнах магазинов мохнатились цветочные леса, бревнами золотистого жиру висели балыки, орлами и печатями томно сверкали бутылки прекрасного шампанского вина «Абрау».
И все лето, и все лето напирали и напирали новые. Появились хрящевато‐белые с серенькой бритой щетинкой на лицах, с сияющими лаком штиблетами и наглыми глазами тенора‐солисты, члены Государственной думы в пенсне, б… со звонкими фамилиями, биллиардные игроки… водили девок в магазины покупать краску для губ и дамские штаны из батиста с чудовищным разрезом. Покупали девкам лак.
Гнали письма в единственную отдушину, через смутную Польшу (ни один черт не знал, кстати говоря, что в ней творится и что это за такая новая страна – Польша), в Германию, великую страну честных тевтонов, запрашивая визы, переводя деньги, чуя, что, может быть, придется ехать дальше и дальше, туда, куда ни в коем случае не достигнет страшный бой и грохот большевистских боевых полков. Мечтали о Франции, о Париже, тосковали при мысли, что попасть туда очень трудно, почти невозможно. Еще больше тосковали во время тех страшных и не совсем ясных мыслей, что вдруг приходили в бессонные ночи на чужих диванах.
– А вдруг? а вдруг? а вдруг? лопнет этот железный кордон… И хлынут серые. Ох, страшно…
Приходили такие мысли в тех случаях, когда далеко, далеко слышались мягкие удары пушек – под Городом стреляли почему‐то все лето, блистательное и жаркое, когда всюду и везде охраняли покой металлические немцы, а в самом Городе постоянно слышались глухонькие выстрелы на окраинах: па‐па‐пах.
Кто в кого стрелял – никому не известно. Это по ночам. А днем успокаивались, видели, как временами по Крещатику, главной улице, или по Владимирской проходил полк германских гусар. Ах, и полк же был! Мохнатые шапки сидели над гордыми лицами, и чешуйчатые ремни сковывали каменные подбородки, рыжие усы торчали стрелами вверх. Лошади в эскадронах шли одна к одной, рослые, рыжие четырехвершковые лошади, и серо‐голубые френчи сидели на шестистах всадниках, как чугунные мундиры их грузных германских вождей на памятниках городка Берлина.
Увидав их, радовались и успокаивались и говорили далеким большевикам, злорадно скаля зубы из‐за колючей пограничной проволоки:
– А ну, суньтесь!
Большевиков ненавидели. Но не ненавистью в упор, когда ненавидящий хочет идти драться и убивать, а ненавистью трусливой, шипящей, из‐за угла, из темноты. Ненавидели по ночам, засыпая в смутной тревоге, днем в ресторанах, читая газеты, в которых описывалось, как большевики стреляют из маузеров в затылки офицерам и банкирам и как в Москве торгуют лавочники лошадиным мясом, зараженным сапом. Ненавидели все – купцы, банкиры, промышленники, адвокаты, актеры, домовладельцы, кокотки, члены государственного совета, инженеры, врачи и писатели…
Были офицеры. И они бежали и с севера, и с запада – бывшего фронта – и все направлялись в Город, их было очень много и становилось все больше. Рискуя жизнью, потому что им, большею частью безденежным и носившим на себе неизгладимую печать своей профессии, было труднее всего получить фальшивые документы и пробраться через границу. Они все‐таки сумели пробраться и появиться в Городе, с травлеными взорами, вшивые и небритые, беспогонные, и начинали в нем приспосабливаться, чтобы есть и жить. Были среди них исконные старые жители этого Города, вернувшиеся с войны в насиженные гнезда с той мыслью, как и Алексей Турбин, – отдыхать и отдыхать и устраивать заново не военную, а обыкновенную человеческую жизнь, и были сотни и сотни чужих, которым нельзя было уже оставаться ни в Петербурге, ни в Москве. Одни из них – кирасиры, кавалергарды, конногвардейцы и гвардейские гусары, выплывали легко в мутной пене потревоженного Города. Гетманский конвой ходил в фантастических погонах, и за гетманскими столами усаживалось до двухсот масленых проборов людей, сверкающих гнилыми желтыми зубами с золотыми пломбами. Кого не вместил конвой, вместили дорогие шубы с бобровыми воротниками и полутемные, резного дуба квартиры в лучшей части Города – Липках, рестораны и номера отелей…
Другие, армейские штабс‐капитаны конченых и развалившихся полков, боевые армейские гусары, как полковник Най‐Турс, сотни прапорщиков и подпоручиков, бывших студентов, как Степанов – Карась, сбитых с винтов жизни войной и революцией, и поручики, тоже бывшие студенты, но конченные для университета навсегда, как Виктор Викторович Мышлаевский. Они, в серых потертых шинелях, с еще не зажившими ранами, с ободранными тенями погон на плечах, приезжали в Город и в своих семьях или в семьях чужих спали на стульях, укрывались шинелями, пили водку, бегали, хлопотали и злобно кипели. Вот эти последние ненавидели большевиков ненавистью горячей и прямой, той, которая может двинуть в драку.
Были юнкера. В Городе к началу революции оставалось четыре юнкерских училища – инженерное, артиллерийское и два пехотных. Они кончились и развалились в грохоте солдатской стрельбы и выбросили на улицы искалеченных, только что кончивших гимназистов, только что начавших студентов, не детей и не взрослых, не военных и не штатских, а таких, как семнадцатилетний Николка Турбин…
– Все это, конечно, очень мило, и над всем царствует гетман. Но, ей‐богу, я до сих пор не знаю, да и знать не буду, по всей вероятности, до конца жизни, что собой представляет этот невиданный властитель с наименованием, свойственным более веку семнадцатому, нежели двадцатому.
– Да кто он такой, Алексей Васильевич?
– Кавалергард, генерал, сам крупный богатый помещик, и зовут его Павлом Петровичем…
По какой‐то странной насмешке судьбы и истории избрание его, состоявшееся в апреле знаменитого года, произошло в цирке. Будущим историкам это, вероятно, даст обильный материал для юмора. Гражданам же, в особенности оседлым в Городе и уже испытавшим первые взрывы междоусобной брани, было не только не до юмора, но и вообще не до каких‐либо размышлений. Избрание состоялось с ошеломляющей быстротой – и слава богу. Гетман воцарился – и прекрасно. Лишь бы только на рынках было мясо и хлеб, а на улицах не было стрельбы, чтобы, ради самого господа, не было большевиков, и чтобы простой народ не грабил. Ну что ж, все это более или менее осуществилось при гетмане, пожалуй, даже в значительной степени. По крайней мере, прибегающие москвичи и петербуржцы и большинство горожан, хоть и смеялись над странной гетманской страной, которую они, подобно капитану Тальбергу, называли опереткой, невсамделишным царством, гетмана славословили искренне… и… «Дай бог, чтобы это продолжалось вечно».
Но вот могло ли это продолжаться вечно, никто бы не мог сказать, и даже сам гетман. Да‐с.
Дело в том, что Город – Городом, в нем и полиция – варта, и министерство, и даже войско, и газеты различных наименований, а вот что делается кругом, в той настоящей Украине, которая по величине больше Франции, в которой десятки миллионов людей, этого не знал никто. Не знали, ничего не знали, не только о местах отдаленных, но даже, – смешно сказать, – о деревнях, расположенных в пятидесяти верстах от самого Города. Не знали, но ненавидели всею душой. И когда доходили смутные вести из таинственных областей, которые носят название – деревня, о том, что немцы грабят мужиков и безжалостно карают их, расстреливая из пулеметов, не только ни одного голоса возмущения не раздалось в защиту украинских мужиков, но не раз, под шелковыми абажурами в гостиных, скалились по‐волчьи зубы и слышно было бормотание:
– Так им и надо! Так и надо; мало еще! Я бы их еще не так. Вот будут они помнить революцию. Выучат их немцы – своих не хотели, попробуют чужих!
– Ох, как неразумны ваши речи, ох, как неразумны.
– Да что вы, Алексей Васильевич!.. Ведь это такие мерзавцы. Это же совершенно дикие звери. Ладно. Немцы им покажут.
Немцы!!
Немцы!!
И повсюду:
Немцы!!
Ладно: тут немцы, а там, за далеким кордоном, где сизые леса, большевики. Только две силы.
Трамвайные четырехосные вагоны «Пульман», изготавливавшиеся в Германии и поступавшие в Киев в 1907–1914 гг. Всего было поставлено 74 вагона с бельгийским электрооборудованием. Киевский трамвай считался самым передовым в Российской империи и оставался таковым до 1920-х гг.
Вагон 1038 для Киева на заводе МАН в Нюрнберге. 1909 год
Вид на Царский сад с высоты Птичьего полета. 1906 год
Вид из Царского сада
Николаевский цепной мост.
Так вот‐с, нежданно‐негаданно появилась третья сила на громадной шахматной доске. Так плохой и неумный игрок, отгородившись пешечным строем от страшного партнера (к слову говоря, пешки очень похожи на немцев в тазах), группирует своих офицеров около игрушечного короля. Но коварная ферзь противника внезапно находит путь откуда‐то сбоку, проходит в тыл и начинает бить по тылам пешки и коней и объявляет страшные шахи, а за ферзем приходит стремительный легкий слон – офицер, подлетают коварными зигзагами кони, и вот‐с, погибает слабый и скверный игрок – получает его деревянный король мат.
Пришло все это быстро, но не внезапно, и предшествовали тому, что пришло, некие знамения.
Однажды, в мае месяце, когда Город проснулся сияющий, как жемчужина в бирюзе, и солнце выкатилось освещать царство гетмана, когда граждане уже двинулись, как муравьи, по своим делишкам, и заспанные приказчики начали в магазинах открывать рокочущие шторы, прокатился по Городу страшный и зловещий звук. Он был неслыханного тембра – и не пушка и не гром, – но настолько силен, что многие форточки открылись сами собой и все стекла дрогнули. Затем звук повторился, прошел вновь по всему верхнему Городу, скатился волнами в Город нижний – Подол, и через голубой красивый Днепр ушел в московские дали. Горожане проснулись, и на улицах началось смятение. Разрослось оно мгновенно, ибо побежали с верхнего Города – Печерска растерзанные, окровавленные люди с воем и визгом. А звук прошел и в третий раз и так, что начали с громом обваливаться в печерских домах стекла, и почва шатнулась под ногами.
Многие видели тут женщин, бегущих в одних сорочках и кричащих страшными голосами. Вскоре узнали, откуда пришел звук. Он явился с Лысой Горы за Городом, над самым Днепром, где помещались гигантские склады снарядов и пороху. На Лысой Горе произошел взрыв.
Пять дней жил после того Город, в ужасе ожидая, что потекут с Лысой Горы ядовитые газы. Но удары прекратились, газы не потекли, окровавленные исчезли, и Город приобрел мирный вид во всех своих частях, за исключением небольшого угла Печерска, где рухнуло несколько домов. Нечего и говорить, что германское командование нарядило строгое следствие, и нечего и говорить, что город ничего не узнал относительно причин взрыва. Говорили разное.
– Взрыв произвели французские шпионы.
– Нет, взрыв произвели большевистские шпионы.
Кончилось все это тем, что о взрыве просто забыли.
Второе знамение пришло летом, когда Город был полон мощной пыльной зеленью, гремел и грохотал, и германские лейтенанты выпивали море содовой воды. Второе знамение было поистине чудовищно!
Среди бела дня, на Николаевской улице, как раз там, где стояли лихачи, убили не кого иного, как главнокомандующего германской армией на Украине фельдмаршала Эйхгорна, неприкосновенного и гордого генерала, страшного в своем могуществе, заместителя самого императора Вильгельма! Убил его, само собой разумеется, рабочий и, само собой разумеется, социалист. Немцы повесили через двадцать четыре часа после смерти германца не только самого убийцу, но даже извозчика, который подвез его к месту происшествия. Правда, это не воскресило нисколько знаменитого генерала, но зато породило у умных людей замечательные мысли по поводу происходящего.
Так, вечером, задыхаясь у открытого окна, расстегивая пуговицы чесучовой рубашки, Василиса сидел за стаканом чая с лимоном и говорил Алексею Васильевичу Турбину таинственным шепотом:
– Сопоставляя все эти события, я не могу не прийти к заключению, что живем мы весьма непрочно. Мне кажется, что под немцами что‐то такое (Василиса пошевелил короткими пальцами в воздухе) шатается. Подумайте сами… Эйхгорна… и где? А? (Василиса сделал испуганные глаза.)
Турбин выслушал мрачно, мрачно дернул щекой и ушел.
Еще предзнаменование явилось на следующее же утро и обрушилось непосредственно на того же Василису. Раненько, раненько, когда солнышко заслало веселый луч в мрачное подземелье, ведущее с дворика в квартиру Василисы, тот, выглянув, увидал в луче знамение. Оно было бесподобно в сиянии своих тридцати лет, в блеске монист на царственной екатерининской шее, в босых стройных ногах, в колышущейся упругой груди. Зубы видения сверкали, а от ресниц ложилась на щеки лиловая тень.
– Пятьдэсят сегодня, – сказало знамение голосом сирены, указывая на бидон с молоком.
– Что ты, Явдоха? – воскликнул жалобно Василиса, – побойся бога. Позавчера сорок, вчера сорок пять, сегодня пятьдесят. Ведь этак невозможно.
– Що ж я зроблю? Усе дорого, – ответила сирена, – кажут на базаре, будэ и сто.
Ее зубы вновь сверкнули. На мгновение Василиса забыл и про пятьдесят, и про сто, про все забыл, и сладкий и дерзкий холод прошел у него в животе. Сладкий холод, который проходил каждый раз по животу Василисы, как только появлялось перед ним прекрасное видение в солнечном луче. (Василиса вставал раньше своей супруги.) Про все забыл, почему‐то представил себе поляну в лесу, хвойный дух. Эх, эх…
– Смотри, Явдоха, – сказал Василиса, облизывая губы и кося глазами (не вышла бы жена), – уж очень вы распустились с этой революцией. Смотри, выучат вас немцы. «Хлопнуть или не хлопнуть ее по плечу?» – подумал мучительно Василиса и не решился.
Широкая лента алебастрового молока упала и запенилась в кувшине.
– Чи воны нас выучуть, чи мы их разучимо, – вдруг ответило знамение, сверкнуло, сверкнуло, прогремело бидоном, качнуло коромыслом и, как луч в луче, стало подниматься из подземелья в солнечный дворик. «Н‐ноги‐то – а‐ах!!» – застонало в голове у Василисы.
В это мгновение донесся голос супруги, и, повернувшись, Василиса столкнулся с ней.
– С кем это ты? – быстро швырнув глазом вверх, спросила супруга.
– С Явдохой, – равнодушно ответил Василиса, – представь себе, молоко сегодня пятьдесят.
– К‐как? – воскликнула Ванда Михайловна. – Это безобразие! Какая наглость! Мужики совершенно взбесились… Явдоха! Явдоха! – закричала она, высовываясь в окошко. – Явдоха!
Но видение исчезло и не возвращалось.
Василиса всмотрелся в кривой стан жены, в желтые волосы, костлявые локти и сухие ноги, и ему до того вдруг сделалось тошно жить на свете, что он чуть‐чуть не плюнул Ванде на подол. Удержавшись и вздохнув, он ушел в прохладную полутьму комнат, сам не понимая, что именно гнетет его. Не то Ванда – ему вдруг представилась она, и желтые ключицы вылезли вперед, как связанные оглобли, – не то какая‐то неловкость в словах сладостного видения.
– Разучимо? А? Как вам это нравится? – сам себе бормотал Василиса. – Ох, уж эти мне базары! Нет, что вы на это скажете? Уж если они немцев перестанут бояться… последнее дело. Разучимо. А? А зубы‐то у нее – роскошь…
Явдоха вдруг во тьме почему‐то представилась ему голой, как ведьма на горе.
– Какая дерзость… Разучимо? А грудь…
И это было так умопомрачительно, что Василисе сделалось нехорошо, и он отправился умываться холодной водой.
Так‐то вот, незаметно, как всегда, подкралась осень. За наливным золотистым августом пришел светлый и пыльный сентябрь, и в сентябре произошло уже не знамение, а само событие, и было оно на первый взгляд совершенно незначительно.
Именно, в городскую тюрьму однажды светлым сентябрьским вечером пришла подписанная соответствующими гетманскими властями бумага, коей предписывалось выпустить из камеры № 666 содержащегося в означенной камере преступника. Вот и все.
Вот и все! И из‐за этой бумажки, – несомненно, из‐за нее! – произошли такие беды и несчастья, такие походы, кровопролития, пожары и погромы, отчаяние и ужас… Ай, ай, ай!
Узник, выпущенный на волю, носил самое простое и незначительное наименование – Семен Васильевич Петлюра. Сам он себя, а также и городские газеты периода декабря 1918 – февраля 1919 годов называли на французский несколько манер – Симон. Прошлое Симона было погружено в глубочайший мрак. Говорили, что он будто бы бухгалтер.
– Нет, счетовод.
– Нет, студент.
Был на углу Крещатика и Николаевской улицы большой и изящный магазин табачных изделий. На продолговатой вывеске был очень хорошо изображен кофейный турок в феске, курящий кальян. Ноги у турка были в мягких желтых туфлях с задранными носами.
Так вот нашлись и такие, что клятвенно уверяли, будто видели совсем недавно, как Симон продавал в этом самом магазине, изящно стоя за прилавком, табачные изделия фабрики Соломона Когена. Но тут же находились и такие, которые говорили:
– Ничего подобного. Он был уполномоченным союза городов.
– Не союза городов, а земского союза, – отвечали третьи, – типичный земгусар.
Четвертые (приезжие), закрывая глаза, чтобы лучше припомнить, бормотали:
– Позвольте… позвольте‐ка…
И рассказывали, что будто бы десять лет назад… виноват… одиннадцать, они видели, как вечером он шел по Малой Бронной улице в Москве, причем под мышкой у него была гитара, завернутая в черный коленкор. И даже добавляли, что шел он на вечеринку к землякам, вот поэтому и гитара в коленкоре. Что будто бы шел он на хорошую интересную вечеринку с веселыми румяными землячками‐курсистками, со сливянкой, привезенной прямо с благодатной Украины, с песнями, с чудным Грицем…
Потом начинали путаться в описаниях наружности, путать даты, указания места…
– Вы говорите, бритый?
– Нет, кажется… позвольте… с бородкой.
– Позвольте… разве он московский?
– Да нет, студентом… он был…
– Ничего подобного. Иван Иванович его знает. Он был в Тараще народным учителем…
Фу ты, черт… А может, и не шел по Бронной. Москва город большой, на Бронной туманы, изморозь, тени… Какая‐то гитара… турок под солнцем… кальян… гитара – дзинь‐трень… неясно, туманно, ах, как туманно и страшно кругом.
Идут, идут мимо окровавленные тени, бегут видения, растрепанные девичьи косы, тюрьмы, стрельба, и мороз, и полночный крест Владимира.
Громят торбаны, свищет соловей стальным винтом, засекают шомполами насмерть людей, едет, едет черношлычная конница на горячих лошадях.
Вещий сон гремит, катится к постели Алексея Турбина. Спит Турбин, бледный, с намокшей в тепле прядью волос, и розовая лампа горит. Спит весь дом. Из книжной храп Карася, из Николкиной свист Шервинского… Муть… ночь… Валяется на полу у постели Алексея недочитанный Достоевский, и глумятся «Бесы» отчаянными словами… Тихо спит Елена.
– Ну, так вот что я вам скажу: не было. Не было! Не было этого Симона вовсе на свете. Ни турка, ни гитары под кованым фонарем на Бронной, ни земского союза… ни черта. Просто миф, порожденный на Украине в тумане страшного восемнадцатого года.
…И было другое – лютая ненависть. Было четыреста тысяч немцев, а вокруг них четырежды сорок раз четыреста тысяч мужиков с сердцами, горящими неутоленной злобой. О, много, много скопилось в этих сердцах. И удары лейтенантских стеков по лицам, и шрапнельный беглый огонь по непокорным деревням, спины, исполосованные шомполами гетманских сердюков, и расписки на клочках бумаги почерком майоров и лейтенантов германской армии:
«Выдать русской свинье за купленную у нее свинью 25 марок».
Добродушный, презрительный хохоток над теми, кто приезжал с такой распискою в штаб германцев в Город.
И реквизированные лошади, и отобранный хлеб, и помещики с толстыми лицами, вернувшиеся в свои поместья при гетмане, – дрожь ненависти при слове «офицерня».
Вот что было‐с.
Да еще слухи о земельной реформе, которую намеревался произвести пан гетман.
Увы, увы! Только в ноябре восемнадцатого года, когда под Городом загудели пушки, догадались умные люди, а в том числе и Василиса, что ненавидели мужики этого самого пана гетмана, как бешеную собаку, – и мужицкие мыслишки о том, что никакой этой панской сволочной реформы не нужно, а нужна та вечная, чаемая мужицкая реформа:
– Вся земля мужикам.
– Каждому по сто десятин.
– Чтобы никаких помещиков и духу не было.
– И чтобы на каждые эти сто десятин верная гербовая бумага с печатью – во владение вечное, наследственное, от деда к отцу, от отца к сыну, к внуку и так далее.
– Чтобы никакая шпана из Города не приезжала требовать хлеб. Хлеб мужицкий, никому его не дадим, что сами не съедим, закопаем в землю.
– Чтобы из Города привозили керосин.
– Ну‐с, такой реформы обожаемый гетман произвести не мог. Да и никакой черт ее не произведет.
Были тоскливые слухи, что справиться с гетманской и немецкой напастью могут только большевики, но у большевиков своя напасть:
– Жиды и комиссары.
– Вот головушка горькая у украинских мужиков!
Ниоткуда нет спасения!!
Были десятки тысяч людей, вернувшихся с войны и умеющих стрелять…
– А выучили сами же офицеры по приказанию начальства!
Сотни тысяч винтовок, закопанных в землю, упрятанных в клунях и коморах и не сданных, несмотря на скорые на руку военно‐полевые немецкие суды, порки шомполами и стрельбу шрапнелями, миллионы патронов в той же земле и трехдюймовые орудия в каждой пятой деревне и пулеметы в каждой второй, во всяком городишке склады снарядов, цейхгаузы с шинелями и папахами.
И в этих же городишках народные учителя, фельдшера, однодворцы, украинские семинаристы, волею судеб ставшие прапорщиками, здоровенные сыны пчеловодов, штабс‐капитаны с украинскими фамилиями… все говорят на украинском языке, все любят Украину волшебную, воображаемую, без панов, без офицеров‐москалей, – и тысячи бывших пленных украинцев, вернувшихся из Галиции.
Это в довесочек к десяткам тысяч мужичков?.. О‐го‐го!
Вот это было. А узник… гитара…
Дзинь… трень… эх, эх, Николка.
Турок, земгусар, Симон. Да не было его. Не было. Так, чепуха, легенда, мираж.
И напрасно, напрасно мудрый Василиса, хватаясь за голову, восклицал в знаменитом ноябре: «Quos vult perdere, dementat» [Кого (бог) захочет погубить, того он лишает разума (лат.)] – и проклинал гетмана за то, что тот выпустил Петлюру из загаженной городской тюрьмы.
– Вздор‐с все это. Не он – другой. Не другой – третий.
Итак, кончились всякие знамения и наступили события… Второе было не пустяшное, как какой‐то выпуск мифического человека из тюрьмы, – о нет! – оно было так величественно, что о нем человечество, наверное, будет говорить еще сто лет… Галльские петухи в красных штанах, на далеком европейском Западе, заклевали толстых кованых немцев до полусмерти. Это было ужасное зрелище: петухи во фригийских колпаках, с картавым клекотом налетали на бронированных тевтонов и рвали из них клочья мяса вместе с броней. Немцы дрались отчаянно, вгоняли широкие штыки в оперенные груди, грызли зубами, но не выдержали, – и немцы! немцы! попросили пощады.
Следующее событие было тесно связано с этим и вытекло из него, как следствие из причины. Весь мир, ошеломленный и потрясенный, узнал, что тот человек, имя которого и штопорные усы, как шестидюймовые гвозди, были известны всему миру и который был‐то уж наверняка сплошь металлический, без малейших признаков дерева, он был повержен. Повержен в прах – он перестал быть императором. Затем темный ужас прошел ветром по всем головам в Городе: видели, сами видели, как линяли немецкие лейтенанты и как ворс их серо‐небесных мундиров превращался в подозрительную вытертую рогожку. И это происходило тут же, на глазах, в течение часов, в течение немногих часов линяли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет, и из широких стеклянных дисков начинала глядеть дырявая реденькая нищета.
Вот тогда ток пронизал мозги наиболее умных из тех, что с желтыми твердыми чемоданами и с сдобными женщинами проскочили через колючий большевистский лагерь в Город. Они поняли, что судьба их связала с побежденными, и сердца их исполнились ужасом.
– Немцы побеждены, – сказали гады.
– Мы побеждены, – сказали умные гады.
То же самое поняли и горожане.
О, только тот, кто сам был побежден, знает, как выглядит это слово! Оно похоже на вечер в доме, в котором испортилось электрическое освещение. Оно похоже на комнату, в которой по обоям ползет зеленая плесень, полная болезненной жизни. Оно похоже на рахитиков демонов ребят, на протухшее постное масло, на матерную ругань женскими голосами в темноте. Словом, оно похоже на смерть.
Кончено. Немцы оставляют Украину. Значит, значит – одним бежать, а другим встречать новых, удивительных, незваных гостей в Городе. И, стало быть, кому‐то придется умирать. Те, кто бегут, те умирать не будут, кто же будет умирать?
– Умигать – не в помигушки иг’ать, – вдруг картавя, сказал неизвестно откуда‐то появившийся перед спящим Алексеем Турбиным полковник Най‐Турс.
Он был в странной форме: на голове светозарный шлем, а тело в кольчуге, и опирался он на меч, длинный, каких уже нет ни в одной армии со времен крестовых походов. Райское сияние ходило за Наем облаком.
– Вы в раю, полковник? – спросил Турбин, чувствуя сладостный трепет, которого никогда не испытывает человек наяву.
– В гаю, – ответил Най‐Турс голосом чистым и совершенно прозрачным, как ручей в городских лесах.
– Как странно, как странно, – заговорил Турбин, – я думал, что рай это так… мечтание человеческое. И какая странная форма. Вы, позвольте узнать, полковник, остаетесь и в раю офицером?
– Они в бригаде крестоносцев теперича, господин доктор, – ответил вахмистр Жилин, заведомо срезанный огнем вместе с эскадроном белградских гусар в 1916 году на Виленском направлении.
Как огромный витязь возвышался вахмистр, и кольчуга его распространяла свет. Грубые его черты, прекрасно памятные доктору Турбину, собственноручно перевязавшему смертельную рану Жилина, ныне были неузнаваемы, а глаза вахмистра совершенно сходны с глазами Най‐Турса – чисты, бездонны, освещены изнутри.
Больше всего на свете любил сумрачной душой Алексей Турбин женские глаза. Ах, слепил господь бог игрушку – женские глаза!.. Но куда ж им до глаз вахмистра!
– Как же вы? – спрашивал с любопытством и безотчетной радостью доктор Турбин, – как же это так, в рай с сапогами, со шпорами? Ведь у вас лошади, в конце концов, обоз, пики?
– Верите слову, господин доктор, – загудел виолончельным басом Жилин‐вахмистр, глядя прямо в глаза взором голубым, от которого теплело в сердце, – прямо‐таки всем эскадроном, в конном строю и подошли. Гармоника опять же. Оно верно, неудобно… Там, сами изволите знать, чистота, полы церковные.
– Ну? – поражался Турбин.
– Тут, стало быть, апостол Петр. Штатский старичок, а важный, обходительный. Я, конечно, докладаю: так и так, второй эскадрон белградских гусар в рай подошел благополучно, где прикажете стать? Докладывать‐то докладываю, а сам, – вахмистр скромно кашлянул в кулак, – думаю, а ну, думаю, как скажут‐то они, апостол Петр, а подите вы к чертовой матери… Потому, сами изволите знать, ведь это куда ж, с конями, и… (вахмистр смущенно почесал затылок) бабы, говоря по секрету, кой‐какие пристали по дороге. Говорю это я апостолу, а сам мигаю взводу – мол, баб‐то турните временно, а там видно будет. Пущай пока, до выяснения обстоятельства, за облаками посидят. А апостол Петр, хоть человек вольный, но, знаете ли, положительный. Глазами – зырк, и вижу я, что баб‐то он увидал на повозках. Известно, платки на них ясные, за версту видно. Клюква, думаю. Полная засыпь всему эскадрону…
«Эге, говорит, вы что ж, с бабами?» – и головой покачал.
«Так точно, говорю, но, говорю, не извольте беспокоиться, мы их сейчас по шеям попросим, господин апостол».
«Ну нет, говорит, вы уж тут это ваше рукоприкладство оставьте!»
А? что прикажете делать? Добродушный старикан. Да ведь сами понимаете, господин доктор, эскадрону в походе без баб невозможно.
И вахмистр хитро подмигнул.
– Это верно, – вынужден был согласиться Алексей Васильевич, потупляя глаза. Чьи‐то глаза, черные, черные, и родинки на правой щеке, матовой, смутно сверкнули в сонной тьме. Он смущенно крякнул, а вахмистр продолжал:
– Ну те‐с, сейчас это он и говорит – доложим. Отправился, вернулся, и сообщает: ладно, устроим. И такая у нас радость сделалась, невозможно выразить. Только вышла тут маленькая заминочка. Обождать, говорит апостол Петр, потребуется. Одначе ждали мы не более минуты. Гляжу, подъезжает, – вахмистр указал на молчащего и горделивого Най‐Турса, уходящего бесследно из сна в неизвестную тьму, – господин эскадронный командир рысью на Тушинском Воре. А за ним немного погодя неизвестный юнкерок в пешем строю, – тут вахмистр покосился на Турбина и потупился на мгновение, как будто хотел что‐то скрыть от доктора, но не печальное, а, наоборот, радостный, славный секрет, потом оправился и продолжал: – Поглядел Петр на них из‐под ручки и говорит: «Ну, теперича, грит, все!» – и сейчас дверь настежь, и пожалте, говорит, справа по три.
зашумел вдруг, как во сне, хор железных голосов и заиграла итальянская гармоника.
– Под ноги! – закричали на разные голоса взводные.
и замер хор вдали.
– С бабами? Так и вперлись? – ахнул Турбин.
Вахмистр рассмеялся возбужденно и радостно взмахнул руками.
– Господи боже мой, господин доктор. Места‐то, места‐то там ведь видимо‐невидимо. Чистота… По первому обозрению говоря, пять корпусов еще можно поставить и с запасными эскадронами, да что пять – десять! Рядом с нами хоромы, батюшки, потолков не видно! Я и говорю: «А разрешите, говорю, спросить, это для кого же такое?» Потому оригинально: звезды красные, облака красные в цвет наших чакчир отливают… «А это, – говорит апостол Петр, – для большевиков, с Перекопу которые».
– Какого Перекопу? – тщетно напрягая свой бедный земной ум, спросил Турбин.
– А это, ваше высокоблагородие, у них‐то ведь заранее все известно. В двадцатом году большевиков‐то, когда брали Перекоп, видимо‐невидимо положили. Так, стало быть, помещение к приему им приготовили.
– Большевиков? – смутилась душа Турбина, – путаете вы что‐то, Жилин, не может этого быть. Не пустят их туда.
– Господин доктор, сам так думал. Сам. Смутился и спрашиваю господа бога…
– Бога? Ой, Жилин!
– Не сомневайтесь, господин доктор, верно говорю, врать мне нечего, сам разговаривал неоднократно.
– Какой же он такой?
Глаза Жилина испустили лучи, и гордо утончились черты лица.
– Убейте – объяснить не могу. Лик осиянный, а какой – не поймешь… Бывает, взглянешь – и похолодеешь. Чудится, что он на тебя самого похож. Страх такой проймет, думаешь, что же это такое? А потом ничего, отойдешь. Разнообразное лицо. Ну, уж а как говорит, такая радость, такая радость… И сейчас пройдет, пройдет свет голубой… Гм… да нет, не голубой (вахмистр подумал), не могу знать. Верст на тысячу и скрозь тебя. Ну вот‐с я и докладываю, как же так, говорю, господи, попы‐то твои говорят, что большевики в ад попадут? Ведь это, говорю, что ж такое? Они в тебя не верят, а ты им, вишь, какие казармы взбодрил.
«Ну, не верят?» – спрашивает.
«Истинный бог», – говорю, а сам, знаете ли, боюсь, помилуйте, богу этакие слова! Только гляжу, а он улыбается. Чего ж это я, думаю, дурак, ему докладываю, когда он лучше меня знает. Однако любопытно, что он такое скажет. А он и говорит:
«Ну не верят, говорит, что ж поделаешь. Пущай. Ведь мне‐то от этого ни жарко, ни холодно. Да и тебе, говорит, тоже. Да и им, говорит, то же самое. Потому мне от вашей веры ни прибыли, ни убытку. Один верит, другой не верит, а поступки у вас у всех одинаковые: сейчас друг друга за глотку, а что касается казарм, Жилин, то тут как надо понимать, все вы у меня, Жилин, одинаковые – в поле брани убиенные. Это, Жилин, понимать надо, и не всякий это поймет. Да ты, в общем, Жилин, говорит, этими вопросами себя не расстраивай. Живи себе, гуляй».
Кругло объяснил, господин доктор? а? «Попы‐то», – я говорю… Тут он и рукой махнул: «Ты мне, говорит, Жилин, про попов лучше и не напоминай. Ума не приложу, что мне с ними делать. То есть таких дураков, как ваши попы, нету других на свете. По секрету скажу тебе, Жилин, срам, а не попы».
«Да, говорю, уволь ты их, господи, вчистую! Чем дармоедов‐то тебе кормить?»
«Жалко, Жилин, вот в чем штука‐то», – говорит.
Сияние вокруг Жилина стало голубым, и необъяснимая радость наполнила сердце спящего. Протягивая руки к сверкающему вахмистру, он застонал во сне:
– Жилин, Жилин, нельзя ли мне как‐нибудь устроиться врачом у вас в бригаде вашей?
Жилин приветно махнул рукой и ласково и утвердительно закачал головой. Потом стал отодвигаться и покинул Алексея Васильевича. Тот проснулся, и перед ним, вместо Жилина, был уже понемногу бледнеющий квадрат рассветного окна. Доктор отер рукой лицо и почувствовал, что оно в слезах. Он долго вздыхал в утренних сумерках, но вскоре опять заснул, и сон потек теперь ровный, без сновидений…
Да‐с, смерть не замедлила. Она пошла по осенним, а потом зимним украинским дорогам вместе с сухим веющим снегом. Стала постукивать в перелесках пулеметами. Самое ее не было видно, но явственно видный предшествовал ей некий корявый мужичонков гнев. Он бежал по метели и холоду, в дырявых лаптишках, с сеном в непокрытой свалявшейся голове и выл. В руках он нес великую дубину, без которой не обходится никакое начинание на Руси. Запорхали легонькие красные петушки. Затем показался в багровом заходящем солнце повешенный за половые органы шинкарь‐еврей. И в польской красивой столице Варшаве было видно видение: Генрик Сенкевич стал в облаке и ядовито ухмыльнулся. Затем началась просто форменная чертовщина, вспучилась и запрыгала пузырями. Попы звонили в колокола под зелеными куполами потревоженных церквушек, а рядом, в помещении школ, с выбитыми ружейными пулями стеклами, пели революционные песни.
Нет, задохнешься в такой стране и в такое время. Ну ее к дьяволу! Миф. Миф Петлюра. Его не было вовсе. Это миф, столь же замечательный, как миф о никогда не существовавшем Наполеоне, но гораздо менее красивый. Случилось другое. Нужно было вот этот самый мужицкий гнев подманить по одной какой‐нибудь дороге, ибо так уж колдовски устроено на белом свете, что, сколько бы он ни бежал, он всегда фатально оказывается на одном и том же перекрестке.
Это очень просто. Была бы кутерьма, а люди найдутся.
И вот появился откуда‐то полковник Торопец. Оказалось, что он ни более ни менее, как из австрийской армии…
– Да что вы?
– Уверяю вас.
Затем появился писатель Винниченко, прославивший себя двумя вещами – своими романами и тем, что лишь только колдовская волна еще в начале восемнадцатого года выдернула его на поверхность отчаянного украинского моря, его в сатирических журналах города Санкт‐Петербурга, не медля ни секунды, назвали изменником.
– И поделом…
– Ну, уж это я не знаю. А затем‐с и этот самый таинственный узник из городской тюрьмы.
Еще в сентябре никто в Городе не представлял себе, что могут соорудить три человека, обладающие талантом появиться вовремя, даже и в таком ничтожном месте, как Белая Церковь. В октябре об этом уже сильно догадывались, и начали уходить, освещенные сотнями огней, поезда с Города I, Пассажирского в новый, пока еще широкий лаз через новоявленную Польшу и в Германию. Полетели телеграммы. Уехали бриллианты, бегающие глаза, проборы и деньги. Рвались и на юг, на юг, в приморский город Одессу. В ноябре месяце, увы! – все уже знали довольно определенно. Слово:
– Петлюра!
– Петлюра!!
– Петлюра! —
запрыгало со стен, с серых телеграфных сводок. Утром с газетных листков оно капало в кофе, и божественный тропический напиток немедленно превращался во рту в неприятнейшие помои. Оно загуляло по языкам и застучало в аппаратах Морзе у телеграфистов под пальцами. В Городе начались чудеса в связи с этим же загадочным словом, которое немцы произносили по‐своему:
– Пэтурра.
Отдельные немецкие солдаты, приобретшие скверную привычку шататься по окраинам, начали по ночам исчезать. Ночью они исчезали, а днем выяснялось, что их убивали. Поэтому заходили по ночам немецкие патрули в цирюльных тазах. Они ходили, и фонарики сияли – не безобразничать! Но никакие фонарики не могли рассеять той мутной каши, которая заварилась в головах.
Вильгельм. Вильгельм. Вчера убили трех немцев. Боже, немцы уходят, вы знаете?! Троцкого арестовали рабочие в Москве!! Сукины сыны какие‐то остановили поезд под Бородянкой и начисто его ограбили. Петлюра послал посольство в Париж. Опять Вильгельм. Черные сингалезы в Одессе. Неизвестное таинственное имя – консул Энно. Одесса. Одесса. Генерал Деникин, Опять Вильгельм. Немцы уйдут, французы придут.
– Большевики придут, батенька!
– Типун вам на язык, батюшка!
У немцев есть такой аппарат со стрелкой – поставят его на землю, и стрелка показывает, где оружие зарыто. Это штука. Петлюра послал посольство к большевикам. Это еще лучше штука. Петлюра. Петлюра. Петлюра. Петлюра. Пэтурра.
Никто, ни один человек не знал, что, собственно, хочет устроить этот Пэтурра на Украине, но решительно все уже знали, что он, таинственный и безликий (хотя, впрочем, газеты время от времени помещали на своих страницах первый попавшийся в редакции снимок католического прелата, каждый раз разного, с подписью – Симон Петлюра), желает ее, Украину, завоевать, а для того, чтобы ее завоевать, он идет брать Город.
Группу немецких армий «Киев» 31 марта 1918 г. возглавил прусский генерал-фельдмаршал Герман фон Эйхгорн. Он был убит 30 июля 1918 г. эсером Б.М. Донским.
Герман фон Эйхгорн (13 февраля 1848, Бреслау (Силезия) – 30 июля 1918, Киев) – германский государственный и военный деятель, прусский генерал-фельдмаршал (24 декабря 1917).
Торжественная встреча на вокзале в Киеве фельдмаршала Эйхгорна. Апрель 1918 года.
Похороны Эйхгорна в Берлине. Человек с бородой – посол Украинской державы в Германии барон Теодор фон Штейнгель. Бывший депутат Госдумы, кадет, а в 1918 году даже «социалист»
Соломон Аронович Коген (1830–1900) – киевский купец. Здание его табачной фабрики на Крещатике сохранилось, и доныне здесь выпускают сигареты.
Торбан – украинский народный струнный щипковый музыкальный инструмент.
Генрик Сенкевич (1846–1916) – польский писатель, автор романа «Огнем и мечом» о борьбе славных польских рыцарей против захватчиков – украинских казаков.
В 1827 г. в Париже вышел в свет памфлет французского ученого и писателя Жана-Батиста Переса «Почему Наполеона никогда не существовало». Перес заявил, что реального императора не было, а его жизнеописание – вариация мифа о божественном Аполлоне.
Прототипом Торопца послужил прапорщик австро-венгерской армии Евгений Михайлович Коновалец (14 июня 1891 (1892?) – 23 мая 1938) – видный деятель украинского националистического движения 1920–1938 годов, участник Первой мировой войны и Гражданской войны на Украине.
Владимир Кириллович Винниченко – (16 (28) июля 1880, Елисаветград Херсонской губернии – 6 марта 1951, Мужен, Франция) – украинский политический и общественный деятель, революционер, писатель, драматург, художник.
Магазин «Парижский шик» мадам Анжу помещался в самом центре Города, на Театральной улице, проходящей позади оперного театра, в огромном многоэтажном доме, и именно в первом этаже. Три ступеньки вели с улицы через стеклянную дверь в магазин, а по бокам стеклянной двери были два окна, завешенные тюлевыми пыльными занавесками. Никому не известно, куда делась сама мадам Анжу и почему помещение ее магазина было использовано для целей вовсе не торговых. На левом окне была нарисована цветная дамская шляпа с золотыми словами «Шик паризьен», а за стеклом правого окна большущий плакат желтого картона с нарисованными двумя скрещенными севастопольскими пушками, как на погонах у артиллеристов, и надписью сверху:
«Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан».
Под пушками слова:
«Запись добровольцев в Мортирный Дивизион, имени командующего, принимается».
У подъезда магазина стояла закопченная и развинченная мотоциклетка с лодочкой, и дверь на пружине поминутно хлопала, и каждый раз, как она открывалась, над ней звенел великолепный звоночек – бррынь‐брррынь, напоминающий счастливые и недавние времена мадам Анжу.
Турбин, Мышлаевский и Карась встали почти одновременно после пьяной ночи и, к своему удивлению, с совершенно ясными головами, но довольно поздно, около полудня. Выяснилось, что Николки и Шервинского уже нет. Николка спозаранку свернул какой‐то таинственный красненький узелок, покряхтел – эх, эх… и отправился к себе в дружину, а Шервинский недавно уехал на службу в штаб командующего.
Мышлаевский, оголив себя до пояса в заветной комнате Анюты за кухней, где за занавеской стояла колонка и ванна, выпустил себе на шею и спину и голову струю ледяной воды и, с воплем ужаса и восторга вскрикивая:
– Эх! Так его! Здорово! – залил все кругом на два аршина. Затем растерся мохнатой простыней, оделся, голову смазал бриолином, причесался и сказал Турбину:
– Алеша, эгм… будь другом, дай свои шпоры надеть. Домой уж я не заеду, а не хочется являться без шпор.
– В кабинете возьми, в правом ящике стола.
Мышлаевский ушел в кабинетик, повозился там, позвякал и вышел. Черноглазая Анюта, утром вернувшаяся из отпуска от тетки, шаркала петушиной метелочкой по креслам. Мышлаевский откашлялся, искоса глянул на дверь, изменил прямой путь на извилистый, дал крюку и тихо сказал:
– Здравствуйте, Анюточка…
– Елене Васильевне скажу, – тотчас механически и без раздумья шепнула Анюта и закрыла глаза, как обреченный, над которым палач уже занес нож.
– Глупень…
Турбин неожиданно заглянул в дверь. Лицо его стало ядовитым.
– Метелочку, Витя, рассматриваешь? Так. Красивая. А ты бы лучше шел своей дорогой, а? А ты, Анюта, имей в виду, в случае, ежели он будет говорить, что женится, так не верь, не женится.
– Ну что, ей‐богу, поздороваться нельзя с человеком.
Мышлаевский побурел от незаслуженной обиды, выпятил грудь и зашлепал шпорами из гостиной. В столовой он подошел к важной рыжеватой Елене, и при этом глаза его беспокойно бегали.
– Здравствуй, Лена, ясная, с добрым утром тебя. Эгм… (Из горла Мышлаевского выходил вместо металлического тенора хриплый низкий баритон.) Лена, ясная, – воскликнул он прочувственно, – не сердись. Люблю тебя, и ты меня люби. А что я нахамил вчера, не обращай внимания. Лена, неужели ты думаешь, что я какой‐нибудь негодяй?
С этими словами он заключил Елену в объятия и расцеловал ее в обе щеки. В гостиной с мягким стуком упала петушья корона. С Анютой всегда происходили странные вещи, лишь только поручик Мышлаевский появлялся в турбинской квартире. Хозяйственные предметы начинали сыпаться из рук Анюты: каскадом падали ножи, если это было в кухне, сыпались блюдца с буфетной стойки; Аннушка становилась рассеянной, бегала без нужды в переднюю и там возилась с калошами, вытирая их тряпкой до тех пор, пока не чавкали короткие, спущенные до каблуков шпоры и не появлялся скошенный подбородок, квадратные плечи и синие бриджи. Тогда Аннушка закрывала глаза и боком выбиралась из тесного, коварного ущелья. И сейчас в гостиной, уронив метелку, она стояла в задумчивости и смотрела куда‐то вдаль, через узорные занавеси, в серое, облачное небо.
– Витька, Витька, – говорила Елена, качая головой, похожей на вычищенную театральную корону, – посмотреть на тебя, здоровый ты парень, с чего ж ты так ослабел вчера? Садись, пей чаек, может, тебе полегчает.
– А ты, Леночка, ей‐богу, замечательно выглядишь сегодня. И капот тебе идет, клянусь честью, – заискивающе говорил Мышлаевский, бросая легкие, быстрые взоры в зеркальные недра буфета. – Карась, глянь, какой капот. Совершенно зеленый. Нет, до чего хороша.
– Очень красива Елена Васильевна, – серьезно и искренне ответил Карась.
– Это электрик, – пояснила Елена, – да ты, Витенька, говори сразу – в чем дело?
– Видишь ли, Лена, ясная, после вчерашней истории мигрень у меня может сделаться, а с мигренью воевать невозможно…
– Ладно, в буфете.
– Вот, вот… Одну рюмку… Лучше всяких пирамидонов.
Страдальчески сморщившись, Мышлаевский один за другим проглотил два стаканчика водки и закусил их обмякшим вчерашним огурцом. После этого он объявил, что будто бы только что родился, и изъявил желание пить чай с лимоном.
– Ты, Леночка, – хрипловато говорил Турбин, – не волнуйся и поджидай меня, я съезжу, запишусь и вернусь домой. Касательно военных действий не беспокойся, будем мы сидеть в городе и отражать этого миленького президента – сволочь такую.
– Не послали бы вас куда‐нибудь?
Карась успокоительно махнул рукой.
– Не беспокойтесь, Елена Васильевна. Во‐первых, должен вам сказать, что раньше двух недель дивизион ни в коем случае и готов не будет, лошадей еще нет и снарядов. А когда и будет готов, то, без всяких сомнений, останемся мы в Городе. Вся армия, которая сейчас формируется, несомненно, будет гарнизоном Города. Разве в дальнейшем, в случае похода на Москву…
– Ну, это когда еще там… Эгм…
– Это с Деникиным нужно будет соединиться раньше…
– Да вы напрасно, господа, меня утешаете, я ничего ровно не боюсь, напротив, одобряю.
Елена говорила действительно бодро, и в глазах ее уже была деловая будничная забота. «Довлеет дневи злоба его».
– Анюта, – кричала она, – миленькая, там на веранде белье Виктора Викторовича. Возьми его, детка, щеткой хорошенько, а потом сейчас же стирай.
Успокоительнее всего на Елену действовал укладистый маленький голубоглазый Карась. Уверенный Карась в рыженьком френче был хладнокровен, курил и щурился.
В передней прощались.
– Ну, да хранит вас господь, – сказала Елена строго и перекрестила Турбина. Также перекрестила она и Карася и Мышлаевского. Мышлаевский обнял ее, а Карась, туго перепоясанный по широкой талии шинели, покраснев, нежно поцеловал ее обе руки.
– Господин полковник, – мягко щелкнув шпорами и приложив руку к козырьку, сказал Карась, – разрешите доложить?
Господин полковник сидел в низеньком зеленоватом будуарном креслице на возвышении вроде эстрады в правой части магазина за маленьким письменным столиком. Груды голубоватых картонок с надписью «Мадам Анжу. Дамские шляпы» возвышались за его спиной, несколько темня свет из пыльного окна, завешенного узористым тюлем. Господин полковник держал в руке перо и был на самом деле не полковником, а подполковником в широких золотых погонах, с двумя просветами и тремя звездами, и со скрещенными золотыми пушечками. Господин полковник был немногим старше самого Турбина – было ему лет тридцать, самое большое тридцать два. Его лицо, выкормленное и гладко выбритое, украшалось черными, подстриженными по‐американски усиками. В высшей степени живые и смышленые глаза смотрели явно устало, но внимательно.
Вокруг полковника царил хаос мироздания. В двух шагах от него в маленькой черной печечке трещал огонь, с узловатых черных труб, тянущихся за перегородку и пропадавших там в глубине магазина, изредка капала черная жижа. Пол, как на эстраде, так и в остальной части магазина переходивший в какие‐то углубления, был усеян обрывками бумаги и красными и зелеными лоскутками материи. На высоте, над самой головой полковника трещала, как беспокойная птица, пишущая машинка, и когда Турбин поднял голову, увидал, что пела она за перилами, висящими под самым потолком магазина. За этими перилами торчали чьи‐то ноги и зад в синих рейтузах, а головы не было, потому что ее срезал потолок. Вторая машинка стрекотала в левой части магазина, в неизвестной яме, из которой виднелись яркие погоны вольноопределяющегося и белая голова, но не было ни рук, ни ног.
Много лиц мелькало вокруг полковника, мелькали золотые пушечные погоны, громоздился желтый ящик с телефонными трубками и проволоками, а рядом с картонками грудами лежали, похожие на банки с консервами, ручные бомбы с деревянными рукоятками и несколько кругов пулеметных лент. Ножная швейная машина стояла под левым локтем г‐на полковника, а у правой ноги высовывал свое рыльце пулемет. В глубине и полутьме, за занавесом на блестящем пруте, чей‐то голос надрывался, очевидно, в телефон: «Да… да… говорю. Говорю: да, да. Да, я говорю». Бррынь‐ынь… – проделал звоночек… Пи‐у, – спела мягкая птичка где‐то в яме, и оттуда молодой басок забормотал:
– Дивизион… слушаю… да… да.
– Я слушаю вас, – сказал полковник Карасю.
– Разрешите представить вам, господин полковник, поручика Виктора Мышлаевского и доктора Турбина. Поручик Мышлаевский находится сейчас во второй пехотной дружине, в качестве рядового, и желал бы перевестись во вверенный вам дивизион по специальности. Доктор Турбин просит о назначении его в качестве врача дивизиона.
Проговорив все это, Карась отнял руку от козырька, а Мышлаевский козырнул. «Черт… надо будет форму скорее одеть», – досадливо подумал Турбин, чувствуя себя неприятно без шапки, в качестве какого‐то оболтуса в черном пальто с барашковым воротником. Глаза полковника бегло скользнули по доктору и переехали на шинель и лицо Мышлаевского.
– Так, – сказал он, – это даже хорошо. Вы где, поручик, служили?
– В тяжелом N дивизионе, господин полковник, – ответил Мышлаевский, указывая таким образом свое положение во время германской войны.
– В тяжелом? Это совсем хорошо. Черт их знает: артиллерийских офицеров запихнули чего‐то в пехоту. Путаница.
– Никак нет, господин полковник, – ответил Мышлаевский, прочищая легоньким кашлем непокорный голос, – это я сам добровольно попросился ввиду того, что спешно требовалось выступить под Пост‐Волынский. Но теперь, когда дружина укомплектована в достаточной мере…
– В высшей степени одобряю… хорошо, – сказал полковник и, действительно, в высшей степени одобрительно посмотрел в глаза Мышлаевскому. – Рад познакомиться… Итак… ах, да, доктор? И вы желаете к нам? Гм…
Турбин молча склонил голову, чтобы не отвечать «так точно» в своем барашковом воротнике.
– Гм… – полковник глянул в окно, – знаете, это мысль, конечно, хорошая. Тем более, что на днях возможно… Тэк‐с… – он вдруг приостановился, чуть прищурил глазки и заговорил, понизив голос: – Только… как бы это выразиться… Тут, видите ли, доктор, один вопрос… Социальные теории и… гм… вы социалист? Не правда ли? Как все интеллигентные люди? – Глазки полковника скользнули в сторону, а вся его фигура, губы и сладкий голос выразили живейшее желание, чтобы доктор Турбин оказался именно социалистом, а не кем‐нибудь иным. – Дивизион у нас так и называется – студенческий, – полковник задушевно улыбнулся, не показывая глаз. – Конечно, несколько сентиментально, но я сам, знаете ли, университетский.
Турбин крайне разочаровался и удивился. «Черт… Как же Карась говорил?..» Карася он почувствовал в этот момент где‐то у правого своего плеча и, не глядя, понял, что тот напряженно желает что‐то дать ему понять, но что именно – узнать нельзя.
– Я, – вдруг бухнул Турбин, дернув щекой, – к сожалению, не социалист, а… монархист. И даже, должен сказать, не могу выносить самого слова «социалист». А из всех социалистов больше всех ненавижу Александра Федоровича Керенского.
Какой‐то звук вылетел изо рта у Карася сзади, за правым плечом Турбина. «Обидно расставаться с Карасем и Витей, – подумал Турбин, – но шут его возьми, этот социальный дивизион».
Глазки полковника мгновенно вынырнули на лице, и в них мелькнула какая‐то искра и блеск. Рукой он взмахнул, как будто желая вежливенько закрыть рот Турбину, и заговорил:
– Это печально. Гм… очень печально… Завоевания революции и прочее… У меня приказ сверху: избегать укомплектования монархическими элементами, ввиду того, что население… необходима, видите ли, сдержанность. Кроме того, гетман, с которым мы в непосредственной и теснейшей связи, как вам известно… печально… печально…
Голос полковника при этом не только не выражал никакой печали, но, наоборот, звучал очень радостно, и глазки находились в совершеннейшем противоречии с тем, что он говорил.
«Ага‐а? – многозначительно подумал Турбин, – дурак я… а полковник этот не глуп. Вероятно, карьерист, судя по физиономии, но это ничего».
– Не знаю уж, как и быть… ведь в настоящий момент, – полковник жирно подчеркнул слово «настоящий», – так, в настоящий момент, я говорю, непосредственной нашей задачей является защита Города и гетмана от банд Петлюры и, возможно, большевиков. А там, там видно будет… Позвольте узнать, где вы служили, доктор, до сего времени?
– В тысяча девятьсот пятнадцатом году, по окончании университета экстерном, в венерологической клинике, затем младшим врачом в Белградском гусарском полку, а затем ординатором тяжелого трехсводного госпиталя. В настоящее время демобилизован и занимаюсь частной практикой.
– Юнкер! – воскликнул полковник, – попросите ко мне старшего офицера.
Чья‐то голова провалилась в яме, а затем перед полковником оказался молодой офицер, черный, живой и настойчивый. Он был в круглой барашковой шапке, с малиновым верхом, перекрещенным галуном, в серой, длинной a la Мышлаевский шинели, с туго перетянутым поясом, с револьвером. Его помятые золотые погоны показывали, что он штабс‐капитан.
– Капитан Студзинский, – обратился к нему полковник, – будьте добры отправить в штаб командующего отношение о срочном переводе ко мне поручика… э…
– Мышлаевский, – сказал, козырнув, Мышлаевский.
– …Мышлаевского, по специальности, из второй дружины. И туда же отношение, что лекарь… э?
– Турбин…
– Турбин мне крайне необходим в качестве врача дивизиона. Просим о срочном его назначении.
– Слушаю, господин полковник, – с неправильными ударениями ответил офицер и козырнул. «Поляк», – подумал Турбин.
– Вы, поручик, можете не возвращаться в дружину (это Мышлаевскому). Поручик примет четвертый взвод (офицеру).
– Слушаю, господин полковник.
– Слушаю, господин полковник.
– А вы, доктор, с этого момента на службе. Предлагаю вам явиться сегодня через час на плац Александровской гимназии.
– Слушаю, господин полковник.
– Доктору немедленно выдать обмундирование.
– Слушаю.
– Слушаю, слушаю! – кричал басок в яме.
– Слушаете? Нет. Говорю: нет… Нет, говорю, – кричало за перегородкой.
Брры‐ынь… Пи… Пи‐у, – пела птичка в яме.
– Слушаете?..
– «Свободные вести»! «Свободные вести»! Ежедневная новая газета «Свободные вести»! – кричал газетчик‐мальчишка, повязанный сверх шайки бабьим платком. – Разложение Петлюры. Прибытие черных войск в Одессу. «Свободные вести»!
Турбин успел за час побывать дома. Серебряные погоны вышли из тьмы ящика в письменном столе, помещавшемся в маленьком кабинете Турбина, примыкавшем к гостиной. Там белые занавеси на окне застекленной двери, выходящей на балкон, письменный стол с книгами и чернильным прибором, полки с пузырьками лекарств и приборами, кушетка, застланная чистой простыней. Бедно и тесновато, но уютно.
– Леночка, если сегодня я почему‐либо запоздаю и если кто‐нибудь придет, скажи – приема нет. Постоянных больных нет… Поскорее, детка.
Елена торопливо, оттянув ворот гимнастерки, пришивала погоны… Вторую пару, защитных зеленых с черным просветом, она пришила на шинель.
Через несколько минут Турбин выбежал через парадный ход, глянул на белую дощечку:
«Доктор А.В.Турбин.
Венерические болезни и сифилис.
606 – 914.
Прием с 4‐х до 6‐ти».
Приклеил поправку «С 5‐ти до 7‐ми» и побежал вверх, по Алексеевскому спуску.
– «Свободные вести»!
Турбин задержался, купил у газетчика и на ходу развернул газету:
«Беспартийная демократическая газета.
Выходит ежедневно.
13 декабря 1918 года.
Вопросы внешней торговли и, в частности, торговли с Германией заставляют нас…»
– Позвольте, а где же?.. Руки зябнут.
«По сообщению нашего корреспондента, в Одессе ведутся переговоры о высадке двух дивизий черных колониальных войск. Консул Энно не допускает мысли, чтобы Петлюра…»
– Ах, сукин сын, мальчишка!
«Перебежчики, явившиеся вчера в штаб нашего командования на Посту‐Волынском, сообщили о все растущем разложении в рядах банд Петлюры. Третьего дня конный полк в районе Коростеня открыл огонь по пехотному полку сечевых стрельцов. В бандах Петлюры наблюдается сильное тяготение к миру. Видимо, авантюра Петлюры идет к краху. По сообщению того же перебежчика, полковник Болботун, взбунтовавшийся против Петлюры, ушел в неизвестном направлении со своим полком и 4‐мя орудиями. Болботун склоняется к гетманской ориентации.
Крестьяне ненавидят Петлюру за реквизиции. Мобилизация, объявленная им в деревнях, не имеет никакого успеха. Крестьяне массами уклоняются от нее, прячась в лесах».
– Предположим… ах, мороз проклятый… Извините.
– Батюшка, что ж вы людей давите? Газетки дома надо читать…
– Извините…
«Мы всегда утверждали, что авантюра Петлюры…»
– Вот мерзавец! Ах ты ж, мерзавцы…
Кто честен и не волк, идет в добровольческий полк…
– Иван Иванович, что это вы сегодня не в духе?
– Да жена напетлюрила. С самого утра сегодня болботунит…
Турбин даже в лице изменился от этой остроты, злобно скомкал газету и швырнул ее на тротуар. Прислушался.
– Бу‐у, – пели пушки. У‐уух, – откуда‐то, из утробы земли, звучало за городом.
– Что за черт?
Турбин круто повернулся, поднял газетный ком, расправил его и прочитал еще раз на первой странице внимательно:
«В районе Ирпеня столкновения наших разведчиков с отдельными группами бандитов Петлюры.
На Серебрянском направлении спокойно.
В Красном Трактире без перемен.
В направлении Боярки полк гетманских сердюков лихой атакой рассеял банду в полторы тысячи человек. В плен взято 2 человека».
Гу… гу… гу… Бу… бу… бу… – ворчала серенькая зимняя даль где‐то на юго‐западе. Турбин вдруг открыл рот и побледнел. Машинально запихнул газету в карман. От бульвара, по Владимирской улице чернела и ползла толпа. Прямо по мостовой шло много людей в черных пальто… Замелькали бабы на тротуарах. Конный, из Державной варты, ехал, словно предводитель. Рослая лошадь прядала ушами, косилась, шла боком. Рожа у всадника была растерянная. Он изредка что‐то выкрикивал, помахивая нагайкой для порядка, и выкриков его никто не слушал. В толпе, в передних рядах, мелькнули золотые ризы и бороды священников, колыхнулась хоругвь. Мальчишки сбегались со всех сторон.
– «Вести»! – крикнул газетчик и устремился к толпе.
Поварята в белых колпаках с плоскими донышками выскочили из преисподней ресторана «Метрополь». Толпа расплывалась по снегу, как чернила по бумаге.
Желтые длинные ящики колыхались над толпой. Когда первый поравнялся с Турбиным, тот разглядел угольную корявую надпись на его боку: «Прапорщик Юцевич».
На следующем: «Прапорщик Иванов».
На третьем: «Прапорщик Орлов».
В толпе вдруг возник визг. Седая женщина, в сбившейся на затылок шляпе, спотыкаясь и роняя какие‐то свертки на землю, врезалась с тротуара в толпу.
– Что это такое? Ваня?! – залился ее голос. Кто‐то, бледнея, побежал в сторону. Взвыла одна баба, за нею другая.
– Господи Исусе Христе! – забормотали сзади Турбина. Кто‐то давил его в спину и дышал в шею.
– Господи… последние времена. Что ж это, режут людей?.. Да что ж это…
– Лучше я уж не знаю что, чем такое видеть.
– Что? Что? Что? Что? Что такое случилось? Кого это хоронят?
– Ваня! – завывало в толпе.
– Офицеров, что порезали в Попелюхе, – торопливо, задыхаясь от желания первым рассказать, бубнил голос, – выступили в Попелюху, заночевали всем отрядом, а ночью их окружили мужики с петлюровцами и начисто всех порезали. Ну, начисто… Глаза повыкалывали, на плечах погоны повырезали. Форменно изуродовали.
– Вот оно что? Ах, ах, ах…
«Прапорщик Коровин», «Прапорщик Гердт», – проплывали желтые гробы.
– До чего дожили… Подумайте.
– Междоусобные брани.
– Да как же?..
– Заснули, говорят…
– Так им и треба… – вдруг свистнул в толпе за спиной Турбина черный голосок, и перед глазами у него позеленело. В мгновение мелькнули лица, шапки. Словно клещами, ухватил Турбин, просунув руку между двумя шеями, голос за рукав черного пальто. Тот обернулся и впал в состояние ужаса.
– Что вы сказали? – шипящим голосом спросил Турбин и сразу обмяк.
– Помилуйте, господин офицер, – трясясь в ужасе, ответил голос, – я ничего не говорю. Я молчу. Что вы‐с? – голос прыгал.
Утиный нос побледнел, и Турбин сразу понял, что он ошибся, схватил не того, кого нужно. Под утиным барашковым носом торчала исключительной благонамеренности физиономия. Ничего ровно она не могла говорить, и круглые глазки ее закатывались от страха.
Турбин выпустил рукав и в холодном бешенстве начал рыскать глазами по шапкам, затылкам и воротникам, кипевшим вокруг него. Левой рукой он готовился что‐то ухватить, а правой придерживал в кармане ручку браунинга. Печальное пение священников проплывало мимо, и рядом, надрываясь, голосила баба в платке. Хватать было решительно некого, голос словно сквозь землю провалился. Проплыл последний гроб, «Прапорщик Морской», пролетели какие‐то сани.
– «Вести»! – вдруг под самым ухом Турбина резнул сиплый альт.
Турбин вытащил из кармана скомканный лист и, не помня себя, два раза ткнул им мальчишке в физиономию, приговаривая со скрипом зубовным:
– Вот тебе вести. Вот тебе. Вот тебе вести. Сволочь!
На этом припадок его бешенства и прошел. Мальчишка разронял газеты, поскользнулся и сел в сугроб. Лицо его мгновенно перекосилось фальшивым плачем, а глаза наполнились отнюдь не фальшивой, лютейшей ненавистью.
– Што это… что вы… за что мине? – загнусил он, стараясь зареветь и шаря по снегу. Чье‐то лицо в удивлении выпятилось на Турбина, но боялось что‐нибудь сказать. Чувствуя стыд и нелепую чепуху, Турбин вобрал голову в плечи и, круто свернув, мимо газового фонаря, мимо белого бока круглого гигантского здания музея, мимо каких‐то развороченных ям с занесенными пленкой снега кирпичами, выбежал на знакомый громадный плац – сад Александровской гимназии.
– «Вести»! «Ежедневная демократическая газета»! – донеслось с улицы.
Стовосьмидесятиоконным, четырехэтажным громадным покоем окаймляла плац родная Турбину гимназия. Восемь лет провел Турбин в ней, в течение восьми лет в весенние перемены он бегал по этому плацу, а зимами, когда классы были полны душной пыли и лежал на плацу холодный важный снег зимнего учебного года, видел плац из окна. Восемь лет растил и учил кирпичный покой Турбина и младших – Карася и Мышлаевского.
И ровно восемь же лет назад в последний раз видел Турбин сад гимназии. Его сердце защемило почему‐то от страха. Ему показалось вдруг, что черная туча заслонила небо, что налетел какой‐то вихрь и смыл всю жизнь, как страшный вал смывает пристань. О, восемь лет учения! Сколько в них было нелепого, и грустного, и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного. Серый день, серый день, серый день, ут консекутивум, Кай Юлий Цезарь, кол по космографии и вечная ненависть к астрономии со дня этого кола. Но зато и весна, весна и грохот в залах, гимназистки в зеленых передниках на бульваре, каштаны и май, и, главное, вечный маяк впереди – университет, значит, жизнь свободная, – понимаете ли вы, что значит университет? Закаты на Днепре, воля, деньги, сила, слава.
И вот он все это прошел. Вечно загадочные глаза учителей, и страшные, до сих пор еще снящиеся, бассейны, из которых вечно выливается и никак не может вылиться вода, и сложные рассуждения о том, чем Ленский отличается от Онегина, и как безобразен Сократ, и когда основан орден иезуитов, и высадился Помпеи, и еще кто‐то высадился, и высадился и высаживался в течение двух тысяч лет…
Мало этого. За восемью годами гимназии, уже вне всяких бассейнов, трупы анатомического театра, белые палаты, стеклянное молчание операционных, а затем три года метания в седле, чужие раны, унижения и страдания, – о, проклятый бассейн войны… И вот высадился все там же, на этом плацу, в том же саду. И бежал по плацу достаточно больной и издерганный, сжимал браунинг в кармане, бежал черт знает куда и зачем. Вероятно, защищать ту самую жизнь – будущее, из‐за которого мучился над бассейнами и теми проклятыми пешеходами, из которых один идет со станции «А», а другой навстречу ему со станции «Б».
Черные окна являли полнейший и угрюмейший покой. С первого взгляда становилось понятно, что это покой мертвый. Странно, в центре города, среди развала, кипения и суеты, остался мертвый четырехъярусный корабль, некогда вынесший в открытое море десятки тысяч жизней. Похоже было, что никто уже его теперь не охранял, ни звука, ни движения не было в окнах и под стенами, крытыми желтой николаевской краской. Снег девственным пластом лежал на крышах, шапкой сидел на кронах каштанов, снег устилал плац ровно, и только несколько разбегающихся дорожек следов показывали, что истоптали его только что.
И главное: не только никто не знал, но и никто не интересовался – куда же все делось? Кто теперь учится в этом корабле? А если не учится, то почему? Где сторожа? Почему страшные, тупорылые мортиры торчат под шеренгою каштанов у решетки, отделяющей внутренний палисадник у внутреннего парадного входа? Почему в гимназии цейхгауз? Чей? Кто? Зачем?
Никто этого не знал, как никто не знал, куда девалась мадам Анжу и почему бомбы в ее магазине легли рядом с пустыми картонками?..
– Накати‐и! – прокричал голос. Мортиры шевелились и ползали. Человек двести людей шевелились, перебегали, приседали и вскакивали около громадных кованых колес. Смутно мелькали желтые полушубки, серые шинели и папахи, фуражки военные и защитные, и синие, студенческие.
Когда Турбин пересек грандиозный плац, четыре мортиры стали в шеренгу, глядя на него пастью. Спешное учение возле мортир закончилось, и в две шеренги стал пестрый новобранный строй дивизиона.
– Господин кап‐пи‐тан, – пропел голос Мышлаевского, – взвод готов.
Студзинский появился перед шеренгами, попятился и крикнул:
– Левое плечо вперед, шагом марш!
Строй хрустнул, колыхнулся и, нестройно топча снег, поплыл.
Замелькали мимо Турбина многие знакомые и типичные студенческие лица. В голове третьего взвода мелькнул Карась. Не зная еще, куда и зачем, Турбин захрустел рядом со взводом…
Карась вывернулся из строя и, озабоченный, идя задом, начал считать:
– Левой. Левой. Ать. Ать.
В черную пасть подвального хода гимназии змеей втянулся строй, и пасть начала заглатывать ряд за рядом.
Внутри гимназии было еще мертвеннее и мрачнее, чем снаружи. Каменную тишину и зыбкий сумрак брошенного здания быстро разбудило эхо военного шага. Под сводами стали летать какие‐то звуки, точно проснулись демоны. Шорох и писк слышался в тяжком шаге – это потревоженные крысы разбегались по темным закоулкам. Строй прошел по бесконечным и черным подвальным коридорам, вымощенным кирпичными плитами, и пришел в громадный зал, где в узкие прорези решетчатых окошек, сквозь мертвую паутину, скуповато притекал свет.
Адовый грохот молотков взломал молчание. Вскрывали деревянные окованные ящики с патронами, вынимали бесконечные ленты и похожие на торты круги для льюисовских пулеметов. Вылезли черные и серые, похожие на злых комаров, пулеметы. Стучали гайки, рвали клещи, в углу со свистом что‐то резала пила. Юнкера вынимали кипы слежавшихся холодных папах, шинели в железных складках, негнущиеся ремни, подсумки и фляги в сукне.
– Па‐а‐живей, – послышался голос Студзинского. Человек шесть офицеров, в тусклых золотых погонах, завертелись, как плауны на воде. Что‐то выпевал выздоровевший тенор Мышлаевского.
– Господин доктор! – прокричал Студзинский из тьмы, – будьте любезны принять команду фельдшеров и дать ей инструкции.
Перед Турбиным тотчас оказались двое студентов. Один из них, низенький и взволнованный, был с красным крестом на рукаве студенческой шинели. Другой – в сером, и папаха налезала ему на глаза, так что он все время поправлял ее пальцами.
– Там ящики с медикаментами, – проговорил Турбин, – выньте из них сумки, которые через плечо, и мне докторскую с набором. Потрудитесь выдать каждому из артиллеристов по два индивидуальных пакета, бегло объяснив, как их вскрыть в случае надобности.
Голова Мышлаевского выросла над серым копошащимся вечем. Он влез на ящик, взмахнул винтовкой, лязгнул затвором, с треском вложил обойму и затем, целясь в окно и лязгая, лязгая и целясь, забросал юнкеров выброшенными патронами. После этого как фабрика застучала в подвале. Перекатывая стук и лязг, юнкера зарядили винтовки.
– Кто не умеет, осторожнее, юнкера‐а, – пел Мышлаевский, – объясните студентам.
Через головы полезли ремни с подсумками и фляги.
Произошло чудо. Разношерстные пестрые люди превращались в однородный, компактный слой, над которым колючей щеткой, нестройно взмахивая и шевелясь, поднялась щетина штыков.
– Господ офицеров попрошу ко мне, – где‐то прозвучал Студзинский.
В темноте коридора, под малиновый тихонький звук шпор, Студзинский заговорил негромко.
– Впечатления?
Шпоры потоптались. Мышлаевский, небрежно и ловко ткнув концами пальцев в околыш, пододвинулся к штабс‐капитану и сказал:
– У меня во взводе пятнадцать человек не имеют понятия о винтовке. Трудновато.
Студзинский, вдохновенно глядя куда‐то вверх, где скромно и серенько сквозь стекло лился последний жиденький светик, молвил:
– Настроение?
Опять заговорил Мышлаевский:
– Кхм… кхм… Гробы напортили. Студентики смутились. На них дурно влияет. Через решетку видели.
Студзинский метнул на него черные упорные глаза.
– Потрудитесь поднять настроение.
И шпоры зазвякали, расходясь.
– Юнкер Павловский! – загремел в цейхгаузе Мышлаевский, как Радамес в «Аиде».
– Павловского… го!.. го!.. го!! – ответил цейхгауз каменным эхом и ревом юнкерских голосов.
– И’я!
– Алексеевского училища?
– Точно так, господин поручик.
– А ну‐ка, двиньте нам песню поэнергичнее. Так, чтобы Петлюра умер, мать его душу…
Один голос, высокий и чистый, завел под каменными сводами:
Тенора откуда‐то ответили в гуще штыков:
Вся студенческая гуща как‐то дрогнула, быстро со слуха поймала мотив, и вдруг, стихийным басовым хоралом, стреляя пушечным эхом, взорвало весь цейхгауз:
Зазвенело в ушах, в патронных ящиках, в мрачных стеклах, в головах, и какие‐то забытые пыльные стаканы на покатых подоконниках тряслись и звякали…
Студзинский, выхватив из толпы шинелей, штыков и пулеметов двух розовых прапорщиков, торопливым шепотом отдавал им приказание:
– Вестибюль… сорвать кисею… поживее…
И прапорщики унеслись куда‐то.
Пустая каменная коробка гимназии теперь ревела и выла в страшном марше, и крысы сидели в глубоких норах, ошалев от ужаса.
– Ать… ать!.. – резал пронзительным голосом рев Карась.
– Веселей!.. – прочищенным голосом кричал Мышлаевский. – Алексеевцы, кого хороните?..
Не серая, разрозненная гусеница, а
одетая колючими штыками валила по коридору шеренга, и пол прогибался и гнулся под хрустом ног. По бесконечному коридору и во второй этаж в упор на гигантский, залитый светом через стеклянный купол вестибюль шла гусеница, и передние ряды вдруг начали ошалевать.
На кровном аргамаке, крытом царским вальтрапом с вензелями, поднимая аргамака на дыбы, сияя улыбкой, в треуголке, заломленной с поля, с белым султаном, лысоватый и сверкающий Александр вылетал перед артиллеристами. Посылая им улыбку за улыбкой, исполненные коварного шарма, Александр взмахивал палашом и острием его указывал юнкерам на Бородинские полки. Клубочками ядер одевались Бородинские поля, и черной тучей штыков покрывалась даль на двухсаженном полотне.
– Да говорят… – звенел Павловский.
гремели басы.
Ослепительный Александр несся на небо, и оборванная кисея, скрывавшая его целый год, лежала валом у копыт его коня.
– Императора Александра Благословенного не видели, что ли? Ровней, ровней! Ать. Ать. Леу. Леу! – выл Мышлаевский, и гусеница поднималась, осаживая лестницу грузным шагом александровской пехоты. Мимо победителя Наполеона левым плечом прошел дивизион в необъятный двусветный актовый зал и, оборвав песню, стал густыми шеренгами, колыхнув штыками. Сумрачный белесый свет царил в зале, и мертвенными, бледными пятнами глядели в простенках громадные, наглухо завешенные портреты последних царей.
Студзинский попятился и глянул на браслет‐часы. В это мгновение вбежал юнкер и что‐то шепнул ему.
– Командир дивизиона, – расслышали ближайшие.
Студзинский махнул рукой офицерам. Те побежали между шеренгами и выровняли их. Студзинский вышел в коридор навстречу командиру.
Звеня шпорами, полковник Малышев по лестнице, оборачиваясь и косясь на Александра, поднимался ко входу в зал. Кривая кавказская шашка с вишневым темляком болталась у него на левом бедре. Он был в фуражке черного буйного бархата и длинной шинели с огромным разрезом назади. Лицо его было озабочено. Студзинский торопливо подошел к нему и остановился, откозыряв.
Малышев спросил его:
– Одеты?
– Так точно. Все приказания исполнены.
– Ну, как?
– Драться будут. Но полная неопытность. На сто двадцать юнкеров восемьдесят студентов, не умеющих держать в руках винтовку.
Тень легла на лицо Малышева. Он помолчал.
– Великое счастье, что хорошие офицеры попались, – продолжал Студзинский, – в особенности этот новый, Мышлаевский. Как‐нибудь справимся.
– Так‐с. Ну‐с, вот что: потрудитесь, после моего смотра, дивизион, за исключением офицеров и караула в шестьдесят человек из лучших и опытнейших юнкеров, которых вы оставите у орудий, в цейхгаузе и на охране здания, распустить по домам с тем, чтобы завтра в семь часов утра весь дивизион был в сборе здесь.
Дикое изумление разбило Студзинского, глаза его неприличнейшим образом выкатились на господина полковника. Рот раскрылся.
– Господин полковник… – все ударения у Студзинского от волнения полезли на предпоследний слог, – разрешите доложить. Это невозможно. Единственный способ сохранить сколько‐нибудь боеспособным дивизион – это задержать его на ночь здесь.
Господин полковник тут же, и очень быстро, обнаружил новое свойство – великолепнейшим образом сердиться. Шея его и щеки побурели, и глаза загорелись.
– Капитан, – заговорил он неприятным голосом, – я вам в ведомости прикажу выписать жалование не как старшему офицеру, а как лектору, читающему командирам дивизионов, и это мне будет неприятно, потому что я полагал, что в вашем лице я буду иметь именно опытного старшего офицера, а не штатского профессора. Ну‐с, так вот: лекции мне не нужны. Паа‐прошу вас советов мне не давать! Слушать, запоминать. А запомнив – исполнять!
И тут оба выпятились друг на друга.
Самоварная краска полезла по шее и щекам Студзинского, и губы его дрогнули. Как‐то скрипнув горлом, он произнес:
– Слушаю, господин полковник.
– Да‐с, слушать. Распустить по домам. Приказать выспаться, и распустить без оружия, а завтра чтобы явились в семь часов. Распустить, и мало этого: мелкими партиями, а не взводными ящиками, и без погон, чтобы не привлекать внимания зевак своим великолепием.
Луч понимания мелькнул в глазах Студзинского, а обида в них погасла.
– Слушаю, господин полковник.
Господин полковник тут резко изменился.
– Александр Брониславович, я вас знаю не первый день как опытного и боевого офицера. Но ведь и вы меня знаете? Стало быть, обиды нет? Обиды в такой час неуместны. Я неприятно сказал – забудьте, ведь вы тоже…
Студзинский залился густейшей краской.
– Точно так, господин полковник, я виноват.
– Ну‐с, и отлично. Не будем же терять времени, чтобы их не расхолаживать. Словом, все на завтра. Завтра яснее будет видно. Во всяком случае, скажу заранее: на орудия – внимания ноль, имейте в виду – лошадей не будет и снарядов тоже. Стало быть, завтра с утра стрельба из винтовок, стрельба и стрельба. Сделайте мне так, чтобы дивизион завтра к полудню стрелял, как призовой полк. И всем опытным юнкерам – гранаты. Понятно?
Мрачнейшие тени легли на Студзинского. Он напряженно слушал.
– Господин полковник, разрешите спросить?
– Знаю‐с, что вы хотите спросить. Можете не спрашивать. Я сам вам отвечу – погано‐с, бывает хуже, но редко. Теперь понятно?
– Точно так!
– Ну, так вот‐с, – Малышев очень понизил голос, – понятно, что мне не хочется остаться в этом каменном мешке на подозрительную ночь и, чего доброго, угробить двести ребят, из которых сто двадцать даже не умеют стрелять!
Студзинский молчал.
– Ну так вот‐с. А об остальном вечером. Все успеем. Валите к дивизиону.
И они вошли в зал.
– Смир‐р‐р‐р‐но! Га‐сааа офицеры! – прокричал Студзинский.
– Здравствуйте, артиллеристы!
Студзинский из‐за спины Малышева, как беспокойный режиссер, взмахнул рукой, и серая колючая стена рявкнула так, что дрогнули стекла.
– Здра…рра…жла…гсин… полковник…
Малышев весело оглядел ряды, отнял руку от козырька и заговорил:
– Бесподобно… Артиллеристы! Слов тратить не буду, говорить не умею, потому что на митингах не выступал, и потому скажу коротко. Будем мы бить Петлюру, сукина сына, и, будьте покойны, побьем. Среди вас владимировцы, константиновцы, алексеевцы, орлы их ни разу еще не видали от них сраму. А многие из вас воспитанники этой знаменитой гимназии. Старые ее стены смотрят на вас. И я надеюсь, что вы не заставите краснеть за вас. Артиллеристы мортирного дивизиона! Отстоим Город великий в часы осады бандитом. Если мы обкатим этого милого президента шестью дюймами, небо ему покажется не более, чем его собственные подштанники, мать его душу через семь гробов!!!
– Га… а‐а… Га‐а… – ответила колючая гуща, подавленная бойкостью выражений господина полковника.
– Постарайтесь, артиллеристы!
Студзинский опять, как режиссер из‐за кулис, испуганно взмахнул рукой, и опять громада обрушила пласты пыли своим воплем, повторенным громовым эхом:
– Ррр… Ррррр…Стра… Рррррр!!!
Через десять минут в актовом зале, как на Бородинском поле, стали сотни ружей в козлах. Двое часовых зачернели на концах поросшей штыками паркетной пыльной равнины. Где‐то в отдалении, внизу, стучали и перекатывались шаги торопливо расходившихся, согласно приказу, новоявленных артиллеристов. В коридорах что‐то ковано гремело и стучало, и слышались офицерские выкрики – Студзинский сам разводил караулы. Затем неожиданно в коридорах запела труба. В ее рваных, застоявшихся звуках, летящих по всей гимназии, грозность была надломлена, а слышна явственная тревога и фальшь. В коридоре над пролетом, окаймленном двумя рамками лестницы в вестибюль, стоял юнкер и раздувал щеки. Георгиевские потертые ленты свешивались с тусклой медной трубы. Мышлаевский, растопырив ноги циркулем, стоял перед трубачом и учил, и пробовал его.
– Не доносите… Теперь так, так. Раздуйте ее, раздуйте. Залежалась, матушка. А ну‐ка, тревогу.
«Та‐та‐там‐та‐там», – пел трубач, наводя ужас и тоску на крыс.
Сумерки резко ползли в двусветный зал. Перед полем в козлах остались Малышев и Турбин. Малышев как‐то хмуро глянул на врача, но сейчас же устроил на лице приветливую улыбку.
– Ну‐с, доктор, у вас как? Санитарная часть в порядке?
– Точно так, господин полковник.
– Вы, доктор, можете отправляться домой. И фельдшеров отпустите. И таким образом: фельдшера пусть явятся завтра в семь часов утра, вместе с остальными… А вы… (Малышев подумал, прищурился.) Вас попрошу прибыть сюда завтра в два часа дня. До тех пор вы свободны. (Малышев опять подумал.) И вот что‐с: погоны можете пока не надевать. (Малышев помялся.) В наши планы не входит особенно привлекать к себе внимание. Одним словом, завтра прошу в два часа сюда.
– Слушаю‐с, господин полковник.
Турбин потоптался на месте. Малышев вынул портсигар и предложил ему папиросу. Турбин в ответ зажег спичку. Загорелись две красные звездочки, и тут же сразу стало ясно, что значительно потемнело. Малышев беспокойно глянул вверх, где смутно белели дуговые шары, потом вышел в коридор.
– Поручик Мышлаевский. Пожалуйте сюда. Вот что‐с: поручаю вам электрическое освещение здания полностью. Потрудитесь в кратчайший срок осветить. Будьте любезны овладеть им настолько, чтобы в любое мгновение вы могли его всюду не только зажечь, но и потушить. И ответственность за освещение целиком ваша.
Мышлаевский козырнул, круто повернулся. Трубач пискнул и прекратил. Мышлаевский, бренча шпорами – топы‐топы‐топы, – покатился по парадной лестнице с такой быстротой, словно поехал на коньках. Через минуту откуда‐то снизу раздались его громовые удары кулаками куда‐то и командные вопли. И в ответ им, в парадном подъезде, куда вел широченный двускатный вестибюль, дав слабый отблеск на портрет Александра, вспыхнул свет. Малышев от удовольствия даже приоткрыл рот и обратился к Турбину:
– Нет, черт возьми… Это действительно офицер. Видали?
А снизу на лестнице показалась фигурка и медленно полезла по ступеням вверх. Когда она повернула на первой площадке, и Малышев и Турбин, свесившись с перил, разглядели ее. Фигурка шла на разъезжающихся больных ногах и трясла белой головой. На фигурке была широкая двубортная куртка с серебряными пуговицами и цветными зелеными петлицами. В прыгающих руках у фигурки торчал огромный ключ. Мышлаевский поднимался сзади и изредка покрикивал:
– Живее, живее, старикан! Что ползешь, как вошь по струне?
– Ваше… ваше… – шамкал и шаркал тихонько старик. Из мглы на площадке вынырнул Карась, за ним другой, высокий офицер, потом два юнкера и, наконец, вострорылый пулемет. Фигурка метнулась в ужасе, согнулась, согнулась и в пояс поклонилась пулемету.
– Ваше высокоблагородие, – бормотала она.
Наверху фигурка трясущимися руками, тычась в полутьме, открыла продолговатый ящик на стене, и белое пятно глянуло из него. Старик сунул руку куда‐то, щелкнул, и мгновенно залило верхнюю площадь вестибюля, вход в актовый зал и коридор.
Тьма свернулась и убежала в его концы. Мышлаевский овладел ключом моментально, и, просунув руку в ящик, начал играть, щелкая черными ручками. Свет, ослепительный до того, что даже отливал в розовое, то загорался, то исчезал. Вспыхнули шары в зале и погасли. Неожиданно загорелись два шара по концам коридора, и тьма, кувыркнувшись, улизнула совсем.
– Как? эй! – кричал Мышлаевский.
– Погасло, – отвечали голоса снизу из провала вестибюля.
– Есть! Горит! – кричали снизу.
Вдоволь наигравшись, Мышлаевский окончательно зажег зал, коридор и рефлектор над Александром, запер ящик на ключ и опустил его в карман.
– Катись, старикан, спать, – молвил он успокоительно, – все в полном порядке.
Старик виновато заморгал подслеповатыми глазами:
– А ключик‐то? ключик… ваше высокоблагородие… Как же? У вас, что ли, будет?
– Ключик у меня будет. Вот именно.
Старик потрясся еще немножко и медленно стал уходить.
– Юнкер!
Румяный толстый юнкер грохнул ложем у ящика и стал неподвижно.
– К ящику пропускать беспрепятственно командира дивизиона, старшего офицера и меня. Но никого более. В случае надобности, по приказанию одного из трех, ящик взломаете, но осторожно, чтобы ни в коем случае не повредить щита.
– Слушаю, господин поручик.
Мышлаевский поравнялся с Турбиным и шепнул:
– Максим‐то… видал?
– Господи… видал, видал, – шепнул Турбин.
Командир дивизиона стал у входа в актовый зал, и тысяча огней играла на серебряной резьбе его шашки. Он поманил Мышлаевского и сказал:
– Ну, вот‐с, поручик, я доволен, что вы попали к нам в дивизион. Молодцом.
– Рад стараться, господин полковник.
– Вы еще наладите нам отопление здесь в зале, чтобы отогревать смены юнкеров, а уж об остальном я позабочусь сам. Накормлю вас и водки достану, в количестве небольшом, но достаточном, чтобы согреться.
Мышлаевский приятнейшим образом улыбнулся господину полковнику и внушительно откашлялся:
– Эк… км…
Турбин более не слушал. Наклонившись над балюстрадой, он не отрывал глаз от белоголовой фигурки, пока она не исчезла внизу. Пустая тоска овладела Турбиным. Тут же, у холодной балюстрады, с исключительной ясностью перед ним прошло воспоминание.
…Толпа гимназистов всех возрастов в полном восхищении валила по этому самому коридору. Коренастый Максим, старший педель, стремительно увлекал две черные фигурки, открывая чудное шествие.
– Пущай, пущай, пущай, пущай, – бормотал он, – пущай, по случаю радостного приезда господина попечителя, господин инспектор полюбуются на господина Турбина с господином Мышлаевским. Это им будет удовольствие. Прямо‐таки замечательное удовольствие!
Надо думать, что последние слова Максима заключали в себе злейшую иронию. Лишь человеку с извращенным вкусом созерцание господ Турбина и Мышлаевского могло доставить удовольствие, да еще в радостный час приезда попечителя.
У господина Мышлаевского, ущемленного в левой руке Максима, была наискось рассечена верхняя губа, и левый рукав висел на нитке. На господине Турбине, увлекаемом правою, не было пояса, и все пуговицы отлетели не только на блузе, но даже на разрезе брюк спереди, так что собственное тело и белье господина Турбина безобразнейшим образом было открыто для взоров.
– Пустите нас, миленький Максим, дорогой, – молили Турбин и Мышлаевский, обращая по очереди к Максиму угасающие взоры на окровавленных лицах.
– Ура! Волоки его, Макс Преподобный! – кричали сзади взволнованные гимназисты. – Нет такого закону, чтобы второклассников безнаказанно уродовать!
Ах, боже мой, боже мой! Тогда было солнце, шум и грохот. И Максим тогда был не такой, как теперь – белый, скорбный и голодный. У Максима на голове была черная сапожная щетка, лишь кое‐где тронутая нитями проседи, у Максима железные клещи вместо рук, и на шее медаль величиною с колесо на экипаже… Ах, колесо, колесо. Все‐то ты ехало из деревни «Б», делая N оборотов, и вот приехало в каменную пустоту. Боже, какой холод. Нужно защищать теперь… Но что? Пустоту? Гул шагов?.. Разве ты, ты, Александр, спасешь Бородинскими полками гибнущий дом? Оживи, сведи их с полотна! Они побили бы Петлюру.
Ноги Турбина понесли его вниз сами собой. «Максим!» – хотелось ему крикнуть, потом он стал останавливаться и совсем остановился. Представил себе Максима внизу, в подвальной квартирке, где жили сторожа. Наверное, трясется у печки, все забыл и еще будет плакать. А тут и так тоски по самое горло. Плюнуть надо на все это. Довольно сентиментальничать. Просентиментальничали свою жизнь. Довольно.
И все‐таки, когда Турбин отпустил фельдшеров, он оказался в пустом сумеречном классе. Угольными пятнами глядели со стен доски. И парты стояли рядами. Он не удержался, поднял крышку и присел. Трудно, тяжело, неудобно. Как близка черная доска. Да, клянусь, клянусь, тот самый класс или соседний, потому что вон из окна тот самый вид на Город. Вон черная умершая громада университета. Стрела бульвара в белых огнях, коробки домов, провалы тьмы, стены, высь небес…
А в окнах настоящая опера «Ночь под рождество», снег и огонечки, дрожат и мерцают… «Желал бы я знать, почему стреляют в Святошине?» И безобидно, и далеко, пушки, как в вату, бу‐у, бу‐у…
– Довольно.
Турбин опустил крышку парты, вышел в коридор и мимо караулов ушел через вестибюль на улицу. В парадном подъезде стоял пулемет. Прохожих на улице было мало, и шел крупный снег.
Господин полковник провел хлопотливую ночь. Много рейсов совершил он между гимназией и находящейся в двух шагах от нее мадам Анжу. К полуночи машина хорошо работала и полным ходом. В гимназии, тихонько шипя, изливали розовый свет калильные фонари в шарах. Зал значительно потеплел, потому что весь вечер и всю ночь бушевало пламя в старинных печах в библиотечных приделах зала.
Юнкера, под командою Мышлаевского, «Отечественными записками» и «Библиотекой для чтения» за 1863 год разожгли белые печи и потом всю ночь непрерывно, гремя топорами, старыми партами топили их. Судзинский и Мышлаевский, приняв по два стакана спирта (господин полковник сдержал свое обещание и доставил его в количестве достаточном, чтобы согреться, именно – полведра), сменяясь, спали по два часа вповалку с юнкерами, на шинелях у печек, и багровые огни и тени играли на их лицах. Потом вставали, всю ночь ходили от караула к караулу, проверяя посты. И Карась с юнкерами‐пулеметчиками дежурил у выходов в сад. И в бараньих тулупах, сменяясь каждый час, стояли четверо юнкеров у толстомордых мортир.
У мадам Анжу печка раскалилась, как черт, в трубах звенело и несло, один из юнкеров стоял на часах у двери, не спуская глаз с мотоциклетки у подъезда, и пять юнкеров мертво спали в магазине, расстелив шинели. К часу ночи господин полковник окончательно обосновался у мадам Анжу, зевал, но еще не ложился, все время беседуя с кем‐то по телефону. А в два часа ночи, свистя, подъехала мотоциклетка, и из нее вылез военный человек в серой шинели.
– Пропустить. Это ко мне.
Человек доставил полковнику объемистый узел в простыне, перевязанный крест‐накрест веревкою. Господин полковник собственноручно запрятал его в маленькую каморочку, находящуюся в приделе магазина, и запер ее на висячий замок. Серый человек покатил на мотоциклетке обратно, а господин полковник перешел на галерею и там, разложив шинель и положив под голову груду лоскутов, лег и, приказав дежурному юнкеру разбудить себя ровно в шесть с половиной, заснул.
Александр Фёдорович Керенский (22 апреля (4 мая) 1881 года, Симбирск, Российская империя – 11 июня 1970, Нью-Йорк, США) – российский политический и государственный деятель; министр, затем министр-председатель Временного правительства (1917)
Прототипом полковнику Болботуну мог послужить полковник Петр Федорович Болбочан (1883–1919), перешедший в ноябре 1918 г. на сторону Директории и захвативший во главе своей дивизии Харьков. Позднее принимал участие в заговорах против Петлюры и был расстрелян.
Пётр Фёдорович Болбочан (5 октября 1883 – 28 июня 1919) – офицер Русской Императорской армии, затем военный деятель Украинской Народной Республики (полковник армии УНР).
Айзек Ньютон Льюис ((12 октября 1858, Нью-Салем, штат Пенсильвания, США – 9 ноября 1931, Хобокен) – американский изобретатель, создатель знаменитого пулемёта Льюиса, офицер американской армии.
Пулемёт системы Льюиса или просто «Льюис» – британский ручной пулемёт времён Первой мировой войны. Был создан в 1913 году.
Расчёт пулемёта Льюис 15-го Королевского шотландского полка в окопе, видимо возле Кроссиллес (Croissilles), 4 января 1918 года.
Глубокою ночью угольная тьма залегла на террасах лучшего места в мире – Владимирской горки. Кирпичные дорожки и аллеи были скрыты под нескончаемым пухлым пластом нетронутого снега.
Ни одна душа в Городе, ни одна нога не беспокоила зимою многоэтажного массива. Кто пойдет на Горку ночью, да еще в такое время? Да страшно там просто! И храбрый человек не пойдет. Да и делать там нечего. Одно всего освещенное место: стоит на страшном тяжелом постаменте уже сто лет чугунный черный Владимир и держит в руке, стоймя, трехсаженный крест. Каждый вечер, лишь окутают сумерки обвалы, скаты и террасы, зажигается крест и горит всю ночь. И далеко виден, верст за сорок виден в черных далях, ведущих к Москве. Но тут освещает немного, падает, задев зелено‐черный бок постамента, бледный электрический свет, вырывает из тьмы балюстраду и кусок решетки, окаймляющей среднюю террасу. Больше ничего. А уж дальше, дальше!.. Полная тьма. Деревья во тьме, странные, как люстры в кисее, стоят в шапках снега, и сугробы кругом по самое горло. Жуть.
Ну, понятное дело, ни один человек и не потащится сюда. Даже самый отважный. Незачем, самое главное. Совсем другое дело в Городе. Ночь тревожная, важная, военная ночь. Фонари горят бусинами. Немцы спят, но вполглаза спят. В самом темном переулке вдруг рождается голубой конус.
– Halt!
Хруст… Хруст… посредине улицы ползут пешки в тазах. Черные наушники… Хруст… Винтовочки не за плечами, а на руку. С немцами шутки шутить нельзя, пока что… Что бы там ни было, а немцы – штука серьезная. Похожи на навозных жуков.
– Докумиэнт!
– Halt!
Конус из фонарика. Эгей!..
И вот тяжелая черная лакированная машина, впереди четыре огня. Не простая машина, потому что вслед за зеркальной кареткой скачет облегченной рысью конвой – восемь конных. Но немцам это все равно. И машине кричат:
– Halt!
– Куда? Кто? Зачем?
– Командующий, генерал от кавалерии Белоруков.
Ну, это, конечно, другое дело. Это пожалуйста. В стеклах кареты, в глубине, бледное усатое лицо. Неясный блеск на плечах генеральской шинели. И тазы немецкие козырнули. Правда, в глубине души им все равно, что командующий Белоруков, что Петлюра, что предводитель зулусов в этой паршивой стране. Но тем не менее… У зулусов жить – по‐зулусьи выть. Козырнули тазы. Международная вежливость, как говорится.
Ночь важная, военная. Из окон мадам Анжу падают лучи света. В лучах дамские шляпы, и корсеты, и панталоны, и севастопольские пушки. И ходит, ходит маятник‐юнкер, зябнет, штыком чертит императорский вензель. И там, в Александровской гимназии, льют шары, как на балу. Мышлаевский, подкрепившись водкой в количестве достаточном, ходит, ходит, на Александра Благословенного поглядывает, на ящик с выключателями посматривает. В гимназии довольно весело и важно. В караулах как‐никак восемь пулеметов и юнкера – это вам не студенты!.. Они, знаете ли, драться будут. Глаза у Мышлаевского, как у кролика, – красные. Которая уж ночь и сна мало, а водки много и тревоги порядочно. Ну, в Городе с тревогою пока что легко справиться. Ежели ты человек чистый, пожалуйста, гуляй. Правда, раз пять остановят. Но если документы налицо, иди себе, пожалуйста. Удивительно, что ночью шляешься, но иди…
А на Горку кто полезет? Абсолютная глупость. Да еще и ветер там на высотах… пройдет по сугробным аллеям, так тебе чертовы голоса померещатся. Если бы кто и полез на Горку, то уж разве какой‐нибудь совсем отверженный человек, который при всех властях мира чувствует себя среди людей, как волк в собачьей стае. Полный мизерабль, как у Гюго. Такой, которому в Город и показываться‐то не следует, а уж если и показываться, то на свой риск и страх. Проскочишь между патрулями – твоя удача, не проскочишь – не прогневайся. Ежели бы такой человек на Горку и попал, пожалеть его искренне следовало бы по человечеству.
Ведь это и собаке не пожелаешь. Ветер‐то ледяной. Пять минут на нем побудешь и домой запросишься, а…
– Як часов с пьять? Эх… Эх… померзнем!..
Главное, ходу нет в верхний Город мимо панорамы и водонапорной башни, там, изволите ли видеть, в Михайловском переулке, в монастырском доме, штаб князя Белорукова. И поминутно – то машины с конвоем, то машины с пулеметами, то…
– Офицерня, ах твою душу, щоб вам повылазило!
Патрули, патрули, патрули.
А по террасам вниз в нижний Город – Подол – и думать нечего, потому что на Александровской улице, что вьется у подножья Горки, во‐первых, фонари цепью, а во‐вторых, немцы, хай им бис! патруль за патрулем! Разве уж под утро? Да ведь замерзнем до утра. Ледяной ветер – гу‐у… – пройдет по аллеям, и мерещится, что бормочут в сугробах у решетки человеческие голоса.
– Замерзнем, Кирпатый!
– Терпи, Немоляка, терпи. Походят патрули до утра, заснут. Проскочим на Ввоз, отогреемся у Сычихи.
Пошевелится тьма вдоль решетки, и кажется, что три чернейших тени жмутся к парапету, тянутся, глядят вниз, где, как на ладони, Александровская улица. Вот она молчит, вот пуста, но вдруг побегут два голубоватых конуса – пролетят немецкие машины или же покажутся черные лепешечки тазов и от них короткие острые тени… И как на ладони видно…
Отделяется одна тень на Горке, и сипит ее волчий острый голос:
– Э… Немоляка… Рискуем! Ходим. Может, проскочим…
Нехорошо на Горке.
И во дворце, представьте себе, тоже нехорошо. Какая‐то странная, неприличная ночью во дворце суета. Через зал, где стоят аляповатые золоченые стулья, по лоснящемуся паркету мышиной побежкой пробежал старый лакей с бакенбардами. Где‐то в отдалении прозвучал дробный электрический звоночек, прозвякали чьи‐то шпоры. В спальне зеркала в тусклых рамах с коронами отразили странную неестественную картину. Худой, седоватый, с подстриженными усиками на лисьем бритом пергаментном лице человек, в богатой черкеске с серебряными газырями, заметался у зеркал. Возле него шевелились три немецких офицера и двое русских. Один в черкеске, как и сам центральный человек, другой во френче и рейтузах, обличавших их кавалергардское происхождение, но в клиновидных гетманских погонах. Они помогли лисьему человеку переодеться. Была совлечена черкеска, широкие шаровары, лакированные сапоги. Человека облекли в форму германского майора, и он стал не хуже и не лучше сотен других майоров. Затем дверь отворилась, раздвинулись пыльные дворцовые портьеры и пропустили еще одного человека в форме военного врача германской армии. Он принес с собой целую груду пакетов, вскрыл их и наглухо умелыми руками забинтовал голову новорожденного германского майора так, что остался видным лишь правый лисий глаз да тонкий рот, чуть приоткрывавший золотые и платиновые коронки.
Неприличная ночная суета во дворце продолжалась еще некоторое время. Каким‐то офицерам, слоняющимся в зале с аляповатыми стульями и в зале соседнем, вышедший германец рассказал по‐немецки, что майор фон Шратт, разряжая револьвер, нечаянно ранил себя в шею и что его сейчас срочно нужно отправить в германский госпиталь. Где‐то звенел телефон, еще где‐то пела птичка – пиу! Затем к боковому подъезду дворца, пройдя через стрельчатые резные ворота, подошла германская бесшумная машина с красным крестом, и закутанного в марлю, наглухо запакованного в шинель таинственного майора фон Шратта вынесли на носилках и, откинув стенку специальной машины, заложили в нее. Ушла машина, раз глухо рявкнув на повороте при выезде из ворот.
Во дворце же продолжалась до самого утра суетня и тревога, горели огни в залах портретных и в залах золоченых, часто звенел телефон, и лица у лакеев стали как будто наглыми, и в глазах заиграли веселые огни…
В маленькой узкой комнатке, в первом этаже дворца у телефонного аппарата оказался человек в форме артиллерийского полковника. Он осторожно прикрыл дверь в маленькую обеленную, совсем не похожую на дворцовую, аппаратную комнату и лишь тогда взялся за трубку. Он попросил бессонную барышню на станции дать ему номер 212. И, получив его, сказал «мерси», строго и тревожно сдвинув брови, и спросил интимно и глуховато:
– Это штаб мортирного дивизиона?
Увы, увы! Полковнику Малышеву не пришлось спать до половины седьмого, как он рассчитывал. В четыре часа ночи птичка в магазине мадам Анжу запела чрезвычайно настойчиво, и дежурный юнкер вынужден был господина полковника разбудить. Господин полковник проснулся с замечательной быстротой и сразу и остро стал соображать, словно вовсе никогда и не спал. И в претензии на юнкера за прерванный сон господин полковник не был. Мотоциклетка увлекла его в начале пятого утра куда‐то, а когда к пяти полковник вернулся к мадам Анжу, он так же тревожно и строго в боевой нахмуренной думе сдвинул свои брови, как и тот полковник во дворце, который из аппаратной вызывал мортирный дивизион.
В семь часов на Бородинском поле, освещенном розоватыми шарами, стояла, пожимаясь от предрассветного холода, гудя и ворча говором, та же растянутая гусеница, что поднималась по лестнице к портрету Александра. Штабс‐капитан Студзинский стоял поодаль ее в группе офицеров и молчал. Странное дело, в глазах его был тот же косоватый отблеск тревоги, как и у полковника Малышева, начиная с четырех часов утра. Но всякий, кто увидал бы и полковника и штабс‐капитана в эту знаменитую ночь, мог бы сразу и уверенно сказать, в чем разница: у Студзинского в глазах – тревога предчувствия, а у Малышева в глазах тревога определенная, когда все уже совершенно ясно, понятно и погано. У Студзинского из‐за обшлага его шинели торчал длинный список артиллеристов дивизиона. Студзинский только что произвел перекличку и убедился, что двадцати человек не хватает. Поэтому список носил на себе след резкого движения штабс‐капитанских пальцев: он был скомкан.
В похолодевшем зале вились дымки – в офицерской группе курили.
Минута в минуту, в семь часов перед строем появился полковник Малышев, и, как предыдущим днем, его встретил приветственный грохот в зале. Господин полковник, как и в предыдущий день, был опоясан серебряной шашкой, но в силу каких‐то причин тысяча огней уже не играла на серебряной резьбе. На правом бедре у полковника покоился револьвер в кобуре, и означенная кобура, вероятно, вследствие несвойственной полковнику Малышеву рассеянности, была расстегнута.
Полковник выступил перед дивизионом, левую руку в перчатке положил на эфес шашки, а правую без перчатки нежно наложил на кобуру и произнес следующие слова:
– Приказываю господам офицерам и артиллеристам мортирного дивизиона слушать внимательно то, что я им скажу! За ночь в нашем положении, в положении армии, и я бы сказал, в государственном положении на Украине произошли резкие и внезапные изменения. Поэтому я объявляю вам, что дивизион распущен! Предлагаю каждому из вас, сняв с себя всякие знаки отличия и захватив здесь в цейхгаузе все, что каждый из вас пожелает и что он может унести на себе, разойтись по домам, скрыться в них, ничем себя не проявлять и ожидать нового вызова от меня!
Он помолчал и этим как будто бы еще больше подчеркнул ту абсолютно полную тишину, что была в зале. Даже фонари перестали шипеть. Все взоры артиллеристов и офицерской группы сосредоточились на одной точке в зале, именно на подстриженных усах господина полковника.
Он заговорил вновь:
– Этот вызов последует с моей стороны немедленно, лишь произойдет какое‐либо изменение в положении. Но должен вам сказать, что надежд на него мало… Сейчас мне самому еще неизвестно, как сложится обстановка, но я думаю, что лучшее, на что может рассчитывать каждый… э… (полковник вдруг выкрикнул следующее слово) лучший! из вас, – это быть отправленным на Дон. Итак: приказываю всему дивизиону, за исключением господ офицеров и тех юнкеров, которые сегодня ночью несли караулы, немедленно разойтись по домам!
– А?! А?! Га, га, га! – прошелестело по всей громаде, и штыки в ней как‐то осели. Замелькали растерянные лица, и как будто где‐то в шеренгах мелькнуло несколько обрадованных глаз…
Из офицерской группы выделился штабс‐капитан Студзинский, как‐то иссиня‐бледноватый, косящий глазами, сделал несколько шагов по направлению к полковнику Малышеву, затем оглянулся на офицеров. Мышлаевский смотрел не на него, а все туда же, на усы полковника Малышева, причем вид у него был такой, словно он хочет, по своему обыкновению, выругаться скверными матерными словами. Карась нелепо подбоченился и заморгал глазами. А в отдельной группочке молодых прапорщиков вдруг прошелестело неуместное разрушительное слово «арест»!..
– Что такое? Как? – где‐то баском послышалось в шеренге среди юнкеров.
– Арест!..
– Измена!!
Студзинский неожиданно и вдохновенно глянул на светящийся шар над головой, вдруг скосил глаза на ручку кобуры и крикнул:
– Эй, первый взвод!
Передняя шеренга с краю сломалась, серые фигуры выделились из нее, и произошла странная суета.
– Господин полковник! – совершенно сиплым голосом сказал Студзинский. – Вы арестованы.
– Арестовать его!! – вдруг истерически звонко выкрикнул один из прапорщиков и двинулся к полковнику.
– Постойте, господа! – крикнул медленно, но прочно соображающий Карась.
Мышлаевский проворно выскочил из группы, ухватил экспансивного прапорщика за рукав шинели и отдернул его назад.
– Пустите меня, господин поручик! – злобно дернув ртом, выкрикнул прапорщик.
– Тише! – прокричал чрезвычайно уверенный голос господина полковника. Правда, и ртом он дергал не хуже самого прапорщика, правда, и лицо его пошло красными пятнами, но в глазах у него было уверенности больше, чем у всей офицерской группы. И все остановились.
– Тише! – повторил полковник. – Приказываю вам стать на места и слушать!
Воцарилось молчание, и у Мышлаевского резко насторожился взор. Было похоже, что какая‐то мысль уже проскочила в его голове, и он ждал уже от господина полковника вещей важных и еще более интересных, чем те, которые тот уже сообщил.
– Да, да, – заговорил полковник, дергая щекой, – да, да… Хорош бы я был, если бы пошел в бой с таким составом, который мне послал господь бог. Очень был бы хорош! Но то, что простительно добровольцу‐студенту, юноше‐юнкеру, в крайнем случае, прапорщику, ни в коем случае не простительно вам, господин штабс‐капитан!
При этом полковник вонзил в Студзинского исключительной резкости взор. В глазах у господина полковника по адресу Студзинского прыгали искры настоящего раздражения. Опять стала тишина.
– Ну, так вот‐с, – продолжал полковник. – В жизнь свою не митинговал, а, видно, сейчас придется. Что ж, помитингуем! Ну, так вот‐с: правда, ваша попытка арестовать своего командира обличает в вас хороших патриотов, но она же показывает, что вы э… офицеры, как бы выразиться? неопытные! Коротко: времени у меня нет, и, уверяю вас, – зловеще и значительно подчеркнул полковник, – и у вас тоже. Вопрос: кого желаете защищать?
Молчание.
– Кого желаете защищать, я спрашиваю? – грозно повторил полковник.
Мышлаевский с искрами огромного и теплого интереса выдвинулся из группы, козырнул и молвил:
– Гетмана обязаны защищать, господин полковник.
– Гетмана? – переспросил полковник. – Отлично‐с. Дивизион, смирно! – вдруг рявкнул он так, что дивизион инстинктивно дрогнул. – Слушать!! Гетман сегодня около четырех часов утра, позорно бросив нас всех на произвол судьбы, бежал! Бежал, как последняя каналья и трус! Сегодня же, через час после гетмана, бежал туда же, куда и гетман, то есть в германский поезд, командующий нашей армией генерал от кавалерии Белоруков. Не позже чем через несколько часов мы будем свидетелями катастрофы, когда обманутые и втянутые в авантюру люди вроде вас будут перебиты, как собаки. Слушайте: у Петлюры на подступах к городу свыше чем стотысячная армия, и завтрашний день… да что я говорю, не завтрашний, а сегодняшний, – полковник указал рукой на окно, где уже начинал синеть покров над городом, – разрозненные, разбитые части несчастных офицеров и юнкеров, брошенные штабными мерзавцами и этими двумя прохвостами, которых следовало бы повесить, встретятся с прекрасно вооруженными и превышающими их в двадцать раз численностью войсками Петлюры… Слушайте, дети мои! – вдруг сорвавшимся голосом крикнул полковник Малышев, по возрасту годившийся никак не в отцы, а лишь в старшие братья всем стоящим под штыками, – слушайте! Я, кадровый офицер, вынесший войну с германцами, чему свидетель штабс‐капитан Студзинский, на свою совесть беру и ответственность все!.. все! вас предупреждаю! Вас посылаю домой!! Понятно? – прокричал он.
– Да… а… га, – ответила масса, и штыки ее закачались. И затем громко и судорожно заплакал во второй шеренге какой‐то юнкер.
Штабс‐капитан Студзинский совершенно неожиданно для всего дивизиона, а вероятно, и для самого себя, странным, не офицерским, жестом ткнул руками в перчатках в глаза, причем дивизионный список упал на пол, и заплакал.
Тогда, заразившись от него, зарыдали еще многие юнкера, шеренги сразу развалились, и голос Радамеса‐Мышлаевского, покрывая нестройный гвалт, рявкнул трубачу:
– Юнкер Павловский! Бейте отбой!!
