Эта история началась 22 декабря 2001 года. А закончилась спустя ровно год.

Иначе говоря, это не очень длинная история. Но для меня она была очень важна.

Вместо ручки на тяжелой металлической двери было кольцо. Тоже тяжелое и металлическое.

Стоять на лестнице было холодно. Я долго звонил. Потом начал думать, что, может быть, звонок не работает? Может, здесь принято стучать? В этот момент мне все-таки открыли. В дверях стояла монахиня. Вся в белом, а поверх — черная накидка. Улыбнувшись и кивнув, чтобы я проходил, она опять исчезла в глубине квартиры.

Я прошел. Две комнаты, слева кухня. На стенах — фотографии и иконки. Так выглядел Доминиканский монастырь. Обычный дом в центре Петербурга. На втором этаже дома — обычная квартира. А в квартире живут пять монахинь: настоятельница-итальянка, сестра Матильда и четыре сестры из Латинской Америки. Ту монахиню, что открыла мне дверь, звали сестра Суяпа. Она была невысокой, смуглой, робкой. По-русски разговаривала смешно вытягивая губы. Словно пробовала русские суффиксы на вкус, и этот вкус ей нравился.

Сестрам тесно жить в двухкомнатном монастыре. Чтобы не загромождать большую комнату, раскладные кровати днем они убирают в шкаф. А часовню, место, где начинается и где заканчивается их день, монахини отгораживают жалюзи. Очень удобно: раздвинул — оказался в часовне. Задвинул — просто в комнате.

Я переобулся, прошел в комнату, сел на диван. Постепенно монастырь заполнялся посетителями: петербургскими доминиканцами. На пятимиллионный город их набралось меньше десяти человек. Одеты они были тоже в белое и черное: цвета Ордена.

Женщины принесли хлеб и вино. Мужчины сдвинули с центра комнаты стол и расставили стулья. Единственный курящий мужчина (я) зажигалкой зажег стоящие на алтаре свечи.

Ровно в полдень все мы плечом к плечу встали перед алтарем и запели древний гимн:

— Veni Creator Spiritu!

Поколение, под скрежет Rammstein и Nine Inch Nails практикующее сегодня тантрический секс, гордится своей продвинутостью. Во как можем! Никто так не мог, а мы — пожалуйста!

Лучше бы вместо опусов Ирвина Уэлша поколение читало книги старого и мудрого еврейского царя Соломона. Тогда бы поколение знало, что нет и не может быть ничего нового под солнцем.

Восемьсот лет назад в Южной Франции уже произошла одна из первых европейских сексуальных революций. Сексуальная революция сопровождалась революцией психоделической. Тоже одной из первых.

Позже то, что происходило в те годы в Южной Франции, назовут ересью альбигойцев. Перерезав католиков, французские альбигойцы, гордые своей продвинутостью, отжигали на бесконечном карнавале… они раз и навсегда решили, стоит ли жизнь того, чтобы жить… решили для себя, стоит ли задавать этот скучный вопрос.

Это были модные и красивые люди. Им была знакома радость свободной любви и радость расширения сознания. А главное — радость от того, что за все предыдущие радости им, красивым и модным, ни от кого не попадет.

В тех солнечных, располагающих к бесконечной сиесте краях было все, что считается модным сегодня. Ну, может быть, кроме Виктора Пелевина, который описал бы эту красоту. Остальное было все.

Да, чуть не забыл. Еще на захваченных альбигойцами землях остался один, самый последний католик. Этого странного и несовременного человека звали Доминико Гусман.

Каждое утро он приходил в свою церковь (самую последнюю церковь Южной Франции) и служил мессу. Никто не понимал зачем, а он все равно служил.

Каждый вечер он вставал на колени и молился о том, чтобы люди, живущие рядом с ним, были счастливы… Они удивлялись: о чем это он?.. А он все равно молился.

Так продолжалось двенадцать лет подряд. Один, всеми брошенный, стареющий, Доминико продолжал служить и молиться. И вы знаете, Господь услышал его молитвы.

Один за другим к Доминику начали приходить ученики. Те, кто не желал альбигойского счастья. Те, кто хотел странного счастья Доминико Гусмана.

Никто не заметил, как все изменилось… но все действительно изменилось. Именно доминиканцы, люди в белых передниках и черных капюшонах, сделали из Европы то, что мы сегодня называем Европой. То есть они показали уставшим от карнавала европейцам, что есть и другая жизнь, и эта новая жизнь европейцам понравилась.

Многие ли сегодня способны правильно поставить ударение в слове «альбигойцы»? Основанный же Домиником монашеский Орден до сих пор является самым распространенным монашеским Орденом в мире. Доминиканцы есть даже в том городе, в котором живу я.

Священник, стоящий за алтарем в домашних тапочках, торчащих из-под длинного облачения, выглядел непривычно.

Священник прочел всем нам проповедь. Проповедь была хорошая. О чем именно он говорил, я вам не скажу.

После проповеди начался сам обряд приема в Орден. За почти тысячу лет обряд ничуть не изменился. В промерзшем Петербурге начала третьего тысячелетия все происходило так же, как в теплой средневековой Франции.

— Чего ты просишь?

— Прошу тебя, сестра, принять меня в Орден проповедников…

Во всех больших католических Орденах существует как бы несколько под-Орденов: мужчины-монахи, женщины-монахини и миряне. Меня, женатого парня, принять могли, разумеется, только в общину мирян. Состояла община в основном из женщин, старше меня. Еще год назад я бы удивился: зачем мне общаться с такими женщинами? Теперь я понимал: это моя семья. Люди более ценны для меня, чем семья. Те, у кого мне предстоит учиться.

Они примут меня в общину, и дальше я стану смотреть, как живут они, пытаться жить так же. Это будет как школа. Мне предстоит начать все заново и разучить множество само собой разумеющихся штук. Типа, как ходить? как говорить? как поступать с окружающими? Это ведь только кажется, будто жить — занятие элементарное. На самом деле это искусство. Более сложное, чем плетение макраме или компьютерный дизайн.

А потом священник через голову стянул облачение, монахини пригласили нас в соседнюю, маленькую, комнату, и все сели пить чай с пирожными.

Лично я чай не пью вообще никогда. Сестры сказали «OK», отвели меня на кухню и выдали банку настоящего кофе из Латинской Америки. У той монахини, что мыла для меня чашку, на безымянном пальце правой руки было надето обручальное кольцо. Невеста Христова.

Священник, улыбаясь, рассказывал, как недавно ездил в Краков на юбилей. Один из краковских доминиканцев отмечал шестьдесят пять лет священства.

Я удивился:

— Шестьдесят пять?

— Шестьдесят пять. Он стал священником в 1936-м. И с тех пор каждое утро встает, умывается и идет в часовню молиться. Ничего нового: каждый день встает, умывается, идет молиться. Шестьдесят пять лет подряд… Мир несколько раз полностью изменился с тех пор, как он начал ходить в эту часовню… а он и до сих пор туда ходит. Говорят, в том месте, где он молится, в огромных каменных плитах образовалось углубление, продавленное человеческими коленями.

Допив кофе, я вышел на лестницу и выкурил сигарету. Стены на лестнице покрывались инеем.

Первая ступень принятия в орден называется «постулат» и длится год. Затем следует «новициат». Это еще год-три. Потом можно приносить обещания на всю жизнь.

Несколько лет… каких-то несколько лет, и я — доминиканец.

1990-е… странное время. Чем я только не занимался на протяжении этого десятилетия. До годов, начинающихся с цифры «20», мог, наверное, и не дожить. Однако дожил. Жив до сих пор.

Крещен я был в католической церкви. Так уж получилось. Я был крещен не в детстве, а будучи взрослым парнем: двадцать мне уже исполнилось. То, что было до, и то, как стало после этого события… это было даже не разными частями одной жизни, а двумя разными жизнями. Я имею в виду, что отнесся ко всему этому очень серьезно.

Крестили меня утром, а уже вечером все сережки были вытащены из моих ушей, футболки с нецензурными англоязычными надписями отправились в мусоропровод, а компакт-диски любимых U2 были раздарены знакомым…

Разливное пиво и растатуированные подружки остались в прошлом. Началась совсем другая история. Это было хорошо.

Приятели отжигали на первых rave-parties, а я читал Отцов Церкви. Они уезжали на танцульки в Гоа, а я пешком отправлялся в паломничество в Могилев.

Так продолжалось какое-то время… а потом я огляделся и вдруг увидел, что все уже не так… что сережки и футболки на старых местах… что в CD-проигрывателе опять надрывается U2… а Отцы Церкви лежат недочитанными.

Однако это был не окончательный финиш, а всего лишь промежуточный. Осенью 2001 года Господь, богатый милосердием, еще раз тихонечко позвал меня по имени.

Мне была дана еще одна попытка. Шанс жить правильно.

Я не был уверен, что действительно знаю, как это — правильно. Мне предстояло сыграть партию в игре, в которой я не знал и половины правил. Откуда мне было их знать, если всю предыдущую жизнь я старался жить как раз НЕправильно?

Перед тем как уйти из монастыря, я все-таки задержался еще на немного и спросил у священника: что же мне делать теперь? Как жить дальше?

— Ты действительно хочешь жить правильно?

— Да. Хочу. Это сложно?

— Чтобы жить правильно, нужно просто жить. И смотреть, как у тебя получается. И если получается неправильно, если ты видишь, что упал, то нужно вставать и еще раз начинать все заново. Понимаешь?

— Если честно, нет.

— Ничего страшного. Ты поймешь. Иди вперед, но каждый раз, когда упадешь, поднимайся снова.

— Да?

— Конечно! Давай поговорим об этом через год. Давай?

Я сказал: «Хорошо». Так начался год, о котором я хочу вам рассказать.

Проснулся рано. Не было еще и девяти. Полежал, не открывая глаз. Серая комната, сбитая простынь. Не поймешь: действительно ли начался день или ты еще спишь?

Вылез из постели, выглянул в окно. Грязный снег за окном казался куда чище моей простыни. Умылся. Дошел до универсама, чтобы купить себе завтрак, но универсам был закрыт. Серый асфальт, смятое небо. Нет, похоже, день действительно начался. В ларьке возле универсама купил себе печенье Choko-Pie.

Поцеловал детей и дважды жену. Вышел во двор. Сделал по двору несколько шагов. Конечным пунктом маршрута был Петропавловск-Камчатский. Край Азии. Берег Тихого океана. Место, за восемь тысяч километров от моего дома.

Сейчас, в момент, когда я шагаю по своему утреннему двору, там уже поздняя ночь. Не знаю, продается ли в тамошних ларьках Choko-Pie. He знаю и того, есть ли там вообще ларьки.

Самолет Ту-154 был тесным, у меня была клаустрофобия, и посадили меня к самому окну, а почти что мне на колени посадили мясистого камчатского мужчину в меховой шапке и толстой куртке. Из носа у мужчины торчали пучки шерсти.

В салоне погасили свет. Уши заложило еще до того, как мы оторвались от земли. Ненавижу это ощущение. Самолет сперва замер на секунду, а потом резко рванул вперед и вверх. Трясло так, что из пластикового стаканчика, который мне принесла стюардесса, по сторонам разлетались брызги воды.

Облака начались почти сразу. Чтобы не смотреть в окно, я откинулся и закрыл глаза.

Думать начал, разумеется, о том, что там, куда я лечу, в 1982-м советские ПВО сбили южнокорейский «Боинг». Погибло несколько сотен человек. А в 1999-м русский Ил-96 грохнулся прямо на жилой район в Иркутске. Погибло несколько сотен человек.

Когда ты взлетаешь, то всегда думаешь о чем-нибудь в этом роде. Втискиваешься в алюминиевую кастрюлю, повисаешь на высоте одиннадцати километров над промерзшей землей и начинаешь понимать, что прожил жизнь неправильно… что тратил ее не на то, на что стоило тратить… а потом ты приземляешься, подошвами касаешься земли и не можешь поверить: Господи! Неужели я и в самом деле думал обо всей этой херне?!

Из-за того что самолет двигался с запада на восток, у меня было ощущение, что на месте я буду только завтра. Ведь прежде чем мы приземлимся, должна будет пройти ночь.

Правда, для меня ночь будет длиться всего пару часов. Наступит полночь, мы начнем снижаться и приземлимся сразу в полудне завтрашнего дня.

По прямой из Петербурга в Петропавловск-Камчатский лететь больше тринадцати часов. Поэтому в пути самолету нужна передышка и дозаправка. Через пять часов после взлета мы начали снижаться для промежуточной посадки в Красноярске.

Температура в Красноярске была —14 °C. Разница во времени с Петербургом — четыре часа. То есть у меня дома был ранний вечер, а здесь — глубокая ночь.

Транзитный зал был выстроен посреди заснеженного сибирского поля. Внутри рядами стояли кресла и еще был небольшой бар, всего на четыре столика. За одним девушка кушала мороженое. За тремя оставшимися мужчины стаканами пили водку. Под надписью «НЕ КУРИТЬ» стояла толпа мужчин с сигаретами. Среди них я разглядел и милиционера в форме.

Сидеть просто так было скучно. Я решил купить в баре бутылку минеральной воды.

В очереди передо мной стоял мужчина в камуфляжных штанах.

— Сок есть?

— Есть.

Долгая пауза. В этих краях торопиться не принято.

— А яблочный есть? В порядок себя приводить надо.

— Есть и яблочный.

— Нужно в порядок себя приводить.

— Наливать сок?

— Да. Яблочный. И водки. Двести пятьдесят.

— Двести пятьдесят?

— Влезет в чашечку двести пятьдесят? Если не влезет, то хотя бы двести.

Девушка наливает напитки в старые фаянсовые чашки с погрызенными краями. Мужчина не спеша, громко глотая, выпивает водку, чуть пригубляет сок и надолго задумывается.

— Еще чего-нибудь?

— Я ребятам говорю: мне же еще лететь! На самолете! А им не остановиться!

— Еще чего-нибудь?

— Да. Соку.

— Сколько?

— Чашечку. И водочки.

— Еще двести пятьдесят?

— Влезет в чашечку двести пятьдесят? Если не влезет, то хотя бы двести.

Девушка наливает ему в чашку еще двести пятьдесят граммов водки. Мужчина не спеша ее допивает. Смущенно улыбается. Трет переносицу. Кладет деньги и, шаркая подошвами, отходит покурить.

Потом в самолете я все-таки заснул. Поспать удалось всего минут сорок. Когда проснулся, ниже самолета лежала невнятная пенопластовая поверхность. Может быть, тундра. Может быть, замерзший океан.

Русские завоевали Сибирь меньше четырехсот лет назад. Темпы покорения необъятной территории поражают. Чтобы добраться от Урала до Тихого океана казакам понадобилось всего сорок лет.

Правда, прогресс не стоит на месте. Мой Ту-154 преодолел тот же путь всего за пять часов.

От взятой из дома книжки уже тошнило. Я стал просто смотреть в окно. Это было немного неудобно, потому что ровно мне в нос упиралась спинка впередистоящего кресла.

У меня было ощущение, что из дома я вышел несколько лет назад. Неужели печенье Choco-Pie я покупал всего лишь сегодня утром?

Во время посадки в Красноярске у самолета сменился экипаж. Теперь пилот вел самолет так, словно это был его личный велосипед. Резко заламывал виражи. Дергал руль. Самолет трясло.

Потом мы все вместе поднырнули под облака. Оказалось, что день сегодня довольно пасмурный. Я вытянул шею, посмотрел вниз, и Камчатка показалась мне черно-белой, как передача по старому телевизору.

Сразу под облаками начинались сопки. Ниже сопок начиналась бухта. По бухте ползли игрушечные кораблики. Я раздумывал, куда именно здесь можно втиснуть взлетно-посадочную полосу, а самолет пытался зависнуть в воздухе, встать на крыло, развернуться в этом самом тесном из возможных миров.

Потом самолет наконец коснулся земли и сразу, как при посадке на борт корабля-авианосца, замер.

Стюардесса прошла по рядам и предупредила:

— Готовьте паспорта. У выхода из самолета будет пограничный контроль.

Контроль оказался несложным. Толстый майор-пограничник, не глядя на проверяемых, листал документы, потом устал, плюнул и побрел в здание комендатуры.

До города я ехал на корейском джипе. За рулем сидел молчаливый камчатский водитель. Я спросил, сколько стоит поездка, он, не разжимая губ, пробурчал, что $7, и мы тронулись.

Сам город показался мне одноэтажным и серым. В одном месте я успел заметить вывеску стрип-бара. Перед входом не было ни единого человека. Спирт в этих краях шел гораздо лучше, чем стрип.

Пошли уже вторые сутки, как я не спал. Предыдущие четырнадцать часов я провел в неудобном самолетном кресле. Глаза слипались. Я полез за сигаретами.

— У вас в машине курят?

— Кури. Сам-то я бросил. Хотя раньше курил. Бывало, вечером, засяду в туалете. Пока сижу, две папироски выкурю. Так что — кури.

Спустя еще час я сидел в буфете гостиницы «Гейзер». Буфет был открыт, но буфетчица куда-то ушла. Я хотел выпить кофе и просто ждал, пока она вернется. За окном лежала Авачинская бухта. На барной стойке стояла местная водка в чумазых бутылках. Бухту мне было видно плохо, а водку — хорошо. Возле стойки reception на полу лежали мохнатые камчатские собаки. Внимания на людей они не обращали.

Потом буфетчица наконец появилась.

— Я хотел бы выпить кофе.

— Ой, а у нас нет кофе.

— Совсем нет?

— Ой, совсем.

— А есть где-нибудь рядом кафе, в котором продается кофе?

— Ой, тут рядом есть летнее кафе, только оно закрыто.

— Закрыто? А когда откроется?

— Ой, так летом и откроется! Да только лето у нас редко бывает.

— Нет кофе. Нет кафе, в которых есть кофе. А что у вас есть?

— Ой, печенье есть. Корейское. Называется Choco-Pie.

Господи, зачем я уезжал из дома?

Утром следующего дня я вышел из отеля. Народу вокруг почти не было. Большой сибирский мужчина в камуфляжной куртке и меховой шапке нес на плече целый мешок замороженных костей. Зарывшись в снег на обочине дороги, дремали бездомные псы.

Учуяв запах из мешка, псы встрепенулись, почувствовали себя охотниками и с лаем бросились на мужчину. Он остановился, нагнулся, не спеша поднял с земли здоровенную ледяную колобаху и с чмокающим звуком влепил ее псу-предводителю в бок.

Собаки тут же забыли об охотничьих инстинктах, заткнулись, прекратили лаять и вернулись дремать в снег.

Петропавловск-Камчатский тонким слоем расползся между бухтой и двумя сопками. Будто кого-то вырвало. Ни единого дома выше пяти этажей. Ни единого здания старше тридцати лет. Ни одного, которое простоит хотя бы еще тридцать лет.

Я дошел до автобусной остановки. На остановке молча стояла корейская семья. Спустя пару минут подошел бородатый камчатский мужчина. Очень спокойный. Подошел, сказал «Здравствуйте» и замер. Руки вдоль тела.

Мне сложно простоять полчаса без движений. Я порываюсь бежать, мечусь из стороны в сторону, много курю, сбиваю с ботинок снег. А вот мужчине это — раз плюнуть.

Мне никак не смириться с тем, что никаких срочных дел на свете не бывает. Все уже произошло. Бежать некуда. Я специально придумываю себе занятие — лишь бы не останавливаться. Лишь бы продолжать бег.

Жители Камчатки приняли этот мир, как мужчины. Лицом к лицу. Нашли в себе мужество просто встать и, полчаса не шевелясь, ждать автобуса.

Ныряя между сопок, автобус довез меня до центральной площади города. С одной стороны там высилось надгробие английского мореплавателя Кларка. После того как Джеймс Кук был съеден гавайцами, его заместитель Кларк привел корабли куковской флотилии в Петропавловск и тоже умер. С другой стороны лежало море.

Вода была очень чистая и воздух тоже. На воде стояли шесть больших рыболовецких кораблей и один военный, тоже большой. Просто стояли. Никто никуда не спешил.

Я выкурил сигарету. Над бухтой по диагонали полз вертолет. Даже он полз совсем бесшумно. Тишина на берегу была какая-то… вакуумная. Только вороны хлопали крыльями. Таких ворон, как здесь, я не видел нигде. Громадные, размером с пингвина. С могучими костяными носами. Похожие на летающих ящеров из третьего Юрастик-парка. Вороны лапами выкапывали из снега давно сгнивших моллюсков.

Взлететь эти жирные твари уже не могут и лишь ходят, переваливаясь с ноги на ногу. Говорят, вороны живут триста лет. Не исключено, что некоторые из этих птиц еще помнят времена, когда Ворон-Кутх был верховным божеством этих мест.

Серое небо. Серая бухта. Серые сопки. Выше ближайших сопок — ослепительные белые горы. Четыре параллельные полосы. Честно сказать, я не любитель рассматривать пейзажи. Но бухта была реально красива.

Прекрасная молчаливая природа. Прекрасные молчаливые люди. Я думаю, что в жизни обязательно должны быть паузы. Такие дырки, когда с вами ничего не происходит. Когда не бубнит телевизор. И вас не глушит бессмысленная болтовня. Когда вы просто сидите и смотрите на мир, а мир смотрит на вас.

Современный человек боится молчания больше, чем СПИДа. Но пока не прислушаешься, ты ничего и не услышишь, ведь так?

Продать квартиру в Петербурге. Купить дом в Петропавловске. Поздно просыпаться. Жить так, как живет стоящее на подоконнике растение. Часами смотреть на рассвет над бухтой. Просто смотреть. Жить в абсолютной тишине. Не подозревать о существовании MTV. Может быть, купить себе кресло-качалку и начать курить трубку. Учиться у камчатских людей их молчанию.

Впрочем, на какие бы деньги я здесь жил?

Вечером в местной газете я прочел, что в часе езды от Петропавловска вторую неделю идет извержение вулкана. Заметка была крошечная. Сообщалось, что до города пепельные бомбы не долетают, а долетают только до тамошней военной части, но военные к этому привыкли.

Рутина…

На относительно небольшой Камчатке насчитывают почти три тысячи вулканов. Во всем остальном мире — приблизительно столько же. Действующий вулкан здесь есть даже в черте города: Авачинская сопка.

Я спрашивал у петропавловцев:

— Не страшно?

— А чего? Ну, дымит. Нам не мешает.

— Жителям Помпеи Везувий тоже до поры до времени не мешал.

Петропавловцы пожимали плечами. Они никогда в жизни не слышали ни про Помпеи, ни про Везувий.

Подвали такое счастье москвичам (вулкан! работает! и место для парковки есть!), уж они бы развернулись. Вокруг кратера выросла бы сеть гипермаркетов, и ежевечерне проводились бы вечеринки с дорогим входом. А вот жители Камчатки настолько медлительны и нелюбопытны, что главная достопримечательность полуострова, Долина гейзеров, была открыта всего несколько десятилетий назад.

Долина — это пять километров чисто лунного пейзажа. Из обугленной, залитой серой поверхности к небесам бьют раскаленные фонтаны: грязь, вода и пар. По слухам, зимой это место чертовски красиво. В Петропавловск я прилетел, как раз чтобы написать о Долине. Материал был заказан мне американским географическим журнальчиком. На то, чтобы все осмотреть и сфотографировать, у меня ушла почти неделя. Ну а разобравшись с делами, я решил заехать еще и в «зону Паратунка»: другую долину, тоже сплошь усыпанную бьющими из-под земли горячими источниками. Возле каждого построен небольшой пансионатик или дом отдыха. Любимое место отдыха местных жителей.

Это был самый холодный день за все время моего пребывания в Петропавловске. Я вышел из отеля, застегнул на куртке все кнопки, ниже бровей натянул шапку, внутри перчаток сжал руки в кулаки.

Изо рта у меня валил густой пар. Щетина на верхней губе сразу покрылась густым слоем инея.

