Николас находился в туалетной комнате, когда его дочь взорвала королевские апартаменты. Он восхищался новым фаянсовым унитазом Доултона[25] со смывом, который совсем недавно установил у себя. И подумывал о том, чтобы смонтировать их по всему дворцу, однако пошли слухи, что вот-вот появится новая модель, а отставать от прогресса ему не хотелось.

«Мы должны идти в ногу с прогрессом, быть, так сказать, на передовой линии, а иначе Соленые острова утонут в волне нововведений».

Когда башню сотряс первый взрыв, у Николаса мелькнула мысль, что, может, именно его мочеиспускание вызвало этот грохот, но потом он сообразил, что даже бутылка домашнего пива, которую он распил вчера вечером с Декланом Брокхартом, никак не может привести к такому результату.

Что же тогда? Нападение? Маловероятно, если только какой-нибудь корабль не ухитрился среди бела дня подойти к острову.

И вдруг его словно ударило. Может, он не закрыл ящик с линзами? Если в комнате вспыхнет хотя бы искра…

Закончив свои королевские дела, Николас рывком распахнул дверь туалетной комнаты и тут же снова захлопнул ее, потому что мутное облако дыма и пламени сразу же ворвалось внутрь, обжигая легкие. Апартаменты разрушены, можно не сомневаться. По счастью, в его комнатах и над ними никого нет, а остальным обитателям башни не составит труда сбежать вниз.

«Только не королю. Король Николас Тупой оказался в ловушке, и все благодаря собственным научным экспериментам». Конечно, имелось окно. Николас был большим поклонником хорошей вентиляции. И кстати, приверженцем медитации; однако сейчас вряд ли для того было подходящее время.

Король сунул под дверь туалета полотенце, чтобы сквозняк не втягивал огонь внутрь, и широко распахнул окно. Мимо пролетали стекла и обломки кирпичной кладки, новый взрыв потряс башню, и все здание содрогнулось. Николас высунул голову в окно, и как раз в этот момент из его гостиной вырвался столб разноцветного дыма.

«Это банки с горючим».

Внизу, во дворе, царил хаос. Пожарная команда, к ее чести, уже подтянула фургон с насосом к основанию башни и начала поливать ее водой. Чего на Соленых островах было много, так это воды. Как правило, над островом висело облако соленых морских брызг, которые быстро погасили бы огонь, но как раз сегодня, несмотря на устойчивый ветер, море лежало гладкое, точно полированное зеркало.

У основания башни стоял человек, он хорошо смотрелся во французском летном мундире и шляпе с пером. Рядом лежал большой кожаный чемодан. Казалось, вся ситуация со взрывом башни забавляет летчика.

Николас тут же узнал его и окликнул:

— Виктор Вигни! Вы прибыли?

На смуглом лице летчика засияла белозубая улыбка.

— Прибыл! — прокричал он с французским акцентом, неудивительным для человека его облика. — И правильно сделал, Ник. Вы, похоже, еще не научились обеспечивать безопасность своей лаборатории.

Последовал новый, сопровождаемый голубым дымом взрыв, который потряс башню до самого основания. Король на мгновение отшатнулся, но потом снова появился в окне.

— Прекрасно, Виктор. Шутки в сторону. Пора мне отсюда выбираться. Надеюсь, знаменитая изобретательность Вигни сохранилась и по эту сторону Атлантики?

Виктор Вигни проворчал что-то и оглянулся по сторонам. К пожарному фургону сзади была прикреплена лестница и веревка. Однако ни то, ни другое не было достаточной длины, чтобы достать до короля.

— Интересно, кто это придумал? — бормотал Виктор, вешая свернутую кольцами веревку на плечо. — Высокие башни и короткие лестницы. Лишнее доказательство того, что идиоты есть везде.

— Что вы делаете? — спросил один из пожарных. — Кто позволил вам взять это?

Вигни ткнул пальцем в небо.

— Он.

Пожарный нахмурился.

— Бог?

Француз поморщился. Ну точно, идиоты везде.

— Не так высоко, mon ami.

Пожарный глянул вверх и увидел в окне короля.

— Делайте, что он говорит! — взревел Николас — Этот человек однажды уже спас мне жизнь и, надеюсь, сделает это снова.

— Да, ваше величество. Я к вашим… к его услугам.

Виктор указал на лестницу.

— Прислоните ее к стене, под окном.

— Она не достанет, — сказал пожарный, страстно желая продемонстрировать, что он тоже кое-что соображает.

— Просто сделайте это, monsieur. Ваш король вот-вот поджарится.

Пожарный подозвал товарища, и вместе они прислонили лестницу к стене. Не успел верх лестницы встать на место, как Вигни полез но ней. Ступеньки под ним вибрировали вместе с башней, и он понимал, что еще немного времени — и башня взорвется, словно забитая пушка. От королевских апартаментов и всего, что выше их, останутся лишь пыль и воспоминания. Скользя по ступенькам, он быстро добрался до конца лестницы и снял веревку с плеча.

— Какой шустрый, а? — сказал пожарный, обращаясь к своему товарищу. — Но как я только что справедливо заметил, лестница не достает.

Сейчас вниз летели осколки — крупные куски, мелочь и целые гранитные блоки. Три человека, державшие лестницу, не могли уклониться от них. Они сгорбились и с ворчанием терпели удары.

— Отклоните ее назад! — крикнул вниз Виктор.

Пот заливал его лицо. Шляпу с пером охватил огонь, и он сорвал ее, обнажив коротко остриженные волосы, которым был обязан своим прозвищем Щетка.

— Вы должны мне шляпу, Николас. Эта была у меня из Нового Орлеана.

Пожарные приняли на себя вес лестницы и француза, оттянув его на метр от стены. Вигни собрал в руке кольца веревки и швырнул ее вверх. Его расчет оказался точен: веревка развернулась и конец ее упал прямо в руки короля.

— Теперь крепко привяжите ее, да поторопитесь.

Виктор затянул другой конец веревки на верхней ступеньке и спустился вниз настолько быстро, насколько это было возможно без того, чтобы содрать с ладоней кожу. Внизу он сунул руки в ведро с водой.

— Лестница не достает, — снова заметил пожарный.

— Мне это известно, monsieur. Но лестница достает до веревки, а веревка достает до короля.

— О! — воскликнул пожарный.

— Теперь отойдите подальше… насколько я знаю вашего короля, в этой башне больше взрывоопасных веществ, чем в пушке такого же размера. Уверен, она способна закинуть нас на Луну.

Пожарная бригада сдалась. У них не хватало давления, чтобы доставать до огня. Но даже если бы они и сумели это сделать, пламя полыхало разными цветами, и кто его знает, может, от воды оно разгорелось бы еще жарче?

Поэтому они отошли подальше от плюющегося огнем замка, собираясь посмотреть, сумеет ли последний в роду Трюдо избежать смерти от огня или падения с большой высоты.

Из полутора миллиардов жителей Земли, возможно, всего человек пятьсот могли помочь Конору раскрыть свой потенциал пилота. Одним из них был король Николас Трюдо, а вторым — Виктор Вигни. То, что эти трое сошлись вместе как раз во время бурного роста технических изобретений, можно рассматривать как маленькое чудо.

Борьба за небеса изобилует такими случайно возникшими группами. Уильям Самюэль Хенсон и Джон Стрингфеллоу[34]; Жозеф Луи Гей-Люссак и Жан Батист Био[35]; и конечно, Чарльз Грин и астроном Спенсер Раш[36]. Братьев Райт[37] вряд ли можно отнести к этой категории, учитывая, что их встреча была предопределена, поскольку они в детстве делили одну спальню.

Конор давно знал об интересе Николаса к воздухоплаванию — в конце концов, тот много лет зарабатывал этим на жизнь. Конор и Изабелла провели немало вечеров у камина в апартаментах Николаса, зачарованно слушая исполненные драматизма рассказы короля о его воздушных приключениях. И конечно, в этих рассказах присутствовал Виктор Вигни. В них он выступал как невысокий человек, говорящий с сильным акцентом, робкий и постоянно попадающий в ситуации, когда королю Николасу приходилось его спасать.

Тот Виктор Вигни, с которым Конор встретился лично, сильно отличался от описанного королем Николасом. Он не был ни низеньким, ни робким; более того, в замке поговаривали, что это Виктор Вигни спас короля.

В тот день, когда Конора выпустили из лазарета, он сразу похромал в апартаменты Виктора на втором этаже главного здания. Это помещение всегда резервировалось для особ королевской крови, прибывших с визитом, однако теперь здесь, похоже, прочно обосновался француз. Стены были покрыты схемами, с потолка свисали астрономические карты. Стоящий в углу скелет украшала обгоревшая шляпа с пером, костлявая рука сжимала кривую турецкую саблю. На подставке поблескивало другое оружие, и легкое, и тяжелое. Рапира, сабля, палаш.

Сам хозяин находился на балконе и, раздевшись до пояса, делал какие-то упражнения. Это был высокий, мускулистый человек и, судя по его движениям, начисто лишенный робости. Конору захотелось немного понаблюдать за ним. Движения француза были медленные, точные, плавные и прекрасно контролируемые. Создавалось впечатление, что упражнения труднее, чем кажутся.

— Шпионить невежливо, — не оборачиваясь, сказал Виктор со своим ярко выраженным французским акцентом. — Надеюсь, ты не шпион?

— Я не шпионю, — ответил Конор. — Я учусь.

Вигни выпрямился и тут же встал в новую позицию: руки в стороны, колени согнуты.

— Прекрасный ответ, — Он усмехнулся. — Иди сюда.

Конор, прихрамывая, вышел на балкон.

— Это называется тайцзи[38]. Практикуется в Китае с четырнадцатого столетия. Я научился этому боевому искусству у одного фокусника на базаре. Он утверждал, будто ему сто двадцать лет. Власть над разумом и телом. С этого будет начинаться каждый наш учебный день. Потом каратэ острова Окинава, а потом фехтование. Книги мы будем открывать после завтрака. Естественные науки, математика, история и беллетристика. В основном, из области воздухоплавания, поскольку это моя страсть, jeune homme[39]. И, готов поспорить, твоя тоже, судя по твоим подвигам с полетом на воздушном змее.

Каратэ и воздухоплавание. Не сказать чтобы занятия, традиционные для принцессы.

— Изабелла будет приходить?

— После одиннадцати. Для нее — вышивание, этикет и геральдика, хотя изредка она будет принимать участие в фехтовании. Итак, занимаясь по четыре часа в день, мы узнаем, как сражаться и как летать.

Конор улыбнулся. Сражаться и летать. Его последний учитель начинал день с латыни и поэзии. Иногда латинской поэзии. Сражаться и летать — это звучало гораздо приятнее.

— Ну, как чувствует себя твоя нога? — спросил Виктор, натягивая рубашку.

— Сломанной.

— Да ты не только летчик, но и шутник. Не сомневаюсь, что ты будешь сыпать остротами, даже когда твой планер врежется в склон горы.

«Планер? — подумал Конор. — У меня будет планер? И что там насчет горы?»

Виктор отступил на шаг, сложил на груди руки и вперил в ученика оценивающий взгляд.

— У тебя есть потенциал, — сказал он наконец. — Худощавое сложение. Лучше всего для воздухоплавателя. Большинство людей не понимают, что полет на аэростате требует умения владеть своим телом: быстрая реакция и тому подобное. Управление оснащенной двигателем летающей машиной тяжелее воздуха потребует гораздо большего, так мне кажется.

Сердце Конора подскочило в груди.

«Летающая машина?»

— И у тебя есть мозги, что доказало твое спасение с башни. Больше мозгов, чем у вашего короля, набившего лабораторию взрывоопасными веществами. Он делал это годами, как тебе известно, так что пожар был лишь вопросом времени. Что касается твоих личных качеств, то принцесса Изабелла утверждает, что ты не самый противный человек в замке, и поскольку это исходит от особы женского пола, то дорогого стоит, сэр Конор.

Конор вздрогнул. Этот титул все еще оскорблял его слух. Было бы гораздо лучше, если бы его никогда не использовали. Хотя он обратил внимание, что сегодня повариха вроде бы без всякой причины дала ему яблоко. И сделала реверанс. Реверанс? Это же та самая повариха, которая всего две недели назад стукнула его по спине обсыпанной мукой скалкой!

— Итак, ты готов учиться, парень?

— Да, сэр. Более чем готов… страстно желаю.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Превосходно. Теперь подойди-ка сюда. У меня есть кое-какие мази, которые должны помочь твоей ноге окрепнуть. И упражнения тоже, для пальцев ноги.

Во все это верилось с трудом, не больше чем в существование оснащенной двигателем летающей машины тяжелее воздуха. Однако то была эра открытий, и Конор был готов поверить во что угодно. Виктор достал с высокой полки керамическую банку. Крышка представляла собой вощеный холст, перевязанный бечевкой. Когда крышку сняли, запах не был похож ни на что известное Конору.

— Делать эту мазь меня научил один фокусник-африканец из Сахары, у которого был номер с верблюдом. — Виктор набрал мази на два пальца и принялся втирать ее в то место ниже колена, где кончался гипс — Пусть она просочится под гипс. Пахнет, как задница Вельзевула, но когда гипс снимут, пострадавшая нога будет лучше, чем здоровая.

От мази по коже Конора побежали мурашки. Горячо и холодно одновременно.

— Если мы ученые, — спросил он, стараясь сохранять уважительный тон, — зачем нам уметь сражаться?

Виктор Вигни запечатал банку, обдумывая ответ.

— Вообще-то я рассчитываю, Конор Брокхарт, — но это между нами, — что мы будем учиться летать, и, когда этот день настанет и у нас будет наша замечательная машина, кто-то может попытаться ее украсть. Со мной такое уже случалось. Я построил из ивняка и шелка прекрасный планер. Воздух пел, когда он летел. Я пролетал под видом обезьяны больше тридцати метров. Шесть недель я был главной приманкой рынка. Каждый вечер шатер набивался до отказа.

Перед мысленным взором Конора возник этот планер. Обезьяна. Потрясающе.

— И что произошло?

— Был там один русский, метатель ножей. Однажды ночью он пришел к моей повозке в компании шести дружков. Они сожгли мой планер, так что остался лишь пепел, а меня как следует поколотили. Прогресс, видите ли, угрожал их благополучию. Если выбор такой: летающая обезьяна или метатель ножей, кому нужен метатель ножей?

— Возможно, матери метателя ножей.

Виктор провел пальцами по своим черным волосам, как бы желая удостовериться, что они по-прежнему торчат.

— Возможно, мой забавный jeune homme. Но с другой стороны, женщины любят симпатичных обезьян. Есть немало матерей, которые пренебрегут своей родней ради возможности поглазеть на летающую обезьяну. Суть в том, что, если нагрянут метатели ножей, ты должен быть готов.

Конор вспомнил визит маршала Бонвилана. «Будем надеяться, что ты не раздаришь другим свою удивительную удачу, юный Брокхарт. Тебе она еще пригодится».

— С чего начнем? — спросил он.

Виктор взял с подставки тонкое лезвие.

— Начнем с того, что является душой фехтования. — Он со свистом рассек воздух. — С рапиры.

Бонвилан вошел в служебную дверь уверенными, неторопливыми шагами, держа в вытянутой руке пистолет. Не было никакой напыщенной злодейской преамбулы; для этого сэр Хьюго слишком часто оказывался в ситуации жизни или смерти. Он позволил себе одно-единственное высказывание.

— Виктор Вигни, вы убили короля.

Француз и монарх среагировали мгновенно, не тратя время на протесты или мольбы. В глазах Бонвилана светилось убийство, никаких сомнений. Виктор метнулся через комнату, чтобы закрыть телом друга; правая рука Николаса скользнула к револьверу «смит-вессон», который он всегда носил у бедра, в американском стиле.

Виктор, как более молодой, почти достиг своей цели; однако сколь ни быстр человек, пистолет быстрее. Бонвилан выстрелил, и пуля прошла между указательным и большим пальцами француза; это слегка отклонило ее, но не настолько, чтобы спасти короля. Николас рухнул в кресло и погиб еще до того, как «смит-вессон» выпал из его рук.

Бонвилан удовлетворенно заворчал, подобрал королевский пистолет и направил его на Виктора Вигни, лежащего на коврике у камина; из его руки струилась кровь.

— Вы почти успели, — с оттенком восхищения сказал Бонвилан. — Достойно похвалы.

Виктор поглядел в глаза маршала и понял, что ему конец.

— Значит, это я убийца? — спросил он.

— Да. Вы застрелили короля из своего пистолета. В Скотланд-Ярде разработали методику, позволяющую установить, из какого пистолета выпущена пуля. Я приглашу их эксперта. Я также нанял голландского эксперта-почерковеда, чтобы он подделал письма от вас к французскому правительству с детальным описанием оборонительных сооружений Соленых островов. Ну что, похоже это на действия человека, из-за которого острова оказались в ловушке средневековья?

— Никто не поверит, что я убил короля, — запротестовал Виктор. — Он был мне как брат.

— Об этом мало кому известно, — пожал плечами Бонвилан. — Вы были его тайным агентом, помните? Шпионили за мной. Ладно, к делу. Уверен, у вас что-нибудь да припрятано — кортик в сапоге, или дерринджер[60] в бороде, или еще какой-нибудь шпионский трюк. Прощайте, Виктор Вигни! Передайте своему господину, что союз между семьями Трюдо и Бонвиланов еще какое-то время продлится.

— Вам никогда не остановить всех нас! — воскликнул Виктор и отважно вскочил с кортиком в руке, который он прятал под одеждой.

Бонвилан возмущенно фыркнул и четыре раза выстрелил Виктору в грудь. Чересчур много, может быть, но его поймут; ведь только что убили короля.

И тут его поразила одна мысль.

«Не остановить всех нас».

Что Вигни имел в виду? На островах есть другие шпионы?

— Или вы дурачите меня, француз? — Он присел на корточки и вложил в пальцы Виктора его кольт «Миротворец». — Хотите заронить во мне сомнения?

Открылась парадная дверь, и появился часовой.

— Предполагается, что мне пора войти?

— Да-да, — ответил Бонвилан. Необходимость вовлечь в дело часового раздражала его; нужно будет при первой же возможности избавиться от него. — Ты услышал выстрелы и вошел. Видишь, что здесь произошло? Они застрелили друг друга. Никаких выводов от тебя не требуется. Просто расскажешь, что увидел.

Часовой медленно кивнул, хотя уже не в первый раз получал эти несложные инструкции.

— Расскажу, что увидел. Да, маршал. А вы не убьете меня?

— Конечно, нет, Малдун. На тебе красный крест. Я не убиваю своих гвардейцев.

На лице Малдуна возникло выражение откровенного облегчения.

— Рад слышать. Спасибо, маршал, за то, что позволяете мне продолжать мою жалкую жизнь.

Бонвилан с трудом подавил желание прервать жалкую жизнь Малдуна немедленно.

— А теперь уходи и подними тревогу.

Малдун истово закивал.

— Да, маршал. Конечно. Но кто этот мальчик у вас за спиной, сэр?

Бонвилан удивленно замигал.

— Прошу прощения?

Охранники погнали Конора по эллингу[65] тычками прикладов своих ружей. Когда они входили в тюрьму, Конор заметил, что навесная стена имеет в толщину метра четыре и сделана из прочного гранита. Сотни лет назад Раймонд Трюдо приказал вырыть тюрьму в скальном массиве острова. По мере того как стены становились все выше, тюрьма опускалась все ниже. Происходили обрушения стен, потопы, и пленники погибали, но этот факт ни в коей мере не способствовал прекращению горных разработок. И так было до тех пор, пока трон не занял король Николас. Теперь, когда главным стал Бонвилан, безопасность заключенных вряд ли будет кого-то волновать.

Охранники провели Конора за спускаемую решетку, черные металлические зубы которой лязгали при каждом ударе волн. Они оказались в просторном дворе, окруженном зубчатой стеной с отложениями соли на ней, на которой стояла по крайней мере дюжина снайперов.

В одном углу двора было озеро, тоже обнесенное невысокой стеной, размером два на два метра. Оценить его глубину не представлялось возможным из-за тины и густых водорослей. От воды несло затхлостью и гнилью.

— А теперь — хлоп! — жизнерадостно сказал Биллтоу и столкнул Конора с края озерца. — Эти клещи убивают все, — услышал Конор за мгновение до того, как грязная вода сомкнулась над ним и наручники потащили его к вязкому дну.

Каждая клеточка тела напряглась в ожидании воздействия соленой воды на порезы, но вместо этого боль унялась. Пресная вода. И еще что-то. Возможно, природное обезболивающее в водорослях. Не успел Конор в полной мере оценить эту нежданную удачу, как мутные клубки в озере целенаправленно двинулись в его сторону. Живые, они живые! Конор чуть было не открыл рот, чтобы закричать, но здравый смысл вовремя возобладал. Он находился под водой. Откроешь рот, и эти микроскопические существа хлынут прямо туда. Он закусил зубами губы, плотно сжал их и, преодолевая вес наручников, попытался заткнуть ноздри. Ушам придется самим о себе позаботиться.

