Александр Андреев ГРАЧИ ПРИЛЕТЕЛИ РАССУДИТЕ НАС, ЛЮДИ

ГРАЧИ ПРИЛЕТЕЛИ <image l:href="#i_002.png"/> Как прекрасна Земля И на ней человек.

С. Есенин.

Дождь сгонял остатки снегов. Ломаные потоки, шипя и всхлипывая, стекали в овраги, в низины. Заморенная лошаденка в безысходной покорности месила свинцовую дорожную слякоть. Извозчик Мотя Тужеркин, рослый парень с простоватой, беспричинной ухмылкой, изредка покрикивал на лошадь без надежды изменить ее тихий, умирающий ход. Он шагал позади телеги; парусиновый плащ, напитанный влагой, задубенело коробился на нем и скрипел при ходьбе.

Рядом с извозчиком устало шел Владимир Николаевич Аребин; пыжиковая шапка обвисла от сырости, полы демисезонного пальто были подоткнуты под ремень, чтобы дать свободу шагу.

На возу, среди узлов и чемоданов, прикрытые брезентовым пологом, сидели жена Аребина Ольга, закутанная в шерстяной белый платок, и шестилетний сын Гриша. Утомленный тряской дорогой, пригретый теплом матери, мальчик все время дремал. Вот он вздрогнул, должно быть от сновидения, испуганно округлил глаза и захныкал. Мать тоже вздрогнула, оттянула со рта платок.

— Озяб?

— Скоро, папа?

Аребин боялся, что сын подхватит простуду, укрыл его одеялом, краем брезента, подмигнул: «Крепись, дружище!..»

— Ну, правда же! — произнесла Ольга сдержанно. — Едем, едем — и конца-краю нет…

Мотя Тужеркин весело утешил:

— Вот на венец взъедем, а оттуда до села рукой дотянешься…

Ольга взглянула через голову лошади на венец. Там, затмевая свет, сизой ледяной горой стояла рыхлая туча. От нее тянуло стужей, вязкой изморосью. Ольга испугалась: окунется подвода в сырую, удушливую мглу — день навсегда померкнет… Она крепче прижала к себе сына. На мужа смотреть избегала: было до боли жаль его, он все время старался улыбаться ей ободряюще, а выходило виновато, искательно. Ну, какой он председатель? Доверчивый как ребенок… Колхозники обхитрят и проведут его — и оглянуться не успеет. И что он знает, что может? Из деревни ушел мальчишкой… Ну ладно, у него, как он говорит, особые обязательства перед селом, партийный долг и прочее… Но у нее, у Ольги, нет ведь таких обязательств. Зачем же она потащилась за ним? Откуда у нее нашлось столько смелости — собралась и укатила! Захлестнуло что-то…

Последние дни перед сборами в дорогу Ольга испытывала неестественное возбуждение, девичью беспечность, как будто ей не тридцать лет, а семнадцать: написала просьбу о расчете, принужденно смеясь, попрощалась с сотрудниками. Подруги были поражены ее необдуманным шагом: тихая, милая, коренная москвичка — и вдруг!..

— Опомнитесь, Ольга Сергеевна!..

— Жены декабристов шли же за своими мужьями… — попробовала она отшутиться и тут же отчаянно растерялась: ведь декабристов угоняли на каторгу. А ее муж едет в деревню по доброй воле…

В большой городской комнате как-то особенно тепло и уютно, когда на дворе хлюпает непогода. Володя в этот час уже вернулся бы с работы. И она тоже. Возможно, они встретились бы, как это часто случалось, на Арбате, или на углу, у магазина, или у подъезда и вместе бы вошли в дом. Нюша уже накрыла стол… Пушистый котенок вспрыгнул Ольге на колени… Со своей половины пришел папа: к нему, врачу-гомеопату, являются пациенты с самыми разнообразными недугами, и он рассказывает про больных интересные и часто смешные истории…

Ничего этого теперь нет. Надо готовить себя к другой жизни… Вспомнилась песня, которую пела Нюша еще давно, когда Ольга была девочкой:

Вот ты будешь большая, Отдадут тебя замуж В деревню большую, в деревню чужую… Мужики там дерутся, топорами секутся, А утром там дождь, дождь, И вечером дождь, дождь…

И, как тогда, в детстве, подступили слезы…

«Не привыкну, — тоскливо подумала Ольга, оглядывая окутанные серой тьмой поля. — Никогда не привыкну…»

А Мотя Тужеркин, словно нарочно, омрачал воображение своими россказнями:

— Запихнули наше село Соловцово — дальше некуда! Отрезали от всех коммуникаций и культурных центров — прозябайте!

Аребин рассердился:

— Что ты разболтался! Если оно такое плохое, твое Соловцово, зачем же ты вернулся?

Глубокомысленная суровость сковала широкое, в расплывчатых лиловых веснушках Мотино лицо с тяжелым подбородком, заросшим рыжей щетиной; из-под собачьего малахая глянули блеклые, как бы не набравшие синевы, доверчивые глаза.

— Кто его знает зачем! — Мотя ничуть не обиделся на грубоватый окрик Аребина. — У меня, Владимир Николаевич, за время службы в армии сильно поднялось гражданское самосознание. Я исполнял свой воинский долг за рубежами нашей державы. Ох, чисто живут немцы! Ну, куда там! Не нам чета. Что в домах, что на улицах — ни соринки, блестит все: так они все вылизывают. Пьяные не колобродят, как у нас, песни не горланят… Первое время все было в диковинку, конечно — чужая страна! Да и немочки попадались на удивление хорошенькие, аккуратные, как пышечки. Жаль только, что в солдатском распорядке дня времени на девушек отпущено маловато!..

А потом тоска взяла, давит и давит на душу — мочи нет! Куда ни взглянешь, торчат острые коньки под красной черепицей да памятники понатыканы во всех местах — все больше Вильгельму дер Гроссе… Последнее время я уж глаз не подымал: хожу, под ногами глазами шарю, будто потерял что. И злой стал, того гляди на людей кидаться начну. Все норовил вырваться оттуда, рапорта писал — не помогли. Вот-вот было на рискованный шаг решился: хотел разбить витрину в магазине. Думал, осудят и отправят наверняка. Но не решился: солдатская гордость не позволила… Потом уж и срок наступил… Распрощался я — и ту-ту домой…

По дороге один сослуживец затуманил мне мозги: с какой радости, говорит, ты, Матвей, попрешься в деревню, ты, говорит, теперь не того полета птица, чтоб в глухомани приземляться. По заграницам поездил, свет повидал, зачем, говорит, тебе соваться опять в эту дыру? Запрягут, говорит, тебя в колхозе, и будешь ишачить от зари до зари. Какое в этом удовольствие?

И в самом деле, чего это я не видал в колхозе, городов, что ли, мало на нашей земле?.. И попал я, Владимир Николаевич, в Ейск, что на Азовском море, чистенький такой городок, курортный…

Прибыл я туда вечером, переночевал на вокзале, а утром отправился в военкомат в полной ефрейторской, форме, предъявляю документы: желаю обосновать здесь место жительства, прошу направить на работу. А мне говорят: мест нет и чтобы я ехал домой, в деревню. Нет, шалишь, думаю… Переночевал опять на вокзале и на другой день — в райком комсомола. Секретарь долго на меня глядел, долго думал, потом улыбнулся и написал записку, послал по одному адресу.

Ладно, иду… Прочитали там записку и направили во двор к одноглазому старику. Тот обошел вокруг меня, точно я столб какой. Очень хорошо, говорит, что ты в полной воинской форме. «Лошадь запрягать умеешь?» — спрашивает. Лошадь, вернее — старая кляча, тоже кривая оказалась, с бельмом. Запряг я ее в фургон. Старик сует мне в руки сачок на длинном шесте и говорит: «Поезжай на базар, лови собак для мыловарни. Тебя собаки не будут бояться, ты в форме…»

Мать честная! Вот так должность! Однако деваться некуда. Взял я сачок, влез на фургон, поехал на своей кляче на базар за собаками. Они, собаки, и вправду видно, уважение имеют к военным: не боятся, подпускают к себе. А я их цап сачком — и в фургон. Восемь штук зауздал. Одна попалась жирная, на коротеньких ножках, как свинка, породистая, с медалями. Пихнул и ее в ящик. А тут, как на грех, объявилась хозяйка, такая же жирная, тоже на коротеньких ножках. Как она заголосит на весь базар: отдай! Народ сбежался, милиционер засвистел, женщина с кулаками на меня: живодер, кричит, шкурник, разбойник! Я скорее поворачиваю клячу — и домой. Женщина не отстает, честит на всю улицу почем зря! Ну, отдал я ей собачку… за полсотню…

А в это время огромный рыжий кобель вырвался из ящика — и на меня! Зарычал, как волк, шерсть на хребте дыбом, глаза кровавые, клыки наружу… Ну, думаю, конец моей жизни, разорвет зверь — и ходу! Кобель нагнал меня, схватил всеми клыками за ефрейторское галифе и содрал. Напрочь! Едва отбился…

Однако за первый улов мне премия. Поселили меня с одноглазым в сторожке… В субботу принарядился, одеколоном опрыскался и подался в клуб на танцы.

В зале духовой оркестр гремит, девушек много. Подойти-то к ним уж я умею… Пристукнул каблуками по-ефрейторски: битте, фройлен!.. Приглашаю одну — отказалась. Устала, говорит, хотя танцы только начались… Пристукнул каблуками перед второй — та с другим пошла. И третья уклонилась… Что такое? Никогда со мной такого конфуза не бывало!

Ну, согласилась одна, не из первых красавиц, конечно… Я ее спрашиваю: что, мол, у вас девушки стеснительные такие или танцевать не любят? Она засмеялась: «Нет, — говорит, — девушки танцевать любят, но с вами не хотят, от вас, — говорит, — за версту псиной несет: все знают, что вы на базаре собак ловите…»

Как она мне это сказала, словно кипятком окатила: стою я посреди зала и ничего не вижу, свет затмило. Возненавидел я себя! Неужели, думаю, собак гонять лучше, чем хлеб сеять? И вот приехал домой…

Аребин усмехнулся, выслушав Мотину исповедь.

— Выходит, Матвей, собаки загнали тебя домой?

Мотя радостно хохотнул, обнажая два ряда плотных и желтоватых, словно кукурузные зерна, зубов.

— Выходит, они, Владимир Николаевич, чтоб им пропасть, чертям клыкастым! Я и вправду, наверно, псиным духом пропитался насквозь: все собаки с подозрением обнюхивают меня. А вот эта не отстает ни на шаг.

Впереди лошади трусила собачонка странной породы: коротенькая, с большой косматой мордой.

— Гибридный песик, должно, дворняга была обласкана псом благородных кровей…

Ольга грустно улыбнулась: забавный, простодушный парень, много, наверно, таких в этом углу…

С венца сквозь густую, сочащуюся влагой мглу расплывчато проступало большое село; оно, как бы отяжелев, продавило под собой землю и погрузилось в глубокую лощину, заслонившись со всех сторон голыми пологими возвышенностями. Лошадь, почуяв близость конюшни, шумно фыркнула, но шагу не прибавила, хотя дорога спадала под уклон, а только расслабленнее качалась в оглоблях, когда телегу швыряло на выбоинах.

— Но-но, шевелись! — прикрикнул Мотя на лошаденку и ободряюще улыбнулся Ольге. — Еще одна преграда, Козий овраг, и конец! Тридцать верст отмахали! После такой дорожки горячая печь — рай.

Ольга с горечью думала, глядя на село: «Вот оно, наше пристанище…» Ей казалось, что там холодно, как в колодце, там навечно осел туман, в котором можно задохнуться, и все скользкое и липкое от сырости… По спине побежали ознобные мурашки… Нет, жить тут она не сможет.

Уже сползли и плотно сомкнулись в Козьем овраге сумеречные тени; на дне еще лежал снег, под ним шипела и булькала полая вода. Лошадь всхрапнула и приостановилась, почуяв опасность.

Мотя, посуровев, выдернул из передка телеги кнут.

— Это место надо брать штурмом. Вы, Владимир Николаевич, хватайтесь за тяж и в случае чего приналягте что есть духу, а то засядем… — Хлестнув лошадь кнутом, он вдруг заорал на весь овраг: — Ну, ну, милая, пошел, пошел, пошел!!

Лошадь с неожиданной прытью рванулась вперед, увязла в снегу по самое брюхо, выпрыгнула; Аребин едва успел крикнуть жене: «Держи сына!» Телега рухнула вниз, с маху проскочила глубь, передок вздыбился, а задние колеса завязли в снегу и грязи. У кобылки не хватило мочи выдернуть их. Она остановилась вздрагивая; мокрые бока вздымались и опускались, как мехи, от них валил пар.

— Ну что? — спросил Аребин.

— Вот черт, засосало! Ничего, выберемся, здесь ночевать не останемся…

Обнимая сына, Ольга со страхом посмотрела на мужа.

Именно в этот момент Аребин услышал вновь тот строгий, почти беспощадный вопрос: «Сможете ли вы, товарищ Аребин, посланец партии, столицы, за два-три года вывести колхоз на уровень передовых? Вам достанется хозяйство далеко не на высоте… Подумайте и скажите. А мы в зависимости от вашего ответа примем решение…»

В наступившей тишине Аребин услышал учащенные удары своего сердца. До отчаяния, до глухой тоски не хотелось ехать в колхоз. Но признаться в малодушии невозможно, постыдно. И мысли метались, отыскивая опору: «Два года — срок небольшой. Попробую…»

— Думаю… — глухо проговорил он и осекся: захотелось передохнуть. — Думаю, смогу…

Так решилась судьба.

Два часа назад Мотя Тужеркин остановил подводу у райкома.

Немолодая женщина осторожно пробиралась по тропке, держась близко к изгороди: боялась замарать новенькие резиновые боты.

— Привет, Варвара Семеновна! — крикнул Тужеркин.

Выбравшись на сухой «пятачок», женщина подняла синие удивленные глаза.

— Товарищ Аребин! Прибыли? — Она мельком взглянула на подводу. — Вы, оказывается, не один. О, и с маленьким! — Поспешно подступила к телеге. — Здравствуйте. Продрогли? — С укором покачала головой. — Зачем вы их привезли? Устроились бы сперва сами, а потом семью переправили…

Аребин рассмеялся так, словно сняться с места и прикатить сюда ему ничего не стоило.

— Птицы по весне как прилетают? Разве в одиночку? Вот и мы всей стаей.

Варвара Семеновна встретилась с глазами Ольги.

— В гостинице пожить придется первое время…

Аребин решительно перебил ее:

— Направляйте сразу на место.

— Тоже резонно, — согласилась Варвара Семеновна. — Пройдемте ненадолго ко мне.

Мотя Тужеркин крикнул им вслед:

— Товарищ Ершова, я их все равно к себе увезу! Наши они!..

На крыльце задержались. Аребин шутливо попросил:

— Позвольте доложить, товарищ Ершова: опыта у меня с воробьиный нос, о делах колхозных знаю, в сущности, по газетам, брошюрам, постановлениям. Направьте, если можно, в небольшое, не очень разваленное хозяйство. И вдруг я, собрав все свои силенки, обновлю его за два года…

Ершова не приняла шутки:

— С небольшими да с легкими хозяйствами и мы, товарищ Аребин, справились бы. Не стоило бы вас беспокоить… Сами к нам пожелали?

— Да. Если работать, так в знакомых местах: я из-за Суры.

— Поедете в «Гром революции», — сказала Ершова. — Не везет там с председателями. В эту зиму много молодняка погибло. Не углядели. — И неожиданно сорвалась с губ жалоба: — Разве за всем углядишь?.. Район большой, глуховатый. С кормами неважно… В «Гром революции» поехал Прохоров, председатель райисполкома, разбираться. Повстречаетесь с ним…

Мотя Тужеркин в последний раз затянулся дымом папиросы, вдавил в грязь окурок, потом вытащил из кармана плаща сдавленный ломоть хлеба, дал лошади, проверил, крепко ли держится дуга в гужах, толкнул ногой колесо.

— Да, тяжеловата тележка для такого конька…

— Я сойду, — поспешно сказала Ольга, высвобождаясь из-под брезента.

— Придется сойти, Оля. — Аребин помог жене слезть с телеги, затем снял Гришу.

Мотя опять закрутил над лошадью кнутом, опять натужно закричал. Кобыла как-то присела, оскалила зубы и вся подалась вперед, упала на колени, ткнувшись храпом в землю, выдернула воз из овражка и засеменила быстро-быстро, торопясь перевалить через горку. Мужчины, оскользаясь и крича, тянули воз за тяжи.

К Соловцову приближались в сумерки. Кое-где уже засветились огни. На одном дворе, длинном и приземистом, в белых пятнах известковой покраски, вместо кровли высились редкие ребра стропил. Другой был наполовину раскрыт. Человек вилами скидывал с конька солому. Донеслись причитания женщины. Аребин приостановился.

— Макариха голосит, — пояснил Мотя, тоже задерживаясь. — Должно, еще один телок ноги протянул…

Аребин решительно свернул с дороги. За ним, остановив лошадь, побрел и Мотя.

На дворе было сумрачно, пахнуло устоявшимся, плотным запахом навоза и прелой соломы. Аребин прошел по мощеному полу к тому месту, куда шлепались сверху охапки с крыши. Здесь было светлее. Возле стены на подстилке лежал, беспомощно вытянувшись, худенький теленок; у него жалостливо вздрагивало ухо и дергалась задняя нога, открытый глаз уже мертвенно застекленел. Возле него на корточках сидела женщина. При появлении Аребина причитания ее оборвались. Поднявшись, она двинулась навстречу, грузная, широколицая.

— Теленок что дите: разжуй да дай, тогда он будет сыт! — заговорила она сердито. — А с гнилой соломы долго ли протянешь! Своих-то телят мы в избах держим вместе с собой, а тут постой-ка на ветру да на морозе… Сил нет глядеть на такие безобразия!

Аребин внезапно ощутил ужасную, старческую усталость.

— Не в ту пору к нам попали, Владимир Николаевич, — пожалел Мотя, — рановато. Лета бы надо подождать…

Проезжая мимо старых ветел, рассаженных вдоль дороги, Тужеркин встрепенулся, дернул Аребина за рукав и по-мальчишески взвизгнул, задирая голову:

— Глядите, глядите! Заявились дружки залетные, черти горластые! Грачи! На старые гнезда. Открыли сражение за место жительства. Слышите?

В ветвях, несмотря на поздний час, плескали крыльями и вскрикивали невидимые в сумерках птицы. От рассерженного грачиного рокотания, от всплесков крыльев веяло детством… «Грачи-то совьют себе гнезда: ветвей много, — а вот нам как удастся?..» Горькая и жалостливая мысль эта вызвала в Аребине досаду. Он даже в темноте ощутил на себе укоризненно-скорбный взгляд жены. «Устала, — с нежностью подумал он. — Такая дорожка и вола укатает…»

— В правление заглянем, Владимир Николаевич?

— Ну, а куда же?

Правленческий дом в центре села. Он как бы украдкой подполз к пруду и, словно забоявшись воды, в нерешительности застыл на берегу, старый, с седловатой крышей. Окошки его светились, роняя на черный, ноздреватый лед расплывчатые, маслянисто-желтые пятна. Люди, сбившиеся у крыльца, даже не обратили внимания на подъехавшую подводу: они припали к стеклам и с жадностью заглядывали внутрь помещения.

За окном послышался женский предостерегающе резкий вскрик:

— Лампу держите!

— Свяжите его! — раздался вслед за этим нетерпеливый и властный, срывающийся на визг голос.

Лампа качнулась, свет от толчка пыхнул и погас. Наступила темная тишина. За окнами во тьме возникали слабые розоватые вспышки: вздували спички.

Люди оторвались от окон и столпились у крыльца, заглядывая в черную дверь. Из нее появился человек в стеганой телогрейке и тяжелых сапогах, постоял немного на крылечке, оглядываясь, затем махнул через все ступеньки вниз.

— Пашка! Гвардеец! — Мотя Тужеркин яростно щелкнул кнутом. — Опять атака отбита с большими для нас потерями?!

Возле Пашки суетился дед Константин Данилыч.

— Эх, не сдержался! Сам на себя беду взвалил. Теперь, Павличек, держись! — Старик взял внука за локоть. — Идем домой, сынок…

Павел угрюмо двинулся от крыльца. Аребин встал на его пути.

— Что тут происходит? — Он увидел возле самого своего лица оскаленные зубы Павла Назарова.

— Гадов много по земле ползает. Давить надо. Нещадно!