– Господин полковник, разрешите поджечь здание гимназии? – светло глядя на полковника, сказал Мышлаевский.
– Не разрешаю, – вежливо и спокойно ответил ему Малышев.
– Господин полковник, – задушевно сказал Мышлаевский, – Петлюре достанется цейхгауз, орудия и главное, – Мышлаевский указал рукою в дверь, где в вестибюле над пролетом виднелась голова Александра.
– Достанется, – вежливо подтвердил полковник.
– Ну как же, господин полковник?..
Малышев повернулся к Мышлаевскому, глядя на него внимательно, сказал следующее:
– Господин поручик, Петлюре через три часа достанутся сотни живых жизней, и единственно, о чем я жалею, что я ценой своей жизни и даже вашей, еще более дорогой, конечно, их гибели приостановить не могу. О портретах, пушках и винтовках попрошу вас более со мною не говорить.
– Господин полковник, – сказал Студзинский, остановившись перед Малышевым, – от моего лица и от лица офицеров, которых я толкнул на безобразную выходку, прошу вас принять наши извинения.
– Принимаю, – вежливо ответил полковник.
Когда над Городом начал расходиться утренний туман, тупорылые мортиры стояли у Александровского плаца без замков, винтовки и пулеметы, развинченные и разломанные, были разбросаны в тайниках чердака. В снегу, в ямах и в тайниках подвалов были разбросаны груды патронов, и шары больше не источали света в зале и коридорах. Белый щит с выключателями разломали штыками юнкера под командой Мышлаевского.
В окнах было совершенно сине. И в синеве на площадке оставались двое, уходящие последними, – Мышлаевский и Карась.
– Предупредил ли Алексея командир? – озабоченно спросил Мышлаевский Карася.
– Конечно, командир предупредил, ты ж видишь, что он не явился? – ответил Карась.
– К Турбиным не попадем сегодня днем?
– Нет уж, днем нельзя, придется закапывать… то да се. Едем к себе на квартиру.
В окнах было сине, а на дворе уже беловато, и вставал и расходился туман.
Резиденция гетмана Скоропадского находилась в двухэтажном Мариинском дворце на Александровской улице, построенном в стиле барокко для императрицы Елизаветы Петровны.
Мариинский дворец
Имеется в виду Павел Петрович Скоропадский (3 [15] мая 1873, Висбаден, Германия – 26 апреля 1945, Меттен, Бавария, Германия) – генерал-лейтенант Русской императорской армии, после революции 1917 года – украинский военный и политический деятель; гетман всея Украины с 29 апреля по 14 декабря 1918 года.
Да, был виден туман. Игольчатый мороз, косматые лапы, безлунный, темный, а потом предрассветный снег, за Городом в далях маковки синих, усеянных сусальными звездами церквей и не потухающий до рассвета, приходящего с московского берега Днепра, в бездонной высоте над городом Владимирский крест.
К утру он потух. И потухли огни над землей. Но день особенно не разгорался, обещал быть серым, с непроницаемой завесой не очень высоко над Украиной.
Полковник Козырь‐Лешко проснулся в пятнадцати верстах от Города именно на рассвете, когда кисленький парный светик пролез в подслеповатое оконце хаты в деревне Попелюхе. Пробуждение Козыря совпало со словом:
– Диспозиция.
Первоначально ему показалось, что он увидел его в очень теплом сне и даже хотел отстранить рукой, как холодное слово. Но слово распухло, влезло в хату вместе с отвратительными красными прыщами на лице ординарца и смятым конвертом. Из сумки со слюдой и сеткой Козырь вытащил под оконцем карту, нашел на ней деревню Борхуны, за Борхунами нашел Белый Гай, проверил ногтем рогулю дорог, усеянную, словно мухами, точками кустарников по бокам, а затем и огромное черное пятно – Город. Воняло махоркой от владельца красных прыщей, полагавшего, что курить можно и при Козыре и от этого война ничуть не пострадает, и крепким второсортным табаком, который курил сам Козырь.
Козырю сию минуту предстояло воевать. Он отнесся к этому бодро, широко зевнул и забренчал сложной сбруей, перекидывая ремни через плечи. Спал он в шинели эту ночь, даже не снимая шпор. Баба завертелась с кринкой молока. Никогда Козырь молока не пил и сейчас не стал. Откуда‐то приползли ребята. И один из них, самый маленький, полз по лавке совершенно голым задом, подбираясь к Козыреву маузеру. И не добрался, потому что Козырь маузер пристроил на себя.
Всю свою жизнь до 1914 года Козырь был сельским учителем. В четырнадцатом году попал на войну в драгунский полк и к 1917 году был произведен в офицеры. А рассвет четырнадцатого декабря восемнадцатого года под оконцем застал Козыря полковником петлюровской армии, и никто в мире (и менее всего сам Козырь) не мог бы сказать, как это случилось. А произошло это потому, что война для него, Козыря, была призванием, а учительство лишь долгой и крупной ошибкой. Так, впрочем, чаще всего и бывает в нашей жизни. Целых лет двадцать человек занимается каким‐нибудь делом, например, читает римское право, а на двадцать первом – вдруг оказывается, что римское право ни при чем, что он даже не понимает его и не любит, а на самом деле он тонкий садовод и горит любовью к цветам. Происходит это, надо полагать, от несовершенства нашего социального строя, при котором люди сплошь и рядом попадают на свое место только к концу жизни. Козырь попал к сорока пяти годам. А до тех пор был плохим учителем, жестоким и скучным.
– А ну‐те, скажить хлопцам, щоб выбирались с хат, тай по коням, – произнес Козырь и перетянул хрустнувший ремень на животе.
Курились белые хатки в деревне Попелюхе, и выезжал строй полковника Козыря сабелюк на четыреста. В рядах над строем курилась махорка, и нервно ходил под Козырем гнедой пятивершковый жеребец. Скрипели дровни обоза, на полверсты тянулись за полком. Полк качался в седлах, и тотчас же за Попелюхой развернулся в голове конной колонны двухцветный прапор – плат голубой, плат желтый, на древке.
Козырь чаю не терпел и всему на свете предпочитал утром глоток водки. Царскую водку любил. Не было ее четыре года, а при гетманщине появилась на всей Украине. Прошла водка из серой баклажки по жилам Козыря веселым пламенем. Прошла водка и по рядам из манерок, взятых еще со склада в Белой Церкви, и лишь прошла, ударила в голове колонны трехрядная итальянка и запел фальцет:
А в пятом ряду рванули басы:
– Фью… ах! Ах, тах, тах!.. – засвистал и защелкал веселым соловьем всадник у прапора. Закачались пики, и тряслись черные шлыки гробового цвета с позументом и гробовыми кистями. Хрустел снег под тысячью кованых копыт. Ударил радостный торбан.
– Так его! Не журись, хлопцы, – одобрительно сказал Козырь. И завился винтом соловей по снежным украинским полям.
Прошли Белый Гай, раздернулась завеса тумана, и по всем дорогам зачернело, зашевелилось, захрустело. У Гая на скрещении дорог пропустили вперед себя тысячи с полторы людей в рядах пехоты. Были эти люди одеты в передних шеренгах в синие одинакие жупаны добротного германского сукна, были тоньше лицами, подвижнее, умело несли винтовки – галичане. А в задних рядах шли одетые в длинные до пят больничные халаты, подпоясанные желтыми сыромятными ремнями. И на головах у всех колыхались германские разлапанные шлемы поверх папах. Кованые боты уминали снег.
От силы начали чернеть белые пути к Городу.
– Слава! – кричала проходящая пехота желто‐блакитному прапору.
– Слава! – гукал Гай перелесками.
Славе ответили пушки позади и на левой руке. Командир корпуса облоги, полковник Торопец, еще в ночь послал две батареи к Городскому лесу. Пушки стали полукругом в снежном море и с рассветом начали обстрел. Шестидюймовые волнами грохота разбудили снежные корабельные сосны. По громадному селению Пуще‐Водице два раза прошло по удару, от которых в четырех просеках в домах, сидящих в снегу, враз вылетели все стекла. Несколько сосен развернуло в щепы и дало многосаженные фонтаны снегу. Но затем в Пуще смолкли звуки. Лес стал, как в полусне, и только потревоженные белки шлялись, шурша лапками, по столетним стволам. Две батареи после этого снялись из‐под Пущи и пошли на правый фланг. Они пересекли необъятные пахотные земли, лесистое Урочище, повернули по узкой дороге, дошли до разветвления и там развернулись уже в виду Города. С раннего утра на Подгородней, на Савской, в предместье Города, Куреневке, стали рваться высокие шрапнели.
В низком снежном небе било погремушками, словно кто‐то играл. Там жители домишек уже с утра сидели в погребах, и в утренних сумерках было видно, как иззябшие цепи юнкеров переходили куда‐то ближе к сердцевине Города. Впрочем, пушки вскоре стихли и сменились веселой тарахтящей стрельбой где‐то на окраине, на севере. Затем и она утихла.
Поезд командира корпуса облоги Торопца стоял на разъезде верстах в пяти от занесенного снегом и оглушенного буханьем и перекатами мертвенного поселка Святошино, в громадных лесах. Всю ночь в шести вагонах не гасло электричество, всю ночь звенел телефон на разъезде и пищали полевые телефоны в измызганном салоне полковника Торопца. Когда же снежный день совсем осветил местность, пушки прогремели впереди по линии железной дороги, ведущей из Святошина на Пост‐Волынский, и птички запели в желтых ящиках, и худой, нервный Торопец сказал своему адъютанту Худяковскому:
– Взялы Святошино. Запропонуйте, будьте ласковы, пане адъютант, нехай потяг передадут на Святошино.
Поезд Торопца медленно пошел между стенами строевого зимнего леса и стал близ скрещенья железнодорожной линии с огромным шоссе, стрелой вонзающимся в Город. И тут, в салоне, полковник Торопец стал выполнять свой план, разработанный им в две бессонных ночи в этом самом клоповом салоне № 4173.
Город вставал в тумане, обложенный со всех сторон. На севере от городского леса и пахотных земель, на западе от взятого Святошина, на юго‐западе от злосчастного Поста‐Волынского, на юге за рощами, кладбищами, выгонами и стрельбищем, опоясанными железной дорогой, повсюду по тропам и путям и безудержно просто по снежным равнинам чернела и ползла и позвякивала конница, скрипели тягостные пушки и шла и увязала в снегу истомившаяся за месяц облоги пехота петлюриной армии.
В вагон‐салоне с зашарканным суконным полом поминутно пели тихие нежные петушки, и телефонисты Франько и Гарась, не спавшие целую ночь, начинали дуреть.
– Ти‐у… пи‐у… слухаю! пи‐у… ти‐у…
План Торопца был хитер, хитер был чернобровый, бритый, нервный полковник Торопец. Недаром послал он две батареи под Городской лес, недаром грохотал в морозном воздухе и разбил трамвайную линию на лохматую Пуще‐Водицу. Недаром надвинул потом пулеметы со стороны пахотных земель, приближая их к левому флангу. Хотел Торопец ввести в заблуждение защитников Города, что он, Торопец, будет брать Город с его, Торопца, левого фланга (с севера), с предместья Куреневки, с тем, чтобы оттянуть туда городскую армию, а самому ударить в Город в лоб, прямо от Святошина по Брест‐Литовскому шоссе, и, кроме того, с крайнего правого фланга, с юга, со стороны села Демиевки.
Вот в исполнение плана Торопца двигались части петлюрина войска по дорогам с левого фланга на правый, и шел под свист и гармонику со старшинами в голове черношлычный полк Козыря‐Лешко.
– Слава! – перелесками гукал Гай. – Слава!
Подошли, оставили Гай в стороне и, уже пересекши железнодорожное полотно по бревенчатому мосту, увидали Город. Он был еще теплый со сна, и над ним курился не то туман, не то дым. Приподнявшись на стременах, смотрел в цейсовские стекла Козырь туда, где громоздились кровли многоэтажных домов и купола собора старой Софии.
На правой руке у Козыря уже шел бой. Верстах в двух медно бухали пушки и стрекотали пулеметы. Там петлюрина пехота цепочками перебегала к Посту‐Волынскому, и цепочками же отваливала от Поста, в достаточной мере ошеломленная густым огнем, жиденькая и разношерстная белогвардейская пехота…
Город. Низкое густое небо. Угол. Домишки на окраине, редкие шинели.
– Сейчас передавали, что будто с Петлюрой заключено соглашение – выпустить все русские части с оружием на Дон к Деникину…
– Ну?
Пушки… Пушки… бух… бу‐бу‐бу…
А вот завыл пулемет.
Отчаяние и недоумение в юнкерском голосе:
– Но, позволь, ведь тогда же нужно прекратить сопротивление?..
Тоска в юнкерском голосе:
– А черт их знает!
Полковника Щеткина уже с утра не было в штабе, и не было по той простой причине, что штаба этого более не существовало. Еще в ночь под четырнадцатое число штаб Щеткина отъехал назад, на вокзал Города I, и эту ночь провел в гостинице «Роза Стамбула», у самого телеграфа. Там ночью у Щеткина изредка пела телефонная птица, но к утру она затихла. А утром двое адъютантов полковника Щеткина бесследно исчезли. Через час после этого и сам Щеткин, порывшись зачем‐то в ящиках с бумагами и что‐то порвав в клочья, вышел из заплеванной «Розы», но уже не в серой шинели с погонами, а в штатском мохнатом пальто и в шляпе пирожком. Откуда они взялись – никому не известно.
Взяв в квартале расстояния от «Розы» извозчика, штатский Щеткин уехал в Липки, прибыл в тесную, хорошо обставленную квартиру с мебелью, позвонил, поцеловался с полной золотистой блондинкой и ушел с нею в затаенную спальню. Прошептав прямо в округлившиеся от ужаса глаза блондинки слова:
– Все кончено! О, как я измучен… – полковник Щеткин удалился в альков и там уснул после чашки черного кофе, изготовленного руками золотистой блондинки.
Ничего этого не знали юнкера первой дружины. А жаль! Если бы знали, то, может быть, осенило бы их вдохновение, и, вместо того чтобы вертеться под шрапнельным небом у Поста‐Волынского, отправились бы они в уютную квартиру в Липках, извлекли бы оттуда сонного полковника Щеткина и, выведя, повесили бы его на фонаре, как раз напротив квартирки с золотистою особой.
Хорошо бы было это сделать, но они не сделали, потому что ничего не знали и не понимали.
Да и никто ничего не понимал в Городе, и в будущем, вероятно, не скоро поймут. В самом деле: в Городе железные, хотя, правда, уже немножко подточенные немцы, в Городе усостриженный тонкий Лиса Патрикеевна гетман (о ранении в шею таинственного майора фон Шратта знали утром очень немногие), в Городе его сиятельство князь Белоруков, в Городе генерал Картузов, формирующий дружины для защиты матери городов русских, в Городе как‐никак и звенят и поют телефоны штабов (никто еще не знал, что они с утра уже начали разбегаться), в Городе густопогонно. В Городе ярость при слове «Петлюра», и еще в сегодняшнем же номере газеты «Вести» смеются над ним блудливые петербургские журналисты, в Городе ходят кадеты, а там, у Караваевских дач, уже свищет соловьем разноцветная шлычная конница и заходят с левого фланга на правый облегченною рысью лихие гайдамаки. Если они свищут в пяти верстах, то спрашивается, на что надеется гетман? Ведь по его душу свищут! Ох, свищут… Может быть, немцы за него заступятся? Но тогда почему же тумбы‐немцы равнодушно улыбаются в свои стриженые немцевы усы на станции Фастов, когда мимо них эшелон за эшелоном к Городу проходят петлюрины части? Может быть, с Петлюрой соглашение, чтобы мирно впустить его в Город? Но тогда какого черта белые офицерские пушки стреляют в Петлюру?
Нет, никто не поймет, что происходило в Городе днем четырнадцатого декабря.
Звенели штабные телефоны, но, правда, все реже, и реже, и реже…
Реже!
Реже!
Дрррр!..
– Тиу…
– Что у вас делается?
– Тиу…
– Пошлите патроны полковнику…
– Степанову…
– Иванову.
– Антонову!
– Стратонову!..
– На Дон… На Дон бы, братцы… что‐то ни черта у нас не выходит.
– Ти‐у…
– А, к матери штабную сволочь!
– На Дон!..
Все реже и реже, а к полудню уже совсем редко.
Кругом Города, то здесь, то там, закипит грохот, потом прервется… Но Город еще в полдень жил, несмотря на грохот, жизнью, похожей на обычную. Магазины были открыты и торговали. По тротуарам бегала масса прохожих, хлопали двери, и ходил, позвякивая, трамвай.
И вот в полдень с Печерска завел музыку веселый пулемет. Печерские холмы отразили дробный грохот, и он полетел в центр Города. Позвольте, это уже совсем близко!.. В чем дело? Прохожие останавливались и начали нюхать воздух. И кой‐где на тротуарах сразу поредело.
Что? Кто?
– Арррррррррррррррррр‐па‐па‐па‐па‐па! Па! Па! Па! рррррррррррррррррр!!
– Кто?
– Як кто? Шо ж вы, добродию, не знаете? Це полковник Болботун.
Да‐с, вот тебе и взбунтовался против Петлюры!
Полковник Болботун, наскучив исполнением трудной генерально‐штабной думы полковника Торопца, решил несколько ускорить события. Померзли болботуновы всадники за кладбищем на самом юге, где рукой уже было подать до мудрого снежного Днепра. Померз и сам Болботун. И вот поднял Болботун вверх стек, и тронулся его конный полк справа по три, растянулся по дороге и подошел к полотну, тесно опоясывающему предместье Города. Никто тут полковника Болботуна не встречал. Взвыли шесть болботуновых пулеметов так, что пошел раскат по всему урочищу Нижняя Теличка. В один миг Болботун перерезал линию железной дороги и остановил пассажирский поезд, который только прошел стрелу железнодорожного моста и привез в Город свежую порцию москвичей и петербуржцев со сдобными бабами и лохматыми собачками. Поезд совершенно ошалел, но Болботуну некогда было возиться с собачками в этот момент. Тревожные составы товарных порожняков с Города II, Товарного, пошли на Город I, Пассажирский, засвистали маневровые паровозы, а болботуновы пули устроили неожиданный град на крышах домишек на Святотроицкой улице. И вошел в Город и пошел, пошел по улице Болботун и шел беспрепятственно до самого военного училища, во все переулки высылая конные разведки. И напоролся Болботун именно только у Николаевского облупленного колонного училища. Здесь Болботуна встретил пулемет и жидкий огонь пачками какой‐то цепи. В головном взводе Болботуна в первой сотне убило казака Буценко, пятерых ранило и двум лошадям перебило ноги. Болботун несколько задержался. Показалось ему почему‐то, что невесть какие силы стоят против него. А на самом деле салютовали полковнику в синем шлыке тридцать человек юнкеров и четыре офицера с одним пулеметом.
Шеренги Болботуна по команде спешились, залегли, прикрылись и начали перестрелку с юнкерами. Печерск наполнился грохотом, эхо заколотило по стенам, и в районе Миллионной улицы закипело, как в чайнике.
И тотчас болботуновы поступки получили отражение в Городе: начали бухать железные шторы на Елисаветинской, Виноградной и Левашовской улицах. Веселые магазины ослепли. Сразу опустели тротуары и сделались неприютно‐гулкими. Дворники проворно закрыли ворота.
И в центре Города получилось отражение: стали потухать петухи в штабных телефонах.
Пищат с батареи в штаб дивизиона. Что за чертовщина, не отвечают! Пищат в уши из дружины в штаб командующего, чего‐то добиваются. А голос в ответ бормочет какую‐то чепуху.
– Ваши офицеры в погонах?
– А, что такое?
– Ти‐у…
– Ти‐у…
– Выслать немедленно отряд на Печерск!
– А, что такое?
– Ти‐у…
По улицам поползло: Болботун, Болботун, Болботун, Болботун…
Откуда узнали, что это именно Болботун, а не кто‐нибудь другой? Неизвестно, но узнали. Может быть, вот почему: с полудня среди пешеходов и зевак обычного городского типа появились уже какие‐то в пальто, с барашковыми воротниками. Ходили, шныряли. Юнкеров, кадетов, золотопогонных офицеров провожали взглядами, долгими и липкими. Шептали:
– Це Бовботун в мисце прийшов.
И шептали это без всякой горечи. Напротив, в глазах их читалось явственное – «Слава!»
– Сла‐ва‐ва‐вав‐ва‐ва‐ва‐ва‐ва‐ва‐ва‐ва‐ва‐ва… – холмы Печерска.
Поехала околесина на дрожках:
– Болботун – великий князь Михаил Александрович.
– Наоборот: Болботун – великий князь Николай Николаевич.
– Болботун – просто Болботун.
– Будет еврейский погром.
– Наоборот: они с красными бантами.
– Бегите‐ка лучше домой.
– Болботун против Петлюры.
– Наоборот: он за большевиков.
– Совсем наоборот: он за царя, только без офицеров.
– Гетман бежал?
– Неужели? Неужели? Неужели? Неужели? Неужели? Неужели?
– Ти‐у. Ти‐у. Ти‐у.
Разведка Болботуна с сотником Галаньбой во главе пошла по Миллионной улице, и не было ни одной души на Миллионной улице. И тут, представьте себе, открылся подъезд и выбежал навстречу пятерым конным хвостатым гайдамакам не кто иной, как знаменитый подрядчик Яков Григорьевич Фельдман. Сдурели вы, что ли, Яков Григорьевич, что вам понадобилось бегать, когда тут происходят такие дела? Да, вид у Якова Григорьевича был такой, как будто он сдурел. Котиковый пирожок сидел у него на самом затылке и пальто нараспашку. И глаза блуждающие.
Было от чего сдуреть Якову Григорьевичу Фельдману. Как только заклокотало у военного училища, из светлой спаленки жены Якова Григорьевича раздался стон. Он повторился и замер.
– Ой, – ответил стону Яков Григорьевич, глянул в окно и убедился, что в окне очень нехорошо. Кругом грохот и пустота.
А стон разросся и, как ножом, резнул сердце Якова Григорьевича. Сутулая старушка, мамаша Якова Григорьевича, вынырнула из спальни и крикнула:
– Яша! Ты знаешь? Уже!
И рвался мыслями Яков Григорьевич к одной цели – на самом углу Миллионной улицы у пустыря, где на угловом домике уютно висела ржавая с золотом вывеска:
Повивальная бабка
Е.Т.Шадурская.
На Миллионной довольно‐таки опасно, хоть она и поперечная, а бьют вдоль с Печерской площади к Киевскому спуску.
Лишь бы проскочить. Лишь бы… Пирожок на затылке, в глазах ужас, и лепится под стенками Яков Григорьевич Фельдман.
– Стый! Ты куды?
Галаньба перегнулся с седла. Фельдман стал темный лицом, глаза его запрыгали. В глазах запрыгали зеленые галунные хвосты гайдамаков.
– Я, панове, мирный житель. Жинка родит. Мне до бабки треба.
– До бабки? А чему ж це ты под стеной ховаешься? а? ж‐жидюга?..
– Я, панове…
Нагайка змеей прошла по котиковому воротнику и по шее. Адова боль. Взвизгнул Фельдман. Стал не темным, а белым, и померещилось между хвостами лицо жены.
– Посвидченя!
Фельдман вытащил бумажник с документами, развернул, взял первый листик и вдруг затрясся, тут только вспомнил… ах, боже мой, боже мой! Что ж он наделал? Что вы, Яков Григорьевич, вытащили? Да разве вспомнишь такую мелочь, выбегая из дому, когда из спальни жены раздастся первый стон? О, горе Фельдману! Галаньба мгновенно овладел документом. Всего‐то тоненький листик с печатью, – а в этом листике Фельдмана смерть.
«Предъявителю сего господину Фельдману Якову Григорьевичу разрешается свободный выезд и въезд из Города по делам снабжения броневых частей гарнизона Города, а равно и хождение по Городу после 12 час. ночи.
Начснабжения генерал‐майор Илларионов.
Адъютант – поручик Лещинский».
Поставлял Фельдман генералу Картузову сало и вазелин‐полусмазку для орудий.
Боже, сотвори чудо!
– Пан сотник, це не тот документ!.. Позвольте…
– Нет, тот, – дьявольски усмехнувшись, молвил Галаньба, – не журись, сами грамотны, прочитаем.
Боже! Сотвори чудо. Одиннадцать тысяч карбованцев… Все берите. Но только дайте жизнь! Дай! Шмаисроэль!
Не дал.
Хорошо и то, что Фельдман умер легкой смертью. Некогда было сотнику Галаньбе. Поэтому он просто отмахнул шашкой Фельдману по голове.
Великий князь Михаил Александрович (22 ноября [4 декабря] 1878, Аничков дворец, Санкт-Петербург – 13 июня 1918 года, близ Перми) – четвёртый сын Александра III, младший брат Николая II; российский военачальник, генерал-лейтенант (1916), генерал-адъютант; член Государственного совета (1901–1917).
Великий князь Николай Николаевич (Младший) (6 (18) ноября 1856, Санкт-Петербург – 5 января 1929, Антиб, Франция) – первый сын великого князя Николая Николаевича (старшего) и великой княгини Александры Петровны (урожденной принцессы Ольденбургской), внук Николая I; генерал-адъютант (1896), генерал от кавалерии (6 декабря 1900).
Полковник Болботун, потеряв семерых казаков убитыми и девять ранеными и семерых лошадей, прошел полверсты от Печерской площади до Резниковской улицы и там вновь остановился. Тут к отступающей юнкерской цепи подошло подкрепление. В нем был один броневик. Серая неуклюжая черепаха с башнями приползла по Московской улице и три раза прокатила по Печерску удар с хвостом кометы, напоминающим шум сухих листьев (три дюйма). Болботун мигом спешился, коноводы увели в переулок лошадей, полк Болботуна разлегся цепями, немножко осев назад к Печерской площади, и началась вялая дуэль. Черепаха запирала Московскую улицу и изредка грохотала. Звукам отвечала жидкая трескотня пачками из устья Суворовской улицы. Там в снегу лежала цепь, отвалившаяся с Печерской под огнем Болботуна, и ее подкрепление, которое получилось таким образом:
– Др‐р‐р‐р‐р‐р‐р‐р‐р‐р‐р‐р…
– Первая дружина?
– Да, слушаю.
– Немедленно две офицерских роты дайте на Печерск.
– Слушаюсь. Дррррр… Ти… Ти… ти… ти…
И пришло на Печерск: четырнадцать офицеров, три юнкера, один студент, один кадет и один актер из театра миниатюр.
Увы. Одной жидкой цепи, конечно, недостаточно. Даже и при подкреплении одной черепахой. Черепах‐то должно было подойти целых четыре. И уверенно можно сказать, что, подойди они, полковник Болботун вынужден был бы удалиться с Печерска. Но они не подошли.
Случилось это потому, что в броневой дивизион гетмана, состоящий из четырех превосходных машин, попал в качестве командира второй машины не кто иной, как знаменитый прапорщик, лично получивший в мае 1917 года из рук Александра Федоровича Керенского георгиевский крест, Михаил Семенович Шполянский.
Михаил Семенович был черный и бритый, с бархатными баками, чрезвычайно похожий на Евгения Онегина. Всему Городу Михаил Семенович стал известен немедленно по приезде своем из города Санкт‐Петербурга. Михаил Семенович прославился как превосходный чтец в клубе «Прах» своих собственных стихов «Капли Сатурна» и как отличнейший организатор поэтов и председатель городского поэтического ордена «Магнитный Триолет». Кроме того, Михаил Семенович не имел себе равных как оратор, кроме того, управлял машинами как военными, так и типа гражданского, кроме того, содержал балерину оперного театра Мусю Форд и еще одну даму, имени которой Михаил Семенович, как джентльмен, никому не открывал, имел очень много денег и щедро раздавал их взаймы членам «Магнитного Триолета»; пил белое вино, играл в железку, купил картину «Купающаяся венецианка», ночью жил на Крещатике, утром в кафе «Бильбокэ», днем – в своем уютном номере лучшей гостиницы «Континенталь», вечером – в «Прахе», на рассвете писал научный труд «Интуитивное у Гоголя».
Гетманский Город погиб часа на три раньше, чем ему следовало бы, именно из‐за того, что Михаил Семенович второго декабря 1918 года вечером в «Прахе» заявил Степанову, Шейеру, Слоных и Черемшину (головка «Магнитного Триолета») следующее:
– Все мерзавцы. И гетман, и Петлюра. Но Петлюра, кроме того, еще и погромщик. Самое главное впрочем, не в этом. Мне стало скучно, потому что я давно не бросал бомб.
По окончании в «Прахе» ужина, за который уплатил Михаил Семенович, его, Михаила Семеновича, одетого в дорогую шубу с бобровым воротником и цилиндр, провожал весь «Магнитный Триолет» и пятый – некий пьяненький в пальто с козьим мехом… О нем Шполянскому было известно немного: во‐первых, что он болен сифилисом, во‐вторых, что он написал богоборческие стихи, которые Михаил Семенович, имеющий большие литературные связи, пристроил в один из московских сборников, и, в‐третьих, что он – Русаков, сын библиотекаря.
Человек с сифилисом плакал на свой козий мех под электрическим фонарем Крещатика и, впиваясь в бобровые манжеты Шполянского, говорил:
– Шполянский, ты самый сильный из всех в этом городе, который гниет так же, как и я. Ты так хорош, что тебе можно простить даже твое жуткое сходство с Онегиным! Слушай, Шполянский… Это неприлично походить на Онегина. Ты как‐то слишком здоров… В тебе нет благородной червоточины, которая могла бы сделать тебя действительно выдающимся человеком наших дней… Вот я гнию и горжусь этим… Ты слишком здоров, но ты силен, как винт, поэтому винтись туда!.. Винтись ввысь!.. Вот так…
И сифилитик показал, как нужно это делать. Обхватив фонарь, он действительно винтился возле него, став каким‐то образом длинным и тонким, как уж. Проходили проститутки мимо, в зеленых, красных, черных и белых шапочках, красивые, как куклы, и весело бормотали винту:
– Занюхался, – т‐твою мать?
Очень далеко стреляли пушки, и Михаил Семеныч действительно походил на Онегина под снегом, летящим в электрическом свете.
– Иди спать, – говорил он винту‐сифилитику, немного отворачивая лицо, чтобы тот не кашлянул на него, – иди. – Он толкал концами пальцев козье пальто в грудь. Черные лайковые перчатки касались вытертого шевиота, и глаза у толкаемого были совершенно стеклянными. Разошлись. Михаил Семенович подозвал извозчика, крикнул ему: «Мало‐Провальная», – и уехал, а козий мех, пошатываясь, пешком отправился к себе на Подол.
В квартире библиотекаря, ночью, на Подоле, перед зеркалом, держа зажженную свечу в руке, стоял обнаженный до пояса владелец козьего меха. Страх скакал в глазах у него, как черт, руки дрожали, и сифилитик говорил, и губы у него прыгали, как у ребенка:
– Боже мой, боже мой, боже мой… Ужас, ужас, ужас… Ах, этот вечер! Я несчастлив. Ведь был же со мной и Шейер, и вот он здоров, он не заразился, потому что он счастливый человек. Может быть, пойти и убить эту самую Лельку? Но какой смысл? Кто мне объяснит, какой смысл? О, господи, господи… Мне двадцать четыре года, и я мог бы, мог бы… Пройдет пятнадцать лет, может быть, меньше, и вот разные зрачки, гнущиеся ноги, потом безумные идиотские речи, а потом – я гнилой, мокрый труп.
Обнаженное до пояса худое тело отражалось в пыльном трюмо, свеча нагорала в высоко поднятой руке, и на груди была видна нежная и тонкая звездная сыпь. Слезы неудержимо текли по щекам больного, и тело его тряслось и колыхалось.
– Мне нужно застрелиться. Но у меня на это нет сил, к чему тебе, мой бог, я буду лгать? К чему тебе я буду лгать, мое отражение?
Он вынул из ящика маленького дамского письменного стола тонкую книгу, отпечатанную на сквернейшей серой бумаге. На обложке ее было напечатано красными буквами:
ФАНТОМИСТЫ – ФУТУРИСТЫ.
Стихи:
М. ШПОЛЯНСКОГО.
Б. ФРИДМАНА.
В. ШАРКЕВИЧА.
И. РУСАКОВА.
Москва, 1918
На странице тринадцатой раскрыл бедный больной книгу и увидал знакомые строки:
Ив. Русаков
БОГОВО ЛОГОВО
– Ах‐а‐ах, – стиснув зубы, болезненно застонал больной. – Ах, – повторил он в неизбывной муке.
Он с искаженным лицом вдруг плюнул на страницу со стихотворением и бросил книгу на пол, потом опустился на колени и, крестясь мелкими дрожащими крестами, кланяясь и касаясь холодным лбом пыльного паркета, стал молиться, возводя глаза к черному безотрадному окну:
– Господи, прости меня и помилуй за то, что я написал эти гнусные слова. Но зачем же ты так жесток? Зачем? Я знаю, что ты меня наказал. О, как страшно ты меня наказал! Посмотри, пожалуйста, на мою кожу. Клянусь тебе всем святым, всем дорогим на свете, памятью мамы‐покойницы – я достаточно наказан. Я верю в тебя! Верю душой, телом, каждой нитью мозга. Верю и прибегаю только к тебе, потому что нигде на свете нет никого, кто бы мог мне помочь. У меня нет надежды ни на кого, кроме как на тебя. Прости меня и сделай так, чтобы лекарства мне помогли! Прости меня, что я решил, будто бы тебя нет: если бы тебя не было, я был бы сейчас жалкой паршивой собакой без надежды. Но я человек и силен только потому, что ты существуешь, и во всякую минуту я могу обратиться к тебе с мольбой о помощи. И я верю, что ты услышишь мои мольбы, простишь меня и вылечишь. Излечи меня, о господи, забудь о той гнусности, которую я написал в припадке безумия, пьяный, под кокаином. Не дай мне сгнить, и я клянусь, что я вновь стану человеком. Укрепи мои силы, избавь меня от кокаина, избавь от слабости духа и избавь меня от Михаила Семеновича Шполянского!
Свеча наплывала, в комнате холодело, под утро кожа больного покрылась мелкими пупырышками, и на душе у больного значительно полегчало.
Михаил же Семенович Шполянский провел остаток ночи на Мало-Провальной улице в большой комнате с низким потолком и старым портретом, на котором тускло глядели, тронутые временем, эполеты сороковых годов. Михаил Семенович без пиджака, в одной белой зефирной сорочке, поверх которой красовался черный с большим вырезом жилет, сидел на узенькой козетке и говорил женщине с бледным и матовым лицом такие слова:
– Ну, Юлия, я окончательно решил и поступаю к этой сволочи – гетману в броневой дивизион.
После этого женщина, кутающаяся в серый пуховый платок, истерзанная полчаса тому назад и смятая поцелуями страстного Онегина, ответила так:
– Я очень жалею, что никогда я не понимала и не могу понимать твоих планов.
Михаил Семенович взял со столика перед козеткой стянутую в талии рюмочку душистого коньяку, хлебнул и молвил:
– И не нужно.
Через два дня после этого разговора Михаил Семеныч преобразился. Вместо цилиндра на нем оказалась фуражка блином, с офицерской кокардой, вместо штатского платья – короткий полушубок до колен и на нем смятые защитные погоны. Руки в перчатках с раструбами, как у Марселя в «Гугенотах», ноги в гетрах. Весь Михаил Семенович с ног до головы был вымазан в машинном масле (даже лицо) и почему‐то в саже. Один раз, и именно девятого декабря, две машины ходили в бой под Городом и, нужно сказать, успех имели чрезвычайный. Они проползли верст двадцать по шоссе, и после первых же их трехдюймовых ударов и пулеметного воя петлюровские цепи бежали от них. Прапорщик Страшкевич, румяный энтузиаст и командир четвертой машины, клялся Михаилу Семеновичу, что все четыре машины, ежели бы их выпустить разом, одни могли бы отстоять Город. Разговор этот происходил девятого вечером, а одиннадцатого в группе Щура, Копылова и других (наводчики, два шофера и механик) Шполянский, дежурный по дивизиону, говорил в сумерки так:
– Вы знаете, друзья, в сущности говоря, большой вопрос, правильно ли мы делаем, отстаивая этого гетмана. Мы представляем собой в его руках не что иное, как дорогую и опасную игрушку, при помощи которой он насаждает самую черную реакцию. Кто знает, быть может, столкновение Петлюры с гетманом исторически показано, и из этого столкновения должна родиться третья историческая сила и, возможно, единственно правильная.
Слушатели обожали Михаила Семеныча за то же, за что его обожали в клубе «Прах», – за исключительное красноречие.
– Какая же это сила? – спросил Копылов, пыхтя козьей ножкой.
Умный коренастый блондин Щур хитро прищурился и подмигнул собеседникам куда‐то на северо‐восток. Группа еще немножечко побеседовала и разошлась. Двенадцатого декабря вечером произошла в той же тесной компании вторая беседа с Михаилом Семеновичем за автомобильными сараями. Предмет этой беседы остался неизвестным, но зато хорошо известно, что накануне четырнадцатого декабря, когда в сараях дивизиона дежурили Щур, Копылов и курносый Петрухин, Михаил Семенович явился в сараи, имея при себе большой пакет в оберточной бумаге. Часовой Щур пропустил его в сарай, где тускло и красно горела мерзкая лампочка, а Копылов довольно фамильярно подмигнул на мешок и спросил:
– Сахар?
– Угу, – ответил Михаил Семенович.
В сарае заходил фонарь возле машин, мелькая, как глаз, и озабоченный Михаил Семенович возился вместе с механиком, приготовляя их к завтрашнему выступлению.
Причина: бумага у командира дивизиона капитана Плешко – «четырнадцатого декабря, в восемь часов утра, выступить на Печерск с четырьмя машинами».
Совместные усилия Михаила Семеновича и механика к тому, чтобы приготовить машины к бою, дали какие‐то странные результаты. Совершенно здоровые еще накануне три машины (четвертая была в бою под командой Страшкевича) в утро четырнадцатого декабря не могли двинуться с места, словно их разбил паралич. Что с ними случилось, никто понять не мог. Какая‐то дрянь осела в жиклерах, и сколько их ни продували шинными насосами, ничего не помогало. Утром возле трех машин в мутном рассвете была горестная суета с фонарями. Капитан Плешко был бледен, оглядывался, как волк, и требовал механика. Тут‐то и начались катастрофы. Механик исчез. Выяснилось, что адрес его в дивизионе вопреки всем правилам совершенно неизвестен. Прошел слух, что механик внезапно заболел сыпным тифом. Это было в восемь часов, а в восемь часов тридцать минут капитана Плешко постиг второй удар. Прапорщик Шполянский, уехавший в четыре часа ночи после возни с машинами на Печерск на мотоциклетке, управляемой Щуром, не вернулся. Возвратился один Щур и рассказал горестную историю. Мотоциклетка заехала в Верхнюю Теличку, и тщетно Щур отговаривал прапорщика Шполянского от безрассудных поступков. Означенный Шполянский, известный всему дивизиону своей исключительной храбростью, оставив Щура и взяв карабин и ручную гранату, отправился один во тьму на разведку к железнодорожному полотну. Щур слышал выстрелы. Щур совершенно уверен, что передовой разъезд противника, заскочивший в Теличку, встретил Шполянского и, конечно, убил его в неравном бою. Щур ждал прапорщика два часа, хотя тот приказал ждать его всего лишь один час, а после этого вернуться в дивизион, дабы не подвергать опасности себя и казенную мотоциклетку № 8175.
Капитан Плешко стал еще бледнее после рассказа Щура. Птички в телефоне из штаба гетмана и генерала Картузова вперебой пели и требовали выхода машин. В девять часов вернулся на четвертой машине с позиций румяный энтузиаст Страшкевич, и часть его румянца передалась на щеки командиру дивизиона. Энтузиаст повел машину на Печерск, и она, как уже было сказано, заперла Суворовскую улицу.
В десять часов утра бледность Плешко стала неизменной. Бесследно исчезли два наводчика, два шофера и один пулеметчик. Все попытки двинуть машины остались без результата. Не вернулся с позиции Щур, ушедший по приказанию капитана Плешко на мотоциклетке. Не вернулась, само собою понятно, и мотоциклетка, потому что не может же она сама вернуться! Птички в телефонах начали угрожать. Чем больше рассветал день, тем больше чудес происходило в дивизионе. Исчезли артиллеристы Дуван и Мальцев и еще парочка пулеметчиков. Машины приобрели какой‐то загадочный и заброшенный вид, возле них валялись гайки, ключи и какие‐то ведра.
А в полдень, в полдень исчез сам командир дивизиона капитан Плешко.
Как ни странно, прототипом этого тщедушного больного юноши в 1920-х гг. называли вполне здорового человека – поэта Владимира Маяковского.
Владимир Владимирович Маяковский (7 [19] июля 1893, Багдати, Кутаисская губерния – 14 апреля 1930, Москва) – русский советский поэт. Футурист.
Нередко прототипом Михаила Семеновича Шполянского называют литературоведа Виктора Шкловского, в первых годах советской власти принадлежавшего к футуристам «левого фронта».
Виктор Борисович Шкловский (12 [24] января 1893 – 5 декабря 1984) – русский советский писатель, литературовед, критик и киновед, сценарист. Лауреат Государственной премии СССР (1979).
Странные перетасовки, переброски, то стихийно боевые, то связанные с приездом ординарцев и писком штабных ящиков, трое суток водили часть полковника Най‐Турса по снежным сугробам и завалам под Городом, на протяжении от Красного Трактира до Серебрянки на юге и до Поста‐Волынского на юго‐западе. Вечер же на четырнадцатое декабря привел эту часть обратно в Город, в переулок, в здание заброшенных, с наполовину выбитыми стеклами, казарм.
Часть полковника Най‐Турса была странная часть. И всех, кто видел ее, она поражала своими валенками. При начале последних трех суток в ней было около ста пятидесяти юнкеров и три прапорщика.
К начальнику первой дружины генерал‐майору Блохину в первых числах декабря явился среднего роста черный, гладко выбритый, с траурными глазами кавалерист в полковничьих гусарских погонах и отрекомендовался полковником Най‐Турсом, бывшим эскадронным командиром второго эскадрона бывшего Белградского гусарского полка. Траурные глаза Най‐Турса были устроены таким образом, что каждый, кто ни встречался с прихрамывающим полковником с вытертой георгиевской ленточкой на плохой солдатской шинели, внимательнейшим образом выслушивал Най‐Турса. Генерал‐майор Блохин после недолгого разговора с Наем поручил ему формирование второго отдела дружины с таким расчетом, чтобы оно было закончено к тринадцатому декабря. Формирование удивительным образом закончилось десятого декабря, и десятого же полковник Най‐Турс, необычайно скупой на слова вообще, коротко заявил генерал‐майору Блохину, терзаемому со всех сторон штабными птичками, о том, что он, Най‐Турс, может выступить уже со своими юнкерами, но при непременном условии, что ему дадут на весь отряд в сто пятьдесят человек папахи и валенки, без чего он, Най‐Турс, считает войну совершенно невозможной. Генерал Блохин, выслушав картавого и лаконического полковника, охотно выписал ему бумагу в отдел снабжения, но предупредил полковника, что по этой бумаге он наверняка ничего не получит ранее, чем через неделю, потому что в этих отделах снабжения и в штабах невероятнейшая чепуха, кутерьма и безобразье. Картавый Най‐Турс забрал бумагу, по своему обыкновению дернул левым подстриженным усом и, не поворачивая головы ни вправо, ни влево (он не мог ее поворачивать, потому что после ранения у него была сведена шея, и в случае необходимости посмотреть вбок он поворачивался всем корпусом), отбыл из кабинета генерал‐майора Блохина. В помещении дружины на Львовской улице Най‐Турс взял с собою десять юнкеров (почему‐то с винтовками) и две двуколки и направился с ними в отдел снабжения.
В отделе снабжения, помещавшемся в прекраснейшем особнячке на Бульварно‐Кудрявской улице, в уютном кабинетике, где висела карта России и со времен Красного Креста оставшийся портрет Александры Федоровны, полковника Най‐Турса встретил маленький, румяный странненьким румянцем, одетый в серую тужурку, из‐под ворота которой выглядывало чистенькое белье, делавшее его чрезвычайно похожим на министра Александра II, Милютина, генерал‐лейтенант Макушин.
Оторвавшись от телефона, генерал детским голосом, похожим на голос глиняной свистульки, спросил у Ная:
– Что вам угодно, полковник?
– Выступаем сейчас, – лаконически ответил Най, – пгошу сгочно валенки и папахи на двести человек.
– Гм, – сказал генерал, пожевав губами и помяв в руках требования Ная, – видите ли, полковник, сегодня дать не можем. Сегодня составим расписание снабжения частей. Дня через три прошу прислать. И такого количества все равно дать не могу.
Он положил бумагу Най‐Турса на видное место под пресс в виде голой женщины.
– Валенки, – монотонно ответил Най и, скосив глаза к носу, посмотрел туда, где находились носки его сапог.
– Как? – не понял генерал и удивленно уставился на полковника.
– Валенки сию минуту давайте.
– Что такое? Как? – генерал выпучил глаза до предела.
Най повернулся к двери, приоткрыл ее и крикнул в теплый коридор особняка:
– Эй, взвод!
Генерал побледнел серенькой бледностью, переметнул взгляд с лица Ная на трубку телефона, оттуда на икону божьей матери в углу, а затем опять на лицо Ная.
В коридоре загремело, застучало, и красные околыши алексеевских юнкерских бескозырок и черные штыки замелькали в дверях. Генерал стал приподниматься с пухлого кресла.
– Я впервые слышу такую вещь… Это бунт…
– Пишите тгебование, ваше пгевосходительство, – сказал Най, – нам некогда, нам чегез час выходить. Непгиятель, говогят, под самым гогодом.
– Как?.. Что это?..
– Живей, – сказал Най каким‐то похоронным голосом.
Генерал, вдавив голову в плечи, выпучив глаза, вытянул из‐под женщины бумагу и прыгающей ручкой нацарапал в углу, брызнув чернилами: «Выдать».
Най взял бумагу, сунул ее за обшлаг рукава и сказал юнкерам, наследившим на ковре:
– Ггузите валенки. Живо.
Юнкера, стуча и гремя, стали выходить, а Най задержался. Генерал, багровея, сказал ему:
– Я сейчас звоню в штаб командующего и поднимаю дело о предании вас военному суду. Эт‐то что‐то…
– Попгобуйте, – ответил Най и проглотил слюну, – только попгобуйте. Ну, вот попгобуйте гади любопытства. – Он взялся за ручку, выглядывающую из расстегнутой кобуры. Генерал пошел пятнами и онемел.
– Звякни, гвупый стагик, – вдруг задушевно сказал Най, – я тебе из кольта звякну в голову, ты ноги пготянешь.
Генерал сел в кресло. Шея его полезла багровыми складками, а лицо осталось сереньким. Най повернулся и вышел.
Генерал несколько минут сидел в кожаном кресле, потом перекрестился на икону, взялся за трубку телефона, поднес ее к уху, услыхал глухое и интимное «станция»… неожиданно ощутил перед собой траурные глаза картавого гусара, положил трубку и выглянул в окно. Увидал, как на дворе суетились юнкера, вынося из черной двери сарая серые связки валенок. Солдатская рожа каптенармуса, совершенно ошеломленного, виднелась на черном фоне. В руках у него была бумага. Най стоял у двуколки, растопырив ноги, и смотрел на нее. Генерал слабой рукой взял со стола свежую газету, развернул ее и на первой странице прочитал:
«У реки Ирпеня столкновения с разъездами противника, пытавшимися проникнуть к Святошину…»
Бросил газету и сказал вслух:
– Будь проклят день и час, когда я ввязался в это…
Дверь открылась, и вошел похожий на бесхвостого хорька капитан – помощник начальника снабжения. Он выразительно посмотрел на багровые генеральские складки над воротничком и молвил:
– Разрешите доложить, господин генерал.
– Вот что, Владимир Федорович, – перебил генерал, задыхаясь и тоскливо блуждая глазами, – я почувствовал себя плохо… прилив… хем… я сейчас поеду домой, а вы будьте добры без меня здесь распорядитесь.
– Слушаю, – любопытно глядя, ответил хорек, – как же прикажете быть? Запрашивают из четвертой дружины и из конно‐горной валенки. Вы изволили распорядиться двести пар?
– Да. Да! – пронзительно ответил генерал. – Да, я распорядился! Я! Сам! Изволил! У них исключение! Они сейчас выходят. Да. На позиции. Да!!
Любопытные огоньки заиграли в глазах хорька.
– Четыреста пар всего…
– Что ж я сделаю? Что? – сипло вскричал генерал, – рожу я, что ли?! Рожу валенки? Рожу? Если будут запрашивать – дайте – дайте – дайте!!
Через пять минут на извозчике генерала Макушина отвезли домой.
В ночь с тринадцатого на четырнадцатое мертвые казармы в Брест‐Литовском переулке ожили. В громадном заслякощенном зале загорелась электрическая лампа на стене между окнами (юнкера днем висели на фонарях и столбах, протягивая какие‐то проволоки). Полтораста винтовок стояли в козлах, и на грязных нарах вповалку спали юнкера. Най‐Турс сидел у деревянного колченогого стола, заваленного краюхами хлеба, котелками с остатками простывшей жижи, подсумками и обоймами, разложив пестрый план Города. Маленькая кухонная лампочка отбрасывала пучок света на разрисованную бумагу, и Днепр был виден на ней разветвленным, сухим и синим деревом.
Около двух часов ночи сон стал морить Ная. Он шмыгал носом, клонился несколько раз к плану, как будто что‐то хотел разглядеть в нем. Наконец негромко крикнул:
– Юнкег?!
– Я, господин полковник, – отозвалось у двери, и юнкер, шурша валенками, подошел к лампе.
– Я сейчас лягу, – сказал Най, – а вы меня газбудите чегез тги часа. Если будет телефоног’амма, газбудите пгапогщика Жагова, и в зависимости от ее содегжания он будет меня будить или нет.
Никакой телефонограммы не было… Вообще в эту ночь штаб не беспокоил отряд Ная. Вышел отряд на рассвете с тремя пулеметами и тремя двуколками, растянулся по дороге. Окраинные домишки словно вымерли. Но, когда отряд вышел на Политехническую широчайшую улицу, на ней застал движение. В раненьких сумерках мелькали, погромыхивая, фуры, брели серые отдельные папахи. Все это направлялось назад в Город и часть Ная обходило с некоторой пугливостью. Медленно и верно рассветало, и над садами казенных дач над утоптанным и выбитым шоссе вставал и расходился туман.
С этого рассвета до трех часов дня Най находился на Политехнической стреле, потому что днем все‐таки приехал юнкер из его связи на четвертой двуколке и привез ему записку карандашом из штаба.
«Охранять Политехническое шоссе и, в случае появления неприятеля, принять бой».
Этого неприятеля Най‐Турс увидел впервые в три часа дня, когда на левой руке, вдали, на заснеженном плацу военного ведомства показались многочисленные всадники. Это и был полковник Козырь‐Лешко, согласно диспозиции полковника Торопца пытающийся войти на стрелу и по ней проникнуть в сердце Города. Собственно говоря, Козырь‐Лешко, не встретивший до самого подхода к Политехнической стреле никакого сопротивления, не нападал на Город, а вступал в него, вступал победно и широко, прекрасно зная, что следом за его полком идет еще курень конных гайдамаков полковника Сосненко, два полка синей дивизии, полк сечевых стрельцов и шесть батарей. Когда на плацу показались конные точки, шрапнели стали рваться высоко, по‐журавлиному, в густом, обещающем снег небе. Конные точки собрались в ленту и, захватив во всю ширину шоссе, стали пухнуть, чернеть, увеличиваться и покатились на Най‐Турса. По цепям юнкеров прокатился грохот затворов, Най вынул свисток, пронзительно свистнул и закричал:
– Пгямо по кавагегии!.. залпами… о‐гонь!
Искра прошла по серому строю цепей, и юнкера отправили Козырю первый залп. Три раза после этого рвало штуку полотна от самого неба до стен Политехнического института, и три раза, отражаясь хлещущим громом, стрелял най‐турсов батальон. Конные черные ленты вдали сломались, рассыпались и исчезли с шоссе.
Вот в это‐то время с Наем что‐то произошло. Собственно говоря, ни один человек в отряде еще ни разу не видел Ная испуганным, а тут показалось юнкерам, будто Най увидал что‐то опасное где‐то в небе, не то услыхал вдали… одним словом, Най приказал отходить на Город. Один взвод остался и, перекатывая рокот, бил по стреле, прикрывая отходящие взводы. Затем перебежал и сам. Так две версты бежали, припадая и будя эхом великую дорогу, пока не оказались на скрещении стрелы с тем самым Брест‐Литовским переулком, где провели прошлую ночь. Перекресток умер совершенно, и нигде не было ни одной души.
Здесь Най отделил трех юнкеров и приказал им:
– Бегом на Полевую и на Богщаговскую, узнать, где наши части и что с ними. Если встгетите фугы, двуколки или какие‐нибудь сгедства пегедвижения, отступающие неогганизованно, взять их. В случае сопготивления уг’ожать оружием, а затем его и пгименить…
Юнкера убежали назад и налево и скрылись, а спереди вдруг откуда‐то начали бить в отряд пули. Они застучали по крышам, стали чаще, и в цепи упал юнкер лицом в снег и окрасил его кровью. За ним другой, охнув, отвалился от пулемета. Цепи Ная растянулись и стали гулко рокотать по стреле беглым непрерывным огнем, встречая колдовским образом вырастающие из земли темненькие цепочки неприятеля. Раненых юнкеров подняли, размоталась белая марля. Скулы Ная пошли желваками. Он все чаще и чаще поворачивал туловище, стараясь далеко заглянуть во фланги, и даже по его лицу было видно, что он нетерпеливо ждет посланных юнкеров. И они, наконец, прибежали, пыхтя, как загнанные гончие, со свистом и хрипом. Най насторожился и потемнел лицом. Первый юнкер добежал до Ная, стал перед ним и сказал, задыхаясь:
– Господин полковник, никаких наших частей нет не только на Шулявке, но и нигде нет, – он перевел дух. – У нас в тылу пулеметная стрельба, и неприятельская конница сейчас прошла вдали по Шулявке, как будто бы входя в Город…
Слова юнкера в ту же секунду покрыл оглушительный свист Ная.
Три двуколки с громом выскочили в Брест‐Литовский переулок, простучали по нему, а оттуда по Фонарному и покатили по ухабам. В двуколках увезли двух раненых юнкеров, пятнадцать вооруженных и здоровых и все три пулемета. Больше двуколки взять не могли. А Най‐Турс повернулся лицом к цепям и зычно и картаво отдал юнкерам никогда ими не слыханную, странную команду…
В облупленном и жарко натопленном помещении бывших казарм на Львовской улице томился третий отдел первой пехотной дружины, в составе двадцати восьми человек юнкеров. Самое интересное в этом томлении было то, что командиром этих томящихся оказался своей персоной Николка Турбин. Командир отдела, штабс‐капитан Безруков, и двое его помощников – прапорщики, утром уехавши в штаб, не возвращались. Николка – ефрейтор, самый старший, шлялся по казарме, то и дело подходя к телефону и посматривая на него.
Так дело тянулось до трех часов дня. Лица у юнкеров, в конце концов, стали тоскливыми… эх… эх…
В три часа запищал полевой телефон.
– Это третий отдел дружины?
– Да.
– Командира к телефону.
– Кто говорит?
– Из штаба…
– Командир не вернулся.
– Кто говорит?
– Унтер‐офицер Турбин.
– Вы старший?
– Так точно.
– Немедленно выведите команду по маршруту.
И Николка вывел двадцать восемь человек и повел по улице.
До двух часов дня Алексей Васильевич спал мертвым сном. Проснулся он словно облитый водой, глянул на часики на стуле, увидел, что на них без десяти минут два, и заметался по комнате. Алексей Васильевич натянул валенки, насовал в карманы, торопясь и забывая то одно, то другое, спички, портсигар, платок, браунинг и две обоймы, затянул потуже шинель, потом припомнил что‐то, но поколебался, – это показалось ему позорным и трусливым, но все‐таки сделал, – вынул из стола свой гражданский врачебный паспорт. Он повертел его в руках, решил взять с собой, но Елена окликнула его в это время, и он забыл его на столе.
– Слушай, Елена, – говорил Турбин, затягивая пояс и нервничая; сердце его сжималось нехорошим предчувствием, и он страдал при мысли, что Елена останется одна с Анютою в пустой большой квартире, – ничего не поделаешь. Не идти нельзя. Ну, со мной, надо полагать, ничего не случится. Дивизион не уйдет дальше окраин Города, а я стану где‐нибудь в безопасном месте. Авось бог сохранит и Николку. Сегодня утром я слышал, что положение стало немножко посерьезнее, ну, авось отобьем Петлюру. Ну, прощай, прощай…
Елена одна ходила по опустевшей гостиной от пианино, где, по‐прежнему не убранный, виднелся разноцветный Валентин, к двери в кабинет Алексея. Паркет поскрипывал у нее под ногами. Лицо у нее было несчастное.
На углу своей кривой улицы и улицы Владимирской Турбин стал нанимать извозчика. Тот согласился везти, но, мрачно сопя, назвал чудовищную сумму, и видно было, что он не уступит. Скрипнув зубами, Турбин сел в сани и поехал по направлению к музею. Морозило.
На душе у Алексея Васильевича было очень тревожно. Он ехал и прислушивался к отдаленной пулеметной стрельбе, которая взрывами доносилась откуда‐то со стороны Политехнического института и как будто бы по направлению к вокзалу. Турбин думал о том, что бы это означало (полуденный визит Болботуна Турбин проспал), и, вертя головой, всматривался в тротуары. На них было хоть и тревожное и сумбурное, но все же большое движение.
– Стой… ст… – сказал пьяный голос.
– Что это значит? – сердито спросил Турбин.
Извозчик так натянул вожжи, что чуть не свалился Турбину на колени. Совершенно красное лицо качалось у оглобли, держась за вожжу и по ней пробираясь к сиденью. На дубленом полушубке поблескивали смятые прапорщичьи погоны. Турбина на расстоянии аршина обдал тяжелый запах перегоревшего спирта и луку. В руках прапорщика покачивалась винтовка.
– Пав… пав… паварачивай, – сказал красный пьяный, – выса… высаживай пассажира… – Слово «пассажир» вдруг показалось красному смешным, и он хихикнул.
– Что это значит? – сердито повторил Турбин, – вы не видите, кто едет? Я на сборный пункт. Прошу оставить извозчика. Трогай!
– Нет, не трогай… – угрожающе сказал красный и только тут, поморгав глазами, заметил погоны Турбина. – А, доктор, ну, вместе… и я сяду…
– Нам не по дороге… Трогай!
– Па… а‐звольте…
– Трогай!
Извозчик, втянув голову в плечи, хотел дернуть, но потом раздумал; обернувшись, он злобно и боязливо покосился на красного. Но тот вдруг отстал сам, потому что заметил пустого извозчика. Пустой хотел уехать, но не успел. Красный обеими руками поднял винтовку и погрозил ему. Извозчик застыл на месте, и красный, спотыкаясь и икая, поплелся к нему.
– Знал бы, за пятьсот не поехал, – злобно бурчал извозчик, нахлестывая круп клячи, – стрельнет в спину, что ж с него возьмешь?
Турбин мрачно молчал.
«Вот сволочь… такие вот позорят все дело», – злобно думал он.
На перекрестке у оперного театра кипела суета и движение. Прямо посредине на трамвайном пути стоял пулемет, охраняемый маленьким иззябшим кадетом, в черной шинели и наушниках, и юнкером в сером. Прохожие, как мухи, кучками лепились по тротуару, любопытно глядя на пулемет. У аптеки, на углу, Турбин уже в виду музея отпустил извозчика.
– Прибавить надо, ваше высокоблагородие, – злобно и настойчиво говорил извозчик, – знал бы, не поехал бы. Вишь, что делается!
– Будет.
– Детей зачем‐то ввязали в это… – послышался женский голос.
Тут только Турбин увидал толпу вооруженных у музея. Она колыхалась и густела. Смутно мелькнули между полами шинелей пулеметы на тротуаре. И тут кипуче забарабанил пулемет на Печерске.
Вра… вра… вра… вра… вра… вра… вра…
«Чепуха какая‐то уже, кажется, делается», – растерянно думал Турбин и, ускорив шаг, направился к музею через перекресток.
«Неужели опоздал?.. Какой скандал… Могут подумать, что я сбежал…»
Прапорщики, юнкера, кадеты, очень редкие солдаты волновались, кипели и бегали у гигантского подъезда музея и у боковых разломанных ворот, ведущих на плац Александровской гимназии. Громадные стекла двери дрожали поминутно, двери стонали, и в круглое белое здание музея, на фронтоне которого красовалась золотая надпись: «На благое просвещение русского народа», вбегали вооруженные, смятые и встревоженные юнкера.
– Боже! – невольно вскрикнул Турбин, – они уже ушли.
Мортиры безмолвно щурились на Турбина и одинокие и брошенные стояли там же, где вчера.
«Ничего не понимаю… что это значит?»
Сам не зная зачем, Турбин побежал по плацу к пушкам. Они вырастали по мере движения и грозно смотрели на Турбина. И вот крайняя. Турбин остановился и застыл: на ней не было замка. Быстрым бегом он перерезал плац обратно и выскочил вновь на улицу. Здесь еще больше кипела толпа, кричали многие голоса сразу, и торчали и прыгали штыки.
– Картузова надо ждать! Вот что! – выкрикивал звонкий встревоженный голос. Какой‐то прапорщик пересек Турбину путь, и тот увидел на спине у него желтое седло с болтающимися стременами.
– Польскому легиону отдать.
– А где он?
– А черт его знает!
– Все в музей! Все в музей!
– На Дон!
Прапорщик вдруг остановился, сбросил седло на тротуар.
– К чертовой матери! Пусть пропадет все, – яростно завопил он, – ах, штабные!..
Он метнулся в сторону, грозя кому‐то кулаками.
«Катастрофа… Теперь понимаю… Но вот в чем ужас – они, наверно, ушли в пешем строю. Да, да, да… Несомненно. Вероятно, Петлюра подошел неожиданно. Лошадей нет, и они ушли с винтовками, без пушек… Ах ты, боже мой… к Анжу надо бежать… Может быть, там узнаю… Даже наверно, ведь кто‐нибудь же да остался?»
Турбин выскочил из вертящейся суеты и, больше ни на что не обращая внимания, побежал назад к оперному театру. Сухой порыв ветра пробежал по асфальтовой дорожке, окаймляющей театр, и пошевелил край полуоборванной афиши на стене театра, у чернооконного бокового подъезда. Кармен. Кармен.
И вот Анжу. В окнах нет пушек, в окнах нет золотых погон. В окнах дрожит и переливается огненный, зыбкий отсвет. Пожар? Дверь под руками Турбина звякнула, но не поддалась. Турбин постучал тревожно. Еще раз постучал. Серая фигура, мелькнув за стеклом двери, открыла ее, и Турбин попал в магазин. Турбин, оторопев, всмотрелся в неизвестную фигуру. На ней была студенческая черная шинель, а на голове штатская, молью траченная, шапка с ушами, притянутыми на темя. Лицо странно знакомое, но как будто чем‐то обезображенное и искаженное. Печь яростно гудела, пожирая какие‐то листки бумаги. Бумагой был усеян весь пол. Фигура, впустив Турбина, ничего не объясняя, тотчас же метнулась от него к печке и села на корточки, причем багровые отблески заиграли на ее лице.
«Малышев? Да, полковник Малышев», – узнал Турбин.
Усов на полковнике не было. Гладкое синевыбритое место было вместо них.
Малышев, широко отмахнув руку, сгреб с полу листы бумаги и сунул их в печку.
«Ага… а».
– Что это? Кончено? – глухо спросил Турбин.
– Кончено, – лаконически ответил полковник, вскочил, рванулся к столу, внимательно обшарил его глазами, несколько раз хлопнул ящиками, выдвигая и задвигая их, быстро согнулся, подобрал последнюю пачку листков на полу и их засунул в печку. Лишь после этого он повернулся к Турбину и прибавил иронически спокойно: – Повоевали – и будет! – Он полез за пазуху, вытащил торопливо бумажник, проверил в нем документы, два каких‐то листка надорвал крест‐накрест и бросил в печь. Турбин в это время всматривался в него. Ни на какого полковника Малышев больше не походил. Перед Турбиным стоял довольно плотный студент, актер‐любитель с припухшими малиновыми губами.
– Доктор? Что же вы? – Малышев беспокойно указал на плечи Турбина. – Снимите скорей. Что вы делаете? Откуда вы? Не знаете, что ли, ничего?
– Я опоздал, полковник, – начал Турбин.
Малышев весело улыбнулся. Потом вдруг улыбка слетела с лица, он виновато и тревожно качнул головой и молвил:
– Ах ты, боже мой, ведь это я вас подвел! Назначил вам этот час… Вы, очевидно, днем не выходили из дому? Ну, ладно. Об этом нечего сейчас говорить. Одним словом: снимайте скорее погоны и бегите, прячьтесь.
– В чем дело? В чем дело, скажите, ради бога?..
– Дело? – иронически весело переспросил Малышев, – дело в том, что Петлюра в городе. На Печерске, если не на Крещатике уже. Город взят. – Малышев вдруг оскалил зубы, скосил глаза и заговорил опять неожиданно, не как актер‐любитель, а как прежний Малышев. – Штабы предали нас. Еще утром надо было разбегаться. Но я, по счастью, благодаря хорошим людям, узнал все еще ночью, и дивизион успел разогнать. Доктор, некогда думать, снимайте погоны!
– …а там, в музее, в музее…
Малышев потемнел.
– Не касается, – злобно ответил он, – не касается! Теперь меня ничего больше не касается. Я только что был там, кричал, предупреждал, просил разбежаться. Больше сделать ничего не могу‐с. Своих я всех спас. На убой не послал! На позор не послал! – Малышев вдруг начал выкрикивать истерически, очевидно что‐то нагорело в нем и лопнуло, и больше себя он сдерживать не мог. – Ну, генералы! – Он сжал кулаки и стал грозить кому‐то. Лицо его побагровело.
В это время с улицы откуда‐то в высоте взвыл пулемет, и показалось, что он трясет большой соседний дом.
Малышев встрепенулся, сразу стих.
– Ну‐с, доктор, ходу! Прощайте. Бегите! Только не на улицу, а вот отсюда, через черный ход, а там дворами. Там еще открыто. Скорей.
Малышев пожал руку ошеломленному Турбину, круто повернулся и убежал в темное ущелье за перегородкой. И сразу стихло в магазине. А на улице стих пулемет.
Наступило одиночество. В печке горела бумага. Турбин, несмотря на окрики Малышева, как‐то вяло и медленно подошел к двери. Нашарил крючок, спустил его в петлю и вернулся к печке. Несмотря на окрики, Турбин действовал не спеша, на каких‐то вялых ногах, с вялыми, скомканными мыслями. Непрочный огонь пожрал бумагу, устье печки из веселого пламенного превратилось в тихое красноватое, и в магазине сразу потемнело. В сереньких тенях лепились полки по стенам. Турбин обвел их глазами и вяло же подумал, что у мадам Анжу еще до сих пор пахнет духами. Нежно и слабо, но пахнет.
Мысли в голове у Турбина сбились в бесформенную кучу, и некоторое время он совершенно бессмысленно смотрел туда, где исчез побритый полковник. Потом, в тишине, ком постепенно размотался. Вылез самый главный и яркий лоскут – Петлюра тут. «Пэтурра, Пэтурра», – слабенько повторил Турбин и усмехнулся, сам не зная чему. Он подошел к зеркалу в простенке, затянутому слоем пыли, как тафтой.
Бумага догорела, и последний красный язычок, подразнив немного, угас на полу. Стало сумеречно.
– Петлюра, это так дико… В сущности, совершенно пропащая страна, – пробормотал Турбин в сумерках магазина, но потом опомнился: – Что же я мечтаю? Ведь, чего доброго, сюда нагрянут?
Тут он заметался, как и Малышев перед уходом, и стал срывать погоны. Нитки затрещали, и в руках остались две серебряных потемневших полоски с гимнастерки и еще две зеленых с шинели. Турбин поглядел на них, повертел в руках, хотел спрятать в карман на память, но подумал и сообразил, что это опасно, решил сжечь. В горючем материале недостатка не было, хоть Малышев и спалил все документы. Турбин нагреб с полу целый ворох шелковых лоскутов, всунул его в печь и поджег. Опять заходили уроды по стенам и по полу, и опять временно ожило помещенье мадам Анжу. В пламени серебряные полоски покоробились, вздулись пузырями, стали смуглыми, потом скорчились…
Возник существенно важный вопрос в турбинской голове – как быть с дверью? Оставить на крючке или открыть? Вдруг кто‐нибудь из добровольцев, вот так же, как Турбин, отставший, прибежит, – ан укрыться‐то и негде будет! Турбин открыл крючок. Потом его обожгла мысль: паспорт? Он ухватился за один карман, другой – нет. Так и есть! Забыл, ах, это уже скандал. Вдруг нарвешься на них? Шинель серая. Спросят – кто? Доктор… а вот докажи‐ка! Ах, чертова рассеянность!
«Скорее», – шепнул голос внутри.
Турбин, больше не раздумывая, бросился в глубь магазина и по пути, по которому ушел Малышев, через маленькую дверь выбежал в темноватый коридор, а оттуда по черному ходу во двор.
Александра Фёдоровна (6 июня 1872, Дармштадт – 17 июля 1918, Екатеринбург) – российская императрица, супруга Николая II (c 1894 года). Четвёртая дочь великого герцога Гессенского и Рейнского Людвига IV и герцогини Алисы, дочери британской королевы Виктории.
Граф Дмитрий Алексеевич Милютин (1816–1912) – русский военный историк и теоретик, военный министр (1861–1881), основной разработчик и проводник военной реформы 1860-х годов. Последний из русских, носивший звание генерал-фельдмаршала (с 1898).
Повинуясь телефонному голосу, унтер‐офицер Турбин Николай вывел двадцать восемь человек юнкеров и через весь Город провел их согласно маршруту. Маршрут привел Турбина с юнкерами на перекресток, совершенно мертвенный. Никакой жизни на нем не было, но грохоту было много. Кругом – в небе, по крышам, по стенам – гремели пулеметы.
Неприятель, очевидно, должен был быть здесь, потому что это был последний, конечный пункт, указанный телефонным голосом. Но никакого неприятеля пока что не показывалось, и Николка немного запутался – что делать дальше? Юнкера его, немножко бледные, но все же храбрые, как и их командир, разлеглись цепью на снежной улице, а пулеметчик Ивашин сел на корточки возле пулемета, у обочины тротуара. Юнкера настороженно глядели вдаль, подымая головы от земли, ждали, что, собственно, произойдет?
Предводитель же их был полон настолько важных и значительных мыслей, что даже осунулся и побледнел. Поражало предводителя, во‐первых, отсутствие на перекрестке всего того, что было обещано голосом. Здесь, на перекрестке, Николка должен был застать отряд третьей дружины и «подкрепить его». Никакого отряда не было. Даже и следов его не было.
Во‐вторых, поражало Николку то обстоятельство, что боевой пулеметный дробот временами слышался не только впереди, но и слева, и даже, пожалуй, немножко сзади. В‐третьих, он боялся испугаться и все время проверял себя: «Не страшно?» – «Нет, не страшно», – отвечал бодрый голос в голове, и Николка от гордости, что он, оказывается, храбрый, еще больше бледнел. Гордость переходила в мысль о том, что если его, Николку, убьют, то хоронить будут с музыкой. Очень просто: плывет по улице белый глазетовый гроб, и в гробу погибший в бою унтер‐офицер Турбин с благородным восковым лицом, и жаль, что крестов теперь не дают, а то непременно с крестом на груди и георгиевской лентой. Бабы стоят у ворот. «Кого хоронят, миленькие?» – «Унтер‐офицера Турбина…» – «Ах, какой красавец…» И музыка. В бою, знаете ли, приятно помереть. Лишь бы только не мучиться. Размышления о музыке и лентах несколько скрасили неуверенное ожидание неприятеля, который, очевидно, не повинуясь телефонному голосу, и не думал показываться.
– Ждать будем здесь, – сказал Николка юнкерам, стараясь, чтобы голос его звучал поувереннее, но тот не очень уверенно звучал, потому что кругом все‐таки было немножко не так, как бы следовало, чепуховато как‐то. Где отряд? Где неприятель? Странно, что как будто бы в тылу стреляют?
И предводитель со своим воинством дождался. В поперечном переулке, ведущем с перекрестка на Брест‐Литовскую стрелку, неожиданно загремели выстрелы и посыпались по переулку серые фигуры в бешеном беге. Они неслись прямо на Николкиных юнкеров, и винтовки торчали у них в разные стороны.
«Обошли?» – грянуло в Николкиной голове, он метнулся, не зная, какую команду подать. Но через мгновение он разглядел золотые пятна у некоторых бегущих на плечах и понял, что это свои.
Тяжелые, рослые, запаренные в беге, константиновские юнкера в папахах вдруг остановились, упали на одно колено и, бледно сверкнув, дали два залпа по переулку туда, откуда прибежали. Затем вскочили и, бросая винтовки, кинулись через перекресток, мимо Николкиного отряда. По дороге они рвали с себя погоны, подсумки и пояса, бросали их на разъезженный снег. Рослый, серый, грузный юнкер, равняясь с Николкой, поворачивая к Николкиному отряду голову, зычно, задыхаясь, кричал:
– Бегите, бегите с нами! Спасайся, кто может!
Николкины юнкера в цепи стали ошеломленно подниматься. Николка совершенно одурел, но в ту же секунду справился с собой и, молниеносно подумав: «Вот момент, когда можно быть героем», – закричал своим пронзительным голосом:
– Не сметь вставать! Слушать команду!!
«Что они делают?» – остервенело подумал Николка.
Константиновцы – их было человек двадцать, – выскочив с перекрестка без оружия, рассыпались в поперечном же Фонарном переулке, и часть из них бросилась в первые громадные ворота. Страшно загрохотали железные двери, и затопали сапоги в звонком пролете. Вторая кучка в следующие ворота. Остались только пятеро, и они, ускоряя бег, понеслись прямо по Фонарному и исчезли вдали.
Наконец на перекресток выскочил последний бежавший, в бледных золотистых погонах на плечах. Николка вмиг обострившимся взглядом узнал в нем командира второго отделения первой дружины, полковника Най‐Турса.
– Господин полковник! – смятенно и в то же время обрадованно закричал ему навстречу Николка, – ваши юнкера бегут в панике.
И тут произошло чудовищное. Най‐Турс вбежал на растоптанный перекресток в шинели, подвернутой с двух боков, как у французских пехотинцев. Смятая фуражка сидела у него на самом затылке и держалась ремнем под подбородком. В правой руке у Най‐Турса был кольт, и вскрытая кобура била и хлопала его по бедру. Давно не бритое, щетинистое лицо его было грозно, глаза скошены к носу, и теперь вблизи на плечах были явственно видны гусарские зигзаги. Най‐Турс подскочил к Николке вплотную, взмахнул левой свободной рукой и оборвал с Николки сначала левый, а затем правый погон. Вощеные лучшие нитки лопнули с треском, причем правый погон отлетел с шинельным мясом. Николку так мотнуло, что он тут же убедился, какие у Най‐Турса замечательно крепкие руки. Николка с размаху сел на что‐то нетвердое, и это нетвердое выскочило из‐под него с воплем и оказалось пулеметчиком Ивашиным. Затем заплясали кругом перекошенные лица юнкеров, и все полетело к чертовой матери. Не сошел Николка с ума в этот момент лишь потому, что у него на это не было времени, так стремительны были поступки полковника Най‐Турса. Обернувшись к разбитому взводу лицом, он взвыл команду необычным, неслыханным картавым голосом. Николка суеверно подумал, что этакий голос слышен на десять верст и, уж наверно, по всему городу.
– Юнкегга! Слушай мою команду: сгывай погоны, кокагды, подсумки, бгосай огужие! По Фонагному пегеулку сквозными двогами на Газъезжую, на Подол! На Подол!! Гвите документы по догоге, пгячьтесь, гассыпьтесь, всех по догоге гоните с собой‐о‐ой!
Затем, взмахнув кольтом, Най‐Турс провыл, как кавалерийская труба:
– По Фонагному! Только по Фонагному! Спасайтесь по домам! Бой кончен! Бегом магш!
Несколько секунд взвод не мог прийти в себя. Потом юнкера совершенно побелели. Ивашин перед лицом Николки рвал погоны, подсумки полетели на снег, винтовка со стуком покатилась по ледяному горбу тротуара. Через полминуты на перекрестке валялись патронные сумки, пояса и чья‐то растрепанная фуражка. По Фонарному переулку, влетая во дворы, ведущие на Разъезжую улицу, убегали юнкера.
Най‐Турс с размаху всадил кольт в кобуру, подскочил к пулемету у тротуара, скорчился, присел, повернул его носом туда, откуда прибежал, и левой рукой поправил ленту. Обернувшись к Николке с корточек, он бешено загремел:
– Оглох? Беги!
Странный пьяный экстаз поднялся у Николки откуда‐то из живота, и во рту моментально пересохло.
– Не желаю, господин полковник, – ответил он суконным голосом, сел на корточки, обеими руками ухватился за ленту и пустил ее в пулемет.
Вдали, там, откуда прибежал остаток най‐турсова отряда, внезапно выскочило несколько конных фигур. Видно было смутно, что лошади под ними танцуют, как будто играют, и что лезвия серых шашек у них в руках. Най‐Турс сдвинул ручки, пулемет грохнул – ар‐ра‐паа, стал, снова грохнул и потом длинно загремел. Все крыши на домах сейчас же закипели и справа и слева. К конным фигурам прибавилось еще несколько, но затем одну из них швырнуло куда‐то в сторону, в окно дома, другая лошадь стала на дыбы, показавшись страшно длинной, чуть не до второго этажа, и несколько всадников вовсе исчезли. Затем мгновенно исчезли, как сквозь землю, все остальные всадники.
Най‐Турс развел ручки, кулаком погрозил небу, причем глаза его налились светом, и прокричал:
– Ребят! Ребят!.. Штабные стегвы!..
Обернулся к Николке и выкрикнул голосом, который показался Николке звуком нежной кавалерийской трубы:
– Удигай, гвупый мавый! Говогю – удигай!
Он переметнул взгляд назад и убедился, что юнкера уже исчезли все, потом переметнул взгляд с перекрестка вдаль, на улицу, параллельную Брест‐Литовской стреле, и выкрикнул с болью и злобой:
– А, чегт!
Николка повернулся за ним и увидал, что далеко, еще далеко на Кадетской улице, у чахлого, засыпанного снегом бульвара, появились темные шеренги и начали припадать к земле. Затем вывеска тут же над головами Най‐Турса и Николки, на углу Фонарного переулка: «Зубной врач Берта Яковлевна Принц‐Металл» хлопнула, и где‐то за воротами посыпались стекла. Николка увидал куски штукатурки на тротуаре. Они прыгнули и поскакали. Николка вопросительно вперил взор в полковника Най‐Турса, желая узнать, как нужно понимать эти дальние шеренги и штукатурку. И полковник Най‐Турс отнесся к ним странно. Он подпрыгнул на одной ноге, взмахнул другой, как будто в вальсе, и по‐бальному оскалился неуместной улыбкой. Затем полковник Най‐Турс оказался лежащим у ног Николки. Николкин мозг задернуло черным туманцем, он сел на корточки и неожиданно для себя, сухо, без слез всхлипнувши, стал тянуть полковника за плечи, пытаясь его поднять. Тут он увидел, что из полковника через левый рукав стала вытекать кровь, а глаза у него зашли к небу.
– Господин полковник, господин…
– Унтег‐цег, – выговорил Най‐Турс, причем кровь потекла у него изо рта на подбородок, а голос начал вытекать по капле, слабея на каждом слове, – бгосьте гегойствовать к чегтям, я умигаю… Мало‐Пговальная…
Больше он ничего не пожелал объяснить. Нижняя его челюсть стала двигаться. Ровно три раза и судорожно, словно Най давился, потом перестала, и полковник стал тяжелый, как большой мешок с мукой.
«Так умирают? – подумал Николка. – Не может быть. Только что был живой. В бою не страшно, как видно. В меня же почему‐то не попадают…»
«Зуб…..врач», – затрепетало второй раз над головой, и еще где‐то лопнули стекла. «Может быть, он просто в обмороке?» – в смятении вздорно подумал Николка и тянул полковника. Но поднять того не было никакой возможности. «Не страшно?» – подумал Николка и почувствовал, что ему безумно страшно. «Отчего? Отчего?» – думал Николка и сейчас же понял, что страшно от тоски и одиночества, что, если бы был сейчас на ногах полковник Най‐Турс, никакого бы страха не было… Но полковник Най‐Турс был совершенно недвижим, больше никаких команд не подавал, не обращал внимания ни на то, что возле его рукава расширялась красная большая лужа, ни на то, что штукатурка на выступах стен ломалась и крошилась, как сумасшедшая. Николке же стало страшно от того, что он совершенно один. Никакие конные не наскакивали больше сбоку, но, очевидно, все были против Николки, а он последний, он совершенно один… И одиночество погнало Николку с перекрестка. Он полз на животе, перебирая руками, причем правым локтем, потому что в ладони он зажимал най‐турсов кольт. Самый страх наступает уже в двух шагах от угла. Вот сейчас попадут в ногу, и тогда не уползешь, наедут петлюровцы и изрубят шашками. Ужасно, когда лежишь, а тебя рубят… Я буду стрелять, если в кольте есть патроны… И всего‐то полтора шага… подтянуться, подтянуться… раз… и Николка за стеной в Фонарном переулке.
«Удивительно, страшно удивительно, что не попали. Прямо чудо. Это уж чудо господа бога, – думал Николка, поднимаясь, – вот так чудо. Теперь сам видал – чудо. Собор Парижской богоматери. Виктор Гюго. Что‐то теперь с Еленой? А Алексей? Ясно – рвать погоны, значит, произошла катастрофа».
Николка вскочил, весь до шеи вымазанный снегом, сунул кольт в карман шинели и полетел по переулку. Первые же ворота на правой руке зияли, Николка вбежал в гулкий пролет, выбежал на мрачный, скверный двор с сараями красного кирпича по правой и кладкой дров по левой, сообразил, что сквозной проход посредине, скользя, бросился туда и напоролся на человека в тулупе. Совершенно явственно. Рыжая борода и маленькие глазки, из которых сочится ненависть. Курносый, в бараньей шапке, Нерон. Человек, как бы играя в веселую игру, обхватил Николку левой рукой, а правой уцепился за его левую руку и стал выкручивать ее за спину. Николка впал в ошеломление на несколько мгновений. «Боже. Он меня схватил, ненавидит!.. Петлюровец…»
– Ах ты, сволочь! – сипло закричал рыжебородый и запыхтел, – куды? стой! – потом вдруг завопил: – Держи, держи, юнкерей держи. Погон скинул, думаешь, сволота, не узнают? Держи!
Бешенство овладело всем Николкой, с головы до ног. Он резко сел вниз, сразу, так что лопнул сзади хлястик на шинели, повернулся и с неестественной силой вылетел из рук рыжего. Секунду он его не видел, потому что оказался к нему спиной, но потом повернулся и опять увидал. У рыжебородого не было никакого оружия, он даже не был военным, он был дворник. Ярость пролетела мимо Николкиных глаз совершенно красным одеялом и сменилась чрезвычайной уверенностью. Ветер и мороз залетел Николке в жаркий рот, потому что он оскалился, как волчонок. Николка выбросил руку с кольтом из кармана, подумав: «Убью, гадину, лишь бы были патроны». Голоса своего он не узнал, до того голос был чужд и страшен.
– Убью, гад! – Николка просипел, шаря пальцами в мудреном кольте, и мгновенно сообразил, что он забыл, как из него стрелять. Желто‐рыжий дворник, увидавший, что Николка вооружен, в отчаянии и ужасе пал на колени и взвыл, чудесным образом превратившись из Нерона в змею:
– А, ваше благородие! Ваше…
Все равно Николка непременно бы выстрелил, но кольт не пожелал выстрелить. «Разряжен. Эх, беда!» – вихрем подумал Николка. Дворник, рукой закрываясь и пятясь, с колен садился на корточки, отваливаясь назад, и выл истошно, губя Николку. Не зная, что сделать, чтобы закрыть эту громкую пасть в медной бороде, Николка в отчаянии от нестреляющего револьвера, как боевой петух, наскочил на дворника и тяжело ударил его, рискуя застрелить самого себя, ручкой в зубы. Николкина злоба вылетела мгновенно. Дворник же вскочил на ноги и побежал от Николки в тот пролет, откуда Николка появился. Сходя с ума от страху, дворник уже не выл, бежал, скользя по льду и спотыкаясь, раз обернулся, и Николка увидал, что половина его бороды стала красной. Затем он исчез. Николка же бросился вниз, мимо сарая, к воротам на Разъезжую и возле них впал в отчаяние. «Кончено. Опоздал. Попался. Боже, и не стреляет». Тщетно он тряс огромный болт и замок. Ничего сделать было нельзя. Рыжий дворник, лишь только проскочили най‐турсовы юнкера, запер ворота на Разъезжую, и перед Николкой была совершенно неодолимая преграда – гладкая доверху, глухая железная стена. Николка обернулся, глянул на небо, чрезвычайно низкое и густое, увидал на брандмауэре легкую черную лестницу, уходившую на самую крышу четырехэтажного дома. «Полезть разве?» – подумал он, и при этом ему дурацки вспомнилась пестрая картинка: Нат Пинкертон в желтом пиджаке и с красной маской на лице лезет по такой же самой лестнице. «Э, Нат Пинкертон, Америка… а я вот влезу и потом что? Как идиот буду сидеть на крыше, а дворник сзовет в это время петлюровцев. Этот Нерон предаст. Зубы я ему расколотил… Не простит!»
И точно. Из‐под ворот в Фонарный переулок Николка услыхал призывные отчаянные вопли дворника: «Сюды! Сюды!» – и копытный топот. Николка понял: вот что – конница Петлюры заскочила с фланга в Город. Сейчас она уже в Фонарном переулке. То‐то Най‐Турс и кричал… на Фонарный возвращаться нельзя.
Все это он сообразил уже, неизвестно каким образом оказавшись на штабеле дров, рядом с сараем, под стеной соседнего дома. Обледеневшие поленья зашатались под ногами, Николка заковылял, упал, разорвал штанину, добрался до стены, глянул через нее и увидал точь‐в‐точь такой же двор. Настолько такой, что он ждал, что опять выскочит рыжий Нерон в полушубке. Но никто не выскочил. Страшно оборвалось в животе и в пояснице, и Николка сел на землю, в ту же секунду его кольт прыгнул в руке и оглушительно выстрелил. Николка удивился, потом сообразил: «Предохранитель‐то был заперт, а теперь я его сдвинул. Оказия».
Черт. И тут ворота на Разъезжую глухие. Заперты. Значит, опять к стене. Но, увы, дров уже нет. Николка запер предохранитель и сунул револьвер в карман. Полез по куче битого кирпича, а затем, как муха по отвесной стене, вставляя носки в такие норки, что в мирное время не поместилась бы и копейка. Оборвал ногти, окровенил пальцы и всцарапался на стену. Лежа на ней животом, услыхал, что сзади, в первом дворе, раздался оглушительный свист и Неронов голос, а в этом, третьем, дворе, в черном окне из второго этажа на него глянуло искаженное ужасом женское лицо и тотчас исчезло. Падая со второй стены, угадал довольно удачно: попал в сугроб, но все‐таки что‐то свернулось в шее и лопнуло в черепе. Чувствуя гудение в голове и мелькание в глазах, Николка побежал к воротам…
О, ликование! И они заперты, но какой вздор? Сквозная узорная решетка. Николка, как пожарный, полез по ней, перелез, спустился и оказался на Разъезжей улице. Увидал, что она была совершенно пуста, ни души. «Четверть минутки подышу, не более, а то сердце лопнет», – думал Николка и глотал раскаленный воздух. «Да… документы…» Николка вытащил из кармана блузы пачку замасленных удостоверений и изорвал их. И они разлетелись, как снег. Услыхал, что сзади со стороны того перекрестка, на котором он оставил Най‐Турса, загремел пулемет и ему отозвались пулеметы и ружейные залпы впереди Николки, оттуда, из Города. Вот оно что. Город захватили. В Городе бой. Катастрофа. Николка, все еще задыхаясь, обеими руками счищал снег. Кольт бросить? Най‐турсов кольт? Нет, ни за что. Авось удастся проскочить. Ведь не могут же они быть повсюду сразу?
Тяжко вздохнув, Николка, чувствуя, что ноги его значительно ослабели и развинтились, побежал по вымершей Разъезжей и благополучно добрался до перекрестка, откуда расходились две улицы: Глубочицкая на Подол и Ловская, уклоняющаяся в центр Города. Тут увидал лужу крови у тумбы и навоз, две брошенных винтовки и синюю студенческую фуражку. Николка сбросил свою папаху и эту фуражку надел. Она оказалась ему мала и придала ему гадкий, залихватский и гражданский вид. Какой‐то босяк, выгнанный из гимназии. Николка осторожно из‐за угла заглянул в Ловскую и очень далеко на ней увидал танцующую конницу с синими пятнами на папахах. Там была какая‐то возня и хлопушки выстрелов. Дернул по Глубочицкой. Тут впервые увидал живого человека. Бежала какая‐то дама по противоположному тротуару, и шляпа с черным крылом сидела у нее на боку, а в руках моталась серая кошелка, из нее выдирался отчаянный петух и кричал на всю улицу: «пэтурра, пэтурра». Из кулька, в левой руке дамы, сквозь дыру, сыпалась на тротуар морковь. Дама кричала и плакала, бросаясь в стену. Вихрем проскользнул какой‐то мещанин, крестился на все стороны и кричал:
– Господисусе! Володька, Володька! Петлюра идет!
В конце Лубочицкой уже многие сновали, суетились и убегали в ворота. Какой‐то человек в черном пальто ошалел от страха, рванулся в ворота, засадил в решетку свою палку и с треском ее сломал.
А время тем временем летело и летело, и, оказывается, налетали уже сумерки, и поэтому, когда Николка с Лубочицкой выскочил в Вольский спуск, на углу вспыхнул электрический фонарь и зашипел. В лавчонке бухнула штора и сразу скрыла пестрые коробки с надписью «мыльный порошок». Извозчик на санях вывернул их в сугроб совершенно, заворачивая за угол, и хлестал зверски клячу кнутом. Мимо Николки прыгнул назад четырехэтажный дом с тремя подъездами, и во всех трех лупили двери поминутно, и некий, в котиковом воротнике, проскочил мимо Николки и завыл в ворота:
– Петр! Петр! Ошалел, что ли? Закрывай! Закрывай ворота!
В подъезде грохнула дверь, и слышно было, как на темной лестнице гулкий женский голос прокричал:
– Петлюра идет. Петлюра!
Чем дальше убегал Николка на спасительный Подол, указанный Най‐Турсом, тем больше народу летало, и суетилось, и моталось по улицам, но страху уже было меньше, и не все бежали в одном направлении с Николкой, а некоторые проносились навстречу.
У самого спуска на Подол, из подъезда серокаменного дома вышел торжественно кадетишка в серой шинели с белыми погонами и золотой буквой «В» на них. Нос у кадетика был пуговицей. Глаза его бойко шныряли по сторонам, и большая винтовка сидела у него за спиной на ремне. Прохожие сновали, с ужасом глядели на вооруженного кадета и разбегались. А кадет постоял на тротуаре, прислушался к стрельбе в верхнем Городе с видом значительным и разведочным, потянул носом и захотел куда‐то двинуться. Николка резко оборвал маршрут, двинул поперек тротуара, напер на кадетика грудью и сказал шепотом:
– Бросайте винтовку и немедленно прячьтесь.
Кадетишка вздрогнул, испугался, отшатнулся, но потом угрожающе ухватился за винтовку. Николка же старым испытанным приемом, напирая и напирая, вдавил его в подъезд и там уже, между двумя дверями, внушил:
– Говорю вам, прячьтесь. Я – юнкер. Катастрофа. Петлюра Город взял.
– Как это так взял? – спросил кадет и открыл рот, причем оказалось, что у него нет одного зуба с левой стороны.
– А вот так, – ответил Николка и, махнув рукой по направлению верхнего Города, добавил: – Слышите? Там конница петлюрина на улицах. Я еле спасся. Бегите домой, винтовку спрячьте и всех предупредите.
Кадет окоченел, и так окоченевшим его Николка и оставил в подъезде, потому что некогда с ним разговаривать, когда он такой непонятливый.
На Подоле не было такой сильной тревоги, но суета была, и довольна большая. Прохожие учащали шаги, часто задирали головы, прислушивались, очень часто выскакивали кухарки в подъезды и ворота, наскоро кутаясь в серые платки. Из верхнего Города непрерывно слышалось кипение пулеметов. Но в этот сумеречный час четырнадцатого декабря уже нигде, ни вдали, ни вблизи, не было слышно пушек.
Путь Николки был длинен. Пока он пересек Подол, сумерки совершенно закутали морозные улицы, и суету и тревогу смягчил крупный мягкий снег, полетевший в пятна света у фонарей. Сквозь его редкую сеть мелькали огни, в лавчонках и в магазинах весело светилось, но не во всех: некоторые уже ослепли. Все больше начинало лепить сверху. Когда Николка пришел к началу своей улицы, крутого Алексеевского спуска, и стал подниматься по ней, он увидал у ворот дома № 7 картину: двое мальчуганов в сереньких вязаных курточках и шлемах только что скатились на салазках со спуска. Один из них, маленький и круглый, как шар, залепленный снегом, сидел и хохотал. Другой, постарше, тонкий и серьезный, распутывал узел на веревке. У ворот стоял парень в тулупе и ковырял в носу. Стрельба стала слышнее. Она вспыхивала там, наверху, в самых разных местах.
– Васька, Васька, как я задницей об тумбу! – кричал маленький.
«Катаются мирно так», – удивленно подумал Николка и спросил у парня ласковым голосом:
– Скажите, пожалуйста, чего это стреляют там наверху?
Парень вынул палец из носа, подумал и сказал в нос:
– Офицерню бьют наши.
Николка исподлобья посмотрел на него и машинально пошевелил ручкой кольта в кармане. Старший мальчик отозвался сердито:
– С офицерами расправляются. Так им и надо. Их восемьсот человек на весь Город, а они дурака валяли. Пришел Петлюра, а у него миллион войска.
Он повернулся и потащил салазки.
Сразу распахнулась кремовая штора – с веранды в маленькую столовую. Часы… тонк‐танк…
– Алексей вернулся? – спросил Николка у Елены.
– Нет, – ответила она и заплакала.
Темно. Темно во всей квартире. В кухне только лампа… сидит Анюта и плачет, положив локти на стол. Конечно, об Алексее Васильевиче… В спальне у Елены в печке пылают дрова. Сквозь заслонку выпрыгивают пятна и жарко пляшут на полу. Елена сидит, наплакавшись об Алексее, на табуреточке, подперев щеку кулаком, а Николка у ее ног на полу в красном огненном пятне, расставив ноги ножницами.
Болботун… полковник. У Щегловых сегодня днем говорили, что это не кто иной, как великий князь Михаил Александрович. В общем, отчаяние здесь в полутьме и огненном блеске. Что ж плакать об Алексее? Плакать – это, конечно, не поможет. Убили его, несомненно. Все ясно. В плен они не берут. Раз не пришел, значит, попался вместе с дивизионом, и его убили. Ужас в том, что у Петлюры, как говорят, восемьсот тысяч войска, отборного и лучшего. Нас обманули, послали на смерть…
Откуда же взялась эта страшная армия? Соткалась из морозного тумана в игольчатом синем и сумеречном воздухе… Туманно… туманно…
Елена встала и протянула руку.
– Будь прокляты немцы. Будь они прокляты. Но если только бог не накажет их, значит, у него нет справедливости. Возможно ли, чтобы они за это не ответили? Они ответят. Будут они мучиться так же, как и мы, будут.
Она упрямо повторяла «будут», словно заклинала. На лице и на шее у нее играл багровый цвет, а пустые глаза были окрашены в черную ненависть. Николка, растопырив ноги, впал от таких выкриков в отчаяние и печаль.
– Может, он еще и жив? – робко спросил он. – Видишь ли, все‐таки он врач… Если даже и схватили, может быть, не убьют, а заберут в плен.
– Будут кошек есть, будут друг друга убивать, как и мы, – говорила Елена звонко и ненавистно грозила огню пальцами.
«Эх, эх… Болботун не может быть великий князь. Восемьсот тысяч войска не может быть, и миллиона тоже… Впрочем, туман. Вот оно, налетело страшное времечко. И Тальберг‐то, оказывается, умный, вовремя уехал. Огонь на полу танцует. Ведь вот же были мирные времена и прекрасные страны. Например, Париж и Людовик с образками на шляпе, и Клопен Трульефу полз и грелся в таком же огне. И даже ему, нищему, было хорошо. Ну, нигде, никогда не было такого гнусного гада, как этот рыжий дворник Нерон. Все, конечно, нас ненавидят, но ведь он шакал форменный! Сзади за руку».
И вот тут за окнами забухали пушки. Николка вскочил и заметался.
– Ты слышишь? слышишь? слышишь? Может быть, это немцы? Может быть, союзники подошли на помощь? Кто? Ведь не могут же они стрелять по Городу, если они его уже взяли.
Елена сложила руки на груди и сказала:
– Никол, я тебя все равно не пущу. Не пущу. Умоляю тебя никуда не выходить. Не сходи с ума.
– Я только дошел бы до площадки у Андреевской церкви и оттуда посмотрел бы и послушал. Ведь виден весь Подол.
– Хорошо, иди. Если ты можешь оставлять меня одну в такую минуту – иди.
Николка смутился.
– Ну, тогда я выйду только во двор послушаю.
– И я с тобой.
– Леночка, а если Алексей вернется, ведь с парадного звонка не услышим?
– Да, не услышим. И это ты будешь виноват.
– Ну, тогда, Леночка, я даю тебе честное слово, что я дальше двора шагу не сделаю.
– Честное слово?
– Честное слово.
– Ты за калитку не выйдешь? На гору лезть не будешь? Постоишь во дворе?
– Честное слово.
– Иди.
Густейший снег шел четырнадцатого декабря 1918 года и застилал Город. И эти странные, неожиданные пушки стреляли в девять часов вечера. Стреляли они только четверть часа.
Снег таял у Николки за воротником, и он боролся с соблазном влезть на снежные высоты. Оттуда можно было бы увидеть не только Подол, но и часть верхнего Города, семинарию, сотни рядов огней в высоких домах, холмы и на них домишки, где лампадками мерцают окна. Но честного слова не должен нарушать ни один человек, потому что нельзя будет жить на свете. Так полагал Николка. При каждом грозном и отдаленном грохоте он молился таким образом: «Господи, дай…»
Но пушки смолкли.
«Это были наши пушки», – горестно думал Николка. Возвращаясь от калитки, он заглянул в окно к Щегловым. Во флигельке, в окошке, завернулась беленькая шторка и видно было: Марья Петровна мыла Петьку. Петька голый сидел в корыте и беззвучно плакал, потому что мыло залезло ему в глаза, Марья Петровна выжимала на Петьку губку. На веревке висело белье, а над бельем ходила и кланялась большая тень Марьи Петровны. Николке показалось, что у Щегловых очень уютно и тепло, а ему в расстегнутой шинели холодно.
В глубоких снегах, верстах в восьми от предместья Города, на севере, в сторожке, брошенной сторожем и заваленной наглухо белым снегом, сидел штабс‐капитан. На столике лежала краюха хлеба, стоял ящик полевого телефона и малюсенькая трехлинейная лампочка с закопченным пузатым стеклом. В печке догорал огонек. Капитан был маленький, с длинным острым носом, в шинели с большим воротником. Левой рукой он щипал и ломал краюху, а правой жал кнопки телефона. Но телефон словно умер и ничего ему не отвечал.
Кругом капитана, верст на пять, не было ничего, кроме тьмы, и в ней густой метели. Были сугробы снега.
Еще час прошел, и штабс‐капитан оставил телефон в покое. Около девяти вечера он посопел носом и сказал почему‐то вслух:
– С ума сойду. В сущности, следовало бы застрелиться. – И, словно в ответ ему, запел телефон.
– Это шестая батарея? – спросил далекий голос.
– Да, да, – с буйной радостью ответил капитан.
Встревоженный голос издалека казался очень радостным и глухим:
– Откройте немедленно огонь по урочищу… – Далекий смутный собеседник квакал по нити, – ураганный… – Голос перерезало. – У меня такое впечатление… – И на этом голос опять перерезало.
– Да, слушаю, слушаю, – отчаянно скаля зубы, вскрикивал капитан в трубку. Прошла долгая пауза.
– Я не могу открыть огня, – сказал капитан в трубку, отлично чувствуя, что говорит он в полную пустоту, но не говорить не мог. – Вся моя прислуга и трое прапорщиков разбежались. На батарее я один. Передайте это на Пост.
Еще час просидел штабс‐капитан, потом вышел. Очень сильно мело. Четыре мрачных и страшных пушки уже заносило снегом, и на дулах и у замков начало наметать гребешки. Крутило и вертело, и капитан тыкался в холодном визге метели, как слепой. Так в слепоте он долго возился, пока не снял на ощупь, в снежной тьме первый замок. Хотел бросить его в колодец за сторожкой, но раздумал и вернулся в сторожку. Выходил еще три раза и все четыре замка с орудий снял и спрятал в люк под полом, где лежала картошка. Затем ушел в тьму, предварительно задув лампу. Часа два он шел, утопая в снегу, совершенно невидимый и темный, и дошел до шоссе, ведущего в Город. На шоссе тускло горели редкие фонари. Под первым из этих фонарей его убили конные с хвостами на головах шашками, сняли с него сапоги и часы.
Тот же голос возник в трубке телефона в шести верстах от сторожки на запад, в землянке.
– Откройте… огонь по урочищу немедленно. У меня такое впечатление, что неприятель прошел между вами и нами на Город.
– Слушаете? слушаете? – ответили ему из землянки.
– Узнайте на Посту… – перерезало.
Голос, не слушая, заквакал в трубке в ответ:
– Беглым по урочищу… по коннице…
И совсем перерезало.
Из землянки с фонарями вылезли три офицера и три юнкера в тулупах. Четвертый офицер и двое юнкеров были возле орудий у фонаря, который метель старалась погасить. Через пять минут пушки стали прыгать и страшно бить в темноту. Мощным грохотом они наполнили всю местность верст на пятнадцать кругом, донесли до дома № 13 по Алексеевскому спуску… Господи, дай…
Конная сотня, вертясь в метели, выскочила из темноты сзади на фонари и перебила всех юнкеров, четырех офицеров. Командир, оставшийся в землянке у телефона, выстрелил себе в рот.
Последними словами командира были:
– Штабная сволочь. Отлично понимаю большевиков.
Ночью Николка зажег верхний фонарь в своей угловой комнате и вырезал у себя на двери большой крест и изломанную надпись под ним перочинным ножом: «п. Турс. 14‐го дек. 1918 г. 4 ч. дня».
«Най» откинул для конспирации на случай, если придут с обыском петлюровцы.
Хотел не спать, чтобы не пропустить звонка, Елене в стену постучал и сказал:
– Ты спи, – я не буду спать.
И сейчас же после этого заснул как мертвый, одетым, на кровати. Елена же не спала до рассвета и все слушала и слушала, не раздастся ли звонок. Но не было никакого звонка, и старший брат Алексей пропал.
Уставшему, разбитому человеку спать нужно, и уж одиннадцать часов, а все спится и спится… Оригинально спится, я вам доложу! Сапоги мешают, пояс впился под ребра, ворот душит, и кошмар уселся лапками на груди.
Николка завалился головой навзничь, лицо побагровело, из горла свист… Свист!.. Снег и паутина какая‐то… Ну, кругом паутина, черт ее дери! Самое главное пробраться сквозь эту паутину, а то она, проклятая, нарастает, нарастает и подбирается к самому лицу. И чего доброго, окутает так, что и не выберешься! Так и задохнешься. За сетью паутины чистейший снег, сколько угодно, целые равнины. Вот на этот снег нужно выбраться, и поскорее, потому что чей‐то голос как будто где‐то ахнул: «Никол!» И тут, вообразите, поймалась в эту паутину какая‐то бойкая птица и застучала… Ти‐ки‐тики, тики, тики. Фью. Фи‐у! Тики! Тики. Фу ты, черт! Ее самое не видно, но свистит где‐то близко, и еще кто‐то плачется на свою судьбу, и опять голос: «Ник! Ник! Николка!!»
– Эх! – крякнул Николка, разодрал паутину и разом сел, всклокоченный, растерзанный, с бляхой на боку. Светлые волосы стали дыбом, словно кто‐то Николку долго трепал.
– Кто? Кто? Кто? – в ужасе спросил Николка, ничего не понимая.
– Кто. Кто, кто, кто, кто, кто, так! так!.. Фи‐ти! Фи‐у! Фьюх! – ответила паутина, и скорбный голос сказал, полный внутренних слез:
– Да, с любовником!
Николка в ужасе прижался к стене и уставился на видение. Видение было в коричневом френче, коричневых же штанах‐галифе и сапогах с желтыми жокейскими отворотами. Глаза, мутные и скорбные, глядели из глубочайших орбит невероятно огромной головы, коротко остриженной. Несомненно, оно было молодо, видение‐то, но кожа у него была на лице старческая, серенькая, и зубы глядели кривые и желтые. В руках у видения находилась большая клетка с накинутым на нее черным платком и распечатанное голубое письмо…
«Это я еще не проснулся», – сообразил Николка и сделал движение рукой, стараясь разодрать видение, как паутину, и пребольно ткнулся пальцами в прутья. В черной клетке тотчас, как взбесилась, закричала птица и засвистала, и затарахтела.
– Николка! – где‐то далеко‐далеко прокричал Еленин голос в тревоге.
«Господи Иисусе, – подумал Николка, – нет, я проснулся, но сразу же сошел с ума, и знаю отчего – от военного переутомления. Боже мой! И вижу уже чепуху… а пальцы? Боже! Алексей не вернулся… ах, да… он не вернулся… убили… ой, ой, ой!»
– С любовником на том самом диване, – сказало видение трагическим голосом, – на котором я читал ей стихи.
Видение оборачивалось к двери, очевидно, к какому‐то слушателю, но потом окончательно устремилось к Николке:
– Да‐с, на этом самом диване… Они теперь сидят и целуются… после векселей на семьдесят пять тысяч, которые я подписал не задумываясь, как джентльмен. Ибо джентльменом был и им останусь всегда. Пусть целуются!
«О, ей, ей», – подумал Николка. Глаза его выкатились и спина похолодела.
– Впрочем, извиняюсь, – сказало видение, все более и более выходя из зыбкого, сонного тумана и превращаясь в настоящее живое тело, – вам, вероятно, не совсем ясно? Так не угодно ли, вот письмо, – оно вам все объяснит. Я не скрываю своего позора ни от кого, как джентльмен.
И с этими словами неизвестный вручил Николке голубое письмо. Совершенно ошалев, Николка взял его и стал читать, шевеля губами, крупный, разгонистый и взволнованный почерк. Без всякой даты, на нежном небесном листке было написано:
«Милая, милая Леночка! Я знаю ваше доброе сердце и направляю его прямо к вам, по‐родственному. Телеграмму я, впрочем, послала, он все вам сам расскажет, бедный мальчик. Лариосика постиг ужасный удар, и я долго боялась, что он не переживет его. Милочка Рубцова, на которой, как вы знаете, он женился год тому назад, оказалась подколодной змеей! Приютите его, умоляю, и согрейте так, как вы умеете это делать. Я аккуратно буду переводить вам содержание. Житомир стал ему ненавистен, и я вполне это понимаю. Впрочем, не буду больше ничего писать, – я слишком взволнована, и сейчас идет санитарный поезд, он сам вам все расскажет. Целую вас крепко, крепко и Сережу!»
После этого стояла неразборчивая подпись.
– Я птицу захватил с собой, – сказал неизвестный, вздыхая, – птица – лучший друг человека. Многие, правда, считают ее лишней в доме, но я одно могу сказать – птица уж, во всяком случае, никому не делает зла.
Последняя фраза очень понравилась Николке. Не стараясь уже ничего понять, он застенчиво почесал непонятным письмом бровь и стал спускать ноги с кровати, думая: «Неприлично… спросить, как его фамилия?.. Удивительное происшествие…»
– Это канарейка? – спросил он.
– Но какая! – ответил неизвестный восторженно, – собственно, это даже и не канарейка, а настоящий кенар. Самец. И таких у меня в Житомире пятнадцать штук. Я перевез их к маме, пусть она кормит их. Этот негодяй, наверное, посвертывал бы им шеи. Он ненавидит птиц. Разрешите поставить ее пока на ваш письменный стол?
– Пожалуйста, – ответил Николка. – Вы из Житомира?
– Ну да, – ответил неизвестный, – и представьте, совпадение: я прибыл одновременно с вашим братом.
– Каким братом?
– Как с каким? Ваш брат прибыл вместе со мной, – ответил удивленно неизвестный.
– Какой брат? – жалобно вскричал Николка, – какой брат? Из Житомира?!
– Ваш старший брат…
Голос Елены явственно выкрикнул в гостиной: «Николка! Николка! Илларион Ларионыч! Да будите же его! Будите!»
– Трики, фит, фит, трики! – протяжно заорала птица.
Николка уронил голубое письмо и пулей полетел через книжную в столовую и в ней замер, растопырив руки.
Алексей Турбин в черном чужом пальто с рваной подкладкой, в черных чужих брюках лежал неподвижно на диванчике под часами. Его лицо было бледно синеватой бледностью, а зубы стиснуты. Елена металась возле него, халат ее распахнулся, и были видны черные чулки и кружево белья. Она хваталась то за пуговицы на груди Турбина, то за руки, крича: «Никол! Никол!»
Через три минуты Николка в сдвинутой на затылок студенческой фуражке, в серой шинели нараспашку бежал, тяжело пыхтя, вверх по Алексеевскому спуску и бормотал: «А если его нету? Вот, боже мой, история с желтыми отворотами! Но Курицкого нельзя звать ни в коем случае, это совершенно ясно… Кит и кот…» Птица оглушительно стучала у него в голове – кити, кот, кити, кот!
Через час в столовой стоял на полу таз, полный красной жидкой водой, валялись комки красной рваной марли и белые осколки посуды, которую обрушил с буфета неизвестный с желтыми отворотами, доставая стакан. По осколкам все бегали и ходили с хрустом взад и вперед. Турбин бледный, но уже не синеватый, лежал по‐прежнему навзничь на подушке. Он пришел в сознание и хотел что‐то сказать, но остробородый, с засученными рукавами, доктор в золотом пенсне, наклонившись к нему, сказал, вытирая марлей окровавленные руки:
– Помолчите, коллега…
Анюта, белая, меловая, с огромными глазами, и Елена, растрепанная, рыжая, подымали Турбина и снимали с него залитую кровью и водой рубаху с разрезанным рукавом.
– Вы разрежьте дальше, уж нечего жалеть, – сказал остробородый.
Рубаху на Турбине искромсали ножницами и сняли по кускам, обнажив худое желтоватое тело и левую руку, только что наглухо забинтованную до плеча. Концы дранок торчали вверху повязки и внизу. Николка стоял на коленях, осторожно расстегивая пуговицы, и снимал с Турбина брюки.
– Совсем раздевайте и сейчас же в постель, – говорил клинобородый басом. Анюта из кувшина лила ему на руки, и мыло клочьями падало в таз. Неизвестный стоял в сторонке, не принимая участия в толкотне и суете, и горько смотрел то на разбитые тарелки, то, краснея, на растерзанную Елену – капот ее совсем разошелся. Глаза неизвестного были увлажнены слезами.
Несли Турбина из столовой в его комнату все, и тут неизвестный принял участие: он подсунул руки под коленки Турбину и нес его ноги.