Клещи уже трудились над ним, обдирая кожу крошечными зубами. По ощущениям Конора, то была смертная мука, но для его тела это было настоящее благодеяние. Споры растений, взболтанные клещами, дезинфицировали раны, а затем клещи пожирали все остатки инфекции. Они обдирали кровь и струпья, проникая глубоко в раны и полностью очищая их. Подъели болтающиеся волосы, грязь и даже сгрызли фальшивую полковую татуировку на предплечье. Единственное, что они проигнорировали, были следы черного пороха на щеках Конора, но их и так смыло водой.

Он не думал, что охранники позволят ему утонуть. Бонвилан не для того отправил его сюда, чтобы он погиб прямо во дворе. Тем не менее грызущие клещи довели Конора до отчаяния, и, если бы охранники не потянули за цепь и не выволокли его из озера, он скорее открыл бы рот и позволил воде затопить легкие, чем еще хоть мгновение выносить, как клещи грызут его.

Хватая ртом воздух, Конор лежал на шероховатых плитах, чувствуя, как их края врезаются ему в лоб. На нем все еще оставалось много клещей. Он ощущал, как они трепыхаются на веках и в ушах, шныряют по коже.

— Стряхните их, — умолял он охранников, потому что ему претила мысль сделать это самому. — Пожалуйста.

Посмеиваясь, они выполнили просьбу Конора, вылив на него заранее приготовленные ведра соленой воды. Соль оставила на теле горящие следы — словно от колючей проволоки, которую король Николас привез из Техаса. Однако даже эта боль была предпочтительнее миллиона вгрызающихся в кожу зубов.

Биллтоу ткнул Конора сапогом в зад.

— Поднимайся, Конор Финн. И шевелись, если хочешь в постель, а иначе будешь спать прямо на земле. Мне-то все равно, но завтра поутру в Трубу опустят колокол и тебе потребуется для него вся твоя энергия.

Это замечание о колоколе было непонятно Конору. Может, речь идет о церковном оркестре? Хотя вряд ли в таком месте поднимают настроение чем-то столь духовным, как церковная музыка. Он медленно встал, стряхивая последних клещей.

— Что это за твари? — спросил он, чувствуя, как странно звучит собственный голос в заложенных ушах.

— Клещи, — ответил Биллтоу. — Паразиты, которые живут в пресной воде. Кроме этого озера они обитают лишь в Австралии, и благодарить за них надо Бродячего Черта. Мы специально подогреваем озеро.

Конор запомнил преподанный ему маленький урок. Виктор советовал никогда не пренебрегать информацией. Информация спасает жизнь, а вовсе не героическое поведение. Однако, несмотря на всю информацию, которой была набита голова Виктора, она не помогла ему спасти собственную жизнь.

Бродячий Черт — подходящее прозвище для короля Гектора II, того, что правил Солеными островами перед Николасом. Изучением других континентов он интересовался больше, чем собственной страной, — факт, который очень устраивал маршала Бонвилана.

Конор стоял, низко опустив руки, чтобы вес цепи больше приходился на долю земли. Что-то зашипело у левого глаза. Очень горячее. Конор не среагировал, совершенно вымотанный всем, что произошло за день. В противном случае он, возможно, отсрочил бы неизбежное до тех пор, пока не вызвали бы еще нескольких охранников. В том же состоянии, в каком он находился сейчас, и один из них легко справился с ним. Артур Биллтоу пригвоздил его левую руку к камню и прижал к предплечью раскаленное докрасна тавро.

— Поцелуй Малого Соленого, — пояснил Биллтоу. — Надеюсь, он тебе понравится.

Конор, не веря своим глазам, смотрел, как вода выпаривается, и вдыхал паленый запах собственной плоти. Боли не было. Однако она придет, и нет способа избежать ее.

«Я хочу улететь отсюда, — думал Конор. — Я должен улететь отсюда».

Накатила боль, и Конор Брокхарт «улетел», но только в своем усталом сознании.

Крупный мужчина протащил себя по дну, безразличный к царапающим тело острым камням. Когда он встал внутри колокола, по его туловищу стекало больше десятка красных ручейков.

Внезапно у Конора возникло ощущение, что под колоколом совсем не осталось воздуха. Он попятился, пока не уперся спиной в холодный металл.

Конечно, тесное пространство создавало впечатление, что человек крупнее, чем на самом деле, но все равно в глазах Конора он выглядел великаном. Широко раскинув руки, он постукивал пальцами по меди колокола, словно это было огромное пианино. Мелодичные звуки плохо соответствовали ситуации. Что бы человек ни собирался делать, он явно не спешил. Потягивался то так, то эдак, трещал суставами шеи, костяшками пальцев и все время сохранял выражение безмятежного довольства. Его полуулыбка о многом сказала Конору: уверенность в собственной способности совершать жестокие поступки, воспоминания о прошлых актах насилия — и предвкушение новой возможности поработать руками.

Человек улыбался, демонстрируя желтые от табака зубы, но потом до него дошло, какого возраста Конор, и его улыбка увяла.

— Черт побери, ты же просто мальчишка! Что ты натворил? Соврал насчет своего возраста, чтобы попасть в армию? Так сильно рвался патрулировать на Стене? Ведь сейчас даже войны никакой нет.

— Вы «баран», — ошеломленно сказал Конор. — «Бараны» на Малом Соленом не для еды.

Человек нежно погладил свою татуировку.

— Да, некоторые называют нас «баранами», но более подходяще говорить «Убойные бараны». В этом названии суть нашего излюбленного способа делать Большое дело.

Конор понимал, что имеет в виду «баран». «Убойные бараны» были печально известной шайкой лондонских ирландцев, которые занимались контрабандой в портах от Лондона до Бостона, хотя в основном зарабатывали себе средства к существованию в качестве наемных головорезов.

Похоже, что этот «баран» нашел себе выгодную работенку.

— Ну ладно, — продолжал человек. — Мне уже уплачено, и я не люблю разочаровывать нанимателей, поэтому ты получишь свое, мальчик ты там или нет.

— Вы собираетесь убить меня? — спросил Конор.

Сейчас в замкнутом пространстве сгустился запах этого человека — смесь пота, крови, табака и несвежего дыхания.

Он расстегнул рубашку, обнажив татуировку на груди.

— Я могу убить тебя, и на счету моего нанимателя еще кое-что останется, потому что он заплатил мне три фунта[69].

Конор прочел слова на бледной плоти человека:

Человек застегнул рубашку.

— Он заплатил мне три полных фунта, но сказал, что я должен растянуть их. Избивать тебя каждый день, пока деньги не кончатся. Но что значит избивать по отношению к такому щенку, как ты? Думаю, одного удара в день хватит. Может, через несколько недель мне это надоест и я надеру тебе уши, чтобы закрыть счет.

Конору просто не верилось, что он слышит все это. Человек рассуждал так профессионально, как… ну, скажем, кровельщик, обсуждающий свою работу.

— А что будет, если ваши расценки увеличатся?

Человек нахмурился.

— Ты имеешь в виду татуировку? Я никогда об этом не задумывался. Видимо, придется переписать заново. Здесь есть такой чудак Голуэй, который очень хорош с иголками. Ну, до завтра…

— Что? — недоуменно спросил Конор, но не успел закрыть рот, как огромный кулак начал свое движение по дуге, устремившись к его голове, словно пушечное ядро.

Последнее, что он увидел, были буквы Б.О.Л.Ь., но прежде, чем потерять сознание, успел услышать, как «баран» поет свою жестокую песню:

И потом весь мир вокруг стал водой, и Конор с радостью позволил течению унести себя.

«Может, на этот раз я не проснусь, — мелькнула мысль. — Хотел бы я никогда не просыпаться».

Когда они добрались до Трубы, водолазный колокол был уже под водой, над ее поверхностью торчала только его верхушка. Сквозь иллюминатор были смутно различимы фигуры двух заключенных, воодушевленно колотящих по скале у себя под ногами. Охранники отбирали тех, кто работал у насоса, из группы заключенных, согнанных в деревянный загон в кладовой, и часто меняли их, чтобы обеспечить бесперебойную подачу воздуха.

— Труба никогда не спит, — разглагольствовал Биллтоу. — Теперь, когда нет Доброго Короля Ника, каждый день без перерыва она вытягивает из земли ангельские слезы. А мы видим хоть пенни?[71] Нет, мы — нет.

Конор почувствовал горечь в словах охранника. Эта информация могла пригодиться — при условии, что он пробудет на этой земле достаточно долго, чтобы использовать ее.

— Правда, есть и кое-какие компенсации. Спортивные игры вроде этой, к примеру. — Биллтоу снял с Конора наручники. — Хотя мы не можем видеть в деталях, что происходит между пленниками внутри «Флоры». Все как в тумане, понимаешь ли.

«Вот оно что. Никто ничего толком не знает, потому что никто ничего не видит».

Биллтоу окликнул Пайка:

— Эй, посылай тех наверх! Пора Маларки заработать еще несколько шиллингов. — Он вручил Конору пояс с инструментами. — На случай, если ты пробудешь в сознании достаточно долго, чтобы найти несколько камешков.

Пайк вытащил пробковую затычку из воздушного шланга колокола и прокричал вниз приказ. Спустя несколько мгновений из покрытой рябью воды показались два мокрых каторжника. Их живо оттащили в сторону и обыскали на предмет утаенных алмазов. Причем обыскали очень тщательно, сверху донизу.

Конор начал спускаться по лестнице, шаря взглядом по яме в поисках Маларки. Заметить его оказалось нетрудно: он развалился на каменной глыбе, отдаленно напоминающей трон. Маларки сделал шутливый выпад в сторону Конора, уверенный, что сегодняшнее «представление» в точности повторит вчерашнее.

«На этот раз нет, «баран», — подумал Конор. — Это будет твое последнее выступление. Сегодня утром занавес опустится».

Оказавшись внизу, Конор направился прямо к краю воды, не дожидаясь инструкций от Пайка. Разговоры были ему сейчас совсем ни к чему — они лишь отвлекли бы его. Прежде чем нырнуть в соленую воду, он ощупал пояс, чтобы убедиться, что Вилка дьявола на месте. Без этого нехитрого инструмента у него мало шансов одолеть Маларки.

Вода сомкнулась над ним. Он зашарил пальцами в поисках колокола, нашел его и, продвигаясь вдоль изгиба, добрался до нижнего края. Когда он оказался внутри, чрезвычайно тесное пространство колокола чуть не сокрушило его волю, и Конору пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем он смог заставить себя хотя бы встать.

«Следуй своим инстинктам, — сказал он себе. — Полностью отдайся им».

Из вентиляционного отверстия послышался всплеск, а затем приветственные выкрики. Маларки был уже в пути. «Убойные бараны» подстрекали своего чемпиона, хотя никто ничего особенного от этой схватки не ждал. Потревоженная вода сотрясала колокол, и внутри возникло гулкое гудение.

«Нужно действовать быстро. Будь начеку».

Конор глянул вверх. Маларки остановился у иллюминатора, чтобы подольше помучить свою жертву. Постучал по стеклу и широко ухмыльнулся, хотя сквозь грязь на стекле его желтые зубы не были толком видны.

И едва Маларки исчез из виду, Конор принялся за дело. Быстро расправил на полную длину складное приспособление для вытаскивания алмазов и плотнее надвинул кольца, чтобы оно не слишком легко складывалось. Получилось — грубо, конечно, — нечто похожее на учебную рапиру, но отвратительно сбалансированную, поскольку почти весь вес был сосредоточен на ее кончике. Тем не менее это было все же лучше, чем ничего.

Потом он снял с пояса влажный мешочек для алмазов, взял его в левую руку и скатал в плотный шарик. Теперь Конор был готов настолько, насколько это вообще возможно, однако вся последовательность событий несла в себе привкус нереальности.

В ужасном темпе происходило то, во что верилось с трудом.

Как и любой мальчик его возраста, Конор часто представлял, как он участвует в сражении, однако то, что происходило сейчас, ничуть не походило на его фантазии. В них герои-солдаты сражались друг с другом на открытом всем ветрам поле боя под звуки барабанов и сигнальных труб. В нынешней реальности ничего героического не было. Тесное пространство, вонь масла, пота, страха и тошнотворное ощущение внутри при одной мысли о том, что он собирается убить человека, каким бы подлым тот ни был. В точности как не раз говорил его отец: в войне нет ничего благородного.

Из-под края колокола показалась бледная рука, от которой пошли небольшие волны. Возникло сильное искушение рубануть по ней трезубцем, но это было бы глупо. Чего Конор добьется? Утратит эффект неожиданности в обмен на несерьезную рану. Маларки отступит, соберется и вернется, исполненный мрачной решимости.

Конор сдержал себя и согнул колени, готовясь к прыжку. Маларки поднырнул под край колокола и появился с потоком воды, лицом вверх. Длинные пряди волос, словно водоросли, вздымались вокруг его головы. Он по-прежнему улыбался, изо рта вереницей поднимались воздушные пузырьки. Оказавшись полностью под колоколом, Маларки встал на четвереньки и выскочил из воды, словно морж.

Дыхание Конора участилось.

«Ударь сейчас, или упустишь момент и он получит свои два шиллинга».

Маларки начал подниматься, и, пока еще он был согнут почти вдвое, Конор использовал выпуклости его позвоночника как стремянку и молниеносно вскарабкался ему на плечи. Ненадежная позиция, и вряд ли он смог бы продержаться в ней дольше нескольких мгновений. Однако этого времени хватило, чтобы сунуть скатанный мешочек для алмазов в воздуховод, закупорив его.

Маларки, все еще с улыбкой, стряхнул Конора с себя. Хотя вообще-то он был ошеломлен.

— Что ты собираешься сделать, солдатик? Улететь? Здесь баран возьмет верх даже над орлом.

— Перекрываю воздух, — холодно ответил Конор. — В нашем распоряжении две минуты.

Последнее утверждение было бесстыдной ложью, но Конор не собирался терзаться муками совести по этому поводу. Воздуха под колоколом хватило бы по крайней мере на полчаса, но Маларки об этом наверняка не знал.

На этот раз, в виде исключения, удача улыбнулась Конору, и едва Маларки разглядел заткнутый воздуховод, как самодовольно-развязное выражение сползло с его физиономии, словно кусок жирного мяса с горячей сковородки.

— Ах ты окаянный тупица! — взвыл он, и колокол сочувственно завибрировал в ответ. — Хочешь прикончить нас обоих?

Конор держал свою рукотворную рапиру за спиной.

— Нет. Не обоих.

На лице Маларки появилось раздраженное выражение добродушного школьного учителя, чье терпение в конце концов иссякло.

— Вчера я уложил тебя быстро, солдатик. Одним ударом. На это, знаешь ли, требуется талант. Сегодня я постараюсь растянуть удовольствие, и потом не сетуй на синяки или сломанные кости.

— Давай-давай, «баран», — сказал Конор. — Продолжай говорить, трать воздух.

Маларки протянул руку и схватил Конора за горло.

— А теперь залезай снова мне на плечи и убери затычку. Может, тогда я и сегодня ударю тебя всего раз, правда, с двойной силой.

Судя по тону Маларки, он считал это проявлением величайшей доброты.

Конор выхватил трезубец из-за спины так быстро, что тот со свистом рассек воздух.

— Затычка останется на месте, — сказал он и ткнул крошечными головками вилки в бедро Маларки.

«Баран» уронил его и взвизгнул, словно собачонка, которую пнули ногой. Отпрянув, он стукнулся головой о колокол, и тот издал долгий глухой звук.

От удара в глазах Маларки потемнело, а в ушах зазвенело. Конор воспользовался моментом, чтобы сделать стойку: колени согнуты, рукотворная рапира вытянута вперед, левая рука за спиной.

«Нападай! — требовал здравый смысл. — Сейчас не время проявлять благородство».

Однако дело было не в благородстве. Конор хотел, чтобы Маларки осознавал, что с ним происходит. Конор дождался, когда Маларки придет в себя, и сказал:

— En garde!

Маларки нахмурился.

— Хочешь напугать меня этими словами? Думаешь, я не слышал их от всяких там офицеров-ханжей, от которых сейчас остались лишь кости да форма? — Маларки широко раскинул руки и двинулся к Конору. — En garde так en garde, солдатик.

Голос Виктора зазвучал в ушах Конора:

«Спокойно, не торопись. Жди, пока он сделает ход».

Долго ждать не пришлось. Маларки обрушил на него в точности такой же удар, что и вчера. Сейчас, когда Конор ждал его, этот удар не показался ему таким уж молниеносным. Он прибег к приему attaque au fer,[72] который сводится к нападению путем отклонения клинка противника, хотя поистине он скорее отклонился сам, а не отклонил руку Маларки, которую можно было с полным основанием приравнять к боевому палашу.

Вот! Сейчас бок Маларки открылся, и Конор нанес ему три резких удара, с такой скоростью, что вилка превратилась в размытое пятно, напоминающее золотистый веер. На участке тела между рубашкой и поясом штанов Маларки проступили три красные полосы. Эти удары преследовали цель причинить боль.

Маларки взвизгнул и громко завыл, ощущая жгучую боль. Конор с силой толкнул его плечом в задницу, прикасаться к которой было не слишком приятно даже на мгновение, однако это привело к тому, что Маларки врезался лбом в колокол и тот зазвенел снова.

Конор нанес новый удар сквозь воду, сзади и чуть повыше пятки Маларки, ощущая, как зубцы вонзаются в жесткую плоть. Этот удар преследовал цель обездвижить противника.

Маларки рухнул, словно стена от выстрела пушки; в воздух полетели брызги. «Баран» продолжал выть, сходя с ума от боли и ярости. Конор почувствовал, что его решимость слабеет.

— Убью тебя! — всхлипнул Маларки. — Сдеру все мясо с костей.

Решимость Конора снова окрепла. Он нанес несколько ударов плашмя по спине и плечам Маларки, загоняя его глубже в море. Напряженно вытянутыми пальцами свободной руки ткнул противника в почки, заставив его рефлекторно втянуть в себя два литра воды — прием, заимствованный из каратэ.

Маларки оказался практически беспомощен — барахтаясь в мелкой воде, ослепленный болью и солью. Сейчас его мог убить даже ребенок, не обладающий никакими особыми способностями. Конор, тяжело дыша, отступил к стене колокола. Ненависть к Маларки исчезла так же быстро, как и появилась. И тем не менее эту проблему следовало разрешить сегодня. Прав ли Винтер? Должен ли он убить этого человека?

Маларки перекатился на спину и лежал, всхлипывая. Лицо лишь на несколько сантиметров выступало над поверхностью воды, волны, образованные его падением, набегали на живот.

Конор поставил на его шею солдатский сапог, презрительно отразив ударом ноги слабые попытки Маларки схватить его.

— Понимаешь теперь, на что я способен? — прошипел он, удивляясь тому, как злобно звучит его голос.

Маларки не отвечал. Даже если бы не сапог на горле, у него просто не было слов.

«Хватит болтать! Убей его!»

Конор воткнул трезубец глубоко в складки плоти под подбородком Маларки. Еще одно усилие — и острие проткнет кожу и прорвет артерию.

— Мне не просто повезло. Я могу убить тебя с такой же легкостью, как цыпленка.

Взгляд Маларки внезапно обрел фокус. Мысль о том, что он на пороге загробной жизни, помогла ему сосредоточиться.

— Ты понимаешь это, мистер «баран»? Я могу убить тебя.

«Сделай это. Прекрати болтать».

Конор сильнее сжал вилку; мышцы предплечья напряглись. Рядом с остриями трезубца начала скапливаться кровь. Еще один толчок — и больше мучитель никогда не сможет терзать его.

— Пожалуйста… — пролепетал Маларки, булькая горлом.

Капля пота скатилась в глаз Конора. Вода мягко покачивала колокол, заставляя его негромко гудеть.

— Пожалуйста, пощади меня, — сказал могущественный «баран».

«Не могу. Не хочу убивать этого человека».

Конор до глубины души прочувствовал, что он не убийца, и понимание этого наполнило его теплым ощущением, потому что оно свидетельствовало — он еще не полностью утратил себя, несмотря на все, что пережил. Он не опустится до победы ценой убийства — нет, пока существуют другие средства.

Должен быть другой способ. Более разумный.

Продолжая прижимать вилку к горлу Маларки, Конор обдумывал проблему. Нужно сделать «Убойного барана» своим союзником. Эта борьба не может продолжаться день за днем. Итак, вот он выход — для них обоих.

— Слушай меня внимательно, «баран». — Конор слегка повернул трезубец. — Я должен выплыть из-под колокола, в точности как вчера. Отто Маларки нахмурил лоб.

— Но я…

— Тихо! — прикрикнул на него Конор, с такой властностью, какой и сам от себя не ожидал. — Выслушай меня. Мы с тобой разработаем план, ты и я. Будем опускаться сюда каждый день, и пусть все думают, что ты отрабатываешь свои два шиллинга. Таким образом, ты останешься королем «баранов». Главным «бараном». На самом деле мы будем спокойно беседовать, и ты поможешь мне уцелеть здесь.

В таком состоянии, в каком находился Маларки, сосредоточиться ему было нелегко. Однако кое до чего он додумался.

— А как быть с моей ногой? Я не могу ходить.

Действительно проблема. Вода капала с изгиба колокола, обрызгивая их, словно дождем. Конор лихорадочно искал решение.