Павел пошел прочь, чуть сгорбившись, шатающейся поступью. Следом за ним хлопотливо засеменил дед Константин Данилыч.

Часом раньше к правлению колхоза подкатил на вездеходе Прохоров. Он легко взбежал по ветхим, скрипучим ступеням, на ходу торопливо стаскивая с плеч дождевик. Перешагнув порог, он швырнул плащ на скамейку и с решимостью сел за шаткий, залитый чернилами стол, привычно положил перед собой кулаки.

— Ну, докладывайте, что вы натворили. — В голосе его слышались и сдержанный гнев, и угроза, и готовность к снисхождению.

Члены правления, бригадиры таились в сумраке углов, сидели, примолкнув, на корточках, облачками дыма заслоняясь от пытливого, укоряющего и как будто презрительного взгляда этого невзрачного с виду, но властного человека; глаза его были глубоко вжаты под лохматые, сердито ощетиненные брови, и лишь острый блеск выдавал их живой ум, проницательность и цепкость: на темени, от уха до уха, лежала седоватая прядь, отчетливо оттеняя большой, круто выпирающий лоб.

В помещении было горько и туманно от дыма, огонь висячей лампы, мигая, расплывался зеленоватыми кругами. Кто-то простуженно кашлянул…

Прохоров покосился на агронома Наталью Алгашову; она всегда подчеркивала перед ним свою независимость, вызывая сложное чувство восхищения и неприязни: в ней было что-то излишне горделивое, ироническое и по-мужски бесстрашное. Покачиваясь на табурете, она тихонько пощелкивала кончиком плетки по голенищу сапожка и в упор смотрела на Прохорова, едва приметно и нагловато улыбаясь.

Прохоров обидчиво поджал губы и развернул плечи к Коптильникову.

— Что скажешь, хозяин?

Коптильников вздрогнул. Он стоял за спиной Прохорова, прямой, опрятный, с молодым мужественным лицом; лишь по седеющим вискам, по отечности под глазами можно было догадаться, что ему подпирало под сорок; он чувствовал себя скованным: из дальнего угла из-под сломленного козырька военной фуражки следили за ним, не мигая, горящие ненавистью глаза Павла Назарова. Коптильников чуть склонился к Прохорову:

— Пускай Назаров докладывает. Хозяин-то в этом деле он…

— Поздно спохватились! — крикнул Павел с явным вызовом. — После драки только трусы или дураки кулаками машут!

Прохоров, вытянув шею, прищурясь, взглянул в сумрак: кто это так непозволительно себя ведет?

В углу зашептались, зашикали на Павла.

— Ваши комментарии, товарищ Назаров, оставьте при себе! — оборвал его Прохоров. — Лучше ответьте, сколько голов потеряно из-за вашей халатности?

Павел с жадностью глотал одуряюще-горький дым самокрутки.

— Девяносто восемь телят и сто двадцать три овцы, — мрачно отозвался он. — Ягнят не считаю: это все равно что семечки…

Прохоров ахнул: не ожидал такой цифры.

— Не может быть! — Он оглядел присутствующих недоверчиво и властно: был уверен, что сведения Павла Назарова преувеличены и будут немедленно опровергнуты. Но в комнате царило глухое, могильное молчание.

— Как же вы допустили до этого, товарищи? — растерянно проговорил Прохоров и, встретившись взглядом с Павлом, окончательно убедился, что именно этот несговорчивый, вечно недовольный парень больше всех виноват в том, что случилось. — Вы что же, Назаров, умышленно не сигнализировали нам о массовом падеже молодняка, чтобы потом подвести нас к такому страшному факту? — Он опять обернулся к Коптильникову. — Вам это, дорогие товарищи, даром не пройдет…

Темные глаза Павла расширились, дрожь колыхнула локти.

— Разве это я допустил? Я? — заговорил он, захлебываясь. — Это вы до этого довели, если говорить правду! Вы!

Лохматые брови Прохорова изумленно приподнялись и еще больше ощетинились. Взгляд Павла яростно вонзился в его глаза.

— Из-за вас гибнут телята и овцы! Вы виноваты! И он! — Павел махнул рукой на Коптильникова. — Он похоронил молодняк! А вы, товарищ Прохоров, ему помогали!..

Кузьма Кокуздов, заместитель Коптильникова, румяный парень в клетчатой рубашке и при галстуке, засуетился, пытаясь образумить Павла; тот оттолкнул его:

— Не лезь!..

— То есть как это мы? Я?.. — Прохоров побелел от неожиданного оскорбления; привставая и оглядываясь, он как бы спрашивал окружающих: в своем ли уме этот человек?

— Думай, что городишь! — предупредил Павла Коптильников. — За такие слова… знаешь…

— Не пугай! — огрызнулся Павел. — Кто спустил нам разверстку на покупку молодняка? — Он шагнул к Прохорову. — Вы спустили. А вы бы сперва спросили, куда поставить телят, чем кормить! Я со слезами просил: «Не покупайте столько телят, не сохраним мы их, не переживут они зиму!..» Так мне вот эти молодцы (опять взмах в сторону Коптильникова и Кокуздова) прижгли клеймо «враг развития животноводства»!..

У Коптильникова дрогнула щека, он покосился на Алгашову: та беспечно улыбалась, наблюдая «очередной скандальчик», щелкая по голенищу кончиком плетки.

— Осатанел, дурак! Заткнись! — крикнул Кокуздов.

Павел закусил удила:

— Накупили молодняка, отрапортовали правительству: план выполнен, даже перевыполнен! Телеграмма ушла в Москву. А телятки да овечки где? Валяются в Козьем овраге! Вот вам и план!..

Прохоров не мог определить, поддерживают присутствующие Павла Назарова или осуждают. А эта Алгашова все улыбается… Что нашла она тут забавного? Чужая она здесь…

Павел, словно выплеснув накопившуюся в нем ярость, сразу как-то обмяк, углы плеч обвисли.

Зоотехник Шура Осокина незаметно предупредительно подергала его за край ватной стеганки.

— Паша…

И он виновато понурился: опять не сдержался, наговорил лишнего!.. Он шагнул было в свой сумрачный угол, но, вспомнив недосказанное, круто дернулся опять к столу.

— Может, и спасли бы часть скота, если бы корма не разворовали. — Павел глубоко и тяжко вздохнул — теперь сказал все, можно уходить.

— Нет, погоди. — Кокуздов подтолкнул Павла еще ближе к столу. — Разъясни-ка товарищу Прохорову свои намеки. И не обжигай меня своими дьявольскими глазищами — не спалишь! Ты на чьем коне хочешь из огня выскочить? На моем? Шалишь, брат, моего коня не взнуздаешь! У тебя мозги покачнулись! Вот и соришь словами. Корма у него разворовали! Может, укажешь, кто?..

Павел взглянул в румяное лицо Кокуздова, на пробор в жидковатых белесых волосишках. Белобрысый парнишка был, заморыш… А теперь раздобрел, чуть надави на щеку — и брызнет сок, как из помидора…

— Укажу, — сказал Павел. — Ты первый.

Кокуздова не смутили наступившая тишина и строгий взгляд Прохорова. Он обдернул пиджак, едва сходившийся на брюшке.

— Я ждал от него такого выпада, товарищ Прохоров. Он по глупости своей думает, что перед ним титешные младенцы, поверят вранью. — Кокуздов с мстительной ласковостью спросил Павла: — Ты, Павел Григорьевич, забыл, как мамашу твою в войну с мешком ржи поймали, как говорится, на месте преступления? Пожалели ее, спасли от тюрьмы: муж геройски погиб в сражениях, сын, ты то есть, на фронтах был… А ведь яблочко от яблони недалеко откатывается.

Кровь обожгла Павлу лицо, вокруг лампы зловещая сгустилась и заходила чернота. Из этой черноты острой молнией резанули слова:

— Тебе, брат, не отвертеться!..

Павел схватил Кокуздова за отвороты пиджачка — пуговицы на животе отлетели — прохрипел, задыхаясь:

— Матери моей не касайся! Вам не отвертеться, ворюги! — Он отшвырнул Кокуздова от себя на Коптильникова; председатель, невольно отшатнувшись, задел головой лампу, стекло свалилось на стол и разбилось. Пламя погасло.

Павел слепо, ушибленно двинулся к выходу, во тьме натыкаясь на лавки и стулья.

Проводив Павла взглядом, Аребин торопливо сказал жене:

— Я сейчас вернусь. — Она не пошевелилась, глядела перед собой печальными, неживыми глазами. — Поезжайте прямо на квартиру. Мотя, отвези.

— А я не знаю куда, Владимир Николаевич. — Тужеркин обескураженно развел руками. — Забыл. Всякая дрянь держится в голове — колом не вышибешь, а вот хорошее что — вытекает, как из решета, беда просто… Шура, поди сюда!

Девушка в теплом платке, в стеганке и резиновых сапогах отделилась от угла.

— Эх, растяпа! — беззлобно прикрикнула она на Мотю. — Когда не надо, так ты во все щели нос суешь, все пронюхаешь, а тут держишь людей на стуже! Вези к Алене Волковой! — Она заглянула Ольге в лицо. — Я вас провожу. Трогай, Матвей!

Лошадь понуро поплелась в темноту улицы. Аребин сделал несколько шагов вровень с возом. Он растормошил сына.

— Просыпайся, Гришка! Приехали!

— Я не сплю, — вяло отозвался мальчик, озираясь на редкие огоньки домишек.

— Устраивайтесь там, Оля, ребята тебе помогут. Я только представлюсь и сейчас же назад.

Холодное, каменное молчание жены, продолговатые ее глаза, скорбно блеснувшие из-под платка, вызвали в нем — в который-то раз! — чувство отчаянной жалости и раскаяния. Ершова права: он совершил непоправимую глупость! Надо было обжить дом одному… Летом они не тряслись бы целый день по разболтанной дороге, не дрогли под дождем. Машина домчала бы за час… Совсем другое впечатление!.. Аребин заметил, что стоит один, подвода, глухо тарахтя, уходила все дальше, в темень…

В сенях Аребин ощупью отыскал дверь.

Мигающий язычок лампы без стекла не мог раздвинуть густого дымного сумрака. У окна, привалившись к косяку, стоял Коптильников, молчаливый и сдержанный, и только вздрагивавшие ноздри крупного носа выдавали внутреннее клокотание. За столом бухгалтер Орешин, худой, лысый, что-то торопливо писал. Заложив руки в карманы пиджака, остро приподняв плечи, ходил от стола к порогу Прохоров, резкий, возмущенный и взъерошенный. За ним, сбочку, тихо следовал, как бы крался, Кузьма Кокуздов.

— Нет, товарищ Орешин, «погорячился» — не то определение! — с раздражением заявил Прохоров. — Политическое хулиганство, вот что это такое! Да, да, да! И напрасно вы, товарищ Орешин, качаете головой… Наглость какая! Обвинять других, когда сам виноват! Он выложит партийный билет, об этом я позабочусь!

— Он сызмальства такой, — ввернул Кокуздов. — Многие от него плакали…

— Теперь он поплачет! — решительно пообещал Прохоров. — Завтра же обсудите его на бюро… Пора избавляться от разлагающих наши ряды элементов, от партизанщины. Дело о падеже скота передайте в прокуратуру. Разберутся…

Прохоров, приблизившись к порогу, увидел Аребина. Некоторое время он недоверчиво смотрел на вошедшего: что надо здесь незнакомому человеку в такую пору?

— Вы к кому?

Аребин улыбнулся, вглядываясь в полумрак:

— Не знаю, как и сказать, вроде бы к себе домой…

Наступила недоуменная пауза, даже замешательство.

— Ах, товарищ Аребин! — Прохоров оживился. — Прибыли? А я еще подумал: что это вас так долго нет!

— Едва добрались. — Аребин был несколько смущен: прервал какую-то, должно быть, важную беседу.

Прохоров согласился не без горечи:

— Грязища у нас непролазная… Первозданная! Обидно, что вся автотехника — а она в районе немалая! — выключается из жизни от ранней осени до поздней весны. Потери непоправимые… Бездорожье — наше несчастье, просто бич. Мы все ждем, когда правительство пойдет колхозникам навстречу и, как в свое время на лесозащитные полосы или на строительство электростанций, бросит средства и технику на прокладку шоссейных дорог. И делать их будет прочно, на десятки лет! Мы просто задыхаемся без дорог. Самим колхозам этого никогда не поднять!.. — По-свойски левым плечом подтолкнул Аребина к столу. — Проходите, будем знакомиться. Я председатель исполкома, Прохоров Петр Маркелович. Это вот председатель колхоза «Гром революции» Коптильников Гордей Федорович…

Аребин увидел перед собой широкую, по-юношески крутую грудь, резко вырубленный, чуть выдвинутый вперед подбородок; пристальный взгляд в упор говорил о большой воле и волкодавьей хватке этого человека.

— А это его заместитель Кокуздов Кузьма… Отчество забыл…

Кокуздов с неожиданным проворством схватил ладонь Аребина и затряс ее обеими руками.

— А это секретарь парторганизации Орешин.

Бухгалтер оторвался от бумаг, встал, длинный, стеснительный, неловко сунул Аребину руку и тут же выдернул ее, затем выкрутил фитиль лампы — в потолок метнулась черная лента копоти, но светлее в комнате не стало.

Аребин сел на лавку, снял намокшую шапку, и сразу приятно заломило в ногах: усталость навалилась на плечи — не побороть.

Кузьма Кокуздов, опережая всех, сообщил:

— Мы вас определили к Алене Волковой. Она одинокая. Возложили на нее полную заботу о вас. Живите, отдыхайте. Вас проводят.

— Спасибо, — сказал Аребин. — Подвода уже ушла…

Ему хотелось спросить, почему тот парень, Пашка Назаров, выметнулся отсюда таким вихрем, что произошло. Но заговорил Прохоров:

— Поживете пока, пооглядитесь… Скажу наперед: люди здесь балованные, непокорные, узды боятся хуже огня… В общем, знакомьтесь с жизнью нашей. Потом вас пригласим к себе, договоримся…

Выйдя на улицу, Аребин постоял возле угла, все еще держа в руках липкую от сырости шапку. Тучи текли, видимо, низко, над самыми крышами; лицо и волосы сделались влажными. Было неспокойно и немного боязно. Он задумчиво побрел в сторону, куда ушла подвода. Робкие огоньки раскидались беспорядочно: одни светились где-то высоко, другие лукаво мигали из-под горы, третьи были вкраплены во тьму в самой дали. У людей каждого села есть свой, особый характер, свои повадки, свой склад быта. Примут ли его, Аребина, люди? Подберет ли он ключ к их загадочному «нутру»? Любовь его ожидает или равнодушие, а то и вражда? Другом ему будет Назаров или врагом — ведь чем-то вызван был тот взрыв гнева. Все эти вопросы нахлынули внезапно и резко. Он остановился. Совершить переворот в их жизни, в их судьбе за два года… Смешно! Впрочем, не рано ли думать об этом? Возможно, что его еще и не изберут, теперь не очень-то прикажешь — бери, кого даем. Время и события круто повернулись, и в их пользу…

Лопнул лед на пруду, рождая унылый и печальный звук. В отдалении неохотно тявкала собака. Послышалось знакомое фырканье лошади и поскрипывание колес — это возвращался Мотя Тужеркин.

— Все в порядке, Владимир Николаевич! — бодро отрапортовал он, словно не проехал тридцати километров. — Я приказал Алене, чтобы она подтопок затопила, самовар поставила, а теленка в чулан загнала. С Ольгой Сергеевной Шурку Осокину пока оставил, чтоб развлекала разговором. Сейчас я вам покажу направление. Глядите: на два пальца левее ветлы. Видите огонек? Вот это и есть Алена Волкова, за мостиком второй дом…

Аребин угрюмо молчал.

— Вы поняли, или повторить?

— Понял, — сказал Аребин. — А где живет Пашка Назаров?

На улице, протянувшейся вдоль речки Медянки, Мотя придержал лошадь и кнутовищем указал в темноту.

— Вон под бугром избенка торчит. Различаете? Его. — Он хмыкнул и покрутил головой. — Двора нет, а ворота на запоре… Три ветлы у крыльца растут, знаменитые ветлы, можно сказать, фамильная гордость. Пашка даже с фронта в письмах наказывал матери, чтобы она, кой грех, на дрова их не спилила, а сберегла в целости и сохранности. Ха, смерть объятья протягивает, а он о ветлах мечтает… Иные, Владимир Николаевич, соловьев обожают, канареек, голубей, а Пашка — грачей. Души не чает: выйдет на крылечко, загнет голову, наблюдает за их жизней, слушает, как они, окаянные, горланят… За тридцать перевалило, а он все по деревьям лазит, в гнездах шарит… — Оборвав смешок, Мотя уже серьезно предостерег Аребина: — Хоть он и дружок мой, но вы его опасайтесь, Владимир Николаевич: запросто может словом ушибить. Он, Владимир Николаевич…

Аребин осторожно спустился по скользкой тропе под гору, обошел ветлу, опираясь на ее неохватный корявый ствол. Над головой вскрикнул спросонья и захлопал по веткам грач, и тишина опять плотно сомкнулась, как вода после брошенного камня.

В темных сенях Аребин опрокинул пустое ведро — оно с грохотом откатилось, — нашарил скобу и отворил дверь.

Хозяева ужинали при слабом свете пятилинейной лампы.

На лавке сидели Павел, сестра его Катя с маленьким на руках; между ними трое ее ребятишек-погодков — чуть виднелись их стриженые головы, да мелькали руки с ложками и ломтями хлеба; у окошка — Константин Данилыч, старик в тяжелых роговых очках; мать ела стоя.

— Добрый вечер, — сказал Аребин, притворяя дверь. — Погреться пустите?

— Милости просим отужинать с нами чем бог послал, как в старину говорили! — живо отозвался дед Константин Данилыч и тотчас очутился возле гостя. — Раздевайтесь, скидайте резину с ног…

В избе пахло вечерними перепревшими щами, овчинными полушубками, в подтопке догорали дрова, бросая на порог жаркие отблески; веник в углу казался пучком красной проволоки. Тягуче, простуженно шипело что-то — над кроватью висел репродуктор.

Крынка с молоком и полкаравая хлеба вызвали у Аребина слабость в ногах — от голода. Он повесил пальто и шапку на гвоздь в косяке, снял облепленные грязью резиновые сапоги и в носках прошел к столу.

Павел сердито отодвинул от себя ребятишек.

— Вылазьте! Забери их, Катька.

— Дайте им поесть, — поспешно остановил его Аребин.

— Поедят после. Так и торчат здесь с утра до вечера, как будто своего дома нет.

Ребятишки побросали ложки и хлеб; ломти с выеденными мякишами напоминали подковки.

— Ладно, ладно, не шуми… — Катя вывела из-за стола малышей. Они сбились в кучку возле подтопка, белоголовые и глазастые, безотрывно следили за незнакомым человеком, который помешал им ужинать.

Мать тряпкой смахнула со стола белые молочные лужицы, оставшиеся после ребятишек, вытерла передником ложку для Аребина, в большую эмалированную чашку вывалила из чугунка комья крутой пшенной каши, залила молоком.

Аребин тотчас вспомнил свое детство: вместе с братишками и сестренками ел он из общей чашки щи, картошку, кашу, украдкой поглядывал на отца в ожидании, когда тот тихонечко стукнет по краю чашки и даст команду: «Хватай, ребята!» На дне чашки сталкивались все ложки: каждый норовил выбрать кусочек мяса побольше и получше: отец тогда отступался, лишь посмеивался наблюдая…

Аребин не заметил, как осторожно положил ложку дед, затем Павел, а мать и вовсе не притронулась: убирала в чулан посуду. Константин Данилыч с улыбкой наблюдал за гостем сквозь выпуклые стекла «профессорских», как он их называл, очков.

— Проголодались вы, я вижу, шибко…

— С утра ничего не ел. — Аребин смутился: чашку опорожнил один.

Приподняв на лоб очки, дед прищурился, чуть подался к Аребину.

— Постойте-ка, это вы недавно к правлению подъехали с Матвеем Тужеркиным?

— А ты не узнал? — буркнул Павел недружелюбно.

Аребин вгляделся в лицо Павла. Должно быть, глаза его разучились выражать чувство радости и ласки; они горели под густыми спаянными бровями темным и отчаянным огнем, как у человека, который уже не надеялся, что к нему вернется когда-нибудь душевная ясность и покой; он жил как бы со стиснутыми зубами, от этого в вырезе туго сомкнутых губ его таилось что-то страдальчески-горькое и непреклонное. В расстегнутом вороте старой, залатанной на плечах гимнастерки виднелась крепкая шея с выпиравшим кадыком. Когда склонялся, на лоб тучей сползали волосы, тусклые, без блеска, и жесткие.

