Лет пятнадцать назад я как-то пытался приударить за девушкой, которая потом стала довольно известной телеведущей. В Петербурге шел дождь (разумеется, шел). Девушка была москвичкой. Оба мы были здорово пьяны, но все же не настолько, чтобы взять да и броситься, наконец, друг дружке в объятия. Мы болтались по набережным, заходили в каждую дверь под призывно горящими вывесками, из последних денег я покупал ей дорогущий алкоголь, а девушка только хихикала и говорила, что хочет зайти еще куда-то, и мы снова перлись под дождем в очередное душное и дорогое место.

Часа в три ночи я обнаружил себя на углу улицы Пестеля и Литейного проспекта. Девушка показывала пальцем на дом Мурузи и трясла меня за рукав:

— Смотри, какое красивое здание. Ты не знаешь, что это такое?

— Разумеется, знаю. Это дом Мурузи. Когда-то тут жил Бродский.

— Бродский? Кто это?

— С ума сошла? Ты не знаешь поэта Иосифа Бродского?

— Никогда не слышала. А что он написал?

— Он последним из русских авторов получил Нобелевскую премию.

— Да? Здорово! Может, заскочим к нему? Стрельнем денег еще на алкоголь, а?

— Бродский умер.

Мне расхотелось с ней спать. Мне захотелось треснуть ей по лицу и уйти домой. Но вместо этого я зачем-то стал читать ей стихотворение последнего русского лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского. То самое, которое заканчивалось словами насчет того, что умереть он хотел бы на Васильевском острове.

Я был пьян и несколько раз забывал слова. Но с грехом пополам доковылял-таки до конца последней строки. Москвичка постояла молча, а потом как-то очень трезво вдруг сказала:

— Ну да. Жить-то в этом твоем городе все равно невозможно. Единственное, на что он годится, — это красиво сдохнуть тут на вымокших декорациях.

Я редко смотрю телевизор. Но если все-таки включаю его и натыкаюсь там на лицо этой девушки, то каждый раз думаю, что она права. Жить в Петербурге действительно невозможно. Зато умереть тут — действительно красиво.

Место, где люди живут хотя бы несколько столетий, обязательно станет напоминать о смерти. Любое место — необязательно Петербург. Хотя к Петербургу это относится особенно.

В центре города вряд ли найдется большая площадь, на которой хотя бы раз не проводилась публичная казнь. Причем последний раз такое случалось совсем недавно. В 1947-м на площади перед кинотеатром «Гигант» при большом скоплении народа были повешены семеро нацистских преступников. С годами кинотеатр превратился в самое огромное петербургское казино, и один из тамошних управляющих как-то по секрету показал мне старую кинохронику со сценой казни. «По секрету», потому что выглядела казнь ужасно. На старых черно-белых кадрах было видно: чтобы взглянуть на аттракцион, горожане пришли целыми семьями. В оконных стеклах отражалось весеннее солнце. Люди улыбались и что-то ели. Когда из-под немцев выбили опору, и те завыгибались в воздухе, кое-кто пытался аплодировать. На крупном плане было видно: мужчина в дурацкой кепке поднял на руки сына (лет десять) и, показывая пальцем на агонизирующих людей, что-то пытался ему объяснить.

И такие увеселения предлагались жителям Северной Пальмиры всего лишь во времена молодости моей бабушки. Что уж говорить про восемнадцатый и девятнадцатый века?

На Сенной площади публичные порки проводились почти сто пятьдесят лет подряд. Особенно нравились публике экзекуции женщин, которых перед наказанием раздевали по пояс сверху. На пустыре перед Театром юного зрителя повесили убийц царя Александра II и как-то чуть не расстреляли молоденького прозаика Достоевского. Изысканная петербургская публика каждый раз загодя собиралась у места предстоящего повешения, а потом с нетерпением ждала, пока снимут тела. Дело в том, что веревки с виселицы считались верным амулетом от всех несчастий и всегда растаскивались до ниточки.

Самым же популярным местом казни считался скверик, который между станцией метро «Горьковская» и Троицким мостом. Например, в 1721 году здесь, на месте, где сейчас стоит автозаправка «ТНТ», казнили проворовавшегося чиновника по фамилии Нестеров.

Очевидец так описывал мероприятие:

Чуть позже на этом же месте состоялась процедура вырывания языка двум красоткам-аристократкам Анне Бестужевой и Наталье Лопухиной. Когда палач раздевал Бестужеву, та успела сунуть ему в руку увесистое золотое распятие с россыпью бриллиантов. Ее языка нож коснулся только чуть-чуть. Вторая осужденная подарком запастись не догадалась.

Гости сидели на деревянных скамейках и внимательно слушали, как женщина кричит и плачет под пытками. Два дюжих палача навалились Лопухиной на грудь, сдавили горло и заставили разжать челюсти. Кроша зубы, ей специальными щипцами выдернули язык, отрезали его ножом, а потом палач показал язык публике и, смеясь, крикнул:

— А вот кому свежатинки?! Задешево отдаю!

Но масштабнее всего была проведена казнь обрусевшей шотландки Марии Гамильтон, которая состоялась 14 марта 1719 года.

Мария была одной из самых красивых женщин Российской империи. К императорскому двору она прибыла, когда ей едва исполнилось пятнадцать, и очень скоро добилась того, за чем приехала. В смысле проснулась-таки однажды утром в гостеприимной царской постели.

Как известно, свою законную жену Петр заточил в монастырь. Какое-то время его официальной фавориткой была прекрасная, как греческая статуя, Анна Монс. Потом пухленькая прачка из Прибалтики, вошедшая в историю как императрица Екатерина Первая. «Почему императрицей не могу быть я?» — удивлялась Гамильтон.

Целый год она сводила царя с ума. Трон был уже почти рядом… а потом царь про нее просто забыл.

Время шло. Петр не возвращался. Деньги кончились. Как-то Гамильтон украла у императрицы триста золотых червонцев. Этого никто не заметил. По наследству после Петра Гамильтон отошла к петровскому денщику, красавцу Ивану Орлову. На следствии девушка потом показала, что первый интим случился у них прямо под деревьями Летнего сада. А уж после Орлова Мария и вовсе пошла по рукам. Мужчинам льстило спать с бывшей царской фавориткой. Горничная потом давала показания, что «хаживали к ней и денщики, и прочие господа, и всякие дворцовые служители».

Два раза она вытравливала собственных нерожденных детей. Третий все же родился, и эта милая женщина задушила его своими руками. Об этом стало известно при дворе. А за аборт в те годы полагалась смертная казнь. Так что, когда во время последнего свидания Мария молила императора о пощаде, Петр ответил:

— Без нарушения божественных и государственных законов не могу я спасти тебя от смерти. Итак: прими казнь и верь, что Бог простит тебя в грехах твоих, помолись только ему с раскаянием и верою…

К эшафоту Мария вышла в белом шелковом платье и черных лентах в светло-серых волосах. Палач перерубил ее тонкую шею с первого удара. Петр поднял голову с грязного эшафота, с причмокиванием поцеловал в губы, потом, держа за волосы, объяснил зрителям анатомическое устройство шеи и распорядился, заспиртовав голову, выставить ее на обозрение в недавно основанной Кунсткамере. Куда дели тело шотландки — неизвестно.

Или вот еще случай.

Во времена правления племянницы Петра, государыни Анны Иоанновны, прямо на Невском проспекте были сожжены на костре капитан-поручик морской службы Александр Возницын и коммерсант-еврей Барух Лейбов.

Суть дела в тот раз заключалась в том, что капитан вдруг начал живо интересоваться религиозными вопросами. Прочитав Библию, Возницын обнаружил, что изложенная там доктрина как-то не очень похожа на то, чему учит официальная православная церковь. Некоторое время он размышлял и сомневался, а потом обратился за консультацией к этому самому Лейбову. И тот на конкретных цитатах, как дважды два, объяснил новому знакомому, что если тот хочет достичь вечного спасения, то единственный способ — обратиться в иудаизм.

Сомневался капитан недолго. Раз этого требовало спасение души, он согласился пройти необходимые обряды и даже сделал обрезание. Никто бы об этом и не узнал, но некоторое время после операции Возницын оказался не в состоянии выполнять супружеский долг. Его жена, Елена Ивановна, была удивлена и стала задавать вопросы. Капитан запираться не стал. Продемонстрировал супруге новый внешний вид своих половых органов и попросил, чтобы она выбросила из дому все православные иконы, которые, между прочим, прямо противоречат Библии, в которой есть заповедь, запрещающая изображать Бога.

Насчет того, что евреи ножом касались места, которое Елена Ивановна привыкла считать только своим, смириться она, может, еще и могла бы. Но выбрасывать иконы? Рано утром женщина сходила куда следует и на мужа донесла. Уже к обеду капитан Возницын был арестован, а 15 мая 1738 года после полагающихся пыток вместе с купцом Барухом Лейбовым живьем сожжен на костре. Все его имение по распоряжению императрицы перешло вдове, причем за сознательность ей было пожаловано еще и сто дополнительных крестьянских душ.

Сожжение вероотступников состоялось на углу Невского проспекта и Мойки. Место это вообще с самого начала пользовалось дурной репутацией. Первоначально здесь был выстроен деревянный Гостиный двор: рыночное помещение, внутри которого торговали пенькой и рыбой. Однако всего через несколько лет двор сгорел, причем в огне тогда погибла целая куча народу. Позже, на празднествах по поводу очередного восшествия на престол, под ликующими горожанами обвалился мост через Мойку, и несколько десятков человек утонули. Какое-то время место использовалось для публичных казней. Помимо капитана Возницына здесь же были сожжены на костре некие Петр Петров по прозвищу Водолаз и крестьянский сын Перфильев. Еще позже тут был выстроен деревянный Зимний дворец императрицы Елизаветы Петровны. В нем она и умерла.

Потом дворец перестроили, а потом перестроили еще раз. В таком перестроенном виде здание и дошло до наших дней. Кто только тут не жил! Из окна дворца совсем молоденькая и еще не выучившая русский язык Екатерина II впервые увидела графа Орлова, да и переспали они впервые тоже где-то в бесчисленных комнатах именно этого здания. На квартире, которую тут снимал граф Пален, собирались заговорщики, убившие позже Екатерининого сына, курносого императора Павла I-го. При следующем императоре Александре в доме располагался самый модный ресторан города Talon, о котором Пушкин писал «В Talon помчался он, уверен, что там уж ждет его Каверин». Еще лет семьдесят спустя вдоль фасада тут повадились прогуливаться белобрысые чухонские проститутки, на которых одно время установилось даже что-то вроде моды, а уже в 1990-х в здании открыли дико бандитский найт-клаб, куда, по слухам, развеселая питерская братва вызывала смольнинских чиновников, чтобы те объяснили пацанам, что за хрень творится в городе.

Генерал-губернаторы, французские обольстительницы, евреи-миллионщики, бородатые литературные классики, пижоны во фраках и черт знает кто еще. Если перечислять жителей этого дома, то получится что-то вроде краткой истории императорского Петербурга. Города, который я совсем не знаю. Того блестящего и призрачного Петербурга, жить в котором мне, наверное, совсем бы и не понравилось.

Историю моего города принято начинать с Петра Великого. Как видите, едва начав эту книжку, я тоже несколько раз уже его упомянул. Хотя, на самом деле, сделал я это зря. Дело в том, что Петр основал вовсе не тот город, в котором я живу. Та имперская химера, которая жила в его уродливой маленькой голове, не имеет к нынешнему Петербургу никакого отношения.

Когда-то в желтых петербургских дворцах принимались политические решения, сотрясавшие планету. Наживались состояния с таким количеством нулей, которые не влезали потом ни в одну газетную полосу. Это была столица мира, и на каждом перекрестке этой столицы происходило что-нибудь этакое, рассказ о чем будет обязательно вставлен в школьную программу.

Об этом давно исчезнувшем городе говорили: «Питер бока повытер». Имея в виду, что город это жесткий, безжалостный, не прощающий ошибок и щедро вознаграждающий лишь самых целеустремленных. Крепкие провинциалы, ловкие девушки, искатели приключений со всех концов земли приезжали сюда, чтобы поразиться величественному блеску, познакомиться с нужными людьми, разбогатеть и сделать карьеру, от которой у потомков кружилась бы голова. Короче говоря, этот город манил всем тем, чем не может похвастаться сегодня.

А потом этот город вдруг весь кончился.

У меня есть приятель — модный фантаст Митя Глуховский. Молодой парень, раскрутивший самый масштабный книжный проект двухтысячных. Лет за пять, стартовав с нуля, он продал несколько миллионов книг, изданных под изобретенной им торговой маркой, запустил по мотивам своей книжной серии компьютерную игру и вроде бы даже продал права на экранизацию в Голливуд. А я за тот же срок успел разве что выкурить полтысячи пачек сигарет и сколько-то десятков раз вымокнуть под вечным петербургским дождем. Чтобы было понятно, сразу поясню: Митиным достижениям я если и завидую, то лишь самую малость, а собственные меня вполне устраивают.

Все мои московские приятели — такие же, как Митя. Их главный спорт — быть в теме. Посещать правильные места, вести там правильные разговоры, ездить на правильных машинах, ну и хвастаться друг перед другом своими правильными достижениями. Университет москвич Митя заканчивал где-то за границей. Не помню, где именно, но в общежитии там с ним жило четверо парней. Все родом из Петербурга.

О своих соседях Митя рассказывает так:

— Мы прожили в одной комнате четыре года. Я и эти петербуржцы. И каждый день из этих четырех лет заканчивался одинаково. Парни откладывали учебники, решали попить чайку, садились за стол, секунду молчали, прикидывая с чего бы начать разговор, а потом кто-то один все равно произносил: «Ну и козлы же эти москвичи!» И остальные тут же радостно подхватывали: «Да! Да! Редкостные козлы!» После чего беседа завязывалась сама собой. И так — каждый вечер. Несколько лет подряд.

Могу подтвердить: более выигрышной темы для разговора, чем обозвать москвичей козлами, в Петербурге действительно не существует. При этом суть петербургской претензии к жителям столицы понимают, как правило, совершенно неверно. Считается, будто в моем городе москвичам завидуют. Испытывают комплекс по поводу того, что вот ведь когда-то столица была у нас, а теперь в Москве.

На самом деле это абсолютно не так. Среди моих знакомых нет ни одного, кто желал бы переезда органов власти на берега Невы. Более того, если бы этот переезд все же произошел, то для города, который я знаю, это стало бы катастрофой. Он просто исчез бы, перестал существовать, растаял бы, как отражение Петропавловского собора в хмурой осенней Неве.

В Петербурге, который давным-давно мертв, никто никуда не спешит. По крайней мере среди людей, с которыми общаюсь я. Все срочное, что могло здесь случиться, уже случилось. Причем давно.

Все, что есть ценного в сегодняшнем Петербурге, связано как раз с тем, что это НЕ столица. Что это мертвый и оттого особенно прекрасный город. Все ценное, что родилось в Петербурге за последние десятилетия (от прозы Довлатова до песен Цоя, от картин митьков до петербургских рейвов), — это лишь похоронный гимн. Перед вами не город, а его надгробие.

Советское руководство уехало из Петрограда в Москву в ночь с 10 на 11 марта 1918 года. Переезд оказался не очень хлопотным: все правительство во главе с Лениным уместилось всего в трех железнодорожных вагонах. Оставшиеся комитеты перебирались до конца весны. И после того, как последний советский бюрократ покинул берега Невы, для моего города началась совсем другая жизнь. Что-то вроде загробного существования.

Петербург был центром империи двести лет. Ради этого он был создан, вокруг этого вертелась вся его жизнь. И вот он больше не был центром.

К следующему, 1919 году население города сократилось почти в три раза. Те, кому было что терять, уехали сразу. Остальные бежали позже: по льду перебирались в Финляндию, по поддельным документам уплывали на пароходах в Лондон, Осло и Берлин. Огромный мегаполис стоял почти пустым. Анна Ахматова вспоминала, что заколоченный «Гостиный Двор» на Невском весь зарос травой, и на его галереях она как-то нарвала большой букет полевых цветов. В подвалах Зимнего дворца поселились беспризорники. Там, в этих подвалах, еще со времен Екатерины Великой водились знаменитые эрмитажные кошки, прародительницей которых считалась личная кошечка императрицы. К началу 1919-го беспризорники выловили всех кошек и съели, а из их шкурок нашили варежек на продажу.

Не повезло не только кошкам. В зоосаде служители зарезали единственного пережившего революцию крокодила и сварили из него суп. Будущий академик Вавилов писал, что на вкус крокодил показался ему похожим на корюшку.

Особенно тяжко все эти кудеса переносили многочисленные петербургские литераторы. Кто умел делать хоть что-то руками, перешел на натуральное хозяйство. Остальные готовились тупо помереть с голоду. Спас ситуацию Корней Чуковский. План его состоял в том, чтобы собрать уцелевших писателей, поэтов, художников и вообще не очень нужную в новых условиях публику в одном месте и кормить их напрямую из государственных фондов.

Идея Чуковского встретила понимание. Литераторам выделили роскошное помещение прямо на Невском. То самое здание, на месте которого когда-то сжигали вероотступников.

Последнее время перед революцией дом принадлежал банкирам Елисеевым. Да только сразу после начала всей этой неразберихи с красными флагами последний Елисеев сбежал в Париж и дом пустовал. Нижние этажи самовольно захватили кустари, открывшие там чумазые лавочки. Мебель реквизировал кто-то из комиссаров. Елисеевскую прислугу несколько раз пытались расстрелять революционные матросы. От такой жизни последний камердинер Елисеева решил свести счеты с жизнью, выбрался на крышу и стоял на самом краю, то ли молясь, то ли не решаясь сделать шаг. Постовой красноармеец крикнул ему: «Если кинешься — застрелю!» Ну и камердинер, разумеется, сиганул с четвертого этажа вниз головой. Вселению литераторов в новое помещение не мешал больше никто.

Под писателей выделили всего одну квартиру. Но этого хватило. Жили Елисеевы на широкую ногу: квартира была трехэтажная, вся в резьбе и золоте, с несколькими спальнями, несколькими обшитыми дубом гостиными, с собственной баней и полностью механизированной кухней, а также с громадным залом размером в целый этаж. Посреди зала была свалена банкирская библиотека и стояли несколько статуй Родена, которые не удалось вывезти, потому что те не пролезали в дверь. Библиотеку писатели в первую же зиму пустили на растопку, а Роден, о которого поэтические барышни когда-то тушили окурки, сегодня выставлен на третьем этаже Эрмитажа.

Одна из обитательниц литературного общежития позже писала:

Литераторы принялись делить помещения. В «обезьяннике» (полуподвальной комнате для прислуги) поселились романтик Александр Грин и пара совсем молодых драматургов. Молодежь пыталась что-то писать, а туберкулезный и мрачный Грин спивался и ночи напролет пытался дрессировать тараканов.

В бывшую ванную заселилась художница, ученица Рериха. Даже в самые студеные зимы она одевалась в зеленые индусские шаровары и все равно рисовала. Правда, потом выламывала картины из подрамников и, пытаясь согреться, жгла подрамники прямо в ванне.

В узком пенале, который при прежних владельцах служил, скорее всего, стенным шкафом, поселилась писательница Ольга Форш. Сидя в этом шкафу, она умудрилась написать целых два исторических романа. Зато критику и переводчику Акиму Волынскому досталась вся гигантская спальня мадам Елисеевой. Тот поставил у самой двери узкую железную койку и спал на ней, в пальто и галошах, свернувшись клубочком, а вглубь необъятной комнаты ходить не рисковал.

Называться все это вместе стало «Дом искусств», сокращенно «Диск». Хотя чаще заведение именуют «Сумасшедшим кораблем». Под таким названием вышла повесть Ольги Форш, в которой та описывала развеселые будни литераторского общежития. «Корабль» — потому что угол дома действительно напоминал нос корабля, разрезающий волны, а почему «сумасшедший», было понятно и безо всяких объяснений.

Жили тут голодно, зато весело. На карточки обитателям выдавали в основном сушеную воблу, из которой на елисеевской кухне варили суп. Ходили слухи, что, уезжая, банкир замуровал куда-то в стену свое многомиллионное состояние. Иногда, сбрендив от голода, писатели начинали все вместе простукивать стены. Осип Мандельштам, ни с кем не делясь, проедал карточки в первую же неделю, а потом бродил по всему дому, заводил разговоры о поэзии и, усыпив бдительность хозяев, неожиданно говорил:

— Ну что это мы? Давайте-ка уже наконец и ужинать!

Здесь же, сидя на пропахших воблой кроватях, принимали иностранных селебрити. Типа специально приехавшего из Англии полюбоваться на фантастические эксперименты большевиков Герберта Уэллса. Пожилой, одышливый британец смотрел на то, как живут в новорожденной республике его собратья по перу, и ему казалось, что он сошел с ума.

Два или три раза на борту «Сумасшедшего корабля» проводили костюмированные балы. Номера объявлял совсем молоденький Евгений Шварц, который позже станет самым знаменитым сказочником СССР. Дамы пошили платья прямо из сорванных с окон елисеевских портьер. Зато лакеи у дверей стояли настоящие, в ливреях, уцелевших от прежнего режима. Вплотную к залу примыкала комната писателя Михаила Слонимского. Дотанцевав кадриль, сюда убегали влюбленные парочки. Их не смущало даже то, что в той же комнате на трех составленных вместе стульях обычно спал молодой сатирик Михаил Зощенко.

Хорошенькие девушки валили на мероприятия в «Доме искусств» толпами. Они приносили мэтрам тетрадки со своими стихами и соглашались уединяться в темных закоулках елисеевской квартиры, лишь бы те похвалили стихи и составили им протекцию. Мэтры цинично спали с красавицами, но читать их стихи не желали.

Литературное общежитие просуществовало в доме меньше трех лет. Это были три самых прекрасных года молодой советской литературы. В «Диске» были написаны «Алые паруса» Грина, самый первый русский шпионский роман «Месс-Менд», лучшие рассказы Константина Федина и самые последние стихи Гумилева. А в 1921-м «Дом искусств» закрыли. Литераторам было предписано освободить помещения. В бывшей купеческой квартире открыли кинотеатр «Светлая лента» (позже «Баррикада»).

Бывшие обитатели «Сумасшедшего корабля» разбрелись по свету. Кто-то уехал за границу. Кто-то стал орденоносцем и классиком советской литературы. Кто-то спился и умер. Красотки, спавшие с поэтами, постарели, подурнели, обзавелись зубными протезами и старушечьими болезнями. Дом намертво пришвартовался к набережной Мойки и перестал называться «Сумасшедшим кораблем».

Но сама легенда осталась. В Петербурге, каким он стал после того, как перестал быть столицей империи, легенды значили куда больше, чем то, что можно потрогать руками. Теперь этот город был нищ. Ехать сюда за карьерой или богатством было бессмысленно. Единственное, что он мог дать, — приобщиться к легенде. Стать частью прекрасного и мертвого мифа. Как ни странно, людей, которых такая плата устраивает, до сих пор находится довольно много.

Последние лет сто Петербург — это и есть такой вот «Сумасшедший корабль». Нищета и рушащиеся здания снаружи. Развеселая жизнь внутри. Власть уехала и увезла деньги с собой. Зато те, кто остался, могут собраться все вместе и до утра болтать на абсолютно никому, кроме них, не интересные темы.

Собственно, из таких вот разговоров, из таких вот компаний и состояла вся петербургская история XX века. Та история, о которой я хотел бы рассказать вам в этой книжке.

В Петербурге на удивление мало привидений. Приезжим обычно показывают достопримечательности, связанные с литературой: вот дом, где Раскольников зарубил старушку, вот каменные львы, на которых пушкинский Евгений пересидел наводнение 1824 года, вот улица Бассейная, по которой ходил Рассеянный из сказки Корнея Чуковского. А с привидениями у нас как-то не очень.

Адвокат и мемуарист Анатолий Федорович Кони, правда, упоминает, что приблизительно в 1870-х на углу Невского и Рубинштейна (сейчас в этом здании «Макдоналдс») жила некая дамочка в летах, у которой квартировал хорошенький студент. Дамочка была от жильца без ума и даже рискнула объясниться ему в чувствах. Молодой человек ее отверг, и дамочка в отчаянии выбросилась в лестничный пролет. И вот, пишет Кони, с тех пор в здании иногда видят ее силуэт: пожилая женщина, прежде чем растаять в воздухе, пристально смотрит вслед хорошеньким юношам.

Забавно, что недавно я читал воспоминания Севы Гаккеля (виолончелиста из первого состава группы «Аквариум») и встретил там упоминание того же самого лестничного пролета. Сева пишет, что для оформления обложки «аквариумовского» альбома «Радио Африки» группа устроила фотосессию на том самом месте, где когда-то разбилась пожилая сластолюбица. При этом, разумеется, ничего и слыхом не слыхав о давней трагедии. Молодые и симпатичные парни долго принимали эффектные позы, фотограф щелкал камерой, но в результате вся пленка оказалась потом засвечена. Что именно с ней случилось, понять фотограф так и не смог.

Что еще? По городским окраинам бродит популярная байка про насмерть забитого скинхедами вьетнамца, который оказался коммандос из элитного вьетконговского подразделения и даже с того света в течение месяца поубивал всех своих обидчиков. Но в целом для города с трехсотлетней историей призраков тут явный недобор.

Самый же известный случай явления привидения в Северной столице имел место два с половиной века тому назад и описан сразу несколькими приближенными императрицы Анны Иоанновны.

На теплую часть года государыня имела обыкновение переезжать из Зимнего дворца в Летний. Располагался этот дворец в Летнем саду, приблизительно на месте, где сейчас выстроена знаменитая садовая решетка. Само здание было деревянным, одноэтажным, вытянутым вдоль еще не зажатой в гранит Невы. Места тут были тихие, почти сельские. Из окна дворца государыня иногда стреляла пролетающих над рекой уток. Спать, несмотря на белые ночи, ложились рано. Вечерами специально обученные бабки чесали государыне пятки и заунывными голосами рассказывали сказки, пока Анна не засыпала. Единственным развлечением был приезд раз в неделю фаворита императрицы герцога Бирона. А так — тоска зеленая.

В тот вечер Бирон, как обычно, приехал во дворец, без лишних слов отправился в спальню, долго исполнял там свои фаворитские обязанности, а потом привел себя в порядок, оделся и был готов уезжать. Тут-то все и произошло.

Инцидент описан сразу несколькими мемуаристами. То есть вроде как перед нами не байка, а исторический факт. Но понять, что именно произошло тогда в Летнем дворце, все равно не выходит. Действительно ли на глазах у всех двойник императрицы просто взял и растаял в воздухе? Правда ли, что ровно спустя сутки Анна Иоанновна ни слова не говоря умерла? Сплошные вопросы, а спросить не у кого.

Что же касается дворца, то после того, как императрица столь неожиданно скончалась, помещение занял Бирон — фаворит покойной. Он был назначен регентом при малолетнем наследнике престола и, по сути, стал правителем всей необъятной империи. Правда, ненадолго. Буквально через месяц в этом же дворце его и арестовали. Никто не стал по этому поводу расстраиваться. Бирон был неприятный человек и мало кому нравился. Зато с ним связан второй в этом районе сюжет насчет привидений.

Историк Пыляев писал в свое время:

Дом генерала Бауэра и до сих пор стоит на набережной Фонтанки, сразу слева от Летнего сада. Даже и не особенно перестроенный. Правда, привидений эпохи Бирона тут давно уже никто не видел. Может, за прошедшее время они подстерлись от времени и стали невидны. А может, их вытеснили отсюда призраки и тени более молодого поколения.

Рассказывают, что в XVIII веке квартиру в этом доме снимал не очень знатный немецкий дворянин Ганс Иероним фон Мюнхгаузен. Да-да, тот самый. Позже, уже при Екатерине, тут же некоторое время жила стамбульская куртизанка и шпионка Софья Потоцкая.

Сама Софья утверждала, что ведет род от последних византийских императоров и что в молодости среди ее любовников был даже турецкий султан. Со временем переспать ей удалось также с австрийским императором и двумя французскими королями. Но это позже, — а началась ее карьера с того, что у султана ее выиграл в карты некий польский дворянин. Разъяренный проигрышем султан велел схватить наглеца, но тот вместе с Софьей бежал и быстренько обвенчался в первой попавшейся церквушке. Добравшись до Петербурга, молодожены свели знакомство с князем Потемкиным, и тот посоветовал им снять квартиру в доме Бауэра. Там, в этой квартире, Потемкин и выиграл Софью у мужа опять-таки в карты и тут же увез хихикающий трофей к себе в Таврический дворец.

В середине следующего столетия дом перепланировали под квартиры для придворных чиновников. Одну из квартир занимала семья столоначальника Мережковского. В семье подрастали двое тощих, вечно сопливых сыновей. Сегодня известен в основном младший сынок Дмитрий, сделавший со временем карьеру в области литературы. А вот до революции фамилия Мережковских ассоциировалась в основном с его старшим братом Константином.