— После того как я уйду, выжди час или два, а потом выбирайся из-под колокола, подняв как можно больше шума. Молоти по воде и кричи, что колокол придавил тебя, что лодыжку повредила «Флора». Рана болезненная, но несерьезная. Тебе повезло, я не задел ахиллово сухожилие. Перевяжи рану плотно и несколько часов оберегай ногу. Завтра будешь крепок, как дуб.

Судя по тому, каким уклончивым стал взгляд Маларки, его мужество начало возвращаться. Он нормально дышал и сейчас подсчитывал свои шансы. В любой момент он мог броситься на юного мучителя, и тогда Конору придется убить его. Это вновь обретенное мужество следовало задавить в зародыше. Конор хлестнул его по обоим предплечьям — чтобы тот успокоился.

— Еще хочешь? Ты слишком тун, чтобы жить? Прими мое предложение, «баран», и сохранишь и жизнь, и честь. Если же нет, все узнают, что поражение тебе нанес мальчик.

Похоже, перспектива потерпеть поражение подобным образом была даже хуже, чем идея смерти. Маларки заскрежетал зубами и кивнул, по-прежнему отводя глаза.

— Даешь слово?

Виктор когда-то рассказывал Конору, что у городских преступников развито своеобразное чувство чести, что-то вроде слабого отражения самурайского кодекса бусидо.[73]

— Да, чтоб ты провалился, даю.

Конор холодно улыбнулся; он уже понял — этот прием очень уместен в отчаянных ситуациях.

— Ладно, поверю тебе. Руки жать не обязательно. — Это прозвучало, как злая шутка — руки Маларки неподвижно лежали по сторонам тела, словно два куска отрубленного мяса. — Хорошо, «баран». Мы заключили соглашение. Предупреждаю: если попытаешься завтра смошенничать, я не буду так милосерден. И молчать тоже не стану.

Конор повернул кольца трезубца и сложил его.

— Нет нужды вставать, я сам выберусь наружу.

Надо же! Вторая злая шутка всего за несколько минут. Это было непохоже на него — насмехаться над людьми в таких обстоятельствах. Но возможно, Малый Соленый уже переплавлял его в другого человека. В человека того типа, который может уцелеть.

Конор сделал глубокий вдох, собираясь поднырнуть под край колокола. Прежде чем соленая вода затемнила ему обзор, он успел увидеть последнюю неприятность, случившуюся с Маларки: мешочек для алмазов упал из воздуходувного отверстия прямо ему на лицо.

Маларки извергнул длинное, грязное ругательство, но его слова заглушил промокший мешок, который он был неспособен снять и отбросить в сторону.

Спустя несколько часов Пайк ударом сапога загнал Линуса Винтера в камеру. Конор в этот момент как раз заканчивал со своей первой за день едой.

— Я поставил вашу порцию на плоский камень у окна, — сообщил он американцу. — Это самое теплое место здесь. Садитесь, я принесу.

Винтер с нетерпеливым восклицанием устремился прямо к плоскому камню.

— Не нужно. Я знаю, где миска. Я здесь уже почти год, юный Конор. — Наклонившись, он принялся ощупывать воздух, пока не нашел миску. — Спасибо, ты очень внимателен.

Винтер уселся на свою койку и подцепил кусок хрящеватого мяса, с которого капал жир.

— О господи, это не похоже на «Савой»[74], верно? Я как-то останавливался там в восемьдесят девятом. Изумительно! Всюду электричество, в каждом номере ванна. И туалеты. Во сне вижу эти туалеты!

— У нас на Большом Соленом электрическое освещение с восемьдесят седьмого, — сказал Конор. — Король Николас говорит, что нужно перенимать все новое. — Лицо у него вытянулось. — Король Николас говорил…

Винтер молчал, пытаясь хорошенько разжевать кусок жирного мяса, который в противном случае мог бы задушить его на пути к желудку. Наконец с этим было покончено.

— Ну что, юный Финн, мы так и будем весь вечер говорить о туалетах или ты расскажешь мне о своих приключениях в колоколе?

— Я сохранил Маларки жизнь, — ответил Конор. — Но я одержал над ним верх, и он понимает, что я могу сделать это снова. И что в следующий раз я не стану держать язык за зубами. Посмотрим, как долго после этого он будет оставаться главой «Убойных баранов».

Винтер замер, не донеся до рта очередной кусок истекающего жиром мяса.

— Черт с ним, с колоколом, мальчик. Если бы я мог посмотреть на тебя с восхищением, я бы так и сделал. Ник был прав насчет тебя.

— Ник? Король Николас? Вы знали короля?

— Мы встречались в Миссури. Он был в корпусе воздухоплавателей. Фактически он один и представлял собой корпус. Буксировал два обветшалых, наполненных горячим воздухом аэростата с одного места сражения на другое. Наши пути пересеклись в Питерсберге[75] в шестьдесят пятом. От меня тогда было мало толку, поскольку к тому времени юный Джесси Джеймс уже выколол мне глаза. Ника генералы тоже едва терпели; так и завязалась наша дружба. Он научил меня вязать узлы и наполнять балластные мешки. Даже брал с собой летать несколько раз. Я понятия не имел, что он королевских кровей, — он, конечно, тоже.

Конор всегда быстро соображал.

— Это не может быть случайным совпадением — что вы здесь.

Винтер, прислушиваясь к чему-то, склонил голову набок.

— Нет, Конор, это не совпадение. Ник послал меня сюда шпионить.

— Вы шпион? Зачем же вы говорите мне об этом? Я могу оказаться кем угодно. Скажем, другим шпионом, посланным, чтобы найти вас.

— Можешь, но не являешься. Я слышал о тебе от Виктора Вигни. Он посещал меня несколько дней назад и должен был передать мои новости королю. Предлог — я украл у него что-то. Вот такие шпионские игры. — Винтер вытянул руку и длинными пальцами нащупал плечо Конора. — Король Николас относился к тебе как к сыну. Виктор говорил, что ты его величайшая надежда на будущее. Ты не шпион.

Конора охватила печаль. Он тоже воспринимал короля почти как второго отца.

Внезапно у него мелькнула ужасная мысль.

— Но теперь, мистер Винтер, вы стали таким же пленником здесь, как и все мы.

Винтер вздохнул.

— Похоже на то. Вряд ли я могу сообщить мистеру Биллтоу, что на самом деле я профессиональный шпион, выдающий себя за бродячего музыканта.

— Наверное, нет. За кем вы шпионили?

И снова Линус Винтер внимательно прислушался, прежде чем ответить.

— За маршалом Бонвиланом. Николас подозревал его в измене и в особенности во всем, что касалось Малого Соленого. Бонвилан заправлял тут, словно это был его личный лагерь рабов. Тюремные реформы производились, только когда Николас или его представители приезжали сюда. Королю нужен был свой человек внутри, а кто может лучше шпионить за обожающим музыку начальником тюрьмы, чем слепой музыкант? Никто не заподозрит человека, неспособного шпионить, в том, что он шпион.

— Понимаю, — сказал Конор.

Винтер усмехнулся.

— Правда? И как тебе все это кажется?

Конор улыбнулся, впервые за эти дни. Улыбка была еле заметной и мимолетной.

— Не думаю, что я мог бы пройти через такое, мистер Винтер. Для этого я недостаточно силен.

— Чепуха! Сегодня ты продемонстрировал и мужество, и изобретательность. Тот, кто смог одержать верх над этим скотиной Маларки, конечно, найдет в себе силы выжить на Малом Соленом.

Конор кивнул. Да, некоторые люди оказывались в худших ситуациях. Он, по крайней мере, молод, и сила на его стороне.

— Скажите, мистер Винтер, как вы начали заниматься вашим делом?

— Какое дело ты имеешь в виду? — с невинным видом спросил Винтер.

— Шпионское, конечно.

Винтер изобразил убедительную гримасу ужаса.

— Шпион? Я? Но, мой глупый мальчик, я слей, а это все равно что туп и ненамного лучше, чем покойник. Ну разве что меня можно посадить за пианино в офисе начальника тюрьмы, а он будет заниматься своими делами, как будто меня там и нет.

— Но теперь вам и докладывать некому?

— Совершенно верно. Какое-то время назад по требованию Николаса меня временно освободили, чтобы я сыграл в его оркестре. Тогда я ему и докладывал в первый раз. То же самое должно было произойти завтра. Подозреваю, что этот отчет, равно как и все последующие, я никому представить не смогу.

Конор внезапно почувствовал свое родство с высоким американцем.

— Значит, мы с вами заодно.

— Пока один из нас не освободится. И когда я говорю «освободится», я имею в виду в специфическом смысле Малого Соленого. Время от времени какой-нибудь заключенный исчезает, и охранники сообщают нам, что он освободился.

— То есть мертв.

— Полагаю, да. Убийство — самый быстрый способ предотвращения перенаселенности в таких местах. Молюсь, чтобы нам обоим повезло никогда не «освободиться».

— Повезло? — удивился Конор. — Странное слово вы употребили.

Винтер погрозил ему похожим на тростник пальцем.

— Вовсе нет. Мы оба — цивилизованные, одинаково мыслящие люди. Только представь себе, кого мы могли заполучить в качестве сокамерников.

В памяти Конора вспыхнуло лицо Маларки, его характер, сформированный полной насилия жизнью.

— Вы правы, мистер Винтер. Нам действительно повезло.

Винтер поднял воображаемый стакан с шампанским.

— Твое здоровье.

— Ваше здоровье. — Конор повторил его жест.

Биллтоу ждал у самого края, стоя по щиколотку в воде, на случай, если второй охранник попытается обогнать его, чтобы обыскать их.

— Шевелитесь, вы, жалкие мошенники! А ну, встаньте подальше друг от друга и поднимите руки!

Конор с трудом преодолел желание врезать подлому плуту. Напасть на Биллтоу — это, несомненно, могло доставить удовольствие, но, увы, кратковременное, потому что завершилось бы жестоким избиением, после которого Конор мало чем отличался бы от покойника и неспособен был действовать. А он не мог позволить себе этого сейчас, когда его замысел начал реализовываться. И когда приближалась коронация.

Биллтоу приступил к обыску, стремясь создать впечатление, что очень тщательно проводит его.

— Мимо меня ничего не пронесешь, Финн. Даже клочок водоросли. Нет, сэр. Биллтоу знает все твои трюки.

Самое главное для него — громогласно провозгласить все это.

В действительности же он скользнул рукой к штанине штопаных-перештопаных штанов Конора, нащупал там маленький камешек и без единого слова сунул его в свой рукав. Такова была цена его поверхностного обыска.

— Есть новости? — спросил Конор, когда Биллтоу занялся Маларки.

Биллтоу рассмеялся.

— Вы, Соленые, чертовски интересуетесь новостями. То, что для другого скучнейшее событие, для вас прямо золотой самородок.

— Точнее, алмаз, — заметил Конор.

Руки Биллтоу замерли на плечах Маларки.

— Дерзишь, солдатик? Я не ослышался?

Конор опустил голову.

— Нет, мистер Биллтоу. Просто попытался пошутить. Типа по-дружески. Однако момент выбрал неудачный, мне так кажется.

— Мне тоже, — хмуро сказал Биллтоу, однако его лицо разгладилось, когда он нащупал камешек в кармане рубашки Отто. — Ну, немного юмора — не так уж страшно. Все мы люди, в конце концов. Не хотелось бы, чтобы вы думали, будто у нас, охранников, в груди нет сердца.

— Да, мистер Биллтоу. Я буду осмотрительнее со своими шутками.

— Вот-вот. А теперь послушайте новости. — Биллтоу сделал паузу. — Внимание, Финн. Ты можешь услышать кое-что интересное.

«Такого зануду, — подумал Конор, — можно выносить только в тюрьме».

— Я держу уши открытыми, а рот на замке, мистер Биллтоу.

— Хороший мальчик. Ты учишься, Финн, хоть и медленно.

Год назад Биллтоу сопроводил бы нотацию ударом приклада, однако теперь бить Финна не спешил. Не стоило враждовать с «Убойными баранами», да и сам Конор Финн был уже не тот юнец, от которого можно не бояться получить сдачи. Он производил устрашающее впечатление — если не считать бороды, напоминающей странную поросль.

— Ладно, вот мой самородок новостей. Английская королева Виктория заявила о своем желании присутствовать на коронации принцессы Изабеллы. Однако королева не хочет приезжать четырнадцатого, считая этот день несчастливым, поскольку именно четырнадцатого числа она потеряла внука. Поэтому коронация произойдет на две недели раньше, первого числа, хотя Изабелле к тому времени еще не исполнится семнадцать. Вот тогда мы и увидим твои воздушные шары. Или, правильнее сказать, мои воздушные шары.

Конор почти утратил самообладание, давшееся ему с таким трудом.

«Первого. Я не буду готов. Не успею».

— Первого? — выпалил он. — Вы сказали «первого», мистер Биллтоу?

Биллтоу усмехнулся и сплюнул.

— Да, первого, Финн. Разве ты не получил приглашения? Свое я все время держу при себе, под бархатной жилеткой, поближе к сердцу.

Бестактный смешок застрял у него в горле, когда он разглядел выражение лица Конора. «Путающее», вот самое подходящее слово. Пока юноша не проявлял агрессии, и Биллтоу счел, что разумнее больше его не провоцировать, а про себя решил, что ближайшие несколько дней Конор Финн проведет в одиночестве в своей камере. Это научит его покорности, «баран» он там или не «баран».

Он взял у Конора и Маларки мешочки с алмазами и отвел их к лестнице, на ощупь определив, что в каждом мешочке не меньше дюжины влажных камней. Необработанные алмазы напоминали тусклые глаза, скользящие и позвякивающие. Биллтоу знал, что в основном это шлак; лучшие были у него в рукаве.

— А теперь заткните рты, оба. Вылезайте и скажите спасибо Господу Богу, что я не решил застрелить вас просто так, без всякого повода. Вы живы сегодня лишь благодаря Биллтоу, никогда не забывайте об этом.

Маларки закатил глаза.

— Да, мистер Биллтоу. Мы благодарны за это Богу.

Они выбрались из ямы в кладовую. Все помещение постоянно вибрировало от приливных сотрясений, и с каждой пульсацией отовсюду выбрасывалось множество водяных струй. За прошедшие два года не было дня, когда Конору не казалось, что подземная шахта вот-вот обрушится, и каждый день он просил, чтобы его поставили работать выше уровня моря с так называемыми нормальными заключенными, но ему неизменно отказывали.

«Приказ из дворца, — объяснял Биллтоу. — Если Бонвилан хочет держать тебя под землей, ты здесь и останешься».

И за все время пребывания на острове Конору лишь раз позволили выйти наружу — чтобы понаблюдать за посадкой сведы. В тот день покрытая солью поверхность Малого Соленого показалась ему раем.

Конор подмигнул на прощание Отто Маларки, когда Пайк повел того в камеру. Биллтоу же повел Конора из основного здания в отделение безумных. Как и во всех прочих отделениях, эта дверь запиралась не на ключ, а на тяжелый, вертикально торчащий из пола засов. Биллтоу позвонил, снял шляпу и продемонстрировал свою физиономию охраннику, заглянувшему в дверной глазок.

— Самое подходящее место для тебя, Биллтоу, — сказал охранник и поднял засов.

— Каждый день, — пробормотал Биллтоу, широко распахивая дверь. — Каждый чертов день одно и то же замечание.

Конор заговорил, лишь когда они оказались далеко в глубине медленно, но верно разрушающегося коридора. Его договоренность с Биллтоу должна была оставаться секретом.

— Мои простыни уже прибыли?

Биллтоу развеселился; он и думать забыл о простынях.

— Ах да! Особые простыни его величества. Сегодня или завтра, точно не знаю. Что за спешка?

Конор постарался сделать вид, будто пристыжен.

— Я не могу спать, мистер Биллтоу. Разум убедил тело, что, если у меня простыни, как у матери в доме, тогда я, может, и сумею отдохнуть.

Биллтоу кивнул на одно из отверстий дымохода, покрывавших стену:

— Может, стоит засунуть тебя в дымоход. Тогда призраки будут петь тебе колыбельную.

Трубы дымохода, когда-то предназначенные для горячего воздуха и образующие сложную систему в стенах тюрьмы, теперь были заделаны камнем и строительным раствором. Тем не менее Соленые все время пытались удрать через них, с тем единственным результатом, что терялись в бесчисленных изгибах и поворотах, поскольку один каменный угол ничем не отличался от другого.

— Что бы там ни было, простыни — это нарушение правил, — заявил Биллтоу и протянул раскрытую ладонь, хотя ему уже было уплачено.

Конор сжал его руку и вложил в нее необработанный алмаз, который приберегал для себя.

— Знаю, мистер Биллтоу. Вы святой. Если мне удастся поспать хотя бы несколько часов, я буду трудиться для вас вдвое усерднее.

Биллтоу искоса взглянул на него.

— Нет, не вдвое. Втрое.

Конор склонил голову.

— Ладно, втрое.

— Мне нужны новые идеи, — продолжал давить Биллтоу. — Вроде сведы и воздушных шаров.

— Приложу все усилия. Но только если смогу выспаться. Тогда кровь приливает к мозгам. У меня есть идея двенадцатизарядного револьвера.

Биллтоу нахмурился.

— Это мне не нравится. Одно дело — позволить пленникам копать грядки или надувать воздушные шары, но игры с огнестрельным оружием…

Конор пожал плечами.

— Подумайте об этом, мистер Биллтоу. У людей есть деньги. Мы могли бы стать партнерами, когда я освобожусь.

Жадность вспыхнула в глазах Биллтоу, словно желтая лихорадка. Партнерами? Ну уж нет. Если двенадцатизарядный револьвер Финна будет работать, идея будет принадлежать Артуру Биллтоу. Простыни — невелика цена за это.

— Партнеры, значит. Ладно, к твоей следующей смене доставлю простыни.

— Шелковые, — напомнил ему Конор. — Они должны быть шелковые. В детстве у меня были шелковые.

Биллтоу заартачился было, но потом взял себя в руки. Двенадцатизарядный револьвер. Его имя войдет в историю наряду с именами Кольта и Ремингтона.

— Договорились, Финн. Но смотри, чтобы твои воздушные шары не подвели. В противном случае тебе придется несладко.

«Это слабо сказано — что мне придется несладко, — подумал Конор. — В противном случае я буду мертв».

Коронация была многословным действом — с духовенством, льстивыми речами и латинскими песнопениями; всего этого было столько, что хватило бы любому монастырю на десятилетия. Для Деклана Брокхарта происходящее слилось в неясное пятно; он занял позицию на алтаре позади своей королевы и подбадривал ее улыбкой, когда она оглядывалась на него, что случалось часто.

Вскоре после того, как папский нунций увенчал ее голову короной, Деклан обратил внимание на платье жены.

— Новое платье? — прошептал он. — Я думал, мы не пойдем.

Кэтрин лукаво улыбнулась.

— Да, именно так ты и думал, правда?

Деклан ощутил в груди тепло, которое воспринял как оттенок забытого ощущения счастья. Горькая радость — без тени Конора за плечом.

Из собора Святого Кристофера в Форте-на-Мысу они ехали в королевской карете, хотя практически город теперь занимал почти весь остров. Народонаселение увеличивалось, вырастали новые дома и все теснее жались друг к другу. Этот сумбурный город напоминал Деклану Тропу великана, хаотическое скопление базальтовых колонн на севере Ирландии[83]. Правда, здешние «колонны» имели двери, окна и были покрашены в традиционные для Соленых островов цвета. Что касается островных обитателей, все они высыпали на улицы города и вместе с половиной Ирландии радостными криками приветствовали прекрасную юную королеву.

В карете с ними ехал маршал Бонвилан в полной церемониальной форме, включая свободно накинутую на плечи тогу рыцарей Святого Креста. Тамплиеры Соленых островов были единственным ответвлением этой организации, пережившим чистку, проведенную в четырнадцатом столетии Папой Клементом V. Ватикан не хотел, чтобы запасы алмазов попали неизвестно в чьи руки.

Воспользовавшись тем, что внимание новой королевы ненадолго отвлечено, Бонвилан наклонился к Деклану и прошептал:

— Как вы, Деклан? Я не ожидал увидеть вас здесь.

— Я и сам не ожидал, Хьюго, — ответил Деклан. — Я не собирался идти, но рад, что мои планы изменились.

Бонвилан улыбнулся.

— Я тоже рад. Хорошо, когда люди видят ваше лицо. Это заставляет их быть бдительнее.

Между прочим, вы правильно сделали, уволив того караульного. Спящие караульные — вот что нужно мятежникам. Они готовы пролезть сквозь любую брешь в Стене. И нет необходимости объяснять вам, какие неприятности они могут причинить.

Деклан кивнул, хотя в нынешние времена речь Бонвилана казалась не совсем искренней. Уже много месяцев активность мятежников практически свелась к нулю, а некоторые из произведенных маршалом арестов были сделаны на основании чрезвычайно шатких доказательств.

Бонвилан не упустил из виду выражение лица капитана.

— Вы не согласны, Деклан? Не может быть. После всего, что пришлось пережить Брокхартам?