В гостиной Елена протянула врачу деньги. Тот отстранил рукой…
– Что вы, ей‐богу, – сказал он, – с врача? Тут поважней вопрос. В сущности, в госпиталь надо…
– Нельзя, – донесся слабый голос Турбина, – нельзя в госпит…
– Помолчите, коллега, – отозвался доктор, – мы и без вас управимся. Да, конечно, я сам понимаю… Черт знает что сейчас делается в городе… – Он кивнул на окно. – Гм… пожалуй, он прав: нельзя… Ну, что ж, тогда дома… Сегодня вечером я приеду.
– Опасно это, доктор? – заметила Елена тревожно.
Доктор уставился в паркет, как будто в блестящей желтизне и был заключен диагноз, крякнул и, покрутив бородку, ответил:
– Кость цела… Гм… крупные сосуды не затронуты… нерв тоже… Но нагноение будет… В рану попали клочья шерсти от шинели… Температура… – Выдавив из себя эти малопонятные обрывки мыслей, доктор повысил голос и уверенно сказал: – Полный покой… Морфий, если будет мучиться, я сам впрысну вечером. Есть – жидкое… ну, бульон дадите… Пусть не разговаривает много…
– Доктор, доктор, я очень вас прошу… он просил, пожалуйста, никому не говорить…
Доктор искоса закинул на Елену взгляд хмурый и глубокий и забурчал:
– Да, это я понимаю… Как это он подвернулся?..
Елена только сдержанно вздохнула и развела руками.
– Ладно, – буркнул доктор и боком, как медведь, полез в переднюю.
Георгиевский крест – высшая награда для солдат и унтер-офицеров за боевые заслуги и за храбрость, проявленную против неприятеля с 1807 по 1917 год. С 19 марта 1856 года императорским указом введены четыре степени знака. После Февральской революции 1917 г. эту награду отменили.
Храм апостола Андрея Первозванного был выстроен по проекту архитектора Б.Ф. Растрелли в 1754 г. на крутом правом берегу Днепра, на Андреевском спуске над исторической частью города – Подолом.
В маленькой спальне Турбина на двух окнах, выходящих на застекленную веранду, упали темненькие шторы. Комнату наполнил сумрак, и Еленина голова засветилась в нем. В ответ ей светилось беловатое пятно на подушке – лицо и шея Турбина. Провод от штепселя змеей сполз к стулу, и розовенькая лампочка в колпачке загорелась и день превратила в ночь. Турбин сделал знак Елене прикрыть дверь.
– Анюту сейчас же предупредить, чтобы молчала…
– Знаю, знаю… Ты не говори, Алеша, много.
– Сам знаю… Я тихонько… Ах, если рука пропадет!
– Ну что ты, Алеша… лежи, молчи… Пальто‐то этой дамы у нас пока будет?
– Да, да. Чтобы Николка не вздумал тащить его. А то на улице… Слышишь? Вообще, ради бога, не пускай его никуда.
– Дай бог ей здоровья, – искренне и нежно сказала Елена, – вот, говорят, нет добрых людей на свете…
Слабенькая краска выступила на скулах раненого, и глаза уперлись в невысокий белый потолок, потом он перевел их на Елену и, поморщившись, спросил:
– Да, позвольте, а что это за головастик?
Елена наклонилась в розовый луч и вздернула плечами.
– Понимаешь, ну, только что перед тобой, минутки две, не больше, явление: Сережин племянник из Житомира. Ты же слышал: Суржанский… Ларион… Ну, знаменитый Лариосик.
– Ну?..
– Ну, приехал к нам с письмом. Какая‐то драма у них. Только что начал рассказывать, как она тебя привезла.
– Птица какая‐то, бог его знает…
Елена со смехом и ужасом в глазах наклонилась к постели:
– Что птица!.. Он ведь жить у нас просится. Я уж не знаю, как и быть.
– Жи‐ить?..
– Ну, да… Только молчи и не шевелись, прошу тебя, Алеша… Мать умоляет, пишет, ведь этот самый Лариосик кумир ее… Я такого балбеса, как этот Лариосик, в жизнь свою не видала. У нас он начал с того, что всю посуду расхлопал. Синий сервиз. Только две тарелки осталось.
– Ну, вот. Я уж не знаю, как быть…
В розовой тени долго слышался шепот. В отдалении звучали за дверями и портьерами глухо голоса Николки и неожиданного гостя. Елена простирала руки, умоляя Алексея говорить поменьше. Слышался в столовой хруст – взбудораженная Анюта выметала синий сервиз. Наконец, было решено в шепоте. Ввиду того, что теперь в городе будет происходить черт знает что и очень возможно, что придут реквизировать комнаты, ввиду того, что денег нет, а за Лариосика будут платить, – пустить Лариосика. Но обязать его соблюдать правила турбинской жизни. Относительно птицы – испытать. Ежели птица несносна в доме, потребовать ее удаления, а хозяина ее оставить. По поводу сервиза, ввиду того, что у Елены, конечно, даже язык не повернется и вообще это хамство и мещанство, – сервиз предать забвению. Пустить Лариосика в книжную, поставить там кровать с пружинным матрацем и столик…
Елена вышла в столовую. Лариосик стоял в скорбной позе, повесив голову и глядя на то место, где некогда на буфете помещалось стопкой двенадцать тарелок. Мутно‐голубые глаза выражали полную скорбь. Николка стоял напротив Лариосика, открыв рот и слушая какие‐то речи. Глаза у Николки были наполнены напряженнейшим любопытством,
– Нету кожи в Житомире, – растерянно говорил Лариосик, – понимаете, совершенно нету. Такой кожи, как я привык носить, нету. Я кликнул клич сапожникам, предлагая какие угодно деньги, но нету. И вот пришлось…
Увидя Елену, Лариосик побледнел, переступил на месте и, глядя почему‐то вниз на изумрудные кисти капота, заговорил так:
– Елена Васильевна, сию минуту я еду в магазины, кликну клич, и у вас будет сегодня же сервиз. Я не знаю, что мне и говорить. Как перед вами извиниться? Меня, безусловно, следует убить за сервиз. Я ужасный неудачник, – отнесся он к Николке. – Я сейчас же в магазины, – продолжал он Елене.
– Я вас очень прошу ни в какие магазины не ездить, тем более, что все они, конечно, закрыты. Да позвольте, неужели вы не знаете, что у нас в Городе происходит?
– Как же не знать! – воскликнул Лариосик. – Я ведь с санитарным поездом, как вы знаете из телеграммы.
– Из какой телеграммы? – спросила Елена. – Мы никакой телеграммы не получили.
– Как? – Лариосик открыл широкий рот. – Не по‐лучили? А‐га! То‐то я смотрю, – он повернулся к Николке, – что вы на меня с таким удивлением… Но позвольте… Мама дала вам телеграмму в шестьдесят три слова.
– Ц… Ц… Шестьдесят три слова! – поразился Николка. – Какая жалость. Ведь телеграммы теперь так плохо ходят. Совсем, вернее, не ходят.
– Как же теперь быть? – огорчился Лариосик. – Вы разрешите мне у вас? – Он беспомощно огляделся, и сразу по глазам его было видно, что у Турбиных ему очень нравится и никуда он уходить бы не хотел.
– Все устроено, – ответила Елена и милостиво кивнула, – мы согласны. Оставайтесь и устраивайтесь. Видите, у нас какое несчастье…
Лариосик огорчился еще больше. Глаза его заволокло слезной дымкой.
– Елена Васильевна! – с чувством сказал он. – Располагайте мной, как вам угодно. Я, знаете ли, могу не спать по три и четыре ночи подряд.
– Спасибо, большое спасибо.
– А теперь, – Лариосик обратился к Николке, – не могу ли я у вас попросить ножницы?
Николка, взъерошенный от удивления и интереса, слетал куда‐то и вернулся с ножницами. Лариосик взялся за пуговицу френча, поморгал глазами и опять обратился к Николке:
– Впрочем, виноват, на минутку в вашу комнату…
В Николкиной комнате Лариосик снял френч, обнаружив необыкновенно грязную рубашку, вооружился ножницами, вспорол черную лоснящуюся подкладку френча и вытащил из‐под нее толстый зелено‐желтый сверток денег. Этот сверток он торжественно принес в столовую и выложил перед Еленой на стол, говоря:
– Вот, Елена Васильевна, разрешите вам сейчас же внести деньги за мое содержание.
– Почему же такая спешность, – краснея, спросила Елена, – это можно было бы и после…
Лариосик горячо запротестовал:
– Нет, нет, Елена Васильевна, вы уж, пожалуйста, примите сейчас. Помилуйте, в такой трудный момент деньги всегда остро нужны, я это прекрасно понимаю! – Он развернул пакет, причем изнутри выпала карточка какой‐то женщины. Лариосик проворно подобрал ее и со вздохом спрятал в карман. – Да оной лучше у вас будет. Мне что нужно? Мне нужно будет папирос купить и канареечного семени для птицы…
Елена на минуту забыла рану Алексея, и приятный блеск показался у нее в глазах, настолько обстоятельны и уместны были действия Лариосика.
«Он, пожалуй, не такой балбес, как я первоначально подумала, – подумала она, – вежлив и добросовестен, только чудак какой‐то. Сервиза безумно жаль».
«Вот тип», – думал Николка. Чудесное появление Лариосика вытеснило в нем его печальные мысли.
– Здесь восемь тысяч, – говорил Лариосик, двигая по столу пачку, похожую на яичницу с луком, – если мало, мы подсчитаем, и сейчас же я выпишу еще.
– Нет, нет, потом, отлично, – ответила Елена. – Вы вот что: я сейчас попрошу Анюту, чтобы она истопила вам ванну, и сейчас же купайтесь. Но скажите, как же вы приехали, как же вы пробрались, не понимаю? – Елена стала комкать деньги и прятать их в громадный карман капота.
Глаза Лариосика наполнились ужасом от воспоминания.
– Это кошмар! – воскликнул он, складывая руки, как католик на молитве. – Я ведь девять дней… нет, виноват, десять?.. позвольте… воскресенье, ну да, понедельник… одиннадцать дней ехал от Житомира!..
– Одиннадцать дней! – вскричал Николка. – Видишь! – почему‐то укоризненно обратился он к Елене.
– Да‐с, одиннадцать… Выехал я, поезд был гетманский, а по дороге превратился в петлюровский. И вот приезжаем мы на станцию, как ее, ну, вот, ну, господи, забыл… все равно… и тут меня, вообразите, хотели расстрелять. Явились эти петлюровцы, с хвостами…
– Синие? – спросил Николка с любопытством.
– Красные… да, с красными… и кричат: слазь! Мы тебя сейчас расстреляем! Они решили, что я офицер и спрятался в санитарном поезде. А у меня протекция просто была… у мамы к доктору Курицкому.
– Курицкому? – многозначительно воскликнул Николка. – Тэк‐с, – кот… и кит. Знаем.
– Кити, кот, кити, кот, – за дверями глухо отозвалась птичка.
– Да, к нему… он и привел поезд к нам в Житомир… Боже мой! Я тут начинаю богу молиться. Думаю, все пропало! И, знаете ли? птица меня спасла. Я говорю, я не офицер. Я ученый птицевод, показываю птицу… Тут, знаете, один ударил меня по затылку и говорит так нагло – иди себе, бисов птицевод. Вот наглец! Я бы его убил, как джентльмен, но сами понимаете…
– Еле… – глухо послышалось из спальни Турбина. Елена быстро повернулась и, не дослушав, бросилась туда.
Пятнадцатого декабря солнце по календарю угасает в три с половиной часа дня. Сумерки поэтому побежали по квартире уже с трех часов. Но на лице Елены в три часа дня стрелки показывали самый низкий и угнетенный час жизни – половину шестого. Обе стрелки прошли печальные складки у углов рта и стянулись вниз к подбородку. В глазах ее началась тоска и решимость бороться с бедой.
На лице у Николки показались колючие и нелепые без двадцати час оттого, что в Николкиной голове был хаос и путаница, вызванная важными загадочными словами «Мало‐Провальная…», словами, произнесенными умирающим на боевом перекрестке вчера, словами, которые было необходимо разъяснить не позже, чем в ближайшие дни. Хаос и трудности были вызваны и важным падением с неба в жизнь Турбиных загадочного и интересного Лариосика, и тем обстоятельством, что стряслось чудовищное и величественное событие: Петлюра взял Город. Тот самый Петлюра и, поймите! – тот самый Город. И что теперь будет происходить в нем, для ума человеческого, даже самого развитого, непонятно и непостижимо. Совершенно ясно, что вчера стряслась отвратительная катастрофа – всех наших перебили, захватили врасплох. Кровь их, несомненно, вопиет к небу – это раз. Преступники‐генералы и штабные мерзавцы заслуживают смерти – это два. Но, кроме ужаса, нарастает и жгучий интерес, – что же, в самом деле, будет? Как будут жить семьсот тысяч людей здесь, в Городе, под властью загадочной личности, которая носит такое страшное и некрасивое имя – Петлюра? Кто он такой? Почему?.. Ах, впрочем, все это отходит пока на задний план по сравнению с самым главным, с кровавым… Эх… эх… ужаснейшая вещь, я вам доложу. Точно, правда, ничего не известно, но, вернее всего, и Мышлаевского и Карася можно считать кончеными.
Николка на скользком и сальном столе колол лед широким косарем. Льдины или раскалывались с хрустом, или выскальзывали из‐под косаря и прыгали по всей кухне, пальцы у Николки занемели. Пузырь с серебристой крышечкой лежал под рукой.
– Мало… Провальная… – шевелил Николка губами, и в мозгу его мелькали образы Най‐Турса, рыжего Нерона и Мышлаевского. И как только последний образ, в разрезной шинели, пронизывал мысли Николки, лицо Анюты, хлопочущей в печальном сне и смятении у жаркой плиты, все явственней показывало без двадцати пяти пять – час угнетения и печали. Целы ли разноцветные глаза? Будет ли еще слышен развалистый шаг, прихлопывающий шпорным звоном – дрень… дрень…
– Неси лед, – сказала Елена, открывая дверь в кухню.
– Сейчас, сейчас, – торопливо отозвался Николка, завинтил крышку и побежал.
– Анюта, милая, – заговорила Елена, – смотри никому ни слова не говори, что Алексея Васильевича ранили. Если узнают, храни бог, что он против них воевал, будет беда.
– Я, Елена Васильевна, понимаю. Что вы! – Анюта тревожными, расширенными глазами поглядела на Елену. – Что в городе делается, царица небесная! Тут на Боричевом Току, иду я, лежат двое без сапог… Крови, крови!.. Стоит кругом народ, смотрит… Говорит какой‐то, что двух офицеров убили… Так и лежат, головы без шапок… У меня и ноги подкосились, убежала, чуть корзину не бросила…
Анюта зябко передернула плечами, что‐то вспомнила, и тотчас из рук ее косо поехали на пол сковородки…
– Тише, тише, ради бога, – молвила Елена, простирая руки.
На сером лице Лариосика стрелки показывали в три часа дня высший подъем и силу – ровно двенадцать. Обе стрелки сошлись на полудне, слиплись и торчали вверх, как острие меча. Происходило это потому, что после катастрофы, потрясшей Лариосикову нежную душу в Житомире, после страшного одиннадцатидневного путешествия в санитарном поезде и сильных ощущений Лариосику чрезвычайно понравилось в жилище у Турбиных. Чем именно – Лариосик пока не мог бы этого объяснить, потому что и сам себе этого не уяснил точно.
Показалась необычайно заслуживающей почтения и внимания красавица Елена. И Николка очень понравился. Желая это подчеркнуть, Лариосик улучил момент, когда Николка перестал шнырять в комнату Алексея и обратно, и стал помогать ему устанавливать и раздвигать пружинную узкую кровать в книжной комнате.
– У вас очень открытое лицо, располагающее к себе, – сказал вежливо Лариосик и до того засмотрелся на открытое лицо, что не заметил, как сложил сложную гремящую кровать и ущемил между двумя створками Николкину руку. Боль была так сильна, что Николка взвыл, правда, глухо, но настолько сильно, что прибежала, шурша, Елена. У Николки, напрягающего все силы, чтобы не завизжать, из глаз сами собой падали крупные слезы. Елена и Лариосик вцепились в сложенную автоматическую кровать и долго рвали ее в разные стороны, освобождая посиневшую кисть. Лариосик сам чуть не заплакал, когда она вылезла мятая и в красных полосах.
– Боже мой! – сказал он, искажая свое и без того печальное лицо. – Что же это со мной делается?! До чего мне не везет!.. Вам очень больно? Простите меня, ради бога.
Николка молча кинулся в кухню, и там Анюта пустила ему на руку, по его распоряжению, струю холодной воды из крана.
После того, как хитрая патентованная кровать расщелкнулась и разложилась и стало ясно, что особенного повреждения Николкиной руки нет, Лариосиком вновь овладел приступ приятной и тихой радости по поводу книг. У него, кроме страсти и любви к птицам, была еще и страсть к книгам. Здесь же на открытых многополочных шкафах тесным строем стояли сокровища. Зелеными, красными, тисненными золотом и желтыми обложками и черными папками со всех четырех стен на Лариосика глядели книги. Уж давно разложилась кровать и застелилась постель и возле нее стоял стул и на спинке его висело полотенце, а на сиденье среди всяких необходимых мужчине вещей – мыльницы, папирос, спичек, часов, утвердилась в наклонном положении таинственная женская карточка, а Лариосик все еще находился в книжной, то путешествуя вокруг облепленных книгами стен, то присаживаясь на корточки у нижних рядов залежей, жадными глазами глядя на переплеты, не зная, за что скорее взяться – за «Посмертные записки Пиквикского клуба» или за «Русский вестник 1871 года». Стрелки стояли на двенадцати.
Но в жилище вместе с сумерками надвигалась все более и более печаль. Поэтому часы не били двенадцать раз, стояли молча стрелки и были похожи на сверкающий меч, обернутый в траурный флаг.
Виною траура, виною разнобоя на жизненных часах всех лиц, крепко привязанных к пыльному и старому турбинскому уюту, был тонкий ртутный столбик. В три часа в спальне Турбина он показал 39,6. Елена, побледнев, хотела стряхнуть его, но Турбин повернул голову, повел глазами и слабо, но настойчиво произнес: «Покажи». Елена молча и неохотно подала ему термометр. Турбин глянул и тяжело и глубоко вздохнул.
В пять часов он лежал с холодным, серым мешком на голове, и в мешке таял и плавился мелкий лед. Лицо его порозовело, а глаза стали блестящими и очень похорошели.
– Тридцать девять и шесть… здорово, – говорил он, изредка облизывая сухие, потрескавшиеся губы. – Та‐ак… Все может быть… Но, во всяком случае, практике конец… надолго. Лишь бы руку‐то сохранить… а то что я без руки.
– Алеша, молчи, пожалуйста, – просила Елена, оправляя у него на плечах одеяло… Турбин умолкал, закрывая глаза. От раны вверху у самой левой подмышки тянулся и расползался по телу сухой, колючий жар. Порой он наполнял всю грудь и туманил голову, но ноги неприятно леденели. К вечеру, когда всюду зажглись лампы и давно в молчании и тревоге отошел обед трех – Елены, Николки и Лариосика, – ртутный столб, разбухая и рождаясь колдовским образом из густого серебряного шарика, выполз и дотянулся до деления 40,2. Тогда тревога и тоска в розовой спальне вдруг стали таять и расплываться. Тоска пришла, как серый ком, рассевшийся на одеяле, а теперь она превратилась в желтые струны, которые потянулись, как водоросли в воде. Забылась практика и страх, что будет, потому что все заслонили эти водоросли. Рвущая боль вверху, в левой части груди, отупела и стала малоподвижной. Жар сменялся холодом. Жгучая свечка в груди порою превращалась в ледяной ножичек, сверлящий где‐то в легком. Турбин тогда качал головой и сбрасывал пузырь и сползал глубже под одеяло. Боль в ране выворачивалась из смягчающего чехла и начинала мучить так, что раненый невольно сухо и слабо произносил слова жалобы. Когда же ножичек исчезал и уступал опять свое место палящей свече, жар тогда наливал тело, простыни, всю тесную пещеру под одеялом, и раненый просил – «пить». То Николкино, то Еленино, то Лариосиково лица показывались в дымке, наклонялись и слушали. Глаза у всех стали страшно похожими, нахмуренными и сердитыми. Стрелки Николки сразу стянулись и стали, как у Елены, – ровно половина шестого. Николка поминутно выходил в столовую – свет почему‐то горел в этот вечер тускло и тревожно – и смотрел на часы. Тонкрх… тонкрх… сердито и предостерегающе ходили часы с хрипотой, и стрелки их показывали то девять, то девять с четвертью, то девять с половиной…
– Эх, эх, – вздыхал Николка и брел, как сонная муха, из столовой через прихожую мимо спальни Турбина в гостиную, а оттуда в кабинет и выглядывал, отвернув белые занавески, через балконную дверь на улицу… «Чего доброго, не струсил бы врач… не придет…» – думал он. Улица, крутая и кривая, была пустыннее, чем все эти дни, но все же уж не так ужасна. И шли изредка и скрипели понемногу извозчичьи сани. Но редко… Николка соображал, что придется, пожалуй, идти… И думал, как уломать Елену.
– Если до десяти с половиной он не придет, я пойду сама с Ларионом Ларионовичем, а ты останешься дежурить у Алеши… Молчи, пожалуйста… Пойми, у тебя юнкерская физиономия… А Лариосику дадим штатское Алешино… И его с дамой не тронут…
Лариосик суетился, изъявлял готовность пожертвовать собой и идти одному и пошел надевать штатское платье.
Нож совсем пропал, но жар пошел гуще – поддавал тиф на каменку, и в жару пришла уже не раз не совсем ясная и совершенно посторонняя турбинской жизни фигура человека. Она была в сером.
– А ты знаешь, он, вероятно, кувыркнулся? Серый? – вдруг отчетливо и строго молвил Турбин и посмотрел на Елену внимательно. – Это неприятно… Вообще, в сущности, все птицы. В кладовую бы в теплую убрать, да посадить, в тепле и опомнились бы.
– Что ты, Алеша? – испуганно спросила Елена, наклоняясь и чувствуя, как в лицо ей веет теплом от лица Турбина. – Птица? Какая птица?
Лариосик в черном штатском стал горбатым, широким, скрыл под брюками желтые отвороты. Он испугался, глаза его жалобно забегали. На цыпочках, балансируя, он выбежал из спаленки через прихожую в столовую, через книжную повернул в Николкину и там, строго взмахивая руками, кинулся к клетке на письменном столе и набросил на нее черный плат… Но это было лишнее – птица давно спала в углу, свернувшись в оперенный клубок, и молчала, не ведая никаких тревог. Лариосик плотно прикрыл дверь в книжную, а из книжной в столовую.
– Неприятно… ох, неприятно, – беспокойно говорил Турбин, глядя в угол, – напрасно я застрелил его… Ты слушай… – Он стал освобождать здоровую руку из‐под одеяла… – Лучший способ пригласить и объяснить, чего, мол, мечешься, как дурак?.. Я, конечно, беру на себя вину… Все пропало и глупо…
– Да, да, – тяжко молвил Николка, а Елена повесила голову. Турбин встревожился, хотел подниматься, но острая боль навалилась, он застонал, потом злобно сказал:
– Уберите тогда!..
– Может быть, вынести ее в кухню? Я, впрочем, закрыл ее, она молчит, – тревожно зашептал Елене Лариосик.
Елена махнула рукой: «Нет, нет, не то…» Николка решительными шагами вышел в столовую. Волосы его взъерошились, он глядел на циферблат: часы показывали около десяти. Встревоженная Анюта вышла из двери в столовую.
– Что, как Алексей Васильевич? – спросила она.
– Бредит, – с глубоким вздохом ответил Николка.
– Ах ты, боже мой, – зашептала Анюта, – чего же это доктор не едет?
Николка глянул на нее и вернулся в спальню. Он прильнул к уху Елены и начал внушать ей:
– Воля твоя, а я отправлюсь за ним. Если нет его, надо звать другого. Десять часов. На улице совершенно спокойно.
– Подождем до половины одиннадцатого, – качая головой и кутая руки в платок, отвечала Елена шепотом, – другого звать неудобно. Я знаю, этот придет.
Тяжелая, нелепая и толстая мортира в начале одиннадцатого поместилась в узкую спаленку. Черт знает что! Совершенно немыслимо будет жить. Она заняла все от стены до стены, так, что левое колесо прижалось к постели. Невозможно жить, нужно будет лазить между тяжелыми спицами, потом сгибаться в дугу и через второе, правое колесо протискиваться, да еще с вещами, а вещей навешано на левой руке бог знает сколько. Тянут руку к земле, бечевой режут подмышку. Мортиру убрать невозможно, вся квартира стала мортирной, согласно распоряжению, и бестолковый полковник Малышев, и ставшая бестолковой Елена, глядящая из колес, ничего не могут предпринять, чтобы убрать пушку или, по крайней мере, самого‐то больного человека перевести в другие, сносные условия существования, туда, где нет никаких мортир. Самая квартира стала, благодаря проклятой, тяжелой и холодной штуке, как постоялый двор. Колокольчик на двери звонит часто… бррынь… и стали являться с визитами. Мелькнул полковник Малышев, нелепый, как лопарь, в ушастой шапке и с золотыми погонами, и притащил с собой ворох бумаг. Турбин прикрикнул на него, и Малышев ушел в дуло пушки и сменился Николкой, суетливым, бестолковым и глупым в своем упрямстве. Николка давал пить, но не холодную, витую струю из фонтана, а лил теплую противную воду, отдающую кастрюлей.
– Фу… гадость эту… перестань, – бормотал Турбин.
Николка и пугался и брови поднимал, но был упрям и неумел. Елена не раз превращалась в черного и лишнего Лариосика, Сережина племянника, и, вновь возвращаясь в рыжую Елену, бегала пальцами где‐то возле лба, и от этого было очень мало облегченья. Еленины руки, обычно теплые и ловкие, теперь, как грабли, расхаживали длинно, дурацки и делали все самое ненужное, беспокойное, что отравляет мирному человеку жизнь на цейхгаузном проклятом дворе. Вряд ли не Елена была и причиной палки, на которую насадили туловище простреленного Турбина. Да еще садилась… что с ней?.. на конец этой палки, и та под тяжестью начинала медленно до тошноты вращаться… А попробуйте жить, если круглая палка врезывается в тело! Нет, нет, нет, они несносны! и как мог громче, но вышло тихо, Турбин позвал:
– Юлия!
Юлия, однако, не вышла из старинной комнаты с золотыми эполетами на портрете сороковых годов, не вняла зову больного человека. И совсем бы бедного больного человека замучили серые фигуры, начавшие хождение по квартире и спальне, наравне с самими Турбиными, если бы не приехал толстый, в золотых очках – настойчивый и очень умелый. В честь его появления в спаленке прибавился еще один свет – свет стеариновой трепетной свечи в старом тяжелом и черном шандале. Свеча то мерцала на столе, то ходила вокруг Турбина, а над ней ходил по стене безобразный Лариосик, похожий на летучую мышь с обрезанными крыльями. Свеча наклонялась, оплывая белым стеарином. Маленькая спаленка пропахла тяжелым запахом йода, спирта и эфира. На столе возник хаос блестящих коробочек с огнями в никелированных зеркальцах и горы театральной ваты – рождественского снега. Турбину толстый, золотой, с теплыми руками, сделал чудодейственный укол в здоровую руку, и через несколько минут серые фигуры перестали безобразничать. Мортиру выдвинули на веранду, причем сквозь стекла, завешенные, ее черное дуло отнюдь не казалось страшным. Стало свободнее дышать, потому что уехало громадное колесо и не требовалось лазить между спицами. Свеча потухла, и со стены исчез угловатый, черный, как уголь, Ларион, Лариосик Суржанский из Житомира, а лик Николки стал более осмысленным и не таким раздражающе упрямым, быть может, потому, что стрелка, благодаря надежде на искусство толстого золотого, разошлась и не столь непреклонно и отчаянно висела на остром подбородке. Назад от половины шестого к без двадцати пять пошло времечко, а часы в столовой, хоть и не соглашались с этим, хоть настойчиво и посылали стрелки все вперед и вперед, но уже шли без старческой хрипоты и брюзжания и по‐прежнему – чистым, солидным баритоном били – тонк! И башенным боем, как в игрушечной крепости прекрасных галлов Людовика XIV, били на башне – бом!.. Полночь… слушай… полночь… слушай… Били предостерегающе, и чьи‐то алебарды позвякивали серебристо и приятно. Часовые ходили и охраняли, ибо башни, тревоги и оружие человек воздвиг, сам того не зная, для одной лишь цели – охранять человеческий покой и очаг. Из‐за него он воюет, и, в сущности говоря, ни из‐за чего другого воевать ни в коем случае не следует.
Только в очаге покоя Юлия, эгоистка, порочная, но обольстительная женщина, согласна появиться. Она и появилась, ее нога в черном чулке, край черного отороченного мехом ботика мелькнул на легкой кирпичной лесенке, и торопливому стуку и шороху ответил плещущий колокольчиками гавот оттуда, где Людовик XIV нежился в небесно‐голубом саду на берегу озера, опьяненный своей славой и присутствием обаятельных цветных женщин.
В полночь Николка предпринял важнейшую и, конечно, совершенно своевременную работу. Прежде всего он пришел с грязной влажной тряпкой из кухни, и с груди Саардамского Плотника исчезли слова:
«Да здравствует Россия…
Да здравствует самодержавие!
Бей Петлюру!»
Затем при горячем участии Лариосика были произведены и более важные работы. Из письменного стола Турбина ловко и бесшумно был вытащен Алешин браунинг, две обоймы и коробка патронов к нему. Николка проверил его и убедился, что из семи патронов старший шесть где‐то расстрелял.
– Здорово… – прошептал Николка.
Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы Лариосик оказался предателем. Ни в коем случае не может быть на стороне Петлюры интеллигентный человек вообще, а джентльмен, подписавший векселей на семьдесят пять тысяч и посылающий телеграммы в шестьдесят три слова, в частности… Машинным маслом и керосином наилучшим образом были смазаны и най‐турсов кольт и Алешин браунинг. Лариосик, подобно Николке, засучил рукава и помогал смазывать и укладывать все в длинную и высокую жестяную коробку из‐под карамели. Работа была спешной, ибо каждому порядочному человеку, участвовавшему в революции, отлично известно, что обыски при всех властях происходят от двух часов тридцати минут ночи до шести часов пятнадцати минут утра зимой и от двенадцати часов ночи до четырех утра летом. Все же работа задержалась, благодаря Лариосику, который, знакомясь с устройством десятизарядного пистолета системы Кольт, вложил в ручку обойму не тем концом и, чтобы вытащить ее, понадобилось значительное усилие и порядочное количество масла. Кроме того, произошло второе и неожиданное препятствие: коробка со вложенными в нее револьверами, погонами Николки и Алексея, шевроном и карточкой наследника Алексея, коробка, выложенная внутри слоем парафиновой бумаги и снаружи по всем швам облепленная липкими полосами электрической изоляции, не пролезала в форточку.
Дело было вот в чем: прятать так прятать!.. Не все же такие идиоты, как Василиса. Как спрятать, Николка сообразил еще днем. Стена дома № 13 подходила к стене соседнего 11‐го номера почти вплотную – оставалось не более аршина расстояния. Из дома № 13 в этой стене было только три окна – одно из Николкиной угловой, два из соседней книжной, совершенно ненужные (все равно темно), и внизу маленькое подслеповатое оконце, забранное решеткой, из кладовки Василисы, а стена соседнего № 11 совершенно глухая. Представьте себе великолепное ущелье в аршин, темное и невидное даже с улицы, и не доступное со двора ни для кого, кроме разве случайных мальчишек. Вот как раз и будучи мальчишкой, Николка, играя в разбойников, лазил в него, спотыкаясь на грудах кирпичей, и отлично запомнил, что по стене тринадцатого номера тянется вверх до самой крыши ряд костылей. Вероятно раньше, когда 11‐го номера еще не существовало, на этих костылях держалась пожарная лестница, а потом ее убрали. Костыли же остались. Высунув сегодня вечером руку в форточку, Николка и двух секунд не шарил, а сразу нащупал костыль. Ясно и просто. Но вот коробка, обвязанная накрест тройным слоем прекрасного шпагата, так называемого сахарного, с приготовленной петлей, не лезла в форточку.
– Ясное дело, надо окно вскрывать, – сказал Николка, слезая с подоконника.
Лариосик отдал дань уму и находчивости Николки, после чего приступил к распечатыванию окна. Эта каторжная работа заняла не менее полчаса, распухшие рамы не хотели открываться. Но, в конце концов, все‐таки удалось открыть сперва первую, а потом и вторую, причем на Лариосиковой стороне лопнуло длинной извилистой трещиной стекло.
– Потушите свет! – скомандовал Николка.
Свет погас, и страшнейший мороз хлынул в комнату. Николка высунулся до половины в черное обледенелое пространство и зацепил верхнюю петлю за костыль. Коробка прекрасно повисла на двухаршинном шпагате. С улицы заметить никак нельзя, потому что брандмауэр 13‐го номера подходит к улице косо, не под прямым углом, и потому, что высоко висит вывеска швейной мастерской. Можно заметить только, если залезть в щель. Но никто не залезет ранее весны, потому что со двора намело гигантские сугробы, а с улицы прекраснейший забор и, главное, идеально то, что можно контролировать, не открывая окна; просунул руку в форточку, и готово: можно потрогать шпагат, как струну. Отлично.
Вновь зажегся свет, и, размяв на подоконнике замазку, оставшуюся с осени у Анюты, Николка замазал окно наново. Даже если бы каким‐нибудь чудом и нашли, то всегда готов ответ: «Позвольте? Это чья же коробка? Ах, револьверы… наследник?..
– Ничего подобного! Знать не знаю и ведать не ведаю. Черт его знает, кто повесил! С крыши залезли и повесили. Мало ли кругом народу? Так то‐с. Мы люди мирные, никаких наследников…»
– Идеально сделано, клянусь богом, – говорил Лариосик.
Как не идеально! Вещь под руками и в то же время вне квартиры.
Было три часа ночи. В эту ночь, по‐видимому, никто не придет. Елена с тяжелыми истомленными веками вышла на цыпочках в столовую. Николка должен был ее сменить. Николка с трех до шести, а с шести до девяти Лариосик.
Говорили шепотом.
– Значит так: тиф, – шептала Елена, – имейте в виду, что сегодня забегала уже Ванда, справлялась, что такое с Алексеем Васильевичем. Я сказала, может быть, тиф… Вероятно, она не поверила, уж очень у нее глазки бегали… Все расспрашивала, – как у нас, да где были наши, да не ранили ли кого. Насчет раны ни звука.
– Ни, ни, ни, – Николка даже руками замахал, – Василиса такой трус, какого свет не видал! Ежели в случае чего, он так и ляпнет кому угодно, что Алексея ранили, лишь бы только себя выгородить.
– Подлец, – сказал Лариосик, – это подло!
В полном тумане лежал Турбин. Лицо его после укола было совершенно спокойно, черты лица обострились и утончились. В крови ходил и сторожил успокоительный яд. Серые фигуры перестали распоряжаться, как у себя дома, разошлись по своим делишкам, окончательно убрали пушку. Если кто даже совершенно посторонний и появлялся, то все‐таки вел себя прилично, стараясь связаться с людьми и вещами, коих законное место всегда в квартире Турбиных. Раз появился полковник Малышев, посидел в кресле, но улыбался таким образом, что все, мол, хорошо и будет к лучшему, а не бубнил грозно и зловеще и не набивал комнату бумагой. Правда, он жег документы, но не посмел тронуть диплом Турбина и карточки матери, да и жег на приятном и совершенно синеньком огне от спирта, а это огонь успокоительный, потому что за ним, обычно, следует укол. Часто звонил звоночек к мадам Анжу.
– Брынь… – говорил Турбин, намереваясь передать звук звонка тому, кто сидел в кресле, а сидели по очереди то Николка, то неизвестный с глазами монгола (не смел буянить вследствие укола), то скорбный Максим, седой и дрожащий. – Брынь… – раненый говорил ласково и строил из гибких теней движущуюся картину, мучительную и трудную, но заканчивающуюся необычайным и радостным и больным концом.
Бежали часы, крутилась стрелка в столовой и, когда на белом циферблате короткая и широкая пошла к пяти, настала полудрема. Турбин изредка шевелился, открывал прищуренные глаза и неразборчиво бормотал:
– По лесенке, по лесенке, по лесенке не добегу, ослабею, упаду… А ноги ее быстрые… ботики… по снегу… След оставишь… волки… Бррынь… бррынь…
«Брынь» в последний раз Турбин услыхал, убегая по черному ходу из магазина неизвестно где находящейся и сладострастно пахнущей духами мадам Анжу. Звонок. Кто‐то только что явился в магазин. Быть может, такой же, как сам Турбин, заблудший, отставший, свой, а может быть, и чужие – преследователи. Во всяком случае, вернуться в магазин невозможно. Совершенно лишнее геройство.
Скользкие ступени вынесли Турбина во двор. Тут он совершенно явственно услыхал, что стрельба тарахтела совсем недалеко, где‐то на улице, ведущей широким скатом вниз к Крещатику, да вряд ли и не у музея. Тут же стало ясно, что слишком много времени он потерял в сумеречном магазине на печальные размышления и что Малышев был совершенно прав, советуя ему поторопиться. Сердце забилось тревожно.
Осмотревшись, Турбин убедился, что длинный и бесконечно высокий желтый ящик дома, приютившего мадам Анжу, выпирал на громадный двор и тянулся этот двор вплоть до низкой стенки, отделявшей соседнее владение управления железных дорог. Турбин, прищурившись, огляделся и пошел, пересекая пустыню, прямо на эту стенку. В ней оказалась калитка, к великому удивлению Турбина, не запертая. Через нее он попал в противный двор управления. Глупые дырки управления неприятно глядели, и ясно чувствовалось, что все управление вымерло. Под гулким сводом, пронизывающим дом, по асфальтовой дороге доктор вышел на улицу. Было ровно четыре часа дня на старинных часах на башне дома напротив. Начало чуть‐чуть темнеть. Улица совершенно пуста. Мрачно оглянулся Турбин, гонимый предчувствием, и двинулся не вверх, а вниз, туда, где громоздились, присыпанные снегом в жидком сквере, Золотые ворота. Один лишь пешеход в черном пальто пробежал навстречу Турбину с испуганным видом и скрылся. Улица пустая вообще производит ужасное впечатление, а тут еще где‐то под ложечкой томило и сосало предчувствие. Злобно морщась, чтобы преодолеть нерешительность – ведь все равно идти нужно, по воздуху домой не перелетишь, – Турбин приподнял воротник шинели и двинулся.
Тут он понял, что отчасти томило – внезапное молчание пушек. Две последних недели непрерывно они гудели вокруг, а теперь в небе наступила тишина. Но зато в городе, и именно там, внизу, на Крещатике, ясно пересыпалась пачками стрельба. Нужно было бы Турбину повернуть сейчас от Золотых ворот влево по переулку, а там, прижимаясь за Софийским собором, тихонечко и выбрался бы к себе, переулками, на Алексеевский спуск. Если бы так сделал Турбин, жизнь его пошла бы по‐иному совсем, но вот Турбин так не сделал. Есть же такая сила, что заставляет иногда глянуть вниз с обрыва в горах… Тянет к холодку… к обрыву. И так потянуло к музею. Непременно понадобилось увидеть, хоть издали, что там возле него творится. И, вместо того чтобы свернуть, Турбин сделал десять лишних шагов и вышел на Владимирскую улицу. Тут сразу тревога крикнула внутри, и очень отчетливо малышевский голос шепнул: «Беги!» Турбин повернул голову вправо и глянул вдаль, к музею. Успел увидать кусок белого бока, насупившиеся купола, какие‐то мелькавшие вдали черные фигурки… больше все равно ничего не успел увидеть.
В упор на него, по Прорезной покатой улице, от Крещатика, затянутого далекой морозной дымкой, поднимались, рассыпавшись во всю ширину улицы, серенькие люди в солдатских шинелях. Они были недалеко – шагах в тридцати. Мгновенно стало понятно, что они бегут уже давно и бег их утомил. Вовсе не глазами, а каким‐то безотчетным движением сердца Турбин сообразил, что это петлюровцы.
«По‐пал», – отчетливо сказал под ложечкой голос Малышева.
Затем несколько секунд вывалились из жизни Турбина, и, что во время их происходило, он не знал. Ощутил он себя лишь за углом, на Владимирской улице, с головой втянутой в плечи, на ногах, которые его несли быстро от рокового угла Прорезной, где конфетница «Маркиза».
«Ну‐ка, ну‐ка, ну‐ка, еще… еще…» – застучала в висках кровь.
Еще бы немножко молчания сзади. Превратиться бы в лезвие ножа или влипнуть бы в стену. Ну‐ка… Но молчание прекратилось – его нарушило совершенно неизбежное.
– Стой! – прокричал сиплый голос в холодную спину – Турбину.
«Так», – оборвалось под ложечкой.
– Стой! – серьезно повторил голос.
Турбин оглянулся и даже мгновенно остановился, потому что явилась короткая шальная мысль изобразить мирного гражданина. Иду, мол, по своим делам… Оставьте меня в покое… Преследователь был шагах в пятнадцати и торопливо взбрасывал винтовку. Лишь только доктор повернулся, изумление выросло в глазах преследователя, и доктору показалось, что это монгольские раскосые глаза. Второй вырвался из‐за угла и дергал затвор. На лице первого ошеломление сменилось непонятной, зловещей радостью.
– Тю! – крикнул он, – бачь, Петро: офицер. – Вид у него при этом был такой, словно внезапно он, охотник, при самой дороге увидел зайца.
«Что так‐кое? Откуда известно?» – грянуло в турбинской голове, как молотком.
Винтовка второго превратилась вся в маленькую черную дырку, не более гривенника. Затем Турбин почувствовал, что сам он обернулся в стрелу на Владимирской улице и что губят его валенки. Сверху и сзади, шипя, ударило в воздухе – ч‐чах…
– Стой! Ст… Тримай! – Хлопнуло. – Тримай офицера!! – загремела и заулюлюкала вся Владимирская. Еще два раза весело трахнуло, разорвав воздух.
Достаточно погнать человека под выстрелами, и он превращается в мудрого волка; на смену очень слабому и в действительно трудных случаях ненужному уму вырастает мудрый звериный инстинкт. По‐волчьи обернувшись на угонке на углу Мало‐Провальной улицы, Турбин увидал, как черная дырка сзади оделась совершенно круглым и бледным огнем, и, наддав ходу, он свернул в Мало‐Провальную, второй раз за эти пять минут резко повернув свою жизнь.
Инстинкт: гонятся настойчиво и упорно, не отстанут, настигнут и, настигнув совершенно неизбежно, – убьют. Убьют, потому что бежал, в кармане ни одного документа и револьвер, серая шинель; убьют, потому что в бегу раз свезет, два свезет, а в третий раз – попадут. Именно в третий. Это с древности известный раз. Значит, кончено; еще полминуты – и валенки погубят. Все непреложно, а раз так – страх прямо через все тело и через ноги выскочил в землю. Но через ноги ледяной водой вернулась ярость и кипятком вышла изо рта на бегу. Уже совершенно по‐волчьи косил на бегу Турбин глазами. Два серых, за ними третий, выскочили из‐за угла Владимирской, и все трое вперебой сверкнули. Турбин, замедлив бег, скаля зубы, три раза выстрелил в них, не целясь. Опять наддал ходу, смутно впереди себя увидел мелькнувшую под самыми стенами у водосточной трубы хрупкую черную тень, почувствовал, что деревянными клещами кто‐то рванул его за левую подмышку, отчего тело его стало бежать странно, косо, боком, неровно. Еще раз обернувшись, он, не спеша, выпустил три пули и строго остановил себя на шестом выстреле:
«Седьмая – себе. Еленка рыжая и Николка. Кончено. Будут мучить. Погоны вырежут. Седьмая себе».
Боком стремясь, чувствовал странное: револьвер тянул правую руку, но как будто тяжелела левая. Вообще уже нужно останавливаться. Все равно нет воздуху, больше ничего не выйдет. До излома самой фантастической улицы в мире Турбин все же дорвался, исчез за поворотом, и ненадолго получил облегчение. Дальше безнадежно: глуха запертая решетка, вон, ворота громады заперты, вон, заперто… Он вспомнил веселую дурацкую пословицу: «Не теряйте, куме, силы, опускайтеся на дно».
И тут увидал ее в самый момент чуда, в черной мшистой стене, ограждавшей наглухо смежный узор деревьев в саду. Она наполовину провалилась в эту стену и, как в мелодраме, простирая руки, сияя огромнейшими от ужаса глазами, прокричала:
– Офицер! Сюда! Сюда…
Турбин, на немного скользящих валенках, дыша разодранным и полным жаркого воздуха ртом, подбежал медленно к спасительным рукам и вслед за ними провалился в узкую щель калитки в деревянной черной стене. И все изменилось сразу. Калитка под руками женщины в черном влипла в стену, и щеколда захлопнулась. Глаза женщины очутились у самых глаз Турбина. В них он смутно прочитал решительность, действие и черноту.
– Бегите сюда. За мной бегите, – шепнула женщина, повернулась и побежала по узкой кирпичной дорожке. Турбин очень медленно побежал за ней. На левой руке мелькнули стены сараев, и женщина свернула. На правой руке какой‐то белый, сказочный многоярусный сад. Низкий заборчик перед самым носом, женщина проникла во вторую калиточку. Турбин, задыхаясь, за ней. Она захлопнула калитку, перед глазами мелькнула нога, очень стройная, в черном чулке, подол взмахнул, и ноги женщины легко понесли ее вверх по кирпичной лесенке. Обострившимся слухом Турбин услыхал, что там, где‐то сзади за их бегом, осталась улица и преследователи. Вот… вот, только что они проскочили за поворот и ищут его. «Спасла бы… спасла бы… – подумал Турбин, – но кажется, не добегу… сердце мое». Он вдруг упал на левое колено и левую руку при самом конце лесенки. Кругом все чуть‐чуть закружилось. Женщина наклонилась и подхватила Турбина под правую руку…
– Еще… еще немного! – вскрикнула она; левой трясущейся рукой открыла третью низенькую калиточку, протянула за руку спотыкающегося Турбина и бросилась по аллейке. «Ишь лабиринт… словно нарочно», – очень мутно подумал Турбин и оказался в белом саду, но уже где‐то высоко и далеко от роковой Провальной. Он чувствовал, что женщина его тянет, что его левый бок и рука очень теплые, а все тело холодное, и ледяное сердце еле шевелится. «Спасла бы, но тут вот и конец – кончик… ноги слабеют…» Увиделись расплывчато купы девственной и нетронутой сирени, под снегом, дверь, стеклянный фонарь старинных сеней, занесенных снегом. Услышан был еще звон ключа. Женщина все время была тут, возле правого бока, и уже из последних сил, в нитку втянулся за ней Турбин в фонарь. Потом через второй звон ключа во мрак, в котором обдало жилым, старым запахом. Во мраке, над головой, очень тускло загорелся огонек, пол поехал под ногами влево… Неожиданные, ядовито‐зеленые, с огненным ободком клочья пролетели вправо перед глазами, и сердцу в полном мраке полегчало сразу…
В тусклом и тревожном свете ряд вытертых золотых шляпочек. Живой холод течет за пазуху, благодаря этому больше воздуху, а в левом рукаве губительное, влажное и неживое тепло. «Вот в этом‐то вся суть. Я ранен». Турбин понял, что он лежит на полу, больно упираясь головой во что‐то твердое и неудобное. Золотые шляпки перед глазами означают сундук. Холод такой, что духу не переведешь – это она льет и брызжет водой.
– Ради бога, – сказал над головой грудной слабый голос, – глотните, глотните. Вы дышите? Что же теперь делать?
Стакан стукнул о зубы, и с клокотом Турбин глотнул очень холодную воду. Теперь он увидал светлые завитки волос и очень черные глаза близко. Сидящая на корточках женщина поставила стакан на пол и, мягко обхватив затылок, стала поднимать Турбина.
«Сердце‐то есть? – подумал он. – Кажется, оживаю… может, и не так много крови… надо бороться». Сердце било, но трепетное, частое, узлами вязалось в бесконечную нить, и Турбин сказал слабо:
– Нет. Сдирайте все и чем хотите, но сию минуту затяните жгутом…
Она, стараясь понять, расширила глаза, поняла, вскочила и кинулась к шкафу, оттуда выбросила массу материи.
Турбин, закусив губу, подумал: «Ох, нет пятна на полу, мало, к счастью, кажется, крови», – извиваясь при ее помощи, вылез из шинели, сел, стараясь не обращать внимания на головокружение. Она стала снимать френч.
– Ножницы, – сказал Турбин.
Говорить было трудно, воздуху не хватало. Та исчезла, взметнув шелковым черным подолом, и в дверях сорвала с себя шапку и шубку. Вернувшись, она села на корточки и ножницами, тупо и мучительно въедаясь в рукав, уже обмякший и жирный от крови, распорола его и высвободила Турбина. С рубашкой справилась быстро. Весь левый рукав был густо пропитан, густо‐красен и бок. Тут закапало на пол.
– Рвите смелей…
Рубаха слезла клоками, и Турбин, белый лицом, голый и желтый до пояса, вымазанный кровью, желая жить, не дав себе второй раз упасть, стиснув зубы, правой рукой потряс левое плечо, сквозь зубы сказал:
– Слава бо… цела кость… Рвите полосу или бинт.
– Есть бинт, – радостно и слабо крикнула она. Исчезла, вернулась, разрывая пакет со словами. – И никого, никого… Я одна…
Она опять присела. Турбин увидал рану. Это была маленькая дырка в верхней части руки, ближе к внутренней поверхности, там, где рука прилегает к телу. Из нее сочилась узенькой струйкой кровь.
– Сзади есть? – очень отрывисто, лаконически, инстинктивно сберегая дух жизни, спросил.
– Есть, – она ответила с испугом.
– Затяните выше… тут… спасете.
Возникла никогда еще не испытанная боль, кольца зелени, вкладываясь одно в другое или переплетаясь, затанцевали в передней. Турбин укусил нижнюю губу.
Она затянула, он помогал зубами и правой рукой, и жгучим узлом, таким образом, выше раны обвили руку. И тотчас перестала течь кровь…
Женщина перевела его так: он стал на колени и правую руку закинул ей на плечо, тогда она помогла ему стать на слабые, дрожащие ноги и повела, поддерживая его всем телом. Он видел кругом темные тени полных сумерек в какой‐то очень низкой старинной комнате. Когда же она посадила его на что‐то мягкое и пыльное, под ее рукой сбоку вспыхнула лампа под вишневым платком. Он разглядел узоры бархата, край двубортного сюртука на стене в раме и желто‐золотой эполет. Простирая к Турбину руки и тяжело дыша от волнения и усилий, она сказала:
– Коньяк есть у меня… Может быть, нужно?.. Коньяк?..
Он ответил:
– Немедленно…
И повалился на правый локоть.
Коньяк как будто помог, по крайней мере, Турбину показалось, что он не умрет, а боль, что грызет и режет плечо, перетерпит. Женщина, стоя на коленях бинтом завязала раненую руку, сползла ниже к его ногам и стащила с него валенки. Потом принесла подушку и длинный, пахнущий сладким давним запахом японский с диковинными букетами халат.
– Ложитесь, – сказала она.
Лег покорно, она набросила на него халат, сверху одеяло и стала у узкой оттоманки, всматриваясь ему в лицо.
Он сказал:
– Вы… вы замечательная женщина. – После молчания: – Я полежу немного, пока вернутся силы, поднимусь и пойду домой… Потерпите еще немного беспокойство.
В сердце его заполз страх и отчаяние: «Что с Еленой? Боже, боже… Николка. За что Николка погиб? Наверно, погиб…»
Она молча указала на низенькое оконце, завешенное шторой с помпонами. Тогда он ясно услышал далеко и ясно хлопушки выстрелов.
– Вас сейчас же убьют, будьте уверены, – сказала она.
– Тогда… я вас боюсь… подвести… Вдруг придут… револьвер… кровь… там в шинели, – он облизал сухие губы. Голова его тонко кружилась от потери крови и от коньяку. Лицо женщины стало испуганным. Она призадумалась.
– Нет, – решительно сказала она, – нет, если бы нашли, то уже были бы здесь. Тут такой лабиринт, что никто не отыщет следов. Мы пробежали три сада. Но вот убрать нужно сейчас же…
Он слышал плеск воды, шуршанье материи, стук в шкафах…
Она вернулась, держа в руках за ручку двумя пальцами браунинг так, словно он был горячий, и спросила:
– Он заряжен?
Выпростав здоровую руку из‐под одеяла, Турбин ощупал предохранитель и ответил:
– Несите смело, только за ручку.
Она еще раз вернулась и смущенно сказала:
– На случай, если все‐таки появятся… Вам нужно снять и рейтузы… Вы будете лежать, я скажу, что вы мой муж больной…
Он, морщась и кривя лицо, стал расстегивать пуговицы. Она решительно подошла, стала на колени и из‐под одеяла за штрипки вытащила рейтузы и унесла. Ее не было долго. В это время он видел арку. В сущности говоря, это были две комнаты. Потолки такие низкие, что, если бы рослый человек стал на цыпочки, он достал бы до них рукой. Там, за аркой в глубине, было темно, но бок старого пианино блестел лаком, еще что‐то поблескивало, и, кажется, цветы фикусы. А здесь опять этот край эполета в раме.
Боже, какая старина!.. Эполеты его приковали. Был мирный свет сальной свечки в шандале. Был мир, и вот мир убит. Не возвратятся годы. Еще сзади окна низкие, маленькие, и сбоку окно. Что за странный домик? Она одна. Кто такая? Спасла… Мира нет… Стреляют там…
Она вошла, нагруженная охапкой дров, и с громом выронила их в углу у печки.
– Что вы делаете? Зачем? – спросил он в сердцах.
– Все равно мне нужно было топить, – ответила она, и чуть мелькнула у нее в глазах улыбка, – я сама топлю…
– Подойдите сюда, – тихо попросил ее Турбин. – Вот что, я и не поблагодарил вас за все, что вы… сделали… Да и чем… – Он протянул руку, взял ее пальцы, она покорно придвинулась, тогда он поцеловал ее худую кисть два раза. Лицо ее смягчилось, как будто тень тревоги сбежала с него, и глаза ее показались в этот момент необычайной красоты.
– Если бы не вы, – продолжал Турбин, – меня бы, наверное, убили.
– Конечно, – ответила она, – конечно… А так вы убили одного…
Турбин приподнял голову.
– Я убил? – спросил он, чувствуя вновь слабость и головокружение.
– Угу. – Она благосклонно кивнула головой и поглядела на Турбина со страхом и любопытством. – Ух, как это страшно… они самое меня чуть не застрелили. – Она вздрогнула…
– Как убил?
– Ну да… Они выскочили, а вы стали стрелять, и первый грохнулся… Ну, может быть, ранили… Ну, вы храбрый… Я думала, что я в обморок упаду… Вы отбежите, стрельнете в них… и опять бежите… Вы, наверное, капитан?
– Почему вы решили, что я офицер? Почему кричали мне – «офицер»?
Она блеснула глазами.
– Я думаю, решишь, если у вас кокарда на папахе. Зачем так бравировать?
– Кокарда? Ах, боже… это я… я… – Ему вспомнился звоночек… зеркало в пыли… – Все снял… а кокарду‐то забыл!.. Я не офицер, – сказал он, – я военный врач. Меня зовут Алексей Васильевич Турбин… Позвольте мне узнать, кто вы такая?
– Я – Юлия Александровна Рейсс.
– Почему вы одна?
Она ответила как‐то напряженно и отводя глаза в сторону:
– Моего мужа сейчас нет. Он уехал. И матери его тоже. Я одна… – Помолчав, она добавила: – Здесь холодно… Брр… Я сейчас затоплю.
Дрова разгорались в печке, и одновременно с ними разгоралась жестокая головная боль. Рана молчала, все сосредоточилось в голове. Началось с левого виска, потом разлилось по темени и затылку. Какая‐то жилка сжалась над левой бровью и посылала во все стороны кольца тугой отчаянной боли. Рейсс стояла на коленях у печки и кочергой шевелила в огне. Мучаясь, то закрывая, то открывая глаза, Турбин видел откинутую назад голову, заслоненную от жара белой кистью, и совершенно неопределенные волосы, не то пепельные, пронизанные огнем, не то золотистые, а брови угольные и черные глаза. Не понять – красив ли этот неправильный профиль и нос с горбинкой. Не разберешь, что в глазах. Кажется, испуг, тревога, а может быть, и порок… Да, порок.
Когда она так сидит и волна жара ходит по ней, она представляется чудесной, привлекательной. Спасительница.
Многие часы ночи, когда давно кончился жар в печке и начался жар в руке и голове, кто‐то ввинчивал в темя нагретый жаркий гвоздь и разрушал мозг. «У меня жар, – сухо и беззвучно повторял Турбин и внушал себе: – Надо утром встать и перебраться домой…» Гвоздь разрушал мозг и, в конце концов, разрушил мысль и о Елене, и о Николке, о доме и Петлюре. Все стало – все равно. Пэтурра… Пэтурра… Осталось одно – чтобы прекратилась боль.
Глубокой же ночью Рейсс в мягких, отороченных мехом туфлях пришла сюда и сидела возле него, и опять, обвив рукой ее шею и слабея, он шел через маленькие комнаты. Перед этим она собралась с силами и сказала ему:
– Вы встаньте, если только можете. Не обращайте на меня никакого внимания. Я вам помогу. Потом ляжете совсем… Ну, если не можете…
Он ответил:
– Нет, я пойду… только вы мне помогите…
Она привела его к маленькой двери этого таинственного домика и так же привела обратно. Ложась, лязгая зубами в ознобе и чувствуя, что сжалилась и утихает голова, он сказал:
– Клянусь, я вам этого не забуду… Идите спать…
– Молчите, я буду вам гладить голову, – ответила она.
Потом вся тупая и злая боль вытекла из головы, стекла с висков в ее мягкие руки, а по ним и по ее телу – в пол, крытый пыльным пухлым ковром, и там погибла. Вместо боли по всему телу разливался ровный, приторный жар. Рука онемела и стала тяжелой, как чугунная, поэтому он и не шевелил ею, а лишь закрыл глаза и отдался на волю жару. Сколько времени он так пролежал, сказать бы он не сумел: может быть, пять минут, а может быть, и много часов. Но, во всяком случае, ему казалось, что так лежать можно было бы всю вечность, в огне. Когда он открыл глаза тихонько, чтобы не вспугнуть сидящую возле него, он увидел прежнюю картину: ровно, слабо горела лампочка под красным абажуром, разливая мирный свет, и профиль женщины был бессонный близ него. По‐детски печально оттопырив губы, она смотрела в окно. Плывя в жару, Турбин шевельнулся, потянулся к ней…
– Наклонитесь ко мне, – сказал он. Голос его стал сух, слаб, высок. Она повернулась к нему, глаза ее испуганно насторожились и углубились в тенях. Турбин закинул правую руку за шею, притянул ее к себе и поцеловал в губы. Ему показалось, что он прикоснулся к чему‐то сладкому и холодному. Женщина не удивилась поступку Турбина. Она только пытливее вглядывалась в лицо. Потом заговорила:
– Ох, какой жар у вас. Что же мы будем делать? Доктора нужно позвать, но как же это сделать?..
– Не надо, – тихо ответил Турбин, – доктор не нужен. Завтра я поднимусь и пойду домой.
– Я так боюсь, – шептала она, – что вам сделается плохо. Чем тогда я помогу. Не течет больше? – Она неслышно коснулась забинтованной руки.
– Нет, вы не бойтесь, ничего со мной не сделается. Идите спать.
– Не пойду, – ответила она и погладила его по руке. – Жар, – повторила она.
Он не выдержал и опять обнял ее и притянул к себе. Она не сопротивлялась. Он притягивал ее до тех пор, пока она совсем не склонилась и не прилегла к нему. Тут он ощутил сквозь свой больной жар живую и ясную теплоту ее тела.
– Лежите и не шевелитесь, – прошептала она, – а я буду вам гладить голову.
Она протянулась с ним рядом, и он почувствовал прикосновение ее коленей. Рукой она стала водить от виска к волосам. Ему стало так хорошо, что он думал только об одном, как бы не заснуть.
И вот он заснул. Спал долго, ровно и сладко. Когда проснулся, узнал, что плывет в лодке по жаркой реке, что боли все исчезли, а за окошком ночь медленно бледнеет да бледнеет. Не только в домике, но во всем мире и Городе была полная тишина. Стеклянно жиденько‐синий свет разливался в щелях штор. Женщина, согревшаяся и печальная, спала рядом с Турбиным. И он заснул.
Утром, около девяти часов, случайный извозчик у вымершей Мало‐Провальной принял двух седоков – мужчину в черном штатском, очень бледного, и женщину. Женщина, бережно поддерживая мужчину, цеплявшегося за ее рукав, привезла его на Алексеевский спуск. Движения на Спуске не было. Только у подъезда № 13 стоял извозчик, только что высадивший странного гостя с чемоданом, узлом и клеткой.
Они нашлись. Никто не вышел в расход, и нашлись в следующий же вечер.
«Он», – отозвалось в груди Анюты, и сердце ее прыгнуло, как Лариосикова птица. В занесенное снегом оконце турбинской кухни осторожно постучали со двора. Анюта прильнула к окну и разглядела лицо. Он, но без усов… Он… Анюта обеими руками пригладила черные волосы, открыла дверь в сени, а из сеней в снежный двор, и Мышлаевский оказался необыкновенно близко от нее. Студенческое пальто с барашковым воротником и фуражка… исчезли усы… Но глаза, даже в полутьме сеней, можно отлично узнать. Правый в зеленых искорках, как уральский самоцвет, а левый темный… И меньше ростом стал…
Анюта дрожащею рукой закинула крючок, причем исчез двор, а полосы из кухни исчезли оттого, что пальто Мышлаевского обвило Анюту и очень знакомый голос шепнул:
– Здравствуйте, Анюточка… Вы простудитесь… А в кухне никого нет, Анюта?
– Никого нет, – не помня, что говорит, и тоже почему‐то шепотом ответила Анюта. – «Целует, губы сладкие стали», – в сладостнейшей тоске подумала она и зашептала: – Виктор Викторович… пустите… Елене…
– При чем тут Елена… – укоризненно шепнул голос, пахнущий одеколоном и табаком, – что вы, Анюточка…
– Виктор Викторович, пустите, закричу, как бог свят, – страстно сказала Анюта и обняла за шею Мышлаевского, – у нас несчастье – Алексея Васильевича ранили…
Удав мгновенно выпустил.
– Как ранили? А Никол?!
– Никол жив‐здоров, а Алексей Васильевича ранили.
Полоска света из кухни, двери.
В столовой Елена, увидев Мышлаевского, заплакала и сказала:
– Витька, ты жив… Слава богу… А вот у нас… – Она всхлипнула и указала на дверь к Турбину. – Сорок у него… скверная рана…
– Мать честная, – ответил Мышлаевский, сдвинув фуражку на самый затылок, – как же это он подвернулся?
Он повернулся к фигуре, склонившейся у стола над бутылью и какими‐то блестящими коробками.
– Вы доктор, позвольте узнать?
– Нет, к сожалению, – ответил печальный и тусклый голос, – не доктор. Разрешите представиться: Ларион Суржанский.
Гостиная. Дверь в переднюю заперта и задернута портьера, чтобы шум и голоса не проникали к Турбину. Из спальни его вышли и только что уехали остробородый в золотом пенсне, другой бритый – молодой, и, наконец, седой и старый и умный в тяжелой шубе, в боярской шапке, профессор, самого же Турбина учитель. Елена провожала их, и лицо ее стало каменным. Говорили – тиф, тиф… и накликали.
– Кроме раны, – сыпной тиф…
И ртутный столб на сорока и… «Юлия»… В спаленке красноватый жар. Тишина, а в тишине бормотанье про лесенку и звонок «бр‐рынь»…
– Здоровеньки булы, пане добродзию, – сказал Мышлаевский ядовитым шепотом и расставил ноги. Шервинский, густо‐красный, косил глазом. Черный костюм сидел на нем безукоризненно; белье чудное и галстук бабочкой; на ногах лакированные ботинки. «Артист оперной студии Крамского». Удостоверение в кармане. – Чому ж це вы без погон?.. – продолжал Мышлаевский. – «На Владимирской развеваются русские флаги… Две дивизии сенегалов в одесском порту и сербские квартирьеры… Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте части»… за ноги вашу мамашу!..
– Чего ты пристал?.. – ответил Шервинский. – Я, что ль, виноват?.. При чем здесь я?.. Меня самого чуть не убили. Я вышел из штаба последним ровно в полдень, когда с Печерска показались неприятельские цепи.
– Ты – герой, – ответил Мышлаевский, – но надеюсь, что его сиятельство главнокомандующий успел уйти раньше… Равно как и его светлость, пан гетман… его мать… Льщу себя надеждой, что он в безопасном месте… Родине нужны их жизни. Кстати, не можешь ли ты мне указать, где именно они находятся?
– Зачем тебе?
– Вот зачем. – Мышлаевский сложил правую руку в кулак и постучал ею по ладони левой. – Ежели бы мне попалось это самое сиятельство и светлость, я бы одного взял за левую ногу, а другого за правую, перевернул бы и тюкал бы головой о мостовую до тех пор, пока мне это не надоело бы. А вашу штабную ораву в сортире нужно утопить…
Шервинский побагровел.
– Ну, все‐таки ты поосторожней, пожалуйста, – начал он, – полегче… Имей в виду, что князь и штабных бросил. Два его адъютанта с ним уехали, а остальные на произвол судьбы.
– Ты знаешь, что сейчас в музее сидит тысяча человек наших, голодные, с пулеметами… Ведь их петлюровцы, как клопов, передушат… Ты знаешь, как убили полковника Ная?.. Единственный был…
– Отстань от меня, пожалуйста!.. – не на шутку сердясь, крикнул Шервинский. – Что это за тон?.. Я такой же офицер, как и ты!
– Ну, господа, бросьте, – Карась вклинился между Мышлаевским и Шервинским, – совершенно нелепый разговор. Что ты в самом деле лезешь к нему… Бросим, это ни к чему не ведет…
– Тише, тише, – горестно зашептал Николка, – к нему слышно…
Мышлаевский сконфузился, помялся.
– Ну, не волнуйся, баритон. Это я так… Ведь сам понимаешь…
– Довольно странно…
– Позвольте, господа, потише… – Николка насторожился и потыкал ногой в пол. Все прислушались. Снизу из квартиры Василисы донеслись голоса. Глуховато расслышали, что Василиса весело рассмеялся и немножко истерически как будто. Как будто в ответ, что‐то радостно и звонко прокричала Ванда. Потом поутихло. Еще немного и глухо побубнили голоса.
– Ну, вещь поразительная, – глубокомысленно сказал Николка, – у Василисы гости… Гости. Да еще в такое время. Настоящее светопреставление.
– Да, тип ваш Василиса, – скрепил Мышлаевский.
Это было около полуночи, когда Турбин после впрыскивания морфия уснул, а Елена расположилась в кресле у его постели. В гостиной составился военный совет.
Решено было всем оставаться ночевать. Во‐первых, ночью, даже с хорошими документами, ходить не к чему. Во‐вторых, тут и Елене лучше – то да се… помочь. А самое главное, что дома в такое времечко именно лучше не сидеть, а находиться в гостях. А еще, самое главное, и делать нечего. А вот винт составить можно.
– Вы играете? – спросил Мышлаевский у Лариосика.
Лариосик покраснел, смутился и сразу все выговорил, и что в винт он играет, но очень, очень плохо… Лишь бы его не ругали, как ругали в Житомире податные инспектора… Что он потерпел драму, но здесь, у Елены Васильевны, оживает душой, потому что это совершенно исключительный человек, Елена Васильевна, и в квартире у них тепло и уютно, в особенности замечательны кремовые шторы на всех окнах, благодаря чему чувствуешь себя оторванным от внешнего мира… А он, этот внешний мир… согласитесь сами, грязен, кровав и бессмыслен.
– Вы, позвольте узнать, стихи сочиняете? – спросил Мышлаевский, внимательно всматриваясь в Лариосика.
– Пишу, – скромно, краснея, произнес Лариосик.
– Так… Извините, что я вас перебил… Так бессмыслен, вы говорите… Продолжайте, пожалуйста…
– Да, бессмыслен, а наши израненные души ищут покоя вот именно за такими кремовыми шторами…
– Ну, знаете, что касается покоя, не знаю, как у вас в Житомире, а здесь, в городе, пожалуй, вы его не найдете… Ты щетку смочи водой, а то пылишь здорово. Свечи есть? Бесподобно. Мы вас выходящим в таком случае запишем… Впятером именно покойная игра…
– И Николка, как покойник, играет, – вставил Карась.
– Ну, что ты, Федя. Кто в прошлый раз под печкой проиграл? Ты сам и пошел в ренонс. Зачем клевещешь?
– Блакитный петлюровский крап…
– Именно за кремовыми шторами и жить. Все смеются почему‐то над поэтами…
– Да храни бог… Зачем же вы в дурную сторону мой вопрос приняли. Я против поэтов ничего не имею. Не читаю я, правда, стихов…
– И других никаких книг, за исключением артиллерийского устава и первых пятнадцати страниц римского права… На шестнадцатой странице война началась, он и бросил…
– Врет, не слушайте… Ваше имя и отчество – Ларион Иванович?
Лариосик объяснил, что он Ларион Ларионович, но что ему так симпатично все общество, которое даже не общество, а дружная семья, что он очень желал бы, чтобы его называли по имени «Ларион» без отчества… Если, конечно, никто ничего не имеет против.
– Как будто симпатичный парень… – шепнул сдержанный Карась Шервинскому.
– Ну, что ж… сойдемся поближе… Отчего ж… Врет: если угодно знать, «Войну и мир» читал… Вот, действительно, книга. До самого конца прочитал – и с удовольствием. А почему? Потому что писал не обормот какой‐нибудь, а артиллерийский офицер. У вас десятка? Вы со мной… Карась с Шервинским… Николка, выходи.
– Только вы меня, ради бога, не ругайте, – как‐то нервически попросил Лариосик.
– Ну, что вы, в самом деле. Что мы, папуасы какие‐нибудь? Это у вас, видно, в Житомире такие податные инспектора отчаянные, они вас и напугали… У нас принят тон строгий.
– Помилуйте, можете быть спокойны, – отозвался Шервинский, усаживаясь.
– Две пики… Да‐с… вот‐с писатель был граф Лев Николаевич Толстой, артиллерии поручик… Жалко, что бросил служить… пас… до генерала бы дослужился… Впрочем, что ж, у него имение было… Можно от скуки и роман написать… зимой делать не черта… В имении это просто. Без козыря…
– Три бубны, – робко сказал Лариосик.
– Пас, – отозвался Карась.
– Что же вы? Вы прекрасно играете. Вас не ругать, а хвалить нужно. Ну, если три бубны, то мы скажем – четыре пики. Я сам бы в имение теперь с удовольствием поехал…
– Четыре бубны, – подсказал Лариосику Николка, заглядывая в карты.
– Четыре? Пас.
– Пас.
При трепетном стеариновом свете свечей, в дыму папирос, волнующийся Лариосик купил. Мышлаевский, словно гильзы из винтовки, разбросал партнерам по карте.
– М‐малый в пиках, – скомандовал он и поощрил Лариосика, – молодец.
Карты из рук Мышлаевского летели беззвучно, как кленовые листья. Шервинский швырял аккуратно, Карась – не везет, – хлестко. Лариосик, вздыхая, тихонько выкладывал, словно удостоверения личности.
– «Папа‐мама», видали мы это, – сказал Карась.
Мышлаевский вдруг побагровел, швырнул карты на стол и, зверски выкатив глаза на Лариосика, рявкнул:
– Какого же ты лешего мою даму долбанул? Ларион?!
– Здорово. Га‐га‐га, – хищно обрадовался Карась, – без одной!
Страшный гвалт поднялся за зеленым столом, и языки на свечах закачались. Николка, шипя и взмахивая руками, бросился прикрывать дверь и задергивать портьеру.
– Я думал, что у Федора Николаевича король, – мертвея, вымолвил Лариосик.
– Как это можно думать… – Мышлаевский старался не кричать, поэтому из горла у него вылетало сипение, которое делало его еще более страшным, – если ты его своими руками купил и мне прислал? А? Ведь это черт знает, – Мышлаевский ко всем поворачивался, – ведь это… Он покоя ищет. А? А без одной сидеть – это покой? Считанная же игра! Надо все‐таки вертеть головой, это же не стихи!
– Постой. Может быть, Карась…
– Что может быть? Ничего не может быть, кроме ерунды. Вы извините, батюшка, может, в Житомире так и играют, но это черт знает что такое!.. Вы не сердитесь… но Пушкин или Ломоносов хоть стихи и писали, а такую штуку никогда бы не устроили… или Надсон, например.
– Тише, ты. Ну, что налетел? Со всяким бывает.
– Я так и знал, – забормотал Лариосик… – Мне не везет…
– Стой. Ст…
И разом наступила полная тишина. В отдалении за многими дверями в кухне затрепетал звоночек. Помолчали. Послышался стук каблуков, раскрылись двери, появилась Анюта. Голова Елены мелькнула в передней. Мышлаевский побарабанил по сукну и сказал:
– Рановато как будто? А?
– Да, рано, – отозвался Николка, считающийся самым сведущим специалистом по вопросу обысков.
– Открывать идти? – беспокойно спросила Анюта.
– Нет, Анна Тимофеевна, – ответил Мышлаевский, – повремените, – он, кряхтя, поднялся с кресла, – вообще теперь я буду открывать, а вы не затрудняйтесь…
– Вместе пойдем, – сказал Карась.
– Ну, – заговорил Мышлаевский и сразу поглядел так, словно стоял перед взводом, – тэк‐с. Там, стало быть, в порядке… У доктора – сыпной тиф и прочее. Ты, Лена, – сестра… Карась, ты за медика сойдешь – студента… Ушейся в спальню… Шприц там какой‐нибудь возьми… Много нас. Ну, ничего…
Звонок повторился нетерпеливо, Анюта дернулась, и все стали еще серьезнее.
– Успеется, – сказал Мышлаевский и вынул из заднего кармана брюк маленький черный револьвер, похожий на игрушечный.
– Вот это напрасно, – сказал, темнея, Шервинский, – это я тебе удивляюсь. Ты‐то мог бы быть поосторожнее. Как же ты по улице шел?
– Не беспокойся, – серьезно и вежливо ответил Мышлаевский, – устроим. Держи, Николка, и играй к черному ходу или к форточке. Если петлюровские архангелы, закашляюсь я, сплавь, только чтоб потом найти. Вещь дорогая, под Варшаву со мной ездила… У тебя все в порядке?
– Будь покоен, – строго и гордо ответил специалист Николка, овладевая револьвером.
– Итак, – Мышлаевский ткнул пальцем в грудь Шервинского и сказал: – Певец, в гости пришел, – в Карася, – медик, – в Николку, – брат, – Лариосику, – жилец‐студент. Удостоверение есть?
– У меня паспорт царский, – бледнея, сказал Лариосик, – и студенческий харьковский.
– Царский под ноготь, а студенческий показать.
Лариосик зацепился за портьеру, а потом убежал.
– Прочие – чепуха, женщины… – продолжал Мышлаевский, – нуте‐с, удостоверения у всех есть? В карманах ничего лишнего?.. Эй, Ларион!.. Спроси там у него, оружия нет ли?
– Эй, Ларион! – окликнул в столовой Николка, – оружие?
– Нету, нету, боже сохрани, – откликнулся откуда‐то Лариосик.
Звонок повторился отчаянный, долгий, нетерпеливый.
– Ну, господи благослови, – сказал Мышлаевский и двинулся. Карась исчез в спальне Турбина.
– Пасьянс раскладывали, – сказал Шервинский и задул свечи.
Три двери вели в квартиру Турбиных. Первая из передней на лестницу, вторая стеклянная, замыкавшая собственно владение Турбиных. Внизу за стеклянной дверью темный холодный парадный ход, в который выходила сбоку дверь Лисовичей; а коридор замыкала уже последняя дверь на улицу.
Двери прогремели, и Мышлаевский внизу крикнул:
– Кто там?
Вверху за своей спиной на лестнице почувствовал какие‐то силуэты. Приглушенный голос за дверью взмолился:
– Звонишь, звонишь… Тальберг‐Турбина тут?.. Телеграмма ей… откройте…
«Тэк‐с», – мелькнуло в голове у Мышлаевского, и он закашлялся болезненным кашлем. Один силуэт сзади на лестнице исчез. Мышлаевский осторожно открыл болт, повернул ключ и открыл дверь, оставив ее на цепочке.
Вход в «дом Турбиных»
– Давайте телеграмму, – сказал он, становясь боком к двери, так, что она прикрывала его. Рука в сером просунулась и подала ему маленький конвертик. Пораженный Мышлаевский увидал, что это действительно телеграмма.
– Распишитесь, – злобно сказал голос за дверью.
Мышлаевский метнул взгляд и увидал, что на улице только один.
– Анюта, Анюта, – бодро, выздоровев от бронхита, вскричал Мышлаевский. – Давай карандаш.
Вместо Анюты к нему сбежал Карась, подал. На клочке, выдернутом из квадратика, Мышлаевский нацарапал: «Тур», шепнул Карасю:
– Дай двадцать пять…
Дверь загремела… Заперлась…
Ошеломленный Мышлаевский с Карасем поднялись вверх. Сошлись решительно все. Елена развернула квадратик и машинально вслух прочла слова:
«Страшное несчастье постигло Лариосика точка Актер оперетки Липский…»
– Боже мой, – вскричал багровый Лариосик, – это она!
– Шестьдесят три слова, – восхищенно ахнул Николка, – смотри, кругом исписано.
– Господи! – воскликнула Елена. – Что же это такое? Ах, извините, Ларион… что начала читать. Я совсем про нее забыла…
– Что это такое? – спросил Мышлаевский.
– Жена его бросила, – шепнул на ухо Николка, – такой скандал…
Страшный грохот в стеклянную дверь, как обвал с горы, влетел в квартиру. Анюта взвизгнула. Елена побледнела и начала клониться к стене. Грохот был так чудовищен, страшен, нелеп, что даже Мышлаевский переменился в лице. Шервинский подхватил Елену, сам бледный… Из спальни Турбина послышался стон.
– Двери… – крикнула Елена.
По лестнице вниз, спутав стратегический план, побежали Мышлаевский, за ним Карась, Шервинский и насмерть испуганный Лариосик.
– Это уже хуже, – бормотал Мышлаевский.
За стеклянной дверью взметнулся черный одинокий силуэт, оборвался грохот.
– Кто там? – загремел Мышлаевский как в цейхгаузе.
– Ради бога… Ради бога… Откройте, Лисович – я… Лисович!! – вскричал силуэт. – Лисович – я… Лисович…
Василиса был ужасен… Волосы с просвечивающей розоватой лысинкой торчали вбок. Галстук висел на боку и полы пиджака мотались, как дверцы взломанного шкафа. Глаза Василисы были безумны и мутны, как у отравленного. Он показался на последней ступеньке, вдруг качнулся и рухнул на руки Мышлаевскому. Мышлаевский принял его и еле удержал, сам присел к лестнице и сипло, растерянно крикнул:
– Карась! Воды…
Феофил Гаврилович Яновский (12 (24) июня 1860, с. Миньковцы, Ушицкий уезд, Подольская губерния – 8 июля 1928, Киев) – русский и украинский терапевт, учёный, педагог, основоположник клинической фтизиатрии, основатель украинской терапевтической школы, организатор санаторно-курортного лечения на Украине и службы скорой медицинской помощи в Киеве, общественный деятель. Считается, что он был одним из прототипов профессора в «Белой гвардии». Другой – хирург Николай Маркианович Волкович.
Семён Яковлевич Надсон (14 (26) декабря 1862, Санкт-Петербург – 19 (31) января 1887, Ялта) – популярный на рубеже XIX–XX веков русский поэт. Свыше 100 его стихотворений положено на музыку. И хотя шедевров вокальной лирики на слова Надсона не создано, примечательно, что к его произведениям обращались такие выдающиеся композиторы, как Ц. А. Кюи, А. Г. Рубинштейн, С. В. Рахманинов, Э. Ф. Направник.
Был вечер. Время подходило к одиннадцати часам. По случаю событий, значительно раньше, чем обычно, опустела и без того не очень людная улица.
Шел жидкий снежок, пушинки его мерно летали за окном, а ветви акации у тротуара, летом темнившие окна Турбиных, все более обвисали в своих снежных гребешках.
Началось с обеда, и пошел нехороший тусклый вечер с неприятностями, с сосущим сердцем. Электричество зажглось почему‐то в полсвета, а Ванда накормила за обедом мозгами. Вообще говоря, мозги пища ужасная, а в Вандином приготовлении – невыносимая. Был перед мозгами еще суп, в который Ванда налила постного масла, и хмурый Василиса встал из‐за стола с мучительной мыслью, что будто он и не обедал вовсе. Вечером же была масса хлопот, и все хлопот неприятных, тяжелых. В столовой стоял столовый стол кверху ножками и пачка Лебiдь‐Юрчиков лежала на полу.
– Ты дура, – сказал Василиса жене.
Ванда изменилась в лице и ответила:
– Я знала, что ты хам, уже давно. Твое поведение в последнее время достигло геркулесовых столбов.
Василисе мучительно захотелось ударить ее со всего размаху косо по лицу так, чтоб она отлетела и стукнулась об угол буфета. А потом еще раз, еще и бить ее до тех пор, пока это проклятое, костлявое существо не умолкнет, не признает себя побежденным. Он – Василиса, измучен ведь, он, в конце концов, работает, как вол, и он требует, требует, чтобы его слушались дома. Василиса скрипнул зубами и сдержался, нападение на Ванду было вовсе не так безопасно, как это можно было предположить.
– Делай так, как я говорю, – сквозь зубы сказал Василиса, – пойми, что буфет могут отодвинуть, и что тогда? А это никому не придет в голову. Все в городе так делают.
Ванда повиновалась ему, и они вдвоем взялись за работу – к столу с внутренней стороны кнопками пришпиливали денежные бумажки.
Скоро вся внутренняя поверхность стола расцветилась и стала похожа на замысловатый шелковый ковер.
Василиса, кряхтя, с налитым кровью лицом, поднялся и окинул взором денежное поле.
– Неудобно, – сказала Ванда, – понадобится бумажка, нужно стол переворачивать.
– И перевернешь, руки не отвалятся, – сипло ответил Василиса, – лучше стол перевернуть, чем лишиться всего. Слышала, что в городе делается? Хуже, чем большевики. Говорят, что повальные обыски идут, все офицеров ищут.
В одиннадцать часов вечера Ванда принесла из кухни самовар и всюду в квартире потушила свет. Из буфета достала кулек с черствым хлебом и головку зеленого сыра. Лампочка, висящая над столом в одном из гнезд трехгнездной люстры, источала с неполно накаленных нитей тусклый красноватый свет.
Василиса жевал ломтик французской булки, и зеленый сыр раздражал его до слез, как сверлящая зубная боль. Тошный порошок при каждом укусе сыпался вместо рта на пиджак и за галстук. Не понимая, что мучает его, Василиса исподлобья смотрел на жующую Ванду.
– Я удивляюсь, как легко им все сходит с рук, – говорила Ванда, обращая взор к потолку, – я была уверена, что убьют кого‐нибудь из них. Нет, все вернулись, и сейчас опять квартира полна офицерами…
В другое время слова Ванды не произвели бы на Василису никакого впечатления, но сейчас, когда вся его душа горела в тоске, они показались ему невыносимо подлыми.
– Удивляюсь тебе, – ответил он, отводя взор в сторону, чтобы не расстраиваться, – ты прекрасно знаешь, что, в сущности, они поступили правильно. Нужно же кому‐нибудь было защищать город от этих (Василиса понизил голос) мерзавцев… И притом напрасно ты думаешь, что так легко сошло с рук… Я думаю, что он…
Ванда впилась глазами и закивала головой.
– Я сама, сама сразу это сообразила… Конечно, его ранили…
– Ну, вот, значит, нечего и радоваться – «сошло, сошло»…
Ванда лизнула губы.
– Я не радуюсь, я только говорю «сошло», а вот мне интересно знать, если, не дай бог, к нам явятся и спросят тебя, как председателя домового комитета, а кто у вас наверху? Были они у гетмана? Что ты будешь говорить?
Василиса нахмурился и покосился:
– Можно будет сказать, что он доктор… Наконец, откуда я знаю? Откуда?
– Вот то‐то, откуда…
На этом слове в передней прозвенел звонок. Василиса побледнел, а Ванда повернула жилистую шею.
Василиса, шмыгнув носом, поднялся со стула и сказал:
– Знаешь что? Может быть, сейчас сбегать к Турбиным, вызвать их?
Ванда не успела ответить, потому что звонок в ту же минуту повторился.
– Ах, боже мой, – тревожно молвил Василиса, – нет, нужно идти.
Ванда глянула в испуге и двинулась за ним. Открыли дверь из квартиры в общий коридор. Василиса вышел в коридор, пахнуло холодком, острое лицо Ванды, с тревожными, расширенными глазами, выглянуло. Над ее головой в третий раз назойливо затрещало электричество в блестящей чашке.
На мгновенье у Василисы пробежала мысль постучать в стеклянные двери Турбиных – кто‐нибудь сейчас же бы вышел, и не было бы так страшно. И он побоялся это сделать. А вдруг: «Ты чего стучал? А? Боишься чего‐то?» – и, кроме того, мелькнула, правда слабая, надежда, что, может быть, это не они, а так что‐нибудь…
– Кто… там? – слабо спросил Василиса у двери.
Тотчас же замочная скважина отозвалась в живот Василисы сиповатым голосом, а над Вандой еще и еще затрещал звонок.
– Видчиняй, – хрипнула скважина, – из штабу. Та не отходи, а то стрельнем через дверь…
– Ах, бож… – выдохнула Ванда.
Василиса мертвыми руками сбросил болт и тяжелый крючок, не помнил и сам, как снял цепочку.
– Скорийш… – грубо сказала скважина.
Темнота с улицы глянула на Василису куском серого неба, краем акаций, пушинками. Вошло всего трое, но Василисе показалось, что их гораздо больше.
– Позвольте узнать… по какому поводу?
– С обыском, – ответил первый вошедший волчьим голосом и как‐то сразу надвинулся на Василису. Коридор повернулся, и лицо Ванды в освещенной двери показалось резко напудренным.
– Тогда, извините, пожалуйста, – голос Василисы звучал бледно, бескрасочно, – может быть, мандат есть? Я, собственно, мирный житель… не знаю, почему же ко мне? У меня – ничего, – Василиса мучительно хотел сказать по‐украински и сказал, – нема.
– Ну, мы побачимо, – ответил первый.
Как во сне двигаясь под напором входящих в двери, как во сне их видел Василиса. В первом человеке все было волчье, так почему‐то показалось Василисе. Лицо его узкое, глаза маленькие, глубоко сидящие, кожа серенькая, усы торчали клочьями, и небритые щеки запали сухими бороздами, он как‐то странно косил, смотрел исподлобья и тут, даже в узком пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой, ныряющей походкой привычного к снегу и траве существа. Он говорил на страшном и неправильном языке – смеси русских и украинских слов – языке, знакомом жителям Города, бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит и вертит лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы… На голове у волка была папаха, и синий лоскут, обшитый сусальным позументом, свисал набок.
Второй – гигант, занял почти до потолка переднюю Василисы. Он был румян бабьим полным и радостным румянцем, молод, и ничего у него не росло на щеках. На голове у него был шлык с объеденными молью ушами, на плечах серая шинель и на неестественно маленьких ногах ужасные скверные опорки.
Третий был с провалившимся носом, изъеденным сбоку гноеточащей коростой, и сшитой и изуродованной шрамом губой. На голове у него старая офицерская фуражка с красным околышем и следом от кокарды, на теле двубортный солдатский старинный мундир с медными, позеленевшими пуговицами, на ногах черные штаны, на ступнях лапти, поверх пухлых, серых казенных чулок. Его лицо в свете лампы отливало в два цвета – восково‐желтый и фиолетовый, глаза смотрели страдальчески‐злобно.
– Побачимо, побачимо, – повторил волк, – и мандат есть.
С этими словами он полез в карман штанов, вытащил смятую бумагу и ткнул ее Василисе. Один глаз его поразил сердце Василисы, а второй, левый, косой, проткнул бегло сундуки в передней.
На скомканном листке – четвертушке со штампом «Штаб 1‐го сичевого куреня» было написано химическим карандашом косо крупными каракулями:
«Предписуется зробить обыск у жителя Василия Лисовича, по Алексеевскому спуску, дом № 13. За сопротивление карается расстрилом.
Начальник Штабу Проценко.
Адъютант Миклун».
В левом нижнем углу стояла неразборчивая синяя печать.
Цветы букетами зелени на обоях попрыгали немного в глазах Василисы, и он сказал, пока волк вновь овладевал бумажкой:
– Прохаю, пожалуйста, но у меня ничего…
Волк вынул из кармана черный, смазанный машинным маслом браунинг и направил его на Василису. Ванда тихонько вскрикнула: «Ай». Лоснящийся от машинного масла кольт, длинный и стремительный, оказался в руке изуродованного. Василиса согнул колени и немного присел, став меньше ростом. Электричество почему‐то вспыхнуло ярко‐бело и радостно.
– Хто в квартире? – сипловато спросил волк.
– Никого нету, – ответил Василиса белыми губами, – я та жинка.
– Нуте, хлопцы, – смотрите, та швидче, – хрипнул волк, оборачиваясь к своим спутникам, – нема часу.
Гигант тотчас тряхнул сундук, как коробку, а изуродованный шмыгнул к печке. Револьверы спрятались. Изуродованный кулаками постучал по стене, со стуком открыл заслонку, из черной дверцы ударило скуповатым теплом.
– Оружие е? – спросил волк.
– Честное слово… помилуйте, какое оружие…
– Нет у нас, – одним дыханием подтвердила тень Ванды.
– Лучше скажи, а то бачил – расстрил? – внушительно сказал волк…
– Ей‐богу… откуда же?
В кабинете загорелась зеленая лампа, и Александр II, возмущенный до глубины чугунной души, глянул на троих. В зелени кабинета Василиса в первый раз в жизни узнал, как приходит, грозно кружа голову, предчувствие обморока. Все трое принялись первым долгом за обои. Гигант пачками, легко, игрушечно, сбросил с полки ряд за рядом книги, и шестеро рук заходили по стенам, выстукивая их… Туп… туп… глухо постукивала стена. Тук, отозвалась внезапно пластинка в тайнике. Радость сверкнула в волчьих глазах.
– Що я казав? – шепнул он беззвучно. Гигант продрал кожу кресла тяжелыми ногами, возвысился почти до потолка, что‐то крякнуло, лопнуло под пальцами гиганта, и он выдрал из стены пластинку. Бумажный перекрещенный пакет оказался в руках волка. Василиса пошатнулся и прислонился к стене. Волк начал качать головой и долго качал, глядя на полумертвого Василису.
– Что же ты, зараза, – заговорил он горько, – що ж ты? Нема, нема, ах ты, сучий хвост. Казал нема, а сам гроши в стенку запечатав? Тебя же убить треба!
– Что вы! – вскрикнула Ванда.
С Василисой что‐то странное сделалось, вследствие чего он вдруг рассмеялся судорожным смехом, и смех этот был ужасен, потому что в голубых глазах Василисы прыгал ужас, а смеялись только губы, нос и щеки.
– Декрета, панове, помилуйте, никакого же не было. Тут кой‐какие бумаги из банка и вещицы… Денег‐то мало… Заработанные… Ведь теперь же все равно царские деньги аннулированы…
Василиса говорил и смотрел на волка так, словно тот доставлял ему жуткое восхищение.
– Тебя заарестовать бы требовалось, – назидательно сказал волк, тряхнул пакетом и запихнул его в бездонный карман рваной шинели. – Нуте, хлопцы, беритесь за ящики.
Из ящиков, открытых самим Василисой, выскакивали груды бумаг, печати, печатки, карточки, ручки, портсигары. Листы усеяли зеленый ковер и красное сукно стола, листы, шурша, падали на пол. Урод перевернул корзину. В гостиной стучали по стенам поверхностно, как бы нехотя. Гигант сдернул ковер и потопал ногами в пол, отчего на паркете остались замысловатые, словно выжженные следы. Электричество, разгораясь к ночи, разбрызгивало веселый свет, и блистал цветок граммофона. Василиса шел за тремя, волоча и шаркая ногами. Тупое спокойствие овладело Василисой, и мысли его текли как будто складнее. В спальне мгновенно – хаос: полезли из зеркального шкафа, горбом, одеяла, простыни, кверху ногами встал матрас. Гигант вдруг остановился, просиял застенчивой улыбкой и заглянул вниз. Из‐под взбудораженной кровати глянули Василисины шевровые новые ботинки с лакированными носами. Гигант усмехнулся, оглянулся застенчиво на Василису.
– Яки гарны ботинки, – сказал он тонким голосом, – а что они, часом, на мене не придутся?
Василиса не придумал еще, что ему ответить, как гигант наклонился и нежно взялся за ботинки. Василиса дрогнул.
– Они шевровые, панове, – сказал он, сам не понимая, что говорит.
Волк обернулся к нему, в косых глазах мелькнул горький гнев.
– Молчи, гнида, – сказал он мрачно. – Молчать! – повторил он, внезапно раздражаясь. – Ты спасибо скажи нам, що мы тебе не расстреляли, як вора и бандита, за утайку сокровищ. Ты молчи, – продолжал он, наступая на совершенно бледного Василису и грозно сверкая глазами. – Накопил вещей, нажрал морду, розовый, як свинья, а ты бачишь, в чем добрые люди ходют? Бачишь? У него ноги мороженые, рваные, он в окопах за тебя гнил, а ты в квартире сидел, на граммофонах играл. У‐у, матери твоей, – в глазах его мелькнуло желание ударить Василису по уху, он дернул рукой. Ванда вскрикнула: «Что вы…» Волк не посмел ударить представительного Василису и только ткнул его кулаком в грудь. Бледный Василиса пошатнулся, чувствуя острую боль и тоску в груди от удара острого кулака.
«Вот так революция, – подумал он в своей розовой и аккуратной голове, – хорошенькая революция. Вешать их надо было всех, а теперь поздно…»
– Василько, обувайсь, – ласково обратился волк к гиганту. Тот сел на пружинный матрас и сбросил опорки. Ботинки не налезали на серые, толстые чулки. – Выдай казаку носки, – строго обратился волк к Ванде. Та мгновенно присела к нижнему ящику желтого шкафа и вынула носки. Гигант сбросил серые чулки, показав ступни с красноватыми пальцами и черными изъединами, и натянул носки. С трудом налезли ботинки, шнурок на левом с треском лопнул. Восхищенно, по‐детски улыбаясь, гигант затянул обрывки и встал. И тотчас как будто что лопнуло в натянутых отношениях этих странных пятерых человек, шаг за шагом шедших по квартире. Появилась простота. Изуродованный, глянув на ботинки на гиганте, вдруг проворно снял Василисины брюки, висящие на гвоздике, рядом с умывальником. Волк только еще раз подозрительно оглянулся на Василису, – не скажет ли чего, – но Василиса и Ванда ничего не говорили, и лица их были совершенно одинаково белые, с громадными глазами. Спальня стала похожа на уголок магазина готового платья. Изуродованный стоял в одних полосатых, в клочья изодранных подштанниках и рассматривал на свет брюки.
– Дорогая вещь, шевиот… – гнусаво сказал он, присел в синее кресло и стал натягивать. Волк сменил грязную гимнастерку на серый пиджак Василисы, причем вернул Василисе какие‐то бумажки со словами: «Якись бумажки, берите, пане, може, нужные». – Со стола взял стеклянные часы в виде глобуса, в котором жирно и черно красовались римские цифры.
Волк натянул шинель, и под шинелью было слышно, как ходили и тикали часы.
– Часы нужная вещь. Без часов – як без рук, – говорил изуродованному волк, все более смягчаясь по отношению к Василисе, – ночью глянуть сколько времени – незаменимая вещь.
Затем все тронулись и пошли обратно через гостиную в кабинет. Василиса и Ванда рядом молча шли позади. В кабинете волк, кося глазами, о чем‐то задумался, потом сказал Василисе:
– Вы, пане, дайте нам расписку… (Какая‐то дума беспокоила его, он хмурил лоб гармоникой.)
– Как? – шепнул Василиса.
– Расписку, що вы нам вещи выдалы, – пояснил волк, глядя в землю.
Василиса изменился в лице, его щеки порозовели.
– Но как же… Я же… (Он хотел крикнуть: «Как, я же еще и расписку?!» – но у него не вышли эти слова, а вышли другие.) вы… вам надлежит расписаться, так сказать…
– Ой, убить тебе треба, як собаку. У‐у, кровопийца… Знаю я, что ты думаешь. Знаю. Ты, як бы твоя власть была, изничтожил бы нас, як насекомых. У‐у, вижу я, добром с тобой не сговоришь. Хлопцы, ставь его к стенке. У, як вдарю…
Он рассердился и нервно притиснул Василису к стене, ухватив его рукой за горло, отчего Василиса мгновенно стал красным.
– Ай! – в ужасе вскрикнула Ванда и ухватила за руку волка, – что вы. Помилуйте… Вася, напиши, напиши…
Волк выпустил инженерово горло, и с хрустом в сторону отскочил, как на пружине, воротничок. Василиса и сам не заметил, как оказался сидящим в кресле. Руки его тряслись. Он оторвал от блокнота листок, макнул перо. Настала тишина, и в тишине было слышно, как в кармане волка стучал стеклянный глобус.
– Как же писать? – спросил Василиса слабым, хрипловатым голосом.
Волк задумался, поморгал глазами.
– Пышить… по предписанию штаба сичевого куреня… вещи… вещи… в размере… у целости сдал…
– В разм… – как‐то скрипнул Василиса и сейчас же умолк.
– …Сдал при обыске. И претензий нияких не маю. И подпишить…
Тут Василиса собрал остатки последнего духа и спросил, отведя глаза:
– А кому?
Волк подозрительно посмотрел на Василису, но сдержал негодование и только вздохнул.
– Пишить: получив… получили у целости Немоляка (он задумался, посмотрел на урода)…Кирпатый и отаман Ураган.
Василиса, мутно глядя в бумагу, писал под его диктовку. Написав требуемое, вместо подписи поставил дрожащую «Василис», протянул бумагу волку. Тот взял листок и стал в него вглядываться.
В это время далеко на лестнице вверху загремели стеклянные двери, послышались шаги и грянул голос Мышлаевского.
Лицо волка резко изменилось, потемнело. Зашевелились его спутники. Волк стал бурым и тихонько крикнул: «Ша». Он вытащил из кармана браунинг и направил его на Василису, и тот страдальчески улыбнулся. За дверями в коридоре слышались шаги, перекликанья. Потом слышно было, как прогремел болт, крюк, цепь – запирали дверь. Еще пробежали шаги, донесся смех мужчины. После этого стукнула стеклянная дверь, ушли ввысь замирающие шаги, и все стихло. Урод вышел в переднюю, наклонился к двери и прислушался. Когда он вернулся, многозначительно переглянулся с волком, и все, теснясь, стали выходить в переднюю. Там, в передней, гигант пошевелил пальцами в тесноватых ботинках и сказал:
– Холодно буде.
Он надел Василисины галоши.
Волк повернулся к Василисе и заговорил мягким голосом, бегая глазами:
– Вы вот що, пане… Вы молчите, що мы были у вас. Бо як вы накапаете на нас, то вас наши хлопцы вбьють. С квартиры до утра не выходите, за це строго взыскуеться…
– Прощении просим, – сказал провалившийся нос гнилым голосом.
Румяный гигант ничего не сказал, только застенчиво посмотрел на Василису и искоса, радостно – на сияющие галоши. Шли они из двери Василисы по коридору к уличной двери, почему‐то приподымаясь на цыпочки, быстро, толкаясь. Прогремели запоры, глянуло темное небо, и Василиса холодными руками запер болты, голова его кружилась, и мгновенно ему показалось, что он видит сон. Тотчас сердце его упало, потом заколотилось часто, часто. В передней рыдала Ванда. Она упала на сундук, стукнулась головой об стену, крупные слезы залили ее лицо.
– Боже! Что же это такое?.. Боже. Боже. Вася… Среди бела дня. Что же это делается?..
Василиса трясся перед ней, как лист, лицо его было искажено.
– Вася, – вскричала Ванда, – ты знаешь… Это никакой не штаб, не полк. Вася! Это были бандиты!
– Я сам, сам понял, – бормотал Василиса, в отчаянии разводя руками.
– Господи! – вскрикнула Ванда. – Нужно бежать скорей, сию минуту, сию минуту заявить, ловить их. Ловить! Царица небесная! Все вещи. Все! Все! И хоть бы кто‐нибудь, кто‐нибудь… А?.. – Она затряслась, скатилась с сундука на пол, закрыла лицо руками. Волосы ее разметались, кофточка расстегнулась на спине.
– Куда ж, куда?.. – спрашивал Василиса.
– Боже мой, в штаб, в варту! Заявление подать. Скорей. Что ж это такое?!
Василиса топтался на месте, вдруг кинулся бежать в дверь. Он налетел на стеклянную преграду и поднял грохот.
Все, кроме Шервинского и Елены, толпились в квартире Василисы. Лариосик, бледный, стоял в дверях. Мышлаевский, раздвинув ноги, поглядел на опорки и лохмотья, брошенные неизвестными посетителями, повернулся к Василисе.
– Пиши пропало. Это бандиты. Благодарите бога, что живы остались. Я, сказать по правде, удивлен, что вы так дешево отделались.
– Боже… что они с нами сделали! – сказала Ванда.
– Они угрожали мне смертью.
– Спасибо, что угрозу не привели в исполнение. Первый раз такую штуку вижу.
– Чисто сделано, – тихонько подтвердил Карась.
– Что же теперь делать?.. – замирая, спросил Василиса. – Бежать жаловаться?.. Куда?.. Ради бога, Виктор Викторович, посоветуйте.
Мышлаевский крякнул, подумал.
– Никуда я вам жаловаться не советую, – молвил он, – во‐первых, их не поймают – раз. – Он загнул длинный палец. – Во‐вторых…
– Вася, ты помнишь, они сказали, что убьют, если ты заявишь?
– Ну, это вздор, – Мышлаевский нахмурился, – никто не убьет, но, говорю, не поймают их, да и ловить никто не станет, а второе, – он загнул второй палец, – ведь вам придется заявить, что у вас взяли, вы говорите, царские деньги… Нуте‐с, вы заявите там в штаб этот ихний или куда там, а они вам, чего доброго, второй обыск устроят.
– Может быть, очень может быть, – подтвердил высокий специалист Николка.
Василиса, растерзанный, облитый водой после обморока, поник головой, Ванда тихо заплакала, прислонившись к притолоке, всем стало их жаль. Лариосик тяжело вздохнул у дверей и выкатил мутные глаза.
– Вот оно, у каждого свое горе, – прошептал он.
– Чем же они были вооружены? – спросил Николка.
– Боже мой. У обоих револьверы, а третий… Вася, у третьего ничего не было?
– У двух револьверы, – слабо подтвердил Василиса.
– Какие, не заметили? – деловито добивался Николка.
– Ведь я ж не знаю, – вздохнув, ответил Василиса, – не знаю я систем. Один большой черный, другой маленький черный с цепочкой.
– Цепочка, – вздохнула Ванда.
Николка нахмурился и искоса, как птица, посмотрел на Василису. Он потоптался на месте, потом беспокойно двинулся и проворно отправился к двери. Лариосик поплелся за ним. Лариосик не достиг еще столовой, когда из Николкиной комнаты долетел звон стекла и Николкин вопль. Лариосик устремился туда. В Николкиной комнате ярко горел свет, в открытую форточку несло холодом и зияла огромная дыра, которую Николка устроил коленями, сорвавшись с отчаяния с подоконника. Николкины глаза блуждали.
– Неужели? – вскричал Лариосик, вздымая руки. – Это настоящее колдовство!
Николка бросился вон из комнаты, проскочил сквозь книжную, через кухню, мимо ошеломленной Анюты, кричащей: «Никол, Никол, куда ж ты без шапки? Господи, аль еще что случилось?..» И выскочил через сени во двор. Анюта, крестясь, закинула в сенях крючок, убежала в кухню и припала к окну, но Николка моментально пропал из глаз.
Он круто свернул влево, сбежал вниз и остановился перед сугробом, запиравшим вход в ущелье между стенами. Сугроб был совершенно нетронут. «Ничего не понимаю», – в отчаянии бормотал Николка и храбро кинулся в сугроб. Ему показалось, что он задохнется. Он долго месил снег, плевался и фыркал, прорвал, наконец, снеговую преграду и весь белый пролез в дикое ущелье, глянул вверх и увидал: вверху, там, где из рокового окна его комнаты выпадал свет, черными головками виднелись костыли и их остренькие густые тени, но коробки не было.
С последней надеждой, что, может быть, петля оборвалась, Николка, поминутно падая на колени, шарил по битым кирпичам. Коробки не было.
Тут яркий свет осветил вдруг Николкину голову: «А‐а», – закричал он и полез дальше к забору, закрывающему ущелье с улицы. Он дополз и ткнул руками, доски отошли, глянула широкая дыра на черную улицу. Все понятно… Они отшили доски, ведущие в ущелье, были здесь и даже, по‐о‐нимаю, хотели залезть к Василисе через кладовку, но там решетка на окне.
Николка, весь белый, вошел в кухню молча.
– Господи, дай хоть почищу… – вскричала Анюта.
– Уйди ты от меня, ради бога, – ответил Николка и прошел в комнаты, обтирая закоченевшие руки об штаны. – Ларион, дай мне по морде, – обратился он к Лариосику. Тот заморгал глазами, потом выкатил их и сказал:
– Что ты, Николаша? Зачем же так впадать в отчаяние? – Он робко стал шаркать руками по спине Николки и рукавом сбивать снег.
– Не говоря о том, что Алеша оторвет мне голову, если, даст бог, поправится, – продолжал Николка, – но самое главное… най‐турсов кольт!.. Лучше б меня убили самого, ей‐богу!.. Это бог наказал меня за то, что я над Василисой издевался. И жаль Василису, но ты понимаешь, они этим самым револьвером его и отделали. Хотя, впрочем, его можно и без всяких револьверов обобрать, как липочку… Такой уж человек. Эх… Вот какая история. Бери бумагу, Ларион, будем окно заклеивать.
Ночью из ущелья вылезли с гвоздями, топором и молотком Николка, Мышлаевский и Лариосик. Ущелье было короткими досками забито наглухо. Сам Николка с остервенением вгонял длинные, толстые гвозди с таким расчетом, чтобы они остриями вылезли наружу. Еще позже на веранде со свечами ходили, а затем через холодную кладовую на чердак лезли Николка, Мышлаевский и Лариосик. На чердаке, над квартирой, со зловещим топотом они лазили всюду, сгибаясь между теплыми трубами, между бельем, и забили слуховое окно.
Василиса, узнав об экспедиции на чердак, обнаружил живейший интерес и тоже присоединился и лазил между балками, одобряя все действия Мышлаевского.
– Какая жалость, что вы не дали нам как‐нибудь знать. Нужно было бы Ванду Михайловну послать к нам через черный ход, – говорил Николка, капая со свечи стеарином.
– Ну, брат, не очень‐то, – отозвался Мышлаевский, – когда уже они были в квартире, это, друг, дело довольно дохлое. Ты думаешь, они не стали бы защищаться? Еще как. Ты прежде чем в квартиру бы влез, получил бы пулю в живот. Вот и покойничек. Так‐то‐с. А вот не пускать, это дело другого рода.
– Угрожали выстрелить через дверь, Виктор Викторович, – задушевно сказал Василиса.
– Никогда бы не выстрелили, – отозвался Мышлаевский, гремя молотком, – ни в коем случае. Всю бы улицу на себя навлекли.
Позже ночью Карась нежился в квартире Лисовичей, как Людовик XIV. Этому предшествовал такой разговор:
– Не придут же сегодня, что вы! – говорил Мышлаевский.
– Нет, нет, нет, – вперебой отвечали Ванда и Василиса на лестнице, – мы умоляем, просим вас или Федора Николаевича, просим!.. Что вам стоит? Ванда Михайловна чайком вас напоит. Удобно уложим. Очень просим и завтра тоже. Помилуйте, без мужчины в квартире!
– Я ни за что не засну, – подтвердила Ванда, кутаясь в пуховый платок.
– Коньячок есть у меня – согреемся, – неожиданно залихватски как‐то сказал Василиса.
– Иди, Карась, – сказал Мышлаевский.
Вследствие этого Карась и нежился. Мозги и суп с постным маслом, как и следовало ожидать, были лишь симптомами той омерзительной болезни скупости, которой Василиса заразил свою жену. На самом деле в недрах квартиры скрывались сокровища, и они были известны только одной Ванде. На столе в столовой появилась банка с маринованными грибами, телятина, вишневое варенье и настоящий, славный коньяк Шустова с колоколом. Карась потребовал рюмку для Ванды Михайловны и ей налил.
– Не полную, не полную, – кричала Ванда.
Василиса, отчаянно махнув рукой, подчиняясь Карасю, выпил одну рюмку.
– Ты не забывай, Вася, что тебе вредно, – нежно сказала Ванда.
После авторитетного разъяснения Карася, что никому абсолютно не может быть вреден коньяк и что его дают даже малокровным с молоком, Василиса выпил вторую рюмку, и щеки его порозовели, и на лбу выступил пот. Карась выпил пять рюмок и пришел в очень хорошее расположение духа. «Если б ее откормить, она вовсе не так уж дурна», – думал он, глядя на Ванду.
Затем Карась похвалил расположение квартиры Лисовичей и обсудил план сигнализации в квартиру Турбиных: один звонок из кухни, другой из передней. Чуть что – наверх звонок. И, пожалуйста, выйдет открывать Мышлаевский, это будет совсем другое дело.
Карась очень хвалил квартиру: и уютно, и хорошо меблирована, и один недостаток – холодно.
Ночью сам Василиса притащил дров и собственноручно затопил печку в гостиной. Карась, раздевшись, лежал на тахте между двумя великолепнейшими простынями и чувствовал себя очень уютно и хорошо. Василиса в рубашке, в подтяжках пришел к нему и присел на кресло со словами:
– Не спится, знаете ли, вы разрешите с вами немного побеседовать?
Печка догорела, Василиса круглый, успокоившийся, сидел в креслах, вздыхал и говорил:
– Вот‐с как, Федор Николаевич. Все, что нажито упорным трудом, в один вечер перешло в карманы каких‐то негодяев… путем насилия. Вы не думайте, чтобы я отрицал революцию, о нет, я прекрасно понимаю исторические причины, вызвавшие все это.
Багровый отблеск играл на лице Василисы и застежках его подтяжек. Карась в чудесном коньячном расслаблении начинал дремать, стараясь сохранить на лице вежливое внимание…
– Но, согласитесь сами. У нас в России, в стране, несомненно, наиболее отсталой, революция уже выродилась в пугачевщину… Ведь что ж такое делается… Мы лишились в течение каких‐либо двух лет всякой опоры в законе, минимальной защиты наших прав человека и гражданина. Англичане говорят…
– М‐ме, англичане… они, конечно, – пробормотал Карась, чувствуя, что мягкая стена начинает отделять его от Василисы.
– …А тут, какой же «твой дом – твоя крепость», когда вы не гарантированы в собственной вашей квартире за семью замками от того, что шайка, вроде той, что была у меня сегодня, не лишит вас не только имущества, но, чего доброго, и жизни?!
– На сигнализацию и на ставни наляжем, – не очень удачно, сонным голосом ответил Карась.
– Да ведь, Федор Николаевич! Да ведь дело, голубчик, не в одной сигнализации! Никакой сигнализацией вы не остановите того развала и разложения, которые свили теперь гнездо в душах человеческих. Помилуйте, сигнализация – частный случай, а предположим, она испортится?
– Починим, – ответил счастливый Карась.