Газеты называли его «русским маркизом де Садом». Этот вполне приличный с виду джентльмен, служивший профессором Казанского университета, взял на воспитание хорошенькую девочку лет шести. Однако насчет воспитания особенно заморачиваться не стал, а просто растлил ребенка и начал с ней жить, используя девочку как сексуальную рабыню. Дело всплыло, разразился скандал. Константину пришлось бежать за границу. Там он несколько лет спустя и покончил с собой. Причем выбрал оригинальный способ: проволокой прикрутил себя к кровати и запустил аппарат по синтезу отравляющего газа. Этим газом чокнутый профессор залил всю гостиницу, в которой сводил счеты с жизнью. Без массовых жертв обошлось в тот раз лишь чудом.

Торговцы недвижимостью называют район между Зимним дворцом и Летним садом «золотым треугольником». «Треугольник» он, потому что на карте имеет действительно три угла, а «золотой», потому что цена на квадратный метр жилья тут приблизительно в три раза выше, чем в среднем по городу.

Когда-то весь этот район был личным городком императорской семьи. Набережная, которая начинается у Зимнего дворца, так и называется — Дворцовая. Потому что состоит из одних сплошных дворцов. Здесь жили сами Романовы, здесь же селились те, кто их обслуживал. Императорские повара, парикмахеры, секретари и неимоверное количество любовников. Дом фаворитки Павла I Лопухиной, дом фаворитки Александра I Нарышкиной, дом фаворитки Николая I Урусовой. Дворец, подаренный убийцам царевича Алексея, дворец, подаренный убийцам самозванки княжны Таракановой, дворец, подаренный убийцам Петра III, дворец, подаренный убийцам Павла I. Случайных жильцов не было здесь никогда.

Традиции оказались живучи. После революции именно тут завел себе квартиру «красный Наполеон» маршал Тухачевский, а после падения СССР в этом же районе поселился и первый постсоветский мэр Петербурга Анатолий Собчак с дочерью, свитой и особо приближенными лицами типа артиста Михаила Боярского. Как-то я был у Михаила Сергеевича дома, и его супруга жаловалась: летом с семи утра и до двух ночи снаружи доносятся усиленные мегафонами голоса экскурсоводов: «А вот эти окна принадлежат квартире, в которой живет Боярский». И все вместе экскурсанты подхватывают: «Каналья!»

И так каждые десять минут.

За Летним садом набережная называется уже не Дворцовой, а набережной Кутузова. Суть от этого, впрочем, не меняется. И здесь тоже строиться могли лишь те, кто оказал власти ту или иную услугу. В доме № 8 тут жила камер-фрейлина Протасова, обязанностью которой было тестировать мужчин, которых Екатерина Великая собиралась пригласить к себе в спальню, и докладывать потом императрице, на что они способны. В домах № 22 и № 28 жили придворные карлики, а дом № 24 принадлежал любовнице императора Николая Первого, которую он потом подарил графу Кушелеву-Безбородко (прототипу князя Мышкина из «Идиота» Достоевского). Соседний дом № 26 был подарен его первой владелице Софье Ушаковой за то, что она лишила невинности наследника престола, будущего императора Павла Первого. Кстати, в этом же доме во время визита в Петербург останавливался граф Калиостро. Тут же на набережной жили и несколько «арапов», в смысле придворных негров. Причем реально чернокожими из них были далеко не все: некоторые просили присвоить им этот титул, так как дворцовые негры получали более высокое жалованье, чем белые придворные.

С каждым новым поколением императорская фамилия разрасталась. Царские дядьки, кузены, двоюродные племянники — все желали обзавестись резиденцией именно тут. Каждому нужно было выделить участок под строительство собственного дворца, а потом, когда владелец, наконец, умирал, его наследники тут же начинали клянчить место уже под новый дворец для себя.

Думаю, не случись революции, Романовы застроили бы дворцами весь район до самого Литейного проспекта.

Но революция произошла. Ее просто не могло не случиться.

Последний дворец на Дворцовой набережной называется Мраморный. Самый странный из всех в этом районе.

При его строительстве было использовано какое-то неимоверное количество разных видов мрамора и гранита. Причем часть стройматериалов была на кораблях доставлена аж из Италии. Но суть не в этом, а в том, что Мраморный дворец стал отступным подарком императрицы Екатерины ее бывшему фавориту Орлову. Мол, забирай дорогую безделицу и ступай с Богом.

Орлов, получив дворец, запаниковал. Ему казалось, что все еще можно поправить. Ненаглядной Катеньке он подарил в ответ дорогущий индийский алмаз, украшающий ныне корону Российской империи. На балах, куда его перестали приглашать, он все равно появлялся и до изнеможения дрыгал ножками, показывая, что энергии у него хоть отбавляй, жаль направить некуда. Но все было бесполезно. Спать с императрицей отныне стал князь Потемкин. А Орлов через некоторое время с тоски и от отсутствия перспектив просто умер.

После этого из рук в руки Мраморный дворец переходил столько раз, что немудрено сбиться со счета. В советские времена тут располагался Музей Ленина. Посетителям предлагались экспонаты типа «изготовленная в масштабе один к одному копия кепки Владимира Ильича». Потом и музей тоже как-то сам собой рассосался. В девяностые его пытались пристроить под проведение балов и тусовок с участием селебритиз, но тоже без особого успеха. Пару лет во дворе, на месте, где когда-то был установлен ленинский броневик, простоял памятник розовому «мерседесу». И все равно посетителей тут почти никогда нет. Хотя аттракцион из дворца можно было бы устроить, действительно, захватывающий.

Вот, например, несколько угловых окон на втором этаже. Именно сюда как-то приказал доставить полюбившуюся ему француженку брат царя великий князь Константин Павлович. Француженку звали мадам Араужо, и она была замужем. Говорила, что любит мужа, и отвечать взаимностью на ухаживания великого князя отказывалась категорически. Как такое возможно, Константин не понимал. Какой, к чертям собачьим, муж, когда перед тобой стоит брат всероссийского самодержца? Своевольную иностранку он распорядился похитить прямо на улице и доставить к себе в Мраморный дворец.

Что уж там между ними произошло — мнения расходятся. Судя по всему, француженка твердо стояла но своем. Великому князю она все равно отказала, а когда он снял штаны и, не обращая внимания на ее слова, стал приближаться, расцарапала ему лицо. Такого Константин Павлович простить уже не мог. Вызвав гвардейцев из караула, он приказал, чтобы они держали строптивицу, а своему адъютанту, генералу Бауэру, велел ее изнасиловать. После Бауэра француженку насиловали гвардейцы, потом несколько слуг, потом кто-то еще, и в результате к утру женщина умерла.

Труп без лишнего шума закопали, а мужу, чтобы не возмущался, выплатили какое-то не очень большое денежное вознаграждение и велели валить из страны.

То, что во главе страны стоит какая-то ужасно несимпатичная компания, было ясно лет за сто до 1917-го. Последним владельцем дворца из разветвленного клана Романовых был Николай Константинович, троюродный дядя Николая Второго. Он участвовал в паре не очень значительных военных походов, привлек внимание высшего света сожительством с американской актриской, но по-настоящему прославился не этим, а тем, что был законченным клептоманом. Пер буквально все, на что падал взгляд. Два раза украл у императрицы перчатки. Со свадебной иконы Александра II выломал бриллиантовый венчик. В ресторанах забирал копеечные фарфоровые солонки, у знакомых дам вытаскивал из шуб веера, у их кавалеров — портмоне и табакерки.

О странном хобби императорского родственника по городу ползли слухи. В комнате князя провели обыск. Все украденное там было свалено посреди комнаты в огромную груду. Денег в кошельках насчитывалось около четырех тысяч рублей (довольно много по тем временам), но потратить их клептоман даже не пытался: крал и бросал под кровать. Потерпевшие опознавали вещи и поражались: стоило ради этого фуфла залезать к ним в карман?

Полная деградация августейшей фамилии была очевидна всем. При последних царях страной управляли откровенные вырожденцы: гомосексуальные любовники вельмож, собутыльники святого старца Григория Распутина, дуры-фрейлины, незаконнорожденные дети незаконнорожденных князей, иностранные проходимцы и вообще черт знает кто.

Долго так продолжаться, понятное дело, не могло. Свержения Романовых к началу XX века желали даже сами Романовы. Узнав о том, что в феврале 1917-го Николай Второй отрекся от престола, князь-клептоман Николай Константинович, находившийся в тот момент в Ташкенте, надел красные шаровары и, пьяный, с радостными криками «Свершилось-таки! Слава Тебе, Господи!» скакал по улицам, распугивая ничего не понимающих аборигенов.

Считается, что последним русским царем был Николай II. На самом деле это не совсем так. Николай ведь не просто отрекся от власти, а передал престол брату Михаилу. Правда, правление Михаила Второго продолжалось недолго, меньше суток. Жил этот царь тут же, на улице Миллионной, дом 12. Утром 3 марта к нему в квартиру позвонили несколько министров Временного правительства, которые зачитали ему манифест Николая и поздравили с тем, что император теперь он. Новый самодержец новостям совсем не обрадовался. Министрам он задал всего один вопрос: смогут ли те гарантировать его безопасность? Министры только посмеялись: какая безопасность, ваше императорство? Город стоит на ушах, повсюду стрельба и пьяные дезертиры с винтовками.

После этого Михаил без раздумий тоже отрекся от престола. Русская монархия окончательно превратилась в историю.

Для страны революция стала очистительным свежим ветром. Но для «золотого треугольника» в центре Петербурга падение монархии обернулось катастрофой. Прежде по этим мостовым ходили исключительно гвардейские офицеры да увешанные орденами сановники. А теперь — все кому не лень. Прежняя система ценностей рухнула, а до рождения новой было еще неблизко.

В ночь на 3 ноября 1917 года в Петрограде (уже несколько лет подряд жившем при сухом законе) начались винные погромы. Неуправляемые толпы штурмом брали любое помещение, о котором говорили, будто там есть алкоголь. День спустя многотысячная толпа собралась прямо на Дворцовой площади. Люди кирками разбивали стены, за которыми находились царские винные погреба. Фельдфебель охраны дворца Криворутченко (единственный трезвый человек на весь район) кричал, что будет вынужден использовать пулеметы. Ничто не помогало. Люди прорвались внутрь, повышибали днища из стоявших в подвалах бочек с коллекционными винами. Вина в подвале натекло столько, что несколько мародеров просто захлебнулись. Для разгона толпы были вызваны красные матросы. Но, увидев, что именно им предстоит охранять, матросы, разумеется, тут же в сосиску напились, и после этого веселье пошло совсем нешуточное.

Винные погромы продолжались всю зиму. Анна Ахматова позже вспоминала, что как-то в лютые крещенские морозы ехала через стрелку Васильевского острова и видела там громадную, размером с комнату, глыбу замерзшего коньяка. Причем внутри глыбы можно было различить тело вмерзшего в лед человека.

К марту 1917-го никакой власти в городе не осталось. Полицейских вешали на столбах, суды жгли, с тюрем посбивали замки и выпустили арестованных на свободу. Максим Горький утверждал, что только за полтора месяца в городе произошло больше десяти тысяч убийств. То есть в среднем по одному убийству каждые семь минут. Могилы царских сановников были раскопаны, сорванные с истлевших камзолов ордена мародеры пытались обменять на крупу. Дошло до того, что из гроба вытащили труп Распутина и после надругательств сожгли покойника в котельной Политехнического собора.

Магазины стояли заколоченными, кто мог — уехал из этого дурдома сразу, а кто не мог — готовился уехать как только подвернется возможность. Жить при глупой и жестокой власти никому не нравилось, но, как оказалось, жить вовсе без власти было попросту невозможно.

Особенно больно революция треснула по тем, кто особенно активно ее звал. Газеты выходили через пень-колоду, гонораров никто никому, разумеется, не платил, так что очень скоро и прежде-то небогатые петербургские литераторы скатились к полной нищете. Литература — это ведь забава для состоятельных обществ. А то общество, что осталось в бывшей столице Российской империи, вдруг перестало быть состоятельным. К воздуху свободы стал примешиваться какой-то неприятный для литераторов запашок.

Перебои с продовольствием в Петрограде начались еще при царях. Зимой 1916 — 1917-го ни мяса, ни масла, ни сахара купить в столице было уже невозможно. На черном рынке кое-что еще имелось, но цены взлетели фантастически. К декабрю 1917-го по карточкам выдавали двести граммов хлеба, к апрелю 1918-го — всего по пятьдесят граммов.

Как они пережили эти годы, совершенно непонятно. Семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый, большая часть двадцать первого. В 1921-м была провозглашена свобода торговли, и голод отступил. А до этого… Хуже дела в моем городе не обстояли даже во время блокады. Большая часть домов в центре стояла пустой. Из квартир выламывали паркет на дрова, чтобы хоть как-то натопить покрытые льдом комнатушки. Население города сократилось втрое: с двух с половиной миллионов до семисот тысяч. И главное, это было уже совсем не то население.

В Петрограде остались только те, кому было ну совсем некуда уезжать. Рабочие с заводских окраин. Старики, не способные за взятку купить билет на солнечный и сытый юг. Ну и оставшиеся без работы литераторы. Самые беспомощные и бестолковые из всех. Единственное, что умели эти острые перья, — мечтать о свободе и получать за это гонорар в редакциях. И вот, свободы вокруг было хоть завались, но счастливее литераторов это совсем не сделало. Гонорары ушли в прошлое вместе с прежней несвободой, а как жить в обществе, где почти никто не умел читать, литераторам никто не объяснил.

Какую-то часть литературной общественности большевики собрали в «Доме искусств», он же «Сумасшедший корабль», и тем спасли от неминуемой голодной смерти. Тех, кто занимался наукой, поселили в еще более сумасшедшем «Доме ученых» на Дворцовой набережной. Но вот, например, Анна Ахматова переселяться ни в какое общежитие не захотела. Выживать она предпочла в индивидуальном порядке.

Ее брак с поэтом Николаем Гумилевым развалился еще до Первой мировой. В 1918-м Ахматова вышла замуж вторично. За ужасно некрасивого и совершенно непохожего на ее первого мужа Владимира Казимировича Шилейко. Сутулый, очкастый, он был единственным в стране специалистом по древней клинописной литературе: всякие там вавилонские гимны, шумерские заклинания, «Песнь о Гильгамеше». В мире творилось неизвестно что, а Шилейко сидел за письменным столом и переводил на русский стихи, сложенные за пять тысяч лет до его рождения. Ну а на Ахматову легла забота о том, чтобы приготовить ему и себе хоть какой-нибудь обед.

Весь жилой фонд в городе был сразу же после революции объявлен государственной собственностью. Бывшие частные квартиры большевики стали по ордерам передавать тем, кому считали нужным. Ахматовой и ее новому мужу достались конюшни и подсобки Мраморного дворца. Если смотреть на дворец со стороны Невы, то слева от основного здания вы увидите зеленую четырехэтажную пристройку. При старом режиме это были служебные помещения: комнаты слуг, кладовки и все в таком роде. Тут поэтесса и провела самые голодные послереволюционные годы.

Комнаты были большие, но в тех условиях это был скорее минус. Натопить эти комнаты зимой было невозможно. Супруги неделями не снимали с себя пальто и кофты. Ни о какой нормальной интимной жизни речь, понятное дело, не шла. Сюрреализма их быту придавало то, что вместе с ними в комнатах жил здоровенный сенбернар. Приятели, изредка навещавшие молодоженов, удивлялись: как это такую большую собаку никто до сих пор не съел?

Хозяйство лежало полностью на плечах Анны. Надменной и царственной Анны, которая до двадцати пяти лет не то что ни разу в жизни не мыла посуду, а даже и не слышала, что посуду, оказывается, положено мыть. Теперь ей приходилось ходить на рынок и готовить обед. На Марсовом поле Ахматова выгородила себе небольшой огородик и пыталась растить на нем брюкву. По утрам выносила в Неву ведро, заменявшее им с мужем туалет. Она не привыкла к такой жизни, но выбора не было.

Как-то Анна отправилась на рынок, чтобы попытаться обменять оставшееся от свекрови ожерелье на несколько селедок. Она шла вдоль ряда торговок и каждой предлагала:

— Не поменяете селедку на жемчуг? Жемчуг настоящий и очень крупный. Хотя бы на три рыбы, а?

Селедка у торговок была старая и плохо пахла. Но другой еды в городе тогда просто не было. Одна из торговок узнала поэтессу и вполголоса проговорила ей вслед:

— «Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду».

Это были строки из давнего ахматовского сборника. Когда она написала их, все только-только начиналось. Анна была молода, хороша собой, и весь мир расстилался у ее ног. А теперь она чувствовала себя ужасно старой, ужасно усталой, ужасно некрасивой и ни на что больше не способной. Ее подташнивало от голода, и, чтобы выжить, ей приходилось менять свекровины жемчуга на селедку.

Ахматова уронила ожерелье на землю, разрыдалась и пешком побрела домой. Потом вернулась, подобрала жемчуг и опять побрела.

Иногда я думаю о том, что чувствовала в тот момент поэтесса. Как ни странно это звучит, я вообще довольно часто думаю об Ахматовой. Дело в том, что «Ахматова» — это ведь не настоящая ее фамилия. Когда молоденькая Аня Горенко готовила выпуск первого поэтического сборника, отец (морской офицер и видный сановник) попросил ее не позорить его имя и взять псевдоним. Дочь послушалась и решила выпустить сборник под девичьей фамилией своей бабушки.

Как у каждого нормального человека, бабушек у Ани Горенко было две. Только в последний момент она определилась с тем, какую фамилию поставит на титуле, и написала там «Анна Ахматова» (Ахматовой звали бабушку со стороны папы). Хотя сперва собиралась взять совсем другую фамилию. Фамилия бабушки со стороны матери была Стогова.

Как-то весной 1915-го, во время заседания поэтического объединения «Цех поэтов», в гостиную, где сидели литераторы, вошел Левушка, маленький сын хозяев — Николая Гумилева и Анны Ахматовой. Гости отвлеклись от высоких материй и принялись сюсюкать.

— Гордишься родителями? — спросил ребенка кто-то из них.

— Частично, — ответил не по годам развитый Левушка. — Ведь мой папа поэт, а мама истеричка.

То, что в семье поэтов не все гладко, было ясно не только трехлетнему Льву, но и вообще всем вокруг. По сути, никакой семьи давно уже не было. Просто два ничем не связанных человека, у которых есть общее прошлое. И еще — маленький ребенок, о котором совсем не хотелось заботиться.

Одному из знакомых Николай Степанович как-то рассказал:

— Еще до венчания мы с Анной Андреевной договорились, что не станем ничего друг от друга скрывать. Если случится изменить, мы расскажем об этом сразу и откровенно.

— И что же? — поинтересовался собеседник.

— Представьте, — удивлялся Николай Степанович, — она изменила первой!

Как и всем своим возлюбленным, Николай предложил Ахматовой руку и сердце с ходу — чуть ли не на следующий день после знакомства. Она посмеялась и отказала. После этого Анна уехала с родителями в Крым и ничего не слышала про Гумилева целый год. Потом они случайно встретились в Петербурге, и Николай тут же повторил предложение. Она опять отказала.

Своим поздним любовницам Николай Степанович любил рассказывать, что дважды пытался свести из-за нее счеты с жизнью. Это, разумеется, было чистой воды враньем. Но отношения их складывались действительно ох как непросто.

Предложение руки и сердца Гумилев делал ей то ли пять раз, то ли шесть. И на каждое получил отказ. Непонятно, что именно он в ней нашел. Красоткой Анна не была никогда. Живенькая, очень гибкая, но не более. И тем не менее пять лет подряд он вился вокруг нее, а она только смеялась. Эта тощая киевская девица с дурацкой челкой, переходящей прямо в неимоверной величины нос, откровенно смеялась над его признаниями, над его стихами, над его письмами, над его угрозами самоубийства — надо всем, что с ним, поэтом Гумилевым, связано.

Потом она опять уехала с родителями в свой Киев. И оттуда написала, наконец, что хочет его видеть. Он занял денег на билет у ростовщика (заложил мамино кольцо) и уже спустя два дня был у нее. Однако вместо согласия на брак услышал от Анны, что она наконец-то не невинна. Причем сказано это было с издевательским смехом. Вот, мол, хотела поделиться новостью и обсудить открывающиеся перспективы.

Николай чуть не терял сознание, а Анна, закатывая глаза, спрашивала у него, не знает ли он: действительно ли негры как-то особенно неутомимы в этом самом смысле? А то неподалеку тут сейчас гастролирует цирк, и там, говорят, есть один негр. Довольно смазливенький. Может, ей стоит попробовать закрутить интрижку с ним, что скажете, Николай Степанович?

Потом он, наконец, добился своего. Буквально силой заставил ее выйти за него замуж. И чуть ли не наутро после первой брачной ночи укатил в Эфиопию. Теперь пришла его очередь мстить. Беременность Анны была тяжелой, с токсикозом, бесконечной рвотой и неспособностью подняться с кровати. А он приходил домой под утро, в одежде падал на кровать, закуривал папиросу и лениво интересовался:

— Как насчет исполнения супружеского долга?

Ночь, когда у него родился сын, Николай провел в каком-то притоне с девицами. Утром, пахнущий перегаром, заехал поздравить Ахматову, но на ребенка даже не взглянул, а с женой разговаривал хамски. По большому счету, он просто не знал, как себя с ней вести. А она не знала, как вести себя с ним. Им бы хоть чуточку теплоты, хоть немного готовности к компромиссу — глядишь, брак и просуществовал бы хоть какое-то время. А так…

Сам Гумилев признавался:

— Спать мы перестали года через три после свадьбы. Я просто сломал зубы о ее украинское упрямство.

Когда они поженились, ему было двадцать четыре, а ей двадцать один. Когда разошлись, ему было двадцать семь, а ей двадцать четыре. Ему оставалось жить лет шесть, а ей — больше чем полстолетия.

И сам поэт Николай Гумилев, и его сын, историк Лев Николаевич любили подчеркивать свое дворянство. Между тем по происхождению Гумилевы были всего лишь из провинциальных священников.

Отец поэта, Степан Яковлевич, учился в семинарии. Некоторое время пробовал учительствовать. Женился на собственной ученице. Потом сдал экзамены на медицинском факультете и получил должность младшего судового врача в Кронштадте. Еще некоторое время спустя его жена умерла. Степан Яковлевич (уже далеко не молодой человек) посватался к сестре знакомого капитана. Разница в возрасте составляла почти тридцать лет, однако предложение было принято.

Вскоре отец семейства вышел в отставку. Семья переехала в Царское Село — уютный пригород Петербурга. Первый ребенок умер почти сразу. Это была девочка, ее даже успели назвать Зина. Зато следующие детки пошли вполне себе здоровенькие: два мальчика, младшего из которых назвали Коля.

О тогдашнем Царском Селе один из мемуаристов писал:

Тихий городок, тихая семья, размеренные будни. Мальчик Коля рос болезненным. Чтобы он не плакал от шума, мать ватой закладывала ему уши. Стоять научился только в полтора года и потом всю жизнь терпеть не мог долгих прогулок: говорил, что у него «мягкие ноги».

И, разумеется, эту свою субтильность мальчик компенсировал вечно задранным носом. В царскосельской гимназии держался надменно. Носил какую-то особо пижонскую фуражку и лакированные остроносые ботинки. В старших классах даже пытался подкрашивать губы и бриолинил челку. За это одноклассники его не любили. Считали выпендрежником и маменькиным сынком. Доходило и до зуботычин. Как и все залюбленные в семье дети, Николай был очень неприятным в общении.

Один из его однокашников позже вспоминал:

Отец Николая много болел. Иногда неделями не выходил из кабинета. Громко разговаривать, во весь голос смеяться и вообще шуметь в доме считалось недозволительным. Соседи недолюбливали нелюдимую семейку: что за удовольствие поддерживать отношения с людьми, в доме которых есть больной, никуда не выходящий старик? Единственными гостями в доме бывали угрюмые сослуживцы отца. Когда они наносили Гумилевым визиты, то допоздна молча сидели за карточным столом, а потом так же тихо разъезжались.

Отношений с отцом у Гумилева, считай, никогда и не было. Сразу же после того, как тот умер, Николай въехал в освободившиеся комнаты и безжалостно выкинул все, что напоминало о прежнем владельце. Зато мать одинокий и эгоистичный мальчик боготворил.

В последнем классе гимназии он занял у любимой мамочки денег и за свой счет выпустил сборник наивных, сочащихся self-восхищением стихов, который назывался «Путь конквистадора». Отец был категорически против литературных увлечений Николая. От него выход сборника старались скрыть. Это, впрочем, было несложно: сенсацией первая книга Коли Гумилева не стала. Тираж ее составлял триста экземпляров. Рецензия появилась всего одна, да и та скорее ругательная. Впрочем, начало было положено.

Дальнейшие подвиги Коли оплачивала тоже мама. Она платила за его учебу в Сорбонне. Присылала в Париж деньги, на которые он (как позже уверял) покупал себе наркотики. Позже отдала ему почти все, что скопила, на поездку в Африку, а в конце жизни воспитывала его сына, Гумильвенка, будущего историка Льва Николаевича. За ней поэт и путешественник мог чувствовать себя как за каменной стеной.

Карьеру в литературе Николай представлял себе так же, как семейную жизнь. В семье окружающие восторгались каждым его шагом. Покладистый брат и любящая мама искренне считали Колюшку гением и героем. Ему казалось, что точно так же к нему станут относиться и все окружающие. Он даже не представлял, насколько ошибается.

Мир литературы оказался жесток. Особенно мир литературы в столь безжалостном городе, как Петербург. Он целиком состоял из редких язв и сволочей. После выхода «Конквистадора» Гумилев решил нанести несколько визитов в литературные салоны столицы. И первый же визит закончился тем, что 19-летнего поэта едва не спустили с лестницы.

Начать Гумилев решил с супругов Мережковских. Сходить к ним на поклон для литераторов в те годы было так же обязательно, как для юных поп-исполнителей сегодня поцеловать руку Алле Пугачевой.

Впечатления о визите жена Мережковского, язвительная Зинаида Гиппиус, так описывала в письме Валерию Брюсову:

Такая реакция показалась Гумилеву странной, дома все с восторгом прислушивались к подобным его утверждениям. Почему же не прокатило тут? Почему эти люди не спешат им восторгаться, ведь мама и брат всегда восторгались, а?

Николай уезжает учиться за границу, потом возвращается, публикует еще несколько сборников, женится, помогает опубликовать сборник жене, заводит кучу знакомств среди литературной молодежи, два раза ездит в Африку. И накануне Первой мировой все-таки добивается своего. Становится-таки почти что признанным поэтом. «Почти» — потому, что литераторы прежнего поколения все равно относились к нему с иронией. Но Николая это больше не волновало. Вместо того чтобы добиваться признания среди стариков, он окружил себя молодыми, и те сами, безо всяких понуканий, признали его лучшим.

В XIX веке вся русская литература была почти что семейным предприятием. Крошечным бизнесом для тех, кто в теме. Что-то вроде сегодняшней блогосферы: интересно, конечно, но, в основном, автору и нескольким его приятелям.

Тираж пушкинской «Литературной газеты», как известно, составлял сто экземпляров. Когда за издание собственного журнала «Аполлон» восемьдесят лет спустя взялся Гумилев, у него тираж составлял уже шестьсот экземпляров. С одной стороны, неплохо: рост аж в шесть раз. Но с другой стороны — чуть ли не всех своих подписчиков и Пушкин, и Гумилев знали, считай, по именам.

Впрочем, все это были пустяки. Гумилевские приятели были молоды, нравились барышням и считали, что поэт стоит выше даже царя. А коли так, то о чем и волноваться? Просыпались молодые люди поздно, пили много, а ночи с пятницы на понедельник проводили в только что открывшемся заведении «Бродячая собака».

Вся история петербургской культуры — это история таких вот крошечных клубиков «для своих». Вся русская рок-музыка вышла из кафе «Сайгон», весь отечественный рейв — из клуба «Тоннель». А в самом начале этого ряда стояла «Бродячая собака». Заведение, в котором родилась чуть ли не вся поэзия Серебряного века. Заведение, которое само было одной сплошной поэзией.

Расположено кафе на площади Искусств. Рядом с ним находится Михайловский театр, чуть дальше — Русский музей, на противоположной стороне площади — еще какое-то количество театров и концертных залов. Но это сейчас, а, скажем, лет двести тому назад то, что сегодня называется площадью, было всего лишь задворками католического собора Святой Екатерины. И почти на том самом месте, где позже появилась «Бродячая собака», стоял тогда дом генерала ордена иезуитов.

Какое-то время орден был очень могущественным. Но потом для него начались плохие времена. Враги ордена (которых у него всегда хватало) добились от тогдашнего папы указа о роспуске и запрещении иезуитских монастырей. Единственное место, где орден сохранился, как раз и была петербургская площадь Искусств. Русская императрица Екатерина заявила, что исполнять папские указы не собирается и взяла иезуитов под защиту. Именно под ее крыло переехало из Европы все иезуитское руководство. Переждав тут самые суровые годы, именно отсюда иезуиты полвека спустя стали заново распространяться по планете.