— Вы к нам, извиняйте, по делу или просто на огонек? — допытывался дед, явно обеспокоенный чем-то; помедлив, кашлянул, прикрывая рот ладонью. — А может, вас из правленья к нам, от Прохорова?

— Нет, я сам по себе. — Аребин вытер платком вспотевшее лицо, повернулся к Павлу. — Что там у вас случилось, если это не секрет, конечно?

Павел легонько оттолкнул от себя стол и, поднимаясь, низко пригнул голову, чтобы не задеть лампу.

— Я уже сказал: гадов на земле много! — с досадой бросил он.

Катя передала ему маленького.

— Подержи-ка, я одену ребятишек…

Она быстро и привычно управлялась с детьми: кинула одежонку двум старшим, сама же занялась младшими — подпоясывала, застегивала пуговицы, завязывала шнурочки, закутывала головы платками. Это была высокая женщина с толстой девичьей косой; возле рта уже легли горькие отметины, губы выцвели; только глаза, большие и темные, как у Павла, делали ее строгой и красивой.

Попрощавшись с Аребиным, она повела свой выводок домой; ребятишки вереницей, как утята, переваливались через порог и пропадали в темноте сеней. Павел зажег фонарь и вышел их проводить.

Константин Данилыч тотчас выключил радио и подсел к Аребину.

— Как вас величать-то?

— Владимир Николаевич.

— Из Москвы! — Дед изумленно, с оттенком гордости покосился на мать Павла, как бы говоря: «Видишь, откуда залетела к нам птица!»

Мать распялила пальто гостя на черенках двух ухватов и прислонила его к горячему подтопу сушиться.

— Что Москва, Владимир Николаевич, все шумит, содомится? Люди, говорят, бегают по улицам еще шибче, резвей — развивают государственную деятельность… Одно слово — столица. Бывал, бывал… — Константин Данилыч доверительно притронулся средним пальцем к рукаву Аребина, прошептал, озираясь на дверь, куда ушел Павел: — Зря вы его пытаете, Павличек ничего не скажет… — Дед говорил о внуке с ласковым состраданием. — Не отходчив, долго не остывает… Вот уезжать собрался. В город. Нельзя ему здесь больше жить. Иссох весь. Как норовистая лошадь, закусил удила и мчится вскачь. Что тебе рытвина, что яма — прямиком!.. — Дед щекотнул ухо Аребина своей седенькой, клинышком, бородкой. — Что у них было в правленье! До драки дело дошло…

— Из-за чего?

Дед, откачнувшись, пытливо и с подозрением взглянул сквозь массивные очки в лицо гостю: глаза Аребина смотрели бесхитростно, внимательно и утомленно.

— Из-за скота. В эту зиму много скота сгинуло. Кто-то должен нести ответ. Хотят всю вину со своих плеч на внука моего, на Павла, переложить: дескать, ты начальник, заведующий МТФ, не углядел… Да и корма он будто присвоил… Для Павла такой навет хуже вострого ножа! Он соломинку на чужом дворе не возьмет. Потянулась, говорит, рука твоя за чужим — отрубить ее. Вот он какой! Он насквозь идейный. Киньте глаз под кровать, Сколько там книжек — все его. — Аребин, вглядевшись, заметил невнятно белевшие во мгле под деревянной кроватью стопки книг. — Сурьезные книги. По ночам читает. Поставит лампу на пол у своей постели и изучает, поддержку в борьбе с недругами все ищет. У Ленина… Столько керосину спалил!.. Сами посудите, что с ним было, когда его обвинили в воровстве… На дыбы встал: зверь! Кузьку Кокуздова, помощника Коптильникова, за грудки хвать!.. Сказать по совести, струхнул я: долго ли до беды, до тюрьмы…

Вошел Павел. Он, не гася, поставил фонарь у порога, скинул с плеч стеганку и, отряхивая ее, сердито проворчал:

— Опять дождик сыплет… — Покосился в чулан, где мать при слепом свете коптилки перетирала посуду. — Собрала?

— Не больно много добра накопил, — отозвалась мать. — Две рубахи, полотенце да каравай хлеба — не велика поклажа, сунуть в мешок недолго…

Стараясь не глядеть на Аребина, Павел как-то боком придвинулся к зеркальцу, висевшему в простенке, без нужды стал причесывать волосы.

— Уезжаете, значит?

Аребин еще не мог определить своего отношения к Павлу — было в этом парне что-то щетинистое и непримиримое. Но за внешней ожесточенностью (Аребин скорее чувствовал это, чем понимал) скрывались мучительная душевная боль и бессилие несправедливо обиженного человека.

— Ну, уезжаю! — Павел обернулся. — А что, нельзя?

Из чулана высунулась мать с эмалированным блюдом в руках, вставила, защищая сына:

— Он не хуже других. Не шибздик какой-нибудь… Десять годов учился.

Павел раздраженно махнул на нее локтем.

— Погоди, мать! — Он остановился перед Аребиным в грозной, зловещей позе, точно вызывал на поединок, и Аребину показалось, что Павел люто ненавидит его в эту минуту. — Знаете, сколько нас вернулось из армии? За три года — двадцать два человека. А кто остался в селе? Я да Мотя Тужеркин. Еще Ленька Кондаков, этот к МТС прибился. Остальные показались, понюхали, чем тут пахнет, самогонки попили неделю — и кто куда! Глеб Вашурин — кладовщиком в Иванове, Колька Брательников — в Казани завхозом при детяслях, Санек Липашкин — грузчиком на пристани в Работках. Иван Маркелов и Коляй Фанасов — в Горьком: один — на заводе «Красная Этна», другой — шофер. Все разлетелись! Почему же я должен копаться в земле, в навозе, работать на них? Почему?

— Ты работаешь прежде всего на себя, — сказал Аребин, чувствуя, как взволнованность Павла невольно передается и ему.

Павел резко отмахнулся:

— Слышали!

— Значит, хочешь, чтобы на тебя теперь работали другие, как ты выражаешься?

— Да. Пускай поработают! — Упираясь плечами в косяки, Павел ткнулся лбом в окошко; на черном стекле льдисто поблескивали дождевые капли.

Константин Данилыч попытался смягчить резкость Павла:

— А Владимир Николаевич вот приехал к нам, Павличек…

— Как приехал, так и уедет. — Павел, не отрываясь от окна, вглядывался в мокрую тьму. — Птицы вон тоже прилетают, а осень придет — прощай. — Неожиданно метнулся к Аребину: — За двадцать восемь лет в нашем колхозе сменилось двадцать восемь председателей! Проворуется какой или набедокурит чего… его бы запрятать подальше, чтобы он, зараза, не разъедал живое тело, а его к нам! Кадры сохраняют!.. Каждый из них, если он не дурак, — а они для себя не дураки были! — норовил урвать побольше: строили пятистенные избы, на «Победе» в Москву гоняли, как наш Коптильников! Что там председатель — министр!..

Аребин не отрывал взгляда от Павла. Павел кружил по тесной избе, обходя стоящую посреди табуретку. Он часто ударялся боком об угол деревянной кровати, она издавала скрип, старческий и жалобный, и от этого Павел еще больше сердился, выпаливал хрипловато, с надсадой:

— Хозяйство рушилось из года в год. У всех на глазах обваливались дворы, подгнивали амбары, на упряжь, сбрую жалко смотреть: обрывки да узлы… Верховодят делами Коптильников, Кокуздов и еще там с ними!.. А Прохоров для них — каменная стена, не прошибешь. Секретари райкома тоже долго не засиживались. Варвара Семеновна Ершова — человек новый, ей помогать надо разобраться во всем, а ей пока что очки втирают. Судить меня собираются за падеж скота. Нашли громоотвод! — Павел толкнул ногой табуретку с пути, сел на нее, упираясь коленками в колени Аребина. — Чьи интересы они отстаивают? Думаете, партийные, народные? Ошибаетесь! Свои. Только свои!

Константин Данилыч негромко произнес, как бы подводя итог словам внука:

— Да, честного человека отодвинули в дальний угол.

— Читаю в газетах: пустили атомную электростанцию, мы первые в мире! От гордости распирает грудь! Нравится мне это, горжусь! А вот жить здесь с керосиновой лампой, с «летучей мышью» категорически не нравится. Я прошел пол-Европы, четыре столицы освобождал и хочу, чтобы меня уважали. — Павел передохнул, морщась, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Он, казалось, задыхался, рванул ворот гимнастерки; вместо форменных бронзовых пуговиц к нему были пришиты уже другие, разные, и одна из них, белая, перламутровая, крупнее остальных, как назло, не расстегивалась. Павел едва не оторвал ее дрожащими пальцами.

Аребин с сочувствием смотрел на Павла и изредка, словно соглашаясь с ним, кивал головой. Ему хотелось, чтобы Павел выплеснул из себя все, что накопилось в душе и теснит грудь.

Но тот, как бы протрезвев, с недоумением посмотрел на Аребина, на никелированный кончик ручки, выглядывавший из нагрудного кармашка, на яркий узел галстука, на белые, нерабочие руки и с огорчением опустил голову.

— Зря я вам все это рассказываю, не поймете вы… — Он попытался встать, но Константин Данилыч твердо положил ему на колено руку.

— Ты говори, Паша, говори, раз тебя слушают… Это не часто случается…

Павел встал, шагнул к порогу, опять ударился об угол кровати. Этот удар как бы вызвал новую вспышку гнева. Потирая ушибленное место, морщась, он заговорил, не отходя от двери:

— Вы видели сестру мою, Катьку? Поверите вы, что ей двадцать шесть лет? Все сорок дадите. Четверо детей на руках, да муж был пьяница. Вот вам и русская красавица, с «поволокою глаза»… — И опять вернулся к тому, что мучило и волновало его, — к телятам. — Воздухом-то телята только дышат, а едят они теплую болтушку, и стойла чтоб были, как горницы… Все равно накупили! Сводки полетели в область, а там в Москву, в Кремль: выполнили, даже с остатком, вот какие мы! А теперь какие сводки посылать? — Освещенный снизу огнем фонаря, Павел сливался со своей тенью и казался большим и грозным. — Душа во мне пятнадцать раз перевернулась за эту зиму. Не могу я больше! Не хочу!

— Ты потише, Павличек, потише, — обеспокоенно попросил его дед.

— Нельзя об этом потише! — Плечи Павла дрогнули, он стиснул зубы, сдерживая крик. Почти болезненное возбуждение заставляло его сгущать краски. Аребин это понимал. Но в словах Павла слышалось много правды. Надо во всем разобраться…

Павел опять сел.

— Знаете, чем они меня бьют, гады эти, Кокуздов и Коптильников? Моя мать, когда отец и я были на фронте, взяла на току мешок ржи. Вот чем…

— Владимиру Николаевичу совсем неинтересно слушать про это, — быстро прервал внука дед Константин Данилыч.

Из чулана вышла мать, губы ее дрожали, она сказала, как бы оправдываясь перед Аребиным:

— Пятнадцать годов попрекают этим и Катьку и Павла. У меня много было трудодней заработано тогда… Хлеба не давали, на войну все шло…

— Кило на трудодень — это благодать! — воскликнул Павел. — Посчитай-ка: кило хлеба стоит девяносто копеек. В год триста-четыреста рублей. Вылезу я когда-нибудь из этой заплатанной гимнастерки при таком заработке? А я хочу вылезть. Вот и попытаю счастья в другом месте…

Аребину вдруг захотелось удержать Павла. Именно такие люди ему нужны. Такой не станет отмалчиваться в темном уголке. И работать кое-как не станет: работа для него, это по всему видно, необходима как воздух…

Угли в подтопке погасли, от пальто исходил пар. Поблагодарив хозяев за ужин, Аребин торопливо натянул вымытые Татьяной Степановной сапоги, надел горячее, еще не просохшее пальто.

— Паша, посвети Владимиру Николаевичу, — приказал Константин Данилыч и, учтиво склоняясь перед Аребиным, шаркнул калошей, надетой на шерстяной носок. — Не осудите, что приняли вас по-простому, надо бы получше угостить с дороги-то…

Фонарь осветил сени, затем ступеньки крыльца. В ветвях ветлы, в растрепанных грачиных гнездах шумел дождь.

— Держитесь за мной, — скупо бросил Павел, не оборачиваясь.

Некоторое время они молча двигались низиной, по тяжелой, маслянисто отсвечивающей грязи, стараясь обходить вздувшиеся лужи. Справа внизу во мгле скрипел лед на речке Медянке. Взобравшись на бугор, Павел на минуту задержался и приподнял фонарь. Розоватые блики с усилием отодвинули темноту чуть дальше и померкли, прибитые к земле дождем.

— Тут по всему берегу вишни росли.. — В голосе Павла Аребин уловил нежность и сожаление — так говорят о юности, которую никогда не вернуть. — Самая веселая улица была… А в сорок восьмом году вернулся из армии — не узнал улицы: все голо кругом, пусто — лопухи, да крапива, да кое-где картошка… да избенка Моти Тужеркина торчит.

Аребин не различал ни берега, ни бывшей веселой улицы: тьма дышала сыростью и стужей, наводя на мысль о глубоком колодце. Он сжал кулак Павла, державший дужку фонаря. По этому пожатию Павел догадался, что Аребин станет его упрашивать, и решил стоять на своем.

— Может быть, ты погорячился, Павел… Подумай. Когда трудно, бежать проще всего. Жаль садов. Верю. Но пожалеть, Павел, — значит помочь, наладить, исправить.

Павел поднес фонарь к лицу Аребина: сильнее всего возмущали его болтуны, «обещатели». Он их повидал много, все они на один манер скроены — храбрецы на словах.

Аребин медленно отвел от себя фонарь.

— Знаю, Павел, промахи, ошибки, упущения в сельском хозяйстве из года в год подтачивали в человеке волю, силу. Ведь все переменилось — распрямляйся, действуй. Постановления партии…

— Что постановления! — Павел грубо оборвал Аребина. — Их вынести легко. Попробуй приложить их к нашей судьбе, внедрить в нашем селе.

— А ты прикладывал?

— Прикладывал. И больше не хочу, нос в крови: лупили, прикрываясь именно этими постановлениями. Нет, Владимир Николаевич, не уговаривайте. Я много раз откладывал. Хватит! — Придвинув свое лицо к лицу Аребина, глаза в глаза, Павел спросил с досадой, точно в бегстве его был виноват Аребин: — Что мне терять здесь? Ну! — Потом круто повернулся и, ссутулившись, пошел прочь, скользя и оступаясь.

Аребин долго следил за блуждающим во мраке, бездомным огоньком фонаря, подумал: «Действительно, что ему терять? Веры в колхоз нет. Он молодой, а приоденется — красивый. Ему везде дорога… Да, тяжело легла на плечи ему обида. Такие, как он, Павел, сильные и смелые, устав бороться, кинули родные места навсегда или махнули рукой — делайте что хотите. К живому организму хищнически присосались люди с нечистой совестью, они сопротивляются всему, что ломает старые порядки». От такой мысли Аребину сразу стало холодно, одиноко на этом чужом скользком косогоре. Он почувствовал себя маленьким и заброшенным среди мокрой, хлюпающей темноты, а свой приезд сюда — непродуманным, бесцельным. Внезапно с пугающей силой потянуло вдруг назад, в Москву… И опять шевельнулась робкая надежда: вдруг да не изберут, не примут…

Бездомно блуждающий огонек фонаря качнулся вправо, обогнул пруд и замер, впаянный во тьму возле дома Осокиных.

Стеганая телогрейка на Павле промокла, и липкий холодок коснулся спины. С крыши скатывались крупные капли и щелкали в лужицах, обостряя чувство душевной бесприютности. Потянуло вдруг домой. Он почти физически ощутил теплоту широкой печи; укрыться бы с головой, забыться от мучительных споров с самим собой, от тяжкой обиды на людские несправедливости. Но уйти не хватало силы, сапоги будто присосало к земле. Он стоял в тревожном ожидании перед чужими окнами, черными и немыми, заранее страдая от предстоящего и предчувствуя горький исход.

Он приблизился к завалинке, ткнулся лбом в стекло, пытаясь проникнуть взглядом в дремотный сумрак избы, палец неуверенно и тупо стукнул по раме. Шум дождя мешал прислушаться к жизни за окном, и Павел постучал еще раз, уже нетерпеливей, продолжительней.

Над головой с треском хлопушки раскрылась крохотная форточка.

— Кто там? — Говорившего он не различал, и ему чудилось, что хрипловатые и рассерженные звуки издает форточка. — Ты Пашка? Да есть у тебя совесть аль нет? Шемонаешься середь ночи, бездомовый! Дай покой людям!

— Позови Саню, — попросил Павел кратко и печально.

— Спит она. Будить не стану.

— Разбуди.

— За что ты нас мучаешь? — всхлипнула форточка, но тотчас перестроилась и пригрозила: — Погоди, я на тебя управу найду! Чтоб ты провалился на этом месте, окаянный! — и захлопнулась.

Павел не провалился, он прошел к крыльцу, сел на ступеньку и поставил фонарь у ног — видимо, привык к такому «гостеприимству».

Сколько раз сидел он тут в угрюмом и неотступном ожидании!.. Случалось даже, что засыпал, уткнув лицо в колени, и, разбуженный на рассвете криком петуха, лаем собак или зоревой свежестью, брел домой, воровато озираясь по сторонам… И каждый раз такое «дежурство» оставляло едучую накипь на сердце. Он ругал себя за безволие, давал клятвенный зарок огибать стороной этот дом, не дом, а символ его поражения, глухая, неприступная скала, о которую, подобно волнам, разбивались его надежды и мужское достоинство. А через день-два Павла с еще большей силой тянуло к этому дому, на это крыльцо, к Шуре: только бы увидеть ее, пускай хоть на минуту, услышать ее голос, пускай хоть неласковый, взглянуть в ее глаза, пусть даже холодные, иногда злые, но так необходимые ему…

Девчонкой-десятиклассницей с разбегу, с озорным смехом, с растрепанными соломенными волосами ворвалась она в его жизнь; надо же было случиться такому несчастью! И вот четыре года безраздельно властвует над мим. Мать ворчит: «Мало тебе других девок! Получше ее есть. Ишь, привязался. Приколдовала, что ли? От людей стыдобушка…»

А он ни о ком другом думать не может… Порой он жалел себя: не урод какой-нибудь, не дурачок, не пьяница… А радости отведено мало. Он никогда не улыбается — так виновата она, Шура: не засмеешься, если душа корчится, как на горящих угольях… А сколько оскорблений наслышался от ее матери! Павел не обижался: каждая мать норовит выдать свою дочь не меньше как за министра.

За спиной в сенях скрипнули половицы, затем лязгнула щеколда, и на крыльцо вышла Шура в овчинной нагольной шубе, в валенках, на голову накинут вязаный платок. Она села рядом с ним, но ступенькой выше; свет фонаря тронул ее припухшие губы, веки, нежную линию щеки и подбородка, пушистая прядка у виска вилась розоватым прозрачным дымком.

— Сидишь?

Павел уловил в вопросе ее обычный смешок.

— Как видишь.

— И надолго уселся тут?

Павел облокотился на свои колени и склонил голову, не ответил: не до игривых разговоров. Шура пододвинулась ближе и обеими руками сдавила его руку выше локтя.

— Ой, мокрый какой! — вырвалось у нее. Стараясь заглянуть в лицо, она прошептала с мольбой: — Паша, по-доброму тебя прошу: не ходи ты ко мне! — В голосе ее было столько жалобной вкрадчивости и желания смягчить его непреклонное сердце, что Павел тоскливо, со стоном вздохнул. Он попытался освободить руку, но Шура крепко держала ее. — Сколько бы ты ни ходил — толку не будет. Мне уж двадцать три года, мама говорит, что пора гнездо вить. А как я его совью? Люди смеются: под конвоем, говорят, живешь…

— Я тебя просил тысячу раз: давай поженимся.

Шура выпрямилась и произнесла раздельно, с беспощадностью человека, который властен осчастливить или уничтожить другого:

— Не пойду я за тебя! Не надейся!

Вот они, камни-то!.. Они как бы пришибали Павла, он склонился еще ниже, глядя на мигающий огонек фонаря. Капли, врезаясь в круг света, краснели на миг, будто накалялись, а мелкие брызги вспыхивали холодными искорками и гасли. Шура поглядела на опущенную голову Павла, такую покорную и несчастную сейчас, и в груди ее затеплилось чувство жалости.