Деклан почувствовал, как пальцы жены сжали его руку. Он как будто не заметил сияющего лица Изабеллы, он смотрел сквозь окно, над головами сотен островитян и дальше, на смутные очертания моря и неба.

— Дело не в несогласии, маршал. Просто сегодня мои мысли заняты еще кое-чем — моей женой, моей королевой. Они нуждаются во мне. Сегодня, по крайней мере.

— Конечно, — любезным тоном сказал Бонвилан.

Тем не менее взгляд его был холоден, а зубы крепко стиснуты. «Брокхарт приходит в себя, — думал он. — Его сомнения уже возвращаются. Много ли времени пройдет, прежде чем нес укусит своего хозяина?»

Отвечая на приветственные крики стоящих вдоль дороги граждан, Хьюго Бонвилан махал затянутой в перчатку рукой.

«Лучше не рисковать. Возможно, настало время для небольшого шантажа. Вряд ли Деклан Брокхарт переживет вторичную потерю старшего сына».

Конор был готов к полету. Он закончил с шитьем. Возможно, двойной шов был бы надежнее, но у него совсем не осталось ниток. Ну что получилось, то получилось. Со Стены Большого Соленого доносились звуки шумного веселья. Там пели, смеялись, топали ногами. Собралось множество народу; в свете ламп мелькали тысячи лиц. Конор представил себе огромную толпу, с нетерпением ожидающую начала фейерверка. Казалось, тюремные стены подрагивают, хотя пленников от пирующих отделяло пространство океана.

Возбуждение, связанное с коронацией, охватило и тюрьму; многие заключенные улюлюкали, высунувшись в окна, или протягивали маленькие чашки сквозь прутья решетки. Удивительно, но большинство пленников проявляли монархистские наклонности, несмотря на то что сидели здесь от имени и во благо ее величества. Нестройный хор, исполняющий «Защитим Стену» — государственный гимн Соленых островов, — эхом отдавался от стен и просачивался в камеру Конора. Незаметно для себя он и сам стал негромко подпевать. Было странно слышать вместо «король Николас» слова «королева Изабелла».

«Как ты могла поверить лживым выдумкам Бонвилана? Почему не послала за мной, Изабелла?»

От царящего вокруг беспорядка голова начала гореть, мозг затуманивался, ощущения путались, накладываясь одно на другое. Вид, прикосновения, запахи. Глубоко въевшаяся грязь на лбу. Казалось, дверь камеры сотрясается. Пот, сырость, дурные запахи. Он закрыл глаза, глубоко дыша через нос. Один из трюков Виктора, привезенный с Востока.

«Дыша холодным воздухом, ты прочищаешь мозги».

Конор отбросил всякие мысли об Изабелле. Сейчас нужно сосредоточиться. Снаружи послышались шаги Биллтоу. Итак, последняя проверка.

«Спина у меня грязная?»

Да. Засохшая грязь ощущалась даже под воротником. По крайней мере, хоть какая-то польза от влажных стен. «Всегда есть польза от всего, — говорил Виктор. — Даже от боли».

«Устройство надежно спрятано?»

Конор сунул руку под просторную куртку и потянул спрятанный на груди прямоугольный пакет. Потянул так сильно, что веревки затрещали. Они были самодельные — сплетенные из лоскутов и обрезков, скрученных вместе и пропитанных свечным воском, — и потому далеки от совершенства.

«Клинышек для наручников?»

У него в ладони. Неровно отломанный костяной конус, размеры которого подбирались путем подсовывания его со стороны ладони под наручники, когда Биллтоу снимал их. Этот клинышек — старый трюк цирковых артистов, срабатывающий только для наручников с одним запором и слегка расшатанными шурупами; однако наручники Биллтоу были настолько стары, что могли бы принадлежать Моисею, и Конор уже полгода расшатывал их шурупы. Теперь они держались достаточно свободно. Когда Биллтоу будет защелкивать наручники, Конор быстро вдвинет в отверстие костяной клинышек. «Собачка» замка не сработает, хотя наручники будут выглядеть запертыми.

«Грязь, устройство, клинышек! Безумный план».

План, которого никто и вообразить не может. Конор решительно отбросил всякие сомнения и колебания. На них больше не было времени. Он либо освободится, либо умрет, но и то и другое предпочтительнее долгих лет в этой проклятой камере.

Ключ Биллтоу заскрипел в старом замке — он поворачивался с трудом. Охранник, как всегда, с ворчанием открыл плечом дверь, не забывая держать руку на пистолете.

— Ангел, вот кто я такой! Вынужден заниматься вами, болванами, когда такого человека, как я, с радостью приняли бы в любом приличном обществе. Я мог бы быть принцем, знаешь ли, Финн. Или, осмелюсь сказать, императором. Но я торчу здесь, чтобы ты имел возможность сообщить мне, что мой двенадцатизарядный револьвер еще не готов.

— Он готов, — выпалил Конор, изображая волнение и страстное желание угодить своему тюремщику. — У меня есть чертеж.

Биллтоу был достаточно хитер, поэтому продолжал сохранять настороженность. Человек поглупее потерял бы голову, сначала в переносном, а потом и в прямом смысле проломленного камнем черепа, но у Артура Биллтоу был чрезвычайно силен инстинкт самосохранения.

— Где этот чертеж? Не надейся, что я наклонюсь или полезу куда-нибудь в темный угол.

— Нет. Он лежит на столе. Отдать его вам?

Биллтоу задумался, отхаркнув очередную порцию табака и освободив рот для новой.

— Нет, солдатик. Я предпочитаю, как обычно, надеть на тебя наручники, а уж потом поглядеть на чертеж.

Конор, выражая полную готовность подчиниться, вытянул перед собой руки.

— Но я получу свою прогулку, мистер Биллтоу? Вы обещали.

Биллтоу с улыбкой защелкнул наручники, одним глазом косясь на стол.

— От твоей бороды меня смех разбирает. Жалкая поросль. Рано еще тебе бороду отращивать. Нужно подстригать ее, тогда она будет гуще. «Убойные бараны» не станут подчиняться приказам недоросля с жиденькой бороденкой. Поговорим по дороге, после того как я рассмотрю чертеж.

Биллтоу двумя грязными пальцами взял со стола листок.

— Знаешь, я побеседовал кое с кем из своих товарищей. Похоже, немцы уже делают двенадцатизарядные револьверы.

Демонстрируя неудовольствие, он сплюнул табачный сок на плитки.

— Но маленького калибра, — возразил Конор. — Приноравливаясь к пулям. На этом чертеже цилиндр на самом деле представляет собой винт, и поэтому пули могут быть такого размера, как пожелаете, и вес распределяется более эффективно, поэтому система годится и для ружей.

Чертеж был абсурдный и абсолютно невыполнимый на практике, но на бумаге выглядел хорошо.

— Не знаю, не знаю, — проворчал Биллтоу. — Винт, говоришь?

— Изготовьте один. Как с воздушными шарами. Чтобы испытать его.

Биллтоу небрежно сложил листок и сунул его в карман.

— Так я и сделаю, господин Финн. И если он окажется фантазией придурка, в следующий раз ты увидишь дневной свет, когда я сброшу тебя с южной стены.

Конор угрюмо кивнул, надеясь, что его волнение не сверкает в глазах, точно свет маяка. Биллтоу допустил ошибку. В своем стремлении лучше разглядеть чертеж револьвера, он не заметил ловких манипуляций Конора с наручниками, в результате которых тот отвел «собачку» замка в сторону. Теперь его руки были свободны, но время воспользоваться этим еще не пришло.

— Это не фантазии, мистер Биллтоу, это наше будущее. Вы сможете зарегистрировать патент на свое имя, а потом дать кому надо взятку, Чтобы вызволить меня отсюда.

Биллтоу изобразил крайнее негодование.

— Взятку! Взятку, ты говоришь. Я глубоко оскорблен.

Конор сглотнул — как человек, старающийся справиться с волнением.

— Давайте поговорим начистоту, мистер Биллтоу. Если вы не вытащите меня отсюда, я останусь в этой дыре на всю жизнь. Я не рассчитываю вырваться на свободу немедленно…

Биллтоу рассмеялся.

— Рад слышать это. Я уж подумал, что ты собираешься давить на меня. Немедленная свобода или никакой сделки. Но ты не рассчитываешь вырваться на свободу, значит, беспокоиться не о чем.

— Но мне хотелось бы перейти в камеру на поверхности. Или хотя бы чуть ближе к ней. Неплохо бы и товарища заиметь. Маларки, к примеру, подойдет.

— Спорю, что подойдет. Так отлично, так удобно — два «барана» вместе. Не умасливай меня сейчас, Финн. Сначала я закажу модель, и, если она не взорвется мне в лицо, тогда поговорим.

— Но, мистер…

Биллтоу вскинул руку.

— Нет. Ни слова больше, солдатик. Твои воздушные шары еще не взлетели. Может, утром я приду за тобой с фенианской[84] пикой.

Конор, как бы сдаваясь, повесил голову, от всей души надеясь, что не переигрывает. Вся затея с револьвером служила лишь для отвлечения внимания — хлеб насущный любого фокусника. Пока эта идея владела сознанием Биллтоу, он был меньше настроен на восприятие того, что разворачивается перед его глазами.

— Ну а теперь пошли, займемся делом. Ты займешься делом. Что касается твоих… моих… воздушных шаров, тут все зависит от тебя.

Конор бочком проскользнул в дверь мимо Биллтоу, стараясь, чтобы тот не заметил его измазанную грязью спину. Его план — карточный домик. Да что там! Целая карточная крепость. Один неудачный взгляд, и все строение рухнет.

«Сейчас не время думать об этом. Начинай отсчет».

Отсчет. Еще одна теоретически важная карта его крепости.

Конор давно обнаружил, что в коридоре между дверью его камеры и отделением, где находится водолазный колокол, имеется «слепое пятно». С полгода назад он вместе с остальными обитателями отделения безумцев направлялся на еженедельную речь начальника тюрьмы, и прямо перед ним шел человек, которого Биллтоу называл Счетчиком, маленький, с непропорционально большой головой и огромным лбом. Он получил свое прозвище потому, что внутри его странной головы все превращалось в математику, чистую науку. Он потоком извергал числа, а потом хохотал, как будто сидел на представлении в парижском кабаре.

В то утро полгода назад Конор видел, как этот человек вприпрыжку шагал перед ним, бормоча свои числа, считая свои шаги. На счете «четырнадцать» Счетчик отскочил в сторону — и исчез.

Нет. Не исчез вообще, но пропал из поля зрения. Он находился там, в густой черной тени, содрогаясь от удовольствия, которое доставила ему собственная шутка. Шутка, могущая стоить ему головы.

Счетчик оставался на том же месте, пока Пайк не заметил его отсутствие, а потом так же прыжком вернулся обратно.

— Четырнадцать! — визгливо прокаркал он, — Четырнадцать, восемьдесят пять, половина!

Пайк, не оценив шутки, несколько раз врезал Счетчику по уху. Это было единственное «представление», устроенное Счетчиком на глазах Конора, но юноша все схватывал на лету. Увидев этот трюк один раз, он тщательно проанализировал его.

«Как разгадать секрет фокусника? Понаблюдай за ним и проследи его действия в обратном порядке».

В этом коридоре существовало естественное «слепое пятно» — то, что фокусники и цирковые артисты, демонстрирующие умение освобождаться от цепей и прочее в том же духе, искусственно создают на сцене с помощью игры света, драпировок и зеркал. Маленькое пятно изолированной тьмы, окруженное отвлекающими взгляд раздражителями. Почти пятно невидимости. Внимательного осмотра оно не выдержит, но на мгновение, да еще в обстоятельствах паники, способно создать иллюзию.

На протяжении последующих нескольких недель Конор внимательно приглядывался к этому месту и анализировал услышанные числа. «Четырнадцать, восемьдесят пять, половина». Разгадать их оказалось несложно. Счетчик сделал четырнадцать шагов от камеры Конора и отпрыгнул на половину шага, под углом восемьдесят пять градусов вправо. И оказался точно посреди «пятна». Чтобы самому найти это место, Конору пришлось лишь добавить пять шагов.

Оказавшись там, он поразился тому, насколько все очевидно. Сгустившиеся тени — сюда не доходил свет фонаря, — плюс усиливающий затененность соскользнувший со своего места камень карниза, плюс засохший след пролитой темно-красной краски на плитах пола в полуметре слева. Можно сказать, цилиндр тьмы, на пересечение которого уходит не больше секунды. Но стоило оказаться внутри, и он облекал плащом невидимости, который кого угодно собьет с толку.

Биллтоу шагал рядом с ним, бормоча что-то о своем неуважении к вышестоящим.

Двенадцать.

— А начальник тюрьмы? Только не говори мне о начальнике тюрьмы! Этот человек принимает решения, от которых в голове мутится. Слишком много времени он провел под индийским солнцем, если тебя интересует мое мнение. Проклятая Калькутта выжгла ему мозги.

Пятнадцать.

— А сколько денег он тратит впустую! Наличных денег, заметь. У меня просто сердце разрывается. Я чувствую себя больным после одного только разговора об этом, даже с каким-то жалким Соленым.

Девятнадцать.

Биллтоу щелкнул пальцами, давая понять Конору: «Стой, где стоишь».

«Сейчас наступает решающий момент. Все нити сходятся в одну точку. Мгновение, которое определит: жизнь или смерть».

Биллтоу подошел к двери отделения и позвонил в звонок. Долгое время ничего не происходило, а потом из глазка наверху донесся знакомый насмешливый голос:

— А-а, Биллтоу? Выйти, что ли, хочешь? Из безумного отделения? Ты уверен, что это правильное решение?

Биллтоу окаменел. Эту шутку ему приходилось слушать больше десяти раз на дню.

— Ты не можешь просто открыть дверь, Мерфи? Поверни колесо и подними засов, больше от тебя ничего не требуется.

— Конечно, конечно, я понимаю, больше ничего не требуется, Артур. Остальное бесплатно, маленький ежедневный подарок. Я — всего лишь веселый эльф, роняющий крошки юмора на твою голову.

Колесо повернулось, засов пошел вверх. Дверь безумного отделения открылась.

— Если бы я смог выразить словами, как сильно ненавижу этого типа, — пробормотал Биллтоу и обернулся, — тогда сам Шекспир мог бы поцеловать меня в…

Последнее слово тирады Биллтоу застряло во внезапно пересохшем горле, поскольку его пленник исчез. Растворился в воздухе.

«Не мой пленник, — подумал Артур Биллтоу. — Пленник маршала Бонвилана. Я покойник».

Внезапно Малый Соленый оказался прямо под ним. Меньше чем за три минуты он пересек пространство воды шириной в пять километров между материком и островом-тюрьмой. Если бы с ним летела целая армия, остров оказался бы захвачен, прежде чем успела выстрелить сигнальная пушка.

Все тело Конора болело от напряжения; поэтому большим облегчением было потянуть за рулёжную планку и начать спуск но спирали. Во время пробных полетов он с успехом сажал планер в пределах поля гораздо меньшего, чем этот остров. Однако поле окружала живая изгородь, а не тюремные охранники. И в этой изгороди обитали барсуки и белки, которые не стали бы целиться в летающее создание из ружья.

Даже ночью с высоты птичьего полета можно было разглядеть немало. На стене, в дальнем ее конце, стояли три охранника. Конор видел, как, болтая, они сблизили свои мерцающие трубки. Вообще-то им полагалось расхаживать по стене, однако столетия без всяких происшествий породили в их душах успокоенность.

На самом деле на Малом Соленом было две стены. Главное, внешнее кольцо и внутренняя стена, окружающая тюремное здание. Между ними располагалась рабочая область, где заключенные прогуливались и трудились на грядках сведы. Вот там-то Конор и хотел приземлиться — потому что там были спрятаны алмазы.

Внезапно воздушный поток подхватил планер, отнеся его на добрую сотню метров от места намеченного приземления. Конор поворачивал рулёжную планку до предела влево и добился того, что нос планера опустился вниз. В результате он практически вошел в штопор, но это все же было лучше, чем упасть в океан. Жаль было бы утонуть сегодня ночью, залетев на планере так далеко, как не удавалось еще ни одному человеку.

«Виктор гордился бы мной».

Эта мысль расстроила его. В тюрьме он старался не думать о родных и друзьях из прежней жизни, но со времени бегства уйти от этих мыслей было все труднее.

«Я мог бы просто вернуться. Объясниться. Отец мог бы призвать к ответу Бонвилана».

Да. И всю жизнь терзаться из-за причиненных Конору страданий. То же относится и к матери. Нет уж, лучше просто заколотить дверь в прошлое и начать новую жизнь.

Конор быстро падал. Из того, что прежде воспринималось как сплошное черное пространство, начали проступать скалы и небольшие холмы. На всем пути вниз Конор сражался с планером, проклиная свое непослушное судно, не позволяя ему взять верх.

Когда он оказался в укрытии стены, турбулентность исчезла, планер стал послушным, милым и грациозно, словно лебедь, вскинул «шею». Ступни Конора врезались в мягкую землю, и он пропахал ногами двойную борозду, прежде чем с помощью специальной, притороченной к поясу рукоятки смог сложить за спиной крылья и наконец остановиться.

Не было времени ликовать по поводу приземления или поздравлять себя с тем, насколько эффективны складные крылья. Впрочем, в тот момент складными их можно было назвать лишь условно: для того чтобы они полностью отвечали своему названию, придется еще заменить две распорки.

«За дело, за дело».

Алмазы были зарыты в землю в полуметре от северного угла каждого участка со сведой. Семь участков, семь мешочков с алмазами. Ближайший участок начинался почти у ног Конора. Если он поторопится и его не обнаружат, то сегодня ночью, наверное, успеет найти три мешочка.

Конор вытащил из-за пояса саблю и начал тыкать ею почву в поисках алмазов, но тут с земли поднялась темная, плохо различимая фигура.

«Ловушка. Я в ловушке».

Однако он ошибся. Дрожащая фигура заговорила:

— Кто вы? Что вам нужно от Артура Биллтоу?

Конора охватила такая ярость, что он почти физически ощутил ее. Голова запылала, рукоятка сабли затрещала в сжатом кулаке.

— Биллтоу! — прорычал он и ринулся вперед. — Артур Биллтоу!

Взволнованный его движением воздух подхватил крылья и вскинул их. Конора на мгновение подбросило в воздух, но если Биллтоу подумал, что это попытка к бегству, то он ошибался. Конор приземлился прямо перед охваченным ужасом охранником и стальной хваткой вцепился ему в горло.

«Как роли поменялись! Кто сейчас хозяин? И всего в двадцати метрах от того места, где ты запугивал и унижал меня».

— Биллтоу, — повторил он и приставил саблю плоской стороной к горлу Биллтоу.

— В-в-вы ангел или дьявол, сэр? — запинаясь, спросил охранник. — Вы к-к-к-уда потащите меня, вверх или вниз?

Конор обдумал вариант убить его. Искушение было очень велико. Вероятнее всего, мерзавец прикончил Линуса Винтера. Не в силах сопротивляться порыву, Конор сделал небольшой надрез на горле охранника. Но не смог довести дело до конца.

«Ты пока еще не убийца», — сказал бы Линус.

«Держись своего плана. Ты французский шпион».

— Я моху быть и ангелом, и дьяволом, monsieur. Но в вашем случае я всегда буду дьяволом.

— Вы убьете меня? — почти взвизгнул Биллтоу.

— Нет, monsieur, не сейчас, — с оттенком сожаления ответил Конор. — Однако вы так шумите, что…

Он резко стукнул Биллтоу в висок рукояткой сабли, не без удовольствия услышав смачный звук удара. Забавно, что сейчас, распростершись на траве, охранник не казался таким уж опасным. Без своего пистолета и власти за спиной он просто трус.

«Займись алмазами. Найди хотя бы один мешочек».

План Конора вырыть три мешочка явно провалился. Биллтоу в любой момент мог очнуться, и в этом случае не исключено, что Конор поддастся манящему искушению раскроить ему череп. А вот связать этого человека и заткнуть ему рот он не мог, поскольку не имел ни веревки, ни материи для кляпа. Надо будет в следующий раз восполнить это упущение — если он переживет эту «прогулку».

Конор снова принялся выворачивать саблей комья земли. Мелькнула мысль — а может, Маларки солгал и спрятал их добычу в другом месте? Нет, это казалось маловероятным. Несмотря на зловещее начало, Отто Маларки стал ему другом, а «Убойные бараны» умеют хранить верность. Они лучше взойдут на ступеньки виселицы, чем предадут человека, помеченного их знаком. Вера Конора оказалась вознаграждена. Вскоре сабля чиркнула по алмазам. Отложив ее и порывшись в земле затянутыми в перчатки пальцами, он вытащил мешочек с алмазами.

«Один нашел. Осталось шесть».

Очень хотелось поискать второй. С двумя мешочками за поясом он смог бы отплыть в Америку хоть завтра.

«Уходи. Будь благоразумен. Биллтоу может очнуться в любой момент».

Еще один. Всего один. Конор перебежал ко второму участку сведы, все время представляя, как Биллтоу приходит в сознание.

«Может, все же убить его?»

Нет. Мертвый охранник вызовет подозрения. Будет расследование. С другой стороны, заявление Биллтоу, что он разговаривал с летающим французом, будет выглядеть как пьяная болтовня.