Правда, последний генерал ордена остался в Петербурге навсегда. Если вы помните, то в продолжении романа о трех мушкетерах Александр Дюма писал, что до должности генерала (верховного руководителя) этого ордена дослужился со временем Арамис. В реальности же последний иезуитский генерал погиб во время пожара в 1806 году. Дом, в котором он жил, по непонятной причине вспыхнул как спичка. Дело было ночью, все спали, так что пожилой священник просто не успел выбежать наружу.

Пепелище разобрали, пустырь застроили. Иезуиты в конце концов уехали из Петербурга, а их место заняли монахи-доминиканцы, которые служат в церкви Святой Екатерины и до сих пор. Еще лет через сто на месте, где когда-то стояла деревянная резиденция иезуитов, появился каменный дом, а в подвале этого дома — арт-кафе «Бродячая собака».

До этого вечно нищая, вечно крикливая, вечно вызывающая интерес у полиции литературная молодежь если где и тусовалась, то разве что на квартирах друг у друга. А теперь несколько театральных режиссеров и художников специально в расчете на эту публику организовали развеселый кабачок. С собственным оркестром, докладами на разные интересные темы и выступлениями актуальных поэтов. Вход в «Собаку» был со двора, так что шумная публика никому не мешала. Напитки тут выдавали в кредит, да и стоили они не то чтобы чересчур дорого. В общем, не место, а настоящий клад.

Открылся модный подвал в ночь на новый 1912 год. И первое время ничего из ряда вон тут не происходило. Но по набережным и проспектам ползли слухи. Одна из завсегдатайш вспоминала позже: «По городу шептались, будто всех гостей тут наряжают в звериные шкуры и предлагают ползать на четвереньках да лакать вино прямо из бочек». Поглазеть на разврат богемы в «Собаку» заезжали состоятельные граждане и первые красавицы столицы. Вскоре в «Собаке» было уже не протолкнуться.

Много лет спустя поэт Михаил Кузмин писал:

Насчет «странных комбинаций» Кузмин подметил точно. Любовные узелки, завязывавшиеся в артистическом подвале, выглядят, на сегодняшний взгляд, и вправду очень странно.

«Бродячая собака» задумывалась как место для театралов. Но достался подвал исключительно поэтам. Литераторы постарше: все эти Мережковские, Бальмонты, Вячеславы Ивановы — в «Собаку» если и заглядывали, то разве что одним глазком. Место подмяла молодежь. Маяковский шокировал своими стихами и тем, что уже к двадцати двум годам во рту у него не осталось ни одного не сгнившего зуба. Мандельштам «вечно вавилонствовал у барной стойки, требуя невозможного: дать ему сдачу с червонца, потраченного в другом месте».

Постоянно бывала в «Собаке» и Ахматова. Правда, ездить сюда она предпочитала не с законным мужем Гумилевым, а с подружками. Подружек было несколько, и все они были редкими сучками.

Самой яркой звездой «Собаки» была актриса и модная колумнистка Паллада Богданова-Бельская. Репутацию светской львицы ей принес 1909 год: тогда из-за любви к Палладе застрелились сразу двое молодых людей.

Сперва погиб сын покорителя Туркестана, генерала Головачева. Он жил в доме напротив, и иногда девушка дразнила его, переодеваясь при раздвинутых занавесках. Шутка закончилась плачевно. Как-то юноша все-таки позвонился в дверь Богдановой и попросил соседку выйти к нему, а когда она отказалась, выстрелил себе в сердце. Вторым самоубийцей стал внук драматурга Островского. С этим у замужней на тот момент Паллады вроде бы даже были какие-то отношения. Но всем подружкам девушка рассказывала, что отдаваться этому зануде ей скучно. Когда слухи дошли до молодого человека, тот пригласил Палладу к себе и застрелился в тот момент, когда она открыла дверь.

Второй подружкой Ахматовой была Ольга Глебова-Судейкина. Тоже двойная фамилия, тоже очень свободные взгляды, тоже погибший возлюбленный. Судейкина встречалась с юным гусаром по фамилии Князев. Но нечасто, так как основным возлюбленным Князева был поэт Михаил Кузмин. Ольга нравилась ему тем, что красивая, и тем, что девушка, а Михаил — тем, что умный и еще ласковый. Не в силах разрулить эти сложные отношения, Князев как-то тоже взял да и выстрелил себе из браунинга в грудь.

На фоне подружек скромница Ахматова выглядела бледно. То есть любовников обоих полов у нее, конечно, хватало. Но счеты с жизнью из-за нее никто не сводил, да и ярких имен среди возлюбленных было немного.

Сама Ахматова считала, что дело это поправимое. Не реже трех-четырех вечеров в неделю она проводила в «Собаке» и верила, что самые главные достижения у нее еще впереди.

Арт-кафе «Бродячая собака» давно превратилось в миф. О заведении написаны десятки книг, и новые выходят каждый год. При этом существовал-то кабачок меньше пяти лет, а если точнее, то и вовсе четыре с небольшим.

Поэт Пяст писал:

Просидев несколько лет подряд в подвале, петербургские литераторы прозевали все самое интересное: начало Первой мировой, триумфы и поражения на германском фронте, переименование столицы в Петроград, начало массовых беспорядков. Игнорировать политические новости — это вообще характерно для петербуржцев. Падение советской власти семьдесят лет спустя и переименование города назад в Петербург у нас тут тоже никто не заметил.

Город менялся, а поэтам было плевать. Когда началась война с Германией, по городу прокатилась волна погромов. На окраинах не осталось ни одного не разграбленного магазина, принадлежавшего немцу или еврею с немецкой фамилией. Разъяренная толпа ворвалась даже в немецкое посольство на Исаакиевской площади. Дошло до того, что стоявшую на крыше посольства чугунную колесницу патриоты скинули в Мойку, и, говорят, торчащие из ила на дне конские ноги можно разглядеть там и до сих пор.

Потом, наконец, указом градоначальника «Собака» была закрыта. Первый раз за четыре года завсегдатаи выбрались на свежий воздух и протерли глаза. Мир вокруг выглядел непривычно. Настолько непривычно, что поэты махнули на него рукой, открыли за пару кварталов от «Собаки» новое заведение (оно называлось «Приют комедианта») и уж там тусовались до тех пор, пока страна не развалилась окончательно. Пала монархия, из эмиграции вернулись Ленин и Троцкий, вспыхнул и погас корниловский мятеж, матросы штурмом взяли Зимний, а поэты все пили, все ухаживали за барышнями, все читали осоловелым слушателям свои бессмертные строки.

Через две недели после захвата власти большевики обратились к деятелям искусств с предложением поучаствовать в их начинаниях. Комиссар народного просвещения Анатолий Луначарский лично разослал литераторам, художникам и театральным режиссерам приглашение. Офис Луначарского находился тогда прямо в Зимнем дворце. В коридорах дворца стояли флорентийские вазы, в которые революционные матросы справляли большую нужду. Несколько гобеленов солдаты из охраны изорвали на портянки. А комиссар Луначарский сидел посреди всей этой красоты и мечтал о построении культуры будущего.

На его приглашение откликнулись всего четверо: режиссер Мейерхольд, художник Крученых и два поэта: Блок и Маяковский. Именно эти люди и стали отвечать в первом большевистском правительстве за культуру. Согласитесь: неплохая подобралась компания.

Принято думать, будто большевистская власть и литераторы Серебряного века — это две совершенно отдельные истории. Хотя на самом деле это были, считай, одни и те же люди. Один и тот же круг, где все друг друга знали, террористы — балерин, поэты — революционеров.

Круг был тесным до клаустрофобии. Все эти люди знали будущих соратников и будущих врагов почти с младенчества. Большевистский нарком Луначарский был одноклассником религиозного философа Бердяева. Литератор Корней Чуковский был школьным товарищем родоначальника сионизма Владимира Жаботинского, причем в той же гимназии с ними училась еще и сестра большевистского лидера Льва Троцкого. Даже саму Октябрьскую революцию можно рассматривать как сведение счетов между повздорившими однокашниками. Когда-то глава Временного правительства Александр Керенский учился в школе, куратором которой был папа Ленина, а среди преподавателей самого Владимира Ильича был, наоборот, папа Керенского.

До революции все эти люди годами сидели за столиками одних и тех же кафе и ухаживали за одними и теми же дамами. Иногда знакомства их были даже и более чем близкими. Поэтесса Гиппиус состояла в интимной переписке с самым известным тогдашним террористом Савинковым. Подруга Ахматовой Паллада Богданова-Бельская переспала с бомбометателем Егором Сазоновым. Просто взяла и увезла парня к себе за сутки до того, как тот взорвал министра внутренних дел Плеве. Сазонов после этого был схвачен и повешен. А Паллада родила от него двух белобрысеньких близнецов.

Под лейблом «большевизм» первое время скрывалась очень разношерстая компания. Старая власть рухнула, и на ее место просто пришли те, кому не лень было со всем этим возиться. Поэты, скандалисты, бывшие политзаключенные, разбитные девицы и их еще более разбитные кавалеры, острые газетные перья и те, у кого перо было острое, но не газетное, а в смысле «под ребро». Завсегдатаи «Бродячей собаки» и еще нескольких богемных кафе. Именно эта публика оказалась теперь единственной властью в стране.

Кто-то из этих людей стал работать на большевиков. Самой известной возлюбленной Гумилева (после Ахматовой) стала молоденькая и златокудрая поэтесса Лариса Райснер. Стихи, правда, были у нее так себе, зато внешне Лариса могла дать сто очков форы кому угодно. На сторону Ленина с Троцким Райснер встала не раздумывая и следующие несколько лет провела устанавливая советскую власть в Поволжье.

А кто-то из этой же самой компании решил, что с большевиками ему не по пути. Как-то утром 22-летний поэт Леня Канегисер, пытавшийся в свое время ухаживать за той же самой Райснер, проснулся у себя дома, выпил кофе, почитал «Графа Монте-Кристо», сыграл с папой в шахматы, на велосипеде доехал до арки Главного штаба, дождался, пока в дверях появится комиссар Моисей Урицкий, и разрядил в него весь барабан своего револьвера.

Совершенно непонятно: что за странный выбор? Особенно мерзким Урицкий не был — комиссар как комиссар. Две пули Канегисера попали ему в грудь и еще одна в голову. После этого юный поэт выбежал прямо на Дворцовую площадь, сел на велосипед и попытался свалить. Он бы скрылся, его бы не догнали, но, свернув на Миллионную, Леня сдуру бросил велосипед, попытался уйти проходными дворами, запутался и попался. В ответ на его глупую выходку в городе было объявлено о начале красного террора.

Новорожденная республика начала себя защищать. За следующие полгода в Петрограде расстреляли целых 512 человек. Напуганные таким размахом казней, из города начали бежать те, кому было чего терять. Кто не бежал сам, тем выехать было велено новой властью. К середине 1920-х годов из города были высланы все бывшие офицеры царской армии, все бывшее руководство упраздненных политических партий и практически все духовенство. Бывшая столица приобретала новый и непривычный вид.

Как именно к новой власти относился Гумилев, сказать сложно. С одной стороны, он бравировал своими царскими орденами и принципиально не употреблял обращение «товарищ». А с другой — участвовал в куче большевистских начинаний, входил в состав нескольких комитетов, да и с голоду в послереволюционном Петрограде не умер по той простой причине, что получал от коммунистов усиленный паек.

Его личная жизнь как раз в те годы шла под откос. Или, наоборот, наконец наладилась — это уж с какой стороны посмотреть. Один из его приятелей позже писал:

Официально оформив развод, Ахматова ушла к очкарику Шилейко. Она никуда не ходила, перестала появляться на вечеринках. После угара предыдущих лет Анна словно замаливала грехи, ухаживая за своим придурковатым вавилоноведом и его сенбернаром. А Николай, получив свободу, наоборот, пустился во все тяжкие.

Вернувшись в Петроград с фронта, он только за первые семь месяцев переспал с шестью разными женщинами, причем у трех из них был, как уверяет, первым мужчиной. Одному из знакомых похвастался, что девушки без возражений отдаются ему даже в таких странных местах, как на сугробе в Летнем саду. Он ходил по улицам в шубе, сшитой из шкуры убитого им в Африке леопарда, курил вонючую солдатскую махру, топил камин собраниями сочинений Шиллера («Ненавижу все немецкое!») и сам считал себя этаким демоническим красавцем. Хотя окружающие над этими его ужимками в основном потешались.

Один из его армейских сослуживцев так описывал его внешность:

А двоюродный брат Александра Блока высказывался даже еще более резко:

Впрочем, на подобные отзывы можно, наверное, не обращать внимания. Потому что скрывается за ними всего лишь зависть. Как не завидовать молодому, успешному, тридцати-с-чем-то-летнему мужчине, герою войны и покорителю саванн, в объятия которого готовы были броситься все до единой красавицы города?

Жить Гумилев стал в «Доме искусств», а девушек водил к своим двоюродным сестрам Кузьминым-Караваевым. У них было все-таки почище. С какой стати сестры разрешали ему похабничать у себя дома, совершенно непонятно. За одной из сестер Николай пробовал в свое время приударить, но безуспешно. А вторая и вообще с годами была причислена Русской православной церковью к лику святых.

Из окон квартиры открывался вид на красивую площадь и желтый Преображенский собор, в котором через какие-то тридцать лет будет крещен младенец Владимир Путин. Девушки приходили к поэту, сами раздевались, ложились в постель, а потом он просил их принести ему с кухни папирос, и они послушно приносили. Жить бы так да жить, а Николай вдруг взял и женился. Тоже на поэтессе, тоже по имени Анна, — но как же далеко его второй жене было до Ахматовой!

С будущей супругой Гумилева познакомил Виктор Жирмунский — будущий академик, а тогда просто вихрастый шалопай. (Факт этот абсолютно неважен и упомянут мной лишь по той причине, что с внуком Жирмунского, молоденьким петербургским прозаиком Андреем Аствацатуровым, я немного знаком.) Избранницу звали Анна Энгельгардт. Выбор поразил знакомых Гумилева: в Петрограде всем было известно, что Анечка существо, конечно, милое, но редкая дура. Зачем он оформил с ней отношения, понять потом не мог и сам Николай Степанович.

Друзьям он рассказывал, что насчет венчания сболтнул спьяну. А Анна в ответ упала перед ним на колени и закричала: «Боже мой! Я недостойна такого счастья!»

Отступать было поздно. Как честный человек, Гумилев женился-таки, но единственным чувством, которое вызывала в нем новая супруга, было раздражение. На поэтические посиделки с собой он ее не брал, а когда в дом приходили гости, предупреждал:

— Ты, Аня, сегодня лучше молчи. Когда ты молчишь, выглядишь вдвое красивее.

Ровно через девять месяцев жена родила ему дочь Леночку. Но возиться с ней Гумилев не собирался так же, как и с сыном от Ахматовой. Ему хотелось спать с начинающими поэтессами и каждую ночь кутить. В этом смысле дети только мешали. Промучившись какое-то время, он нашел гениальное решение: сдать ноющих младенцев в детский дом — и делу конец!

Ситуацию спасла, как обычно, гумилевская мама. Она забрала внуков в провинцию, в городок Бежецк. Предоставив непутевым родителям и дальше жить как им хочется. Тем более что резвиться тем оставалось совсем недолго.

Писательница Ирина Одоевцева вспоминала позже:

Ему казалось, будто эта жизнь может продолжаться так вечно. Будто и сорок, и пятьдесят лет спустя он будет бродить по этим набережным, соблазнять начинающих поэтесс, до рассвета сидеть в табачном дыму, болтать с приятелями о литературе и ловить на себе восхищенные взгляды.

В июне 1921-го вместе с флотским наркомом он съездил в только что очищенный от белых Крым. Позагорал, искупался, вернулся в Петроград готовым к новым подвигам. Третьего августа пригласил погулять поэтесску из недавно появившихся в «Доме искусств». Там у Гумилева была поэтическая студия, состоявшая из девушек, с которыми Николай спал. Нынешнюю девушку звали Нина Берберова. Прийти на свидание она согласилась, а вот сразу отправиться к мэтру на квартиру — нет. Сказала, что, может быть, в следующий раз. Скажем, в пятницу.

Гумилев проводил ее до дому, а сам пешком пошел к себе в «Диск». Там его уже ждали. Поэту предъявили ордер и увезли. И сорок лет спустя, и пятьдесят лет по набережным продолжали бродить поэты в обнимку с девицами. Но дальше это происходило уже без него. Приблизительно через три недели после ареста (точная дата неизвестна) Гумилев был расстрелян и похоронен в общей безымянной могиле.

А потом этот город стал другим. Совсем другим.

Петербург всегда был городом приезжих. Здесь не рождались — сюда приезжали сделать карьеру, разбогатеть, прославить имя. Прибалтийские немцы, нищие малороссийские дворяне, староверы из поволжских медвежьих углов. Первые век-полтора своей истории Петербург был небольшим. Екатерининские аристократы строили свои дворцы на пустырях, будто дачи. Центр был разгорожен оградами на частные владения. Снять жилье было почти невозможно, потому что если у тебя не было тут собственного дома, то какого черта ты вообще приперся в этот безжалостный город, скажи на милость?

Все изменилось лет сто пятьдесят тому назад, после отмены крепостного права. В имперскую столицу хлынули толпы бывших крестьян, и очень быстро это море затопило город. За двадцать лет население Петербурга вдруг увеличилось в пять раз. А площадь — почти в пятнадцать раз. Петербург впервые стал похож на город. С блестящим впритык застроенным центром и нищими, смертельно опасными окраинами.

Разница между этими двумя мирами была больше, чем между небом и землей. Там, на окраинах, нравы до революции были такими, что Бронкс отдыхает. Ночью в эти районы полицейские соваться не рисковали. Были места, куда они не рисковали сунуться и днем. Надеть полицейскому мешок на голову и до смерти забить ногами здесь считалось делом чести. Если семья жандарма вдруг решала поселиться в том же доме, что и рабочие, то к ним направляли делегацию, которая должна была сообщить: если легавый не съедет, и его самого, и всех его домочадцев просто убьют.

Дрались на окраинах всегда — улица на улицу и квартал на квартал. Охтинские плотники ходили резать докеров с Калашниковской пристани. Рабочие Меднопрокатного завода колами лупили коллег с Патронного. Стоило раздаться кличу «Наших бьют!», как все мужское население микрорайона с облегчением бросало работу и хваталось за оглобли. Знаменитых бойцов, погибших в междоусобицах, выходили хоронить целыми заставами. О похоронах легендарного Мишки Пузыря, зарезанного в 1907-м, все городские газеты писали почти неделю подряд.

Это был отдельный мир, никак не связанный с жизнью императорского центра. Рабочие откуда-нибудь с Путиловского или Обуховского завода могли прожить в столице всю жизнь и ни разу не увидеть Невского проспекта. Иногда, по большим праздникам, они надевали лучшие сапоги, велели жене наряжаться и пешком шли погулять в центр. Но доходили только до первых каменных зданий, а потом в страхе поворачивали назад. Прохожие показывали на них пальцами, городовые сурово хмурились, мальчишки улюлюкали и до упаду хохотали над их нелепыми нарядами. Рабочие разворачивались, в сердцах плевали через плечо и уходили восвояси.

Пока в центре поэты читали стихи, а дамы блистали в салонах, по заводским гетто формировались молодежные банды. Сплоченные, безжалостные, укомплектованные десятками бойцов. Пресса впервые обратила на них внимание в 1903-м. А пару лет спустя без упоминания об их подвигах не обходился уже ни один выпуск новостей.

Журналисты называли окраинных хулиганов башибузуками. Самим им больше нравилось французское словечко «апаш». Члены банд одевались так, чтобы прохожие сразу понимали, кто перед ними стоит. Красные фуфайки. Брюки, вправленные в высокие сапоги. Заломанные фуражки. Цвет ленточки на фуражке означал принадлежность к определенной ОПГ. Важнейшей частью имиджа была прическа. Челочка в виде свиного хвостика должна была на определенную длину спадать на лоб. В кармане башибузук непременно носил зеркальце и расческу. Ну и конечно, в другом кармане у него лежал финский нож и гирька на веревочке.

За пределы своего квартала молодежь рисковала выйти только группой человек в двадцать. В основном апаши воевали между собой, но иногда криминальные тинейджеры наезжали и в центр, чтобы продемонстрировать там свою удаль. О таких вылазках петербуржцы потом с ужасом вспоминали неделями подряд.

Увидев парочкой идущих гимназисток, хулиган должен был с разбега броситься между ними и при этом громко хрюкать. Еще у богатых девушек можно было выдернуть ленту из косы. Эти ленты следовало дарить боевым подругам, которые в ответ таяли от признательности.

Иногда лентами дело не ограничивалось. В 1910 году, прогуливаясь в Народном саду, неподалеку от нынешнего зоопарка, Васька Черный из банды «Железноводских» полез в карман прохожему, а когда тот схватил его за руку и разорался, 17-летний друг Васьки просто всадил крикуну нож в горло. Со словами «Дышать нечем…» прохожий умер, а «Железноводские» ушли от полиции проходными дворами и пойманы были только несколько дней спустя.

И все-таки подобные эпизоды были редкостью. Городовые, жандармы, суды, да и вся система до поры до времени надежно защищала жителей центра от ужаса окраин. А потом плотину прорвало.

Час расплаты пришел в 1918-м. Всех оставшихся в городе Романовых тогда расстреляли во дворе Петропавловской крепости. Великий князь Николай Михайлович до последней минуты не желал расставаться с любимым котом — чекисты застрелили и кота. После этого стало окончательно ясно: ловить в бывшей столице больше нечего. Выжившая аристократия побежала из страны. Только в марте того года столицу покинуло сто тысяч человек: офицеры, дворяне, духовенство, профессора, дорогие врачи и высокооплачиваемые журналисты. Блестящий центр опустел и простоял пустым несколько лет. А потом стал заселяться теми, кому раньше не дозволялось даже пешком прогуляться по этим роскошным проспектам.

Анна Ахматова писала в начале 1920-х: слова вдруг потеряли прежние значения и наполнились совсем новым смыслом. Раньше слово «сосед» означало что-то из области «добрососедских отношений». А теперь этим словом стали называть заклятого врага. Того, кто без твоего ведома вселится в твой дом и с кем отныне тебе предстоит делить скудные метры коммунальных квартир.

Самые большие и самые роскошные дворцы были отданы под учреждения культуры. А остальной жилой фонд просто достался классу-победителю. Огромные апартаменты петербургского центра были разгорожены на клетушки метров по десять — двенадцать. И в каждую такую клетушку новая власть переселила по семье с окраины. Развешенное в коридорах мокрое белье, обписанные парадные, запах подгоревшего жира на кухнях. Там, где до 1917-го жила одна семья, теперь жило человек пятьдесят. Доходило до того, что некоторым неженатым пролетариям выдавали ордер на заселение в ванную комнату. Пусть небольшое, зато собственное и почти бесплатное жилье. В этом случае владелец ордера спал прямо в ванне, а если кому-то из жильцов нужно было помыться, просто сворачивал матрас и ждал полчасика, стоя в коридоре.

Самой известной коммуналкой стало гигантское «Городское общежитие пролетариата», расположенное в здании прямо напротив Московского вокзала, где теперь находится гостиница «Октябрьская». Сокращенно общежитие называлось «ГОП № 1». По распространенной легенде, от этой аббревиатуры и происходит слово «гопник». К середине 1920-х в общежитии было прописано почти четыреста человек, средний возраст которых не превышал двадцати четырех лет. По большей части, уже к двум дня в здании не оставалось ни единого трезвого человека. Грабили «ГОПники» все, что рисковало приближаться к их логову ближе, чем на километр.

Мера по уплотнению задумывалась как временная, но просуществовала долго. В коммуналке на набережной Невы родился и я. Когда-то в моей квартире жил гетман Скоропадский, первый президент послереволюционной Украины. А к моменту моего рождения в ней были прописаны двенадцать семей. Несколько десятков жильцов.

Первые воспоминания моей жизни — огромные, больше пяти метров высотой, потолки с лепными ангелами. А еще — коридор, такого размера, что по нему можно было кататься на велосипеде. Я и еще двое мальчишек играли в этом гигантском коридоре в футбол, а взрослые нас совсем не замечали. Тараканы размером с мышь, один на сорок человек телефон, в туалет каждая семья ходит с собственным рулоном туалетной бумаги, восемь газовых плит на кухне и обои еще довоенной поклейки. Зато из окон этой квартиры была видна вечно серая Нева и крейсер «Аврора» напротив. Маленький, я часами лежал на подоконнике, смотрел на реку и город и чувствовал, что весь этот дождливый мир принадлежит мне.

В своих мемуарах литературовед Виктор Шкловский писал:

Светская жизнь понемногу возрождается. К середине 1920-х в городе имелось уже сорок шесть ресторанов. Самый роскошный располагался на Невском, слева от лютеранского собора Святого Петра. Первые годы после революции тут квартировала агитационная контора, выпускавшая революционные плакаты «Окна РОСТА». А теперь плакаты убрали и в здании снова открыли ресторан с дореволюционным названием «Доминик».

Одна из газет так описывала местную атмосферу:

От прежних хозяев в новом советском «Доминике» сохранился только ковер, по которому стадами скакали блохи. Но ресторан сразу стал считаться роскошным. Нэпманы приводили сюда молодых девушек, напивались и орали, чтобы девушки станцевали им канкан. Те стеснялись, но ножки все же задирали. Танцевать канкан тогда считалось верхом раскрепощенности.

Еще одно модное местечко располагалось на Владимирском проспекте, там, где в советские времена находился знаменитый пивбар «Жигули».

А если не хочется напиваться, можно было пойти в киношку. Их открылась целая куча — больше сорока мест. На Невском, где хозяева были побогаче, играть перед сеансами нанимали целые оркестры. В заведениях попроще ограничивались тапером. Именно с треньканья на пианино начинал в те годы молодой очкарик Митя Шостакович. Пленка во время сеансов постоянно рвалась, и зрители бурно выражали возмущение. Позже Шостакович вспоминал, что главным в его работе было вовремя увернуться, когда посетители начинали кидаться в сторону экрана мусором и бутылками.

Цирк Чинизелли на набережной Фонтанки все предыдущие годы простоял заколоченным. В 1919-м, когда к городу подходил Юденич, из него пытались сделать неприступный рубеж обороны: завалили снаружи мешками с песком, в каждом окне устроили по пулеметной точке. А теперь все это разобрали и заново стали проводить на арене рукопашные бои с денежными ставками. Каждый вечер перед кассами выстраивались многокилометровые очереди.

Именно в этом цирке, кстати, прошел и самый первый в СССР джазовый концерт. В 1923-м в молодую Республику Советов пригласили из Америки диксиленд в составе чуть ли не сорока чернокожих музыкантов. О джазе тогда мало кто слышал не то что в Европе, но даже и в самих США. То, что они играли, считалось в те годы очень прогрессивной музыкой угнетаемого в Америке меньшинства. Непонятно было даже, как произносить по-русски само название этой музыки. По крайней мере на афишах слово «jazz» в тот раз было транскрибировано как «жац», что, согласитесь, логично, ведь pizza мы же не читаем как «пизза», не правда ли?

А если не манят духовные утехи, можно предаться утехам плотским. Район Старо-Невского и Лиговского проспектов тогда был известен как центр торговли кокаином. Крышевал этот бизнес некий Вольман. Тут же, рядом с драгдилерами, тусовались и несовершеннолетние проститутки.

В 1924 году журналист «Красной газеты» писал:

Доход малолетней проститутки с Лиговки во времена НЭПа составлял 50 — 100 рублей в месяц. Для сравнения: работница фабрики зарабатывала 18–24 рубля. Так что нимфетки могли позволить себе и походы в кино, и покупку шоколада. Одна из малолетних проституток рассказывала милицейскому врачу:

— Ничего нет в этом худого. Пью все сладкое да вкусное. А платья у меня какие!

Жили малолетние феи и их кавалеры-карманники здесь же, на чердаках по Лиговскому проспекту. После какой-то из облав милиционеры тщательно переписали в протокол их кликухи: Старуха, Цыганок, Корявый, Цыпленок, Малышка, Сынок-Шмурат. Один из задержанных (возраст 12 лет) рассказывал:

Жизнь постепенно налаживалась. В городе снова появлялись зажиточные граждане. А уж там, где появились богачи, как было не появиться тем, кто станет этих богачей грабить?

Самым известным ленинградским криминалом 1920-х был Ленька Пантелеев. Слава его была такова, что грабить горожан он мог совсем без оружия. Фраза: «Я — Пантелеев, сдавайте денюжки» — действовала убийственнее револьвера.

На самом деле фамилия у него была не Пантелеев, а всего лишь Пантелкин. Просто подлинная фамилия юному романтику не нравилась. Отрочество Ленька провел, как и положено, на заводских окраинах. И оттуда же он вынес правило, которым потом руководствовался всю недолгую жизнь: жалеть себя не стоит, а уж других и тем более. До 1917-го он успел повоевать с немцами, попасть в плен, вступить в партию, послужить в ЧК… просто потом все пошло как-то по нисходящей.