— Боюсь я тебя, Паша, — старалась она втолковать ему. — Ты мне никто, чужой человек, а и сейчас проходу не даешь, и вправду конвоир. А когда сойдемся вместе, совсем житья не будет…

— Чего меня бояться? Я не зверь, — глухо и обиженно промолвил Павел, не подымая головы.

— Не зверь, — согласилась Шура. — Сколько разных неурядиц вокруг, Пашенька, нехваток, мытарств — не счесть! Так хоть в семье покой сыскать. А с тобой разве сбережешь покой? С людьми ты жить не умеешь: кто что не так сказал или пошутил, точно с цепи срываешься, оскалишься, даже страшно… От одних твоих скандалов иссохнешь.

Павел удивлялся ее не в меру рассудительным словам. «Должно быть, мать нашептала, — подумал он не без упрека. — Обидно, а правда». С ним и в самом деле не дружат, не вступают в спор, сторонятся, опасаясь его вспыльчивости, доходящей до беспамятства.

— Что ты натворил нынче в правлении? — бросила Шура холодно, с презрительным осуждением. — Схватил за грудки Кокуздова, накричал на Прохорова. Эка храбрость!..

Павел медленно и упрямо поднял голову. В зрачках зажглись красные, обжигающие точки. Этого дикого взгляда Шура всегда боялась: он как бы ударял ее в грудь.

— А ты хочешь, чтобы я перед ними на колени встал, шею подставил — рубите? — прошептал он, задыхаясь. — Не дождетесь! Если человек — жулик, то я всегда скажу ему, что он жулик!

Шура чуть отодвинулась.

— Заладил одно: «Жулик, жулик!..» У тебя все жулики и гады. Один ты хорош.

— Хорош я или плох — это иной вопрос. А вот чернить честных людей не стану, если у самого рыло в грязи.

— Ну и чего ты добился?

— Ни черта я не добился! — с горечью сознался Павел. Неожиданно он толкнулся в колени ей, рука схватила носок валенка и судорожно сдавила его. — Плохо мне здесь, Саня, — заговорил он, чуть не плача. — Не могу больше. Убью кого-нибудь или похлестче что сделаю… Уедем отсюда. Ну их совсем с такой жизнью!

Шура отодвинулась от него еще дальше.

— Куда?

— В Горький. А то так в Москву.

— Эх, разбежался! — Шура усмехнулась невесело. — Нас там, в Москве, ждут не дождутся, приезжайте скорее! И что я там не видала? В домработницах при генерале состоять или кирпичи на стройке таскать не велика радость! Да и ты тоже… Уж не директором ли каким поставят?.. — Шура отвела взгляд от его горячих точек в глазах, проговорила со злостью: — Скатертью тебе дорожка! Хоть пороги обивать не станешь. Отпусти мою ногу.

Но Павел сильнее сдавил носок ее валенка.

— Я знаю, почему ты дорожку мою скатертью устилаешь: Коляя Фанасова ждешь. Так вот, королева Солома, слушай: может, ты и дождешься, но все равно ничего у вас не выйдет. Коляй в Горький увезет — туда приеду. Жить вам не дам!

— Да кто ты такой, чтоб давать жить или не давать! крикнула Шура с ожесточением. Взглянув на его торчащие углом плечи, на непреклонно и мрачно сомкнутый рот, она вдруг поняла, что он действительно вряд ли даст ей спокойно жить, и заплакала от обиды и бессилия. — Что ты за изверг такой! Навязался на мою голову!

Мать Шуры резко забарабанила в стекло: услышала крик дочери; и опять не увидел Павел ее лица, только мелькнула в сумраке окна рука, сопровождавшая проклятия.

Павел встал и поднял фонарь.

— Я не изверг, — сказал он печально. — Моя жизнь связана с твоей, теперь уж не разорвать. Без тебя у меня света нет.

Шура тоже встала.

— Кто тебя просил связывать? — проговорила она уже тише и сквозь слезы.

— Судьба!

Шура хотела сказать что-то еще более злое, обидное, но Павел уже удалялся от избы.

«Неужели так и уйдет? — удивилась Шура, спускаясь с крыльца. — Нет, остановился…»

Павел обернулся и бегом метнулся назад, к Шуре. Он чуть было не упал, фонарь ударился о ступеньку, пыхнул и погас. Павел схватил ее голову в ладони, ткнулся лицом ей в шею.

— Куда я один, без тебя, Санюшка?.. Ты одна у меня на всю жизнь… Уедем… прошу тебя…

Губы его коснулись ее щеки, мокрой от слез.

— Собрался бежать, так беги. Никуда я с тобой не поеду. — Легонько оттолкнув его, Шура взбежала на крыльцо, хлопнула дверью, с грохотом задвинула засов, точно боялась, что Павел погонится за ней.

Павел медленно, побито побрел к дому. Ни один звук не тревожил спящее село в эту дождливую, темную полночь. Только во дворе, словно испугавшись, что проспал, торопливо, с хрипотцой, с бормотанием прокричал петух. И тут же, едва передохнув, запел вторично, уже чище, протяжнее.

Вдоль улицы, пересекая Павлу путь, прошел из правления Коптильников.

— Бьюсь об заклад, что он не отличит быка от коровы! — тоненько засмеялся Кузьма Кокуздов, когда Аребин вышел из правления и на крыльце затихли его шаги; Кокуздов заметил, что у Прохорова слегка дрогнул в улыбке уголок губ. — Ведь председатель-то, товарищ Прохоров, — это комплекс: это простой мужик, дипломат, орел, рубака, волк, мыслитель — в одном! А налицо? Картофельное пюре… Кидают, что под руку попадется: на тебе, боже, что нам негоже!.. Крой, мол, там приспособят к чему-нибудь…

Наступившее молчание, длительное и тягостное, душный, прокуренный полумрак, хлопья сажи от обильно коптившей лампы, Коптильников, застывший у косяка с желчным выражением обиженного, — все это угнетало и раздражало Прохорова.

Коптильников едва подавлял в себе ярость, подступавшую к самому горлу. Он не мог смириться с тем, что его, известного в районе человека, при народе, при «хозяине района» ударили, Кокуздовым ударили! Еще больше бесило сознание: какой-то Аребин сковырнет его, Коптильникова, все равно что болячку. Перерешить что-либо уже поздно, да и невозможно. Впереди было неясно и пугающе пусто. Он побледнел и содрогнулся от бессилия.

— Вот так и бывает в итоге: человек, словно вол, везет воз, тянет из себя жилы, а потом его побоку. Отслужил. Негоден стал. — Коптильников усмехнулся и заключил: — Такова ситуация…

— Тоже мне теоретик! — Прохоров дал волю своему раздражению. — Ситуация… — передразнил он. — Я бы на твоем месте помалкивал: деятельность твоя у всех на виду. — Он вскинул на Коптильникова острый и умный взгляд. — Может быть, ты хозяйство поднял на должную высоту? То-то… Вот и молчи. В прошлом году я тебя спас. А сейчас не проси: неподходящий момент. О себе много думаешь.

— Вы тоже о себе не забываете, — тихонько произнес Коптильников и испугался.

Прохоров несколько раз глотнул воздух, будто задыхаясь, потом подскочил к Коптильникову. От рывка прядь волос приподнялась, оголив череп, и опять опустилась на темя.

— Ты меня к своей колеснице не припрягай! — Он взмахнул кулаками перед лицом Коптильникова так, что тот отшатнулся. — Нам с тобой в одной упряжке не ходить! Заруби это себе на носу! — И, сорвав с гвоздя плащ, начал торопливо надевать его, не попадая в рукава.

Коптильников, подойдя, попытался помочь.

— Петр Маркелович, вы не так меня поняли…

Прохоров вырвал у него рукав плаща.

— Отойди! Ты кого хочешь тянуть вместе с собой? Меня? Не выйдет, товарищ Коптильников! Я чист и неподкупен! Да! — И выбежал, изо всей силы хлопнув дверью.

Дверь от удара растворилась настежь и некоторое время оставалась открытой, зияя холодной темнотой.

Кокуздов осторожно притворил ее.

Коптильников с немым воплем впился судорожными пальцами в свою щеку, оттянул, отчего лицо перекосилось, голубые глаза приобрели колкий цвет бутылочного стекла, и Кокуздов ужаснулся, встретившись с ними.

— Зря ты его затронул, — прошептал он.

— Испугался?! — крикнул Коптильников сквозь зубы. — Крыса! — Он схватил табуретку, приподнял, точно хотел запустить ею в Кокуздова, и с силой хрястнул об пол; табуретка треснула, подскочила, но не разбилась. Коптильников в изнеможении опустился на нее: припадок бешенства миновал. Он устало уронил голову и долго тяжко молчал.

— Я знал, Кузьма, что скоро расстанусь с этим хозяйством, — произнес он, не поднимая головы. — К этому все шло. За шестнадцать лет я сменил семь колхозов, ты их знаешь… Всякий раз, принимая хозяйство, — а они всегда доставались мне почему-то дрянными, недоноски какие-то, — я думал: засучу рукава, возьмусь и подыму его. И все как-то не получалось. В итоге за мной худая слава. Каждый раз меня прорабатывали в райкоме, налагали взыскания, я каялся, признавал ошибки, жаловался на обстоятельства, и меня посылали в новый колхоз. Я горячо клялся наладить дело, я верил в это. И опять мимо. Вот и здесь тоже. Я был уверен, что сделаю колхоз образцовым, лучшим во всей области. Не вышло! И знаю, почему не вышло: о себе много думал. Прохоров сказал правду. Вставал утром с заботой о себе, ложился спать с той же проклятой заботой. Если не пьян, конечно. На свете нет ничего подлее такой заботы. А захочешь избавиться, будешь биться головой об стену, ничего не выйдет: она, что клещ, въелась в душу на всю жизнь, до гробовой доски. Отрава! И ты, Кузьма, думаешь сперва о себе. Все мы так думаем, вот в чем беда. Знаешь, что страшно? Я потерял жалость. Раньше я любил всякое зверье, мелкую живность, щенят, котят, жеребят. В детстве, бывало, заколет отец к празднику гуся или поросенка, я плакал навзрыд, ни за что не ел мяса, жалел поросенка. Жалость тоже ведь греет человека. Теперь в душе как-то пусто. Иной раз видишь: бьется семья в нехватках, помочь бы надо. Нет, отвернешься, пройдешь мимо: ничего, протянут… Да и помочь-то нечем: амбары пустые. Ну и пойдешь выпьешь. Не могу долго находиться в правлении, на усадьбе: домой тянет. Дома у меня лучше, чем в этой прокопченной дрянной дыре. Дома у меня красиво!.. — Коптильников замолчал и долго сидел не двигаясь, потом заговорил вновь: — Что он будет делать, этот Аребин? — Стало до тоски досадно: а вдруг Аребину удастся поднять хозяйство, а он, Коптильников, не смог? И снова ярость подступила к горлу, он расстегнул пуговицу, ослабив воротник, и, угрожая, прохрипел: — Мы ему, Кузьма, покажем кузькину мать!

Коптильников повернулся. Кокуздова возле него уже не было, он незаметно и неслышно исчез. Коптильникову стало страшно, когда понял, что разговаривал сам с собой. Он поспешно оделся и, погасив лампу, вышел. Дождь не переставал.

Сперва Коптильников решил заночевать у Анны Лариной, уже дошел до ее крыльца, уже взялся за щеколду, чтобы дать о себе знать, и мокрая собачонка завертелась у ног, прося впустить в теплую избу. В последнюю минуту раздумал, отпихнул ногой собачонку и ушел: Анна пристанет с расспросами, начнет охать да вздыхать, почему не в духе, да что с ним теперь будет, раз прислали на его место другого, да как это он рассердил Прохорова… Потом с ласками полезет, а у него не то настроение, чтобы слушать ее жалостливую болтовню, и не до ласк.

Он отправился домой, брел берегом реки один, не замечая ни дождя, ни грязи. Он даже радовался, что вокруг такая мгла: она отгораживала его от всего мира, заставляя заглянуть внутрь себя…

В середине минувшей войны, когда в районе мужчин можно было перечесть по пальцам, Прохоров — он только что прибыл тогда в район — настоял, чтобы Коптильникова, работника райкома комсомола, направили в колхоз председателем.

Фронту нужны были хлеб, мясо, валенки. И Коптильников, молодой, энергичный, напористый, сам ночей не спал и людей заставлял работать от зари до зари. Он сдавал хлеб и за свой колхоз и за соседний, вывозил под метелочку: сами перебьемся как-нибудь, а на семена весной достанем. Только бы солдаты были сыты. Зимой он ходил по дворам, задавал задания: женщины били шерсть, валяли валенки — все для фронта!

Тогда же Коптильников испытал ни с чем не сравнимое чувство власти: с ним всюду считались, в колхозе слово его — закон, женщины искали его внимания…

После войны в село стали возвращаться фронтовики. Они нашли хозяйство не тем, каким оставили: поголовье скота сведено почти на нет, лошади всю зиму висели на веревках от бескормицы, а весной едва передвигали ноги, постройки рушились. Ядовитые упреки хлестали Коптильникова, как пощечины: «Окопался, отъел рожу-то, пока другие сражались», «Разбазарил все, что наживали своим горбом», «По бабам шлялся, как мирской бык»… Он только сжимал от ярости кулаки: на этих не крикнешь, не испугаешь, власть пошатнулась. Жить стало невозможно, и Прохоров перевел его в другой колхоз…

Принимая новое хозяйство, Коптильников заранее знал, что не засидится тут долго. «В колхозе я, по правде сказать, чужой, — думал он. — Назначенный. Колхозники подымали руки с неохотой: со старого места меня шуганули… Снимут отсюда — останусь у разбитого корыта…» И пользовался случаем…

Совесть его со временем как бы заплыла жиром. Он построил себе пятистенный дом на высоком каменном фундаменте, под железом, с резными наличниками, с хозяйственными пристройками, лучший во всем районе. Коптильников часто негодовал на себя: идет по скотному двору, а думает, кого бы из надежных послать в город купить железо или шифер — сени покрыты тесом, наспех и немного протекают. Где взять денег?..

Но дом выглядел большим, неуютным сараем со скрипучей деревянной кроватью, с лавками, с табуретками, как во всех деревенских избах. Разве можно пригласить в гости городского человека со вкусом?

Летом, перед уборкой хлебов, Коптильников сел в «Победу» и помчался в Москву. Следом за ним катил, громыхая, грузовик с «товарами». Коптильников привез из Москвы обстановку венгерского производства. Односельчане ахнули и зажмурились от переливчатого блеска лакировки серванта, круглого стола, стульев, обитых узорчатой материей. Такого не видывали ни деды, ни прадеды! Только пастух, гвардии сержант Митька Просковьин, прошедший с войсками до Вены и повидавший кое-что, презрительно сплюнул, кивая на дорогую мебель:

— Все равно мухи обгадят и ребятишки обдерут!

Коптильников под страхом наказания запретил детям приближаться к мебели. Восьмилетние девочки-близнецы с опаской обходили стол и стулья, задерживались лишь перед сервантом: в полированных дверцах видели смутное свое отражение.

Каждое утро Коптильников осторожно смахивал с мебели пыль чисто вымытой суконной портянкой. Теперь не стыдно пригласить в гости Наталью Алгашову…

С тех пор как в селе появилась Наталья, Коптильников странно изменился.

Всех женщин — а их было немало — Алгашова уничтожала одним своим видом. Вот хотя бы Катя, сестра Павла Назарова. Кажется, совсем недавно была молодой, веселой, глаза большие, брови над ними дугой, румянец во всю щеку — огонь! Теперь как-то сразу постарела, высохла: ребятишки доняли. Предпоследний, синеглазый Сережка, как говорят, вылитый он, Коптильников. Она любила его! Да и сейчас любит, он это знает. «Пашка ненавидит меня больше всего за нее, за Катьку, — подумал Коптильников с неприязнью. — По правде сказать, я побаиваюсь его: ночью встретит, пырнет ножом в бок — и все тут. Он ни перед чем не остановится…» Коптильников поежился то ли от этой неприятной мысли, то ли от сырости. Или Анну Ларину взять… Ну что она против Алгашовой? Неповоротливая, неотесанная баба, не может прибрать себя как следует, расползлась, словно тесто, и пахнет от нее земляничным мылом и щами.

А Наталья!.. Стоило ей показаться в правлении, на дворе или просто на полевой дороге, он бледнел от какого-то внутреннего, неподвластного ему напряжения, нервничал, не зная, как вести себя с ней. Казалось, прикажи она — и он бросит жену, детей, забудет все на свете! Но Наталья не приказывала. Она лишь насмешливо прижмуривалась на него, шутила, сверкая влажными зубами; улыбка-то вроде бы обещала что-то, намекала, звала, а взгляд сквозь камышовую густоту ресниц пробивался колкий, балованный, с издевкой. От злости Коптильников впадал в крайности: теряя самообладание, налетал на людей с кулаками, Или замыкался, за весь день не произносил ни слова, или метался по бригадам — лошади валились от усталости.

Теперь вот приехал этот Аребин. Он, конечно, не дурак, мимо Натальи не пройдет, хоть и жена под боком. Как отнесется к нему Наталья? Из столицы, с образованием и на вид недурен. Аребин будет из кожи лезть, чтобы показать себя героем: Коптильников ваш не смог, а я смогу. Ну, поглядим, как ты сможешь!

Коптильников вдруг ощутил страх, почти ужас, точно шагал над пропастью, в которую его должны столкнуть. Зря он разозлил Прохорова: не имея его руки, легко пойдешь ко дну. Падеж молодняка не оставят без последствий. Аребин начнет докапываться до корней. Черт его принес! Коптильников почувствовал прилив лютой ненависти. Она мешала дышать, идти. Он остановился у молоденького, растущего у воды деревца, с остервенением схватил обеими руками его ствол и неистово затряс, точно хотел вырвать из земли или согнуть.

— Погоди, посчитаемся!.. — стонал он.

Капли барабанили по плащу.

Аребин, расставшись с Павлом, побрел на свою квартиру. Настоятельное желание бросить все и уехать не покидало его. Он вошел в избу.

Хозяйка прикрутила фитиль лампы, чтобы не выгорал керосин, и Аребин с минуту озирался в полумгле, затем осторожно пробрался к столу, прибавил огня и застыл, встревоженный: на полу, на чемоданах, спал Гриша, а над ним, склонившись, сидела Ольга, одетая, только без платка, скорбная, недвижная, будто неживая. Аребин снял шапку, нагнулся над сыном.

— Как он?

Мальчик спал, раскинув руки, хорошенький, светлый, с ярким и нежным румянцем на щеках.

— Температура нормальная, — мертвым голосом отозвалась жена; ее стоячий, раструбом, воротник «Мария Стюарт» выглядел в этой обстановке по меньшей мере смешным. — Все время играл с теленком.

В избе, ближе к чулану, подобно изваянию, стоял задумчивый рыжий бычок; от его живота стекала на пол тоненькая, в ниточку, струйка, тихо пробиралась по половице к порогу. Аребин взял черепок, приготовленный для такой надобности, и поставил под струйку; послышался звук, напоминающий звон капели.

— Понимаешь, Оля, зашел в правление, пока познакомились, пока что, — примирительно заговорил он, сидя на корточках возле теленка; ему никак нельзя было показывать жене своего настроения. — К Павлу Назарову заглянул. Ух, яростный парень! Искатель справедливости… Жаль только, что уезжает в город. — Ольга как будто и не слушала его. — Почему ты не раздеваешься?

— Не хочу.

— То есть как?

В чулане заскрипели приступки: с печи слезла Алена, сухонькая и расторопная старушонка с маленькими и плутоватыми глазками веселой сводни. Она сладко зажмурилась, зевнула, перекрестив рот.

— Я уж толковала ей: раздевайся, мол, бабонька, утро вечера мудренее. Нет, сидит, ровно курица на нашесте. Вторые вон кочета поют. Вишь, раскинулся сын-то, как Иван-царевич! — Она по-свойски толкнула Аребина в бок локтем, кивнула на Ольгу. — Ух, несговорчива — страсть! Тяжеленько ей придется с непривычки-то: ручки белые, мягкие да душистые, все духами их мыла… — Алена рывком выхватила из-под теленка черепок и шмыгнула из избы, едва приоткрыв дверь, в щелочку.

Каменная неприступность жены испугала Аребина: Ольга, видимо, всерьез решилась на что-то важное.

— Так и будешь сидеть? — сказал он, раздеваясь. — Стели постель.