В автобусе рядом со мной сидела женщина-военная с маленькой дочкой. На женщине была толстая зимняя форма. Из-под шапки с кокардой виднелись уши с сережками.

В транспорте здесь никто не читает. Не читает книг, не читает газет, не разгадывает кроссвордов. Ничего в таком роде. Слова излишни в таких местах, как Камчатка. Я со своей суетливостью и многословием тоже был лишним в этом молчаливом мире.

Вместе со всеми я просто смотрел в окно. Сопки снаружи были могучие и складчатые. Как слоновья морда. Садясь в автобус, я спросил у водителя, где мне лучше всего вылезти? Он промолчал. Я решил, что мужчина не в духе, и не настаивал. Оказалось, водитель просто думал.

Через восемьдесят минут скачек по необъезженной камчатской дороге он кивнул подбородком и просто сказал:

— Вот тут.

— Что «вот тут»?

— Лучшее место для купания.

Воздух был холодный и очень ясный. На горизонте виднелись белые, очень высокие горы. Прямо передо мной стояло обшарпанное здание.

Ветки деревьев были покрыты инеем, как трубочки в коктейлях — сахарной пудрой. Холодно было так, что я почти не чувствовал ног. Вокруг не было ни единого человека. Только, зарывшись в сугроб, грелась мохнатая ездовая собака. Увидев меня, она попробовала тявкнуть, начала выкапываться из сугроба, но замерзла, плюнула и зарылась обратно. Так выглядело лучшее на Камчатке место для купания.

Гнутые металлические буквы на фасаде здания сообщали, что передо мной — пансионат «Костер». Собаку я обошел, сделав большой крюк. Я боюсь больших собак.

Впрочем, внутри здания стены были обшиты деревом, персонал широко улыбался, а как выбираться отсюда я не знал. Так что мне все равно пришлось бы остаться. Хотя бы на одну ночь.

С клиентами общалась красивая, высокая женщина-администратор. Номер с двуспальной кроватью, сообщила она, стоит в их пансионате $25.

— Мне не нужна двуспальная кровать.

— Что ли ты один?

— Один.

Женщина долго переживала за меня, качала головой и говорила, что плохо человеку быть одному. Потом решила, что еще за $12 подселит мне в номер симпатичную девчонку, и на этом успокоилась.

Батареи были раскаленными. Наверное, их топили теплом из подземных источников. Да и могло ли быть холодно в пансионате, стоящем прямо на вулкане?

Через полчасика горничная выдала мне постельное белье: подушку толщиной в ладонь и две простыни. Я сказал ей спасибо, закурил и пошел взглянуть на бассейн.

Серая, растрескавшаяся, осыпающаяся бетонная емкость располагалась под открытым небом. Воняло серой. Перед деревянными ступеньками, ведущими в воду, лежал вытертый коврик. К самой воде свисала ветка дерева с длинными сосульками.

Сняв перчатку, я потрогал грязную воду. Потом сел на скамейку и вытащил сигареты. Стены были покрыты пятисантиметровым слоем инея. Ягодицы, которыми я касался скамьи, моментально замерзли. О том, чтобы искупаться, речи не шло. Я раздумывал, хватит ли у меня духу снять ботинок и сунуть в бассейн голую ногу?

От воды поднимался пар. Такой густой, что, лишь докурив сигарету до конца, я разглядел: в бассейне целуется молодая пара. Из воды торчали только головы: белая ее и темноволосая его. В их волосах блестели вмерзшие льдинки.

Девушка положила молодому человеку голые руки на плечи. Влюбленные тихонечко разговаривали. Мне было слышно о чем: так, ничего не значащее влюбленное воркование. «Мур-мур-мур», — говорила девушка. «Ну, так ебнйврот!» — отвечал возлюбленный.

В «зону Паратунка» петропавловцы ездят отжигать. Я говорил людям, что планирую провести там ночь или даже две, и на меня смотрели со смесью зависти и сочувствия. Так смотрят на парней, сообщающих, что они спят с собственной сестрой.

В пять вечера начали подтягиваться гости. Мой номер располагался недалеко от входа. Из-за дверей было слышно, как визжат и хихикают женщины. Заплатив за номер, мужчины сразу спрашивали, где именно находится бар.

Натянув куртку, я вышел из номера. Вечер пятницы. Party-time. Пансионат «Костер» приобретает свой истинный вид.

На улице, у бассейна, играет радио. Все вокруг были пьяны и, перекрикивая музыку, общались. Причем употребляли существительные, которые мне было бы неудобно произнести вслух, даже если я уроню на голую ногу топор.

На стол для пинг-понга выставили водку и соленые огурцы в больших банках. Рядом стоят две невероятно толстые женщины. Они, не стесняясь, переодевали бюстгальтеры. Когда женщины улыбались, было видно: передние зубы у красоток — металлические. А камчатские мужчины были толсты и незагорелы. На плечах у них имелись флотские или армейские татуировки. Один стал вылезать из бассейна по скользким ступенькам, поскользнулся и всем голым телом рухнул на цементный пол. По сторонам брызнула черная кровь. Но улыбаться никто не перестал.

В штат пансионата включен массовик-затейник. Прокуренный мужчина пытается сделать вид, будто гости не просто накачиваются водкой, а отдыхают культурно. Мне были слышны его крики:

— Следующий конкурс! Играем на раздевание! Победит та команда, которая, раздевшись быстрее всех, свяжет из своих трусов самую длинную гирлянду!

Из-за дверей моего номера слышался диалог. Юноша, лет двадцать, беседовал с пожилой регистраторшей.

— Бабуля, а у тебя газетка с телефонами есть?

— С какими телефонами-то?

— А с этими самыми!

Бабуля роется в ящиках своего стола. Находит старую газету, в которой опубликованы телефоны контор, привозящих проституток на дом.

— На, сынок.

— А дорого это?

— Не знаю, сынок. Ты позвони, спроси.

Юноша вертит телефонный диск. Громко, не стесняясь, он договаривается с диспетчером, чтобы ему привезли двух девушек. На два часа каждую.

— Но они точно приедут? А то мы заказывали в прошлый раз, а нас обманули. Не привезли. Как зовут? Юля? Они хоть камчатские?

Регистраторша спрашивает, все ли OK? Юноша тяжело вздыхает. Нет, бабуля, не все OK. Цены оказались выше, чем он планировал. Испытывая неловкость, он спрашивает, не одолжит ли пожилая женщина ему $15? Проститутки стоят немного больше денег, чем у него есть с собой. Но с утра он все отдаст.

Женщина улыбается и вздыхает:

— Ну что с вами делать? Выручу, конечно.

На этой стадии я все-таки засыпаю.

Часовые пояса сбили мой режим дня. Который день подряд я засыпал в восемь вечера, а просыпался в три ночи.

Вот и сегодня. Я повалялся с выключенным светом. Потом повалялся с включенным. Снаружи тихо. Почти тихо. Только женский голос объясняет кому-то, что если клиент пьяный и заснул, то это не важно. Она его поласкает, и он проснется.

Ночь прошла на редкость спокойно. Драка в коридоре случилась всего одна, а магнитофон в соседнем номере выключили уже в четыре утра. Наверное, не любят музыку.

Я натянул брюки, запер номер и пошел умываться. Перед входом в пансионат стоял микроавтобус. В салоне грелись проститутки. Высоченные, широколицые русские девицы. Крашеные волосы. Толстые шубы. За рулем сидел толстый бородатый сутенер в рыжей дохе.

Основная масса отдыхающих спала. Некоторые заснули прямо на полу в коридоре. Те, кто не спал, растаскивали проституток по номерам. В этом не было ничего, что заслуживало бы слова «эротический». К происходящему камчатцы относились так, будто речь идет о чем-то естественном и не очень интересном. Например, о выдавливании прыщей. Неторопливое и молчаливое древнерусское похабство.

У самого входа в душевую стоит группка подростков. Тощие, короткостриженные. Из одежды только плавки и пляжные тапочки. Заискивающе улыбаются.

Перед подростками стоит громадная проститутка. Она поводит плечами и зычно выговаривает:

— Ну, мальчики, вы попали! Кто, говорите, первый?

Тинейджеры улыбаются еще шире.

Едва приехав в Петропавловск, я купил себе красивый дорогой путеводитель. Вечерами, валяясь на гостиничных койках, я прочел его весь. Триста глянцевых страниц.

Знаете, что интересно? Путеводитель был нашпигован полезной информацией. В нем указывались адреса и телефоны ресторанов, бань, баров, автозаправок, контор, позвонив в которую вы можете заказать вертолет и с борта вертолета застрелить черного камчатского медведя.

Но координат церквей указано там не было. Ни православной, ни католической. Никакой.

Составители путеводителей считали, что рассказали обо всем, что может понадобиться туристу. Зачем туристу нужен храм, они искренне не понимали.

Этот роскошный мир фонтанировал гейзерами. Голубел бухтами и сопками. Он был прекрасен, а ведь считается, что люди, которые живут рядом с прекрасной природой, тоже должны быть прекрасны.

Люди, живущие на Камчатке, прекрасными не были.

Я умылся, выпил кофе и вернулся в свой номер. Настроение было ни к черту. Бог хотел сделать людям подарок. Он придумывал этот день, желая, чтобы день стал для нас маленьким праздником. Он все сделал верно… но некому было оценить Его подарок.

Первое, что приходит на ум человеку, решившему изменить свою жизнь, это то, что жить надо естественнее. Без наворотов. Чем проще живешь, тем лучше становишься.

Камчатские люди жили проще некуда. Они были молчаливы, а я привык думать, что безмолвие и мудрость — почти синонимы. Ведь для того чтобы услышать, нужно прислушаться. Эти люди прислушивались всю жизнь… но услышали они вовсе не то, что следовало. Могло ли быть иначе? Ведь на Камчатке практически нет церквей…

В этом мире очень легко заблудиться. И если ты идешь не по направлению к церкви, то заблудишься обязательно. Проснешься, а за окном вулкан, в объятиях широкоплечая камчатская проститутка и единственная мысль в пульсирующей голове: как теперь отдавать доброй старушке из reception взятые в долг денежки?

Глупо ругать грудного ребенка за то, что он не говорит родителям «Доброе утро!» и ходит в туалет под себя. Окружающие меня люди были вежливы и чистоплотны. Даже с унтами камчатские мужчины носят выглаженные костюмные брюки. Камчатка — единственное из всех известных мне мест, где пьяный мужик, наступив тебе на ногу, тут же извинится, при этом сказав тебе «вы». Но хорошими эти люди не были. Они были просто людьми.

Я полез в рюкзак, порылся в нем, нашел бревиарий. Если вы не в курсе, то бревиарий — это такая богослужебная книжица. Псалмы, разделенные на несколько ежедневных чтений: утреня, дневной час, вечерня, завершение дня.

Первую службу следует читать рано утром. С восходом солнца. Уже больше года я начинаю каждое свое утро с того, что читаю псалмы.

От частого использования бревиарий стал как старый боевой пес. Вытертые бока. Порванный переплет — как задетое в драке ухо.

Я открою свой бревиарий и первым на планете прочту утреню. Я восславлю Создателя моего, а уже после меня — остальной мир. Камчатка — это ведь первый часовой пояс в мире, и новый день рождался всего лишь в десяти километрах справа за окном моего пансионата.

Глядя туда, на восток, я прочту три положенных псалма. Где-то через час другие люди прочтут точно то же самое во Владивостоке и Благовещенске. Еще через час — в Хабаровске и Маниле. Через три часа — в Иркутске и Монголии.

Так и пойдет…

Говорить «Спасибо» несложно. Главное начать.

Снаружи каркали священные местные вороны с костяными носами. Вокруг лежал самый дикий край на планете. И единственным человеком, способным оценить маленький шедевр нового дня, был я.

Я открыл книгу на первой закладке:

Я стоял перед окном, за окном начинался новый день, и теперь все в этом дне было хорошо.

Книга, которую я перечитываю чаще всего в жизни, называется «Исповедь» святого Августина. Первый раз я прочел ее, когда мне было двадцать, и с тех пор читаю не реже чем раз в год.

Бывали, правда, тяжелые времена, когда толком почитать не удавалось. Но в основном — раз в год.

В одном месте «Исповеди» Августин пишет о своем умершем друге. Дословно не помню, но звучит примерно так: «Мой друг был половиной меня. А я — половиной его. И когда друг умер, я боялся тоже умереть, чтобы друг мой не исчез совсем».

Когда я прочел это первый раз, помню, фраза показалась мне фальшивой. То есть сказано-то, конечно, красиво… но о чем это?

Недавно я понял — о чем.

Я — не самый общительный парень на свете. В жизни у меня был всего один друг. Его звали Сергей Мыльник. Про него я и собираюсь вам рассказать.

Он жил в дурацком новостроечном районе. Раньше я тоже там жил. Но потом переехал. А он прожил в этом районе всю жизнь.

Я учился вместе с ним в школе. Но дружить мы стали только в последнем, восьмом, классе. До этого довольно часто дрались. Помню, как-то решили подраться в школьном туалете. Туалет был облицован белым кафелем. Раунд закончился вничью: Мыльник порвал мне пионерский галстук, а я разбил ему бровь.

Мы даже невинность потеряли одной и той же весной. В парадных одного и того же длиннющего блочного девятиэтажного здания. Он — во второй парадной, если считать от автобусной остановки, а я — в седьмой. Причем у него это случилось на два месяца раньше, чем у меня. Зато у меня — с чуть-чуть более красивой девицей.

После восьмого класса из школы выперли нас обоих. Я, год поваляв дурака, пошел работать. А он в семнадцать лет женился на очень красивой девушке по имени Лена.

Лена была девушкой из приличной семьи. Ее папа работал во французском консульстве. Не знаю кем. Разумеется, не дипломатом… может быть, электриком или что-нибудь в этом роде. На свадьбу богатый папа смог подарить молодоженам небольшую квартирку.

Лена была действительно красива. Она была старше Сережи на год. У нее были рыжие, апельсинового цвета, волосы. Я был бы не прочь и сам быть рядом с такой девушкой. Но она предпочитала моего друга Мыльника.

Это не странно. Сережа был очень симпатичным парнем. Таким, знаете… похожим на Билли Айдола. Пока мы учились в школе, даже учителя говорили ему об этом. Наш с ним криминальный дуэт никому не нравился. При этом про меня все говорили, что я сволочь, а про Мыльника: какая он все-таки обаятельная сволочь.

Женившись в семнадцать, еще до достижения восемнадцати Мыльник развелся. Вместе с новорожденной Сергеевной рыжая Лена, рыдая, отправилась назад, к богатому папе.

Моим первым местом работы стал магазин по продаже спортивных велосипедов. Работа была дико денежная. Именно поэтому, проработав всего четыре месяца, я был вынужден уволиться. Нашлись люди, которые угрожали, что, если я не освобожу доходную должность по своей воле, они просто посадят меня в тюрьму.

После этого я работал барменом, съездил в Германию, поучился в университете, а потом устроился работать закройщиком. В мои обязанности входило вырезание из норковых шкурок определенного вида деталей, из которых скорняки потом шили шапки и шубки. Контора была частная и очень подпольная. Денег там платили еще больше, чем в велосипедном магазине, однако через два месяца я уволился и оттуда: мне было жалко животных.

Кончилось тем, что в девятнадцать лет я получил должность музыкального обозревателя в крупнейшем советском таблоиде. Моим непосредственным руководителем был мужчина, имевший удостоверение члена ЦК комсомола. Работа была не бей лежачего: раз в месяц я отсылал в Москву большую статью о той музыке, которую слушал, и все остальное время был полностью свободен.

Получив в журнале первый большой гонорар, я поехал не домой, а в гости к Мыльнику. Купленная по поводу свадьбы квартирка располагалась на первом этаже. Чтобы попасть внутрь, нужно было постучать в окно и только потом, поднявшись по лестнице, позвонить в дверь. Если хозяин не хотел вас принимать, то звонить вы могли хоть до утра: Мыльник просто не реагировал.

Впрочем, видеть меня он был рад. На деньги, уплаченные Центральным Комитетом комсомола, мы купили целый ящик сухого вина. К полуночи от него осталось меньше трети.

Мы сидели в креслах, поставленных друг против друга, пили вино прямо из горлышка, курили сигареты и слушали любимую мыльниковскую кассету: старый альбом группы The Cure «The Head On The Door». Иногда в гости заглядывали странные типы. Люди без передних зубов, люди с загадочными татуировками, люди с глазами знатоков героина. Заходили и девушки. Одну из них хозяин увел в ванную, прихлебывая вино, в темпе сделал с ней секс и пинком выгнал вон.

Так прошло двое суток, а утром третьего дня мы сидели в грязном пивбаре, квартирующем на верхнем этаже прокопченного торгового центра. Снаружи капал мокрый снег — озябший дождик. Пиво уже не лезло в горло и приходилось подталкивать его пальцем.

На тот момент я встречался с красивой девушкой по имени Карина. Сейчас она работает моделью в Лондоне… а может, уже и не работает… ушла на пенсию… вы же в курсе: модели старятся быстро.

Тогда ни о каком Лондоне речь еще не шла. Карина училась в школе. Ее карьера модели только-только начиналась. Пройдя суровый кастинг, Карина вела юношеское ток-шоу на телевидении и снималась в смешных кустарных рекламках.

Она действительно была очень красивой. На журнальный гонорар я собирался увезти Карину в Крым. Здесь, в Петербурге, встречаться с девочкой-школьницей было невыносимо. Каждый раз, как только мы запирались с ней в комнате, дверь сразу же распахивалась и на пороге появлялась Каринина мама, которая кричала, что если я сейчас же не застегну ширинку, то сяду в тюрьму прямо этим вечером.

О планах насчет Крыма я рассказал Мыльнику. Он сказал, что никогда не был в Крыму. Да и вообще на юге… там, где море.

— В чем проблема? Поехали с нами.

— Да, ну. Ты с ней станешь спариваться, как нутрия. А я?

Мы помолчали. Купили себе еще по пиву. По осточертевшему, многократно разбавленному отечественному пиву в больших кружках.

Когда оно было допито, я уже понимал, что вряд ли в ближайшее время узнаю, на что еще способны теплые Каринины губы. Девушка осталась в дождливом Петербурге, а в Крым я улетел со своим другом Сергеем Мыльником.

Собрались быстро. Я купил блок сигарет, а Сережа кинул в пакет чистые футболки и любимую аудиокассету. Я сразу предупредил, что не собираюсь тратить на него остатки гонорара. Поэтому Мыльник сходил к знакомому и продал ему ультрамодные брюки Bugle-Boy. Теперь мы были готовы.

Я дозвонился до аэропорта, заказал два билета, узнал, что регистрация на рейс начинается через сорок минут, и засуетился. Выйдя на обочину оживленного хайвея, мы начали махать руками проезжающим автомобилям и объяснять водителям, что опаздываем на самолет. Через три часа мы уже смотрели на черное ночное Черное море.

Мыльник бросал в море докуренные сигареты и говорил, что вот ведь, блин, никогда его раньше не видел, а оно, оказывается, вот какое.

Первые два дня все было OK. Это была последняя осень Советского Союза. Билеты из Петербурга в заросшую пальмами Ялту стоили копейки, и все равно никто не желал туда лететь. Мы были, наверное, единственными туристами в этой осенней советской Ялте. У нас было действительно много денег. Дни заканчивались вечерами, вспомнить которые наутро было невозможно, и это было хорошо. Только один раз мы с Мыльником провели вечер в относительно вменяемом состоянии. То есть выпито, конечно, было немало, но сознания никто не терял.

Мы сидели на набережной. Она была пустой и темной. Не знаю, с чего, но я спросил Сережу о смерти. Боится ли он ее? Думает ли о ней?

— Не-а. Не думаю.

— Вообще?

— Ты, что ли, думаешь?

— Да нет. Просто так спросил.

Не знаю, с чего я завел этот разговор. Но, сидя на неосвещенной ялтинской набережной, поплевывая в Черное море и куря вонючую болгарскую сигарету, я предложил своему другу сделку. Договор о взаимопомощи.

— Понятия не имею, когда я умру. Не знаю, что там… ТАМ, you know?.. Возможно, там ничего нет, но если все-таки есть, то хотелось бы подстраховаться.

Мыльник на меня покосился. Думаю, что все это интересовало его в тот момент не очень сильно.

— Короче, суть в следующем. Если умрешь первым, то ты меня подстрахуешь. Ну, там, походатайствуешь… если будет перед кем. Что-нибудь в этом роде. А если первым умру я, то сам за тебя похлопочу. То есть тот, кто умирает, первым, постарается встретить того, кто умирает вторым… ну, если, конечно, получится… Договорились?

— Договорились.

Вряд ли он запомнил тот разговор. А я вот помню его до сих пор.

Обычно перечень семи смертных грехов начинают с невоздержанности. Ни я, ни Мыльник воздержанными действительно не были.

Много алкоголя, много девушек… все, что предлагал нам мир, мы тут же тянули к себе, спешили попробовать. Верили, что миром стоит пользоваться, пока можно. Не знали еще, что под видом карамели мир предлагает детям в основном динамит.

Очень быстро мой друг дотянулся до hard-наркотиков. Стал жадно пробовать их тоже. А мне вот хватило и алкоголя.

После того раза в Ялте я был всего однажды. Несколько лет назад съездил с подружкой. Я не хотел ехать: был уже, хватит. Но все равно поехал.

Пил я четвертый месяц подряд. С Нового года до самого конца апреля. Если бы нашлись желающие увезти меня не в Ялту, а на Колыму, то я съездил бы и туда.

На вокзал в Санкт-Петербурге я прибыл настолько пьяным, что, помню, громко беседовал с бронзовым Петром Первым, выставленным в зале ожидания. Петр косился и трусливо помалкивал.

Всю дорогу до украинского Крыма я продолжал пить. Подружке было за меня стыдно. Иногда она делала вид, что едет вовсе и не со мной, а иногда визгливо орала. Требовала успокоиться.

Успокоиться, не пить, вести себя как человек было для меня не проще, чем вести себя как птица и, махая руками, летать вокруг вагона.

В Ялту мы приехали ранним утром. Вышли на перрон, и я с удивлением заметил, что, оказывается, с собой у подружки был большой солнечный зонтик. Она говорила, что еще в Петербурге я помогал вносить этот зонтик в вагон, но я абсолютно этого не помнил.

Какое-то время я отсыпался. Потом выполз за порог арендованной квартиры, выпил пива, прогулялся по ялтинскому бульвару.

Вон там мы с Мыльником как-то сидели в уличном кафе. Вот тут на второй день по приезде познакомились с двумя смешливыми крымчанками, которые даже не слышали о таком слове, как «стыдно». Помню, какие круглые у них были сисечки… С тех пор прошло десять лет. Мне уже исполнилось 29, а Мыльник к этому времени уже умер.

Я жил своей жизнью. А он своей. Медленно, но верно я становился лучшим газетным репортером Северной столицы. Из карьерных соображений иногда мне приходилось нацеплять галстук, но я знал: тылы прикрыты. В окраинных блочных гетто живет мой друг, свободный настолько, что даже не слышал о такой штуке, как карьера.

Он был тем, кем я мог стать: live fast, die young. Но, к счастью, не стал. Я был уверен, что иду в гору, а он сползает вниз. Мне было приятно, что этот парень был стопроцентный панк и еще приятнее, что панк все-таки он, а не я.

Мой друг жил как жилось. И в то время я думал, что, может быть, мне тоже стоит жить именно так. Если бы мне рассказали, будто на свете бывает какая-то еще жизнь, то я рассмеялся бы и не поверил, что действительно бывает.

И все-таки его жизнь мне не нравилась. Жить как живется — в этом мне виделся какой-то подвох. Я пил не меньше, чем он. Может быть, даже больше. Но я пил в модных заведениях и делал это в компании медийных рож. Я верил, что разница между нами существенна.

Думаю, мне было просто страшно стать точно таким же, как мой друг. Виделись мы редко. Последний раз — месяца за два до того, как он умер.