Кокаин. Привычка к деньгам. Еще кокаин. Скоро по подозрению в хищениях Леньку арестовали. Месяц он просидел в тюрьме. Потом его, правда, выпустили, но из органов поперли. На тот момент Панетелееву едва исполнился двадцать один год. По поводу увольнения расстраивался юноша недолго: в марте 1922 года его банда выходит на тропу войны.

Только в течение марта 1922 года Ленька совершил одиннадцать убийств, тридцать грабежей квартир и четырнадцать вооруженных нападений. Говорили, что во время налетов он флиртует с дамами и некоторых даже одаривает драгоценностями, отобранными у соседок. Рассказывали, что грабит он только богатых, а бедным, наоборот, помогает. Утверждали будто поймать его невозможно. По городу бродил фантастический анекдот, согласно которому однажды бандита опознали едущим в трамвае. Пантелеев перестрелял половину вагона, велел вагоновожатому гнать, спрыгнул на полном ходу, вывихнул ногу, но все равно ушел.

Чтобы стать живой легендой, Леньке понадобился всего год. После этого он иногда просто звонил в квартиру и представлялся: женщины тут же падали в обморок, а мужчины сами сдавали деньги и ценности. И все-таки Ленька попался. Причем попался глупо. В сопровождении оруженосца Митьки Гаврика он зашел в магазин на углу Невского и Большой Конюшенной, чтобы купить себе модный кожаный пиджак. Там он был замечен случайно проходившим мимо милиционером и взят, как последний лошбан, — прямо в примерочной кабинке.

Суд начался четыре дня спустя, безо всякого предварительного следствия. К обеду приговор был готов, и Пантелееву предоставили последнее слово.

Его последнее слово состояло из шести слов:

— Мне — левак (т. е. расстрел). Я все равно убегу.

Восемнадцать милиционеров, круглосуточно охранявших бандита, хором рассмеялись. Но спустя всего сутки камера Пантелеева оказалась пуста. Как ему это удалось, неизвестно до сих пор.

Ему оставалось жить всего пять месяцев. За это время он успел убить десять человек и совершить около пятидесяти разбойных нападений. В среднем — по два нападения в неделю. На его поимку были брошены чуть ли не все силы петроградской милиции. Но застрелить короля Лиговки удалось все равно случайно.

На День святого Валентина 1923 года Ленька с адъютантом решили навестить знакомого польского вора Мацкевича, на хазе которого всегда было много фартовых фиксочек. В темную прихожую Ленька зашел держа в обеих руках корзины с фруктами и вином. Вместо барышень в квартире его ждала засада. Вытащить оружие он просто не успел. Без лишних разговоров 18-летний чекист Иван Бусько выстрелил Пантелееву в глаз.

В протоколе осмотра места значилось:

Труп был доставлен в покойницкую Обуховской больницы. Там был составлен акт осмотра трупа, в котором значилось:

Ровно семьдесят лет спустя после смерти Пантелеева я работал в главной на тот момент городской газете. В кабинете напротив моего располагался криминальный отдел. К ребятам можно было заскочить, если не было денег, и они угостили бы алкоголем. От сотрудника этого отдела я и услышал впервые историю легендарного бандита Леньки.

Парня звали Виктор. Он был старше меня, носил усы и при разговоре смущенно улыбался. Пантелеев был чем-то вроде его хобби: о Пантелееве Виктор знал, считай, все. Он рассказывал: перепуганные жители Петрограда не верили, что легендарный бандит мертв, и, чтобы их успокоить, власти города пошли на необычные меры. По их распоряжению Леньке отрезали голову и выставили ее в витрине Елисеевского магазина прямо на Невском. Остальное же тело было захоронено в братской могиле.

Поглазеть на аттракцион к Елисеевскому магазину стекались толпы горожан. Продавцы мороженого, вечно пасущиеся на этом углу, делали невиданную выручку. Правда, через несколько месяцев на голове стали заметны следы разложения и из витрины заспиртованный экспонат перекочевал в фонды Музея криминалистики. Оттуда ее забрал на исследование известный психиатр Бехтерев. Ученому хотелось посмотреть, как выглядит мозг бандита. Однако исследования показали, что мозг у Пантелеева был самый обычный, и экспонат вернули на место, а потом просто потеряли.

Коллега по имени Виктор рассказывал, что в конце 1960-х Музей криминалистики ликвидировали. Экспонаты были в основном свезены на свалку. Возможно, вместе со всей остальной экспозицией выкинули и Ленькину голову, но он, Виктор, все же надеется ее отыскать. Я только улыбался про себя и не верил в успех поисков.

Знаете, что самое странное? Ленькину голову мой приятель все-таки отыскал. Не знаю, сколько времени у него на это ушло, но своего мой коллега добился. Как оказалось, несколько десятилетий подряд банка с отрезанной головой простояла в подсобке юрфака Государственного университета. Молодые студенты этого факультета Владимир Путин и Дмитрий Медведев строчили свои конспекты по римскому праву, а за хлипкой дверью в лаборантскую стояла банка, сквозь мутное стекло которой можно было разглядеть мертвые глаза бандита Пантелеева.

Высокая четырехугольная банка стоит там в подсобке и до сих пор. Спирт помутнел от времени, и рассмотреть оскалившееся лицо трудно. Ткани почти полностью разложились, однако пулевое отверстие в левой стороне черепа и до сих пор видно довольно отчетливо.

Анна Ахматова то развеселое десятилетие тоже прожила в коммуналке. Да, собственно, никакого отдельного жилья в ее жизни больше никогда и не появится.

Жили бедно, зато весело. Ахматова ходила в черном шелковом платье, с белым платком через плечо, в белых чулках и черных туфлях. Выглядела она роскошно. Правда, помимо перечисленного, никакой другой одежды у нее и не было, и, если бы платье или туфли порвались, ей бы было просто не в чем выйти из дому. В квартиру на Фонтанке, где она жила, власти подселили какую-то деревенскую старуху с внучкой. Внучка пыталась водить домой своих корявых ухажеров, и язвительная поэтесса хохотала над ними во весь голос. Старушка в ответ ворчала, неодобрительно рассматривая Ахматову:

— Ишь ты, тоже! Распустила волосы и ходит как олень!

Дурацкая присказка очень веселила подружек. Близкие приятели еще долго называли Ахматову именно этим прозвищем — «Олень».

С занудой Шилейко к тому времени Анна уже развелась. Ей было к сорока, и хотелось дополучить-таки от жизни все, что еще не было получено. Вместе с дореволюционной подружкой Ольгой Глебовой-Судейкиной она меняла адреса, мужчин, места работы, кочевала с квартиры на квартиру и оставалась ночевать в непонятно кому принадлежащих постелях. Стихи ее печатать давно перестали, да она больше и не показывала никому то, что писала. Просто жила, как жилось, надеясь, что так можно будет прожить еще довольно долго.

Понемногу она становилась легендой. Осколком петербургского мифа, который навсегда ушел в прошлое. Мужчины, которые когда-то посвящали ей стихи и которым посвящала стихи она, умерли, были расстреляны, уехали за границу или в Москву или просто скурвились, струсили, сдались. А она, Анна, была все той же. Гуляла по набережным, вспоминала анекдоты, которыми когда-то веселил ее Блок. Пережила великое наводнение 1924 года, которое чуть не смыло в Неву весь петербургский центр, и написала потом об этом наводнении:

Самый недолгий роман с ней обеспечивал счастливчику место в истории литературы. Поэтому мужчин у Анны хватало. За ней ухаживали обе главные звезды молодой советской прозы Евгений Замятин и Борис Пильняк. Один был председателем ленинградской писательской организации, а второй — московской, но оба чувствовали, что реальным председателем всех писателей страны является как раз эта тоненькая женщина в поношенном платье. У нее был недолгий романчик с композитором Артуром Лурье, который жил одновременно и с Ахматовой, и с ее подружкой Глебовой-Судейкиной, а те все не могли понять, какую же из двух тот выберет? Лурье носил в кармане пиджака грязные французские открытки и, выпив, любил хвастаться размером своего мужского достоинства, но за год до смерти все равно признался, что всю жизнь искал вторую Ахматову, пока не понял, что второй такой быть не может.

В конце концов ее третьим мужем стал Николай Пунин. Сутулый мужчина, то ли литературовед, то ли чиновник от искусства. В 1920-е в Ленинграде таких было полно, но у Пунина карьера складывалась как-то особенно удачно. Пунин был женат, да только кому это мешало в развеселом тогдашнем Ленинграде? Пунин водил любовниц прямо в семейную квартиру, которая располагалась не хухры-мухры, а в Фонтанном доме, бывшем дворце графов Шереметевых. Настал момент, когда сюда же он привел и Анну. Она осталась на всю ночь, а утром через голову надела свое шелковое платье, вышла в коридор умыться, встретила там законную супругу Пунина, поздоровалась с нею, а, умывшись, пешком ушла к себе домой. Будто ничего и не было.

Пунин к такому не привык. Ему хотелось, чтобы женщины сходили по нему с ума, чтобы не его игнорировали, а он игнорировал. Ему хотелось бурных объяснений, а Ахматова просто молчала и жила дальше. Никак не показывая, что та ночь хоть чем-то ей запомнилась.

Как-то летом 1925 года он зашел в ее квартиру у Летнего сада, а Ахматовой не было. Они договаривались, что он зайдет, и ему казалось, что она должна ждать, но соседка сказала, что Анна с подружкой ушла к приятелям. Пунин попросил разрешения подождать.

Прошло два часа. Анна давно должна была вернуться, но ее не было. Пунин дважды выходил на улицу, ходил вдоль Летнего сада и обратно, возвращался в квартиру, снова выходил, а она все не возвращалась. «Все закипало во мне дикой ревностью», — писал он позже. Около часа ночи, близкий к помешательству, Пунин решил сам отправиться на квартиру этих приятелей и, если понадобится, силой увести Ахматову оттуда. «Я не любил, когда она ходила к этим людям, запрещал ей туда ходить. Там много пили и люди вели себя развязано». Он почти бегом добежал до Троицкого моста и тут увидел ее. Анна шла по мосту в обнимку с писателем Замятиным, и в руках у нее были цветы.

Замятин был пьян и пытался что-то шептать Анне на ухо. Но, как только перед ними появился разъяренный Пунин, струсил и отошел. Пунин выхватил букет и швырнул его в Неву. «Помню острое наслаждение, которое бритвой полоснуло меня по спине, когда я принялся рвать и мять эти розы. Стебли с хрустом ломались, на пальцах моих была кровь от шипов, а я все не мог остановиться. Кровью я испачкал руки Анны».

Остаток той белой ночи он проплакал, стоя на коленях у ее постели. В их самый первый раз Пунин подарил ей свой крестильный крестик (зачем?). Теперь он просил отдать крестик обратно, а она просто молчала, прикуривала папиросу от папиросы и смотрела на него своими огромными глазами. В дневнике потом он записал, что она — «самая страшная из звезд». Вскоре после этого Пунин оформил развод с предыдущей женой и зарегистрировал брак с Анной.

Жить сорокалетние молодожены стали в том же самом Фонтанном доме. Переезжая к третьему по счету мужу, Анна предполагала, что и этот ее дом, как и все предыдущие, тоже ненадолго. А оказалось, что там ей предстоит провести несколько десятилетий. Именно в этой квартире она переживет и самые страшные дни, и самые замечательные. Именно там из легкомысленной Аньки Горенко окончательно станет легендарной Анной Ахматовой.

Да, еще: именно сюда к ней из Бежецка вернется взрослый и совсем незнакомый сын Лева Гумилев. До этого он жил у ахматовской свекрови, мамы расстрелянного Николая. А теперь вот мальчик вырос и собирался поступать в вуз. Ахматова еще не успела свыкнуться с мыслью, что теперь она снова мужняя жена, еще не успела привыкнуть к своей новой квартире, как раздался звонок в дверь. На пороге стоял тощий, тонкогубый, с редкими волосами юноша. Ее семнадцатилетний сын.

Ломающимся голосом он сказал странные слова:

— Здравствуй, мама.

Она хотела его обнять, но внезапно застеснялась и просто ответила:

— Проходи.

После этого для Ахматовой началась совсем другая жизнь. Да и для города, в котором она жила, тоже.

Знаменитый краевед Пыляев писал в конце XIX века:

Сейчас на месте, о котором идет речь, расположен магазин купцов Елисеевых. А лет двести тому назад тут располагались здания Тайной канцелярии. Так называлась политическая полиция того времени. И методы ее дознания были покруче, чем у любых энкавэдэшников сталинской поры.

Малейшего подозрения в неблагонадежности было достаточно, чтобы человек оказался в подвалах Тайной канцелярии. А уж сколько времени он тут пробудет, одному Богу было ведомо. Никакой презумпции невиновности не существовало. Не существовало и законов, ограничивающих срок пребывания в застенке. Посадили — значит, будешь сидеть. Причем питаться и обустраивать быт узникам предстояло за свой счет. Некоторые бедолаги проводили в местных подвалах десятилетия. А судя по тому, что отыскали рабочие под зданием Елисеевского магазина, были и такие, кто оставался тут навсегда.

Вызов из камеры на допрос всегда означал пытку. Самым традиционным видом пытки была дыба, или, как ее иначе называли, «виска». Суть тут в следующем. Прежде всего человеку длинной веревкой связывали руки за спиной. Конец веревки перебрасывали через блок у потолка и начинали тянуть. Боль от выворачивающихся суставов была нестерпима. Если этого было мало, к ногам несчастного привязывали тяжелую колоду. Иногда помощник палача мог встать на нее и попрыгать. Кости ломались, кожа лопалась, жилы рвались.

Если же подследственный упорствовал, то второй помощник палача кнутом начинал исполосовывать ему спину. Каждые несколько минут бичевание прерывали и обрабатывали кровоточащие раны горячим банным веником. Для самых упорных предназначалось еще и дополнительное прижигание огнем. Но до этой стадии доживали лишь единицы.

Впрочем, можно было обойтись и без дыбы, одним кнутом. При этой пытке один из палачей хватал жертву за руки и забрасывал их себе за плечи, а другой бил кнутом. Именно от этого способа происходит выражение «заплечных дел мастер». Кнут должен был иметь толщину в палец и длину в пять локтей. Опытный палач мог навсегда искалечить человека всего тремя-четырьмя ударами.

Еще одно выражение: «Я тебя в бараний рог согну!» Тут тоже имеется в виду пытка: голова жертвы веревкой привязывалась к ногам, а потом эту веревку начинали с помощью палки закручивать. Человек сперва задыхался, а потом у него ломался позвоночник. Выражение же «узнать всю подноготную» происходит от того, что жертвам загоняли под ногти особые деревянные палочки. Помимо этого практиковались ломка ребер особыми клещами, зажимание пальцев тисками и банальные избиения ногами.

Все пребывание в подвалах Тайной канцелярии было рассчитано на то, чтобы как можно сильнее отравить жизнь обитателям. Например, их могли накормить селедкой и не давать пить. Или развести в печах огонь и закрыть все дымоходы. А иногда на все время пребывания в застенках человека цепью приковывали к здоровенной деревянной колоде, которую называли «стул». Теперь, передвигаясь, он был вынужден тащить колоду за собой.

Петр I пытки любил и понимал в них толк. Некоторые самодержец придумывал лично и очень любил присутствовать при допросах. При его наследниках палачи также не оставались без работы. Дольше всего Тайную канцелярию возглавлял известный садист граф Андрей Ушаков — целых семнадцать лет подряд. При нем контора разрослась и занимала целый квартал от Садовой улицы до Итальянской площади.

Однако постепенно нравы смягчались. Уже императрица Елизавета Петровна строжайше запретила пытать детей до двенадцати лет и беременных женщин. А Екатерина Великая в 1774 году и вовсе запретила самые изощренные виды пыток. При ней бывший район Тайной канцелярии перешел в иные руки, был заселен новыми обитателями, и постепенно даже память о творившихся здесь ужасах изгладилась.

Органы сыска переехали с Садовой на набережную Фонтанки, а суд — в самое начало Литейного проспекта. Там еще с петровских времен пустовало здоровенное здание Арсенала. Литейный проспект потому ведь и называется «литейным», что некогда тут лили пушки. Потом оружейное производство из района перевели, а опустевшие корпуса заняли службы Петербургского окружного суда.

Архитектурных красот здесь немного. Даже во времена Пушкина это была всего лишь тусклая окраина блестящей столицы. Однако постепенно все менялось. Именно тишина и неспешная жизнь района привлекли сюда совсем иных жильцов. К началу XX столетия это был уже вполне себе фешенебельный район адвокатов, генералов в отставке и высокооплачиваемых докторов.

В самом начале Литейного проспекта сегодня можно видеть Литейный мост. Известен он в основном тем, что активисты арт-группы «Война» как-то нарисовали на нем светящийся фаллос. Мост стали разводить, фаллос вроде как сам собой эррегировался, и Интернет-общественность аж завыла от восторга. А полтора века тому назад на этом месте располагался всего лишь уютный и вечно немноголюдный тупичок. Никакого моста еще не было, проспект упирался просто в Неву, а там, где сегодня начинается мост, были для красоты расставлены старинные, зеленые от времени пушки на узорных лафетах. Художник Добужинский рассказывал, как в 1880-х он ребенком любил лазать по ним и представлять себя петровским кирасиром, а охранявшие орудия усатые артиллеристы в мешковатых мундирах улыбались ему и рассказывали о войнах минувших эпох.

Чуть правее пушек находился сам суд, а сразу за ним — тюрьма, известная в народе как «предвариловка». Построили ее в 1875-м по американскому проекту: большой внутренний двор, железные решетки и много-много металлических, лязгающих при ходьбе мостков. Для своего времени тюрьма была самой передовой в Российской империи, проблема лишь в том, что используется она и до сих пор, притом что за последние полтора века ее ни разу не ремонтировали и даже толком и не чистили.

Камеры рассчитаны в основном на одного-двух постояльцев. Кирпичные стены, выкрашенные зеленой масляной краской, беленый потолок. Из обстановки только лежанка, умывальник и дырка в полу, чтобы пописать. В противоположной от двери стене окно. Чтобы узникам было ничего не видно, на окно, помимо решетки, надет еще особый деревянный намордник. На двери — глазок и кормушка.

Кто только в этих камерах не сидел! До революции — все до единого бунтари, от брата Ленина Александра до самого Ленина. Кстати, его камера сегодня превращена в этакий местный музей, и арестантов в нее не сажают. Иосиф Бродский утверждал, что когда конвоиры ведут вас по коридору, то запрещают даже смотреть в сторону этого святого для них места. Позже тут томились тысячи сталинских узников. Некоторых тут же во дворе и расстреливали. Считается, что в 1941-м, когда немцы замыкали окружение города, и вывозить арестованных было уже некогда, во дворе «предвариловки» казнили Даниила Хармса. В 1990-х сюда свозили особенно отмороженных лидеров преступных группировок. А насчет того, кто именно сидит по тамошним камерам сегодня, думаю, всем нам расскажут позже.

Февральская революция 1917 года в Петербурге обошлась без штурмов и побоищ. Единственным зданием, которое восставшие сразу же сожгли дотла, было как раз здание Окружного суда на Литейном. Полюбоваться на обугленные руины все лето того года приходили тысячи горожан. Среди них была и молоденькая Ахматова. Ей было невдомек, что спустя пару десятилетий ходить сюда ей (уже не такой молоденькой) придется совсем по иному поводу.

Пятнадцать лет место оставалось просто прокопченным пустырем. А потом, в начале 1930-х, пустырь стали расчищать. Проект нового здания был заказан самым что ни на есть корифеям конструктивизма, а к работе на строительстве привлекались сплошь отличники социалистического труда. В результате здание было построено быстро, качественно и такого размера, что почти сразу получило название «Большой дом».

Здание и вправду вышло немаленьким. Почти в два раза выше, чем Зимний дворец. В Петербурге и до сих пор немного столь величественных зданий. Название учреждений, квартирующих в Большом доме, несколько раз менялось, но суть всегда оставалась одной и той же. Перед вами офис силовых ведомств: НКВД, КГБ, ГУВД, самое что ни на есть петербургское Лэнгли.

Серая громадина Большого дома прекрасно видна с любой смотровой площадки в центре города. Наверное, видели ее и нацистские летчики, бомбившие город во время Великой Отечественной. Но ни одна бомба на Большой дом так и не упала. Говорят, причина в том, что в верхних этажах здания находчивые энкавэдэшники разместили пленных немецких офицеров и открытым текстом сообщили об этом через линию фронта.

Не знаю, может быть, это, конечно, и вранье. С самого начала это громадное здание было окружено плотной завесой слухов, легенд, городских мифов. Уверяли, что подземная часть Большого дома намного огромнее надземной. Еще говорили, что после пыток и расстрелов кровь из здания стекает в Неву по особой трубе. Внутри Большого дома мало кто бывал, а те, кому все же доводилось прогуляться по его бесконечным коридорам, редко делились потом воспоминаниями о пережитом.

Самое забавное, что вот, например, я внутри здания был. Какое-то время тому назад меня вызывали сюда на допрос, и по ходу допроса мне удалось неплохо рассмотреть внутреннее устройство спецслужбистской штаб-квартиры. Но об этом я расскажу вам как-нибудь в другой раз.

За ходом строительства на Литейном, 4, наблюдал лично первый секретарь ленинградского губкома партии Сергей Миронович Киров. Обо всех сложностях, возникавших при возведении Большого дома, строители докладывали ему лично. Впрочем, внимание стройке уделялось такое пристальное, что никаких особых сложностей и не возникало.

Первым после революции ленинградским градоначальником был ближайший соратник Ленина Григорий Зиновьев. Правда, удержался на должности он недолго. После того как Ленин получил пулю от Фанни Каплан, вчерашние соратники вождя тут же начали делить его еще не остывшее кресло. К середине 1920-х выявилась группа лидеров, а к концу того десятилетия лидер остался и вовсе один — не очень заметный до той поры бюрократ по фамилии Сталин. Бывших соратников он по одному убирал, а на освободившееся место ставил лично преданных ему людей.

Летом 1917-го, когда все висело на волоске и каждый штык был на счету, Зиновьев не просто был рядом с Лениным — он, единственный, остался с Владимиром Ильичом, когда тому было не на кого опереться. Именно с Зиновьевым Ленин делил место в шалаше, когда скрывался от врагов в Разливе. Во всех списках первого большевистского ЦК его фамилия каждый раз шла вторым номером сразу после фамилии вождя. И теперь Зиновьеву казалось, что былые заслуги страхуют его от каких-то совсем уж серьезных неприятностей. Это был мягкий человек, желавший неспешной, спокойной, далекой от московской суеты карьеры. Но как-то не срослось. В 1926-м его сместили с должности председателя Ленсовета, а через десять лет расстреляли. Новые правила игры состояли в том, что либо ты человек Сталина, либо труп. На его место Иосиф Виссарионович назначил своего человека по фамилии Киров.

Карьеру Сергей Мироныч начинал на южном фронте Гражданской войны. Некоторое время находился в подчинении у бывшей любовницы Николая Гумилева Ларисы Рейснер. Потом перебрался в столицу и сумел выдвинуться. Именно Киров представил Сталину совсем молоденького тогда Лаврентия Берию, и со временем двое кавказцев, как вы, наверное, знаете, подружились. В Ленинград Кирова направили, чтобы под корень выкорчевать все напоминавшее о Зиновьеве.

С одной стороны, уехать из столицы, где только и могла коваться серьезная карьера, было не очень здорово. А с другой — Ленинград — это все-таки Ленинград. Жить в этом городе уже само по себе похоже на главную в жизни карьеру.

Для начала на новом месте Киров завел себе уютную шестикомнатную квартиру. Располагалась она в бывшем здании страхового общества «Россия» на Каменноостровском проспекте, 26. Считается, что у этого дома самые длинные в Петербурге проходные дворы. По этой причине большинство сцен в нынешних сериалах про ментов снимают именно тут. Если присматриваться внимательно, то можно заметить: погони и лихие захваты во всех этих «Улицах разбитых фонарей» каждый раз снимаются на фоне одних и тех же подворотен. Но это сейчас, а лет семьдесят назад дом был знаменит не этим, а тем, что сюда, поближе к власти, перебрались все ленинградские селебритиз.

При царях тот, кто желал делать карьеру, должен был иметь прямой доступ к августейшему телу. Теперь строй вроде как сменился, да только система все равно осталась прежней. Центром притяжения дом на Каменноостровском был лет тридцать подряд. На некоторых его стенах не хватает места, чтобы повесить еще одну мемориальную доску: несколько высших партийных функционеров, пара звезд черно-белого кино, военачальники, герои СССР и на десерт — композитор Шостакович. Всем хотелось жить поближе к власти, которую тогда олицетворял Сергей Киров.

Это был серьезный, неторопливый и знающий толк в комфорте человек. Ко всему, чем занимался, Киров подходил с этакой крестьянской основательностью. Свою квартиру он обставил без особого шика, но уютненько. Так же он постарался устроить и всю жизнь доставшегося ему города. Преступность была ликвидирована, беспризорников отправили в специнтернаты, воров в законе определили валить лес. На улицах вновь загорелись электрические фонари, брусчатку заменили асфальтом. На окраинах, типа Автово, для рабочих стали строить уютные коттеджики, которыми планировалось быстро заменить коммуналки центра. Именно при Кирове в Ленинграде появились первые светофоры и самая современная в Европе киностудия «Ленфильм». Ну а на Литейном к небесам взметнулся гигантский офис НКВД.

Офис был гигантский, а вот Киров — очень невысок. Чуть выше, чем по плечо Сталину, а у Сталина рост был что-то около 156 сантиметров. Поэтому градоначальник носил сапоги на высоком каблуке и фуражки, чтобы казаться повыше. Но это не помогало: любой человек среднего роста все равно смотрел на него сверху вниз. Ну и, как это водится среди невысоких мужчин, Киров стремился компенсировать внешнюю неказистость победами на любовном фронте. Как и положено высшему партийному функционеру, Сергей Мироныч был женат, да только жена удовлетворить интимные амбиции супруга была не в состоянии. К моменту переезда четы Кировых в Ленинград она была уже несколько лет как прикована к инвалидному креслу. Тяжелейший инсульт, частичный паралич, невнятная речь. Жила она в основном на служебной даче и с супругом виделась нечасто. При встречах называла его «товарищ» и по имени-отчеству. В общем, ничто не мешало градоначальнику с интересом посматривать на окружающих лиц женского пола.

Позже, уже после гибели Кирова, остряки утверждали, будто Мариинский театр был переименован в Кировский по той причине, что каждая балерина из труппы успела переночевать у Сергея Мироныча на Каменноостровском. Это, конечно, неправда. Но то, что кое-какие внебрачные связи у Кирова имелись, не ставили под сомнение даже его преданные соратники. Другой вопрос, сколько их было, этих связей.

Чаще всего среди фавориток первого секретаря называли 27-летнюю латышку Мильду Драуле. Невысокая, рыжая, тоненькая, голубоглазая. Работала в Смольном на какой-то второстепенной должности. За хорошую службу получила отдельную трехкомнатную квартиру в рабочем районе на Выборгской стороне. Жила там с мамой, сестрой, мужем, свекровью, сестрой мужа, мужем сестры и их ребенком. Кроме того, на кухне у них временно проживал сапожник по фамилии Васильев. Да, иногда квартирка казалась тесноватой, ну да кому тогда было легко?

Мужа Мильды звали Леонид Николаев. Она родила ему двоих сыновей. Старшего назвали Маркс. А насчет младшего почти сразу начали говорить, что уж больно младенец чернявенький да скуластенький… что слишком уж он напоминает высокопоставленного работодателя Мильды, с которым та, бывает, допоздна засиживалась в служебном кабинете… муж, впрочем, на эти разговоры внимания не обращал. Тем более что сразу после рождения этого ребенка жене на десять процентов прибавили зарплату.

1 декабря 1934 года Киров должен был выступать на конференции в одном из городских Дворцов культуры. Конференция начиналась только вечером. На службу в Смольный по этой причине заезжать первый секретарь не планировал. В его отсутствие там проходило какое-то не очень важное совещание, и Сергей Миронович два раза звонил, спрашивал о результатах. Потом, что-то около 16–00, он неожиданно изменил планы, позвонил в гараж шоферу и велел подавать авто к подъезду.

От резиденции градоначальника на Каменноостровском до Смольного ехать (если без пробок) минут двадцать. А никаких пробок в тогдашнем Ленинграде и быть не могло: легковых автомобилей тут было меньше трехсот штук. Пять минут по проспекту до Петропавловской крепости, потом через мост, еще минут пять по набережной до Литейного, тут, возле недавно достроенного Большого дома, повернуть на Шпалерную, а там до Смольного уже и рукой подать.

Проезжая мимо офиса спецслужб, Киров по привычке изогнул шею и выглянул в окно. Громадное здание ему очень нравилось. Шеф НКВД по Ленинграду и области генерал Филипп Медведь, занимавший кабинет в левом крыле здания, услышав, как мимо его окон прошуршали шины кировского кортежа, по привычке посмотрел на часы. Было около половины пятого. Зимой в Ленинграде в это время обычно уже темно. На столе у генерала горела лампа. Медведи и Кировы дружили домами, но сегодня встречаться с первым секретарем Филипп не планировал: много работы.