— До утра просижу.

— До утра? А дальше что?

Ольга должна именно сейчас, в эту минуту, собрать всю свою волю, чтобы противостоять мужу: ни в коем случае не становиться обеими ногами на эту землю, отрезать все сразу, немедленно; чем дольше задержишься, тем мучительней будет борьба с собой и с ним.

— Я здесь не останусь. И не уговаривай, Володя. Я сделала ошибку, поехав с тобой. Я поняла это, как только простилась с домом. Мне стыдно признаться в этом, но это так…

Аребин, подойдя, положил ладонь на ее голову со строгим пробором в черных, глянцевито отсвечивающих волосах.

— Ты просто устала, Оля. Разденься и ляг, отдохни. И Гришу раздень.

— Я буду сидеть! — упрямо и уже с вызовом сказала она. — Утром мы уедем. Не хочу мучить ни себя, ни тебя. Ведь не привыкну я к этому ко всему. — Она взглядом обвела избу. — И прежнюю жизнь не забуду. Два года пройдут быстро. Летом будем приезжать к тебе. — Она взяла его руку, темные продолговатые глаза ее налились слезами. — А если ты оставишь меня здесь, я, наверно, умру…

Аребин был поражен такой ее отчаянной, фанатической убежденностью.

— Возьми себя в руки, Оля. Здесь много женщин. Живут, не умирают.

— Они здесь родились, выросли… привыкли…

— И верно, бабонька, — охотно подтвердила Алена; бесшумно войдя в избу, она прислонилась спиной к теплому подтопку и с живейшим любопытством сплетницы наблюдала за происходящим. — Нам все это привычно.

— Вас не спрашивают! — одернул ее Аребин.

Алена юркнула в чулан, как мышь, заскрипела приступками, взбираясь на печь. Завтра она разнесет по селу весть: «Приезжий-то повздорил с женой!.. Наотрез отказалась жить с ним, должно, брезгует нами… С женой не справился, а уж с хозяйством-то и подавно…»

— Капризы твои неуместны, — твердо заявил Аребин. — Ты мне нужна здесь. И сын тоже.

Ольга не пошевельнулась, не отозвалась; по щеке, близ носа, пролегла влажная полоска; крупная слеза задержалась на верхней губе. Ольга слизнула ее языком и, сдерживая плач, произнесла с глубоким состраданием:

— Другие за границу едут помогать строить заводы, консультировать, писать, а мы — в деревню. Чего ради? Кто-то и что-то вовремя недосмотрел, не рассчитал, наделал ошибок, а мы должны жертвовать собой, терять лучшие годы. Их осталось не так уж много, чтобы швыряться ими направо-налево.

Аребин опешил.

— Кто тебе внушил такую чепуху?

— Не удивляйся, пожалуйста!.. У меня на работе только об этом и говорили. И посмеивались…

— Посмеивались? Кто? Твои друзья? Хороши друзья! Обыватели они, если так! Наплевать на них!

— Не кричи, разбудишь ребенка. Тебе на всех наплевать и на меня с сыном наплевать.

— Сын только окрепнет здесь. И запомни, что я тебе скажу: мне своя земля дороже всего!

Ольга посмотрела на него невидящим, отчужденным взглядом, не ответила. Аребин сел к столу и, опершись на него локтем, замолчал в тяжком раздумье.

— А заверяла: радость или горе — все пополам, — проговорил он. — По всем дорогам — легким ли, трудным ли — вместе, плечом к плечу. Одни слова!..

Ольга опустилась возле него на колени и опять схватила его руку.

— Мне стыдно, Володя, что я у тебя такая безвольная… неприспособленная…

— Нет, ты не безвольная. Просто ты не любишь меня.

— Люблю, люблю!.. — быстро заговорила она и стала целовать его руку. — Буду любить еще больше. Клянусь! И ждать буду. Только не держи меня, не оставляй здесь!..

«Два года, — пронеслось у Аребина. — Стоит ли из-за этого ломать ей жизнь, мучить?..» Она показалась ему жалкой, он отнял у нее руку.

Из чулана, с печи донесся голос Алены; в тишине он показался сверчково-скрипучим, пронзительным:

— Отпусти ты ее бога ради! Свяжет она тебя по рукам и ногам, шагу не шагнешь. Слезами изойдет, себя проклянешь!

Аребин и Ольга, пораженные словами старухи, молча и безотрывно глядели на маленького спящего человечка, на сына: он кровью роднил их. Мальчик неловко повернулся, что-то неразборчиво пролепетал во сне и улыбнулся им ясно и радостно. Ручонка свисала с чемодана, Аребин, склонившись, бережно взял ее, теплую и мягкую, и с нежностью прижал к своим губам.

К утру дождь перестал. По-зимнему студеный ветер насквозь продувал село. Тонко посвистывая, он рассеял туманную изморось, вчерашняя обильная грязь сковалась в жесткие синеватые кочки, а лужи затянулись матовым, гулко хрустящим ледком. Побелевшие тучи шли поверху, под ними вились, не достигая земли, редкие сухие снежинки.

В Козьем овраге Павел Назаров с разбегу перепрыгнул ручей, еще прикрытый снегом, встряхнул заплечным мешком военного образца и, пригибаясь, стал взбираться на гору. Отворачивая от ветра лицо, Павел прошел километра два и остановился, посмотрел на Соловцово чужими, тоскливыми глазами. Десять лет он работал, не щадя сил, и в поле, и на фермах, и на токах, и бригадиром, и плотником, спорил, ссорился, бушевал при виде непорядков, пьянства и злой людской корысти. Издергал себя вконец. А хозяйство не поднялось, упало еще ниже, и он, Павел, еще и виноват в этом, его судить собираются.

Нет, лучше жить на стороне, одному. Он доберется до Горького, потолкается там, навестит односельчан — их много найдется и на «гвоздилке» и на автозаводе, — помогут, подскажут. Договорится насчет работы…

С венца Павел бросил последний взгляд на родное гнездо, нахлобучил поглубже старую солдатскую шапку-ушанку и размашисто зашагал, спускаясь под изволок. «Как вор убегаю! — внезапно резанула мысль, и он споткнулся. — Ушел, никто не видал, не слыхал. Люди скажут: виноват, раз сбежал… Вот тебе и „партейный“, скажут… — Павел со злостью отмахнулся. — А! Пускай болтают, что вздумается: сказать про человека, да еще плохое, легче всего… — Он старался думать о том, что его ждет впереди, а мысль безжалостно отбрасывала назад: — Шуре Осокиной теперь простор: иди с кем хошь!.. Беспрепятственно! Вот подкатит за ней Коляй Фанасов на своей трехтонке, заберет вместе с пожитками и умчит к себе. Разве отымешь тогда? От мужа! И останусь я бобылем. Четырехлетняя осада впустую. Но ничего, вот вернусь за документами, уговорю ее. А не поедет, ну и шут с ней! Что же, в самом деле, на ней одной свет клином сошелся? Другие девки найдутся, может, получше ее! Еще какую подцеплю в городе-то, всем на зависть!» Эта мысль придала ему силы.

Сзади послышалось тарахтение колес по кочкастым колеям и звонкое собачье тявканье. Павел свернул на обочину, давая подводе дорогу.

На телеге, в передке, сидел Мотя Тужеркин, а сзади него — незнакомая женщина с мальчиком. Мотя всю дорогу хмуро молчал, недовольный: опять заставили тащиться в такую даль, не дав как следует обсохнуть и отдохнуть от вчерашней поездки. Повстречав Павла, Мотя натянул вожжи, останавливая старую пегую кобылу с мягкими отвислыми губами.

— Гвардия! Куда лыжи навострил? В эту пору в поле только волки рыщут. Неужели из села вон? — Павел неохотно кивнул, и Мотя завертелся на месте, стараясь взглянуть на женщину. — Вот вам, Ольга Сергеевна, и провожатый!.. Ты не в Москву, Паша, задумал?

— Нет, — оборвал его Павел. Ему неприятен был этот допрос.

— Ах, не по пути! — пожалел Мотя. — Ну, садись: под горку-то легко.

Вся телега была занята седоками и чемоданами. Голова и лицо женщины закутаны пушистым шерстяным платком, в узенькую полоску виднелись продолговатые и печальные глаза. Встретившись с ними, Павел ощутил неловкость.

— Дойду пешком.

Мотя с дружеской грубоватой заботливостью настаивал:

— Скидай хоть мешок. Клади. Я, пожалуй, тоже пройдусь: ноги закаменели.

Он неловко спрыгнул с телеги, и Павел положил на его место свой мешок. Мотя споро отмерял дорогу своими длинными ногами в громоздких, увесистых, как утюги, ботинках.

— Держался, значит, держался за высоту и все-таки сдал, Пашка, отступил. Выходит, броня тонка… Теперь один я из бывших гвардейцев остался.

Павел попробовал отшутиться:

— В обороне долго сидеть нельзя, Матвей, обязательно настанет момент: или беги назад, или кидайся в атаку. В наступление мне идти рискованно: артиллерия слаба на моем участке, боеприпасов мало, резервов нет. Врукопашную — старо, быстро шею свернут.

Матвей засмеялся, но смех у него получился невеселый. Он был, как и вчера, в том же брезентовом плаще, на голове рыжий собачий малахай, шея обмотана клетчатым бабьим платком: веснушки на лице будто съежились от холода и потемнели, а облупленный кончик носа сделался фиолетовым.

— Насчет того, чтоб шею свернуть, долго не жди, у нас на это мастаки.

«Ну, положим, не так-то легко свернуть мне шею, — упрямо и озлобленно возразил Павел про себя. — Не дамся! Я сам могу кому хошь свернуть!..» Но тут же осудил свою воинственность: в сущности, он побежден и спасается бегством именно потому, что боится, как бы ему не свернули шею. Некоторое время он шел молча, затем спросил вполголоса:

— Кого везешь?

Павел будто разбередил Мотину болячку, он возмущенно взмахнул варежкой:

— Жену будущего председателя катаю! Вчера со станции, нынче назад, на станцию. Я не челнок — швырять меня туда-сюда, а тридцать пять километров — это тебе не улицу перебежать! — Ольга виновато взглянула на Мотю; печальный взгляд ее просил извинения. Тужеркин смягчился. — Ольге Сергеевне, вроде как и тебе, не по душе, видишь ли, пришлось наше житье-бытье…

— Как же вы кинули его одного? — строго и удивленно спросил Павел.

Ольга промолчала: с какой стати она станет давать отчет каждому встречному? За нее уверенно ответил Гриша:

— Мы к папе летом приедем.

— Выходит, так, — недоумевал Павел, — ты оставайся, терпи всякие неудобства деревенской жизни, а я покачу в столицу. Ничего себе жена!

— Да, — с сочувствием заключил Мотя Тужеркин, — Владимир Николаевич остался без прикрытия, тыл не обеспечен.

Ольга сорвала со рта платок, выпалила с неожиданной горячностью:

— Я, может быть, поступаю нехорошо по отношению к мужу. Мне трудно свыкнуться с новыми условиями: я никогда в деревне не жила. Да в конце концов это наше личное дело! А вот вы, вы ведь тоже бежите отсюда!..

Это был точно рассчитанный удар в самую грудь: Павел приостановился, и подвода ушла вперед. Он догнал ее, схватился обеими руками за край телеги.

— Вы меня в ряд с собой не ставьте! У меня, может, душа кровью исходит, я на нее наступил каблуком, чтоб замолкла! Каково мне с такой душой в город идти?..

Он вдруг представил себе Аребина: мягкий и внимательный взгляд несмело просил его, Павла, не уезжать… «Значит, понимает, что трудно придется без меня, — не без гордости подумал Павел. — Конечно, трудно… Заклюют его стервятники. Поддержка нужна. Бойцы!»

Павел не заметил, как прибавил шагу. Собачонка, трусливо заскулив, подкатилась под ноги ему. Лошадь всхрапнула и встала, встревоженно косясь влево. Мальчик обрадованно закричал:

— Гляди, мама, какая большущая собака!

— Это ж волк!

Поджарый волк со свалявшейся, клочковатой шерстью на впалых, тощих боках, вскидывая задом, неспешными прыжками пересек дорогу и, достигнув овражка, сел. Он посмотрел на людей дикими и древними глазами скитальца, извечно тоскующего от одиночества, неустроенности и стужи. Чуткие уши его стояли торчком, ветер взлохматил шерсть на загривке.

— Гляди, и не боится! — сокрушался Мотя. — Знает, серый, что у нас нечем пальнуть. — Он схватил смерзшийся ком земли, швырнул им в волка.

Зверь, скучно посмотрел на Мотю, на его трусливую собачонку и обежав овражек, подался за венец.

Собака захлебнулась сплошным сверлящим лаем, в порыве ярости бросилась от дороги вслед волку, но тут же, спохватившись, откатилась назад, под ноги хозяину. Волк скрылся из глаз, а Мотя все еще кричал, улюлюкал и смеялся.

Встреча с волком не взволновала Павла. Он угрюмо смотрел на колесо телеги, прыгавшее по железным кочкам. «Я никак с цепи сорвался! — взвинчивал он себя. — Ринулся, будто с чужого двора! Не доложился, не сдал дел с рук. Меня и вправду к суду притянуть следует, как беглеца какого-нибудь. Что бы там ни случилось со скотом, на дворах, все можно свалить на меня, как на мертвого. Выходит, я же и подсобляю своим заклятым врагам — Кокуздову и Коптильникову, бегством снимаю с них вину. А Аребин… Ведь он не в отпуск к нам приехал, не на прогулку. Его прислала партия. В помощь мне. Моим товарищам. А я убегаю. Что это?..»

Ему стало душно, он дернул тесемки под подбородком, наушники шапки разлетелись в стороны. Идти становилось все труднее, ноги налились пудовой тяжестью. Вот сделан последний шаг. Павел выхватил из телеги свой мешок и, ни слова не сказав, рванулся назад.

— Куда ты, Пашка? — Мотя натянул вожжи. — Вот бешеный!.. На волка не напорись!

Павел не оглянулся. «Пускай волк, сам черт — зубами вцеплюсь!» — с ожесточением шептал он, торопясь и спотыкаясь; мешок волочился по земле, ударяясь о мерзлые кочки.

В село он входил берегом реки, прокрадывался задами, с оглядкой: боялся, что его увидят с походным мешком. В огороде Моти Тужеркина, возле погребицы, спрятал мешок до вечера, закидав его подсолнечными будыльями.

Не заходя домой, направился к Аребину.

Владимир Николаевич, отправив жену и сына, со всей остротой ощутил неприютную, пугающую пустоту. Он сел за стол, усталый, осунувшийся, подпер щеки ладонями и долго, тяжко думал: в его жизни началась новая полоса, незнакомая, полная лишений и борьбы; придя домой, он не встретит ни жены, ни сына, не с кем будет отдохнуть и посоветоваться… И два года, лежащие впереди, показались ему такими длинными и какими-то кромешными, они так далеко вдруг отодвинули Ольгу, Москву, что страшно стало смотреть вперед. Сколько воды утечет за это время!

Аребин так и уснул сидя, уткнувшись лицом в согнутый локоть.

Алена попробовала осторожно подложить ему под голову подушку и разбудила. Он умылся ледяной водой и, повесив на простенке зеркальце, стал бриться.

Скрипнула дверь, Аребин в зеркальце увидел Павла. Тот постоял посреди избы, машинально поглаживая шелковистое ухо теленка, кашлянул.

— Вы, наверно, простились со мной навсегда, Владимир Николаевич…

— Не совсем. — Аребин обернул к Павлу лицо с намыленным подбородком и кивнул на лавку. — Садись.

Павел послушно опустился.

— Притаилась в нас такая гадюка и чуть что — подымает голову, шипит: обижен, оскорблен, беги… Сколько от нее вреда людям!.. Она и меня чуть было не смутила.

— Ты в партию когда вступал?

Павел скользнул по лавке ближе к Аребину.

— Я в партии с сорок первого года. Под Москвой вступал. Я, знаешь, как думал тогда? Стою я на границе жизни и смерти: приказ-то был такой, что сердце замирало, — умри, а ни шагу назад! Умереть-то можно было запросто. А вот выжить и сражаться труднее!.. Я выжил и живу…

— И сражаешься?

— Сражаюсь. — Голос Павла дрогнул. — Да побед не одерживаю. Матвей Тужеркин говорит, что броня тонка. А на меня прут жулики, бюрократы, хапуги! — Глаза Павла полыхнули черным огнем, он вскочил и схватил Аребина за ворот рубашки, бледнея, прохрипел ему в лицо: — Из-за тебя вернулся… Если отступишь… гляди… не пощажу!

Аребин медленно отвел от себя его руки.

— Спокойно, Павел. Пойдем-ка лучше пообглядимся…

Село «простреливалось» взглядом из конца в конец — без изгородей, без единого деревца на огородах: сады повысыхали, корни яблонь и вишен были ошпарены кипятком, отравлены мыльной водой или купоросом, и деревья срубили на дрова. Лишь кое-где возвышались над крышами группы ветел; над ними хлопотали в строительной горячке грачи, поправляя обветшалые за зиму гнезда. Новые дома, крепкие, с резными карнизами, пестро раскрашенными наличниками, подчеркивали убогость старых избенок, горбатеньких, крытых соломой и залепленных в пазах глиной. «Не так уж здесь бедно…» — мысленно возразил Аребин Павлу Назарову, оглядывая свежие срубы, штабеля бревен и досок вдоль улицы.

Но все это: и бревна, и дома, и срубы, и осклизлые берега речушки, и пустыри на месте бывших хозяйств — показалось Аребину чужим. Он вдруг ощутил в груди сосущую боль. А на усадьбе его охватил страх, ноги отяжелели, он споткнулся на ровном месте.

Длинный двор с рухнувшей крышей, точно с переломленным хребтом, с оголенными остриями стропил из-под соломы и подпорками с боков стоял как символ запустения. Этот двор на фоне стремительно мчащихся рваных облаков, а за ним, на ветру, одинокая ветряная мельница с отхваченным крылом никогда не изгладятся из его памяти.

И в ту же минуту он почувствовал, как в душу его, начинавшую было затягиваться ряской спокойствия и благодушия от размеренной московской жизни, словно со всего маху швырнули камень — тяжелая злоба закипала в ней.

За углом скотного двора бренчало и повизгивало ведро на дужке. Нежное и жалобное повизгивание внезапно оборвалось. Шура Осокина лицом к лицу столкнулась с Павлом Назаровым, шедшим впереди Аребина. Она была в короткой ватной тужурке и в больших калошах поверх сапожек; платок съехал на плечи, открыв белокурую голову, надо лбом развевались пушистые прозрачные прядки. В лицо девушке словно плеснули жаркого, радостного света, щеки лизнул огонь, а в глазах — веселые звездочки.

— А я думала, что вы, Павел Григорьевич, уже к Москве подъезжаете… — Павел, покосившись на Аребина, в смущении переступил с ноги на ногу. — А пугал, грозился!.. — с той же насмешкой протянула Шура. — Ну, думаю, воля!.. Здравствуйте, Владимир Николаевич! — И ушла, размахивая пустым ведром.

Аребину стало теплей оттого, что ему открылась простая и прекрасная человеческая тайна. И в Павле вдруг проглянуло что-то мальчишеское, застенчиво-притягательное. Влюблен…

Аребин сел на растрескавшийся, почерневший от времени дубовый чурбак возле стены. Спокойно огляделся. Посреди площади ржавела в грязи жатка. У конюшни человек запрягал лошадь, качающуюся на ветру, и, упираясь коленом в клещевину хомута, ворча, затягивал супонь.

Павел сдержанно следил за взглядом Аребина.

— Хозяйство… Образцовое по бесхозяйственности. — Он присел перед Аребиным на корточки, пытался заглянуть в глаза. — Как не скрипеть зубами, если у лошади из глаз катятся слезы, не может встать, оплошала?..

Аребин разозлился:

— Ты не жалуйся, Павел. Все вижу сам. У меня в душе не соловьи поют, а черная туча стоит. Зубовным скрежетом лошадь не поднимешь. Ее кормить надо. Работать придется…

— Да разве я бегу от работы? Костьми лягу!.. — Павел намеревался сказать еще что-то, но увидел подходившего к ним Коптильникова, плотно сжал губы.