– Да ведь нельзя же всю жизнь строить на сигнализации и каких‐либо там револьверах. Не в этом дело. Я говорю вообще, обобщая, так сказать, случай. Дело в том, что исчезло самое главное, уважение к собственности. А раз так, дело кончено. Если так, мы погибли. Я убежденный демократ по натуре и сам из народа. Мой отец был простым десятником на железной дороге. Все, что вы видите здесь, и все, что сегодня у меня отняли эти мошенники, все это нажито и сделано исключительно моими руками. И, поверьте, я никогда не стоял на страже старого режима, напротив, признаюсь вам по секрету, я кадет, но теперь, когда я своими глазами увидел, во что все это выливается, клянусь вам, у меня является зловещая уверенность, что спасти нас может только одно… – Откуда‐то из мягкой пелены, окутывающей Карася, донесся шепот… – Самодержавие. Да‐с… Злейшая диктатура, какую можно только себе представить… Самодержавие…
«Эк разнесло его, – думал блаженный Карась. – М‐да, самодержавие – штука хитрая». Эхе‐мм… – проговорил он сквозь вату.
– Ах, ду‐ду‐ду‐ду – хабеас корпус, ах, ду‐ду‐ду‐ду. Ай, ду‐ду… – бубнил голос через вату, – ай, ду‐ду‐ду, напрасно они думают, что такое положение вещей может существовать долго, ай ду‐ду‐ду, и восклицают многие лета. Нет‐с! Многие лета это не продолжится, да и смешно было бы думать, что…
– Крепость Иван‐город, – неожиданно перебил Василису покойный комендант в папахе,
– многая лета!
– И Ардаган и Каре, – подтвердил Карась в тумане,
– многая лета!
Реденький почтительный смех Василисы донесся издали.
– Многая лета!! —
радостно спели голоса в Карасевой голове.
На денежных банкнотах, выпущенных в Киеве в апреле 1918 г. («карбованцы») была воспроизведена подпись директора украинской государственной казны Харитона Михайловича Лебедь-Юрчика, от фамилии которого и получили среди обывателей прозвище карбованцы.
Братья Шустовы – русские предприниматели, производившие с 1900 г. в России собственный коньяк. На его эмблеме был изображен колокол.
вознесли девять басов знаменитого хора Толмашевского.
разнесли хрустальные дисканты.
рассыпаясь в сопрано, ввинтил в самый купол хор.
– Бач! Бач! Сам Петлюра…
– Бач, Иван…
– У, дурень… Петлюра уже на площади…
Сотни голов на хорах громоздились одна на другую, давя друг друга, свешивались с балюстрады между древними колоннами, расписанными черными фресками. Крутясь, волнуясь, напирая, давя друг друга, лезли к балюстраде, стараясь глянуть в бездну собора, но сотни голов, как желтые яблоки, висели тесным, тройным слоем. В бездне качалась душная тысячеголовая волна, и над ней плыл, раскаляясь, пот и пар, ладанный дым, нагар сотен свечей, копоть тяжелых лампад на цепях. Тяжкая завеса серо‐голубая, скрипя, ползла по кольцам и закрывала резные, витые, векового металла, темного и мрачного, как весь мрачный собор Софии, царские врата. Огненные хвосты свечей в паникадилах потрескивали, колыхались, тянулись дымной ниткой вверх. Им не хватало воздуха. В приделе алтаря была невероятная кутерьма. Из боковых алтарских дверей, по гранитным, истертым плитам сыпались золотые ризы, взмахивали орари. Лезли из круглых картонок фиолетовые камилавки, со стен, качаясь, снимались хоругви. Страшный бас протодиакона Серебрякова рычал где‐то в гуще. Риза, безголовая, безрукая, горбом витала над толпой, затем утонула в толпе, потом вынесло вверх один рукав ватной рясы, другой. Взмахивали клетчатые платки, свивались в жгуты.
– Отец Аркадий, щеки покрепче подвяжите, мороз лютый, позвольте, я вам помогу.
Хоругви кланялись в дверях, как побежденные знамена, плыли коричневые лики и таинственные золотые слова, хвосты мело по полу.
– Посторонитесь…
– Батюшки, куда ж?
– Манька! Задавят…
– О ком же? (бас, шепот). Украинской народной республике?
– А черт ее знает (шепот).
– Кто ни поп, тот батька…
– Осторожно…
зазвенел, разнесся по всему собору хор… Толстый, багровый Толмашевский угасил восковую, жидкую свечу и камертон засунул в карман. Хор, в коричневых до пят костюмах, с золотыми позументами, колыша белобрысыми, словно лысыми, головенками дискантов, качаясь кадыками, лошадиными головами басов, потек с темных, мрачных хор. Лавинами из всех пролетов, густея, давя друг друга, закипел в водоворотах, зашумел народ.
Из придела выплывали стихари, обвязанные, словно от зубной боли, головы с растерянными глазами, фиолетовые, игрушечные, картонные шапки. Отец Аркадий, настоятель кафедрального собора, маленький щуплый человек, водрузивший сверх серого клетчатого платка самоцветами искрящуюся митру, плыл, семеня ногами в потоке. Глаза у отца были отчаянные, тряслась бороденка.
– Крестный ход будет. Вали, Митька.
– Тише вы! Куда лезете? Попов подавите…
– Туда им и дорога.
– Православные!! Ребенка задавили…
– Ничего не понимаю…
– Як вы не понимаете, то вы б ишлы до дому, бо тут вам робыть нема чого…
– Кошелек вырезали!!!
– Позвольте, они же социалисты. Так ли я говорю? При чем же здесь попы?
– Выбачайте.
– Попам дай синенькую, так они дьяволу обедню отслужат.
– Тут бы сейчас на базар, да по жидовским лавкам ударить. Самый раз…
– Я на вашей мови не размовляю.
– Душат женщину, женщину душат…
– Га‐а‐а‐а… Га‐а‐а‐а…
Из боковых заколонных пространств, с хор, со ступени на ступень, плечо к плечу, не повернуться, не шелохнуться, тащило к дверям, вертело. Коричневые с толстыми икрами скоморохи неизвестного века неслись, приплясывая и наигрывая на дудках, на старых фресках на стенах. Через все проходы, в шорохе, гуле, несло полузадушенную, опьяненную углекислотой, дымом и ладаном толпу. То и дело в гуще вспыхивали короткие болезненные крики женщин. Карманные воры с черными кашне работали сосредоточенно, тяжело, продвигая в слипшихся комках человеческого давленного мяса ученые виртуозные руки. Хрустели тысячи ног, шептала, шуршала толпа.
– Господи, боже мой…
– Иисусе Христе… Царица небесная, матушка…
– И не рад, что пошел. Что же это делается?
– Чтоб тебя, сволочь, раздавило…
– Часы, голубчики, серебряные часы, братцы родные. Вчера купил…
– Отлитургисали, можно сказать…
– На каком же языке служили, отцы родные, не пойму я?
– На божественном, тетка.
– От строго заборонють, щоб не було бильш московской мови.
– Что ж это, позвольте, как же? Уж и на православном, родном языке говорить не разрешается?
– С корнями серьги вывернули. Пол‐уха оборвали…
– Большевика держите, казаки! Шпиен! Большевицкий шпиен!
– Це вам не Россия, добродию.
– Ох, боже мой, с хвостами… Глянь, в галунах, Маруся.
– Дур… но мне…
– Дурно женщине.
– Всем, матушка, дурно. Всему народу чрезвычайно плохо. Глаз, глаз выдушите, не напирайте. Что вы взбесились, анафемы?!
– Геть! В Россию! Геть с Украины!
– Иван Иванович, тут бы полиции сейчас наряды, помните, бывало, в двунадесятые праздники… Эх, хо, хо.
– Николая вам кровавого давай? Мы знаем, мы все знаем, какие мысли у вас в голове находятся.
– Отстаньте от меня, ради Христа. Я вас не трогаю.
– Господи, хоть бы выход скорей… Воздуху живого глотнуть.
– Не дойду. Помру.
Через главный выход напором перло и выпихивало толпу, вертело, бросало, роняли шапки, гудели, крестились. Через второй боковой, где мгновенно выдавили два стекла, вылетел, серебряный с золотом, крестный, задавленный и ошалевший, ход с хором. Золотые пятна плыли в черном месиве, торчали камилавки и митры, хоругви наклонно вылезали из стекол, выпрямлялись и плыли торчком.
Был сильный мороз. Город курился дымом. Соборный двор, топтанный тысячами ног, звонко, непрерывно хрустел. Морозная дымка веяла в остывшем воздухе, поднималась к колокольне. Софийский тяжелый колокол на главной колокольне гудел, стараясь покрыть всю эту страшную, вопящую кутерьму. Маленькие колокола тявкали, заливаясь, без ладу и складу, вперебой, точно сатана влез на колокольню, сам дьявол в рясе и, забавляясь, поднимал гвалт. В черные прорези многоэтажной колокольни, встречавшей некогда тревожным звоном косых татар, видно было, как метались и кричали маленькие колокола, словно яростные собаки на цепи. Мороз хрустел, курился. Расплавляло, отпускало душу на покаяние, и черным‐черно разливался по соборному двору народушко.
Старцы божии, несмотря на лютый мороз, с обнаженными головами, то лысыми, как спелые тыквы, то крытыми дремучим оранжевым волосом, уже сели рядом по‐турецки вдоль каменной дорожки, ведущей в великий пролет старо‐софийской колокольни, и пели гнусавыми голосами.
Слепцы‐лирники тянули за душу отчаянную песню о Страшном суде, и лежали донышком книзу рваные картузы, и падали, как листья, засаленные карбованцы, и глядели из картузов трепанные гривны.
Страшные, щиплющие сердце звуки плыли с хрустящей земли, гнусаво, пискливо вырываясь из желтозубых бандур с кривыми ручками.
– Братики, сестрички, обратите внимание на убожество мое. Подайте, Христа ради, что милость ваша будет.
– Бегите на площадь, Федосей Петрович, а то опоздаем.
– Молебен будет.
– Крестный ход.
– Молебствие о даровании победы и одоления революционному оружию народной украинской армии.
– Помилуйте, какие же победы и одоление? Победили уже.
– Еще побеждать будут!
– Поход буде.
– Куды поход?
– На Москву.
– На какую Москву?
– На самую обыкновенную.
– Руки коротки.
– Як вы казалы? Повторить, як вы казалы? Хлопцы, слухайте, що вин казав!
– Ничего я не говорил!
– Держи, держи его, вора, держи!!
– Беги, Маруся, через те ворота, здесь не пройдем. Петлюра, говорят, на площади. Петлюру смотреть.
– Дура, Петлюра в соборе.
– Сама ты дура. Он на белом коне, говорят, едет.
– Слава Петлюри! Украинской Народной Республике слава!!!
– Дон… дон… дон… Дон‐дон‐дон… Тирли‐бомбом. Дон‐бом‐бом, – бесились колокола.
– Воззрите на сироток, православные граждане, добрые люди… Слепому… Убогому…
Черный, с обшитым кожей задом, как ломанный жук, цепляясь рукавицами за затоптанный снег, полез безногий между ног. Калеки, убогие выставляли язвы на посиневших голенях, трясли головами, якобы в тике и параличе, закатывали белесые глаза, притворяясь слепыми. Изводя душу, убивая сердце, напоминая про нищету, обман, безнадежность, безысходную дичь степей, скрипели, как колеса, стонали, выли в гуще проклятые лиры.
– Вернися, сиротко, далекий свит зайдешь…
Косматые, трясущиеся старухи с клюками совали вперед иссохшие пергаментные руки, выли:
– Красавец писаный! Дай тебе бог здоровечка!
– Барыня, пожалей старуху, сироту несчастную.
– Голубчики, милые, господь бог не оставит вас…
Салопницы на плоских ступнях, чуйки в чепцах с ушами, мужики в бараньих шапках, румяные девушки, отставные чиновники с пыльными следами кокард, пожилые женщины с выпяченным мысом животом, юркие ребята, казаки в шинелях, в шапках с хвостами цветного верха, синего, красного, зеленого, малинового с галуном, золотыми и серебряными, с кистями золотыми с углов гроба, черным морем разливались по соборному двору, а двери собора все источали и источали новые волны. На воздухе воспрянул духом, глотнул силы крестный ход, перестроился, подтянулся, и поплыли в стройном чине и порядке обнаженные головы в клетчатых платках, митры и камилавки, буйные гривы дьяконов, скуфьи монахов, острые кресты на золоченых древках, хоругви Христа‐спасителя и божьей матери с младенцем, и поплыли разрезные, кованые, золотые, малиновые, писанные славянской вязью хвостатые полотнища.
То не серая туча со змеиным брюхом разливается по городу, то не бурые, мутные реки текут по старым улицам – то сила Петлюры несметная на площадь старой Софии идет на парад.
Первой, взорвав мороз ревом труб, ударив блестящими тарелками, разрезав черную реку народа, пошла густыми рядами синяя дивизия.
В синих жупанах, в смушковых, лихо заломленных шапках с синими верхами, шли галичане. Два двуцветных прапора, наклоненных меж обнаженными шашками, плыли следом за густым трубным оркестром, а за прапорами, мерно давя хрустальный снег, молодецки гремели ряды, одетые в добротное, хоть немецкое сукно. За первым батальоном валили черные в длинных халатах, опоясанных ремнями, и в тазах на головах, и коричневая заросль штыков колючей тучей лезла на парад.
Несчитанной силой шли серые обшарпанные полки сечевых стрельцов. Шли курени гайдамаков, пеших, курень за куренем, и, высоко танцуя в просветах батальонов, ехали в седлах бравые полковые, куренные и ротные командиры. Удалые марши, победные, ревущие, выли золотом в цветной реке.
За пешим строем, облегченной рысью, мелко прыгая в седлах, покатили конные полки. Ослепительно резнули глаза восхищенного народа мятые, заломленные папахи с синими, зелеными и красными шлыками с золотыми кисточками.
Пики прыгали, как иглы, надетые петлями на правые руки. Весело гремящие бунчуки метались среди конного строя, и рвались вперед от трубного воя кони командиров и трубачей. Толстый, веселый, как шар, Болботун катил впереди куреня, подставив морозу блестящий в сале низкий лоб и пухлые радостные щеки. Рыжая кобыла, кося кровавым глазом, жуя мундштук, роняя пену, поднималась на дыбы, то и дело встряхивая шестипудового Болботуна, и гремела, хлопая ножнами, кривая сабля, и колол легонько шпорами полковник крутые нервные бока.
разливаясь, на рыси пели и прыгали лихие гайдамаки, и трепались цветные оселедцы.
Трепля простреленным желто‐блакитным знаменем, гремя гармоникой, прокатил полк черного, остроусого, на громадной лошади, полковника Козыря‐Лешко. Был полковник мрачен и косил глазом и хлестал по крупу жеребца плетью. Было от чего сердиться полковнику – побили най‐турсовы залпы в туманное утро на Брест‐Литовской стреле лучшие Козырины взводы, и шел полк рысью и выкатывал на площадь сжавшийся, поредевший строй.
За Козырем пришел лихой, никем не битый черноморский конный курень имени гетмана Мазепы. Имя славного гетмана, едва не погубившего императора Петра под Полтавой, золотистыми буквами сверкало на голубом шелке.
Народ тучей обмывал серые и желтые стены домов, народ выпирал и лез на тумбы, мальчишки карабкались на фонари и сидели на перекладинах, торчали на крышах, свистали, кричали: ура… ура…
– Слава! Слава! – кричали с тротуаров.
Лепешки лиц громоздились в балконных и оконных стеклах.
Извозчики, балансируя, лезли на козлы саней, взмахивая кнутами.
– Ото казалы банды… Вот тебе и банды. Ура!
– Слава! Слава Петлюри! Слава нашему Батько!
– Ур‐ра…
– Маня, глянь, глянь… Сам Петлюра, глянь, на серой. Какой красавец…
– Що вы, мадам, це полковник.
– Ах, неужели? А где же Петлюра?
– Петлюра во дворце принимает французских послов с Одессы.
– Що вы, добродию, сдурели, яких послов?
– Петлюра, Петр Васильевич, говорят (шепотом), в Париже, а, видали?
– Вот вам и банды… Меллиен войску.
– Где же Петлюра? Голубчики, где Петлюра? Дайте хоть одним глазком взглянуть.
– Петлюра, сударыня, сейчас на площади принимает парад.
– Ничего подобного. Петлюра в Берлине президенту представляется по случаю заключения союза.
– Якому президенту?! Чего вы, добродию, распространяете провокацию.
– Берлинскому президенту… По случаю республики…
– Видали? Видали? Який важный… Вин по Рыльскому переулку проехал у кареты. Шесть лошадей…
– Виноват, разве они в архиереев верят?
– Я не кажу, верят – не верят… Кажу – проехал, и больше ничего. Самы истолкуйте факт…
– Факт тот, что попы служат сейчас…
– С попами крепче…
– Петлюра. Петлюра. Петлюра. Петлюра. Петлюра…
Гремели страшные тяжкие колеса, тарахтели ящики, за десятью конными куренями шла лентами бесконечная артиллерия. Везли тупые, толстые мортиры, катились тонкие гаубицы; сидела прислуга на ящиках, веселая, кормленая, победная, чинно и мирно ехали ездовые. Шли, напрягаясь, вытягиваясь, шестидюймовые, сытые кони, крепкие, крутокрупые, и крестьянские, привычные к работе, похожие на беременных блох, коняки. Легко громыхала конно‐горная легкая, и пушечки подпрыгивали, окруженные бравыми всадниками.
– Эх… эх… вот тебе и пятнадцать тысяч… Что же это наврали нам. Пятнадцать… бандит… разложение… Господи, не сочтешь. Еще батарея… еще, еще…
Толпа мяла и мяла Николку, и он, сунув птичий нос в воротник студенческой шинели, влез, наконец, в нишу в стене и там утвердился. Какая‐то веселая бабенка в валенках уже находилась в нише и сказала Николке радостно:
– Держитесь за меня, панычу, а я за кирпич, а то звалимся.
– Спасибо, – уныло просопел Николка в заиндевевшем воротнике, – я вот за крюк буду.
– Де ж сам Петлюра? – болтала словоохотливая бабенка, – ой, хочу побачить Петлюру. Кажуть, вин красавец неописуемый.
– Да, – промычал Николка неопределенно в барашковом мехе, – неописуемый. «Еще батарея… Вот, черт… Ну, ну, теперь я понимаю…»
– Вин на автомобиле, кажуть, проехав, – тут… Вы не бачили?
– Он в Виннице, – гробовым и сухим голосом ответил Николка, шевеля замерзшими в сапогах пальцами. «Какого черта я валенки не надел. Вот мороз».
– Бач, бач, Петлюра.
– Та який Петлюра, це начальник варты.
– Петлюра мае резиденцию в Билой Церкви. Теперь Била Церковь буде столицей.
– А в Город они разве не придут, позвольте вас спросить?
– Придут своевременно.
– Так, так, так…
Лязг, лязг, лязг. Глухие раскаты турецких барабанов неслись с площади Софии, а по улице уже ползли, грозя пулеметами из амбразур, колыша тяжелыми башнями, четыре страшных броневика. Но румяного энтузиаста Страшкевича уже не было внутри. Лежал еще до сих пор не убранный и совсем уже не румяный, а грязно‐восковой, неподвижный Страшкевич на Печерске, в Мариинском парке, тотчас за воротами. Во лбу у Страшкевича была дырочка, другая, запекшаяся, за ухом. Босые ноги энтузиаста торчали из‐под снега, и глядел остекленевшими глазами энтузиаст прямо в небо сквозь кленовые голые ветви. Кругом было очень тихо, в парке ни живой души, да и на улице редко кто показывался, музыка сюда не достигала от старой Софии, поэтому лицо энтузиаста было совершенно спокойно.
Броневики, гудя, разламывая толпу, уплыли в поток туда, где сидел Богдан Хмельницкий и булавой, чернея на небе, указывал на северо‐восток. Колокол еще плыл густейшей масляной волной по снежным холмам и кровлям города, и бухал, бухал барабан в гуще, и лезли остервеневшие от радостного возбуждения мальчишки к копытам черного Богдана. А по улицам уже гремели грузовики, скрипя цепями, и ехали на площадках в украинских кожухах, из‐под которых торчали разноцветные плахты, ехали с соломенными венками на головах девушки и хлопцы в синих шароварах под кожухами, пели стройно и слабо…
А в Рыльском переулке в то время грохнул залп. Перед залпом закружились метелицей бабьи визги в толпе. Кто‐то побежал с воплем:
– Ой, лышечко!
Кричал чей‐то голос, срывающийся, торопливый, сиповатый:
– Я знаю. Тримай их! Офицеры. Офицеры. Офицеры… Я их бачив в погонах!
Во взводе десятого куреня имени Рады, ожидавшего выхода на площадь, торопливо спешились хлопцы, врезались в толпу, хватая кого‐то. Кричали женщины. Слабо, надрывно вскрикивал схваченный за руки капитан Плешко:
– Я не офицер. Ничего подобного. Ничего подобного. Что вы? Я служащий в банке.
Хватили с ним рядом кого‐то, тот, белый, молчал и извивался в руках…
Потом хлынуло по переулку, словно из прорванного мешка, давя друг друга. Бежал ошалевший от ужаса народ. Очистилось место совершенно белое, с одним только пятном – брошенной чьей‐то шапкой. В переулке сверкнуло и трахнуло, и капитан Плешко, трижды отрекшийся, заплатил за свое любопытство к парадам. Он лег у палисадника церковного софийского дома навзничь, раскинув руки, а другой, молчаливый, упал ему на ноги и откинулся лицом в тротуар. И тотчас лязгнули тарелки с угла площади, опять попер народ, зашумел, забухал оркестр. Резнул победный голос: «Кроком рушь!» И ряд за рядом, блестя хвостатыми галунами, тронулся конный курень Рады.
Совершенно внезапно лопнул в прорезе между куполами серый фон, и показалось в мутной мгле внезапное солнце. Было оно так велико, как никогда еще никто на Украине не видал, и совершенно красно, как чистая кровь. От шара, с трудом сияющего сквозь завесу облаков, мерно и далеко протянулись полосы запекшейся крови и сукровицы. Солнце окрасило в кровь главный купол Софии, а на площадь от него легла странная тень, так что стал в этой тени Богдан фиолетовым, а толпа мятущегося народа еще чернее, еще гуще, еще смятеннее. И было видно, как по скале поднимались на лестницу серые, опоясанные лихими ремнями и штыками, пытались сбить надпись, глядящую с черного гранита. Но бесполезно скользили и срывались с гранита штыки. Скачущий же Богдан яростно рвал коня со скалы, пытаясь улететь от тех, кто навис тяжестью на копытах. Лицо его, обращенное прямо в красный шар, было яростно, и по‐прежнему булавой он указывал в дали.
И в это время над гудящей растекающейся толпой напротив Богдана, на замерзшую, скользкую чашу фонтана, подняли руки человека. Он был в темном пальто с меховым воротником, а шапку, несмотря на мороз, снял и держал в руках. Площадь по‐прежнему гудела и кишела, как муравейник, но колокольня на Софии уже смолкла, и музыка уходила в разные стороны по морозным улицам. У подножия фонтана сбилась огромная толпа.
– Петька, Петька. Кого это подняли?..
– Кажись, Петлюра.
– Петлюра речь говорит…
– Що вы брешете… Це простый оратор…
– Маруся, оратор. Гляди… Гляди…
– Декларацию обявляют…
– Ни, це Универсал будут читать.
– Хай живе вильна Украина!
Поднятый человек глянул вдохновенно поверх тысячной гущи голов куда‐то, где все явственнее вылезал солнечный диск и золотил густым, красным золотом кресты, взмахнул рукой и слабо выкрикнул:
– Народу слава!
– Петлюра… Петлюра.
– Да який Петлюра. Що вы сказились?
– Чего на фонтан Петлюра полезет?
– Петлюра в Харькове.
– Петлюра только что проследовал во дворец на банкет…
– Не брешить, никаких банкетов не буде.
– Слава народу! – повторял человек, и тотчас прядь светлых волос прыгнула, соскочила ему на лоб.
– Тише!
Голос светлого человека окреп и был слышен ясно сквозь рокот и хруст ног, сквозь гуденье и прибой, сквозь отдаленные барабаны.
– Видели Петлюру?
– Как же, господи, только что.
– Ах, счастливица. Какой он? Какой?
– Усы черные кверху, как у Вильгельма, и в шлеме. Да вот он, вон он, смотрите, смотрите, Марья Федоровна, глядите, глядите – едет…
– Що вы провокацию робите! Це начальник Городской пожарной команды.
– Сударыня, Петлюра в Бельгии.
– Зачем же в Бельгию он поехал?
– Улаживать союз с союзниками…
– Та ни. Вин сейчас с эскортом поехал в Думу.
– Чого?..
– Присяга…
– Он будет присягать?
– Зачем он? Ему будут присягать.
– Ну, я скорей умру (шепот), а не присягну…
– Та вам и не надо… Женщин не тронут.
– Жидов тронут, это верно…
– И офицеров. Всем им кишки повыпустят.
– И помещиков. Долой!!
– Тише!
Светлый человек с какой‐то страшной тоской и в то же время решимостью в глазах указал на солнце.
– Вы чулы, громадяне, браты и товарищи, – заговорил он, – як козаки пели: «Бо старшины з нами, з нами, як з братами». З нами. З нами воны! – человек ударил себя шапкой в грудь, на которой алел громадной волной бант, – з нами. Бо тии старшины з народу, з ним родились, з ним и умрут. З нами воны мерзли в снегу при облоге Города и вот доблестно узяли его, и прапор червонный уже висит над теми громадами…
– Ура!
– Який червонный? Що вин каже? Жовто‐блакитный.
– У большаков тэ ж червонный.
– Тише! Слава!
– А вин погано размовляе на украинской мови…
– Товарищи! Перед вами теперь новая задача – поднять и укрепить новую незалежну Республику, для счастия усих трудящихся элементов – рабочих и хлеборобов, бо тильки воны, полившие своею свежею кровью и потом нашу ридну землю, мають право владеть ею!
– Верно! Слава!
– Ты слышишь, «товарищами» называет? Чудеса‐а…
– Ти‐ше.
– Поэтому, дорогие граждане, присягнем тут в радостный час народной победы, – глаза оратора начали светиться, он все возбужденнее простирал руки к густому небу и все меньше в его речи становилось украинских слов, – и дадим клятву, що мы не зложим оружие, доки червонный прапор – символ свободы – не буде развеваться над всем миром трудящихся.
– Ура! Ура! Ура!.. Питер…
– Васька, заткнись. Что ты сдурел?
– Щур, что вы, тише!
– Ей‐богу, Михаил Семенович, не могу выдержать – вставай… прокл…
Черные онегинские баки скрылись в густом бобровом воротнике, и только видно было, как тревожно сверкнули в сторону восторженного самокатчика, сдавленного в толпе, глаза, до странности похожие на глаза покойного прапорщика Шполянского, погибшего в ночь на четырнадцатое декабря. Рука в желтой перчатке протянулась и сдавила руку Щура…
– Ладно. Ладно, не буду, – бормотал Щур, въедаясь глазами в светлого человека.
А тот, уже овладев собой и массой в ближайших рядах, вскрикивал:
– Хай живут советы рабочих, селянских и казачьих депутатов. Да здравствует…
Солнце вдруг угасло, и на Софии и куполах легла тень; лицо Богдана вырезалось четко, лицо человека тоже. Видно было, как прыгал светлый кок над его лбом…
– Га‐а. Га‐а‐а, – зашумела толпа…
– …советы рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Пролетарии всех стран, соединяйтесь…
– Как? Как? Что?! Слава!!
В задних рядах несколько мужских и один голос тонкий и звонкий запели «Як умру, то…».
– Ур‐ра! – победно закричали в другом месте. Вдруг вспыхнул водоворот в третьем.
– Тримай його! Тримай! – закричал мужской надтреснутый и злобный и плаксивый голос. – Тримай! Це провокация. Большевик! Москаль! Тримай! Вы слухали, що вин казав…
Всплеснули чьи‐то руки в воздухе. Оратор кинулся набок, затем исчезли его ноги, живот, потом исчезла и голова, покрываясь шапкой.
– Тримай! – кричал в ответ первому второй тонкий тенор. – Це фальшивый оратор. Бери его, хлопцы, берить, громадяне.
– Га, га, га. Стой! Кто? Кого поймали? Кого? Та никого!!!
Обладатель тонкого голоса рванулся вперед к фонтану, делая такие движения руками, как будто ловил скользкую большую рыбу. Но бестолковый Щур в дубленом полушубке и треухе завертелся перед ним с воплем: «Тримай!» – и вдруг гаркнул:
– Стой, братцы, часы срезали!
Какой‐то женщине отдавили ногу, и она взвыла страшным голосом.
– Кого часы? Где? Врешь – не уйдешь!
Кто‐то сзади обладателя тонкого голоса ухватил за пояс и придержал, в ту минуту большая, холодная ладонь разом и его нос и губы залепила тяжелой оплеухой фунта в полтора весом.
– Уп! – крикнул тонкий голос и стал бледный как смерть, и почувствовал, что голова его голая, что на ней нет шапки. В ту же секунду его адски резнула вторая оплеуха, и кто‐то взвыл в небесах:
– Вот он, ворюга, марвихер, сукин сын. Бей его!!
– Що вы?! – взвыл тонкий голос. – Що вы меня бьете?! Це не я! Не я! Це большевика держать треба! О‐о! – завопил он…
– Ой, боже мой, боже мой, Маруся, бежим скорей, что же это делается?
В толпе, близ самого фонтана, завертелся и взбесился винт, и кого‐то били, и кто‐то выл, и народ раскидывало, и, главное, оратор пропал. Так пропал чудесно, колдовски, что словно сквозь землю провалился. Кого‐то вынесло из винта, а впрочем, ничего подобного, оратор фальшивый был в черной шапке, а этот выскочил в папахе. И через три минуты винт улегся сам собой, как будто его и не было, потому что нового оратора уже поднимали на край фонтана, и со всех сторон слушать его лезла, наслаиваясь на центральное ядро, толпа мало‐мало не в две тысячи человек.
В белом переулке у палисадника, откуда любопытный народ уже схлынул вслед за расходящимся войском, смешливый Щур не вытерпел и с размаху сел прямо на тротуар.
– Ой, не могу, – загремел он, хватаясь за живот. Смех полетел из него каскадами, причем рот сверкал белыми зубами, – сдохну со смеху, как собака. Как же они его били, господи Иисусе!
– Не очень‐то рассаживайтесь, Щур, – сказал спутник его, неизвестный в бобровом воротнике, как две капли воды похожий на знаменитого покойного прапорщика и председателя «Магнитного Триолета» Шполянского.
– Сейчас, сейчас, – затормошился Щур, приподнимаясь.
– Дайте, Михаил Семенович, папироску, – сказал второй спутник Щура, высокий человек в черном пальто. Он заломил папаху на затылок, и прядь волос светлая налезла ему на брови. Он тяжело дышал и отдувался, словно ему было жарко на морозе.
– Что? Натерпелись? – ласково спросил неизвестный, отогнул полу пальто и, вытащив маленький золотой портсигар, предложил светлому безмундштучную немецкую папироску; тот закурил, поставив щитком руки, от огонька на спичке и, только выдохнув дым, молвил:
– Ух! Ух!
Затем все трое быстро двинулись, свернули за угол и исчезли.
В переулочек с площади быстро вышли две студенческие фигуры. Один маленький, укладистый, аккуратный, в блестящих резиновых галошах. Другой высокий, широкоплечий, ноги длинные циркулем и шагу чуть не в сажень.
У обоих воротники надвинуты до краев фуражек, а у высокого даже и бритый рот прикрыт кашне; не мудрено – мороз. Обе фигуры словно по команде повернули головы, глянули на труп капитана Плешко и другой, лежащий ничком, уткнувши в сторону разметанные колени, и, ни звука не издав, прошли мимо.
Потом, когда из Рыльского студенты повернули к Житомирской улице, высокий повернулся к низкому и молвил хрипловатым тенором.
– Видал‐миндал? Видал, я тебя спрашиваю?
Маленький ничего не ответил, но дернулся так и так промычал, точно у него внезапно заболел зуб.
– Сколько жив буду, не забуду, – продолжал высокий, идя размашистым шагом, – буду помнить.
Маленький молча шел за ним.
– Спасибо, выучили. Ну, если когда‐нибудь встретится мне эта самая каналья… гетман… – Из‐под кашне послышалось сипение, – я его, – высокий выпустил страшное трехэтажное ругательство и не кончил. Вышли на Большую Житомирскую улицу, и двум преградила путь процессия, направляющаяся к Старо‐Городскому участку с каланчой. Путь ей с площади был, в сущности говоря, прям и прост, но Владимирскую еще запирала не успевшая уйти с парада кавалерия и процессия дала крюк, как и все.
Открывалась она стаей мальчишек. Они бежали и прыгали задом и свистали пронзительно. Затем шел по истоптанной мостовой человек с блуждающими в ужасе и тоске глазами в расстегнутой и порванной бекеше и без шапки. Лицо у него было окровавлено, а из глаз текли слезы. Расстегнутый открывал широкий рот и кричал тонким, но совершенно осипшим голосом, мешая русские и украинские слова:
– Вы не маете права! Я известный украинский поэт. Моя фамилия Горболаз. Я написал антологию украинской поэзии. Я жаловаться буду председателю Рады и министру. Це неописуемо!
– Бей его, стерву, карманщика, – кричали с тротуаров.
– Я, – отчаянно надрываясь и поворачиваясь во все стороны, кричал окровавленный, – зробив попытку задержать большевика‐провокатора…
– Что, что, что, – гремело на тротуарах.
– Кого это?!
– Покушение на Петлюру.
– Ну?!
– Стрелял, сукин сын, в нашего батько.
– Так вин же украинец.
– Сволочь он, не украинец, – бубнил чей‐то бас, – кошельки срезал.
– Ф‐юх, – презрительно свистали мальчишки.
– Что такое? По какому праву?
– Большевика‐провокатора поймали. Убить его, падаль, на месте.
Сзади окровавленного ползла взволнованная толпа, мелькал на папахе золотогалунный хвост и концы двух винтовок. Некто, туго перепоясанный цветным поясом, шел рядом с окровавленным развалистой походкой и изредка, когда тот особенно громко кричал, механически ударял его кулаком по шее; тогда злополучный арестованный, хотевший схватить неуловимое, умолкал и начинал бурно, но беззвучно рыдать.
Двое студентов пропустили процессию. Когда она отошла, высокий подхватил под руку низенького и зашептал злорадным голосом:
– Так его, так его. От сердца отлегло. Ну, оно тебе скажу, Карась, молодцы большевики. Клянусь честью – молодцы. Вот работа, так работа! Видал, как ловко орателя сплавили? И смелы. За что люблю – за смелость, мать их за ногу.
Маленький сказал тихо:
– Если теперь не выпить, повеситься можно.
– Это мысль. Мысль, – оживленно подтвердил высокий. – У тебя сколько?
– Двести.
– У меня полтораста. Зайдем к Тамарке, возьмем полторы…
– Заперто.
– Откроет.
Двое повернули на Владимирскую, дошли до двухэтажного домика с вывеской: «Бакалейная торговля», а рядом «Погреб – замок Тамары». Нырнув по ступеням вниз, двое стали осторожно постукивать в стеклянную двойную дверь.
Регента Толмашевского в Киеве не существовало. Хором Софийского собора в 1883–1920 гг. руководил известный хоровой дирижер и певец Яков Степанович Калишевский (21 октября 1856, Чигирин, Киевская губерния – 9 ноября 1923 года, Киев). Автор песен и хоровых переложений.
Собор Святой Софии (Софийский собор), согласно летописи, был построен в центре Киева в 1-й половине XI века. Дошедшее до наших дней церковное здание выстроили в стиле украинского барокко на рубеже XVII–XVIII веков.
Фрески киевского Софийского собора выполнены не только на религиозные темы.
Единоборство воина с ряженым Фреска в северной башне
Скоморохи играющие на дудках. Фреска в южной башне
Иван Мазепа (1639–1709) – гетман Войска Запорожского. В 1708 г. он изменил императору Петру I и перешел на сторону шведского короля Карла XII. Мазепа стал в ХХ веке символом самостийности Украины.
Портрет начала XVIII века. Из «Киевской старины»
Памятник (конная статуя) гетману Войска Запорожского Богдану Хмельницкому (1595–1657) работы скульптора М.О. Микешина был открыт в Киеве в 1888 г. на Софийской площади.
Надпись на памятнике не нравилась украинским сепаратистам: «Богдану Хмельницкому – единая неделимая Россия». Оскорбительным они считали слово «неделимая» и пытались его уничтожить. Это надпись была уничтожена в 1924 г.
Заветной цели, о которой Николка думал все эти три дня, когда события падали в семью, как камни, цели, связанной с загадочными последними словами распростертого на снегу, цели этой Николка достиг. Но для этого ему пришлось весь день перед парадом бегать по городу и посетить не менее девяти адресов. И много раз в этой беготне Николка терял присутствие духа, и падал, и опять поднимался, и все‐таки добился.
На самой окраине, в Литовской улице, в маленьком домишке он разыскал одного из второго отделения дружины и от него узнал адрес, имя и отчество Ная.
Николка боролся часа два с бурными народными волнами, пытаясь пересечь Софийскую площадь. Но площадь нельзя было пересечь, ну просто немыслимо! Тогда около получаса потерял иззябший Николка, чтобы выбраться из тесных клещей и вернуться к исходной точке – к Михайловскому монастырю. От него по Костельной пытался Николка, дав большого крюку, пробраться на Крещатик вниз, а оттуда окольными, нижними путями на Мало‐Провальную. И это оказалось невозможным! По Костельной вверх, густейшей змеей, шло, так же как и всюду, войско на парад. Тогда еще больший и выпуклый крюк дал Николка и в полном одиночестве оказался на Владимирской горке. По террасам и аллеям бежал Николка, среди стен белого снега, пробираясь вперед. Попадал и на площадки, где снегу было уже не так много. С террас был виден в море снега залегший напротив на горах Царский сад, а далее, влево, бесконечные черниговские пространства в полном зимнем покое за рекой Днепром – белым и важным в зимних берегах.
Был мир и полный покой, но Николке было не до покоя. Борясь со снегом, он одолевал и одолевал террасы одну за другой и только изредка удивлялся тому, что снег кое‐где уже топтан, есть следы, значит, кто‐то бродит по Горке и зимой.
По аллее спустился, наконец, Николка, облегченно вздохнул, увидел, что войска на Крещатике нет, и устремился к заветному, искомому месту. «Мало‐Провальная, 21». Таков был Николкой добытый адрес, и этот незаписанный адрес крепко врезан в Николкином мозгу.
Николка волновался и робел… «Кого же и как спросить получше? Ничего не известно…» Позвонил у двери флигеля, приютившегося в первом ярусе сада. Долго не откликались, но, наконец, зашлепали шаги, и дверь приоткрылась немного под цепочкой. Выглянуло женское лицо в пенсне и сурово спросило из тьмы передней:
– Вам что надо?
– Позвольте узнать… Здесь живут Най‐Турс?
Женское лицо стало совсем неприветливым и хмурым, стекла блеснули.
– Никаких Турс тут нету, – сказала женщина низким голосом.
Николка покраснел, смутился и опечалился…
– Это квартира пять…
– Ну да, – неохотно и подозрительно ответила женщина, – да вы скажите, вам что.
– Мне сообщили, что Турс здесь живут…
Лицо выглянуло больше и пытливо шмыгнуло по садику глазом, стараясь узнать, есть ли еще кто‐нибудь за Николкой… Николка разглядел тут полный, двойной подбородок дамы.
– Да вам что?.. Вы скажите мне.
Николка вздохнул и, оглянувшись, сказал:
– Я насчет Феликс Феликсовича… у меня сведения.
Лицо резко изменилось. Женщина моргнула и спросила:
– Вы кто?
– Студент.
– Подождите здесь, – захлопнулась дверь, и шаги стихли.
Через полминуты за дверью застучали каблуки, дверь открылась совсем и впустила Николку. Свет проникал в переднюю из гостиной, и Николка разглядел край пушистого мягкого кресла, а потом даму в пенсне. Николка снял фуражку, и тотчас перед ним очутилась сухонькая другая невысокая дама, со следами увядшей красоты на лице. По каким‐то незначительным и неопределенным чертам, не то на висках, не то по цвету волос, Николка сообразил, что это мать Ная, и ужаснулся – как же он сообщит… Дама на него устремила упрямый, блестящий взор, и Николка пуще потерялся. Сбоку еще очутился кто‐то, кажется, молодая и тоже очень похожая.
– Ну, говорите же, ну… – упрямо сказала мать…
Николка смял фуражку, взвел на даму глазами и вымолвил:
– Я… я…
Сухонькая дама – мать метнула в Николку взор черный и, как показалось ему, ненавистный и вдруг крикнула звонко, так, что отозвалось сзади Николки в стекле двери:
– Феликс убит!
Она сжала кулаки, взмахнула ими перед лицом Николки и закричала:
– Убили… Ирина, слышишь? Феликса убили!
У Николки в глазах помутилось от страха, и он отчаянно подумал: «Я ж ничего не сказал… Боже мой!» Толстая в пенсне мгновенно захлопнула за Николкой дверь. Потом быстро, быстро подбежала к сухонькой даме, охватила ее плечи и торопливо зашептала:
– Ну, Марья Францевна, ну, голубчик, успокойтесь… – Нагнулась к Николке, спросила: – Да, может быть, это не так?.. Господи… Вы же скажите… Неужели?..
Николка ничего на это не мог сказать… Он только отчаянно глянул вперед и опять увидал край кресла.
– Тише, Марья Францевна, тише, голубчик… Ради бога… Услышат… Воля божья… – лепетала толстая.
Мать Най‐Турса валилась навзничь и кричала:
– Четыре года! Четыре года! Я жду, все жду… Жду! – Тут молодая из‐за плеча Николки бросилась к матери и подхватила ее. Николке нужно было бы помочь, но он неожиданно бурно и неудержимо зарыдал и не мог остановиться.
Окна завешаны шторами, в гостиной полумрак и полное молчание, в котором отвратительно пахнет лекарством…
Молчание нарушила наконец молодая – эта самая сестра. Она повернулась от окна и подошла к Николке. Николка поднялся с кресла, все еще держа в руках фуражку, с которой не мог разделаться в этих ужасных обстоятельствах. Сестра поправила машинально завиток черных волос, дернула ртом и спросила:
– Как же он умер?
– Он умер, – ответил Николка самым своим лучшим голосом, – он умер, знаете ли, как герой… Настоящий герой… Всех юнкеров вовремя прогнал, в самый последний момент, а сам, – Николка, рассказывая, плакал, – а сам их прикрыл огнем. И меня чуть‐чуть не убили вместе с ним. Мы попали под пулеметный огонь, – Николка и плакал и рассказывал в одно время, – мы… только двое остались, и он меня гнал и ругал и стрелял из пулемета… Со всех сторон наехала конница, потому что нас посадили в западню. Положительно, со всех сторон.
– А вдруг его только ранили?
– Нет, – твердо ответил Николка и грязным платком стал вытирать глаза и нос и рот, – нет, его убили. Я сам его ощупывал. В голову попала пуля и в грудь.
Еще больше потемнело, из соседней комнаты не доносилось ни звука, потому что Мария Францевна умолкла, а в гостиной, тесно сойдясь, шептались трое: сестра Ная – Ирина, та толстая в пенсне – хозяйка квартиры Лидия Павловна, как узнал Николка, и сам Николка.
– У меня с собой денег нет, – шептал Николка, – если нужно, я сейчас сбегаю за деньгами, и тогда поедем.
– Я денег дам сейчас, – гудела Лидия Павловна, – деньги‐то это пустяки, только вы, ради бога, добейтесь там. Ирина, ей ни слова не говори, где и что… Я прямо и не знаю, что и делать…
– Я с ним поеду, – шептала Ирина, – и мы добьемся. Вы скажете, что он лежит в казармах и что нужно разрешение, чтобы его видеть.
– Ну, ну… Это хорошо… хорошо…
Толстая – тотчас засеменила в соседнюю комнату, и оттуда послышался ее голос, шепчущий, убеждающий:
– Мария Францевна, ну, лежите, ради Христа… Они сейчас поедут и все узнают. Это юнкер сообщил, что он в казармах лежит.
– На нарах?.. – спросил звонкий и, как показалось опять Николке, ненавистный голос.
– Что вы, Марья Францевна, в часовне он, в часовне…
– Может, лежит на перекрестке, собаки его грызут.
– Ах, Марья Францевна, ну что вы говорите… Лежите спокойно, умоляю вас…
– Мама стала совсем ненормальной за эти три дня… – зашептала сестра Ная и опять отбросила непокорную прядь волос и посмотрела далеко куда‐то за Николку, – а впрочем, теперь все вздор.
– Я поеду с ними, – раздалось из соседней комнаты…
Сестра моментально встрепенулась и побежала.
– Мама, мама, ты не поедешь. Ты не поедешь. Юнкер отказывается хлопотать, если ты поедешь. Его могут арестовать. Лежи, лежи, я тебя прошу…
– Ну, Ирина, Ирина, Ирина, Ирина, – раздалось из соседней комнаты, – убили, убили его, а ты что ж? Что же?.. Ты, Ирина… Что я буду делать теперь, когда Феликса убили? Убили… И лежит на снегу… Думаешь ли ты… – Опять началось рыдание, и заскрипела кровать, и послышался голос хозяйки:
– Ну, Марья Францевна, ну, бедная, ну, терпите, терпите…
– Ах, господи, господи, – сказала молодая и быстро пробежала через гостиную. Николка, чувствуя ужас и отчаяние, подумал в смятении: «А как не найдем, что тогда?»
У самых ужасных дверей, где, несмотря на мороз, чувствовался уже страшный тяжелый запах, Николка остановился и сказал:
– Вы, может быть, посидите здесь… А… А то там такой запах, что, может быть, вам плохо будет.
Ирина посмотрела на зеленую дверь, потом на Николку и ответила:
– Нет, я с вами пойду.
Николка потянул за ручку тяжелую дверь, и они вошли. Вначале было темно. Потом замелькали бесконечные ряды вешалок пустых. Вверху висела тусклая лампа.
Николка тревожно обернулся на свою спутницу, но та – ничего – шла рядом с ним, и только лицо ее было бледно, а брови она нахмурила. Так нахмурила, что напомнила Николке Най‐Турса, впрочем, сходство мимолетное – у Ная было железное лицо, простое и мужественное, а эта – красавица, и не такая, как русская, а, пожалуй, иностранка. Изумительная, замечательная девушка.
Этот запах, которого так боялся Николка, был всюду. Пахли полы, пахли стены, деревянные вешалки. Ужасен этот запах был до того, что его можно было даже видеть. Казалось, что стены жирные и липкие, а вешалки лоснящиеся, что полы жирные, а воздух густой и сытный, падалью пахнет. К самому запаху, впрочем, привыкнешь очень быстро, но уже лучше не присматриваться и не думать. Самое главное не думать, а то сейчас узнаешь, что значит тошнота. Мелькнул студент в пальто и исчез. За вешалками слева открылась со скрипом дверь, и оттуда вышел человек в сапогах. Николка посмотрел на него и быстро отвел глаза, чтобы не видеть его пиджака. Пиджак лоснился, как вешалка, и руки человека лоснились.
– Вам что? – спросил человек строго…
– Мы пришли, – заговорил Николка, – по делу, нам бы заведующего… Нам нужно найти убитого. Здесь он, вероятно?
– Какого убитого? – спросил человек и поглядел исподлобья…
– Тут вот на улице, три дня, как его убили…
– Ага, стало быть, юнкер или офицер… И гайдамаки попадали. Он – кто?
Николка побоялся сказать, что Най‐Турс именно офицер, и сказал так:
– Ну да, и его тоже убили…
– Он офицер, мобилизованный гетманом, – сказала Ирина, – Най‐Турс, – и пододвинулась к человеку.
Тому было, по‐видимому, все равно, кто такой Най‐Турс, он боком глянул на Ирину и ответил, кашляя и плюя на пол:
– Я не знаю, як тут быть. Занятия уже кончены, и никого в залах нема. Другие сторожа ушли. Трудно искать. Очень трудно. Бо трупы перенесли в нижние кладовки. Трудно, дуже трудно…
Ирина Най расстегнула сумочку, вынула денежную бумажку и протянула сторожу. Николка отвернулся, боясь, что честный человек сторож будет протестовать против этого. Но сторож не протестовал…
– Спасибо, барышня, – сказал он и оживился, – найти можно. Только разрешение нужно. Если профессор дозволит, можно забрать труп.
– А где же профессор?.. – спросил Николка.
– Они здесь, только они заняты. Я не знаю… доложить?..
– Пожалуйста, пожалуйста, доложите ему сейчас же, – попросил Николка, – я его сейчас же узнаю, убитого…
– Доложить можно, – сказал сторож и повел их. Они поднялись по ступенькам в коридор, где запах стал еще страшнее. Потом по коридору, потом влево, и запах ослабел, и посветлело, потому что коридор был под стеклянной крышей. Здесь и справа и слева двери были белы. У одной из них сторож остановился, постучал, потом снял шапку и вошел. В коридоре было тихо, и через крышу сеялся свет. В углу вдали начинало смеркаться. Сторож вышел и сказал:
– Зайдите сюда.
Николка вошел туда, за ним Ирина Най… Николка снял фуражку и разглядел первым долгом черные пятна лоснящихся штор в огромной комнате и пучок страшного острого света, падавшего на стол, а в пучке черную бороду и изможденное лицо в морщинах и горбатый нос. Потом, подавленный, оглянулся по стенам. В полутьме поблескивали бесконечные шкафы, и в них мерещились какие‐то уроды, темные и желтые, как страшные китайские фигуры. Еще вдали увидал высокого человека в жреческом кожаном фартуке и черных перчатках. Тот склонился над длинным столом, на котором стояли, как пушки, светлея зеркалами и золотом в свете спущенной лампочки, под зеленым тюльпаном, микроскопы.
– Что вам? – спросил профессор.
Николка по изможденному лицу и этой бороде узнал, что он именно профессор, а тот жрец меньше – какой‐то помощник.
Николка кашлянул, все глядя на острый пучок, который выходил из лампы, странно изогнутой – блестящей, и на другие вещи – на желтые пальцы от табаку, на ужасный отвратительный предмет, лежащий перед профессором, – человеческую шею и подбородок, состоящие из жил и ниток, утыканных, увешанных десятками блестящих крючков и ножниц…
– Вы родственники? – спросил профессор. У него был глухой голос, соответствующий изможденному лицу и этой бороде. Он поднял голову и прищурился на Ирину Най, на ее меховую шубку и ботики.
– Я его сестра, – сказала Най, стараясь не смотреть на то, что лежало перед профессором.
– Вот видите, Сергей Николаевич, как с этим трудно. Уж не первый случай… Да, может, он еще и не у нас. В чернорабочую ведь возили трупы?
– Возможно, – отозвался тот высокий и бросил какой‐то инструмент в сторону…
– Федор! – крикнул профессор…
– Нет, вы туда… Туда вам нельзя… Я сам… – робко молвил Николка…
– Сомлеете, барышня, – подтвердил сторож. – Здесь, – добавил он, – можно подождать.
Николка отвел его в сторону, дал ему еще две бумажки и попросил его посадить барышню на чистый табурет. Сторож, пыхтя горящей махоркой, вынес табурет откуда‐то, где стояли зеленая лампа и скелеты.
– Вы не медик, панычу? Медики, те привыкают сразу, – и, открыв большую дверь, щелкнул выключателем, Шар загорелся вверху под стеклянным потолком. Из комнаты шел тяжкий запах. Цинковые столы белели рядами. Они были пусты, и где‐то со стуком падала вода в раковину. Под ногами гулко звенел каменный пол. Николка, страдая от запаха, оставшегося здесь, должно быть, навеки, шел, стараясь не думать. Они со сторожем вышли через противоположные двери в совсем темный коридор, где сторож зажег маленькую лампу, затем прошли немного дальше. Сторож отодвинул тяжелый засов, открыл чугунную дверь и опять щелкнул. Холодом обдало Николку. Громадные цилиндры стояли в углах черного помещения и доверху, так, что выпирало из них, были полны кусками и обрезками человеческого мяса, лоскутами кожи, пальцами, кусками раздробленных костей. Николка отвернулся, глотая слюну, а сторож сказал ему:
– Понюхайте, панычу.
Николка закрыл глаза, жадно втянул в нос нестерпимую резь – запах нашатыря из склянки.
Как в полусне, Николка, сощурив глаз, видел вспыхнувший огонек в трубке Федора и слышал сладостный дух горящей махорки. Федор возился долго с замком у сетки лифта, открыл его, и они с Николкой стали на платформу. Федор дернул ручку, и платформа пошла вниз, скрипя. Снизу тянуло ледяным холодом. Платформа стала. Вошли в огромную кладовую. Николка мутно видел то, чего он никогда не видел. Как дрова в штабелях, одни на других, лежали голые, источающие несносный, душащий человека, несмотря на нашатырь, смрад человеческого тела. Ноги, закоченевшие или расслабленные, торчали ступнями. Женские головы лежали со взбившимися и разметанными волосами, а груди их были мятыми, жеваными, в синяках.
– Ну, теперь будем ворочать их, а вы глядите, – сказал сторож, наклоняясь. Он ухватил за ногу труп женщины, и она, скользкая, со стуком сползла, как по маслу, на пол. Николке она показалась страшно красивой, как ведьма, и липкой. Глаза ее были раскрыты и глядели прямо на Федора. Николка с трудом отвел глаза от шрама, опоясывающего ее, как красной лентой, и глядел в стороны. Его мутило, и голова кружилась при мысли, что нужно будет разворачивать всю эту многослитную груду слипшихся тел.
– Не надо. Стойте, – слабо сказал он Федору и сунул склянку в карман, – вон он. Нашел. Он сверху. Вон, вон.
Федор тотчас двинулся, балансируя, чтобы не поскользнуться на полу, ухватил Най‐Турса за голову и сильно дернул. На животе у Ная ничком лежала плоская, широкобедрая женщина, и в волосах у нее тускло, как обломок стекла, светился в затылке дешевенький, забытый гребень. Федор ловко, попутно выдернул его, бросил в карман фартука и перехватил Ная под мышки. Голова того, вылезая со штабеля, размоталась, свисла, и острый, небритый подбородок задрался кверху, одна рука соскользнула.
Федор не швырнул Ная, как швырнул женщину, а бережно, под мышки, сгибая уже расслабленное тело, повернул его так, что ноги Ная загребли по полу, к Николке лицом, и сказал:
– Вы смотрите – он? Чтобы не было ошибки…
Николка глянул Наю прямо в глаза, открытые, стеклянные глаза Ная отозвались бессмысленно. Левая щека у него была тронута чуть заметной зеленью, а по груди, животу расплылись и застыли темные широкие пятна, вероятно, крови.
– Он, – сказал Николка.
Федор так же под мышки втащил Ная на платформу лифта и опустил его к ногам Николки. Мертвый раскинул руки и опять задрал подбородок. Федор взошел сам, тронул ручку, и платформа ушла вверх.
В ту же ночь в часовне все было сделано так, как Николка хотел, и совесть его была совершенно спокойна, но печальна и строга. При анатомическом театре в часовне, голой и мрачной, посветлело. Гроб какого‐то неизвестного в углу закрыли крышкой, и тяжелый, неприятный и страшный чужой покойник сосед не смущал покоя Ная. Сам Най значительно стал радостнее и повеселел в гробу.
Най – обмытый сторожами, довольными и словоохотливыми, Най – чистый, во френче без погон, Най с венцом на лбу под тремя огнями, и, главное, Най с аршином пестрой георгиевской ленты, собственноручно Николкой уложенной под рубаху на холодную его вязкую грудь. Старуха мать от трех огней повернула к Николке трясущуюся голову и сказала ему:
– Сын мой. Ну, спасибо тебе.
И от этого Николка опять заплакал и ушел из часовни на снег. Кругом, над двором анатомического театра, была ночь, снег, и звезды крестами, и белый Млечный Путь.
Софийская площадь представляет собой типичный уголок старого Киева. С одной стороны возвышается величавый Софийский собор, на востоке – игривые очертания Михайловского монастыря, напротив соборной колокольни – высокий дом в стиле украинского барокко. Общую картину площади нарушают только здания присутственных мест, построенные в 1853 году. Как и все вообще казенные сооружения времени Николая I, они отличаются казарменной массивностью, которой соответствует и внешняя отделка.
Михайловский златоверхий монастырь – один из древнейших в Киеве. Предание приписывает его основание первому митрополиту Киевскому Михаилу. Собор архангела Михаила, небесного покровителя Киева, был возведен в 1108–1113 гг. Обитель сильно пострадала с последующие века от нашествия иноплеменников. Реконструирована в XVII–XIX вв. Разрушен в 1930-х гг. и воссоздан в 1997–1998 гг.
Костёльная улица. Названа по Александровскому католическому костелу, расположенному в верхней части улицы (дом № 17). В 1934–1991 гг. носила название улица Челюскинцев.
Польский римско-католический костел был заложен на склоне Михайловской(сейчас Владимирской) горы еще в 1817 году, строился очень долго (освящен в 1842 г.) и в честь императора Александра I назван Александровским.
Анатомический театр Киевского университета Святого Владимира. 1910 год. Возник в 1840 г. вместе с основанием медицинского факультета. С 1853 г. он размещался в специально сооруженном двухэтажном здании с флигелями по проекту А.В. Беретти. Располагая уникальными музейными коллекциями профессоров А.П.Вальтера и В.А.Беца, считался лучшим в Европе. Открытия, сделанные в стенах Анатомического музея В.А.Бецом и П.И.Перемежко, прославили Киевский университет и отечественную науку. Ныне в здании бывшего анатомического театра находится Национальный музей медицины Украины (улица Богдана Хмельницкого, дом № 37).
Турбин стал умирать днем двадцать второго декабря. День этот был мутноват, бел и насквозь пронизан отблеском грядущего через два дня Рождества. В особенности этот отблеск чувствовался в блеске паркетного пола в гостиной, натертого совместными усилиями Анюты, Николки и Лариосика, бесшумно шаркавших накануне. Так же веяло Рождеством от переплетиков лампадок, начищенных Анютиными руками. И, наконец, пахло хвоей, и зелень осветила угол у разноцветного Валентина, как бы навеки забытого над открытыми клавишами…
Елена вышла около полудня из двери турбинской комнаты не совсем твердыми шагами и молча прошла через столовую, где в совершенном молчании сидели Карась, Мышлаевский и Лариосик. Ни один из них не шевельнулся при ее проходе, боясь ее лица. Елена закрыла дверь к себе в комнату, а тяжелая портьера тотчас улеглась неподвижно.
Мышлаевский шевельнулся.
– Вот, – сиплым шепотом промолвил он, – все хорошо сделал командир, а Алешку‐то неудачно пристроил…
Карась и Лариосик ничего к этому не добавили. Лариосик заморгал глазами, и лиловатые тени разлеглись у него на щеках.
– Э… черт, – добавил еще Мышлаевский, встал и, покачиваясь, подобрался к двери, потом остановился в нерешительности, повернулся, подмигнул на дверь Елены. – Слушайте, ребята, вы посматривайте… А то…
Он потоптался и вышел в книжную, там его шаги замерли. Через некоторое время донесся его голос и еще какие‐то странные ноющие звуки из Николкиной комнаты.
– Плачет Никол, – отчаянным голосом прошептал Лариосик, вздохнул, на цыпочках подошел к Елениной двери, наклонился к замочной скважине, но ничего не разглядел. Он беспомощно оглянулся на Карася, стал делать ему знаки, беззвучно спрашивать. Карась подошел к двери, помялся, но потом стукнул все‐таки тихонько несколько раз ногтем в дверь и негромко сказал:
– Елена Васильевна, а Елена Васильевна…
– Ах, не бойтесь вы, – донесся глуховато Еленин голос из‐за двери, – не входите.
Карась отпрянул, и Лариосик тоже. Они оба вернулись на свои места – на стулья под печкой Саардама – и затихли.
Делать Турбиным и тем, кто с Турбиными был тесно и кровно связан, в комнате Алексея было нечего. Там и так стало тесно от трех мужчин. Это был тот золотоглазый медведь, другой, молодой, бритый и стройный, больше похожий на гвардейца, чем на врача, и, наконец, третий, седой профессор. Его искусство открыло ему и турбинской семье нерадостные вести, сразу, как только он появился шестнадцатого декабря. Он все понял и тогда же сказал, что у Турбина тиф. И сразу как‐то сквозная рана у подмышки левой руки отошла на второй план. Он же час всего назад вышел с Еленой в гостиную и там, на ее упорный вопрос, вопрос не только с языка, но и из сухих глаз и потрескавшихся губ и развитых прядей, сказал, что надежды мало, и добавил, глядя в Еленины глаза глазами очень, очень опытного и всех поэтому жалеющего человека, – «очень мало». Всем хорошо известно и Елене тоже, что это означает, что надежды вовсе никакой нет и, значит, Турбин умирает. После этого Елена прошла в спальню к брату и долго стояла, глядя ему в лицо, и тут отлично и сама поняла, что, значит, нет надежды. Не обладая искусством седого и доброго старика, можно было знать, что умирает доктор Алексей Турбин.
Он лежал, источая еще жар, но жар уже зыбкий и непрочный, который вот‐вот упадет. И лицо его уже начало пропускать какие‐то странные восковые оттенки, и нос его изменился, утончился, и какая‐то черта безнадежности вырисовывалась именно у горбинки носа, особенно ясно проступившей. Еленины ноги похолодели, и стало ей туманно‐тоскливо в гнойном камфарном, сытном воздухе спальни. Но это быстро прошло.
Что‐то в груди у Турбина заложило, как камнем, и дышал он с присвистом, через оскаленные зубы притягивая липкую, не влезающую в грудь струю воздуха. Давно уже не было у него сознания, и он не видел и не понимал того, что происходило вокруг него. Елена постояла, посмотрела. Профессор тронул ее за руку и шепнул:
– Вы идите, Елена Васильевна, мы сами все будем делать.
Елена повиновалась и сейчас же вышла. Но профессор ничего не стал больше делать.
Он снял халат, вытер влажными ватными шарами руки и еще раз посмотрел в лицо Турбину. Синеватая тень сгущалась у складок губ и носа.
– Безнадежен, – очень тихо сказал на ухо бритому профессор, – вы, доктор Бродович, оставайтесь возле него.
– Камфару? – спросил Бродович шепотом.
– Да, да, да.
– По шприцу?
– Нет, – глянул в окно, подумал, – сразу по три грамма. И чаще. – Он подумал, добавил: – Вы мне протелефонируйте в случае несчастного исхода, – такие слова профессор шептал очень осторожно, чтобы Турбин даже сквозь завесу бреда и тумана не воспринял их, – в клинику. Если же этого не будет, я приеду сейчас же после лекции.
Из года в год, сколько помнили себя Турбины, лампадки зажигались у них двадцать четвертого декабря в сумерки, а вечером дробящимися, теплыми огнями зажигались в гостиной зеленые еловые ветви. Но теперь коварная огнестрельная рана, хрипящий тиф все сбили и спутали, ускорили жизнь и появление света лампадки. Елена, прикрыв дверь в столовую, подошла к тумбочке у кровати, взяла с нее спички, влезла на стул и зажгла огонек в тяжелой цепной лампаде, висящей перед старой иконой в тяжелом окладе. Когда огонек созрел, затеплился, венчик над смуглым лицом богоматери превратился в золотой, глаза ее стали приветливыми. Голова, наклоненная набок, глядела на Елену. В двух квадратах окон стоял белый декабрьский, беззвучный день, в углу зыбкий язычок огня устроил предпраздничный вечер, Елена слезла со стула, сбросила с плеч платок и опустилась на колени. Она сдвинула край ковра, освободила себе площадь глянцевитого паркета и, молча, положила первый земной поклон.
В столовой прошел Мышлаевский, за ним Николка с поблекшими веками. Они побывали в комнате Турбина. Николка, вернувшись в столовую, сказал собеседникам:
– Помирает… – набрал воздуху.
– Вот что, – заговорил Мышлаевский, – не позвать ли священника? А, Никол?.. Что ж ему так‐то, без покаяния…
– Лене нужно сказать, – испуганно ответил Николка, – как же без нее. И еще с ней что‐нибудь сделается…
– А что доктор говорит? – спросил Карась.
– Да что тут говорить. Говорить более нечего, – просипел Мышлаевский.
Они долго тревожно шептались, и слышно было, как вздыхал бледный отуманенный Лариосик. Еще раз ходили к доктору Бродовичу. Тот выглянул в переднюю, закурил папиросу и прошептал, что это агония, что, конечно, священника можно позвать, что ему это безразлично, потому что больной все равно без сознания и ничему это не повредит.
– Глухую исповедь…
Шептались, шептались, но не решились пока звать, а к Елене стучали, она через дверь глухо ответила: «Уйдите пока… я выйду…»
И они ушли.
Елена с колен исподлобья смотрела на зубчатый венец над почерневшим ликом с ясными глазами и, протягивая руки, говорила шепотом:
– Слишком много горя сразу посылаешь, мать‐заступница. Так в один год и кончаешь семью. За что?.. Мать взяла у нас, мужа у меня нет и не будет, это я понимаю. Теперь уж очень ясно понимаю. А теперь и старшего отнимаешь. За что?.. Как мы будем вдвоем с Николом?.. Посмотри, что делается кругом, ты посмотри… Мать‐заступница, неужто ж не сжалишься?.. Может быть, мы люди и плохие, но за что же так карать‐то?
Она опять поклонилась и жадно коснулась лбом пола, перекрестилась и, вновь простирая руки, стала просить:
– На тебя одна надежда, пречистая дева. На тебя. Умоли сына своего, умоли господа бога, чтоб послал чудо…
Шепот Елены стал страстным, она сбивалась в словах, но речь ее была непрерывна, шла потоком. Она все чаще припадала к полу, отмахивала головой, чтоб сбить назад выскочившую на глаза из‐под гребенки прядь. День исчез в квадратах окон, исчез и белый сокол, неслышным прошел плещущий гавот в три часа дня, и совершенно неслышным пришел тот, к кому через заступничество смуглой девы взывала Елена. Он появился рядом у развороченной гробницы, совершенно воскресший, и благостный, и босой. Грудь Елены очень расширилась, на щеках выступили пятна, глаза наполнились светом, переполнились сухим бесслезным плачем. Она лбом и щекой прижалась к полу, потом, всей душой вытягиваясь, стремилась к огоньку, не чувствуя уже жесткого пола под коленями. Огонек разбух, темное лицо, врезанное в венец, явно оживало, а глаза выманивали у Елены все новые и новые слова. Совершенная тишина молчала за дверями и за окнами, день темнел страшно быстро, и еще раз возникло видение – стеклянный свет небесного купола, какие‐то невиданные, красно‐желтые песчаные глыбы, масличные деревья, черной вековой тишью и холодом повеял в сердце собор.
– Мать‐заступница, – бормотала в огне Елена, – упроси его. Вон он. Что же тебе стоит. Пожалей нас. Пожалей. Идут твои дни, твой праздник. Может, что‐нибудь доброе сделает он, да и тебя умоляю за грехи. Пусть Сергей не возвращается… Отымаешь, отымай, но этого смертью не карай… Все мы в крови повинны, но ты не карай. Не карай. Вон он, вон он…
Огонь стал дробиться, и один цепочный луч протянулся длинно, длинно к самым глазам Елены. Тут безумные ее глаза разглядели, что губы на лике, окаймленном золотой косынкой, расклеились, а глаза стали такие невиданные, что страх и пьяная радость разорвали ей сердце, она сникла к полу и больше не поднималась.
По всей квартире сухим ветром пронеслась тревога, на цыпочках, через столовую пробежал кто‐то. Еще кто‐то поцарапался в дверь, возник шепот: «Елена… Елена… Елена…» Елена, вытирая тылом ладони холодный скользкий лоб, отбрасывая прядь, поднялась, глядя перед собой слепо, как дикарка, не глядя больше в сияющий угол, с совершенно стальным сердцем прошла к двери. Та, не дождавшись разрешения, распахнулась сама собой, и Никол предстал в обрамлении портьеры. Николкины глаза выпятились на Елену в ужасе, ему не хватало воздуху.
– Ты знаешь, Елена… ты не бойся… не бойся… иди туда… кажется…
Доктор Алексей Турбин, восковой, как ломаная, мятая в потных руках свеча, выбросив из‐под одеяла костистые руки с нестрижеными ногтями, лежал, задрав кверху острый подбородок. Тело его оплывало липким потом, а высохшая скользкая грудь вздымалась в прорезах рубахи. Он свел голову книзу, уперся подбородком в грудину, расцепил пожелтевшие зубы, приоткрыл глаза. В них еще колыхалась рваная завеса тумана и бреда, но уже в клочьях черного глянул свет. Очень слабым голосом, сиплым и тонким, он сказал:
– Кризис, Бродович. Что… выживу?.. А‐га.
Карась в трясущихся руках держал лампу, и она освещала вдавленную постель и комья простынь с серыми тенями в складках.
Бритый врач не совсем верной рукой сдавил в щипок остатки мяса, вкалывая в руку Турбину иглу маленького шприца. Мелкие капельки выступили у врача на лбу. Он был взволнован и потрясен.
Пэтурра. Было его жития в Городе сорок семь дней. Пролетел над Турбиными закованный в лед и снегом запорошенный январь 1919 года, подлетел февраль и завертелся в метели.
Второго февраля по турбинской квартире прошла черная фигура, с обритой головой, прикрытой черной шелковой шапочкой. Это был сам воскресший Турбин. Он резко изменился. На лице, у углов рта, по‐видимому, навсегда присохли две складки, цвет кожи восковой, глаза запали в тенях и навсегда стали неулыбчивыми и мрачными.
В гостиной Турбин, как сорок семь дней тому назад, прижался к стеклу и слушал, и, как тогда, когда в окнах виднелись теплые огонечки, снег, опера, мягко слышны были дальние пушечные удары. Сурово сморщившись, Турбин всею тяжестью тела налег на палку и глядел на улицу. Он видел, что дни колдовски удлинились, свету было больше, несмотря на то, что за стеклом валилась, рассыпаясь миллионами хлопьев, вьюга.
Мысли текли под шелковой шапочкой, суровые, ясные, безрадостные. Голова казалась легкой, опустевшей, как бы чужой на плечах коробкой, и мысли эти приходили как будто извне и в том порядке, как им самим было желательно. Турбин рад был одиночеству у окна и глядел…
«Пэтурра… Сегодня ночью, не позже, свершится, не будет больше Пэтурры… А был ли он?.. Или это мне все снилось? Неизвестно, проверить нельзя. Лариосик очень симпатичный. Он не мешает в семье, нет, скорее нужен. Надо его поблагодарить за уход… А Шервинский? А, черт его знает… Вот наказанье с бабами. Обязательно Елена с ним свяжется, всенепременно… А что хорошего? Разве что голос? Голос превосходный, но ведь голос, в конце концов, можно и так слушать, не вступая в брак, не правда ли… Впрочем, неважно. А что важно? Да, тот же Шервинский говорил, что они с красными звездами на папахах… Вероятно, жуть будет в Городе? О да… Итак, сегодня ночью… Пожалуй, сейчас обозы уже идут по улицам… Тем не менее я пойду, пойду днем… И отнесу… Брынь. Тримай! Я убийца. Нет, я застрелил в бою. Или подстрелил… С кем она живет? Где ее муж? Брынь. Малышев. Где он теперь? Провалился сквозь землю. А Максим… Александр Первый?»
Текли мысли, но их прервал звоночек. В квартире никого не было, кроме Анюты, все ушли в Город, торопясь кончить всякие дела засветло.
– Если это пациент, прими, Анюта.
– Хорошо, Алексей Васильевич.
Кто‐то поднялся вслед за Анютой по лестнице, в передней снял пальто с козьим мехом и прошел в гостиную.
– Пожалуйте, – сказал Турбин.
С кресла поднялся худенький и желтоватый молодой человек в сереньком френче. Глаза его были мутны и сосредоточенны. Турбин в белом халате посторонился и пропустил его в кабинет.
– Садитесь, пожалуйста. Чем могу служить?
– У меня сифилис, – хрипловатым голосом сказал посетитель и посмотрел на Турбина и прямо, и мрачно.
– Лечились уже?
– Лечился, но плохо и неаккуратно. Лечение мало помогало.
– Кто направил вас ко мне?
– Настоятель церкви Николая Доброго, отец Александр.
– Как?
– Отец Александр.
– Вы что же, знакомы с ним?..
– Я у него исповедался, и беседа святого старика принесла мне душевное облегчение, – объяснил посетитель, глядя в небо. – Мне не следовало лечиться… Я так полагал. Нужно было бы терпеливо снести испытание, ниспосланное мне богом за мой страшный грех, но настоятель внушил мне, что я рассуждаю неправильно. И я подчинился ему.
Турбин внимательнейшим образом вгляделся в зрачки пациенту и первым долгом стал исследовать рефлексы. Но зрачки у владельца козьего меха оказались обыкновенные, только полные одной печальной чернотой.
– Вот что, – сказал Турбин, отбрасывая молоток, – вы человек, по‐видимому, религиозный.
– Да, я день и ночь думаю о боге и молюсь ему. Единственному прибежищу и утешителю.
– Это, конечно, очень хорошо, – отозвался Турбин, не спуская глаз с его глаз, – и я отношусь к этому с уважением, но вот что я вам посоветую: на время лечения вы уж откажитесь от вашей упорной мысли о боге. Дело в том, что она у вас начинает смахивать на идею фикс. А в вашем состоянии это вредно. Вам нужны воздух, движение и сон.
– По ночам я молюсь.
– Нет, это придется изменить. Часы молитвы придется сократить. Они вас будут утомлять, а вам необходим покой.
Больной покорно опустил глаза.
Он стоял перед Турбиным обнаженным и подчинялся осмотру.
– Кокаин нюхали?
– В числе мерзостей и пороков, которым я предавался, был и этот. Теперь нет.
«Черт его знает… а вдруг жулик… притворяется; надо будет посмотреть, чтобы в передней шубы не пропали».
Турбин нарисовал ручкой молотка на груди у больного знак вопроса. Белый знак превратился в красный.
– Вы перестаньте увлекаться религиозными вопросами. Вообще поменьше предавайтесь всяким тягостным размышлениям. Одевайтесь. С завтрашнего дня начну вам впрыскивать ртуть, а через неделю первое вливание.
– Хорошо, доктор.
– Кокаин нельзя. Пить нельзя. Женщин тоже…
– Я удалился от женщин и ядов. Удалился и от злых людей, – говорил больной, застегивая рубашку, – злой гений моей жизни, предтеча антихриста, уехал в город дьявола.
– Батюшка, нельзя так, – застонал Турбин, – ведь вы в психиатрическую лечебницу попадете. Про какого антихриста вы говорите?
– Я говорю про его предтечу Михаила Семеновича Шполянского, человека с глазами змеи и с черными баками. Он уехал в царство антихриста в Москву, чтобы подать сигнал и полчища аггелов вести на этот Город в наказание за грехи его обитателей. Как некогда Содом и Гоморра…
– Это вы большевиков аггелами? Согласен. Но все‐таки так нельзя… Вы бром будете пить. По столовой ложке три раза в день…
– Он молод. Но мерзости в нем, как в тысячелетнем дьяволе. Жен он склоняет на разврат, юношей на порок, и трубят уже, трубят боевые трубы грешных полчищ, и виден над полями лик сатаны, идущего за ним.
– Троцкого?
– Да, это имя его, которое он принял. А настоящее его имя по‐еврейски Аваддон, а по‐гречески Аполлион, что значит губитель.
– Серьезно вам говорю, если вы не прекратите это, вы, смотрите… у вас мания развивается…
– Нет, доктор, я нормален. Сколько, доктор, вы берете за ваш святой труд?
– Помилуйте, что у вас на каждом шагу слово «святой». Ничего особенно святого я в своем труде не вижу. Беру я за курс, как все. Если будете лечиться у меня, оставьте задаток.
– Очень хорошо.
Френч расстегнулся.
– У вас, может быть, денег мало, – пробурчал Турбин, глядя на потертые колени. «Нет, он не жулик… нет… но свихнется».
– Нет, доктор, найдутся. Вы облегчаете по‐своему человечество.
– И иногда очень удачно. Пожалуйста, бром принимайте аккуратно.
– Полное облегчение, уважаемый доктор, мы получим только там, – больной вдохновенно указал в беленький потолок. – А сейчас ждут нас всех испытания, коих мы еще не видали… И наступят они очень скоро.
– Ну, покорнейше благодарю. Я уже испытал достаточно.
– Нельзя зарекаться, доктор, ох, нельзя, – бормотал больной, напяливая козий мех в передней, – ибо сказано: третий ангел вылил чашу в источники вод, и сделалась кровь.
«Где‐то я уже слыхал это… Ах, ну конечно, со священником всласть натолковался. Вот подошли друг к другу – прелесть».
– Убедительно советую, поменьше читайте Апокалипсис… Повторяю, вам вредно. Честь имею кланяться. Завтра в шесть часов, пожалуйста. Анюта, выпусти, пожалуйста…
– Вы не откажетесь принять это… Мне хочется, чтобы спасшая мне жизнь хоть что‐нибудь на память обо мне… это браслет моей покойной матери…
– Не надо… Зачем это… Я не хочу, – ответила Рейсс и рукой защищалась от Турбина, но он настоял и застегнул на бледной кисти тяжкий, кованый и темный браслет. От этого рука еще больше похорошела и вся Рейсс показалась еще красивее… Даже в сумерках было видно, как розовеет ее лицо.
Турбин не выдержал, правой рукой обнял Рейсс за шею, притянул ее к себе и несколько раз поцеловал ее в щеку… При этом выронил из ослабевших рук палку, и она со стуком упала у ножки стола.
– Уходите… – шепнула Рейсс, – пора… Пора. Обозы идут на улице. Смотрите, чтоб вас не тронули.
– Вы мне милы, – прошептал Турбин. – Позвольте мне прийти к вам еще.
– Придите…
– Скажите мне, почему вы одни и чья это карточка на столе? Черный, с баками.
– Это мой двоюродный брат… – ответила Рейсс и потупила свои глаза.
– Как его фамилия?
– А зачем вам?
– Вы меня спасли… Я хочу знать.
– Спасла и вы имеете право знать? Его зовут Шполянский.
– Он здесь?
– Нет, он уехал… В Москву. Какой вы любопытный.
Что‐то дрогнуло в Турбине, и он долго смотрел на черные баки и черные глаза… Неприятная, сосущая мысль задержалась дольше других, пока он изучал лоб и губы председателя «Магнитного Триолета». Но она была неясна… Предтеча. Этот несчастный в козьем меху… Что беспокоит? Что сосет? Какое мне дело. Аггелы… Ах, все равно… Но лишь бы прийти еще сюда, в странный и тихий домик, где портрет в золотых эполетах.
– Идите. Пора.
– Никол? Ты?
Братья столкнулись нос к носу в нижнем ярусе таинственного сада у другого домика. Николка почему‐то смутился, как будто его поймали с поличным.
– А я, Алеша, к Най‐Турсам ходил, – пояснил он и вид имел такой, как будто его поймали на заборе во время кражи яблок.
– Что ж, дело доброе. У него мать осталась?
– И еще сестра, видишь ли, Алеша… Вообще.
Турбин покосился на Николку и более расспросам его не подвергал.
Полпути братья сделали молча. Потом Турбин прервал молчание.
– Видно, брат, швырнул нас Пэтурра с тобой на Мало‐Провальную улицу. А? Ну, что ж, будем ходить. А что из этого выйдет – неизвестно. А?
Николка с величайшим интересом прислушался к этой загадочной фразе и спросил в свою очередь:
– А ты тоже кого‐нибудь навещал, Алеша? В Мало‐Провальной?
– Угу, – ответил Турбин, поднял воротник пальто, скрылся в нем и до самого дома не произнес более ни одного звука.
Обедали в этот важный и исторический день у Турбиных все – и Мышлаевский с Карасем, и Шервинский. Это была первая общая трапеза с тех пор, как лег раненый Турбин. И все было по‐прежнему, кроме одного – не стояли на столе мрачные, знойные розы, ибо давно уже не существовало разгромленной конфетницы Маркизы, ушедшей в неизвестную даль, очевидно, туда, где покоится и мадам Анжу. Не было и погон ни на одном из сидевших за столом, и погоны уплыли куда‐то и растворились в метели за окнами.
Открыв рты, Шервинского слушали все, даже Анюта пришла из кухни и прислонилась к дверям.
– Какие такие звезды? – мрачно расспрашивал Мышлаевский.
– Маленькие, как кокарды, пятиконечные, – рассказывал Шервинский, – на папахах. Тучей, говорят, идут… Словом, в полночь будут здесь…
– Почему такая точность: в полночь…
Но Шервинскому не удалось ответить – почему, так как после звонка в квартире появился Василиса.
Василиса, кланяясь направо и налево и приветливо пожимая руки, в особенности Карасю, проследовал, скрипя рантом, прямо к пианино. Елена, солнечно улыбаясь, протянула ему руку, и Василиса, как‐то подпрыгнув, приложился к ней. «Черт его знает, Василиса какой‐то симпатичный стал после того, как у него деньги поперли, – подумал Николка и мысленно пофилософствовал: – Может быть, деньги мешают быть симпатичным. Вот здесь, например, ни у кого нет денег, и все симпатичные».
Василиса чаю не хочет. Нет, покорнейше благодарит. Очень, очень хорошо. Хе, хе. Как это у вас уютно все так, несмотря на такое ужасное время. Э… хе… Нет, покорнейше благодарит. К Ванде Михайловне приехала сестра из деревни, и он должен сейчас же вернуться домой. Он пришел затем, чтобы передать Елене Васильевне письмо. Сейчас открывал ящик у двери, и вот оно. «Счел своим долгом. Честь имею кланяться». Василиса, подпрыгивая, попрощался.
Елена ушла с письмом в спальню…
«Письмо из‐за границы? Да неужели? Вот бывают же такие письма. Только возьмешь в руки конверт, а уже знаешь, что там такое. И как оно пришло? Никакие письма не ходят. Даже из Житомира в Город приходится посылать почему‐то с оказией. И как все у нас глупо, дико в этой стране. Ведь оказия‐то эта самая тоже в поезде едет. Почему же, спрашивается, письма не могут ездить, пропадают? А вот это дошло. Не беспокойтесь, такое письмо дойдет, найдет адресата. Вар… Варшава. Варшава. Но почерк не Тальберга. Как неприятно сердце бьется».
Хоть на лампе и был абажур, в спальне Елены стало так нехорошо, словно кто‐то сдернул цветистый шелк и резкий свет ударил в глаза и создал хаос укладки. Лицо Елены изменилось, стало похоже на старинное лицо матери, смотревшей из резной рамы. Губы дрогнули, но сложились презрительные складки. Дернула ртом. Вышедший из рваного конверта листок рубчатой, серенькой бумаги лежал в пучке света.
«…Тут только узнала, что ты развелась с мужем. Остроумовы видели Сергея Ивановича в посольстве – он уезжает в Париж, вместе с семьей Герц; говорят, что он женится на Лидочке Герц; как странно все делается в этой кутерьме. Я жалею, что ты не уехала. Жаль всех вас, оставшихся в лапах у мужиков. Здесь в газетах, что будто бы Петлюра наступает на Город. Мы надеемся, что немцы его не пустят…»
В голове у Елены механически прыгал и стучал Николкин марш сквозь стены и дверь, наглухо завешенную Людовиком XIV. Людовик смеялся, откинув руку с тростью, увитой лентами. В дверь стукнула рукоять палки, и Турбин вошел, постукивая. Он покосился на лицо сестры, дернул ртом так же, как и она, и спросил:
– От Тальберга?
Елена помолчала, ей было стыдно и тяжело. Но потом сейчас же овладела собой и подтолкнула листок Турбину: «От Оли… из Варшавы…» Турбин внимательно вцепился глазами в строчки и забегал, пока не прочитал все до конца, потом еще раз обращение прочитал:
«Дорогая Леночка, не знаю, дойдет ли…»
У него на лице заиграли различные краски. Так – общий тон шафранный, у скул розовато, а глаза из голубых превратились в черные.
– С каким бы удовольствием… – процедил он сквозь зубы, – я б ему по морде съездил…
– Кому? – спросила Елена и шмыгнула носом, в котором скоплялись слезы.
– Самому себе, – ответил, изнывая от стыда, доктор Турбин, – за то, что поцеловался тогда с ним.
Елена моментально заплакала.
– Сделай ты мне такое одолжение, – продолжал Турбин, – убери ты к чертовой матери вот эту штуку, – он рукоятью ткнул в портрет на столе. Елена подала, всхлипывая, портрет Турбину. Турбин выдрал мгновенно из рамы карточку Сергея Ивановича и разодрал ее в клочья. Елена по‐бабьи заревела, тряся плечами, и уткнулась Турбину в крахмальную грудь. Она косо, суеверно, с ужасом поглядывала на коричневую икону, перед которой все еще горела лампадочка в золотой решетке.
«Вот помолилась… условие поставила… ну, что ж… не сердись… не сердись, матерь божия», – подумала суеверная Елена. Турбин испугался:
– Тише, ну тише… услышат они, что хорошего?
Но в гостиной не слыхали. Пианино под пальцами Николки изрыгало отчаянный марш: «Двуглавый орел», и слышался смех.
Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, но 1919 был его страшней.
В ночь со второго на третье февраля у входа на Цепной Мост через Днепр человека в разорванном и черном пальто с лицом синим и красным в потеках крови волокли по снегу два хлопца, а пан куренной бежал с ним рядом и бил его шомполом по голове. Голова моталась при каждом ударе, но окровавленный уже не вскрикивал, а только ухал. Тяжко и хлестко впивался шомпол в разодранное в клочья пальто, и каждому удару отвечало сипло:
– Ух… а…
– А, жидовская морда! – исступленно кричал пан куренной, – к штабелям его, на расстрел! Я тебе покажу, як по темным углам ховаться. Я т‐тебе покажу! Что ты робив за штабелем? Шпион!..
Но окровавленный не отвечал яростному пану куренному. Тогда пан куренной забежал спереди, и хлопцы отскочили, чтобы самим увернуться от взлетевшей, блестящей трости. Пан куренной не рассчитал удара и молниеносно опустил шомпол на голову. Что‐то в ней крякнуло, черный не ответил уже «ух»… Повернув руку и мотнув головой, с колен рухнул набок и, широко отмахнув другой рукой, откинул ее, словно хотел побольше захватить для себя истоптанной и унавоженной земли. Пальцы крючковато согнулись и загребли грязный снег. Потом в темной луже несколько раз дернулся лежащий в судороге и стих.
Над поверженным шипел электрический фонарь у входа на мост, вокруг поверженного метались встревоженные тени гайдамаков с хвостами на головах, а выше было черное небо с играющими звездами.
И в ту минуту, когда лежащий испустил дух, звезда Марс над Слободкой под Городом вдруг разорвалась в замерзшей выси, брызнула огнем и оглушительно ударила.
Вслед звезде черная даль за Днепром, даль, ведущая к Москве, ударила громом тяжко и длинно. И тотчас хлопнула вторая звезда, но ниже, над самыми крышами, погребенными под снегом.
И тотчас синяя гайдамацкая дивизия тронулась с моста и побежала в Город, через Город и навеки вон.
Следом за синей дивизией, волчьей побежкой прошел на померзших лошадях курень Козыря‐Лешко, проплясала какая‐то кухня… потом исчезло все, как будто никогда и не было. Остался только стынущий труп еврея в черном у входа на мост, да утоптанные хлопья сена, да конский навоз.
И только труп и свидетельствовал, что Пэтурра не миф, что он действительно был… Дзынь… Трень… гитара, турок… кованый на Бронной фонарь… девичьи косы, метущие снег, огнестрельные раны, звериный вой в ночи, мороз… Значит, было.
А зачем оно было? Никто не скажет. Заплатит ли кто‐нибудь за кровь?
Нет. Никто.
Просто растает снег, взойдет зеленая украинская трава, заплетет землю… выйдут пышные всходы… задрожит зной над полями, и крови не останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее не будет.
Никто.
С вечера жарко натопили Саардамские изразцы, и до сих пор, до глубокой ночи, печи все еще держали тепло. Надписи были смыты с Саардамского Плотника, и осталась только одна:
«…Лен… я взял билет на Аид…»
Дом на Алексеевском спуске, дом, накрытый шапкой белого генерала, спал давно и спал тепло. Сонная дрема ходила за шторами, колыхалась в тенях.
За окнами расцветала все победоноснее студеная ночь и беззвучно плыла над землей. Играли звезды, сжимаясь и расширяясь, и особенно высоко в небе была звезда красная и пятиконечная – Марс.
В теплых комнатах поселились сны.
Турбин спал в своей спаленке, и сон висел над ним, как размытая картина. Плыл, качаясь, вестибюль, и император Александр I жег в печурке списки дивизиона… Юлия прошла и поманила и засмеялась, проскакали тени, кричали: «Тримай! Тримай!»
Беззвучно стреляли, и пытался бежать от них Турбин, но ноги прилипали к тротуару на Мало‐Провальной, и погибал во сне Турбин. Проснулся со стоном, услышал храп Мышлаевского из гостиной, тихий свист Карася и Лариосика из книжной. Вытер пот со лба, опомнился, слабо улыбнулся, потянулся к часам.
Было на часиках три.
– Наверно, ушли… Пэтурра… Больше не будет никогда.
И вновь уснул.
Ночь расцветала. Тянуло уже к утру, и погребенный под мохнатым снегом спал дом. Истерзанный Василиса почивал в холодных простынях, согревая их своим похудевшим телом. Видел Василиса сон нелепый и круглый. Будто бы никакой революции не было, все была чепуха и вздор. Во сне. Сомнительное, зыбкое счастье наплывало на Василису. Будто бы лето и вот Василиса купил огород. Моментально выросли на нем овощи. Грядки покрылись веселыми завитками, и зелеными шишками в них выглядывали огурцы. Василиса в парусиновых брюках стоял и глядел на милое, заходящее солнышко, почесывая живот…
Тут Василисе приснились взятые круглые, глобусом, часы. Василисе хотелось, чтобы ему стало жалко часов, но солнышко так приятно сияло, что жалости не получалось.
И вот в этот хороший миг какие‐то розовые, круглые поросята влетели в огород и тотчас пятачковыми своими мордами взрыли грядки. Фонтанами полетела земля. Василиса подхватил с земли палку и собирался гнать поросят, но тут же выяснилось, что поросята страшные – у них острые клыки. Они стали наскакивать на Василису, причем подпрыгивали на аршин от земли, потому что внутри у них были пружины. Василиса взвыл во сне, верным боковым косяком накрыло поросят, они провалились в землю, и перед Василисой всплыла черная, сыроватая его спальня…
Ночь расцветала. Сонная дрема прошла над городом, мутной белой птицей пронеслась, минуя сторонкой крест Владимира, упала за Днепром в самую гущу ночи и поплыла вдоль железной дуги. Доплыла до станции Дарницы и задержалась над ней. На третьем пути стоял бронепоезд. Наглухо, до колес, были зажаты площадки в серую броню. Паровоз чернел многогранной глыбой, из брюха его вываливался огненный плат, разлегаясь на рельсах, и со стороны казалось, что утроба паровоза набита раскаленными углями. Он сипел тихонько и злобно, сочилось что‐то в боковых стенках, тупое рыло его молчало и щурилось в приднепровские леса. С последней площадки в высь, черную и синюю, целилось широченное дуло в глухом наморднике верст на двенадцать и прямо в полночный крест.
Станция в ужасе замерла. На лоб надвинула тьму, и светилась в ней осовевшими от вечернего грохота глазками желтых огней. Суета на ее платформах была непрерывная, несмотря на предутренний час. В низком желтом бараке телеграфа три окна горели ярко, и слышался сквозь стекла непрекращающийся стук трех аппаратов. По платформе бегали взад и вперед, несмотря на жгучий мороз, фигуры людей в полушубках по колено, в шинелях и черных бушлатах. В стороне от бронепоезда и сзади, растянувшись, не спал, перекликался и гремел дверями теплушек эшелон.
А у бронепоезда, рядом с паровозом и первым железным корпусом вагона, ходил, как маятник, человек в длинной шинели, в рваных валенках и остроконечном куколе‐башлыке. Винтовку он нежно лелеял на руке, как уставшая мать ребенка, и рядом с ним ходила меж рельсами, под скупым фонарем, по снегу, острая щепка черной тени и теневой беззвучный штык. Человек очень сильно устал и зверски, не по‐человечески озяб. Руки его, синие и холодные, тщетно рылись деревянными пальцами в рвани рукавов, ища убежища. Из окаймленной белой накипью и бахромой неровной пасти башлыка, открывавшей мохнатый, обмороженный рот, глядели глаза в снежных космах ресниц. Глаза эти были голубые, страдальческие, сонные, томные.
Человек ходил методически, свесив штык, и думал только об одном, когда же истечет, наконец, морозный час пытки и он уйдет с озверевшей земли вовнутрь, где божественным жаром пышут трубы, греющие эшелоны, где в тесной конуре он сможет свалиться на узкую койку, прильнуть к ней и на ней распластаться. Человек и тень ходили от огненного всплеска броневого брюха к темной стене первого боевого ящика, до того места, где чернела надпись: «Бронепоезд „Пролетарий»«.
Тень, то вырастая, то уродливо горбатясь, но неизменно остроголовая, рыла снег своим черным штыком. Голубоватые лучи фонаря висели в тылу человека. Две голубоватые луны, не грея и дразня, горели на платформе. Человек искал хоть какого‐нибудь огня и нигде не находил его; стиснув зубы, потеряв надежду согреть пальцы ног, шевеля ими, неуклонно рвался взором к звездам. Удобнее всего ему было смотреть на звезду Марс, сияющую в небе впереди под Слободкой. И он смотрел на нее. От его глаз шел на миллионы верст взгляд и не упускал ни на минуту красноватой живой звезды. Она сжималась и расширялась, явно жила и была пятиконечная. Изредка, истомившись, человек опускал винтовку прикладом в снег, остановившись, мгновенно и прозрачно засыпал, и черная стена бронепоезда не уходила из этого сна, не уходили и некоторые звуки со станции. Но к ним присоединялись новые. Вырастал во сне небосвод невиданный. Весь красный, сверкающий и весь одетый Марсами в их живом сверкании. Душа человека мгновенно наполнялась счастьем. Выходил неизвестный, непонятный всадник в кольчуге и братски наплывал на человека. Кажется, совсем собирался провалиться во сне черный бронепоезд, и вместо него вырастала в снегах зарытая деревня – Малые Чугры. Он, человек, у околицы Чугров, а навстречу ему идет сосед и земляк.
– Жилин? – говорил беззвучно, без губ, мозг человека, и тотчас грозный сторожевой голос в груди выстукивал три слова:
– Пост… часовой… замерзнешь…
Человек уже совершенно нечеловеческим усилием отрывал винтовку, вскидывал на руку, шатнувшись, отдирал ноги и шел опять.
Вперед – назад. Вперед – назад. Исчезал сонный небосвод, опять одевало весь морозный мир синим шелком неба, продырявленного черным и губительным хоботом орудия. Играла Венера красноватая, а от голубой луны фонаря временами поблескивала на груди человека ответная звезда. Она была маленькая и тоже пятиконечная.
Металась и металась потревоженная дрема. Летела вдоль Днепра. Пролетела мертвые пристани и упала над Подолом. На нем очень давно погасли огни. Все спали. Только на углу Волынской в трехэтажном каменном здании, в квартире библиотекаря, в узенькой, как дешевый номер дешевенькой гостиницы, комнате, сидел голубоглазый Русаков у лампы под стеклянным горбом колпака. Перед Русаковым лежала тяжелая книга в желтом кожаном переплете. Глаза шли по строкам медленно и торжественно.
«И увидал я мертвых и великих, стоящих перед богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими.
Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них, и судим был каждый по делам своим.
…………………………………………………………………………………………………
и кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное.
…………………………………………………………………………………………………
и увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали и моря уже нет».
По мере того как он читал потрясающую книгу, ум его становился как сверкающий меч, углубляющийся в тьму.
Болезни и страдания казались ему неважными, несущественными. Недуг отпадал, как короста с забытой в лесу отсохшей ветви. Он видел синюю, бездонную мглу веков, коридор тысячелетий. И страха не испытывал, а мудрую покорность и благоговение. Мир становился в душе, и в мире он дошел до слов: «…слезу с очей, и смерти не будет, уже ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло».
Смутная мгла расступилась и пропустила к Елене поручика Шервинского. Выпуклые глаза его развязно улыбались.
– Я демон, – сказал он, щелкнув каблуками, – а он не вернется, Тальберг, – и я пою вам…
Он вынул из кармана огромную сусальную звезду и нацепил ее на грудь с левой стороны. Туманы сна ползли вокруг него, его лицо из клубов выходило ярко‐кукольным. Он пел пронзительно, не так, как наяву:
– Жить, будем жить!!
– А смерть придет, помирать будем… – пропел Николка и вошел.
В руках у него была гитара, но вся шея в крови, а на лбу желтый венчик с иконками. Елена мгновенно подумала, что он умрет, и горько зарыдала и проснулась с криком в ночи:
– Николка. О, Николка?
И долго, всхлипывая, слушала бормотание ночи.
И ночь все плыла.
И, наконец, Петька Щеглов во флигеле видел сон.
Петька был маленький, поэтому он не интересовался ни большевиками, ни Петлюрой, ни Демоном. И сон привиделся ему простой и радостный: как солнечный шар.
Будто бы шел Петька по зеленому большому лугу, а на этом лугу лежал сверкающий алмазный шар, больше Петьки. Во сне взрослые, когда им нужно бежать, прилипают к земле, стонут и мечутся, пытаясь оторвать ноги от трясины. Детские же ноги резвы и свободны. Петька добежал до алмазного шара и, задохнувшись от радостного смеха, схватил его руками. Шар обдал Петьку сверкающими брызгами. Вот весь сон Петьки. От удовольствия он расхохотался в ночи. И ему весело стрекотал сверчок за печкой. Петька стал видеть иные, легкие и радостные сны, а сверчок все пел и пел свою песню, где‐то в щели, в белом углу за ведром, оживляя сонную, бормочущую ночь в семье.
Последняя ночь расцвела. Во второй половине ее вся тяжелая синева, занавес бога, облекающий мир, покрылась звездами. Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим пологом у царских врат служили всенощную. В алтаре зажигали огоньки, и они проступали на завесе целыми крестами, кустами и квадратами. Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла – слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий острый меч.
Но он не страшен. Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?
– Шаркни ножкой, скажи дяде: здравствуй, дядя, – научила Елена, наклоняясь.
– Драсту, дядя, – недоверчиво и вздохнув сказал Петька Щеглов Мышлаевскому.
– Здравствуй, – мрачно ответил ему Мышлаевский, потом покосился вниз и добавил: – Судя по твоей физиономии, ты большой шалун.
Петька Щеглов тотчас же взялся за юбку Елены, засопел, губы выпятил кувшинчиком, нахмурился.
– Ну балбес, ну балбес длинный, чего ребенка дразнишь?
– Чиво дразнишь, – выговорил и Петька неприязненно.
Шервинский, Карась, сама Елена захохотали, а Петька спрятался за юбку, так что выглядывала левая его нога в тупоносом ботинке и праздничной лиловой штанине.
– Не слушай их, не слушай, маленький, они нехорошие, – говорила Елена, извлекая Петьку из складок, – гляди на елку, смотри, какие огоньки.
Петька вылез из юбки, глаза его устремились по направлению маленьких огней. От них вся гостиная сверкала, переливалась, источала запах леса, сверкал дед.
– Дать ему апельсин, – растрогался Мышлаевский, – дать.
– Потом апельсин, – распорядилась Елена, – а теперь танцевать давайте. Все. Танцевать хочешь? Ну, ладно.
Колыхнулась портьера, и в гостиную вышел Турбин. Он был в смокинге, открывавшем широкую белую грудь, с черными запонками. Голова его, наголо остриженная во время тифа, чуть‐чуть начала обрастать, гладко выбритое лицо было лимонного оттенка, он опирался на палку. Блестящие глаза его еще больше заблестели от елочных огней. Следом за Турбиным явился Лариосик, и тоже в смокинге. И главное, добытом неизвестно где; всем отлично было известно, что в багаже Лариосика этого одеяния не было. Как большой хомут на Лариосиковой шее сидел отложной крахмальный воротник с лентой черной бабочкой, и из рукавов вылезали твердые манжеты с запонками в виде лошадиной морды с хлыстом. Лариосик целых два дня летал где‐то по городу и достал все‐таки смокинг, узнав, что это дело принципиальное. Петлюра – каналья. Пусть хоть десять Петлюр будет в городе, а здесь, в стенах Анны Владимировны, он не властен. Пусть стены еще пахнут формалином, пусть из‐за этого чертова формалина провалилась первая елка в сочельник, не провалится вторая, и последняя, сегодня – в крещенский сочельник. Она будет, она есть, и вот он, Турбин, встал вчера, желтый. И рана его заживает чудесно. Сверхъестественно. Это даже Янчевский сказал, а он, все видевший на своем веку, знает, что сверхъестественного не бывает в жизни. Ибо все в ней сверхъестественно.
На Мышлаевском смокинг сидит, как не на каждом сядет. И не поймешь, в чем дело. И не нов, и пластрон не первоклассный, а между тем все как‐то к месту. Вероятно, штаны первоклассные. Вот, например, Лариосику трудно как‐то в смокинге, выражение лица трудно как‐то подобрать к смокингу, и все время кажется, что подтяжки выскочат в прорез жилета, а Мышлаевский ворочается свободно, размашисто, никаких выражений лица не устраивает, а между тем его хоть в кинематографе снимай. И портит его только одно. Не свойственная Мышлаевскому дума, довольно тревожная. Она улеглась в трех складках на патрицианском лбу и в беспокойных глазах. И так: то оживится Мышлаевский, то вдруг нахмурится и задумается. В чем дело – неизвестно. Во всяком случае, когда Николка на печке в столовой изобразил свежую своевременную надпись китайской тушью:
Мышлаевскому эта надпись не понравилась. Он нахмурился, как облако, пожевал губами.
– Ты что‐то много последнее время острить стал.
Николка густо раскраснелся.
– Если, Витенька, тебе не нравится, я сотру. Ты обиделся?
– Нет, не обиделся, а просто интересуюсь, чего это ты распрыгался так. Что‐то больно весел. Манжетки выставил… на жениха похож.
Николка расцвел малиновым огнем, и глаза его утонули в озере смущения.
– На Мало‐Провальную слишком часто ходишь, – продолжал Мышлаевский добивать противника шестидюймовыми снарядами, – это, впрочем, хорошо. Рыцарем нужно быть, поддерживай турбинские традиции.
– Не понимаю, Витенька, про что ты говоришь, – забормотал Николка, – на какую такую Провальную?..
– Вот такую самую… Иди встречай.
Звонок протрещал в передней высоко и в сердце Николки. В гостиной оборвалась на клавишах фриска из 2‐й рапсодии под пальцами Елены.
– Очень рада. Очень. Позвольте же вас познакомить. Все белогвардейцы.
– У вас так нагадно, я не знала. Пгамо смутишься…
– Что вы. Не обращайте внимания. Только свои. Смокинги – это они принципиально. По поводу Петлюры.
– Социальной революции, – вставил Мышлаевский.
Ирина Най, вся в черном и траурном, худая, блекла рядом с пышной Еленой, отливающей золотом, и в елочных огнях казалась креповой свечой. Николка без толку мыкался где‐то сзади представляющихся. Ему казалось, что руки и ноги у него привинчены неудобно и неудачно и некуда их пристроить. Воротничок резал шею. Он был в студенческом, еще на Карасе не было смокинга, а визитка и полосатые брюки, благодаря которым плотный Карась был похож на удачливого подрядчика. И Шервинский был не в смокинге. Но зато Шервинский один мог затмить всех в смокингах. Шервинский во фраке. Но зато уже фрак. Будьте благонадежны. Во‐первых, правая сторона пластрона у него гофрирована, с вашего разрешения, как бумажная оборка на окороке, в полулунии жилета вставлено что‐то сверкающее шелковыми красками, похожее на звездный флаг величественных Соединенных Штатов. Запонки бриллиантовые, каждая – карат. Значит, 1/2 карата. Брюки заутюжены и вздернуты, так что видны ажурные чулки. И, наконец, туфли открытые с черными бантами. Будьте покойны. Через месяц будет дебютировать в Оперном, невзирая на этого мужлана с его оравой. Демона будет петь. Re…la…fa…re! Экм… Чем он хорош… Че‐е‐е‐ем.
– Голос действительно поразительный.
– Как же, я слышала. Мне говогили пго вас. Это вы пели на гетманском вечеге в купеческом.
– Он самый.
– Пожалуйста, спойте. Очень пгошу. Демона.
– Де‐мо‐на. (Изображение галерки Николкой. Весьма сходно.)
– Говогят, что у вас гоос, как у Баттистини.
– И даже немного хуже.
– Не плачь, дитя… (С галерки.)
– Он не гордый. Споет.
– Ирина Феликсовна, близко не садитесь[2]. Абсолютно невозможно слушать.
– Его лучше слушать из другой комнаты.
– А еще лучше с другой улицы.
Черными нотными значками, густыми, встал Демон над стогубой клавиатурой и вытеснил Валентина в сторону под розовый абажур. Все равно Валентина скоро убьют и даже уже убили. Будет царить коварный Демон. Но Демон не воцарился, и перешиб его Василиса. На Василисе, конечно, никаких смокингов. И даже ботинки не праздничные, а деловые, обыкновенные. Праздничные ушли на ногах Немоляки в неизвестную тьму.
Василиса, кланяясь направо и налево и приветливо пожимая руки, в особенности Карасю, проследовал, скрипя рантом, прямо к пианино. Елена, солнечно улыбаясь, протянула ему руку, и Василиса, как‐то подпрыгнув, приложился к ней. «Черт его знает, Василиса какой‐то симпатичный стал после того, как у него деньги поперли, – подумал Николка и мысленно пофилософствовал: – Может быть, деньги мешают быть симпатичным. Вот здесь, например, ни у кого нет денег, и все симпатичные[3]«.
Василиса чаю не хочет. Нет, покорнейше благодарит. Очень, очень хорошо. И елочка. Хе, хе. Как это у вас уютно все так, несмотря на такое ужасное время. Э… хе… Нет, покорнейше благодарит. К Ванде Михайловне приехала сестра из деревни, и он должен сейчас же вернуться домой. Он пришел затем, чтобы передать Елене Васильевне письмо. Сейчас открывал ящик в двери, и вот оно. Счел своим долгом. Честь имеет кланяться. Василиса, подпрыгивая, попрощался[4].
Елена ушла с письмом в спальню[5].
«Письмо из‐за границы. Да неужели? Вот бывают же такие письма. Только возьмешь в руки конверт, а уж знаешь, что там такое[6]. И как оно пришло? Никакие письма не ходят. Даже из Житомира в Город приходится посылать почему‐то с оказией. И как все у нас глупо, дико в этой стране. Ведь оказия‐то эта самая тоже в поезде едет? Почему же, спрашивается, письма не могут ездить, пропадают? А вот это дошло. Не беспокойтесь, такое письмо дойдет, найдет адресата. War… Варшава. Варшава. Но почерк не Тальберга. Как неприятно сердце бьется».
Хоть на лампе и был абажур, в спальне Елены стало так нехорошо, словно кто‐то сдернул цветистый шелк, и резкий свет ударил в глаза и создал хаос укладки. Лицо Елены изменилось, стало похоже на старинное лицо матери, смотревшей из резной рамы. Губы дрогнули, но сложились презрительные складки. Дернула ртом. Вышедший из рваного конверта листок рубчатой серенькой бумаги лежал в пучке света.
В голове у Елены механически прыгал и стучал Николкин марш сквозь стены и дверь, наглухо завешенную Людовиком XIV. Людовик смеялся, откинув руку с тростью, увитой лентами. В дверь стукнула рукоять палки, и Турбин вошел, постукивая. Он покосился на лицо сестры, дернул ртом так же, как и она, и спросил:
– От Тальберга?
Елена помолчала, ей стало стыдно и тяжело. Но потом сейчас же овладела собой и подтолкнула листок Турбину: «От Оли… из Варшавы…» Турбин внимательно вцепился глазами в строчки и забегал, пока не прочитал все до конца, потом еще раз обращение прочитал:
У него на лице заиграли различные краски. Так – общий тон шафранный, у скул розовато, а глаза из голубых превратились в черные[7].
– С каким бы удовольствием… – процедил он сквозь зубы, – я б по морде съездил…
– Кому? – спросила Елена и шмыгнула носом, в котором скоплялись слезы.
– Самому себе, – ответил, изнывая от стыда, доктор Турбин, – за то, что поцеловался тогда с ним.
Елена моментально заплакала.
– Сделай ты мне такое одолжение, – продолжал Турбин, – убери ты к чертовой матери вот эту штуку. – Он рукоятью ткнул в портрет на столе.
Елена подала, всхлипывая, портрет Турбину. Турбин выдрал мгновенно из рамы карточку Сергея Ивановича и разодрал ее в клочья. Елена по‐бабьи заревела, тряся плечами, и уткнулась Турбину в крахмальную грудь. Она косо, суеверно, с ужасом поглядывала на коричневую икону, перед которой все еще горела лампадочка в золотой решетке.
«Вот помолилась… условие поставила… ну что ж… не сердись… не сердись, Матерь Божия», – подумала суеверная Елена. Турбин испугался:
– Тише, ну тише… услышат они, что хорошего?
Но в гостиной не слыхали. Пианино под пальцами Николки изрыгало отчаянный марш «Двуглавый Орел»[8].
___________________________________________________
Елена, напудренная, с подмазанными, поблекшими глазами, вышла в гостиную. Все двинулись к ней. Шервинский выпихнул на середину Петьку Щеглова. Тот, ошеломленный огнями, пляской и неизвестными веселыми людьми, готовый на все, выступил и выложил Елене с таким видом, как будто ему все равно:
– Папа мажет…
– Йодом…
– Йодом бок, мама пляшет кек‐вок.
– Господа!!
___________________________________________________
Ходить можно только до двенадцати часов ночи. Почему – неизвестно. Но до двенадцати. Поэтому ровно в четверть двенадцатого поднялась Ирина Най и стала прощаться. Огни на елке догорели, разогретая хвоя источала лесной дух, на полу блестело в двух местах олово конфет, пахло апельсинными корками.
– Приходите, приходите к нам еще, – говорила Елена, – мы все так рады были познакомиться с вами.
– Сейчас мы вас проводим, будьте спокойны, – говорил Мышлаевский, улыбаясь Ирине и косясь на Николку, – кто‐нибудь проводит. Я или Федор Николаевич…
Николка побледнел и засопел. «Какая свинья… – подумал он слезливо, – чего он на меня взъелся и портит мне жизнь».
– Или, может быть, Никол Васильевич? – сжалился Мышлаевский. – Никол, ты можешь?.. Или ты будешь хозяйничать?
– Нет, я могу, конечно. Я… – не своим голосом ответил Николка и тотчас же надел фуражку.
– Да, я могу… сию минуту… – встрял Лариосик, хотя его никто и не просил, и тотчас начал щурить глаза, разыскивая свою шапку.
«Вот несчастье, Господи… вот несчастье», – подумал Николка и торопливо, оборвав вешалку на шинели, полез в рукава.
– Нет, Ларион, уж Никол проводит, он оделся, – отозвался с колен Мышлаевский, он застегивал пуговицы на серых ботах Ирины Най, – ты, пожалуйста, останься. Ты специалист по разведению спирта. Я спирту принес.
– Я? Ага?.. Да… – в высшей степени изумленно отозвался Лариосик, ни разу в жизни не разводивший спирта.
– Господа, напгасно вы беспокоитесь, я сама дойду. Я нисколько не боюсь.
– Нет уж, это нельзя, – скрепил Мышлаевский, – так мы вас отпустить не можем. А с Николом вы будете как за каменной стеной.
Был ясный, сильный мороз, пустынная улица. Как только они вышли и дверь прогремела сложными запорами под руками Лариосика, глаза Ирины Най провалились в черных кольцах, а лицо побелело; потом брызнул из‐за угла свет высокого фонаря, и они миновали дощатый забор, ограждавший двор № 13, и стали подниматься вверх по спуску. Ирина зябко передернула плечами и уткнула подбородок в мех. Николка шагал рядом, мучаясь страшным и непреодолимым: как предложить ей руку. И никак не мог. На язык как будто повесили гирю фунта в два. «Идти так нельзя. Невозможно. А как сказать?.. Позвольте вам… Нет, она, может быть, что‐нибудь подумает. И может быть, ей неприятно идти со мной под руку?.. Эх!..»