Он закурил очередную папиросу и перевернул очередной лист в очередном уголовном деле. Через несколько минут, ровно в 16–37, на столе у него зазвонил телефон. Генералу сообщили: только что в коридоре Смольного выстрелом в голову Киров был убит.

Что именно произошло за те минуты, пока Медведь у себя на Литейном дочитывал дело, — об этом историки спорят до сих пор. Официальная версия гласит, что в 16–30 автомобиль первого секретаря припарковался у центрального подъезда Смольного. Киров вышел из машины, зашел в здание и стал подниматься по центральной лестнице. Охрана, сопровождавшая его в машине, внутрь здания не пошла. Среди тогдашнего руководства страны было не принято отгораживаться от населения. Любой член партии имел прямой и ничем не ограниченный доступ к руководителям даже самого высокого уровня.

В Смольном тогда помимо руководства города помещалось еще полторы дюжины различных контор. Позади главного корпуса имелся даже свинарник, поставлявший мясо для смольнинских столовых. По коридорам бродили, курили, ругались, томились в очередях тысячи людей. Поднявшись на третий этаж, Киров свернул налево и успел дойти почти до своего кабинета. Вход на третий этаж охранял один постовой. При виде Кирова он поднялся со стула и отдал честь. Дождавшись, пока Киров скроется за поворотом коридора, постовой вернулся на стул.

Бюрократия — штука очень консервативная. Сегодняшний губернатор Петербурга по-прежнему сидит в том же самом кабинете, до которого в 1934-м так и не дошел Киров. Ничего особенного: не очень большой кабинет с казенной обстановкой. Слева имеется комната отдыха, где первый секретарь мог прилечь на диванчик или, скажем, перекусить. Когда Сергей Миронович взялся за ручку, чтобы открыть дверь, сзади к нему подошел человек и, приставив к затылку дуло револьвера, нажал на курок.

В соседнем кабинете в тот момент шло заседание. Когда послышались выстрелы, участники заседания сперва растерялись, а потом гурьбой высыпали в коридор. С другой стороны к месту убийства уже бежал постовой. На следствии позже он показал:

Другой свидетель показывал:

Тело Кирова подхватили, занесли в кабинет, уложили на стол. Стали звать врача, но в поднявшейся суматохе никто не мог сообразить, где тут в Смольном сидит врач. Медицинскую помощь стали оказывать только через десять минут, но было поздно. Единственное, что смог выдавить из себя подоспевший медик:

— Поздно.

Стрелявший даже не пытался бежать. Монтер Потапченко сразу схватил его и какое-то время держал за ворот пальто, но в принципе вырваться и убежать было можно. Однако скрыться убийца даже не пытался. Пока все суетились вокруг Кирова, он просто сидел на полу и всхлипывал.

Через десять минут на место прибыл генерал Медведь. Столпившимся в коридоре людям он велел зайти обратно в кабинет. Сопровождающим отдал приказ вызвать спецотряд НКВД и оцепить здание. Подойдя ко все еще сидящему на полу убийце он спросил присутствующих, может ли кто-нибудь его опознать? Сразу несколько человек ответили, что это Леонид Николаев, муж Мильды Драуле.

Все, кто имел тогда отношение к расследованию громкого дела и выжил, говорили позже, что случившееся повергло их в шок. Все-таки при большевиках в стране был установлен довольно крепкий порядок. Успело подрасти целое поколения, которое знало о политических убийствах только из книжек. А тут такое… Член Политбюро, первый человек в городе, личный друг Иосифа Виссарионовича… И вдруг пуля прямо в коридоре Смольного.

Николаева было приказано запереть в кабинете и строго-настрого охранять, а допрашивать следователи начали почему-то не его, а Мильду. Как так вышло, что и она тоже оказалась на месте преступления, и почему именно на ее показаниях сперва сосредоточилось следствие, понять из материалов совершенно невозможно. Может быть, именно поэтому в прессе время от времени появляются версии насчет того, что убит Киров был вовсе не в коридоре, а внутри собственного кабинета. Мол, и баллистическая-то экспертиза показывает, что тело Мироныча в момент выстрела находилось в горизонтальном положении, и в запасниках-то музея Кирова до сих пор хранятся его нестираные кальсоны со следами спермы.

Углубляться в вопрос мы не станем. Важно не это, а то, что к 17–00 (меньше чем через полчаса после выстрела) генерал Медведь распорядился доставить всех подозреваемых на Литейный, в Большой дом, а в 17–01 о случившемся было доложено в Москву, лично Сталину. Еще час спустя руководству железной дороги было передано распоряжение готовить личный сталинский состав. Вождь отправлялся в Ленинград.

Тот раз стал последним, когда Сталин побывал в моем городе. Когда-то именно тут он встретил свою вторую жену, а в советские времена в Ленинграде даже имелась мемориальная квартира, в которой можно было глянуть на кровать, в которой юный грузин и его избранница провели первую брачную ночь. Но за пару лет до убийства Кирова жена покончила с собой, и Сталин навсегда разлюбил город на Неве.

Утром 2 декабря на перрон Московского вокзала десантировалось чуть ли не все Политбюро большевистского ЦК: целая толпа сосредоточенных мужчин в полувоенных френчах. Встречал руководство потный и трясущийся генерал Медведь. Руки ему никто не пожал. Москвичи расселись по бронированным авто и двинули в Смольный.

Непосредственным руководителем следствия был назначен Яков Агранов. Интересно, что именно этот человек за полтора десятилетия до этого подвел под расстрел Николая Гумилева. Да и в этот раз следствие длилось совсем недолго. Всего через три недели после убийства в Смольном состоялся суд, на котором миру были продемонстрированы четырнадцать членов контрреволюционной «зиновьевской» банды, замысливших злодеяние и убивших Мироныча. Помимо самого Леонида Николаева в банду, как выяснилось, входили Мильда Драуле, ее сестра и муж сестры. Спустя всего час после суда все четырнадцать были расстреляны.

О сталинских репрессиях написаны тысячи томов. И в каждом из них фигурируют цифры в сотни тысяч и миллионы казненных. Никакого отношения к реальности эти цифры, конечно, не имеют. На пике репрессий, в 1937–1939 годах, в Ленинграде были казнены сорок тысяч человек, а в Москве — двадцать пять тысяч.

Сталин вовсе не был маньяком-убийцей, в бессмысленной ярости уничтожавшим все, на что падал взгляд. Если присмотреться к списку расстрелянных при нем людей, то цели, которые ставил перед собой вождь, становятся вполне очевидны. Чтобы башня стояла плотно, она должна быть выстроена из стандартных кирпичей. А все, что непохоже на стандартный кирпич, — на свалку истории. Сталин чувствовал себя скульптором: берем бесформенную глыбу, убираем все лишнее, и получается прекрасная статуя. Придурковатый Николаев со своей ревностью оказался тут как нельзя кстати. Под эту лавочку можно было ампутировать еще какое-то количество лишних в новом советском обществе органов.

Страна, которая досталась Сталину от прежних хозяев, однородной не была. Вся она состояла из одних сплошных меньшинств. Национальных, религиозных, классовых, каких угодно. В том же Петербурге жили десятки тысяч немцев, финнов, поляков, и даже большая колония китайцев. К началу 1940-х все они либо сменили фамилии и превратились в русских, либо переместились на Колыму. В городе вполне открыто жили дети духовенства, царских офицеров и гостинодворских купцов. Этим тоже пришлось либо отказаться от родителей, либо отбыть в лагеря.

Уже через два месяца после убийства Кирова появилось постановление о высылке из города всех до единого дворян, бывших офицеров и недовысланных попов. Именно после этого город навсегда перестал быть прежним. Приблизительно десять — двенадцать тысяч человек получили так называемый «минус»: запрет проживать ближе, чем на сто километров к столицам. Всем им, конечно, было несладко. Зато (считало тогдашнее руководство страны) те, кто останутся, будут похожи не на рассыпающийся веник, а на монолитный и несгибаемый железный прут. Вместо рыхлой толпы, состоящей из меньшинств, получаем стройные колонны одного сплошного большинства: мускулистых русских рабочих. Голубоглазых, гетеросексуальных и верящих в светлые идеалы.

При этом касались все эти постановления все-таки в основном тех, кто не желал сидеть тихо. Скажем, будущий писатель-фантаст Иван Антипович Ефремов забыл своего папу, одного из богатейших лесопромышленников империи, записался Антоновичем, указал в документах, что происходит «из крестьян», и преспокойно сделал блестящую карьеру. А вот, например, студент Коля Ерехович не просто указал в документах подлинную фамилию отца, но и рассказывал всем вокруг, кто именно был его, Коли, крестным. Ерехович-старший до революции служил комендантом императорского Аничкова дворца. А по традиции у чиновников такого ранга при крещении детей восприемником мог выступать только лично государь. Так что Колиным крестным был не абы кто, а расстрелянный большевиками самодержец Николай II.

Сразу после убийства Кирова Колю отчислили из института. Но в тот раз за него вступилась знакомая семьи, Мария Ильинична Ульянова, родная сестра Ленина. Колю восстановили и дали доучиться почти до аспирантуры. Однако совсем безнаказанно иметь такую биографию в СССР 1930-х было все-таки невозможно. И в ночь на 11 февраля 1938 года Ереховича все же арестовали.

Ночью его забрали из дому, полураздетого долго возили в промороженной машине по городу, потом наконец доставили на Литейный и сразу стали бить. Коля был молод, субтилен и заниматься в жизни планировал лишь давно исчезнувшими цивилизациями. А ему инкриминировали лидерство в подпольной организации, целью которой было убийство советских вождей.

Первое время Коля пытался отрицать обвинения. Да только у сотрудников Большого дома был немалый опыт работы с такими, как он. Через несколько дней он все равно все подписал. После этого ему даже устроили очную ставку с подельниками: двумя студентами-востоковедами. Одного звали Теодор Шумовский, а второго — Лев Гумилев.

Лев хотел быть историком с самого детства. Еще он немного хотел быть поэтом, как папа и мама, которых почти не знал, но все же быть историком ему хотелось куда сильнее.

Приехав из провинции к Ахматовой на Фонтанку, он оказался там совсем некстати. Мать устраивала личную жизнь, и эта жизнь была ох какой непростой. Леву она поселила в коридоре, спать он стал на старом кованом сундуке. Когда он иногда, забывшись, начинал громко разговаривать, делала ему замечания: ее муж, Николай Пунин, не любил, когда дома шумели. Сам Пунин к Льву относился с подчеркнутой брезгливостью, несколько раз просил не мешаться под ногами и строго запрещал домашним делиться с ним хоть какой-то едой.

Еще через некоторое время их с Ахматовой брак стал трещать по швам. Пунин, почти не таясь, начал приводить в дом новых женщин. Ахматова бы ушла, но идти было некуда и жить не на что, так что единственным выходом было терпеть и стараться вести себя потише. Лев уходил с самого утра, а возвращаться старался как можно позже. Зато в университете дела у него шли просто замечательно. Научные руководители пророчили ему блестящую карьеру.

Учеба давалась Леве легко. Сверстники уважали, девушки стреляли глазками и соглашались ответить на ухаживания. От всего этого казалось, будто дальнейшая жизнь будет состоять из одних сплошных побед. Вел Лев себя дерзко. Показательно игнорировал общественную работу. На лекциях перебивал преподавателей. Не скрывал, что регулярно посещает церковь. Читал случайным знакомым стихи расстрелянного отца.

Специализироваться Гумилев собирался на древнем и таинственном народе хазаров. Курсом старше его учился Шумовский, который планировал заниматься средневековыми арабами. Молодые люди были знакомы, но не то чтобы очень близко. А своего третьего подельника, царского крестника Ереховича, они и вовсе никогда не видели. До самой очной ставки, которую им устроили в Большом доме на Литейном.

Опыта насчет того, как вести себя в тюрьме, ни у кого из них не было. Все трое подписали подсунутые им протоколы, потому что надеялись, что во время суда смогут отказаться от показаний и изложить собственную версию. Да только никакого суда потом так и не случилось. Дело рассматривалось в особом порядке: два часа — и приговор готов. Гумилеву дали десять лет лагерей, двоим подельникам — по восемь.

Ахматова от всего происходящего была в ужасе. Каждое утро она носила сыну передачки и подолгу выстаивала в тюремных очередях. Так подолгу, что даже успела сочинить за это время одну из самых известных своих поэм. Она писала письма в инстанции, просила хлопотать за сына московских приятелей и на пару с сестрой Ереховича наняла лучшего в Ленинграде адвоката.

Иногда казалось, что это поможет. Уже отправленного на север Льва через семь месяцев вернули в Ленинград на доследствие. Но, по большому счету, усилия пропали напрасно. Для Гумилева начиналась тюремная эпопея, закончится которая лишь почти через двадцать лет.

В подвале католического собора Святой Екатерины, стоящего на Невском проспекте, когда-то был похоронен последний польский король Святослав-Август Понятовский. Похороны прошли по высшему разряду. Тело было завернуто в горностаевую мантию, на голову возложена украшенная каменьями корона, на грудь — имперские ордена. И дело тут не в королевском титуле усопшего, а в том, что, уже потеряв трон, Станислав-Август некоторое время сожительствовал с русской императрицей Екатериной. Именно она распорядилась отдать покойному любовнику все возможные у нее в державе почести.

Гроб из мореного дуба установили в церковном подвале на высокий постамент. И там он простоял несколько десятилетий подряд. Пока уже новый самодержец Александр I не решил как-то взглянуть на труп усопшего монарха. При дворе ходили упорные слухи, что наследника престола Екатерина родила не от законного супруга, а как раз от Понятовского. То есть Александру тот приходился вроде как дедом. Молодому самодержцу всегда хотелось посмотреть, как дедушка выглядит.

После какого-то светского увеселения, в сопровождении двух дам и личного адъютанта, Александр подъехал к собору, разбудил перепуганного церковного сторожа и велел отпирать подвал. Времени было что-то около трех часов ночи. Подвыпившие высокие гости торопили сторожа. Руки у того тряслись, но с замками он все-таки справился. Царь и сопровождающие лица прошли к месту, где стоял гроб. Некоторое время они разглядывали его снаружи, а потом Александр зачем-то решил приподнять крышку и глянуть, что осталось от дедушкиного тела.

Хоть и с трудом, но сдвинуть с места тяжеленную крышку гроба ему удалось. И оттуда наружу вывалилась истлевшая королевская голова. Грохоча насаженной по самые уши короной, теряя каменья из оправы и зубы из челюстей, голова покатилась по ступеням вниз. Сопровождающие царя дамы разом грохнулись в обморок. Адъютант упал на колени и принялся по-французски читать псалом «Из глубины взываю к Тебе, Господи!».

Сам Александр тоже струхнул. Но самообладания на то, чтобы поднять голову, отряхнуть ее и вернуть на место, ему все же хватило. После этого они с адъютантом положили крышку гроба на место, привели дам в чувство и, по возможности стараясь не шуметь, отбыли из собора домой.

Петербург, построенный итальянцами на шведских землях, всегда относился к религии приезжих с большой терпимостью. На главной улице этого города напротив православного Казанского собора рядком стоят лютеранская Питерскирхе, католический собор Святой Екатерины и армянская церковь приятного голубенького цвета. Четыре храма четырех разных христианских конфессий на один квартал — подобного нет ни в одной европейской столице.

К своим неправославным подданным Романовы относились более чем толерантно. Строительство первой католической церкви было закончено в Петербурге даже быстрее, чем строительство первой православной. Правда, эта терпимость распространялась исключительно на христиан. Все остальные (мусульмане, иудеи, буддисты, язычники) подвергались при царях всяческим притеснениям и рассматривались как временная аномалия, которая будет со временем ликвидирована.

Хуже всего в этом смысле было иудеям. Им селиться в столице было практически запрещено. Исключение делалось лишь для отставных военных и очень богатых коммерсантов. И уж ясный-красный речь не могла идти ни о какой синагоге. Практически все триста лет петербургской истории иудеи совершали свои службы полуподпольно, на домах у единоверцев. Туда же привозили и авторитетных религиозных учителей. Например, уже после революции в квартире на улице Пестеля жил один из любавичских ребе (высший авторитет в хасидизме), пророк и чудотворец Йосеф Ицхак Шнеерсон. Интересно, что позже эта же самая квартира стала последним жилищем шоумена Романа Трахтенберга.

Так что строительство нехристианских храмов началось у нас лишь после указа о веротерпимости 1906 года. Чувствуя, как зашатался под ним трон, Николай II неожиданно поменял правила игры и объявил, что отныне его подданные имеют право поклоняться тем богам, которым пожелают. Он в вопросы веры вмешиваться больше не станет. После этого количество прихожан православной церкви разом упало на три четверти (в армии почти на девяносто процентов), а мусульмане и буддисты приступили к строительству собственных культовых сооружений.

Буддийский дацан (монастырь) был заложен в Петербурге в 1909-м. Англичане в тот момент активно присоединяли Тибет к своим индийским колониям. Далай-ламе пришлось бежать от них в Монголию. Оттуда он отправил в Петербург своего советника Агвана Лобсана Доржиева. По национальности тот был бурят, а при дворе далай-ламы дослужился до высокого статуса цанид-хамбо.

Когда Доржиев прибыл в столицу, чиновники императорского МИДа аж присели от испуга. В своем послании далай-лама сообщал Белому царю Николаю, что тот (Николай), скорее всего, является реинкарнацией милосердного божества Цаган-Дара Эхэ, а его столица Петербург это и есть земное воплощение Шамбалы. Поэтому далай-лама хотел бы со всем своим двором переехать на берега Невы и просит помочь ему разбить коварных англичан.

Только что хлебнувшей позора в войне с Японией русской армии конфликт из-за лежащего у черта на рогах Тибета был совсем ни к чему. Поэтому отвечать послу стали вежливо, но уклончиво. В том смысле, что пусть далай-лама сидит пока в Монголии, у нас ему не понравится. Зато этот визит ввел в столичных салонах моду на буддизм и тибетскую медицину. Газеты стали писать о том, что в ближайшее время можно будет ожидать окончательного присоединения к Российской империи земель Китая и Монголии, несколько жуликов принялись торговать пилюлями «из тибетских трав» для улучшения потенции, а Доржиеву было разрешено выстроить на городской окраине свой дацан. Между прочим — самый северный буддийский монастырь в мире и второй по величине в Европе.

Строить храм буддисты начали позже мусульман, а закончили раньше. Уже в 1913-м из Китая привезли все необходимые статуи и богослужебные прибамбасики, и службы начались. У мусульман к этому времени был полностью готов лишь фундамент. Причина банальна: не хватало средств. На строительство петербургского дацана деньги выделил лично далай-лама, а когда они кончились, Доржиев продал еще и фамильные драгоценности. А вот на строительство соборной мечети жертвовали небогатые петербургские татары, да только наскрести удалось от силы десять процентов необходимой суммы.

Мусульман в Петербурге было немало с самого начала. Уже при Петре приблизительно на том месте, где сегодня квартирует зоопарк, располагалась Татарская слобода. Однако так же, как и иудеям, молиться правоверным приходилось на дому. Построить собственную мечеть не дозволялось даже лихим горским рубакам из личного императорского конвоя, укомплектованного, как известно, сплошь мусульманами.

После указа 1906 года дело, наконец, сдвинулось, но не то чтобы радикально. Постройке мечети постоянно что-то мешало. То бывшая любовница императора балерина Кшесинская начнет скандалить, что строители мешают ей спать (дача балерины располагалась впритык к мечети). То застрелился архитектор, автор проекта. Но в основном задержки были связаны, конечно, с нехваткой денег.

Солнце удачи выглянуло из-за туч бедности только в 1912-м. В Петербург на постоянное место жительства перебрался бухарский эмир Сейид Абдул-хан. Его эмират русские тихой сапой присоединили к землям империи, а эмиру выделили щедрое содержание и предложили провести остаток жизни в местах поприятнее, чем Бухара. Эмир перебрался в столицу, и на петербургских правоверных тут же пролился золотой дождь.

На родине Сейид-хан вел себя как совершенный дикарь. Схваченных преступников по его приказу за уши прибивали к главным воротам Бухары. Ворам на главной площади города рубили руки. А согласно одной совершенно неправдоподобной легенде, как-то эмир присмотрел себе для гарема 12-летнюю девочку по имени Дарманджан, но та во время первой брачной ночи укусила его за палец. Утром хан приказал живьем сварить девочку, а мясо потом скормить псам. Однако, перебравшись в культурную столицу, хан и сам сделался куда культурнее. Выстроил для своего наследника на Каменноостровском проспекте дворец в стиле модерн, дал денег на строительство мечети, зачастил в театр.

Соборную мечеть в Петербурге было решено строить похожей на Гур-Эмир, гробницу легендарного завоевателя Тамерлана. Как-то мне доводилось бывать в Самарканде, и могу подтвердить: похожи они действительно очень сильно. Только в Петербурге здание раза в полтора выше, да и украшено поярче, чем самаркандская гробница.

Закончить строительство до революции мусульмане все равно не успели. Последние леса были сняты с мечети только в 1920-м.

Молоденького историка-востоковеда Леву Гумилева недавно открытая мечеть очень интересовала. Несколько раз он заходил сюда и внимательно рассматривал красивые самаркандские изразцы. Говорил приятелям, что хотел бы изучить арабский и персидский языки. Потом мечеть закрыли, а Леву через некоторое время арестовали. Персидский язык он все-таки выучил, да только практиковаться Льву пришлось уже в лагере.

Позже Гумилев говорил, что очень признателен руководству ГУЛАГа. Именно в лагерях он встретил самых интересных собеседников в своей жизни. Благодаря им смог подучить китайский, пообщаться с несколькими академиками и вообще здорово расширить кругозор.

В лагере под Норильском вместе со Львом сидел парень родом из Ирана. До войны он учился в Тегеранском университете и ухаживал за горничной в одной из гостиниц. Как выяснилось, именно в этой гостинице должен был останавливаться Сталин во время Тегеранской конференции. Когда парень пришел очередной раз к невесте, то на голову ему накинули мешок, который сняли только в Москве, на допросе у следователя. В себя перс пришел уже в лагере. Странная, конечно, судьба, зато именно этот заключенный помог Гумилеву разобраться в некоторых аспектах персидской грамматики.

Сиделось Льву нелегко. По крайней мере сперва. Сам он писал о первых годах в Норильске:

С детства он немного картавил, а для сокамерников такая речь служила однозначным признаком того, что перед ними самый что ни на есть еврей. Безо всякой задней мысли они обращались к нему: «Слышь, жид!» — и от этого Лев, очень гордившийся своим (выдуманным на самом деле) старинным дворянством, терял голову. Глаза у него наливались кровью, парень бросался в драку. Один раз с топором наперевес атаковал целую ватагу уголовников. За такое поведение били его часто и сильно. Перестали обращать внимание на его закидоны только через несколько лет.

Но большую часть времени Лев проводил все-таки не с уголовниками, а с такими же, как он, политическими. Они старались держаться вместе, много разговаривали, делились друг с другом тем, что успели узнать на воле, в своих университетах, и даже пробовали проводить прямо в лагере поэтические конкурсы.

Все они были молоды и иногда забывали, где именно находятся. Один из сидевших вместе с Гумилевым позже вспоминал:

Лагерная компания у Гумилева подобралась что надо. Со временем все его тюремные приятели вполне себе выбились в люди. Его основной подельник Шумовский стал после тюрьмы ведущим арабистом страны и уже после распада СССР опубликовал первый поэтический перевод Корана на русский язык. Сергей Штейн, с которым Гумилев в Норильске делил одни на двоих нары, по выходе из лагеря взял себе псевдоним Снегов и опубликовал космическую оперу «Люди как боги», которая в СССР была популярнее и «Звездных войн», и «Стартрека».

А ближайшим приятелем Льва на зоне был Николай Козырев. До ареста он был астрономом, чуть ли не самым многообещающим сотрудником Пулковской обсерватории. Позже, уже в 1960-х, он вернется в Ленинград, восстановится в обсерватории, станет научным руководителем Бориса Стругацкого и опубликует скандальную работу, в которой будет доказывать, что звезды светят так ярко, потому что топливо, на котором движется все во Вселенной, это энергия пожираемого времени, а коли так, то и путешествия в прошлое и будущее вполне с технической точки зрения возможны.

Но до этого было пока далеко. Пока что заключенные Гумилев и Козырев просто валили лес, а вечерами пили у себя в бараке чай. Лев рассказывал Николаю о пассионарности, Николай Льву — о машине времени. Так шли годы.

Срок заключения Гумилева истек в 1943-м. Но и после этого для него ничего не изменилось. Шла война, уехать с Севера, где он сидел, было невозможно. Руководству ГУЛАГа была разослана инструкция, согласно которой освободившихся зэков следовало задерживать в лагерях «до особого распоряжения». Имелось в виду до окончания войны.

Козырев, которому сидеть было еще долго, посоветовал Льву записаться в геологическую экспедицию, которую как раз тогда набирали для отправки куда-то совсем уж в глушь. Мол, все-таки вдали от вертухаев да от колючей проволоки, ну и вообще. Мир посмотришь, себя покажешь. Лев сдуру послушался и в результате следующие несколько месяцев провел в дебрях, о которых прежде даже не подозревал, что такие бывают. Как он позже вспоминал, «из женщин за год удалось увидеть только белку, которую как-то случайно убил палкой».

Ему было уже за тридцать. Молодость осталась в прошлом. И, оглядываясь на эту молодость, он видел только голод, грязь, бараки и тупые лица уголовников. Гумилев хотел заниматься своей любимой историей, спорить, изящно опровергать оппонентов, писать книги, переворачивающие привычные представления. А вместо этого валил лес да бродил по тайге.

Кроме того, Лев был здоровым молодым мужчиной. Ему хотелось семьи. Хотелось любящей супруги, которая разделяла бы его интересы. Хотелось, в конце концов, детей. У некоторых его сверстников дети уже ходили в школу, а все его шаги в этом направлении ограничивались парой студенческих романов. И это к тридцати-то с лишним годам! Кончилось тем, что, держа в руке опасную бритву, Лев явился к начальнику экспедиции и заявил, что либо тот прямо сейчас, прямо при нем подпишет приказ об отправке Гумилева на фронт, либо он вскроет себе вены и у начальника будут неприятности.

Вообще-то отсидевших по антисоветским статьям на фронт не брали. Но обезумевший Лев так махал своей бритвой, что начальник струсил и все бумаги подписал. И Лев отправился на войну.

На войне ему нравилось больше, чем в тюрьме. «Там, — говаривал он позже, — по крайней мере, всегда можно было достать еды». Единственная неприятность: как-то фашистская бомба в щепки разнесла деревянную избу, за которой укрывался взвод Гумилева. Отлетевшая доска ребром угодила Льву прямо в переносицу. Вернуть носу прежнюю форму после этого так и не удалось, но Лев не расстроился. Стал говорить, что до ранения был похож на папу, а после — на маму.

Когда война кончилась, Лев вернулся в Ленинград. Это было так прекрасно, что казалось неправдой. Он признавался, что иногда просыпался по ночам и подбегал к окну убедиться, что действительно вернулся. Что снаружи лежит действительно «самая прекрасная на свете река Фонтанка». Теперь он был свободен и мог заниматься своей наукой. Мог ухаживать за девушками. Впервые во взрослой жизни мог делать все, что захочет. Но главным было не это, а то, что он наконец был дома. В городе, лучше которого нет.

Говорят, девяносто процентов парижан никогда в жизни не поднимались на Эйфелеву башню. А девяносто процентов лондонцев никогда не были в Тауэре. В Петербурге та же история: те, кто родились в этом городе, редко заглядывают в Эрмитаж и свысока смотрят на разинувших рты туристов. Но только до тех пор, пока им вдруг не приходится отсюда уехать. Потому что тут начинаются ломки.

Несколько лет назад я работал на самой популярной в тот момент городской радиостанции. Программным директором станции был парень, служивший в армии где-то в Заполярье. Он рассказывал:

— Знаешь, что было там самым сложным? Нас вообще не кормили, от грязи и холода мы покрывались фурункулами, а уж о такой штуке, как женщины, не приходилось и мечтать. Но это бы все я вынес. А вот по-настоящему невыносимо было то, что я был далеко от Петербурга. Не мог, если захочется, прогуляться по набережным или Невскому. Первый год еще ничего, а потом меня накрыло так, что хоть вешайся. Мама присылала мне открытки с видами Невы, я смотрел на них и плакал. Недостаток архитектуры модерн в организме — диагноз, страшнее которого не придумаешь.

Для Гумилева это было в прошлом. Теперь все должно было стать хорошо. Он устроился библиотекарем в психиатрическую больницу и восстановился в университете. За полтора месяца умудрился экстерном сдать программу сразу двух курсов. Был допущен к защите кандидатской диссертации. Опубликовал первые научные статьи. Совсем крошечные, но ведь нужно же с чего-то начинать, не так ли? От восторга у него кружилась голова: вот та жизнь, вести которую он мечтал большую половину биографии.