Коптильников, в плаще с откинутым на спину капюшоном, в военной фуражке, чисто выбритый, выглядел опрятным, приветливые глаза улыбчиво щурились, и только бледность выдавала его внутреннюю напряженность. Он поздоровался с Аребиным, потом с Павлом, как будто между ними вчера ничего не произошло, и заговорил, подмигнув Аребину:

— Я вижу, страшитесь заходить во двор. Не удивляюсь. Сам всякий раз вхожу с душевной опаской: боюсь, как бы сверху не огрело какой-нибудь перекладиной. — Он сел на чурбак рядом с Аребиным и достал портсигар.

— Гляжу я: словно неприятельское войско прошло и оставило повсюду следы своего нашествия, — заметил Аребин с невеселой иронией.

— Это вы в самую точку, — согласился Коптильников. — Действительно, нашествие… — Резко повернувшись, посмотрел в лицо Аребину жестким, недобрым взглядом голубых глаз. — Вот мы твердим на все лады: «Народ, народ! Творец!» А этот творец норовит, как бы что порушить, а не сотворить, как бы урвать, прикарманить, стащить из колхоза последнее, а не дать побольше колхозу! Неделю назад купил новые вожжи. А сегодня, гляжу, висят обрывки. Кто подменил, когда, с собакой-ищейкой не найдешь. Сбрую, ведра, деготь, лопаты — все под замком держать надо. Без замка минуты не пролежат.

От жатки, пересекая двор, заплетаясь, двигал огромными подшитыми валенками парнишка лет шести в огромном, съезжавшем на глаза малахае и с усердием тащил за собой какую-то загогулину-железку. Коптильников, усмехаясь, кивнул на него.

— Видали? Нашел на дворе или, еще чище, отвинтил от машины и прет домой. Его никто не надоумил, сам проявляет инициативу. Сказывается тысячелетний инстинкт присвоения…

Павлу Назарову слышался в его высказываниях скрытый злой усмешкой подвох.

— Не надо показывать пример.

Коптильников, вздрогнув, поежился, усмиряя подымавшееся озлобление, вздохнул — не знал, как укротить ненавистного ему человека.

— Вот что, Назаров, вчера покричал, поскандалил — и хватит. Уходи. Дай нам побеседовать.

Павел отнял у парнишки железку и проводил его легким подзатыльником.

— Не понимаю я вас, товарищ Аребин, — по-приятельски заговорил Коптильников. — Ну, мы, колхозники, можно сказать, соль земли. Выросли тут, живем, привыкли. А вы?.. Мы вам все даем: и хлеб, и масло, и мясо, и яички… Живите себе, стройте на здоровье свою городскую культуру, искусство, пользуйтесь нашей добротой, авось и нам чего перепадет. Нет, не живется, сюда потянуло! Ослушаться не посмели или как? А может, приехали нажить политический багаж? В таком разе не по адресу. Жена-то ваша, видать, поумнее оказалась, толкнулась в нашу дверь, ножки замарала — и назад! Мы и разглядеть не успели, какая она у вас, жена-то…

Аребин знал, что не раз еще услышит такого рода замечания. Невольно с досадой подумал об Ольге: «Хотя бы действительно пожила немного, познакомилась с людьми, а потом нашла бы какой-нибудь „уважительный“ предлог…»

— Я приехал, как известно, сменить вас на посту председателя, — ответил он спокойно, — то есть работать, жить… А багаж… Считаю, что всякий излишний багаж, да еще громоздкий, мешает человеку в пути. А что касается инстинкта присвоения, я вам вот что скажу: не валите с больной головы на здоровую. Порядка нет, контроля нет — и дурной пример перед глазами. Назаров определил верно.

Стеклянно-колкий взгляд Коптильникова опять остановился на Аребине; от подступившего гнева вздулись на шее вены, он прокашлялся.

— Так, так, — скупо обронил он. — Ну, поглядим… — Помолчал затаенно, угол губ опустился в снисходительной усмешке. — Одно предугадываю, глядя на вас, товарищ Аребин: не разбежались вы как следует, чтобы прыгнуть высоко и взять преграду.

— Я и не пробовал разбегаться: еще неизвестно, примут ли меня колхозники.

— Примут. В этом деле я даю вам ручательство. — Коптильников распахнул плащ, нагнулся и щепочкой стал сковыривать с каблуков сапог налипшую грязь. — Вы думаете, я не хотел бы взять преграду или другой кто? Ошибаетесь. И разбежался бы и прыгнул. Но тебя хвать за хвост — и осадят. Рамки тебе определены такие жесткие, что, как ни повернись — плечом ли, боком ли, — коленкой ударишься, а то и лбом. А от каждого удара синяк. У вас синяков нет? Так будут. Готовьтесь. Честным себя выставлять можно только при достатке. А тут, гляди, запасных частей для автомашин нет, цемента нет, кирпича нет, леса нет — доставай! Если же дается все это, то по щепотке, не больше. Пока что к колхозу относятся по такому принципу: «давай». Хлеба, мяса, молока, масла, шерсти — давай. Другой принцип, «на», пока что только пускает росточки. Хотя вру. К принципу «на» относятся и машины. Но за работу их столько утекало хлеба — реки! А денег все нет…

— Как! Ведь закупочные цены сейчас неплохие.

— Так то закупочные. Они на руку колхозам богатым — у них есть что сдавать в закупку. А у нас… Обязательные поставки, натуроплата — вот и весь хлеб.

Неприязнь к этому человеку не помешала Аребину уловить в его насмешливой жалобе много горькой правды. Продукт труда колхозника — хлеб — не приносил выгоды.

— Такой несправедливой практике должен быть положен конец. Наведут и в этом деле порядок. Я уверен. Этого требует сама жизнь, люди: время пришло.

— И жизнь и люди давно этого требовали и требуют, — заметил Коптильников, невольно завидуя и горячности и убежденности Аребина. — И если такое благо случится — ваше счастье. Но ловчить придется. И до меня тут ловчили, и я ловчил, и вы… — Коптильников осекся.

От конюшни, ведя на поводу золотисто-рыжего, с белой отметиной на лбу жеребца, шла Наталья Алгашова в кожаной на меху курточке, в хромовых, до блеска начищенных сапожках, туго обхватывавших икры ее сильных, несколько полноватых ног.

Аребин встал ей навстречу. Коптильников сделал движение, намереваясь приподняться, но раздумал и остался сидеть, побледнев еще больше; он не в силах был оторвать сумрачного, налитого тяжелой мужской мукой взгляда от лица Натальи. Глаза у нее голубые, нос своенравно вздернут, нижняя губа чуть полнее верхней. Простенький клетчатый платок, подвязанный под шею, оттенял смелые черты лица. Правой рукой, обтянутой коричневой кожаной перчаткой, она сжимала рукоятку плети.

Наталья протянула Аребину руку, как старому знакомому, плеть повисла на запястье.

— Алгашова. — Потом, отступив на шаг, стала беззастенчиво разглядывать его. Нагловатый и какой-то балованный взгляд этот немного смутил Аребина.

— Вы, должно быть, смелый человек, если отважились приехать сюда, — заговорила она, показывая в улыбке ровные белые зубы.

Аребин вспылил:

— Что вы все удивляетесь? Приехал! Отважился! Точно я на Луну прилетел, а не в Горьковскую область.

— Ничего, привыкнете. — Она невозмутимо улыбалась. — Я в детстве жила среди цыган, они, научили меня гадать. Я умею предсказывать будущее. Хотите? Дайте мне руку, левую, что ближе к сердцу. — И опять порывистый жест руки, и плеть на запястье. Аребин подал свою. Наталья, прижмурив глаза, вгляделась в извилины его ладони. — Вам предстоит в скором времени научиться ругаться отборной бранью, длинной и складной, как гекзаметры Гомера. Будете, по примеру ваших предшественников, бегать за бабами. Начнете пить…

— Я не пью, — нетерпеливо перебил Аребин.

— Научитесь, — заверила Наталья. — Здесь многие пьют. Сперва пьют, затем с восторгом вспоминают, как пили и сколько выпили, потом опять пьют, и дерутся, и опять вспоминают… Культура Москвы представлена здесь главным образом в виде особой московской. Я здесь недавно, но кое-что уже повидала…

Наталья Алгашова прибыла в Соловцово год назад ранней весной. Ни один человек не верил, что она приживется в селе: как появилась, так и исчезнет, много их побывало, разных. Все заранее известно…

Поселившись у одинокой вдовы, Наталья целую неделю не показывалась на улице, от расспросов хозяйки уклонялась; пообедав, запиралась в маленькой комнатке за дощатой перегородкой, садилась у окошка и обреченно, с тоской, которая, казалось, навсегда поселилась в ее синих, потемневших глазах, смотрела на дождь, косо хлеставший в стекла, на бредущее по грязи стадо; коровы мычали уныло и жалобно…

Вдова рассказывала соседкам:

— Ну жиличку бог послал, прямо ума не приложу, как с ней действовать!.. С утра до вечера плачет. Ночью не спит, бормочет что-то, ходит и все курит. Боюсь, как бы дом не спалила…

Однажды Наталья, надев хромовые сапожки, кожаную куртку со множеством кармашков на «молниях», вынув из чемодана плеть с красивой резной рукояткой, с веселой решимостью отправилась в правление просить лошадь, чтобы доехать до района: село ей не понравилось, пускай пошлют в другой колхоз. В правлении, кроме сторожихи, никого не застала и явилась прямо на конюшню.

У амбара, на ступеньке, сидел Кузьма Кокуздов, а вокруг него — кладовщик Омутной, конюхи Терентия Рыжова. Они курили, пряча цигарки в кулаки. Увидев Наталью, в ожидании примолкли. Кокуздов отбросил окурок и потер ладонью о ладонь в предвкушении чего-то примечательно-забавного, что должно произойти. Он встал, вынул из кармашка расческу и подул на нее.

Наталья строго и недружелюбно потребовала лошадь.

— Вам каких кровей, простите? — Кокуздов провел расческой по реденьким белесым волосикам на розовом темени. — Орловских, арабских или сойдет просто битюг? На тех, что еще держатся на ногах, возят, пардон, навоз.

Конюхи сдержанно хохотнули. Ноздри Натальи диковато расширились. Кокуздов спросил еще учтивее:

— И вообще, гражданочка, на какой предмет вам лошадка, позвольте вас спросить? Зачем вам в район? Ради прогулки или просить увольнения?

— Не ваше дело, — мрачно бросила Наталья. — Дайте мне лошадь.

— А русский язык вас научили понимать? — Кокуздова предупредительно дернули за пиджак: хватит, мол, подурачился и довольно, сядь; тот отмахнулся. — Знаете такое слово: «нету»? Или оно для вас незнакомо, вам хоть из-под земли вынь да положь?

Наталья закусила губу и с угрозой шагнула к Кокуздову:

— Вы что, скоморох?

— Ах, извиняюсь! — Кокуздов, вспомнив что-то, обрадованно воскликнул: — Есть лошадь! Только для вас! — Он обернулся к конюхам: — Оседлайте Урагана. Пусть дамочка прокатится…

— Не дури, Кузьма…

— Эх, угодим гостье, ребята! — настаивал Кокуздов. — Ну как не услужить такой фартовой бабочке! Пускай прокатится…

Наталья брезгливо отвернулась от Кокуздова: было в нем, в его шутовском кривлянье, что-то омерзительное.

Два парня вывели из конюшни сытого рыжего жеребца. Конь, нетерпеливо перебирая копытами, косил в сторону горячим, возмущенным глазом, по золотистой, с темной полосой спине волнами перекатывалась дрожь: беспокоило седло. Наталья чуть не вскрикнула от невольного восхищения. Конюхи переглянулись с затаенной ухмылкой. Кокуздов подмигнул им: сейчас, мол, она шарахнется.

Наталья бесстрашно подступила к коню и похлопала его по тугой, как бы полированной шее. Ураган ткнулся мордой ей в плечо, дико всхрапнул и в беспокойстве ударил в землю копытом. Наталья ловко и стремительно взлетела в седло. Молодой парень предостерегающе вскрикнул, конюхи и Кокуздов бросились прочь.

Ураган на секунду замер, пораженный дерзостью человека, затем взвился на дыбы, желая сбросить седока. Рухнув на передние ноги, вскинул зад. Опять взвился, один раз, второй, все выше и размашистей, рискуя опрокинуться на спину.

К амбару подлетел Коптильников, крикнул срывающимся голосом:

— Он убьет ее!

Схватив жеребца за узду, Коптильников на некоторое время повис на его морде. Конь круто повернулся и отбросил Коптильникова в сторону, сбил с ног.

Взбешенный жеребец упал на колени, ткнувшись оскаленным храпом в землю, оттолкнулся, вскинул круп, взбрыкивая задними ногами: с шумом срывались с копыт шматки грязи. Седок оставался в седле. Жеребец завертел головой и пронзительно взвизгнул от бессильной злобы.

Наталья хлестала Урагана по шее плетью. Он ошалело метался по площади, стараясь избавиться от обжигающих ударов.

Конюхи, Коптильников и Кокуздов с ужасом следили за этим поединком.

Ураган в последний раз встал на дыбы, затем рванулся и что есть духу прыжками понесся в поле. Вскоре жеребец и всадница скрылись в Козьем овраге.

— Ты очумел! — закричал Коптильников на Кокуздова. — Засудят теперь!

— Откуда я знал, что она сядет на такого черта! Его мужики как чумы боятся. А она бешеная, — оправдывался Кокуздов. Он сел прямо на грязные кочки: от испуга ослабели ноги.

— В погоню надо! — Коптильников в замешательстве бегал по двору.

— На чем? — простонал Кокуздов. — Кто догонит такого зверя? Начал махать верстовыми скачками!..

Минут через сорок к усадьбе подъехала Наталья. Ураган укрощенно помахивал головой и громко фыркал; исхлестанные бока стремительно вздымались, с них обильно стекала пена. Наталья была бледна, глаза дикие, как у человека, только что избежавшего смертельной опасности.

Первым бросился к ней Кокуздов, в радости схватил за колено.

— Жива? Ну, огонь баба!

Наталья, презрительно сощурясь, со всей силой вытянула его плетью по спине. Кокуздов, по-поросячьи взвизгнув, ткнулся носом в грязные кочки.

— Мерзавец! — выругалась Наталья. — Конь никогда не ходил под седлом. Он мог меня убить.

— Ты это что! — Кокуздов был ошеломлен, а еще больше оскорблен. — Ты смотри!.. Ты какое имеешь право? Погоди…

Наталья неторопливо спешилась, ласково похлопала коня по мокрой шее, дала ему кусочек сахару и, не проронив ни слова, ушла домой, усталая и независимая…

С того дня Наталья и Ураган — друзья. И сейчас, пока она гадала Аребину, конь, доверчиво положив ей на плечо морду, замер, чутко пошевеливая ушами.

Коптильников ревниво следил за Натальей. В его влечении к ней таилось что-то безнадежное и изнуряющее. Наталья никогда не улыбалась ему так щедро, как Аребину, не предсказывала будущего. Впрочем, оно, будущее, известно без гаданий: власть председателя уйдет, потянутся томительные дни ожидания новой работы; эта красивая женщина никогда не будет ему близка…

Коптильников покосился на Аребина. Простое лицо приезжего с родинкой на верхней губе и грустными серыми глазами опять вызвало в нем чувство вражды.

— Вы собрались в Теплый Стан, так поезжайте, — сказал Коптильников Наталье и понял, что сказал резко, с излишним раздражением.

— Благодарю за напоминание. — Наталья, усмехаясь, щелкнула плетью по сапожку. — А то я в вашем интересном обществе забыла про все…

Наталья легко села в седло и, немного рисуясь, натянула поводья; жеребец, почувствовав властную руку хозяйки, потанцевал на месте и сразу перешел на крупную рысь. Коптильников с осуждением кивнул вслед ей:

— Циркачка. Наездница…

Аребин промолчал. Что-то неосознанное тревожило его, быть может, неизбежное одиночество: он еще ни разу не расставался с женой. «Что ж, прощай! Как-нибудь до весны проживу и один — без жены», — вспомнились ему грустные строчки Бунина. Она сейчас трясется по замерзшей дороге и, наверное, плачет, отвернувшись от Моти Тужеркина. А сынишка, как птенец из гнезда, выглядывает из телеги. Озяб, наверно. Аребин поежился от холодка, от нежности к сыну… Все-таки хорошо, что они уехали: столько хлопот, огорчений в первые дни на новом месте… С какого боку подступить к этому хозяйству, с чего начать?.. Думать мешала Наталья: перед глазами непрошенно, раздражающе стояло ее лицо, рука с плетью на запястье, слышался поддразнивающий голос: «Начнете пить…» Гм, предсказательница…

— Как у нас с семенами, Гордей Федорович? — Аребин удивился вырвавшимся словам «у нас»: значит, дворы, амбары, поля отныне он считает своими… Он повернулся — на чурбаке сидел Павел Назаров, Коптильников ушел.

— Семена придется доставать в «Заготзерне». Свои осенью сдали под метелочку. — Помолчав немного, Павел сказал с невеселой усмешкой: — На завтра партийное собрание назначили. Торопятся. Как бы я не ускользнул, не приняв вины…

Со двора выехали на дорогу груженые подводы: повезли в поле навоз.

Из-за угла, разговаривая и смеясь, выступили три женщины-доярки: сестра Павла Катька, Дарья Макарова, немолодая, грузная (ее причитания над умирающим теленком слышал вчера Аребин, когда въехал в Соловцово), третья — беленькая и хорошенькая, похожая на Снегурочку, Нюра Блинова.

Наткнувшись на Аребина и Павла, они растерянно смолкли и прибавили шагу. Павел перегородил им путь.

— Куда разбежались? — Женщины потупились под его мрачным взглядом. — Стойла не чищены, скотина не ухожена — вам и дела мало. Небось и не напоили… Марш назад! Хозяйки… Ты слышишь, Катька?.. — Он понизил голос: — Перед приезжим человеком стыд…

Аребин подошел к женщинам, с любопытством оглядел их.

— Много ли надоили молока, хозяйки?

Смерив Аребина отчужденным взглядом, Дарья устало, с безнадежностью махнула рукой:

— Набрызгали, по черепкам разлить — три кошки напьются.

Смешливая Нюра Блинова отвернулась, чтобы не прыснуть.

— А свои, наверно, побольше дают? — заметил Аребин дружелюбно.

Нюра Блинова быстро-быстро проговорила:

— Своих-то коровушек мы по-родственному упрашиваем: «Зорюшка, любушка, не скупись, милая, не жадничай, ты поилица-кормилица наша». Вот как! А к этим, — она кивнула на двор, — мы обращаемся вполне официально: «Знаешь, корова, сколько ты по плану должна давать? Не даешь? Ну и шут с тобой!..»

Аребин рассмеялся.

— Официально, значит? А по-родственному нельзя?

— Не получается, — бойко ответила Нюра. — Не сдаются они, твердо стоят на достигнутом уровне, начальством приучены. — И уткнулась носом в плечо Катьки, засмеялась.

— Хватит тебе, болтушка! — одернула Нюру Дарья. — Наболтала с три короба… — Она с обидой покосилась на Аребина. — Вы небось думаете, что мы совсем уже бессердечные, напрочь разделяем коров на своих и колхозных. Ошибаетесь, если так думаете. Не больно радостно садиться к пустому вымени. Но что поделаешь?.. Коровы старые, корма бедные. Руководство никакой заботы не проявляет. Начнешь говорить, сейчас же рот затыкают: не твое, дескать, дело. Покричишь-покричишь, да и отступишься. Коровы держатся только на нашей жалости. Проку от них ни колхозу, ни нам нет. Вот Павел знает все…

Дарья старалась казаться сердитой, даже грозной, но у нее это не получалось — выдавала доброта. Глаза, окруженные тяжелыми, наплывистыми складками, обесцвеченные временем, глядели отзывчиво, из-под платка возле уха выглядывала седеющая прядь.

— Давно вы работаете дояркой? — спросил Аребин.

— И доярка я и телятница. Пришла на двор вот такой девчонкой, как Нюра Блинова. Да вот и состарилась среди коров…

Аребин вдруг ощутил в себе невыносимую, до щемящей боли сыновнюю нежность к этой простой, работящей русской женщине, хотелось обнять ее, погладить руки, большие, с разбухшими, в узлах пальцами.

Доярки неохотно пошли назад, в сторону двора. Аребин провожал их печальным взглядом; опять в душу его кинули камень, опять всколыхнули ее до самого дна.

Павел спал посреди избы на соломенной постели вместе с Сережей, сыном Кати. Мальчишка беспокойно ворочался во сне, что-то бормотал, причмокивая губами; от каждого толчка племянника Павел просыпался, тяжко вздыхая от предчувствия надвигающейся беды. На дворе стонуще-жалобно мычала корова. Мать загремела жестяным заслоном печи. Павел встал, оделся. За окошками брезжил мутный рассвет.