«Слишком поздно. Ищи второй мешочек».

Следующая грядка располагалась дальше вдоль изгиба стены. Конор бежал близко к ее основанию, стараясь избегать воздушных потоков с холмов острова и соленого тумана, от которого могли намокнуть и отяжелеть крылья.

«Нужно сделать так, чтобы крылья полностью складывались, — сказал он себе. — Они ловят каждое движение воздуха».

Второй мешочек оказалось так же легко найти, как первый. Отто Маларки в точности следовал инструкциям. Вытаскивая мешочек, Конор вытянул следом комья земли и гальку. Весил мешочек, как небольшой кролик.

«Вот теперь точно хватит».

Пора было улетать. Поиски третьего мешочка могли обернуться бедой. Внезапно Конор вспомнил ночь в своей камере, и по спине пробежала дрожь. Нужно убираться отсюда.

Охранники наверняка по-прежнему топтались у северной башни, покуривая трубки; значит, следует убегать со стороны южной. Конор вернулся к стене и, принюхиваясь, пошел вдоль нее, пока не обнаружил нужник, выдолбленный в основании стены. От него тянулась к океану сточная канава. Обычно нужники располагались рядом с лестничным колодцем, чтобы охранник как можно быстрее мог вернуться на свой пост.

Как он и надеялся, лестничный колодец находился всего в трех шагах; ступени вели прямо на главную стену. Конор начал подниматься, пригибаясь как можно ниже и придерживая за спиной крылья, чтобы их не задевали порывы ветра. Они тем не менее рвались открыться и поднять его в воздух, так что приходилось напряженно упираться ногами.

«Не сейчас. Чуть-чуть повыше».

На стене не обнаружилось никаких признаков дозорного; самого Конора, однако, едва он вынырнул из лестничного колодца, разглядеть не стоило ни малейшего труда. Все происходило в точности, как он планировал, — если не считать Биллтоу. Как, ради всего святого, этот человек тут оказался? Спит он, что ли, на свежем воздухе? Конор лег на верхние ступени и окинул взглядом изгиб стены.

Истертый на протяжении столетий подошвами бесчисленных стражей, булыжник казался в свете электрических фонарей оранжевым. В зубчатом парапете был прорезан рад горизонтальных бойниц. Ветер свистел и завывал в них.

«Ветер с берега. Все еще сильный».

Это было бы просто чудом, если бы ветер изменился и дул теперь в направлении материка. Рассчитывать на такое развитие событий попросту глупо. Если леди Удача тебе улыбается, нужно, конечно, воспользоваться этим; но рассчитывать на нее не стоит. Значит, сейчас он должен лететь не в Килмор, а на Большой Соленый — туда, куда дует ветер. Конор подобрал под себя ноги и опустил ремни пониже, одной рукой сжимая рычаг подъема крыльев, а другой — рулежную планку.

«Снова в воздух».

Он встал и побежал поперек стены. Сапоги неестественно громко стучали по булыжнику. Наверняка эти звуки долетят до караульных.

«Сосредоточься на том, что делаешь. Малейший промах может оказаться смертельным».

Любопытно, но временами в голове Конора звучал голос Виктора Вигни.

«У меня есть ангел-хранитель, и он француз».

Это заставило его улыбнуться, и так, улыбаясь, несмотря на смертельную опасность, Конор Финн взлетел на парапет и устремился в ночное небо.

«Я лечу домой».

Обычно Пайк работал на Малом Соленом в утреннюю смену, а дневные часы и выходные дни проводил на Большом, ухаживая за одноногой матерью и ремонтируя стену своего коттеджа, над которой трудился вот уже пятнадцать лет. Если он не смешивал известковый раствор для стены, то подрабатывал, продавая «Убойным баранам» информацию.

Пайк никогда не входил во внутренний круг банды, но тем не менее был полезным человеком, поскольку, несмотря на явную нехватку серого мозгового вещества, обладал прямо-таки сверхъестественным даром собирать информацию. Начальник тюрьмы, будучи политической фигурой, поощрял его в этом и даже давал дополнительные выходные, чтобы Пайк приносил ему в клюве все придворные сплетни, которые услышит, а «Убойные бараны» очень неплохо платили за любую таможенную информацию, которую ему удавалось вытянуть из своих работающих в доках товарищей. Два кошелька монет в неделю, и все довольны.

Кроме сбора информации Пайк выполнял для «баранов» еще и некоторые поручения, временами казавшиеся странными. Никакого насилия, конечно, что могло обернуться для него петлей на шее; к тому же он был ужасным трусом. Последняя работа такого рода была проще некуда, хотя и вызывала массу вопросов. До получения дальнейших указаний в любую ночь, когда с материка дует устойчивый ветер, он должен был отбуксировать ялик к мосту Себбера и оставить его там. Вот и все. Вытащить суденышко на глинистый берег ниже Форта-на-Мысу и уйти. Не зажигать никаких огней, не насвистывать и не распевать матросских песен, а иначе снайперы на Стене могут всадить ему пулю в затылок. Просто вытащить судно на берег и уйти. На следующий день ялик каким-то образом сам вернется в гавань Большого Соленого.

Простой заказ, однако Пайка не проведешь. Судя по двойной оплате, он чувствовал — это очень ценная информация и те, кто платят, знают, что за человек подберет ялик у моста Себбер в предрассветные часы. Не кто-то из честных граждан, это уж будьте уверены. Честные граждане входят в гавань и покидают ее без подобных уловок. Да, эта информация может оказаться очень полезной. Проблема в том, как продать ее, не влипнув в неприятности с «Убойными баранами». Ну, это он придумает, была бы информация на продажу.

И чтобы ее заполучить, Пайк решил уйти не сразу, а дождаться, пока таинственный моряк отчалит. Тогда он поймет, что это за тип и как дорого стоит. Собственную шаланду Пайк спрятал в зарослях травы, залез повыше на скалы и приготовился ждать. Спустя часа два он начал жалеть, что прихватил так мало табака, и задумался, не набить ли трубку водорослями, как вдруг что-то со свистом пронеслось над головой. От неожиданности он выронил трубку.

«Если это летучая мышь, то очень крупная. Скорее низко летящая чайка или пустельга откуда-то с материка».

Возникло смутное ощущение, что создание очень большое.

«В такой птице много мяса. Жаль, что я не прихватил с собой рогатку. Даже чайка съедобна, если правильно ее приготовить».

Он выполз из расселины как раз в тот момент, когда какой-то человек с крыльями приземлился на мост Себбер, тормозя ногами по гальке.

«Летающий человек, — потрясенно подумал Пайк. — Человек, который может летать».

Он мгновенно оценил несомненную дороговизну того, что только что увидел. Вытащил из кармана блокнот и облизнул висящий на веревке огрызок карандаша.

«Хороший информант заранее не знает, когда придется что-то записать. Держи карандаш поближе к сердцу и не прогадаешь».

Сердце бешено колотилось в груди, руки дрожали. Пайк сделал набросок крылатого человека, уцепившегося за планшир ялика, чтобы ветер не унес его к луне. Он нарисовал указывающие на крылья стрелки и нацарапал над ними: «крылья», как будто сам факт написания этого слова делал более правдоподобной увиденную им картину. Он зафиксировал момент, когда летчик потянул за рычаг и крылья сложились у него за спиной. Пайк набросал чертеж сложной системы ремней, опутывающих небесного всадника от плеч до колен и в полете поддерживающих его в подвешенном состоянии. Он видел, как человек выскользнул из этой упряжи, словно леди из корсажа, и, вытянув из крыльев несколько подпорок, сложил свое хитроумное приспособление аккуратнее, чем одеяло для пикника.

«Может, нужно просто отобрать у него эти крылья, — подумал Пайк. — Человек не выглядит таким уж крупным. Я могу всадить ему под ребра нож и отнести крылья начальнику тюрьмы. Может, так будет разумнее всего».

Но потом он заметил свисающую с пояса человека саблю и револьвер на бедре. Существовала также возможность, что эти летчики обладают странной, таинственной силой, вроде дурного глаза или смертоносных чар.

«Пусть все пока останется только на картинке, — решил Пайк. — В следующий раз я подготовлюсь лучше, а он расслабится. Топор с короткой рукояткой сделает свое дело».

Летчик аккуратно засунул снаряжение под кормовое сиденье и, упираясь ногами в глинистый берег, принялся толкать ялик. Суденышко с легким всплеском, напоминающим звук ударяющей в берег волны, соскользнуло в темную воду.

«Он ушел, — подумал Пайк. — Я в безопасности».

Возможно, он незаметно для себя высказал эти мысли вслух, поскольку летчик внезапно замер и обратил защищенные очками глаза в сторону скал, наклонив голову, словно озадаченный олень, и скользя взглядом по верхнему уровню скал. Круглые стекла его очков отсвечивали оранжевым.

«У него глаза горят, — подумал Пайк. — Он видит в темноте».

Потом странный летающий человек повернулся и прыгнул в ялик, который тут же закачался, расплескивая волны. В считанные мгновения раскрылся темный парус, судно свернуло вправо и стало удаляться от острова.

Пайк облегченно вздохнул.

«Возможно, топора с короткой рукояткой будет недостаточно, — решил он — Нужно что-нибудь с длинной рукояткой».

В то утро он сидел на крыше, прислонившись спиной к обшивке аэродинамической трубы, завернувшись в шерстяное одеяло и поглощая мясные консервы. Восходящее солнце заливало золотистым светом далекие Соленые острова, и они выглядели, словно какое-то волшебное место. Мистические острова.

Он думал о родителях и об Изабелле; потом, бросив в порыве раздражения вилку на каменную крышу, сбежал вниз по лестнице.

«Буду спать внизу. Пусть все напоминает камеру. Мне не хватает целеустремленности».

Два дня спустя Конор закончил ремонтировать обшивку аэродинамической трубы и отправился в Килмор. Воображение рисовало ему горячую еду и голоса людей, пусть даже они обращались не к нему. Это стало чем-то вроде шока — осознать, что со времени бегства из тюрьмы его одиночество лишь усугубилось. Ему настоятельно требовалось человеческое общество, хотя бы ради того, чтобы не сойти с ума.

В Килморе был рыночный день, и на набережной выстроились в ряд прилавки, около каждого из них болтались нищие. Всюду царило волнение по поводу огромного парового локомотива, выкрашенного зеленым и красным, который громыхал на металлических колесах вдоль берега, выпуская огромные клубы едкого дыма. Поездка на нем стоила пенни.

Конор бросил беглый взгляд на локомотив, но быстро понял, что ничего нового в нем нет. Локомотиву было лет двадцать, типичный ярмарочный «рабочий конь», а не научное чудо, как провозглашал его владелец.

Он зашел в «Деревянный дом», сел за угловой столик и сделал заказ. Живая жизнь кипела вокруг. Он видел ее, слышал ее, обонял ее. Звон посуды на столиках, скрип шатких кресел. Солнечные лучи, в которых плавают клубы дыма.

И тем не менее между ним и окружающим миром сохранялось огромное расстояние. По отношению к людям в целом он испытывал лишь острое раздражение. Все выводило его из себя — то, как они громко жуют, как хлещут портер, каким тяжелым, надсадным становится их пьяное дыхание. Он не спускал им ничего.

«Я забыл, что значит быть человеком. Я зверь».

Потом настроение у него несколько улучшилось — он услышал музыку, которая вливалась в окна таверны, звуки скрипки, разворачивающиеся, словно прекрасный ковер, плывущие над головами, пронизывающие спертый, задымленный воздух.

Казалось, музыка разгоняет сгустившийся вокруг сердца плотный туман.

«Мне знакома эта музыка, — подумал Конор. — Я уже слышал ее. Но где?»

Принесли заказ — густой мясной суп с плавающей в нем зеленью.

— Обычно я прогоняю нищих, юноша, — заметил хозяин. — Но этот слепой так играет, что я вспоминаю детство в конюшнях. Чудесные были годы. — Он утер слезу татуированными костяшками пальцев. — Это от лука в супе, — всхлипнул он и удалился.

Конор налег на суп, наслаждаясь его вкусом и одновременно радуясь странно знакомой музыке.

«Брошу шиллинг музыканту, когда буду уходить, — решил он. — Что это за мелодия?»

Чем дольше Конор слушал, тем большее недоумение охватывало его, а потом вдруг все прояснилось.

«Я слышал эту музыку, я даже читал ее».

«Этот слепой», — сказал хозяин.

Конор уронил полную ложку, не донеся ее до рта, вскочил с кресла и начал протискиваться сквозь густую толпу ярмарочного дня. После дымной полутьмы таверны внезапно хлынувший снаружи солнечный свет ослепил его.

«Следуй за музыкой».

Он бежал за ней, словно крыса, завороженная дудочкой Гаммельнского крысолова[96]. Сбоку от входа в «Деревянный дом» собралась небольшая толпа; люди слегка покачивались в такт мягкому адажио. Высокая, одетая в черное фигура в центре круга вытягивала из скрипки звуки, убаюкивающие слушателей.

Конор резко остановился, совершенно сбитый с толку, не зная, смеяться или плакать; в итоге из горла вырвались звуки, в которых слилось и то и другое.

Этот музыкант, конечно, был Линус Винтер.

Ялик был вытащен высоко на глинистый берег; единственная тянущаяся от него цепочка следов уходила к заливу Фулмар. Зеб Маларки держал свое слово; и с какой стати ему нарушать его, когда половина алмазов поступает в его сундуки?

Конор сел на планшир судна и отстегнул ремни планера. Особых повреждений вроде нет, но завтра утром он проверит каждую секцию, каждую нервюру. Даже малейший разрыв в ткани крыла может привести к тому, что он упадет с неба, словно подстреленный голубь.

Один из мешочков с алмазами с клацаньем упал на землю. Конору этот звук показался громче выстрела. Он присел на корточки в тени ялика, нашел мешочек и прижал его к груди, словно младенца, скользя взглядом по стене, но не увидел ничего, кроме мерцания огней.

«Будь осторожен, летчик. Одна ошибка — и ты снова окажешься на пароме, увозящем тебя на Малый Соленый».

Он сунул мешочки под кормовую скамью и осторожно положил сложенный планер на палубу. Потом произошло нечто заставившее его улыбнуться. Он встал и поднял руку, чтобы почувствовать движение воздуха.

«Ветер изменился. Я могу плыть прямо в Килмор».

Он стащил ялик к береговой линии.

«Спокойная вода и попутный ветер. Добрые предзнаменования».

Почувствовав, что вода поднимает ялик, Конор вспрыгнул на борт. Палуба содрогнулась под его весом. Одной рукой он развязывал парус, потряхивая его, чтобы отцепить от мачты, другой сжимал румпель, по широкой дуге огибая западный берег Малого Соленого.

«Через час буду дома, — подумал он. — Может, Линус что-нибудь сыграет. Музыка — бальзам для души».

Парус поймал ветер, и маленький ялик понесся по волнам.

«Хорошее судно. Быстро домчит».

Он плыл к своему новому дому, заставляя себя не оглядываться. Позади нет ничего, кроме страданий.

Мальчиком Конор отнюдь не все время посвящал занятиям. Он до подмышек погружался в тину и морские водоросли. Он карабкался на утесы, строил запруды и, если удавалось, воровал яйца у птиц, вразвалку расхаживающих по плоским холмам, словно игрушки с часовым механизмом. Эти сугубо мужские увлечения часто приводили к тому, что Конор опаздывал со временем своего возвращения. В таких случаях приходилось заглядывать в окна, чтобы посмотреть, дома ли отец и в каком настроении пребывают родители.

Сейчас он занял то же место, оседлав горгулью водосточного желоба, в трех метрах над землей, на другую сторону площади от дома Брокхартов. Скапливающаяся из мелких соленых брызг вода вытекала изо рта горгульи, оставляя белые прожилки на изогнутых каменных губах. Даже сам факт того, что он карабкается сюда, породил острую душевную боль и страстную тоску по дому.

«Ноги сами находят опору в камне. Я карабкаюсь так, словно в последний раз делал это всего лишь вчера».

Дом Брокхартов стоял спокойный и тихий, если не считать единственной свечи в кухонном окне. И никаких признаков родителей.

«Наверное, уже слишком поздно».

Конор испытал сильное разочарование, но одновременно и облегчение. Внутри все стянулось в тугой узел плотнее, чем когда он улетал из тюрьмы на воздушном шаре. Он понимал: если увидит на лицах родителей страдание и боль, ничто не удержит его от того, чтобы войти в дом и рассказать правду.

«Они ненавидят меня, отец и мать, но это ненависть, в основе которой лежит ошибка. Сфабрикованная. Под ней по-прежнему сохранилась любовь».

В кухне возникла какая-то тень. Конор почувствовал биение пульса в виске.

«Может, мать не в состоянии уснуть. Ее, как и меня, преследуют ночные кошмары».

Это действительно была его мать. Кэтрин Брокхарт прошла мимо окна, с разметавшимися со сна волосами.

«Мама. Ох, мама!»

Стоило ему просто увидеть ее, и все барьеры, возведенные вокруг сердца, рухнули. Пора покончить с жестокой шарадой Бонвилана, и пусть он расплачивается за все, не Конор. Он собрался соскользнуть с горгульи и вдруг замер. В кухню вошел отец — и не один. Он нес на руках ребенка, взъерошенного малыша лет двух или чуть меньше, с недовольно оттопыренной нижней губой.

«Ребенок. Мой брат».

Отец вовсе не выглядел сломленным человеком, как воображал Конор. Он качал малыша на согнутой руке, и на его губах играла хорошо знакомая улыбка. Он заговорил, и сквозь открытое окно Конор мгновенно узнал этот тон, хотя не мог разобрать слов.

«Мой отец счастлив».

Кэтрин налила для сына воды в кружку, и они вместе захлопотали над ним, присев у камина, пока он пил. Постепенно настроение малыша улучшилось; видимо, ему приснился кошмар, но воспоминание о нем растаяло при виде любящих родителей.

Сидя на горгулье, Конор чувствовал себя так, словно последние остатки Конора Брокхарта сдирают с него, словно кожу.

«Ребенок. Брат».

Все обстояло совсем не так, как он себе представлял. По-видимому, он был единственным, кто страдал. Со вторым сыном родители вновь обрели счастье.

Холод каменной горгульи поднимался по телу к сердцу, куртка промокла от соленых брызг. Конора начал бить озноб.

«У них все хорошо, — думал он. — Они снова счастливы».

Нельзя, чтобы они узнали, что он жив и как все было на самом деле.

«Бонвилан убьет их, не колеблясь, и это будет моя вина».

Конор отвернулся от окна и съехал по желобу.

«Я Конор Финн», — говорил он себе, быстрыми шагами устремившись в гавань.

«Летчик слетает еще раз. Два мешочка алмазов, и потом Америка».

Во время отсутствия Конора Линус Винтер развивал бурную деятельность. Он полностью переустроил спальню в соответствии со своими личными предпочтениями. На плите стояли горячий шоколад и сковорода с беконом и картошкой, а сам он в данный момент зашивал рукав своего фрака.

— Сейчас середина ночи, — сказал Конор, входя внутрь.

Линус постучал себя по виску.

— Для меня всегда ночь, мальчик. Я сплю, когда чувствую усталость.

Конор заглянул в подвал.

— Зачем вы утруждались, передвигая мебель? Пройдет несколько дней, и нас здесь не будет… Я же вам говорил.

— Несколько дней? Твоя драгоценная летающая машина еще не закончена.

Если Конор не латал крылья планера, он тратил каждую минуту, конструируя аэроплан с бензиновым двигателем и убирающимся шасси, который замыслил еще в тюрьме.

— Он почти готов. К тому же, если потребуется, я могу увезти его в Америку.

— Мы не связаны друг с другом, — сказал Линус, нащупывая пальцами разошедшийся шов. — Может, я останусь здесь и сам спасу твоих родных.

— Мои родные не нуждаются в спасении. Они живут во дворце, и у них новый сын.

Линус замер, вслушиваясь в дыхание Конора. Потом, осторожно приблизившись, нащупал его плечи.

— Ты такой высокий, — удивленно произнес он. — Виктор говорил, что так и будет. «У него длинные кости», — не раз повторял он. Значит, у тебя появился маленький брат. Это замечательно. Ты не хотел бы увидеться с ним, прежде чем уедешь?

Конор почувствовал пелену слез на глазах.

— Я… Я… Конечно, именно этого я и хотел бы, но чем это обернется для ребенка… для моего…

— Ну же, произнеси это слово. Oн твой брат.

— Чем это обернется для моего брата? — выпалил Конор. — Бонвилан убьет его. Если отец призовет маршала к ответу, он убьет их всех.

Казалось, Линус пристально смотрит на Конора, как будто может видеть сквозь повязанный на глаза шелковый шарф.

— А как же Изабелла? Я слышал в городе, что она уже отменила налоги и импортные пошлины. Она становится подлинной королевой. Как, по-твоему, среагирует на это Бонвилан?

Конор вытер глаза.

— Она королева. Королеву есть кому защитить. Она любила меня, так она говорила, и тем — не менее поверила, что я помогал убивать ее отца.

— А я слышал другое. О Коноре Брокхарте в городе тоже ходят слухи. Он был герой, так говорят. И умер, пытаясь защитить короля.