– Какой мороз, – сказал Николка.
Ирина глянула вверх, где в небе многие звезды и в стороне на скате купола луна над потухшей семинарией на далеких горах, ответила:
– Очень. Я боюсь, что вы замегзнете.
«На тебе. На, – подумал тяжко Николка, – не только не может быть и речи о том, чтобы взять ее под руку, но ей даже неприятно, что я с ней пошел. Иначе никак нельзя истолковать такой намек…»
Ирина тут же поскользнулась, крикнула «ай» и ухватилась за рукав шинели. Николка захлебнулся. Но такой случай все‐таки не пропустил. Ведь уж дураком нужно быть. Он сказал:
– Позвольте вас под руку…
– А где ваши пегчатки?.. Вы замегзнете… Не хочу.
Николка побледнел и твердо поклялся звезде Венере: «Приду и тотчас же застрелюсь. Кончено. Позор».
– Я забыл перчатки под зеркалом…
Тут ее глаза оказались поближе возле него, и он убедился, что в этих глазах не только чернота звездной ночи и уже тающий траур по картавому полковнику, но лукавство и смех. Она сама взяла правой рукой его правую руку, продернула ее через свою левую, кисть его всунула в свою муфту, уложила рядом со своей и добавила загадочные слова, над которыми Николка продумал целых двенадцать минут до самой Мало‐Провальной:
– Нужно быть половчей…
«Царевна… На что я надеюсь? Будущее мое темно и безнадежно. Я неловок. И университета еще даже не начинал… Красавица…» – думал Никол. И никакой красавицей Ирина Най вовсе не была. Обыкновенная миловидная девушка с черными глазами. Правда, стройная, да еще рот недурен, правилен, волосы блестящие, черные.
У флигеля, в первом ярусе таинственного сада, у темной двери остановились. Луна где‐то вырезывалась за переплетом деревьев, и снег был пятнами, то черный, то фиолетовый, то белый. Во флигеле все окошки были черны, кроме одного, светящегося уютным огнем. Ирина прислонилась к черной двери, откинула голову и смотрела на Николку, как будто чего‐то ждала. Николка в отчаянии, что он, «о, глупый», за двадцать минут ничего ровно не сумел ей сказать, в отчаянии, что сейчас она уйдет от него в дверь, в этот момент, как раз когда какие‐то важные слова складываются у него в никуда не годной голове, осмелел до отчаяния, сам залез рукой в муфту и искал там руку, в великом изумлении убедившись, что эта рука, которая всю дорогу была в перчатке, теперь оказывается без перчатки. Кругом была совершенная тишина. Город спал.
– Идите, – сказала Ирина Най очень негромко, – идите, а то вас петлюговцы агестуют.
– Ну и пусть, – искренне ответил Николка, – пусть.
– Нет, не пусть. Не пусть. – Она помолчала. – Мне будет жалко…
– Жал‐ко?.. А?.. – И он сжал руку в муфте сильней.
Тогда Ирина высвободила руку вместе с муфтой, так с муфтой и положила ему на плечо. Глаза ее сделались чрезвычайно большими, как черные цветы, как показалось Николке, качнула Николку так, что он прикоснулся пуговицами с орлами к бархату шубки, вздохнула и поцеловала его в самые губы.
– Может быть, вы хгабгый, но такой неповоготливый…
Тут Николка, чувствуя, что он стал безумно храбрым, отчаянным и очень поворотливым, охватил Най и поцеловал в губы. Ирина Най коварно закинула правую руку назад и, не открывая глаз, ухитрилась позвонить. И тотчас шаги и кашель матери послышались во флигеле, и дрогнула дверь… Николкины руки разжались.
– Завтга пгиходите, – зашептала Най, – вечегом. А сейчас уходите, уходите…
По совершенно пустым улицам, хрустя, вернулся Николка, и почему‐то не по тротуару, а по мостовой посредине, близ рельсов трамвая. Он шел как пьяный, расстегнув шинель, заломив фуражку, чувствуя, что мороз так и щиплет уши. В голове и на языке гудела веселая фриска из рапсодии, а ноги шли сами. Город был бел, ослеплен луной, и тьма‐тьмущая звезд красовалась над головой. Ни один черт их не подсчитает. Да и надобности нет считать их, знать по именам. Кажется, сидела среди них одна пастушеская вечерняя Венера, да еще мерцал безумно далекий, зловещий и красный Марс.
___________________________________________________
Рана Турбина заживала сверхъестественно. Круглые дырки перестали источать гной. Затем они стали зарастать. Турбин перестал носить разрезанные рубахи, уменьшилась повязка, а 24‐го января Николка спустился по лестнице, все двери прошел и снял заклейку с таблицы. Таблица выглянула на свет Божий. Ясным ровным молочным январским днем в кабинете Турбина горел синим лохматым пламенем примус; Турбин возился в белом кабинетике, звеня инструментами, пересматривая и перекладывая какие‐то склянки. Вечер 24‐го января прошел мирно и тихо, и никто не появился из пациентов. Турбин походил по гостиной, очень часто поглядывая на карманные часы, в восемь часов вечера оделся и ушел из квартиры, неопределенно сказав:
– Вернусь в половине десятого или в одиннадцать.
И вечер пошел своим порядком. Понятное дело, появился и Шервинский, и Мышлаевский. Карась бывал редко. Карась решил плюнуть на все и, запасшись студенческим документом, а офицерские запрятав куда‐то, так что сам черт бы их не нашел, ухитрился поступить в петлюровскую продовольственную управу. Изредка Карась появлялся в турбинском убежище и рассказывал, какой нехороший украинский язык.
– Какой он украинский?.. – сипел Мышлаевский. – Никогда на таком языке никакой дьявол не говорил. Это его твой этот, как его, Винниченко выдумал…
– Почему он мой?.. – протестовал Карась. – Я ничего общего с ним не желаю иметь.
– И не имей, – говорил Мышлаевский, выставляя ноги на средину комнаты, – подозрительная личность этот Винниченко, а ты джентльмен.
– Выбачайте, панове, – говорил по‐украински Николка и делал при этом маленькие глаза.
Если при этом присутствовал Турбин, он говорил:
– Я тебя покорнейше прошу не говорить на этом языке.
– Выбачаюсь, – отвечал Николка.
Потом с Николкой происходила резкая перемена. Он переставал шутить, становился серьезным и выбирался к себе в комнату; там дольше, чем обыкновенно, делал туалет, там же надевал пальто и уходил, стараясь сделать это незаметно. Но, несмотря на все это, все прекрасно знали, куда направляется Николка. Да и знать это было нетрудно. Николка приобрел страсть к крахмальным воротникам. Щеткой чистил локти, которые у него вечно были в мелу, и один раз неожиданно побрился, взяв для этой цели бритву у Лариосика. Вежливый и отзывчивый Лариосик охотно снабдил Николку всеми принадлежностями, необходимыми для бритья, но не удержался, чтобы не сказать, щурясь и моргая:
– Ты, Николка, светлый, тебе, в сущности, можно и не бриться. Ничего не заметно. А щеку ты подпирай языком.
Николка, косясь в зеркало, подпер густо намыленную щеку языком, и тотчас по щеке, смешиваясь с белым мылом, потекла вишневая кровь.
Итак, братья Турбины большею частью отсутствовали по вечерам. Мышлаевский же и Шервинский прочно обосновались в убежище и ночевали почти всякую ночь. Благодаря присутствию Мышлаевского все трапезы, как дневные, так и вечерние, превратились в закусывания, при которых горячие блюда были второстепенными добавлениями. В фокусе стали селедки под острым соусом, огурцы и лук, и в столовой в конце концов утвердился прочный запах небольшого и уютного ресторана.
– Ты, Виктор, такую массу водки пьешь, что у тебя склероз сделается, – говорила золотая Елена, плавая в струях синего табачного дыма.
– Шампанского для нас еще Петлюра не припас, – хрипел Мышлаевский, исчезая в облаках ядовитого дыма, – вся надежда на большевиков; теперь, может, они напоят.
___________________________________________________
Глубокими вечерами или ночью, когда уже все сходились и Турбин, таинственно погруженный в свои склянки и бумаги, сидел, окрашенный зеленым светом, у себя в спальне, из комнаты Николки доносились гитарные звоны‐переливы, и часто, сидя по‐турецки на кровати, слушал Николка, как Лариосик декламирует ему свои стихи.
глухим голосом читал Лариосик, выкатывая глаза, —
– Очень хорошо, Ларион, очень, – одобрял Николка.
Да, время падало совершенно незаметно, как капли в пещере. Пролетали белые дни то с вертящимися метелями, то закованные в белый мороз, медленно протекали жаркие вечера. Из гостиной часто слышалось медовое пение Демона:
К тебе я стану прилетать…
Демон каждый вечер в бобровой шапке и шубе приезжал в трамвае из далекого Дикого переулка. И пел. Голос его становился все лучше и лучше, как будто бы даже с каждым днем.
«В сущности, дрянь малый, беспринципный, – думала Елена в тихой печали, глядя в окно на оперные огни, – но голос изумительный, Бог его знает, приспособленный. Нет, этот не пропадет, будьте покойны».
Огни подмигивали ложно, как будто стараясь уверить, что все хорошо и спокойно в Городе, что Петлюра – это так, вздор – Петурра, а соль вся здесь, в теплых стенах, в полутемной гостиной. И чувствовалось, что это ложно, увы, нет там, в небесах, покоя, где горит дрожащий Марс. Нужно ловить каждую эту минутку, что падает, как капля, в жарком доме, скатываясь с часов; а то кто поручится, что не разломятся небеса змеевидной шрапнельной ракетой, не заворчит опять даль.
– Оставьте руку, Шервинский, – вяло говорила Елена полушепотом, – оставьте.
Но Шервинский не отставал, пальцы его играли на кисти, потом пробирались к локтю, к плечу. Изредка он наклонялся к плечу, норовил гладкими бритыми губами поцеловать в плечо.
– Ах, наглец, наглец, – шепотом говорила Елена. Гитара… трэнь… трэнь… Неопределенно… глухо… потому что, видите ли, ничего еще не известно…
«Не было печали, – думал под зеленым абажуром Турбин, – от одной дряни избавились, и обязательно будет другая. Вот чертовы бабы… Никогда их к хорошему человеку не потянет. Он, правда, особенного ничего плохого не сделал, но ведь какой же он, к черту, муж? Врун, каких свет не производил, идейки никакой в голове. Только что голос. Но ведь голос можно и так слушать, не выходя замуж. Да… А, черт…»
Турбин вставал, ходил, курил, дергал ртом, и все прогулки по комнате неизменно заканчивались одним и тем же: Турбин доставал из ящика письменного стола кабинетный портрет, откидывал папиросную бумагу и вглядывался в лицо женщины с черными бровями и светлыми волосами. Вздыхал, рот кривил. Говорил – «не пойду…». Стискивал зубы и немедленно уезжал.
Глубокими вечерами сидел в пыльной, низкой, со старинным запахом комнате и бормотал, глядя то на эполеты сороковых годов, то в глаза Юлии Марковны:
– Скажи мне, кого ты любишь?
– Никого, – отвечала Юлия Марковна и глядела так, что сам черт не разобрал бы, правда ли это или нет.
– Выходи за меня… выходи, – говорил Турбин, стискивая руку.
Юлия Марковна отрицательно качала головой и улыбалась.
Турбин хватал ее за горло, душил, шипел:
– Скажи, чья это карточка стояла на столе, когда я раненый был у тебя?.. Черные баки…
Лицо Юлии Марковны наливалось кровью, она начинала хрипеть. Жалко – пальцы разжимаются.
– Это мой двою… троюродный брат.
– Где он?
– Уехал в Москву.
– Большевик?
– Нет, он инженер.
– Зачем в Москву поехал?
– Дело у него.
Кровь отливала, и глаза Юлии Марковны становились хрустальными. Интересно, что можно прочитать в хрустале? Ничего нельзя.
– Почему тебя муж оставил?
– Я его оставила.
– Почему?
– Он – дрянь.
– Ты дрянь и лгунья. Я тебя люблю, гадину.
Юлия Марковна улыбалась.
Так вечера и так ночи. Турбин уходил около полуночи через многоярусный сад, с искусанными губами. Смотрел на дырявый закостеневший переплет деревьев, что‐то шептал.
– Деньги нужны…
И однажды напоролся на Николку. Николка, блестя воротничком и пуговицами шинели, шел, заломив голову и изучая звезды. Так и столкнулись нос к носу в нижнем ярусе сада у начала кирпичной дорожки, ведущей к мшистой калитке. Произошла пауза.
– Ты, Никол? Ты где был? Гм…
– Я к Най‐Турсам ходил, – сообщил Николка, убирая глаза куда‐то в сторону, – расписание поездов носил.
– Разве они уезжают?
– Нет, они нет, – ответил неожиданно навравший про расписание Николка и сам же испугался. Как это так уезжают? Кто уезжает? Даже жутко. – Нет, это, видишь ли, Алеша, старушка‐хозяйка.
– Ну, ладно. Не важно… Так они тут во флигеле?
– Ей‐богу, – сказал Николка.
– Ну, идем вместе.
Братья заскрипели по снегу. Захлопнули калитку.
– А ты, Алеша, здесь тоже был?
– М‐да, – послышалось в воротнике.
– По делам или к больному?
– К… угу, – ответил воротник.
– Оригинальный сад, – начал занимать Николка брата разговором, – все ярусы, ярусы, флигеля.
– Угу.
___________________________________________________
Турбин дал себе слово не читать газет, тем более украинских. Сидел дома, смутно слышал о том, что творится в Городе; за вечерним чаем, лишь только начинался разговор о Петлюре, начинал речь о том, что это, конечно, миф и что продолжаться это долго не может.
– А что же будет? – спросила Елена.
– А будут, кажется, большевики, – ответил Турбин.
– Господи боже мой, – сказала Елена.
– Пожалуй, лучше будет, – неожиданно вставил Мышлаевский, – по крайней мере сразу поотвинчивают нам всем головы, и станет чисто и спокойно. Зато на русском языке. Заберут в эту, как их, че‐ку, по матери обложат и выведут в расход.
– Что ты гадости какие‐то говоришь?
– Извини, Леночка, но, кажется, что‐то здорово с Москвы ветром потянуло.
– Да, будьте любезны, – присоединился к разговору и Демон‐Шервинский и выложил на стол газету – «Вести».
– Вот сволочь, – ответил Турбин, – как же она уцелела?
Действительно, эта бессмертная газета была единственной уцелевшей на русском языке. Полмесяца жила газета тем, что поносила покойного гетмана и говорила о том, что Петлюра имеет здоровые корни и что мобилизация идет у нас блестяще. Вторые полмесяца она печатала приказы таинственного Петлюры на двух языках – ломаном украинском и параллельном ломаном русском, а третьи – передовые о том, что большевики негодяи и покушаются на здоровую украинскую государственность, и еще какие‐то таинственные и мутные сводки, из которых можно было при внимательном чтении узнать, что какая‐то чепуха вновь закипает на Украине и где‐то, оказывается, идет драка с поляками, где‐то идет драка с большевиками, причем…
– Позвольте… позвольте…
Р‐раз… и нарушил Турбин свое честное слово. Впился в газету…
– Начальник санитарного управления у этого босяка Петлюры доктор Курицкий…
– Ты смотри, Алексей, лучше зарегистрируйся, – насторожился Мышлаевский, – а то влипнешь как пить дать. Ты на комиссию подай.
– Покорнейше благодарю, – Турбин указал на плечо, – а они меня разденут и спросят, кто вам это украшение посадил? Дырки‐то свежие. И влипнешь еще хуже. Вот что придется сделать. Ты, Никол, снеси за меня эту идиотскую анкету, сообщишь, что я немного нездоров. А там видно будет.
– А они тебя катанут в полк, – сказал Мышлаевский, – раз ты здоровым себя покажешь.
Турбин сложил кукиш и показал его туда, где можно было предполагать мифического и безликого Петлюру.
– В ту же минуту на нелегальное положение, и буду сидеть, пока этого проходимца не вышибут из Города.
– Уберут, – сказал уверенно Карась.
– Кто?
– Об этом товарищ Троцкий позаботится, можешь быть уверен, – пояснил мрачный Мышлаевский.
___________________________________________________
– Пожалуйте, – сказал Турбин.
С кресла поднялся худенький и желтоватый молодой человек в сереньком френче. Глаза его были мутны и сосредоточенны. Турбин в белом халате посторонился и пропустил его в кабинет.
– Садитесь, пожалуйста. Чем могу служить?
– У меня сифилис, – хрипловатым голосом сказал посетитель и посмотрел на Турбина и прямо и мрачно.
– Лечились уже?
– Лечился, но плохо и неаккуратно. Лечение мало помогало.
– Кто направил вас ко мне?
– Настоятель церкви Николая Доброго отец Александр.
– Как?
– Отец Александр.
– Вы что же, знакомы с ним?
– Я у него исповедался, и беседа святого старика принесла мне душевное облегчение, – объяснил посетитель, глядя в небо. – Мне не следовало лечиться… Я так полагал. Нужно было бы терпеливо снести испытание, ниспосланное мне Богом за мой страшный грех, но настоятель внушил мне, что это я рассуждаю неправильно. И я подчинился ему.
Турбин внимательнейшим образом вгляделся в зрачки пациенту и первым долгом стал исследовать рефлексы. Но зрачки у владельца козьего меха оказались обыкновенные, только полные одной печальной чернотой.
– Вот что, – сказал Турбин, отбрасывая молоток, – вы человек, по‐видимому, религиозный?
– Да, я день и ночь думаю о Боге и молюсь Ему. Единственному прибежищу и утешителю.
– Это, конечно, очень хорошо, – отозвался Турбин, не спуская глаз с его глаз, – и я отношусь к этому с уважением, но вот что я вам посоветую: на время лечения вы уж откажитесь от вашей упорной мысли о Боге. Дело в том, что она у вас начинает смахивать на идею фикс. А в вашем состоянии это вредно. Вам нужен воздух, движение и сон.
– По ночам я молюсь.
– Нет, это придется изменить. Часы молитвы придется сократить. Они вас будут утомлять, а вам необходим покой.
Больной покорно опустил глаза.
Он стоял перед Турбиным обнаженным и подчинялся осмотру.
– Кокаин нюхали?
– В числе мерзостей и пороков, которым я предавался, был и этот. Теперь нет.
«Черт его знает… а вдруг жулик… притворяется; надо будет посмотреть, чтобы в передней шубы не пропали».
Турбин нарисовал ручкой молотка на груди у больного большой знак вопроса. Белый знак превратился в красный.
– Вы перестаньте увлекаться религиозными вопросами. Вообще поменьше предавайтесь всяким тягостным размышлениям. Одевайтесь. С завтрашнего дня начну вам впрыскивать ртуть, а через неделю первое вливание.
– Хорошо, доктор.
– Кокаин нельзя. Пить нельзя. Женщины тоже…
– Я удалился от женщин и ядов. Удалился и от злых людей, – говорил больной, застегивая рубашку, – злой гений моей жизни, предтеча антихриста, уехал в город дьявола.
– Батюшка, нельзя так, – застонал Турбин, – ведь вы же в психиатрическую лечебницу попадете. Про какого антихриста вы говорите?
– Я говорю про его предтечу Михаила Семеновича Шполянского, человека с глазами змеи и с черными баками. Он уехал в царство антихриста, в Москву, чтобы подать сигнал и полчища аггелов вести на этот Город в наказание за грехи его обитателей. Как некогда Содом и Гоморра…
– Это вы большевиков аггелами? Согласен. Но все‐таки так нельзя… Вы бром будете пить. По столовой ложке три раза в день… Какой он из себя… этот ваш предтеча?
– Он молод. Но мерзости в нем, как в тысячелетнем диаволе. Жен он склоняет на разврат, юношей на порок, и трубят уже, трубят боевые трубы грешных полчищ, и виден над полями лик сатаны и идущего за ним.
– Троцкого?!
– Да, это имя его, которое он принял. А настоящее его имя по‐еврейски Аваддон, а по‐гречески Аполлион, что значит губитель.
– Серьезно вам говорю: если вы не прекратите это, вы смотрите… у вас мания развивается…
– Нет, доктор, я нормален. Сколько, доктор, вы берете за ваш святой труд?
– Помилуйте, что у вас на каждом шагу слово «святой»? Ничего особенно святого я в своем труде не вижу. Беру я за курс, как все. Если будете лечиться у меня, оставьте часть в задаток.
– Очень хорошо.
Френч расстегнулся.
– У вас, может быть, денег мало? – пробурчал Турбин, глядя на потертые колени. – «Нет, он не жулик… нет… но свихнется«.
– Нет, доктор, найдутся. Вы облегчаете по‐своему человечество.
– И иногда очень удачно. Пожалуйста, бром принимайте аккуратно.
– Полное облегчение, уважаемый доктор, мы получим только там. – Больной вдохновенно указал в беленький потолок. – А сейчас ждут нас всех испытания, коих мы еще не видали… И наступят они очень скоро.
– Ну, покорнейше благодарю. Я уже испытал достаточно.
– Нельзя зарекаться, доктор, ох нельзя, – бормотал больной, напяливая козий мех в передней, – ибо сказано: третий ангел вылил чашу в источники вод, и сделалась кровь.
«Где‐то я уже слыхал это?.. Ах, ну, конечно, со священником всласть натолковался. Вот подошли друг к другу – прелесть».
– Убедительно советую, поменьше читайте Апокалипсис… Повторяю, вам вредно… Честь имею кланяться. Завтра в шесть часов, пожалуйста. Анюта, выпусти, пожалуйста…
___________________________________________________
Открыв рты, Шервинского слушали все, даже Анюта прислонилась к дверям.
– Какие такие звезды? – мрачнейшим образом расспрашивал Мышлаевский.
– Маленькие, как кокарды, пятиконечные. На всех папахах. А в середине серп и молоточек. Прут, как саранча, из‐за Днепра.
– Да откуда это известно? – подозрительно спросил Мышлаевский.
– Очень хорошо известно, если уже есть раненые в госпиталях в Городе.
– Алеша, – вскричал Николка, – ты знаешь, красные идут! Сейчас, говорят, бои идут под Бобровицами.
Турбин первоначально перекосил злобно лицо и сказал с шипением:
– Так и надо. Так ему, сукину сыну, мрази, и надо. – Потом остановился и тоже рот открыл. – Позвольте… это еще, может быть, так, утки… небольшая банда…
– Утки? – радостно спросил Шервинский. Он развернул «Вести» и маникюренным ногтем отметил:
– Ну, тогда действительно гроб… Раз такое сообщено, значит, красные Бобровицы взяли.
– Определенно, – подтвердил Мышлаевский.
___________________________________________________
Эполеты на черном полотне. Старая кушетка.
– Ну‐с, Юленька, – молвил Турбин и вынул из заднего кармана револьвер Мышлаевского, взятый напрокат на один вечер, – скажи, будь добра, в каких ты отношениях с Михаил Семеновичем Шполянским?
Юлия попятилась, наткнулась на стол, абажур звякнул… дзинь… В первый раз лицо Юлии стало неподдельно бледным.
– Алексей… Алексей… что ты делаешь?
– Скажи, Юлия, в каких ты отношениях с Михаил Семеновичем? – повторил Турбин твердо, как человек, решившийся наконец вырвать измучивший его гнилой зуб.
– Что ты хочешь знать? – спросила Юлия, глаза ее шевелились, она руками закрывалась от дула.
– Только одно: он твой любовник или нет?
Лицо Юлии Марковны ожило немного. Немного крови вернулось к голове. Глаза ее блеснули странно, как будто вопрос Турбина показался ей легким, совсем нетрудным вопросом, как будто она ждала худшего. Голос ее ожил.
– Ты не имеешь права мучить меня… ты, – заговорила она, – ну хорошо… в последний раз говорю тебе – он моим любовником не был. Не был. Не был.
– Поклянись.
– Клянусь.
Глаза у Юлии Марковны были насквозь светлы, как хрусталь.
Поздно ночью доктор Турбин стоял перед Юлией Марковной на коленях, уткнувшись головой в колени, и бормотал:
– Ты замучила меня. Замучила меня, и этот месяц, что я узнал тебя, я не живу. Я тебя люблю, люблю… – страстно, облизывая губы, он бормотал…
Юлия Марковна наклонялась к нему и гладила его волосы.
– Скажи мне, зачем ты мне отдалась? Ты меня любишь? Любишь? Или же нет?
– Люблю, – ответила Юлия Марковна и посмотрела на задний карман стоящего на коленях.
___________________________________________________
Когда в полночь Турбин возвращался домой, был хрустальный мороз. Небо висело твердое, громадное, и звезды на нем были натисканы красные, пятиконечные. Громаднее всех и всех живее – Марс. Но доктор не смотрел на звезды.
Шел и бормотал:
– Не хочу испытаний. Довольно. Только эта комната. Эполеты. Шандал.
В три дня все повернулось наново, и испытание – последнее перед началом новой, неслыханной и невиданной жизни – упало сразу на всех. И вестником его был Лариосик. Это произошло ровно в четыре часа дня, когда в столовой собрались все к обеду. Был даже Карась. Лариосик появился в столовой в виде несколько более парадном, чем обычно (твердые манжеты торчали), и вежливо и глухо попросил:
– Не можете ли вы, Елена Васильевна, уделить мне две минуты времени?
– По секрету? – спросила удивленная Елена, шурша поднялась и ушла в спальню.
Лариосик приплелся за ней.
– Придумал Ларион что‐то интересненькое, – задумчиво сказал Николка.
Мышлаевский, с каждым днем мрачневший, мрачно оглянулся почему‐то (он разбавлял на буфете спирт).
– Что такое? – спросила Елена.
Лариосик потянул носом воздух, прищурился на окно, поморгал и произнес такую речь:
– Я прошу у вас, Елена Васильевна, руки Анюты. Я люблю эту девушку. А так как она одинока, а вы ей вместо матери, я, как джентльмен, решил довести об этом до вашего сведения и просить вас ходатайствовать за меня.
Рыжая Елена, подняв брови до предела, села в кресло. Произошла большая пауза.
– Ларион, – наконец заговорила Елена, – решительно не знаю, что вам на это и сказать. Во‐первых, простите, ведь так недавно еще пережили вашу драму… Вы сами говорили, что это неизгладимо…
Лариосик побагровел.
– Елена Васильевна, я вычеркнул ту дурную женщину из своего сердца. И даже карточку ее разорвал. Кончено. – Лариосик ладонью горизонтально отрезал кусок воздуху.
– Потом… Да вы серьезно говорите?
Лариосик обиделся.
– Елена Васильевна… Я…
– Ну простите, простите… Ну если серьезно, то вот что. Все‐таки, Ларион Ларионыч, вы не забывайте, что вы по происхождению вовсе не пара Анюте…
– Елена Васильевна, от вас с вашим сердцем я никак не ожидал такого возражения.
Елена покраснела, запуталась.
– Я говорю это только вот к чему – возможен ли счастливый брак при таких условиях? Да и притом, может быть, она вас не любит?
– Это другое дело, – твердо вымолвил Лариосик, – тогда, конечно… Тогда… Во всяком случае, я вас прошу передать ей мое предложение…
– Почему вы ей сами не хотите сказать?
Лариосик потупился.
– Я смущаюсь… я застенчив.
– Хорошо, – сказала Елена, вставая, – но только хочу вас предупредить… мне кажется, что она любит кого‐то другого…
Лариосик изменился в лице и затопал вслед за Еленой в столовую. На столе уже дымился суп.
– Начинайте без меня, господа, – сказала Елена, – я сейчас…
В комнате за кухней Анюта, сильно изменившаяся за последнее время, похудевшая и похорошевшая какою‐то наивной зрелой красотой, попятилась от Елены, взмахнула руками и сказала:
– Да что вы, Елена Васильевна. Да не хочу я его.
– Ну что же… – ответила Елена с облегченным сердцем, – ты не волнуйся, откажи и больше ничего. И живи спокойно. Успеешь еще.
В ответ на это Анюта взмахнула руками и, прислонившись к косяку, вдруг зарыдала.
– Что с тобой? – беспокойно спросила Елена. – Анюточка, что ты? Что ты? Из‐за таких пустяков?
– Нет, – ответила, всхлипывая, Анюта, – нет, не пустяки. Я, Елена Васильевна, – она фартуком размазала по лицу слезы и в фартук сказала, – беременна.
– Что‐о? Как? – спросила ошалевшая Елена таким тоном, словно Анюта сообщила ей совершенно невероятную вещь. – Как же ты это? Анюта?
___________________________________________________
В спальне под соколом поручик Мышлаевский впервые в жизни нарушил правило, преподанное некогда знаменитым командиром тяжелого мортирного дивизиона, – артиллерийский офицер никогда не должен теряться. Если он теряется, он не годится в артиллерию.
Поручик Мышлаевский растерялся.
– Знаешь, Виктор, ты все‐таки свинья, – сказала Елена, качая головой.
– Ну уж и свинья?.. – робко и тускло молвил Мышлаевский и поник головой.
___________________________________________________
В сумерки знаменитого этого дня 2 февраля 1919 года, когда обед, скомканный к черту, отошел в полном беспорядке, а Мышлаевский увез Анюту с таинственной запиской Турбина в лечебницу (записка была добыта после страшной ругани с Турбиным в белом кабинетике Еленой), а Николка, сообразивший, в чем дело, утешал убитого Лариосика в спальне у себя, Елена в сумерках у притолоки сказала Шервинскому, который играл свою обычную гамму на кистях ее рук:
– Какие вы все прохвосты…
– Ничего подобного, – ответил шепотом Демон, нимало не смущаясь, и притянул Елену, предварительно воровски оглянувшись, поцеловал ее в губы (в первый раз в жизни, надо сказать правду).
– Больше не появляйтесь в доме, – неубедительно шепнула Елена.
– Я не могу без вас жить, – зашептал Демон, и неизвестно, что бы он еще нашептал, если бы не брызнул в передней звонок.
___________________________________________________
Двое вооруженных в сером толклись в передней, не спуская глаз с доктора Турбина. Николка в крайней степени расстройства метался возле него и все‐таки успел не только нашептать ему: «При первой возможности беги, Алеша… у них уже эвакуация…» – но и всунуть ему в карман револьвер Мышлаевского. Турбин, щурясь и стараясь не волноваться в присутствии хлопцев, глядел в бумагу. В ней по‐украински было написано:
Одним словом: явиться в 1‐й полк синей дивизии в распоряжение командира полка для назначения на должность врача. А за неявку на мобилизацию, согласно объявлению третьего дня, подлежите военному суду.
– Плевать, – совершенно беззвучно шептал Николка, отдавливая Турбина к двери в столовую, – в первый момент беги. Беги сейчас? А?
– Нельзя. Елену возьмут, – одними губами, – лучше с дороги…
– Так я сам приеду, – мрачно говорил Турбин.
– Ни, – хлопцы качали головами, – приказано вас узять под конвой.
– Где же этот полк?
– Сейчас из Города выступает в Слободку, – пояснил один из хлопцев.
– Кто командует?
– Полковник Мащенко.
Турбин еще раз перечел подпись – «Начальник Санитарного Управления лекарь Курицький».
– Вот тебе и кит и кот, – возмущенно и вслух сказал Николка.
…………………………………………………………………………………………………
…………………………………………………………………………………………………
Пан куренный в ослепительном свете фонаря блеснул инеем, как елочный дед, и завопил на диковинном языке, состоящем из смеси русских, украинских и слов, сочиненных им самим – паном куренным:
– В бога и мать!!! Скидай сапоги, кажу тебе! Скидай, сволочь. И если ты не поморозив, так я тебя расстреляю, бога, душу, твою мать!!
Пан куренный взмахнул маузером, навел его на звезду Венеру, нависшую над Слободкой, и давнул гашетку. Косая молния резнула пять раз, пять раз оглушительно‐весело ударил грохот из руки пана куренного, и пять же раз, весело кувыркнувшись – трах‐тах‐ах‐тах‐дах, – взмыло в обледеневших пролетах игривое эхо.
Затем будущего приват‐доцента и квалифицированного специалиста доктора Турбина сбросили с моста. Сечевики шарахнулись, как обезумевшее стадо, больничные халаты насели на них черной стеной, гнилой парапет крякнул, лопнул, и доктор Турбин, вскрикнув жалобно, упал, как куль с овсом.
Так – снег холодный. Но если с высоты трех саженей с моста в бездонный сугроб – он горячий как кипяток.
Доктор Турбин вонзился как перочинный ножик, пробил тонкий наст и, подняв на сажень обжигающую белую тучу, по горло исчез. Задохнувшись, рухнул на бок, еще глубже, нечеловеческим усилием взметнул вторую тучу, ощутил кипяток на руках и за воротником и каким‐то чудом вылез. Сначала по грудь, потом по колена, по щиколотки (кипяток в кальсонах) – и, наконец, твердая обледеневшая покатость. На ней доктор сделал, против всякого своего желания, гигантский пируэт, ободрал о колючую проволоку левую руку в кровь и сел прямо на лед.
С моста два раза стукнул маузер, забушевал гул и топот. А выше этажом – безукоризненная темно‐синяя ночь, густо усыпанная звездами.
К дрожащим звездам Турбин обратил свое лицо с белоснежными мохнатыми ресницами и звездам же начал свою речь, выплевывая снег изо рта:
– Я – дурак!
Слезы выступили на глазах у доктора, и он продолжал звездам и желтым мигающим огням Слободки:
– Дураков надо учить. Так мне и надо. За то, что не удрал…
Закоченевшей рукой он вытащил кой‐как из кармана брюк платок и обмотал кисть. На платке сейчас же выступила черная полоса. Доктор продолжал, уставившись в волшебное небо:
– Господи, если Ты существуешь, сделай так, чтобы большевики сию минуту появились в Слободке. Сию минуту. Я монархист по своим убеждениям. Но в данный момент тут требуются большевики. Черт. Течет… здорово ободрал. Ах, мерзавцы. Ну и мерзавцы. Господи, дай так, чтобы большевики сейчас же вон оттуда, из черной тьмы за Слободкой, обрушились на мост.
Турбин сладострастно зашипел, представив себе матросов в черных бушлатах. Они влетают, как ураган, и больничные халаты бегут врассыпную. Остается пан куренный и эта гнусная обезьяна в алой шапке – полковник Мащенко. Оба они, конечно, падают на колени.
– Змилуйтесь, добродию, – вопят они.
Но тут доктор Турбин выступает вперед и говорит:
– Нет, товарищи, нет. Я – монар…
Нет, это лишнее… А так: я против смертной казни. Да, против. Карла Маркса я, признаться, не читал и даже не совсем понимаю, при чем он здесь, в этой кутерьме, но этих двух нужно убить как бешеных собак. Это – негодяи. Гнусные погромщики и грабители.
– А‐а… так… – зловеще отвечают матросы.
– Д‐да, т‐товарищи. Я сам застрелю их.
В руках у доктора матросский револьвер. Он целится. В голову. Одному. В голову. Другому.
Тут снег за шиворотом растаял, озноб прошел по спине, и доктор Турбин опомнился. Весь в снеговой пудре, искрясь и сверкая, полез он по откосу обратно на мост. Руку нестерпимо дергало, и в голове звонили колокола.
Черные халаты стали полукругом. Серые толпы бежали перед ними и сгинули в загадочной Слободке. Шагах в двух от пулемета на истоптанном снегу сидел сечевик без шапки и, тупо глядя в землю, разувался. Пан куренный, левой рукой упершись в бок, правой помахивал в такт своим словам маузером.
– Скидай, скидай, зануда, – говорил он. На его круглом прыщеватом лице была холодная решимость. Хлопцы в тазах на головах, раскрыв рты, смотрели на сечевика. Жгучее любопытство светилось в щелочках глаз. Сечевик возился долго. Сапог с дырой наконец слез. Под сапогом была сизая, пятнистая заскорузлая портянка. Свинцовых года полтора пронеслось над доктором, пока сечевик размотал мерзкую тряпку.
«Убьет… убьет… – гудело в голове, – ведь целы ноги у этого идиота. Господи, чего же он молчит. Вмешаться? Не поможет, самого, чего доброго… Ах, я сволочь».
Не то вздох, не то гул вырвался у хлопцев.
Сечевик сбросил наконец омерзительную ветошку, медленно обеими руками поднес ногу к самому носу пана куренного. Торчала совершенно замороженная, белая корявая ступня.
Мутное облако растерянности смыло решимость с круглого лица пана куренного.
– До лазарету. Пропустить його.
Больничные халаты расступились, и сечевик, ковыляя, пошел на мост. Турбин глядел, как человек с босой ногой нес в руках сапог и ворох тряпья, и жгучая зависть терзала его сердце. Вот бы за ним. Тут. Вот он – Город – тут. Горит на горах за рекой Владимирский крест, и в небе лежит фосфорически бледный отсвет фонарей. Дома. Дома. Боже мой. О мир. О благостный покой…
Звериный визг внезапно вырвался из белого здания. Визг. Потом уханье. Визг.
– Жида порют, – негромко и сочно звякнул голос.
Турбин застыл в морозной пудре, и колыхались перед глазами то белая стена и черные глазницы с выбитыми стеклами, то широкоскулое нечто, случайно напоминающее человеческое лицо, прикрытое серым германским тазом. Словно ковер выколачивали в здании. И визг ширился, рос до того, что казалось, будто вся Слободка полна воем тысячи человек.
– Что это такое? – звонко и резко выкрикнул чей‐то голос. Только когда широкоскулое подобие оказалось у самых глаз Турбина, он понял, что голос был его собственный, а также ясно понял, что еще минута человеческого воя, и он с легким и радостным сердцем впустит ногти в рот широкого нечто и раздерет его в кровь. Нечто же, расширив глаза до предела, пятилось в тумане, пораженное выходкой врага.
– За что же вы его бьете?!
Не произошло непоправимой беды для будущего приват‐доцента только потому, что грохот с моста утопил в себе и визг и удары, а водоворот закрутил и рожу в шлеме, и самого Турбина. Новая толпа дезертиров‐сечевиков и гайдамаков посыпалась из пасти Слободки к мосту. Пан куренный, пятясь, поверх голов послал в черное устье четыре пули.
– Сыняя дывызия! Покажи себе, – как колотушка, стукнул голос полковника Мащенки. Шапка с алым верхом взметнулась, жеребец, сдавленный черными халатами, хрипя от налезавшей щетины штыков, встал на дыбы.
– Кроко… руш!!
Черный батальон синей дивизии грянул хрустом сотен ног и, вынося в клещах конных старшин, выдавив последние остатки временного деревянного парапета, ввалился в черное устье и погнал перед собой ошалевших сечевиков. В грохоте смутно послышался голос:
– Хай живе батько Петлюра!!
___________________________________________________
___________________________________________________
В десять часов вечера, когда черный строй смел перед собой и уважаемого доктора, и вообще все к черту, там – в Городе за рекой, в чудной квартире был обычный мир в вещах и смятение в душах. Елена ходила от одного черного окна к другому и всматривалась в них, как будто хотела разглядеть в темной гуще с огоньками Слободку и брата. Николка и Леонид Юрьевич ходили за ней по пятам.
– Да брось, Леля! Ну чего ты беспокоишься? Ничего с ним не случится. Ведь догадается же он удрать!
– Ей‐богу, ничего не случится, – утверждал и Леонид Юрьевич, и намасленные перья стояли у него дыбом на голове.
– Ах, ну к чему эти утешения. Поймите, они его в Галицию утащат.
– Ну, что ты, в самом деле! Придет он…
– Елена Васильевна.
– Хорошо, я проаккомпанирую… Позвольте. – Елена взяла Леонида Юрьевича за плечи и повернула к свету. – Боже мой! Что это за гадость? Что за перья? Да вы с ума сошли. Где пробор?
– Хи‐хи. Это он сделал прическу а‐ля большевик.
– Ничего подобного, – залившись густой краской, солгал Леонид Юрьевич.
Это, однако, была сущая правда. Под вечер, выходя от парикмахера Жана, который два месяца при Петлюре работал под загадочной полотняной вывеской «Голярня», Леонид Юрьевич зазевался, глядя, как петлюровские штабные с красными хвостами драли в автомобилях на вокзал, и вплотную столкнулся с каким‐то черным блузником. Леонид Юрьевич вправо, и тот вправо, влево и влево… Наконец разминулись.
– Подумаешь – украинский барин. Полпанели занимает. Палки‐то с золотыми шарами отберут в общую кассу…
Вдумчивый и внимательный Леонид Юрьевич обернулся, смерил черную замасленную спину, улыбнулся так, словно прочел на ней какие‐то письмена, и пробормотал:
– Не стоит связываться. Поздравляю. Большевики ночью будут в Городе.
Махнув знаменитой палкой, он вдруг изменил маршрут. На трамвае вернулся на Львовскую, а оттуда к себе в Дикий переулок. Приехав домой, он решил изменить облик и изменил его на удивление. Вместо вполне приличного пиджака оказался свитер с дырой на животе; палка была сдана на хранение матери. Ушастая дрянь заменила бобровую шапку. А под дрянью на голове было черт знает что. Леонид Юрьевич размочил сооружение Жана из голярни и волосы зачесал назад. Получилось будто бы ничего. Так, идейный молодой человек с бегающими глазами. Ничего офицерского.
– Уезжаю к Турбиным, у них и ночевать буду, – крикнул Леонид Юрьевич, возясь в передней и примеряя еще какую‐то мерзость.
И вот, теперь, когда волосы высохли и поднялись… Господи, Боже мой.
– Уберите это. Я не буду аккомпанировать. Черт знает… папуас.
– Чистой воды команч. Вождь Соколиный Глаз.
Затравленный Леонид Юрьевич низко опустил голову.
– Ну, хорошо, я перечешусь.
– Я думаю, перечешитесь. Николка, отведи его в свою комнату.
Николка распахнул дверь и заиграл марш на пианино. Шервинский прошел мимо багровый, с шепотом:
– Мерзавец ты…
Когда вернулись, Леонид Юрьевич был по‐прежнему не команч, а гладенько причесанный гвардейский офицер.
Лава, как штука аметистового бархата, без всякого напряжения потекла и смягчила сердца, полные тревоги.
Шервинский не удержался и выпустил, постепенно открывая, свое знаменитое mi. Аметист мгновенно превратился в серебряный сверлящий поток. Гостиная загремела, как деревянная коробка, бесчисленными отражениями от стен и стекол. Николка съежился в кресле и от ужаса и наслаждения втянул голову в плечи.
– Эт‐то голосок, – не удержался он, чтобы не шепнуть.
И только когда приглаженный команч, притушив звук и властвуя над покоренным аккопанементом, вывел мец‐цо‐воче:
и Николка и Елена расслышали дьявольски грозный звук тазов. Аккорд оборвался, но под педалью еще гудело «до», оборвался и голос. Николка вскочил.
– Голову даю на отрез, что это Василиса! Он, он проклятый.
– Боже мой…
– Спокойно, спокойно, Елена Васильевна…
– Голову даю. И как такого труса земля терпит.
За окнами плыл, глухо раскатываясь, шабаш. Николка заметался, втискивая в карман парабеллум Мышлаевского.
– Николенька, брось револьвер. Никол, прошу тебя.
Стукнула дверь в столовой, затем на веранде, выходящей во двор. Шабаш на секунду ворвался в комнаты. Во дворе, рядом во дворе и дальше по всей улице звонили тазы для варенья. Разливался, потрясая морозный воздух, качающийся тревожный грохот.
– Никол, не ходи со двора. Леонид, не пускайте его…
Николка угадал. Именно Василиса и был причиной тревоги. Николка, ведавший в качестве секретаря домового комитета списками домовой охраны, не мог отказать себе в удовольствии в смутную ночь на 3‐е число поставить на дежурство именно Василису в паре с рыхлой и сдобной женщиной Авдотьей Семеновной – женой сапожника. Поэтому в графе:
2‐е число
От 8 до 10 час. вечера
АВДОТЬЯ И ВАСИЛИСА
Вообще удовольствия было много. Целый вечер Николка учил Василису обращению с австрийским карабином. Василиса сидел на скамеечке под стеной, обмякший и с помутневшими глазами, а Николка с сухим стуком выбрасывал экстрактором патроны, стараясь попасть ими в Василису. Наконец, насладившись вдоволь, собственноручно прикрепил к ветке акации таз для варенья (бить тревогу) и ушел, оставив на скамейке смущенно неподвижного Василису рядом с хмурой Авдотьей.
– Вы посматривайте, Васл… ис… Иванович, – уныло, озабоченно бросил Николка. – В случае чего… того… на мушку. – И он зловеще подмигнул на карабин.
Авдотья плюнула.
– Чтоб он издох этот Петлюра, сколько беспокойства людям…
Василиса пошевелился единственный раз после ухода Николки. Он осторожно приподнял карабин руками за дуло и за ложе, положил его под скамейку дулом в сторону и замер. Отчаяние овладело Василисой при самом окончании его срока. В 10 часов, когда в Городе начали замирать звуки жизни и Авдотья категорически заявила, что ей необходимо отлучиться на пять минут. И она отлучилась. Песнь Веденецкого гостя, глухо разлившаяся за кремовыми шторами, немного облегчила сердце несчастного Василисы. Но только на минуту. Как раз в это время на пригорке над крышей сарая, к которому уступами сбегал запущенный снегом сад, явственно мелькнула тень и с шелестом обвалился пласт снега. Василиса закрыл глаза и в течение мгновения увидел целый ряд картин: вот ворвались бандиты, вот перерезали Василисе горло, и вот он – Василиса – лежит в гробу мертвый. И Василиса, слабо охнув, ударил палкой в таз. Тотчас же грохнули в соседнем дворе, затем через двор, а через минуту весь Алексеевский спуск завывал медными угрожающими голосами, а в № 17‐м немедленно начали стрелять. Василиса, растопырив ноги, закоченел с палкой в руках.
Загремела дверь, и выскочил, натаскивая пальто в рукава, Николка, за ним Шервинский.
– Что случилось?
Василиса вместо ответа ткнул пальцем, указывая на сарай. Николка и Шервинский осторожно обошли его, поднялись по лесенке и заглянули в калитку черного сада. Предохранитель тихонько щелкнул в руке Николки. Но пусто и молчаливо было в саду, и Авдотьин блудливый кот давно удрал, ошалев от дьявольского грохота.
– Вы первый ударили?
Василиса судорожно вздохнул, лизнул губы и ответил:
– Нет, кажется, не я…
Николка закрыл предохранитель, возвел глаза к небу и произнес в сторону:
– О, что это за человек?
Затем он, несмотря на запрещение Елены, выбежал в калитку и пропадал минут десять. Сперва перестали греметь рядом, затем в номере 17‐м, в 19‐м, и только долго‐долго какой‐то неугомонный гражданин стрелял в конце улицы, но перестал в конце концов и он. И опять наступило тревожное безмолвие.
Николка, вернувшись, прекратил пытку Василисы, властной рукой секретаря домкома вызвал Щеглова с женой (10–12 часов) и юркнул обратно в дом. Вбежав на цыпочках в гостиную, он не дал Елене обрушиться на него с укорами, выкатил глаза и крикнул суфлерским шепотом:
– Ур‐ра. Радуйся, Елена! Ура! Гонят Петлюру. Красноиндейцы идут по пятам.
– Да что ты?
– Слушайте… Я сейчас выбежал за ворота и слышал скрип. Обозы идут, батюшки, обозы! Хвосты уходят! Петлюре каюк!!
– Ты не врешь?
– Чудачка, какая же мне корысть?
Елена встала с кресла.
Неужели Алексей вырвется?
– Да конечно же. Не идиот же он. Ты слушай: я уверен, что их выдавили уже из Слободки… Хорошо‐с. Как только их погонят, куда они пойдут? Ясно, на Город, обратно через мост. Когда они будут проходить Город, тут Алексей и даст ходу.
– А если они не пустят?
– Ну‐у… не пустят. Дураком не надо быть. Пусть бежит.
– Ясно. Другого пути нет, – подтвердил Шервинский и тихонько, с лицом, изображающим в комическом виде священный ужас перед грядущим, пошел к пианино.
– Поздравляю вас, товарищи, – мгновенно изобразил Николка оратора на митинге, – таперича наши идут. Троцкий, Луначарский и прочие. – Он заложил руку за борт блузы и оттопырил левую ногу. – Прр‐авильно, – ответил он сам себе от имени невидимой толпы, а затем зажал рот руками и изобразил, как солдаты на площади кричат «ура».
– У‐а‐а‐а‐а!!
Шервинский ткнул пальцами в клавиши.
В ответ оратору заиграл духовой оркестр. Иллюзия получилась настолько полная, что Елена вначале подавилась смехом, а потом пришла в ужас.
– Вы с ума сошли оба. Петлюровцы на улице!
– У‐а‐а‐а! Долой Петлю!.. ап!
Елена бросилась к Николке и зажала ему рот.
___________________________________________________
Первое убийство в своей жизни доктор Турбин увидел секунда в секунду на переломе ночи со 2‐го на 3‐е число. В полночь у входа на проклятый мост. Человека в разорванном черном пальто, с лицом синим и черным в потеках крови, волокли по снегу два хлопца, а пан куренный бежал рядом и бил его шомполом по спине. Голова моталась при каждом ударе, но окровавленный уже не вскрикивал, а только ухал. Тяжко и хлестко впивался шомпол в разодранное в клочья пальто, и каждому удару отвечало сиплое:
– Ух… а.
Ноги Турбина стали ватными, подогнулись, и качнулась заснеженная Слободка.
– А‐а, жидовская морда! – исступленно кричал пан куренный. – К штабелю его на расстрел! Я тебе покажу, як по темным углам ховаться! Я т‐тебе покажу! Що ты робив за штабелем? Що?..
Но окровавленный не отвечал. Тогда пан куренный забежал спереди, и хлопцы отскочили, чтобы самим увернуться от взлетевшей блестящей трости. Пан куренный не рассчитал удара и молниеносно опустил шомпол на голову. Что‐то кракнуло, черный окровавленный не ответил уже «ух»… Как‐то странно подвернув руку и мотнув головой, с колен рухнул на бок и, широко отмахнув другой рукой, откинул ее, словно хотел побольше захватить для себя истоптанной, унавоженной белой земли.
Еще отчетливо Турбин видел, как крючковато согнулись пальцы и загребли снег. Потом в темной луже несколько раз дернул нижней челюстью лежащий, как будто давился, и разом стих.
Странно, словно каркнув, Турбин всхлипнул, пошел, пьяно шатаясь, вперед и в сторону от моста к белому зданию. Подняв голову к небу, увидел шипящий белый фонарь, а выше светило опять черное небо, опоясанное бледной перевязью Млечного Пути, и играющие звезды. И в ту же минуту, когда черный лежащий испустил дух, увидел доктор в небе чудо. Звезда Венера над Слободкой вдруг разорвалась в застывшей выси огненной змеей, брызнула огнем и оглушительно ударила. Черная даль, долго терпевшая злодейство, пришла наконец в помощь обессилевшему и жалкому в бессилье человеку. Вслед за звездой даль подала страшный звук, ударила громом тяжко и длинно. И тотчас хлопнула вторая звезда, но ниже, над самыми крышами, погребенными под снегом.
___________________________________________________
…Бежали серым стадом сечевики. И некому их было удерживать. Бежала и синяя дивизия нестройными толпами, и хвостатые шапки гайдамаков плясали над черной лентой. Исчез пан куренный, исчез полковник Мащенко. Осталась позади навеки Слободка с желтыми огнями и ослепительной цепью белых огней освещенный мост. И Город прекрасный, Город счастливый выплывал навстречу на горах.
___________________________________________________
У белой церкви с колоннами доктор Турбин вдруг отделился от черной ленты и, не чувствуя сердца, на странных негнущихся ногах пошел в сторону прямо на церковь. Ближе колонны. Еще ближе… Спину начали жечь как будто тысячи взглядов. Боже, все заколочено. Нет ни души. Куда бежать? Куда? Вот оно сзади наконец, знакомое страшное:
– Стый!
Ближе колонны. Сердца нет.
– Стый! Сты‐ый!
Тут доктор Турбин сорвался и кинулся бежать так, что засвистело в лицо.
– Тримай! Тримай його!!
Раз. Грохнуло. Раз. Грохнуло. Удар. Удар. Удар. Третья колонна. Миг. Четвертая колонна. Пятая. Тут доктор случайно выиграл жизнь, кинулся в переулок. Иначе бы в момент догнали конные гайдамаки на освещенной прямой, заколоченной Александровской улице. Но дальше – сеть переулков, кривых и черных. Прощайте навсегда! Прощай Петурра!! Петурра!!……
___________________________________________________
В пролом стены вдавился доктор Турбин. С минуту ждал смерти от разрыва сердца и глотал раскаленный воздух. Развеял по ветру удостоверение, что он мобилизован в качестве врача «першего полку сыней дывызии». На случай, если в пустом Городе встретится красный первый патруль. Кто знает?..
___________________________________________________
Около 3 ночи в квартире залился оглушительный звонок
– Ну, я ж говорил! – заорал Николка. – Перестань реветь, перестань.
– Елена Васильевна, это он. Полноте.
Николка сорвался и полетел открывать.
– Боже ты мой!
Лена рыжая кинулась к Турбину и отшатнулась.
– Да ты… да ты седой.
Турбин тупо посмотрел в зеркало и улыбнулся, криво дернув щекой. Затем, поморщившись, с помощью Николки стащил пальто и, ни слова не говоря, прошел в столовую, опустился на стул и весь обвис как мешок. Елена глянула на него, и слезы снова закапали у нее из глаз. Леонид Юрьевич и Николка, открыв рты, глядели в затылок на белый вихор.
Турбин обвел глазами тихую столовую, остановил мутный взгляд на самоваре, несколько минут вглядывался в свое изображение в блестящей грани.
– Да, – наконец выдавил он из себя бессмысленно.
Николка, услыхав это первое слово, решился спросить…
– Слушай, ты… Бежал, конечно? Да ты скажи, что ты у них делал?
– Вы знаете, – медленно ответил Турбин, – они, представьте, в больничных халатах, эти самые синие‐то петлюровцы. В черных…
Еще что‐то хотел сказать Турбин, но вместо речи получилось неожиданное. Он всхлипнул звонко, всхлипнул еще раз и разрыдался, как женщина, уткнув голову с седым вихром в руки. Елена, не зная еще, в чем дело, заплакала в ту же секунду. Леонид Юрьевич и Николка растерялись до того, что даже побледнели. Николка опомнился первый и полетел в кабинет за валерианкой, а Леонид Юрьевич сказал, прочистив горло, неизвестно к чему:
– Да, каналья этот Петлюра.
Турбин же поднял искаженное плачем лицо и, всхлипывая, вскрикнул:
– Бандиты!! Но я… я… интеллигентская мразь, – и тоже неизвестно к чему…
И распространился запах эфира. Николка дрожащими руками начал отсчитывать капли в рюмку.
___________________________________________________
В половине четвертого жизнь семьи кольцом свилась опять у той же жаркой площади Саардамского Плотника. Натопили с вечера, но и до сих пор печь все еще держала тепло. Полустертые обреченные надписи по‐прежнему глядели с блестящей поверхности, и кремовые шторы были задернуты. Часы шли, как тридцать лет тому назад – тонк‐танк, и в их бое в эту ночь была какая‐то важность и значительность.
Зеленый ломберный стол поставили углом к печке – иначе он не влезал, и рыжую важную Лену, пережившую все испытания, какие может пережить женщина за полтора лихих и страшных месяца, поместили в кресло у печки с тем, чтобы ее не беспокоить и не пересаживать, как бы ни сложились карты в конце роббера. Пуховый платок обнимал Елену, и белые ее руки лежали на зеленой равнине стола, и Шервинский, не отрываясь, глядел на них. В длинных пальцах была женская мощь и какая‐то уверенность, примирение и спокойствие.
И Лариосик, напившись чаю с бутербродами, пригрелся у левой руки Елены рыжей, стал забывать про Анюту и новый удар и все свое внимание сосредоточил на атласном синем крапе любимой турбинской колоды.
Николка играл сосредоточенно и напористо – у него была такая мыслишка – выиграть карбованов тридцать у Шервинского… у него денег – о‐го‐го! Всегда есть. Несмотря на эти соображения, уши Николка навострил и слушал внимательно – не раздается ли стук в ворота, не отзовутся ли громом цепи? Все Николкой было налажено как следует, как все, что его приучили делать в инженерном высшем училище. Ну, конечно, иногда не выходит… ну, что же сделаешь – не везет иногда.
Во всяком случае, все сделано честь честью. Ход из кухни заперт только на один легкий крючок. А ключ от калитки на улицу самолично Николкой прикарманен. Если кинутся искать доктора, бежавшего из полка, а прибегут по его адресу, тотчас Алексея поднимают и через черный ход во двор, а там узкой щелью между двумя сараями, где Николкой расшиты доски, под гору и среди снежных канав Алексей проникнет в соседний 15‐й номер и там в темной, лепящейся под горой усадебке переждет, пока уйдут.
Что они сделают?
Ни черта они сделать не могут.
«Где доктор? Доктор мобилизован и ушел с полком. Его в полку нет. Ну, это уж не наше дело. Мы сами волнуемся, мы сами встревожены».
___________________________________________________
Но никто не придет, никто. Это чувствуется по всему, даже по рукам Елены, теплым, белым, чувствуется и часами… Тонк‐томк. Чувствуется и Лариосиком, погруженным в божественную игру винт. Чувствуется и при взгляде на печку. Лоснится, пылает белый изразец – таинственная, мудрая скала – благостная, жаркая…
Времечко‐то, времечко… Эх, эх… Ну ничего… ничего… пережили и еще переживем… И Николка сквозь зубы напевает:
Но гитара уже не идет маршем, не сыплет со струн инженерная рота. Нет больше этого ничего… Надвигается новое, совершенно неизведанное. Страшное. Тихонько, господа, тихонечко… Эх… Эх…
___________________________________________________
Никто не придет. Никто. И напрасно Алексей мучится там тревожным сном. Ныне отпущаеши раба Твоего с миром… Кончено… Что будет дальше, неизвестно… А сейчас с миром… И напрасно, напрасно мучится человек… Просто даже если в окна посмотреть, сразу чувствуется, что ничего уже не будет… Петурра!.. Петурра!.. Петурра… Петурра… храпит Алексей… Но Петурры уже не будет… Не будет, кончено. Вероятно, где‐то в небе петухи уже поют, предутренние, а значит, вся нечистая сила растаяла, унеслась, свилась в клубок в далях за Лысой Горой и более не вернется. Кончено. Во всяком случае, посидим, покараулим, покараулим… пусть спит Алексей, пусть, а на рассвете ляжем и мы и крепко заснем…
___________________________________________________
Руки Шервинского вдруг наполнились красными картами. Дрогнув, он хищно скосил глаз на прикуп и сказал:
– Две в червях.
– Везет им, черт возьми, – скрипнул Николка, полный мелких пик и любуясь на трефовую даму, похожую на Ирину Най, и, чтобы перебить, он крикнул: – Четыре черви!
– Пять бубен, – сказала Елена.
– Пять червей, – рискнул Лариосик и так выкатил глаза, что Николка перекрестился демонстративно.
– Не дадим играть, – рявкнул Николка и заявил, выкатывая глаза: – Малый в пиках!
– В червях, – купила Елена.
– Э‐эх… – вздохнул Николка, – бери, бери.
Зашуршали карты. Шервинский дрогнул, получив от Елены четыре червы. Он разнес три трефки. Подумал: «Черт, не напороться б на ренонс», и торжественно бухнул в колокол:
– Большой шлем в червях.
Лариосик подумал, подумал и хлестко выложил туза пик. Была слабая надежда, что Николка убьет, но, увы, Николка был полон пик. И Шервинский червонной тройкой убил туза. Затем он, торжествуя, веером развернул двенадцать карт. Они были сплошь красные. Червонные сердца загорелись на зеленом лугу над белыми знаками цифр. Одиннадцать червонных карт светились на столе, и лишь двенадцатая была бубновый туз.
– Видали? – победоносно спросил Шервинский.
Партнеры были убиты.
Далеко за окнами медленно и важно ударил пушечный выстрел. Расширились глаза у четырех игроков. За первым ударом пришел второй, третий.
– Бой?
– Бой.
Но удары шли через правильные интервалы, изредка тихо‐тихо вздрагивала застекленная веранда. Стреляли недалеко, где‐то у Днепра на Подоле. Возможно, на самом берегу, Шервинский стоял и, тихо шевеля губами, считал: – 29… 30… 31…
И удары смолкли. Все недоуменно переглянулись. Глаза Шервинского торжественно заблистали.
– Вы знаете, что это такое? – спросил он победоносно и ответил сам себе: – Это салют. Тридцать один выстрел. – Он торжественно встал и, выгнув грудь колесом, сказал:
– Поздравляю вас, господа. Большевики заняли Город. Это их батарея стреляет где‐то на Днепре.
Черные часы шли и шли. Показывали они начало четвертого часа 3 февраля 1919 года.
А в четыре маленький двухэтажный дом на Алексеевском спуске спал после треволнений глубоким сном. Ночь теплая, семейная в еще не разрушенном очаге Анны Владимировны. Сонная дрема ходила в черной гостиной, колыхалась в слоистых тенях. Печи еще отдавали тепло, грели старые комнаты. А за окнами расцветала все победоноснее и победоноснее студеная ночь и беззвучно шла над землей. Путь серебряный, млечный, как перевязь сиял, на небе играли звезды, сжималась и расширялась звезда Венера.
В теплых комнатах поселились сны. В своей комнате спал старший Турбин. Неизменная лампочка маленькая, малюсенькая, – верный друг ночей (Турбин не мог спать в темноте) горела у кровати на стуле. Тикали карманные часы. Сон развернулся вовсю. Видел Турбин тяжкий, больной, ревнивый сон. Был он в своей страшной ясности – сон вещий. Ах! Замучила Юлия Алексея Васильевича Турбина. Любит Алекеей Васильевич Юлию таинственную.
Была какая‐то скверная ночь. Понимаете, ночь, а видно, как днем. И в то же время темно. И вот крадется, крадется Алексей по ступеням этого лучшего в мире садика к флигельку, к этому флигельку. Крадется за неизвестным человеком; у человека прекрасный соболий воротник, дорогое пальто, ноги в гетрах. И мелькнет странно временами бок лица. Будто на нем черные баки. Черные баки у ненавистного Онегина. Крадется Турбин, полный злобы, подозрения и отваги, и верный браунинг у него в кармане… Ах, если бы разглядеть лицо этого проклятого человека! Но лицо не дается. Не дается. Нет у человека лица. О, сны вещие! Ой, слушайтесь снов. Если кто скажет, что
И вот, пересек человек без лица маленький дворик‐сад, укрытый ветвями, и прямо подошел к заветной двери. Дверь распахнулась перед ним сама собой и впустила человека к Юлии в дом. «Вот оно что, – в бешеной злобе во сне подумал Турбин, – вот оно что. Убью его».
За ним, в дверь, в гостиную. И видит, целует Юлию неизвестный заколдованный Онегин. И лица опять нет. А Юлия зубы оскалила, улыбается, любовь у нее на лице. Турбин знал, что ревность бессмысленна. Револьвером не добудешь любовь. Покорил Юлию неизвестный безликий. А он, Турбин, не мог – что же сделаешь… но это наяву. А во сне злая злоба. Убью! Эх, доктор Турбин. Не нужно, забудьте Юлию, бросьте, плохая она женщина! Ждут вас лучшие, хорошие
Он врывается в гостиную вслед за Онегиным и видит: целует Онегин Юлию и валит ее на диван. Сует руку в карман Турбин, вытаскивает браунинг. Юлия в ужасе кричит, Онегин поворачивается, и вот, все‐таки лица у него нет. Мелькнут пурпуровые губы, покажется нос, но нельзя их слить в целое. Не составляется целое лицо никак. И браунинг изменяет Турбину: жмет он гашетку, а она сгибается, как восковая свеча в руках, скрипит браунинг, пружина внутри его воет, а не стреляет. Безликое же лицо становится грозным и опасным. Опасен этот окаймленный баками Онегин, и чувствуется за ним грозная поддержка. Ни звука не произносит коварный Онегин, но Турбин уже чувствует, что пришла чрезвычайная комиссия по его, турбинскую, душу. Озирается Турбин, как волк, – что же он делать‐то будет, если браунинг не стреляет? Голоса смутные в передней – идут. Идут! Чекисты идут. И начинает Турбин отступать и чувствует, что подлый страх заползает к нему в душу. Что ж!.. Страшная ревность, страстная неразделенная любовь и измена, но Че‐ка – страшнее всего на свете.
– Ах, ты… – хрипит Турбин Юлии. —
и грозит пистолетом. Но что значит нестреляющий пистолет! И отступает Турбин в дверь, дверь проваливается в черную мрачную дыру‐сарай, а в конце его загорается свет: с фонарями идут – ищут Турбина. И ужаснее всего то, что среди чекистов один в сером, в папахе. И это тот самый, которого Турбин ранил в декабре на Мало‐Провальной улице. Турбин в диком ужасе. Турбин ничего не понимает. Да ведь тот был петлюровец, а эти чекисты‐большевики?! Ведь они же враги? Враги, черт их вовьми! Неужели же теперь они соединились? О, если так, Турбин пропал!
– Берите его, товарищи! – рычит кто‐то. Бросаются на Турбина. – Хватай его! Хватай! – орет недостреленный окровавленный оборотень. – Тримай його! Тримай!
Все мешается. В кольце событий, сменяющих друг друга, одно ясно – Турбин всегда при пиковом интересе, Турбин всегда и всем враг. Турбин холодеет.
Просыпается. Пот. Нету! Какое счастье. Нет ни этого недостреленного, ни чекистов, никого нет.
На стуле у постели мирно и ровно горит лампочка, выстукивают часики, лежит портсигар. Тепло в комнате. А на столе в тени стоит на блестящем подрамнике в лакированной раме Юлия. В тени.
– Во‐первых… во‐первых, – бормочет Турбин, – что же это я сплю… а как же петлюровцы? А вдруг придут за мной?
Он тянется к часикам. На них без четверти пять. Ночь совершенно спокойна, и сонную дрему не колышет ничто. Плывет слоистый дым от папиросы Турбина. Папироса потухла сама собой во рту. Выронил ее Турбин, она упала и прожгла дыру в пятак в простыне. Потом края, потлев немного, угасли. Турбин оказался в глубоком сне. Портрет же Юлии бессонной все стоял в резкой тени и глубокими подведенными глазами глядел на спящего любовника.
___________________________________________________
Ночь расцветала и расцветала. Тянуло к утру, и погребенный под мохнатым снегом спал дом. Истерзанный Василиса спал в холодных простынях, согревая их своим похудевшим телом. Видел Василиса сон нелепый и круглый. Будто бы никакой революции не было, все это была чепуха и вздор. Во сне. Сомнительное, зыбкое счастье наплывало на Василису. Будто бы лето, и вот Василиса купил огород. Моментально выросли на нем огурцы. Грядки покрылись веселыми зелеными завитками, и зелеными шишками в них выглядывали огурцы. Василиса в парусиновых брюках стоял и глядел на милое заходящее солнышко, почесывая живот, и бормотал:
– Так‐то оно лучше… А то революции. Нет, знаете ли, с такими свиньями никаких революций производить нельзя…
Часы… а?
Тут Василисе приснились взятые круглые, глобусом, часы: Василисе хотелось, чтобы ему стало жалко, но солнышко так приятно сияло, что жалости не получалось.
И вот в этот хороший миг какие‐то розовые круглые поросята влетели на огород и тотчас пятачковыми своими мордами взрыли грядки. Фонтанами полетела земля. Василиса подхватил с земли палку и собирался гнать поросят, но тут же выяснилось, что поросята страшные – у них острые клыки. Они стали наскакивать на Василису, причем подпрыгивали на аршин от земли, потому что внутри у них были пружины. Василиса взвыл во сне. Черным боковым косяком накрыло поросят, они провалились в землю, и перед Василисой всплыла черная, сыроватая его спальня…
___________________________________________________
Ночь расцветала. Сонная дрема прошла над Городом, мутной белой птицей пронеслась, минуя стороной сияющий крест Владимира, упала за Днепром в самую гущу ночи и поплыла вдоль железной дуги. Доплыла до станции Дарницы и задержалась над ней. На третьем пути стоял бронепоезд. Наглухо, до колес, были зажаты вагоны в серую броню. Паровоз чернел многогранной глыбой, из брюха его вывалился огненный плат, разлегся на рельсах, и со стороны казалось, что утроба паровоза набита раскаленными углями. Он сипел тихонько и злобно, сочилось что‐то в боковых стенках, тупое рыло его молчало и щурилось в приднепровские леса. Закрытые площадки, где сквозь щели‐амбразуры торчали пулеметы и острые иглы света, переходили в последнюю тяжкую открытую площадку. С нее в высь, черную и синюю, широченное дуло в глухом наморднике целилось верст на двенадцать прямо в полночный крест.
Станция в ужасе замерла. На лоб надвинула тьму, и светились на ней осовевшие от вечернего грохота глазки желтых огней. Суета на ее платформах была непрерывная, несмотря на предутренний час. В низком желтом бараке телеграфа три окна горели ярко, и слышался сквозь стекла непрекращающийся стук трех аппаратов.
По платформе бегали взад и вперед, несмотря на жгучий мороз, фигуры людей в полушубках по колено, в шинелях и черных бушлатах. В стороне от бронепоезда и сзади, растянувшись, не спал, перекликался и гремел дверями теплушек эшелон. Били снопы света да черные рельсы и шпалы, усеянные по снегу разноцветным шлаком. Торчали пистолетные дула из кобур, мотались сумки.
А у бронепоезда, рядом с паровозом и первым железным корпусом вагона ходил, как маятник, человек в длинной шинели, в рваных валенках и остроконечном куколе‐башлыке. Винтовку он нежно лелеял на руке, как уставшая мать ребенка, и рядом с ним ходила меж рельсами, под скупым фонарем, по снегу острая щепка черной тени и теневой беззвучный штык. Человек очень сильно устал и зверски нечеловечески озяб. Руки его, синие и холодные, тщетно рылись деревянными пальцами в рвани рукавов, ища убежища. Из окаймленной белой накипью и бахромой неровной пасти башлыка, открывавшей мохнатый обмороженный рот, в верхней части глядели глаза над снежными космами ресниц. Глаза эти были голубые, страдальческие, сонные, томные.
Человек ходил методически, свесив штык, и думал только об одном, когда же истечет, наконец, морозный час пытки и он уйдет с озверевшей от мороза земли вовнутрь, где божественным жаром пышут трубы, греющие теплушки бронепоезда, где в тесной конуре он сможет свалиться на узкую койку, прильнуть к ней и на ней распластаться. Человек и тень ходили от огненного выплеска броневого брюха к темной стене первого боевого ящика до того места, где чернела надпись:
Первый эпиграф, взятый из «Капитанской дочки» А.С. Пушкина, раскрывает одну из идей романа: Украину, которая является частью России, настигла беда. Второй эпиграф взят из Апокалипсиса («Откровение Иоанна Богослова», ХХ, 12). Он предостерегает: все будут судиться по делам своим. Если ты выбрал в жизни неверную дорогу, это тебя не оправдывает.
[К словам «молодые Турбины не заметили»]
Турбины – девичья фамилия бабушки Булгакова по материнской линии Анфисы Ивановны, в замужестве Покровской. Сестра Булгакова Надя вспоминала: «Безусловно, что-то выдающееся есть во всех Покровских, начиная с бесконечно доброй и умной, такой простой и благородной бабушки Анфисы Ивановны…. Какая-то редкая общительность, сердечность, простота, доброта, идейность и несомненная талантливость – вот качества покровского дома». Эти качества писатель отобразил и в семье Турбиных.
[К словам «вернулся на Украину в Город]
Говоря о Киеве, Булгаков пишет слово «Город» с прописной буквы, подчеркивая его политическое и даже поэтическое значение в годы революционного лихолетья.
[К словам «по крутому Алексеевскому спуску на Подол»]
По непонятным причинам автор, оставив большинство географических названий Киева и его окрестностей без изменения, назвал Андреевский спуск, на котором находился их дом, Алексеевским спуском. Реальный дом № 13 был построен в 1888 г. архитектором Н.Н. Гордениным и сохранился до наших дней. В нем ныне находится музей Михаила Булгакова.
[К словам «отец Александр, от печали и смущения спотыкающийся]
Прототипом отца Александра был священник церкви Николы Доброго, профессор Киевской духовной академии Александр Александрович Глаголев (1872–1937), который поддерживал дружеские отношения с отцом Михаила Булгакова. Отец Александр в 1913 г. венчал Михаила Булгакова и его первую жену Татьяну Николаевну Лаппа. Священник Сергей Сидоров вспоминал о своей первой встрече с отцом Александром в храме Николы Доброго в годы Гражданской войны: «В храм вошел небольшого роста священник с длинными прядями волос, слегка согбенный. Его лицо озарял особый свет. Он как бы ушел в радость молитвы и мира. Я не разглядел сразу черт его лица, но эта радость тихого мира сразу привлекла меня к нему. Священник подходил к ликам святых и просил у них молитвы. Он, кланяясь ликам, как бы брал у них благословение. Я никогда и ни у кого не видел такого яркого восприятия иного мира, как у него. Мне ясно стало, что в храме всё живо, и образа глянули на меня живыми глазами».
[К словам «Анюта, выросшая в доме Турбиной»]
Прототип служанки Анюты, выросшей в доме Турбиных, неизвестен. Имя Анна принадлежит к числу наиболее распространенных женских имен в произведениях Булгакова, его носит и скончавшаяся мать Турбиных.
[К словам «Давно уже начало мести с севера»]
Имеются в виду Февральская и Октябрьская революции 1917 г. в Петрограде и Москве. В очерке «Киев-город» Булгаков писал: «Внезапно и грозно наступила история… Я совершенно точно могу указать момент ее появления: в десять часов утра второго марта 1917 года, когда в Киев пришла телеграмма, подписанная загадочными словами: «Депутат Бубликов»… И началось, и продолжалось в течение четырех лет. Что за это время происходило в знаменитом Городе, никакому описанию не поддается».
[К словам «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь»]
Цитата из «Откровения Иоанна Богослова» (XVI, 4). Эта же библейская цитата приводится позже – в реплике Русакова.
[К словам «к изразцам Саардама нельзя было притронуться»]
Наивная детская повесть Петра Фурмана «Саардамский плотник» о молодом царе Петре I, работавшим плотником в Голландии на верфи в Саардаме. Книга, впервые изданная в 1847 г., в последующие десятилетия многократно переиздавалась и была любимым чтением в семье Булгаковых. В романе неоднократно «Саардамским Плотником» или «Саардамскими изразцами» называется голландская печь, около которой в семье Турбиных читалась вслух книга Фурмана.
[К словам «Если тебе скажут, что союзники спешат к нам на выручку – не верь. Союзники – сволочи»]
Союзники России по 1-й мировой войне Франция и Англия после капитуляции Германии в ноябре 1918 г. приняли решение об оккупации Украины, но так и не решились на этот шаг, высадив свои войска лишь в Одессе и Севастополе.
[К словам: «Рисунок: рожа Момуса]
Мом (Момус) – божество злословия в греческой мифологии.
[К словам: «Кому – на, а кому – не»]
Каламбурное разъяснение смысла популярного в годы Гражданской войны слова «коммуна».
[К словам: «постаревший и мрачный с 25 октября 1917 года»]
25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 г. – день Октябрьской социалистической революции.
[К словам «Николкина подруга, гитара»]
Младшие братья писателя с детства играли на струнных инструментах, а Иван Булгаков даже стал в эмиграции профессиональным музыкантом. В семье был свой домашний оркестр: отец играл на контрабасе, брат Николай – на гитаре, сестра Варвара и мать – на двух роялях. Сам Михаил с красивым баритоном пел и мечтал стать оперным певцом.
[К словам «Дружина первая, пехотная, третий ее отдел»]
С октября 1918 г. в Киеве стали формироваться добровольческие дружины по примеру тех, что год назад появились на Дону. В нее вступали, главным образом, русские офицеры, не желавшие служить в армии гетмана Скоропадского. Из добровольцев формировались Особый корпус и Сводный корпус Национальной гвардии.
[К словам: «Испугался генерал Богородицкий и сдался»]
Имеются в виду бои в Киеве в октябре 1917 г. между сторонниками и противниками Временного правительства. В результате ожесточенным боев власть в Киеве перешла к Центральной Раде, сформировавшей враждебное большевикам правительство.
[К словам «В окнах настоящая опера «Ночь под Рождество»]
Имеется в виду опера (быль-колядка) «Ночь перед Рождеством» композитора Н.А. Римского-Корсакова по мотивам одноименной повести Н.В. Гоголя, впервые прозвучавшая в 1895 г.
[К словам: «Впечатление такое, что будто под Святошиным стреляют»]
Святошино – юго-западный пригород Киева, куда уже с 1913 г. ходил трамвай. Киевская газета «Последние новости» 13 декабря 1918 г. сообщала: «В течение всей прошедшей ночи и с раннего утра в городе со стороны Святошина доносился усиленный гул артиллерийской стрельбы. Артиллерия войск Директории, расположенная в Буче, еще с вечера прошлого дня приступила к обстрелу Святошина. Отдельные снаряды залетали на Брест-Литовское шоссе. На рассвете в самом Святошине начался штыковой бой между добровольцами и войсками Директории, в котором перевес попеременно склонялся то на ту, то на другую сторону. К утру в городе появились первые беженцы, прибывшие из Святошино».
[К словам «в конфетной знаменитой «Маркизе»]
Кондитерский магазин «Маркиз» находился на пересечении Владимирской и Прорезной улиц.
[К словам «в уютном цветочном магазине «Ниццкая флора»]
Магазин «Флора» находился на Николаевской улице, и в нем продавали свежие цветы из Ниццы.
[К словам «в сухарнице пила-фраже»]
Фраже – мельхиоровые столовые наборы (ложки, вилки, ножи), названные по фамилии хозяина фабрики, выпускавших их. Также называлась и варшавская фирма, основанная им.
«К словам «Мрак, океан, вьюгу»
Заключительные слова рассказа Ивана Бунина «Господин из Сан-Франциско» (1915 г.) о ничтожности богатства и власти перед лицом смерти.
Красный Трактир – хутор под Киевом, ныне территория киевского комплекса «Экспоцентр Украины».
[К словам «Но однажды, в марте, пришли в город серыми шеренгами немцы»]
В Киев в начале марта 1918 г. возвратилось правительство Центральной Рады вместе с австро-германскими войсками. Киевский адвокат и еврейский общественный деятель А.А. Гольденвейзер писал: «Формально в Киеве и во всей Украине с 1 марта 1918 года (когда были изгнаны большевики) была восстановлена верховная власть Украинской Центральной Рады. В Киев возвратился и украинский парламент со своим президентом М.С. Грушевским, и кабинет министров, который возглавлялся Голубовичем. Но, по существу, эта возрожденная самостийно-украинская государственность производила в эти месяцы довольно жалкое впечатление. Чувствовалось ее полное бессилие рядом с опекавшей ее германской военщиной».
В.В. Шульгин вспоминал: «Не успели немцы занять Киев, как сейчас же пошли разговоры на тему: немцы, мол, являясь сами народом монархическим, дадут и России царя. Очень многие попались на эту удочку».
[К словам «Голова поручика Виктора Викторовича Мышлаевского»]
Согласно записи П.С. Попова, Булгаков пояснял: «Мышлаевский – выдумка, хотя в основе лежит фигура одного офицера». Родственники писателя считают, что прототипом Мышлаевскому послужил друг Михаила Булгакова с детских лет Николай Николаевич Сынгаевский. Первая жена Булгакова Татьяна Лаппа вспоминала о Сынгаевском: «Он был очень красивый. Очень. Высокий, худой, и вот, знаете, голова у него была небольшая такая, маловата для его фигуры. Всё мечтал о балете, хотел в балетную школу поступить. Перед приходом петлюровцев он пошел в юнкера». В 1920 г. семья Сынгаевских эмигрировала в Польшу. Среди других прототипов называют нередко заходившего к Булгаковым штабс-капитана Петра Александровича Бржезинского, служившего в Киеве в автомобильном гараже Красного Креста.
[К словам «А нас погнали, в чем были»]
Во второй половине декабря 1918 г. генерал В.Н. Кисляков писал генералу А.С. Лукомскому о создании добровольческих дружин: «Организационная часть дела была поставлена совершенно неудовлетворительно – киевская база оказалась никем не подготовленной, в результате чего все формирования получили кустарный характер. Людей призывали, но они сутками голодали, шли на позицию одетыми налегке, средства техники отсутствовали, санитарная часть была ниже критики».
[К словам «святой землепашец, сеятель и хранитель»]
Мышлаевский иронизирует над стихотворением Николая Некрасова «У парадного подъезда»:
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
[К словам «В штаб генерала Картузова»]
С осени 1918 г. в Киеве начали создавать офицерские дружины, которые возглавил генерал-майор Лев Нилович Кирпичев (в романе генерал Картузов). Офицерам, не сочувствующим независимости Украины, разрешили вступать в особый корпус, чины которого сохраняли русскую форму с погонами. Одни из этих частей считали себя приверженцами Деникина, другие – гетмана. Скоропадский вспоминал: «Вначале я не отдавал себе отчета во всех этих осложнениях и, зная, что в Киеве до 15 тысяч офицеров, был вполне спокоен, что со всякими враждебными силами, даже в случае ухода немцев, я справлюсь».
[К словам «замок Тамары… водка»]
В Киеве на Владимирской улице находился грузинский винный погреб «Замок Тамары».
[К словам «Тальберг очень озяб, но улыбался всем благосклонно»]
Прототипом Сергея Ивановича Тальберга был Леонид Сергеевич Карум (1888–1968). Немец по происхождению, он служил кадровым офицером у гетмана Скоропадского, потом преподавал в стрелковой школе у большевиков. Карум вспоминал о своей реакции на появление в печати романа «Белая гвардия»: «Я знал, что Михаил меня не любит, но не знал действительных размеров этой нелюбви, переросшей в подлость. Наконец, я прочел этот злосчастный номер журнала и пришел от него в ужас. Там, среди других, был описан человек, по наружности и некоторым фактам похожий на меня, так что не только родные, но и знакомые узнали в нем меня, по морали этот человек стоял очень низко». Сущность характера Тальберга состоит в умении приспосабливаться, менять свои убеждения в зависимости от политической ситуации.
[К словам «Возможно, разложившиеся сердюки»]
Сердюки – казаки пехотных полков украинских гетманов в конце XVII – начале XVIII вв. Гетман П.П. Скоропадский, отдавая дань украинской традиции, создал Сердюкскую ударную дивизию. Он вспоминал: «Прекрасно сформированная Сердюкская дивизия подавала большие надежды, и я, несмотря на недовольство со всех сторон, знал, что могу на нее положиться. Командный офицерский состав был отличный, жаль, что все казаки были сплошь новобранцы». Многие сердюки во время защиты Киева от петлюровцев или переходили на стороны повстанцев, или дезертировали из армии и возвращались в родные края.
[К словам «Людей в шароварах в два счета выгнали из Города серые разрозненные голоса»]
Речь идет о войсках Красной гвардии, захвативших Киев 26 января (8 февраля по новому стилю) 1918 г.
[К словам «московские смылись куда-то»]
По условиям Брестского мира советская Россия должна была признать договор Германии с Центральной Радой и вывести свои войска из Украины. Д.И. Дорошенко писал: «По Брест-Литовскому договору все четыре державы[9] признавали независимость и самостоятельность Украины с точным определением ее границ на западе, совпадающих более или менее с этнографической границей украинского населения. Украина же обязывалась продать Австрии и Германии часть своих продовольственных запасов, а те должны были помочь ей отбиться от большевиков… Германские и австро-венгерские войска начали наступать на Украину, имея в авангарде украинские отряды из войск, защищавших Киев и усилившихся по пути добровольцами».
[К словам «Настоящая сила идет с Дона»]
Тальберг имеет в виду Добровольческую армию. Но она дошла до Киева только в конце августа 1919 г. и продержались в городе три месяца – до начала зимы.
[К словам «Деникин был начальником моей дивизии»]
Антон Иванович Деникин (1872–1947) – военачальник, генерал-лейтенант. После Октябрьской революции 1917 г. один из главных руководителей белого движения, главнокомандующий Добровольческой армией (1918–1919) и Вооруженными силами Юга России (1919–1920).
[К словам «Я за сестру тебя молю…»]
Ария Валентина из оперы Шарля Гуно «Фауст». Валентин – персонаж оперы, брат Маргариты.
[К началу главы]
Дом № 13 по Андреевскому (в романе – Алексеевскому) спуску, где снимали квартиру Булгаковы, около 1910 г. купил инженер Василий Павлович Листовничий. Он с женой полькой Ядвигой Викторовной и дочкой Ириной поселился в нижнем этаже. Его в романе отдаленно напоминает домохозяин Василий Иванович Лисович. Этого персонажа автор наделил многими отрицательными чертами характера, но, в сущности, он несчастный человек, которого хочется пожалеть.
[К словам «зеленый игральный крап»]
Имеется в виду сетчатый узор на банкнотах. Словом «крап» обычно называют оборотную сторону игральной карты.
[К словам «золото-черный конногвардеец Брокгауз-Ефрон»]
А 1890–1907 гг. был издан Энциклопедический словарь Ф.А. Брокзауза и И.А. Эфрона. Корешок каждого тома был черного цвета с золотистыми надписями и орнаментами, которые ассоциируются у писателя с черными и золотистыми элементами мундира Конного гвардейского полка.
[К словам: «чиновник со Станиславом на шее»]
Орден Святого Станислава был учрежден в Польше в 1765 г. С 1815 г. стал орденом царской России.
[К словам «пятипроцентный прочно спрятан»]
Пятипроцентные бумаги – именные или не предъявителя документы (билеты и облигации государственных займов, облигации железнодорожных и других компаний, гарантированные государством). Далее перечисляются дореволюционные банкноты с портретами монархов и рисунками орденов Святой Анны и Святого Станислава.
[К словам «какие-то Тушинские Воры»]
Тушинский вор – оскорбительное прозвище самозваного русского царя Лжедмитрия II по расположению его резиденции в подмосковном селе Тушино.
[К словам «скомканный лист юмористической газеты «Чертова кукла»]
Под «Чертовой куклой» подразумевается газета «Чертова перечница», издававшаяся в Киеве в 1918 г. В ее редакцию входили А. Аверченко, А. Куприн, И. Василевский (Не-Буква), Л. Никулин и другие литераторы.
[К словам «где же сенегальцев роты»]
Николка путает сенегальцев с жителями Цейлона сингалезцами,
[К словам «Командующий, генерал от кавалерии Белоруков»]
Под фамилией Белорукова изображен князь А.Н. Долгоруков, назначенный гетманом в конце ноября 1918 г. главнокомандующим военными силами на Украине.
[К словам «В него влюбилась в Жмеринке графиня Лендрикова»]
Жмеринка – небольшой городок Подольской губернии, известный более всего по «еврейским анекдотам».
[К словам «мы бы Троцкого прихлопнули в Москве»]
Как главный преступный правитель советской России в годы Гражданской войны в тексте часто упоминается Лев Троцкий и ни разу Ленин. Это связано с тем, что Булгаков писал свой роман в 1924 году, когда только что умерший Ленин почитался как божество и не подлежал негативному изображению, тогда как Троцкого уже начали широко критиковать.
[К словам «Убиты все, – сказал Мышлаевский»]
Император Николай II вместе с семьей был расстрелян большевиками в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. Но многие современники еще долго верили слухам, что ему удалось спастись и покинуть Россию.
[К словам «си-сильный, державный,
Царрр-ствуй на славу»]
Слова государственного гимна Российской империи «Боже, Царя храни!» Просуществовал до Февральской революции 1917 г. Литературовед М.О. Чудакова писала, что дочь домовладельца, где жили Булгаковы, рассказывала:
– Как-то у Булгаковых наверху были гости: сидим, вдруг слышим поют: «Боже, царя храни…» Папа поднялся к ним и сказал: «Миша, ты уже взрослый, но зачем же ребят под стенку подводить?» И тут вылез Николка: «Мы все тут взрослые, все сами за себя отвечаем!» А вообще-то Николка был самый тактичный.
[К словам «Я… был на Павле Первом»]
Спектакль по пьесе Дмитрия Мережковского «Павел I» шел в Киеве в театре Н.Н. Соловцова в 1918–1919 гг.
[К словам «как Лиза глядит из «Пиковой дамы»]
Лиза – главная героиня оперы П.И. Чайковского «Пиковая дама».
[К словам «Елена была одна и поэтому не сдерживала себя»]
Елена Турбина, в замужестве Тальберг, – один из центральных персонажей романа. Прототипом ей, по мнению некоторых литературоведов, послужила сестра Михаила Булгакова – Варвара. Но в отличие от героини, Варвара не рассталась с мужем. Когда его в 1931 г. арестовали, Варя последовала за ним в ссылку. Дочь владельца дома, где проживала в Киеве семья Булгаковых, Ирина Кончаковская вспоминала: «Варя была на редкость веселой: хорошо пела, играла на гитаре… Любимицей матери была Варя». Елена в романе похожа на божество – хранительницу домашнего очага. Есть мнение, что Елена Турбина более похожа характером на мать Булгакова – Варвару Михайловну.
[К словам «глядел в страницу первой попавшейся ему книги и вычитывал, бессмысленно возвращаясь к одному и тому же: «Русскому человеку честь – одно только лишнее бремя»]
Здесь и далее Булгаков цитирует роман Достоевского «Бесы», который в годы Гражданской войны приобрел особое, пророческое значение. В «Бесах» Кармазинов говорит: «Святая Русь – страна деревянная, нищая… Тут все обречено и приговорено. Россия, как она есть, не имеет будущности. Я сделался немцем и вменяю это себе в честь… Русскому человеку честь одно лишь бремя. Да и всегда было бременем, во всю его историю».
[К концу главы]
Сны в романе многочисленны и имеют сложное самостоятельное значение. Булгаков говорил: «Сны играют для меня исключительную роль. Теперь снятся только печальные сны. В романе сны построены искусственно. Прямых реальных черт они не отображают».
[К словам «бегали трамваи с желтыми соломенными пухлыми сиденьями»]
Трамвайные четырехосные вагоны «Пульман», изготавливавшиеся в Германии и поступавшие в Киев в 1907–1914 гг. Всего было поставлено 74 вагона с бельгийским электрооборудованием. Киевский трамвай считался самым передовым в Российской империи и оставался таковым до 1920-х гг.
[К словам «царствовал вечный Царский сад»]
Царский сад был устроен в середине XVIII века по проекту архитектора Растрелли в северо-восточной части Киева на основе регулярного сада, основанного Петром I. В нем были высажены плодовые деревья, построены оранжереи. В советское время был переименован в Первомайский парк. Сейчас носит название Городского сада (расположен между Мариинским и Крещатым парками).
[К словам «Запорожская Сечь и Херсонес»]
Запорожская Сечь – военно-политическая организация украинского казачества за Днепровскими порогами в XVI–XVIII вв.
Херсонес – единственный античный полис Северного Причерноморья, городская жизнь в котором поддерживалась вплоть до конца XIV в. С конца XIX в. Херсонес стал городом-заповедником на окраине Севастополя.
[К словам «сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке»]
Скульптурный бронзовый памятник киевскому князю Владимиру, высотой вместе с постаментом превышающий 20 метров, был установлен на крутом берегу Днепра на Михайловской горке в Киеве в 1853 г. С тех пор горку стали называть Владимирской. Крест в руках князя с конца XIX в. был освящен лучами электрических ламп. Подсветку убрали в советские годы и восстановили в постсоветское время.
[К словам «два громадных моста. Один цепной, тяжелый, Николаевский»]
Висячий цепной (на цепях) шестипролетный мост через Днепр был построен в 1849–1853 гг., когда Россией правил император Николай I, от которого и получил свое имя. Его изготовили из железных конструкций в Великобритании и доставили на 16 кораблях в Одессу, откуда на волах привезли в Киев. Был взорван в 1920 г. при отступлении польскими войсками.
[К словам «другой – высоченный, стреловидный»]
Дарницкий железнодорожный мост выстроен в 1870 г. по проекту инженера А.Е. Струве и взорван в 1920 г. при отступлении польскими войсками.
[К словам «открылся знаменитый театр «Лиловый негр»]
«Лиловый негр» – выдуманное Булгаковым название театра. Заимствовано из романса Александра Вертинского 1916 года:
И снится мне – в притонах Сан-Франциско
Лиловый негр вам подает манто.
[К словам «клуб Прах (поэты – режиссеры – артисты – художники) на Николаевской улице»]
Название клуба «Прах» выдумано. Николаевская улица, на которой он якобы находился, в советские годы была переименована в улицу Карла Маркса. Ныне – улица Архитектора Городецкого. Похожий, но уже реально существовавший в Киеве в 1918 г. клуб описал Илья Эренбург: «Помещался на Николаевской и назывался весьма неблагозвучно «Клак» («Киевский литературно-артистический клуб»). В месяцы Советской власти его переименовали в «Хлам» – не из призрения к искусству, а потому что все и всё переименовывалось. «Хлам» означал: «Художники, литераторы, актеры, музыканты». Я туда частенько приходил. После очередного переворота некоторые завсегдатаи исчезли: уходили с армией или, как говорил философический швейцар, их «хватали за шиворот». Оставшиеся пели или слушали пение, читали стихи, ели биточки».
[К словам «Город распухал, ширился, лез]
Г.Н. Трубецкой вспоминал о Киеве в 1918 году: «На каждом шагу встречались знакомые типичные лица бюрократов, банкиров, помещиков с их семьями. Чувствовалось в буквальном смысле, что на улице праздник. Отсюда доносились рассказы о какой-то вакханалии в области спекуляции и наживы. Все, кто имел вход в правительственные учреждения, промышляли всевозможными разрешениями на вывоз, на продажу и перепродажу разных товаров… Все эти русские круги, должен сказать, были гораздо противнее, чем немцы, которые, против ожидания, держали себя отнюдь не вызывающим образом».
[К словам «что это за такая новая страна – Польша»]
Царство Польское по решению Венского конгресса в 1815–1915 гг. находилось в составе Российской империи. Летом 1915 г. польская территория была оккупирована немецкими и австро-венгерскими войсками. Польша вышла из состава России и стала независимым государством 11 ноября 1918 г.
[К словам «лопнет этот железный кордон… И хлынут серые»]
«Серыми» называли красноармейцев, одетых в серые шинели. Съехавшиеся в Киев со всей России зажиточные люди боялись больше всего прихода в город Красной Армии под предводительством большевиков.
[К словам «в лучшей части города – Липках»]
Липки – аристократический район Киева. Получил свое название по липовой аллее, посаженной в 1744 г. и вырубленной в 1830-х гг. С начала XIX в. застраивался дворянскими особняками, позже – домами городской администрации и богатых торговцев. Престижный статус района сохраняется и ныне.
[К концу главы]
Из письма Николо-Борщаговской волостной управы от 23 марта 1918 г. коменданту Киева атаману Пресовскому: «В газете было объявлено, что немецкие части вошли для установления порядка на Украине, между тем, немецкое войско берет у крестьян лошадей, свиней, кур, гусей без всякого разговора, применяя один разговор штыка. На села налагаются контрибуции, на исполнение которых дается срок в несколько часов; не исполнившие требования подвергаются поголовному обыску».
Геохимик и философ В.И. Вернадский вспоминал: «Странное, ненормальное впечатление производили Киев и Украина в то время. Киев был переполнен немецкими офицерами, которые расхаживали по Крещатнику, сидели в кофейнях. Приходили немецкие газеты, которые давали неверное освещение тому, что делалось в это время у нас и в Западной Европе, но никаких других известий мы не имели. На юге, в Подолии, были австрийские войска. Внешне в Киеве казалось все благополучно… Мы, однако, чувствовали, что всё окружающее нас – декорум, а действительность – другая… В это время на Украине всё усиливалась скупка продовольствия, и увоз его в Германию. Крестьянство стало защищаться… Началась уже явная пропаганда среди немецких войск и среди населения, появились новые люди, раньше где-то скрывавшиеся. В один прекрасный день явились немецкие и русские солдаты (пьяные, в расстегнутых мундирах), которые братались, пели революционные песни; дисциплина лопнула, офицеры прятались, говорят, начались среди них самоубийства. Немецкая армия разваливалась. Процесс шел чрезвычайно быстро».
[К словам «группируют своих офицеров»]
Офицер – здесь шахматная фигура «слон».
[К словам «Многие видели тут женщин»]
Немецкий военный священник Карл Гельсхорн вспоминал: «Однажды жители Киева перепугались из-за мощной детонации. На воздух взлетел пороховой склад совсем рядом с городом. Не считая многочисленных оконных стекол, выбитых взрывной волной, было около 60 убитых и раненых, в том числе и несколько германских солдат. Причины случившегося остались невыясненными, однако примечательно, что еще до этого в народе поговаривали, что в ближайшее время Киев взорвут. Когда произошли взрывы, украинская охрана гетмана сочла, что это началось покушение на него, и потому немедленно разбежалась и предоставила защищать своего властителя германским часовым».
[К словам «он явился с Лысой Горы»]
Лысая гора – историческая местность в Киеве, на правом берегу реки Лыбедь, где по преданиям собирались ведьмы на свой шабаш. Выжженная поверхность этого холма напоминала плешь – лысину. Отсюда и название. В путеводителе по Киеву за 1912 год сообщалось: «От Русановского моста до с. Выгуровщина находится Лысая гора – излюбленное пристанище киевских, иногородних и даже иноземных ведьм».
[К словам «убили… фельдмаршала Эйхгорна]
Группу немецких армий «Киев» 31 марта 1918 г. возглавил прусский генерал-фельдмаршал Герман фон Эйхгорн. Он был убит 30 июля 1918 г. эсером Б.М. Донским. Немецкий военный священник Карл Гельсхорн писал: «Эйхгорн вместе с адъютантом вышли после обеда в офицерском казино и отправились на их расположенную неподалеку квартиру. Их убийца приехал на дрожках и поджидал своих жертв. Он пропустил обоих мимо себя и затем бросил им вслед бомбу, которая буквально разорвала Эйхгорна и его адъютанта на части. Затем он попытался сбежать и добраться до ожидавших неподалеку дрожек. Однако был схвачен и скручен. Тут за него взялись подоспевшие люди гетмана и отходили кнутами. Убийцей оказался русский врач по имени Борис Донской. Он недавно прибыл из Москвы и признал, что принадлежит к левому крылу партии социалистов-революционеров. Ему выпал жребий осуществить это покушение. В Киеве он якобы никаких сообщников не имел».
[К словам: «однажды светлым сентябрьским вечером пущена была бумага, коей предписывалось выписать из камеры № 666 содержащегося в означенной камере преступника»]
Петлюру на самом деле выпустили из Лукьяновской тюрьмы Киева, где он провел немногим более трех месяцев, 7 ноября 1918 г. Число 666 – имя «зверя», под которым подразумевался антихрист (Откровения Иоанна Богослова, XIII, 18).
[К словам «табачные изделия фабрики Соломона Когена]
Соломон Аронович Коген (1830–1900) – киевский купец. Здание его табачной фабрики на Крещатике сохранилось, и доныне здесь выпускают сигареты.
[К словам «Он был в Тараще народным учителем»]
Тараща – небольшой город в Киевской губернии.
[К словам: «Гремят торбаны»]
Торбан – украинский народный струнный щипковый музыкальный инструмент.
[К словам «удары лейтенантских стеков»]
Стек – твердый эластичный хлыст с ременной петлей, который используется при верховой езде.
[К словам «вечная, чаемая мужицкая реформа»]
Крестьянская реформа, упразднившая крепостное право, провозглашенная 19 февраля 1861 г. манифестом императора Александра II.
[К словам «пленных украинцев, вернувшихся из Галиции»]
Галиция – историческое название западно-украинских и польских земель, отошедших к Австрии по разделам Польши в 1772–1795 гг. В 1918 г. эти земли вошли в состав независимой Польши и многие из плененных австрийцами малороссов стали возвращаться на Украину. Большинство из них имело крайние националистические взгляды.
[К словам «и немцы! немцы! Попросили пощады»]
Рейхсканцлер Германии принц Максимилиан Баденский 3 октября 1918 г. через германскую миссию в Швейцарии направил президенту США В. Вильсону ноту со следующим предложением: «Германское правительство просит президента Соединенных Штатов Америки взять в свои руки установление мира, известить об этой просьбе все воюющие государства и пригласить их послать уполномоченных в целях начала переговоров… Чтобы избежать дальнейшего кровопролития, германское правительство просит о немедленном заключении всеобщего перемирия на суше, на воде и в воздухе».
Перемирие между Германией и Антантой было подписано 11 ноября 1918 г., через два дня после отречения императора Германии Вильгельма II от престола.
[К словам «Тут, стало быть, апостол Петр»]
Апостол Петр, по легенде, является хранителем ключей от царства небесного (рая) и встречает у его дверей умерших.
[К словам «Дунька, Дунька, Дунька я! Дуня, ягода моя»]
Припев солдатской песни начала ХХ века, начинающейся словами:
Вышла Дуня за ворота,
А за нею солдат рота.
Припев.
Распустила Дуня ленту,
А за Дуней все студенты…
[К словам «итальянская гармоника»]
Гармонь, у которой высота звука меняется в зависимости от направления движения мехов. Просторечное название – тальянка.
[К словам «Под ноги!»]
Кавалерийская команда, предупреждающая о препятствии.
Чикчиры – рейтузы гусарского обмундирования.
[К словам «– А это, – говорит апостол Петр, – для большевиков, с Перекопа которые»]
Перекоп, или Перекопский перешеек, соединяет Крымский полуостров с материком. Кровопролитные бои за Перекоп проходили в октябре 1920 г., то есть Алексей Турбин видит во сне в 1918 году то, что случится два года спустя.
[К концу сна Турбина]
Вещий сон Алексея Турбина выполняет в романе несколько важных функций. Во-первых, он дает нравственную оценку изображаемым событиям Гражданской войны; во-вторых, проясняет отношение автора к революционным переменам; в-третьих, этот эпизод подтверждает объективную позицию Булгакова, который не желает давать категорической оценки происходящим событиям.
[К словам «запорхали легонькие красные петушки»]
Под «красными петушками» имеются в виду поджоги помещичьих усадеб, что происходило периодически повсюду на территории бывшей Российской империи после победы Октябрьской революции 1917 г.
[К словам «И в польской красивой столице Варшаве было видно видение: Генрик Сенкевич стал в облаке и ядовито ухмыльнулся»]
Генрик Сенкевич (1846–1916) – польский писатель, автор романа «Огнем и мечом» о борьбе славных польских рыцарей против захватчиков – украинских казаков. Во сне Алексея Турбина образ Сенкевича олицетворяет польскую угрозу Украине.
[К словам «миф о никогда не существовавшем Наполеоне»]
В 1827 г. в Париже вышел в свет памфлет французского ученого и писателя Жана-Батиста Переса «Почему Наполеона никогда не существовало». Перес заявил, что реального императора не было, а его жизнеописание – вариация мифа о божественном Аполлоне.
[К словам «появился откуда-то полковник Торопец»]
Прототипом Торопца послужил прапорщик австро-венгерской армии Евгений Михайлович Коновалец (1891–1938), попавший в русский плен. Осенью 1917 г. сформировал из бывших пленных украинцев-галичан курень сечевых стрельцов. При оккупации Украины немцами курень в марте 1918 г. был развернут в полк сечевых стрельцов, который стал одной из самых боеспособных частей армии Украинской Народной Республики. Торопец в декабре 1918 г. стал в войсках Петлюры командующим корпуса «облоги» (осады) Киева. После завершения Гражданской войны Коновалец в эмиграции – руководитель Организации украинских националистов. Убит в Роттердаме (Нидерланды) советским чекистом Павлом Судоплатовым.
[К словам «затем появился писатель Винниченко»]
Украинский писатель Владимир Кириллович Винниченко (1880–1951) – основатель Центральной Рады и первый глава правительства независимой Украинской Народной Республики. После сговора с Петлюрой уступил власть Директории УНР. В эмиграции с 1919 г., где написал трехтомный труд «Возрождение нации» (История украинской революции. Март 1917 г. – декабрь 1919 г.) и множество художественных произведений. Во время Второй мировой войны отказался сотрудничать с гитлеровцами, за что попал в концлагерь. После войны написал роман «Слово за тобой, Сталин!», в котором обратился к советскому вождю с предложением начать в Советском Союзе демократические преобразования, в том числе ратовал за дарование Украине государственной независимости.
[К словам: «в таком ничтожном месте, как Белая Церковь»]
Белая Церковь – город в Киевской губернии. Основан в начале XII в. киевским князем Ярославом Мудрым как крепость Юрьев (христианское имя Ярослава Мудрого – Юрий, или Георгий). В Белой Церкви осенью 1918 г. проходило формирование основных вооруженных сил Директории под руководством Симона Петлюры и Владимира Винниченко. Отсюда выступило 60-тысячное войско, передовые отряды которого 14 декабря 1918 г. захватили Киев.
[К словам «Немцы уйдут, французы придут»]
Французский консул в Одессе и Киеве Эмиль Энно в конце ноября – начале декабря 1918 г. неоднократно обращался к украинскому правительству с телеграммами, обещая, что страны Антанты ни в коем случае не допустят вступления войск Петлюры в Киев, и что союзнические войска со дня на день будут в Киеве. Но солдат Антанты так и не дождались.
[К концу главы]
Петлюра Симон (Семен) Васильевич (1879–1926) – украинский военный и политический деятель. Родился и вырос в Полтаве, в мещанской семье казацкого происхождения. Окончил в 1895 г. приходскую школу, затем учился в духовной семинарии, откуда был исключен в 1901 г. Член Революционной украинской партии с момента ее создания в 1900 г. Участник 1-й мировой войны. После Февральской революции 1917 г. основал и возглавил Украинский фронтовой комитет Центральной Рады в Киеве. Украинский социал-демократ правого направления. С 14 декабря 1918 г. – член Директории и головной атаман (командующий) войск Украинской Народной Республики.
Украинский писатель и государственный деятель В.К. Винниченко вспоминал, что «всё движение с самого начала было поставлено под марку одного лица, окрашено персональным характером. Повстанцы, стекавшиеся в революционные центры, стали называться «петлюровцами». «Петлюра идет на гетмана», «Петлюра призывает против немцев»… Сразу было внесено в движение как раз всё то, чего хотели избежать партии: персональный характер дела, неясность целей, беспрограммность, отсутствие коллективности, и даже отсутствие республиканского характера движения».
[К началу главы]
Театральная улица была расположена между Европейской (Царской) и Михайловской площадями и названа так по появившемуся здесь в 1805 г. первому деревянному городскому театру. До начала XIX века и после 1991 г. – Трехсвятительская улица, по церкви Трех Святителей на Михайловской площади (церковь уничтожена в 1935 г.). На Театральной улице в 1910-х гг. находились, кроме оперного театра, здания Михайловского монастыря, модные магазины. Вместо вымышленного магазина мадам Анжу на первом этаже здания, находившегося за оперным театром, до 1918 г. существовал магазин готового платья для дам и детей К.Ф. Савельевой.
[К словам «Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан»]
На плакате напечатаны перефразированные слова стихотворения Николая Некрасова «Поэт и гражданин»:
Поэтом можешь ты не быть,
Но гражданином быть обязан.
[К словам «Это электрик»]
Электрик (франц.
[К словам «Довлеет дневи злоба его»]
Слова Христа из Нагорной проповеди (Мф., IV, 34). В переводе на современный русский язык это фраза означает: довольно для каждого дня его заботы. То есть, не надо заботиться еще и о завтрашнем дне.
[К словам «больше всех ненавижу Александра Федоровича Керенского»]
А.Ф. Керенский (1881–1970) – адвокат, эсер, в 1917 г. министр, затем председатель Временного правительства. Пытался изобразить из себя «народного вождя» и непроизвольно способствовал развитию в стране анархии, большевистской пропаганды и злобы к царской семье. Был ненавистен монархистам, считавшим его главным виновником крушения Российской империи.
[К словам «с неправильным ударением ответил офицер»]
Капитан Студзинский сохраняет в своей речи постоянное место ударения на предпоследнем слоге, соответственно его родному польскому языку.
[К словам «глянул на белую дощечку»]
Прототипом Алексею Турбину послужил сам Михаил Булгаков. Писатель тоже окончил Первую Киевскую гимназию, тоже был монархистом, тоже в своей квартире в 1918 г. принимал больных, как врач-венеролог. Оба они переболели тифом. Однако в их биографии имеются и принципиальные различия. Например, Турбин, в отличие от Булгакова, земского врача, три года служил хирургом на фронтах 1-й мировой войны.
[К цифрам 606–914]
Цифры на вывеске обозначают новейшее в то время средство для лечения сифилиса: сальварсан 606 и сальварсан 914. Внутривенный препарат сальварсан при введении создавал сильное болевое ощущение.
[К словам «в районе Коростеня открыл огонь по пехотному полку сечевых стрельцов»]
Коростень – городок в Житомирской губернии. Сечевыми стрельцами (сечевиками) назвали в память Запорожской Сечи солдат воинских частей, сформированных в ходе 1-й мировой войны в Галиции. Они вошли в Легион украинских сечевых стрельцов армии Австро-Венгерской империи, который в феврале 1918 г. вошел в составе австро-венгерской армии на Украину.
[К словам «полковник Болботун»]
Прототипом полковнику Болботуну мог послужить полковник Петр Федорович Болбочан (1883–1919), перешедший в ноябре 1918 г. на сторону Директории и захвативший во главе своей дивизии Харьков. Позднее принимал участие в заговорах против Петлюры и был расстрелян.
[К словам «в районе Ирпеня»]
Ирпень – город на одноименной реке в Киевской губернии, в 20 км западнее Киева.
[К словам «в направлении Боярки»]
Боярка – железнодорожная станция в 15 км юго-западнее Киева.
[К словам «от бульвара по Владимирской улице»]
Имеется в виду Бибиковский бульвар, к которому примыкает Владимирская улица. В 1919 г. переименован в бульвар Тараса Шевченко.
[К словам «выскочили из преисподней ресторана «Метрополь»]
Ресторан «Метрополь» находился на Владимирской улице.
[К словам «Проплыл последний гроб»]
Сестра милосердия М.А. Нестерович-Берг в своей книге воспоминаний, вышедшей в 1931 г. в Париже, писала: «Невероятно истерзаны были эти офицеры. Я видела целые партии расстрелянных большевиками, сложенных как дрова в погребах одной из больших больниц Москвы, но это были всё – только расстрелянные люди. Здесь же я увидела другое. Кошмар этих киевских трупов нельзя описать. Видно было, что раньше, чем убить, их страшно, жестоко, долго мучили. Выколотые глаза, отрезанные уши и носы; вырезанные языки, приколотые к груди вместо георгиевских крестов, разрезанные животы, кишки, повешенные на шею, положенные в желудки еловые сучья. Кто только был тогда в Киеве, тот помнит эти похороны жертв петлюровской армии. Поистине – черная страница малорусской истории, зверского украинского шовинизма. Все поняли, что в смысле бесчеловечности нет разницы между большевиками и наступающими на Киев петлюровскими бандами. Началась паника и бегство из Киева».
[К словам «громадным покоем окаймляла плац родная Турбину гимназия»]
Здание Александровской гимназии на Бибиковском бульваре сохранилось до наших дней (ныне бульвар Тараса Шевченко, дом № 14). Здание в плане имеет форму буквы «П», которая в славянской азбуке называется «покоем».
Гай Юлий Цезарь (100–44 гг. до н. э.) – древнеримский государственный и политический деятель, полководец.
Космография – учебный предмет, излагающий общее учение о земном шаре и вселенной.
Сократ (470/469–399 гг. до н. э.) – древнегреческий философ.
Гней Помпей Великий (106–48 гг. до н. э.) – древнеримский государственный деятель и полководец.
[К словам «Студзинский появился перед шеренгами»]
Виктор Шкловский в книге «Сентиментальное путешествие», впервые изданной в Берлине в 1923 г., вспоминал о 1918 годе: «Киев был полон людей. Буржуазия и интеллигенция России зимовала в нем. Нигде я не видел такого количества офицеров, как в нем… Город был русский, украинцев не было видно совсем».