— Корова отелилась, — известила мать шепотом. — Телочку принесла. Поди-ка притащи ее, сынок… — Мать откинула край дерюги, сгребла солому, сунула охапку в печь, подожгла.

Павел вышел на двор.

Небо нависло блеклое, тусклое, льдистые крапины звезд тихо таяли, излучая трепетное и печальное мерцание; волнистые горизонты вокруг села были покойны и безоблачны; за венцом, расплываясь все шире и выше, накалялась заря, предвещая погожий день.

Павел отворил калитку и сразу увидел на чистой соломенной подстилке темного, в белых пятнах теленка; теленок пытался встать, дрожащие, узловатые в коленях ноги упирались в землю неверно, растопыркой, и подламывались. Павел бережно взял теленка на руки и, прижимая к груди его теплое и дрожащее тело, принес в избу, положил на пол поближе к порогу. Потом пошел за водой.

У погреба, под шатким навесиком, Константин Данилыч, блестя профессорскими очками, перерубал на дубовом пне хворостины.

— Я заметил, не спалось тебе, — ласково заговорил он, присаживаясь на пенек. Павел приостановился: ведра с водой оттягивали руки. — Провинился ты на копейку, а накажут на рубль. Они, твои неприятели, жалость отбросили в тот самый час, когда решились на подлость. Втопчут в грязь так, чтобы ты головы не смог поднять. Вот тогда скажут: «Гоже». Ты, Павличек, не ложись… Ни в коем разе!

— Ты всегда надумаешь разных присказок… — хмуро проворчал Павел, ставя ведра у ног. — Не ложись!.. Чего это я лягу?

— Сходи-ка к товарищу Аребину, — сказал дед, — он, я думаю, получше твоего разбирается в партийных-то законах…

Павел помог матери по хозяйству, дал корма корове и овцам и отправился к Аребину. Взошло солнце, большое, оранжевое и мохнатое; сумрачная низина, где раскинулось село, празднично засияла, серые пятна снегов на полях истлевали, туман испуганно приник к земле и пополз в речку Медянку, а с бугров поднялись фиолетовые клубы пара.

Только мрак в душе Павла не рассеивался — не находилось такого солнца. «Черт меня дернул сцепиться с Прохоровым! Если бы промолчал тогда, все обошлось бы… Но разве утерпишь, если тебя под самое ребро саданули? Благим матом завоешь. Завыл на свою голову!..» Но нашелся теплый лучик и для его души — Шура Осокина. «Обрадовалась, что не уехал… Ага! А гнала…»

На дворе Алены Волковой хоронились ночные тени, дремотная тишь: и хозяйка и постоялец еще спали.

Павел присел на ступеньку заднего крылечка, закурил; дым самосада перехватил горло, Павел закашлялся. На дворе три раза без передыху прокричал петух, всполошенно закудахтала курица… Тоненько скрипнув, приотворилась дверь, и в узкую щелочку прошмыгнула Алена.

— К постояльцу, что ль? — зашептала она, наклоняясь к уху Павла. — Спит еще — лег за полночь. А чем зря-то тебе сидеть, расколол бы ты, Паша, вон тот чурбачок. В сучках весь, целую неделю маюсь…

— К тебе только приди, ты в момент работу сыщешь. Въедливая ты, как микроб…

— Ну, ну, не рычи. — Она ласково погладила его по плечу. — Я женщина одинокая, хворая, у меня только и надежды, что на добрых людей.

— Хворая, а по селу рыщешь — на вороных не угонишься, — проворчал Павел, подымаясь. — Где топор?

Он ловко и с каким-то ожесточенным наслаждением развалил громадный дубовый пень; отирая рукавом вспотевший лоб, сел на старое место. Алена приткнулась рядом.

— Ну и силища в тебе, Павел, такую колоду одним махом в щепки разнес! — Подтолкнула его в бок локтем. — За подмогой пришел? Он, постоялец-то, сам, милый мой, потерянный вконец. Несчастье-то у него какое: жена вильнула хвостом да и — фр-р — улетела! В себя никак не придет. Я, жалеючи его, и с этой стороны к нему подойду и с той — молчит. Под утро уснул, страдалец…

Правая бровь Павла грозно изломилась.

— Из тебя, Алена, хорошая бы затычка получилась — во все дыры нос суешь…

— Худа я для затычки. — Сложив пальцы сухонькой руки в щепоть, она тыкала Павла в плечо, допытывалась: — Что это ты, Паша, словно бурьяном зарос — не побреешься и мрачный, как Врангель? Говорят, опять беду накликал на свою голову? Уж не бес ли в тебе засел, бешеный-то ты какой… И в кого бы? Отец у тебя был смирный, деда Костянтина хоть заместо иконы вешай — святой. Ох, настрадалась, чай, мать-то с тобой!.. — Павел неприязненно дернул плечом, отстраняясь от надоедливой Алены. Но старуха, блестя черными, запрятанными в паутине морщинок глазками, еще чаще застучала ему в ключицу острой щепотью. — Я слыхала, Шурка Осокина списалась с Коляем Фанасовым. Порешили они окончательно. Мать-то ее, Шуркина, мне сказывала: хватит, говорит, ей в девках сидеть, не урод она какая-нибудь. Фанасов посулился приехать на грузовой машине за картошкой, заодно и ее, Шурку, заберет. Увезет к себе, в Горький. Лукерья так и говорит: Шурка ждет не дождется Коляя…

Павел обернул к Алене вдруг изменившееся, одичалое лицо, крикнул, ворочая подсиненными белками глаз:

— Какое мне дело до твоего Коляя! И до Шурки! Что ты ко мне прилепилась?! — Он лучше ее знал, что Коляй приедет за Шурой, как только просохнут дороги.

Алена отшатнулась.

— Эко окрысился, господь с тобой! Врангель и есть Врангель…

— Пускай уезжает, — проронил Павел, и небритый подбородок его дернулся, зубы предательски ляскнули. Он готов вынести любые муки: пускай Шура гонит его, пускай не признает, не замечает совсем. Но пусть живет рядом. Когда видит ее, в душе негаснущим огоньком теплится надежда… А если уедет — все померкнет, жизнь, и работа, и борьба потеряют всякий смысл…

Алена сжалилась над Павлом.

— А может, и не приедет совсем Фанасов-то… Ведь это только мать говорит, что приедет. Она была бы радешенька, чтобы за ее дочерью князь заморский прикатил в золоченой карете… Мало ли что!

Скрестив на груди руки, Алена постояла над Павлом, вздохнула с искренним состраданием:

— Ох, и несчастные вы, мужики! И жалко-то мне вас, люди!

Из глубины избы донесся голос Аребина. Алена затормошила Павла:

— Слышишь, тебя зовет. Иди. Отелилась ли корова-то? Я припасла молока, ты захвати, когда домой соберешься…

Павел сидел, облокотившись на колени, уронив голову. Аребин вышел на крыльцо, заспанный, с полотенцем через плечо, в одной руке ведро с водой, в другой — ковшик.

— Ух, солнце какое! Весна, Павел.

Алена спохватилась:

— Батюшки! Завтракать надо, а у меня еще и печь не затоплена… — Но не ушла: любопытство прочно пригвоздило ее к крыльцу.

Аребин поставил на ступеньку ведро.

— Полей-ка, Павел, я умоюсь. — Он долго, тщательно мылся, шумно фыркая и брызгаясь, крепко, докрасна вытирал лицо и шею.

— Я знаю, зачем ты пришел, — сказал он. — Собрания боишься. Да?

— Кто знает, что они там задумали. — Павел все еще держал перед собой ковшик, из него на сапоги ему стекала вода.

Алена, сновавшая мимо них то к колодцу, то за соломой, а то и просто так, из желания услышать что-нибудь новое, объяснила:

— Какое там собрание, Владимир Николаевич! Шурка Осокина уезжает к Фанасову в Горький, вот он и зашелся, сердешный… — И съежилась от страха: Павел, занеся над головой ковшик, со свирепой решимостью двинулся на нее. Алена заметалась, ища, куда бы нырнуть, и, подбежав к лестнице, приставленной к стене двора, вскарабкалась на последнюю перекладину, под самую крышу.

— Вишь, оскалился, как зверь, — заругалась она. — Людоед ты этакий!.. Куда загнал, словно я кошка.

Павел постучал по стойке лестницы ковшом.

— Я тебе покажу — людоед! Сиди вот там…

— Шурка? — переспросил Аребин, как бы не замечая внезапно разыгравшейся сцены. — Это та, в больших калошах? Тут действительно можно зайтись… И едва ли я смогу помочь. Постороннему таких дел касаться строго воспрещается. Каждый решает их сам. Хотя именно в эти дела больше всего суются всяческие советчики и судьи. Скажу одно: не упускай.

Павел невесело хмыкнул.

— Сами-то упустили…

— Прикуси язык! — крикнула Алена Павлу, осторожно спускаясь с лестницы. — Про тебя говорят. — Она боялась, как бы Павел не задел и не обидел постояльца.

— Я упустил, а ты не упускай, — повторил Аребин. — Ни за что!.. А насчет собрания… — Аребин взял из рук Павла ковшик, повесил его на край ведра. — Ты чувствуешь себя виноватым, Павел?

— Да, — поспешно и горячо заговорил тот. — Виноват, что не боролся с ними с самого начала: молодняк был куплен на верную гибель. Я это знал. Но они прикрылись броней — постановлением правительства о поднятии животноводства! Потягайся-ка! А сейчас поезд под откосом — к ответу стрелочник…

— Я еще до конца не разобрался во всем этом и ничего существенного подсказать не могу. Если ты чувствуешь за собой правоту, стой на своем. Только не ругайся: брань и грубость в спорах — доказательства малонадежные. И не все же в парторганизации такие, как Кокуздов. Есть, наверно, и другие. Один настоящий коммунист сильнее десятка фальшивых.

— Есть, но мало, — сказал Павел. — Конюх Терентий Рыжов, бригадир Моросилов…

— Можешь позвать их? Я хочу с ними познакомиться. А ты иди домой, обдумай все хорошенько, подготовься… Мелкий человек так уж создан: старается столкнуть опасность, вину, ответственность с себя на другого. В данном случае сталкивают на тебя…

Павел ушел с неясной, но твердой решимостью.

Алена бочком подскочила к Аребину:

— На что он решился с Шуркой-то?

— Решился не отступать, тетка Алена.

— У! Он отчаянный, — мгновенно согласилась она. — Он на все пойдет… — Спохватившись, Алена уже на улице догнала Павла и, расплескивая молоко, сунула ему в руки крынку.

Мать встретила Павла ворчливо.

— Куда ты запропастился? Картошка стынет… От кого молоко? От Алены? Спасибо-то сказал, чай?

— Сказал, — буркнул Павел.

За столом вокруг огромного пузатого чугуна, в пару от горячей картошки, орудовали Катькины ребятишки. При виде сердитого дяди они смолкли и чуть пригнулись, настороженные.

Сережка, бесстрашно взглянув на Павла, заулыбался во весь рот, и едва успел дядя сесть на лавку, мальчишка уже карабкался к нему на колени. Несмотря на внушенную самому себе неприязнь к этому мальчику, как две капли воды похожему на Коптильникова, Павел не в силах был оттолкнуть доверчивого и забавного малыша с пухлыми щечками и смышлеными синими, как у отца, глазами. Катька и одевала его лучше и чище остальных…

Сережа достал из чугуна самую большую картофелину и принялся настойчиво тыкать ею в губы Павлу, заставляя его съесть.

— Да постой ты! — вскричал Павел, не выдержав. — Вот привязался. В горло не лезет твоя картошка!

Наскоро выпив кружку молока, Павел отправился на ферму; шел кружным путем, чтобы подольше побыть одному; шагая, он придумывал все новые и веские доводы, обличающие противников. Постепенно в мыслях его составилась обвинительная речь; он успокоился: противники должны быть уничтожены.

На дворе Павел ощутил себя чужим; показалось, что женщины-доярки прошли мимо так, словно считали его посторонним здесь: ни одна не задержалась и не заговорила, как раньше… А может быть, им было не до него… Даже коровы встречали как будто недоверчиво, грустными, укоряющими глазами…

Павел сел на шаткую табуретку возле стойла. Солнце рвалось в многочисленные щели и щелочки, огненные стрелы кромсали полумрак, вонзались в стены и перегородки, дробились пламенными брызгами. Думалось, острые могучие мечи искрошат, размечут в щепки ветхое сооружение и на месте его возникнет что-то большое, прочное и светлое.

Шура Осокина в синем халатике поверх ватника пробежала в дальний угол, подталкивая впереди себя старика ветеринара: там у коровы начался отел. Она вернулась к Павлу усталая, тронула его за плечо:

— Дай-ка посижу.

Прислонилась затылком к загородке и утомленно прикрыла глаза. Солнечный луч упал на ее ухо, висок и краешек глаза, и Павел видел, как дрожало ее веко, а у переносья явственно обозначались мелкие и грустные морщинки. Эти морщинки и жалобно дрожащие ресницы вызвали в нем могучий прилив чувств, он готов был заплакать от нежности к ней, от преданности. Наклонившись, он хотел убрать с виска русую прядку, но не решился, а только осторожно завязал на рукаве ее халатика распустившуюся тесемку.

Шура открыла глаза.

— Ну, что ты на меня уставился, как на икону? Чудак, право. Уставится и молчит.

— Ты правда списалась с Коляем? — спросил Павел и испугался: а вдруг она подтвердит?

— Да, списалась. — Шура резко встала. — Скоро он приедет за мной. Ну? Уеду я с ним. Что ты еще хочешь?

— Чтобы ты не уезжала, — едва выдохнул он.

— От одних твоих взглядов впору скрыться. Ведь проходу нет от них. Дома и то мне чудятся твои глаза. Измучили вконец. И деваться некуда…

— Глаза как глаза, — обронил Павел. — С какими мать родила, на другие менять не могу, и рад бы… А ты возьми и выколи их, если мешают!

— Не глаза это, туча. Страшно жить, когда над тобой все время туча висит. Хоть бы раз мелькнул веселый лучик…

— Веселый? Чего захотела! Погоди, мелькнет, да только не веселый, а, может, кровавый…

Шура вздохнула с отчаянием.

— Как с тобой тяжело!

— А мне, думаешь, легко? Скоро собрание начнется… Будут душу за космы таскать — весело это?

— Не плачь заранее, — нетерпеливо перебила Шура. — Может, и не начнут. Испугался! Эко, беда! Ну, запишут выговор…

Павел мрачно усмехнулся.

— Утешила! Ты так это сказала, будто меня медалью наградят: вешай на грудь, носи и гордись.

— Какая уж тут медаль, — согласилась Шура. — Ты не один такой: таскали и будут таскать…

— Каждый отвечает за себя. Значит, были виноваты, если их таскали. Или смирились… Я не хочу мириться. Виноват я, скажи?

— Виноват. Все обошлось бы по-хорошему, если бы ты не налетел на Прохорова, как петух!

Павел попятился, точно Шура толкнула его в грудь. Он считал себя настоящим бойцом, гвардейцем, и слово «петух» звучало оскорбительно.

— Сама ты… курица мохноногая! — бросил он сердито. Эта внезапная вспышка вызвала у Шуры невольную улыбку. Павел разозлился еще больше. — Зря смеешься! Человеческая судьба под ножом, а ей смешно! «Обошлось бы по-хорошему!» — передразнил он. — А если я не хочу, чтобы все обходилось по-хорошему? Люди совершили зло и должны понести за это наказание. А ты: «Обошлось бы…» Нечего сказать, хорошенькая жена будет! Соглашательница…

— Да не стану я твоей женой! — крикнула Шура. — Не бойся.

Павел приоткрыл рот: не ожидал он такого конца. Сглотнул подступивший к горлу ком, медленно повернулся и побрел прочь.

Шура, точно обессилев сразу, опустилась на табуретку, взглянула, как Павел, спотыкаясь, держась рукой за стенки стойл, уходил со двора. И опять она, как в ту ночь, на крыльце, заплакала горько, навзрыд, крупными обильными слезами. Скорее бы приезжал Коляй! Уехать бы и не видеть ничего: ни Павла, ни его сумрачных взглядов, ни этой вот его вдруг ссутулившейся, такой печальной сейчас спины… Зачем сказала ему об этом именно сейчас? Пожалеть надо было, поддержать…

Шура Осокина прибежала к правлению, когда собрание только что окончилось. Народ возле крыльца не расходился: в толпе вспыхивали огоньки папиросок, освещая хмурые лица. Сперва она услышала страшное слово «исключили», потом увидела Павла. Он тяжело, по-пьяному качнулся к двери, ударившись плечом о косяк, и остановился на верхней ступени. Ватник и ворот гимнастерки были расстегнуты, фуражка стиснута в кулаке, глаза расширены, открытым ртом он жадно глотал свежий воздух.

Люди притихли. Кто-то удивленно и с сокрушением произнес вполголоса:

— Ну и ну, расправились…

Павла словно ударили под колени, он подкошенно сел на ступеньку и стиснул кулаками виски. И тот же голос отметил уже с усмешкой:

— Вот влепили — на ногах не устоял…

Шура осторожно коснулась взлохмаченной головы Павла:

— Что ты?

Он взглянул на нее и неожиданно улыбнулся, жалко и беспомощно.

— Встань, Паша, — сказала Шура.

Он послушно, рывком встал и, обернувшись к освещенному окошку, тихо пригрозил:

— Ну, погодите!.. — Нахлобучив на голову фуражку с переломанным козырьком, легонько отстраняя встречных, пошел прочь, беззвучно шевеля губами, повторяя свое яростное: «Гады!»

До самого последнего момента Павел надеялся на свои доводы, на запасенные убедительные факты и верил: его поймут и поддержат; он рассчитывал на справедливость. Но недругов оказалось больше, чем друзей и доброжелателей.

Первым, повинуясь едва заметному кивку Коптильникова, выступал Кузьма Кокуздов: он, видимо, боялся, что его опередят. Павел отметил с унылой иронией: «Берут инициативу в свои руки».

Кокуздов одернул пиджак, несколько раз торопливо приложил платок к розовому, вспотевшему лбу и заговорил заученно, со скорбными вздохами, точно ему больно было соглашаться с горькой и печальной истиной:

— Бедствие, которое постигло наше хозяйство по вине товарища Назарова, а именно потеря молодняка — я, товарищи, буду называть факты и людей своими именами, — не вывернулось к нам неожиданно из-за угла. Мы сейчас видим то, что, так сказать, всплыло на поверхность: перед нашими глазами налицо пышное дерево, корней которого вы, может, и не видите… Но мы видим и корни…

Прохоров сердито кашлянул, завозился на месте и покосился почему-то на Аребина.

Кокуздов чуть склонился в его сторону.

— Сейчас я вам объясню, товарищ Прохоров.

— Почему мне? Собранию объясняй, — заметил тот хмурясь.

— Ну да, — поспешно согласился Кокуздов и опять одернул пиджак. — На совести Назарова, если она, конечно, у него налицо, имеется немало пятен и жертв, не человеческих, конечно, а животных жертв, ну, коровьих, что ли… — Он запнулся, выхватил из кармана платок и приложил его ко лбу, как прикладывают к написанному промокашку. Оправившись, продолжал громче, увереннее:

— Вспомните корову-рекордистку, что в позапрошлом году объелась озимыми и околела. Или двух зарезанных волками овец…

— Врешь! — крикнул Павел. — Волки загрызли овец, меня в селе еще не было!.. — Немигающие глаза его мерцали в полутьме угла дико и жутковато.

Орешин, поглаживая лысую ушастую голову, предупредил угрюмо:

— Назаров, попридержи язык…

— А корова телке бок разнесла тоже без тебя? — Кокуздов размахивал кулаками над Павлом, как бы прибивая его к полу. — А бык при случке корову подмял так, что она сломала ноги и ее пришлось прирезать — без тебя? А в прошлом году шесть телят сдохло — корм-то в прошлом году был! — это тоже без тебя? Сиди помалкивай и зарубай на носу, что говорят!.. Ты жалуешься, кормов нету. У нас имеются документы, сколько было выдано кормов…

Кладовщик Омутной поспешно достал из внутреннего кармана какие-то желтые и розовые листки и протянул их почему-то Прохорову.

— Вот тут все записано, Петр Маркелович.

Прохоров с раздражением дернул плечом, и Омутной поспешно спрятал их.

— Выписано-то много, да мимо телят протекло — на базар, — заметил Павел негромко и убежденно.