Получилось так, что я заночевал в чужой квартире, которая располагалась всего за пару кварталов от мыльниковской, и, проснувшись с утра, подумал, почему бы не зайти к старому другу.

Как и положено, сперва я постучал в окно и только потом позвонил в дверь. Не открывал он долго. Я начал думать, что, может быть, мне отказано в посещении. Но оказалось, Мыльник просто спал.

— О! Привет! Деньги есть?

Я прошел, не разуваясь, дошагал до кресла и закурил. Кресла, как и десять лет назад, стояли друг против друга. Только The Cure Мыльник давно уже не слушал.

— Деньги, говорю, есть?

— Нет.

— Совсем нет?

У меня действительно не было денег. Накануне я напился за чужой счет, и теперь даже до метро мне предстояло идти пешком.

— Совсем нет.

— Повторяю последний раз: совсем-совсем? Может, все-таки есть?

Я порылся в карманах. В карманах брякала мелочь. В общей сложности меньше четверти доллара.

— Вот. Это все.

— Ха! А ты говоришь, нету! Ща все будет!

Отобрав у меня мелочь, Мыльник исчез. Я успел выкурить еще сигарету. Вернулся он с бутылкой из-под «Фанты» и парой молодых людей: юношей и девушкой.

Девушка была дико косоглазая. Чтобы понять, в какую именно сторону она смотрит, мне приходилось серьезно напрягаться. Девушка помыла каждому по стакану.

— Что это?

— Ты не в курсе? Это «Льдинка».

— Это пьют?

— Еще как пьют! Отличный напиток!

Тощий мыльниковский собутыльник рассказал, что вообще-то напиток предназначен для мытья то ли окон, то ли автомобилей. Но за два подъезда отсюда живет дядя Гурам, который в промышленных масштабах разбавляет «Льдинку» водой и фасует в такие вот бутылочки.

— Слушайте, вы серьезно? Станете это пить?

— А ты не станешь?

— Разумеется, нет.

— Хорошо. Не пей. А мы выпьем. Правда, Наташа?

Косоглазая Наташа кивнула. Она-то, конечно, выпьет. Дядя Гурам разбавляет жидкость в нужных пропорциях. Он заботится о клиентуре и никогда не забывает капнуть в бутылочку немного уксуса, снижающего риск ослепнуть от первого же глотка. Так что, почему бы не выпить?

В качестве закуски тощий принес с собой сладкий болгарский перчик. Его разрубили на восемнадцать частей, и вечеринка началась.

Раз в десять минут Наташа начинала вращать непослушными глазными яблоками и спрашивала у молодых людей, который час?

— Десять.

— Десять вечера?

— Десять утра.

— Понятно. Выпьем еще?

— Выпьем!

— А теперь сколько времени?

— А теперь семь минут одиннадцатого.

— Вечера?

— Утра.

— Понятно. Выпьем еще?

После первой бутылочки на столе возникло еще несколько. Наверное, мелочь завалялась не только в моих карманах.

К чему скрывать? Я тоже выпил немного «Льдинки». Я утешал себя тем, что настоящий репортер должен попробовать все на свете.

В бутылке плавали белые волокна. Мыльник сказал, что это вата. Дядя Гурам фильтрует напиток через ватные тампоны.

— Сколько времени?

— Пол-одиннадцатого.

— Вечера?

— Утра.

Я спросил у девушки, в чем причина? Почему она так интересуется временем?

— Боюсь пропустить.

— Пропустить что?

— Пропустить, когда будет восемь.

— Восемь чего?

— Восемь вечера.

— А что произойдет в восемь вечера?

— У меня важная встреча.

Тощего парня звали Гомер. Узнав об этом, я порадовался: какие все-таки образованные в Петербурге панки! А оказалось, что в виду имелся не автор «Илиады», а персонаж мультфильма про Симпсонов.

У Гомера были длинные пальцы с красивыми ногтями. Под ногтями чернела жирная грязь. Он рассказывал, как недавно ходил на дискотеку в соседний микрорайон и там незнакомый пидор угостил его вкусной свининой.

— Пидор?

— Ну да. Гибкий такой. Как глиста. Говорит: хочешь, я тебе, дружище, мяса куплю?

— А ты?

— Поел. Чего не поесть?

Наташе Гомер приходился мужем. Они сидели на диване, плотно прижавшись друг к другу, и со стороны выглядели, как большой и указательный пальцы на ноге. Насчет важной встречи Гомер все мне объяснил:

— В соседнем микрорайоне азербайджанцы открыли ларек. Наташка договорилась в восемь вечера подойти и сделать тамошним обезьянам оральный секс. Азербайджанцы обещали заплатить. Так что пока можно пить и не париться: вечером деньги будут.

— А вдруг они обманут? Не заплатят?

— Заплатят. Куда денутся? Если не заплатят, я им ларек сожгу.

Восьми вечера пара не дождалась: исчезла раньше. Не знаю, заплатили ли им азербайджанцы. Я в восемь вечера уже ехал куда-то на такси.

Я сидел впереди, рядом с водителем. Мыльник и еще один растатуированный орангутанг сидели сзади и громко (так, чтобы было слышно водителю) общались.

— Зря ты того таксиста зарезал.

— Думаешь, зря?

— Конечно! Отнял бы бабки, ткнул бы ножом… Ну, глаза бы вырезал… А убивать-то зачем?

— Ну, может, действительно зря.

— Сегодня-то топор взял?

— Конечно! Я без топора никуда! И топор, и заточку. Все со мной.

На водителя я не смотрел. А он, похоже, не смотрел на дорогу — только в зеркальце заднего вида.

Когда мы доехали, я вылез из машины и аккуратно закрыл за собой дверь. Мыльник сказал «спасибо», тоже вылез, и таксист сразу же исчез. Растворился в воздухе. Парни долго над ним смеялись.

Вечер закончился тем, что мои спутники, взяв тяжелые деревянные колья, долго лупили по лобовому стеклу и капоту дорогой машины. После этого Мыльника я не видел ни разу.

Он умер, задохнувшись во сне. Обычная смерть героиновых джанки. Дело в том, что их организм постепенно разучивается дышать и вообще делать хоть что-то, кроме переваривания инъекций.

Говоря об умерших, живые выпячивают грудь. Бедолаги! Уже умерли! То ли дело мы! Мы-то живы! Для нас-то все продолжается.

Не думаю, что простая продолжительность жизни играет большую роль. Какая разница: жив ли ты, умер ли… важно, в какую сторону ты живешь, а сколько живешь — это уже частности.

Между мною и моим умершим другом больше общего, чем отличий. Отличие вообще лишь одно: Господь дал мне остановиться. Позвал меня и дал сил расслышать. Возможно, Мыльника Он звал точно так же. А тот решил, что ему показалось.

Мне точно известно: Господь очень хотел помочь моему другу. Просто иногда мы не желаем, чтобы нам помогали.

Мыльник пришел домой. Не раздеваясь, уснул. Сделал последний глоток грязного воздуха. И я уже никогда не узнаю, что творилось с ним дальше. Вернее, узнаю… но в тот момент меня будет куда больше интересовать собственная биография.

Мы родились с этим парнем в один год. Были маленькими, сорокасантиметровыми. Радовали родителей тем, что научились ходить… смешно ковыряли в носу… через двадцать с чем-то лет он умер.

На похороны я не пошел. Не по каким-то соображениям… просто был пьян в тот день. Разумеется, пьян. По слухам, пришедшие на поминки приятели умершего нажрались, как скоты, и вели себя отвратительно. Я тоже в тот день вел себя отвратительно. Но, по крайней мере, не на глазах мыльниковских родителей.

Я заходил к ним пару раз. Сережина мама говорила, что собирается продать квартиру на первом этаже и уехать жить в провинцию. Там у них родственники. О сыне старалась не говорить.

Я тоже редко говорю о нем вслух. Но часто думаю про своего друга. По справедливости место Мыльнику в аду. Мне тоже. Но я по-прежнему надеюсь, что все еще может обернуться хорошо. Для нас обоих. Ведь Бог, в которого верит моя церковь, не справедлив, а милосерден.

Заключая взаимовыгодную сделку там, на ялтинской набережной, я не думал, что все так обернется. Мой друг умер первым. Как и обещал, я молюсь о его душе. Каждый вечер встаю на колени и прошу Бога, богатого милосердием: прости нас за то, что Ты подарил нам жизнь, а мы распорядились ею столь бездарно…

Пятнадцать лет назад, едва приняв крещение в своей церкви, я отправился в паломничество.

Не подумайте, будто отправился я куда-нибудь типа Иерусалима или Рима. Путь мой лежал всего лишь из русского Смоленска в белорусский Могилев.

Одновременно с началом паломничества в тех краях начался сезон непролазных, стеной идущих ливней. Иногда идти приходилось буквально по пояс в жидкой грязи. Палатки ставили прямо поверх воды. Спали не раздеваясь. Во сне плотнее прижимались к теплым телам соседей.

На девятый день ходьбы по непролазным белорусским болотам все мы, паломники, вышли на окраину безымянного села. Для жителей это стало невиданным аттракционом. Колонна состояла из нескольких тысяч по уши заросших грязью пешеходов. Впереди шли монахи с хоругвями. Каждый — в одежде соответствующего ордена.

Сперва жители решили, что началась война и попрятались. Потом, разглядев хоругви, начали понемногу вылезать из домов. «Боговеруюшие!» — удивленно шептали они.

Ошалевшие от радости мальчишки… бабушки в чистых платочках. Одна толстая белорусская женщина подскочила к группе африканцев и принялась хватать их за руки, приговаривая, что ах, какие они черненькие, никогда не видела живых негритосов!

Ноги у меня были стерты по самые уши. Я доковылял до первого попавшегося пригорка и вместе с рюкзаком рухнул в мокрую траву.

Неподалеку тут же нарисовался хулиганистый белорусский мальчишка. Сперва он просто сел рядом. Потом вскочил, пробежался вокруг и снова сел. Только после этого решился заговорить:

— Дяденька! Дяденька! А вы кто?

Джинсы, в которых я вышел из дома, порвались приблизительно неделю назад. Теперь нижняя часть моего тела была одета в чужие тренировочные штаны. На два размера больше, чем нужно. Верхняя тоже была во что-то одета, но из-под толстого слоя грязи было невозможно понять во что.

Кожа у меня на лице сгорела и свисала клочьями. Так что вопрос был уместен. Возможно, мальчишка рассчитывал, что я чистосердечно признаюсь в том, что являюсь инопланетянином.

Я сказал:

— Мы, мальчик, христиане.

Мальчик опять вскочил, сделал еще кружочек вокруг, вернулся и задал следующий вопрос:

— Дяденька! Дяденька! А христиане — это кто?

— Христиане, мальчик, это…

(Господи, как объяснить ему одной фразой?)

— Христиане, мальчик, это сильные, но добрые мужчины и любящие, но верные женщины.

Мальчик не стал больше вскакивать. Он посидел, подумал над тем, что я сказал, потом поднял лицо и совершенно серьезно сказал:

— Таких людей, дяденька, на свете не бывает. Тот, кто сильный, добрым быть не может…

То паломничество было сложным… но и радостным тоже. Паломники шли пешком, а весь багаж везли за ними на больших КамАЗах. Идти предстояло десять часов в сутки. Просто идти, вслух читая молитвы или слушая проповеди.

Проповеди читали монахи-доминиканцы. Тогда я впервые увидел этих странных мужчин в белых плащах с капюшонами. Чтобы проповеди были слышны даже в хвосте многотысячной колонны, монахи говорили в электрические мегафоны. От этого проповеди казались особенно необычными.

Каждый вечер КамАЗы с багажом подгоняли поближе к лагерю. Молоденький монах родом из Чехии забирался в кузов и сбрасывал рюкзаки на землю, а дальше паломники, толкаясь, наступая друг другу на стертые ноги, разбирали вещи.

Стояла жара, и вечерами, стаскивая облачение, чех ходил просто в шортах. Как-то я стоял перед кузовом и уперся взглядом в его голые коленки. Коленки были стерты. Буквально до кости. Монах был всего чуть-чуть старше меня, но его кровоточащие колени наглядно свидетельствовали, чем он занимался почти всю жизнь. Чем, в отличие от меня, он занимался почти всю свою жизнь.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Как я хотел, чтобы мои колени выглядели так же! Ему, чеху, будет что показать Богу на Страшном суде, а вот что покажу я?

А приблизительно за полгода до того, как окунуться в дремучие белорусские болота, я твердо решил принять таинство крещения.

В детстве родители меня не крестили. А когда при Горбачеве ходить в церковь стало модно, то от крещения вместе с младшим братом я просто отказался. Терпеть не могу делать то, что принято делать в нынешнем сезоне.

В начале 1990-х все вокруг меня вдруг стали жутко набожны. И, разумеется, я тут же ощутил себя воинствующим антиклерикалом.

Одним из моих ближайших приятелей тогда был парень-баптист родом откуда-то с американского Юга. У баптистов не принято пить алкоголь, поэтому я ежевечерне вливал в приятеля несколько бутылок вина (тут тебе не Америка — пей! пей, говорю, а то поругаемся!) и до слез доводил его своими остротками на тему Библии.

Американца звали Джейсон. Как-то мы гуляли по тесному петербургскому центру. Парень рассказывал, что дома, в Штатах, у него есть girl-friend. Когда он вернется домой, то, наверное, сразу же женится на ней.

— Здорово! Прямо сразу-сразу женишься?

— Ага.

— Что-то физиономия у тебя кислая.

Джейсон сказал, что нет… на самом-то деле он рад, просто… короче… в общем, его избранница весит двести килограмм. Я, наверное, в курсе: в Америке существует проблема избыточного веса у женщин. Его girl-friend как раз из таких.

— ДВЕСТИ?!

— Да. Ровно в четыре раза больше, чем я.

— Офигеть! Двести килограмм! Не могу не спросить: как же вы… ну, это…

— До свадьбы мы договорились не делать секс.

— А после свадьбы? Парень! Впереди тебя ожидает реальное приключение! Напишешь потом, как все прошло?

— Ты действительно считаешь, что это смешно?

— Где ты взял такую подружку?

— Наши родители дружат. Я знаю Кэрри с детства. Раньше она не была такой… э-э-э… в общем, проблема избыточного веса раньше не стояла столь остро.

— Двести килограмм! А рост? Какой у нее рост?

— В том-то и дело! Меньше пяти футов.

— Меньше пяти футов? Блин! Когда она ложится вверх животом, то выглядит наверное выше, чем когда стоит на ногах, да?

— Зато она очень хороший человек.

Болтая, мы просто бродили по улочкам. В тот момент как раз брели мимо странного здания из серого гранита. Я заинтересовался и остановился. Прежде я не встречал в своем городе столь странных зданий.

Внутрь вел десяток ступеней. Однако пройти и рассмотреть все хорошенько было нельзя: вход в здание был перекрыт железной решеткой. По ту сторону решетки, прямо на фасаде здания, была установлена статуя Девы Марии.

Улочка была настолько крошечная и пустынная, что, возможно, не значилась ни на одной карте города. Три низеньких дома. Потрескавшийся асфальт. Высоченный шпиль гранитного здания. За решеткой — статуя женщины с огромными глазами.

Потом Джейсон вернулся в свою Америку и, наверное, все-таки женился на хорошей девушке, испытывающей проблемы с избыточным весом. Он не писал мне, и вскоре я забыл о нем. О нем, о его девушке, обо всем, что связано с этим парнем…

А потом все изменилось. Мне будет затруднительно объяснить вам, что именно произошло… а кроме того, я и не хочу вам это объяснять… но все действительно стало другим.

Я — парень очень русский. Решив принять крещение, я, разумеется, имел в виду принять крещение в православной церкви.

О религии в тот момент я не знал ничего. Даже еще меньше. Поэтому решил сходить в церковь на разведку. Посмотреть, как все это происходит. Просто, чтобы потом в нужный момент не чувствовать себя дураком.

Я дошел до желтого православного собора, стоявшего почти напротив моей тогдашней квартиры, и узнал, что назавтра служба начнется вечером, а как раз перед ней и проводится таинство крещения.

Деньги, чтобы заплатить за крещение, у меня были. Я не переживал. Решил, что схожу, хорошенько все рассмотрю и стану настоящим христианином без особых проблем.

На следующий день, после обеда, я лег почитать и заснул. А проснулся, когда времени было уже в обрез. Вскочил и (еще сонный) побежал в церковь.

Знаете, бывает такое состояние… когда ты толком не понимаешь, спишь ты или уже нет. Когда все зыбко… болезненно. Когда серый мир наваливается на тебя, давит, агрессивно хмурится тебе, плохо соображающему, в лицо. Вот в таком состоянии я и добежал до храма.

Все еще потирая глаза, вошел внутрь. В соборе был высоченный, выше неба, потолок. Где-то там, под потолком металось древнее песнопение. Чернобородые, заросшие по самые глаза священники бесконечными рядами выходили из-за иконостаса. Каждый из них был огромен и пузат. Каждый из них держал в руках кадило. От дыма мне сделалось дурно.

Византийская литургия напугала меня. Это было, как заглянуть в зрачки сфинкса: я не отражался в этих зрачках.

У священников были высокие черные головные уборы. Их было настолько много, что я растерялся. Низкими голосами они пели о чем-то, чего я абсолютно не понимал. О чем-то величественном и грозном. О чем-то, перед чем я был лишним.

Я стоял у самых дверей. Дальше пройти не решался. Вокруг стояли широколицые люди. Такие же русские, как я… вернее, гораздо более русские. Они все понимали прекрасно. Когда нужно — до земли кланялись. Когда нужно — размашисто крестились.

Это была церковь моих предков. Многих поколений моих далеких предков. Но моей эта церковь не была. Простояв в храме меньше получаса, я вышел на улицу.

Только не подумайте, будто я ругаю православную церковь или что-нибудь в этом роде. Я не сомневался, что передо мной настоящая церковь Христова. Не сомневался и в том, что эта церковь ведет людей в правильном направлении. Я сомневался, существуют ли точки соприкосновения между этой церковью и лично мной.

Вокруг сбора был разбит небольшой садик. Я сидел на скамейке, курил и, если честно, был ужасно расстроен. Неужели я все понял неверно? Мне казалось, что меня зовут, — я пришел и оказался здесь чужим. Неужели все-таки ошибся?

Докурив третью подряд сигарету, я решил вернуться в церковь. Подошел ко входу. Постоял. Послушал доносящийся изнутри непонятный гимн. И внутрь не пошел. Не смог себя заставить. Именно тогда я вспомнил о здании, которое видел, гуляя сто лет назад со знакомым американцем.

На самом деле я не знал, что это за здание. Не знал, храм ли это, и если храм, то какой конфессии. Я ни разу не вспоминал о нем. Я даже не очень четко помнил, где его видел. Но, уйдя из православного собора, решил сходить, поискать. Делать-то все равно нечего. Почему не пойти? Именно так я первый раз в жизни попал на мессу в католической церкви.

Даже если бы я планировал специально, то вряд ли вышло бы лучше. В церковь я вошел ровно за минуту до начала службы. Я сделал шаг, и, будто обрадовавшись, тут же заиграл орган.

Народа было немного. А священник был и вовсе один. Молодой, гладко выбритый. Почти в конце службы он обеими руками поднял над головой Хлеб, переставший быть просто хлебом:

— Вот Агнец Божий, Берущий на себя грехи мира! Блаженны вы, званые на вечерю Агнца.

Прихожане опустились на колени и все вместе ответили:

— Господи! Я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой! Но скажи только слово — и исцелится душа моя!

И опять стало тихо-тихо.

Я сидел на старой деревянной скамье. Разглядывал живые цветы, стоящие в красивых вазах… витражи на больших окнах. Я отсидел всю мессу, которая оказалась совсем не длинной: меньше сорока минут.

После мессы священник смущенно улыбнулся:

— Возлюбленные! Мы редко общаемся. Давайте попробуем лучше узнать друг друга! Спускайтесь в нижний зал нашей церкви, там приготовлен чай. Мы будем разговаривать, а потом вместе помолимся.

Я понял, что вернулся домой.

Несколько месяцев назад я разговаривал с отцом Даниель-Анжем: самым известным из ныне живущих христианских проповедников.

Настоящего имени этого священника я не помню. Оно у него длинное и очень сложное. Отец Даниель-Анж родился в старинной аристократической семье и даже воспитывался вместе с бельгийским королем Бодуэном.

Повзрослев, он вступил в орден бенедиктинцев. То есть вообще-то он отшельник и по идее не должен никуда из своего монастыря уезжать. Некоторое время он и не уезжал. Жил в монастыре, а монастырь располагался где-то в Африке. Не помню, где именно.

Иногда отец Даниель-Анж встречался с местными жителями. Они разговаривали… просто разговаривали… но всего через несколько лет африканцы оставили свое язычество, были крещены и едва ли не поселились при бенедиктинском монастыре.

В частной беседе священник не производил какого-то особенного впечатления. Сухонький. Очень старый. Седые волосы и черные глаза. Но когда становится совсем плохо, когда кажется, что надежды нет, людей не переубедить и все рушится, тогда именно этого человека просят приехать и поговорить с людьми.

Он не отказывается. Приезжает. И все опять становится хорошо.

Когда со священником встречался я, он рассказывал:

Месса — это и мой дом тоже. Я почувствовал это сразу. С того момента, как первый раз в жизни оказался на христианской службе.

Я долго шел, а потом оказался дома. Там, где ждали. Там, где хорошо. Откуда по своей воле я не уйду.

Несколько месяцев после того, как я крестился… я и до сих пор вспоминаю их как самые счастливые. Впервые в жизни у меня все было хорошо. Вообще все!

Спросите любого христианина: он подтвердит. Ты входишь в церковь одним человеком, священник проводит над тобой обряд крещения, и ты выходишь совсем другим. Отныне у тебя все хорошо.

Тогда я впервые вдруг увидел, что у жизни есть какое-то особое измерение. На самом-то деле она не плоская, а имеет этакий объем. И я попробовал пойти в ту сторону.

Это оказалось сложно, и очень скоро я упал. Грохнулся, больно ударился, извалялся в грязи. Но это был не конец. Это была одна из множества попыток. Упав, я встал и пошел опять. Иду в ту сторону и до сих пор. Все еще падаю иногда. Но каждый раз встаю.

Я был крещен вовсе не сразу. Вовсе не на следующий день. В католической церкви невозможно заплатить и тут же покреститься. Сперва тебе придется ходить на особые занятия, готовиться, узнавать, во что верит твоя церковь.

Я и ходил. Несколько месяцев. Я был словно пьян. Я просыпался с утра и думал только о том, что скорей бы на службу. Кованую решетку у входа в храм отпирали в шесть вечера, но, не дождавшись этого, иногда я прибегал к своей церкви прямо с утра. Просто чтобы постоять рядом. Убедиться, что все происходящее — правда.

Мы всю жизнь бегаем, суетимся, хотим чего-то такого… этакого… а то, что нам реально нужно, — оно рядом. Нам просто нужно чувствовать себя нужными. Быть тем единственным, за кого отдают все. Кого ценят дороже жизни.

Человек так устроен, что быть любимым для него важнее, чем дышать. И когда ты найдешь место, где тебя любят, то по собственной воле оттуда уже не уйдешь.

Я такое место знаю. Уходить из него не собираюсь. Такая вот история. Может быть, кому-то все это покажется смешным, но я и не возражаю: пусть кто-то посмеется.

Ночью я приехал из Киева, а утром мне нужно было рулить на Петербургскую книжную ярмарку, она же — книжный салон «Белые ночи».

Я хотел отоспаться. И хотя бы два часа полежать в ванной. Смыть с себя липкий украинский акцент. Но жена сказала, что, пока меня не было, с ярмарки звонили аж несколько раз: хотели напомнить, что сегодня у меня запланирована встреча с читателями.

Так что я побрился, надел чистую футболку и поехал в Ледовый дворец. Ярмарка в том году проходила именно там. PR-директора своего издательства я встретил в дверях. Это был такой, знаете… невысокий мужчина с папочкой… всегда спешащий… знающий свою жизнь на пять ходов вперед.