[К словам «круги для льюисовских пулеметов»]
Айзек Ньютон Льюис (1858–1931) – офицер американской армии, создатель знаменитого пулемета Льюиса.
[К словам «как плауны на воде»]
Плаун – вечнозеленая многолетняя трава.
[К словам «юнкера зарядили винтовки»]
Юнкера – воспитанники военных учебных заведений. Они, в отличие от студентов Киевского университета и других высших учебных заведений города, имели навыки обращения с оружием.
[К словам «Алексеевского училища»]
Киевское инженерное училище называли также Алексеевским. В нем учился в 1917 г. младший брат Михаила Булгакова – Николай. Юнкера этого училища носили мундир зеленого цвета и имели ярко-красные околыши на фуражках и такие же погоны, обшитые серебряным кантом. Это их выгодно выделяло среди воспитанников девяти военных учебных заведений города.
[К словам «Ослепленный Александр несся на небо»]
Портрет Александра I в романе располагается на площадке гимназической лестницы, на самом же деле он находился в актовом зале гимназии вместе с портретами других монархов.
Совсем иное впечатление оставил этот портрет Александра I у юного Константина Паустовского: «Мы прошли с мамой через белый актовый зал с портретами императоров. Особенно запомнился мне Александр Первый. Он прижимал к бедру зеленую треуголку. Рыжеватые баки торчали по сторонам его кошачьего лица. Он мне не понравился, хотя за его спиной скакали по холмам кавалеристы с плюмажами».
[К словам «Мышлаевский, как Радамес в «Аиде»]
Опера «Аида» Джузеппе Верди. Ее персонаж Радамес – начальник дворцовой стражи, влюбленный в рабыню Аиду.
[К словам «владимировцы, константиновцы, алексеевцы»]
Владимирский Киевский кадетский корпус, основанный в 1852 г., просуществовал в городе до 1919 г., когда с отступающей Белой армией был эвакуирован в Одессу, а оттуда в Сербию.
Первое Киевское военное училище после смерти великого князя Константина Константиновича в 1915 г. стало именоваться «Киевским пехотным великого князя Константина Константиновича военным училищем», или в просторечии Константиновским училищем. В 1920 г. эвакуировано в Крым, а в 1923 году – в Болгарию, где состоялся последний 69-й выпуск училища.
К словам: «– Максим-то… Видал?»
Бывший педель (надзиратель за гимназистами) Максим, нынешний сторож, – реальное лицо. Во время революционных событий в Киеве он спас юнкера Николая, брата Михаила Булгакова, от расстрела. Ксения Александровна, жена Николая, рассказывала: «Когда украинцы пришли, они потребовали, чтобы все офицеры и юнкера собрались в Педагогическом музее Первой гимназии… Все собрались. Двери заперли. Коля сказал:
– Господа, нужно бежать, это ловушка.
Никто не решался. Коля поднялся на второй этаж… и через какое-то окошко выбросился во двор. Во дворе был снег, и он упал в снег. Это был двор гимназии, и Коля пробрался в гимназию, где ему встретился Максим (педель). Нужно было сменить юнкерскую одежду. Максим забрал его вещи, дал надеть ему свой костюм. И Коля других ходом выбрался – в штатском – из гимназии и пошел домой. Другие были расстреляны».
Писатель-эмигрант Роман Гуль, тоже оказавшийся запертым в Педагогическом музее, свидетельствовал, что судьба находившихся там юнкеров и офицеров не имела столь трагического конца. Большинству удалось выжить и даже выехать в Германию.
[К словам «почему стреляют в Святошине»]
Святошино с конца XIX века – дачный поселок севернее Киева. С 1923 г. является городской территорией.
[К словам «чугунный черный Владимир»]
На нижней террасе Владимирской горки воздвигнут в 1853 г. памятник князю Владимиру по проекту скульптора Клодта. Основанием памятника служит чугунная площадка со ступенями. На площадке утвержден восьмиугольный постамент, совершенно не идущий по своему характеру к эпохе св. Владимира, так как выполнен в виде часовенки московского стиля. Наверху постамента колоссальная статуя, долженствующая изображать князя Владимира. В левой руке статуя держит княжескую шапку в виде мономаховой (анахронизм), а правой рукой она поддерживает громадный крест, освещаемый по вечерам электрическими огнями, что придает памятнику характер излишней театральности. Отсюда видно и нижний памятник Владимиру над так называемым Крещатицким источником.
[К словам «у зулусов жить – по-зулусьи выть»]
Зулусы – коренной народ, обитавший в провинции Наталь в Южной Африке. Для европейского жителя начала ХХ века зулусы отожествлялись с дикарями.
[К словам «полный мизерабль, как у Гюго»]
Мизерабрь в переводе с французского языка – бедный, слабый, отверженный, жалкий.
Виктор Гюго (1802–1885) – французский писатель-романтик.
[К словам «мимо панорамы и водонапорной башни]
Одна из трех водонапорных башен Киева первых десятилетий ХХ в. находилась на Владимирской горке.
[К словам «в Михайловском переулке, в монастырском доме»]
Переулка с таким названием не существовало. Монастырские постройки находились на Михайловской улице.
[К словам «На Александровской улице, что вьется у подножия Горки»]
Александровская улица находилась в местности Подол. В советские годы была разбита на три части: улицу Кирова (с 1991 г. улица Михаила Грушевского), Владимирский спуск и улицу Жданова (с1989 г. улица Петра Сагайдачного).
[К словам «проскочимо на Взвоз»]
Взвоз – это подъем от пристани. Взвозом называли улицу Боричев спуск. Украинский историк Н.И. Петров писал: «По нашему мнению, Боричев взвоз был на месте нынешнего Андреевского спуска».
[К словам «И во дворце… тоже нехорошо»]
Резиденция гетмана Скоропадского находилась в двухэтажном Мариинском дворце на Александровской улице, построенном в стиле барокко для императрицы Елизаветы Петровны по проекту архитектора Бартоломео Растрелли. Ныне здание является резиденцией украинского президента (ул. Михаила Грушевского, дом № 5а).
[К словам «худой, cедоватый, с подстриженными усиками»]
Имеется в виду Павел Петрович Скоропадский (1873–1945) – военный и политический деятель. Крупный землевладелец Черниговской и Полтавской губерний. Предком его был Иван Илларионович Скоропадский (1646–1722) – гетман Левобережной Украины в 1708–1722 гг., сменивший на этой должности знаменитого Мазепу. Окончил в 1893 г. Пажеский корпус, после чего служил в лейб-гвардии Кавалергардском полку. Флигель-адъютант свиты императора Николая II (1905 г.). Участник Русско-японской и Первой мировой войн. В 1911–1914 гг. – командир лейб-гвардии Конного полка. Генерал от инфантерии российской императорской армии. На проходившем 3 (16) – 7 (20) октября 1917 г. в Чигирине 1-м Всеукраинском съезде Вольного казачества Скоропадского избрали атаманом всего Вольного казачества. В 1917 г. участвовал в формировании украинских воинских частей. Провозглашен 29 апреля 1918 г. гетманом всея Украины. Тайком эмигрировал в Германию 14 декабря 1918 года. Погиб в Баварии при бомбежке.
[ «в богатой черкеске с серебряными газырями»]
Черкеска – русское название верхней мужской одежды, распространенной у кавказских народов.
Газыри – цилиндрические пенальчики для пороха, помещенные в специальных нагрудных карманах черкески.
[К словам «таинственного майора фон Шратта вынесли на носилках]
Перед бегством в Германию под видом раненого немецкого майора Скоропадский 14 декабря написал отречение: «Я, гетман всея Украины, в течение 7,5 месяцев все силы свои клал на то, чтобы вывести страну из того тяжелого положения, в котором она находится. Бог не дал мне силы справиться с этой задачей. Ныне, ввиду создавшихся условий, руководствуясь исключительно благом Украины, я от власти отказываюсь».
[К словам «Он попросил бессонную барышню на станции дать ему номер 212»]
До появления автоматической телефонной связи соединение абонентов производилось вручную дежурными телефонистками, которых принято было называть барышнями.
[К словам «полковник выступил перед дивизионом»]
Полковник Малышев – собирательный образ. Одним из его прототипов называют генерала от кавалерии графа Федора Артуровича Келлера (1857–1918). Накануне занятия Киева войсками Петлюры он взял на себя руководство обороной города. Ввиду невозможности сопротивления распустил вооруженные отряды. Был убит в Киеве 21 декабря 1918 г. петлюровцами.
[К словам «быть отправленным на Дон»]
В Киеве до последнего дня правления гетмана действовало бюро записи в Добровольческую армию, которое возглавлял сначала генерал А.М. Драгомиров, затем генерал П.Н. Ломновский. Через посредство этого бюро многие русские офицеры смогли перебраться из Киева на юг России и присоединиться к Белой армии генерала А.И. Деникина.
[К словам «через час после гетмана бежал… командующий нашей армией генерал от кавалерии Белоруков»]
Реальный главнокомандующий гетманской армии князь А.Н. Долгоруков покинул Киев до вступления в него петлюровцев, не отдав никакого приказа своим войскам. Удивленная этим поступком боевого генерала императрица Мария Федоровна (вдова Александра III) записала 22 марта 1919 г. в дневнике: «Долгоруков, по-видимому, совсем потерял голову и внезапно ушел со своего поста, оставив на произвол судьбы всех офицеров, которых, разумеется, тут же арестовали и бросили в тюрьму. Совершенно непонятно, что с ним произошло, ведь это очень храбрый и энергичный человек».
[К словам «у Петлюры на подступах к городу свыше чем стотысячная армия»]
Киев захватил осадный корпус, насчитывавший 30 тысяч всадников и пехотинцев при 48 пушках и 170 пулеметах. Защищало город не более трех тысяч добровольцев.
[К словам «тупорылые мортиры стояли у Александровского плаца без замков»]
Замок – специальный механизм, запирающий канал ствола орудия при выстреле. Без замка артиллерийское орудие невозможно использовать в бою.
[К концу первой части]
Сестра милосердия М.А. Нестерович-Берг вспоминала, что на защиту Киева от войск Петлюры выступили только добровольцы-офицеры. «Куда же девалось все мужское население Киева? – возмущалась она. – Почему всем мужчинам не защищать Киева?.. Опять судьба показывала гонимому истерзанному офицерству защищать Киев. Ну, а самый город? Как чувствовал себя киевский обыватель? Обыватель веселился – пир во время чумы. Пусть где-то сражаются, нас это не интересует нимало, нам весело, – пусть потоками льется офицерская кровь, зато во всех ресторанах и шантанах шампанское: пей, пока пьется».
[К концу первой части]
Булгаков пишет о людях, захваченных гражданской войной, но сам он не ослеплен тем, чем ослеплены они. Поэтому мне его роман кажется первым действительно «художественным» произведением, имеющим отношение к революции[10]. В том, что до сих пор доходило к нам из России, попадались, конечно, вещи хорошие и даже очень хорошие, – но это были повести и рассказы «вообще о людях», без внешней связи с эпохой. Все, что описывало или изображало борьбу красных с белыми, было до самой крайней крайности лживо, глупо и плоско. Булгаков первый понял или, точнее, – вспомнил, что человек есть всегда главная тема и предмет литературы, и с этим сознанием он коснулся революции, в которой до сих пор полагалось видеть только «массы». Испытание революции человеком дало печальные результаты: революция потеряла привлекательность, человек предстал измученным и ослабевшим. С жадностью настоящего художника Булгаков обратил свое внимание в сторону побежденных: в несчастьях и поражениях человек душевно богаче и сложнее, щедрее, интереснее для наблюдения, чем в торжестве и успехах.
[К словам «Полковник Козырь-Лешко проснулся»]
Полковник Козырь-Лешко напоминает известного казацкого атамана Алексея Козырь-Зирку. После взятия Киева его полк в канун нового 1919 г. был направлен в Овруч, где не столько воевал, сколько участвовал в еврейских погромах. Писатель Гусев-Оренбургский рассказывал: «Больше двух недель беззащитное еврейское население находилось во власти петлюровского атамана Козырь-Зирки. Беспрерывные убийства, вымогательства, грабежи продолжались до 16 января и закончились расстрелом у вокзала 32 человек». Но в романе Булгакова Козарь-Лешко изображен как умелый военачальник, а не как грабитель и убийца.
[К словам «из сумки со слюдой и сеткой»]
Офицерский планшет.
[К словам «нервно ходил под Козырем гнедой пятивершковый жеребец»]
Пятивершковый жеребец – т. е. имеющий рост в пять вершков сверх двух аршин. Вершок – старинная русская мера, равная около 4,4 см. Аршин – старинная русская мера, равная около 71 см.
[К словам «двухцветный прапор – плат голубой, плат желтый, на древке»]
Полковое знамя украинских национальных цветов (небесный и солнечный цвета).
[К словам «Царскую водку любил. Не было ее четыре года»]
После начала 1-й мировой войны на всей территории России был объявлен сухой закон.
[К словам «из манерок, взятых еще со склада]
Манерка – походная металлическая фляжка с завинчивающейся крышкой в виде стакана.
[К тексту песни «Ой, за гаем»]
Не вмила гукаты – не умела кричать.
Граты – играть.
[К словам «ударил радостный торбан»]
Торбан – щипковый многострунный музыкальный инструмент, родственный бандуре.
[К словам «в синие одинаковые жупаны»]
Жупан – суконный полукафтан. 1-я и 2-я Украинские дивизии, созданные немцами из взятых в плен в ходе 1-й мировой войны украинцев, часто называли Синежупанными полками из-за их синих жупанов.
[К словам «послал два батальона к Городскому лесу»]
Городской лес – Пуще-Водицкий лес (ныне парк в городской черте Киева).
[К словам «По громадному селению Пуще-Водице два раза прошло по удару»]
Пуще-Водице – северо-западное предместье Киева, куда в 1913 г. уже ходил трамвай.
[К словам «С раннего утра на Подгородной, на Севской, в предместьях Города, Куреневке, стали рваться высокие шрапнели»]
Подгородная улица выдумана Булгаковым, на ее месте находилась Вышегородская улица. Вместо Савской улицы существовал Савский переулок (в советские годы переименован в Коротстышевскуя улицу). Куренёвка – местность между Подолом, Приоркой и Сырцом.
[К словам «Поезд командира корпуса облоги Торопца»]
Прототипом командира корпуса облоги полковника Торопца послужил один из лидеров украинского национального движения Евгений (Евген) Михайлович Коновалец (1882–1938). Его полк с марта 1918 г. поставлен был охранять Центральную Раду. Спустя несколько месяцев, сформировав отряд сечевых стрельцов, Коновалец изменил гетману и перешел на сторону Директории. За взятие Киева 19 декабря 1918 г. был произведен в атаманы. В 1920 г. эмигрировал, за границей создал Организацию украинских националистов (ОУН). Убит сотрудниками НКВД.
[К словам «скрещенья железнодорожной линии с огромным шоссе»]
Брест-Литовское шоссе около железнодорожной станции Святошино.
[К словам «смотрел в цейсовские стекла Козырь»]
Полевой бинокль немецкой оптической фирмы Карла Фридриха Цейса.
[К словам «Город. Низкое густое небо»]
Из дневника военного врача А.И. Ермоленко: «14 декабря. Днем почти все магазины заперты. Работать пришлось под трескотню пулеметов и оружейные залпы. Кто говорил, что на Печерске уже Петлюра, а кто, что восстала какая-то дружина гетмана. Всюду чувствуется страшное напряжение, у всех нервы страшно напряжены. К вечеру на улицах стали собираться толпы, провожающие отступающие из Киева отряды гетмана – свистом и гиканьем».
[К словам «В гостинице «Роза Стамбула», у самого телеграфа»]
Центральный киевский телеграф был расположен в доме № 23 на Владимирской улице. В соседнем доме № 25 находилась гостиница «Рим».
[К словам «Щеткин уехал в Липки»]
Улицы Лютеранская, Николаевская, Институтская, Александровская, выходящие на Крещатик, принадлежат к части нового города, называемой Липками. Это название произошло от росшей здесь липовой рощи, остатки коей в виде отдельных деревьев уцелели в некоторых дворах и теперь. Кроме липовых садов здесь существовали также сады шелковичные (для фабричных целей) и виноградные. И, кроме того, сюда примыкают сады Купеческий и Царский с минеральными водами, куда приезжали лечиться. В Липках исстари были расположены особняки киевской знати, и этот свой аристократический характер Липки сохраняют доныне.
[К словам «тумбы-немцы равнодушно улыбаются»]
Автор называет тумбами немецких часовых, одетых в тулупы.
[К словам «на станции Фастов»]
Железнодорожный узел Фастов находился юго-западнее Киева.
[К словам «Це полковник Болботун»]
Прототип петлюровского полковника Болботуна – Петр Федорович Болбочан (1883–1919), бывший капитан царской армии, командовавший 5-м Запорожским полком в армии Скоропадского, но в ноябре 1918 г. перешедший на сторону Директории. Участвовал во взятии Киева. В начале июня 1919 г. был избран командиром Запорожского корпуса. Симпатизировал большевикам. Был арестован по приказу Петлюры и по решению военно-полевого суда расстрелян.
[К словам «за кладбищем на самом юге]
В одном километре от Днепра находилось Зверинецкое кладбище. Небольшой некрополь сохраняется и поныне.
[К словам «по всему урочищу Нижняя Теличка»]
Местность в нижней части Киева, около озера Старое и Днепра.
[К словам «на Святотроицкой улице»]
Святотроицкая улица была названа по расположенной в этой местности церкви Святой Троицы Ионинского монастыря. В 1940 г. была переименована в Бастионную улицу в честь укреплений Печорска, к которым она ведет.
[К словам «у Николаевского облупленного колонного училища»]
Первое киевское Константиновское училище (Московская улица, дом № 37)
[К словам «Здесь Болботун встретил пулемет и жидкий огонь»]
Киевская газета «Утро» 15 декабря 1918 г. сообщала: «Первые отряды войск Директории вошли в город со стороны Святошинского шоссе. Впереди на автомобиле, разукрашенном национальными флагами, ехало 3 человека. К ним навстречу выехал автомобиль с белым флагом от городской Думы. Войска Директории шли, выстроившись по 8 в ряд… Вдруг со стороны Думской пл. послышался пулеметный огонь. В ответ последовали выстрелы со стороны проходивших войск. Стрельба продолжалась минут 10».
[К словам «в районе Миллионной улицы»]
В советские годы Миллионная улица была переименована в улицу Панаса Мирного.
[К словам «начали бухать железные шторы на Елизаветинской, Виноградной и Левашовской улицах»]
Елизаветинская улица в советские годы переименована в улицу Михайличенко, затем в улицу Чекистов. С 1993 г. – улица Филиппа Орлика.
Виноградная улица в 1946 г. переименована в улицу Академика Богомольца.
Левашовская улица в советские годы переименована в улицу Карла Либкнехта. В 1993 г. восстановлено первичное название – Шелковичная улица.
[К словам – Болботун – великий князь Михаил Александрович.
– Наоборот: Болботун – великий князь Николай Николаевич.]
Великий князь Михаил Александрович (1878–1918) – младший брат императора Николая II. Расстрелян большевиками.
Великий князь Николай Николаевич (Младший) (1856–1929), внук императора Николая I. С 1919 г. – в эмиграции.
[К слову «Шмаисроэль!»]
Фельдман начинает молиться по-русски, а заканчивает началом ежедневной иудейской молитвы: «Шмаисроэль!» В переводе с иврита это означает: «Слушай, Израиль!».
[К словам «От Печерской площади до Резниковской улицы»]
Булгаков называет Резницкую улицу – Резниковской улицей.
[К словам «В нем был один броневик»]
Киевская газета «Мир» сообщала об участии в боях 15 декабря еще одной бронемашины, но уже на стороне петлюровцев: «Вчера ночью группа просочившихся в Киев сечевиков ворвалась в помещение гетманского броневого отряда на Печерске, обезоружила солдат и захватила два броневых автомобиля. Один из автомобилей удалось задержать, второй же занял Лавру и принял боевое положение. Под защитой броневика повстанцы постепенно стали распространяться по Печерску».
[К словам «поэтического ордена «Магнитный Триолет»]
Триолет (франц.) – восьмистишье с жестко заданной рифмой и повторения строк. «Магнитный Триолет» – бессмысленное футуристическое словосочетание.
[К словам «играл в железку»]
Железка – карточная игра, разновидность баккара.
[К словам «Утром в кафе Бильбокэ»]
Бильбоке – игра, при которой прикрепленный веревкой к палочке шарик подбрасывают и ловят на острие палочки или в чашечку. Название кафе выдумано.
[К словам «лучшей гостиницы «Континенталь»]
Фешенебельная гостиница «Континенталь» находилась на Николаевской улице, недалеко от Крещатика. В ней после занятия Киева Петлюра разместил свой штаб.
[К словам «Русаков, сын библиотекаря»]
В образе Ивана Русакова автор пародирует идеи декадентства и футуризма, широко распространенные в начале ХХ века. В этом персонаже Булгаков соединил массу пороков, он – кокаинист, сифилитик, футурист, атеист. Как ни странно, прототипом этого тщедушного больного юноши в 1920-х гг. называли вполне здорового человека – поэта Владимира Маяковского. Стихотворение Русакова «Богово логово» не без основания называли пародией на поэму знаменитого пролетарского поэта «Облако в штанах». По предположению М. Чудаковой, одним из прототипов Русакова был также поэт Иван Старцев, служивший вместе с Булгаковым осенью 1921 г. в ЛИТО Наркомата просвещения.
[К словам «По окончании в «Прахе» ужина»]
Д.З. Мануильский вспоминал о Киеве в 1918 году: «Все кафе, кавказские шашлычные, сады и дома для развлечений стали притонами купли и продажи валюты, фиктивных вагонов с товарами, выкраденных и опечатанных сейфов, драгоценностей, поддельных документов. Торговали патриоты-офицеры, чиновники, монахи, гетманская верта и гетманские министры».
Писатель Надежда Тэффи, приехавшая в 1918 году в Киев, вспоминала: «Первое впечатление – праздник… Улица кишит новоприезжими. Группы в самых неожиданных сочетаниях: актриса из Ростова с московским земцем, общественная деятельница с балалаечником, видный придворный чин с шустрым провинциальным репортерчиком, сын раввина с губернатором, актерик из кабаре с двумя старыми фрейлинами… И все какие-то недоуменные, оглядываются и держатся друг за друга. Кто бы ни был сосед – все-таки человеческая рука, человеческое плечо здесь, рядом».
[К словам «и вот разные зрачки, гнущиеся ноги, потом безумные идиотские речи, а потом – я гнилой, мокрый труп»]
Разные диаметры зрачков (анизокория), гнущиеся ноги и безумные речи – симптомы поздней стадии сифилиса, поражающей центральную нервную систему.
[К словам «на груди была видна нежная и тонкая звездная сыпь»]
Характерная сыпь под названием «ожерелье Венеры» является симптомом вторичного сифилиса.
[К словам «Шполянский провел остаток ночи»]
Нередко прототипом Михаила Семеновича Шполянского называют литературоведа Виктора Шкловского, в первых годах советской власти принадлежавшего к футуристам «левого фронта». Булгаков с иронической усмешкой относится и к Шполянскому, и к его последователю в поэзии кокаинисту и сифилитику Русакову. Шкловский, как и Шполянский, служил некоторое время в Киеве в броневом дивизионе и занимался «засахариванием» двигателей боевых машин, когда Петлюра подступал к городу. Он сам признавался в этом в «Сентиментальном путешествии»: «От нас брали броневики и посылали на фронт, сперва далеко, в Коростень, а потом прямо под город, и даже в город, на Подол. Я засахаривал гетмановские машины».
Позже Шкловский не раз ядовито отзывался о творчестве Булгакова и был уверен, что именно он послужил прототипом Шполянскому.
[К словам «руки в перчатках с раструбами, как у Марселя в «Гугенотах»]
Опера Джакомо Майербера «Гегеноты». Мерсель – слуга одного из главных персонажей оперы графа де Невера.
[К словам «Какая дрянь осела в жиклерах»]
Жиклер – калиброванное отверстие в детали для дозировки расхода жидкости или газа.
[К словам «К начальнику 1-й дружины генерал-майору Блохину»]
Подразумевается добровольческая дружина полковника Л.Н. Кирпичева.
[К словам «В помещении дружины на Львовской улице»]
Львовская улица, где в доме № 95 располагался вербовочный пункт Киевской добровольческой дружины, соединяла Львовскую и Лукьяновскую площади. В советские годы была переименована в улицу Льва Троцкого, затем Артема. В 1997 г. ее назвали улицей Сечевых Стрельцов.
[К словам «на Бульварно-Кудрявской улице»]
В советское время Бульварно-Кудрявская улица была переименована в улицу Воровского. В 2014 г. возвращено прежнее название.
[К словам «портрет Александры Федоровны»]
Императрица Александра Федоровна, супруга императора Николая II, была покровительницей благотворительной организации «Российское общество Красного Креста», образованного в 1879 г. и просуществовавшего до 1918 г.
[К словам «похожим на министра Александра II Милютина»]
Граф Д.А. Милютин (1816–1912) – генерал-фельдмаршал, военный министр в 1861–1881 гг.
[К словам «я тебе из кольта звякну в голову»]
Кольт – револьвер, названный по имени его изобретателя американского оружейника Самуэля Кольта (1814–1862). Реальный подобный эпизод произошел с графом Ф.А. Келлером. Он устроил скандал в интендантском управлении и, угрожая оружием, потребовал зимнего обмундирования для отправлявшейся на позиции дружины Л.С. Святополк-Мирского.
[К словам «солдатская рожа каптенармуса»]
Каптенармус – военнослужащий в роте (батарее, эскадроне), отвечающий за хранение и учет оружия и военного имущества.
[К словам «отряд вышел на Политехническую широчайшую улицу»]
Такой улицы в Киеве не существовало. Здесь проходило Брест-Литовское шоссе (ныне проспект Победы), на котором находилось здание Политехнического института (ныне Национальный технический университет).
[К словам «По цепям юнкеров прокатился грохот затворов»]
Посланным на смерть в дни Октябрьской революции в Москве юнкерам Александр Вертинский посвятил песню, начинающуюся словами:
Я не знаю, зачем и кому это нужно?
Кто послал их на смерть не дрожавшей рукой?
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в Вечный Покой!
Те же слова можно сказать и о погибших в декабре 1918 г. киевских юнкерах.
[К словам «Най Турс повернулся лицом к цепям»]
Во 2-й половине 1920-х гг. Михаил Булгаков говорил своему другу П.С. Попову, что «Най-Турс – образ отдаленный, отвлеченный. Идеал русского офицерства. Каким бы должен быть в моем представлении русский офицер». Конкретного прототипа у этого героического персонажа не было. Най-Турс – человек, который не умеет ни приспосабливаться, ни искать личной выгоды. Таких людей в армии царской России было немало. Они погибали первыми.
[К словам «На перекрестке у оперного театра»]
Перекресток Владимирской и Фундуклеевской (ныне Богдана Хмельницкого) улиц.
[К словам «дело в том, что Петлюра в городе»]
Будущий писатель Константин Паустовский, выпускник, как и Булгаков, Александровской гимназии, летом 1918 г. приехал из Москвы в Киев и поступил на военную службу к гетману. Он вспоминал: «Я был зачислен в сердюцкий его светлости ясновельможного пана гетмана полк… В ноябре нас выслали на фронт, на окраину города. Несколько дней мы рыли в снеге окопы, лисьи норы и не спеша плели проволочные заграждения. В сером декабре кольцо вокруг города сомкнулось. День и ночь глухо, словно из погреба, гремела артиллерия, таяли зимние дни цвета олова, по нашим окопам зло и настойчиво стреляли из черного леса, и пули тихо распарывали сырой воздух… Как-то в половине декабря я вышел на туманном рассвете из дому и пошел по Александровскому спуску на Подол… Петлюровцы открыли впервые на нашем участке ураганный огонь и перешли в общее наступление. В снегу рвались снаряды, разбрасывая красную глину, к двум часам дня уже гремело все широкое кольцо вокруг города, словно неслись тысячи курьерских поездов. Пришел приказ отступать, и мы стали отходить, ругаясь, ломая изгороди, по огородам и запутанным улицам предместья. На дороге лежали убитые, лицом вниз, краснели снарядные воронки, свежая кровь растекалась розовыми кругами по ноздреватому снегу. Кое-где ее капли были густого, почти черного цвета… Через час я был уже в городе, пришел домой, обходя петлюровские патрули, и с веселым, детским облегчением отпорол погоны и бросил их в печку».
[К концу главы]
Сообщение от 13 декабря 1918 г. от главного германского командования: «Между германским военным командованием, солдатским советом и Украинской директорией заключен договор, по которому германские войска не будут оказывать никакого сопротивления вступлению Директории в Киев».
[К началу главы]
Прототипом Николки Турбина послужили братья Михаила Булгакова – Иван и Николай (литературоведы чаще называют Николая). Оба они в 1919 г. добровольно поступили в Деникинскую армию, получили ранения в боях, эмигрировали и после мытарств поселились в Париже. Иван стал солистом-балалаечником, а Николай ученым-бактериологом. Михаил переписывался с братьями, и в письме к Николаю в феврале 1930 г. сожалел: «Одна мысль тяготит меня, что, по-видимому, нам никогда не придется в жизни увидеться».
[К словам «белый глазетовый гроб»]
Глазетовый гроб – обтянутый глазетом: парчой с золотыми и серебряными узорами.
[К словам «крестов теперь не дают»]
Георгиевским крестом награждались нижние чины в Вооруженных силах России за боевые заслуги и за храбрость, проявленную против неприятеля. После Февральской революции 1917 г. эту награду отменили.
[К словам «Константиновцы, их было человек двадцать»]
Булгаков относится к белой гвардии вполне отрицательно, хотя он и не испытывает острой вражды к людям, ее составляющим. Он почти их не осуждает – да такое осуждение ему и не нужно. Напротив, оно даже ослабило бы и его позицию, и тот удар, который он наносит белой гвардии с другой, более принципиальной, а потому и более чувствительной стороны. Лубок и грубость он оставляет другим авторам, сам же предпочитает снисходительное, почти любовное отношение к своим персонажам. Чем подсказано это отношение – чувством и литературным расчетом или только литературным расчетом – этот вопрос я оставлю в стороне, он несуществен. Литературный расчет тут, во всяком случае, налицо, и он сделан правильно.
[К словам «полковник стал тяжелый, как большой мешок с мукой»]
Най-Турс, как и некоторые другие герои «Белой гвардии», вызывает у автора большое уважение, ведь он отважен и храбр. Он защищает Россию, несмотря на то, что почти уверен, что сильнее окажется враг. Читатель проникается восхищением к этому человеку. И эпизод смерти Най-Турса не убавляет его заслуг – он успел сделать много важного. К тому же есть еще люди, кто также предан своей Родине, как он.
[К словам «Курносый, в бараньей шапке, Нерон»]
Прозвище Нерон связано с именем римского императора Нерона (37–68), известного своей жестокостью и развратом. У Нерона, как и у дворника, преследующего Николку, было ярко-рыжая борода.
Брандмауэр – огнестойкая стена, разделяющая смежные здания для предупреждения распространения огня при пожаре.
Нат Пинкертон – сыщик, герой детективных рассказов, популярных в начале ХХ в.
[К словам «сунул револьвер в карман»]
Ошибка автора. Кольт Най-Турса не револьвер, у которого патроны заряжаются через вращающийся барабан, а автоматический пистолет, у которого обойма с патронами находится в рукояти оружия.
[К словам «с белыми пагонами и золотой буквой «В» на них»]
Воспитанники киевского Владимирского кадетского корпуса носили белые пагоны с желтым трафаретом «ВК».
[К словам «Путь Николки был длинен]
Бой юнкеров с петлюровцами происходил на перекрестке Шуляевской улицы и Брест-Литовского переулка. Ни Фонарного переулка, ни Разъезжей улицы в Киеве не существовало. Уходить Николка в реальности мог по Тбилисскому переулку, а потом по улице Ванды Василевской добраться до Подола.
[К словам «Откуда же взялась эта страшная армия?»]
Оппозиционным к Скоропадскому Национальным союзом была создана Директория Украинской Народной Республики, руководившая восстанием против гетмана и ставшая центром новой государственной власти. Опорой Директории служили повстанческие вооруженные отряды. Среди них наиболее дисциплинированное соединение – Осадный корпус, созданный из бывших военнопленных галичан. Им руководили офицеры-»сечевики» Евгений Коновалец и Андрей Мельник. Объединял же все разрозненные украинские части главный атаман Симон Петлюра.
[К словам «Клопен Трульефу полз и грелся в таком же огне»]
Клопен Трульефу (Труйальфу) – король «царства Арго» (нищих и воров) в романе Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери».
[К словам «– Штабная сволочь. Отлично понимаю большевиков»]
Писатель-эмигрант Михаил Осоргин писал о Булгакове в 1927 году: «Он – по мере сил и таланта – старается быть объективным. Его герои – не трафаретные марионетки в предписанных костюмах, а живые люди. Он усложняет свою задачу тем, что все действие романа переносит в стан «белых», стараясь именно здесь разобраться и отделить овец от козлищ, искренних героев – от шкурников и предателей идеи Белого движения. Он рисует картину страшного разложения в этом стане, корыстного и трусливого обмана, жертвой которого явились сотни и тысячи юнкеров, офицеров, студентов, честных и пылких юношей, по-своему любящих родину и беззаветно отдававших ей жизнь».
[К словам «до площадки у Андреевской церкви»]
Храм апостола Андрея Первозванного был выстроен по проекту архитектора Б.Ф. Растрелли в 1754 г. на крутом правом берегу Днепра, на Андреевском спуске над исторической частью города – Подолом.
[К словам «малюсенькая трехлинейная лампочка с закопченным пузатым стеклом»]
Керосиновая лампа со стеклом диаметром в три линии (7,6 мм). Линия – старинная мера длины.
[К словам «Морфий, если будет мучиться, я сам вспрысну вечером»]
Морфин (морфий) широко использовался, начиная с последних десятилетий XIX века, как обезболивающее средство.
[К словам «Лариосик стоял в скорбной позе»]
Лариосик (Ларион Суржанский) наделен автором комически-детским характером, в котором сочетаются житейская наивность с искренностью и стремлением к домашнему уюту. Сходство Лариосика с Николаем Сидзиловским, некоторое время жившим в семье Булгаковых, подметили многие современники. Леонид Карум вспоминал: «Описан Коля Судзиловский, его тоже можно узнать по внешней обрисовке, бывший в то же время киевским студентом, немного наивный, немного заносчивый и глуповатый юноша 20-ти лет». Писатель, несомненно, внес немало выдумки в создаваемый образ, Лариосик изображен им, как обаятельная личность. Булгаков, согласно записям П.С. Попова, говорил: «В Лариосике слились образы 3 лиц. Элемент «чеховщины» находился в одном из прототипов».
[К словам «как католик на молитве»]
Во время молитвы руки католика сложены ладонями друг к другу на уровне груди, пальцы направлены вверх.
[К словам «– Красные… да, с красными»]
Красные шлыки (головной убор в виде колпака) в армии Директории носил 1-й курень червонных казаков 1-й Днепровской дивизии.
[К словам «Пятнадцатого декабря солнце по календарю]
Из письма В.В. Шульгина от 19 января 1919 г. В.А. Степанову: «С тех пор, как мы с Вами расстались, я потерял еще сына. Утешение мне то, что он умер смертью честного, чистого мальчика, у которого слово не расходится с делом. Их было там на Святошинском шоссе 25 юношей. Их начальник уехал в город и не вернулся, поручив им защищать шоссе. Утром 1/14 декабря Киев был сдан. Соседние части стали отходить. Товарищ из соседней дружины подошел к Васильку и сказал: «Мы уходим, уходите и вы». Он ответил: «Мы не можем уйти, мы не получили приказания. Зайдите к моей матери…» Это были последние слова от него. Они остались… Крестьяне видели, как, втащив на дерево пулемет, они крутили его до последнего патрона. Потом отстреливались из винтовок. Никто не ушел. Все до единого умерли, исполняя приказание. Когда-то, может быть, Россия вспомнит этих бедных детей, которые умирали, пока взрослые предавали».
[К словам «как будут жить семьсот тысяч людей здесь, в Городе»]
В Киеве в сентябре 1917 г. проживало около 470 тысяч человек. По Булгакову получается, что число беженцев из большевистской России превышало двести тысяч человек, и большинство из них или были убиты, или покинули город. Ведь по переписи населения города, проводившейся в марте 1919 г., в Киеве осталось 544 тысячи человек.
[К словам «Страшное и некрасивое имя – Петлюра»]
И.Ф. Наживин писал: «Как раньше острили, что Скоропадский потому и Скоропадский, что скоро он падет, так теперь обыватель, которому вся эта кровавая канитель определенно надоела, по секрету объясняет, что Петлюра потому и Петлюра, что не миновать ему петли».
[К словам «Пузырь с серебристой крышечкой»]
Непромокаемый мешок для льда. Использовался, чтобы облегчить жар у больного.
[К словам «Николка… колол лед широким косарем»]
Косарь – большой тяжелый нож, часто изготавливавшийся из косы.
[К словам «Тут на Боричевом Току»]
Боричев Ток – улица на Подоле рядом с церковью Николы Доброго.
«Посмертные записки Пиквикского клуба» – роман английского писателя Чарльза Диккенса (1812–1870).
«Русский вестник» – литературный и политический журнал, издававшийся с 1856 г. по 1906 г.
[К словам «В пять часов он лежал]
Дом и Город – два главных неодушевленных героя книги. Впрочем, почему неодушевленных? Дом Турбиных на Алексеевском спуске, изображенный со всеми чертами семейной идиллии, перечеркнутой крест-накрест войной, живет, дышит, страдает, как живое существо. Будто чувствуешь тепло от изразцов печи, когда на улице мороз, слышишь башенный бой часов в столовой, бренчанье гитары и знакомые, милые голоса Николки, Елены, Алексея, их шумных, веселых гостей… И город – безмерно красивый на своих холмах даже зимой, заснеженный и залитый вечерами электричеством. Вечный Город, истерзанный обстрелами, уличными боями, опозоренный толпами чужих солдат, временщиками, захватившими его площади и улицы.
[К словам «А Лариосику дадим штатское»]
Лариосик приехал к Турбиным в костюме, напоминающим военную форму, – френч, брюки галифе и сапоги.
[К словам «Свет погас и страшный мороз»]
Геохимик и философ В.И. Вернадский вспоминал: «Скоро снова все изменилось – Директория просуществовала всего несколько недель – меньше двух месяцев… Директория внесла несколько изменений в устав Украинской Академии наук, между прочим, – пункт, против которого мы протестовали, что Академия может печатать на всех языках, кроме русского».
[ «повернуть… от Золотых ворот»]
Золотые (Златые) ворота – главные ворота в древней крепости, возведенной при князе Ярославе Мудром в 1037 г. Название получили от Золотых ворот Константинополя. Представляли собой крепостную каменную башню с широким проездом. Развалины Золотых ворот находились между улицами Владимирская и Златовратская. К празднованию 1500-летия Киева в 1982 г. Золотые ворота были полностью реконструированы.
[К словам «тримай офицера»]
Одно из первых мероприятий новой власти (Директории) в Киеве в середине декабря 1918 г. состояло в тотальной замене в трехдневный срок всех русских вывесок и табличек надписями на украинском языке. Вывески на польском и еврейском языках не тронули. Свою ненависть к русским офицерам и к царской России петлюровцы выражали неприятием русского языка.
[К словам «Турбин очень медленно побежал за ней»]
Крутизна киевских улиц вместе с Юлией Рейсс участвовала в спасении Алексея Турбина, когда он напоролся на петлюровскую цепь, наступающую снизу, с Крещатика, по улице Прорезной (то есть прорезанной в горе, спускающейся к Крещатицкому яру). Добежав вверх по склону до того перекрестка Владимирской и Прорезной улиц, где произошло роковое столкновение, петлюровцы, надо полагать, изрядно измотались, потеряли дыхание – и это дало Алексею Турбину шанс на спасение. Булгаковскому герою помог случай, но этот случай надо назвать по имени: к и е в с к и й л а н д ш а ф т. Ландшафт, ставший формирующим фактором и важнейшей составной частью истории города – и романа о нем.
[К словам «Юлия Александровна Рейсс»]
Прототипом Юлии Марковны Рейсс, по мнению украинского историка Ярослава Тинченко, послужила Наталья Владимировна Рейс, дочь полковника генерального штаба Владимира Владимировича Рейса, который в 1900 г. вышел в отставку в чине генерал-майора и скончался в 1903 г. Булгаков очень точно описал обстановку квартиры дома № 14 на Малоподвальной улице (в романе Мало-Провальная улица), где Наталья Владимировна жила в начале 1910-х гг. после развода с мужем. В 1910–1911 гг. у нее мог быть с Булгаковым кратковременный любовный роман. Прототипом Рейсс родственники писателя называли также Валентину Николаевну Сынгаевскую (1891–1985). Семья Сынгаевских проживала в доме № 13 на Малоподвальной улице.
[К словам «профессор, самого Турбина учитель»]
Первоначально профессор носил фамилию Янчевский. Существовал терапевт Феофил Гаврилович Яновский (1860–1928), профессор кафедры врачебной диагностики на медицинском факультете Киевского университета. Называют также прототипом знаменитого профессора Николая Маркиановича Волковича (1858–1928), заведовавшего в Киевском университете кафедрой хирургии.
[К словам «Шервинский побагровел»]
Прототипом Леониду Юрьевичу Шервинскому послужил друг юности Михаила Булгакова Юрий Леонидович Гладыревский – певец-любитель, служивший в войсках гетмана Скоропадского. Позже эмигрировал. Леонид Карум вспоминал: «Юрий Гладыревский, мой двоюродный племянник, офицер военного времени лейб-гвардии стрелкового полка (под фамилией Шервинский). Он во время гетмана служил в городской милиции, а в романе же он выведен в качестве адъютанта гетмана. Это был малоинтеллигентный юноша 19-ти лет, умевший только пить и подпевать Михаилу Булгакову».
По другим сведениям, прототипом Шервинского стал один из гвардейских офицеров, адъютант при гетмане, обладавший превосходным баритоном. В него была влюблена младшая сестра Булгакова – Елена.
[К словам «его светлость, пан гетман»]
Гетман Скоропадский в полдень 14 декабря 1918 г. написал отречение: «Я Гетман всей Украины, на протяжении семи с половиной месяцев прилагал все усилия, чтобы вывести край из того тяжелого положения, в котором он находится. Бог не дал мне сил справиться с этим заданием, и нынче я, принимая во внимание условия, которые сложились, и, руководясь исключительно добром Украины, отказываюсь от власти».
В тот же день Скоропадский покинул Киев и был вывезен немцами в Германию. Также, переодевшись в штатское, отбыл в Одессу главнокомандующий гетманской армии князь А.Н. Долгоруков, оставив жителей Киева практически беззащитными.
[К словам «А вот винт составить можно»]
Винт – широко распространенная карточная игра, любимая в семье Булгаковых.
[К словам «первые пятнадцать страниц римского права»]
Изучение римского права Мышлаевским указывает, что до начала 1-й мировой войны он учился на юридическом факультете высшего учебного заведения.
[К словам «Ты сам и пошел в ренонс»]
Ренонс – отсутствие карты какой-нибудь масти на руках у игрока.
[К словам «папа-мама, видали мы это»]
«Папа-мама» – марьяж в карточной игре, когда король и дама одинаковой масти одновременно находятся на столе или в руке у игрока.
С.Я. Надсон (1862–1887) – популярный на рубеже XIX–XX веков русский поэт.
Архангел – здесь: полицейский, соглядатай.
[К словам «под Варшаву со мной ездили»]
Вероятно, имеется в виду участие в боях под Варшавой летом 1915 г., когда русская армия вынуждена была отступить с территории Польши.
[К словам «Пачка Лебiдь-Юрчиков лежала на полу»]
На денежных банкнотах, выпущенных в Киеве в апреле 1918 г. («карбованцы») была воспроизведена подпись директора украинской государственной казны Харитона Михайловича Лебедь-Юрчика, от фамилии которого и получили среди обывателей прозвище карбованцы.
[К словам «достигла геркулесовых столбов»]
Геркулесовы столбы – высоты, обрамляющие вход в Гибралтарский пролив. Выражение «дойти до геркулесовых столбов», которые в переносном смысле обозначали край света, означает «дойти до предела».
[К словам «Из ящиков, открытых самим Василисой»]
Жена Булгакова Т.Н. Лаппа вспоминала о конце декабря 1918 года: «Один раз пришли синежупанники. Обуты в дамские боты, а на ботах шпоры. И все надушены «Кёр де Жаннетом» – духами модными.
– У вас никто не скрывается?
Кого-то они искали. Смотрят – никого нет. Как раз Михаил собирался уйти, он в пальто был. Они полезли под стол, под кровать, посмотрели туда-сюда, потом говорят:
– Идем отсюда, тут беднота, ковров даже нет. Тут еще квартирка есть, – может, там лучше?
И пошли вниз – к архитектору этому, у которого снимали квартиру. Вот там они разошлись!»
[К словам «Предписуется зробить обыск»]
Эпизод с поиском замурованного клада получил продолжение в реальности после выхода романа в свет. Дочь бывшего домохозяина Н.В. Кончаковская, продолжавшая при советской власти жить в той же квартире, обижалась на Булгакова, что он навлек на ее семью неприятности. – Когда в конце двадцатых или в начале тридцатых годов, – рассказывала она, – изымали золото, один из соседей – вон там, через улицу жил, – вспомнил, что в каком-то романе Миша писал о некоем домовладельце, у которого что-то там где-то хранилось, так вот, если оно действительно есть… Но его не было. Не было уже ничего… И все же как-то нехорошо получилось. Зачем уж так прямо?
[К словам «Василиса топтался на месте»]
Советский журналист Михаил Кольцов в брошюре «Петлюровщина», изданной в Петрограде в 1922 г., писал: «14-го в город вступили войска Директории. Четыре дня повторялась обычная картина вступления гайдамаков. На улицах ловились и тут же на тротуаре расстреливались офицеры, а заодно с ними евреи, студенты, просто русские. Кое-где начинался форменный погром».
Совсем иную картину рисует советский писатель Илья Эренбург, проживавший в Киеве с осени 1918 г. по ноябрь 1919 г.: «Войска Директории подошли к городу. Напоследок белые офицеры опорожнили винные погреба, пили, пели, ругались, плакали и расстреливали «подозрительных»… Петлюровцы шли по Крещатику веселые, никого не трогали».
[К словам «Это были бандиты»]
Юрист А.А. Гольденвейзер вспоминал, что пребывания петлюровцев в Киеве было связано с расцветом хулиганства и грабежей: «Из всех властей, которые царили над нами за эти четыре года, ни при одной не расцвели таким пышным цветом налеты, грабежи и вымогательства. Разгулявшиеся хулиганы спешили снять сливки с понаехавшей в Киев при гетмане денежной публики. Импровизированная армия, которая совершила восстание, была, разумеется, полна всяческих авантюристов; поэтому налетчики иногда носили форму казаков или старшин. Действовали они обычными приемами: выследив жертву, являлись в квартиру, начинали какой-нибудь разговор, а улучшив удобную минуту, приставляли к виску револьвер и предъявляли свои требования. Уходя, для острастки оставляли в квартире у входных дверей пару ручных гранат, которые затем часто оказывались незаряженными».
[К словам «нежился в квартире Лисовичей, как Людовик XIV»]
Французский король Людовик XIV (1638–1715), царствовавший 72 года, окружил себя непомерной роскошью и ни в чем себе не отказывал.
[К словам «На столе… славный коньяк Шустова с колоколом»]
Братья Шустовы – русские предприниматели, производившие с 1900 г. в России собственный коньяк. На его эмблеме был изображен колокол.
[К словам «А тут какой же «твой дом – твоя крепость»]
Василиса имеет в виду афоризм «Мой дом – моя крепость», который приписывают английскому юристу Эдварду Коуку (1552–1634).
[К словам «признаюсь вам по секрету, я кадет»]
Кадет (здесь) – член Конституционно-демократической (либерально-монархической) партии. Кадеты в 1917 г. безуспешно пытались спасти в России монархию, в Гражданскую войну участвовали в подпольных националистических и монархических организациях, поддерживали Белое движение.
[К словам «Ах, ду-ду-ду-ду – хабеас корпус»]
Haleas Corpus Act (анг.) – закон о неприкосновенности личности, принятый в 1679 г. парламентом Англии.
[К словам «Крепость Ивангород, – неожиданно перебил Василиса»]
Ивангород – город на реке Нарва, основанный в 1492 г.
[К словам «И Ардаган, и Карс, – подтвердил Карась»]
Ардаган и Карс – турецкие города, захваченные в 1877 г. русскими войсками.
[К словам «знаменитого хора Толмашевского»]
Регента Толмашевского в Киеве не существовало. Хором Софийского собора в 1883–1920 гг. руководил известный хоровой дирижер и певец Яков Степанович Калишевский (1856–1923).
[К словам «мрачный собор Софии»]
Собор Святой Софии (Софийский собор), согласно летописи, был построен в центре Киева в 1-й половине XI века. Дошедшее до наших дней церковное здание выстроили в стиле украинского барокко на рубеже XVII–XVIII веков. В 1918 г. собор оставался еще кафедральным храмом митрополитов Киевских и Галицких, но уже тогда начиналась борьба за церковную власть – кто из митрополитов может называть себя главным иерархом Украинской Православной Церкви.
[К словам «взмахивали орари»]
Орарь – часть облачения дьякона в виде ленты, перекинутой через плечо.
[К словам «фиолетовые камилавки»]
Камилавка – высокий головной убор православных священников, жалуемый за отличие.
[К словам «попам дай синенькую»]
«Синенькая» – дореволюционная пятирублевая ассигнация синего цвета.
[К словам «скоморохи… на старых фресках на стенах»]
Фрески киевского Софийского собора выполнены не только на религиозные темы. В частности, в южной башне собора изображены скоморохи, играющие на дудках.
[К словам «Был сильный мороз»]
Была выработана следующая церемония встречи Петлюры 19 декабря 1918 г. (в романе – 17 декабря): «Петлюра прибудет вместе со своим штабом на вокзал ровно в час дня. После приветствия на вокзале Петлюра следует со своим штабом по Безаковской, Бибиковскому бул., Владимирской до Городского театра. Возле театра начнутся приветствия делегаций от национальных организаций. Хор труппы Садовского споет гимн «Слава тобi, козаченьньку». На Софийской площади встретит Петлюру духовенство. Будет отслужен молебен. Торжество закончится церемониальным маршем».
[К словам «колокольни, встречавшей некогда тревожным звоном косых татар»]
Вступление в Киев Петлюры сравнивается Булгаковым с нашествием татар, которые впервые захватили Киев в 1240 г.
[К словам «Слава Петлюре!»]
Петлюра не обманул ожиданий киевских горничных, торговок, гувернанток и лавочников. Он действительно въехал в завоеванный город на довольно смирном белом коне. Коня покрывала голубая попона, обшитая желтой каймой. На Петлюре же был защитный жупан на вате. Единственное украшение – кривая запорожская сабля, взятая, очевидно, из музея, – била его по ляжкам. Щирые украинцы с благоговением взирали на эту казацкую «шаблюку», на бледного припухлого Петлюру и на гайдамаков, что гарцевали позади Петлюры на косматых конях.
[К словам «Салопницы на плоских ступнях, чуйки в чепцах с ушами»]
Салоп – верхняя женская одежда. Салопница в русском литературном языке XIX и начала XX вв. – мелкая мещанка, вульгарная, склонная к сплетням женщина. Также салопницами называли женщин, ходящих в изношенном салопе и просящих милостыню.
Чуйка – армяк или шуба в виде кафтана. Верхняя мужская одежда мещан.
Скуфья – повседневный головной убор православного духовенства и монахов.
Жупан – теплая верхняя одежда на Украине (шуба, тулуп).
Смушка – шкурка, снятая с новорожденного ягненка.
[К словам «Весело гремящие бунчуки»]
Бунчук – ударный музыкальный инструмент, украшенный конским хвостом.
[К словам «трепались цветные оселедцы»]
Оселедец – чуб, прядь волос на темени выбритой головы.
[К словам «Имя славного гетмана, едва не погубившего императора Петра под Полтавой»]
Иван Мазепа (1639–1709) – гетман Войска Запорожского. В 1708 г. он изменил императору Петру I и перешел на сторону шведского короля Карла XII. Мазепа стал в ХХ веке символом самостийности Украины.
[К словам «Петлюра в Берлине президенту представляется»]
С ноября 1918 г. по февраль 1919 г. временным правительством Германии был Совет народных уполномоченных во главе с президентом Фридрихом Эбертом (1871–1925).
[К словам «раскаты турецких барабанов»]
Турецкий барабан – большой барабан с низким и сильным звуком.
[К словам «в Мариинском парке, тотчас за воротами»]
Мариинский парк – парк возле Мариинского дворца на Александровской (ныне Михаила Грушевого) улице.
[К словам «где сидел Богдан Хмельницкий»]
Памятник (конная статуя) гетману Войска Запорожского Богдану Хмельницкому (1595–1657) работы скульптора М.О. Микешина был открыт в Киеве в 1888 г. на Софийской площади.
«Кроком рушь!» в переводе с украинского языка: «Шагом марш!»
[К словам «серые… пытались сбить надпись, глядящую с черного гранита»]
Надпись на памятнике не нравилась украинским сепаратистам: «Богдану Хмельницкому – единая неделимая Россия». Оскорбительным они считали слово «неделимая» и пытались его уничтожить. Это надпись была уничтожена в 1924 г.
[К словам «це Универсал будут читать»]
Универсалами называли указы и грамоты польских королей и украинских гетманов, предназначавшиеся для всеобщего оглашения. В подражании им Центральная Рада тоже стала называть свои политико-правовые акты Универсалами.
[К словам «Вот он, ворюга, марвихер, сукин сын»]
Марвихер – вор-карманник высокой квалификации.
[К словам «пересечь Софийскую площадь]
Софийская площадь представляет собой типичный уголок старого Киева. С одной стороны возвышается величавый Софийский собор, на востоке – игривые очертания Михайловского монастыря, напротив соборной колокольни – высокий дом в стиле украинского барокко. Общую картину площади нарушают только здания присутственных мест, построенные в 1853 году. Как и все вообще казенные сооружения времени Николая I, они отличаются казарменной массивностью, которой соответствует и внешняя отделка.
[К словам «бесконечные черниговские пространства»]
По Днепру проходила граница между Киевской и Черниговской губерниями.
[К словам «к Михайловскому монастырю»]
Михайловский златоверхий монастырь – один из древнейших в Киеве. Предание приписывает его основание первому митрополиту Киевскому Михаилу. Собор архангела Михаила, небесного покровителя Киева, был возведен в 1108–1113 гг. Обитель сильно пострадала с последующие века от нашествия иноплеменников. Реконструирована в XVII–XIX вв. Разрушен в 1930-х гг. и воссоздан в 1997–1998 гг.
[К словам «по Костельной»]
Костёльная улица. Названа по Александровскому католическому костелу, расположенному в верхней части улицы (дом № 17). В 1934–1991 гг. носила название улица Челюскинцев.
[Николка в квартире Най-Турса, его мать, сестра Ирина]
Александр Розенбаум написал романс Най-Турса, в котором повторяется припев:
[К словам «У самых ужасных дверей»]
Анатомический театр Киевского университета Святого Владимира возник в 1840 г. вместе с основанием медицинского факультета. С 1853 г. он размещался в специально сооруженном двухэтажном здании с флигелями на Фундуклеевской улице. В подвале этого здания был устроен морг. Ныне в здании бывшего анатомического театра находится Национальный музей медицины Украины (улица Богдана Хмельницкого, дом № 37).
К словам «стояли, как пушки, светлея зеркалами и золотом… микроскопы»
Булгаков вспоминал, что «выбрал карьеру врача, поскольку меня привлекала всегда блестящая работа. Работа врача мне и представлялась блестящей. Меня очень привлекал микроскоп: когда я посмотрел на него, мне он показался очень интересным».
[К словам «При анатомическом театре в часовне]
Сестра милосердия Мария Нестерович-Берг вспоминала: «На второй же день после вторжения Петлюры мне сообщили, что анатомический театр на Фундуклеевской улице завален трупами… Господи, что я увидела! На столах в пяти залах были сложены трупы жестоко, зверски, злодейски, изуверски замученных! Ни одного расстрелянного или просто убитого, все – со следами чудовищных пыток. На полах были лужи крови, пройти нельзя, и почти у всех головы отрублены, у многих оставалась только шея и часть подбородка, и некоторых распороты животы. Всю ночь возили эти трупы. Такого ужаса я не видела даже у большевиков. Видела больше, много больше трупов, но таких умученных не было!..»
[К началу главы]
В Киев 19 декабря 1918 г. прибыла Директория – высший орган новой государственной власти. Вместо «Украинской державы», как именовалась Украина при гетмане, было возобновлено название времен Центральной Рады – «Украинская Народная Республика». Из дневника военного врача А.И. Ермоленко: «Во всех церквах трезвон с утра. Днем приехала Директория: Винниченко, Петлюра, Швец, Андриевский. Прекрасные войска Петлюры (хорошо одетые, дисциплинированные) заполнили центр города. Всюду национальные флаги, всюду народ. Но, как и вчера, и позавчера, громко никто не говорит, все сосредоточены и молчаливы. Слышится почти исключительно украинская речь. Бывших офицеров, которых раньше одним взглядом можно было отличить, теперь нет и следа».
Но праздник кончился, и началась будничная жизнь – преследование оставшихся в городе русских офицеров и русского языка.
[К словам «У Турбина тиф»]
Михаил Булгаков точно описал протекание болезни у Алексея Турбина, потому что сам перенес тиф. Это случилось в 1920 году не в родных стенах, а во Владикавказе. Его жена Татьяна Лаппа вспоминала: «Я пошла к врачу, у которого Михаил служил, говорю, что он заболел.
– Да что вы?! Надо же сматываться.[11]
Я говорю:
– Не знаю, как. У него температура высокая, страшная головная боль, он только стонет и всех проклинает. Я не знаю, что делать.
Они его вместе посмотрели и сказали, что трогать и куда-то везти его нельзя… У Михаила возвратный тиф… Однажды утром я вышла и вижу, что город пуст. Главврач тоже уехал. А местный остался. Я бегала к нему ночью, когда Михаил совсем умирал, закатывал глаза».
[К словам «мать-заступница, – бормотала в огне Елена]
Кризис болезни Турбина пришелся на Рождественский сочельник – 24 декабря. Пережив смерть, воскресший во втором рождении Алексей становится другим человеком, его глаза «навсегда стали неулыбчивыми и мрачными». Елена молится в тяжелый час болезни брата Богоматери, но это лишь мимолетное религиозное чувство, связанное с горем. Ни она, ни братья не вспоминают о Боге в другие моменты жизни, не ходят в храм, который расположен в двух шагах от их дома. Да и сам автор почему-то не получил наследственной религиозности, хотя вырос в семье доктора богословия, а его предки и по отцовской, и по материнской линии были священниками.
[К словам «Пэтурра. Было его жития в городе сорок семь дней»]
Чем понравился Петлюра народу? Он обещал передать крестьянам земли помещиков, возвратить взысканные с них контрибуции, починить рабочему контролю фабрики и заводы, устроить демократическое государство. Главным врагом Украины были объявлены большевики, друзьями – войска Антанты, которых звали на помощь.
[К словам «предтеча антихриста, уехал в город дьявола»]
Под «городом дьявола» Русаков подразумевает коммунистическую Москву.
[К словам «Как некогда Содом и Гоморра»]
Два известных библейских города, истребленные Богом за грехи их жителей во времена Авраама. На их месте образовалось Мертвое море. Фразеологизм «Содом и Гоморра» обозначает место разврата, в котором пренебрегают моральными устоями общества.
К словам «Вы бром будете пить»
Настойку на основе брома применяют как лечебное средство при состояниях повышенного нервного возбуждения, истерии, неврастении…
К словам: «– Какие такие звезды…»
В газете «Известия ВЦИК» 19 апреля 1918 г. сообщалось: «Всем воинам Красной Армии присвоен нагрудный знак… Это марсовая звезда с золотыми ободками, в середине на красном фоне золотые изображения плуга и молота». В сентябре 1918 г. Революционный военный совет Советской республики обязал всех красноармейцев носить на околыше фуражки или на папахе красную эмалированную звезду.
[К концу главы]
Из дневника 27 января 1919 г. военного врача А.И. Ермоленко: «Ну вот, кажется, и канун большевизма. В городе растерянность. С утра эвакуирован державный банк, на каждом шагу подводы с воинскими вещами, куда-то все везут. Солдаты-республиканцы удирают кто куда и кто как: автомобилями, толпами и на извозчиках. Санитарная управа уехала еще вчера, оставив двух врачей, продолжавшим давать назначения мобилизованным врачам… На Крещатике только и слышно: уезжаю, имею билет, не достал билета и т. д. Всюду только дорожные разговоры. Эх, как на душе мерзко!»
[К последней строчке «отчаянный марш «Двуглавый орел»]
Знаменитый марш «Под двуглавым орлом» был написан в 1893 г. австрийским военным дирижером Йозефом Францем Вагнером (1856–1908). В названии имеется в виду старинный герб Австро-Венгрии с изображением двуглавого орла. К началу ХХ века марш стал популярным как в России, так и во всей Европе и в США.
[К началу главы]
Правление украинской Директории, названное так по образцу Великой французской революции (во Франции в 1795–1799 гг. исполнительная власть принадлежала пяти директорам), осуществляло политику «самостийности и незалежности». Власть практически принадлежала войскам под командованием Петлюры. Он издал приказ, запрещающий агитацию против Директории, ввел строжайшую цензуру, отменил все съезды и собрания. Заподозренные в несоблюдении нового порядка киевляне подвергались расстрелу без суда и следствия. В газетах началась пропаганда превосходства украинской нации над другими. Юношам рекомендовалось брать жен только из своей украинской среды. Систематическая травля русских и евреев привела к грабежам и погромам.
[К словам «несколько раз дернулся лежащий в судороге и стих»]
Хотя многие петлюровцы враждебно относились к евреям, сам Петлюра не был антисемитом, он пытался, хотя и безуспешно, остановить волну погромов. При Директории даже появилось министерство по еврейским делам во главе с Абрахамом Ревуцким. Но волею судьбы Петлюра был застрелен в Париже 25 мая 1926 г. бывшим красноармейцем, эмигрировавшим из советской России, Самуилом Шварцбурдом, который считал его главным виновником гибели родственников-евреев на Украине. Суд присяжных оправдал Шварцбурда, признав совершенное им убийство актом возмездия. Существует версия, что оправданный убийца был агентом советского ОГПУ.
[К словам «смотреть на звезду Марс»]
Планета Марс была названа в честь римского бога Марса, покровителя земледелия и войны.
[К словам «Перед Русаковым лежала тяжелая книга в желтом кожаном переплете»]
Перед Русаковым лежала Библия, в которой он читал «Откровение Иоанна Богослова».
[К словам «Ночь расцветала»]
Из дневника военного врача А.И. Ермоленко: «5 февраля. В 2 часа дня в Киев вошли большевики. Но это не регулярные войска, а повстанцы. Вошли со стороны Слободки через Цепной мост. Во главе отряда ехали верхами два всадника, разукрашенных красными широкими лентами. В правой руке каждый держал наготове револьвер, в левой – бомбу. Сзади три вооруженных всадника. Затем бронированный автомобиль, за которым шел оркестр. На Крещатик вышли они под звуки «Интернационала». Публика причала «ура», все снимали шапки».
[К концу главы]
Роман заканчивается надеждой, что новая сила, вступившая в Город, не разрушит идиллии квартиры Турбиных, что печь, как и прежде, будет гореть, а на ее изразцах появятся радостные надписи, что будут приходить веселые гости, а страдания и муки останутся позади. Еще теплится у Турбиных и их друзей несбыточная надежда – выстоять и обрести счастье в доме № 13 по Алексеевскому спуску.
– Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.
– Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!
Михаил Булгаков прочитан и перечитан вдоль и поперёк. Его остроты давно вошли в ежедневный репертуар весельчаков, да и лирические интонации вошли в нашу речь. Он остаётся объектом для подражаний и наиболее влиятельным русским писателем ХХ века.
Но Булгаков-историк до сих пор пребывает за кадром, за пределами читательского внимания. Но, как известно, «рукописи не горят». Смерти и забвения для него не существует. Булгаков, как никто, умеет возвращаться. Подчас – неожиданно. Нынче историей интересуются остро. Ищут в прошлом скрытые смыслы. Уж так мы воспитаны, что без ощущения единства с прошлым у нас как будто земля уходит из-под ног. И потому нас интересуют историографические штудии автора «Мастера и Маргариты».
В московской квартире на улице Фурманова (ныне, как и до 1933 года – Нащокинский переулок) 10 марта 1940 года в 17-м часу умер Михаил Афанасьевич Булгаков. Полгода болезнь – гипертонический нефросклероз – уничтожала его. Как врач, он заранее расписал её ход и держался мужественно, хотя страдал от боли и слабости. Ему было 48 лет. Настоящая литературная слава Булгакова началась только в 1960-е годы. Прижизненный успех он познал только с пьесой «Дни Турбиных». Критики растаптывали Булгакова; главные его книги и после смерти писателя долго оставались потаёнными. А История – незавершенная, написанная только начерно, да и то отрывками – до сих пор держат в секрете, под замком. Если не считать забытой публикации в одном научном сборнике времен перестроечной суматохи. Ни в одном собрании сочинений Булгакова этих заметок нет…
В 1932-м году, когда Булгаков работал над инсценировкой «Мёртвых душ» для Художественного театра, ему приснился литературный сон. Сам Николай Васильевич Гоголь заставил драматурга оправдываться за неудачную постановку… Сон прервался заклинанием Булгакова: «Учитель, укрой меня своей чугунной шинелью». Возможно, это легенда. Сны вообще – таинственная материя, но и Булгаков, по собственному признанию, «писатель мистический».
За девять лет до смерти Булгакова захоронение Гоголя перенесли с Данилова монастыря на Новодевичье кладбище. В своё время Константин Аксаков установил на могиле Гоголя массивный, хотя и не циклопических размеров, крымский камень из морского гранита. На нём, как на Голгофе, поставили крест. При перезахоронении крест утратили, а голгофу перевезли на Новодевичий, но устанавливать её на новой могиле не стали. Держали на задворках.
Двадцать лет гоголевская голгофа пылилась в углу кладбищенской мастерской. Но в начале пятидесятых годов Елена Сергеевна Булгакова, вдова писателя, нашла его и, увидев в этом руку судьбы, установила на могиле мужа. Так с тех пор крымская голгофа и лежит на могиле Булгаковых – и, надеюсь, всегда будет там лежать. Сюжет вполне гоголевский и не менее булгаковский. Эта история в разных вариациях известна каждому, кто интересуется жизнью и книгами Михаила Булгакова. Гоголь всё-таки укрыл Михаила Афанасьевича каменной шинелью. Но не только надгробие объединяет двух писателей.
В 1830-е годы министр народного просвещения Сергей Семёнович Уваров привлёк Гоголя к работе над концепцией истории России. Уваров стремился построить устойчивое здание идеологии – и понимал, что Карамзина и Полевого недостаточно. Николай Степанович Сербинович – ближайший соратник Уварова – пригласил Гоголя в «Журнал министерства народного просвещения». В 1834-м году Николай Васильевич опубликовал там четыре статьи – одна другой обстоятельнее: «План преподавания всеобщей истории», «О малороссийских песнях», «Взгляд на составление Малороссии» и «О Средних веках». Исследователи творчества великого писателя связывают эти статьи с замыслом повести «Тарас Бульба». Гоголь преподавал всеобщую историю и в Петербургском университете. Относился к этой миссии серьёзно и, по отзывам тогдашних студентов, был необыкновенно вдохновенным лектором. Статьи Гоголя оказались частью уваровского идеологического проекта. Так их и воспринимали читатели. Он сочетал взгляд художника с мыслями историка – и государство в лице Уварова ценило этот ракурс. Гоголь намеревался приступить к большому труду, а на первых порах вырабатывал стратегию: «Всеобщая история, в истинном ее значении, не есть собрание частных историй всех народов и государств без общей связи, без общего плана, без общей цели, куча происшествий без порядка, в безжизненном и сухом виде, в каком очень часто ее представляют. Предмет ее велик: она должна обнять вдруг и в полной картине всё человечество, каким образом оно из своего первоначального, бедного младенчества развивалось, разнообразно совершенствовалось и, наконец, достигло нынешней эпохи».
Гоголь видел себя просветителем всея Руси и хотел начать с учебника истории: «Цель моя – образовать сердца юных слушателей той основательной опытностью, которую развертывает история, понимаемая в ее истинном величии; сделать их твердыми, мужественными в своих правилах, чтобы никакой легкомысленный фанатик и никакое минутное волнение не могло поколебать их; сделать их кроткими, покорными, благородными, необходимыми и нужными сподвижниками великого государя, чтобы ни в счастии, ни в несчастии не изменили они своему долгу, своей вере, своей благородной чести и своей клятве – быть верными отечеству и государю». Гоголь, как и Булгаков, не доведёт до ума свои историографические планы, только несколько статей опубликует. И здесь начинается ещё одно мистическое совпадение…
В наследии Булгакова нет исторических романов из русской жизни. Но к истории имеют прямое отношение сразу несколько книг из булгаковского канона. Это «Белая гвардия» и «Мольер». Это комедия «Иван Васильевич», о котором Всеволод Сахаров писал: «в комедии Булгакова изображения Грозного, его двора и опричников более реалистичны и историчны, чем иконописные образы Толстого – Эйзенштейна. Столкновение очень серьезного, простодушного и жестокого прошлого с сатирой на настоящее в духе «Зойкиной квартиры» дало замечательный эффект подлинно сценического юмора, породило эксцентрическую комедию характеров и положений».
В этих вещицах проявилось свойственное Булгакову историческое мышление. Они заразительны. В результате мы и о временах Ивана Грозного в некоторой степени судим по фантастической комедии Булгакова… В особенности после знаменитого кинофильма Леонида Гайдая, который отнесся к булгаковскому тексту по-джентльменски – и позволил миллионам зрителей «увидеть древнюю Москву». А уж о судьбе гетмана Скоропадского, о Петлюровщине и судьбе царского офицерства на Украине невозможно размышлять, не держа в голове перипетии «Белой гвардии» и «Дней Турбиных».
В годы юности Булгакова исторические романы считались главным гимназическим чтением.
У этого жанра в русской литературе имелись прочные, хотя и не самые блистательные, традиции. Исторические повести и романы «русских Вальтер Скоттов» Ивана Лажечникова («Ледяной дом», «Басурман»), Михаила Загоскина («Юрий Милославский или русские в 1612 году», «Рославлев, или Русские в 1812 году»), Григория Данилевского («Беглые в Новороссии», «Мирович», «Сожженная Москва») были предтечей массовой литературы в России. Их числили на грани высокой и «подлой», то есть коммерческой словесности. Эти книги и в ХХ веке оставались «шлягерами», их переиздавали миллионными тиражами – хотя и критиковали (в особенности – Загоскина) за монархизм и «охранительные тенденции». Ну, а такие произведения как «Князь Серебряный» А.К.Толстого и – в особенности – пушкинская «Капитанская дочка» считались образцовыми и стали обязательным чтением как для детей, так и для взрослых. Они входили в «джентльменский набор», формировавший систему ценностей, которую проще всего сформулировать в трёх словах: «Береги честь смолоду». Все мастера советской исторической прозы учились у них.
Забытой – по разным причинам – в ХХ веке оказалась историческая романистика Фаддея Булгарина, Евгения Салиаса, Всеволода Соловьева и многих других авторов, работавших в этом весьма популярном жанре.
Остались в прошлом и исторические книги для юношества. К концу XIX века занимательные приключенческие очерки из русской истории стали основой патриотического чтения гимназистов. Эта прямолинейная литература давно забыта, она скорее оказала влияние на советскую детскую литературу, чем на исторический роман.
«Художники – по требованию политиков – заботливо вызывают к себе на помощь духов прошедшего», – заметил Карл Маркс. Его развивал русский советский историк-марксист Михаил Покровский, называвший историю «политикой, опрокинутой в прошлое».
В 1920-е годы исторические романисты, как правило, трудились в разоблачительном стиле. Нужно было показать во всей красе свинцовые ужасы царизма, показать, как вызревало в народе классовое сознание, как готовилась революция.
Как писал литературный критик Лев Разгон, «В книгах наших советских писателей «первого призыва» прежнему фальшивому величию императоров, наглой надменности временщиков, низости и тупости сановников противостояли талантливые и вольнолюбивые представители народа – вожди народных восстаний, борцы за будущее народа». Булгаков вряд ли разделял ценности этого поколения авторов.
Ярче других на этом поприще выступала, пожалуй, Ольга Форш. Её книги о мучениках царизма («Одеты камнем», 1925, «Радищев», 1932–1939) получили немалый резонанс. Женщины-писательницы – это тоже был знак времени. Равенство!
Но по-настоящему сдвинул горы в истории жанра Алексей Толстой. Его «Пётр Первый» (первые две книги романа опубликованы в 1934-м). В этом томе высокая литература переплелась с массовой: вскоре после выхода книги на экраны вышла его масштабная экранизация, а Пётр Великий после некоторого перерыва снова стал национальным героем. На это раз – в советской стране.
Горький назвал эту книгу «первым подлинным историческим романом». Толстой показал всю почву петровского времени, коснулся социальных язв, но подчеркнул и роль в истории великого человека… «Личность является функцией эпохи, она вырастает, как дерево вырастает на плодородной почве, но в свою очередь крупная, большая личность начинает двигать события», – рассуждал писатель.
Толстой не сковывал свою фантазию, но и не жертвовал исторической фактурой. Он погружает читателя в мир красок, запахов и страстей. Получилась очень чувственная, полнокровная книга. Без идеологии в романе о первом русском императоре тоже не обошлось. Толстой верил в силу исторической необходимости. Миссия Петра Великого соответствовала ей: он усиливал государство, усиливал армию, просвещал…
После «красногвардейской атаки» на прошлое в середине 1930-х настало время «освоения исторического наследия». Сталин любил читать о прошлом – и научно-исследовательские монографии, и приключенческие романы. Это видно по спискам лауреатов Сталинских премий. Исторический роман на несколько лет стал едва ли не главным литературным жанром. Не только в России, но и во всех республиках, включая автономные. Булгаков успел застать только начало этой тенденции.
Одна за другой появлялись основательные эпопеи, в которых лучшие сыновья народа вели за собой народные массы.
Широкую известность получили романы Валентина Костылева «Иван Грозный» (1947, аж в трех томах!), Сергея Бородина («Дмитрий Донской» (1941), Степана Злобина («Степан Разин», 1951), Вячеслава Шишкова («Емельян Пугачев», 1945), Алексея Чапыгина («Разин Степан» (1927) и «Гулящие люди» (1937).
Из произведений, написанных не на русском языке (но, разумеется, переведённых на главный язык Союза), упомянем – несколько раздвинув хронологические рамки – эпопеи Натана Рыбака «Переяславская рада» (1948, 1952), Константина Гамсахурдиа «Давид Строитель» (1946–1958), Дереника Демирчяна «Вардананк» (1946, 1951), романы Семёна Скляренко «Святослав» (1951) и «Владимир» (1962), Серо Ханзадяна «Мхитар спарапет» (1961), повесть Явдата Ильясова «Тропа гнева» (1954). Расширять эту панораму многонациональной советской литературы можно долго. Причем, эти занимательные книги действительно пользовались популярностью у читателей.
Пожалуй, самым ярким явлением в этом потоке стали романы Василия Яна – старшего современника Булгакова, писателя не только талантливого, но и чрезвычайно добросовестного. Ещё в начале 1930-х он попытался создать роман об Александре Македонском. Довести до конца удалось только часть, посвящённую нашествию «Искандера Двурогого» на будущую советскую Среднюю Азию. Но эта книга – «Огни на курганах» – не получила широкого резонанса. Пожалуй, никто до Яна не писал об Александре Великом в столь разоблачительных тонах. Великий завоеватель для Яна – лишь алчный неумолимый деспот. Он отказывает ему и в полководческой гениальности, и в роли «миссионера высокой античной культуры».
Любимые герои Яна – благородные философы, сохранившие внутреннюю независимость от власти. Однако положение таких интеллектуалов противоречиво: им, видящим все пороки властителей, нередко приходится подстраиваться под них. Таков Хаджи-Рахим – один из героев самого известного яновского романа – «Чингисхана».
Трилогия «Нашествие монголов» («Чингисхан», 1939, «Батый», 1942, «К последнему морю», 1955) и роман «Юность полководца» (1952), повествующий о подвигах Александра Невского вошли в золотой фонд советского исторического романа. Знаток Востока, знаток древней истории, почитатель князя Александра Ярославича, писатель дореволюционной выучки – Ян создавал очень советские книги. В его романах даже заглавные герои – Чингисхан и Батый – не довлели над повествованием. Для Яна цвет и соль истории – это народ, а не его великие погонщики. Эти книги выходили в чрезвычайное время – перед войной, в годы войны и после Победы. А тема Яна – трагическая эпоха в истории народов Советского Союза. Монголы сильнее – и доказывают это почти в каждом сражении. Но Ян не был бы советским писателем, если бы повествовал о череде поражений без просветов. Книги о монгольских завоеваниях пропитаны верой в то, что их власть не вечна, что сломить народный характер не удастся. Ведь мы знаем больше, чем герои XII века! «Прошлое и настоящее связаны крепкими узами и в великих событиях прошлого можно найти очень много аналогичного и поучительного, что будет созвучно нынешней величественной эпохе», – говорил писатель.
Без скучной риторики Ян показывает, что основа всего – это трудящийся народ, крестьяне, ремесленники, воины разных народов, включая завоевателей. Такая человечность отличала именно советский канон исторического романа, и Ян соответствовал им в большей степени, чем кто-либо.
Добавим, что Ян, не нарушая простоты жанра, писал изящно, афористично, умело украшая повествование восточными орнаментами.
А о его идейной оснастке можно судить по дневниковой записи о творчестве художника Святослава Рериха, которого Ян знал с юности: «Россия, которую он изображает – это покорные богомольные «не от мира сего» мужики, покорные власти, покорные богу и судьбе. А ведь Россия в действительности показала себя бурным, свободолюбивым народом Чапаева, Зои Космодемьянской – этот народ не нуждается в богомольных картинах».
После Победы в исторической литературе стало больше апологетики прошлого. Писатели не стеснялись восхищаться монархами и полководцами прошлого. Иногда с перехлёстом. Валерия Язвицкого, автора многотомной эпопеи «Иван III – государь всея Руси» (1946) критиковали за «елейно-слащавый тон, идиллическое изображение быта великокняжеского двора». Cхожие упреки предъявляли и Алексею Югову за романы «Даниил Галицкий» (1944) и «Ратоборцы» (1944–1948, в этой эпопее к повествованию о Данииле добавилась книга об Александре Невском). Но знаменательно само появление таких книг в 1940-е.
Вполне естественно, что все исторические коллизии романисты трактовали в патриотическом ключе. Это касается, например, весьма популярных романов Леонтия Раковского «Генералиссимус Суворов» (1938–1946), «Адмирал Ушаков» (1952), «Фельдмаршал Кутузов» (1945). Раковский умел писать занимательно. Разумеется, плодовитого автора критиковали за легковесность, зато его часто переиздают и в XXI веке.
Приветствовалось подчеркивание исторически обоснованной дружбы будущих народов СССР. Дружба всегда даётся с боями. Самое шумное сражение разразилось вокруг книги известного грузинского писателя. «Временами, когда читаешь роман Гамсахурдиа, кажется, что это не роман советского писателя, а какие-то древние придворные летописи», – писал Анатолий Тарасенков о романе «Давид Строитель».
Дискуссия вокруг этой книги развернулась ещё в 1946 году. На неё обрушился Виктор Шкловский, упрекнувший Гамсахурдиа в том, что он не коснулся темы русско-грузинского содружества и вообще впал чуть ли не в монархизм. Гамсахурдиа опубликовал запальчивый «Ответ критику», в котором заявил, что говорить о неких связях между Русью и Грузией в Х веке – фальсификация. Писатель попытался парировать и другие обвинения: «Я не мог показать, как народ управлял страной, так как в это время простонародье не пускали за пределы хлебопекарни, бойни и кустарных маслобойных фабрик. В обоих романах довольно детально отображены мною процессы труда и борьбы народа, показано, как воины царя Давида дрессировали лошадей, как делали барьеры и рвы для конницы, как строили подвижные деревянные башни и осадные сооружения, как боролись и страдали… Очень занятно то обстоятельство, что Шкловский меня учит любви к моему же народу». Эта перепалка ценна тем, что в ней обозначились ценности, которые заявлялись сверху и националистические тенденции писателей-историков.
В 1960-е годы громко заявил о себе наш самый кассовый исторический романист ХХ века – Валентин Пикуль, воспитанный на патриотическом всплеске 1940-х.
Он не был мастером сюжетной интриги. И, строго говоря, лучшие его книги посвящены не далёкому прошлому, а Великой Отечественной. Ведь Пикуль был юнгой северного флота. Но сенсацию произвели его исторические романы, в которых Пикуль «брал» в том числе и тем, что не стеснялся бульварщины, сознательно обращаясь к массовому читателю, приноравливаясь к его вкусам. Его любимый герой – всё превозмогающий русский воин. Настоящий Иван из сказки, который и в огне не горит, и в воде не тонет.
К тому же, Пикуль писал просто страстно, с любовью и ненавистью. И, в отличие от многих собратьев по Союзу писателей. не почивал на лаврах, постоянно поддерживая читательское внимание новыми сюжетами.
Его первый исторический роман – «Баязет» (1960) – обращался к не самой известно, но героической странице русской истории. За ним последовали «На задворках великой империи» (1966), «Пером и шпагой» (1970). Каждая книга собрала миллионы читателей.
Когда исследователи и журналисты (например, Евгений Анисимов в статье «Феномен Пикуля – глазами историка», 1987) брались критиковать Пикуля за недостоверность – получалось недобро и неубедительно. Да, он не работал в архивах, ему вполне хватало историографии, мемуаристики и романистики. Да, любил преувеличивать, додумывать, добавлять эффектности – но кто будет читать пересказ диссертации в обложке исторического романа? Критиков по-настоящему раздражали не неизбежные неточности, а идеология Пикуля. Либералов не устраивал его ура-патриотизм, консерваторов – памфлетная оценка эпохи Николая II («Нечистая сила», 1979). Упрекали его и в национализме. «Инородцы» у Пикуля частенько оказывались своего рода «козлами отпущения».
А «книголюбы» выстраивались в долгие очереди за новыми и старыми изданиями Пикуля. Его популярность не рассеялась и после распада СССР.
В сферу повышенного читательского интереса десятилетиями входили также романы Антонина Ладинского («Анна Ярославна – королева Франции» (1961), «Последний путь Владимира Мономаха» (1965), «Когда пал Херсонес») и Всеволода Никаноровича Иванова («Иван Третий», «Чёрные люди», «Ночь царя Петра», «Императрица Фике»).
Высоко котировались на книжном рынке и издания Валентина Иванова, автора трилогии «Повести древних лет» (1955), «Русь изначальная» (1961), «Русь великая» (1967). Он воспевал величие древней, в том числе долетописной Руси. Сенсационности добавлял полузапретный дух «родноверия», русского язычества, которому автор явно симпатизировал. Во многом Иванов сам и сочинил эту религию.
На закате ХХ века лидером жанра был Дмитрий Балашов, открывший историю московской Руси в подробностях, незримых для других писателей. В 1967-м году он опубликовал свою первую историческую повесть «Господин Великий Новгород».
Балашов навсегда окунулся в далёкое прошлое Руси, добиваясь полной органичности повествования.
Делом жизни стал для него цикл романов «Государи Московские»: «Младший сын» (1975), «Великий стол» (1979), «Бремя власти» (1981), «Симеон Гордый» (1983), «Ветер времени» (1987), «Отречение» (1989). ХХ век преломился и пошёл на убыль – а Балашов из своего новгородского далёка всё слагал книги о великих князьях Белокаменной. Это был достойный финальный аккорд исторической романистики ХХ столетия. Полное погружение в историю, к которой автор относился с пиететом, но не выхолащивал её до канонов политкорректности.
Так было до Булгакова, при Булгакове и после Булгакова. В беллетристике. Но в 1936 году, обложившись книгами Соловьева и Устрялова, он – врач по образованию – видел себя в амплуа историка и педагога.
Впервые вопрос о качестве преподавания истории в советских школах был рассмотрен 5 марта 1934 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б). Наркому просвещения РСФСР А.С. Бубнову было поручено к следующему заседанию доложить о постановке преподавания истории в школах и предложить необходимые меры для улучшения этого дела. Уже 20 марта, заслушав доклад Бубнова, члены Политбюро приняли постановление о необходимости в сжатые сроки подготовить комплекс новых учебников по истории, а также восстановить исторические факультеты в университетах.
Михаил Афанасьевич Булгаков был неравнодушен к музе Клио. Больше того, у него сформировался собственный взгляд на исторические процессы. И не только потому, что «Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!». По отношению властей к истории можно судить о переменах государственной идеологии, а революционный кавардак двадцатых Булгакова не устраивал. И не его одного. И государству, и школе потребовалось возрождение классической исторической науки.
В мае 1934-го вышло постановление Совнаркома и ЦК «О преподавании гражданской истории в школах СССР»: «Учебники и само преподавание носят отвлечённый, схематический характер. Вместо преподавания гражданской истории в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей – учащимся преподносят абстрактное определение общественно-экономических формаций, подменяя таким образом связное изложение гражданской истории отвлечёнными социологическими схемами». Рубежное постановление! Восстанавливались исторические факультеты. Было принято решение ввести элементарный курс истории СССР в 3–4 классах, а в 5–7 и в 8–10 классах проводить параллельно изучение истории СССР и всеобщей истории. В прежнем курсе обществоведения историю преподавали схематично, клочковато. А уж младшеклассников точно не знакомили ни с Дмитрием Донским, ни с Суворовым. Для подготовки учебника для 3–4 классов организовали две авторские группы – под руководством И. Минца и З.Лозинского. Они должны были работать в режиме соревнования. Революционная постройка трещала…
Учебники двадцатых годов пестрили проклятиями в адрес «царей и их слуг». Героическими страницами истории считались только мятежи, только тайная и явная борьба против самодержавия. Даже с точки зрения марксистского позитивизма здесь ощущался перегиб: подчас и к событиям XVIII века относились с позиций века ХХ с его массовым пролетариатом. Полного ниспровержения всей нереволюционной культуры, конечно, не было. Даже в первом послереволюционном плане монументальной пропаганды фигурировали Андрей Рублёв и Фёдор Достоевский, а не только Емельян Пугачёв и Александр Герцен. Но историки под флагом академика Покровского впали в радикальный социологизм. При этом историческая наука развивалась мощно: в особенности – в исследовании экономических отношений, истории науки и техники. Но на учебниках система Покровского сказывалась вполне разрушительно.
Какого учебника ждали от историков и писателей власти? К тому времени и политики, и историки успели немало копий поломать в спорах о концепции исторического образования. Требовалась учебная книга, наполненная фактами и сюжетами вместо социологических концепций. При этом всё должно было вести к закономерности революции – с подробными рассказами об этапах классовых войн Разина, Булавина, Пугачёва, Кармелюка… И всё это предназначалось для детей – а, значит, приходилось упрощать, при этом сохраняя главное.
К июлю 1934 года конспект учебника по истории СССР, разрабатывавшийся группой Н.Н. Ванага, был готов и направлен на рассмотрение в ЦК. Проект не удовлетворил руководителей партии, которые опубликовали по этому поводу свои критические замечания, подписанные громкими фамилиями Сталина, А.А. Жданова и С.М. Кирова. Вожди обозначили основную цель дальнейшей работы: «Нам нужен такой учебник истории СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР, это во-первых, и где бы история народов СССР не отрывалась от истории общеевропейской и вообще мировой истории – это во-вторых».
Поворот к патриотическому осмыслению истории СССР, а прежде всего – истории России, в доме Булгакова встретили не без воодушевления, не без ощущения грядущего реванша. Хотя лично ему легче не стало: пресса по-прежнему била Булгакова, не давала воплотиться его театральным начинаниям.
Поворот случился, а достойный учебник, написанный «с новых позиций», всё не появлялся. Возможно, правительство слишком любовно следило за работой авторских коллективов – и это порождало нервозность. Проекты самых сановитых и расторопных историков признавались неудачными. Потому и был объявлен конкурс на школьный учебник по истории СССР.
Булгаков, как и вся страна, узнал об этом 4 марта 1936 г. В этот день «Правда» и «Известия» опубликовали постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об организации конкурса на лучший учебник для начальной школы по элементарному курсу истории СССР с краткими сведениями по всеобщей истории». Вырезка из «Правды» с этим постановлением сохранилась в булгаковском архиве. Михаил Афанасьевич обвел красным карандашом указанную здесь сумму первой премии – 100 000 рублей. Булгаковеды считают, что с этим броским объявлением связан сюжет из «Мастера и Маргариты» с выигрышем 100 000 тысяч по облигации. Булгаков подчеркнул и сквозившее в постановлении требование соблюдать «историко-хронологическую последовательность в изложении исторических событий» в сочетании «с обязательным закреплением в памяти учащихся важных исторических явлений, исторических деятелей, хронологических дат», и с «ярким, интересным, художественным» изложением материала.
Булгаков азартно взялся за дело, с головой ушёл в «элементарную историю». Да, это была авантюра: к 4 марта у Булгакова не было никаких историографических наработок, почти никаких знаний о реалиях школьного образования. «Объявлен конкурс на учебник по истории СССР. Миша сказал, что будет писать. Я поражаюсь ему. По-моему, это невыполнимо», – написано в дневнике Елены Сергеевны Булгаковой в тот день. Через несколько дней в «Правде» вышла передовая, в которой писателей – мастеров художественного слова – настоятельно призывали участвовать в конкурсе. В архиве Булгакова сохранилась эта газета: «Может ли быть для советского писателя, для советского художника задача, более благодарная и почетная, чем участие в создании такой книги, которая стала бы настольной книгой молодого советского поколения». В кабинете Булгакова поселились книги С.М.Соловьёва, Н.М.Карамзина, тома из словаря Брокгауза и Эфрона, старенький учебник К.В. Елпатьевского, потрёпанные издания Н.Г. Устрялова и М.К.Любавского… Булгакову помогало и общение с любимым пасынком – Сергеем Шиловским. В нём он видел адресата книги.
Но, конечно, дело не только в премии и семейных чувствах. Приступать к большой работе писатель способен только с убеждением, что эта книга необходима, что никто другой такую не напишет. «Придя ко мне вечером, одетый по-домашнему, в затрапезном лыжном костюме, столь мне памятном, мой Миша Булгаков, прикрыв дверь, спрашивал о новостях, поминутно осведомляясь: «А рядом никого нет?» В период увлечения историей, оживляясь, он рассказывал мне о том, что надумано, и говорил, что у него получится учебник, какого не было, в школе он займет место необходимейшего пособия, и о нем как о писателе станут думать наконец совсем иначе – и все тучи рассеются», – вспоминал друг Булгакова, киносценарист Сергей Ермолинский.
В двадцатые годы он вряд ли принялся бы за «Историю» – даже в погоне за сказочным гонораром. Слишком далеки от Булгакова были педологи и социологи, царившие тогда в школе. А тут снова можно было писать о прошлом в летописном духе. Не без идеологии, конечно, но без неё учебники истории не обходятся в любые времена.
Разумеется, над этой темой работал не только Булгаков. Всего в комиссию Жданова поступило 46 проектов различных авторов и авторских групп, которые были проанализированы членами комиссии и известными историками, привлеченными к этой работе. В сентябре 1936 г., находясь в отпуске в Сочи, Жданов направил членам жюри конкурса телеграмму с просьбой в сжатые сроки просмотреть и оценить представленные макеты учебников
Несколько недель из головы у него не выходили крепостники и гайдамаки, императоры и просветители – герои российской истории. Булгаков, возможно, припоминал Первую киевскую гимназию, уроки истории. Удобная была формула – «история СССР»: она давала возможность школьникам считать «своей» историю аж с первобытных времён. С них и начал Булгаков, хотя тут же принялся восстанавливать в памяти и историю 19 века – прежде всего, великих реформ.
У него, конечно, был опыт работы с историческим материалом. Первый роман Булгакова – «Белая гвардия» и «примкнувшая к нему» драма, сделавшая ему имя в театральном мире – «Дни Турбиных» – это историческое полотно, сохранившее для нас одну из граней Гражданской войны. Ну, а ещё – одним из героев Булгакова был царь Иван Васильевич – тот самый, на которого внешне походил московский управдом Бунша-Корецкий.
И Булгаков умел поглядеть на прошлое как объективный летописец. Историк и литературовед Яков Лурье писал: «Изображение эпохи Грозного в «Иване Васильевиче» было однозначным и весьма выразительным. Изображенный в пьесе опричный террор, не только страшный, но и чудовищно-абсурдный, мог вызвать весьма неприятные ассоциации». Кажется, это поспешная оценка. Ведь Иван Васильевич у Булгакова – фигура обаятельная, широкая натура, щедрая душа. Пожалуй, главный юмористический аттракцион комедии в том, что по сравнению с царём современный (по тем временам) управдом – мелкий человечек. В этом – сатирическая острота. А с каким вкусом Булгаков и его герои цитировали исторический баллады Алексея Толстого:
Машину времени Булгаков косвенно воспроизводит и в романе «Мастер и Маргарита», где, как известно, воссоздаётся история времён Понтия Пилата. Сюжеты его оперных либретто «Минин и Пожарский», «Петр Великий», «Черное море» (о Гражданской войне) – тоже отчасти «история СССР». Работая над «Бегом», расстилал перед собою подлинные карты боев в Крыму и на Кубани, по-настоящему вживался в эпоху, будь она «не столь отдалённой» или древней. Но это всё художественная литература, а в марте 36-го Булгакову пришлось стать форменным историком.
И вот он вторгается в вотчину Александры Ишимовой – начинает пересказ исторических событий для маленьких читателей. Ишимовская «История России» несколько сентиментальна, но уж точно не скучна. Правда, по оставшимся записям для булгаковского учебника мы видим, что чёткость изложения для него была важнее занимательности. Возможно, при доработке он привнёс бы в учебник «сказочное» начало, без которого непросто овладеть детским вниманием.
Сочиняя учебник для отроков, Булгаков всё же оставался сатириком. Это не только жанровая принадлежность, но и свойство натуры, которое сказалось при работе над «Историей». Своё кредо Булгаков подробно (хотя и несколько сбивчиво) определил в «Письме правительству СССР» – и к Истории это имеет прямое отношение: «Черные и мистические краски (я – мистический писатель), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а самое главное – изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М.Е. Салтыкова-Щедрина» (март 1930)…
В учебнике он подчас пишет о прошлом России щедринским пером. Возможно, по меркам предвоенного времени в его Истории оказалось бы маловато героики… Но реакцию властей на булгаковскую «Историю СССР» мы никогда не узнаем: незаконченную работу Михаил Афанасьевич никому не показывал – разве что бегло обсуждал с женой и немногими коллегами. Разрозненные конспекты и черновики ждали своего часа в архиве Пушкинского дома и впервые были опубликованы только в 1991-м году, скромным по тем временам тиражом, в научном сборнике.
Отметим, что Булгаков повествует об истории России, конечно, без усложнённых рассуждений. Он понимал, что пишет для третьеклассников и четвероклассников. В наше время, увы, школьники несколько позже начинают знакомство с историей Отечества, а в 1934 году требовалась основательная учебная книга. И Булгаков достаточно подробно пишет даже о второстепенных материях.
В своих исторических построениях Булгаков блистательно логичен. Он выстраивает фразу и аранжирует мысль так, чтобы школьник мог легко осознать, запомнить, а при случае и пересказать этот насыщенный фактами и мыслями текст.
Вот, например, далеко не ключевой эпизод истории Российской империи: «Правительницей стала при малолетнем Иоанне Анна Леопольдовна. Она обнаружила не только полную неспособность к управлению, но и нежелание заниматься государственными делами. Она предпочитала проводить все время за карточной игрой. Короткое время правления Анны Леопольдовны стало временем интриг, борьбы за власть у трона, попытками вельмож свалить ставшего первым в империи Миниха». Никакой особенной премудрости здесь нет, но читатель такого учебника к одиннадцати годам становился эрудированным человеком. Задача Булгакова – пересказать как можно больше фактов в непринуждённой, хотя и немного назидательной манере. Булгаков уделяет немало внимания просветительской деятельности Николая Новикова и Александра Радищева – первых борцов с крепостной системой. Он вообще намеревался насытить свой учебник биографическими очерками, посвященными ярким историческим деятелям разных эпох. Ведь история – это, прежде всего, люди, их судьбы. К тому же, переплетения биографий – это всегда занимательно. Даже, если ограничиться развёрнутыми статьями в энциклопедическом духе. А Булгаков в любом жанре стремился удержать внимание читателя. Будь то газетная аудитория или школьный класс.
Булгаковская «История СССР» в основном посвящена истории русского народа. При этом заметен особый интерес Булгакова и к истории Грузии, к общей судьбе двух православных народов – русского и грузинского. Этот интерес связан не только с работой над учебником. К тому времени он уже задумал пьесу о Сталине – и собирал материалы, связанные с грузинской культурой, с прошлым грузинского народа. Материалам к биографии Сталина Булгаков посвящает отдельную папку. Каких-либо аналитических оценок личности Сталина там нет, но ясно, что феномен вождя, укротившего анархический дух революции, занимал Булгакова. И неспроста Сталина упоминают в числе прототипов Воланда.
К Наполеону (вот вам ещё один деятель воландовского типа) Булгаков относился не без восхищения. «Завоевания Наполеона принесли германским землям многие революционные реформы – уничтожение многих дворянских привилегий, веротерпимость, ограничение власти духовенства, уничтожение многих монастырей и даже введение Наполеонова кодекса законов» – всё это трактовалось в духе победы прогресса над архаикой. Об Отечественной войне он пишет почти без патриотических восторгов, хотя и с уважением к подвигу русского солдата: «Так в 1812 году извергла из своих пределов Россия великого завоевателя Наполеона, действуя при безмерной храбрости солдат и при безграничной смелости и самопожертвовании крестьян-партизан, инстинктивно гнавших иноземцев со своей земли, где они терпели тяжкие страдания. Но это была их земля». Такая вот трактовка.
Как киевлянин и автор «Белой гвардии», Булгаков глубоко интересовался историей Малороссии. Да и концепция учебника истории СССР предполагала, что в книге будет прослеживаться генеалогия главных союзных республик. Вот, например, сюжет из времён вдовы великого Петра: «При Екатерине правители стали опасаться, что украинцы могут взбунтоваться, и решили сделать им некоторые «удовольства и приласкания». С этою целью были уменьшены подати на Украине, решено было разрешить выбрать гетмана, а в суды ввести только, украинцев». Такие сведения – далеко не поверхностные – собирал Булгаков для третьеклассников. Что ж, советский отрок должен быть самым образованным в мире.
Это был бы незабываемый учебник! Несомненно, его переиздавали бы даже не десятилетиями, а веками, несмотря на то, что многие положения Булгакова неминуемо были бы связаны с идеологией 1930-х годов. Но… Некоторые исследователи, пожалуй, слишком восторженно пишут о стилистическом совершенстве этюдов к «Истории СССР». За три месяца работы Булгаков успел отточить лишь немногие эпизоды. Зато осталась груда материалов – отдельных мыслей, конспектов, планов, оценок. Сырьё будущего учебника. Это немало! Но до булгаковского литературного блеска тут ещё далеко. Можно только предвидеть, как он довёл бы до ума этот богатейший материал.
Что осталось от трехмесячной работы? Несколько сотен страниц отрывков, разрозненных записей и планов. Некоторые сюжеты Булгаков разработал до хорошего чернового уровня, но ему требовалось ещё, вероятно, не меньше шести месяцев столь же усердной работы. А, значит, поспеть на конкурс он не мог. Он начал, как полагается, с первобытных времён. Уделил немало внимания монголо-татарскому нашествию. Достаточно подробно описал события от смерти Петра I до Хивинского похода 1873 года.
Работу Булгаков не закончил. Прервал, когда понял, что категорически не успевает к установленной дате. Да и другие начинания тянули его в разные стороны. Никогда больше он не возвращался к наработкам несостоявшейся учебной книги. Но находки тех месяцев пригодятся и для главного булгаковского романа, и для пьесы «Батум», и для оперных либретто – состоявшихся и несостоявшихся – о Минине и Пожарском, о Петре Великом… Погружение в историографию не пропало даром.
Итоги конкурса были подведены на заседании Политбюро 27 августа 1937 года. Первую премию никто не получил. Вторую премию получил учебник, подготовленный под руководством А.В. Шестакова. По духу он во многом соответствовал замыслам Булгакова. Впоследствии этот учебник использовался в начальных классах советской школы вплоть до начала 1950-х гг. В 1938 вышел в свет и «Краткий курс истории ВКП (б)» – самое влиятельное советское руководство по истории, в создании которого Сталин принимал личное участие.
Первую премию – те самые сто тысяч Мастера – не получил никто. Возможно, этот факт утешал Булгакова. Его ждала новая работа – либретто к опере «Минин и Пожарский», посвящённой ключевому событию русской истории XVII века. И, конечно, роман о консультанте с копытом, которого иногда принимали за историка, а он и не отпирался.
Сегодня черновики булгаковской «Истории СССР» становится достоянием широкой аудитории – подобно пушкинской «Истории Петра».
В октябре 1932 года Михаил Булгаков развелся с Любовью Белозерской и сразу же вступил в новый брак с Еленой Сергеевной Шиловской, ставшей верным и преданным другом последних лет его жизни.
В феврале 1934 года супруги переезжает на новую квартиру – в первый писательский кооператив в Нащокинском переулке, который построил кооператив «Советский писатель. Проживали в этом доме сип Мандельштам, Анна Ахматова, Матэ Залка (кстати, он был одним из руководителей строительного кооператива), и Виктор Шкловский, и Константин Тренев, и Юрий Нагибин и прочие известные советские писатели.
Вид на дом в Нащокинском переулке, где с 1934 по 1940 год жил Михаил Булгаков
Михаил Булгаков
Рабочий кабинет Михаила Булгакова
Михаил Булгаков с женой Еленой и пасынком Сергеем Шиловским, 1940 г.
Михаил и Елена Булкаковы. Последнее фото. Февраль 1940 года. Фотография Константина Венца.
Памятник на могиле Михаила Булгакова на Новодевичьем кладбище в Москве.
В Киеве на Андреевском спуске, рядом с домом, где родился и вырос писатель и «жили» герои романа «Белая гвардия»
В Москве на улице Большая Пироговская, рядом с домом 35а, где писатель прожил с 1927 года по 1936 год и написал роман «Мастер и Маргарита»
[Откуда пошел наш народ?][12]
Там, где теперь [13] громадной и мощной страны – отечества нашего СССР…[14]
Ледниковый период… [Ледники идут к морям.]
Человек жил на юге России – там теплее. ‹1›
Древнекаменная, или палеолитическая эпоха.
Люди были дики, некультурны. Знали огонь. Били зверей. Мамонты, олени, пещерные медведи, гиены, волк-собака. Носороги, львы.
Человек был зверобой. Кремневое копье.[16]
Старался сделать из кремня ножик, молоток. ‹1›
Облава на зверей – пугали, гнали зверя к яме.
Мясо ели сырым, а шкуру сдирали, надевали на себя.
Из костей старался сделать острое оружие вроде стрел. Жался к пещерам, где укрывался от непогоды и спал…
Когда скучал, старался развлечь себя, вырезывая на мамонтовых костях рисунок. Удавалось ему это плохо вначале, а потом получше…
Старался из зубов медведей сделать бусы…
Собака шла к пещерам…
Хоронить не умел.
[][17]
Но жизнь шла, и человек умнел и развивался.
Он научился делать глиняную посуду… Стрелы стал делать лучше, шлифовал наконечники, [18] сделал крючки для ловли рыбы, гарпун. [19] [На кости изображение собаки.]
Неолитическая эпоха
Начал строить хижины, шалаши (ветви?).
Вал из земли и камней.
Исчезали постепенно пещерные медведи, носороги и мамонты…
Олени, зубры. ‹1›
Скотоводство…
Маленькие ручные жернова. Копья, кинжалы, булавы…[20]
Стал обжигать глину, выделывать тарелки, горшки, чаши. Разрисовывал острыми косточками посуду. ‹1›
Погребение.
Крематории.
Трипольская культура
[Землянки и] обмазанные глиной жилища.
Очаги, пилы из кремня.
Завел коз, свиней, коров, лошадей…[21] ‹1›
Краска черная и красная ‹из чего краска?› на сосудах.
Статуэтки.
Безобразно и плохо изображал людей на сосудах. ‹1›
Металл.
Медь, бронза.
Отливка…
Топоры.
Наконец‹…›.
Железо. ‹2›
Итак, мы застаем человека на нашей земле уже в V веке [до P. X.] по нашему летосчислению.
Летосчисление.
Греки. [Торговля.][22] Геродот.
Греки назвали прилегающую к Понту Эвксинскому область Страной скифов.[23] ‹1›
Жизнь скифов. Тождество скифов и славян. Нападение сарматов на скифов 2000 лет тому назад (в конце 1-го до P.X. и в начале 1-го P.X.) ‹1›
Сарматы – славяне?‹1›
Откуда пришли славяне?[24] ‹1›
Гунны. Атилла. ‹1›
Нашествие болгар в конце V-гo века.
Авары. ‹1›
Хазары.
Как расселились славянские племена?[25]
Культура славян.
Торговля. Религия.
Разделение, раздробленность славянская.[26]
Хазары.
Славяне под властью хазар. ‹1›
Угры. ‹3›
Варяги.[27]
Кто они?
Зачем пришли?‹1›
Торговля их
а) Аскольд и Дир. Киев
Нападение их на Царьград в 865 г. (866 г.?)[30]
Аскольд и Дир двинулись на юг с целью предложить свою службу императору Византии, но до Византии не дошли, а задержались в Киеве, разбили Хазаров, сами заняли Киев, осели в нем.[31] Поход на Византию. Буря. Гибель их флота ‹ладьи›. Греческие миссионеры. Приняли христ‹ианскую› веру.
б) Итак, два княжества ‹державы ‹Устрялов››: Новгородское и Киевское. Меж ними независимые Кривичи и Северяне.
в) Смерть Рюрика. Малолетний Игорь. ‹2›
г) Олег
«Вы не князья, – сказал им Олег, – убейте их». Дружина Олега выскочила ‹из засады› и, перебив тех, кто пытался сопротивляться, убила и Киевских князей. Город не сопротивлялся. Олег устремился по рекам, покорил славянские племена по Днепру, по Десне ‹Северян›, по Соже – Радимичей, по Припяти и Горыни – Древлян [883 г.]. Проник на Днестр и Буг. Дошел до Карпатских гор.
Олег сооружал крепости и города. Посадники-варяги. Дань. Пополнение войска.[32]
[В 907 году.] 80 000 войска. 2000 судов.[33] Днепр. Черное Море.
Лев VI Философ. Византийцев ждала беда.
Заграждение гавани цепью[34] ‹2›
На сушу.
Запылали храмы, дворцы, села…
Отрава, договор.
Щиты,
Возвращение, шелковые паруса.
Вещий Олег.
Послы, договор.
Смерть.
Песнь о вещем Олеге.
Игорь[35] начал княжить в 912 году.[36]
Восстание древлян. Оно кончилось плохо – прибавлением дани.[37]
Кочевники, скотоводы.[38] Шатры, кибитки, прекрасные лошади. Копья, стрелы. Славились искусством переплывать реки, вследствие чего были опасны в бою ‹держась за гривы? на больших кожах›.
Кроме всего, за золото вступали в союзы.
Греки платили им, например, чтобы обуздать болгар и русских. Печенеги мечтали ограбить Киев и подошли к нему. Но их встретило очень сильное и хорошо вооруженное войско Игоря. В бой не вступили. Договор о ненападении? Удалились в направлении Бессарабии.
Несколько лет не нападали на русских, но ‹в›920 году произошло столкновение с ними (незначительное?)[39] ‹1›
Хорошие отношения с Византией были нарушены Игорем. Около тысячи судов. Высадил. Храмы, монастыри, селения. Свирепая расправа.
Император Роман.
Флот Игоря стоял у маяка. Техника, греческий огонь. Поражение. К берегам Малой Азии.
Полководцы (греческие?)[40] разбили Игоря на суше. Войско Иг‹оря› бежало на суда. К фракийским берегам.[41]
Опять греческий флот. Поражение.
Казни пленных.
В 943—944 годах.[42]
Игорь вновь собрал войско и на этот раз готовился нанести серьезный удар. Он нанял печенегов. В Империи узнали.[43] Послы. Благоразумный совет. Опять дань без войны.
В 944 послы в Царьград.[44] Заключение мирного и торгового договора. В нем князь русский со своей стороны обещал[45] клятвенно не нарушать мира с греками, доколе сияет солнце и стоит мир. Далее следовали пункты торгового договора…[46]
В том числе о взаимной выдаче невольников.[47] ‹2›
В землю древлян неудачное возвращение. Впавшие в отчаяние древляне – напали…[48] Ненависть ограбленного народа…Казнь Игоря.‹9›
Ольга.
Наследовать Игорю должен был его сын Святослав.[49] Но он был малолетний. Правила Русью вдова Игоря Ольга. Начало ее правления ознаменовалось ее жестокой местию восставшим древлянам.
Казнь послов, нападение на Коростень, новая дань и рабство. ‹2›[50]
В 955 году в Константинополь. Константин Багрянородный
Христианство.
Сказка о предложении. Прием ей был оказан весьма сухой.[51] [Войско обещала императору].[52]
Святослав.
Воинственность Святослава. Покорение Вятичей, взятие Белой Вежи у Хазаров.[53] ‹1›
В 967 г. Никифор Фока нанял Святослава и тот совершил разгром болгар.[54]
В 968 г. едва не потерял свою столицу ‹печенеги›. ‹5›
Первые уделы.
Киев – Ярополку, Олегу – древлянскую землю. Владимира в Новгород.‹3›
Болгары не приняли Святослава мирно ‹2›
Война с греками[55].
Азиатские легионы.
Бессмертный легион.
Святослав под Адрианополем. Цимисхий под Переяславцем в 971 г. Взял его. Разбил Святослава под Доростолом, а Доростол осадил ‹2›
Уход из Доростола. Бои. ‹2›
Ранение Святослава. ‹2›
Мир.[56] ‹5›
Чаша из черепа. ‹4›
Раздробление земли русской. ‹1›
Древлянский Олег убил в злобе на охоте Люта, сына Свенельда. Свенельд уговорил Ярополка[57] на войну с Олегом. Под Овручем Олег был разбит и погиб во время паники на мосту. Владимир у норманнов. Ярополк назначил наместников своих и Новгород.[58] ‹1›
Владимир возвращается.
История Рогнеды. ‹1›
Убийство Ярополка. ‹2›
Войны Владимира.[59] ‹9›
Как Владимир принимал веру христианскую. ‹5›
Херсон ‹2›
Анна.[60] ‹7›
Разделение государства между сыновьями Владимира. ‹5›
Столкновение с печенегами.‹9›
По смерти Владимира
Святополк захватил власть в Киеве. Борис был убит на Альте, Муромский князь Глеб под Смоленском.[61]
Древлянский князь Святослав [хотел] бежать в Венгрию, был настигнут у Карпатских гор, убит.
Ярослав Новгородский (хромой).
Варяги вызвали возмущение новгородцев. Казнь новгородцев. ‹1›
Ярослав с 40 000 войска и 1000 варягов.
Святополк прибегнул к помощи печенегов. Сошлись на Днепре.[62] Насмешки. Переправа. Платки на головах. Провал на льду озера.
Разгром Святополка. Ярослав в Киеве. ‹2›
[Куда девался Святополк?]
Ярослав вступил в войну с польским королем Болеславом Храбрым.
Пожар в Киеве ‹3›
Бой на Буге. [Глупый воевода Будый][63] ‹1›
Тучный король.