Конор фыркнул.

— Это официальная версия. Бонвилан сказал, что ради спасения моей семьи о моем участии в убийстве никто не узнает. Это был его дар Брокхартам.

— А ты уверен, что Изабелла тоже принимала участие в этом жульничестве?

Это была пугающая мысль. Что, если Изабелла ничего не знала? Что, если она верила, что ее юный поклонник погиб той ночью?

«Не думай об этом. Слишком больно, а толку никакого».

Конор сел и уткнулся лицом в стиснутые кулаки.

— Пожалуйста, Линус, прекратите. У меня нет сил анализировать все возможные варианты. Моя связь с Брокхартами разрублена, и не я за это в ответе. Бонвилан слишком силен, а я всего лишь Конор Финн.

— Финн. Это имя — дар Бонвилана тебе.

Конор почувствовал, как будто голова сжимается и вот-вот раздавит мозг.

«Любовь, семья, счастье. Все это роскошь. Просто жить — вот награда. Жить и не дать погибнуть родным».

— Я жив. И буду жить дальше.

Линус издал короткий смешок.

— Будешь жить дальше? Ежедневно улетая с башни?

— Я дал обещание Отто Маларки.

— Итак, ты готов погибнуть ради алмазов, но не ради семьи и чести. Думаю, Виктор разочаровался бы в своем ученике.

Конор вскочил.

— Только не надо нотаций! Вы мне не отец.

— Вот тут ты прав, мальчик. — Линус говорил мягко, выражение гнева покинуло его лицо. — Я тебе не отец.

Без единого слова Конор повернулся к нему спиной, сунул под мышку сложенный планер и стал подниматься на крышу.

Конор сумел выкопать два последних мешочка, но это дорого ему обошлось. Серебряные лунные лучи осветили крылья, словно китайские фонари.

Караульный заметил планер над внешней стеной Малого Соленого и, как один из немногих храбрых людей на острове, решил погнаться за тем, кого посчитал альбатросом. Он преследовал свою жертву до грядок сведы и только тут понял, что ошибся, после чего выстрелил в одно из крыльев, как раз в тот момент, когда странный летчик низко наклонился и доставал из земли какой-то мешочек. Только нервная дрожь в руке караульного спасла Конора от того, чтобы пуля разнесла ему череп. Выстрел расколол камень у его ног, осколок отскочил вверх и, вызвав ощущение яркой вспышки, ударил в левую линзу очков. Конор среагировал молниеносно — двумя рывками сбросил со спины планер, повисший на прикрепленных к поясу ремнях, и развернулся к нападавшему, вытаскивая свои пистолеты.

— Сдавайся или умри, monsieur! — воскликнул он, взводя курки револьверов.

Караульный не мог сразу сообразить, чего хочет — сдаваться, умереть или что-то среднее между этим. Сдаваться было ему не по душе, но идея сражаться посреди ночи с летающим французом тоже не привлекала. Они и без крыльев народ опасный, что его дед очень хорошо усвоил при Ватерлоо.

Когда он наконец принял решение пустить в ход оружие, облаченный во все черное Летчик набросился на него, перепрыгивая с камня на камень со скоростью кота, как позднее клялся караульный, и рыча, точно голодный волк. Подумать только! Кот-волк и притом француз, который размахивает пистолетами и бряцает свисающей с пояса саблей.

— Bonsoir, monsieur[99], — сказал Летчик и с силой ударил караульного по голове.

Караульный еще не успел упасть, как Конор принялся проверять планер. Правая верхняя секция оказалась пробита, но очень ровно, без отходящих от отверстия разрывов; жар пули достаточно хорошо запаял края. Планер дотянет до моста Себбер — если Конор сможет подняться в воздух.

Он сунул руки в ремни, надел упряжь, плотно затянул ее и бросился к ближайшей лестнице. Кончики крыльев с обеих сторон царапали стены, и он ругал себя за то, что не обшил их кожей. Сверху в лестничный колодец дул ветер, дребезжа в крыльях и толкая Конора вниз, но он сопротивлялся ему и продолжал подниматься.

Выстрел поднял на ноги всех караульных, и они бросились к лестнице, на ходу хватая ружья, подтягивая штаны и стряхивая с себя сон. Вид Конора убедил по крайней мере половину из них в том, что они все еще спят.

Кто-то выстрелил, но наобум и слишком высоко. Остальные тупо уставились друг на друга, сбившись в кучу. Конор воспользовался их смятением, вскочил на парапет и прыгнул в небо.

«Ветер! — взмолился он. — Один крошечный сквознячок!»

Юпитер[100] услышал его молитву. Восходящий поток наполнил крылья и бросил Конора вверх, высоко над головами изумленных караульных. Одни сердито таращились на него, другие кричали, третьи просто молча, пристально смотрели. Двое решились применить оружие, но одного из них, который, может, и попал бы в цель, случайно задела пуля другого, выстрелившего раньше. В мгновение ока Летчик растаял в ночи. Тьма поглотила его, словно ночное море брошенный камень.

Какое-то время никто на стене не издавал ни звука. Потом все возбужденно затараторили, каждый высказывал свою версию только что увиденного. Говорил даже раненый, не обращая внимания на стекающую к ногам кровь. Это событие им предстояло описывать еще не раз, и сейчас требовалось выработать единодушное мнение. Обернуть костяк невероятного происшествия плотью слов, до того как дневной свет сделает все совершенно неправдоподобным.

«Это был Летчик, — решили они. — Летчик».

Вроде бы на Большом Соленом ходили слухи о чем-то подобном?

«Мы видели Летчика. Двухметрового роста, с яростными, круглыми глазами».

Так родилась история и начал распространяться слух.

Слухи — вовсе не то, чего хочет человек, если он контрабандист и вор.

Бонвилан и Султан сошли на берег инкогнито, затенив лица широкополыми шляпами. Военная форма Соленых островов на материке не давала им никакой власти, и в гражданской одежде они меньше привлекали внимания.

Местные хулиганы скорее затеяли бы стычку с чужеземными военными, чем с незнакомцами весьма угрожающего вида. На самом деле некоторые килморские парни превратили это в спорт — дразнить солдат Соленых островов, которым было строго-настрого приказано не отвечать. На Бонвилана и Султана подобного рода приказы, конечно, не распространялись. Никаких откровенно враждебных поступков они не совершали и вообще были сама вежливость, однако у местных парней в гавани сложилось впечатление, что шутить шутки с этой странной парой может оказаться накладно, поскольку немедленно обернется продолжительными неприятностями.

Они прошагали по пристани и углубились в дымные недра «Деревянного дома».

— Я побывал в тавернах по всему миру, — сообщил Хьюго Бонвилан, наклоняясь, чтобы пройти в дверь. — И всех их объединяет одно.

— Пьяницы? — спросил Султан Ариф, перешагивая через спящего моряка.

— Это тоже. Информация на продажу — вот что я имел в виду. К примеру, тот жалкий мерзавец…

Он кивнул на сидящего в стороне от других мужчину, который пристально смотрел в пустой стакан, упираясь локтями о стойку.

— Прекрасный кандидат. Душу продаст за еще одну порцию спиртного.

Маршал подсел к человеку и, окликнув трактирщика, заказал бутылку виски.

— Я вас знаю? — спросил трактирщик.

— Нет, — живо ответил Бонвилан. — И мой вам совет: пусть так будет и дальше. А теперь оставьте бутылку и идите займитесь своими делами.

У любого, самого миролюбивого трактирщика вырабатывается чрезвычайно чуткий инстинкт касательно клиентов и того, что от них можно ожидать. Этот не был исключением. Он не стал больше задавать вопросов, но проверил, заряжен ли его пистолет, на случай, если удивительно знакомый, широко улыбающийся клиент и его усмехающийся приятель учинят беспорядки, на что они определенно способны.

Бонвилан откупорил бутылку и повернулся к бедолаге, уставившемуся в пустой стакан.

— Ну, добрый сэр, вы, похоже, из тех, кому питье идет на пользу. Очень надеюсь на это, поскольку сам я не собираюсь употребить ни капли этого пойла, которое, судя по запаху, уже прошло через желудки нескольких котов.

Человек одним пальцем подвинул свой стакан по стойке.

— Готов оказать вам любезность и избавить вас от него.

— Очень благородно с вашей стороны, друг, — сказал Бонвилан, до краев наполняя стакан.

— Мы с вами не друзья, — раздраженно, несмотря на неожиданное везение, ответил человек. — Пока.

Мост Святого Патрика представлял собой вал из мелкого щебня и булыжников, протянувшийся от материка к Соленым островам.

Легенда гласит, что когда святой Патрик изгонял дьявола из Ирландии, он в конце концов сумел загнать его в ловушку в горах. Чтобы расчистить себе путь, дьявол выломал из склона две огромные глыбы и рванул в графство Уэксфорд; святой Патрик кинулся в погоню, швыряя в дьявола собранные в полях камни и валуны. Загнанный в воду, дьявол вынужден был пересекать вплавь открытое море; из падающих вокруг него камней и образовался мост Святого Патрика. Несколько камней попали дьяволу в голову, выбив из его рук валуны, которые упали в океан. Меньший стал Малым Соленым, больший — Большим Соленым.

Конор никогда не придавал значения этим россказням, считая, что виной всему эрозия береговой линии и океанские течения, но сегодня, глядя на утонувшие в море мрачные, зазубренные острова, он почти верил, что они — дело рук дьявола.

Конор и его команда добрались до моста Святого Патрика за час до наступления темноты. К мосту вела извилистая дорога, но она была слишком непрочна для коня и повозки. Требовалось доставить все в целости и сохранности.

Стоя на повозке, Конор раздавал инструкции — точно генерал, командующий своими солдатами.

— Несите все вниз. Кладите отдельные части на мост, выше береговой линии.

Видимо, все очень хрупкое. И его слова звучат так таинственно!

В тот момент, когда Конор отстегнул брезент, стало ясно, что представляет собой тайный груз. Крылья, двигатель, пропеллер. Один парнишка, вожак этой маленькой группы, выступил вперед, раздираемый страхом и недоверием.

— Сэр, не тот ли вы Летчик, который напал на тюремных охранников?

Конор разглядел, как мерцают его глаза, свидетельствуя о жажде удивительного приключения.

— Да, я действительно тот Летчик, и мне требуется ваша помощь. Что скажете, парни?

Вожак задумался.

— Ну, мистер Летчик, — заговорил наконец он, — у меня брат на Малом Соленом, пожизненно осужденный за то, что украл всего несколько гиней да сломал пару костей. Так что давайте займемся делом.

Остальные с жизнерадостными криками бросились к повозке, стремясь опередить друг друга.

«Надеюсь, их энтузиазм выдохнется не так быстро, — размышлял Конор. — Впереди долгая ночь тяжелой работы».

Молодые парни — переменчивые создания, и к полуночи трое ушли, подгоняемые голодом, усталостью или призывами родителей немедленно вернуться домой. Однако трое остались и закончили оттаскивать все части аэроплана к мосту Святого Патрика. Конор не знал и не имел времени выяснять, договорились ли они со своими родителями или находились тут без их разрешения.

Одного он отослал с сообщением к Линусу, и спустя какое-то время тот появился с едой и масляными лампами, неуверенно нащупывая длинными ногами путь вниз по крутой тропе, словно новичок на ходулях.

Мальчишки собрали дров и разожгли костры вокруг рабочего места Конора, где он возился с деталями двигателя, банками со смазкой, заводными рукоятками, пружинами, клапанами, рулонами простого, непропитанного муслина, мотками проволоки, котелками с клеем, жесткой коричневой бумагой и странным, изогнутым пропеллером.

Медленно, но верно из небытия возникал аэроплан.

Вожак, откликающийся на мало подходящее ему прозвище Дядя, проявил удивительную способность к механике и оказался бесценным помощником, когда требовалось принести тот или иной инструмент. Он даже нередко предугадывал, какой именно инструмент понадобится!

— Мне нужен гаечный ключ, Дядя. Среднего калибра.

— А по-моему, мелкого, Летчик.

Конечно, Дядя оказался прав и на радостях позволил себе покурить.

Конор принялся объяснять суть своих инноваций — это помогало не думать о родных.

— Паровой двигатель слишком тяжел для аэроплана. Чтобы поднять паровой двигатель, нужен еще более крупный паровой двигатель. Поэтому Виктор, мой учитель, советовал установить небольшой газовый двигатель или бензиновый, который лучше, но все еще слишком тяжел. Но потом я вспомнил об алюминии.

— Это, что ли, тот, который такой же редкий, как золото?

— Был. Пятьдесят лет назад его было так трудно производить, что алюминиевые бруски демонстрировали на выставках. Однако теперь благодаря процессу Байера[102] он если не широко распространен, то по крайней мере доступен. Поэтому у меня картер двигателя и «водяная рубашка» полностью сделаны из алюминия. Этот двигатель достаточно легкий, чтобы поднять себя и аэроплан. В воздухе он даст мне по крайней мере десять лошадиных сил.

— Так вы надеетесь, — заявил юный Дядя.

— Действительно надеюсь. И вот что, Дядя…

— Да, Летчик?

— Мне неприятно говорить об этом, но от тебя жутко несет. Ты что, никогда не моешься?

Дядя загасил сигарету о подошву ботинка.

— Не-а, Летчик. Что касается мытья, я как египтянин. Это вредно для души.

Когда взошло солнце нового дня, пятеро тружеников сгрудились вокруг жаровни с котелком шоколада. Все были измотаны до предела, но уходить никто не хотел. В разгар утра маленький отряд восстановил свои ряды — парни, покинувшие их прошлой ночью, вернулись, чтобы не упустить шанс стать счастливыми свидетелями полета.

— Идите по мосту и убирайте все мало-мальски большие камни. Мне нужна ровная взлетная полоса.

Задача была нетрудная, и Дядя отрядил выполнять ее самых медлительных ребят.

— Просить этих дурней помогать с механизмами бесполезно, — заявил он. — А убирать камни — дело как раз по ним: нужно лишь глядеть в оба да иметь сильную спину. Каждые десять минут я повторяю им, что они герои.

Конор кивнул преувеличенно серьезно. Дядя был определенно незаменим.

Пока шла очистка взлетной полосы, Конор навинчивал крылья, сделанные из изогнутых над паром ясеневых нервюр, обтянутых муслином. Теперь форма воздушного судна стала отчетливо видна. Два соединенных крыла, девять метров от конца до конца. Длинный, тонкий фюзеляж, имеющий сходство с плоскодонным яликом, с алюминиевым десятисантиметровым несущим двигателем, установленным позади нового пропеллера Конора.

— Никогда не видел такого пропеллера, — заметил Дядя, по-видимому, бывший экспертом по всем вопросам. — Как он показал себя в испытаниях?

— В каких испытаниях? — усмехнулся Конор, завинчивая на пропеллере последнюю гайку.

Линус продолжал подносить еду и питье, а когда парни выдыхались, доставал из кармана маленький свисток и играл джигу[103] или рил[104]. И ребята, даже не отдавая себе отчета, снова ускоряли темп. Работа заняла большую часть дня, но в конце концов аэроплан был готов, стоял на отмели из глинистого сланца на трех колесах, словно огромная спящая птица. Это было чудо, и на несколько долгих минут маленький отряд застыл в молчании, просто рассматривая конструкцию, вглядываясь в каждый изгиб, каждую распорку. Они ощущали и страх; никто из парней не осмелился бы и пальцем прикоснуться к аэроплану — из страха разбудить спящую птицу.

Лишь Линус Винтер не испытывал этого благоговейного страха. Конор подвел его к пропеллеру, он ощупал его и весь аэроплан.

— Виктор испытывал бы гордость, — сказал он.

— Надеюсь, — ответил Конор. — Теоретическая часть столько же его, сколько моя, поэтому я и сделал вот это…

Конор сорвал с носа полоску бумаги и положил руку Линуса на то, что находилось под ней. Американец почувствовал под пальцами слоистые линии высохшей краски, складывающиеся в слово «Щетка».

Винтер грустно улыбнулся.

— Ему, французскому спесивцу, это должно было понравиться. Если бы мои слезные протоки еще действовали, я бы расплакался. — Он вытер нос. — Я должен написать что-то особенное. Мелодию, которая поможет тебе быстрее лететь.

— Время еще есть. Мне нужно по крайней мере тридцать метров для разгона, поэтому придется дождаться отлива.

Дядя, стоящий бок о бок с Конором, услышал это замечание.

— Объясни мне кое-что, Летчик. Если тебе нужно тридцать метров для разгона, то сколько метров тебе требуется, чтобы приземлиться?

Вполне уместный вопрос, однако Конору, похоже, не хотелось на него отвечать. Он повернулся и зашагал к плоским камням, избегая вопросительных взглядов следовавших за ним.

— Это сложно, — бормотал он. — Технически. Нужно сделать некоторые расчеты. — И потом, как будто тема была исчерпана: — Кстати, а где эти ясеневые нервюры? Мне нужно кое-что подправить.

Дядя прикурил очередную сигарету.

— Я достаточно хорошо знаю Большой Соленый. Если для приземления требуется такое же расстояние, как для разгона, то на острове такого места не найдешь. На всех плоских поверхностях стоят дома. Единственное место, где можно приземлиться, — это на площади перед дворцовыми воротами. — Безумие этой идеи заставило Дядю рассмеяться. — Площадь перед дворцом, только представьте себе! Если бы маршал Бонвилан был пауком, это была бы его паутина, а Летчик был бы…

— Мухой, — еле слышно закончил Линус.

Маршал Хьюго Бонвилан был необычайно возбужден; предстоял очень важный день, и не только для него, но для всех Бонвиланов, которые были вынуждены выслуживаться перед своими королями-идиотами. Сегодняшний день оправдает все их жертвы. Для такого финала понадобились века, но наконец-то Бонвиланы на шаг от того, чтобы занять место Трюдо.

Неудивительно, что Султан Ариф, войдя в полдень в кабинет Бонвилана, обнаружил маршала в таком состоянии, в каком не видел еще никогда. Бонвилан стоял у окна, хлопая в ладоши в такт вальсу Штрауса, который играл стоящий в углу скрипач. Султан откашлялся, привлекая внимание маршала.

— А-а, капитан, это ты! — лучась удовольствием, воскликнул Бонвилан. — Что за день, а? Исторический, и все такое прочее. Я люблю Штрауса, а ты? Многие считают, что я предпочитаю Вагнера, но это вовсе не так, хотя мои обязанности временами и носят мрачный характер. Нет, Штраус — вот кто нужен, если предстоит трудный день. Думаю, когда я буду вступать в должность премьер-министра, непременно надо будет выписать австрийский оркестр.

Такая самоуверенность удивила Султана, и это отразилось на его лице.

— Не тревожься из-за него. — Бонвилан сделал жест в сторону музыканта. — Несколько лет назад беднягу переехал экипаж, в результате чего он ослеп и оглох. Играет по памяти. Его прислал мне кайзер Вильгельм, и, представь, он приехал как раз сегодня. «Это знамение», — сказал я себе. Разве может теперь что-то пойти не так?

Султан нервничал все сильнее. В окружении маршала всегда что-то шло не так — для других людей, конечно.

— На все воля Божья. Думаю, все пройдет хорошо.

— Как же иначе? — Бонвилан отошел от окна. — Королева и ее приверженцы вскоре будут мертвы. Наследника нет, значит, я стану премьер-министром. Мальчишка Брокхартов, Летчик, без сомнения, предпримет попытку спасти их. Значит, мы заполучим также и его. Но даже если он не явится, после смерти Изабеллы ему уготована участь стать всего лишь негодующим беженцем. — Маршал уселся за письменный стол, гладя ладонью войлочную поверхность. — А теперь давай поговорим о яде.

Султан Ариф поставил на стол заткнутый пробкой пузырек, до половины наполненный бледно-желтым порошком.

— Это альпийский аконит[105], — пояснил он. — Можно смешать с вином, а можно подсыпать в еду. Спустя несколько минут жертва начнет испытывать странное покалывание в руках, боль в груди, сильное беспокойство, ускоренное сердцебиение, тошноту. Затем рвота и вскоре смерть от остановки дыхания.

— Вскоре, — промурлыкал Бонвилан. — Это мне нравится. — Он поднял пузырек, разглядывая его на свету, как будто рассчитывая зрительно убедиться в смертоносных качествах порошка — Теперь вот что, Султан. Ты знаешь, как жизненно важно, чтобы во всей этой истории я выглядел безупречно. Я должен пострадать вместе с остальными и спастись исключительно благодаря собственной живучести. Врач королевы должен подтвердить, что я был на пороге смерти.

— Тогда выпейте лишь половину стакана, — посоветовал Султан. — Вы будете страдать так же, как остальные, но без остановки дыхания.

Бонвилан взял хрустальный графин и налил стакан бренди.

— Половину, говоришь? Ты уверен? Готов рискнуть моей жизнью?

— С неохотой.

— У меня есть идея. — Бонвилан высыпал в стакан щепотку порошка. — Почему бы не уточнить дозу на музыканте? — Он напустил на себя грустный вид. — Но ты с такой теплотой относишься к слепым, да и я хотел бы послушать еще что-нибудь из его репертуара.

Султан почувствовал, как по спине заструился пот.