— О! Здравствуйте! Вернулись из Киева?

— Типа того.

— А я сегодня был на радио «Европа Плюс».

— И как там? На радио-то?

— Разговаривал с Романом Трахтенбергом. Знаете такого?

Я знал Трахтенберга. Вернее, не лично, а слышал о его существовании. Роман Трахтенберг — один из трех наиболее известных в Петербурге шоуменов. Человек, прославившийся тем, что может несколько часов подряд ругаться матом и при этом ни разу не повториться.

— Роман узнал, из какого я издательства, и сразу спросил про вас.

— Про меня?

— Он читал ваши книги. Он спросил, не напишете ли вы книгу и про него тоже? Вы не напишете?

— Разумеется, нет.

— Почему?

Поезд, которым я приехал с Украины, шел долго. Я был выше крыши сыт общением со случайными, необязательными собеседниками. Конечно, я мог обрушить на PR-директора все свои амбиции. Рассказать о том, что я пишу книги… о чем-то, во что не укладывается толстый Рома со странной фамилией. Но объяснять не хотелось, и вместо этого я выбрал путь, который в тот момент показался мне самым коротким.

— Пусть Трахтенберг заплатит мне $5000. Тогда напишу. Я, кстати, занят. Извините.

И ушел. Протиснулся внутрь дворца и стал искать стенд, возле которого должна была проходить моя встреча с читателями. Сама встреча прошла, разумеется, бездарно.

Не знаю, почему я решил, что пять тысяч американских долларов — сумма для Трахтенберга нереальная? Почему-то решил.

Понимаете, заработки в шоу-бизнесе и среди писателей отличаются, как солнце и луна. Очень немногие писатели способны достать из кармана сумму вроде этой и потратить ее на бесполезную прихоть. Если быть точным, то меньше десяти русских писателей. Причем я в эту десятку не войду никогда.

Между тем для Трахтенберга указанная цифра была довольно скромной. Я подозреваю, что он согласился бы и на $15 000.

Я отсыпался после поездки в Киев. Поздно просыпался. Бессмысленно бродил по квартире в одних трусах. Сидел на кухне, с поджатыми на табуретку ногами, пил кофе и курил сигареты.

Именно в такую минуту зазвонил телефон.

На проводе был гендиректор моего издательства Олег Седов. У него в кабинете сидит Рома с бабками. А я сижу дома в одних трусах. Правильно ли это?

— Погодите… Олег… это самое…

— Ты хотел пять косарей за роман? Рома привез денег.

— Я же… это самое… Да погодите вы!

Мне все равно пришлось одеваться и ехать в издательство. У Трахтенберга плохая репутация. Я был готов к тому, что увижу перед собой идиота. Что парень начнет оттачивать на мне свои шуточки и, может быть, сидит в кабинете моего гендиректора с голой задницей.

Задница Трахтенберга была прикрыта. Вполне приличными джинсами. И сам он тоже был вполне приличным. Негромкая речь. По ту сторону очков — вполне вменяемые глаза. Только вот бородка покрашена в ослепительно рыжий цвет. Трудно представить, что вчера вечером этот приятный собеседник, голый по пояс, потный и волосатый, стоял в экране моего телевизора и предлагал школьницам какать перед камерой, а потом демонстрировал публике девичьи ягодички, перепачканные рыжими фекалиями.

Стол в кабинете у Олега Седова был огромен, как Украина, из которой я вернулся всего лишь позавчера. Я опоздал и поэтому сказал: «Sorry». Я пожал обоим мужчинам руки. Всю дорогу я прикидывал: как бы объяснить парням, что пошутил? Писать-то я в любом случае не собираюсь. Даже за $5000. Но отказываться было поздно.

Возможность того, что я не стану писать, никто не хотел даже обсуждать. Даже верить в то, что такую возможность можно обсуждать. Я назвал цену. Рома согласился. Не пора ли засучить рукава?

Деньги были достаны из портфеля и положены на стол прямо передо мной. Тощая пачка стодолларовых купюр, перетянутых резиночкой. Ровно пятьдесят купюр.

Глядя поверх очков, шоумен пересчитал деньги и молча протянул пачку мне. Для меня это были довольно бешеные бабки. В руках хозяина деньги вели себя смирно и не выдавали своего бешенства ни единым симптомом. Мы договорились, что я зайду к Трахтенбергу в кабаре и посмотрю, про что там можно написать.

Роман покачал головой:

— OK. Договорились. Когда тебя ждать?

Я не знал. Я взял деньги, но мне вовсе не хотелось браться за эту работу. Я сказал: «Может, на следующей неделе?» Я имел в виду — может, в следующей жизни?

— На следующей? Чего так долго? Давай завтра? Можешь завтра?

— Завтра я занят.

— Чем ты занят?

— Чем я занят?

(Действительно, чем же я занят?)

— Ну, хорошо. Давай завтра.

Завтрашний вечер начался с того, что я стоял перед дверью трахтенберговского кабаре. У входа сидел здоровенный негр в ливрее.

О кабаре говорили много, и то, что о нем говорили, мне не нравилось. Во-первых, кабаре было запредельно дорогим. А во-вторых, несмотря на во-первых, попасть туда было непросто. У меня был приятель, журналист из Германии, который как-то приехал в трахтенберговское заведение, но чем-то не понравился охране и был чуть ли не пинками выгнан от дверей вон.

Секьюрити показали мне, где искать шоумена. Я поднялся по лесенке. В гримерке у Трахтенберга сидела девушка, журналистка из Cosmopolitan. Шоумен рассказывал ей о своей личной жизни:

— Понимаешь, я поимел каждую эту сволочь. Всех до единой! Приходит ко мне девочка. Просится в шоу. Я говорю ей честно: с какой стати я должен тебе помогать? Ты мне чужой человек, понимаешь? Вот, если отсосешь, другое дело. Они все сосали! Только поэтому до сих пор и работают.

Девушка-журналистка кивала головой. У нее было очень серьезное лицо. Какое-то время я раздумывал на тему: нельзя ли отдать девушке половину полученной суммы и договориться, чтобы книжку про Трахтенберга написала она?

— Летом, когда у меня жена уезжает на дачу, я вот здесь вывешиваю график. Кто и в какой последовательности должен оказывать мне сексуальные услуги. Я их заранее предупреждаю: график соблюдать неукоснительно! НЕ-У-КО-СНИ-ТЕЛЬ-НО! Они, падлы, слушаются…

Гримерка была тесная: зеркало, стул, диванчик. На диванчике сидел я. То есть я сидел и все это слушал. У меня дома лежало пять тысяч перетянутых резиночкой причин, чтобы сидеть и слушать все, что говорил толстый человек с клочком покрашенных волос на подбородке.

За десять минут до начала шоу Рома отвел меня в зал и ушел переодеваться.

В центре зала находилась сцена. Не очень большая. По сторонам от нее стояли фигуры атлантов, поддерживающих балкончик. У атлантов были задорно задранные к потолку пенисы.

На экран, сбоку от сцены, online транслировалось происходящее в раздевалке стриптизерок. Сперва я разглядывал происходящее на экране, а потом мне надоело. Ничего интересного. Сидят голые женщины. Некоторые курят. Растатуированный парень (тоже голый) угощает их минералкой.

Ко мне подошла официантка. Она была некрасивая. Из одежды на ней был лифчик и золотая бахрома, прикрывающая пах. Под бахромой было голое тело.

Официантка положила мне руки на плечи. Мокрым языком лизнула в ухо.

— Котик! Купи чего-нибудь.

— Не хочу.

— Хоть воды попей. Сейчас жарко будет.

— Воды можно. Принесите, пожалуйста.

Официанток в зале было больше, чем публики. На груди у каждой висела бирочка с именем: «Жопризо», «Василиса Чапаевна», «Клиторок», «Зульфия»…

Потом свет погас и заиграла классическая музыка. Я слаб в этом вопросе, но, может быть, это был Гайдн. Проникновенный, записанный на пленку голос сообщил:

— Господа! Второй звонок!

Занавес на сцене был выполнен в форме вульвы. Из-под сцены пополз дымок. Впрочем, возможно, в зале просто много курили. Пьяная публика радостно заголосила.

Сперва посетителям продемонстрировали парад-алле. Все артисты кабаре вышли на сцену и просто прошлись под музыку. Древняя египтянка с искусственным пенисом. Женщина-свинья. Садо-мазо-ангел.

Потом началось само шоу. Основным блюдом был, разумеется, стриптиз. Выступавшие девушки были высокими, большегрудыми, очень красивыми. Будучи еще маленькими, эти девицы пошли в балетную школу. Долго учились стоять на пуантах. У них болели ноги, но девушки упорно тренировались. Годы спустя они научились владеть телом в совершенстве. Им ничего не стоило завязать свои длинные ноги в морской узел.

Теперь девушки работают по специальности. Артистками балета. У них — престижная и высокооплачиваемая работа. В наше время так везет не каждому. Суть этой работы состоит в том, что девушки выходят на сцену, растопыривают ноги и засовывают себе в промежность здоровенные оструганные морковки.

Прежде чем объявили антракт, я выкурил еще несколько сигарет. В жизни я видел столько стрип-шоу, что вам будет даже сложно представить. Но здесь все было немного иначе. Здесь дело было вовсе не в голых женских туловищах.

Здесь, например, на сцену выпрыгивала очень толстая женщина в костюме свиньи. Женщина не раздевалась — просто прыгала по сцене. А на экран за ее спиной проецировались кадры, как с живого козла сдирают шкуру. Такой вот развлекательный номер.

Или выходил голый фокусник в маске. Маска изображала… правильно, пенис. Здоровенный. Негритянский. Этот мужчина зубами вытаскивал гвозди из досок и молотком заколачивал их себе в нос. Гвозди имели не меньше девяти дюймов в длину.

В самом конце мужчина за металлический крючок привесил к мошонке тяжелый грузик. Мошонка оттянулась. Мне показалось, что вот сейчас кожа лопнет. Я не выдержал и отвел взгляд.

После фокусника шло выступление акробатки. Довольно заурядное. Просто цирковой номер. Единственное отличие — акробатка тоже была голой. С бритой промежностью и красивыми татуировочками сзади на ягодицах.

Я снова закурил. Подумал о том, что быть дамой — выгодный бизнес. Можешь овладеть любой профессией. Хоть профессией уборщицы. А потом ты выходишь на сцену и просто делаешь то, что умеешь, но без трусов. Обязательно найдутся желающие заплатить за то, чтобы на это взглянуть.

Сценок было много. Они были короткие и зрелищные. Женщины-хоккеистки валили судью и запихивали ему в задницу клюшку… Прыгающий трехметровый фаллос испускал фейерверки… Одним-единственным телом Белоснежка умудрялась удовлетворять сразу шестерых гномов одновременно, а про седьмого говорилось: «Этот гномик оказался гомик!»

Я сидел у стойки бара, которая плавно перетекала в сцену. Девушки танцевали прямо у меня над головой. Мне было видно, какие разношенные у них туфли. Из публики стриптизеркам орали:

— Давай! Еще давай, кобыла толстожопая!

Иногда в трусы и чулки девушкам пихали денежные купюры. Одной напихали довольно много. Уходя со сцены, часть купюр она уронила на пол. Следующая девушка ногой сгребла их за кулисы.

Между номерами на сцену выходил сам Трахтенберг. Рассказывал анекдоты. Оскорблял публику. Советовал закусывать водку кашей и виноградом, потому что кашей блевать легко, а виноградом — красиво.

Публика расходилась все больше. Трахтенбергу орали:

— На хуй со сцены! Жирный мартыш!

В раздевалке у Трахтенберга я оставил рюкзак. С шоу мне все было понятно, и хотелось домой. Я бы давно ушел, но как быть с рюкзаком?

Особым номером программы был аукцион. Например, за определенную цифру можно было отстричь Трахтенбергу его крашеную бородку. В тот раз бороду стричь никто не захотел, зато толстый и очень пьяный клиент купил у Трахтенберга футболку.

Торг шел лениво. Настоящей схватки не получилось. Футболка ушла всего за $90, хотя говорят, бывали вечера, когда выкрикивались и четырехзначные цифры.

Относить футболку новому владельцу пошла самая некрасивая официантка. Трахтенберг предупредил, чтобы покупатель не вздумал целовать ее в губы: буквально вот сейчас за кулисами девушка делала ему, шоумену, оральный секс. Официантка смущенно улыбнулась и пожала плечами.

На сцене танцевал мужчина в костюме Мэрилин Монро. Трахтенберг в микрофон комментировал танец:

— Этот мудень — транссексуал. Отрезал себе член и стал настоящей бабой. Ну не идиот ли? Кстати, в зале сидит сын этого чудика. Поаплодируем!

Транссексуал был высоким, тощим и довольно пожилым мужчиной. Бледная старая кожа. Под белыми чулками — жилистые, мужские, плохо выбритые ноги. Дряблые руки в сочетании с широченной спиной.

Суть танца состояла в следующем. Мужчина изображал Монро, которая вытанцовывает над отверстием в асфальте, из которого должна бить струя воздуха, поднимающая юбку, но струя почему-то не бьет.

Он пристраивается и так, и этак — безрезультатно. Он снимает с себя почти всю одежду и пристраивается ягодицами почти к самому полу. Нет струи. Стащив трусы, мужчина начал раскручивать их над головой, чтобы зашвырнуть в зал.

Я почувствовал, что сейчас меня стошнит. Причем буквально. Я был уверен, что если он бросит свои грязные шелковые трусы в зал, то долетят они только до моего лица.

Потом струя воздуха наконец ударила. Юбка задралась. Мужчина оказался реальным кастратом, и я почувствовал, что больше не могу.

Впрочем, я досидел до самого антракта. Мне пришлось досидеть. Но сразу же после того, как в зале зажегся свет, я рванул за кулисы. Прошел мимо кухни, поднялся по узкой тусклой лестнице, прошел по коридору, заканчивающемуся тупиком, и забрал рюкзак из трахтенберговской раздевалки.

Шоумен нервно курил. Он был голый по пояс, потный и нервный. Руки у него были куда более волосатые, чем у меня ноги, а спина широкая, как Сибирь. С незнакомыми мне людьми он обсуждал посетителей:

— Слышали? Эти уроды мне угрожали!

Собеседники качали головами:

— Да-а… Бычье-о-о…

Я просто забрал рюкзак и ушел. Я больше не мог видеть их всех… мне хотелось оказаться снаружи. Там, где все не так. В знакомом, разумно устроенном мире.

В коридоре курила и хмурилась абсолютно голая девица. Из одежды на ней была лишь лобковая растительность и блестящие туфли. Растительность была аккуратно подстрижена. У туфлей были острые каблуки. Одним она случайно наступила мне на ногу.

— Извините, пожалуйста.

— Ничего.

Я вышел на улицу и поймал такси.

Есть такие слова, о смысле которых давным-давно никто не задумывается. И так все ясно. Например, слово «счастье». Чего тут может быть непонятного?

Счастье — это максимум удовольствия. Слово, похожее по значению на слово «оргазм». Так считают девять из десяти… девяносто восемь из ста… практически все… кроме нескольких немодных людей, до сих пор уверенных, что «счастье» и «удовольствие» — это совсем разные штуки. Даже и рядом не стоящие.

Кто, как не шоумен Роман Трахтенберг, ежевечерне получает максимум удовольствия? Но счастлив ли этот толстый парень? Или несчастлив?

Попробуйте представить себе рай. Готов поспорить: описывать вы станете что-то похожее на Ромино кабаре. Может быть, там не будет старых кастратов и живьем свежуемых козлов, но по сути — очень похоже.

Делать все, что хочу, и чтобы мне за это ничего не было. Вот и счастье! Ничего иного в голову человеку не приходит. Удовольствия, удовольствия, удовольствия… и чтобы потом за все за это не отвечать.

Спросите любого взрослого русского мужчину, и вам ответят: Трахтенберг уже сегодня живет в раю. В личном маленьком раю Романа Трахтенберга. Он делает все, что нельзя, и ему за это платят. Платят столько, что на часть гонораров он способен заказать мне жизнеописание замечательного себя.

Он говорит гадости, когда ему хочется. Уверяет, что спаривается с красивыми женщинами. Они сами его об этом просят, причем не стесняются раздвигать ноги там, где удобно не им, а бесстыжему Роме. Он пьет водку: бесплатно, сколько угодно и вкусно закусывая. А все вокруг говорят ему:

— О! Ну-ка! Давай еще! Молоде-ец!

Шоумен Роман Трахтенберг отгородился от дневного света и стал жить так, будто все, во что я верю, — бред.

Только не подумайте, будто я стану осуждать этого парня с крашеной бородой! Я ведь отлично его понимаю. Дело в том, что я и сам — такой же. Тоже — немного Трахтенберг.

Вы думаете, мне хочется делиться жизнью с окружающими? Черта с два! Большая часть меня спит и видит, как бы бетонной стеной отгородиться от мира. От Того, Кто, не спуская глаз, смотрит на меня. Отгородиться и делать то, что нельзя.

Много-много лет я провел как раз в попытках отгородиться. Устроить себе счастье из бесконечных удовольствий. Одноместный рай. И чтобы там близко не было никакого Бога!

Это мне почти удалось. Я почти совсем уничтожил себя. То есть сам-то я считал, что все OK, и в те часы, когда был почти мертв, я как раз считал, что очень даже жив. И только недавно, оглянувшись на свою биографию, я осознал, что был в аду. Ведь маленький одноместный рай — это всегда ад.

Теперь-то я знаю это точно. А вот убедить в этом никого не могу. Вернее, может быть, кого-то и могу… но вот, например, шоумена Романа Трахтенберга — нет, не убедил.

Я вернул ему деньги. Всю перетянутую резинкой пачку долларов США. Жена не понимала, что я делаю, у нее уже были планы на эту сумму, и в издательстве на меня смотрели косо, но я, разумеется, все вернул.

Первое время мне было мерзко вспоминать о визите в трахтенберговское кабаре. Я пытался просто о нем забыть. Ничего не было! Я никогда не видел, как девушки на сцене пихают себе в промежность морковки!

Красивые девушки… каждая из которых могла бы стать чьей-то единственной любовью… каждый вечер они выходят и заискивающе улыбаются… пытаются развлечь смертельно пьяных мужчин.

Забыть не удалось. Прошло полгода, и я написал слова, которые вы только что прочли.

Глупо: за весь этот текст Трахтенберг не заплатит мне ни единой американской копеечки.

У самого въезда в поселок нам попался охотник. Здоровенный заполярный охламон в мохнатой одежде ехал верхом на лошади. Сзади к седлу была привязана свора охотничьих собак.

В снегоходе вместе со мной ехали несколько местных жителей. Проводив охотника заинтересованными взглядами, они тут же начали объяснять:

— На охоту поехал. Соболя бить будет. Первый раз собак в тундру ведет.

Всю зиму местные мужчины растят щенков, а потом уезжают в тундру и подросших собак берут с собой. Толковых, способных к охоте оставляют жить. Остальным стреляют в ухо. После охоты из десяти собак в живых остается одна-две.

Я поморщился:

— Фу! Как вы можете? Жалко же.

— А чего? У собаки мясо чистое. И потом в тундре свои законы.

Водитель снегохода улыбался, Наверное, представлял себе вкус собачьего мяса. Мы помолчали, а потом я не выдержал и сказал:

— Злые вы тут, в Заполярье.

— Не-ет! У нас тут народ хороший. Добрые люди живут. А вот из тундры выедешь — там люди, говорят, не очень. Говорят, колдовства там много. Могут, говорят, даже так наколдовать, чтобы член не стоял. Все, говорят, от зависти.

— Ты когда-нибудь был по ту сторону Большой тундры?

— Никогда не был. И не хочу. Мне и дома хорошо.

А началось все с того, что мне позвонила девушка-немка по имени Соня. Она работала в газете, редакция которой квартировала в Мюнхене. Соне хотелось, чтобы я что-нибудь написал для ее газеты. А мне хотелось куда-нибудь из Петербурга уехать. Короче говоря, наши желания совпали. Немцы перевели мне денег, и я пошел покупать билеты.

План состоял в том, чтобы проехать с самого юга моей страны на самый север. И написать обо всем, что я видел. Не знаю, зачем это нужно было немцам. У нас в стране продать подобный репортаж нереально. Никого не интересуют трипы через русскую глубинку. А вот немцам интересно.

Стартовал я из города Кызыл, столицы Республики Тыва. Сам город был так себе, зато достопримечательностей в Кызыле было целых три. Во-первых — монумент «Центр Азии». Центр безбрежного континента находился именно в Кызыле и был отмечен крошащимся цементным монументом. Во-вторых здесь имелся буддийский монастырь «Цеченлинг». На его строительство российский министр по чрезвычайным ситуациям Сергей Шойгу из личных сбережений выделил $15 000. А в-третьих здесь есть единственная в мире шаманская клиника. Платите в кассу, проходите в кабинет, и реальный шаман с бубном и в короне из оленьих рогов будет прыгать вокруг, петь заклинания и всячески вас лечить.

Выехав из Кызыла на север, в течение следующих двух недель чего я только не видел. Я взбирался на вершину самого громадного в Азии кургана Салбык. И заглядывал в глубь знаменитой Кашкулакской пещеры, на дне которой живет злобный дух и где даже самые отпетые спелеологи сходят с ума в течение получаса. А кроме того, я перепробовал целую кучу странных блюд: жаркое из верблюжьего горба, шашлык из оленины, пельмени с грибами тундры и сырую рыбу по-ненецки…

Ах, эта рыба!.. она была нежная… не такая, конечно, нежная, как моя жена, но все-таки.

Наверное, это такие подростковые комплексы. Чтобы чувствовать себя мужчиной мне до сих пор необходимо… ну, если не открыть Северный полюс, то хотя бы съездить посмотреть, что же такое там открыли до меня?

Полет на полюс немцы не оплатили. Но маршрут вышел все равно ничего. За пятнадцать дней я проехал с самого юга на самый север моей громадной страны. От гималайских предгорий до Северного Ледовитого океана. Правда, неплохо?

Последним пунктом программы был Нарьян-Мар, столица Ненецкого автономного округа. Прибыть в этот город мне хотелось на чем-нибудь вроде оленьей упряжки. Но оленей в окрестностях Нарьян-Мара не было. Их уже отогнали на летние пастбища. Так что до города я добирался на снегоходе. За рулем сидел водитель из местных. Он сказал, что его настоящее имя мне все равно не выговорить, так что я могу называть его Эник.

Большую часть пути Эник молчал. Ехать было скучно. Тундра была бесконечная и однообразная. Лет семьдесят назад коммунисты попробовали согнать местные племена в оленеводческие колхозы. Кто-то подчинился, а одно ненецкое племя Ямб-То решило, что безопаснее будет исчезнуть. Ушло в Большую тундру и потерялось.

Беглецов искали НКВДшники с автоматами и ученые-этнографы. За ними посылали погони и следили со спутников. Но найти так и не смогли. В следующий раз Ямб-То появились только в 1986 году. Аборигены закупили чаю и сигарет и опять без следа пропали. Я же говорю: местные территории ОЧЕНЬ огромны.

Один раз Эник все-таки попробовал завести беседу:

— Во-он тот изгиб реки видишь?

— Ага. Вижу.

— Там в прошлом году грузовой вертолет упал.

— Да?

— Восемь мужчин умерло. Разбились они. А знаешь, что хорошо?

— Что же тут может быть хорошо?

— Хорошо то, что вертолет вез шоколадки «Сникерс». И водку в баночках. Как называется?

— Джин-тоник?

— Да! Отличный напиток! Двенадцать тонн водки и шоколадок! Наша бригада всю зиму вокруг этого места кочевала. Каждый день кушали и выпивали… Хорошо нам было.