Конница поплыла.
Разгром Ярослава.
Киев сдался. Святополк вновь в Киеве. ‹1›
Предательство Святополка. ‹2›
Кого разбил второй раз на Буге Болеслав? ‹5›
Святополк за помощью к печенегам.
Бой на Алые. ‹1›
Святополк разбит и бежал в Богемию. ‹14›
Уничтожение Святополка не принесло русской земле успокоения. ‹1›
Полоцкий князь Брячислав,[64] внук Владимира, напал на Новгород, был разбит Ярославом. ‹1›
Тмутараканский князь Мстислав, предварительно в союзе с греками уничтожив Хазаров в Тавриде, ‹1› единоборствовав с Редедей, ‹1›победил Касогов ‹черкесов› и кинулся к Киеву.[65]
В это время Ярослав усмирял мятеж (голодный) в Суздале. ‹2›
В Черниговской области бой… Ярослав разбит.[66]
Разделили царство.[67] ‹2›
Ливония? ‹2›
Ярослав воевал с Мечиславом Польским[68].
Смерть Удалого[69].
Ярослав – единый властитель России до Венгрии и Азии. Ярослав был женат на дочери Шведского Олафа. ‹ 1›
Опять дележ. Владимиру – Новгород. ‹2›
Печенеги разбиты наголову под Киевом. ‹2›
Золотые Ворота. ‹2›
Храм Святой Софии. ‹3›
Постройка монастырей. ‹2›
Войны с Ятвягами…[70] ‹3›
Столкновение с Царьградом[71]. ‹4›
Родственные связи[72]. ‹9›
Смерть Ярослава[73]. ‹11›
Русская Правда. ‹6›
Дележ. ‹2›
Шесть уделов. ‹2›
Лет десять было сравнительно тихо. ‹8›[74]
В 1064 г. началось междоусобие. ‹6›[75]
Изяслав разбит половцами[76]. ‹1›
Изяслав бежал в Киев.‹1›[77]
Киевское восстание. ‹1›
Зверства Мстислава[78]. ‹1›
Убийства поляков[79]. ‹3›
Дальнейшие распри.
После Изяслава
Всеволод Ярославич, 1078–1093.‹4›
После Изяслава Святополк II Михаил. ‹4›
Съезд в Любече 1097 г.‹2›
Второй съезд в Витичеве 1100. ‹2›
Половцы разбиты на Сале 1111 г. ‹2›
[На Дону,][80]
Облеклись в брони, полки построились для боя, [][81] [половецкая конница зашла в обхват]. Города Осенев и Сугров…
Мономах нанес быстрый удар… Бились страшно, из-под копыт лошадей головы русские и половецкие.
Победа![82]
Мономах…‹‹Как пил он Дон золотым шеломом›› ‹3›
Мономах, 1113–1125.
Поучение[83].
‹16 страниц›
Татары.
С отдаленных времен (еще тысячи за две лет [были] известны[84]) жили в Азии кочевые народы [монголо-татары] монгольского и тюркского происхождения. Они кочевали и в пустыне Гоби и заходили в Северный Китай, были на юге Сибири. [Одно монг‹ольское› племя именовалось Та-Та, откуда и пошло слово татары]. Племя[85] татарское кочевало в районе верховьев реки Амура, и знали о нем очень мало, пока в начале XII века не стал во главе его Хан Темучин. Долго враждуя с соседними такими же монгольскими племенами, он в конце концов покорил их и объявил себя верховным повелителем всех татарских племен и принял назв‹ание› Чингиз-Хан.
В начале века Чингиз-Хан покорил Северный Китай, народы Бухары… ‹2›
Рати Чингиз-Хана пошли на Запад и в конце концов пришли на Кавказ..
Им было оказано сопротивление аланами, но татары разбили их и двинулись на юг России.
Половцы первые испытали силу их удара.
Тут впервые по Руси побежали неясные слухи о том, что идут невиданные еще рати каких-то страшных иноплеменников неизвестно откуда.
Наконец к князю Мстиславу Галицкому прибежал половецкий хан Котян с ужасным известием о том, что половецкое царство разорено и захвачено бесчисленными ордами татар и что они и идут дальше.
Хан привез подарки – верблюдов, невольников, невольниц, умолял о помощи.
Мстислав собрал в Киеве совет князей русских и, будучи человеком энергичным, объединил князей для борьбы с неизвестным неприятелем. В союз вошли в числе других еще два Мстислава – Киевский и Черниговский.
Рати соединились[86]. Тут выяснилось, что татары не только грозные завоеватели, но и неплохие дипломаты.
Когда рати были на Днепре, явились к князьям татарские послы и повели речи о том, что татары собственно не покушаются ни на русские земли, ни на народ, а пришли исключительно с тем, чтобы наказать половцев, которых считают своими подвластными данниками.
И тут князья поступили свирепо и, пожалуй, неразумно. Они умертвили послов, а сами двинулись дальше[87]. ‹1›
Войска стягивались на юг и наконец сошлись у Хортицы. Пришли черниговские князья (и другие). Появились и галичане. К великой радости союзников ладьи их в количестве нескольких сот прошли по Днестру в Черное Море, а оттуда в Днепр.
Подошли и половецкие рати.
Тут стало известно, что показался первый татарский отряд. Были сделаны две разведки, которые принесли разноречивые сведения.
Князь Даниил с конным разъездом подходил к татарам, сообщил Мстиславу, что татары производят впечатление воинов плохих и не страшных. Но един из галичанских воевод в противоположность Даниилу доносил, что татары опасны, а стреляют из луков вряд ли не лучше половцев.
Решено было ударить на татар, и татарский передовой отряд был разбит. Это вызвало большой подъем духа, и многочисленная рать тронулась от Днепра к востоку навстречу иноземным полчищам.
Девять дней шло войско и дошло до реки Калки.
Первым подошел Мстислав Галицкий. И тут, наконец, увидели россияне татарское войско, и многие из них увидели его в первый и последний раз.
Мстислав сделал большую ошибку. Не дождавшись, пока подойдут Киевский и Черниговский, подал он сигнал к бою и первым кинулся на татар храбрый Даниил с конницей.
Первое, что узнали россияне, это что татары вооружены кривыми саблями, колчанами, что они в шлемах и броне, что в бою прикрываются хворостяными щитами и что, а это было новостью для россиян, с ними идут осадные стенобитные машины.
Искусство татар в стрельбе оказалось чрезвычайным, конница их была первоклассна. Через реки они переправлялись искусно, плыли на кожаных[88], набитых сеном.
Прав оказался галицкий воевода, а не юноша (?)Даниил. Туча стрел.
Началась страшная сеча[89], и первой причиной гибели явились половцы. Их рати не выдержали страшных ударов неутомимых и храбрых татар, дрогнули и вдруг кинулись бежать в панике, топча и ломая все на пути, расстраивая ряды россиян. Померк свет в глазах у россиян! И побежали войска. Тяжко раненный Даниил еле выскочил из боя. Шесть князей полегли на месте[90]. С боевым визгом татары бросились преследовать и одних киевлян будто изрубили до десяти тысяч человек.
Мстислав Галицкий понял, что дело погибло, и побежал. Несколько дней с жалкими остатками дружины он бежал к Днепру, добежав, истребил ладьи, чтобы татары не могли плыть по реке, и скрылся в Галиче.
Бывший, как сказано, в тылу Мстислав Киевский совладал с паникой, укрепился на горе и принял удар татар. Те штурмовали гору три дня, предложили Мстиславу сдаться, обещали свободу за выкуп. Мстислав согласился, но изменник воевода хитростью овладел им и его зятьями князьями Дубровецкими, выдал их татарам. И участь их была печальна. Татары задушили их и на деревянном помосте пировали на трупах их.
Войска татарские пошли к Днепру, и беззащитное теперь население городов и сел просило пощады у завоевателей, выходило с крестами. Но татары были безжалостны.
Но тут беда вдруг прекратилась. Чингиз-Хан отозвал рати татарские в Азию. И остались во всей южной Руси[91] развалины, оплакивал народ убитых, и не понимали жители, откуда пришла страшная туча и зачем и куда внезапно ушла.
Однако по уходе Чингизовских полчищ успокоения не наступило и началась вновь междоусобица.
Князь Даниил Романович воевал с Михаилом Черниговским из-за Галича, Ярослав Всеволодович брал Киев.
Прошло двенадцать лет со страшного поражения на Калке, и страшная и худшая беда пришла вновь.
В 1237 году победил болгар (где жили …..) великий татарский военачальник Батый с 300-тысячным войском и появился в Рязанской области. Он взял несколько небольших городов и подступил к Рязани.
Великий князь Георгий находился во Владимире. Князья рязанские просили подать помощь, но Георгий не подал. Татары осадили Рязань, меняя полки, шесть дней штурмовали город, на шестой стенобитными машинами разбили укрепления, подожгли город, ворвались и истребили и дружину и народ, обратили в развалины город. И двинулись дальше.
Евпатий Коловрат пришел с юга, увидев разоренную рязанскую землю, с одним полком кинулся догонять уходящих татар, напал на арьергард и, конечно, был уничтожен со всем войском. Некоторые взятые в плен, когда татары спросили в изумлении, кто они, отвечали, что они слуги князя Рязанского, полку Евпатиева, а явились, чтобы копьями проводить их со своей земли. И Батый, пораженный их мужеством, им подарил жизнь.
Татарские лошади. Выносливость.
После этого Батый подступил к Владимиру. ‹1›
Георгия II (Юрия II) не было во Владимире.7 ‹ 1›
Владимир был взят. ‹1›
1238 г. Бой на Сити. Гибель Юрия II. ‹1›
Появление Ярослава Всеволодовича. ‹1›
1240 г. Взятие Киева. ‹ 1›
В это же время удельн‹ый› князь Новгородск‹ий› Александр разбил Биргера, фактического правителя Швеции на Неве. Ладьи.
1241 г. Венгры разбиты татарами.‹2›
Чехи разбили татар в Моравии.
[1242 г. Ливонские рыцари (соединенный орден с немецк.). Ледовое побоище (5 IV 1242 г.). Свиное рыло. Чудь ‹финские племена›. Озеро покрылось кровью. Обходное движение Александра.]
Золотая, или Кипчакская, Орда – столица Сарай на Ахтубе.
Архитекторы.
1245 г. разбил литовцев.
Александр ездил в Орду?
Быт татар.‹2›
Баскаки. ‹2›
Перепись. ‹3›
Александр Невский 1252–1263.
Был великолепным дипломатом.
Поездки Александра в Орду.
Два огня.
Музыка.
Кумыс. ‹2›
При Александре Невском многочисленны попытки[93] русских освободиться от ига татарского.
Батый умер (1257 г.?).
Перепись (освобождение духовенства).
Новгород, город, привыкший к известной независимости, не желал платить дани.
Александр произвел жестокие казни бояр.
Александр приставил стражу для охраны татарских чиновников. ‹1›
Дань явилась настоящим бедствием для бедных. ‹1›
Народу жилось под властью татар настолько тяжко, что в1262 году началось восстание в городах Ростове, Владимире, Суздале, Переяславле и Ярославле.
(Откупщики дани). ‹1›
Вечевые колокола. ‹ 1›
Александр едет к Хану Берке.‹1›
Смерть Александра. ‹2›
Ярослав Ярославович, 1263–1272.
Восстание новгородцев против него. ‹2›
1266 г. Смерть Берке.
(При Берке татары приняли веру магометанскую.)
За Ярославом стал великим князем Василий Ярославич (Костромск‹ой›), 1272–1276.‹1›.
Далее сыновья А. Невского Дмитрий (Переясл‹авский›) и Андрей (Городецк‹ий›). ‹1›
1276–1304 г.
Что за опустошение они произвели?
Младший сын Невского ‹1› Даниил явился основателем княжества Московского (Москва упоминается впервые в 1147 г. «Мутная вода»). ‹3›
Сын Даниила Юрий.
Его борьба с тверским Михаилом Ярославичем ‹1304–1319›, который был убит в Зол‹отой› Орде.
Юрий был женат на Кончаке, [крестилась – Агафия], сестре Хана Узбека, получил великое княжение ‹1319–1326›‹1›
Юрий был убит в Орде (?)сыном Мих‹аила› Яросл‹авича› Дмитрием.‹1›
Дмитрий был казнен Ханом. ‹1›
Великим князем становится брат Дмитрия Александр Михайлович (1326–1328 г.).‹1›
История с Чол-Ханом.‹1›
Брат Юрия и сын Даниила Иван Данилович, прозванный Калита (1328–1340). ‹1›
Человек [94]очень большого таланта государственного[95] и хитрости.
[Еще в 1326 г. пригласил на жительство в Москву митрополита Петра.]
Сидя на княжении в маленьком Московском княжестве, в котором было 6 городов, Калита дожидался своего часа. И дождался. ‹2›
В Твери убили Чол-Хана вместе с другими татарами.
Калита в Орду. Возвращение с войском татарским.
Александр бежал в Псков, а оттуда в Литву.
Калита получает великое княжение. ‹2›
Возвращение Александра в Тверь (1336?). ‹2›
Алекс‹андр› недолго княжил в Твери.
Убит в Орде в 1339 г.
Что сделал Калита?
1) Вполне подчинился Хану, следовательно, вошел в милость. Получил возможность наказывать в случае ослушания других князей.
2) Получил право собирать дань непосредственно без баскаков. Часть дани оставалась в руках у Калиты. ‹1›
3) На деньги эти стал скупать или брать в залог земли у разоренных князей и присоединять их к княжеству московскому. ‹1›
4) Привлек духовную власть в Москву…‹1›
5) Навел порядок, проведя планомерную борьбу с разбойниками.‹1›
6) Москву отстроил и украсил.‹1›
7) Стал называть себя великим князем всея Руси. ‹1›
8) Положил начало единовластию. ‹1›
9) Настала великая тишина.‹2›
За Калитой последовали:
Семен Гордый (сын К‹алиты›), 1340–1353.‹1›
С. Г. погиб от чумы («Черная смерть»). ‹1›
Затем Иван II Кроткий (1353–1359). ‹3›
Сын Ивана II Дмитрий был мал и великое княжение получил…
Суздальский Дмитрий Константинович, но удержался только четыре года [1359–1363], был вытеснен москвичами,‹2› и Дмитрий Иоаннович ‹Донской› 1363–1389.
Столкновения его ‹с› Тверск‹им› Мих‹аилом› Александр‹овичем› и Ольгерд‹ом› и рязанским Олегом Ивановичем.
Разложение Зол‹отой› Орды. Смены ханов. Русские перестают бояться татар.
Столкновение с татарами в ряз‹анском› княжестве на р. Воже в 1378 году.
(Знаменитый воевода татарский Мамай после многих смен ханов провозгласил себя Ханом).
Желая [вновь] привести в подчинение русских, Хан Мамай собрал большое войско, вступил в переговоры с литовским князем Ягайло. ‹1›
Дмитрий Д‹онской› спешно стал собирать князей для отпора и достиг единодушия. Один только Олег рязанский не вступил в союз, предпочитая вести переговоры с татарами. ‹1›
26-го августа Димитрий Д‹онской› со многими князьями, рати которых соединились, пошел навстречу Мамаю. Шла огромная рать. Монахи шли в числе войск, ободряли русские полки.
6-го сентября русские подошли ‹к Дону, Непрядве› [Дмитрию во время битвы —30 лет][96]
Мамай месяц[97] стоял уже там, поджидая войско Ягайло.
Русские поступили правильно, решив не дать Мамаю дождаться Ягайло, на рассвете 8-го сентября (1380 г.) переправились (?) через Непрядву[98], разворачиваясь на обширном Куликовом поле.
В полдень на Поле вступили татары, и Дмитрий дал приказ броситься на татар.,
Тут начался еще невиданный никогда на русской земле бой. На десяти километрах протяжением стоял грохот, звон, вой и стон. Дрались с безумною храбростью несколько сот тысяч человек… К концу третьего часа боя татары стали одолевать. Но тут от топота задрожала земля, рев послышался в тылу татар. Воевода Боброк, литовец по происхождению, служивший великому князю, появился со своим полком из засады. Следом за ним (?) ударил на татар Князь Владимир Серпуховской (?).
Неутомленная конница Боброка начала рубить [уставших от боя] татар. Тут дрогнули их ряды, и вдруг началось неслыханное еще бегство.
Хан Мамай, наблюдавший за ходом боя из отдаленного места (с холма?), понял, что дело проиграно. И через короткое время быстрые кони унесли Мамая со свитой.
До реки Красивой Мечи летел Боброк с конницей, рубил татар. Битва невиданная. ‹2›
Будто бы сто тысяч одних русских полегло на Куликовой равнине. ‹2›.
Коталаунская битва (451 г.). ‹1›
Турская битва (732 г.). ‹2›
Прекращение наступления Азии на Восточную Европу. ‹2›
Каков порядок престолонаследия‹2›
Тем не менее Куликовская битва не означала прекращения татарских нападений. ‹2›
Тохтамыш.
Мамай был убит Тохтамышем. [В 1382 г. 26 авг‹уста› Тохт‹амыш› взял Москву в отсутствие Донского хитростью. Мятеж в Москве. Защита Москвы москвичами и литовцами. Кроме того, целый ряд подмосковных городов взял Т‹охтамыш›.]
Дмитрий Донской умер в 1389‹г.›[99]. ‹2›
За Дм‹итрием› Д‹онским› – его сын Василий I‹1389–1425›, ‹он› купил ярлык у Хана на[100] Н. Новг‹ород› и Муром. ‹3›
Тохтамыш, хан Золотой Орды, восстал против великого азиатского завоевателя Тимура [-Хромого], или Тамерлана.
В 1395 г. Тимур разбил Тохтамыша [на Тереке], придя из Закавказья[101]. [Тамерлан в Грузии…] Сжег Сарай, изгнал Тохтамыша, тронулся в русские пределы, но дошел только до города Ельца, а потом повернул обратно.
[Тохтамыш погиб в 1407 г.][102]
Тохтамыш изгнан, в Зол‹отой› Орде непорядки и смута, Василий перестал платить дань. ‹1›
Эдигей в 1408 г. вторгся в Моск‹овское› княжество, разорил Серпухов, Нижний Новгород, а Москва откупилась от него, и он ушел. ‹2›
После Василия I
Василий II (сын I-го) Темный
Война Василия II с дядей Юрием Дмитриевичем. ‹1› Кровавое княжение Вас‹илия› II‹17›
Иоанн III. (1462–1505). ‹5›
В. Новгород лишен свободы. ‹4›
Тверь присоединена. ‹8›
Война с Литвой. ‹9›
Софья Палеолог. ‹9›
Судебник. ‹1 страница›
Василий III ‹1505–1533›. ‹15›
Война с Литвой, Крымом, Казанью.‹12›
Иоанн IV Грозный [родился в 1530 г.] (1533–1584)
С 1533 по 1538 г. Елена Васильевна. ‹2›
С 1538 г. (смерть Елены) правит боярская дума. ‹2›
Князья Шуйские. ‹1›
Князья Вельские. ‹1›
Воспитание Иоанна IV. ‹5›
Иоанну 13 лет. ‹1›
Смерть Андр‹ея› Шуйского. ‹5›
Венчание на царство, 1547 ‹г.›‹2›
Царь. ‹3›
Глинские. ‹9›
Сильвестр и Адашев. ‹8›
Судебник 1550 г. ‹12›
Завоевание Казани и Астрахани. ‹6›
Крым. ‹8›
Крымский Хан напал на Москву, 1571 г. ‹10›
Ливонская война. ‹8›
Сибирское царство. ‹2›
Хан-Кучум. ‹7›
Кто такие казаки? ‹7›
История Ермака. ‹6›
Ермак убит (?) в 1584 г. ‹5›
Опричнина. ‹2 страницы›
Федор Иоаннович, 1584–1598 гг. ‹7›
Брат жены Федора Ирины Борис Федорович Годунов. ‹10›
Прикрепление крестьян.‹10›
Патриаршество.‹7›
Убийство царевича Дмитрия. ‹1 страница›
Борис Годунов (1598–1613). ‹6›
Начало борьбы Бориса с боярами.‹12›
Голод 1601–1604 гг. ‹1 страница›
Дмитрий Самозванец (Лжедимитрий). ‹7›
Лжедимитрий в Москве (1605–1606). ‹11›
Шуйский Вас‹илий› Ив‹анович› ‹1606–1610›. ‹1 страница› Шаховской. ‹8›
Болотников. ‹15›
Лжепетр (выдавал себя за сына Федора Иоанновича).
Лжедимитрий II (Тушинский вор). ‹4›
Низложение Шуйского.‹1 страница›
Междуцарствие (1610–1613).‹1 страница›
Тушинский вор убит в Калуге. ‹13›
Минин и Пожарский. ‹18›
Михаил Федорович Романов избран на царство 21 февраля 1613 г. (1613–1645) ‹10›
Заруцкий. ‹9›
Мир в Столбове. (1617 г.) ‹7›
[Первая] война с поляками. ‹11›
Филарет.‹5›
Вторая война с Польшей. ‹1 страница›
Азов. Донские казаки. ‹1 страница›
Иностранцы.‹1 страница›
Алексей Михайлович (1645–1676).‹3›
Правление Морозова. ‹13›
Соборное уложение 1649 г. ‹1 страница›
Денежный мятеж. ‹1 страница›
Степан Разин.‹3 страницы›
Никон.‹1 страница›
Богдан Хмельницкий.
Война с Польшей и Швецией. ‹9›
Полоцкий Симеон. ‹9›
Нащокин. ‹1 страница›
Федор Алексеевич[103] (1676–1682).‹7›
Дорошенко.‹11 строк и 3 страницы›
Петр I (1682–1725).
Петр и Иоанн. ‹6›
Софья.‹5›
Голицын. ‹5›
Стрелецкий бунт, 15 V 1682 г.‹7›
Софья, Петр и Иоанн. ‹4›
Раскольники.‹6›
Хованский.‹5›
Польша.‹2›
Война с крымским ханом.
Два похода: I – 1687 г. Голицын Вас‹илий› Вас‹ильевич› с гетманом Самойловичем (100 тысяч+50 т‹ысяч›) Пожары. II – 1689 г. Гол‹ицын› и Ив‹ан› Мазепа. Неудача. Ханом Крымским в это время был Селим-Гирей I (Хаджи-Селим Гирей) ‹2›
Нерчинский договор. ‹7›
Учение Петра. ‹10›
Конец Софьи. ‹1 страница›
1696 ‹г.› Смерть Иоанна V.‹5›
Взятие Азова. ‹6›
Флот. ‹5›
1697 г. Петр едет за границу. ‹8›
Стрелецкий бунт. ‹6›
Бороды. ‹2›
Мир с Турцией. ‹10›
Война со Швецией.
Русские имели перевес в вооружении (ружье со штыком).‹7›
Астрахань и Дон. ‹7›
1708 г. ‹21 ›
27 VI 1709. Заложен Петербург[104]. ‹9›
Война с турками. ‹1 страница›
Ништадтский мир. ‹11›
Персидская война. ‹7 строк и 6 страниц›
Екатерина I[105] (1725–1727 г.)
Умирая, Петр I преемника своего не указал. ‹1›
Представители знатных боярских родов разделились на две партии. ‹ 1›
Одна из них хотела утвердить на престоле Петра, сына Алексея, которому было около 10 лет, другие, во главе которых был Меншиков, стояли за вдову Екатерину Алексеевну. ‹2›
Гвардия поддерживала вторых, и Екатерина была провозглашена императрицей. ‹3›
Меншиков вошел в страшную силу, и по его предложению был учрежден ‹2›
Верховный Тайный совет, которому подчинялся Сенат. ‹2›
Меншиков играл в этом Совете главнейшую роль. ‹4›
Была открыта Академия наук. (1726 г.?)
Крестьяне
Положение крестьян в это время было ужасно. Недород в течение нескольких лет.
Крестьяне должны были платить подушные по 74 коп. с человека. 5 II 1725 Ек‹атерина› велела убавить по 4 коп.‹1›
Списки были составлены, а из них не выключены ни инвалиды, ни умершие, ни даже младенцы.
Голодали, утопила[106] одна баба ребенка, продавали скот (Соловьев, к. IV, 887 и далее›. Крестьяне убегали в Польшу и в Запорожье. Решено было Верх‹овным› Тайн‹ым› Сов‹етом› уменьшить количество чиновников в губ‹ерниях›, уменьшение их жалованья… сделать облегчение в смысле уплаты подушной подати (часть провиантом) ‹9›
Дочь Меншикова. ‹5›
Смерть Екатерины I в мае 1727 г. ‹5›
Петр II (1727–1730). ‹4 страницы›
Анна Иоанновна (1730–1740).‹4 страницы›
Иоанн VI (1740–1741). ‹2 страницы›
Елизавета Петровна (1741–1761)[107]. ‹6 страниц›
Петр III (1761–1762). ‹4 страницы›
Екатерина II (1762–1796).
Кто такая?‹6›
28 VI 1762 г. ‹2›
Приезд Суворова из Пруссии. ‹2› [108][109][110]
Умер Румянцев-Задунайский. ‹1 страница›
Калмыки
[Кочевой] народ, принадлежащий к Западной ветви монголов. Вышли они из Джунгарии в 1618 г. На Волге они появились в 1630–1632 гг. ‹1›
Калмыцкая степь. ‹1›
[111] ‹1›
В калмыцкой орде начались волнения, которые привели к тому, что Хан Убаши 5 января 1771 г. вывел около 30 тысяч семейств с Волги и повел в Чжунгарию. ‹5›
Башкиры – народ тюркского племени, обитатели Приуральского края.‹1›
Восстание 1755 года. ‹16›
Киргиз-кайсаки – тюркское племя. ‹3 страницы›
Пугачев
Давно, еще с половины XVI века по побережью реки Яик стали селиться выходцы с Дона [и беглые из Москвы], получившие название яицких казаков. Занимались они по преимуществу рыбной ловлей на этой богатой рыбой реке.
До Петра они жили вольно, решая дела свои на сходах, выбирая на них старшин. Они предпринимали походы (производили набеги) на Персию.
Со времен Петра яицкие казаки утратили былые вольности. Атамана им стало назначать русское правительство. За [право ловить] рыбу пришлось казакам платить деньги в казну, причем старшины казачьи обирали бедных казаков. Те жаловались, посылая ходоков в столицу России, но тщетно. К семидесятым годам среди казаков царило недовольство и начиналось брожение. Усилилось оно чрезвычайно из-за того, что русское правительство пожелало составить московский легион и требовало у казаков свыше 300 человек для этого легиона. Для разбора казачьих дел был прислан генерал Траубенберг. Но тот не только не сумел быстро разобраться в казачьих делах, а допустил, что атаман Тамбовцев арестовал одного из казаков Бородина, ходока казачьего.
Произошло восстание казаков, и Траубенберг был убит в 1772 году в январе.
Неописуемыми мучениями заплатили яицкие казаки за свой бунт. Вспышка была подавлена генералом Фрейманом, пришедшим в Оренбург с гренадерами. Многие были арестованы и наказаны с бессмысленной жестокостью. Казаков забивали до полусмерти кнутом, вырывали им щипцами носовую перегородку (?), [клеймили,] ссылали, разгоняли по армейским полкам. Кроме того, наложили на них громадный штраф.
Войско яицкое было озлоблено, подавлено до последней степени.
В то же время и в тех же местностях начались[112] волнения среди горнозаводских крестьян (история их) ‹2›
поставленных в очень тяжелые условия. (Их заставляли работать сверх нормы.) ‹1›
Кроме того, башкиры, калмыки, киргиз-кайсаки.
Летом 1772 года в Сызранской степи появился человек лет тридцати[113]. Звали его Емельяном Ивановичем Пугачевым[114].
Как выяснилось впоследствии, Пугачев был беглым казаком с Дону и много претерпел на своем веку.
Он участвовал в походах в Пруссию, Польшу и Турцию и выслужил [офицерский] чин хорунжего.
Когда обстоятельства заставили его бежать с Дону, он начал свои скитания и попал на Терек.
Хорунжий Пугачев был[115] недюжинным человеком. Он был смел, хитер и по природе своей умел вести за собой других. На Тереке казаки выбрали его своим атаманом, но его выдали (?), поймали и приковали к цепи. Каким образом, неизвестно, но ему удалось бежать.
Он бросился на Дон, там его арестовали. И опять он бежал. После скитаний он попал в область яицких казаков и, бродя, расспрашивал о положении казаков. Он быстро освоился с обстановкой и стал встречных казаков подговаривать уйти на Кубань и отдаться под власть турецкого султана. При этом он добавлял, что [он купец и] у него в иных местах (?) есть спрятанного товару на большую сумму.
Как сказано, летом 1772 года он в Сызранской степи в нескольких десятках верст от Яицкого Городка попал на постоялый двор, называемый Таловый Умет. Содержал умет Степан Оболяев, очень хороший, добродушный и доверчивый человек, [прозванный Ереминой Курицей]. Он приютил у себя странною купца и рассказал ему о страданиях яицких казаков.
И вот оттуда из Талового Умета, как от искры, вспыхнул и охватил громадное пространство екатерининского царства – пожар.
Еремина Курица познакомил купца с казаками, и тем Пугачев изложил свой проект массового ухода на Кубань, причем водительство брал на себя [и обещал по 12 рублей на семью]. С казаками Пугачев отправился в Яицкий Городок, где в это время ходил слух о том, что Петр III не убит, а жив и где-то скрывается. Тут осенила мысль Пугачева, и казакам он объявил, что он и есть именно чудесно спасшийся император Петр III.
Нашелся предатель, передавший властям слова хорунжего, и Пугачев был схвачен. Он употребил всю изворотливость своего ума и бежал из Казанской тюрьмы вместе с конвойным. И опять скрылся в умете у Ереминой Курицы. Моясь в бане, показал Ереминой Курице знаки, оставшиеся у него на коже после какой-то болезни, сказал, что это царские знаки. ‹4 ½ страницы›
‹64 страницы›
I
Грузины или картвелы.
Картвелы – от Карду, названия первой родины грузинских племен. ‹1›
В древности грузины обитали в Халдее, Месопотамии и Малой Азии (месхи, тубалы, колхи). ‹2›
Грузинские племена, [занимавшиеся виноградарством и скотоводством], теснили соседние обитатели Ассирийского царства, и грузины постепенно выселялись в Закавказье, в свою очередь вытесняя бывших там к северу. ‹2›
Образовались два царства – Иберийское восточное (Карталиния и Месхетия). Западное царство (Колхида).
Гр‹узия› На перекрестке торговых путей. ‹2›
Гавани Фазис (Поти) и Диоскурия (около теперешнего Сухума). ‹2›
IV в. до хр. э., племена на ю‹го-›в‹осточном› побер‹ежье› Черн‹ого› м‹оря› попали под власть Ахеменидов – древнеперсидских царей. ‹1›
Колхи лишь платили дань персам. ‹1›
Иберия независима.‹1›
I век до хр. э.
Грузины борются вместе с Митридатом против римлян.
(Понтийское царство).
В 65 [до P. X.] году римский полководец Помпей принудил и Колхиду и Иберию признать власть Рима. ‹2›
Во главе страны стоял царь (отдельно Иберии и отдельно Колхиды?) Мамасахлиси, причем царская власть передавалась следующему по старшинству в царском роде. ‹2›
36 г. до P. X. восстание против римлян. ‹2›
15 г. до P. X. восстание против римлян. ‹2›
Римляне перестали вмешиваться во внутренние дела Грузии. ‹3›
117 г. по P. X. (?)Царь Иберии Фарсиан едет в Рим (Адриан). ‹2›
Во 2-м веке появилась собственность на землю[128]. Помимо свободного населения появляются рабы. ‹2›
В III веке началось столкновение между Римской Империей и Персией из-за кавказских государств… ‹1›
Римляне помогли Грузии освободиться от своей зависимости от персов.
Низибинский мир 298 г.
Когда Грузия принимает христианство. ‹1›
IV век. Иберия разделяется на два царства, одно под протекторатом Персии, другое – Византии, потом оба подчиняются Cассонидам.
Персия хочет [ввести] маздеизм. ‹3›
484 г. Восстание царя Вахтанга против персов. Подавлено, ‹2›
Когда столица Иберии и‹з› Мцхета переносится вТифлис?[129] ‹3›
523–532 гг. восстание. Иберия теряет самостоятельность (перс‹идская› провинция). ‹1›
В то же время византийское правительство (импер.) захватывает Колхиду (Лазику). Гнет экономический.‹1›
Губаз II восстал против византийцев, обратился к персам, но потом соединился (видя, что персы захват‹или› Лазику) с византийцами.
554 г. Груз‹инско›-греч‹еские› войска разбили персов. Персы отказались от Колхиды. ‹1›
Персы господствовали в Иберии до 7-го века.‹1›
В 643–645 гг. арабы овладели Иберией.
Золотой динар с дома.
Аббассиды. С не-мусульман вдвое.
Восстания. ‹1›
Бегство из. Иберии в Колхиду. ‹Под Визант‹ией››. ‹1› Арабский эмир в Тифлисе. ‹1›
Дворянство стало играть крупную роль. Мелкие землевладельцы попал‹и› в зависимость от крупного. Вынужденны› был ‹и› закабаляться… ‹L›
IX век. Арабы на Кавказе ослабевают. ‹1›
Борьба тифл‹исских› эмиров с халифами.‹1›
Середина IX века. Гр‹узия› перестает платить дань арабскому халифату. ‹7 страниц›
Грузия ‹1› Финляндия ‹1› Украина ‹1› Белоруссия ‹1› Армения ‹16›2.
Управление Бессарабией в 1813 году (3-я тетрадь).
Конец польского восстания 1830 года: и (2 страницы)
Просмотреть
Крепостное право.
Александр II.
Браунинг.
Смит и Вессон.
Земские учреждения.
Имам.
Мюридизм.
Русско-турецкая война.
Голод.
Тяглые люди.
Дубинная война. ‹8 строк и 1 страница›
‹15 строк и 2 страницы› 1 страница›[131]
Дополнять:
1. Поселения военные, гг. 1816, ‹18›17-й, ‹18› 18-й и далее.
2. Бессарабия с 1816 года ‹Берг. Бессарабия, стр. 71›14
3. Бессарабия в составе Молдавского княжества.
4. Франк-масонство – Новиков.
5. Писать Армению со времени русско-перс‹идской войны› 1829 г.[132]
6. Континент‹альная› система и Наполеон (Отечест‹венная› война). Бркг. 43, 404.[133]
7. Вольтерьянцев.
8. Адрианопольский мир Рос‹сии› с Турц‹ией›.
9. 1833 год, Мегмет-Али, Турция и Россия.
10. Кавказские войны при Александре I.
11. Восхваление крепостного права в 1850-х годах. ‹Великая реформа, том 3›.
‹6 строк и 1 страница›
Найти:
1) Казенные крестьяне.
2) Павел I – причина убийства.
3) Букеевская орда, Бркг. 8.
4) Государственные› крестьяне, Бркг. 32, 693.
5) В Грузии, в начале XIX века, было крепостное право или нет.
6) Бунт.
7) Военные поселения.
8) Христианская эра.
9) Сарты.
10) Петрашевцы.
11) Герцогство Варшавское и Царство Польское.
12) Литва с 1830 года.
13) Шамиль ‹1830-е и 1840-е годы›.
14) Инвентарные правила ‹Бркг. том 16, 702›.15
15) Уния ‹1839 год›.
16) Черниговский полк.
17) Муравьева-Апостола Сергея.
18) Грибоедова – фам‹илия› жены? Слова на могиле?
19) Восточный вопрос, Бркг. том 7, 303.16
‹2 страницы до конца I Тетради›
‹6 страниц›
История. ‹8 страниц›
V ‹в. до н. э.›[134] ‹2 страницы›
IV»‹2 страницы›
Материалы для биографии И. В. Сталина[135]
Родился в 1879 г. в г. Гори Тифлисской губернии. ‹1›
Джугашвили, бывший воспитанник 6-го класса Тифлисской духовной семинарии. ‹2›
22 IV 1901 г. в Тбилиси первомайская демонстрация. ‹1›
В конце октября1901 г. Сталин приехал в Батум.‹4›
В ночь на 1 I 1902 г. конференция рабочих батумских кружков (присутствовало 30 человек, под видом встречи нового года). ‹2›
В январе 1902 Сталин организовал в Батуме нелегальную типографию.‹2›
8 и 9 марта 1902 демонстрации в Батуме. ‹ 1›
В ночь на 5 IV 1902 во время заседания руководящей партийной группы Сталин арестован в Батуме.
До 19 IV 1903 в батумской тюрьме.
С 19 IV до ноября 1903 в кутаисской тюрьме.
Из кутаисской обратно в батумскую тюрьму.‹1›
В конце ноября 1903 г. в ссылку в Иркутскую губернию на 3 года.‹15 строк и одна страница›
Петр I женится на Евдокии Лопухиной. ‹1›
1691–1700
[136]‹10 страниц›
XVIII ‹в.› 1701 – 1800
1711–1720
1721 – 1730[139]
1731–1740
‹2 страницы›
1741–1750
1751–1760[140]
1761–1770
1771–1780[141]
Приложение к XVIII веку
Преобразования Петра I.
1) Деление России на губернии.‹1›
2) Дворяне. ‹1›
3) Крестьяне (усиление зависимости от помещиков). ‹10›
4) Армия и флот.‹8›
5) Промышленность и торговля. ‹4›
6) Образование.‹5›
7) Петр – изобретатель гражданской азбуки. ‹1 страница›
История Марты Скавронской[145]
Дочь литовского крестьянина Самуила Скавронского (род. 5 IV 1684 г.). В Лифляндии служила у суперинтенданта Глюка. Получила воспитание. Вышла за шведского драгуна. По взятии Мариенбурга попала к Шереметеву. От Шереметева к Меншикову. С 1705 г. Петр I. В 1711 была с Петром в Прутском походе. Ее участие в переговорах.
Брак с Петром 19 II 1712 г.‹1›
История Алексея, сына Петра I. ‹3›
Бежал за границу в 1716 году. В мае 1717 г.[146] поселился в Неаполитанском замке Сент-Эльмо. Петр Толстой заманил Алексея в Россию. С отцом увиделся 3 февраля 1718-го. Был лишен права наследовать престол, ввергнут в тюрьму (?) Пытаем. [Приговорен к смерти] И погиб 26 VI 1718 г. (убит или умер?) ‹1 страница›
Башкирское восстание при Анне Иоанновне.
С начала XVIII века башкирский народ почувствовал, что его земельные владения у него могут отнять. Русские все ближе подходили к земле башкиров [с севера,] строя все новые горные заводы.
Уже в 1724 году башкиров ограничили в праве владеть некоторыми лесными угодьями, объявив часть лесов заповедными.
В 1735 году начали строить город Оренбург[147], что чрезвычайно взволновало башкиров. В том же году начались волнения среди башкиров, перешедшие в восстание, во главе которого стал Кильмяк-Абыз. Дело началось[148] с нападения на драгунский пол‹к›, в котором был убит офицер и 60 солдат и отбит полковой обоз.
Сведения о бунте башкир взволновали [бироновское] правительство в Петербурге, и было Сенатом и кабинет-министрами постановлено послать знатную и надежную ‹персону›, которая бы сперва добрыми мерами, а затем, ежели потребуется, то и оружием усмирила башкир.
Этой знатной и надежной персоной оказался генерал Румянцев, который бунтующих [ «воров-] башкир» в 1736 году беспощадно усмирил. Действовали по проекту того же Кириллова, который докладывал в Петербург, что самый удобный момент для усмирения – ранняя весна, ибо башкиры тогда голодны, а лошади их худы.
Воинские команды под начальством Румянцева и Татищева (см……)[149] [строителя горных заводов] учинили [жестокий][150] разгром башкирского народа[151], Кириллов писал, что башкир гнали как скот.
Было сожжено сотни[152] деревень, уничтожена мечеть, где совещались о восстании и целовали Коран башкиры, женщин и мужчин[153] побиты тысячи две[154], казнено полтораста. Кириллов доносил[155], что «…воры не знали, куда скрыться, ибо с самого начала подданства ни за которые бунты никогда такой казни и разорения не видали. По сему началу несумненная надежда есть, что сии плуты в совершенное подданство приведены будут».
[156] применили и другие меры. Разрешено было русским скупать земли в Башкирии, а мещерякам, немногочисленному народу монгольского происхождения, было дано право собственности на те земли, которые они арендовали у башкир.
Однако первое нападение на башкир к покорности их не привело[157]. Громадную роль в восстании башкир сыграл некий человек неизвестного происхождения, именовавший себя Каракасал и утверждавший, что он сын чжунгарского хана, вынужденный скитаться по чужим землям[158]. Он стал во главе восставших башкир, и напрасно русское командование назначало награду за его голову.
Под его водительством [он принял титул Султан-Гирея] восстание вспыхнуло сильнее, чем раньше в 1739 (?)(см. Каракасал – Бркг.).
Подавить его удалось кн. Урусову лишь в 1740 году, причем погибло свыше 16 тысяч башкир, сосланы в разные места были 4000 тысячи[159], а 300 человек подверглись варварской казни, им обрезали нос и уши.
Несметное количество верблюдов, лошадей и рогатого скота было отнято у Башкир.
Каракасал бежал к киргизскому хану, выдан русским не был, собрал киргизов, пошел в Чжунгарию в поход, был разбит, и след его пропал.
XIX ‹в.› 1801–1810 ‹3›[160][161][162][163][164][165]
Приложение к XIX веку[166]
В 1804 г. в Мтиулетии (в нагорной части Вост‹очной› Грузии) началось восстание крестьян[167] против помещиков. Подавлено?
Грузия
В 1809 г. восстание крестьян[168] Ксанского ущелия против князей Эристовых. Перебили многих помещиков, вооружились, выставили караулы в деревнях. Жалобы крестьян на князей звучат как вопль, «У нас отнимают последнее имущество, – говорили крестьяне, – лишают дневного пропитания!» Крестьяне требовали, чтобы безжалостные князья прекратили их невиданные притеснения. ‹1›Подавлено?
1857 г. Восстание крестьян в Мингрелии против помещиков (Предводители восстания крестьяне Уту Микава и Тодуа). Здесь дело доходило до того, что помещики похищали детей у крестьян и продавали их в Турцию.
Восставшие требовали уничтожения княжеского и дворянского сословия, потому что все люди братья. Восставшие требовали запрещения роскоши и ограничения торговых барышей.
И власти, усмирявшие восстание, отмечали влияние революционных идей Западной Европы (Запада), занесенных во время минувшей войны. ‹8 страниц›
Революция.
Что представляла собою страна?
а) Тяжко эксплуатируемые рабочие, с длинным рабочим днем (до 11 ½ час.), с низкой заработной платой.
б) Расслоенное крестьянство, задыхающееся под гнетом власти и разоряемое кулаками. Крестьянство имело только один выход – забрать земли у помещиков.
Главной действующей [движущей] силой стал революционный пролетариат и крестьянство.
Главным вопросом был вопрос крестьянский: ‹1› (МСЭ), но «гегемония в революции принадлежала пролетариату». ‹2›
12 дней московского восстания, восстание шахтеров в Донецком бассейне. Некоторые сибирские города были захвачены железнодорожниками и солдатами при возвращении с Дальнего Востока.
Новороссийск около двух недель был в руках рабочих. Крестьянские волнения, начавшись в феврале, разлились по всей стране. Начались и произошли разгромы помещичьих усадеб в более чем 250 уездах. 2 тысячи дворянских усадеб были сожжены. Восстание крестьян в Гурии.
Причины поражения революции 1905 г. .][173] «Крестьяне действовали слишком распыленно, неорганизованно» (Ленин). Пролетариат, не имевший рев‹олюционного› опыта, был также слабо организован и не сумел достаточно втянуть в революцию армию и флот.
Приложение[174][175][176][177]
Декабристы[178].
Крепостнические отношения в начале XIX века начали явно мешать промышленному развитию страны (см. БСЭ)[179].
Возникла мысль об уничтожении крепостного права и связанная с этим мысль об уничтожении самодержавия. Мысль эта возникла и окрепла среди группы дворян военных, среди которых многие были гвардейскими офицерами. Уже в 1816 году образовалось тайное общество «Союз спасения». Несогласия между членами Союза привели к образованию в 1818 году «Союза Благоденствия». Тот в свою очередь распался на два тайных общества – Северное и Южное, во главе которого стоял Пестель, составивший проект конституции. По плану Пестеля надлежало провести полное уничтожение крепостничества. Пестель предлагал свергнуть царствующий дом, казнить и царя и его родных и учредить демократическую республику.
14 декабря 1825 г. на Сенатской площади. ‹4›
На юге.‹10›
Расплата Николая I была жестокой. Многие получили ссылку на каторгу в Сибирь или на поселение, пятеро были приговорены к четвертованию. Николай заменил четвертование повешением, и 13 июля 1826 года были в Петропавловской крепости повешены П.И. Пестель, П.Г. Каховский, К.Ф. Рылеев [Кондратий Федорович, бывший конный артиллерист, поэт, бывший в дружбе с Пушкиным, обаятельный человек… «Я не поэт, я гражданин…», «Я должен умереть и умереть смертию позорной…»], М.П. Бестужев-Рюмин, С.И. Муравьев-Апостол.
Страшнее всех расплатились солдаты восставших полков. Сквозь строй (некоторые через 1000 человек 12 раз). ‹2 страницы›
К стр. 266
Декабрьское восстание в Москве (БСЭ)
Момент для начала восстания был пропущен. Гренадерский Ростовский полк (солдаты) овладели винтовками и пулеметами, которые тогда только начинали вводить в армию. Но 4-го гренадеры прекратили сопротивление. Накануне был арестован в Петербурге Совет.
Восстание началось 7 XII (?) 10 XII рабочие вступили уже в перестрелку с войсками и начали постройки баррикад.
Рабочие были малочисленны. 500 человек железнодорожников, человек четыреста типографских рабочих… В общем число восставших не превышало 8 тысяч. Вооружение: бульдоги, смитвессоны (Смит и Вессон), немного наганов и маузеров, винтовок мало[180].
Правительство ввело в действие артиллерию и драгун. Драгуны начали обстреливать баррикады.
В сумерки Пресня получила приказ строить баррикады. 10 XII в 4 час. дня. [Загремели топоры, телеграфные столбы, бочки, бревна, сани, ломовые телеги, ворота, перепутывали все это сорванной проволокой]. Дружина Пресни из нескольких сот человек, в распоряжении которых было несколько десятков винтовок. Пресненские рабочие дрались отчаянно и 12 XII сумели отбить у артиллеристов орудие.
Железнодорожники не сумели помешать, и из Петербурга в Москву прошел Семеновский гвардейский пехотный полк. 15 XII он появился в Москве, 16-го грохот начался в Москве; получивший подкрепление Дубасов сжал Пресню и начал громить ее артиллерией. 17-го восставшие были побеждены. 18-го утром исчезли последние баррикады в Москве. Восставшие потеряли около тысячи ранеными, около двухсот [][181] убитыми, было убито и ранено около ста человек детей. ‹1›
Расправа. Дубасов, Мин, Риман. ‹1›
Меньшевики (вожди) относились отрицательно к революции 1905 года и, в частности, к московскому восстанию и утверждали, что рабочим не следовало браться за оружие, но Ленин говорил, что нужно было действовать более решительно и наступательно, и утверждал, что партия в 1905 году недостаточно знала тактику «отчаянного, смелого, бесповоротного и решительного наступления». ‹1 страница›
Польское восстание 1863 года.
Ему предшествовал целый ряд манифестаций (наприм‹ер›, годовщина Гроховского сражения – столкновение с войсками, убиты 5 человек).
[В 1862 г. назначен наместником Царства Польского Конст‹антин› Николаевич›. Покушение Ярошинского.]
Начали организовываться тайные революционные кружки.
3 I ‹18›63 г. рекрутский набор; в списки внесли манифестантов. Это переполнило чашу. Во главе восстания стало временное народное правительство – ржонд народовый, [состав которого менялся.] Восстание началось с нападений на русские гарнизоны в некоторых городах (Бркг.). Восстание приняло форму партизанской войны, [разлившейся и в Литве] (?). Разгар его был летом 1863 года.
Повстанцы не могли противостоять войскам русского правительства, и восстание было раздавлено. 5 авг‹уста› 1863 г. (?) были схвачены (?)и казнены члены последнего ржонда – 4 человека.
В 1864 г. восстание кончилось. Погибло несколько десятков тысяч повстанцев, было убито и ранено свыше 3 тысяч русских. Было повешено около 2 т‹ысяч› человек. Эмиграция. ‹1›
После восстания: русский язык сделан обязательным в администрации и учебных заведениях. Польша была разделена на 10 губерний. ‹1›
Крестьяне – [182]
Черновик.
Чувствуя приближение смерти, Петр I [в начале шестого часа утра 28 января] велел подать себе бумагу и начал писать на ней. Но лишь только он вывел уже непокорною рукой слова «Отдайте всё…», сознание покинуло его, и окружающие воли его узнать не могли. Возник вопрос о том, кто будет наследовать Петру. Собравшиеся приближенные Петра вступили в спор, так как вопрос был неясен. Князья из знатных московских родов, во главе с Димитрием Голицыным, стояли за малолетнего Петра Алексеевича – сына Алексея, а другая группа вельмож, возглавляемая энергичным Меншиковым, настаивала на том, что право на российский престол принадлежит вдове Петра Екатерине.
Споры были прерваны тревожным барабанным грохотом. К дворцу, где умер Петр, подошли Преображенский и Семеновский полки, которые привел Меншиков.[183] Гвардия оказалась на стороне Екатерины, и Екатерину провозгласили императрицей российской.
Безвестная некогда дочь крестьянина Скавронская заняла престол, но на деле это означало, что власть в государстве полностью будет принадлежать Александру Меншикову, влияние которого на Екатерину было очень велико.
Происхождение Александра Даниловича Меншикова плохо известно. В молодости он, по некоторым сведениям, проживал к Москве и зарабатывал себе пропитание тем, что продавал на улице пироги.
Но бывший пирожник отличался громадной энергией, острым практическим умом. Попав вначале в услужение к Лефорту, затем к самому Петру, Меншиков обнаружил очень большой военный талант. После битвы под Полтавой Меншиков[184] получил чин генерал-фельдмаршала.
Меншиков был талантлив, но беспринципен и жаден. Во время своей деятельности он обкрадывал казну, брал взятки, грабил даже помещиков, сидевших на смежных с его землями[185].
Теперь при Екатерине этот человек подошел к самому истоку власти. В России он стал первым временщиком. Близкие к престолу вельможи учли, к чему приведет влияние Меншикова, и, желая ограничить его власть, добились учреждения Верховного Тайного Совета, в состав которого вошло всего несколько человек, в том числе Дм. Голицын. Совет явно ограничивал власть императрицы, потому что она обязалась указов[186] без ведома Совета не издавать. Сенат и Синод подчинены были Тайному Совету.
Совет ограничил Екатерину, но Меншикова ему ограничить не удалось, и фактически он правил Российским государством.
Одним из важных действий Верховного Совета следует признать его мероприятия относительно крестьян. Положение крестьянства в то время было ужасно. Неурожай несколько лет подряд совершенно разорил их, и подушная подать становилась нестерпимо тяжкой. [Крестьяне голодали, многие из них бежали в Польшу и Запорожье.] Совет разработал вопрос о снижении подушной подати с 74 коп. до 70 коп. (в год?)[187] и об уплате части ее натуральными продуктами. Помимо этого, Совет разработал проект сокращения количества чиновников в губерниях и уменьшения им жалования (?)[188].
Все эти меры [принесли ли пользу крестьянству? Проводились ли в жизнь?]‹2›
Помимо этого, следует отметить, что в царствование Екатерины I была открыта Академия наук в конце 1725 года.
Кроме того, при Екатерине I было постановлено восстановить на Украине гетманство, против которого яростно боролся Петр I в конце своего царствования. Совсем недавно в 1722 году он учредил «малороссийскую коллегию» под председательством бригадира Вельяминова (русского?).[189] ‹2›
Цель Петра, болезненно вспоминавшего измену Мазепы, была избавиться вовсе от гетманщины. Украинцы тем не менее боролись энергично и упорно и послали челобитчиков к Петру просить разрешения выбрать гетмана. Царь челобитчиков во главе с полковником Полуботком заключил в Петропавловскую крепость, где Полуботок умер.
При Екатерине правители стали опасаться, что украинцы могут взбунтоваться, ‹2› и решили сделать им некоторые «удовольства и приласкания»[190]. С этою целью были уменьшены подати на Украине, решено было разрешить выбрать гетмана, а в суды ввести только украинцев.
Всe эти постановления при Екатерине выполнены не были.
6 мая[191] 1727 г. Екатерина скончалась. Еще при жизни ее дальновидный Меншиков уговорил Екатерину назначить наследником малолетнего Петра, сына Алексея, и он был провозглашен императором.
12-летнего мальчика Меншиков [немедленно] перевез в свой дом [на Васильевском острове,] следил за ним, не спуская с него глаз. Добился обручения его со своею дочерью, получил от императора-мальчика чин генералиссимуса [13 V получил генералиссимуса, 25 обручение Петра II с дочерью Меншикова]. Казалось, бы, что не будет предела возвышению Меншикова[192].
Первыми же действиями Тайного Совета было разрешение назревшего украинского вопроса. Опасение войны с Турцией заставляло облегчить положение украинцев.
Решено было малороссийскую коллегию уничтожить, гетманское достоинство восстановить, русским запретить покупать земли на Украине, чтобы «малороссиянам не было учинено озлобления».
В июле того же года был подписан указ о выборе гетмана. Но тайному советнику Наумову, отправляемому на Украину, была дана тайная инструкция, чтобы гетманом непременно был избран старик Данило Апостол, а светлейший князь Меншиков от себя прибавил к этой инструкции, чтобы ни в коем случае не допускать выбирать в сотники и на иные должности евреев[193].
1 сентября в Глухове на майдане торжественно был избран гетманом Апостол, миргородский полковник.
А через несколько дней после этого разразилась катастрофа, и Меншиков погиб.
Его усиление стало ненавистно врагам его, во главе которых было семейство князей Долгоруких. Им удалось вызвать в упорнее и упрямом подростке ненависть к властному Меншикову. 8 сентября к Меншикову явился майор гвардии с объявлением ему ареста на дому. Старый сподвижник Петра I, мечтавший, как считали, о короне российской, упал без сознания. Ему пустили кровь, он пришел в себя, пытался сделать все, что мог, для своегоспасения. Но ничего не достиг. Он был лишен чинов и орденов [и выслан в Рязанскую губ.], и 10 сентября, когда уже начинались сумерки, в нескольких каретах шестернями выехал всесильный недавно временщик в сопровождении семьи в черной одежде[194]. Поезд этот сопровождал отряд гвардии.
Через некоторое время Долгорукие добились того, что Меншикова из Рязанской губернии отправили в Сибирь, в город Березов. Там он и умер.
Долгорукие, заполучив в свои руки Петра II[195], перевезли его в Москву (9 I 1728 г.) и оказались еще хуже Меншикова. Петр II объявил себя совершеннолетним, ‹5› но править он, конечно, не мог. Остерман отстранился от его воспитания. Долгорукие стали занимать его охотой и развлечениями.
Украина продолжала добиваться своих прав.
В 1728 г. Апостол подал прошение царю об этом. Ответ был дан и назывался решительными пунктами. Суд должен был состоять из выборных лиц. В состав генерального суда вошли под председательством гетмана трое русских и трое украинцев, все сборы, которые были наложены малороссийской коллегией, отменялись, и оставлены были только те, которые существовали при гетманах. ‹3›
Долгорукие в конце 1729 года устроили обручение Петра II с одной из своих княжен. Но планы Долгоруких остались неосуществленными: в январе 1730 года Петр погиб, заболев оспой.
И тут на престоле государства Российского появилось новое лицо: на смену подростку пришла женщина.
Члены Верховного Совета решили посадить на престол Анну Иоанновну, вдову герцога Курляндского. Курляндская область, населенная народами финского и литовского племен, ‹5› издавна была колонизирована немцами. В XVII веке в Курляндию вторглись шведы[196]. При Петре I шведы покинули Курляндию, и с того времени она находилась под русским влиянием, управляясь курляндскими герцогами.
Анна Иоанновна, дочь Иоанна, брата Петра I и была той, которую верховники избрали.
Но они поставили будущей императрице два условия: во-первых, серьезно ограничить ее власть. Так, Анна без согласия Верховн‹ого› Сов‹eта› не только не могла начинать войну, не только не назначать никаких новых податей, не только у дворянства без суда «живота, имения и чести» без суда не отнимать, но даже не производить никого самостоятельно в чины выше полковничьего.
Второе условие было другого рода и заключалось в том, чтобы Анна ни в каком случае не привозила с собой в Россию некоего Эрнеста Иоанна Бирона, курляндского дворянина, служащего при дворе Анны Иоанновны, о котором было прекрасно известно, что он является невенчанным мужем Анны.
Оба условия Анна приняла и оба нарушила. Бирон прибыл в Россию к великому впоследствии горю русского народа, а собравшиеся по приезде Анны в Россию дворяне – противники властолюбивого Верховного Совета упросили[197] Анну царствовать самодержавно. На что та согласилась в высшей степени охотно и собственноручно разорвала условие, ‹3› подписанное Анной и городе Митаве. Это означало, что самодержавным властителем при Анне, не отличавшейся никакими государственными способностями, стал этот, которого недаром опасалась русская знать, Бирон.
[Верховный Совет просуществовал недолго, был уничтожен, а многие из русских знатных были сосланы[198]. Кабинет из трех человек].
Первые же годы царствования Анны ознаменовались войнами.
Приготовления к ней повел военный инженер по образованию, состоящий в русской службе по договору еще со времен Петра I генерал Бурхард Христофор Миних.
Ему было поручено устройство и реформы в русской армии. Миних ввел порядок в гарнизонных и армейских полках, увеличил гвардию, сформировав[199] пехотный Измайловский полк, [переименовав драгунский полк] в полк Конной Гвардии, основал сухопутный кадетский корпус, а на Украине двадцать полков украинской милиции[200]. Большие тяжести военных приготовлений пали прежде всего на Украину. При короновании Анна решила дать облегчение украинцам и сократила количество стоявших постоем на Украине русских [кавалерийских] полков до шести. Однако вслед за тем начались великие тяжести для украинского народа. Миних с целью за щиты от крымских татар и турок начал громадные окопные работы с возведением крепостей от Днепра до Дона. На эти работы были ежегодно посылаемы до 30 000 украинцев. Многие погибали ‹3› на этих тяжких работах.
В 1733 году Россия, а с нею и Украина были втянуты российским правительством в войну с Польшей из-за того, что Россия решила противодействовать избранию на польский престол Станислава Лещинского. Русские войска, к которым была присоединена армия в 20 000 украинских казаков, взяла город Данциг, вынудив к бегству Лещинского.
А в 1735 году началась война с Турцией.
Причины ее были в желании российского правительства отнять у Турции северный берег Черного Моря.
Для этого пришлось начать с уступок Персии, чтобы держать ту на своей стороне, и вернуть ей все, что завоевал Петр I на берегах Каспийского моря, то есть и Дербент, и Баку. Что и было сделано.
Затем под водительством Миниха был предпринят поход в Крым, в царство крымское, бывшее в вассальной зависимости от Турции.
После первых неудач и чудовищных трудностей Миних достиг в 1736 году Перекопа. Русские были подавлены видом укрепления. Оно оказалось в полном порядке. Тянулся верст на семь ров с крутейшей стеной, переходящей в вал, а на валу башни. Перекоп защищали турецкие янычары отчаянно.
Но русская пехота, руководимая[201] фельдмаршалом[202], бросилась в ров лётом. Втыкая пики и рогатки, поползла по почти отвесной стене на вал. Пока передние плутонги лезли на вал, задние плутонги били бешеным огнем по валу. Через головы пехоты била артиллерия. Перекоп был взят. Русские колонны бросилась в Крым. Конница, донские казаки и гусары пошли вперед, захватили у татар несметное количество баранов, свиней. Пополненная армия ожила, взяла Бахчисарай, причем разъяренные солдаты зажгли его[203].
Что же делал Бирон в то время, пока шли войны?
Русский народ попал в ужасное положение. Бирон презирал и холодно жестоко относился к нему. Со времен Петра I за крестьянством накопились крупные недоимки, достигшие суммы в несколько миллионов рублей. Бирон с неслыханной жестокостью стал выбирать эти недоимки. Застонала русская земля. [Тщетно даже губернаторы и воеводы доносили в Петербург, что народ будет разорен]. Бирон изобрел такой способ. Он послал военные отряды в города и деревни с приказом сажать в тюрьмы и цепи самих воевод и помещиков, если они не добьются уплаты от крестьян. Можно себе представить, с какой неимоверною жестокостью стали выколачивать из крестьян недоимки. [Началось бегство крестьян, а с ними иногда и помещиков. Несколько сот тысяч беглых к концу Анны (?)][204].У крестьян продавали скот, отнимали лошадей, последний скарб, разоряли до нитки, догола. Отчаянные крестьяне стали ударяться в бега. [Распоряжался доимочным приказом сам Бирон].
Возмущение и ропот пошли по земле. Тогда Бирон широко развил сеть шпионов, наушников, доносчиков. Людей хватали по одному доносу, они попадали в руки знаменитого начальника канцелярии тайных розыскных дел[205].
Возмущение Бироном шло до самых верхов, но борьба с ним была немыслима.
Фаворит, получивший в первые же дни своего появления в России должность обер-камергера, награжденный вслед за тем высшими орденами, в 1737 году стал курляндским герцогом.
Для того, чтобы это сделать, Анна двинула в Курляндию [русские] войска[206]. ‹3›
Чем же занималась императрица Анна в это время?
Двор украсился необыкновенной пышностью. За этой пышностью, очень безвкусной, скрывалась грязь и грубость нравов.
Анна занималась беседами с монахами, посещала богослужения. В то же время благодаря грубому вкусу наряду с балетом и итальянской оперой при дворе завели многочисленный штат шутов и шутих, причем в этих должностях перед нею кривлялись два князя (Волконский и Голицын).
Занималась стрельбой в цель, содержала псарню, увлекалась охотой.
Война с турками продолжала греметь. Миних (в Бессарабии) при Ставчанах разбил в 1739 года 28 августа турецкого сераскира Вели-Пашу. Но война не принесла ничего России. Австрия не предоставляла, будучи союзницей России, никакой помощи. В 1739 году в Белграде был заключен мир. ‹3›Россия получила кусок степи между реками Днепром и Бугом, и турки обязались срыть Азов.
Война стоила: 100 000 русских [и украинских][207] я солдат, погибших в боях и от дезинтерии и цынги, [и привела к полному разорению крестьян и опустению деревень].
В 1739 году Анна велела устроить ледяной дом на Неве, где шутовской церемонией была совершена свадьба шута Голицына с калмычкой Бужениновой.
В 1740 году кабинет-министр Волынский, вступивший в распрю с Бироном, был им погублен. После жестоких пыток он был казнен. Это было летом, а в октябре 1740 г. умерла Анна. ‹5›
Швеция, оправившаяся после войн с Петром I и подкрепленная золотым займом у Франции (?)(Бркг.), желая возвратить тo, что было отвоевано у нее Петром I, в 1741[208] году объявила России войну.
Русская армия, руководимая генералом Ласси, иностранцем, состоящим в русской службе, двинулась в поход против шведов.
[Русский] манифест о войне со шведами был подписан[209] императором Иоанном. Примечательно то, что лицу, подпись которого стояла под манифестом, [от роду] было в момент подписания ровно 1 год и 1 день.
Какой младенец и почему подписывал манифест?
Припомним: у царя Алексея Михайловича был сын Иоанн. У этого Иоанна – дочь Екатерина Иоанновна. Ее выдали замуж за герцога Мекленбур-Шверинского Леопольда, причем у нее родилась дочь Анна Леопольдовна, Анну Леопольдовну выдали замуж за принца Антона Брауншвейгского, и от брака родился Иоанн Антонович.
В жилах ребенка, как видите, не было почти никакой русской крови. Тем не менее Анна, умирая, назначила его наследником престола. Манифест 41 года был писан, конечно, не рукою неграмотного и несчастного впоследствии ребенка, ‹5› а от ого имени действительными правителями России.
Регентом при Иоанне VI младенце Анна назначила Бирона. Бирон, чувствуя всю трудность своего положения, начал с того, что сделал попытку привлечь к себе симпатии русского народа[210]. Было издано постановление, объявляющее снижение подушного оклада на 17 копеек, было объявлено прощение преступникам, за исключением убийц и разбойников и расхитивших большие казенные деньги[211]. Были оказаны милости, даны подачки некоторым сановникам и видным людям, причем 360 рублей получил избитый Волынским придворный поэт В. Тредиаковский.
Всё это ни к чему не привело. Против Бирона все больше нарастало озлобление в гвардии. Окончательный удар Бирону нанес фельдмаршал Миних, решившийся на военный переворот. Бирон регентствовал только 3 недели. В начале ноября он был арестован гвардейцами по указанию Миниха вместе с его приверженцами, ввергнут в Шлиссельбургскую крепость, вскоре судим, причем ему предъявлен был [длинный] ряд тяжких обвинений – захват регентства обманным путем, желание[212] овладеть русским престолом и, наконец, «малослыханные жестокости». Бирона приговорили к смертной казни, но он был помилован Анной Леопольдовной и сослан в город Пелым в Тобольскую губернию.
Правительницей стала при малолетнем Иоанне Анна Леопольдовна. Она обнаружила не только полную неспособность к управлению, но и нежелание заниматься государственными делами. Она предпочитала проводить все время за карточной игрой. Короткое время правления Анны Леопольдовны стало временем интриг, борьбы за власть у трона, попытками вельмож свалить ставшего первым в империи Миниха. Естественно, что немного было сделано для государства Анной Леопольдовной.
Отмечен был историей лишь регламент, пытающийся урегулировать работы на суконных фабриках. Регламент устанавливал 15-часовый рабочий день для рабочих, наивысший оклад рабочему 50 рублей в год, разрешал фабрикантам подвергать рабочих телесному наказанию, но не кнуту и не ссылке в каторжные работы.
Извне война. Незадолго до регламента русские войска под водительством Ласси под Вильманстрандом (на территории Финляндии) разгромили шведов[213]. Но Анне Леопольдовне не пришлось кончать эту войну.
В то время как правили Анна Иоанновна и Анна Леопольдовна, в России жила Елизавета Петровна, дочь Петра I. Она была чрезвычайно популярна в гвардии, все более ненавидевшей немцев, окруживших российский престол.
В 1741 году в ночь на 25 ноября Елизавета решилась на отчаянное действие. Она явилась в казармы Преображенского полка в первую гренадерскую роту и сказала ‹4› солдатам о своем намерении занять принадлежащий ‹ей› престол. Она встретила полное сочувствие у преображенцев и с их помощью в ту же ночь арестовала Анну Леопольдовну с мужем и детьми и Миниха и Остермана[214]. Дворцовый переворот был бескровен. Немецкие временщики не встретили поддержки и защиты. Помогал Елизавете в перевороте лейб-хирург Лесток, француз, состоящий в русской службе.
Переворот был встречен благоприятно. Манифест, выпущенный на следующий же день, доказывал, но туманно права Елизаветы на престол, туманно потому, что в этой родственной путанице вокруг престола трудно было доказать что-нибудь ясно.
Анну Леопольдовну с семьей отправили в ссылку в Холмогоры[215], Остермана, Миниха, Головкина и других в Сибирь. ‹1›
Одним из первых дел Елизаветы было награждение той [роты] Преображенского полка, которая ее возвела на трон. Офицеры ее получили генеральские чины, солдаты [зачислены в дворяне, им даны были деревни]. Сержантов произвели в полковники, а капралов в капитаны. Рота получила название лейб-кампании. ‹1›
Деятели, которыми окружила себя Елизавета, были русские, и особенно близок к ней был ее морганатический муж украинец Алексей Григорьевич Разумовский[216], с которым она тайно повенчалась в 1742 г. В 1744 году граф Римской империи.
Внешней политикой руководил канцлер Бестужев-Рюмин[217]. ‹1›
Лесток, возведший Елизавету на престол. ‹3›[218]
Начало[219] царствования Елизаветы отмечено было ликвидацией башкирского восстания и борьбой с чукчами и коряками в Охотске, которые яростно восставали против русской власти.
Кабинет в царствование Елизаветы был уничтожен, а Сенату была возвращена и сила его и значение. Сенат сделал возможное для борьбы с беспорядками, которыми отличалось ведение дел в коллегиях и в провинциальных городах.
Синод развил большую деятельность в царствование Елизаветы, и деятельность эта была вредна для государства и направлена на уничтожение просвещения. Так, Синод всеми мерами протестовал против ввоза из-за границы книг без цензуры, повел беспощадную и неумную борьбу с раскольниками и вместо того, чтобы действовать мерами убеждения[220], боролся с раскольниками силой. Против них посылались военные команды, а фанатики раскольники, не желая исповедовать навязываемые им обряды, иногда сжигали себя целыми группами.
Синод боролся против открытия церковных школ. ‹2›
Так обстояло дело в России.
Из внешних дел надлежит отметить мир со Швецией, заключенный в Або в 1743 году. Русские, победившие шведов, получили новые земли в Финляндии. ‹1›
В Грузии [в Кахетии] на три года позже Елизаветы Петровны воцарился царь Ираклий II. Воспитывавшийся при дворе персидского шаха Надира, Ираклий отличался большими военными способностями и великой храбростью. ‹1›
Елизавета в 1750 году дала Кириллу Разумовскому звание гетмана Малороссии. Сын бедного украинца казака, в детские годы бывший пастухом на родине, [в отроческие годы учившийся за границей], получил графский титул, [в 1746 году звание президента Академии наук, а в 1750 г.] судьбы Украины ‹4› были даны ему в руки. [Президенту Ак‹адемии› н‹аук› – 18 лет.]
Кирилл поселился в Глухове, где зажил как царь, окружив свою резиденцию величайшей пышностью.
Пользы Украина от гетманства Кирилла не получила никакой. «Он стал пользоваться своею властью для обогащения своих родственников» (Бркг.) (Как обогащал? Земли?)‹2›
В 1755 г. в Москве был открыт Университет [и гимназии две]. В 1756 году учрежден первый в России [драматический] театр, во главе которого стали первый и знаменитый актер того времени Волков и другой – Дмитревский. Вообще просвещение постепенно начало просачиваться в Россию.
Начинает сказываться с устранением ‹3› немцев влияние французское. [Стали выписывать учителей французов.] Распространяется среди знати и дворян знание французского языка.
Это время отметить тем, что появились начатки русской литературы.
Уже в 1747 году Сумароков Александр Петрович обратился к президенту Академии Кириллу с просьбою [о разрешении] напечатать его трагедию «Хорев»[221]. В своем прошении Сумароков говорил, что печатать свое произведение он желает только для того, чтобы служить чем может своему отечеству. Трагедия была напечатана, а сам Сумароков действительно послужил и много сделал для развития просвещения в отечестве и для возбуждения любви‹4› в русских к театру и литературе. Пьесы Сумарокова игрались при дворе и в кадетском корпусе, а с образованием настоящего театра он был сделан директором его.
То время, которое мы описываем, было отмечено появлением великого человека, значение которого для отечества необыкновенно высоко.
Его звали Ломоносов Михаил Васильевич.
Имел один алтын (3 копейки) в день на жизнь, одну денежку (полкопейки) тратил на хлеб, полкопейки на квас, остальное на бумагу и одежу. Так впроголодь жил пять лет, но «наук не оставил».
Великие способности Ломоносова были причиною того, что его отправили за границу оканчивать образование.
В Германии Ломоносов занимался математикой, химией, физикой, [металлургией,] философией и стал увлекаться поэзией, сочиняя торжественные оды.
По возвращении в Россию Ломоносов был сделан адъюнктом физики в Академии наук, затем профессором химии.
Разносторонность этого человека поразительна. Он перевел на русский язык физику Вольфа, издавал латинские диссертации (?) (Бркг.) В 1748 году устроил химическую лабораторию, сочинил первую на русском языке риторику. В то же время писал стихи, причем знание русского языка у него было выше, чем у Тредиаковского и Сумарокова, и стихом он владел лучше.
Он основал фабрику мозаики и бисера, сочинил Российскую Грамматику. Нужно отметить, что он, непрерывно проповедуя пользу и необходимость просвещения для своего отечества, со всею силою и страстью, свойственной ему, воевал за право низших сословий на образование.
Таков был этот великий человек, русский ученый. И многие из современников его в тот век, когда просвещение только начинало озарять страну, ценили его[222] и Шувалов писал о нем стихи, где говорил, что Ломоносов «…открыл натуры храм богатым словом Россов, пример их остроты в науках Ломоносов».
В то время, когда действовал Ломоносов, Сумароков, Шувалов… ‹1›
грубость нравов…
Роскошь…‹3›
В то время как дворянство России усваивало привычки западноевропейские, а высшие слои привыкали к роскоши, в то время как чиновничество России было разъедаемо взяточничеством, положение крестьянства было чрезвычайно тяжело.
Из десятилетия в десятилетие XVIII века продолжает укрепляться и развиваться крепостное право [и продолжается отнятие у крестьян их гражд‹анских› прав]. Указ 1726 года отнял у крестьян право свободно отправляться на промыслы. Через несколько лет появился указ, запрещающий крестьянам заниматься подрядами. Через 10 лет после этого (в 1741 г.) крестьяне были устранены от присяги государю. В 1747 году[223] было разрешено помещикам продавать крестьян и дворовых людей [кому угодно] для отдачи в рекруты.
В дальнейшем последовало разрешение помещикам ссылать своих крепостных в Сибирь.
Таким образом, помещик становился ‹4›полным владельцем крестьянина, превращающегося постепенно в совершенно бесправного помещичьего раба. ‹1›
В 1756 году рабовладельческая Россия вступила в войну, известную в истории под названием Семилетней войны. Правительство решило воевать, имея в качестве союзников Австрию и Францию, против Пруссии, в которой царствовал Фридрих II.
Россия напала на Пруссию (?), причем фельдмаршал Апраксин, имея в составе своего войска казаков и отряды калмыков, ‹1› произвел громадное опустошение в восточной Пруссии и разбил прусское войско при Гросс-Эгерсдорфе, но вынужден был отступить из Прусси, объясняя это плохим снабжением армии. Апраксин был отдан под суд, и война пошла при других полководцах. Один раз Фридриху удалось разбить русских при Цорндорфе в 1758 году, затем Фридрих был разбит при Кунерсдорфе, и положение его стало отчаянным. Генерал Чернышев в 1760 году дошел до Берлина и взял его, но вынужден был оставить его[224]. ‹1›
Фридрих II, вынужденный[225] отбиваться на три (? А Швеция?) стороны, попал в очень тяжелое положение, и казалось бы, что война должна России дать новые земли, но на самом деле война не принесла ничего. Потеряла же Россия в борьбе с Фридрихом несколько десятков миллионов рублей золотом и несколько сот тысяч солдат.
Дело в том, что в 1761 году[226] Елизавета Петровна умерла, и русский престол перешел к сыну голштинского герцога Петру-Ульриху на том основании, что он был сыном Анны Петровны, дочери Петра I.
Петр-Ульрих вступил на престол под именем Петра III, и царствование его было чрезвычайно кратковременно. Оно продолжалось[227] около полугода. Петр III отличался малым развитием, любовью ко всему военному, при этом любовью, носившей характер какого-то ребячества, страстной привязанностью ко всему прусскому.
Начал он с того, что[228] прекратил войну против Фридриха и отказался от завоеваний России в Пруссии. ‹2› Вскоре после занятия престола выпустил указ, освобождавший дворян от обязательной службы, и второй – об уничтожении тайной канцелярии.
Такие указы[229] должны были вызвать к Петру III симпатии русских. Но этого не случилось. Будучи по всему складу своему и вкусам немцем, Петр III восстановил против себя гвардию, начав производить в войске реформы на немецкий лад, вызвал, кроме того, к себе ненависть русского духовенства своими распоряжениями о закрытии домашних церквей[230] и столкновениями Синодом.
[Петр Ш прекратил преследование раскольников, дал разрешение вернуться тем из них, которые бежали в Польшу.][231]
Трагическая гибель Петра III не замедлила последовать.
Женат был Петр III на немке же, принцессе Ангальт-цербстской [Софье-Августе], принявшей православие и имя Екатерины [Алексеевны]. Эта женщина отличалась большим умом, склонностью к изучению наук, пытливым вниманием к русской жизни. Вкусы Петра III и Екатерины совершенно не сходились, и жили они в неладах, постепенно перешедших в ненависть взаимную.
В противоположность Петру Екатерина сумела стать чрезвычайно популярной в гвардии.
Когда Петр, приглашавший на службу немцев, раздражавший всех формированием голштинских баталионов, окончательно оттолкнул от себя русские военные круги, Екатерина, опираясь на близкий к ней круг русских гвардейцев, бесшумно и хитро подготовила переворот.
Во главе его стали гвардейцы братья Орловы и несколько других гвардейских офицеров, которые уже успели подготовить в стоящих в Петербурге полках множество сторонников Екатерины.
В лето 1762 года и именно 28 июня Петру III был нанесен решительный удар.
На рассвете гвардейцы вывезли Екатерину из Петергофа и Петербург. Она явилась в казармы гвардейских полков. Там ее приняли восторженно. В тот же день она была провозглашена самодержицей и войска присягнули ей.
В тот же вечер она стала во главе войска, которое отправилось брать Ораниенбаум, где находился Петр III. Но не произошло никакого кровопролития, так как Петр, которому не на кого было опереться, за исключением своих голштинцев, сопротивления оказать не мог, пал духом и подписал свое отречение 29 июня.
Он был отправлен в Ропшу под надзор Алексея Орлова и через неделю примерно этим же Орловым якобы в пьяной ссоре убит.
Так началось одно из самых примечательных царствований в России, царствование Екатерины, именуемой Второй. ‹7›
Во время описываемых событий в России, в Грузии и именно в Кахетии воцарился Ираклий II. В юности он получил воспитание в Персии при дворе шаха Надира и принимал участие в походе этого шаха в Индию.
Ираклий II отличался большим военным талантом и храбростью.
Он начал увеличивать кахетинское войско и вступил в борьбу с кавказскими горцами[232]. К 1760 году Ираклий объединил под своею властью Кахетию и Карталинию, а кроме того, покорил ханов ганджинского и эриванского, заставив их платить дань.
Действия Ираклия II не ограничивались одними войнами, и из дел внутренних надлежит отметить указ, по которому беглые крепостные крестьяне после тридцати лет получали свободу. Этот указ, представляющий некоторую попытку облегчить положение крестьян, в жизнь проводился очень плохо.
При Ираклии II был в Грузии был отмечен рост книгопечатания и открытие новых церковных школ.
Государство Российское, доставшееся Екатерине II, находилось в очень тяжелом положении. Семилетия я война истощила государственную казну. [Кредит России за границей был плох. Сенат вел свои дела беспорядочно и медленно, губернаторы дурно исполняли распоряжения центральной власти, и вся Россия страдала от неимоверного взяточничества чиновников.
По всей России, вспыхивая то там, то здесь, происходили крестьянские волнения, иногда принимавшие грозный характер.][233]
Екатерина начала с того, что прервала приготовления к бессмысленной войне с Данией, которую затевал Петр III, покончила миром войну семилетнюю. ‹2›
Одним из ценных качеств Екатерины было умение выбирать себе опытных или умных, или талантливых советчиков и помощников во всех областях государственной жизни.
Внешнею политикой Екатерина занялась сама, пользуясь помощью и советами графа Никиты Ивановича Панина, назначенного управляющим коллегией иностранных дел.
Громадное влияние на Екатерину во внутренних делах оказывали заговорщики 28 июня, возведшие ее на престол, то есть братья Орловы, получившие[234] Григорий – титул князя, а Алексей – графа и всевозможные материальные блага.
Граф Григорий Орлов был первым[235] из тех, кто составил цепь фаворитов Екатерины II.
Григорий Орлов был невенчанным мужем Екатерины.
В 1763 году была учреждена «медицинская коллегия» для образования русских врачей [][236].
Первое потрясение, которое пережила царица Екатерина, произошло в 1764 году, когда [][237] подпоручик смоленского пехотного полка Мирович Васил‹ий› Яковлевич, человек честолюбивый и, кроме того, дурно настроенный против самой Екатерины, вследствие бесплодных попыток добиться возврата наследственных имений, решил освободить из Шлиссельбургской тюрьмы Иоанна Антоновича VI и объявить его государем. Иоанн, сын Анны Леопольдовны, не видел свободы никогда: до 1756 года он был в ссылке в Холмогорах, а в 1756 году переведен в Шлиссельбург, причем никто и никогда к нему не допускался. [].[238]
Мирович, взбунтовав гарнизон[239] [],[240] вздумал овладеть арестантом, но тюремное начальство, действуя по строжайшей и тайной инструкции, где было написано, что «если кто-либо захочет этого арестанта взять, то[241] «…арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать», убили Иоанна. Мирович же был казнен.
[В 1764 году крестьяне, числящиеся за монастырями, были и изъяты у монастырей и переданы в ведение особой коллегии экономии. Экономические крестьяне.
В 1764 году учреждены кадетские инженерный и артиллерийский корпуса и Смольный Институт.][242]
В 1765 году (1 VIII) была введена откупная система для продажи вина (см. Бркг. 46, стр. 731). ‹5›
Россия существовала, не имея свода законов[243] кроме того, который был составлен под именем Уложения при Алексее Михайловиче.
Екатерина составила комиссию для выработки нового уложения,
Идеи[244], заключающиеся в известном сочинении [француза Шарля] Монтескье, [][245], «Дух законов, получили продолжение в Наказе Екатерины.
Екатерина полагала, что России свойственен только один вид правления – монархический самодержавный, а всякий другой был вреден и разорителен.
Затем Екатерина высказывала ряд либеральных и гуманных мыслей, касающихся наказаний за преступления, причем она восставала против жестоких наказаний, против применения пытки [.][246] Екатерина призывала к тому, чтобы законы были написаны языком ясным, понятным каждому.
Выборные люди, которые должны были составлять уложение, познакомившись с Наказом, выразили полное восхищение им и просили Екатерину принять титул «Великой Премудрой Матери отечества».
Затем, разбившись на комиссии, выборные начали работу над уложением.
Крайне неприятное впечатление на российское правительство произвели украинские депутаты, вызванные для составления Уложения. Выяснилось, что и простые казаки, и старшина украинская, и мещане, и селяне, и духовенство – все единодушно были настроены отстаивать автономию Украины, ее права и привилегии. Все старания графа Петра Румянцева, стоявшего во главе «Малороссийской коллегии», направленные к тому, чтобы выбрать подходящих депутатов, успехом не увенчались, и Григорий Полетика – выбранный произнес ряд пылких речей в защиту вольности Украины. Но украинцы не добились ничего, и правительство российское твердо[247] стояло на том, чтобы в отношении Украины следовать своим «непреклонным решениям».
Комиссия Уложения не составила, хотя и работала, разбившись на малые комиссии, в течение нескольких лет.
Одной из причин этого было то, что произошли[248] внешние события, вовлекшие страну в целый ряд войн.
Началось с вмешательства России в дела Польши.[249] [В описываемое время Польша – Речь Посполита[250] – находилась в состоянии очень большого беспорядка. Королевская власть, ограниченная, пришла в упадок. Сейм с 1569 года избирал короля, сейм же и ограничивал королевскую власть. Король не имел права без одобрения сейма издавать новые законы или объявлять войну. На сеймы собирались дворяне Польши, делившиеся на две группы, к первой принадлежали лица знатных и богатейших фамилий, так называемые магнаты, ко второй – мелкое дворянство, зависящее экономически от магнатов.
С ограничением королевской власти, по сути дела, Польша превратилась в страну, которой именно правили магнаты. На сейме[251] существовал порядок, при котором каждый из голосовавших мог заявить «не позволю» по какому-нибудь из вопросов, после чего решение не могло быть принято, так как оно должно было быть единогласным. Таким образом, любой из участников сейма – магнат или группа шляхтичей, зависящих от магната, – мог сорвать любой сейм, иногда руководясь совершенно недобросовестным побуждением или интригой. И это случалось не раз.
Политическая неурядица на сеймах полностью отражалась в стране.
Магнаты враждовали между собою[252], увлекая за собою шляхту[253]. Та чинила обиды городскому бедному населению.
Католическое население враждовало с православным и еврейским.
Государственный порядок был надломлен[254].
В 1763 году умер польский король Август. Предстояло избрание нового на сейме. Под давлением России, [угрожавшей военной силой,] был избран [в 1764 году] на польский престол Станислав-Август из фамилии Понятовских, друг Екатерины II, находившийся под сильным влиянием России.
За год до избрания [белорусский] православный [архи]епископ Георгий Коннсский обратился к Екатерине с жалобой на притеснения православных в Польше и Литве[255]. А такие притеснения были.
Подавляющая[256] масса шляхты исповедовала католическую религию, причем[257] препятствовала в постройке новых [православных] церквей и даже запрещала ремонтировать старые.
Одновременно с этим католическая церковь стремилась к полному подавлению и слиянию с собой церкви так называемой униатской. Униатами назывались православные, сохраняющие обряды православия, но принадлежащие не к православной церкви, а признающие над собою власть римского папы.
Помимо православных подвергались притеснению и протестанты. Как тех, так и других (диссидентов, то есть иначе мыслящих) не только ограничивали в их религиозных правах,[258] но и в политических, запрещая занимать общественные должности.
Россия вступилась за православных, а Пруссия за протестантов.
В 1767 году русский посол Репнин потребовал от сейма прав для диссидентов. Католическая и резко настроенная против России партия оказала этому решительное сопротивление.[259] Репнин, который еще раньше этого ввел в Варшаву русские войска,[260] захватил вожаков католической партии и отправил их в Россию.
Сейму пришлось уступить вооруженной силе. Католическое исповедание было признано господствующим, но православные получили права.
Часть магнатов и шляхты, недовольная королем, составила конфедерацию ‹1› в Баре с целью свергнуть с престола Понятовского.
Тут Россия вступила на путь войны, и русские войска обрушились на конфедератов.
Начало борьбы русских с конфедератами совпало с восстанием гайдамаков под предводительством Железняка (Зализняка) и Ивана Гонты.
Гайдамаками назывались казаки, силою восстававшие против существующего в Польше порядка [][261] и для этого собиравшиеся в вооруженные отряды. Собственно состав ‹3› гайдамаков был пестрый, кроме украинских казаков, в число гайдамаков входили и крестьяне, и городские мещане, и русские солдаты, и донские казаки.
В 1768 году гайдамацкое движение приняло грандиозную форму.
[Максим] Железняк, запорожский казак по происхождению, был послушником в одном из монастырей.
Когда притеснения православного населения со стороны шляхты и насилия со стороны Барских конфедератов, [][262] вызвали возмущение крестьян, Железняк поднял восстание. К нему сбежались толпы народа, вооруженные чем попало, косами, вилами, а иногда и просто дубинами, и Железняк двинулся к Умани, громя и зажигая польские поместья, истребляя ксендзов, шляхтичей и еврейское население.
Польские магнаты держали команды так называемых надворных казаков. Сотником в уманском отряде надворных казаков был Иван Гонта. Гонта должен был отразить Железняка, подходившего к Умани, но соединился с ним, после чего гайдамаки обложили Умань. Поляки сделали отчаянную попытку защитить Умань. Умань была обнесена валом, перед которым был…[263] В Умани были пушки.
Но гайдамаки взяли город, причем ярость восставших вылилась в поголовной резне осажденных, в которой не пощадили ни женщин, ни детей.
От Умани восстание должно было кровавым потоком разлиться по польской Украине. ‹2›[264] Но тут вмешалось в дело правительство России.[265]
Генералу Кречетникову, сражавшемуся в то время с конфедератами, был прислан приказ уничтожить гайдамаков.
Донской конный[266] полк под командой Гурьева подошел к стану Железняка. Гурьев для того, чтобы овладеть предводителями [гайдамацкого] восстания, пустил в ход вероломство. Предложив Железняку и Гонте вступить в союз против конфедератов, заманил Железняка, Гонту и казацких старшин на пир ‹3›‹и› схватил ‹и›х предательски. Подошедшая на помощь донцам Гурьева пехота захватила весь лагерь гайдамаков.
Лишенное предводителей, восстание было подавлено. Железняк [взятый русскими властями], поплатился истязаниями и ссылкой в Сибирь, а Гонта был выдан Польше. Казнь его была дикарской. С него живого снимали полосами кожу. Он вынес мучения с неслыханной стойкостью, не издав ни одного стона.
Когда один из офицеров панцырной хоругви,[267] караулившей Гонту перед казнью, попросил у Гонты на память о нем что-нибудь,
Гонта обещал ему пояс. Когда палачи приступили к мучениям, офицер напомнил о своей просьбе, и Гонта сказал ему, что, когда палач снимет первую полосу, офицер может взять ее себе на память в виде пояса.
[Части] тела четвертованного Гонты были выставлены в разных городах Украины на виселицах.
Несколько сот восставших были посланы[268] на крепостные работы, некоторые повешены.
[Память о Гонте долго жила среди украинского народа.]
Австрия и Франция с тревогой смотрели на то, как Россия распоряжается в Польше. Они направили свои усилия на то, чтобы склонить Турцию к войне с Россией.
Повод к войне нашелся. Запорожцы напали на пограничное селение Балту (польско-турецкую?).
России была объявлена турецким султаном война. Таким образом, России пришлось воевать на два фронта – в Польше и с Турцией. Россия заручилась тогда помощью Грузии.
Война пошла для турок крайне неудачно. Главнокомандующий русской армией Румянцев‹2› в 1770 году разбил в Молдавии стотысячное войско крымского хана, а затем еще более многочисленное турецкое войско. На помощь Грузии Россия послала под командою генерала Тотлебена[269] небольшой отряд, который не оказал грузинам серьезной помощи [как Кахетинскому Ираклию II, так и Соломону I Имеретинскому]. Несмотря на это, в том же 1770 году грузины наголову разбили турок в Аспиндзском бою.
В то же время русский флот направился к берегам Греции, которая восстала против турок. ‹6›[270]
В Хиосском проливе[271] русский флот под командою Алексея Орлова начал бой с флотом турецким. В бухте Чесме[272] блестяще действовали и сожгли весь турецкий флот при помощи брандера, [который сцепился с 84 пушечным кораблем и был причиной пожара всего тур‹ецкого› флота][273]. ‹5›
В то время пока русские армии сражались в Польше и с Турцией, страну постигло бедствие.
Из Молдавии на юг России была занесена страшная заразительная болезнь – чума, которая проникла в Москву. В распространении ее сыграло большую роль суеверие народа. Полагая, что от страшного мора его может избавить икона Богородицы на Варварских воротах, народ толпами стал стекаться к ней, чтобы служить молебны. Зараженные чумой в толпе были причиной того, что страшная болезнь стала косить население Москвы. Архиепископ Амвросий, приказавший убрать ИКОНУ, был убит взбунтовавшейся толпой, которая [после этого] кинулась громить Кремль. Начальству пришлось пустить в ход войска.
Усмирять московский мятеж был послан Григорий Орлов.
Убийцы Амвросия были повешены. ‹5›
В 1771 году армия под начальством Долгорукого заняла Крым. ‹2›
Военные действия против польских конфедератов продолжались.
Следует отметить, что во время этих[274] действий стал выдвигаться военный, приобретший впоследствии славу полководца, равного которому не было в русской истории. Этот военный никогда и никем не был разбит.
Его звали Александр Васильевич Суворов.
Происходил он из военной семьи и вследствие хилого своего сложения был [родителями] предназначен для службы гражданской. Но неудержимое влечение его с юности к военному делу победило, и он начал свою службу рядовым в Семеновском полку.
Подвигаясь по служебной лестнице, Суворов рано обнаружил необыкновенные военные способности, в частности прекрасное умение обращаться с солдатами, среди которых стал чрезвычайно популярен. Он участвовал в бою при Цорндорфе, во взятии Берлина, затем командовал пехотными полками и в чине полковника был послан против поляков, которых разбил в нескольких сражениях, а в 1772 году взял Краков.
[Конец] конфедератов приближался. Пруссия и Австрия с большим беспокойством следили за действиями России в Польше и в конце концов заняли некоторые польские области: Пруссия – Померанию, Австрия – Галицию.
Терзаемая беспорядком Польша не могла сопротивляться, и в 1773 году произошел так называемый первый раздел Польши, по которому Пруссия ‹4›,[275] а Россия получила Белоруссию. ‹11›
Емельян Иванович Пугачев.
В XVIII веке, когда Россия беспрерывно вела внешние войны, положение крестьян из году в год становилось все тяжелее. При всех правительствах этого века с крестьян без пощады взыскивали тяжкие[276] подати.
Власть помещиков росла все больше и больше. И подати и недоимки [крестьянские] правительству должны были сдавать помещики, отчего, конечно, их власть над крестьянами разрасталась неудержимо.
А так как[277] в законах не существовало ‹5› точного указания [о том,] где, собственно, пределы этой власти, то пределов ей и не было. Крестьяне XVIII века были, по сути дела, бесправными холопами помещиков. Крестьянин был бессилен. Его могли переселить с одной земли на другую, сдать в военную службу, продать. Крестьянин был бессилен, но в сознании его мысль о том, что он не бесправный раб в государстве, а подданный этого государства, жила вечно, и ничто не в состоянии было эту мысль вытравить.
Всякие изменения в законе, касающиеся помещиков-дворян, вызывали надежды крестьян, что их положение будет изменено к лучшему. Так, например, указ 1762 года, позволивший помещикам служить или не служить, ‹5› был истолкован крестьянами как подающий надежды, что и их участь будет облегчена, ибо они считали, что повинны нести помещичьи тягости лишь потому, что помещик служит.
[Также ждали они в 1764 году, когда крестьян у монастырей отобрали в казну, что и у помещиков их отберут.]
Но изменений никаких, не произошло.[278] ‹1›
Тогда, когда терпение крестьян истощалось, то там, то здесь в отечестве происходили крестьянские волнения, возмущения и бунты, подавляемые с величайшей жестокостью. Так длилось до тех пор, пока в семидесятых годах не произошли события…
В Приуральском крае, когда начали строить заводы, к ним в полное распоряжение заводчиков приписывали крестьян, которые свои подати должны были отрабатывать на этих заводах.
Условия, в которые были поставлены ‹1› эти приписные горнозаводские крестьяне, были очень тяжелы. Их заставляли работать сверх меры, и вообще заводчики стремились к тому, чтобы превратить их в крепостных, что и было, конечно, на самом деле.
Заводчики, например, с 1763 года получили право, подобно помещикам, ссылать провинившихся на поселение в Сибирь. ‹2›
Невыносимые условия очень часто вызывали волнения и бунты среди горнозаводских крестьян. ‹2›
Давно, давно, еще с половины XVI века по побережью реки Яик (Урал) стали селиться беглые из подмосковных мест крестьяне, солдаты, спасающиеся от солдатчины, выходцы с Дона, люди, совершившие преступления, голытьба, мечтающая о вольной жизни.
Масса этих людей осела за Яиком, получив название заяицких казаков. Вольности их стала стеснять царская российская власть еще со времен Петра I. Раньше они сами выбирали атамана себе и старшину, а теперь их стало назначать правительство, Их заставили нести гарнизонную службу. За право ловить рыбу в Яике пришлось платить деньги в казну, причем старшины обирали бедную часть казачества.
В 1772 году разразилось [казачье] возмущение и кончилось тем, что генерал Траубенберг, посланный для разбора казачьих дел, был убит.
Вспышка была подавлена с неимоверною жестокостью военной силой. ‹3›.
Виновных казаков забивали до полусмерти кнутом, вырывали им щипцами носовую перегородку,[279] клеймили, ссылали, разгоняли по армейским полкам. [Кроме того, наложили на заяицких казаков громадный штраф денежный.]
В 1772 году волновалось заяицкое войско, было озлоблено до последней степени. ‹3›
Одновременно с этим происходили сильнейшие волнения и среди башкирского народа. Причиной их была постройка на территории Башкирии многих заводов, под которые‹3›отбирали башкирские земли, в том числе и лесные угодия. Кроме того, произвол и насилия царской администрации и попытки духовенства насильственно обращать башкир в православную веру.
Возмущение башкир привело к новому восстанию в 1755 году, когда башкиры ‹4› соединились с киргиз-кайсаками ‹6› для общей борьбы против русских.
Русским пришлось пустить в ход не только военную силу, но и поселить раздоры между башкирами, с одной – и мещеряками и тептерями, с другой стороны.
Восстание 1755 года удалось подавить, силы башкир были сломлены, но башкиры не успокоились. ‹2›
Дело с калмыцким народом обстояло также неладно. Русские сделали попытки ограничить власть хана калмыцкого. Это привело к тому, что в 1771 году калмыки[280] в количестве около 170 тысяч человек при 33 тысяч ‹ах› кибиток снялись с мест и ушли в Азию, стремясь в Джунгарию.
Русские послали за ними военные отряды, но преследование было неудачно. К преследованию хотели привлечь и заяицких казаков. (привлекли?)…‹3›
Волновались чуваши и черемисы. ‹4›
Раскольники, хотя в описываемое нами время правительство русское их уже не преследовало, настроены были крайне неприязненно к правительству (?). ‹2›
п рядом на полях вписано: Вспомнить Наказ р далее било: те, которые кочевали за Волгой
Таково было состояние юго-востока, того края, в котором жили…‹2›
Осенью[281] 1772 года под Яицким Городком, впоследствии переименованном в Уральск, на постоялом дворе, называвшемся Таловый Умет, остановился погостить человек лет тридцати с лишним.
Содержал постоялый двор Степан Оболяев, по прозванию Еремина Курица.
Гость рассказал Ереминой Курице о том, что он выходец из Польши, купец. А Еремин-Курица, словоохотливый, добродушный и доверчивый человек, поведал гостю все горести яицких казаков.
Тут гость сказал хозяину, что он имеет проект, как переселить яицких казаков с Яика на Кубань, где они отдадутся под власть турецкого султана. При этом гость добавил, что может повести казаков и выдать каждому семейству по 12 рублей. Деньги[282] же у него есть. На юге у него на Кубани на 200 тысяч спрятано товару. То, что говорил гость о товаре и о том, что он пыходец из Польши, было неправдой.
Гостя звали Емельяном Ивановичем Пугачевым, и был он донским казаком, во время походов [в Пруссию, Польшу и Турцию] дослужившимся до чина хорунжего.
Жизнь Пугачева была исполнена приключений и бедствий. Бежав с Дона, он попал на Терек. Там за попытку стать атаманом терских казаков был схвачен, посажен на цепь и сумел бежать. Был вновь на Дону и опять был схвачен, и опять бежал. Долго скитаясь, попал, наконец, к яицким казакам.
Проект переселения понравился Еремину-Курице, и он познакомил гостя с некоторыми казаками. И с ними Пугачев побывал в ноябре 1772 года в Яицком Городке.
В Яицком Городке, где ходили странные слухи о том, что Петр III жив и где-то скрывается, Пугачева осенила мысль, и он объявил казакам, что скрывающийся Петр III и есть он сам.
Один человек предал Пугачева, его арестовали, отвезли в Казань, посадили в тюрьму, из которой Пугачев бежал, напоив одного из конвойных пьяным, а другого сманив с собой.
Летом 1773 года Пугачев опять оказался у своего друга Оболяева в Таловом Умете. Моясь с ним в бане, показал ему оставшиеся от какой‹-то› накожной болезни знаки на груди и объявил, что это царские знаки.
Оболяев поверил, и как искра побежал меж яицкими казаками слух об явившемся Петре III.
Слуху этому казаки хотели страстно верить, и в Умет явились казаки знакомиться с Петром III.[283]
Пугачев же обещал им желанные права на волю. Обещал, что будут казаки владеть и сенными покосами[284] и рыбными ловлями на Яике безданно и беспошлинно и солью будут торговать беспрепятственно.
После этого свидания с казаками Пугачева едва не схватили [][285], но ему удалось спастись, и был арестован лишь Еремин-Курица. После этого у Пугачева[286] под Таловым Уметом состоялось свидание второе с казаками, в числе которых были Чика Зарубин и Шигаев.
Поверили ли они, что этот чернобородый (?) казак и ecть Петр? Нет. Не поверили. Но их влекла страстная мысль о том, что кто бы он ни был, он стал бы во главе их и повел для того, чтобы бороться с ненавистной властью помещиков, дворян и жестокой администрацией. Они надеялись, что Пугачев вернет им вольность и права. И они согласились признать Пугачева императором и примкнули к нему.
Они примкнули, и часть их отправилась подымать Яицкий Городок и запасаться знаменами, а сам Пугачев с другими в степи к Узени.
Войсковое начальство проведало о том, что подготовляется, и послало на р. Усиху отряд, чтобы поймать Пугачева. Но он ускользнул.
В степи 17 сентября 1773 г. казаком Яковом Почиталиным был написан первый манифест Пугачева. ‹18›
И Пугачев во главе своего немногочисленного отряда пошел к Яицкому Городку. Первые подали о себе весть киргизы и прислали Пугачеву подарки от киргизского[287] Нур-Али-Хана.
По дороге отряд Пугачева разрастался. Яицкий Городок обошли, пошли к Илецкому Городку. По дороге брали форпосты, тут уже захватили пушки. Илецкий Городок сдался добровольно, и горожане вышли к Пугачеву крестным ходом.
Крепости брали одну за другой, в них были слабые гарнизоны. Офицеры делали попытки защищать крепости. Взяв в плен, их предавали смерти.
Страшен Пугачев[288] стал после взятия крепости Татищевой, где взял хорошую артиллерию, деньги, провиант. ‹3›
Две дороги лежали перед ним к Оренбургу и к Казани; если бы он пошел на Казань, неизвестно, что было бы дальше и как тряхнул бы Пугачев Екатерининским царством. Казань не была защищена, а слухи о движении императора как огонь бежали среди крестьян. Но казаки толкнули Пугачева идти к Оренбургу, и он осадил его.
По мере того, как двигался Пугачев, он рассылал манифесты [и указы], направленные и национальным меньшинствам, и к крестьянам, и к рабочим.
Они были написаны малограмотно, иногда с канцелярскими оборотами, но в них чувствовалась зажигательная сила, передававшаяся и угнетенным крестьянам, и башкирам, и калмыкам, и татарам.
«Заблудившия, изнурительные, в печали находящияся, по мне скучавшияся, услыша мое имя, ко мне итти, у меня в подданстве и под моим повелением быть желающие!»
И к нему шли и складывались в полки илецкие, исетские, оренбургские казаки, калмыки, татары, заводские крестьяне. Было собрано многотысячное[289] войско с десятками артиллерийских орудий, с копьями, ружьями и пистолетами.[290] Была учреждена военная коллегия при Пугачеве.[291]
Первые действия правительственных отрядов были неудачны. Восстание широко разливалось, и, пока Пугачев осаждал Оренбург, отряды Пугачева брали другие крепости. Все башкиры восстали, осадили Уфу.
В Оренбургской губернии башкир поднял Салават Юлаев, образoванный башкир, знающий Коран и сам народный поэт и певец. Главное руководство башкирами Пугачев поручил Зарубину-Чике, который принял титул и фамилию графа Чернышева. Зарубин обнаружил громадное административное дарование, воззва‹ния› его подняли массу крестьянства против помещиков.
В конце декабря [1773 ‹г.›] город Самара присягнул без боя самозванцу, встретив с крестным ходом отряд атамана Арапова.
Центром борьбы с Пугачевым стала Казань.[292] ‹2›
Бибиков признавался, что дьявольски трусил, чтобы его собственные солдаты не поступили бы так же, как гарнизонные, не сложили бы оружие перед мятежниками.
А опасаться этого следовало. В Нижнем среди солдат были волнения, и некоторых пришлось арестовать.
Тем не менее правительственные войска стали действовать. Самару отбили у пугачевцев, причем в этой операции принимал участие Гавриил Державин, тогда поручик-преображенец. Разбив отряды Пугачева под Красным Яром, правительственные войска двинулись на выручку осажденного Оренбурга. Крестьян усмиряли с великой жестокостью, подвергая истязаниям плетьми.
Под Татищевой Пугачев был разбит, осаду с Оренбурга снял [][293] Был взят Хлопуша. Еще поражение. Войско Пугачева было разбито, ближайшие его сподвижники попали в плен. ‹2›
В это время на севере подполковник Михельсон с кавалерийским отрядом пошел к Уфе и отбил осажденный город.
Зарубина-Чику выдали Михельсону, причем Михельсон за это выдал казачьему есаулу 500 рублей награды.
Пугачевцы терпели неудачу за неудачей.
Тем не менее восстание ничуть нельзя было считать усмиренным. С особенною яростью дрались башкиры повсюду, в особенности под Уфой, не сдаваясь живыми.
Михельсон упорно искал Пугачева, но не мог найти его. ‹2›
А тот формировал на место разбитых частей новые и выпустил указ, в котором, обращаясь к русским крестьянам, жаловал их вольностью, освобождал их от податей и рекрутчины. Это опять вызвало новый прилив сил к Пугачеву.
11 VI 1774 года Пугачев взял Казань. Михельсон кинулся на выручку, дрался с Пугачевым в 7 верстах от Казани, причем рассеял часть пугачевских войск. Как быстро стекались под знамена Пугачева, видно из того, что в три дня в его отряде опять было свыше 15 тысяч. Пугачев опять пытался взять Казань, но неудачно, тогда он сделал то, чего не ожидали, – перешел за Волгу.
Тогда Пугачев выпустил манифест, в котором объявил свободу крепостным крестьянам и призывал их к истреблению помещиков, которых называл возмутителями империи и разорителями крестьян.
И опять имел успех. Крестьяне переходили на сторону Пугачева, причем интересно отметить, что духовенство сельское очень часто поощряло их к этому.
1 VIII ‹17›74 г. Пугачев без сопротивления взял Пензу. ‹5›
Потом повернул на юго-восток, пошел к Саратову и его взял. Здесь он захватил несколько пушек и 25 тысяч медной монетой.[294] Здесь он совершил большую ошибку, пошел к Дону, намереваясь уйти на Кубань.[295]
Его не раз узнавали. Побежал слух, что он не император. Когда нужно было подписать манифест донцам, он отказался это сделать. Стали твердить, что он неграмотен.
21 августа 1774 года Пугачев был под Царицыном. Взять его ему не удалось. Приближался Михельсон. Пугачев пошел к Сарепте. ‹2›
24 августа 1774 года произошло последнее сражение Пугачева. Под Черным Яром на Волге Михельсон с конными полками и артиллерией нагнал Пугачева. Пугачев храбро вступил в бой, но был разбит, потеряв около 2 000 человек убитыми, свыше 6 тысяч пленными. На лодке с несколькими приближенными он переплыл[296] на другой берег.
Суворов приехал, принял начальство над отрядом Михельсона, пересадил всю пехоту на лошадей и переправился за Волгу, составив план окружения Пугачева.
Но план этот не понадобился. Ближайшие его сообщники, видя отчаянное положение свое, в половине сентября, надеясь заслужить жизнь, схватили его. Пугачев сказал Творогову: «Вяжи». По дороге он пытался спастись, ранил из пистолета одного из казаков.
В Яицком Городке Суворов видел Пугачева.
Клетка.
А в Симбирске – [граф] Панин [Петр Иванович]. Его жестокие наказания уже приведенного в покорность населения.
Превышение власти.
Екатерина одобряла. А Наказ? ‹2›[297]
Пугачев был казнен в Москве 10 I 1775 года. Подробности казни. Палач.
Кроме ‹него› четвертовали Перфильева [][298]; Шигаева, Падурова и Торнова повесили.
Многим кнут, вырывание ноздрей, каторга.
Река Яик переименована в Урал, Яицкий Городок в г. Уральск. ‹4›
Так погибло восстание, носящее название пугачевщины.
Причин неудачи[299] Пугачевщины было несколько. Слишком разнородны были массы крестьян, заводских крестьян-рабочих и казаков [],[300] вошедших в восстание, а единого класса, который мог бы соединить эти массы, не было. Казаки, шедшие во главе восстания, сами были расслоены на старшину и голытьбу казачью.
Программа Пугачева не была ясна, неизвестно, что произошло бы в случае победы…‹4›
В 1775 году произошел конец Сечи Запорожской. Запорожье было нужно как заслон против Крымского ханства. Но война 1769–1774 года подкосила мощь крымцев. Сечь была не нужна и и то же время опасна своим стремлением к вольности. 5 июня 1775 года,[301] когда население Запорожья было в степях на работах, на реке, на рыбной ловле, генерал Текелий с громадным войском, в которое входило 20 эскадронов гусар, 17 эскадронов гусар,[302] 13 полков донских казаков, пехота и артиллерия, занял Сечь.
Сопротивляться захваченные врасплох запорожцы не могли. Старшина была арестована, послана в монастыри. Все хозяйство Сечи было отобрано в казну. Тогда запорожцы попросили у Текелия разрешения пойти на рыбную ловлю и на своих челнах в количестве около 40 тысяч ускользнули по Днепру в море. Они передались турецкому султану и основали в Добрудже Задунайскую Сечь.
Оставшиеся были обращены в мирных поселян, а запорожские земли были розданы русским вельможам. Один Потемкин получил 100 тысяч десятин. ‹5›
Первый серьезный удар Крыму и его самостоятельности со стороны России был нанесен в 1771 году, когда войско русское под начальством Долгорукого заняло крымский полуостров. Теперь Крым находился под сильнейшим влиянием России.
По Кучук-Кайнарджийскому миру Турция признала независимость Крыма.
В 1774 году ханом был утвержден Шагин-Гирей,[303] принадлежащий к русской партии (русская ориентация). Ему пришлось вести борьбу со сторонниками Турции, русские войска оказали ему помощь, и он утвердился окончательно.
Шагин-Гирей стал производить реформы. Он завел постоянное войско, преобразовал диван[304] [как],[305] учредил иерархическую систему, новые органы управления (какие?),[306] призывал иностранцев (на службу?)
Все эти преобразования Шагин-Гирея вызвали против него новое восстание, опять-таки подавленное войсками Прозоровского.
Но они готовы были вспыхнуть вновь, и под давлением России Шагин отрекся[307] от престола. Тогда Россия объявила Крым присоединенным к Российской империи, переименовав его в Тавриду, а наместником его был назначен Потемкин.[308] ‹2›
Потемкин приступил к постройке городов на Крымском полуострове, к заселению его русскими раскольниками, армянами, а татарское население всячески удерживал от переселения в Турцию.
Присоединение Крыма совершилось в 1783 году. ‹1›
В то время в Грузии происходило следующее. После того, как Ираклий II убедился, что союз с Россией не принес грузинскому народу финансовых выгод и военной помощи, он несколько раз менял ориентацию, ‹2› обращаясь то к туркам, то даже к европейским странам, но попытки его были безуспешны. Тогда он вернулся к России, и Россия, которая, как мы видим, [стремилась] безгранично расширяться, в 1783 году подписала русско-грузинский трактат в г. Георгиевске, по которому Грузия (то есть часть ее?)[309] сохраняла независимость во внутренних делах, а во внешних зависела от России, становясь ее вассалом. ‹1›
Год 1785-й стал черным годом для русских крестьян. Екатерина II в «жалованной грамоте», данной дворянству, указала, что дворяне владеют крестьянами как неотъемлемой собственностью. С этого года крестьяне становились бесправными рабами помещиков. Им было запрещено жаловаться на жестокое обращение с ними помещиков.[310]
Усиление и расширение России вызвало в 1787 году ее войну с Турцией.
Она началась неудачно: черноморский русский флот погиб во время бури в Черном море. Затем положение стало исправляться.[311] Суворов разбил турок[312] на Кинбурнской косе у Днепровского лимана в 1787 году. В следующем русский возобновленный флот одержал победу при Очакове.
Швеция воспользовалась случаем и в свою очередь в 1788 году начала войну с Россией, действуя при помощи флота в Финском заливе, а также отправив свои войска в Финляндию. ‹4›
В то время как Россия вела войны с Турцией и Швецией, во Франции началась революция, известная под именем Великой. Франция к концу столетия была истощена в финансовом отношении, и все отрасли народного хозяйства находились в ужасном состоянии. Положение крестьянства… ‹2›
17 июня 1789 года. ‹11›
Победы России на юге тем временем продолжались. Суворов и союзные австрийские войска разгромили турок в Валахии при Фокшанах и на реке Рымнике, за какую победу Суворов от Екатерины получил титул графа Рымникского.[313]
Война со Швецией закончилась в 1790 году безрезультатно для обеих сторон – на севере границы Российской империи остались неизменны.