Кое-какие сдвиги наметились и в личной жизни. Необходимые для работы книжки он брал в Публичной библиотеке. И там как-то познакомился с милой сотрудницей отдела инкунабул Натальей Варбанец. Папа ее был по национальности серб, а мама — из французских дворянок. За прабабушкой Натальи в свое время пробовал ухаживать Пушкин, да и нечет правнучки все знавшие Наталью в один голос утверждают, что собой она была диво как хороша. Брюнетка с длинной шеей и ямочками на щеках. Знакомые почему-то звали ее Птица. Лев тоже стал звать ее именно так.

Пару раз он пытался флиртовать с ней на рабочем месте. Но там это было сложно, их отвлекали, и Лев напросился к Птице домой. Наталья жила на Соляном переулке, напротив нынешнего Художественного училища имени Мухиной. Из окон был виден чуть ли не самый красивый уголок города. Старая, времен еще Анны Иоанновны, церковь Святого Пантелеймона. Небольшой скверик князей Гагариных. Через Фонтанку — Летний сад.

Лев купил бутылку вина и пришел в гости. Наталья снимала комнату вместе с подругой. Позже подруга вспоминала:

Главное, что понравилось в нем обеим девушкам, это его родители. Шутка ли, живой сын Гумилева и Ахматовой! Сам Лев понравился им меньше. Да и что в нем тогдашнем могло хоть кому-то понравиться?

Около полуночи Лев ушел, девушки легли спать, а рано-рано утром он вернулся. Подарил Наталье старинный костяной веер (стащил у матери, пока та спала) и предложил выйти за него замуж. Ошалевшая от такого напора Птица пролепетала, что должна подумать.

На самом деле Наталья вовсе не была свободна. Уже лет десять она жила со своим начальником: пожилым и уважаемым научным работником. Именно он помог ей без необходимых документов устроиться в библиотеку, да и после этого всячески продвигал по службе. Официально начальник был женат и разводиться не собирался. Но о его романе с Птицей все знали и соответствующим образом к ней относились: жена шефа. Пусть вторая по счету жена, но все равно.

Не знал об этом лишь Лев. Он вообще плохо понимал все, что связано с женщинами. Да и откуда? Внешне он выглядел на свои тридцать пять, но в душе так и остался тем тинейджером, которого когда-то арестовали ежовские энкавэдэшники. То, что Птица обещала подумать над его предложением, сам Гумилев расценил как согласие. На Соляной он стал заходить как к своей официальной невесте. Каждый раз приносил вина, а иногда брал лагерного приятеля Николая Козырева. Тот как раз тоже недавно освободился и хлопотал о восстановлении в обсерватории.

Как-то к Козыреву приехал брат. Мужчины все вместе выпили, потом выпили еще, и у Гумилева родился гениальный план. Он предложил козыревскому брату поухаживать за Птицей. Мол, если та ответит взаимностью, значит, грош ей цена. А если нет, значит, Птица любит только его, Гумилева. Едва держась на ногах, они ввалили к девушкам на Соляной и там снова выпили. В результате брат все перепутал и ухаживать стал не за Птицей, а за ее соседкой. Та долго сопротивляться не стала. Вскоре молодые люди оформили брак. Лев сказал, что безумно счастлив за них. Имея в виду, конечно, что безумно счастлив за себя самого. Наверное (думал он), скоро и ему тоже удастся получить вожделенный штамп в паспорт.

Постепенно Лев стал оставаться на Соляном ночевать. Птица рассказала ему о пожилом воздыхателе, но он только махнул рукой. Его самоуверенность была размером с Евразию. Конкуренту он придумал кличку «Птибурдюков» и лишь хохотал, когда Наталья о нем упоминала. А вот пожилой начальник Птицы отнесся к сопернику куда серьезнее. Он забеспокоился, заревновал, увез возлюбленную в дорогой дом отдыха под Батуми. Там они загорали, купались в теплом море, клялись в вечной любви. Но когда Птица вернулась в Ленинград, она уже знала, что на просьбы Льва выйти за него скоро ответит «да».

Гумилев спешил. Отец (которого он всю жизнь боготворил) к своим тридцати пяти успел уже столько всего, а что успел он, Лев? Только отсидеть. Теперь пришла пора наверстывать. Писать, совершать открытия, жениться, жить. Новый 1949-й они встретили вместе. Все было ясно, все было хорошо. Лев защитил кандидатскую и вовсю готовился сесть за докторскую. Наталья пала под его напором, и никто не сомневался, что скоро она сменит фамилию на «Гумилева».

Сперва она называла его по имени-отчеству. Но постепенно перешла на коротенькое обращение «Лю». Так и звала его при всех: «Люшенька, как ты считаешь…» или «Люль, скажи, пожалуйста…»

Он заглядывал ей в глаза и таял от счастья. И тут Льва арестовали опять.

Накануне Лев пообещал зайти на Соляной, помочь заклеить на зиму окна. Но не зашел. Птица решила, что он опять где-нибудь пьет. А еще сутки спустя к ней пришла Ахматова, которая сообщила: сына арестовали, дома у них был обыск. Женщины испуганно помолчали, глядя друг на друга, а потом Ахматова встала и, не говоря ни слова, ушла.

Лев сел, и изменить это было невозможно. А им обеим нужно было как-то жить дальше.

Суд опять дал Гумилеву десять лет. Сидеть ему предстояло в Западной Сибири. Первое время в лагере его определили работать грузчиком. Но он был далеко не молод и с работой не справлялся. Тогда его перевели в сапожную мастерскую. Ковыряясь над оторванными подошвами, он без конца возвращался мыслями в Ленинград. Не мог понять, что именно там происходит. Почему его письма Птице остаются без ответа? Он стал писать ей сразу, как только разрешил следователь. Но в ответ не получал ничего. Ни единой крошечной открытки.

Это было ужасно. Складывалось впечатление, будто самые близкие люди просто вычеркнули его из своей жизни. Ни мать, ни невеста, ни сводный брат, ни оставшиеся на воле друзья никак не поддерживали его в это трудное время. Не отвечали на письма, не слали посылок, не пытались ходатайствовать о нем в инстанциях.

То заключение навсегда поссорило сына и мать. Через несколько лет они окончательно перестанут общаться. Основные скандалы и выяснения отношений начнутся после того, как Лев все-таки выйдет из лагеря, но то, что никаких родственных отношений между ними давно нет, было ясно, даже когда он еще сидел. В письмах Гумилев просил Ахматову ничего не присылать: ему не нужны «объедки со стола, которые бросают мопсу или пуделю». Знакомым говорил, что, если бы он умер в лагере, Ахматова даже обрадовалась бы: отличный повод написать надгробное стихотворение!

Одна из ахматовских знакомых записала как-то в дневнике:

Наверное, у Анны Андреевны имелись причины так себя вести. Как раз тогда у нее начались серьезные неприятности. Партийная пресса опубликовала постановление, в котором пожилую поэтессу обвиняли во всех смертных грехах. Дела обстояли так, что любое ее слово в защиту Льва могло привести лишь к новым осложнениям. Чем дальше она отстранится от сына (наверное, считала она), тем лучше это будет для него. Но Лев считал иначе. Он был уверен, что это было лишь оправдание. Жизнь пошла такая нелегкая, что заниматься еще и сыном у Ахматовой просто не хватало сил.

Впрочем, к равнодушию матери он худо-бедно привык. А вот почему так повела себя Птица, понять не мог. Хотя чего уж тут гадать долго? Могла она элементарно испугаться? В конце концов, она была просто библиотекарем. Милой девушкой с устоявшимся бытом. Зачем ей вся эта уголовная история? Ей хотелось не мыкаться по тюремным приемным с передачками для нелепого картавого жениха, а простого женского покоя.

Лев слал ей десятки писем, на которые она не отвечала. Он писал ей пять лет подряд, а она сжигала письма, не читая. Он продолжал писать, хотя вести, которые доходили до него с воли, заставили бы бросить это дело кого угодно. Сразу после его ареста Птица вернулась к своему «Птибурдюкову». Запах гумилевских папирос еще не успел выветриться из комнаты на Соляном, а она уже привела туда своего прежнего любовника. Лев метался между каменных стен следственного изолятора и сходил с ума от боли и ревности. Хотя бы для приличия могла она подождать до оглашения приговора? Так нет же! Прыгнула в постель к старику, едва за Львом захлопнулись двери автозака!

В полном отчаянии он пишет ей:

Она не ответила, но он, конечно же, написал не одно письмо, а множество писем, ни на одно из которых ответа так и не получил. Некоторое время спустя Птица вышла замуж за коллегу по работе. Прожила с ним несколько лет, но, поскольку парень оказался сильно пьющим, развелась и стала снова встречаться со своим пожилым шефом. Они будут вместе до тех пор, пока шеф не умрет от инсульта. Птице к тому времени будет уже под пятьдесят. Дальше она станет жить одна, но такая жизнь тоже полностью ее устраивала. Менять хоть что-то ей не хотелось, да и поздно было хоть что-то менять. Потом Наталья Варванец умерла. Старой и никому на свете не интересной.

Впрочем, до этого было еще далеко. Пока же она получала письма от Гумилева, а тот сидел в тюрьме. Сидеть в 1950-х при Берии было куда легче, чем в 1930-х при Ежове. Кормежка посытнее, работы полегче. Иногда зэкам показывали фильмы с французским комиком Луи де Фюнесом. А до смерти забивать подследственных ногами следователям больше не разрешали.

Именно во время того заключения Гумилев в деталях продумал свою докторскую диссертацию. Времени было навалом. Сперва диссертация сложилась у него в голове, а потом он аккуратно переписал ее в тридцать школьных тетрадей. Под названием «Хунну» эта книга до сих пор переиздается и имеет неплохие результаты продаж.

В письмах на волю он постоянно пишет про ухудшающееся здоровье: выявили сердечную недостаточность, обострилась язва, атрофировались ткани желудка, стал без причины терять сознание, вырезали аппендицит, а рана на животе без конца гноится. Он всерьез считал, что тут в лагере и умрет. Как-то даже составил завещание, в котором была единственная просьба: не уничтожать написанную им книгу. «Это лучшая часть меня, будто мой ребенок… Я уверен, что эта книга создаст Родине мировую славу…» Пусть без указания его имени, пусть не очень большим тиражом, но напечатайте ее… пожалуйста.

Люди оказались мелкими, подлыми, слабыми. Семья, друзья, родители, женщины, сослуживцы — теперь Гумилев знал им подлинную цену, и эта цена равнялась нулю. Он с головой уходит в работу. Отныне его единственными друзьями будут книги. Уж они-то не предадут.

После того как Сталин, наконец, умер, политических заключенных стали понемногу освобождать. Но не Гумилева. Потом прошло сообщение об аресте Берии, и очередная партия зэков снова отправилась на волю. Но он продолжал сидеть. Месяцы складывались в годы, он ждал, что вот сейчас откроются тюремные ворота и громко объявят его фамилию, а ничего не происходило.

На свободу Лев вышел только в 1956-м. Отсидев семь лет из присужденных ему десяти. После этого он почти месяц добирался до Ленинграда. В этом городе его больше никто не ждал. Да и сам город показался ему совсем чужим.

В самом начале XX века в блестящем имперском Петербурге было два главных литературных адреса. На Литейном стоял «Дом Мурузи», а за Таврическим садом — «Дом с башней». Именно по этим двум адресам и происходило все то, что сегодняшние студенты изучают в рамках курса «Серебряный век русской поэзии».

Громадный, выстроенный в мавританском стиле, «Дом Мурузи» занимает почти целый квартал у Преображенского собора. Когда-то этот участок принадлежал путешественнику Николаю Резанову, известному в основном как герой рок-оперы «Юнона и Авось». А в середине XIX века перешел к семье Мурузи, ведущей род от стамбульских вельмож еще византийской эпохи. Все сбережения древней фамилии были вбуханы в строительство громадного доходного дома. И в результате Мурузи просто разорились.

Даже лестницы и подсобные помещения тут отличались редкой роскошью. Сами Мурузи сперва занимали квартиру в двадцать шесть комнат, причем в двух из них били фонтаны, а колонны перед входом были изготовлены из привозного мрамора редкого оттенка. Но после того, как дом пошел с молотка, апартаменты были разделены на более мелкие и сдаваться стали по приемлемой цене. Квартиру на втором этаже занял поэт Мережковский с супругой Зинаидой Гиппиус.

Их дом стал штаб-квартирой всей новой русской поэзии. Хотя прессу больше интересовало не это, а странный состав жильцов: в новые апартаменты супруги переехали не парой, а втроем. Странный задохлик-муж, вечно заводящий разговоры о «религии третьего завета», ослепительно-красивая жена, золотоволосая «декадентская мадонна», и с ними — красавец Дмитрий Философов, насчет которого долгое время так и не было ясно, чей же он любовник, мужа или жены?

Одна из мемуаристок писала:

Именно у Мережковских, в «Доме Мурузи», зажглась звезда Блока и начиналась литературная репутация Есенина. Если бы не их салон, вряд ли сегодня кто-то помнил бы о Розанове, Брюсове или Андрее Белом. Почти четверть века подряд те, кто желал получить пропуск в мир прекрасного, для начала должны были получить одобрение четы Мережковских.

А второй главный литературный салон предреволюционного Петербурга принадлежал поэту Вячеславу Иванову. У него, в «Доме с башней», собирались по средам, и для этих собраний Иванов старался каждый раз выдумать что-нибудь веселенькое. То позовет всех пить вино прямо на крыше, то устроит игру в жмурки, то привезет на гастроли какую-нибудь иностранную знаменитость.

Поэт и гомосексуалист Михаил Кузмин так описывал свой первый визит в ивановскую квартиру.

Мебель, антиквариат и картины для квартиры Иванов привез из Италии. Стоило все это кучу денег. Изначально идея его салона была та же, что и у Мережковских: семейная пара умудренных опытом литераторов приглашает обменяться опытом коллег и талантливую молодежь. Но постепенно за квартирой закрепилась нелучшая репутация. Слишком уж много тут пили, слишком уж вольные царили нравы. Скажем, когда поэт Максимилиан Волошин оставил у Ивановых переночевать свою невесту (та недавно приехала в столицу и еще не нашла жилья), то хозяин квартиры, философ и тонкий эстет, в первую же ночь невесту подпоил и лишил невинности.

К 1920-м весь этот смешной и манящий мир стал далеким прошлым. Зыбким и ненастоящим, как пьяная галлюцинация. Петербургу здорово досталось в XX столетии. Первая мировая, революции, пожары, голод и перенос столицы. Город оказался почти полностью заселен совсем другими людьми. Вчерашними крестьянами, евреями из местечек, какой-то странной публикой, вынырнувшей из краев, о существовании которых прежде в Петербурге никто и слыхом не слыхивал.

Потом были тридцатые с их репрессиями и высылками, а потом сороковые с войной и блокадой. После блокады в Ленинграде из гражданского населения осталось меньше пятидесяти тысяч человек. Иначе говоря, лишь один из сорока, живших здесь до войны. На протяжении жизни всего одного поколения город второй раз полностью сменил население.

Казалось, что от того, прежнего Петербурга в новом Ленинграде не могло остаться вообще ничего. Какие поэты, какие салоны? Когда-то в квартире у Ивановых прочла свои первые стихи молоденькая Анна Ахматова, а гости долго ее хвалили. Краснея и запинаясь, она рассказывала о перчатке с левой руки, которую надела на правую, а присутствующие хлопали в ладоши. И вот Ахматовой уже под семьдесят, а те, кто говорил ей приятные слова, давно мертвы. Почти все. Но, как выяснилось, это был совсем не конец.

Когда я был подростком, мне очень нравился поэт, у которого есть такие строки: «Этот город сам решает, что, кому и как вручает». Я как-то с самого детства точно знал, что так оно и есть: город действительно решает сам, кто именно продолжит его историю. Когда через полвека после революции в Ленинграде опять появились поэты, жить они стали не абы где, а по тем же самым адресам, где когда-то жили Иванов и Мережковские. В 1960-х один из двух главных ленинградских поэтов оказался прописан в доме Мурузи, а второй (его друг и одновременно смертельный враг) — в «Доме с башней» на Таврической.

Сами посудите: ну не странное ли совпадение?

В 1957 году, с опозданием на четыре года, Ленинград отпраздновал свое 250-летие. К торжествам отнеслись очень ответственно. Город был почищен и отремонтирован. Накануне праздника на площади Искусств перед Русским музеем установили памятник Пушкину. Возле Аничкова моста запустили плавающие фонтаны. Ночью их красиво подсвечивали.

В прессе развернулась кампания за чистоту на улицах. Ленинградцам внушали: их город не таков, как все остальные. И относиться к нему тоже стоит совершенно особым образом. Бросил на тротуар окурок — попадешь в милицию и уплатишь штраф. Не уступил в транспорте место пожилому человеку — все остальные пассажиры станут смотреть на тебя с ледяным презрением. Вчерашние крестьяне и их подросшие дети изо всех сил старались соответствовать доставшемуся им городу.

Петербург всегда работал как камнедробильная машина. Десятилетие за десятилетием сюда приезжали толпы провинциалов, а город перемалывал их, стесывал лишнее, формировал тех, кто будет достоин в этом городе жить. Первые лет двести — триста приезжими были жители русских деревень. Последнее время это жители среднеазиатских кишлаков. В этих смуглых ребятах принято видеть угрозу, но я спокоен. Город перемелет и их тоже. Вечный петербургский дождь смоет с их кожи южный загар. Пройдет поколение, от силы два — и внуки гастарбайтеров тоже напишут стихи об этих набережных. Им из собственного опыта станет известно: родиться там, где над Невой кричат птицы, — лучшее, что могло с тобою случиться.

Основные торжества по случаю 250-летия происходили на стадионе имени Кирова. Участвовало пятнадцать тысяч статистов и три тысячи спортсменов. Зрителям были показаны театрализованные сценки из прошлого Петербурга. Ставил сценки начинающий режиссер Товстоногов. Именно после этого шоу для него открылись двери в мир большой театральной карьеры. Новый лидер страны Никита Хрущев наградил Ленинград орденом Ленина. Это был первый визит главы государства в Северную Пальмиру после убийства Кирова.

Ленинград лишился столичного статуса, зато получил возможность жить так, как живется. Не подстраиваться под сильных мира сего, а оставаться самим собой. Никто не пытался его перестроить, не сносил зданий, мешающих парадам грозной военной техники. Московские коммунисты оставили этот город умирать естественным путем, а больше ему ничего и не было нужно. Пока в новой динамичной столице возводили высотки и прокладывали хайвеи, мой город просто отражался в Неве. Вянущий, рушащийся, но по-прежнему очень красивый.

В том же 1957-м, но осенью праздновали 40-летие Октябрьской революции. Тут размах торжеств был уже поскромнее. Какие бы то ни было гигантские монументы в центре города решили не возводить. Ограничились несколькими точечными инновациями. Дружественная Финляндия подарила Ленинграду паровоз, на котором в 1917 году в город приехал Ленин. Паровоз установили на Финляндском вокзале. На набережной у Нахимовского училища отреставрировали крейсер «Аврора», который когда-то подал сигнал к штурму Зимнего. Насчет обоих подарков по городу с самого начала ползли слухи, что никакого отношения к Ильичу они не имеют. Паровоз, мол, финны прислали первый попавшийся, а вместо крейсера «Аврора» на набережной установили очень похожий крейсер «Диана», потому что реальную «Аврору» пустили на металлолом еще до войны.

К концу 1950-х уровень жизни в СССР превзошел довоенный и продолжал расти. В столицах поднимал голову советский мидл-класс со всеми своими запросами и амбициями. Эти люди неплохо зарабатывали, а жить хотели еще лучше. Дача, отдельная квартира, модная одежда, иностранная бытовая техника, со временем — может быть даже, собственный автомобиль. Прежде это казалось фантастикой, а теперь — пожалуйста. В феврале 1961-го в Ленинград завезли первую пробную партию украинских автомобилей «Запорожец». Газеты писали, что эта небольшая, но по-своему изящная машина украсит жизнь множества советских семей.

Эпоха войн и общественных катаклизмов закончилась. Теперь можно было подумать и о себе. В магазинах стали появляться импортные товары. Например, итальянские нейлоновые рубашки. Или финские водонепроницаемые куртки. Ходить в синтетике летом было жарко, а дезодорантов тогда, разумеется, не существовало. Но все модные мужчины ходили именно в синтетике, и именно в жару. Девушки летом непременно носили белые перчатки, а зимой кутались в меховые лисьи воротники с лапами и мордой. Шапочки носили самодельные, вязаные. Назывались они «менингитки». Кроме того, именно в те годы с опасных бритв советские мужчины перешли на безопасные или электрические. Их выпуск отечественная промышленность тоже наладила именно тогда.

Менялись какие-то мелочи, а с ними уходила эпоха. В 1960-м упразднили профессию лифтеров. Сразу после этого появилась традиция пи́сать в лифтах прямо на пол. На следующий год отменили профессию кондуктора. После этого во всем городском транспорте был введен единый тариф на проезд: автобус пять копеек, троллейбус — четыре, трамвай — три копейки. Раньше стоимость зависела от продолжительности поездки.

В 1957 году на Петроградской стороне стали строить здание телецентра. Его 300-метровая башня проектировалась так, чтобы превзойти по красоте Эйфелеву башню в Париже. Но почему-то достопримечательностью башня не стала. Ленинградский завод имени Козицкого осваивал производство новых моделей телевизоров. Некоторые были даже с дистанционным управлением: сбоку торчал пятиметровый провод со здоровенной калабахой на конце. Правда, работала техника не всегда. Вечерами напряжение в электросети обычно падало и телевизорам не хватало мощности.

Жизнь стала сытнее. Жизнь стала посвободнее. Новое поколение посматривало на старые идеалы с ухмылочкой. Как попка повторять заклинания насчет верности делу Ленина, этим людям казалось уже немного скучным. В Ленинграде 1950-х первыми в стране появились стиляги, валютные спекулянты, джазовые музыканты, футбольные фанаты, религиозные сектанты и много других штук, о которых прежде никто и слыхом не слыхивал.

14 мая 1957 года в городе состоялся матч между ленинградским «Зенитом» и московским «Торпедо». Заканчивался он со счетом 5:1 в пользу москвичей. На последних минутах на поле вышел пьяный болельщик, который велел «зенитовскому» вратарю убираться с поля: он сам постоит в воротах и у него это получится лучше. Болельщика тут же скрутили, но вслед за ним на поле ломанула 30-тысячная толпа. Милиция в ужасе разбежалась. Фанаты рыскали по служебным помещениям стадиона и обещали игрокам любимой команды устроить козью морду. Спортсменов выводили наружу через подземные этажи. Директор стадиона звонил в Большой дом и, надрываясь, орал: «Скорее! Тут новая Февральская революция!»

Никаких подразделений по борьбе с гражданскими беспорядками в СССР, как известно, не существовало. За неимением самих гражданских беспорядков. Полицейская дубинка в Советском Союзе считалась признаком тоталитарных западных обществ, которому у нас совсем не место. Поэтому на стадион были срочно переброшены курсанты военных училищ и единственный имевшийся оперполк милиции. Толпа разогнала и тех и других в течение нескольких минут и долго пинала оброненные фуражки. Беспорядки охватили всю Петроградскую сторону и продолжались до поздней ночи.

Итог: 107 раненых милиционеров. 16 фанатов осуждены за хулиганство на сроки от года до восьми. Игроки «Зенита» сделали выводы и приналегли на тренировки. После этого о больших околофутбольных битвах в Ленинграде не было слышно почти четверть века. Зато буквально на следующий год побоищем чуть не закончились поэтические чтения в Доме актера прямо на Невском проспекте.

1950-е вообще были годами невиданной активности студентов. И главное, в чем проявляли себя студенты, — студенты писали стихи.

Вернее, не так. Стихи в то время писали не только студенты. Стихи писали все: молодежь, рабочие на фабриках, бюрократы в высоких кабинетах, школьники, научные сотрудники — далее везде. Литературные объединения существовали при всех Домах культуры, при всех крупных заводах, при Дворце пионеров, при нескольких газетах, а самое лучшее — при Горном институте. Главным же событием начала 1950-х стал «Турнир поэтов», прошедший в Технологическом институте. Именно после того турнира стало ясно: то что было, прошло. Отныне все в стране и городе станет по-другому.

В «Турнире» участвовали все те, кто потом станет определять лицо ленинградской культуры. Все кудлатые гении, которым предстояло спиться и мучительно загнуться, все поэтессы, которые со временем станут подругами спивающихся гениев, а также трое самых главных ленинградских поэтов той эпохи: Рейн, Бобышев и Найман.

Если вы доедете до станции метро «Технологический институт», подниметесь по эскалатору и выйдете на пересечении Загородного и Московского проспектов, то взглядом сразу же упретесь в небольшой памятник Плеханову. В начале прошлого века студенты и профессора Техноложки отличились особой революционностью. В память о тех временах тут и был установлен бронзовый социал-демократ. Вытянутой рукой он указывает молодежи путь в светлое будущее. Правда, студенты 1950-х считали, что у будущего есть вполне конкретный адрес. Плехановская длань указывала ровнехонько на пивной бар, в котором студенты и проводили большую часть свободного времени.

Все трое поэтов числились студентами именно Технологического института. Правда, до учебы руки у них доходили редко, да и о карьере технологов никто из них не помышлял. Ближе к полудню они встречались в холле института, под громадными еще дореволюционными часами (часы в холле сохранились и до сих пор, можете зайти посмотреть), и дальше шли совсем не на лекции, а по адресу, указанному бронзовым Плехановым. Сидеть в прокуренном помещении, отхлебывать что-то из бокала, тусоваться… тусоваться… тусоваться… читать друг другу только что написанные стихи.

Дмитрий Бобышев родился в семье довольно высокопоставленного (по ленинградским меркам) номенклатурного работника. Семья занимала отдельную квартиру с балконом и имела домработницу. Располагалась квартира в знаменитом ивановском «Доме с башней». Евгений Рейн рос с одной только мамой. Его отец погиб на войне. Появился отчим — и вскоре умер. Потом появился еще один отчим — и тоже вскоре умер. А Анатолий Найман был из всей троицы самым младшим. Его мама, будучи совсем молоденькой, еще успела поучиться в Париже, но вспоминала об этом редко. Теперь она с сыном просто жила в коммуналке на правом берегу Невы и много работала.

Детство у ребят было не сказать чтобы легким. После войны обезлюдевший, пустой и страшный Ленинград начали заселять жителями сожженных фашистами деревень. В основном из Новгородской и Тверской областей. Людей просто переписывали по головам, железнодорожными составами доставляли на Московский вокзал и выдавали ордер: такая-то деревня заселяет такие-то дома по такой-то улице. А дальше обустраивайтесь как знаете.

Осенью 1945-го детям было предписано начать обучение в школах. Дюжие деревенские хлопцы натянули форму и отправились грызть гранит познания. Поэт Дмитрий Бобышев позже вспоминал:

Школы в те годы были не такие, как сейчас, а раздельные: для мальчиков одни, для девочек — совсем другие. Согнанные в класс мальчишки разных возрастов и абсолютно разного происхождения притирались друг к другу с трудом. Тощие еврейские знайки из приличных семей не нравились деревенским паренькам, которым еще только предстояло стать ленинградцами.

Анатолий Найман вспоминал, что его классный руководитель по фамилии Дурнопейко требовал, чтобы ученики подбрасывали свои дневники в воздух, и с размаха лупил по ним ногой, как по футбольному мячу, впечатывал в стену. Под стать педагогам были и ученики. Иногда на переменах они валили кого-нибудь из учеников на стол, стаскивали штаны и мазали письку фиолетовыми чернилами. Науку любви ребята осваивали по надписям на парте, типа: «Любовь — как костер: не кинешь палку — погаснет!» Светлых воспоминаний о школе ни у кого из будущих поэтов не осталось.

Бобышеву общение со сверстниками далось особенно нелегко. В младших классах у него отнимали бутерброды и воровали теплые варежки. В старших — ловили по дороге из школы и в поисках мелочи перетряхивали портфель. Не очень радовала жизнь и дальше. Первого сентября в свой институт Бобышев пришел с забинтованной головой: накануне хулиганы прямо на улице отлупили его палками. А к выпускному курсу дошло до удара заточкой в бок:

Зато, поступив в Технологический институт, эти ребята перезнакомились между собой, впервые прочли свои стихи тем, кто не морщился брезгливо в ответ, впервые увидели блеск в глазах девушек, для которых поэзия была тогда важнее, чем весь остальной мир, и убедились, что не одиноки на свете. Что таких, как они, много. Что уродами являются как раз те, кто прежде (в школе и во дворе) называл уродами их.

За это счастье было не жаль отдать что угодно. Для поэтов начиналась настоящая, всамделишная жизнь.

Сейчас уже трудно представить, как все это было. Но поэзия в 1950-х была тем, чем спустя двадцать лет станет подпольный рок-н-ролл.