— Нет никакой необходимости ничего уточнять, маршал. Мы и раньше применяли этот метод.

— Но не на мне. Я хочу, чтобы ты испытал его на себе. Тогда я буду уверен.

— Но на то, чтобы оправиться, уйдет несколько часов, — слабо запротестовал Султан. — А я буду нужен вам сегодня.

— Ты уже мне нужен, капитан. — Бонвилан протянул ему стакан. — Как раз для этого.

— А если появится Летчик?

— Этот мальчишка? Я с ним справлюсь. Я участвовал в нескольких кампаниях, Султан, и прекрасно владею мечом. Прошу тебя, выпей это, капитан. Или ты снова мне откажешь?

Султан почувствовал, что оказался в ловушке. Портреты многочисленных маршалов Бонвиланов сердито взирали на него со стен, подзадоривая отказаться.

«Я могу убить его, — подумал он. — По крайней мере, могу попытаться».

Однако это была битва разумов, и Султан уже проиграл ее. Слишком долго он безропотно выполнял приказания маршала.

«Я совершал чудовищные поступки. Чудовищные».

Султан Ариф вспомнил о вреде, причиненном им во имя Соленых островов, о множестве загубленных жизней, о тех, кто и сейчас томился в тюрьме.

Он протянул руку, взял стакан и выплеснул его содержимое в горло.

— Браво! — воскликнул Бонвилан. — Только поосторожнее со стаканом, он хрустальный.

Султан швырнул стакан на стол и стал ждать, когда подействует яд. Онемение конечностей — первый симптом отравления аконитом. Пальцы начало покалывать, и Султан уставился на них, словно они принадлежали другому человеку.

— Немеют, — сказал он.

— Превосходно! — воскликнул Бонвилан. — Начинается.

Султан слишком хорошо представлял себе, какие страдания его ожидают. Ему еще повезет, если он вообще выживет.

— Сыграй что-нибудь печальное, — приказал Бонвилан скрипачу, хотя тот не мог слышать его. — Нужно развеселить капитана.

Час спустя Султан скреб пальцами ковер, легкие жгло огнем, каждый вдох был, точно удар кинжала. Бонвилан присел рядом на корточки и щелкнул пальцами, привлекая его внимание.

— Вот теперь, капитан, — добродушно сказал он, — в следующий раз, когда я прикажу тебе убить слепого, ты сделаешь это. Понял?

Султан не то кивнул, не то просто спазматически дернул головой. В любом случае, Бонвилан не сомневался, что урок усвоен.

Настало время лететь. Закат и отлив. Мост из глинистого сланца стал гладким, как никогда, двигатель был заправлен. Ничто больше не удерживало Конора — кроме чувства тревоги.

Он сидел на плоских камнях, высматривая в небе птиц.

— Ты не слышишь летучих мышей? — спросил он Линуса.

Тот сидел рядом, вытянув на песке длинные худые ноги.

— Летучих мышей?

— Да. Если где-то поблизости есть логово летучих мышей, они могут повредить пропеллер.

Линус помолчал.

— Нет. Никаких летучих мышей. Но кто-то крадется по гребню. Я слышу шарканье. Сильное шарканье.

Конор встал и обернулся, вытянув шею, чтобы лучше видеть. Вдоль гребня, словно зубы в огромном рту, выстроились горожане, и число их увеличивалось с каждым мгновением. Они таращились вниз, на Летчика.

— Весь Килмор здесь, — простонал он.

— А ты рассчитывал, что будешь раздавать алмазы, сооружать на побережье машину тяжелее воздуха и при этом сохранишь все в секрете? Ты — Летчик и летишь, чтобы дать бой Бонвилану. Он тут непопулярен.

— Смотри, они зажигают фонари.

Линус похлопал себя по виску.

— Я не могу смотреть, мальчик. Я слепой, ты забыл? Кстати, разве тебе не будет пользы от света?

— Бог мой! — воскликнул Конор, — Конечно. Свет мне очень даже поможет.

— В таком случае пригласи этих добрых людей спуститься. Ведь уже через несколько часов все это не будет иметь никакого значения. Королева узнает правду; Бонвилан будет изгнан; и ты снова станешь сэром Конором Соленых островов.

— Еще неизвестно. Все может завершиться совсем иначе.

Линус встал и отряхнул штаны.

— Только не сегодня вечером, мой юный друг. Планеты выстроились в ряд; руны сложены; я нашел в траве четырехлистный клевер. Сегодня вечером, спустя три года, Конор Брокхарт восстанет из мертвых.

— Может быть, — ответил Конор. — Но надолго ли?

Двухлетний Шон Брокхарт лежал в постели, но не спал.

— По-моему, у него жар, — сказала Кэтрин, прикоснувшись тыльной стороной ладони ко лбу малыша. — Может, лучше остаться дома.

— Остаться дома, — улыбнулся Шон. Деклан, в полной форме, отчего плечи казались шире, стоял в дверном проеме.

— С Шоном все в полном порядке, дорогая. Будь он чуть посильнее, я взял бы его на военную службу прямо сейчас. Если не хочешь идти, просто так и скажи, не впутывай малыша в свои интриги.

Кэтрин расправила медали на груди мужа.

— Я была против с тех самых пор, как поступило приглашение. Это странно, тебе не кажется? Внезапное желание маршала устроить праздник в честь Конора?

Деклан нахмурился. За последние недели многое изменилось. Он стал самим собой впервые за долгие годы; точнее говоря, за три года. И хотя он по-прежнему был благодарен Хьюго Бонвилану за то, что тот сделал для Конора и семьи, его беспокоили методы этого человека, в особенности суровая дисциплина и даже жестокость, которые тот поддерживал на Малом Соленом. Не так давно люди Деклана рассказывали ему ужасные истории об этой тюрьме.

— Это не странно, а естественно. Хьюго тоже испытывает чувство вины. Ведь именно его люди охраняли короля. С Николасом всегда существовала проблема: он не желал, чтобы его жизнь проходила под охраной. Был чересчур доверчив.

— Поговори с Изабеллой, Деклан. Она ждет этого.

— А ты уже разговаривала с ней?

Кэтрин положила руку на плечо мужу.

— Она разговаривала со мной. Изабелла тоже обеспокоена. Ей нужен друг, к которому люди прислушиваются. Ты единственный, кто может бросить вызов Бонвилану.

Деклан не хотел выступать в этой роли.

— Маршал — мой начальник. И был очень добр к нам.

— Мне не хочется огорчать тебя, Деклан, но в последние годы ты витал в облаках, был слеп и глух к несправедливости, которая становится нормой на Соленых островах. Мечта Николаса создать Утопию для людей — теперь это мечта Изабеллы. Но не Хьюго Бонвилана. Он хочет стать премьер-министром. Всегда хотел.

Для Деклана эти факты были как лучи света, прорвавшиеся между плотными занавесками.

— До меня доходили кое-какие слухи. Я могу провести расследование.

Кэтрин сильнее сжала его плечо.

— Еще одно. Хотя сегодня, возможно, не время говорить об этом: Виктор Вигни предатель?

— В его апартаментах нашли письма с детальным описанием наших оборонительных сооружений. И мои люди были с Бонвиланом, когда он обнаружил тела.

— Мне все это известно, но я тоже знала Виктора. Он спас нас, помнишь?

— Он спасал себя, — возразил Деклан и мягко добавил: — Виктор был шпионом, Кэтрин. Шпионы — люди хладнокровные. Мы воспринимали его таким, как он хотел, чтобы мы его воспринимали.

В глазах Кэтрин дрожали слезы.

— Просто пообещай, что поддержишь Изабеллу во всех ее начинаниях. Твоя преданность прежде всего принадлежит ей.

— Конечно, она же моя королева.

— Хорошо. — Кэтрин вытерла глаза. — А теперь я снова должна привести себя в порядок. Почему бы тебе пока не рассказать что-нибудь сыну, не развлечь его до прихода няни?

Маленький Шон понял главное.

— Расскажи, папа. Расскажи, расскажи, расскажи.

Деклан крепко сжал руку жены, прежде чем она покинула комнату.

— Я вернулся, Кэтрин. И позабочусь обо всех нас, включая королеву.

Он уселся на постель Шона. Как обычно, он не мог, глядя на одного сына, не вспомнить о другом, но прогнал невеселые мысли и улыбнулся малышу.

— Ну, Шон Брокхарт, не желаешь засыпать?

— Не хочу спать, — ответил Шон, воинственно потянув отца за рукав.

«Такой маленький, — подумал Деклан. — Такой уязвимый».

— Думаю, одна из моих историй подойдет. Какую хочешь? О капитане Кроу?

— Не надо Кроу. — Шон оттопырил нижнюю губу. — Конор. Расскажи о Коноре. О брате Шона.

Деклан оказался застигнут врасплох. Шон никогда прежде не просил рассказать о Коноре, и Деклан этого не ожидал.

— О Коноре! — требовал Шон, колотя папу по бедру.

Деклан вздохнул.

— Хорошо, малыш. О Коноре. О твоем брате существует множество историй, поскольку он был человеком особенным и совершил немало удивительных поступков. Однако его самое знаменитое деяние, то, за которое он получил золотую медаль от правительства, — это спасение королевы Изабеллы. Конечно, тогда она еще была не королевой, а просто принцессой.

— Принцессой, — удовлетворенно повторил Шон.

— Тем летним днем Конору и Изабелле надоело лазить по заброшенным дымоходам, и они решили, притворившись пиратами, напасть на королевские апартаменты…

И Деклан Брокхарт рассказал историю о горящей башне. Когда она закончилась и принцесса была спасена, он поцеловал спящего мальчика и покинул спальню с ощущением странной легкости на сердце.

«Это безумие, — думал Конор. — Чистое помешательство, учитывая, как много может пойти не так».

Несмотря на алюминиевую обшивку, двигатель может оказаться слишком тяжел. Пропеллер даже не прошел испытания в аэродинамической трубе и мог с равной степенью вероятности как толкать судно вперед, так и просто разнести его нос на части. Непропитанный муслин легче пропитанного, но, возможно, будет отражать воздушные течения не в той мере, чтобы создать подъемную силу. Рулевое управление в зачаточном состоянии и обеспечит поворот не больше чем на двадцать градусов, но даже это может привести к тому, что крылья просто отвалятся. Неизвестно, обеспечат ли концы крыльев достаточную для взлета балансировку. И так далее и тому подобное.

Мост Святого Патрика превратился в некое подобие кафедрального собора. Жители городка спускались по крутой тропинке вниз и скапливались в естественном амфитеатре чуть повыше площадки из глинистого сланца. Одни занимали удобные места, открывали корзины с едой и, дожидаясь начала «спектакля», дружески болтали. Другие выстроились по обеим сторонам моста Святого Патрика, подняв вверх фонари, чтобы осветить дорогу Летчику.

«Новые напасти на мою голову, — размышлял Конор. — Попытки свергнуть военного лидера недостаточно, в придачу я должен развлекать горожан».

Он в последний раз проверил «Щетку», с масляной лампой в руках заглядывая под каждое крыло, выискивая разрывы, выравнивая вздутия. Все, больше откладывать нельзя.

— Это твой четвертый последний осмотр, если уши меня не подводят, — заметил сидящий в тени Линус. — Отправляйся, Конор, или ты упустишь отлив.

— Да, конечно, вы правы. Нужно лететь немедленно. Наверное, это выглядит ужасно глупо — столько приготовлений к такому короткому полету.

Линус подошел ближе. Лампа освещала его снизу, отбрасывая призрачные тени на худощавое лицо.

— Ты не прав, мальчик. Это чрезвычайно важный полет. Исторический.

Конор застегнул летную куртку.

— Боюсь, вовсе не исторический. Не будет ни официальных отчетов, ни фотографий. Ничто не может быть признано, если нет хотя бы одного свидетеля из Королевского научного общества. Каждую неделю объявляется новый чокнутый, заявляющий, что он летал.

Линус высоко вскинул руки — как дирижер, выражающий признательность зрителям.

— Все до одного присутствующие здесь мужчины, женщины и дети всю оставшуюся жизнь будут помнить то, что вот-вот должно произойти, и не важно, как об этом впоследствии будет сказано в исторических книгах. Истина никогда не умирает.

Конор пристегнул очки и шлем.

— Линус, если что-то произойдет… что-то плохое… вы найдете безопасный способ связаться с моим отцом? Он должен знать правду.

Линус кивнул.

— Найду, мальчик. У старого шпиона всегда припасено в рукаве несколько трюков, но я верю в тебя.

Конор поднялся по короткой лестнице на место пилота и осторожно уселся. Что-то на его куртке звякнуло о каркас. Это была крылатая буква «А».

— Думаю, больше в ней нет нужды. — Конор отстегнул эмблему. — Бонвилан точно знает, кто я такой.

Он бросил ее над головой Линуса мальчику по прозвищу Дядя.

— Подарок на память. Когда люди станут говорить, что этого никогда не было, по крайней мере ты будешь знать, как все происходило.

Дядя потер крылатую букву «А» о рубашку, полируя ее.

— Спасибо, Летчик. Я рассчитывал на очки, но, наверное, тебе они еще понадобятся.

— К несчастью, да. Но ты их получишь, если я вернусь, взамен еще одной, последней любезности.

— Все, что угодно! — воскликнул парнишка, уже воображая, как он важно расхаживает по килморской пристани, лихо сдвинув очки на лоб. — Если только для этого не нужно мыться.

— Нет. Никакого мытья. Пусть два твоих самых высоких парня встанут у концов крыльев. Это должны быть сильные, быстрые на ноги парни.

Дядя подозвал двух высоких парней и велел им встать так, как сказал Конор.

— Эти двое такие тупицы, что по сравнению с ними городской идиот выглядел бы Шерлоком Холмсом, — по секрету сообщил Конору Дядя. — Если вы захотите, они побегут прямо в море. — И потом он добавил, обращаясь к парням: — Бегите быстро, приятели. Поддерживайте крылья ровно, и я обменяю ваши алмазы на две пачки ирисок.

— Согласен, Дядя, — ответил один.

— Ириски, — сказал второй, очень похожий на первого.

— Пусть остановятся у воды. — Конор закрепил очки. — Нужно, чтобы они бежали вместе с аэропланом и держали крылья ровно. Как только я взлечу, они свободны. Справятся они с этим?

— Конечно, справятся. Они хоть и тупицы, но не настолько же.

Конор кивнул.

— Очень хорошо. Дядя, если для меня этим вечером все обернется плохо, я хочу, чтобы ты остался с мистером Винтером. Он будет хорошо платить тебе.

— А он будет заставлять меня мыться?

— Нет, но он будет обсуждать эту проблему с тобой до тех пор, пока ты сам не захочешь вымыться.

— А-а, он из таких. Ладно уж. Ради вас, Летчик. Хотя, возможно, мне придется убить его во сне.

— Логично.

«Я впустую трачу драгоценные минуты, болтая с мальчишкой. А время уходит».

Конор уперся ногами в деревянные подставки и встал, наклонившись вперед, чтобы дотянуться до заводной ручки двигателя. Во время испытаний с двигателем не было никаких проблем, но так уж заведено — проблем нет, пока не доходит до дела.

Двигатель заработал на втором обороте — закашлялся, словно простуженный пес, а потом оглушительно взревел. Толпа разразилась приветственными криками; Конор почувствовал, что хочет сделать то же самое. Первая фаза была завершена; теперь, если он все рассчитал правильно, вибрация не разорвет аэроплан на части… не сразу, по крайней мере.

После первоначального взрыва энтузиазма двигатель перешел к делу: развил около десяти лошадиных сил, закрутил революционный пропеллер Конора и послал через его плечо клубы выхлопных газов. Аэроплан подскочил и встал на дыбы — дикий зверь на привязи, страстно рвущийся на свободу.

«Наверное, ничего не получится. Я не могу контролировать скорость, а каркас, может, и пяти минут не продержится».

Конор натянул ремни, отпустил тормозной рычаг, и аэроплан прыгнул вперед, поскакал по сланцевой поверхности. Краем глаза Конор заметил, как Дядя подхлестывает одного из бегунов ударами прута. Одной рукой Конор застегивал пряжку на груди, другой с трудом удерживал руль прямо.

«Нужно было пристегнуться до того, как отпустить тормоз. Идиот».

Океан быстро приближался, а скорость все еще была недостаточна. Конор подталкивал аэроплан рывками туловища вперед, не обращая внимания на дым и брызги масла на лице и очках.

«Нужно было прикрепить выхлопную трубу к фюзеляжу. О чем ты только думал?»

Мимо с обеих сторон проносились фонари, из-за скорости их огни сливались друг с другом в размытые пятна. Все, что он мог, — это удерживать аэроплан между двумя этими светящимися линиями. Вибрация была жуткая, позвонки щемило, зубы стучали, глаза выкатывались из орбит.

«Нужно что-то, смягчающее вибрацию. Матерчатая обивка или пружины».

Однако сейчас было не время для новых идей. Аэроплан, только что пробудившийся к жизни, уже умирал. Заклепки вылетали, материя рвалась, нервюры стонали. Пройдет несколько минут, и двигатель разорвет его на куски, словно пес, трясущий лоскутную куклу.

Ноги Конора нашли на полу педали, и он надавил на них, меняя угол наклона крыльев. Аэроплан слегка поднялся и опять упал. Конор надавил снова, и на этот раз подъем был гораздо ощутимее, а вибрация уменьшилась. Теперь он не чувствовал ударов на каждом камне, что было большим облегчением.

Черная вода возникла впереди и тут же ушла вниз. Конор мимоходом отметил, что его бегуны плюхнулись в океан, но он уже был в воздухе и уносился прочь.

«Я лечу на машине, — подумал он. — Ты видишь меня, Виктор? Мы сделали это».

Маршал Бонвилан распорядился, чтобы обед проходил в его личных апартаментах, что было весьма необычно. До этого вечера никто из гостей не бывал в комнатах маршала, да он и не приглашал туда никого.

Башня Бонвилана возвышалась отдельно от главного здания дворца, южнее по Стене; семья маршала обитала там с тех самых пор, как башня была возведена. Это было самое высокое строение на Соленых островах. Серое, величественное, грозно выделяющееся на фоне неба, оно напоминало о власти маршала. Самого Бонвилана часто видели на балконе; он стоял там, прильнув к телескопу, следя за всеми и всем, отчего остров как бы заранее чувствовал себя достойным порицания.

Обеденный зал представлял собой роскошное помещение, декорированное восточным шелком и цветными бумажными экранами. Вокруг круглого невысокого стола лежали толстые подушки.

Когда королева Изабелла и Брокхарты вошли в зал, возникло ощущение, будто они оказались в другой вселенной.

В особенности удивилась Кэтрин.

— Это так… Это так…

— Изысканно? — подсказал ей Хьюго Бонвилан, выходя из-за экрана.

Вместо обычного строгого синего костюма и накидки тамплиера на нем было японское одеяние.

Бонвилан не мог не заметить, что его наряд вызвал у гостей большое изумление.

— Это одеяние называется yakuta tatsu[106]. Tatsu по-японски означает «дракон», олицетворяющий собой могущественные и непокорные природные стихии. В шестьдесят пятом я прожил год в Японии в качестве личного телохранителя императора Мейджи, до тех пор пока не умер отец и меня не отозвали обратно. Император Мейджи настоял, чтобы я взял с собой что-нибудь японское. Я редко достаю это одеяние из шкафа, но сегодня особый случай. Я подумал, может, вам понравится видеть маршала не таким церемонным, как всегда.

Кэтрин первая оправилась от удивления.

— Вы потрясающе выглядите, маршал.

— Благодарю вас, Кэтрин. Надеюсь, никто не возражает против того, чтобы сидеть на подушках.

Никто не возражал, хотя с церемониальными мечами и в модных платьях сидеть так было не слишком удобно.

— Слава богу, турнюры[107] больше не в моде, — шепнула Кэтрин королеве. — Иначе мы катались бы тут, точно кегли.

Угощение состояло главным образом из рыбы и риса; обслуживал гостей один-единственный худощавый слуга.

— Вообще-то Коко шеф-повар, — заявил Бонвилан. — Я переманил его из одного ресторана в Лондоне с обещанием приличного жалованья. Он португалец, но может приготовить все, что пожелаете. Особенно хорош в японской кухне.

Час прошел медленно, несмотря на культурологические лекции маршала. Наконец терпение Кэтрин истощилось. Она шмыгнула носом и принялась скручивать салфетку, как будто намеревалась задушить ее.

Деклан вздрогнул. Он знал, что означают эти признаки. Надвигались неприятности.

— Угощение изумительное, маршал, — сказала Кэтрин, — но, уверена, мы собрались здесь не просто чтобы поесть и поболтать. В своем приглашении вы высказались несколько неопределенно, поэтому я хотела бы знать, какое отношение этот праздник имеет к Конору?

Лицо Бонвилана превратилось в маску сожаления и понимания.

— Вы правы, Кэтрин. Я отклонился от raison d'etre[108] сегодняшнего вечера. Конор. Ваш сын. Герой Соленых островов. Я подумал — мы могли бы обменяться воспоминаниями об этом храбром молодом человеке и, скажем, поднять в честь него тост. У меня припасена бутылка редкого вина.