До самого Нарьян-Мара снегоход добрался к пяти часам утра местного времени. День был серый, пасмурный. Этот день начался три недели назад, а закончиться должен был к середине августа. Тусклое солнце висело над Нарьян-Маром и недовольно морщилось. Солнцу предстояло, не заходя, освещать эту дыру еще несколько месяцев подряд.

Сам город немного напоминал Флоренцию. Нарьян-Мар тоже можно было весь обойти за полчаса. Правда, это было единственное сходство. Пойти некуда. Заняться нечем. Полдня я просто просидел на берегу северной реки Печоры. Около двух часов пополудни съел купленную еще в Перми банку ананасов. А около четырех почитал оставленную кем-то газету «Комсомольская правда» двухнедельной давности. От ананасов руки у меня стали липкие, а от газеты грязные.

Идти было совершенно некуда. Я смотрел на воду и думал о том, что за последние две недели видел не меньше десяти сибирских, уральских и приполярных городов. И все они по внешнему виду совсем не отличались друг от друга. Пять улиц вдоль и семь поперек. Почему так? Вон в Канаде или Австралии тоже просторы. Но там каждый городок или регион — совершенно особый мир. А у нас, куда ни приедешь, основной архитектурный стиль — тюремного вида бараки.

Чтобы считать задание немецкой газеты полностью выполненным, мне оставалось проехать километров двести вниз по реке — и все. Там лежит Северный Ледовитый океан. Проблема состояла в том, что никакого регулярного сообщения с побережьем океана не было.

У самого берега болтался на привязи сгнивший, проржавевший дебаркадер. Чтобы попасть на борт нужно было пройти по хлипким доскам и немного поперепрыгивать по здоровенным автомобильным покрышкам. К дебаркадеру была пришвартована хлипкая лодка. Толстый отдышливый мужчина пытался вручную завести мотор и оглушительно матюгался. Я спросил, не прокатит ли он меня? Я заплачу.

— Мне твои деньги не нужны. Хочешь, садись, так поедем.

— И куда вы направляетесь?

Мужчина произнес длинное эвенкийское название местности. Мне оно ни о чем не говорило.

— Далеко это?

— Нет. Не очень. Трое суток ходу.

(Трое суток? на этом дырявом ведре? он что, серьезно?)

— И что там?

— А ничего. Тундра! Дом, в котором я живу. И еще два дома.

— А обратно вы меня потом привезете?

— Чего же привезти? Привезу. Только следующей осенью. Раньше от нас никто в город не поедет.

Я понял, что пора возвращаться домой.

Всю дорогу в самолете я составлял план. Прикидывал, что именно напишу мюнхенской газете. Мне хотелось куда-нибудь съездить — и вот, съездив, я наконец возвращался. Я был преисполнен ощущениями.

В Москве со здоровенного Ил-86 я пересел на маленький Ил-18. Очередь на посадку состояла из опрятных людей в модной одежде. А я был пыльный, небритый и усталый. В Петербурге самолет приземлился в шесть вечера. Дома я был около семи.

На улице, разумеется, шел дождь. Вечный петербургский дождь. Какая Тыва? Какое Заполярье? Все это дезинформация. Нет и не может быть на свете ничего, кроме этого вот дождя. Этот дождь вечен и всеобъемлющ. Он был всегда и будет везде.

Почему-то мне казалось, что, едва я нажму на звонок, дверь распахнется и жена бросится мне на шею. Но звонить пришлось долго. Потом жена наконец открыла. Плечом она прижимала к уху телефонную трубку и вытирала мокрые руки кухонным полотенцем.

Вытянув губы («Целую!»), она махнула рукой («Давай! Проходи!») и глазами показала, что секундочку — сейчас доболтает с подружкой и придет. Я прошел в собственную прихожую. За две недели отсутствия я успел забыть, как она выглядит.

На кухне тесть, взобравшись на табуретку, чинил карниз. Пока меня не было, с карнизом что-то случилось, и тесть специально приехал к нам в гости, чтобы его починить.

— Приехал? Привет! Где был?

— Я был в…

— Прости, не подашь молоток? Ага, спасибо… А теперь во-он тот гвоздик.

— Который гвоздик?

— Вон лежит.

— Пожалуйста.

Положив трубку, жена вернулась на кухню. Поцеловала меня в щеку. Сказала «Привет» и спросила, привез ли я подарки?

— Какие подарки? Ты хоть приблизительно представляешь, где я был?

Жена сказала, что не представляет. Но я ведь сейчас ей все расскажу, да? Еще она спросила, буду ли я пить кофе?

— Наверное. Да, буду. Точно! Я выпью кофе. Ведь там, откуда я приехал, сейчас глубокая ночь.

Жена сказала: «Да?»

— Представляешь, там есть места, где до сих пор лежит снег! Огромные сугробы снега! Некоторые я вот этой рукой трогал сегодня с утра! А еще…

Жена еще раз сказала: «Да?»

— Пока я добирался до Печорской губы, то…

Жена сказала, что, ах, как это здорово! Ее муж добирался до Печорской губы! А вот к кофе у нас ничего нет. Может, я схожу? Все равно переодеться я еще не успел. Что именно купить в магазине, она мне сейчас напишет.

Я вернулся в прихожую, натянул перепачканные сибирской грязью ботинки и сходил в магазин. Неужели на свете существуют места типа Саянского хребта или Эвенкийской тундры?

Пока мы пили кофе, я еще два раза пытался рассказать жене о том, где был. Жена ответила, что классная руководительница старшего сына очень хотела бы меня видеть. На этом фоне мои заполярные истории выглядели бледненько.

— Что-то серьезное? Пока меня не было, этот парень сжег школу?

Мы поговорили об учебе старшего сына, потом поговорили о здоровье младшего сына и о том, что на улице уже жарко, так что неплохо бы купить ребенку летней одежды, всяких там футболочек и шортиков, потом тесть дочинил карниз и тоже попил с нами кофейку, хотя время-то уже позднее, от кофе он может потом и не заснуть, но за компанию все равно попьет, а кстати, и расскажет, как недавно с соседом по лестничной площадке собирался сходить в баню.

Путешествовать сегодня — самый модный вид досуга. Всем хочется куда-нибудь ездить, самоутверждаться, самореализовываться, проживать жизнь с толком, оставлять след на земле. И я тоже хочу того же самого. Но чем чаще я уезжаю из дому, тем меньше понимаю зачем. Мужчины — до старости дети. Жизнь они придумывают себе, как сценарий приключенческого кино. Хотя реальная жизнь — вот. Там, где живет твоя семья. И никакой другой жизни не бывает. Настоящая жизнь протекает рядом с ребенком, которого никто, кроме тебя, не поцелует. Рядом с женой, которой никто, кроме тебя, не прибьет карниз. А Ледовитый океан… это ведь просто миф… кто его вообще видел, этот океан?

Только совсем уже вечером я переоделся в старые домашние джинсы и, вымотанный (впервые за последние две недели вымотанный почти до обморока), упал на диван, чтобы посмотреть телевизор.

В телевизоре шло шоу «Кто хочет стать миллионером?». Костлявый телеведущий Галкин спрашивал у очередной крашеной дуры в шиньоне: куда она потратит деньги, если миллион достанется ей?

— Я стану путешествовать. Знаете, я всегда хотела путешествовать. Побывать в каких-нибудь романтичных необжитых местах… например за полярным кругом… или в центре Азии… Господи! Как я завидую тем, кто там побывал!

В Москве приятель на машине забрал меня с Ленинградского вокзала. Всю дорогу он злился и махал руками: неправильно я живу. Вот он живет правильно, а я — нет.

— Это твоя петербургская лень! Провинциальное желание до обеда валяться в постели, а потом сидеть в «Идеальной чашке» и болтать о всякой фигне! Делом надо заниматься! Понимаешь? Де-лом!

Я молчал. Потому что стоило бы мне вставить хоть одно замечаньице, и разговор тут же сполз бы на вечную тему: Москва — большая деревня… а Петербург — провинция и бандитское гнездо… в Москве говорят «шаурма», а в Северной столице — только «шаверма»… Страной теперь рулит президент-петербуржец… А денежки как были, так все и остались в столице южной… Зато самая популярная группа страны сегодня называется «Ленинград»… Правда, живет лидер группы последнее время в Москве… Правда, московский мэр запретил ему там выступать… Как все сложно в нашем мире.

В пробке мы простояли с девяти утра и до полудня. Потом приятель заплатил полтора доллара сонному охраннику, тот отпер металлическую калитку, и машину мы загнали во двор, а сами пошли пешком.

Два года назад приятель жил в Петербурге. Работал фотографом в журнале, для которого я в ту пору писал. До обеда не валялся и о фигне не болтал. Уже тогда занимался делом. Потом переехал в Москву.

После года работы в московских журналах парень купил себе новую немецкую спортивную машину. Потом купил квартиру. Не в центре, но ничего. В Петербурге ни машины, ни приличной жилплощади у него не было.

Работать парень теперь ездил в Милан (Италия). За одну съемку зарабатывал больше, чем в Петербурге за год. Отпуска проводил, катаясь на дорогостоящих горных лыжах.

Пока мы шагали до его редакции, парень все жаловался на то, что не высыпается:

— Встаю в пять утра. Каждый день.

— Зачем?

— Езжу в бассейн.

— А почему так рано?

— Нужно успеть проскочить, пока не начались пробки.

— Ну, так плюнь ты на этот бассейн! Отоспись.

— Во-во! Типичный пример петербургской лени!

— Каждый день просыпаться в пять утра! Немыслимо!

— А иначе никак. Я должен держать себя в форме. Потому что бизнес — это война.

Парень работал в наимоднейшем московском журнальном холдинге. Здание редакции располагалось в самом центре. Оно выглядело больным. Как глистами-паразитами, фасад здания был облеплен саркомами банкоматов.

Мы поднялись в лифте. Он был, как корова, снабжен мелодичным колокольчиком. Наверное, чтобы не потерялся и не уходил далеко. Мы зашли внутрь роскошной редакции и уперлись взглядами в почти голую девицу. Специально выписанная из-за границы модель-длинноножка прикидывала, в чем бы этаком ей сняться на обложке мужского издания?

Фотограф должен был сдать журнальным дизайнерам отснятые слайды. Это требовало какого-то времени. Сперва я просто болтался по редакции, а потом сел на диванчик и полистал наваленные журналы. Рядом сидели двое незнакомых парней. Один из них рассказывал:

— Имел я тут беседу с девушкой, подругой вокалиста из группы (дальше он назвал группу: наиболее популярное в стране мальчуковое трио). То-то я смотрю, этот парень перестал участвовать в их концертах! Знаешь, оказывается, что произошло?

— Что?

— Ребята всей группой сидели дома у своего продюсера (дальше он назвал фамилию продюсера: одного из мастодонтов отечественного шоу-бизнеса). А за одним столом с ними сидел какой-то бандос. И этот бандос просто забавы ради треснул парню по зубам. Ну, чтобы потом хвастаться: а я этому парню по зубам как-то съездил. Певец упал и наткнулся головой на угол стола. И отбыл в реанимацию. Еле откачали… Теперь он инвалид. Представляешь? Просто ради развлечения этот урод искалечил молодого парня!

— Да?

— И что самое поразительное: выписавшись из больницы, парень все равно продолжает ходить в гости к продюсеру и улыбаться его знакомым бандосам. И на концертах он все так же улыбается. А что ему остается делать? Это ведь бизнес. Не будешь улыбаться — пропадешь.

Собеседник покачал головой, помолчал, а потом спросил:

— Почему твой журнал обо всем этом не напишет?

Его приятель даже растерялся. Прежде чем ответить, долго думал. Потом ответил:

— Шутишь? Кто же о таких вещах пишет?

— А что? Это же правда.

— Ну, журналы… они ведь не для того созданы, чтобы правду писать.

Я почти не слушал, о чем они болтают. Просто сидел и листал журнальчики. Сперва прочел колонку редакторши в женском издании. Та сообщала читателям, что у нее очень ревнивый бойфренд. За кокетничанье с посторонними он отобрал у нее подаренный недавно автомобиль, но она нашла выход и покарала обидчика. Девушка за неделю изменила ему с четырнадцатью мужчинами, и отелло, зарыдав, автомобиль вернул, на колени пал и умолял больше так не делать.

Я знаком с редакторшей. Это несуразная нерусская средних лет бабища. Ни автомобиля, ни бойфренда у нее нет. У нее есть какое-то кожное заболевание на лице, а больше ничего. И четырнадцати мужчин у нее не было не только за неделю, но скорее всего и за всю жизнь. Но это не важно! Я был готов ей верить! Говори, редакторша, говори! Ослепи меня своей историей! Пусть я поверю: прекрасная жизнь из глянцевых журналов возможна!

Потом я открыл мужской журнал того же холдинга. Здесь редакторская колонка была неинтересная, зато один из колумнистов рассказывал, какую классную party недавно посетил. Вот это да! — восторгался он. Ни у кого такой вечеринки давно уже не было, а мы вот отожгли так отожгли! Ух, как повеселились!

Как ни странно, я тоже присутствовал на этом событии. Вышло случайно: я как раз был в Москве и меня пригласил заскочить приятель. Да и с колумнистом я тоже был знаком. Уже уходя с мероприятия, я встретил его у дверей. Не знаю почему, но дальше он пройти не решался. Стоял и делал вид, будто ему и здесь неплохо. Сил его не хватило даже на то, чтобы пройти до противоположной стены и взять себе стаканчик халявного алкоголя. На лице у него читалось: «Большие ребята играют, а меня не взяли!» И вот теперь он отчитывался об этом событии.

Передо мной лежал толстенный глянцевый журнал. Страницы у него были мягкие и жирные, словно порезанный сыр. Фотографии ослепляли: вот она настоящая жизнь! Вот она подлинная красота! Дочитав колонку до конца, я уже не сомневался: журнал прав, а я со своими личными воспоминаниями нет. Верить стоит журналу, а себе верить не стоит. Ну не чудо ли все это, а?

Я работаю в прессе скоро пятнадцать лет. Но к этой магии привыкнуть не могу до сих пор. Можно сколько угодно думать: как же жить правильно? А есть другой способ. Можно плюнуть на реальность и попробовать все уболтать. Наговорить столько слов, что исчезнет даже возможность найти в этих словах смысл. Этой жизнью тоже живет довольно много людей.

Посидев в редакции, мы с фотографом отправились на вечеринку. Даже не помню, бывало ли такое, чтобы я приехал в Москву, а приятели под вечер не утащили бы меня на какую-нибудь вечеринку. При том что дома, в Петербурге, я уже сто лет не хожу вообще никуда.

Не помню, чему именно была посвящена вечеринка. Но думаю, что затевали ее с этаким литературным уклоном. Едва пройдя в зал, я встретил прозаика Дмитрия Быкова. В том году он получил литературную премию размером в три миллиона рублей и постоянно пребывал в приподнятом настроении. Увидев меня, он сообщил, что недавно был в Новосибирске, — ух, как там здорово! Потом разразился неприличным поэтическим экспромтом, хлопнул водки, отошел в сторонку дать телевизионное интервью, вернулся, выдал еще один экспромт (на этот раз совсем неприличный), а потом сообщил, что сегодня в его, Дмитрия Быкова, честь дают торжественный ужин, и уехал. Я смотрел на полного жизни Быкова и понимал, что ненавижу Петербург и все, что с ним связано.

Недавно я читал интервью с лидером петербургской группы «Сплин». В самом начале своей карьеры тот, оказывается, занимал пост программного директора довольно крупной радиостанции. Но никогда не ставил в эфир песни собственного сочинения. «Почему?» — спрашивали у него. «Потому что у нас так не делается, — отвечал музыкант. — Быть успешным и получать за это большие деньги — согласитесь, это совсем не по-петербургски».

Помимо Быкова на вечеринке присутствовала целая толпа литературных знаменитостей. Одних только поэтесс было не меньше дюжины. У стенки в ряд выстроились фотокорреспонденты и телеоператоры. Девушки с диктофонами подходили к знаменитостям и задавали вопросы. Знаменитости улыбались и острили. Девушки хихикали. А я смотрел на все это и думал, что вот, например, в моем городе писатели никогда не дают телеинтервью. Смешно даже представить, будто, улыбаясь в камеру, кто-либо из петербургских мэтров слова стал бы лихо самопиариться и зазывать публику на собственный поэзоконцерт. Угрюмые, никогда не улыбающиеся, понятия не имеющие о том, как вести себя перед журналистами, петербургские литераторы проводят вечера в подвале галереи «Борей» и никогда не видят солнечного света.

Приятель-фотограф потерялся, зато рядом со мной нарисовалась девушка-журналистка из крупнейшего в мире софт-порножурнала. Она была совсем молоденькая — тонконогая брюнетка. Яркий мейк-ап, обтягивающий свитер. Еще до того, как гостям предложили алкоголь, она протиснулась ко мне сквозь толпу и представилась. Но как ее зовут, я, разумеется, тут же забыл. Мы немного поболтали.

Девушка все стояла рядом и что-то говорила. Потом я потерял ее из виду, а когда увидел снова, девушку здорово мотало из стороны в сторону. То есть времени брюнетка не теряла. Сжимая в руке недопитый бокал с коньяком, она еще раз прорулила ко мне, взяла под локоть и, перекрикивая музыку, поинтересовалась:

— Куда пойдем?

— Куда пойдем? А куда можно пойти? И вообще: зачем нам хоть куда-то идти?

— Понимаешь, нам надо куда-нибудь отсюда уйти.

— Зачем?

— Понимаешь, редактор дал мне задание. Nothing private. Это просто задание.

— Да в чем, черт возьми, задание-то?

— Не понимаешь? Он попросил меня тебя соблазнить. Написать, каков ты в постели…

Отделаться от подруги стоило мне больших трудов.

Считается, что журналист — сам себе не хозяин. Существо подневольное. Пишет он не о том, о чем хочет, а о том, что интересно публике. И еще считается, что публика хочет читать только о трех вещах… о трех самых важных на свете вещах: о сексе, смерти и утолении голода.

Одни пишут об этих вещах. А другие о них читают. Все вроде верно.

Но почему меня уже не первый год тошнит от одного вида отечественных журналов? Почему не покидает ощущение, будто без моего ведома меня лишили чего-то жизненно важного?

Позже, уже вернувшись в СПб., я попробовал обсудить эту проблему со своим приходским священником.

Он внимательно выслушал меня и сказал:

— Помнишь, где-то год назад все телеканалы трубили о том, что в Австралии подросток застрелил учителя и трех школьников? Прямо в школе. Я дома смотрю «EuroNews». Там этот сюжет крутили три раза в час. Несколько суток подряд. И наши каналы начали выпуски новостей тоже с этого же самого.

— Ну, и?..

— Тележурналисты уверены, что случившееся в Австралии (на другом конце света) обязательно должно стать известно у нас в стране. Но в тот же день, когда это случилось, дети из класса, в котором я веду беседы о вере, при мне делили шоколад. Шоколадок было 28, а детей — 32. Детям — по восемь лет. Они и так прикидывали, и этак… Не делится!

— Ну, и?..

— Дети сложили весь шоколад в кучку и попросили меня отдать его сиротам из детского дома. Сами. Никто их этому не учил. Но об этом ни один телеканал в мире не расскажет. Нет остроты.

— Ну, и?..

— Понимаешь, если бы я на уроке избил ребенка, то попал бы в новости. Возможно, на полдня я стал бы самым знаменитым священником в мире. А вот про то, о чем мы с детьми разговариваем во время урока… о любви и прощении… о любви, которая сильнее смерти… обо всем этом говорить в новостях не принято. Просто не принято.

Священник посмотрел на меня и спросил:

— Ты понимаешь, о чем я?

Я сказал «Понимаю» и почувствовал, что ненавижу свою профессию.

В Италию я должен был ехать через Москву. Я приехал в столицу, а оказалось, что билеты мне никто еще не купил, и в Москве я проторчал целых двое суток. Поселили меня в католической семинарии, носившее красивое имя «Мария — Царица апостолов».

Это было почти пятнадцать лет назад. Стояло лето — самое первое лето без СССР. Семинаристы разъехались на каникулы. В семинарском общежитии было полно свободных коек. Одну из них разрешили занять мне, а соседями по комнате были трое парней, готовившихся к карьере священников.

В основном я гулял по Москве и валялся на койке. Заходя в семинарский туалет, каждый раз натыкался глазами на рекламный стикер: «Мы слушаем Радио-Ватикано!» Утром читал вместе с соседями бревиарий. Вечером ходил на мессу. Днем обедал в семинарской столовой. Меню напоминало то, как меня кормили в средней школе: суп, пюре с тощим хвостиком поджаренной рыбы. На третье — компот. Перед тем как сесть за стол, все молились.

Во время еды кто-то из старшекурсников обязательно вслух читал жития святых. Младшие семинаристы ели и уходили из столовой. Старшие убирали за ними и только потом садились за стол сами. То есть дедовщина была и здесь, но только наоборот.

Вечером, после бревиария, я мог некоторое время поболтать с соседями по комнате. Как я понял, двое из трех парней являлись отъявленными фанатами группы U2. В том году как раз вышел альбом Zooropa, и парни слушали его сутки напролет.

Один и них говорил:

— А не создать и нам при семинарии рок-группу? Мы могли бы выступать прямо в сутанах.

Он вставал посреди комнаты и, подпрыгивая, изображал, как именно они выступали бы прямо в сутанах.

Оба меломана ушли из семинарии еще до наступления зимы. Насколько я знаю, священником из моих соседей по комнате стал только третий парень, тоже любивший U2, но не скакавший с невидимой гитарой наперевес, а вечно сидевший в углу и с улыбкой читавший Фому Кемпийского.

Стать священником — это не то же самое, что стать водителем троллейбуса или космонавтом. Особенно — стать католическим священником в России. От твоего желания тут мало что зависит: Господь либо зовет тебя к этой жизни, либо не зовет.

Наверное, тем двоим парням Господь просто уготовил другую карьеру. Тоже нужную, но не священническую.

Потом билеты для меня все-таки были куплены, и на следующий день я отправился в Шереметьево-2. До аэропорта меня подвозили на семинарском мини-вэне.

За рулем сидел почти не говорящий по-русски священник. Он перекрестился, поддернув сутану, влез внутрь и разогнался до восьмидесяти километров меньше чем за семь секунд.

Вместе со мной в Италию должен был лететь еще один священник и девочка-москвичка. У нее был очаровательный дефект речи. Представляясь, девочка сказала:

— Натаффа.

В самолете мы немного поболтали. Девушка через слово повторяла:

— Роскоффно!

Когда самолет сел, снаружи начинало понемногу темнеть. В миланском аэропорту вся наша группка пересела на двухэтажный автобус и еще через полчаса оказалась на миланском железнодорожном вокзале. Он был похож на петербургский Витебский. Перроны были накрыты ажурным чугунным козырьком с множеством заклепок. Свет был не солнечный, а теплый, электрический. Я люблю такие вокзалы.

Билеты в итальянские поезда продаются без указания мест. Как в русских автобусах. Кто успел, тот и сел, а остальные постоят.

Итальянцы под руки вели закутанных в черное бабушек. Погрузив старушек в вагон, они сажали их прямо на пол. Купе были шестиместные, а туда набивалось человек по восемь, по десять. Места были исключительно сидячие, ведь в Европе просто нет маршрутов столь длинных, чтобы в пути пассажиру пришлось бы ложиться спать.

В России ты можешь ехать неделю, и единственное, что увидишь: леса и пару заляпанных дерьмом деревушек. Людей нет. Следов людей нет тоже. Просторы, mazafaka. Только попутчики в поезде, которые узнавали, что я не пью алкоголь и поражались:

— Во ты дал! Чем ж ты тогда, парень, занимаешься?!

Здесь не было просторов. В этой тесной Европе людям некуда было бежать, и они облизали каждый миллиметр доставшейся им земли. Так и стоит эта Европа… облизанная.

Вернувшись из Италии, я поймал себя на странном ощущении: я люблю свою страну. Мне грубили в транспорте, мне нагло по сотому разу врали по телевизору… никуда не делась ни грязь, ни бессмысленность… а я продолжал ее любить.