Чтения стихов были реальными сейшенами. Поэты окунали аудиторию в истерику, и после удачного концерта все слушательницы готовы были выпрыгнуть из лифчиков прямо здесь, прямо в зале. Когда в 1959-м на Невском, в желтом здании Дома актера проводился один из первых больших поэтических концертов, то подходы к зданию блокировались конными нарядами милиции, но даже эти конные наряды не могли сдержать толпу.

Дело было летом. Но одна из слушательниц пришла на концерт в шубе. Под шубой у нее было голое тело. Удивленным очевидцам дама объясняла, что ее муж опасается, как бы дама не свинтила от него к кому-нибудь из стихотворцев, и поэтому запер одежду на ключ, но она, остроумная, нашла-таки выход.

В другой раз, тоже на Невском, в Доме книги должен был выступать вполне официальный поэт Павел Антокольский. В магазине собралась невиданная толпа. Желающие послушать стихи блокировали движение по Невскому и скандировали: «Сти! — Хи! Да! — Ешь! Сти! — Хи!»

Пожилой Антокольский влез на стул и начал читать. Но толпа орала:

— Рейна! Мы хотим слушать Рейна!

В результате 20-летнего Рейна подняли на плечи, и он начал читать потеющим от восторга фанатам о «девственницах с клеймом на ягодице». Толпа была в экстазе.

И Рейн, и Найман, и Бобышев сами называли себя поэтами. Хотя стихи каждый из них начал писать буквально вчера и написать успел буквально несколько штук. Да и те стихи, что уже имелись, опубликовать никто из них, разумеется, не успел.

Бобышев все написанное отдал перепечатать машинистке, а потом послал в газету. И получил ответ от редактора с фамилией Аптекман, мол, дрянь у вас, а не стишки. Выяснилось, что машинистка допустила обидную опечатку во фразе «Пусть вы придумали совсем по-европейски»: последнее слово она напечатала «по-еврейски».

Тогда Бобышев придумал себе женский псевдоним Инна Вольтова, написал с дюжину стихотворений и мистифицировал приятелей. Рассказывал о девушке, которая работает продавщицей в универмаге «ДЛТ», жутко стесняется публики и просит его быть ее литературным агентом. От имени Инны он послал стихи в журнал «Юность». Ответ был очень благожелательный. Только редактор просил прислать фотографию и телефон. Пришлось отвечать в том плане, что, решившись на подпольный аборт у бабки-повитухи, гражданка Вольтова скончалась прямо на операционном столе.

Впрочем, сама идея понравилась. На подходе были стихи, написанные старушкой-пенсионеркой, глухонемым и все в таком роде.

Найман же публиковаться даже и не пробовал. Начинал он с этаких сюрреалистических сюжетиков. Типа родился у мужчины урод: человеческий только рот. А манекен-женщина в витрине забеременела от магазинного вора. Короче, урод — это вроде как новый Адам, а уродка-манекен — Ева. А все мы являемся их потомками. Такое вот произведение.

Почитать написанное на поэтических вечерах удавалось приятелям нечасто. Но слава о троице потихоньку ползла по городу. Пришел момент, когда ребятам было передано: такого-то числа их готова принять легендарная Анна Андреевна Ахматова. Одеться поприличнее, прийти в точно назначенный час, лишних вопросов не задавать, прочесть каждый из троицы может по два стиха, а если будет позволено, то, может быть, по три.

Почитать самой Ахматовой — для молодых людей это было как для средневекового католика поцеловать руку римскому папе. Как-то даже не верилось, что такое возможно. Что в их Ленинграде 1950-х все еще живет та самая Ахматова, которой когда-то приписывали роман с Александром Блоком. Мужем которой был Гумилев.

Город, в котором они жили, давно уже не был тем Петербургом, где когда-то жили великие поэты. Это был насквозь советский, застроенный блочными пятиэтажками мегаполис, где в коммуналках центра пахло подгорелой едой, а на окраине тебя запросто могли пырнуть заточенным напильником. Но сами поэты никуда не делись. Нужно было только хорошенько приглядеться, покрутить по сторонам головой — и обнаруживалось вдруг, что в Ленинграде по-прежнему живут все те, о ком ты читал в старых книжках еще с «ятями» и «ерами» на конце слов.

Затевая ремонт в своих квартирах, жители города срывали со стен обои и иногда обнаруживали под обоями газеты с портретами государя императора. Точно такую же операцию можно было произвести и с ленинградской культурой: поскреби ей бок — и на солнце заблестит скрытая до поры до времени позолота. Кто-то из героев петербургских легенд умер, кто-то уехал за границу, но тех, кто остался, тоже хватало. В хрущевском Ленинграде жила не только Ахматова, но и ее дореволюционная подружка Паллада Богданова-Бельская. Та, которая переспала со всем Серебряным веком, получила теперь небольшую квартирку на окраинном проспекте Ветеранов и перечитывала там иногда дореволюционные заметки о застрелившихся из-за нее аристократах.

Это был очень веселый спорт: отыскать себе гуру из того, навсегда похороненного, мира и потом месяцами напролет расспрашивать его, учиться у него, стараться вести себя так, как вели в его времена. За каждой из компаний талантливой ленинградской молодежи стоял какой-нибудь интересный старичок. Первые русские рок-н-ролльщики Алексей Хвостенко, он же Хвост, и Анри Волхонский, он же просто Анри, каждую субботу ездили навестить поэта Ивана Лихачева, некогда входившего в круг Михаила Кузмина. Юные художники, типа легендарного Тимура Новикова, общались с возлюбленными Малевича и Ларинова. Говорят, даже первая заметная гей-тусовка в Ленинграде сложилась вокруг жеманников, которые еще помнили, как это делалось при прежнем режиме.

В общем, в назначенный день трое приятелей-поэтов отправились к Ахматовой на поклон.

Так о своей первой встрече с Ахматовой писал поэт Анатолий Найман. К тому времени, когда он познакомился с Анной Андреевной, той было уже за семьдесят. Тоненькая, подвижная, удивительно гибкая в молодости, она располнела и редко теперь выходила из дому. Ей нужен был кто-то, кто заботился бы о ней, да только таких людей вокруг поэтессы не нашлось.

Отношений с сыном она не поддерживала. Ну или он с ней не поддерживал. После того как Лев последний раз вернулся с зоны, они только и делали, что ругались, а потом просто перестали общаться. Кроме всего прочего, Льва Николаевича здорово раздражало, что вокруг матери сложилась компания, в которой не было ни единого русского — сплошь евреи. Поэтому теперь Ахматова жила с дочерью своего последнего мужа Пунина, а иногда в Москве у своих приятелей Ардовых.

Бедность и беспризорность, в которой она провела последние годы, была бы, наверное, и совсем ужасающей. Но именно в последние годы вокруг нее (уже совсем пожилой) сложился кружок из нескольких юных поэтов. Сама она называла его «Волшебный хор». Сегодня эта компания больше известна как «ахматовские сироты».

В 1980-х власти затеяли масштабный ремонт Эрмитажного театра. Построено здание было еще при Екатерине, а потом за всю двухсотлетнюю историю так ни разу капитально и не ремонтировалось. Ну и вот подошла его очередь.

Ремонт был заказан какой-то финской компании. Строители сбили со стен штукатурку, и тут выяснились интересные подробности. Когда-то на этом месте стоял Зимний дворец Петра I-го. Считалось, что при строительстве театра дворец полностью снесли, но, как оказалось, дело обстояло не совсем так. Театр просто надстроили на фундаменте петровских времен, и часть стен под штукатуркой неплохо сохранилась. Финские строители расчистили небольшой кусочек петровского дворца и теперь, если вы будете гулять вдоль Зимней канавки, обратите внимание на фрагмент стены, выкрашенный в желтый цвет. Перед вами самые древние стены Петербурга.

Останавливался в этом дворце Петр не сказать чтобы часто. Но вот умер именно тут. Умирал самодержец в страшных мучениях. Один из современников писал:

Почерневшее тело Петра замотали в шубу и на санях по льду Невы отвезли в недостроенный Петропавловский собор. Тут, на укрытом красной попоной катафалке гроб и простоял несколько лет подряд. Какое-то время правительницей страны считалась супруга Петра Екатерина, а после того, как умерла и она, работы по строительству города были просто свернуты. Столицу перенесли обратно в Москву.

На этом история Петербурга могла бы запросто и закончиться. Недостроенная Северная Венеция стала таять, словно туман над Невой. Петр предполагал, что весь Васильевский остров покроется сеткой каналов, и передвигаться по ним горожане станут на собственных гондолах, как в Венеции. Сразу после того, как Двор вернулся в Москву, каналы занесло песком. Заложенные при Петре соборы стояли недостроенными. На верфях случилось несколько пожаров. Весной следующего года главную городскую площадь затопило паводком, а восстанавливать ее было уже некому. Новый император уехал, военные эвакуировались, купцы позакрывали лавки и бежали в Первопрестольную. Греза чокнутого самодержца умерла вместе с ним, и во всей стране некому было об этом пожалеть.

Столица на берегах Невы так и осталась бы химерой, миражом, несостоявшимся фантастическим проектом типа Вологды или Александровской слободы, куда пытались перенести столицу предшественники Петра. Но правивший в Москве внук Петра I Петр II тоже вдруг взял да и умер.

Этот император был одним из самых красивых монархов своего времени. Он мог бы кружить головы девушкам, но вместо этого влюбился в своего фаворита Ивана Долгорукого. Юноша признавался, что «и дня не может прожить без милого друга». Девятнадцатилетнему Долгорукому он присвоил чин генерала и по два раза в месяц награждал его высшими орденами империи. Впрочем, иногда, для разнообразия, спал и с собственной теткой — будущей императрицей Елизаветой.

Жизнь юного самодержца состояла из охоты, охоты и еще раз охоты. В перерывах между охотами устраивались танцы и попойки. Выдержать такой ритм для юного организма оказалось не под силу. В 1730 году император простыл и, пару дней помучившись, умер.

Его последними словами были:

— Сани запрягайте. К сестре поеду.

Сестра императора, великая княжна Наталья, умерла за два года до этого.

Куда именно поехал Петр Второй, доподлинно нам неизвестно. А вот Двор после его смерти все-таки вернулся в Петербург. Новая императрица Анна Иоанновна велела вернуть на север всех, кто отсюда сбежал, и возобновить строительство Петербурга.

Собственно, именно Анна Иоанновна, а вовсе не Петр является реальной основательницей того города, который мы имеем. Петр мечтал о фантастическом полу-Амстердаме, в котором жители, как человеки-амфибии, большую часть времени проводили бы на воде. К каждому из общественных зданий города должен был подводить большой канал. А Анна принялась строить реальную, удобную для жизни столицу. Центр города она перенесла на левый берег Невы, главной улицей сделала Невский проспект, распорядилась строить дома в линию, запретила селиться слободами, как в ненавистной ей Москве, ну и все в таком роде.

После нее никаких следов того, прежнего, петровского Петербурга в нынешнем городе вы уже не найдете. Все, что заложил Петр, было срыто или до неузнаваемости перестроено. Единственный район города, где какой-никакой петровский дух все же сохранился, — это кварталы между Литейным проспектом и Смольным собором.

С точки зрения рельефа, эти места очень удобны. И обживать их начали задолго до Петра Великого. Дело в том, что большая часть петербургского центра изначально лежала ниже уровня моря. Нева — река коротенькая, но очень полноводная. Между прочим, по полноводности занимает пятое место в Европе и превосходит по этому показателю даже Днепр или, скажем, Рейн. Русло ее, правда, всегда здорово петляло, а берега были неровными. Весенние разливы доходили до мест, где сейчас стоит станция метро «Московская». После ежегодных наводнений на реке возникали новые острова, которые через пару лет погружались обратно под воду. Короче, так себе было местечко.

Строить тут сложно, потому что никаких берегов по сути и не было — одно сплошное болото. Там, где сегодня пересекаются Литейный проспект и улица Жуковского, непролазная топь существовала даже во времена Пушкина. На месте нынешнего Казанского собора лежало озерцо, берега которого поросли чахлыми березками. А вот район у Смольного располагался на возвышении и не затапливался даже во время самых катастрофических наводнений.

Считается, что до 1703-го (год основания Петербурга) по этим берегам если кто и жил, то исключительно «убогие чухонцы». Хотя на самом деле это совсем не так. Уже тысячу лет назад через Петербург шли скандинавские суда, путешествующие по маршруту из варяг в греки. А четыреста лет тому назад на территории, которую сегодня занимает мой город, уже существовало два небольших городка и около пятидесяти деревень.

На правом берегу Невы, там, где недавно планировали выстроить небоскреб «Газпрома», существовал город Ниеншанц. Между прочим, третий по величине город тогдашней Швеции. В полях за городом (приблизительно в районе нынешнего проспекта Шаумяна) имелось несколько очень красивых ветряных мельниц и лютеранское кладбище. В 1970-х, когда тут строили универмаг «Спорт», строители извлекали из земли десятки могильных плит того времени. Чуть ниже по течению отставной шведский майор по фамилии Кноу отстроил себе дачу с садиком в голландском стиле. Эта дача так понравилась Петру, что, переименовав ее в Летний сад, он прямо на ней и поселился. Ну а на месте, где теперь стоит Смольный собор, лежала русская деревня Спасский посад. Именно вокруг деревни Петр и предложил селиться членам своей многочисленной семьи.

Сегодня улицы вокруг Смольного — это пустынный и малолюдный район. Ни метро, ни магазинов, ни хотя бы прохожих на улице. А триста лет назад именно тут проводились самые развеселые ассамблеи, и вообще жизнь била ключом. Тут стоял дворец цесаревича Алексея (на месте нынешнего Музея кофе) и дворец царской сестры Натальи (соседнее с музеем здание). Потом Наталья умерла, Алексея до смерти запытал собственный отец, но райончик продолжал считаться веселым. В гости к князю Потемкину сюда ездил граф Калиостро, здесь императрица Елизавета собиралась выстроить громадный монастырь, в котором могла бы достойно встретить старость. А много позже, уже в XX столетии, именно здесь любил гулять молодой ленинградский поэт со своей возлюбленной, которую звали Марина.

Одна из подружек легендарных поэтов писала:

К 1960-м отношения некогда неразлучных друзей-поэтов и вправду развалились, рассыпались на осколки, да так, что не склеишь. Но произошло это не вдруг и не быстро. Сперва никто не поверил бы, что такое вообще возможно.

К началу того десятилетия Бобышев, Найман и Рейн все еще числились студентами Техноложки. Вечера они проводили у Ахматовой или (если гранд-дама не принимала) со знакомыми девушками. А днем изображали, будто учатся. Впрочем, не особенно пытаясь придать этим попыткам правдоподобный вид.

Вечера для поэтов были, ясное дело, куда важнее, чем институтские будни. Они читали везде, куда приглашали: на математическом факультете университета, в Кафе поэтов, в Институте высокомолекулярных соединений, в общаге Горного института… Постепенно за этой троицей закрепилась репутация главных поэтов страны. Девочки с прическами как у Джины Лоллобриджиды кочевали с концерта на концерт и хлопали пушистыми ресничками.

Когда концертов не было, поэты собирались у кого-нибудь дома. Благо в компанию входили отпрыски нескольких вполне себе приличных семей. Дома у Люды Штерн в комнату вносили допотопный патефон с трубой и заводили пластинку с чарльстоном. Допив вино, хозяйка забиралась на стол и махала в воздухе хорошенькими ножами. Папа Люды был военным историком, а мама, по слухам, некогда танцевала в кабаре. Гостями ее квартиры были не только юные поэты, но и, например, тогдашний директор Публичной библиотеки Лев Раков, интересный тем, что в былые годы в него был влюблен поэт Михаил Кузмин.

Отец еще одной девушки из их компании был модным архитектором. По его проектам строились аэропорты и станции метро. Так что девушка могла легально проводить поэтов на официальные балы для взрослых куда-нибудь в Дом архитектора или Академию художников. Иногда там играли модный буги-вуги, и Найман, оторвавшись от стола, танцевал с натурщицами, оставляя на их белых блузках отпечатки перепачканных шоколадом ладоней. Популярная джазовая певица Нонна Суханова прерывала пение, подсаживалась к Бобышеву и грудным голосом спрашивала: а чем симпатичный мальчик занят вечерами? Сейчас она споет для него и не мог бы он ее потом проводить?

Кончилась эта веселая жизнь неожиданно. У себя в Технологическом институте студенты решили организовать собственную стенгазету. Вроде бы безобидная идея: рукописные стенгазеты существовали тогда на каждом предприятии. Но в Техноложке со свободой слова парни все-таки переборщили. Вместо стандартных ничего не значащих отчетов о повышении успеваемости и центнерах собранной в колхозе картошки, студенты Бобышев, Рейн и Найман вдруг стали писать о современной поэзии… о рок-н-ролле и западных звездах… о множестве очень странных вещей.

В результате газета просуществовала всего один номер. После этого в «Ленинградской правде» появилась статья о том, что не слишком ли заигрались студенты? Не пора ли вмазать по рукам? Членов редколлегии начали таскать на беседы с людьми в серых костюмах. И уж совсем ни к чему было то, что, выступая в Турции на открытии базы, нацеленной ракетами в нашу сторону, госсекретарь США Джон Фостер Даллес рассказал о том, что сопротивление коммунистам растет и внутри соцстран. В качестве примера была приведена ленинградская студенческая газета «Культура».

На подобный промоушен ленинградские поэты уж точно не рассчитывали. Реакция на госсекретарское высказывание последовала сразу, и жесткая. Найман не был допущен до экзамена на военной кафедре. То есть теперь первый же призыв мог обернуться для него трехгодичным пребыванием в рядах Советской армии. Рейна же вообще отчислили из института и тоже попробовали забрить в солдаты. Испугавшись, Рейн сперва сбежал в геологическую экспедицию на Камчатку, а когда вернулся, то в темпе подал документы в Институт холодильной и мясомолочной промышленности (для поэта — самое подходящее образование). А Бобышев взял академический отпуск и устроился работать на завод шампанских вин. Они решили затаиться, переждать, посмотреть, чем все это обернется. Именно на этой стадии, году в 1958 — 59-м, к компании прибился еще один поэт: молоденький Иосиф Бродский.

На самом деле Бродский был плохо одетым плебеем. Без высшего образования. Без попыток получить высшее образование. Без малейших признаков внешнего блеска. Остальные трое не хотели брать его в свою компанию… по крайней мере сперва не хотели.

Они трое взбирались на Парнас через литературные салоны. А он появился как-то сбоку, ниоткуда, из кружка при комсомольской газете «Смена». Они носили яркие гэдээровские пуловеры и шейные платки. А он — невнятные чумазые спецовочки. Все трое замирали от восторга по поводу знакомства с Ахматовой, а он первое время даже не очень четко представлял, кто она такая. Он был им чужой и непонятный. Они читали в польских журнальчиках статьи о битниках и танцевали буги-вуги. А Бродский с шестнадцати лет ездил в геологические экспедиции и умел зажигать спички «об седло» — в смысле об джинсы на ягодицах.

Он одевался как хулиган с окраин и так же себя вел. Иногда он их всерьез пугал. Например, эта его история про то, как тетя устроила его работать в морг, стоящий прямо под окнами тюрьмы «Кресты».

— Ведь что самое неприятное при работе в морге? — спрашивал Иосиф.

— Да, — вежливо интересовались собеседники, — что самое неприятное?

— То, что многие люди умирают не успев покакать. И кроме запаха разложения в морге висят и запахи всего этого добра, понимаете?

— Понимаем, — кивали головами ошарашенные собеседники.

— И вообще. Неприятных ощущений хватает. Несешь на руках труп старухи. Кожа у нее дряблая, прорывается, и палец уходит в слой жира. Неприятно!

Литературная тусовка в Ленинграде 1950-х состояла из хорошо воспитанных еврейских мальчиков, выросших в семьях с традициями. А Бродский был какой-то… криминальный. Он, например, проходил свидетелем по делу о попытке нелегального перехода государственной границы СССР.

Свалить из страны Иосиф планировал уже давно. Способы побега рассматривал самые различные. Например, такой: под видом альпинистов залезть на один из армянских пиков, примыкающих к турецкой границе, а там один приятель, в совершенстве овладевший тайнами магии и телекинеза, напряжется и усилием воли перекинет всю их компанию на ту сторону. Или такой: набрать целый мешок бездомных кошек и внаглую ломануть через финскую границу прямо по разделительной полосе. Пограничники, конечно, спустят вслед беглецам служебных собак, но, как только те приблизятся, нужно просто взять и выпустить из мешка кошек. Собаки отвлекутся, растеряются, и этого времени должно хватить, чтобы оказаться уже в Финляндии.

Остановиться в результате Бродский решил на самом верном способе. Вместе с бывшим военным летчиком, только что отсидевшим за хулиганку, он оправился в Самарканд. Там они планировали купить билет на небольшой трех-четырехместный самолетик местных авиалиний. Когда самолет наберет высоту, Иосиф должен был камнем треснуть летчика по башке, а его подельник — перехватить штурвал. А дальше все просто: прижимаясь к самой земле, не доступные никакому радару, они долетают до Индии, а там — фрукты, йоги, смуглые красотки и никакой тебе серой советской действительности. Ребята даже купили билеты, и вообще к побегу все было готово. Однако в последний момент Бродский все-таки струсил и сбежал в Ленинград. Всплыла вся эта история только через несколько месяцев, когда бывшего летчика взяли с пистолетом на кармане где-то в Сибири.

Бродский был опасный, неудобный, сложный в общении. Но при этом он с самого начала был очень яркий. Трое поэтов не хотели брать его в свою компанию, но все равно взяли. Он писал стихи, от которых слушатели разевали рты. Он говорил так, что его невозможно было не слушать. Рыжий, дерзкий — всего за год-полтора он стал главной звездой андеграундного Ленинграда. Как его, такого, было не взять в компанию?

К тому времени жизнь поэтов стала хоть и медленно, но устаканиваться. Например, молодые люди попробовали вступить в брак. Найман женился на блестящей Эре Коробовой. Их дом на улице Правды быстро стал модным литературным салоном. Рейн тоже женился, и у него, на улице Рубинштейна, тоже постоянно тусовалась приятная публика. Глядя на приятелей, Бобышев тоже взял и женился. Но вот его брак оказался совсем не таким блестящим.

С будущей супругой Дмитрий познакомился в автобусе. Разговорились, и оказалось, что девушка учится в той же Техноложке, что и он. Дмитрий рассказал, что недавно гопники пырнули его ножом и чуть не убили. На глаза девушки навернулись слезы. Вскоре была отпразднована свадьба.

Супруга была из очень приличной семьи. Папа — ученый-биолог, лауреат и профессор. Мама — выпускница Смольного института, человек крайне неуживчивый. Своей дочери родители хотели не такого суженого, но спорить не стали. Свадьбу справили не хуже чем у людей.

Действующих церквей в тогдашнем Ленинграде, считай, совсем не осталось. А душе хотелось чего-то красивого. Чтобы хоть что-то противопоставить церковным таинствам, в 1959 году в особняке на Английской набережной власти открыли первый в стране Дворец бракосочетания. Очень красивый и нарядный. Желающих зарегистрироваться здесь были тысячи и тысячи. Запись составлялась на год вперед. Причем допускались во Дворец только самые достойные: ударники труда, комсомольцы-активисты. С брачующихся требовали характеристику с места работы, а поздравлял новобрачных кто-нибудь из депутатов Ленсовета или, скажем, первых космонавтов.

Этот Дворец является самым престижным в стране местом бракосочетаний и до сих пор. В разные годы узами брака здесь сочетались будущий убийца Джона Кеннеди Ли Харви Освальд или, к примеру, Алла Пугачева с Филиппом Киркоровым. Тут же свой брак зарегистрировал и молоденький поэт Бобышев. После чего для него началась совсем другая жизнь.

Нужно было кормить семью. Понимая ответственность, Бобышев устроился в НИИ, каким-то боком причастный к производству советского ядерного оружия. Теперь он получал смешные 120 рублей в месяц, а вечера проводил в карликовой квартирке жены. Иногда они ходили в гости к старым приятелям, но над женой Бобышева там только подшучивали, а о том, чтобы принимать гостей дома, не могло быть и речи: в доме жены всем заправляла грымза-теща. Поэтов и их разгильдяйских подружек она не пустила бы даже на порог. Чем дальше, тем сильнее Бобышев тосковал по холостяцкой свободе.

Приятели веселились, ежевечерне напивались, танцевали буги-вуги, ходили послушать саксофонистов в Дом архитектора. А Бобышев вечерами слушал тещино ворчание, а днем скрипел зубами в своем НИИ. Все они вступили в брак молодыми и неперебесившимися. И дамам, и джентльменам хотелось подвигов. Очень часто понять, где чей супруг, было невозможно. Вечерами мужья встречали жен, возвращающихся от любовников, и единственное, о чем спрашивали: почему перед уходом та не приготовила ему ужин?

Брак Бобышева развалился где-то через год. Жена любила рыться у него по карманам и как-то нашла любовные послания к другой женщине. Он пытался объяснить, что это просто наметки поэмы и «другая» — поэтический образ. Но все было бесполезно. Дмитрий вылетел назад, в квартиру родителей. Семейная жизнь была окончена. Он вдруг почувствовал себя абсолютно счастливым.

Как оказалось, за время его отсутствия жизнь совсем-совсем не изменилась. Как и прежде, вокруг ленинградской литературной тусовки вращалось огромное количество дам, изучавших филологию через постели поэтов. Эти красавицы теперь здорово облегчали Бобышеву жизнь. Сперва место на его холостяцкой раскладушке заняла жена ближайшего приятеля. Вроде бы уже беременная к тому времени. Потом жена одного известного художника — хрупкая еврейская красавица, начинавшая как модель в Академии художеств. Иногда Дмитрий посвящал возлюбленным стихи. Имен при этом он обещал не раскрывать. Дамы обижались и в приступах тщеславия требовали называть все своими именами. Бывало, они хвастались строками перед собственными мужьями. Те хлопали Бобышева по плечу и хвалили: «Здорово, старик, это у тебя получается».

Приблизительно в это же время Иосиф Бродский стал появляться на людях с новой возлюбленной. Ее звали Марина Басманова.

Одна из знакомых Бродского позже вспоминала:

Басманова считалась художницей. Пока Бродский с приятелями проводил время у Ахматовой, она училась у еще одного интересного старичка — художника Стерлигова, который когда-то входил в круг Малевича. Приятели не могли понять: и чего Иосиф в ней нашел? Его приятели женились на самых красивых девушках города. А Басманова была никакая. Блеклая. Почти незаметная. Словно некачественно отпечатанный фотоснимок.

Тем не менее роман их развивался бурно.

Бродский познакомил возлюбленную с остальными поэтами. И Марина вдруг стала захаживать к холостому Бобышеву. Сама. Довольно часто. Ничего из ряда вон: молодые люди просто вместе гуляли, Дмитрий показывал девушке, как можно пролезть внутрь давным-давно закрытого на ремонт Смольного собора. Они говорили о живописи.

Гулять вокруг Смольного собора — странный выбор. Всего в десяти минутах езды отсюда бился пульс сумасшедшего Невского проспекта, стиляги отражались в витринах Елисеевского магазина и наглые ленинградские проститутки за 25 советских рублей уводили клиентов в парадные домов, стоящих вокруг Екатерининского садика. А тут будто навсегда так и остался XVIII век.

Говорят, церковные службы в Смольном соборе никогда не проводились. И вроде как причина в том, что в уже достроенном храме двести лет тому назад кто-то повесился прямо в алтарной части. Проверить истинность этой истории я пытался много раз, но так и не смог. Легенда о повешенном кочует из путеводителя в путеводитель, но откуда она, черт возьми, берется? Что должно было случиться с неизвестным мне человеком двухвековой давности, чтобы он не просто покончил с собой, а выбрал для этого алтарь громадного православного собора?

Бобышев и Марина забирались внутрь заколоченного храма, залезали под самый купол и подолгу сидели там, слушая, как хлопают крыльями голуби. Потом вдруг, ни с того ни с сего, Бобышев посвятил девушке поэму. Бродский воспринимал такие штуки болезненно. Ему не нравилось, что они вместе гуляют, не нравилась поэма, не нравился сам Бобышев и не нравилось, что все видят то, что творится, но никто не вмешается.

Бесясь и не находя себе места, он становился совершенно невыносим. Дело не могло не кончиться ссорой.

Да и вообще, к этому времени отношения между четырьмя братьями-поэтами начинают трещать по швам.

Хорошо быть вместе и жить ради поэзии, когда тебе двадцать и впереди вся жизнь. А когда тебе двадцать пять и ты понимаешь, что жизнь-то идет? С каждым часом ее остается все меньше, а вперед ты не движешься?

Нужно было выбирать. Каждый из четырех должен был определиться: что дальше?

Найман и Рейн пробовали зарабатывать на жизнь пером. Ахматова подбрасывала им кое-какую халтуру, они публиковали поэтические переводы, подавали сценарные заявки на производство научно-популярных фильмов, и все в таком роде. Не поэзия, конечно, в чистом виде, но, по крайней мере, творческая профессия.