10 декабря 1790 ‹года› Суворов[314] на реке Дунай [близ Черного моря] взял турецкую крепость Измаил. Эта крепость считалась военными знатоками неприступной. Она была обнесена валом в шесть верст длиной, в четыре сажени вышиной и со рвом, налитым водою перед валом. На валу было триста пушек, в Измаиле 35 тысяч войска.
Суворов, подойдя к Измаилу, приготовил фашины [связки прутьев], чтобы завалить ров, и штурмовые лестницы. Послал сераскиру (Айдозла-Ахмет?)[315] предложение сдать крепость в 24 часа. Отказ.
Тогда Суворов начал артиллерийскую подготовку и из сотен пушек стал громить укрепления, а затем бросил солдат на штурм. Колонны русских с штурмовыми лестницами полезли, заваливая ров [фашинами], на укрепления, оставляя во рву сотни трупов. Турки дрались отчаянно, и колонна, которую вел Михаил Кутузов, дрогнула. Тогда Суворов послал ординарца к Кутузову объявить, что он назначает Кутузова комендантом Измаила. Тогда Кутузов сделал последнее усилие, колонны русских ворвались в укрепления, в остервенении дрались в самих укреплениях с янычарами (?). Измаил был взят. На штурме Суворов положил четыре тысячи солдат убитыми и шесть ранеными. [Турок пало 23 тысячи, среди них 60 пашей, турецких генералов].[316]
Взятие Измаила, где Суворову достались 400 знамен и 265 пушек, произвело такое впечатление во всем мире, что поэты, и среди них знаменитый английский, Байрон, воспели его. ‹2›
В 1793 году был заключен мир в Яссах с Турцией, и опять-таки он принес расширение России. Турция навсегда отказалась от своих притязаний на Крым и отдала России побережье[317] между реками Бугом и Днестром с городом Очаковом.[318] ‹2›
[319]На Сейме в Польше
Образовалась партия, которая протестовала против этих реформ, и эта партия стала просить помощи у России. Россия ввела стотысячное войско на территорию Польши. Раздоры партии кончились тем, что русские заняли Варшаву, а Пруссия под предлогом борьбы с якобинским французским духом в Польше заняла Познань, Торн, Данциг и область, носящую название Великой Польши с Калишем, Ченстоховым. ‹1›
В 1793 году 21 I король французский Людовик XVI был казнен. ‹1›
В 1793 году произошел второй раздел Польши. К России отошли Волынская, Подольская и Минская области, а к Пруссии указанные только что.[321]
Теперь растерзанная Польша уже не имела никакой самостоятельности. Король Станислав Понятовский дал обязательство не начинать войн и не заключать договоров без согласия России.
Польские патриоты не могли примириться с тем, что произошло с их отечеством, и тайное общество, возглавляемое Тадеушем ‹2› Костюшко, [польским генералом], начало восстание. Русские военные части в Варшаве были перебиты.
Диктатором [и главнокомандующим] был провозглашен Костюшко.[322] Поляки объявили войну и России и Пруссии.
Но положение их вскоре стало отчаянным, так как крестьянское население, терпевшее угнетения от шляхты, не поддержало ее.[323]
В Польшу был прислан Суворов, в… году после штурма предместья Варшавы Праги, она пала.
Сопротивляться больше поляки не могли. Произошел третий и последний раздел Польши в 1795 году.
России – Литва и вассальное польское герцогство Курляндское. Австрии – Краковскую, Сандомирскую и Люблинскую области. Пруссии – остальные земли с Варшавою.
Так в конце XVIII века Польша прекратила свое самостоятельное существование. ‹8›
Приближался и конец самостоятельности Грузии. Как было сказано, Россия не оказала ей надлежащей помощи – финансовой и военной, и маленькой [феодальной, расчлененной, не объединенной] стране пришлось отбиваться в 1795 году от персов, возглавляемых Аги-Мохаммед-Ханом.
Отличавшийся дикой жестокостью Аги-Мохаммед-Хан напал на Грузию и, невзирая на отчаянную защиту грузинским войском, взял[324] разграбил и дотла разрушил Тифлис.
Ираклий II был вынужден отступить от Тифлиса. ‹12›
Век XVIII шел концу, в России шло к концу царствование Екатерины II.
Мы видели и войны, прошедшие во второй половине этого века, и страшные волнения. Нам интересно знать, как подвигалось вперед дело просвещения русского народа. Вторая половина этого века дала ‹3› России замечательного писателя Дениса Фон-Визина,
В области поэзии в этот век прославился Державин. ‹5›
И, наконец, следует отметить еще двух.
Первого из них звали Новиков Николай Иванович. Он был одним из лучших и просвещенных людей в стране. Он был мыслителем, общественным деятелем и литератором.
Он начал издавать сатирический журнал «Трутень». ‹2› Этот журнал замечателен тем, что в крепостнической стране повел борьбу против крепостного права, осуждая злоупотребления помещичьей властью, нападая на взяточничество [и неправосудные действия] разъедающие страну.
«Трутень» был прекращен. Тогда Новиков выпустил в 1772 году «Живописец», того же направления журнал, что и «Трутень». Вскоре прекратился и «Живописец».‹7›
Та же участь постигла и следующий журнал – «Кошелек», в котором Новиков осмеивал нравы высшего общества, чем вызвал ненависть в придворных кругах.
Новиков выпустил[326] в свет множество исторических изданий. ‹2›
Общественная деятельность Новикова привела его к беде. В девяностых годах он попал под следствие, затем по приказу императрицы Екатерины был арестован и заключен в Шлиссельбургскую крепость, где попал на допросах в руки знаменитого Шешковского.[327] ‹4›
В 1792 году Новиков был приговорен к заключению в Шлиссельбурге на 15 лет.
Обвинения, предъявленные Новикову, были многочисленны и неясны. В числе их принадлежность к масонам. ‹8›
Из Шлиссельбурга в 1796 году Новиков вышел дряхлым н разбитым стариком. [Интересно отметить, что Новиков в 1762 году был рядовым Измайловского полка. Это он стоял у подъемного моста измайловских казарм в тот час, когда Екатерина шла поднимать полки против Петра III. Это Новиков пропустил Екатерину в полк.]
История Новикова неудивительна. Екатерина II, начинавшая свою деятельность либеральными планами, находившаяся под влиянием просвещенных европейских мыслителей, к концу царствования стала жестокой крепостницей. ‹1›
Великая французская революция, отзвуки которой потрясали [в сущности] весь мир, в Екатерине II нашла своего первого и заклятого врага. В России были запрещены все французские книги и журналы. В России было позволено пребывать лишь тем французам, которые под присягой отказывались признать Французскую республику. ‹1›
Второй, которого надлежит отметить, был Александр Николаевич Радищев.
В 1790 году он сочинил книгу под названием «Путешествие из Петербурга в Москву». В посвящении к одному из своих друзей Радищев пишет: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человеческими уязвлена стала». В «Путешествии» были смелые суждения автора ‹4› об ужасе крепостного права и грустные картины общественной жизни России.
Книга вызвала ярость Екатерины II.[328]
Заключенный в крепость, Радищев дрогнул на допросах Шешковского, стал каяться, отказывался от своей книги. Это ему не помогло. К нему применили статью Уложения о государственной измене и приговорили к смертной казни.
Екатерина смягчила приговор «по милосердию и для всеобщей радости» по поводу мира со Швецией и заменила казнь десятилетним заключением в остроге в Сибири.
[329]В 1796 году, когда Екатерина умерла, Радищева вернули. Но Сибирь, по-видимому, не изменила Радищева.
Он был введен в комиссию по составлению законов и составил проект, в котором поднимался вопрос об освобождении крестьян.
Председатель комиссии граф Завадовский[330] сурово поговорил с автором проекта и намекнул на возможность второй раз попасть в Сибирь. Угроза так подействовала на Радищева, что он принял яд и погиб в мучениях в 1802 году.‹7›[331]
Французская республика начиная с 1793 года вела войны с Австрией и Пруссией.
В 1795 году во Франции была учреждена Директория из 5 человек. Во время ее выдвинутый революцией гениальный полководец генерал Бонапарт одержал победу в итальянских владениях Австрии. Тогда против [революционной] Франции Екатерина стала составлять коалицию и решила послать против Франции войска, но поход не состоялся из-за смерти Екатерины. ‹2› Этой же смертью был прерван поход против Персии, начатый с целью отбить у персов Грузию. ‹18›
Павел I
Эта же смерть была причиною того, что на русском престоле появилось[332] новое лицо. Его звали Павлом. Он был сыном Екатерины II и убитого в Ропше Петра III. И так как на русском престоле Павла еще не было, Павел получил название Первого.
Павел представлял собою человека явно ненормального психически и интересен был отчасти и в том отношении, что люто ненавидел свою мать.
Павлу было 42 года, когда смерть матери освободила ему дорогу к российскому престолу.[333] До этого времени он жил замкнуто и Гатчине,[334] где он занимался тем, что муштровал свои гатчинские баталионы. Военное дело, которое он понимал как внешнюю выучку солдат и офицеров [и наблюдение за обмундированием], было его болезненной страстью.
Екатерина ненавидела и презирала своего сына и имела намерение устранить его от престолонаследия, но это ей не удалось, так как она не встретила сочувствия в совете. (?)[335]‹2›
Важно отметить, что Павел I революцию ненавидел больше, чем даже Екатерина. ‹1›
Итак, в 1796 году он стал царем, и первым делом, которое он произвел к ужасу и удивлению многих окружающих, было коронование праха Петра III, для чего гроб Петра был перенесен из Александро-Невской лавры в Зимний дворец, а оттуда в Петропавловскую крепость.
Вскорости за этим последовал указ, которым изменялся порядок престолонаследия в России. Согласно этому указу, наследовать трон должен был старший сын царя[336]. ‹6›
А затем уже Павел обратил внимание на положение государства.
Дворяне и купцы были подавлены указом Павла об отмене привилегий, которые были даны Екатериной, – дворян стали опять подвергать телесным наказаниям… ‹1›
[337]В отношении крестьян Павлом было предпринято следующее: крестьянство страдало в особенности от барщины, то есть от обязательной для них повинности платить своим трудом [землевладельцу-помещику] за право обрабатывать ‹2› тот клочок земли, который числился крестьянским.
Положение крестьянства ухудшалось, как мы знаем, непрерывно с самого начала их закрепощения, то есть с начала[338] XVI века[339].
В законе не существовало ни слова, которое могло бы ограничить размер барщинного крестьянского труда, и, следовательно, ничто не препятствовало полному[340] произволу помещика
Помещики в XVIII веке, как хищники, пользовались крестьянским трудом в любое самое горячее время, отнимая у крестьянина иногда ‹3› последнюю возможность обрабатывать собственный надел и превращая его порою в нищего раба.
Один из современников Петра I говорил, что помещики полагают, что не нужно давать обрасти крестьянину, а надо «стричь его яко овцу догола».
Павел обратил внимание на этот вопрос и издал указ в 1797 году, которым запрещалось заставлять крестьян работать в воскресные дни, а кроме того, в котором содержался совет помещикам ограничиваться трехдневной барщиной.
Само собой понятно, что закон, составленный так, не произвел на помещиков никакого впечатления и совету этому они не последовали. В положении же крестьян [вообще Павел] не только не произвел никакого улучшения, но, наоборот, – резкое ухудшение. Руководясь нелепой мыслью о том, что помещичьим крестьянам живется лучше, чем казенным,[341] ‹2› Павел широкой рукой стал раздавать частным лицам во владение крестьян и за время своего короткого царствования вверг под помещичье ярмо около 600 тысяч человек.
Надо отметить, что Павел издал и указ о запрещении в Украине [или Малороссии] продавать крестьян без земли[342].‹2›
В области военного своего любимого дела Павел обнаружил варварский деспотизм и свирепую жестокость. Тут пострадали не только солдаты, забиваемые палками за малейшую провинность, но даже и офицеры и генералитет. ‹5›
Войска стали одевать на прусский лад [][343], солдат доводили маршировкой до состояния отчаяния.
Офицеры стали бежать из гвардии. ‹1›
В области гражданской произошло то же самое. Дикое самодурство Павла I изгнало лучших. Решались делать карьеру лишь низкопоклонники, к тому же лишенные дарования. ‹1›
Ненависть Павла к Французской революции была так велика, ‹3›‹что› он запретил ввозить из-за границы не только книги, но даже музыкальные произведения. [][344] Запрещено было употреблять ставшее широко известным благодаря французской ренолюции слова «гражданин» и «отечество», запрещены были французские моды, запрещены были поездки за границу для образования. ‹2›
Меры, которые Павел применил для урегулирования[345] жизни общества, показали, что он мыслит превратить жизнь людей в жизнь как бы в некоей огромной казарме. ‹2› Дошло до того, что был выпущен полицейский приказ о том, в какой час жители Петербурга должны тушить огонь в домах. ‹2›
Ненависть к Павлу выливалась в тихом ропоте, который постепенно охватывал разные слои общества. ‹1›
Что касается внешней политики России, то она, благодаря Павлу, страдала [отсутствием] какой бы то ни было логики.
При вступлении на трон Павел начал с того, что дал знать иностранным государствам о своем миролюбии, [о своих мирных намерениях]. Причем мирные эти намерения объяснялись тем, что Павел, благодаря своему «человеколюбивому сердцу» желает дать отдых его подданным, изнуренным непрерывными войнами. [Прибавлено было, что войско российское не будет действовать против Франции.]
[346]И тут же в полном противоречии со сказанным было заявлено о том, что Павел «чувствует нужду противиться всевозможными мерами неистовой Французской республике, угрожающей всей Европе совершенным истреблением ‹2› закона, имущества и благонравия». ‹1›
Повод для вмешательства России в войну нашелся вскоре.
Французская республика, во главе военных сил которой (?)[347]стоял… Наполеон, ‹1› вела войны в Европе, причем, побеждая своих противников на завоеванных территориях, основывала новые республики.
Генерал Наполеон Бонапарт занял остров Мальту, [в Средиземном море], которым владели[348] члены духовно-рыцарского ордена иоаннитов, или мальтийских рыцарей.
Религиозный же Павел I был избран гроссмейстером этого ордена. [Павел дал убежище Франц‹узским› аристократам, бежавшим из отечества от революции.]
В 1799 году Россия вступила в союз с Австрией, Англией и Турцией против Франции с тем, чтобы противодействовать «распространению правил анархических» и отнять у Французской республики ее завоевания. ‹1 ›
Престарелый фельдмаршал Суворов, изгнанный Павлом в деревню за резкие отзывы о реформах Павла в армии, ‹5› был вызван в Петербург. Павел сказал ему: «Иди спасать царей» и объявил ему, что назначает его главнокомандующим союзной армией (русской и австрийской), которая должна отправиться в поход в [Северную] Италию, чтобы изгнать оттуда французов.
Верховный военный совет Австрии, которому должен был подчиняться Суворов, чрезвычайно мешал ему.[349]
Это не помешало Суворову разбить французов на притоках реки По Адде ‹1› и Треббии.[350]
С Суворовым дрались талантливые[351] генералы Французской республики, ‹2› но не сам Наполеон, бывший в это время в военной экспедиции в Африке. ‹1›
Французы вынуждены были очистить Северную Италию. ‹2›
Цизальпинская республика [][352] прекратила свое существование. ‹4›
Затем Суворову было велено идти в Швейцарию, чтобы там действовать против французов, находящихся под командой генерала Массена. ‹2›
Для того чтобы попасть в Швейцарию, Суворов должен был со своей 20-тысячной армией перевалить через цепь Альпийских гор. Благодаря австрийцам был выбран самый короткий, но ужасный путь через горный узел Сан-Готар. Суворовская армия осенью при тумане и ветре овладела с боем позициями в горах Сан-Готара, а затем[353] под огнем французов перешла через Чертов Мост,[354] висящий над бурной рекой. Так как часть его была французами разобрана, русские разломали сарай и, связав бревна офицерскими шарфами, перешли через пропасть. Затем в горах, отбиваясь от превосходных сил французов, Суворов по горной тропе в метель, в то время как мулы, лошади и люди то и дело срывались с круч в пропасти, вывел свои войска из гор.
Этот швейцарский поход ‹3› мог удасться лишь благодаря изумительной выносливости [и храбрости] русских солдат, которые вышли из гор босыми, оборванными, голодными и без артиллерии. ‹2›
Кампания 1799 года принесла[355]ж Суворову титул Светлейшего князя, многолетия в церквах,[356] золотую с бриллиантами шпагу от итальянского города Турина, славу мировую и смерть в начале 1800 года.[357] ‹1›
Планы Павла I положить предел военным успехам Французской республики изменились тотчас же после итальянско-швейцарского морского похода.
Россия разорвала союз с Австрией и Англией и резко повернула в сторону Франции.
Причиной этого был переворот, произведенный Бонапартом, благодаря которому власть Директории пала и сменилась властью консулов, из которых Бонапарт был избран «первым консулом». ‹2›
Конец. XVIII века принес второе нападение Ага-Мохаммеда, персидского хана, на Грузию [в 1797 г.], но смерть Мохаммеда, убитого своими же слугами, прервала его.
Ираклий II умер в 1798 году, ему наследовал царь Георгий, ‹2› которому досталась совершенно обессиленная персидскими погромами и обнищавшая страна. ‹2›
В 1801 году вышел приказ Павла, которым [Восточная] Грузия объявлялась присоединенной к Российской Империи. ‹1›
С этого момента для Восточной Грузии[358] началась новая эпоха под русским владычеством. ‹1› С этого времени в Грузию начинают посылать русские войска, в администрации и в судах вводится русский язык. ‹1›
Конец 1800 год‹а›[359] принес проект Павла I об отнятии[360] Индии у Англии в союзе с Францией. Он стал разрабатывать проект о совместном действии русских и франц‹узских› соединенных войск.
В конце[361] года он отдал приказ, и 40-тысячная армия донских казаков тронулась и пошла на восток с целью через Хиву и Бухару пройти в Индию. ‹1›
Но ночь с 11 на 12 марта[362] 1801 г. прервала начало этой войны. В эту ночь гвардейские офицеры, входившие в обширный заговор против ставшего ‹3› ненавистным Павла, убили его.14 Главой заговора, его вдохновителем был санкт-петербургский генерал-губернатор (?)граф фон дер-Пален. ‹2›
Разрыв с Англией наносил удар благосостоянию дворян… ‹2›
[Были некоторые, кот‹орые› хотели ввести конституционную монархию. («Цареуб‹ийство›», Фонвиз‹ин›, 159)].[363]
В ночь на 11 марта в помещение[364] Павла I в Михайловском замке проникли руководимые[365] генералом Бенигсеном заговорщики.[366] [Камердинера обманули, сказав, что в городе пожар. Он открыл дверь в прихожую. Два лейб-гусара (камер-гусары?) пытались задержать заговорщиков].[367] Павла застали в спальне. Генерал Бенигсен объявил Павлу, что к нему явились требовать отречения от престола. Павел ответил отказом.
Ярость тогда[368] овладела заговорщиками. Кто-то крикнул: «Тиран!» Николай Зубов, опьяненный выпитым шампанским, ударил Павла золотой табакеркой в висок.[369] Тут лютая ненависть к Павлу прорвалась потоком. На Павла бросились толпой. Кто-то эфесом шпаги ударил Павла по голове [другой – рукояткой пистолета], и наконец‹4› измайловец Скарятин шарфом задушил его.
Александр, сын Павла, знал, что готовится переворот, но не знал, что будет убийство. ‹5›
Ликование охватило Петербург. ‹2›
Солдаты встретили убийство и переворот сумрачно и равнодушно. ‹2 страницы›
Век XIX
[24-летний] Александр, сменивший Павла, был воспитан швейцарцем Лагарпом, умеренным республиканцем, обладавшим к тому же юридическим образованием.
Но недолго пришлось Лагарпу образовывать своего воспитанника.[370] Либеральные идеи Лагарпа и, в частности, проект реформ, который он разрабатывал для введения в швейцарском городе Берне, где было аристократические правление, стоили ему должности воспитателя царского сына. Лагарп покинул Россию, продолжая еще некоторое время переписываться с Александром. ‹2›
Идеи Лагарпа оставили-таки след в Александре, выражающийся в том, что он любил говорить о себе, что он республиканец по убеждениям. ‹2› Однако в очень скором времени всем[371] пришлось убедиться в том, что Александр никак не может быть признан республиканцем.‹2›
Правда, в первые годы своего правления Александр поднял вопрос о самом больном, что терзало страну, – о крепостном праве. [][372]
Однако приближенные очень легко доказали Александру,‹4› что крестьяне не подготовлены к этой реформе. ‹2›
Тогда Алекс‹андр› ограничился полумерами, пытаясь смягчить участь крестьян, по возможности не затрагивая интересов помещиков. ‹2›
Так, было указано отбирать крестьян[373] ‹у› помещиков, бесчеловечно обращающихся со своими крестьянами.
Но, например, проект, в составлении которого участвовал Радищев, о непродаже крестьян без земли Александром утвержден не был. Зато прошел и стал законом проект, по которому помещикам разрешалось помещиком[374] ‹освобождать крестьян› в случае их желания с дачей им земли, но, конечно, с условием выкупа[375] ее крестьянами, становившимися «вольными хлебопашцами». ‹1›
Понятно вполне, что этот закон дворянско-помещичьми кругами был встречен с величайшим раздражением и освобождено было ничтожное количество [крепостного] народа. ‹13›
Другие либеральные мероприятия Александрова царствования выразились в том, что он указом Сенату отменил пытку.[376] ‹14›
Затем Александр приступил к реформам, стремясь преобразовать всю систему государственных учреждений и добиться улучшения финансов в государстве. ‹2›
Коллегии Петра I были в 1802 году преобразованы[377] в министерства, которых было восемь, во главе с министрами, управляющими ими единолично (коллегии управлялись присутствиями).‹18›
В реформах начала века огромную и полезную роль для государства играл Сперанский, выбившийся на высокие государственные должности из весьма ничтожного положения. ‹2›
Сперанский – сын деревенского священника, по образованию семинарист, а потом воспитанник духовной академии, возвысился исключительно благодаря своему уму и способностям. ‹12›
[]. [378] ‹3›
В 1804 году первый консул Франции Наполеон Бонапарт[379] решением сената был признан наследственным императором Франции.
Папа Римский Пий VII ‹4› совершил помазание на царство нового императора в Соборе Парижской Богоматери.
В следующем же году италийская республика признала Наполеона своим королем. В мире появился новый император, великий полководец, стремящийся к новым завоеваниям. ‹3› Против Наполеона составился союз нескольких стран – Англии, Австрии, Швеции и России. ‹3›
Война 1805 года началась с того, что австрийская армия сдалась Наполеону, пойманная им [в ловушку] и отрезанная от Вены.
Затем в Моравии под Аустерлицем произошла битва, именуемая битвой трех императоров (Наполеон, Франц I австр‹ийский› и Александр I русск‹ий› лично были в ней).
Соединенная русско-австрийская армия была разбита Haполеоном наголову.
В следующем году вся Пруссия была завоевана Наполеоном. Остальные государства Германии объединились в Рейнский союз, под покровительством Напол‹еона› и обязались для него держать 60 тысячное войско.
[][380]
Та часть Польши, которая после раздела принадлежала Пруссии, восторженно встретила приход Наполеона и сформировала для него свой войска, надеясь получить независимость. ‹2›
В 1807 году в Восточной Пруссии под Фридландом русская армия, во главе которой был Бенигсен, была разгромлена Наполеоном. ‹2›
Единственной победой,[381] которая досталась союзникам, ‹2› это морская победа англичан над французским флотом.[382] ‹2›
В 1807 году был заключен Тильзитский мир. Пруссия потеряла половину своих владений, из которых Наполеон образовал Вестфальское королевство (король – младший брат Наполеона Иероним). ‹1›
Из тех польских земель, что принадлежали Пруссии, Наполеон образовал герцогство Варшавское под верховною властью саксонского короля. ‹2›
По Тильз‹итскому› миру – России Белостокск‹ая›[383] обл‹асть›.
[Но Тильзитский мир дал следующее еще: Франция заключила с Россией секретное условие, по которому России предоставлялась беспрепятственная возможность овладеть Ф‹инляндией›, отбив ее от Швеции.]
Теперь и русский царь и прусский король [Фридрих Вильгельм III] признали Наполеона и императором Франции и королем Италии и протектором Рейнского Союза.[384] ‹3›
Могущество Наполеона теперь шло к высшей своей точке. Он владел всей Европой по сути, а трое братьев его стали королями: голландским, вестфальским, как мы говорили, и неаполитанским. ‹2›
Оставалась одна Англия, неуязвимая для Наполеона благодаря отсутствию у него флота. ‹1›
Но против Англии Наполеон принял следующую меру: он заставил Россию принять континентальную систему: запрещение английским кораблям входить в европейские гавани (удар по английской торговле). ‹11›
Тильзитский мир не принес народам России отдыха и успокоения, потому что под влиянием Наполеона в 1806 году и Турция объявила России войну. Эта война шла вяло до 1810 года. ‹14›
Помимо турецкой началась в 1808 году и со Швецией война, которая не только не признала континентальной системы, но вступила в тесный союз с Англией. ‹11›
Русская армия под начальством генерала Буксгевдена вторглась в Финляндию и еще до объявления войны начала военные действия, которые пошли в высшей мере удачно. ‹2›
Мешало удачному ходу дел то обстоятельство, что шведы сумели поднять партизанское движение среди финского населения. ‹5›
Несмотря на это, в течение года примерно вся Финл‹яндия› была захвачена русскими вместе с Аландскими островами. Швеция была вынуждена заключить мир.
Швеция потеряла Финляндию, а Финляндия свою самостоятельность. ‹1›
Страна была названа Финляндским княжеством [
На Сейме в Борге в марте 1809 года[388] Александр это подтвердил.
Финны просили, чтобы им деньги оставили их собственные (?)Но это не было уважено[389] (?), и единицей денежной стал русский рубль.
Правительством Финляндии являлся Правительственный совет из финляндцев [или сенат], но в Петербурге А‹лександр› учредил особую комиссию по финляндским делам, во главе которой стоял статс-секретарь. [Кроме того, назначался в Финляндию генерал-губернатор, который являлся председателем сената,[390] в его распоряжении находилось войско как русское, расположенное на территории Ф‹инлянди›и, так и финское.][391]
Рекрутчины Александровская Россия в Финляндии не ‹5› ввела.[392]
На сейме 1809 г. члены сейма ходатайствовали о том, чтобы финские войска не выводились из Финляндии. Но на это ходатайство ответа от Ал‹ексан›дра не последовало, и в 1812 году финские войска выводили для караульной службы в Петербург. ‹2›
Вообще Финляндия попала в несколько обособленное положение, так, например, преподавание было оставлено в школах на финском языке. (?)[393]‹1›
В Грузии же в то время, как Финляндия теряла свою свободу и ее устраивали как часть Российской империи, происходило вот что:
С момента присоединения Восточной Грузии ее начали наводнять русскими войсками,[394] в административных учреждениях и судах стали вводить русский язык. То же самое произошло и со школами, где преподавание на родном языке всячески преследовалось. ‹2›
Уничтожена была [самостоятельность] автокефальность[395] грузинской церкви. ‹3›
На чиновничьи должности стали присылать людей из России, причем отправлялись на службу в Грузию худшие из них, так что государственный аппарат страны все более заполнялся взяточниками,[396] [мздоимцами – продажными душами],[397] беззаконниками, угнета‹те›лями населения. ‹2›
Крестьянское положение год от года ухудшалось. Не говоря уже о том, что их разоряли и угнетали собственные помещики, постоянные передвижения войск по стране ‹4› ложились тяжким бременем на население, которое стонало от воинских постоев, частых реквизиций.
Крестьян [?] сгоняли на постройку и исправление дорог, а также чрезвычайно мешали им в хозяйстве, требуя у них подвод. ‹3›
Таким образом, у крестьянского населения Грузии росла и развивалась двойная ненависть: [национальная] к русским и классовая – своим помещикам. ‹5›
Ненависть выливалась в крестьянских восстаниях. Одно из них вспыхнуло в Мтиулетии в Восточной Грузии в 1804 году, а пять лет спустя [в год присоединения Финляндии] восстали крестьяне Ксанского ущелия[398] [недалеко от Тифлиса] ‹1› против своих владетелей, [принадлежавших к древнему роду] князей Эристовых,[399] получивших свое наименование от слова эристовы (предводители народа), как назывались начальники округов.
Восстание вызвали Эристовы-Ксанские, князья, державшие сторону России, служившие в русской военной службе и за это пользовавшиеся покровительством российской царской власти. ‹6›
Движение Ксанских крестьян выразилось в том, что они перебили некоторых из своих помещиков, вооружившись чем попало, выставили караулы, чтобы не пропустить врага в свои деревни.
Ксанские крестьяне заявляли, что притеснения довели их до того, что у них отняли последнее, что может иметь человек, что у них нет дневного пропитания. ‹6›
Ксанские крестьяне требовали, чтобы[400] у князей Эристовых отняли полную власть над крестьянами, над которым и учиняют невиданные доселе притеснения и кровопролитие. [][401] ‹2›
[В 1810 году царская власть выпустила манифест, объявляющий упразднение имеретинского царства, так что и западная часть Грузии утратила свою призрачную самостоятельность.]
Так обстояло дело в Грузии во времена Александра, называвшего себя республиканцем.
1810 год в особенности показал, чего стоят эти слова. У Александра возник проект устроить в России военные поселения. Смысл их заключался в том ‹…›[402] ‹3›
Обыкновенно мысль об организации военных поселений приписывается генералу Аракчееву, с которым мы еще встретимся, но это неверно. Творцом военных поселений явился царь, а Аракчеев даже возражал против этой мысли, ‹3› указывая на дороговизну поселений, а также и ненадежность…[403] ‹3›
Но Александр ответил, что поселения он устроит, хотя бы для этого пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова[404]. [][405]
Эти зловещие слова исполнились. В Могилевской губернии в 1810 году был поселен баталион елецкого мушкетерского полка. Для того, чтобы ‹5› освободить землю под новых поселенцев, [несколько тысяч] коренных жителей переселили в Новороссийскую губернию.
Крестьяне[406] покорились своей участи безропотно, оставили свои дома и ушли. И большинство из них в дороге погибло от голода, холода и пьянства, вызванного тоской. ‹2›
Мушкетерский же баталион, уйдя через 2 года на войну и вернувшись в свое поселение, ‹5› не застал [на месте] не только своего имущества, но даже и самих строений. По бревну их разобрали окрестные крестьяне.
Кроме того, солдаты отвыкли за время военных действий от землепашества и как земледельцы оказались никуда не годными. ‹2›
Невзирая на эту неудачу, мысль о дальнейших поселениях не была отброшена, как мы это еще увидим. ‹10›
В 1810 году[407] армия под начальством генерала от инфантерии графа Каменского разбила турок при Рущуке на Дунае. Принявший командование по смерти Каменского Кутузов победил гурок на Дунае.
[1811 год ознаменовался большим крестьянским восстанием в Кахетии. Грабеж и насилия над населением со стороны местных властей довели крестьян до того, что они не только напали на своих помещиков, но даже перебили войсковые части, направленные на их усмирение. Это восстание было подавлено с великой жестокостью.]
Турция была вынуждена заключить с Россией мир [][408] ‹4›, который принес России Бессарабию,
В царском манифесте, выпущеном по поводу Бухарестского мира, объявлено было, что «сей богодарованный мир доставил знатные выгоды Российской империи, включа в прекрасные пределы ее многолюдную и плодоносную поверхность земли».‹5›
[409]Около 2 тысяч лет назад на земле, которую впоследствии стали называть Бессарабией, жил народ геты,[410] который был покорен римским императором Траяном. Страна гетов была превращена в римскую провинцию под названием Дакии, в которой стали селиться римские колонисты. ‹7›Предполагают, что молдоване, или молдаване, – [][411] – потомки этих римских колонистов, смешавшихся с дакийским населением.
В III веке пришли готы – народ германского происхождения, к концу V века авары, родственное гуннам племя, ‹2› потом болгары – народ финского происхождения[412] (?)‹2› и наконец славянские племена. ‹2›
Кочевые народы беспрестанно и страшно разоряли страну. ‹4› Так, угры нападали на нее в IX столетии, печенеги в X, половцы в XII и, наконец, в XIII монголы. ‹4›
В середкне XIV века Бессарабия вошла в Молдавское княжество, которое в XV веке стало платить дань Турции, ‹7› присоединившей к себе южную часть [и северную части] Бессарабии и построившей там крепости, в том числе Измаил на юге и Хотин на севере. ‹2›
Так как Бессарабия находилась[413] на пути из России в Турцию, то Бессарабия нередко становилась ареной войн и прохождений войск. ‹2›
Так, за время с 1711 г. по 1812 г. русские занимали Бессарабию пять раз, причем Бессарабия иногда на несколько лет попадала во владение России. ‹3›
Так продолжалось до 1812 года, когда Бессарабия стала частью Российской империи.
[][414]
Плодоносная страна досталась России в очень тяжелом состоянии. Население было разорено русско-турецкой войной. Русские истощали население реквизициями, работами на дорогах, перевозками фуража и хлеба, кошением казенного сена. ‹4› Крестьянское население было угнетено мыслью, что Россия принесет им крепостное право.[415] Крепостного права в Бессарабии не было [][416] Но существовала барщина – крестьяне должны были 12 дней в году работать на помещика, а кроме того, отдавать в его пользу десятую часть своих доходов и нести повинности, выражающиеся в охране лесов, починке плотин. ‹5›
Опасения крестьян имели под собой основание и оправдались.
Одним из первых дел российского царя в отношении новоприсоединенной страны было признание [действительными] старых грамот молдавских помещиков на земли в Бессарабии, вследствие чего в Хотинском уезде земли попали в руки некоторых молдавских бояр, а крестьяне в зависимость.
[По присоединении[417] было решено, что Бессарабия будет управляться по прежним ее, то есть молдавским, законам. Несчастье[418] заключалось в том, что законы эти были в состоянии хаоса[419] и молдавская администрация, руководясь обычным правом, так притесняла и грабила население, что нередко вызывала[420] бегство за пределы жителей. Писали[421], что поступки членов департаментов, например, противны даже здравому смыслу, не говоря уже о законах.
Все это привело к тому, что российское правительство ‹решило› реорганизовать управление Бессарабией.
Гражданским начальником Бесс‹арабии› был назначен боярин молдавский Стурдза. Управление поручено двум департаментам, в которые входили и русские советники и молдаване. В уездах хозяйничали исправники (пыркалабы), пользов‹авшиеся› и адм‹инистративной› и судебн‹ой› властью.][422]
1812 год принес одно событие во внутренней жизни России, которое следует отметить.
Сперанский, сделавший так много для того, чтобы упорядочить государственное управление в России и очистить административный аппарат от негодных чиновников, в числе прочих работ занимался составлением нового гражданского уложения.
Развитой и передовой для своего времени человек, Сперанский был увлечен кодексом Наполеона и стал пользоваться им для заимствований. ‹2›[423]
Кроме того, он разработал указы о придворных званиях и об экзаменах на гражданские чины.
Первый указ ударил по дармоедам и карьеристам из знатных фамилий, которые, со времен Екатерины II получая придворные чины в младенческом возрасте, на службе сразу занимали высшие должности, так как камер-юнкера чин [или камергера][424] давал на это право. ‹7› Сперанский предложил придворные звания считать отличиями, вовсе не дающими права на чин.
Второй указ предписывал никого не производить в чин коллежского асессора без окончания университетского курса или же без экзамена.
Оба эти указа создали Сперанскому многочисленных врагов среди аристократии и чиновников. ‹7›
В 1811 году известный литератор [а затем и историк, автор «Истории Государства Российского»] Карамзин Николай Михайлович, реакционер по своим убеждениям, противник реформ в государстве [и крайний монархист], сыграл известную роль в том, что произошло со Сперанским, подав записку, направленную против либеральных преобразований.
Отношения Франции и России начали портиться уже с 1809 года, когда Александр I не выполнил‹5› своего обещания Наполеону помочь ему военной силою против Австрии.
В 1810 году Наполеон был настроен уже резко враждебно против России.
То обстоятельство, что Наполеон I отказался дать России обещание в том, что Польша не будет восстановлена, ухудшало дело.
Континентальная система тяготила Россию, и Александр I не соглашался вовсе закрыть свои гавани для иностранных судов. Наполеон утверждал, что нейтральных судов нет, так как все они производят торговлю английскими товарами. ‹3›
Назревали события, и становилось понятно, что события будут очень грозными. ‹1›
Либеральные реформы Сперанского, тяготение его к французскому кодексу законов дали повод бесчисленным врагам его обвинять его не только в том, что он приносит вред государству [][425], но и в прямой измене. Клеветники утверждали, что Сперанский находится в связи с агентами Наполеона I. ‹5› Все это дало свои плоды, и в марте 1812 года непоследовательный, подозрительный царь выслал Сперанского в Н. Новгород. ‹ 1› С этого времени Александр I лишился и последнего единственного передового человека возле себя и стал попадать все более под влияние[426] реакционеров. ‹ 1›
Итак, шел грозный 1812 год, и вся Российская империя знала, что возможна война с Наполеоном, ставшим повелителем почти всей Европы, и что Наполеон формирует и сосредотачивает в Пруссии и великом герцогстве Варшавском ‹ 1› огромную армию. ‹16›
[427]Вечером 11 июня 1812 года на реке Неман в трех верстах выше города Ковно разъезд лейб-гвардии Казачьего полка заметил подозрительное движение на реке и стал наблюдать за ней.
Когда совсем стемнело, через реку с возвышенного и лесистого берега на русский берег на лодках и паромах переправилась рота сапер.
Казаки поближе подошли к реке и были обстреляны саперами, после чего ускакали донести начальству о том, в чем не было сомнений: неприятель [без. объявления войны] входил в пределы России. ‹3›
Вслед за саперами переправились три роты пехоты, стали охранять сапер, а те стали наводить мосты и к ночи навели три моста. ‹1›
Лишь когда рассвело, 12 июня 1812 года по трем мостам потекла в пределы России огромная армия, сосредоточившаяся на западном берегу Немана. ‹1›
Это была армия Наполеона I, во главе которой он шел сам в Россию. ‹5›
Утром[428] 12-го кавалерийские русские разъезды слышали глухой рев. тысяч голосов у переправ. Это солдаты наполеоновской армии, знавшие, что Наполеон с холма смотрит на переправу, кричали: «Да здравствует император». ‹1›
Армия, вторгшаяся в пределы[429] Российской империи, была чудовищно велика. Наполеон вел для покорения России, считая со своими резервами 612 тысяч человек с 1300 пушек. ‹2›
Составлена армия была из многих народов. Половину ее ‹2› примерно составляли французы. Но в одиннадцати корпусах армии, [которыми командовали наполеоновские маршалы], были народы всех стран, которые покорил Наполеон или которые состояли с ним в союзе. Здесь[430] были поляки, баварцы, саксонцы, итальянцы, испанцы, пруссаки, вестфальцы, португальцы, австрийцы.[431] Ядро [великой] армии составляла императорская французская гвардия, которой командовали три маршала. ‹4›
Предвидя все трудности похода по редко населенной России и ее великим пространствам, Наполеон снабдил армию громадным обозом, с тем чтобы провиант не задерживался ни на минуту.
Помимо этого солдаты на себе несли запасы пищи, которых им должно было хватить на 4 дня. ‹2›
Армия Наполеона, имея впереди себя в авангарде конницу под командой Иоахима Мюрата, короля неаполитанского, пошла в поход. ‹2›
Александр I находился в Вильно, и уже вечером 12 июни, когда он был на балу у Бенигсена, ему доложили о вторжении Наполеона. ‹3› Ничего, кроме чувства страха, не могло охватить русского царя при этом известии.
Россия, технически отсталая и с вечно расстроенными финансами страна, для того, чтобы отражать неприятеля, могла выставить только третью часть того войска, с которым он входил. ‹1› В армии русской было много новобранцев неопытных, которые вряд ли могли быть противопоставлены испытанным в боях полчищам Наполеона. ‹1›
Имя Наполеона, уже бившего русских, наводило страх. Распространились слухи о том, что Наполеон идет с миллионной армией, и многие ждали конца. ‹1›
Дворянство впало в уныние, потому что было в нашествии Наполеона нечто не менее страшное, чем сама грозная военная сила завоевателя. Зловещие слухи о том, что собственные крестьяне ненадежны, – вот что явилось причиной смятения. ‹3› Заговорили о том, что появились возмутители, которые призывают к бунту, что мужики мечтают о вольности. Многим ярко вспомнилась пугачевщина. ‹1›
Александра стали обвинять в том, что он не сумел предотвратить войну. ‹2›
Но как бы то ни было, грозный враг уже шел по стране и стране пришлось напрячь свои силы для того, чтобы его отразить. ‹3›
В первом же приказе по армии Александр I, взывая к войскам, писал, что воины должны защитить «веру, отечество, свободу», а в рескрипте, направленном государственному совету, обещал не положить оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве его. ‹2›
Русские силы разделялись на две армии, одной из которых командовал [немец] генерал от инфантерии Барклай де Толли, другой – Багратион, по происхождению грузинский князь, опытнейший и храбрейший боевой генерал, некогда бравший с Суворовым Чертов Мост. ‹2›
Опытный [военный] теоретик Барклай составил план, заключавшийся в том, чтобы не принимать от Наполеона решительного сражения, а увлечь его в глубь России. ‹1›
Задача обоих полководцев прежде всего заключалась в том, чтобы соединить свои армии, и ее они начали выполнять, отступая перед Наполеоном. ‹5›
Тем временем Александр I выпустил манифест о сборе ополчения [][432] и обращение к первопрестольной столице Москве. Обращение это[433] было составлено в торжественных и неясных выражениях, и понять из него можно было только одно, что Россия находится в состоянии крайней опасности.
Обращение вызвало чувство ужаса среди дворянства московского, и, по выражению одного из современников, его «пронял холодный пот».
Посещение Александром I Москвы несколько подняло настроение, и Россия стала выставлять ратников ополчения и жертвовать деньги.
Тем временем армии Барклая и Багратиона соединились под Смоленском. После этого Барклай пошел к Витебску, но Наполеон предпринял обходное движение к Смоленску, желая отрезать русскую армию от Москвы.
Смоленск после отчаянной защиты был разрушен артиллерией Наполеона и взят, а русская армия стала отступать к ‹8› Москве. ‹1›
Настроение в армии из-за отступления стало падать. Как ни был страшен враг, войска все же хотели выйти из томительного отступления. ‹1› То обстоятельство, что Барклай был немец, было причиной разговоров об его измене, Багратион был сторонником боя. ‹1›
Александр I при этих обстоятельствах назначил главнокомандующим обеими армиями престарелого генерала Кутузова, который выиграл турецкую кампанию, ‹2› хоть и не любил его лично. ‹1› Имя Кутузова, сподвижника Суворова, было известно и в России пользовалось симпатиями. ‹1› Смена главнокомандующего оживила армию. ‹1›
Однако, приехав в армию, Кутузов несколько дней[434] уклонялся от боя с Наполеоном и отступал. ‹1›
Остановил он армию [в 20-х числах августа] в 100 верстах от Москвы у села Бородина [и стал укреплять позиции]. Тогда армии стало известно, что здесь произойдет решительный бой. ‹1›
[][435]
113-тысячная [русская] армия стала на 5-верстной позиции. 25 августа 1812 года части войск увидели икону Божией Матери, 1иасенную из Смоленска. Ее несли торжественно, чтобы поднять дух солдат. Солдаты становились на колени, молились.[436] Большинство солдат 25 августа отказались от порции водки и все надели чистые рубахи, зная, что многих из них завтра ждет. ‹1›
Наполеон же приказал показать своим войскам портрет его сына-мальчика, именуемого «князем Рима».
В половине шестого утра[437] 26 августа 1812 года после первого пушечного выстрела начался невиданный и чудовищный бой между армией Наполеона и русскими.
В бою участвовало с обеих сторон около 1200 артиллерийских орудий.
Поля под Бородином стали ареной бешеных столкновений конниц, налетавших полками друг на друга, железных пехотных атак, когда и русские и французы шли в штыковой бой би единого выстрела (?).
Пушечным и ружейным огнем косило шеренгами солдат. ‹2›
Бой продолжался целый день и стал стихать только с наступлением темноты.‹3› Результаты его не сразу стали ясны. Обе армии, или вернее то, что осталось от них, остались, примерно, на своих местах, и Кутузов отдал распоряжение наутро возобновить бой, но к ночи отменил его и приказал отступать.[438]
Бородинское поле сражения представляло собою взрытое гранатами и ядрами пространство, на котором среди разбитых лафетов, колес, орудий лежали грудами тысячи трупов людей и лошадей, а по Можайской дороге тащились тысячи раненых солдат.
Оказалось, что русские ‹3› потеряли 58 тысяч человек убитыми и ранеными, в том числе 21 генерала. Багратион был смертельно ранен. Наполеоновская армия потеряла [убитыми и ранеными] 50 тысяч человек и 43 генерала.
Наполеон, давший в своей жизни пятьдесят сражений, утверждал впоследствии, что Бородинское было самым ужасным.
Бородинское сражение было объявлено победоносным в Петербурге.
Кутузов был произведен в фельдмаршалы, и ему дано 100 тысяч рублей, Барклаю орден Георгия 2-й степени, ‹2› а раненому Багратиону 50 тысяч. Солдатам было пожаловано по 5 рублей. ‹1›
Итак, не могло быть и речи о бое на следующий день, как не могло быть, впрочем, о каком-нибудь другом бое под Москвой. Позиции для боя не было, и нельзя было рисковать потерей армии. Это выяснилось вечером 1 сентября в деревне Филях под самой Москвой, где Кутузов собрал военный совет. ‹1›
В Москве в это время действовал и распоряжался главнокоманд‹ующий› (?) в Москве граф Ростопчин, ставший известным благодаря своим печатным обращениям к народу, так называемым афишкам, сочиненным им самим в ложно народном духе, шутовским языком, который[439] он считал понятным для народа и которого народ не понимал и относился с отвращением. ‹1›
Афишки Ростопчина давно уже были причиной паники и смятения в Москве. Из Москвы дворяне начали выезжать уже после Бородинского сражения, а с того момента, когда армия русская подошла к самой Москве и распоряжения Ростопчина стали путанны и противоречивы, отъезд принял форму исхода.[440]
1 сентября[441] Москва представляла уже картину полного беспорядка. Выпущенные из тюрьмы колодники пытались проникнуть в закрытые кабаки, люди простого звания, видя, как уезжают люди высших классов, волновались и угрожали им. ‹4›
2 сентября утром: уходили валом последние экипажи, повозки, верховые, стаи встревоженных собак шли за своими хозяевами… А затем через Москву пошла, уходя на рязанскую дорогу, русская ‹3›армия, в арьергарде которой шел отряд Милорадовича. ‹1›
На плечах у отступающих шла наполеоновская армия без боя с отступающей, так как было заключено перемирие. ‹1›
Днем 2 сентября все было кончено. [][442]
Показались первые разъезды великой армии, в том числе польские уланы, и столица Российской империи19 была занята. ‹5›
Сам Наполеон в это время с Поклонной горы смотрел на растянувшуюся перед ним с бесчисленными маковками церквей завоеванную столицу. В свите маршалов царила та же уверенность, что и у самого полководца. Война почиталась оконченной.
Поэтому Наполеон, подъехав к Дорогомиловской заставе, ждал, что к нему выйдут и сдадут ключи от города.
Но это ожидание оказалось тщетным, что распространило удивление и тревогу.
Переночевав в Дорогомилове, Наполеон 3-го вступил в Москву и поместился в Кремлевском ‹2› дворце. ‹3›
Вечером 2 сентября в Москве вспыхнул первый пожар на Солянке и с большим трудом был потушен. Тогда же[443] загорелся гостиный двор на Красной площади,[444] и пожар был в разгаре, когда Наполеон въезжал в Кремль. Пожары сопровождались грабежами лавок и домов, и в них принимали участие как свои русские, так и солдаты ‹4› наполеоновской армии.
Горело за Яузским мостом. В ночь с 3 на 4 сентября поднялся сильный ветер. [.][445]
4 сентября огонь охватил Пречистенку, Арбат, загорелись Красные ворота.
Горели мосты на реке, Замоскворечье было охвачено пламенем. Наполеон понял 4 сентября, что грозит ему. В Кремль был введен подвижной пороховой магазин и боевые снаряды для корпуса (?) молодой гвардии.
Лицо Наполеона было страшно, когда он, бросив работу, смотрел в окно. Он догадался, в чем дело, и сказал: «Это они сами поджигают! Что за люди! Это – скифы». ‹1›
Между тем ветер менял направление как бы нарочно, и огненные волны пожирали город так, что многих улиц уже нельзя было найти. Оконные стекла во дворце стали накаляться.
Приближенные настойчиво стали просить Наполеона покинуть Кремль. Он согласился на это лишь тогда, когда загорелась Троицкая башня. ‹1›
Наполеона вели окруженного гвардейской охраной тогда, когда приходилось закрывать лицо руками и задыхаться от дыма.
Он мог погибнуть в огненном море, если бы не случайная встреча с мародерами из корпуса маршала Даву. Они вывели Наполеона по Ленивке и Волхонке на Пречистенку. ‹1›
Затем, попав на Москву-реку у Дорогомиловского моста, Наполеон[446] сложным путем к ночи был приведен в Петровский дворец, где и поместился. ‹1›
Пожар прекратился 6 сентября после двухдневного сильного дождя. ‹1›
Что представляла из себя Москва, описать трудно. Из 329 церквей, бывших в ней, сгорело 122. ‹2›
В то время, как армия[447] Наполеона находилась в Москве [и ее окрестностях] и Наполеон употреблял все усилия для того, чтобы, во-первых, наладить нормальную жизнь в завоеванной столице, а во-вторых, выяснить все условия, на которых можно было бы заключить мир, Кутузов со своей армией благополучно вышел на Рязанскую дорогу, а с нее на Калужскую. [][448] и встал при Тарутине так, что в тылу у него оказалась Тула с оружейным заводом.
Продовольственная часть русской армии была налажена хорошо. Она стояла на своей земле. ‹1›
Положение же Наполеона ухудшалось непрерывно. Во-первых, в его разноплеменной армии, занявшей город, появились [правда, слабые, но все же] признаки разложения [в особенности среди немцев]. Развивалось в величайшей степени мародерство, и дисциплина резко упала. ‹1›
Продовольствоваться [в окрестностях Москвы] было очень трудно. [[449]][450] В армии появились болезни. Осень шла суровая,[451] войска начали страдать от холода. ‹3›
[][452]
6 октября 1812 года Кутузов атаковал Мюрата, но не разбил его. Мюрат ушел. ‹1›
Тогда Наполеон отдал приказ уходить из Москвы.
Что толкнуло его на это? Разве он не мог зимовать в Москве? Мог, но опасался остаться на долгий срок вдали от Франции и решил вернуться к Смоленску, зимовать у литовской границы, чтобы весной пойти на Петербург. ‹1›
11 октября Наполеон пошел из Москвы, велев взорвать Кремль.[453] ‹2›
Было ли выступление Наполеона паническим? Нет. Он все рассчитал и настолько даже, что по календарям за 40 лет приказал навести справку о том, когда обычно начинаются морозы. Продовольствия было взято множество. Армия его была боеспособна. ‹1›
Первоначально Наполеон двинулся[454] через Малоярославец к Калуге, намереваясь выбить оттуда Кутузова.
После боя у Малоярославца дела развивать не стал, ‹5› и пошел на Смоленскую дорогу. ‹1›
И тут началась великая катастрофа, поразившая великую армию.
Отягощенная [гигантскими] обозами, взятыми в Москве, армия пошла[455] преследуемая сбоку [456]конницей[457] (?) Милорадовича, с тылу[458] донской конницей Платова [и со всех сторон партизанскими отрядами.] При постоянных столкновениях она дошла до Вязьмы, где Платов и Милорадович вцепились в арьергард. ‹1›
И в тот же день пошел снег и начались морозы.
Лошади стали падать вначале сотнями, а затем и тысячами. ‹2› Пришлось бросать повозки, а затем и артиллерийские орудия. ‹1›
Под Смоленском корпус вице-короля был разбит русскими. ‹1›
От Смоленска армия пошла к Орше. Она таяла с каждым днем. Оборванные солдаты начали погибать от холода и голода и в постоянных боях. ‹1›
К реке Березине, [притоку Днепра,] подошли в средине ноября.
Здесь Наполеона старались поймать три армии. Кутузовская (?), армия Витгенштейна, защищавшая ранее путь на Петербург и подошедшая с театра турецкой войны, армия адмирала Чичагова. Но и тут Наполеон сумел предпринять маневр, которым обманул Чичагова. Тот стянул свою армию не в то место, куда нужно было, и Наполеон, взяв от Чичагова в сторону на 12 верст, с яростными боями, переправился на правый берег. ‹1› Переправа эта, когда тонули сотни людей на подламывающихся мостах, под артиллерийским обстрелом русских, добила армию… На правый берег вышли тысяч 40…[459] ‹4›
Тут Наполеон оставил армию, оповестив Францию о бедствии, которое постигло ее, и уехал в Париж, а командование сдал Мюрату. ‹2›
В Вильну пришло тысяч 5 способных держать ружья… За ними тащились безоружные, закутанные в лохмотья остатки. ‹1›
Вышли из пределов России через Ковно около тысячи гвардейцев с 9 пушками и тысяч двадцать человек, которые уже не являлись солдатами. Это были голодные, больные, безоружные, обросшие бородами толпы людей. ‹1›
Так в 1812 году извергла из своих пределов Россия великого завоевателя Наполеона, действуя при безмерной храбрости солдат и при безграничной смелости и самопожертвовании крестьян-партизан, инстинктивно гнавших иноземцев со своей земли, где они терпели тяжкие страдания. Но это была их земля. ‹10›
Александр I, ждавший бедствий от Наполеона, волею своего народа, защищавшего страну, оказался победителем.
Кутузов [теперь после изгнания Н‹аполеона› светлейший князь Смоленский] получил приказание двинуть армию за пределы страны. Александр I теперь лелеял план свержения Наполеона. 1. I 1813 года русские войска перешли Неман. Александр был в армии. Пруссия восстала, присоединилась к России. ‹5›
Но Наполеон вновь собрал большую армию [до 200 тысяч человек] и разбил союзников на территории Саксонии. ‹2›
Через некоторое время России удалось составить против Наполеона громаднейший союз, в котором помимо Пруссии приняли участие Австрия, Англия и Швеция. ‹8›
В 1813 г. в начале октября произошел грандиозный бой под Лейпцигом [именуемый «Битвой народов»], где армия Наполеона была разбита союзными войсками и Наполеон вынужден был уйти за реку Рейн.
Австрия была склонна прекратить кампанию, но Александр I настоял на вторжении во Францию. ‹2›
После боев на французской территории в марте 1814 года положение Наполеона стало безнадежным.
Французская армия, защищавшая Париж, не могла удержать ‹3› союзников, и (?)[460] марта 1814 г. Париж был взят. [Наполеон не защищал сам Париж, он был со своею гвардией в городе Фонтенбло.]
Союзные войска во главе с Александром вошли в Париж 31 марта. ‹2›
Французский сенат вынес постановление о низложении Наполеона I с престола. Тот отрекся в пользу сына, но от него потребовали отречения безусловного, что он и исполнил. ‹2›
Остров Эльба в Средиземном море был отдан во владение Наполеону, ему назначена пожизненная большая пенсия. На английском корабле он был отправлен на Эльбу.
Поражение императора, считавшегося непобедимым, и его падение резко изменило к нему отношение французов в дурную сторону.‹1›
Во Франции же произошла реставрация, и на трон был возведен представитель той самой династии Бурбонов, которую свергла революция.
На троне Франции оказался Людовик XVIII [брат казненного XVI], давший, по настоянию союзников, обещание ввести конституцию. Конституция была дана, но грубо нарушалась. Начались преследования приверженцев Наполеона, республиканцев, исповедующих протестантскую веру.
В 1814 году в Вене открылся конгресс, на который съехались ‹2› многие короли Европы и министры.[461] Александр I играл очень большую роль на этом конгрессе.
Однако притязания Александра на то, чтобы завладеть всем Варшавским герцогством, встретили большое противодействие, и ему пришлось отдать[462] Пруссии Торн и часть восточной Галиции Австрии. ‹2›
В начале марта[463] 1815 года распространилось известие о том, что Наполеон покинул остров Эльбу и направился во ‹2› Францию. Наполеон высадился на юге Франции и пошел на Париж. ‹1›
Людовик XVIII немедленно бежал из Парижа. ‹1›
Царствование Наполеона на этот раз продолжалось только сто дней. Наполеон решил отказаться от абсолютной власти и объявил о том, что дает Франции конституцию. ‹1›
Союзные государства не дали долго царствовать Наполеону. 18 июня 1815 года в Бельгии при Ватерлоо армия Наполеона была разбита соединенными английскими и прусскими войсками.
Наполеон отрекся от престола, был захвачен англичанами, сослан на остров Святой Елены и шесть лет прожил на нем под именем генерала Бонапарта. Он умер в 1821 году. ‹1›
Во Францию возвратился Людовик XVIII, и первый год его возобновленного правления был ознаменован преследованиями бонапартистов, вообще республиканцев, виновников вторичного воцарения Наполеона. Преследования сопровождались смертными казнями, изгнаниями из страны, конфискацией имущества. ‹2›
Наступила полоса темной реакции в Европе.
Александр I после уничтожения Наполеона стал играть невиданную роль в Европе. И всю силу и мощь, которые теперь оказались у него в руках, он направил на подавление революций в Европе, где бы они ни вспыхивали. Он образовал так называемый Священный Союз государей, и сам явился автором устава этого союза. ‹8›Союз обязывал государей в управлении подданными и в политических отношениях к другим правительствам руководствоваться заповедями Евангелия. ‹1›
Темная реакция распространялась в Европе. В 1822 году была задавлена путем иностранного военного вмешательства революция в Испании. ‹8›
Вторая половина царствования Александра I показала ясно, что надежды просвещенных людей на то, что он, некогда ученик Лагарпа, он, причислявший себя к республиканцам, произведет какие-нибудь реформы.
Бывший некогда под влиянием либерального и умнейшего Сперанского, Александр I во вторую половину царствования подпал под влияние Аракчеева, одной из самых страшных фигур, которые знает история [России] XIX века. ‹6›
Генерал Аракчеев, военный министр,[464] а затем инспектор артиллерии, ‹1›главной своей заботой поставил увеличение войска в России и введение в ней железной дисциплины.
Отличаясь безграничной, тупой и бесчеловечной жестокостью, генерал Аракчеев был причиной неимоверных страданий солдат во всей стране. ‹7› За малейшие провинности их подвергали зверским телесным наказаниям, забивая до полусмерти шпицрутенами. Какие-либо серьезные преступления, а в особенности преступления политические приводили к назначению наказаний неслыханных. Солдат прогоняли сквозь строй иногда до через несколько тысяч человек, что было равносильно смертной казни, но казни мучительной. ‹1›
Военные поселения,
В военных поселениях жизнь этих поселян была похожа на жизнь в казарме или тюрьме. ‹1› Не говоря уже о той тяжести, которую представляла двойная работа военная и земледельческая, ‹4› военных крестьян мучил их образ жизни. Они ни в чем не принадлежали себе. Они должны были испрашивать разрешения на брак [][466], не смели отлучаться с места поселения без разрешения командиров.
Унтер-офицеры обходили избы поселенных, следя за каждым их шагом. Малейшие проступки влекли за собою телесные наказания, отправления в учебные баталионы или на службу в Сибирь. ‹1›
Как ни была забита солдатская и крестьянская Россия, в военных поселениях вспыхивали бунты.
В 1817 году в Новгородской губернии взволновались крестьяне, протестуя против введения поселений. [467]‹1› В том же году вспыхнуло волнение в бугском войске. ‹3›
В 1819 году начался бунт в Таганрогском и Чугуевском полках, где военные поселения отказались косить сено для казенных лошадей и оказали сопротивление войскам, вызванным для усмирения. ‹1›
Жестокость усмирения была такова, что из 70 человек, ‹3› подвергшихся наказаниям шпицрутенами, нескольких забили на месте насмерть. ‹3›
Каторжное обращение командиров с солдатами, привитое Аракчеевым, давало свои результаты, и в армии не было спокойно. ‹1›
В1820 году произошло возмущение в лейб-гвардии Семеновском полку. Командир его Шварц своею жестокостью довел солдат до того, ‹‹7› что одна рота отказалась нести караулы и повиноваться офицерам.
Когда роту окружили вызванные роты Павловского полка, взбунтовались остальные семеновцы. Взбунтовавшиеся[468] были отправлены в Петропавловскую крепость, полк был расформирован, солдаты понесли обычное бесчеловечное наказание – истязание шпицрутенами. Зачинщиков после этого отправили в каторжные работы. ‹3›
Возмущение в Семеновском полку вызвало новый взрыв реакции и усиление строгостей в армии. ‹2›
Темной порой была вторая половина царствования Александра. Усилился крепостной гнет. ‹1›
Стало падать просвещение. Министр народного просвещения Голицын стал губителем университетской науки. Он дошел в своем мракобесии до того, что утверждал, что изучение наук следовало бы заменить чтением священного писания.
При Александре I были открыты новые университеты в Казани, Петербурге и Харькове[469] (?), но наука в них стояла низко, потому что начальство, яростно пытаясь искоренить неверие, изгнать вольнодумные мысли, преследовало лучших профессоров и студентов. Особенное разрушение науки произвел в Казанском университете попечите‹ль› учебного округа Магницкий, изгнавший даже изучение римского права.
Цензура стала свирепой. ‹9›
В этой громадной тюрьме [для народов], которой стала обширная страна, захватившая столько новых земель, не прекращались никогда попытки народа избавиться от крепостного гнета. ‹4›
После тех волнений, которые были среди крестьян в 1812 году, через десять лет, в 1822—‹18›23 гг., вспыхнуло возмущение па золотых Березовских приисках, потом у заводчика Баташева но Владимирской губернии, на заводах Расторгуева в Пермской, где рабочие на некоторое время захватили в свои руки управление расторгуевскими заводами.[470] ‹2›
Страна, придавленная аракчеевским режимом, стремилась выйти из него. ‹1›
В 1825 году в имении, принадлежащем графу Аракчееву, была дворовыми людьми зарезана[471] домоправительница и невенчанная жена Аракчеева Настасья Минкина.
Грузино было местом, где крестьянам жилось хуже, чем на каторге. Жестокость Аракчеева и Минкиной доводила дворовых до того, что они кончали жизнь самоубийством. ‹2› Несколько раз пытались Минкину отравить. Наказание за убийство Минкиной было серьезно. Трех осужденных по делу крестьян забили кнутом насмерть. ‹15›
[472]Крепостное право, достигшее в XIX веке своего пышного развития, начинало явно мешать промышленному развитию страны. ‹4› [473]Разоряя крестьян, оно в то же время ударяло и по хозяйству помещиков.
И вот у многих передовых и просвещенных людей того века, а в России они были и в то время, когда царствовали и управляли такие люди, как Александр I и Аракчеев, возникла мысль о необходимости уничтожения крепостного права. Мысль же эта, конечно, была неразрывно связана с мыслью об уничтожении самодержавия в России, породившего и питавшего крепостное право. ‹1›
Эти мысли ширились и развивались среди дворянского круга, представители которого были и сами помещиками и большинство которых принадлежало к военным и преимущественно гвардейских полков. ‹2›
Походы за границу сыграли в этом значительную роль. Военные познакомились с европейскими порядками, получили представление о политических взглядах, отличающихся от тех, что царили в России. И это относится не только к офицерам, но и к солдатам. ‹2›
Бедствия страны были слишком; очевидны, чтобы их не поняли лучшие из привилегированного класса.
Борьба в открытую, высказывание своих взглядов были невозможны. Тогда это привело к образованию тайных заговорщических обществ. ‹1›
Первое из них «Союз Спасения» образовалось еще в 1816 году. Затем распалось, и в 1818 году создалось новое «Союз благоденствия». То, распавшись в свою очередь разделилось на два общества – Северное и Южное, и оба они стали разрабатывать проекты переворота и установления республиканского образа правления.
Во главе Южного стоял наиболее деятельный, смелый и развитой полковник Пестель. ‹1›
Южное общество предлагало более крайние меры, чем Северное. Пестель лелеял планы уничтожения не только Александра I, но и всей царской семьи. ‹2›
Пестель повел переговоры с представителями польских тайных обществ. ‹2›
Летом 1825 года правительству стало известно о некоторых планах заговорщиков, благодаря доносу. ‹Он›[474] был сделан унтер-офицером 3-го Бугского Уланского полка Шервудом. Но правительство действовало вяло и медленно в раскрытии заговора.
В конце 1825 года Александр I умер в Таганроге. Наследовать ему должен был его брат Константин. Но тот отрекся от престола еще в 1821 году, причем его отречение держалось в тайне. Вследствие этого возникло на короткое время междуцарствие. Страна не знала, кто станет царем. В некоторых местах уже присягнули Константину. Затем было объявлено о присяге другому брату Александра Николаю. ‹1›
Северное общество решило, что настала пора действовать. Оно решило воспользоваться неурядицей для того, чтобы увлечь за собою полки и добиться у Николая отказа от самодержавия. ‹2›
Заговорщики назначили князя Трубецкого диктатором, для того чтобы избавиться от несогласий, мешающих проведению перепорота. ‹3›
14 декабря 1825 года в Петербурге члены Северного Тайного общества сделали попытку переворота.[475] ‹6› В этот день был назначен сбор гвардии на Сенатской[476] (?) площади в Петербурге для принесения присяги новому царю, который вступил на престол под именем Николая I. ‹1›
Заговорщики вывели две роты лейб-гвардии московского полка,[477] лейб-гренадерский и часть гвардейского экипажа.[478] ‹5› Эти части присягать отказались. Произошло смятение. ‹2›
Но заговорщики действовали нерешительно. ‹5›[479]
Тогда Николай собрал у Зимнего Дворца [другие части] гвардии. К бунтовавшим частям был послан для увещания митрополит и петербургский генерал-губернатор граф Милорадович. ‹1›
Милорадовича убили выстрелом из пистолета.
Николай I послал в атаку на восставших кавалерийские конногвардейские и кавалергардские полки. ‹3›
Атака успеха не имела. Тогда восставшие были обстреляны артиллерийским огнем и были рассеяны. ‹3›
На юге началось восстание также. ‹I›
Часть Черниговского полка освободила арестованного Сергея Муравьева-Апостола и с ним двинулась в Белую Церковь. ‹1›
Гусары и конная артиллерия‹1› настигли отряд Муравьева- Апостола, и раненый Муравьев был арестован.[480] ‹3›
Восстание и в Петербурге и на юге было подавлено, и восставшие преданы верховному уголовному суду.[481] Под суд пошли свыше ста офицеров различных частей и некоторое количество штатских лиц.
Приговор суда был таков: 31 одного[482] человека приговорили к смертной казни путем отсечения головы, остальных в каторжные работы на разные сроки. ‹2›
Но были пятеро особо выделенные, которым была назначена смертная казнь варварским способом – четвертованием. ‹1›
Николай I [несколько] смягчил приговоры всем почти обвиненным. Тогда суд пятерых главных обвиняемых, «сообразуясь с высокомонаршим милосердием», приговорил не четвертовать, а повесить.‹1›
13 июля 1826 года в Петропавловской крепости были повешены пятеро: Пестель, Сергей Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский и Рылеев.
Последний был поэт, бывший в дружбе с величайшим поэтом отечества, жившим в то время, – Пушкиным.
О себе в стихах своих Рылеев сказал: «Я не поэт, я гражданин».
То, что говорил суд о высокомонаршем милосердии,[483] было бесстыдной ложью. Царь, восшедший на престол, не только был чужд милосердию, но отличался и лицемерием, редко виданным.
Хуже всех расплатились солдаты, признанные виновными в мятеже. Некоторых из них приговорили прогнать сквозь строй тысячи человек до 12 раз. Это означало забивание человека прутьями насмерть. ‹1›
Так началось царствование Николая I в России. ‹2›
Одним из первых дел нового царя было учреждение [III-го отделения] собственной его величества канцелярии и связанного с ним теснейшим образом корпуса жандармов, шеф ‹ом› которых был назначен граф Бенкендорф. ‹14›[484]
В тот же год началась русско-персидская война. ‹2› Русские в ней взяли перевес и перенесли сражения на территорию Армении.[485] ‹19›
На территории ханства Эриванского существовала сильная крепость Эриван. Она была взята русскими,[486] и по Туркманчайскому миру Россия не только получила 20 миллионов рублей контрибуции, но и завладела новой страной, получив ханства Эриванское и Нахичеванское. ‹14›
Не успела кончиться русско-персидская война, как Николай I, который с первых дней повел политику вмешательства в чужие дела, вовлек Россию в новую войну с Турцией.
Поводом для нее послужила борьба греков с турками, когда греки пытались добиться независимости от Турции ‹1›
По сути дела, греки в отношении турок должны были бы рассматриваться как революционеры, и Николай I, сочувствующий уставу охранительного Священного Союза, должен был быть ‹2› на стороне Турции, но вмешался в дело вопрос вероисповедания. Греки были единоверцами русских, и Россия обрушилась на неверных мусульман. ‹3›
В 1828 году в Наваринской гавани соединенный англо-русско- французский флот напал на соединенный турецко-египетский флот и уничтожил его, причем в бою со стороны русских отличался талантливый адмирал Нахимов. ‹5›
Наваринское сражение привело к войне с Турцией. ‹2›
Русские [по двум направлениям обрушились на турок,] на Дунае взяли турецкие крепости Браилов и Варну, а в[487] Закавказье (?) русские под начальством генерала Паскевича взяли Ахалцых на грузинской территории в августе 1828 года и удержали его, а в июне крепость Карс. ‹1›
У турок была надежда привлечь на свою сторону персов, которые[488] рисковали войной с Россией ‹5› из-за того, что в Тегеране 30 июня[489] 1829 года был убит персами русский посланник Грибоедов. ‹1›
Грибоедов был знаменитым, оставшимся известным и по наши дни писателем, автором пьесы «Горе от ума».[490] Пьеса была запрещена цензурой, и сам Грибоедов едва не погиб, будучи привлечен по делу декабристов. Ему удалось уничтожить заранее всю опасную для него переписку ‹2› и оправдаться. ‹1›
Он был послан обратно на службу в Персию с назначением послом (полномочным министром?) в Тегеран.‹2›
Ненависть персов к русским вызвала в январе 1829 года нападение толпы на посольство. Грибоедов был зверски убит. ‹1›
Персидское правительство сделало все, чтобы избежать столкновения из-за тегеранского убийства, и войны не последовало. ‹2›
Убитого[491] опального посла в Петербурге забыли, но страна не забыла его.
И надпись, сделанная на его могиле женою Ниной… ‹1› Ум и дела твои[492]… ‹1› оказалась справедливой. ‹4›
Итак, расчеты на помощь Персии не оправдались. ‹5›
Русские, неуклонно развивая успех в Европе,[493] [в Азии взяли Эрзерум].[494] ‹2›
Адрианополь ‹2›
В 1829 году был заключен Адрианопольский мир и Россия получила ‹1› восточный берег Черного Моря с Анапой, Поти и Ахалцых.[495] ‹2› Молдавия, Валахия и Сербия – право иметь собственных государей, с обязательствами платить Турции дань. Греция была признана независимой от Турции. ‹1 страница›
В то время как корпус жандармов, руководимый Бенкендорфом, употреблял все усилия для того, чтобы искоренить крамолу и бороться с революцией внутри страны, ‹3›, ту же роль. [охранителя-жандарма] в более широком масштабе Николай I выполнял в отношении Европы. ‹6›
В 1830 году во Франции произошла так называемая июльская революция, когда буржуазия восстала против французского короля Карла X (из рода Бурбонов) [сменившего Людовика XVIII], подавившего какие бы то ни было признаки свободы [печать, выпустившего ‹указ› о вознаграждении эмигрантов и т. д.]. В революции приняли участие рабочие,[496] стремившиеся добиться демократической республики.
[В конце] июля произошли баррикадные бои в Париже народа с правительственными войсками. Правительственные войска были разбиты или частью перешли на сторону восставших.
Но рабочие, недостаточно организованные, не могли добиться учреждения республики, и революция кончилась сменой династии[497] [Карл X отрекся],[498] и на престол Франции попал Людовик-Филипп, герцог Орлеанский, причем королевская власть была несколько ограничена. ‹2›
Июльская революция отразилась на некоторых[499] странах Европы, и в том числе в Бельгии, которая существовала как одно государство в соединении с Голландией. Народ Бельгии начал восстание [в Брюсселе] против короля, а из Брюсселя оно распространилось по всей стране. ‹2›
Николай I, верный своей роли охранителя Европы от революций, уже лелеял план похода в Бельгию, как ‹2› разразилась события, которые коснулись его гораздо ближе, нежели бельгийские события. ‹2›
В Польше, со времени Венского конгресса присоединенной к России под именем Царства Польского, тайные общества патриотов, не покидавших мысли о возвращении Польше независимости, в ноябре 1830 года начали восстание.
Военные напали на Бельведерский дворец, где помещался наместник Царства Польского брат Николая Константин, и тот еле спасся. ‹1›
Затем ему пришлось вывести [русские] войска из Варшавы, и восстание поляков разлилось широко.
Польская армия (Польша имела свою [национальную] армию, но ведал ею Константин) перешла на сторону восставших. ‹1›
Восставшие разбились на две партии, из которых одна – умеренная хотела добиться конституционного строя, а другая – республиканского. ‹1›
Константин вынужден был вывести войска из пределов Польши. ‹1›
Николай I обрушился со всею силою на подавление польского восстания, и стотысячная армия ‹2› русская вторглась в Польшу.‹2›
Поляки были разбиты при Грохове недалеко от Варшавы. ‹3› Восстание распространилось в Литве, но восставшие были разбиты под городом Вильно. ‹1›
Русские под командой Паскевича взяли Варшаву, и восстание было подавлено. ‹8›
Результат его был печален для Польши. Николаем было уничтожено отдельное национальное польское войско. [500] Университеты в Варшаве и Вильно были закрыты, а вместо них основан университет в Киеве.‹1 ½ страницы›
В 1833 году, когда Египетский паша Мегмет-Али поднял восстание против Турции, Россия, которая, как мы видим, непрерывно почти воевала с Турцией, отнимая у нее ее владения, верная охранительной политике Николая I, заключила с нею союз и послала ‹11› [501] Ведя войны на юге и западе, Россия Николая I непрестанно продолжала свое движение в Среднюю Азию. Постепенно поглощая киргиз-кайсацкую степь и покоряя киргизов, Россия устраивала[502] на территории киргизов казачьи поселения.[503] ‹1›
Назначая среди киргиз султанов правителей, Россия придавала каждому из них военные русские казачьи части. ‹1›
Постепенно продвигаясь в Сибирь, русские[504] учредили уже военные посты на границе с Голодной Степью. ‹3›
Продвижение русских привело их к столкновению с Хивинским ханством, ‹4› и в 1839 году генерал Перовский с [маленьким] отрядом был послан в поход на Хиву.
Поход этот кончился полной неудачей, и отряд Перовского после первых столкновений вернулся, не достигнув своей цели. ‹17›
Тридцатые годы столетия XIX ознаменованы были также непрекращающейся борьбой России с кавказскими народами.[505] ‹1 страница›
Как же обстояло дело внутри самой страны в тридцатых годах? ‹1›
Разрозненное и бесправное задавленное крепостное крестьянство страны не могло мириться со своим положением. ‹1›
Никогда не прекращаясь, то там, то здесь во всех концах страны начинались волнения крестьян. ‹1›
Большею частью они начинались на почве тягостного экономического положения крестьян. Наибольшее количество их вызывала тяжкая барщина. Обременение работами, жестокое взыскание недоимки, [насильственное] переселение крестьян и, наконец, жестокое, невероятное в наше время, обращение с крестьянами помещиков и их управителей. [][506].
Телесными наказаниями и истязаниями вообще крестьян доводили до отчаяния. ‹2›
Когда маленькие вспышки крестьян разрастались, они переходили в бунты, неповиновение уже не самим помещикам, но и властям с противодействием присланным для увещания чиновникам, а иногда и противодействием военным командам. И власть в николаевское время подавляла их с жестокостью, которая могла бы поразить наше воображение.‹2›
В самом же начале царствования Николая I были установлены военные суды для крестьян, восставших против помещечьей власти, а несколько позже было отдано распоряжение подавлять восстания военной силой.
[].[507] ‹2›
Так обстояло дело с крестьянами. ‹2›
В военных поселениях, оставленных стране в наследство Александром I и Аракчеевым, дело обстояло не лучше.‹3›
В 1831 году в Новгородской губернии разразился бунт, принявший огромные размеры. ‹4› Поводом к нему явилась эпидемия холеры, вспыхнувшая в России. Эта эпидемия сопровождалась беспорядками повсюду. Неграмотное и темное население, видя гибель людей от страшной болезни и веря нелепым слухам о том, что врачи и начальство отравляют народ умышленно, совершало насилия над врачами.
С этого началось дело и в военных поселениях и приняло характер кровавого возмущения, во время которого ярость военных поселян обрушилась на жестоких командиров и унтер-офицеров [508] было убито более ста человек офицеров.
Попытки подавить восставших вооруженной силой давали плохие результаты. ‹1›
Бунт прекратился? [509]‹3›
И, как обычно, последовала военно-судная расправа с бунтовщиками. ‹1›
Около трех тысяч человек было подвергнуто зверским [телесным] наказаниям, причем многие из осужденных погибли под шпицрутенами. ‹4›
Правление Николая I замечательно тем, что как будто бы нарочно, как бы руководимый злою силой, желанием причинить вред стране и ее народам, он вел и ввергал страну в тьму невежества и отсталости. ‹2›
Учебные заведения разного типа [в том числе и высшие] учреждались и открывались при Николае I, но уже в начале своего царствования николаевское правительство сделало все возможное, чтобы преградить доступ в учебные заведения молодежи из низших слоев общества.
Высшее образование признавалось для них вредной и лишней роскошью, которая выводит их «из круга первобытного состояния без выгод для них и государства».
Так душилось[510] всякое стремление к просвещению. ‹3›
Крепостное право тормозило экономическое развитие страны, и Россия была самой отсталой в этом смысле в Европе. Она торговала с Европой своим сырьем и это же свое сырье получала обратно с европейских фабрик в виде фабриката готового.
‹Конец III тетради›
Продолжение Николаевской
эпохи.
(См. тетрадь III)
Техническое образование стояло чрезвычайно низко. ‹1›
Многие гражданские ведомства вместе с их учебными заведениями были построены по типу военных организаций, например ведомство путей сообщения, причем это не приносило никакой пользы. ‹1›
Первая железная дорога на коротком протяжении между Петербургом и Павловском ‹2› была сооружена в конце тридцатых годов и то при противодействии министра финансов Канкрина. ‹2›
Главное внимание николаевского правительства было направлено на армию, так как в ней видели опору для борьбы с внутренними беспорядками и силу для нападений на соседей. ‹1 ›
Казалось бы, что армия, поглощавшая столько сил в стране и денег, и людей, которым приходилось служить по ‹2›[511] должна была быть в образцовом порядке.
Нет, этого не было. Все усилия командиров были направлены на то, чтобы улучшить внешнюю выправку солдат. Для этого не жалели никаких сил, и муштровка солдат превращала их в автоматы.
А между тем на вооружение армии не обращали должного внимания, что и принесло, как мы увидим, империи Николая I очень печальные плоды. ‹7›
Из внутренних дел государства Николая I следует отметить издание в 1833 году свода законов, составленного под руководством Сперанского, возвращенного к деятельности. ‹2›
И финансовую реформу, произведенную министром финансов Канкриным, который выпустил в обращение так называемые депозитные билеты, разменивающиеся на серебро рубль за рубль ‹6›[512]
Сороковые годы ознаменовались большим восстанием крестьян в Гурии, части Грузии, расположенной у юго-восточной части Черного Моря.
Гурийцы – народ грузинского племени, занимающийся земледелием и виноделием.
Восставшие требовали уничтожения крепостного права. Крестьянами был захвачен почти целиком Озургетский уезд, и удалось им продержаться около четырех месяцев, пока не были стянуты войска в большом количестве, которые подавили восстание. ‹5›
В 1848 году во Франции произошла революция, именуемая Февральской. Она была произведена рабочими, поддержанными мелкой буржуазией.
Король Франции Людовик-Филипп был низвергнут и бежал. Во Франции была провозглашена республика.
.[513] ‹7›
Вслед за Французской произошли революции в Германии и Австрии.[514] ‹6› [515]
[В конце 1848 года Венгрия восстала против австрийской императорской власти][516] В 1849 году она объявила себя самостоятельным государством с народным управлением, причем во главе правительства стал Кошут. ‹3›
Николай I, последовательно проводя свою политику вмешательства в дела стран, где происходят революционные события, отозвался на призыв австрийского правительства, разбитого венграми [под предводительством Гергея], и двинул свою армию в Венгрию под предводительством Паскевича. ‹1›
Армия русская раздавила венгерскую, и Гергей вынужден был сдаться у села[517] Вилагош. ‹1›
После этого наступила реакция в Венгрии. Многие из восставших были казнены. ‹4›
Революционные события в Европе вызвали в Российской империи усиление реакционного николаевского режима. Замерла всякая общественная жизнь. ‹1›
Цензура стала свирепствовать особенно сильно, за университетами был установлен особенно крепкий надзор, были запрещены командировки молодых русских ученых за границу. ‹10›
Среди русских образованных людей, конечно, были многие, понимавшие все черные стороны николаевской монархии и положение страны. ‹2›
Петрашевский-Буташевнч, литератор, сочинивший словарь иностранных слов, написанный под влиянием идей сороковых годов, царивших во Франции, организовал кружок лиц, собиравшихся у него для бесед. ‹6› К этому кружку примкнули многие литераторы и ученые. Главными темами, обсуждавшимися среди петрашевцев, были, конечно, наболевший вопрос об уничтожении крепостного права, вопрос о необходимости произвести судебную реформу [и дать] свободу книгопечатания. ‹1› Петрашевцы громили в своих беседах цензурные безобразия. [Это был либеральный кружок.] ‹1›
Правительство, получившее донос о собраниях петрашевцев, схватило их и раздуло дело о них. Их отдали под военный суд, тот признал петрашевцев заговорщиками, действующими под влиянием пагубных учений, породивших мятежи в Западной Европе, и вынес им приговор, никак не соответствующий делу. Петрашевцев приговорили к смертной казни путем расстреляния.
Правда, раскаяние всех подсудимых, за исключением Петрашевского, державшегося непоколебимо, привело к замене смертной казни ссылкой на разные сроки на каторгу, но смягчение приговора объявили осужденным тогда, когда их одели уже в предсмертные рубахи и привязали к столбам. [Это было в Петербурге на Семеновском плацу 22 XII 1849 года.] Таким образом их заставили пережить предсмертные мучения, из-за которых один из осужденных потерял рассудок. ‹3› Петрашевский пошел в бессрочную каторгу, а обвиненный в числе других великий русский писатель Достоевский в каторгу на четыре года. ‹2›
Поскольку петрашевский кружок вовлек в себя многих литераторов, здесь уместно отметить, что первая половина века Х1Х-го как раз в царствование Александра и Николая Первых дала отечеству нашему в самую темную пору ряд выдающихся лиц, составивших славу нашей страны на целые столетия. ‹1›
В числе их были: величайший поэт Пушкин, погибший от смертельной раны на дуэли в 1837 году, другой поэт – Лермонтов, убитый на дуэли в 1841 году, Грибоедов, которого мы уже знаем, великий русский критик Белинский, величайший сатирик Гоголь. ‹2›
В области музыки бессмертную славу получил основоположник русской музыки Михаил Глинка. ‹3›
Украинский народ выделил из себя знаменитого поэта Тараса Шевченко, крепостного крестьянина, выкупленного у своих господ. ‹6› За принадлежность[518] к украинофильскому обществу был сослан в рядовые в Оренбургскую губернию. ‹22›
В 1853 году Турция, поддерживаемая Англией и Францией, объявила России войну.[519] ‹1›
Причин для нее было много. Непосредственным поводом для столкновения[520] с Турцией послужил спор из-за права владеть так называемыми святыми местами в Палестине. ‹2›[521]
Русская политика Николая I к тому времени вызывала уже резко отрицательное отношение стран Западной Европы. Европа не желала более терпеть вмешательства России в чужие дела.
Кроме того, западные страны, и в особенности Англия, опасались усиления Российской империи на Востоке. ‹1›
К войне Россия не была подготовлена. Армия ее была вооружена плохо; в то время как западные страны и турки вооружили свои армии новыми тогда нарезными ружьями, большая часть‹2› русской армии была вооружена устаревшими, негодными для боя кремневыми ружьями.
Порохом армия была снабжена в недостаточном количестве. Снабжение армии было поставлено плохо, и, кроме того, война показала, до какой степени в николаевской империи было развито казнокрадство и взяточничество, из-за которого русские солдаты были плохо одеты и обуты. ‹2›
Флот России устарел. В нем были парусные суда, в то время как другие ‹3› страны плавали на новых конструкциях паровых судов. ‹2›
При таких условиях началась война. ‹1›
Военные действия открылись между Турцией и Россией и на Дунае и на Кавказе. В Черном море под Синопом талантливому русскому адмиралу Нахимову удалось уничтожить турецкую эскадру. ‹1›
Но это вызвало появление в Черном море многочисленного соединенного англо-французского флота.
Тогда Николай I объявил Англии и Франции войну.
[][522]
Весною 1854 года соединенный флот англичан и французов бомбардировал Одессу и произвел высадку в Евпатории. ‹1›
Затем соединенные турецко-англо-французские войска на реке Альме разбили русскую армию и заставили ее отступить. ‹1›
Тогда союзники осадили с моря и суши Севастополь, в котором оказался запертым русский по сравнению с соединенным малочисленный флот (?). ‹4› Осажденный город защищали адмиралы Нахимов и Корнилов с армией сухопутной и моряками. Возведением укреплением[523] [].[524]
С 1 октября 1854 года началось бомбардирование Севастополя осаждающими, и после этого в течение 11 месяцев ‹2› русские с чрезвычайною храбростью отстаивали Севастополь. Свыше 80 тысяч человек потеряли они за время осады. ‹1›
В августе 1855 года бомбардировкой союзники разрушили большую часть укреплений, и наконец, 27 августа французы после отчаянного штурма взяли главное укрепление Севастополя Малахов Курган.
Севастополь, истерзанный артиллерийским огнем, превратился в развалины. Удерживать его больше было нельзя. Тогда русские [затопили в бухте военные суда,] взорвали свои пороховые погреба, зажгли то, что еще уцелело в Севастополе, и покинули его. ‹12›
Падение Севастополя сыграло решающую роль. Более войну продолжать не было смысла.
Россия потеряла свыше полумиллиона людей убитыми, ранеными и больными из-за тяжких условий, в которых приходилось воевать, и полмиллиарда денег. ‹1›
России пришлось идти на мир, который и был заключен в 1856 году в Париже. ‹1›
Севастополь она не потеряла, так как русские войска взяли в Азии турецкую крепость Карс. ‹3› Карс был оставлен Турции, Севастополь России, но Россия потеряла право иметь в Черном море военный флот и крепости. ‹1›
Мир с союзниками подписывал уже не Николай I, а вступивший на престол России сын его Александр II. ‹1› Николай I отравился (?) 18 II 1855 года, оставив истощенную войной, задавленную крепостным правом громадную страну. ‹7›
Многие в России понимали, что дальнейшее существование страны с таким государственным порядком, как при Николае I, невозможно. Все ждали реформ и перемен. ‹2›
Манифест 1856 года, выпущенный Александром II в торжественных и высокопарных, как обычно, выражениях.[525] ‹9›
Царствование Александра II началось с того, что лица, осужденные по делу декабристов 1825 года и участвовавшие в польском восстании, были возвращены из сибирской ссылки. ‹15›
Затем были открыты женские гимназии и прогимназии, что дало возможность, наконец, женщинам получать образование, так как до этого существовали только институты и пансионы частных лиц.[526]
[Извне Россия продолжала расширение своих владений. Устье реки Амура, [впадающей в Татарский пролив,] уступленной в 1689 году при царевне Софье Китаю, было захвачено русскими к 50-м годам.
В 1855 году на Амуре появились русские войска, а затем и поселенцы. В 1858 году Россия заключила с Китаем трактат,[527]по которому Амур был признан границей России с Китаем. В дальнейшем Россия по договору с Китаем взяла и приморскую полосу – Уссурийский край.
Крестьяне, работавшие в Нерчинских рудниках, были поселены по Амуру, и из них сформировано казачье войско.
Кроме того, Россия произвела окончательный захват Кавказского хребта. См.[528]
[].[529]
Но самый главный вопрос, стоявший перед царской властью, был, конечно, вопрос о наболевшем крепостном праве. ‹2›
Свыше двадцати миллионов людей в громадной стране были на положении рабов. Крестьянам не принадлежало ни пяди земли, они жили на земле помещика и за право работать на этой земле должны были отбывать барщину. ‹8›
Крепостное право все более и более мешало экономическому развитию страны.[530]
[Вражда крестьян к крепостному праву неуклонно росла в 50-х годах.
То же повторилось в 1855 году, когда было объявлено ополчение сухопутное.
Отбиваясь от внешнего врага, правительству пришлось выделять войска для борьбы с собственным населением. Движение волной развивалось не только в великорусских губерниях, но и на Украине. Например, в губернии Киевской. Там стремление к воле в особенности поддерживало воспоминание о временах казачества, о самоуправлении казаков и о их независимости.
Крестьяне приходили к священникам и требовали у них царского указа о записи в казаки и освобождении от крепостной зависимости. Получив отказ в этом, так как указа такого не было, крестьяне производили нападения на священников. В некоторых уездах Киевской губернии движение приняло характер мятежа, который пришлось подавлять военной силой, причем в Киевской губ. на места волнений пришлось правительству выделить 16 эскадронов[531] кавалерии и пехотные части. Среди крестьян были убитые и раненые, причем характерно то, что раненые крестьяне очень часто скрывали свои раны, чтобы скрыть свое участие в мятеже. 1856 год не принес никакого успокоения. По южным губерниям пронесся слух, что будто бы помещичьих крестьян вызывают для заселения разоренного Крыма. Легенды, ходившие между крестьянами, разрастались. Пошел слух, что в Перекопе будто бы сидит в золотой шапке царь и раздает всем пришедшим волю, а неявившиеся останутся в панской неволе.
Тогда из Екатеринославской и Херсонской губерний народ тысячами пошел в Крым за волей. Пришлось посылать войска, чтобы остановить крестьян, покинувших своих владельцев, и дело доходило до кровавых столкновений.
А в 1857 году в Мингрелии разразилось громадное крестьянское восстание. 3 Мингрелия расположена в Закавказье, между реками Рионом и Цхенис-цхали. Мингрелия; некогда существовала [][532] как самостоятельное государство, которым единовластно распоряжался правитель-дадиан, которому принадлежала вся территория Мингрелии.
Мингрельцы – народ картвельской группы. Крестьянское население Мингрелии делилось на ряд классов в зависимости от того, насколько они были в подчинении у помещиков. Среди крестьян были полусвободные, несшие лишь некоторые повинности. Были более обязанные, вынужденные выделять работников на барщину, и наконец, состоявшие в полном рабстве у князей-помещиков и называвшиеся моджалабе.
Духовенство Мингрелии также входило в крепостное сословие. Священник не только отбывал крепостную повинность наравне с крестьянами, но и так же мог быть продан хозяином.
Мингрелии приходилось во время своего самостоятельного существования платить дань и турецкому султану и персидскому шаху. Так продолжалось и до заключения Кучук-Кайнарджийского мира (1774?), когда Мингрелия освободилась от дани.
В 1803 году владетель ее Григорий Дадиан отдался в подданство России, но самостоятельность в делах гражданских сохранил.
В 1846 году духовенство было освобождено правителем Мингрелии от крепостной зависимости.
Мингрельцы – народ способный, музыкальный и боевой по своей натуре, был очень беден, жил в саклях, крытых дранью, или в сплетенных из ракитника и крытых травою избушках (? Бркг. 37, 334).[533] В хозяйстве их – несколько виноградных лоз и гряд с арбузами и дынями. Притеснения, разорявшие мингрельских крестьян, нередко вызывали их восстания. И вот в 1857 г. такое восстание разлилось по Мингрелии. Во главе крестьян стали двое крестьян: Уту-Микава и То-Дуа.
«Все плоды наших трудов идут на пользу нашим господам, – говорили мингрельцы. – Последнее добро господа вымогают у него или хитростью, или насилием. Господа считают, что мы хуже животного». Заявления и требования восставших потрясли царскую власть. Восставшие заявили, что все люди – братья и что сословия дворянское и княжеское не могут больше существовать. Восставшие требовали уничтожения[534] роскоши и ограничения торговых барышей. В этих требованиях власть увидела влияние революционных идей Запада, занесенных во время минувшей восточной войны. Русские войска были брошены на подавление восстания, и оно было подавлено с обычной жестокостью.
В других местах Грузии вооруженные выступления крестьян участились перед реформою, произведенной в 1861 году.]
В 1857 году [был учрежден, наконец, комитет для рассмотрения вопроса об упразднении крепостного права]. В Виленской, Ковенской и Гродненской губерниях местным дворянам было предложено приступить к разработке проектов об улучшении положения крестьян. ‹11›
Затем и в других губерниях образовались дворянские комитеты для обсуждения проектов об улучшении быта крестьян. ‹25›
Наконец, 19 февраля 1861 г. был выпущен манифест об уничтожении крепостного права и издано «Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости».‹7 строк и 1 страница›
Крепостные и дворовые помещиков становились свободными, им присваивались, как и всем другим, личные и имущественные права. ‹9›
Но им не дали земли. ‹ 10›
Помещики сохраняли право собственности на всю землю и обязывались отдать в постоянное пользование крестьян то, что было занято крестьянской усадьбой и, кроме того, некоторое количество пахотной земли. ‹6›
За такой надел крестьяне ‹6› должны были уплатить помещику выкуп деньгами или работой и до тех пор, пока не выплатят, считались в долгу у помещика, называясь временнообязанными крестьянами. ‹4›
Если крестьянин выкупал свою усадьбу, а также полевой надел с согласия помещика, он становился крестьянином собственником. ‹7 строк и 1 страница›
Откуда же крестьянам было взять денег для выкупа своей земли? ‹6›
Правительство соглашалось выдавать деньги за земли помещикам с тем, чтобы потом крестьяне уплатили их в казну в течение ряда лет. ‹12›
Дворовые люди помещиков для того, чтобы получить свободу, должны были в течение еще двух лет оставаться в повиновении своим владельцам и служить им. ‹20›
Были назначены мировые посредники для разбора дел между освобожденными крестьянами и их бывшими владельцами. ‹1 ½ страницы›
Отменяя крепостное право, царское правительство больше всего опасалось крестьянских волнений и того, чтобы: власть на местах не была поколеблена. ‹5›
И опасения власти оправдались. ‹3›
Крестьянские волнения охватили страну, причем причиною их явилось разочарование крестьян, вызванное царской реформой.5‹6›
Крестьяне ждали полной воли и земли и не могли примириться с тем, что им за землю приходилось платить обязательной повинностью помещикам. ‹12›
Немедленно по объявлении манифеста и положений в Виленской губернии ‹2› крестьяне отказались от исполнения барщины. Дело дошло до того, что местные власти начали арестовывать крестьян, наказывать их розгами, ставить в деревни на постой солдат. ‹3›
В Витебской губернии крестьяне произошли[535] такие же беспорядки, причем крестьяне в одном из имений бросились на приехавшего усмирять их флигель-адъютанта. ‹2›
По целому ряду губерний прокатились волнения, при этом во многих местах крестьяне не верили тому, что им читают подлинный манифест, а не фальшивый. ‹1› В подлинном, как они полагали, золотыми буквами им дана воля без обязательств по отношению к помещикам. ‹2›
Флигель-адъютантов, которые были разосланы по губерниям для усмирения крестьян, принимали за переодетых подставных лиц, обманывающих крестьянский мир. ‹5›
В Минской губернии, в Мозырском уезде, крестьяне сочли себя совершенно свободными после объявления манифеста и твердо решили стоять за то, чтобы повинностей не исполнять. «Мы не поддадимся под помещика, хоть горло всем перережь», – говорили крестьяне и отказывались работать более одного дня в неделю. ‹2›
Всюду гудели слухи о том, что царь дал им волю и землю, но [ненавистные] помещики скрывают это, неверно читают положения, скрывают от крестьян самое главное. ‹3›
То же происходило и на Украине. ‹2›
В Киевской губернии крестьяне были уверены, что земля им дана безвозмездно. ‹6›
В Подольской губернии волнения охватили, потрясли 12 уездов. ‹2›
Всюду были волнения и всюду заканчивались жестокими телесными наказаниями тех людей, которые по манифесту становились свободными. ‹3›
Самый тяжелый случай был в Казанской губернии, где в селе Бездна6 один из крестьян толковал Положение так, что крестьяне свободны уже давно, а господа волю от них утаивали. ‹2› Это толкование крестьянина пользовалось большим успехом.
Этот крестьянин, по фамилии Петров, призывал[536] крестьян помещиков больше ‹не› слушать,[537] начальников также, на барщину не ходить, не платить оброка, подвод не давать, от помещиков ничего не брать самим, но если кто будет брать, то ему не препятствовать. ‹1›
[538] вся земля отходила к крестьянам, а господам оставались лишь овраги, дороги, буераки да базарные места. ‹4›
После толкования Петрова, которое распространилось по нескольким уездам, крестьяне, уверенные в том, что действуют они законно и правильно, начали отказываться от повинностей, а иногда делали попытки делить помещичье имущество и хлеб. ‹2›
Генерал-майор граф Апраксин, посланный для усмирения крестьян, был встречен ими с хлебом-солью. Но хлеба этого не принял, а потребовал выдачи Петрова. Когда же крестьяне выдать его отказались, ‹2› Апраксин велел стрелять в толпу, причем было убито и ранено свыше ста человек.
Крестьянин Петров был приговорен к смертной казни и расстрелян, а Апраксин получил от правительства орден. ‹1 ½ страницы›
Крестьяне Грузии получили освобождение позже русских.[539]
Произвести наконец[540] крестьянскую реформу и в Грузии пришлось, однако, довольно поспешно, так как события 1863 года, вызванные польским восстанием, могли повлечь за собою войну.‹1›
В Восточной Грузии крепостное право прекратилось в 1863 году, а в Западной позже. Там в 1867 году. ‹5›
Крестьяне в Грузии были отпущены на волю без земли. Помещики оставили им незначительные куски, за которые крестьяне должны были уплатить выкуп и очень высокий. ‹1›
Вообще землей здесь распорядились помещики так, что пахотной земли у крестьян после реформы оказалось меньше, чем до реформы (БСЭ, Грузинск.) ‹1› И свыше полутора тысяч крестьянских семей земли совсем не получили.
Что же касается выкупа, то справиться с ним нищее и голое крестьянство Грузии в некоторых местах не могло справиться[541] до первого десятилетия XX века. ‹5›
Волнения среди крестьян Грузии вследствие такого положения дел продолжались, временами вспыхивая с большой силой. ‹22›
Что же это за восстание поляков в 1863 году, которое грозило России войной с Европой и ускорило реформу в Грузии?
Поляки никогда не оставляли мысли освободиться от русского владычества. В особенности эта мысль была крепка в кругах польских эмигрантов. У поляков была надежда на то, что Европа поддержит их в борьбе за освобождение. ‹2›
Особенного напряжения отношения достигли к началу шестидесятых годов. ‹1› В Польше стали образовываться ‹6› тайные революционные кружки. ‹2›
Ненависть поляков начинала выливаться в манифестациях, разгоняемых военной силой. ‹1›
В 1862 году, когда наместником Царства Польского был назначен великий князь Константин Николаевич, один из польских патриотов произвел на него покушение.‹1›
В начале января русское правительство объявило рекрутский[542] набор и при этом нарочно внесло в списки призываемых лиц, участвовавших в манифестациях. ‹1›
Это переполнило чашу терпения, и началось открытое восстание. Возглавляло его временное народное правительство – ржонд народовый, состав которого менялся во время восстания. ‹3›
Восстание началось с нападений на русские гарнизоны в некоторых городах, а затем приняло характер партизанской войны против русских.[543] ‹2›
Европейские страны Англия, Франция, Австрия сделали попытку вмешательства в дело, послав требования (?) русскому правительству с целью облегчить…[544] ‹4›
Но до войны дело не дошло, и русские раздавили восстание в 1864 году. ‹2›
Погибло несколько десятков тысяч повстанцев в боях, около двух тысяч человек при беспощадном усмирении были повешены. ‹1›
Стал известен безмерной жестокостью при подавлении восстания граф Михаил Николаевич Муравьев, назначенный в мае 1863 года генерал-губернатором Северо-Западного края с чрезвычайными полномочиями. По приказу Муравьева были сожжены целый ряд деревень и шляхетских усадеб (?),[545] ‹1› причем жители их ссылались в Сибирь не только с женщинами, но даже с детьми. ‹4›
Неудачное восстание закончилось полным поглощением Польши Россией. Польша была разделена на 10 губерний, ее самостоятельные правительственные учреждения были уничтожены (?) и заменены[546] такими, как повсюду в России, русский язык стал обязательным в школах и в административных учреждениях.
[Многие поляки эмигрировали.]
Крестьяне – см. Елп. 448.[547] ‹20›
1863–1864 годы ознаменовались тем, что Россия окончательно захватила северо-западный Кавказ.
Наступая, русские заставили горцев или выселиться на плоскость по Кубани и Лабе, или же вынуждены были покинуть Кавказ и эмигрировать в Турцию. ‹11›
В 1865 году русские отряды взяли у кокандцев Ташкент. ‹27›
10-го апреля по старому стилю, а 22-го по новому 1870 года в городе Симбирске родился Владимир Ильич Ульянов (Ленин). ‹3›
Летом 1870 года началась война между союзом германских государств, во главе которых стояла Пруссия, и Францией, в которой царствовал Наполеон III.[548]
Немцы показали прекрасную организованность. Их почти 400-тысячная армия была прекрасно снабжена. ‹1›
Иначе дело обстояло у французов, которые произвели мобилизацию с большим трудом. Интендантская часть у французов оказалась не в порядке.
Немцы нанесли французам ‹4› ряд решительных поражений, и в конце кондов при [крепости] Седане на французской территории ‹1› французская армия вместе с императором Наполеоном III сдалась в плен немцам. ‹2›
После этого в Париже, столице Франции, началась революция, именуемая сентябрьской.
4 IX Наполеон был объявлен низложенным и во Франции провозглашена республика.
Франция, [во главе которой стало правительство национальной обороны] еще продолжала сопротивление немцам, но из последних сил.‹1 ›
19 IX Париж был осажден немецкими войсками и продержался до[549] конца января 1871 года. Страшнейший голод заставил его сдаться. ‹1›
Последствием войны была потеря Францией Эльзас-Лотарингии и образование Германской империи, провозглашенной уже в конце 1870 года.‹3›
Во Франции же произошло следующее:
Рабочие массы, значительное количество [которых] вошло в национальную гвардию, восстало против правительства национальной обороны. ‹2›
18 III массы парижских пролетариев, к которым присоединились представители мелкой буржуазии, ‹7› захватили Париж. Правительство с войсками и чиновничеством отступило или бежало в Версаль, находящийся вблизи Парижа. ‹2›
Париж оказался в руках национальной гвардии. ‹1›
Были организованы выборы в городской совет – коммуну. ‹9›
Попавшие в совет по выборам представители буржуазии отказались от своих полномочий, и, таким образом, после дополнительных выборов совет был составлен из коммунаров. ‹2›
Так началась Парижская Коммуна 1871 года. ‹2›
Лица в составе[550] ее руководителей отличались иногда значительно по своим политическим взглядам и принадлежали к разным группировкам. ‹2› Единственно, на чем сходились все, это желание создать демократическую республику с полным самоуправлением коммун или общин (в городах?) ‹2›
Парижская Коммуна отделила церковь от государства, отменила постоянную армию и заменила ее народной милицией, произвела многие мероприятия с целью охраны труда рабочих. ‹1›
Но она не произвела конфискации[551] денег во Французском банке, чем могла бы нанести серьезный удар буржуазным противникам Коммуны.
Вообще Парижская Коммуна совершила ряд ошибок, к числу которых следует отнести недостаток связи с пролетариатом других городов, плохую организацию правительственного аппарата и очень плохую организацию защиты Парижа. ‹2›
А защищать его пришлось немедленно после начала Коммуны против армии версальцев, увеличившейся благодаря тому, что‹5› германское правительство,[552] виднейшую роль в котором играл канцлер Бисмарк, выпустило и вернуло на родину французских военнопленных. ‹1›
Во главе версальцев стоял Адольф Тьер. ‹2›
Коммуна отчаянно защищала в боях Париж, но не могла противостоять версальцам, и 21 мая они вступили в Париж. ‹1›
В течение недели шли беспощадные бои на баррикадах, среди пылающих домов. Каждую пядь столицы коммунары отдавали с кровью.
28 мая Париж был полностью в руках версальцев, и Коммуна, просуществовав 72 дня, пала. ‹1›
Особенную ярость при подавлении сопротивления парижских коммунаров проявил кавалерийский генерал [маркиз] Гастон [Де-] Галлифе. ‹1›
В течение недели боев в Париже были убиты и расстреляны без суда многие тысячи коммунаров. ‹1› Военные суды после поражения Коммуны приговорили несколько тысяч человек ‹5› к ссылке и 21 человек‹а› к расстрелу. Несколько тысяч человек бежали от суда. ‹1›
В боях за Парижскую Коммуну пали некоторые выдающиеся руководители Коммуны. Имена их Флуранс, Верморель, Делеклюз и поляк Домбровский. ‹13›
Революционное движение в России.
‹3 страницы›
В 1873 году Россия предприняла поход против хивинцев. Отряды русских под командою генерала Кауфмана в мае взяли столицу Хивинского ханства.
‹Далее до конца тетради 120 чистых страниц›
Обложка первого тома «История культуры народов мира»
«История культуры народов мира» – уникальное издание, в котором описаны костюмы, оружие, мебель, посуда и архитектурные сооружения народов нашей планеты начиная с IV тысячелетия до н. э. и вплоть до XIX века. Автор этого интереснейшего труда – выдающийся немецкий художник и историк культуры Герман Вейс (1822–1897), профессор Берлинской академии художеств, лично выполнивший большинство многочисленных иллюстраций, украшающих страницы этого энциклопедического собрания. По широте и объему материала, сведенного в единое целое с истинно немецкой добросовестностью и аккуратностью, эта книга до сих пор не знает себе равных в России.
В 1873–1876 годах эту уникальную книгу издал (в шести томах) Козьма Терентьевич Солдатёнков (10[22].10.1818 – 19.05.[01.06].1901) – предприниматель, издатель, библиофил, коллекционер, один из крупнейших московских благотворителей, купец 1-й гильдии, потомственный почётный гражданин, академик петербургской Академии художеств. Коммерции советник.
Металлические доспехи сарматов
Насыпь, которой скифские кочевники обозначали могилы своих умерших, была перенята понтийскими греками, свидетельством чему являются гробницы в Херсонесе (где их чаще высекали в скалах, для экономии ценной пахотной земли). Склеп одной сильно обвалившейся могилы, которая была открыли Дюбуа де-Монпере в 1834 г. близ Керчи, оказался в 8 футов длиной и 3 фута шириной при 3,5 футах глубины. Так называемый Алтунь-Обо могильный холм в 100 футов высотой, сложенный из больших каменных плит от 3 до 4 футов в квадрате на вершине Митридатовой Горы (в 4 верстах от Керчи), возвышающейся на 323 фута, имеет в поперечнике 150 футов, длина его склепа 60 футов, высота 10 футов, ширина от 3 до 4 футов».
Одежда сарматов
Вооружение сарматов
«Простонародная одежда русских мужиков» (славяне VII век)
«Она состоит из довольно широких холщовых или сермяжных штанов, рубахи из того же материала, подпоясанной на бедрах, валяной шляпы или шапки с меховым околышем. Зимой накидывался овчинный тулуп и надевались сшитые из грубой ткани рукавицы. Ноги либо были босыми, либо обворачивались (включая нередко и голени) какой-нибудь тканью (портянками) с подвязанной подошвой Подошву выкраивали из невыделанной бычьей или свиной кожи или плели из лыка и для крепления к ноге к ней приделывали веревочки или ремешки. Иногда встречались и высокие сапоги с отворотами. Для одежды любили выбирать цветные ткани. Волосы обычно носили довольно короткие, ровно подстригая их на лбу… Бороду отращивали не все; по словам арабских авторов, одни из древних руссов брили себе бороду, а другие красили ее в желто-шафранный цвет».
«Национальный женский наряд состоял у незамужних из белой холщовой рубашки, платья, сарафана или шубки с длинными, в сборках, рукавами, спереди всегда усаженных в длину мелкими пуговками; из своеобразной накидки (душегрейки) с короткими рукавами, застегнутой или подпоясанной высоко под грудью, а так же из головного платка и кожаных башмаков. Замужние накрывали голову большим плащеобразным платком, надевая его иногда так, что с головы он спускался чуть ли не до пят. Женщины любили украшать себя разными блестящими побрякушками, часто из простой желтой меди: мелкими бренчащими подвесками, множеством цепочек, и т. д., а также мишурным шитьем, бусами и бисерными понизями. Молодые женщины в торжественные дни украшали голову своеобразной диадемой – кокошником».
Облачение царей
Облачение цариц
Одежда знати и придворных
Экипировка и вооружение русского воина
Священнослужитель русской православной церкви
Предметы для совершения службы.
Одежда русских мужчин в XVI веке
Одежда русских мужчин в XVI веке
Одежда русских женщин в XVI веке
Одежда русских женщин в XVI веке
Будущий известный писатель Валентин Катаев.
–
Рассуждения о «симпатичных» людях имели принципиальное значение для Булгакова. Их можно найти и в первой редакции романа «Мастер и Маргарита», имевшего первоначальное название «Черный маг».
– Никол, играй марш пока.
– Одну секунду».
– Я на службу поступлю, – растерянно бормотала Елена, давясь слезами.
– А ну тебя со службой, – сипло шептал Турбин».
Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Турция.
Адамович прочитал роман Булгакова, когда он был издан в Париже в 1927–1929 гг.
К городу подступала Красная Армия.
Слова и предложения, подчеркнутые Булгаковым, выделены полужирным шрифтом. Слова и фразы, вписанные автором, приводятся в квадратных скобках. Недописанные части слов и редакторские пояснения в тексте заключены в угловые скобки. Правки Булгакова выделены подчеркиванием
рядом на полях:
рядом на полях:
рядом на полях:
рядом на полях: В войска вошли варяги, ильменские славяне, чудь, кривичи, поляне или многие другие… Конница ‹было: На конях пошла берегом, а другие на кораблях. Лодки на колесах (значит – паруса?)
подчеркнуто красным карандашом
строкой ниже записи: Вторые послы. Олешье (Кар‹амзин, т. III)
построение которого было поручено статскому (
Подросток приказал Меншикову покинуть Петербург и уехать в Рязанскую губернию.
Враги временщика добились обвинения Меншикова в лихоимстве (
далее было: утвердить захв‹атить
Описать Остермана раньше.
Кредит России ~ характер
В 1764 году крестьяне ~ Смольный Институт
В случае если были недовольны королем или решениями сейма, собирали партию, составляли союз-заговор, объединение («конфедерацию») и иногда пускали в ход вооруженную силу.
в
напротив пропущенных строк вписано на полях:
вероятно, описка; надо: 17 пикинерных эскадронов (см.: Скальковский А. История Новой Сечи. 3-е изд. Одесса, 1886. Ч. 3. С. 178).
фраза вписана на полях
ж
Камердинера ~ заговорщиков
По присоединении ~ властью
тысяч 40
душилось
Извне Россия ~хребта. См
манифестациях, патриотов, рекрутский
шляхетских