Неплохо получилось; маршал почувствовал, что, если понадобится, сможет выдавить и слезу.

— Но почему именно сейчас? — не унималась Кэтрин. — Признаться, я в некотором недоумении, маршал.

От необходимости отвечать его избавил звук сигнальной трубы со Стены.

Деклан мгновенно вскочил.

— Это призыв к оружию.

Король Николас настоял на том, чтобы горнисты Соленых островов выучили сигналы армии США.

— Не стоит паниковать. — Бонвилан вышел на балкон. — Меня предупреждали, что он может появиться.

— Кто? — спросила королева.

— Враг государства, ваше величество. — Бонвилан прильнул к телескопу. — Тот, который называет себя Летчиком.

— Летчик, — сказал Деклан. — До меня доходили слухи о нем. Вы хотите сказать, что он представляет собой реальную угрозу?

— Реален ли он? Да, — ответил Бонвилан, не отрываясь от телескопа. — Представляет собой угрозу? Уж точно нет. Всего лишь какой-то француз с воздушным змеем. Подойдите взгляните сами. Линзы просто потрясающие.

Кэтрин вцепилась в плечо Деклана, чтобы унять дрожь. Все эти разговоры о полетах и французах вызывали в памяти Виктора Вигни.

— Француз на воздушном змее? — напряженно спросила она.

— О господи, конечно! — Бонвилан постарался изобразить шок. — В точности как убийца Вигни. Вполне допускаю, что Летчик — один из его помощников. Любопытный гибрид безумного революционера и ученого… Как бестактно с моей стороны даже упоминать о нем. Пожалуйста, не покидайте зал. Караульные на Стене подстрелят его.

Взяв Бонвилана за руку, Деклан отвел его в сторону.

— Подстрелят? Вы же сказали, что он не представляет собой угрозы.

Бонвилан наклонил к нему голову и заговорил еле слышно:

— Практически нет, хотя мои люди обнаружили мастерскую по изготовлению гранат.

Деклан побледнел.

— Гранат! Маршал, я капитан караульных на Стене. Почему мне неизвестно об этом?

— Капитан… то есть Деклан, информаторы с материка связались со мной меньше двух часов назад. Я планировал обсудить эту проблему после обеда, но если быть честным… француз на планере, бросающий гранаты? Нелепо! Что-то вроде низкопробных романов ужасов. Да и ветер сегодня дует в сторону материка. Как этот безумец может прилететь сюда?

Внезапно над проливом возник лязгающий механический звук, меняясь от низкого регистра к высокому и сопровождаясь странным шипением.

— Возможно, этот Летчик не полагается на ветер. — Деклан сорвал с подставки телескоп. — Конор всегда говорил, что когда-нибудь человек создаст аэроплан с двигателем.

— На двигательной тяге, — пробормотал Бонвилан сквозь стиснутые зубы. — Хитроумный он, этот Конор, а?

Деклан перевел взгляд на Стену. Караульные погасили огни и собрались у третьей башни. Несколько человек забрались на парапет и указывали куда-то в небо. У двоих были телескопы, направленные под углом тридцать градусов к северо-востоку. Деклан аналогичным образом повернул телескоп маршала. В первое мгновение он не видел ничего, кроме ночного неба и звезд, однако потом что-то промелькнуло, пересекая поле обзора. Не птица. Что-то слишком большое для птицы.

Деклан принялся водить телескопом, стараясь поймать объект. Наконец получилось, и дыхание у него перехватило. Летающая машина. Перед глазами Деклана ожила мечта Конора.

Аэроплан нельзя было назвать изящным, однако он летел сквозь воздух, кренясь и оставляя позади клубы дыма. В лунном свете Деклану удалось разглядеть сидящего сразу за двигателем Летчика, сгорбившегося, борющегося за то, чтобы сохранять контроль над судном. Лицо наполовину прикрывали очки, а остальное было вымазано сажей, на фоне которой выделялись оскаленные от усилий белые зубы.

— Я вижу его, — выдохнул он. — Это Летчик. Он летит.

Кэтрин метнулась на балкон и перегнулась через перила, вглядываясь в небо.

— Бог мой! Если бы только Конор мог его видеть! — Она повернулась к мужу. — Ты должен поговорить с этим небесным пилотом.

Позади них дважды прозвучал пронзительный свист, караульные на Стене скинули свои плащи и принялись вращать ими, словно тореадоры. Три команды, обслуживающие скорострельные пушки Гатлинга[109], заняли места на Стене и начали наводить орудия. Кем бы ни был этот Летчик, он летел прямо туда, где его ожидал шквал огня.

Бонвилан по-прежнему держал свисток у рта.

— Приказ отдан. У меня нет выбора, Кэтрин. Возможно, он везет с собой гранаты. Прежде всего я должен защищать королеву. Деклан, вы меня понимаете?

Кэтрин повернулась к мужу, сверкая глазами, рассчитывая на его поддержку, но…

— Маршал прав, — сказал Деклан, как ни больно было ему это говорить. — К острову приближается неопознанное судно. Возможно, пилот вооружен. Выбор один — открыть огонь.

— Он летит на моторизованном воздушном змее, — сказала Кэтрин; отступничество Деклана болезненно ударило ее. — Стены больше метра толщиной. Даже если бы он нес на своих крыльях пушку, он не мог бы повредить башню.

Для Деклана, однако, долг был превыше всего.

— Этот человек покорил небеса. Может, и стены не устоят перед ним. До меня доходили слухи о наполненных ядовитым газом гранатах. Мы не имеем права подвергать королеву опасности. — Он взял Кэтрин за руки. — Королева не может умереть, понимаешь?

Внимательно вглядываясь в лицо мужа, Кэтрин попыталась вникнуть в глубинный смысл его слов, и ей это удалось.

«Королева не может умереть, потому что, если это произойдет, Бонвилан станет премьер-министром».

— Хорошо, Деклан. Понимаю, — безжизненным голосом произнесла она. — Королева должна жить, значит, Летчик должен умереть. — Выпустив руки мужа, она вернулась в комнату. — Смотреть на это убийство — выше моих сил. Радуйтесь, маршал. Вы победили.

«Это уж точно», — подумал Бонвилан, но вслух сказал:

— Смерть другого никого не радует, мадам. Я участвовал не в одном сражении, но даже если мы боролись за правое дело, я всегда приходил к выводу, что многих потерь можно было избежать. Увы, на этот раз никакой альтернативы нет.

И с полуулыбкой сожаления на губах маршал в последний раз свистнул в свой свисток.

Внизу, на Стене, стрелки завертели рукоятки пушек, изрыгая в небо тысячу очередей в минуту. Пули устремились к Летчику, оставляя в воздухе дымные следы.

«Никто не выживет в таком аду, — подумал Деклан. — Никто».

Бонвилан рассуждал в точности так же. Это было сражение векторов и силы тяжести. Люльки пушек Гатлинга допускали лишь фиксированный угол возвышения, и, хотя их дальнобойность достигала шестисот метров, Летчик пока находился слишком высоко, чтобы в него попасть. Однако его врагом была и сила тяжести. Хрупкое судно не могло долго держаться на высоте, и, как только оно начнет снижаться, пули превратят его в конфетти.

Грохот пушек был столь силен, что казалось, весь остров содрогается. Легко можно было представить, что, если так будет продолжаться, Стена рассыплется в пыль. Патронники изрыгали длинные цилиндры дыма, и к облакам поднимались клубы пара, когда обслуга пушек охлаждала дула, поливая их из ведер.

Деклану никогда не приходилось видеть работу пушек Гатлинга в реальных боевых условиях, но он слышал, что одна очередь может разорвать человека на части. Сейчас в воздухе было столько свинцовых пуль, что хватило бы на целую армию. Словно плотный рой металлических шершней, они, устремившись к единой цели, заполняли небо своим жужжанием.

Деклан вскинул телескоп, чтобы в последний раз взглянуть на Летчика. Даже с такого расстояния было ясно, что тот в отчаянном положении. Горячее масло пузырилось на его лице и очках, обеими руками он вцепился в руль; связь между крыльями была разрушена, и они бились позади аэроплана, словно ленточки во время первомайского праздника.

Деклан опустил телескоп.

«Ему конец. Мы никогда не узнаем, каковы были его истинные намерения».

Несколько мгновений спустя Летчик проиграл битву за управление судном и высотой. Двигатель работал рывками, время от времени издавал хриплый рев — и умирал. Потом аэроплан по спирали пошел вниз, и стрелки замерли в ожидании.

Ждать им пришлось недолго. Прозвучала короткая, отрывистая команда, и люльки пушек повернулись еще раз. Восемнадцать дул выплюнули огонь, и новый ураган очередей вспорол ночное небо. Использованные гильзы звякали о парапет, словно брошенные нищему монеты.

Пули рвали крылья и фюзеляж, замедляя падение аэроплана. Удар был ужасный; хрупкое сооружение разнесло на мелкие клочки. Очередь за очередью с грохотом били в двигатель, пока он не взорвался, образовав плотное оранжевое облако. Языки пламени охватили обломки нервюр и обрывки веревок, высвечивая на фоне ночного неба то, что осталось от силуэта судна.

Всплеска никто не услышал.

Конор летел на своей машине по небу над Большим Соленым. Свирепый встречный ветер бил в нос судна, заставляя Конора клониться вправо. Он вглядывался в скопление огней около третьей башни. Огни означали караульных.

Потом огни один за другим погасли, и Конор ощутил в животе плотный ком страха.

«Теперь я становлюсь мишенью».

Несколько мгновений не происходило ничего, кроме плохо различимой из-за темноты активности около третьей башни, потом начали вспыхивать точки света и град выстрелов устремился в небеса. Спустя еще мгновение Конор услышал визг пуль и их горестный плач, когда они пролетали под ним.

Паника вскипала в груди настолько сильная, что Конор едва не выпрыгнул из машины.

«Подожди. Подожди. Нужно пролететь над башней Бонвилана».

Двигатель начал запинаться, пропуская биения, словно слабеющее сердце. Битва с небесами подходила к концу. Сейчас оба крыла превратились в лохмотья, когти ветра срывали с каркаса полоски муслина. Под ногами Конора педали выскочили из своих опор и болтались без толку.

«Почти то, что нужно. Еще несколько метров».

Второй рой пуль полетел к нему, и Конор почувствовал, что некоторые из них задевают шасси, заставляя колеса вращаться. Все, он в пределах досягаемости. Время попрощаться со «Щеткой». Совсем скоро все доказательства его полета будут уничтожены.

Конор понимал, что маршал ни за что не позволит ему живым добраться до Большого Соленого. Хитрость состояла в том, чтобы убедить Бонвилана — да, Летчик мертв. Однако это была проблема. Такого мастера жульничества обмануть нелегко.

«Вот только он ничего не знает о полетах. В небесах мастер я».

На Коноре был закреплен его планер, соединенный с летающей машиной одним добавочным ремнем. Сложенный планер, пристегнутый, как обычно, лежал на спине, шлепая по куртке. Линус отремонтировал его, и сейчас он был крепче, чем когда-либо.

«Еще один полет, старый дружище».

Во всем этом столпотворении трудно было потянуться вниз, даже трудно было понять, где именно находится низ, поэтому Конор провел рукой вдоль тела, нащупал ремень на поясе и дернул его вверх, расстегивая пряжку. Теперь аэроплан свободно парил вокруг его туловища, но не отделялся совсем, как будто их по-прежнему связывали инерция и сила тяжести. Пули уже раскалывали дерево вокруг ног Конора; если он замешкается, его изобретение может стать гробом.

Отработанным движением он потянулся к подпружиненному рычагу на боку. Один быстрый рывок, и крылья планера развернулись. Раскинулись в стороне на фоне звезд, словно крылья огромной ночной птицы, и, действуя, словно мощный тормоз, подняли Конора над обреченным аэропланом.

Он смотрел, как тот падает, утопая в плотной стае сверкающих пуль. Не осталось ничего, кроме пылающих фрагментов и раздробленного металлического сердца.

Двигатель взорвался, разлетелся на куски размером с кулак, которые закружились в темноте.

«Конец. В истории от «Щетки» не останется никаких следов».

Далеко внизу на Большом Соленом пушечным дымом заволокло Стену, и сквозь эту пелену Конор видел приглушенное мерцание электрических огней.

«Они снова включили свет, потому что теперь считают себя в безопасности».

Конор висел в небе, определяя свое местоположение. Башня Бонвилана выделялась светящимся четырехугольником открытой двери. Изабелла и его родители находились внутри, и им угрожала смертельная опасность. Возможно даже, он уже опоздал.

«А теперь в логово льва», — сказал себе Конор и наклонил нос планера, нацелив его на освещенную дверь.

Маршал Бонвилан вернулся в обеденный зал; на его лице застыло преувеличенное выражение горести.

За его спиной последние горящие обломки падали с неба. Было слышно, как на Стене взволнованно поздравляют друг друга и как шипит пар, поднимаясь над раскаленными дулами пушек.

— Очень, очень жаль. — Маршал погрустнел. — Этот человек мог столь многому научить мир.

Встреча и прежде протекала в мрачном ключе; теперь обстановка накалилась до предела. Бонвилану хватило одного взгляда на лица гостей, чтобы понять — надвигается кризис.

— Не было другого выхода, дамы… Деклан. Как маршал, я не мог допустить нападения на Стену.

Изабелла стояла около камина, ее пылающие щеки резко контрастировали с высоким воротником платья цвета слоновой кости. Бонвилану стало не по себе — никогда прежде он не видел такого выражения на ее лице. Со времени коронации уверенность королевы медленно, но неуклонно возрастала; теперь у нее хватало безрассудной смелости вперить в него сердитый взгляд.

И это после того, как он только что спас ей жизнь!

«Я определенно предпочитаю прежнюю Изабеллу, — подумал он. — Смущенная, опечаленная — вот какой я хочу видеть свою королеву».

Никто не произносил ни слова, и все смотрели на Бонвилана с одинаковым выражением отвращения.

«Они разговаривали, — понял Бонвилан, — пока я был на балконе».

— Все сильно расстроились? — с невинным видом спросил он, — Может, стоит закрыть окно?

И снова все промолчали. Бонвилан почувствовал, что королева собирает все свое мужество, готовясь произнести речь.

— Думаю, мне лучше сесть. — Маршал опустился на подушку и скрестил ноги. — Ноги не держат. Вы что-то хотите сказать, ваше величество?

Изабелла сделала шаг вперед; платье скрывало ее дрожь.

— Трубочист нашел кое-что, маршал. В комнате моего отца.

Это были первые слова, произнесенные ею за весь вечер.

— Правда? — беспечно сказал Бонвилан, хотя внутренне напрягся.

В его положении хороших сюрпризов быть не могло.

— Да, правда. — Изабелла достала из сумочки маленькую книжку в кожаном переплете и прижала ее к сердцу. — Это дневник отца.

Бонвилан решил, что нахальство — второе счастье.

— Ну, это замечательно, ваше величество. Еще кое-что, связывающее нас с королем Николасом.

— Не так уж замечательно для вас, маршал, — продолжала Изабелла, для поддержки сжав руку Кэтрин. — Мой отец с большим подозрением относился к вашей деятельности. Он пишет, как вы злоупотребляете своей властью в интересах личного обогащения. Как вы культивируете шпионскую сеть на материке. Как вас подозревают в причастности к десяткам убийств. Список можно продолжить и дальше.

— Понимаю, — сказал Бонвилан, усиленно размышляя, как действовать дальше.

«Теперь будет трудно заставить их выпить отравленное вино. Они уже не доверяют мне».

Изабелла больше не дрожала, ее тон стал царственным.

— Понимаете? Сомневаюсь, маршал. Вам известно, что отец планировал посадить вас в тюрьму? Вам известно, что он собирался полностью видоизменить структуру власти на Соленых островах? Создать парламент?

Бонвилан умудрился сохранить вежливое выражение лица, хотя понимал, что настал кризис.

«Типично, — подумал он. — Убей одного врага, и на его месте тут же возникнет трое других».

— Вы позволите мне зачитать кое-что? — спросила Изабелла.

Бонвилан кивнул:

— Я не в том положении, чтобы позволять или запрещать, ваше величество.

— Расцениваю это как «да». — Изабелла еле заметно улыбнулась и отпустила руку Кэтрин, чтобы открыть дневник отца. — «Хьюго Бонвилан — настоящее бедствие, — начала читать она. — Его власть огромна, и он злоупотребляет ею при малейшей возможности. Когда я соберу доказательства его преступлений, он проведет всю оставшуюся жизнь, глядя на стены тех самых камер, где по его приказу страдает столько невинных людей. Но мне следует проявлять осторожность; ничто не проходит мимо маршала, и если он узнает о моих планах, то предпримет любые шаги, чтобы сорвать их. Я не опасаюсь за собственную жизнь, но нужно позаботиться о безопасности Изабеллы. Она — моя душа».

В конце голос Изабеллы почти сломался, но она снова сжала руку Кэтрин и справилась с собой.

Бонвилан хлопнул ладонями по коленям.

— Ну, это убийственное обвинение, — сказал он. — Очевидно, текст подделан кем-то из моих врагов.

«Необходимо заставить их выпить. Но как? Как?»

— Я знаю почерк отца, — твердо заявила Изабелла.

— Не сомневаюсь, однако опытный фальсификатор может обмануть глаза и поострее ваших. Пусть книжку проверит любой эксперт по вашему выбору. Я настаиваю на этом. Этот дневник — тяжкое оскорбление делу всей моей жизни, и я должен восстановить свое честное имя.

— Я еще не закончила, — заявила Изабелла. — Я отстраняю вас от должности. Немедленно. Деклан… Капитан Брокхарт займет ваше место.

Бонвилан сумел сдержать клокочущий внутри гнев.

— Деклан определенно был бы прекрасным маршалом. Целиком одобряю ваше решение, но, конечно, я заслуживаю того, чтобы получить возможность…

— Хватит! — оборвала его королева тоном, не допускающим возражений — Вы останетесь здесь под домашним арестом до тех пор, пока будет идти расследование ваших деяний.

Бонвилан внутренне выругался. Он сам создал для королевы прекрасные условия для атаки, собрав вместе ее сторонников. В тайном помещении за стеной у него скрывались доверенные люди, но в условиях столь пристального наблюдения протянуть руку за гобелен и нажать спрятанный там рычаг было практически невозможно.

«Остается надеяться на отравленное вино. Если бы здесь была одна королева, я силком бы влил его ей в горло. Однако Деклан Брокхарт тут же пронзит меня своим проклятым церемониальным мечом, а если бы глаза его жены могли разить, как кинжалы, я уже был бы мертв».

В глазах Изабеллы вспыхнуло выражение невероятного облегчения, тело расслабилось, плечи опустились. Перспектива противоборства с маршалом ужасала ее с тех пор, как был найден дневник. Она обдумала каждое слово своей речи и в результате одержала победу; конечно, вместе с отцом.

— А теперь, Хьюго Бонвилан, — сказала она, — мне кажется, мы должны сделать то, ради чего здесь собрались. Помянуть нашего дорогого Конора Брокхарта.

Бонвилан прикусил губу.

«Ох, спасибо вам, духи иронии. Что ни говори, а у богов есть чувство юмора».

Тем не менее он придал своей физиономии недовольное выражение.

— По-моему, это не совсем… Учитывая обстоятельства…

Кэтрин встала и достала из ведерка со льдом ту самую, редкую бутылку.

— Я понимаю — вы пригласили нас сюда в попытке подольститься к Изабелле и Деклану, однако мы хотим почтить память нашего сына, и вы тоже поднимете с нами бокал.

— Это нелепо, — проворчал Бонвилан. — Но я, конечно, не посмею огорчить мою королеву.

Он встал и, пока Деклан откупоривал бутылку и разливал вино, что-то бормотал себе под нос, бросая недовольные взгляды по сторонам. Другими словами, имел вид потерпевшего поражение забияки, но отнюдь не интригана, готового сделать свой последний ход.

Все подняли хрустальные бокалы. Подбадриваемая улыбкой Кэтрин, Изабелла произносила тост:

— За Конора, моего лучшего друга, моего принца и спасителя, который ушел вслед за моим отцом.

В глазах Кэтрин сверкнули слезы, Деклан не смог сдержать стон. Бонвилан силился не рассмеяться, хотя это было трудно.

«Ушел вслед за твоим отцом? Ты вот-вот сама уйдешь вслед за своим отцом, если все произойдет так, как я задумал».

Бонвилан ждал, пока гости выпьют, но они этого не делали. Он вгляделся в их лица. Все рассматривали свои посверкивающие бокалы с неприкрытым подозрением.

«Может, вино отравлено? Может, именно поэтому Бонвилан пригласил нас сюда?»

Для Бонвилана существовал единственный способ отмести эти подозрения.

«Ах, ну это всего лишь один вечер. А потом до утра я проторчу в уборной, только и всего».

— За мальчика Брокхарта, которого мне так недостает, — провозгласил он и одним глотком осушил половину бокала.

— За Конора, моего сына, — сказал Деклан. — Небесам повезло, что они забрали его к себе.

Он поднес бокал ко рту, но не успел даже смочить губы, как что-то черное метнулось из ночной тьмы за окном и набросилось на Бонвилана. Что-то черное с крыльями.