Мне было жалко ее, как жалеют больного ребенка. У других родителей дети здоровы и опрятно одеты. А мне достался визгливый психопат, пораженный самыми дурнопахнущими на свете недугами. Повод ли это махнуть на него рукой?

В Италию я приехал, чтобы участвовать во Всеевропейском Конгрессе католической молодежи. Я не чувствовал себя европейцем… да и молодым тоже не чувствовал… но все равно приехал.

Конгресс происходил в городе Лоретто. Городок был настолько крошечный, что с его центральной площади были видны еще четыре таких же городка.

Основная достопримечательность Лоретто — привезенный крестоносцами из Палестины каменный домик, в котором провела детство Дева Мария.

Девятьсот лет назад кто-то из итальянских аристократов приказал разобрать дом по камешкам. Потом камешки пронумеровали и на нескольких галерах перевезли через кишащее мавританскими пиратами море. Потом, сверяясь с номерами, собрали заново.

Сегодня над святыней выстроен огромный Лореттанский собор. В глубине собора стоит мраморный саркофаг, выточенный из целой скалы. Каждый сантиметр саркофага украшен резьбой. Внутри саркофага стоит сам бедный и закопченный домик. Перед собором расположена площадь с фонтаном и несколько каменных домов. Собственно, это и есть весь город. Самый большой дом на площади — это очень старинный салезианский монастырь, при котором есть гостиница для паломников. В гостиницу поселили меня.

Каждое новое утро моей жизни начинается с чашки эспрессо. Я долго выбирал себе любимый сорт кофе, долго экспериментировал с кофеварками, но зато теперь каждое новое утро начинается с глотка обжигающего напитка, после которого в мозгу распускается прекрасный цветок и дальше день становится понятен до самого вечера. Все на свете может меняться, но не это. Я пью кофе, долго курю первую сигарету, пью еще кофе, и только после этого день начинается по-настоящему. Переночевав в салезианской келье, утром я отправился искать свой эспрессо.

В Лоретто имелось всего два бара. Один располагался напротив лореттанской базилики, а второй чуть за углом. В десять утра оба они были закрыты.

Перед одним заведением в креслице дремал пузатый хозяин.

— Синьор! Синьор! Do you speak English? Кофе, синьор! Плиз!

Синьор продолжал дремать. Когда слушать мои завывания ему надоело, он просто ушел внутрь помещения. Кофе он мне так и не продал.

Я обошел весь город. Работающих баров не было. Я всерьез обдумывал, что скажут прохожие итальянцы, если я попрошусь попить кофе к ним домой. Мир был хмур, и единственным способом заставить его улыбаться была чашка кофе, но в Лоретто не было чашек с кофе, и мир хмурился все сильнее.

Я вернулся к монастырю. За рукав поймал проходившую монашку в сером платочке. На пальцах объяснил ей свой вопрос.

— Бабене! Кофе? Си! Си! Бабене!

Она махнула рукой. Мы спустились в неглубокий подвальчик. Там располагалась монастырская столовая. Сводчатые потолки. Столы с деревянными столешницами.

Понажимав кнопки на кофеварке, монашка выдала мне чашечку эспрессо. Чашечка была такого размера, что в нее вряд ли удалось бы запихать даже большой палец ноги. Я выпил кофе залпом и попросил еще. Монашка замахала руками: «Хватит!» — и отправила меня на улицу.

Днем священник, с которым я приехал, объяснил мне, что завтракать в Италии не принято. То есть вообще. Первый прием пищи — сразу обед.

Обед начался около трех. Он меня поразил даже больше, чем то, что по утрам здесь никто не пьет кофе.

Сперва на стол выставили килограмм пасты (макарон). Потом — еще один килограмм пасты (тоже макарон, но другого цвета). Потом — килограммовый кусок мяса с картошкой фри. Из напитков на столе имелось шесть полуторалитровых бутылок молодого вина.

Мои соседи по столу съели все, что им принесли и до капли допили вино. После этого они немного покурили и вернулись к работе. Я тоже выпил вина. Тогда алкоголь еще не был для меня проблемой. Выпив бутылку, я еще не бежал покупать сразу ящик.

Вообще-то такие конгрессы устраиваются, чтобы молодежь лучше узнала друг друга. Подружилась. Наладила личные связи. Если у тебя есть проблема, просто посмотри, как ее решает сосед, и, может быть, тебе станет проще.

На конгрессе были представлены делегации всех экс-советских республик. Западные украинцы общаться со мной просто отказались. Я пытался им улыбаться и что-то говорил, а они смотрели сквозь меня и не понимали: чей это голос раздается в полной пустоте?

Из Прибалтики приехала целая толпа народу. Парень-литовец угостил меня лимонадом. Он сидел за столом напротив меня со скорбным лицом, смешно коверкал русские слова, и я видел, что для него беседа с русским является подвигом милосердия. Как для средневековых святых — перебинтовать прокаженного.

С восточными европейцами типа чехов или болгар болтать не хотелось мне. В результате, общаться я стал с парнем из Грузии, по имени Заза и с фамилией, состоящей из двадцати трех слогов, последними из которых были «-швили».

Каждый делегат носил на груди бэдж с фамилией и названием страны, из которой приехал. У одной девушки на бэдже я разглядел надпись BELORUSSIA.

— О! Привет! Ты из Белоруссии?

Молчание.

— Здорово, что ты из Белоруссии. А я — русский. Из Петербурга.

Молчание.

— Как-то я был в Белоруссии. А ты в Петербурге была?

Молчание.

Я перестал улыбаться:

— В чем проблема?

— I don't understand. Would you be so kind to speak in any human language?

Мне захотелось ударить девушку по очкастому лицу. Но я просто покраснел и отошел.

Заза только рассмеялся.

— Не грузись! Тут еще и не такое было! За день до твоего приезда в Лоретто приезжал Папа. Организаторы конгресса предложили югославской делегации продемонстрировать Папе, что идущая у них война все-таки не до конца их всех разделила. Нужно было выйти к алтарю и пожать друг другу руки. Просто пожать, и все.

— Ну и?

— Отказались! Все до единого! Даже перед Папой.

Я закурил. В том году по всей Восточной Европе пахло гарью. Светская беседа между соседями могла с пол-оборота перерасти в поножовщину. Страны делили имущество и территории, проводили размежевание с бывшими союзниками, а кое-где дошло и до этнических чисток. Прежде чем регион худо-бедно успокоился, прежде чем сербы стали подавать руку хорватам, а прибалты и западные украинцы начали улыбаться, заслышав русскую речь, должно было пройти еще целое десятилетие.

В последний день работы конгресса для делегатов устроили танцы. Танцевать предлагалось под открытым небом, а в качестве музыки имелся ансамбль старательных аккордеонистов. А на следующее утро всех погрузили в автобусы и из Лоретто повезли в Рим.

Уезжали мы рано. В автобусе я заснул. Потом около полудня проснулся и долго смотрел в окно. Потом достал бревиарий, прочел все, что положено читать днем, и опять задремал.

Днем мы заехали в Ассизи. Городке, где родился святой Франциск Ассизский. Наверное, самый известный святой моей церкви. На его гробнице для нас отслужили мессу, а потом повезли обедать. В ресторанчике подавали вино, на этикетках которого был изображен тот же пейзаж, что виднелся за окном.

За соседним столиком сидела группа туристов из ЮАР. Пообедав и закурив, они улыбнулись мне и сказали, что, эх, красиво тут у нас, черт подери!

— У нас? Понимаете, сам-то я не местный.

— А откуда ты?

— Я русский. Из России.

— Это же все равно где-то здесь, рядом, да?

— Ну… не совсем рядом.

После обеда я попробовал вскарабкаться на холмы, на которых стоял сам город. Взбираться было сложно. Впереди меня в том же направлении карабкалась группа монахов-францисканцев в средневековых плащах, подпоясанных белыми веревками. Среди монахов было несколько негров. Вдоль тропинки росли пыльные деревья. Присмотревшись, я удивился: это были оливки. Они росли здесь прямо на улице, как в моем городе растут тополя.

Потом мы опять долго ехали в автобусах. Италия напоминала Грузию. Извилистые горные серпантины. Ухоженные винограднички на зеленых холмах. Вся страна была очень маленькая и очень старинная, а там, где она кончалась, сразу же начиналось теплое море.

В кресле рядом со мной сидел кадыкастый тощий хорват. Во время какой-то из югославских войн у парня вырезали всю семью. Иногда он доставал из рюкзака бутылку виноградной води граппа и делал большой глоток. Предлагал выпить и мне. Совсем ночью автобус въехал в Рим.

Читая в журналах о головокружительных приключениях, не завидуйте тем, с кем эти приключения творятся. Путешественники никогда не поражаются тому, что видят. Уезжая из дома, новое ты способен воспринимать первые три дня. От силы неделю. Потом тебе становится все равно.

Ничего головокружительного в Риме со мной не случилось. А если бы и случилось, наверное, я бы не заметил. Утром в ватиканском соборе Святого Петра для нашей группы служили мессу. После мессы я по-честному осмотрел римские достопримечательности: фонтан Треви, руины Форума, что-то такое, выстроенное еще Муссолини… Главным ощущением все равно была усталость.

Спустя еще день я стоял в римском международном аэропорту. Рядом стояли все тот же священник и все та же Наташа. Мы улетали домой, в Петербург. Снаружи, за стеклами, лежала Европа. А я уезжал в Россию. Завтра меня здесь уже не будет. На свете есть огромное количество городов, в которых я провел какое-то время, но больше никогда не побываю. Вот теперь еще и Рим.

Последнее время некоторые мои приятели любят гонять в Европу на выходные. На протяжении субботы и воскресенья они хлещут пражское пиво или лиссабонский портвейн, а в понедельник утром уже выходят на работу. Для них Европа — это что-то очень привычное. Почти соседний квартал. Для них Европа — это веселые выходные, для других — гипермаркеты и хорошие дороги, для кого-то еще — большие зарплаты или ресторанчики итальянской кухни. Но моя Европа вовсе не в этом. Я читаю европейских писателей и верю в европейские ценности. Но вот в чем они состоят… толком рассказать об этом у меня никогда не получалось.

Вчера днем я шел по римской улице и видел, как рабочие телефонной компании раскопали тротуар и пытались запихнуть в яму свои кабели. Я заглянул в раскоп. Из рыжей римской почвы торчали странные старинные мраморные углы. Рим — такой город, что, собираясь прокладывать телефонный кабель (о строительстве метро я уж и не говорю), будь готов к тому, что с первым же взмахом лопаты опровергнешь сразу несколько археологических теорий.

Думаю, что в Италии асфальта лежит метров на двадцать выше, чем положено от природы. Вся история мира утрамбована в почве под этим асфальтом. На метр вглубь — эпоха Наполеона. На пять метров — средневековые войны. На пятнадцать метров — время Юлия Цезаря.

А вот в моей стране слой почвы — тоньше бумаги. Ничего-то на нем не растет.

Недавно под Смоленском я разговаривал с парнем, которому тракторным механизмом вырвало три пальца на правой руке.

— Какой ужас! Как же вы после этого?

— А чего? Пил неделю, пока не заросло. А потом дальше стал работать.

— А пальцы? Куда вы дели оторванные пальцы?

— Без понятия. Там, наверное, и лежат, где упали.

Эти пальцы — единственное удобрение моей худосочной почвы. Мы там, в России, такие. Хлебом не корми — дай удобрить почву оторванными конечностями. И вот это отличие для меня важнее наличия гипермаркетов и зарплат. Пятнадцать лет назад мне казалось, будто отличия русских от французов и немцев скоро сгладятся. Стоит еще немного напрячься, и мы тоже станем жить в Европе. Лишь с годами выяснилось: на наших почвах ничто европейское не растет.

Мы все еще стояли в очереди на регистрацию. Я разговорился с кудрявой итальянской теткой. Она спросила, как мне понравилась Италия? Я столько раз отвечал на этот вопрос, что заучил ответ наизусть.

— Италия мне очень понравилась. Я впервые попал в нормальную католическую страну. Мне нравится то, что у вас так много церквей, и то, что все эти церкви полны народом. Мне на самом деле очень важно знать, что в мире есть такая страна, как ваша.

Тетка скривилась:

— Ты серьезно?

— Разумеется.

— Брось! Ну что Италия?.. Вот Россия!..

— А что Россия?

— Россия — это да! Мне кажется, что у вас все не так.

— У нас и есть все не так.

— Я — не об этом…

Она долго говорила мне о том, что обновление должно прийти с Востока. О великой православной духовности — особой… очень искренней. О том, что на Западе люди верят: русским удалось сохранить что-то такое, что давно утеряно у них и в чем они очень нуждаются.

Господи, думал я, как же все-таки хорошо там, где нас нет!

У водителя, который подвез меня к хабаровскому железнодорожному вокзалу, были бегающие глаза. Всю дорогу он бубнил что-то о головорезах из комсомольской мафии, приставленных к горлу ножах, за копейки зарезанных таксистах. Мне он советовал быть осторожнее и, по возможности, в этих краях не задерживаться.

А я не собирался задерживаться. Я планировал купить билет на ближайший поезд и уехать с Дальнего Востока домой.

В здании вокзала я отыскал кассы и занял место в очереди. Вокруг бродили дети с характерными отеками на лице: дети нюхали клей «Момент». Передо мной стоял паренек, который ел… даже не знаю, что это было. Но пахло оно омерзительно. Доев, паренек громогласно рыгнул и начал, громко цокая, языком чистить зубы.

Двигалась очередь медленно. Кассирше нравилось отказывать людям. Ни один клиент не отошел от ее окошка, получив то, что хотел получить. Пассажиры пробовали скандалить и обещали жаловаться. Кассирша только смеялась. Мне она тоже отказала. Я просил билет, чтобы уехать прямо сегодня, но кассирша сказала, что билеты есть только на завтрашнее утро.

Спорить я не стал. Достал из кармана деньги и заплатил за билет на поезд, уходящий завтра с утра.

Ночь я провел в привокзальной «Комнате отдыха». За $4 мне была выделена койка в восьмиместной комнате. Помимо меня в «Комнате» ночевал всего один человек и несколько миллиардов острозубых тварей, которые ночью искусали мне все, что торчало из-под одеяла: руку, грудь, лицо… Лицо было особенно жалко.

Время в Хабаровске отличается от московского на семь часов. Спать я лег в восемь вечера, а проснулся в три ночи. Чтобы никого не будить, тихо сидел в коридоре. Пил кофе. Молчал.

На Дальний Восток я ездил, чтобы написать о людях, которые гоняют из Японии ворованные автомобили. Интервью с гангстерами вышло вроде бы ничего. Я достал из рюкзака диктофон, включил, проверил, как там все записалось.

Нажав на перемотку, я прокрутил пленку немного вперед и еще раз включил.

Я выключил диктофон и убрал его обратно в рюкзак. В шесть утра я рассчитался за ночлег и вышел из «Комнаты отдыха» наружу.

Все вокзалы моей страны пахнут одинаково: смесью хлорки, лука из пирожков и запаха рвоты. Хабаровский не был исключением. С раннего утра по залу бродили сумасшедшие с натянутыми на руки носками, косматые старухи, воры с металлическими зубами, черные от пьянства и грязи проститутки. Прислонив костыли к стене, на бетонном полу спали бездомные. Милиционеры с дубинками кокетничали с продавщицами пирожков. На корточках сидели темнокожие нерусские люди.

Голос в динамиках уже объявил посадку на «Экспресс номер 1», но сам поезд еще не подошел. Я стоял и ждал. Холодно было так, что я старался не делать лишних движений. Боялся, как Терминатор-2, развалиться на мелкие обледенелые кусочки.

Медленно рассветало. Потом поезд все-таки подошел. Вагоны были покрашены в цвета российского флага. Проводница в очках спросила:

— Ко мне?

Посмотрела билет и еще спросила:

— А докуда?

Утренний холод не дал мне подробно рассказать ей докуда я еду.

— Погоди. Не влезай еще. Сейчас хунхузы выгрузятся.

— Кто?

— Полвагона китайцев. Сейчас вылезут.

Китайцы были опухшие со сна. Перед собой они несли огромные баулы. За китайцами наружу выскочили и просто пассажиры. Они купили себе пива в двухлитровых бутылках и заскочили обратно.

Первые несколько часов езды в транссибирском экспрессе я проспал. Вы даже не представляете, как это приятно: после недели болтания по самым грязным дырам Дальнего Востока влезть в теплый вагон транссибирского экспресса и уснуть.

Теперь весь смысл заключался в том, чтобы ехать. Спать, просыпаться, есть, смотреть в окно и (как только захочется) опять засыпать. Ничего не решать. Все уже решено в тот момент, когда ты заплатил за билет.

Соседями по купе был монголоидный мужчина в тренировочных штанах, русская бабушка и майор, возвращающийся из отпуска дослуживать в Чечню.

После стоянок на крупных станциях пассажиры брались за еду. Основным блюдом была китайская лапша быстрого приготовления. Такая лапша давно стала русским национальным блюдом.

Сосед-майор запихивал лапшу под рыжие усы и заливался:

— Вот приезжал к нам в часть генерал… ты пойми: генерал, это ведь… ты когда-нибудь видел настоящего генерала?

Я молчал. Единственный живой генерал, которого я видел в жизни, это Карлос Асперос Коста — нынешний Генерал Ордена Доминиканцев. 42-й по счету преемник святого Доминика. А лапшу и рыжеусых военных я терпеть не могу.

Первую половину дня пассажиры спят. Вторую половину — тоже спят. В окна светит солнце. Чтобы никому не мешать, я сидел в коридоре на откидном стульчике и через окно смотрел наружу.

Зрелище было унылым. Изредка снаружи проплывали обнесенные колючей проволокой лагеря. Первыми ссылать зеков в эти края додумались еще монгольские ханы. С тех пор традиция не прерывается уже почти тысячелетие.

В ближайшем купе пассажиры пили водку. До меня доносились обрывки их беседы:

— Мы — экологи. А вы? Давайте выпьем?

— Давайте.

— Вот сейчас мы здесь едем. А в прошлом году по этим самым рельсам ехал спецпоезд Ким Чен Ира. Я, между прочим, его видел.

— Неужели? Самого Ким Чен Ира?

— Ага! Я на вокзале стоял. А этот чудак из вагона вышел рукой помахать. С ним два секьюрити. Один справа, второй слева, а по центру-то — я! Понимаешь? Был бы гранатомет, я мог бы его грохнуть, и хрен бы меня поймали!

Накануне вечером я проспал всего час. Проснулся от того, что едущие за стеной экологи громко включили магнитофон. Может быть, эта фаза их вечеринки подразумевала танцы.

Я полежал, не открывая глаз. Спать хотелось жутко. Музыка орала так, что вибрировала стена.

Чтобы отрубиться, я попробовал в уме посчитать, сколько именно денег потратил за эту поездку и сколько осталось. Вместо того чтобы уснуть, расстроился и проснулся окончательно.

Слез с верхней полки, натянул брюки и дошел до экологов.

— Ребята, а вы еще долго планируете веселиться?

Ребята ответили честно:

— До утра!

В купе плохо пахло. То ли копченой рыбой, то ли просто никто здесь давно не принимал душ. Я огляделся. Ребята были не просто пьяны. Они были полумертвыми от алкоголя. По моим прикидкам, сидеть им оставалось полчаса. После этого они свалятся на пол и уснут. Пределы возможного есть у любого организма.

Я решил, что полчаса это ничего. Можно подождать.

Блин! Я плохо знал сибиряков! Ребята веселились не просто до утра. Их вечеринка продолжалась до обеда следующего дня. На пол падать они не собирались даже после этого.

Транссибирская магистраль Владивосток — Москва внесена в Книгу рекордов Гиннесса как самый протяженный железнодорожный маршрут на планете. Расстояние в десять с лишним тысяч километров поезд № 1 преодолевает за семь дней, 20 часов и 25 минут.

По утрам я натягивал брюки в одной климатической зоне, а вечером снимал совсем в другой. За окном проплывали пихтовые леса, маньчжурские сопки, настоящая тайга, прибайкальские степи и бетонные сибирские города, похожие друг на друга, как близнецы. На второй день езды начались степи. Не ровная поверхность, как в Европейской России, а все те же холмы, но без леса. Сотни голых склонов до самого горизонта. Словно смотришь поверх голов в кинотеатре, а все зрители — лысые. Вдалеке на фоне сопок виднелись пасущиеся верблюды. Иногда, как в кино про гражданскую войну, наперегонки с моим поездом скакали раскосые кочевники в мохнатых шапках.

Проходили дни. Я просто лежал и смотрел в окно. А мой телефон лежал у меня в кармане и иногда звонил. Прежде путешественники узнавали о пройденных верстах по верстовым столбам. В наше время об этом узнают потому, как мелькают на экранчике телефона имена все новых операторов связи. Этих имен было много. Каждое утро — новый оператор. Все они были прежде незнакомыми: Ural-Tel, Ermak-RTS, какие-то CSC. Некоторые аббревиатуры были и вовсе непроизносимыми — словно заклинания местных, сибирских шаманов.

К четвертому дню езды организм окончательно запутался во временных поясах и перешел на двухразовый режим спанья. Я засыпал в семь вечера, просыпался в два часа ночи, а днем обязательно устраивал себе тихий час.

Просыпаться ночью — неинтересное занятие. Я выбирался в коридор и часами стоял у темного окна. Было темно и пусто. Свет не горит во всем составе. Пассажиры спят. Странно, но иногда спали даже веселые экологи. Накануне к ним в купе подсадили даму. Джентльмены обрели второе дыхание. Сидя в коридоре, я слушал, как они интересуются у попутчицы, чем та будет запивать водку? Минеральной водой? Попутчица смущенно улыбалась и говорила, что если можно, то пивом.

Один раз поезд остановился в поселке со странным названием «Ерофей Павлович». Я вышел из вагона. Путевая обходчица громко крикнула:

— Ссать, что ли? Так ты, давай, ссы! Отвернусь! Прямо здесь вставай и ссы!

— Да нет. Я посмотреть. Интересное название.

Обходчица стояла в метре от меня. Но орала так, будто я нахожусь на другом конце платформы.

— Чего тут интересного-то? Даже вокзал на дрова разобрали. Ты лучше иди в вагон греться. А то сейчас внутри будет холоднее, чем на улице.

Ждать следующий город, следующую остановку пассажиры начинали сразу же, как только мы отъезжали от предыдущей. Они сверялись с расписанием, выглядывали в окно, делали вид, что все еще живы. В поезде, идущем неделю, доходящем с Тихого океана почти до Атлантики, делать больше нечего.

В расписании часы прибытия на станции были указаны по московскому времени. Местное выставлять было бесполезно, потому что менялось время иногда трижды за сутки. В туалете, рядом с купе проводников, я нашел объявление:

В вагоне несли службу две проводницы. Одна работала днем, а вторая ночью. В меру сил проводницы боролись с веселыми экологами. Когда состав делал большую остановку на станции Чернышевск-Забайкальский, проводница успела привести с перрона наряд милиции, а милиционеры составили на экологов рапорт и оштрафовали их на $30.

Проводница инкриминировала экологам конкурс на самый громкий свист, который проводился у них в купе в полчетвертого утра, и то, что парни всю ночь ходят к ней в купе, чтобы сообщить, что следующий танец — белый. Экологи не отрицали своей вины.

Когда милиционеры выходили из вагона, я стоял снаружи и курил. Мне было видно, что полученный с дебоширов штраф они по-братски разделили с проводницей: $15 ей, $15 себе.

А за пару недель до того, как оказаться на Дальнем Востоке, я ездил в Москву, чтобы поучаствовать в телешоу «Большая стирка». Программа входила в десятку наиболее рейтинговых на отечественном ТВ. Каждый вечер по будням тысячи тысяч домохозяек щелкают пультиком по кнопке ОРТ и вздыхают: «Ах, Андрей Малахов!.. Какой обаяшка!..»