Бобышев все еще числился в своем ядерном НИИ. А стихи писал в свободное от работы время. Правда, он здорово уставал на работе и писать удавалось, чем дальше, тем реже… но пока внимания на это он не обращал.

И только четвертый брат-поэт Бродский не планировал ничего в своей жизни менять. Он продолжал делать все то, к чему привык еще в шестнадцать. Поэт должен писать стихи — он и писал. Не для печати в советских журналах. И не в свободное от работы время. Он пытался жить как профессиональный поэт, не имея к тому никаких оснований. Глядя на него, страна начинала хмурить брови.

В ноябре 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» была опубликована статья «Окололитературный трутень». В ней речь шла о Бродском и о нескольких его приятелях, но в основном все-таки о Бродском. С чего это серьезная партийная газета решила приглядеться к его персоне? — удивился Иосиф. Сперва статья его просто развеселила. Он показывал ее приятелям и говорил, что вот она, долгожданная слава. Однако всего через пару недель стало ясно: дело принимает дурной оборот. По следам публикации власть затеяла проверку. На квартиру к родителям Бродского приходил участковый. В почтовый ящик была опущена повестка. И Бродский решает до поры до времени скрыться. Просто пересидеть, пока все не уляжется, а там будет видно.

Из Ленинграда он уехал в Москву и засел на квартире у старого друга Рейна. Ему казалось, что дело не стоит выеденного яйца. Ну неделя, ну две, потом о нем все забудут. Однако у власти оказалась отличная память. Повестки и визиты участкового повторялись, а потом на Иосифа завели уголовное дело. Становилось ясно: только Бродский вернется в город — его просто арестуют, и все. Поэтому возвращаться он не собирался. Сидел у Рейнов, писал стихи, пил много кофе и скучал по своей Марине.

Прошел декабрь. В Ленинграде выпал снег. Тусовка собиралась хорошенько отпраздновать Новый год. Основное веселье должно было происходить на арендованной даче в курортном местечке Комарово. Арендовала ее чета художников Беломлинских, а приглашены были все главные фигуры ленинградского андеграунда.

С дочкой Беломлинских Юлей когда-то я был знаком. И много раз хотел спросить у нее: помнит ли она эти события? Может ли хоть что-то о них рассказать? Дача была двухэтажная. Гости занимали второй этаж. Одна комната была отведена хозяевам, вторая — какой-то еще супружеской чете, а в самой большой третьей комнате ночевать должны были холостяки-поэты. В том числе и Бобышев.

Хорошенько хлопнуть Дмитрий успел еще в городе. И на дачу прибыл уже хорошенький. Прибыв же, хлопнул еще, огляделся по сторонам и громко объявил, что имел отношения со всеми присутствующими дамами. За что тут же получил от возмущенных мужей в глаз и Новый год встречал со здоровенным синяком.

Говорят, как встретишь год, так его и проведешь. Не знаю, возможно, синяк под глазом должен был стать Бобышеву предупреждением. Впрочем, не стал. Еще накануне Дмитрий объявил товарищам, что праздник собирается встретить с дамой. Те не возражали. Съездив в город, Бобышев привез в Комарово Марину Басманову. Для остальных гостей это было немного неожиданно, но, впрочем — чего такого? Мог же уехавший Бродский поручить старому другу присматривать за невестой, не так ли?

Проблема была только в том, что Бобышев больше не считал Бродского другом. Этот парень не нравился ему с самого начала. А последнее время не нравился особенно. Как-то на Литейном они чуть не разодрались. Долго стояли друг напротив друга, громко орали матом и хватались за лацканы пиджаков. Оба молодых человека говорили потом, что вот, мол, вопрос-то в творчестве… слишком, мол, по-разному относятся они к поэзии… но это было неправдой… дело было именно в Марине.

В десять вечера 31 декабря 1963 года все, наконец, уселись за стол. Выпили, начали оживленно, все одновременно говорить. После полуночи Бобышев взял Марину за руку и, пока никто не видит, увел на улицу. Прочим гостям не было до них никакого дела. Они вышли на лед Финского залива. Прежде чем все произошло, Бобышев вроде бы спросил у Марины: а как же Иосиф?.. Она вроде бы ответила, что больше не с ним…

За стол они вернулись не скоро. Марина посидела со своей вечной полуулыбочкой, а потом встала и подожгла занавеску на окне.

— Красиво горит, — сказала она, пока все пытались не дать даче сгореть целиком.

Под утро она уехала назад в город.

Девушка ушла от одного поэта к другому. Неприятно, конечно, но в принципе — дело-то житейское. Однако в тот раз обернулось все крайне неприятно.

Уже через день кто-то рассказал Бродскому о том, как именно его невеста отметила Новый год. Плюнув на конспирацию, Иосиф примчался из Москвы в Ленинград.

Бобышев в тот момент был прописан в знаменитом ивановском «Доме с башней». Бродский — в стоявшем на Литейном «Доме Мурузи». Когда-то по этим двум адресам располагались главные литературные салоны имперского Петербурга. Прошла целая вечность, но даже и вечность спустя поэты моего города продолжали жить именно по этим двум адресам.

Иосиф позвонил Бобышеву и хамским тоном предложил встретиться на полпути между их домами, ровно напротив Таврического сада. Место там пустынное. Бобышев подозревал, что дело может кончиться ножом в селезенку. Но все равно пришел. Бродский, не глядя ему в лицо, спросил, спал ли тот с Мариной? Руки он не вынимал из карманов, и вообще было видно, что от броска на противника его отделяют считаные мгновения. Бобышев ответил, что на такие вопросы мужчины не отвечают. Иосиф продолжал молчать и нервно поводить плечами. После этого Бобышев просто развернулся и ушел домой. А Бродского той же ночью взяли милиционеры. Он пытался поговорить с Мариной, но не успел. Как только он появился возле своего дома, несколько людей в штатском тут же окружили его, предъявили ордер, затолкали в козелок и увезли.

Кому в данной ситуации было сложнее — сразу и не скажешь. Бродский сидел в изоляторе КГБ на Шпалерной и сходил с ума от ревности. А Бобышев оставался на свободе, но и носу не мог показать на улице, потому что все понимали — арестован Иосиф именно по его, Бобышева, вине.

Сперва Дмитрий попытался сбежать на ту самую дачу в Комарово. План состоял в том, чтобы пересидеть там, пока у приятелей не утихнет первый приступ ярости. Однако буквально по его следам на дачу прибыла большая компания литераторов, которые объявили подлецу, чтобы с дачи он убирался вон. Бобышев вернулся в городскую квартиру, и тут все начало происходить всерьез.

Знакомые художники, прежде дарившие ему свои полотна, теперь без звонка являлись, молча снимали картины со стены, плевали в пол и так же молча уходили. После того как суд дал Бродскому восемь лет и сослал в Архангельскую область, прозаик Андрей Битов позвонил и вызвал Бобышева на дуэль до смерти. Бывший друг Рейн написал о нашумевшем адюльтере поэму — поэма пользовалась бешеным успехом среди тех, кто понимал о чем идет речь.

Литературные девушки теперь отказывались с ним не то что спать, а даже здороваться. И самое ужасное, что среди этих девушек была и Марина тоже. Сперва Бобышев еще ходил к ней в гости. Втроем (он, она и Маринина мама) они еще пили чай. А потом Марина плюнула на все, собрала вещи и уехала к Бродскому на поселение.

Трудно представить поступок глупее, но Бобышев поехал за ней. Взял на работе отгул, купил билет на поезд и поехал в Архангельскую губернию. Утром он прибыл в город Коношу. Единственная почтовая машина до села Норенское, где отбывал Бродский, к тому времени уже ушла. Бобышев почапал пешком. Тридцать километров через слякотный мартовский лес.

Он дошел до Норенского как раз в тот момент, когда Марина садилась в кузов грузовика, чтобы ехать назад. Бродский в зэковском ватнике и сапогах стоял рядом, провожал ее.

Бобышев позже писал:

Собственно, это был конец истории.

Отсидев положенное, Бродский вышел на свободу. Еще через шесть лет он выехал на ПМЖ за пределы Советского Союза. В 1989 году получил Нобелевскую премию по литературе. Последним из русских авторов.

Маленьким, семилетним, я жил ровно напротив «Дома Мурузи». По утрам мама иногда посылала меня в магазин за молоком. Проходя мимо громадного здания, я, бывало, натыкался взглядом на надпись мелом: «В этом доме жил великий русский поэт Иосиф Бродский». Это было что-то вроде самодельной мемориальной доски, которую рисовали поклонники эмигрировавшего поэта. К полудню надпись обычно стирали милиционеры, но через месяц-другой она появлялась снова.

В 1982-м году в США эмигрировал и Бобышев. Разумеется, поэты никогда больше не общались и никаких дружеских отношений не поддерживали. Когда я слышал о Бобышеве последний раз, он был женат четвертым браком, а какие-то деньги зарабатывал чтением лекций в американских университетах.

Марина Басманова осталась жить в Ленинграде. Живет здесь и до сих пор. Через девять месяцев после той поездки в Норенское она родила сына. Роды были тяжелые. Марина чуть не умерла. Но обошлось. В конце 1980-х Андрей Басманов ездил к отцу в США, но отношения у них как-то не заладились.

Бродский вообще очень болезненно воспринимал все, связанное с Мариной. За два года до смерти он написал последнее стихотворение, посвященное ей:

Несколько лет тому назад я пытался добиться, чтобы улицу Рубинштейна переименовали в улицу Виктора Цоя. Приводил аргументы типа того, что Цой — один из главных городских брендов, и как раз на данной улице располагался когда-то Ленинградский рок-клуб, а что за Рубинштейн имеется в виду, и какое отношение к улице он имеет, неизвестно даже самым дотошным краеведам.

Впрочем, до конца это свое начинание я не довел. Разумеется, не довел… как и большинство прочих начинаний. Тем более что, если посудить здраво, к улице Рубинштейна имела отношение целая куча звезд первой величины и помимо Цоя. Улица-то всего ничего — от Пяти углов до кафе «Макдоналдс» шесть минут ходьбы. Но на этих шести минутах уместилось ох как немало. Тут можно писать по книжке чуть ли не про каждый дом, и каждая книжка будет такой, что не оторвешься.

Всего один пример: дом, стоящий на Невском ровно напротив Рубинштейна. Сейчас в нем кинотеатр «Кристалл-Палас», и вроде ничего особенного собой он не представляет. Но помните ли вы, что именно с этим домом связано самое громкое убийство 1990-х?

Серое пятиэтажное здание. По фасаду отделано гранитом. В развеселые годы НЭПа здесь жила красотка-актриса Зинаида Райх, вторая жена Сергея Есенина. Она родила ему двоих детей, которых поэт отказался признать своими: «Слишком черные… Есенины черными не бывают». Зинаиду потом, несколько лет спустя, жутко и непонятно убили, буквально искромсали ножами, и убийц никто не нашел. А летом 1997-го с чердака над квартирой Райх громыхнул выстрел, изменивший всю историю страны.

Неизвестный снайпер выпустил автоматную очередь в автомобиль вице-губернатора Маневича. Второй человек в городе, ближайший друг и соратник Собчака, Путина и Чубайса, человек, через руки которого шли все финансы города, — в то утро Маневич, как обычно, отправился в Смольный. Жил он на улице Рубинштейна, в том же доме, где за тридцать лет до него был прописан писатель Довлатов. Автомобиль успел доехать до пересечения с Невским и на минуту притормозил перед поворотом. В этот момент снайпер нажал на курок. Пули пробили крышу авто, грудь вице-губернатора и застряли в сиденье дорогой машины.

По дерзости и значению убийство Маневича стоит сравнивать разве что с убийством президента Кеннеди. Невский проспект, самый центр города, всего одна автоматная очередь — и Петербург лишается главного финансиста. Вскоре после этого бывший мэр Собчак был вынужден бежать из страны, его заместителю Путину пришлось уехать в Москву, ну а то, что было дальше, думаю, вы помните и без меня.

Странно, что никто в моем городе так и не додумался водить экскурсии по местам самых громких петербургских убийств. Иногда я думаю, что, может быть, этим стоило бы заняться мне. Я показывал бы экскурсантам то место перед Кунсткамерой, где автомобиль одного из топливных королей Петербурга был прямо на ходу, как в кино, подбит из ручного гранатомета. Водил бы их в бар, куда каждый день ровно в три пополудни заскакивал городской смотрящий с неоригинальным псевдонимом Кирпич, чтобы выпить бокальчик мартини с оливкой, — и в котором как-то (в одну минуту четвертого) он получил-таки пулю в голову.

Легендарный ленинградский криминал очень быстро превратился в очень мерзкую компанию. Однако все, кто с ним сталкивался, подтвердят: у истоков явления стояли вполне симпатичные молодые люди. Да, к концу 1990-х их стало не рассмотреть из-за кепок понаехавшего в город провинциального бычья. Но начинали этот бизнес вполне себе обаятельные робины гуды. Из тех, знаете, кто и кокс с кончика ножа понюхает, и спонсором первых русских хип-хоперов выступит.

Большинство из них начинали с фарцовки. Этот подзабытый термин означает бизнес, который тогда делали с иностранными туристами: меняли им валюту или покупали то, чего в СССР было не достать. Москвичи любят говорить, будто новые времена для страны настали после Фестиваля молодежи в 1957-м, когда в страну впервые приехало множество иностранцев. Это, конечно, глупость, на которую не стоит обращать внимания. Москвичи, как обычно, пытаются выдать свои местечковые иллюзии за глобальную истину. Уж где-где, а в Ленинграде туристов и иностранных моряков хватало даже в самые хмурые сталинские годы. Пластинки с американским ритм-энд-блюзом у нас продавались уже лет за пять до того Московского фестиваля, а уж в джинсах по Невскому в 1960-х ходили даже школьники.

Иностранцев в портовом городе Ленинграде хватало. А уж там, где есть богатенькие буржуйские туристы, обязательно появятся и те, кто станет на них зарабатывать. Уже в 1960-х одна из галерей «Гостиного Двора» получила название «Галёра». Тут, на «Галёре», у фарцовщиков можно было купить все: от ментоловых сигарет и порножурналов до больших партий бытовой электроники или валюты, которая ходила тут в таких объемах, что следователи КГБ просто падали в обморок.

Иногда здесь же, на «Галёре», в те годы можно было встретить долговязого, нескладного, восточной внешности паренька. Звали его Сергей Мечик, хотя сегодня он больше известен под псевдонимом Довлатов. Компания подпольных ленинградских литераторов и компания подпольных ленинградских коммерсантов были связаны тысячью ниточек. И те и другие сидели в одних и тех же ресторанах, слушали одних и тех же джазменов и ухаживали за одними и теми же девушками. Последний факт молодого Довлатова угнетал особенно.

О своей попытке податься в бизнес он позже написал несколько рассказов. Один из них, если вы помните, посвящен покупке у финских туристов промышленной партии синтетических носков. Однако своим на «Галёре» Довлатов так и не стал. Жизнь фарцовщика была вечным балансированием: либо сядешь, либо будешь вынужден стучать на собственных дольщиков. Устав от всего этого, Довлатов предпочел уйти в армию. Можно сказать, что в вооруженные силы он не ушел, а сбежал. Потому что жизнь на гражданке для него становилась уж слишком невыносима.

Сам он позже так описывал свои мотивы:

Неприятности «личного характера», о которых упоминает Довлатов, связаны с его первым браком. Довлатов был женат дважды, а его первую жену звали Ася Пекуровская. Она была, наверное, самой блестящей девушкой тогдашнего Ленинграда.

Довлатов и Ася познакомились зимой 1959 — 60года. Вроде бы познакомил их Иосиф Бродский. Вроде бы дело происходило на поэтических чтениях, которые Сергей пробовал устраивать в квартире родителей.

Сама Пекуровская вспоминала об этом так:

Пекуровская была красавицей. Ее называли ленинградской Жаклин Кеннеди-Онассис. Влюблен в нее был не только молоденький Бродский — ухаживать за Асей для литераторов той поры было что-то вроде перехода в высшую лигу. Специально чтобы посмотреть на знаменитую чаровницу, из Москвы приезжали прозаик Аксенов и поэт Вознесенский. А уж ленинградские звезды были у ее ног все до единой.

Прозаик Валерий Попов вспоминал:

Какое-то время после того вечера с грецкими орехами Ася еще считалась по инерции девушкой Бродского. Но потом Иосифу понадобилось уехать куда-то по делам, а когда он вернулся в Ленинград, то обнаружил, что поезд ушел: Ася уже девушка Довлатова.

Огромное конкурентное преимущество Довлатова состояло в том, что у него для встреч с избранницами имелась собственная, отдельная комната. В отличие от Бродского и его приятелей-поэтов. Те ютились с родителями по переполненным коммуналкам и, бывало, лишали невест невинности где-нибудь на чердаке или на скамейке в парке.

Довлатов же занимался личной жизнью дома. Почти сразу после того, как они с Асей познакомились, Сергей сделал барышне предложение. Впрочем, он часто делал предложения знакомым девушкам. Это почти ничего не означало.

В тот раз дело было так. Во время какой-то из вечеринок на стол было выставлено несколько бутылок вина и бутылка водки. Закуски не было вовсе. Пить водку не закусывая никому не хотелось, но Ася настаивала именно на водке.

— Ты же не сможешь выпить бутылку водки без закуски. Зачем и предлагаешь?

— Почему не смогу? Смогу!

— А из горлышка?

— И из горлышка смогу!

Участники вечеринки заинтересовались. Асе было предложено пари. Условия были такие: если водку она все-таки не допьет, то выйдет за Довлатова замуж. Пекуровская согласилась.

Водку девушка допила до дна. И замуж за Довлатова не пошла. Какое-то время она вообще никуда не могла ходить: ей действительно здорово поплохело, но собутыльники откачали, все обошлось.

Идея насчет замужества, впрочем, обоим участникам пари запомнилась:

И она к нему приблизилась: осенью Пекуровская переехала к Довлатову на улицу Рубинштейна. Сергей называл ее «моя Асетрина». Они жили вместе, они были почти что муж и жена. Но все-таки «почти». Довлатов заполучил самую желанную девушку города, но при этом вовсе не желал отказываться от плюсов независимой жизни.

Свою Асетрину он ревновал. Мог запереть ее в комнате на ключ и уйти на всю ночь. А сам за то же время успел поухаживать (успешно) практически за всеми ее подругами. И, возвращаясь домой, бывало, хвастался подвигами. По крайней мере так много лет спустя рассказывала в мемуарах сама Пекуровская.

Как-то он пришел домой с блондинкой-финкой. На тот момент Довлатов учился в универе, на отделении финно-угорской филологии (там учились почти все ленинградские фарцовщики) и подрабатывал переводчиком. Финка же приехала в Ленинград как туристка и искала приключений. Втроем (Довлатов, Ася и финка) они пообедали. Потом Ася стала мыть посуду, а Довлатов с гостьей долго пили чай. После чего Сергей сказал, что они, наверное, сходят в кино, вернется он поздно, Асе лучше его не ждать. И вместе с новой подружкой ушел.

Это стало последней каплей. Она собрала вещи и сбежала. Но — не к родителям, на соседнюю улицу Жуковского, а к Алику Римскому-Корсакову, правнуку известного композитора, который жил на улице Маклина. Уж там-то (считала Ася) Сергей ее не найдет.

Но он ее нашел.

Следующие несколько месяцев стали кошмаром. И для Довлатова, и для Аси. И для всех окружающих.

Каждую ночь Довлатов проводил в ее парадной. Просто стоял и по многу часов ждал. До утра. Или до вечера следующего дня. Соседки докладывали Асе, которая боялась выходить из самой дальней комнаты, что он все еще стоит, все еще курит, все еще ждет.

Боялась Ася вовсе не напрасно. Много лет спустя поэт Дмитрий Бобышев писал, что от Довлатова можно было ожидать самых неприятных сюрпризов:

Таким Довлатов стал с годами. Но умением создать окружающим сложности отличался он уже в молодости. Как-то скрывающейся Асе позвонил абсолютно незнакомый человек и сказал, что Сергея здорово избили где-то в пригороде. Она все бросила, долго ехала на электричке и действительно нашла Довлатова в синяках и забинтованного с ног до головы.

Она подошла к нему, участливо с ним заговорила, коснулась его синяков… и поняла, что они нарисованные. Да и под бинтами тоже ничего не скрывается.

Не смущаясь, он пожал плечами:

— Ну да. Наврал. Но главное, что ты приехала.

В другой раз Асе позвонил отец Сергея, Донат Мечик. Он сказал, что от отчаяния Сергей попробовал бежать через границу с Финляндией, был схвачен и теперь содержится в тюрьме.

Ася опять все бросила, опять долго куда-то ехала, имела неприятную беседу с генералом спецслужб, который курировал дело Довлатова… Оказалось, что генерал — давний знакомый семьи Довлатовых. И затеяно все это было лишь ради того, чтобы узнать, как на самом деле Ася относится к Сергею. Насколько он дорог ей?

Как только выяснилось, что да, довольно дорог, Сергей вышел из-за занавески.

— Ты подслушивал? Ты стоял там и все подслушивал?

— Когда тебе стукнет тридцать пять и как женщина ты будешь давно уже никому не нужна, я опять выйду из-за занавески и все тебе прощу.

Вернуться к нему она все равно отказалась. Теперь они жили порознь и встречались редко. Хотя и продолжали считаться вроде как парой. Иногда он звонил, просил встретиться, а она говорила, что не может: сегодня у нее гости. Через минуту он заходил в дверь ее квартиры и говорил, что ненадолго, всего на минуточку. Он просто хотел подарить ей старинное золотое кольцо с малахитом. Убедившись, что в гостях у Аси всего лишь подружка, он уходил. А на следующее утро приходил опять и просил вернуть кольцо. Это не его. Кольцо взято напрокат. Его нужно вернуть. Он просто здорово занервничал вчера.

Параллельно Ася уделяла время и другим ухажерам. Среди ее поклонников было несколько звезд только что родившегося телевидения и пара очень-очень богатых мужчин. Один из них как-то подвозил ее до дому на собственном авто. У парадной неверную уже ждал Довлатов. Неожиданно возникнув перед капотом, он ухватился за бампер и попробовал машину перевернуть. Сергей гордился своей физической силой и желал произвести впечатление и на Асю, и на конкурента. Однако оторвать автомобиль от асфальта оказалось ему все-таки не под силу. Потужившись пару минут перед изумленными зрителями, он плюнул, развивать конфликт не стал и просто ушел в темноту.

Так продолжалось четырнадцать месяцев. Скандалы, истерики, бесконечные выматывающие объяснения. Самый знаменитый эпизод того года связан с двуствольным ружьем, которое Довлатов достал неизвестно где. Пекуровская уверяет, что, окончательно спятив, Сергей пытался ее застрелить, и убийство было предотвращено только вмешательством его мамы Норы Сергеевны. Друзья же Довлатова считают, что речь шла о самоубийстве, причем намерения у влюбленного были самые серьезные.

Как ни странно, дело кончилось тем, что в марте 1962-го они все-таки поженились. Сергей попросил двух приятелей, чтоб те провели с Асей беседу и уговорили ее принять предложение руки и сердца. Сам он присутствовал при этом разговоре, но молчал и только кивал головой. Основным аргументом было то, что сразу же после свадьбы Сергей отбывает служить в армии. Пекуровская обессиленно согласилась. Гостей на свадьбе было всего несколько человек плюс мама Довлатова, которая до последнего момента не знала о том, что именно происходит.

О первой брачной ночи речь не шла. Гости просто пили до самого утра. Чтобы подразнить жениха, в кармане которого уже лежала военкоматовская повестка, Ася перед самым рассветом заперлась с одним из гостей в спальне довлатовских родителей. Довлатов только махнул рукой. Этот период жизни для него заканчивался навсегда.

Утром молодожены пошли гулять по Невскому. Встретив кого-то из знакомых, Довлатов махнул в сторону Аси рукой:

— Это моя первая жена.

После прогулки Ася уехала на квартиру тогдашнего boy-friend'а. А Довлатов действительно ушел в армию. Собственно, на этом их семейная жизнь была окончена.

Спустя несколько десятилетий, уже живя в США, Пекуровская вспоминала:

Спустя еще несколько лет он позвонил Асе рано утром и сказал, что его новая девушка Лена на восьмом месяце беременности.

— И что?

— Мне нужен развод.

В очереди в суде Сергей много шутил. Ася громко смеялась, и он зажимал ей рот ладонью. Глядя на их легкомысленное поведение, судья хлопнула молотком по столу и отказалась их развести.

Спустя еще какое-то время (у Сергея уже успела родиться дочь Катя) попытка развода была повторена. На этот раз экс-супруги сыграли свои роли ответственно. В зал они вошли через разные двери, сели в противоположных углах и все время хмурились. Правда, получив развод, вместе пошли в ресторан «Восточный» отметить это дело и здорово там напились.

Еще несколько лет спустя Довлатов уехал из страны. Осел в Нью-Йорке. Хоть и не быстро, но свел необходимые знакомства, как-то приспособился к тамошней жизни. Предисловие к его первому англоязычному сборнику написал не хухры-мухры, а Курт Воннегут. Последние годы Сергей Донатович много работал, а если с кем и общался, то в основном со второй женой и парой ближайших приятелей. В 1990-м он умер. На доме, где когда-то он жил, сегодня висит мемориальная доска.

Через два года, в 1992-м, умер Лев Гумилев. Ему было уже к восьмидесяти. Последние годы он жил на небольшой улочке за Владимирским собором — это всего в трех минутах ходьбы от дома Довлатова. Он успел опубликовать все, что задумал, и постоянно повторял в интервью, что ощущает себя по этой причине абсолютно счастливым. Так это или нет, сказать сложно. С матерью последние годы ее жизни общаться он отказывался. Старых друзей растерял. Много писал, редко выходил из дому, а если с кем и общался, то в основном с женой. На доме, где когда-то он жил, сегодня висит мемориальная доска.

Еще через четыре года умер Иосиф Бродский. С Львом Николаевичем он виделся на похоронах Ахматовой, но не разговаривал, а просто стоял неподалеку от него. Да и о чем им, надменным, было разговаривать? Бродский Анне Андреевне был куда ближе и куда интереснее, чем сын, и оба они это знали. Умер из всех героев этой книги Бродский последним, и, может быть именно поэтому, доску на его дом власти повесили только недавно.

Бродский стал последним русским нобелевским лауреатом. Довлатов — самым тиражным ленинградским писателем XX столетия. Гумилев — автором самой раскрученной исторической концепции за весь постсоветский период. А пятачок вокруг Пяти углов, где все они жили, гуляли, сидели в кафе, острили, пытаясь понравиться дамам, так и остался просто одним из городских районов. Тихие, узкие, вечно безлюдные улицы. Ни единой архитектурной достопримечательности. Потрескавшаяся штукатурка на стенах.

Иногда я тоже гуляю в этом районе. Прохожу мимо Владимирского собора: членом его приходского совета был Гумилев. Сворачиваю на Загородный проспект: именно об этих улицах написано довлатовское «Ремесло». Иногда по пути мне встречаются растерянные туристы, и я понимаю их растерянность. Фотографировать тут нечего, любоваться нечем. Выглядит район мертвее, чем Харо-Хото.

Время от времени среди прохожих мне встречаются знакомые лица. Тут до сих пор можно встретить собутыльников Довлатова, поэтесс из окружения Бродского, седых джазменов 1960-х, патлатых пионеров отечественного ритм-энд-блюза. Только вспомнить их имена сегодня мало кто в состоянии. Победителями оказались те, кто уехал. Кто остался, выглядят жалко.

Чтобы стать звездами первой величины, Бродскому с Довлатовым пришлось сменить место жительства. Просто потому, что в этом городе стать звездой невозможно. Те, кто остались жить здесь, вряд ли интересны даже самим себе, и бывают дни, когда за такую вот расточительность я ненавижу этот город. «Какого черта!» — думаю я. Петербургскими звездами считаются те, кто получил этот статус в Москве, как группы «Кино» и «Ленинград», в Лондоне и Берлине, как Андрей Аршавин и Николай Валуев, или в Голливуде, как Константин Хабенский. Им мои сограждане готовы аплодировать. А тех, кто делает то же самое и даже лучше в их собственном городе, петербуржцы не замечают в упор. «Чертовы снобы!» — злюсь я.

Дойдя до Пяти углов, я выкуриваю сигарету и поворачиваю назад, к дому. Дальше не иду, потому что дальше начинается совсем другая книга. В тех кварталах находился Ленинградский рок-клуб, а на Социалистической жил Майк Науменко из группы «Зоопарк», или если дворами выйти на улицу Марата, то там до сих пор прописан Гребенщиков, а еще дальше, на Восстания, Сева Гаккель из гребенщиковского «Аквариума», а за концертным залом «Октябрьский» раньше жил Шнур, а если вы еще не устали и оттуда дойдете до Суворовского, то на Суворовском живет Александр Васильев из группы «Сплин».

Обо всем этом я или уже писал, или писать совсем не хочу.

А та книга, которую я хотел написать о своем Ленинграде, получилась такой, как вы только что прочли.