Мне трижды предлагали поучаствовать в шоу. Два раза я сумел-таки вывернуться и не поехать. На третий раз вывернуться не удалось.

Голос редакторши «Стирки» ворковал в телефонной трубке:

— Приезжайте. Вас покажут по телевизору. Вас станут узнавать на улице. Вы будете знамениты и богаты. Зачем вам отказываться, а? Приезжайте!

— Но я не хочу, чтобы меня узнавали на улице.

— Прекратите! Все хотят, чтобы их узнавали на улице. Все хотят быть богатыми и знаменитыми. Приезжайте.

Я — человек мягкий. А когда томный девичий голос обещает все на свете и за счет встречающей стороны, отказаться вообще сложно. Я купил билеты в Москву и поехал становиться знаменитым и богатым.

Всю дорогу в поезде я думал о том, что как все-таки быстро меняется значение слов. Вот, например, «неудачник». Еще десять лет назад оно означало всего лишь парня, постоянно проливающего себе кофе на брюки. А сегодня — это матюг. Страшное оскорбление. Сегодня это слово означает, что свою жизнь вы прожили зря. Что вы упустили свой личный шанс стать богатым и знаменитым.

Телецентр в Останкино — место с атмосферой. Заходишь в лифт, видишь знакомое лицо, автоматически открываешь рот, чтобы поздороваться, и, только произнеся «Здра…», понимаешь, что никакой это не знакомый, а, например, ведущий ток-шоу Владимир Соловьев.

На вокзале меня встретил водитель. В руках он держал бумажку с крупно написанной моей фамилией. Водитель был заспанный. Он отвез меня в Останкино и попытался сдать на руки редактору «Большой стирки», но в такую рань никакого редактора на месте еще не было, и мы полтора часа подряд просто стояли перед дверями и курили сигареты.

Вход в здание перекрывали арки-металлоискатели и двое постовых с автоматами. Арки выглядели неприступными. Водитель махнул рукой и объяснил, что на самом деле они не работают. Возможно, автоматы у постовых тоже были игрушечными, но без пропуска лезть на них грудью я все равно не стал.

Потом редактор все-таки появился. Я прошел внутрь здания. Больше всего в громадном Останкино мне понравился буфет на первом этаже.

Звезды экрана сидели за столиками и громко обсуждали дико секретные сплетни. Те, кто звездой пока не являлся, просто стояли кольцом вокруг и глотали слюнки. Слева от буфета находился мужской туалет. Вместо туалетной бумаги там лежали жесткие, крупно нарубленные листы бумаги. Возможно, это все, что осталось от сенсационных сценариев.

Сами съемки шоу начались в 16–00. То есть ровно в тот момент, когда я, разбитый после ночи в поезде, мечтающий о душе и чтобы снять, наконец, ботинки, все-таки стал засыпать.

Сперва восемнадцать дублей подряд снимали аплодисменты зрителей. Во всех телевизионных шоу самое главное — аплодисменты восторженных зрителей. Звезда нисходит к простым смертным, и те теряют сознание от восторга.

В этот раз публика попалась тупая. Сознание терять отказывалась. В ладоши хлопала вяло.

— Всех вышибу из зала к едрене-фене! Уроды! Хлопаем, я сказала!

Хлоп-хлоп-хлоп.

— Девицы! Кто состроит самое эротическое рыло, крупный план гарантирую! ХЛО-ПА-ЕМ!

Хлоп-хлоп-хлоп.

— Ты! Да, вот ты! Встал и пошел отсюда вон! Остальные хлопаем! Хлопаем!

— А почему, вон?

— Рожей не вышел!

— А можно…

— Я СКАЗАЛА ВО-О-ОН!

Режиссерша багровела шеей и орала. Прекрасный, загримированный и нарядный Андрей Малахов стоял здесь же. Он не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Стоял и пил «Коку» из баночки.

Я отошел в сторону и прислонился к стене. Мимо, толкаясь и наступая мне на ноги, прошагали три практически голые девицы. Со здоровенными бюстами и эротическими татуировочками на ягодицах. Я чувствовал запах их духов. Духи нравились мне даже больше, чем то, что удавалось рассмотреть.

Малахову передали, что это пришла группа ВИА-Гра. Он сказал: «О!». С того места, где я стоял, мне было слышно: телезвезда завел с киевскими певичками светскую беседу и для начала поинтересовался, а кто у них, украинок, самый любимый писатель? Тарас Бульба?

Потом начали снимать героев шоу. Жмущуюся в угол кучку растерянных людей. В том числе меня. Сам момент съемок запомнился мне смутно. Я просто вышел в студию, сощурился от света прожекторов, сел на диванчик. Малахов о чем-то меня спросил. Я что-то ему ответил.

Зал был полон людьми, которые отложили все свои дела ради того, чтобы поучаствовать в съемках шоу. Несколько десятков человек строили рожи и вели себя как полные кретины, потому что режиссерша обещала: обладатель самой идиотской физиономии будет снят крупным планом. Получит причитающиеся ему десять секунд славы. Перестанет считаться неудачником. Станет удачником.

Никогда в жизни больше не соглашусь сниматься ни в одной телепередаче — обещал я себе. Да меня и так, наверное, больше не позовут. И вообще: едучи в 15-м вагоне транссибирского экспресса, думать об этом совсем не хотелось.

На самом деле транссибирским экспрессом я поехал специально. Можно ведь было купить билет на самолет и через девять часов оказаться дома. А вместо этого я неделю подряд тащился через бесконечную родину, проехал ее всю, с востока на запад. Мне хотелось почувствовать это расстояние на себе. Попробовать, одним словом сказать: какая она, страна, в которой я живу.

Где-то к шестому дню езды я понял, что это невозможно. Страна оказалась слишком большой, чтобы ее можно было втиснуть в одно-единственное прилагательное. Девять часовых поясов, сто сорок миллионов человек, а сколько людей — столько и вариантов счастья. Те, кто приехал сниматься в «Большой стирке», хотели стать богатыми и знаменитыми. Монголы в мохнатых шапках мечтали вырастить такого скакуна, чтобы когда-нибудь он все-таки обогнал поезд. А проводнице из моего вагона хотелось, чтобы пассажиры не какали по большой нужде в туалет за стенкой. Не может быть в мире такого порядка, чтобы он устроил всех. Как сделаешь счастливым и рыжеусого майора, и телеведущего Соловьева, и перегонщика ворованных машин, и путевую обходчицу из поселка «Ерофей Павлович»? Что одному из них хорошо, для трех других — смерть. Но при этом (думал я) суть моей веры как раз и состоит в том, что Бог даст каждому из нас счастье, которое устроит всех.

Счастлив будет каждый, а несчастных не будет вовсе. Как это получится, я не знаю. Более того: пытаясь представить такую картину, я понимаю, что она невозможна. Но тем не менее именно так все и получится. Ну не чудо ли?

Последнюю ночь пути я, как и все предыдущие ночи, провел на своей верхней полке. Все думы были передуманы. Я просто собирался уснуть. В дверь купе постучали. Местного времени было два часа ночи.

Я открыл. Снаружи стоял сосед-эколог. Он был налит алкоголем до краев.

Посмотрев мне в подбородок, он негромко сказал:

— Командир! Ебтваюмать!

— Это все?

— Ебтваюмать!

— Это я слышал. Это все?

— Это… ы-ы… Ебтваюмать!

Я закрыл дверь. Вернулся на полку. Едва я задремал, в дверь постучали снова.

— Что надо?

— Ебтваюмать!

— Что-нибудь кроме этого скажешь?

— Погоди… Не обижайся… Понимаешь: ебтваюмать!

Я вернулся на свою полку. Прежде чем закрыть глаза, подумал, что вот ведь: из поездки по Транссибу я сделал какие-то свои выводы. А эколог — свои. Мой вывод уместился в один абзац, а его — в одно слово.

Утром за окном показалась Москва. Транссибирский экспресс закончил свой самый длинный на свете рейс.

В конце 1996 года двадцать три латиноамериканских партизана из «Революционного движения имени Тупак Амару» провели самую виртуозную акцию в истории мирового терроризма.

В здании японского посольства в Лиме (Перу) в тот вечер должна была проходить вечеринка. Партизаны переоделись поварами и официантами и проникли внутрь. В разгар веселья они достали из-под одежды «Калашниковы», и после этого веселье продолжалось, но весело было уже не всем.

В заложники тупакамаровцам удалось взять целую толпу VIP-персон. В том числе американских дипломатов, тещу перуанского премьера и много кого еще.

Правительство отказалось выполнять требования партизан. А партизаны отказались покинуть здание. В результате следующие полгода ситуация пребывала в состоянии пата.

Партизаны боролись за счастье всех обездоленных. Они защищали тех, кого любили. Не за себя, а ради счастья других людей они взяли заложников и были готовы идти до конца. Партизанам противостояли псы антитеррора. Полицейские в масках и с супероружием в натренированных руках тоже защищали тех, кого любят. Они готовы были грудью закрыть женщин и детей от нелюдей-террористов.

С крыш окрестных домов телевизионщики снимали, как восемьдесят заложников дни напролет пьют орандж-джюс, а их стражи играют во дворе в гольф. Жизнь вошла в привычную колею. Кончилась зима… потом весна… потом прошло еще сколько-то месяцев, после чего последовал штурм, во время которого все партизаны были перебиты. Так все и происходит: лицом к лицу сходятся люди, готовые умереть за тех, кто им дорог. Начинается бой, и с обеих сторон появляются трупы. То есть говорили-то все вроде о счастье, но несчастливы оказываются обе стороны.

А я в том году работал редактором небольшого, но глянцевого журнала. Редакция располагалась в доме, стоящем сразу позади Зимнего дворца, на углу с Мойкой.

Дом этот был примечателен сразу по нескольким причинам. Главными из них были две: во-первых, с изнаночной стороны от моей редакции находилась квартира тогдашнего петербургского мэра Собчака, а во-вторых, левой стеной этот дом упирался в здание японского консульства.

Вечером того дня, когда погибли тупакамаровцы, я здорово напился. На следующее утро я даже пришел в редакцию, но было ясно, что работать у меня все равно не получится. До самого обеда я сидел у себя в кабинете и хотел пива. День был солнечный, снаружи ходили девушки, а я хотел пива.

В редакции у меня имелась собственная секретарша. На дальнем плане сознания давно бродила мысль, что порядочные начальники за своими секретаршами ухаживают… в смысле — приударяют… или хотя бы делают вид, что ухаживают… а я вот поухаживать так и не собрался. Я как раз думал, как бы спросить у девушки, не сбежать ли нам из редакции, когда ко мне в кабинет заскочил Дмитрий.

Дмитрий был городской достопримечательностью: самым известным в Петербурге левым радикалом. Почти что профессиональным революционером. Еще на заре перестройки этот длинноволосый, похожий на индейца парень в косухе ходил на демонстрации под черными знаменами анархии. Потом он зарегистрировал первую в стране троцкистскую организацию. Потом еще что-то организовал. Он возглавлял колонны, клеил листовки, устраивал стачки и, возможно, занимался еще чем-то таким, что знать мне было вовсе не обязательно. А в свободное время Дима успел сделать офигительную журналистскую карьеру, стать отцом двоих сыновей и получить степень чуть ли не доктора наук. Интересный в общем парень. Той весной он возглавлял петербургскую ячейку национал-большевистской партии Эдуарда Лимонова.

Дмитрий спросил:

— Я собираюсь в «Манхеттен». Хочешь, пойдем вместе?

— Хочу. Пошли. Тебе здесь еще долго?

— Нет. В принципе я уже свободен.

— Пойдем?

Я забрал куртку и спросил у своей секретарши, не хочет ли она выпить кружечку пива? Девушка не любила пиво, но работать она любила еще меньше, а день был солнечный, и мы все втроем пошли в «Манхэттен».

В «Манхэттене» было здорово. Дима спрашивал:

— Какие планы?

— У меня никаких. Я на сегодня свое уже отработал. Как видишь, пью пиво.

— А я вечером организую пикет у японского консульства.

— Когда организуешь?

— А вот прямо сейчас. Через сорок минут. Прямо с изнанки твоей редакции. Пойдем вместе?

— Чем тебе не нравятся японцы?

— Ничем не нравятся. Ты слышал, что вчера в Перу убили всех тупакамаровцев?

— С утра смотрел в новостях. А при чем здесь японцы?

Дима долго объяснял, что Перу хоть и находится в Латинской Америке, но на самом деле давно превратилось почти в японскую колонию. Там даже президент — японец, и фамилия у него Фухимори. Так что в смерти партизан виноваты как раз японцы, и их нужно срочно заклеймить.

Дима был очень образованный парень. Он отлично разбирался в таких странных вещах, как, например, внутренняя политика Перу. Мне слушать его было интересно, а вот секретарша заскучала. Слушая Диму, я опять забывал за ней ухаживать.

— Пойдешь участвовать в пикете?

— Пойду. Почему не поучаствовать в пикете? Непременно пойду и поучаствую!

— Тогда допивай. Кстати, после пикета, можем поехать в бункер. К нам приехал Лимонов, он там сегодня выступает.

Собственно, главным героем этого рассказа является как раз Эдуард Лимонов. Димин партийный начальник и живой классик русской литературы. На следующий день после того, как перуанский спецназ перебил в Лиме всех партизан «Тупак Амару», и сразу после того, как мой приятель Дмитрий организовал пикет у здания японского консульства, я первый раз сходил посмотреть, как выглядят русские писатели.

В начале 1990-х, когда в стране были наконец изданы ранние лимоновские романы «Это я, Эдичка» и «Дневника неудачника», шок не пережили только те, кто не научился в школе читать. Шатающийся по Большому Нью-Йорку влюбленный русский перевернул представления о том, как должна выглядеть литература. И мое личное отношение к литературе он, конечно, тоже перевернул. Следующих лимоновских романов я ждал, как граждане в те годы ждали того, что за ваучер им дадут личный самолет. Но на «Эдичке» все и кончилось.

Ничего хотя бы отдаленно похожего на две первые книги Лимонов так и не написал. Иногда его проза выглядела по-настоящему жалко. А в 2000 году Лимонов был арестован по крайне невнятному обвинению в подготовке государственного переворота. Оказавшись в тюрьме, он засучил рукава, и вскоре в продаже появилось сразу несколько его книг. Гораздо более интересных, чем дотюремные.

Одна была посвящена кумирам писателя. Она называлась «Священные монстры». Пятьдесят три биографии тех, с кого стоит строить жизнь. Я купил эту книгу и внимательно прочитал. Строить жизнь предлагалось с людей своеобразных. Например, с Фридриха Ницше — человека, закончившего дни, попивая мочу из собственного ботинка. С вечно покрытого гнойными фурункулами маркиза де Сада, проведшего всю жизнь в закрытых психушках. С Чарльза Мэнсона, которого в тюрьме привязывали к койке, лишь бы он прекратил онанировать, потому что вместо семени из члена Чарльза уже шла кровь, а он все онанировал…

Не кажется и вам странной вся эта компания?

Почему все кумиры прозаика закончили дни в сумасшедшем доме? Почему с их портретов на вас глядит безумие? Не благородное и величественное безумие христианских святых, а мелкое, вечно бубнящее безумие со слезящимися глазами и слюнявым ртом?

Ответ прост: все эти люди были антихристианами.

Единственный кит, на котором стоит все мировоззрение антихристиан, — это любовь к себе. Всегда и во всем слушайтесь только себя! Всегда! Культивируйте в себе восторг перед собой! Преклонение перед собой! Вы — Божественны!

Если вы помните, то именно эту позицию перед первыми людьми пропагандировал змей, пробравшийся в Эдемский сад. Будьте как боги! Считайте богом себя, а Бога богом не считайте!

При этом в глубине души сами-то антихристиане понимают: мелочный эгоизм вряд ли сделает из них супергероев. Но это и не важно! Зато вы сами будете считать себя супергероем!

Позвольте древнему Змею уговорить вас. Впустите его в свою жизнь… или хотя бы просто не мешайте ему вползти в вашу жизнь. Матрица тут же окружит вас сотней уютных галлюцинаций.

Отныне свою непрекращающуюся истерику вы станете называть «душевной тонкостью». Когда ближних станет тошнить от ваших маний и комплексов, вы сочтете это знаком Высшей Избранности. И недалек тот день, когда свои книги вы станете подписывать «Господь Бог».

Думаете, я шучу? Ох, как я хотел бы, чтобы все это было просто несмешной шуткой!

Пикет, устроенный Дмитрием, уложился минут в десять. Партийцы развернули транспарант «Фухимори сбросим в море!», и к ним тут же подскочил постовой милиционер от парадной мэра Собчака.

— Почему без разрешения пикетируете подъезд мэра?

— Мы не мэра. Мы консульство.

— А что такое Фухимори?

— Фухимори — это фамилия перуанского президента.

— Какого президента? Перуанского? А почему стоите у японского консульства?

— Потому что Фухимори — японец.

Постовой задумался. Было видно, что в слове «фухимори» ему чудится незнакомый матюг, адресованный все-таки лично мэру Собчаку. Через две минуты раздумий пикет он запретил, партийцы свернулись и ушли, а я и Дмитрий побрели следом.

Секретарша хмурилась и понимала, что до ухаживаний дело сегодня опять не дойдет. Бункер, в котором квартирует петербургское отделение лимоновской партии, — это на самом деле никакой не бункер, а подвальный склад продовольственного магазина. В свое время для партии его арендовал музыкант Сергей Курехин, а когда он умер, аренду стали платить сами партийцы.

Когда мы пришли, Лимонов был уже на месте. Невысокий… очень невысокий… ниже меня, мужчина в кожаном пиджаке. Тонкий голос. Ходит очень маленькими шажочками. Лимонов стоял и говорил, а человек тридцать партийцев сидели на стульях и продавленных диванчиках. Несколько раз он повторил, что просит держать все, о чем здесь говорится, в секрете. Лишнего не болтать. Я внимательно его слушал.

В своих последних книгах Лимонов и о себе пишет как об антихристианине. Как о Богоборце. Я — христианин, и я могу сказать, что такие люди, как он, действительно победили Бога.

Он сделал все, от Него зависящее, чтобы дать им жизнь. Они предпочли пить мочу из ботинок и корчиться в агонии. Он терпеливо и многократно повторял: позвольте, Я спасу вас! Я умею! Если у вас не хватает сил, возьмите Мои… Мне невыносимо смотреть, как вы гибнете, и Я готов отдать все, что имею, лишь бы вы жили!

А Лимонов и те, кого он считает своими учителями, ответили: «Нет!» И вот они стали теми, кем они стали.

Антихристиане мало чем отличаются от христиан. Всем нам, людям, нужно одно и то же. Разница лишь в том, что христиане согласились быть любимыми детьми, а остальные захлопнули перед этой любовью дверь.

Может быть, они просто не поняли?.. не расслышали?.. Чтобы Его слова стали еще понятнее, Господь пришел на землю Лично. Пришел, долго повторял то же самое… и был здесь, на земле, убит.

Все мы столько раз видели изображения Распятия, что давно забыли, сколь мучительна эта казнь. Забыли о том, что ничего более мучительного, чем смерть на кресте, люди так и не изобрели.

Сирийские наемники, которыми была укомплектована гвардия Пилата Понтийского, били Его по лицу. Плевали в Него. Надев на Него корону из колючек, они смеялись удачной шутке: вот коронация Того, Кто называет себя Царем иудейским!

Он переносил все это молча. Потому что пришел и к ним тоже. И эти гогочущие люди тоже являются Его детьми.

Потом на Его плечи, до мяса изодранные бичом, положили пятидесятикилограммовую перекладину от креста и велели нести. Он не мог нести. Он постоянно падал.

Устав ждать, солдаты велели нести перекладину случайному прохожему. Это был единственный человек, хоть как-то облегчивший Его страдания. Остальные зрители были равнодушны и не смотрели на скучную казнь. Все думали исключительно о том, как весело проведут наступающую Пасху.

На холме Голгофа Его раздели. Солдаты забрали Его одежду и 20-сантиметровыми гвоздями прибили Его к кресту. Он задыхался, умирал, пытался подтянуться на руках и глотнуть хоть немного воздуха, а они играли в кости и ленились поднять на Него глаза.

Потом Он умер.

Бороться с сильным — почетно. Восстать на тупую, несправедливую силу — поступок героический. Антихристиане считают такой силой Бога, а себя считают героями. На самом деле они ведут себя хуже, чем те, кто железными кулаками лупит по старому лицу свою мать.

Я все еще сидел в партийном бункере и слушал Эдуарда Вениаминовича. Похмелье пойманной птицей металось у меня в голове.

В одной из своих книг Лимонов писал: «Вспоминая свою жизнь, я вижу только пизды и автоматы… секс и войну». Что ж, писатель прожил свою жизнь не зря. В этой жизни было много секса и оружия. Писателю никто не сказал, что после шестнадцати жизнь не заканчивается, а только начинается. И что взрослый человек — это не тот, кто много делает секс и дни напролет играет в солдатиков. А тот, кто живет ПРАВИЛЬНО.

Представьте на секунду, что загробная жизнь существует. Наш писатель умирает… и вскоре обнаруживает, что умер он не совсем. Что знакомая земная жизнь плавно перетекла в Вечность.

Что изменится для него с этим переходом?

Злой… на весь мир обиженный ребенок… кричащий от боли существования… пытающийся доказать миру, что он все еще жив… и при этом очень боящийся жизни, потому что счел себя потерявшимся… счел, будто остался совсем один.

На протяжении земных десятилетий писатель так и не научился видеть в окружающих людях людей. Ему все еще хочется стрелять в мужчин из автомата и чтобы женщины покорно и с радостью раздвигали ноги.

Вряд ли в Вечности он получит то, чего хотелось. У женщин там нет ног, а мужчин нельзя застрелить, потому что каждый из них давно умер… уже прошел через смерть. Но от этого хотеться будет лишь сильнее, ведь, вспоминая свою жизнь, он видит только… см. выше.

Единственный, кого при жизни любил писатель, это прекрасный Он Сам. И эта удушающая любовь тоже останется с ним навсегда. Добавьте к этому нажитые им комплексы и мании — перед вами подробное описание христианского ада.

Писатель Эдуард Лимонов выстроил для себя этот ад уже на земле. Таких горбатых, как он, не меняет даже могила. Вернее, не так. Именно могила и не исправит таких, как он.

Впрочем, думаю, если бы там, в бункере, я встал бы с места и, собрав расползающиеся мысли в кулак, изложил бы все это самому Лимонову, он бы только рассмеялся. Думаю, он сказал бы что-нибудь вроде: да, жизнь моя вовсе не похожа на жизнь христианских святых. Но это лишь потому, что я — герой. Я не стал хорошим человеком, но именно поэтому вся страна, затаив дыхание, и наблюдает за моей жизнью. Именно поэтому мое имя на устах всех, кого ни спроси.

В бункере я просидел от силы минут сорок. Накануне я действительно здорово напился. Честно сказать, меня тошнило. Партийцы задавали вопросы. Вождь обстоятельно на них отвечал. Потом я окончательно выдохся. Извиняющимся взглядом посмотрел на Диму, взял за руку секретаршу и ушел. Думаю, что если бы просидел еще хотя бы десять минут, то меня бы вырвало прямо на пол.

В полуквартале от бункера мы нашли кафе. Я выпил пива. Тошнота немного разжала объятья. Секретарша смотрела на меня преданными глазами.

— Слушай, а кто этот мужик?

— Который мужик?

— Ну, который больше всех говорил. В очках.

— С ума сошла? Это же Лимонов!

Девушка улыбнулась еще раз.

— А кто такой Лимонов?

Ее улыбка была обворожительна.

Осмотр достопримечательностей города Улан-Удэ не занял у меня много времени: в Улан-Удэ нет достопримечательностей.

Центральную авеню бурятской столицы составляли невысокие кирпичные коттеджи. Улица, параллельная центральной, была уже одноэтажной и полностью деревянной. На следующей улице город заканчивался.

Напротив моей гостиницы стоял магазин. Его вывеска гласила: «Все виды продуктов! Европейское качество! Мы работаем круглосуточно!» Магазин был закрыт, окна заколочены досками, а внутренние перекрытия давно рухнули.

Национальным блюдом бурятов считаются позы — огромные пельмени, внутри которых лежит не рубленое мясо, а целиковые куски говядины.

Есть позы нужно особым способом. Дело в том, что внутри мучного конвертика мясо запекается вместе с густым бульоном. Поэтому сперва позу нужно надкусить, потом осторожно высосать изнутри бульон, а уже потом съесть все остальное.

Позная, в которую сходил я, была одной из лучших в городе. Восемь столиков. Стойка бара сверкает европейскими этикетками. Больше ничего европейского в заведении не было.

За каждым столом пьют водку. В крайнем случае — чай с молоком, слоем бараньего жира и солью.

Я заказал позы. Заплатил. Ждал довольно долго. Потом мне крикнули: «Забирай!» Я взял тарелку, сел за стол и только тогда сообразил, что барменша забыла дать мне вилку.

— Дайте, пожалуйста, вилку.

Барменша удивляется:

— Вилку?

— Да. Дайте, пожалуйста, вилку.

— Ну, на.

Я беру вилку, возвращаюсь за стол и понимаю, что вилка не просто грязная, а УЖАСНО грязная. Жирная. Со следами чьей-то пищи на зубцах.

Возвращаюсь к стойке.

— Дайте, пожалуйста, другую вилку.

Барменша удивляется:

— Другую?

— Да. Дайте, пожалуйста, другую вилку.

— Ну, на.

На вкус позы оказываются чудовищны. Без приправы запихать в себя кусок холодного сырого теста у меня не получается. А единственная доступная приправа — стоящий на столе пластиковый стаканчик, по стенкам которого размазана горчица.

Я вышел на улицу и огляделся. Ко мне тут же подошел местный подросток и стрельнул сигаретку. Я спросил у него:

— Слушай, а у вас всегда так тихо?

— В смысле?

— Ты послушай. Чувствуешь? Даже музыки ниоткуда не слышно. Полная тишина.

— Да. Музыки нет. А зачем?

— Ну, а, например, ночные клубы у вас есть? Танцы какие-нибудь? Чем вообще вы здесь занимаетесь по вечерам?

Ответил парень честно:

— Кто чем. Я вот, например, спать ложусь.

Прогулявшись по центру горда, полакомившись позами, я за $15 нанял таксиста, который обещал отвезти меня в Иволгинский дацан — головной офис всего русского буддизма. Позже выяснилось, что это в пятнадцать раз дороже реальной стоимости такой поездки.

Недавно в монастыре произошло важное событие. По особым сверхъестественным знамениям удалось отыскать тело последнего дореволюционного настоятеля. За несколько десятилетий тело совсем не разложилось, а лишь чуточку ссохлось. Прибывшие из Тибета специалисты по общению с мертвыми выяснили, что после смерти настоятель решил не уходить в нирвану, а остаться в монастыре и присматривать, чтобы все было OK. «Чудо!» — шептали пораженные буряты. Усопший настоятель был с почестями перенесен в большую бетонную усыпальницу.

Ехать из города до дацана предстояло около часа. Дорога была пустая. Сопки на горизонте. Миллионы тонн снега. Больше ничего. Пейзаж был реально чарующим. Может быть, именно так выглядела бы земля, если бы Господь решил не заселять ее людьми.

Таксист был из местных, из бурят. У него был огромный живот, огромная, не вмещающаяся в автомобильное кресло задница и очень толстое лицо. По дороге он рассказал мне пару расистских анекдотов про бурят. Довольно смешных. Вдоль дороги иногда мелькали группки местных коров. Животные заросли густой рыжей шерстью и напоминали скорее рогатых медведей.

Машина была ужасающе старая. Ни единый прибор на приборном щитке не работал. Двери закрывались только с третьей попытки и все равно дребезжали во время езды. Кресло подо мной было настолько продавленным, что колени располагались гораздо выше плеч. Водитель умудрялся выжимать из своего драндулета больше ста километров в час.

Уже на подъезде к дацану о лобовое стекло разбилась птица. Что за порода, я так и не понял, потому что бедолагу всю аж размазало. Среди трещинок на стекле разглядеть удалось лишь толстый клюв.

У входа в дацан продавались буддийские сувениры и козье молоко. Увидев меня, продавцы заволновались:

— Есть амулеты для защиты автомобиля! Очень сильные! А вот четочки! Хотите четочки? С человеческими черепами?

Перед деревянными воротами, ведущими внутрь буддийской святыни, лежали свежие коровьи какашки. В ветви деревьев были вплетены разноцветные ленточки. Вдоль тропинки, ведущей к главному храму, стояли молитвенные барабаны. Одно вращение заменяет десять тысяч повторений мантры. Шагая по тропинке, я разглядывал толстого бритого ламу в бордовом монашеском плаще. Тот мыл шампунем свою дорогую машину.

Главное богослужебное здание монастыря было деревянным. В переводе на русский оно называлось «Колесо Учения, приносящее счастье и исполненное радости». Почитав перед поездкой в дацан путеводитель, я выяснил, что службы здесь проводятся рано утром. Монахов созывают на них, трубя в дудочку, сделанную из берцовой кости шестнадцатилетней девушки. Хозяйка кости умерла почти столетие назад. Теперь отполированный фрагмент ее ноги красиво отделан серебром.

Я открыл дверь и шагнул внутрь. Молитвенный зал был огромным. Бесконечные ряды скамеек для лам и прихожан. С потолка свешиваются флаги. Я сделал шаг вперед. Ко мне тут же подскочил здоровенный лама. Стоп! Все неправильно! В знак почтения к богам местного буддизма мне следовало не ломить прямо, а свернуть налево и сперва сделать круг по залу.

К богам местного буддизма я не испытывал ни малейшего почтения. Но все равно сделал, как велено.

Дальняя стена в зале была застекленная. По ту сторону стекла были выставлены тысячи… тысячи тысяч статуй богов. Некоторые выглядели так, будто действительно отлиты из золота.

Я поразглядывал статую симпатичной богини. Изображена она была голой. Во всех подробностях. Скользнув взглядом по… ну, вы поняли… я удивленно задрал брови. ОТТУДА, из складок кожи, на меня смотрел глаз. Взгляд был пристальный. Смутившись, я отошел.

Все эти буддийские навороты вызывали ощущение изжоги. Только изжога была не внутри, а снаружи. Ею был пропитан сам воздух. Словно в этом месте мир смертельно самому себе надоел.

Я сел на скамейку и попробовал записать все, что вижу, в блокнот. Тот же здоровенный лама опять подскочил и громким басом поинтересовался:

— Вы, вообще, по какому вопросу?

— По личному.

— Что пишем? Ну-ка дай-ка посмотрю.

Я довольно вежливо ответил, что не его собачье дело, что мы тут пишем, и лучше бы он следил за противопожарной безопасностью, а то вон, рядом со свечками, у его бога с зеленой харей, что-то одежда уже дымится.

Стоящие у дверей прихожане начали подтягиваться поближе, прислушиваться к нашей беседе. Двое монголов встали у меня с боков. Наклонили головы лбами вперед.

Плюнув, так ничего и не записав, я вышел из дацана вон.

Ни один человек на свете не родился полностью христианином. Христианство — это путь, который каждому из нас предстоит пройти. Каждому — на разное расстояние. А раз человек не рождается христианином (решила публика), значит, он рождается атеистом. Звучит логично, хотя на самом деле все не так. Антоним к слову «христианин» — это не «атеист», а «язычник». И удаляясь от христианства, человек приходит не к безбожию, а всего лишь к идолопоклонству.

В больших городах, где я провожу большую часть времени, идолы, конечно, хищны и безжалостны, но, по крайней мере, давно знакомы. Это деньги, секс, удовольствия, власть над другими людьми, карьера и любовь к родине. Каждый из них высосет вам мозг и изуродует биографию. Но с этими идолами я сталкиваюсь каждый день и в общих чертах представляю, что можно им противопоставить. А оказавшись в Бурятии, честно сказать, растерялся. Здесь язычество было другим. Могучим и первобытным. Жуткая вера каменного века.

Огромная, мрачная, едва заселенная территория. Ночь мироздания. Край, где богов, как крыс, созывают игрой на дудочке, сделанной из человеческой кости. И люди, верящие в то, во что невозможно верить.

На обратном пути из Иволгинского дацана толстый таксист рассказывал:

— А у нас в Бурятии вера сильная! Хоть русский, хоть бурят, хоть татарин — мимо священных мест едут, обязательно деньги кинут. Есть бумажные — кинут бумажные. Нет бумажных — мелочь кинут. И никто не поднимает. Лежат деньги. Очень сильная вера! А водку сядем пить — капельку богам нальем. У нас все так делают. Потому что мы — верующие.

Хорошо рассматривать буддийские монастыри в приключенческих киношках про Тибет. Но самому оказаться под этими необитаемыми небесами?.. Азия и так вызывала у меня депрессию. А после посещения местных святынь депрессия превратилась почти в истерику. Я ощущал себя так, словно остался последним христианином на свете.

Я вернулся в гостиницу. Нужно было успокоиться. Я стал вспоминать.

С чего я взял, будто остался один? В Улан-Удэ есть христиане. Причем довольно много. И пусть католического храма в Бурятии пока нет, зато по соседству, в Монголии, есть. Можно сесть на автобус, и всего через сутки я могу попасть на нормальную мессу. Говорят, приход там довольно большой: больше сорока человек.

Да что Монголия! Всего в четырех часах лету отсюда, на Камчатке, живет мой знакомый священник, отец Себастьян.

Помню, церковь в Петропавловске я искал долго. Но в конце концов нашел. Дом был самый обычный, наполовину деревянный, состоящий из шестнадцати квартир. Внизу, в парадной, дровяной складик. На дверях висят допотопные почтовые ящики.

Дверь мне открыл невысокий смуглый мужчина. Да, это адрес прихода. Нет, по утрам мессы не служатся, только вечером. Да, сам он священник. Нет, я его не оторвал, мы можем поболтать.

Родом отец Себастьян был из Индии. Сперва мы разговаривали просто стоя в прихожей. Потом я все-таки разулся, прошел на кухню, и отец Себастьян напоил меня индийским кофе. Над столом висела карта мира с надписью «Вначале сотворил Бог небо и землю». Отыскать на этой карте точку, в которой я находился, было почти невозможно.

На тот день у меня была запланирована поездка на военном катере по Авачинской бухте. Я плюнул и никуда не пошел. До темноты разговаривал со священником, а в полседьмого мы пошли в часовню, где отец Себастьян служит мессы.

На самом деле «часовня» — это очень старый деревянный дом, висящий над склоном вечных камчатских холмов. Всего одна лавина — и местным католикам придется искать новое место для своих встреч.

Через двухметровые сугробы к дверям была протоптана узенькая тропинка. В помещении, где идут службы, на стене висело большое деревянное распятие. Нас было всего двое: священник и я, в качестве единственного прихожанина. На протяжении своей жизни я участвовал во множестве богослужений. Самых разных. В том числе очень странных. Но никогда еще я не был единственным прихожанином.

Нас было двое в этой пустой, скрипящей деревянной коробке… Вернее, трое. Я, смуглый человек из Индии, которого я называл «отец», и Тот, Кто пообещал, что, где двое или трое соберутся ради Него, там и Он будет с ними…

А если не хочется лететь на восток, можно двинуть на запад. Говоря точнее, на юго-запад. В Среднюю Азию.

Там, всего в трех часах лету от Бурятии, живут братья-францисканцы. Согласно местной легенде, их церковь стоит на том месте, где некогда жил библейский пророк Иов, которого мусульмане чтут под именем Айюб.

Едва приехав в Самарканд, я, помню, купил себе туристическую карту. Что именно на ней изображено, понять так и не смог.

Во-первых, узбекские названия улиц были нанесены на карту латиницей. Во-вторых, эти названия не имели ничего общего с тем, как улицы назывались на самом деле. А в-третьих, никакого отношения к реальности не имели и контуры улиц. То есть там, где, судя по карте, должен был начинаться большой проспект, я видел просто пустырь, а там, где проспект должен был кончаться, он, наоборот, вдруг возникал.

В воскресенье с утра я отправился искать католическую церковь. Надежды на то, что я ее найду, не было никакой. Город был пропитан пылью и отчаянием. Карта уверяла, что церковь где-то рядом, но никакой церкви видно не было.

Я брел по пыльным улицам… жарким и пыльным улицам… самым жарким улицам в мире, вдобавок насквозь пропитанным пылью. Здесь, на границе пустыни Кызылкум, нет церквей. Я понял это очень отчетливо. Здесь есть сорокаградусная жара и ослики, пасущиеся в тени развалившихся домов. Церквей нет.

Становилось ясно: пора возвращаться в отель. Однако, сделав несколько шагов и подняв голову, я все-таки увидел ее. Из-за глинобитных хижин торчал шпиль, увенчанный крестом. Здесь есть церковь. Даже здесь есть моя церковь.

Ерунда, что внутри самаркандского храма сидело всего четыре человека, причем двое из четырех — нищие в шлепанцах, забредшие переждать жару. Ничего, что азиатские власти строжайшим образом запретили молодым миссионерам даже заговаривать о том, что может быть расценено как религиозная пропаганда. Главное, что они уже здесь.

Чистые белые стены. Большое деревянное распятие напротив входа. В зале нищенка в цветастом платье грудью кормит крошечного узбекского ребенка. И всего один священник, который каждый день выходит к алтарю и делает то, что необходимо. Каждый день. Год за годом. А когда он состарится и умрет, к алтарю будет выходить кто-то следующий.

Они уже здесь. Значит, здесь и Тот, о Ком они, несмотря на запреты, все-таки говорят своим прихожанам. Кого они любят… и Кто сильнее жизни любит нас всех.

…

Я все еще сидел в улан-удинском отеле, курил и смотрел в окно. Дремучая, бесконечная часть света… вернее, тьмы. Люди, никогда не слышавшие о том, что их рабство отменено. И всего несколько священников. Всего несколько небогатых храмов с деревянными распятиями на пустых стенах.

На всю Восточную Сибирь наберется от силы три тысячи католиков. Двадцать в Улан-Удэ. Восемь на Камчатке. Приблизительно сто в Магадане. Думаете, это мало? Между прочим, Господь соглашался помиловать Содом ради трех праведников, да только в Содоме трех не нашлось. А здесь — сразу в тысячу раз больше. Значит, все хорошо.

Мне рассказывали о священнике, которого еще при СССР за религиозную пропаганду посадили в сибирскую тюрьму. Он отсидел лет пять… или, скажем, семь, и на этом срок заключения истек. Тюремное начальство велело батюшке собираться, и — на выход.

Священник обратился к начальству с просьбой:

— Прошу оставить меня в тюрьме. Хотя бы ненадолго.

— Как это — оставить?

— Понимаете, только-только все нормализовалось. Не могу пока уйти. Прошу разрешить остаться еще хотя бы на пару лет.

Начальство все равно не могло понять:

— Да что нормализовалось-то?

Священник вздохнул:

— Образовался кружок по изучению Писания. И две молитвенные группы. По воскресеньям в нашем бараке проводятся службы. Несколько человек готовятся к принятию таинства крещения. Как я могу все бросить?

Таких людей немного. Их и не может быть много. Христиане вообще нигде не являются большинством. Но они есть. Все вместе эти люди меняют лицо мира. Каждый день. По чуть-чуть. К лучшему.

Я тоже пытаюсь. У меня получается плохо, но я все равно продолжаю пытаться.

…

Вместо ручки на тяжелой металлической двери было кольцо. Тоже тяжелое и металлическое.

Стоять на лестнице было холодно. Я долго звонил. С прошлого года помнил: в эту дверь нужно не стучать, а именно звонить. Потом мне наконец открыли. В дверях стояла монахиня. Вся в белом, а поверх — черная накидка. Улыбнувшись и кивнув, чтобы я проходил, она опять исчезла в глубине квартиры.

Год назад я решил стать членом доминиканского братства. Теперь перед лицом Бога и членов моей общины мне предстояло принести обещания на следующий год. Ну и отчитаться за то, чем я занимался.

Не думайте, будто стать членом монашеского ордена легко. Будто вы постучитесь в двери монастыря, двери тут же захлопнутся у вас за спиной — и привет. Обратной дороги не будет. На самом деле все наоборот. Стать членом ордена — это сложно и долго. А вот вылететь из него — раз плюнуть.

Я разулся, прошел из прихожей в комнату. С одной стороны там стояла елка. За окном город похрустывал от рождественских морозов, а в монастыре было тепло. На окне стояли цветы. Они были красивые.

На самом деле жить по-христиански — это ведь значит просто жить. Проводить много-много времени с Тем, Кого ты любишь. Стараться проводить это время так, как нравится Ему, а не тебе. Это и значит жить «правильно».

Постепенно монастырь заполнялся посетителями: петербургскими доминиканцами. Женщины принесли хлеб и вино. Мужчины сдвинули с центра комнаты стол и расставили стулья. Единственный курящий мужчина (я) зажигалкой зажег стоящие на алтаре свечи.

Ровно в полдень все мы плечом к плечу встали перед алтарем и запели древний гимн:

— Veni Creator Spiritu!

А за неделю до этого, в прошлую среду, я проснулся от мысли, что чуть не прозевал собственный день рождения. Не открывая глаз, полежал в постели. Ну да все верно. В субботу, пятнадцатого декабря, мне исполнится тридцать три, а я совсем об этом забыл.

Тридцать три: черт возьми! Треть века — неужели я действительно все это прожил? Выкарабкавшись из-под одеяла, я поплелся на кухню варить кофе.

Недавно по телевизору я смотрел ток-шоу с участием знаменитого и очень пожилого актера. Актер жаловался на возраст:

— В детстве я просыпался, умывался, выбегал на улицу, болтал с друзьями, запускал голубей, бегал на речку, дергал девчонок за косы… каждый день успевал переделать огромное количество важных и интересных вещей.

— А теперь?

— А теперь жизнь строится так: Новый год, Новый год, Новый год…

В голову лезли мысли насчет того, что тридцать три — это все-таки не семнадцать. Больше половины моих одноклассников просто не дожило до этого возраста. Вождение авто в пьяном виде. Прохождение воинской службы в чересчур горячих точках страны. Попытка сделать бизнес не на том, на чем стоит его делать. Банальные суициды. Но в основном, конечно, наркотики. А я вот жив. Накануне дня рождения положено подводить итоги. Наверное, уже сегодня в моей биографии есть что-то такое, чем можно гордиться. Я закурил первую утреннюю сигарету и стал воспоминать.

Сперва вспоминались всякие глупости. Типа того, что назад несколько лет я записывал пластинку вместе с группой Би2. Или что как-то мой портрет был вывешен в Эрмитаже. Или что в Москве торгуют футболками с моей фамилией на груди. Ну да. Все это было. Хотя вряд ли подобными вещами стоит гордиться. А тогда чем? Я сварил себе еще чашку кофе, выкурил еще сигарету. Ну да, я написал приблизительно пятнадцать книжек, и их перевели приблизительно на двадцать иностранных языков. В 1999 году я был признан лучшим журналистом Петербурга. В 2000-м — лучшим русским писателем. Вон за холодильником пылится бронзовый Достоевский — статуэтку вручили мне как автору лучшего книжного проекта в России. А если покопаться, то можно, наверное, найти и диплом, удостоверяющий, что программа, которую я делал для «Пятого телевизионного канала», была названа «Лучшим развлекательным шоу» во всем СНГ. Я курил сигарету за сигаретой и понимал: это не то.

За окном рассвело. Стол был заставлен чашками из-под кофе. Гордиться пыльными дипломами и статуэточками — какая нелепая идея! Я все еще торчал на кухне. Правильный ответ не находился. Жена поглядывала на меня с опаской. Я все сидел и думал: тридцать три — много это или не очень? За прошедшие годы мои ровесники успели обзавестись морщинами, лысинами, пивными животами, женами (некоторые — большой коллекцией жен) и детьми… кто-то — состояниями, большинство — долгами… мы успели накупить множество модных и нужных вещей, большинство из которых перестали быть модными еще до того, как мы выплатили за них кредит, а нужными, если честно, они не были и до этого… а потом вместо нас стало появляться какое-то еще поколение.

Следующее. Уже не мое.

Вряд ли у меня есть повод гордиться хоть чем-то из того, чем я обзавелся к своим тридцати трем. Но зато к этому возрасту я все-таки отыскал свою церковь. Нашел людей, которые знают, как жить правильно. Больше я не нашел ничего. Но больше мне ничего и не надо.

А потом священник через голову стянул облачение, монахини пригласили нас в соседнюю, маленькую, комнату, и все сели пить чай с пирожными.

Священник, улыбаясь, рассказывал, что время перед Рождеством — самое тяжелое время в году. Четыре мессы в день: для детей, по-английски, по-русски… плюс занятия с людьми… плюс недавно умер один прихожанин, нужно организовать похороны… и самое главное — исповедь… священники сидят в огромных неотапливаемых церквях и слушают, как грешники раскаиваются в совершенном… по много часов в день… неделя за неделей… такая вот жизнь.

Я вспомнил, как год назад он рассказывал о священнике, который был рукоположен еще до Второй мировой. Я спросил, как он? Как его здоровье?

— Недавно он умер. Помолился, вернулся к себе в келью и умер.

— Да? Соболезную.

— Братья не сомневались, что он — настоящий святой. Они клали ему, уже умершему, на руки бумажные иконки. Чтобы он последний раз их благословил. А потом похоронили его в монастырском дворике.

— А как можно понять, что человек стал святым?

— Разве это сложно? Тот, кто живет правильно, непременно станет святым.

Храм Святой Екатерины, прихожанином которого я являюсь, стоит прямо на Невском проспекте. Прямо на главной авеню моего города. Когда-то, столетие тому назад, это был самый главный католический храм Российской империи.

Накануне революции дома вокруг моей церкви составляли своего рода католический городок. Здесь была своя школа. Вернее, даже две — для мальчиков и для девочек. В школах преподавали лучшие профессора города. На органе моей церкви (лучшем органе столицы) играл молодой чиновник Министерства юстиции, молоденький Петя Чайковский.

Потом все кончилось. Орган сгорел. Имущество было конфисковано. Последнего настоятеля моей церкви расстреляли в пасхальную ночь 1923 года.

Несколько раз я приходил в огромный церковный двор, гулял по его закоулкам и с тоской рассматривал трескающиеся стены. Господи! Сколько всего было! Сколько труда… сколько сил положено на то, чтобы построить все это. Люди отдавали церкви лучшее. Старались. В чем-то себе отказывали… и зачем? Где все это? Что от всего того осталось?

Только недавно до меня дошло: остался я.

Ничего не кончилось, потому что есть кому все это продолжать. Те, прежние прихожане сделали свою часть работы. Я сделаю свою. Потом, когда я умру, придет кто-то еще…

Это не закончится никогда. Главное, чтобы каждый из нас сделал свою часть работы хорошо. Жить — это ведь не сложно. Просто жить нужно правильно — и тогда пойдет.

Служба закончилась, чай был выпит, петербургские доминиканцы разошлись по домам, а я все сидел в монастыре. Только перед тем, как попрощаться наконец с усталыми хозяевами, я все-таки не выдержал и еще раз спросил у священника: как это — жить правильно?

Священник улыбнулся:

— Ты действительно хочешь жить правильно?

— Да. Действительно. Это сложно?

— Ты ведь теперь доминиканец, да? Я открою тебе секрет. Большой доминиканский секрет. Вернее, даже два Больших Доминиканских Секрета.

— Два?

— Во-первых — всегда молись…

— А во-вторых?

— А во-вторых, никогда не прекращай молиться!

— Это все?

— Это все.

Я сказал: «Хорошо, я буду». Священник улыбнулся мне еще раз.

Пока что я держу свое обещание.