Омутной, коренастый и грузный, с проворностью разозленного медведя обернулся к Павлу.

— А ты докажи, докажи! — На широком и круглом, похожем на решето, рябом лице его мстительно сверкали маленькие заплывшие глазки. — Не докажешь — ответишь за клевету! А мы докажем где надо, куда шли телячьи корма…

И опять они не пощадили мать Павла — все средства хороши.

— Может, она давно промышляет такими делами! — выкрикнул Кокуздов. — Мешочек-то, может, приспособила давно и доила колхозные вороха, да больше не попадалась на месте…

Павел тяжело, с усилием поднялся.

— Я сказал: не трожь! Убью!..

— Не угрожай, не запугаешь!

Кокуздов, пятясь, отступил к столу, белые волосики вздыбились. Павла остановил Орешин.

— Сядь на место. — Он взглянул на Прохорова, извиняясь за беспорядок. — Судьбу человека решаем, а они склоку завели, как бабы на базаре. Прошу высказываться по-серьезному, по-деловому… Говори, Коптильников. Назаров, сядь, говорю, — еще раз попросил Орешин.

Павел нехотя опустился в углу.

— Все мы знаем, какое значение придают партия и правительство развитию животноводства, — заговорил Коптильников с усилием, как бы раскачивая себя; свет лампы падал на него сбоку, и одна сторона лица казалась розоватой, ясной, вторая — почти черной, щека чуть подергивалась. — А как мы выполняем директивы? Плохо, из рук вон плохо! Приобрести-то телят приобрели, а сохранить не сумели. Положились на одного Назарова. — Голос его окреп. — А Назаров проявил полную бесхозяйственность и халатность, чем и загубил сто с лишним голов телят.

— За такие дела, — подхватил Кокуздов, — из партии вон!

Наблюдая за происходящим, Аребин убеждался в одном: человек, у которого совесть нечиста, всегда нападает на другого, чаще совсем невиновного, более безжалостно, более ожесточенно: ему во что бы то ни стало необходимо отвести вину от себя, свалить грехи на другого.

Глубокое волнение охватило Аребина, словно где-то вдали настоятельно зазвучала труба, призывая в строй, в боевой поход.

Павел затравленно озирался, напряженный, готовый к прыжку, и почти не слушал, что говорил предсельсовета Нехотеев, который пережил более двух десятков председателей колхозов и со всеми находил общий язык и интересы. Подслеповато щурясь, играя кислыми складками на бритом лице, он равнодушно заглядывал в бумажку.

— Я скажу о Назарове так: не подает он примера беспартийной массе. В прошлом году подписывались на заем, помните? Так он сперва совсем отказался подписаться, сказал, что ему надо штаны купить. Вон как! От большого политического мероприятия штанами заслоняется, как самый несознательный элемент! А потом согласился на триста рублей, и вот сто пятьдесят рублей внес, а вторая половина так и повисла на нем…

Учительница Александра Васильевна от волнения взбивала седой висок, губы ее дрожали; запинаясь, передыхая и часто останавливаясь, чтобы не расплакаться, она сказала зачем-то, что знает Павла с детства, что он был способный мальчик, что надо подходить по-человечески и она совсем не понимает, в чем же его обвиняют, — ведь он сигнализировал…

— В таком деле надобно до всего докопаться досконально, товарищи дорогие, — заговорил Терентий Рыжов. — Такую вину одному нести не под силу — к земле пригнет. За падеж теляток мы все в ответе: не тем местом думали, извините.

— А Коптильников с Кокуздовым хотят от ответа улизнуть! — крикнул Кирилл Моросилов. — Навалились на парня и давай клевать: Назаров да Назаров, а сами словно за тридевять земель были. Не согласен я! Не согласен, и все… Хватит в жмурки играть, пора открыть глаза!

Прохоров поспешно, рывком пересел к печи, таким же рывком вернулся на прежнее место, словно выискивал удобную позицию. Седая прядь волос то вздымалась, открывая чуть вдавленное темя, то тихо опускалась, будто вздыхала. Неусидчивость эта выдавала беспокойство Прохорова. Орешин поймал нетерпеливый и повелительный его взгляд, произнес не совсем уверенно:

— Все валить на одного не резон — это верно. Но ты, Назаров, поднял руку на заместителя председателя колхоза, обвинил товарища Прохорова — это, я скажу, вопиющее безобразие! Да ты террорист, что ли, какой?!

— С террористами нам не по пути! — подтвердил Прохоров. — Нет, не по пути!

— И какое ты имеешь право обвинять?! — крикнул Орешин, воодушевленный поддержкой Прохорова.

Павел отчетливо уловил слово «право». Оно вошло в сознание остро и больно, как раскаленная игла. Он надвинулся на Орешина так, что тот испуганно откачнулся назад, больно ударившись затылком о ребро бревна.

— Ты опять?

— О каком праве говоришь? — спросил Павел. — О праве жить на земле, дышать воздухом?! Какое тут нужно право? — Он с лихорадочной поспешностью рванул с плеч телогрейку, через голову стащил гимнастерку и повернулся обнаженной спиной к президиуму, к Орешину: под правой лопаткой длинной коричневой бороздой лежал шрам, темная воронка виднелась также и на левом плече. — Вот оно, мое право! — крикнул он хрипло. — Я его кровью добыл, ребрами своими! Понимаешь ты это, Орешин? — Потом он дрожащей рукой вытащил из кармана брюк белый узелок, развязал. На стол, поблескивая и звеня, высыпались ордена, медали, гвардейский знак. — Вот мои права! Какие еще нужны? Ты хочешь, чтобы я молчал как рыба? — Павел удивленно оглянулся вокруг. Все замерли, озадаченные столь необычным выступлением, хотя каждый и ожидал от Павла какой-нибудь «лихости».

Александра Васильевна подняла с пола телогрейку и осторожно положила ее на лавку. Кокуздов в волнении промокал платком розовую шею и лоб.

— Ты нам свои узоры не показывай. — Орешин погладил ладонью ушибленный затылок. — Я тоже могу показать — на мне шрамов не меньше. Не один ты был там…

— Знаю, — сдавленно сказал Павел.

— Ну и оденься, ты не у врача на осмотре. Время атак и сражений прошло…

Павел уже стыдился своей наготы, неловко натянул гимнастерку, подставив ладонь к краю стола, сгреб ордена и, обращаясь к Орешину, сказал спокойно, даже просительно:

— Скажи, только по совести: говорил я, что зря покупаем в этом году телят? Ты тогда соглашался со мной. И тебя, Гордей Федорович, — он повернулся к Коптильникову, — предупреждал: повремените. Вы ведь знали, да и все знали, и вы, товарищ Прохоров, тоже знали: помещений для молодняка нет, кухонь нет, кормить нечем. Вы знали это, а все-таки заставили покупать, спустили цифру. Мы не могли ослушаться. Выходит, донесение в вышестоящие инстанции для вас дороже живого дела. Выходит, на деле-то вы не помогаете поднятию животноводства, а вредите — пускаете пыль в глаза!

Прохоров раздраженно хлопнул по столу ладонью.

— Не забывайтесь, товарищ Назаров! Вам не удастся меня очернить!

Павел пожал плечами, прошептал:

— Я вас не очерняю…

— Вы не кричите, товарищ Прохоров. — Аребина колотила дрожь, боевые трубы звучали над самым ухом призывно и тревожно. Сидеть стало невмоготу: неистовый гвардеец Назаров, кажется, надломился. — Вы ведете себя неприлично, — возмущенно сказал Аребин, подвигаясь ближе к Прохорову. — Вы сами себя черните.

Прохоров тоже встал, как бы принимая вызов. Орешин забеспокоился.

— Товарищ Аребин, вы хоть бы слова попросили…

— Считайте, что я у вас его попросил. Неужели вы уверены, что совершаете правое дело? Запомните: Назарова мы в обиду не дадим.

— Конечно, не дадим! — басисто крикнул Кирилл Моросилов и, хлопнув Павла по плечу, призвал с угрозой: — Держись!..

— Я тоже себя в обиду не дам, товарищ Аребин. — Прохоров строго выпрямился. — И авторитет свой подрывать не позволю. В своих делах мы разберемся сами, без вас…

В помещении зашумели, задвигались. Орешин застучал по столу счетами; колесики затрепетали на спицах.

— Тише, товарищи!..

…Возле пруда Павел приостановился. В груди разъедающе жгло, точно выпил отраву, на щеках и на лбу он ощущал как бы налипшую паутину или накипь и, присев на берегу, каблуком разбил хрусткую ледяную корочку, зачерпнул горстью студеной воды и плеснул на лицо, умылся. Было так гадко на душе, что хотелось сгинуть со свету, кинуться под лед, чтобы никого не видеть и не слышать, но пруд мелок, только в тине завязнешь… Распрямившись, он утомленно, прерывисто вздохнул, огляделся. Глаза отыскали в темноте окошки избы Шуры Осокиной, в них неярко, ласково светился огонек, только этот огонек грел сейчас душу Павла.

Мотя Тужеркин торопился к Назаровым, махал с бугра саженными верблюжьими прыжками. Еще издали он крикнул матери Павла (она вышла на улицу высыпать из ведра золу):

— Пашка дома, тетка Татьяна?

Дед Константин Данилыч строгал возле крылечка черенок для граблей. Он отметил в лице Моти тревогу и решимость, спросил:

— Зачем он тебе, Матвей?

— Дело есть.

— Дело… — недружелюбно проворчала мать, отворачиваясь от поднятого ветром пепла. — Знаю я ваши дела: не больно много проку от них… Не слышишь, как птицы орут? — Она сердито покосилась на ветлы. — Вон куда занесло! Все норовит подальше от земли уйти, голову сломить хочет… — И ушла в сени.

Мотя запрокинул голову.

Ветлы отяжелели от жирных, разбухших почек, ветер раскачивал их то плавно, размашисто, то рывками, скидывал с гнезд птиц и, заламывая им крылья, уносил в сторону; грачи, выравниваясь, цеплялись за жиденькие прутики и надсадно, негодующе кричали, растревоженные вторжением человека в их владения.

Павел, с тех пор как начал помнить себя, встречал прилетевших грачей с радостным трепетом: они приносили весну. Он просыпался от неумолчного карканья и босиком выбегал на крыльцо: старые ветлы были густо завалены охапками хвороста, заслоняющими синеву неба, птицы осматривали знакомые гнезда. Впервые Павел шестилетним парнишкой отважился забраться на деревья: он лез с сучка на сучок, все выше, выше, опасность перехватывала дыхание, сердце замирало от страха, а высота влекла неудержимо; тоненькие веточки гнулись и предостерегающе потрескивали… Горизонты за селом как будто никли, открывая поля, колокольни соседних селений, пожарную каланчу… Над головой, под белыми облаками кружились, плескали черными, глянцевито отполированными крыльями грачи. Было одиноко, тревожно и весело…

Теперь Павел взбирался на ветлы осторожно, до ближних гнезд. Но ощущение радостной детской взволнованности схватывало за сердце с той же силой.

Мотя Тужеркин потешался, наблюдая, как Павел распластался на сучьях и руки его шарили в хворосте.

— Эй, гвардия! Видно, только и осталось, что штурмовать грачиные укрепления. Спускайся скорее! Дай птицам передышку — оглушили окаянные! — Мотя старался перекричать грачей, шея его побагровела от напряжения.

— Не ори, — отозвался Павел сверху, — птиц беспокоишь… Уйди в избу, видишь, не выносят твоего духу!..

— Вот еще! Буду я потакать грачиным капризам. Слезай!

Павел неловко повернулся, нога соскользнула с развилины; острый, как гвоздь, сучок распорол штанину. Мотя захохотал; Константин Данилыч, отставив черенок граблей, улыбался. Павел висел на руках, дрыгал ногами, отыскивая опору.

— Вот тебе и птички! — крикнул Мотя смеясь. — Залез в брюках, а спустишься в одних подштанниках. Они тебя до добра не доведут, хрястнешься с высоты-то, и каюк, станешь кособоким, как конюх Терентий. Это я тебе гарантирую.

Сойдя на землю, Павел отряхнул гимнастерку, потом, разглядывая дыру на штанах, виновато и смущенно покачал головой.

— Все из-за тебя, — хмуро сказал он Моте.

Константин Данилыч успокоил:

— Ничего, Павличек, мать залатает…

— Только успевай латать за вами, — проворчала мать; она шагнула через порог, поставила на крыльцо пустые ведра. — Вон какую дырищу пробухал… Эко, нашел забаву, словно дите малое… Достань воды. — И в знак своего недовольства сильно хлопнула дверью; звонко лязгнула щеколда.

Павел погладил оторванный лоскут и, как бы оправдываясь, проговорил деду:

— По пять яиц положили…

— Хорошо, — отозвался Константин Данилыч. — Стало быть, скоро сядут в гнезда…

Мотя Тужеркин посоветовал с насмешкой:

— Ты бы, Паша, прививку им сделал, грачам, чтобы они съедобные яйца несли, белые, без крапин. Пускай хоть не такие, как куриные, с голубиные хоть, и то польза… А то подложи им в гнезда десяточек куриных. Вот была бы потеха! В полночь на ветле кочета заголосят!

— Тебе самому прививку сделать следует, чтоб с носа крапины согнать, — проворчал Павел.

Тужеркин подхватил оживленно:

— На любую прививку решусь, любые жертвы приму, только бы избавиться мне от своих веснушек, они мне всю мужскую осанку портят. Я ведь и к профессорам по части красоты ходил — не помогли: наука, говорят, в этом деле бессильна, с чем, говорят, родился, с тем и умрешь. Я вот думаю, может, мне нос целиком заменить. Я слыхал, один киноартист заменил себе нос; был нос как нос, по-русски вздернутый, шалый, а теперь в полном ажуре: соорудили по-гречески, с горбинкой. Красота! Только после этого артиста того, говорят, снимать в кино перестали… Но ведь мне в кино не играть, в колхозе и греческий сойдет…

— Зря, Матвей, за границу тебя пускали, — сказал дед Константин Данилыч, протирая очки. — Брехать наловчился, что тебе лектор… Ох, попадешься кому-нибудь под горячую руку, заменят тебе нос без профессора за твою болтовню.

Павел окинул безмятежно улыбающегося Мотю суровым взглядом:

— Зачем притащился в такую рань?..

Мотя вспомнил цель своего прихода: рыжие брови взъерошились, губы сомкнулись в отважной решительности. Он с подозрением покосился на Константина Данилыча и накрыл плечо Павла огромной ручищей, подтолкнул за угол:

— Идем, расскажу.

Старик схватил Мотю за карман шинели.

— Ты, Матвей, для тайн не пригоден: просвечиваешь весь, как решето. Выкладывай, что принес. При мне.

Павел кивнул Моте: говори, мол. Тужеркин с недовольством наморщил утиный нос, согнав все веснушки к переносью, сказал старику с сокрушением:

— Тебе бы, дед Константин, сыщиком служить: глаза у тебя, даром что в очках, жалят насквозь. И бородка тоже вострая, словно пчелиное жало… — Потом он опять накрыл плечо Павла ладонью. — Слышь, Пашка, вчера вечером за скотным двором Кузька Кокуздов с кладовщиком Омутным сговаривались о чем-то. Я проходил мимо них в гараж… Кузьма сказал Омутному: все равно, говорит, конец… Омутной ему какую-то бумажку сунул. Потом к ним подошел сам Коптильников… Я всю ночь не спал, все гадал, что это был за военный совет, какую стратегию они намечали…

Константин Данилыч сразу потерял весь интерес к Мотиной тайне, проговорил усмехаясь:

— Стоило ночь не спать… Да мало ли о чем могут говорить люди при встрече… А ты сразу: стратегия!.. — И, уже не обращая внимания на Мотю, стал насаживать, грабли, только изредка поглядывая поверх очков на внука. Павел, помрачнев, упорно приглаживал оторванный лоскут на брюках, словно старался приклеить его. Мотя чуть тронул Павла локтем.

— Что ты молчишь?

В потемневших глазах Павла блеснул зловещий, мстительный свет.

— Пойдешь со мной? — отрывисто спросил он.

— Куда?

— Сейчас скажу. Идем.

Павел провел Тужеркина на огород, остановились у погребицы. Константин Данилыч, оставшись один, забеспокоился: на какое дело толкнет внук простоватого и доверчивого парня, не втянул бы в беду. Бросив грабли, он поспешил к ребятам.

— Ты, Павличек, без моего согласия ни на что не решайся. Слышишь?

Павел не расслышал: кричали, надрываясь, перебирая крыльями голые ветви, грачи.

Мать, выйдя на крылечко, увидела пустые ведра, схватила их и, укоряюще поджав губы, направилась к колодцу. Павел догнал ее, отнял ведра, достал воду и, расплескивая на сапоги, унес в избу.

Весь день у Павла прошел в хлопотах по дому: чинил изгородь на огороде, помогал матери по хозяйству, со старшей Катькиной дочкой, Машей, к удивлению всех, делал уроки. Он был молчалив и сосредоточен… А вечером, одевшись потеплее, прихватив ломоть круто посоленного хлеба, ушел.

— Не простудись, — заботливо сказал Константин Данилыч, провожая его.

Пройдя к избенке Моти Тужеркина, Павел постучал в окошко. Мотя тотчас вышел — в шинели без погон, в солдатской шапке-ушанке, в варежках.

Они обогнули полсела, пробираясь в темноте огородами. Знакомая тропа привела к колхозному амбару. Здесь, возле поломанной веялки, они залегли — Мотя принес охапку соломы на подстилку — и стали ждать.

Павел Назаров был твердо убежден, что старое колхозное руководство, почуяв приближающийся конец, во что бы то ни стало воспользуется последними днями своей власти и захочет урвать побольше от колхозного добра; не случайно забеспокоился Мотя Тужеркин, когда увидел сговаривающихся Коптильникова, Кокуздова и Омутного. Они, конечно, явятся к амбару, хотя в нем, кроме проса, ничего и не осталось. Их надо накрыть на месте. Тогда пускай люди видят, на чьей стороне правда…

Некоторое время Павел и Мотя молча наблюдали за амбаром. Справа, из-за крыла ветряной мельницы, высунулся крутой и острый рог молодого месяца. Он как бы распарывал проносящиеся мимо него редкие сухие облака; дужка висячего замка на двери амбара то вспыхивала, то гасла. Понизу тянуло студеным ветром, и Мотя, прижимаясь лопатками к боку веялки, пробурчал с досадой:

— Опять морозит. Вот весну бог послал… — И, усмехнувшись, грузно привалился плечом к Павлу. — Мы с тобой как в стрелковой ячейке на передовой: ночь-полночь, снег или дождь — сиди. Эх, настоящей фронтовой жизни я не видал, геройства своего показать не успел! Опоздал малость.

— И хорошо, что опоздал, — неохотно отозвался Павел, завязывая тесемки наушников под подбородком. — Я этой солдатской жизни хлебнул досыта, невзгоды пригоршнями черпал… Не о геройстве думал: пуще смерти боялся, как бы сюда, в село наше, фашист не заявился. И вот что, Матвей. На передовой было иной раз лучше, легче: известно, где свои, где чужие. А здесь… встретит человек, руку тебе пожмет, улыбнется, а у самого против тебя клыки наточены. Нам бы сейчас в теплой постели лежать, а мы вот на стуже дрогнем. Зачем?

Мотя зябко пошевелил лопатками.

— Известно зачем… Ради интересу. Все ночи спать да спать — не велика сласть. А тут, видишь, сидим, подкарауливаем… И знаю, что никто не придет, а все ж таки думается: а вдруг? Вот и волнуешься. Интересно же! — Мотя вдруг хохотнул, широко раскрыв зубастый рот. — Ну и чудак ты, Пашка! Какую операцию придумал! — Похлопал Павла по колену. — Ладно, полежим немножко для порядка, помечтаем, и хватит — по домам…

Павел отбросил его руку, проглотил привычный горький ком, всегда подступавший к горлу при внезапной вспышке гнева.

— Не могу разгадать, Матвей: ты в самом деле дурачок или только прикидываешься? Уходи, если тепла захотелось. Не держу!

— Черт тебя знает, Павел! — вскричал Мотя беззлобно. — Ты вроде чирья: дотронуться нельзя. Даже пошутить не моги! Хорошо. Будем сидеть до победного конца! Гляди, сторож идет.

Спотыкаясь на ровном месте, шаркая валенками, к амбару приблизился сторож, глуховатый, выживший из ума старик Фрол, с головы до ног закутанный в чапан. Он ощупал руками замок, потом обошел вокруг амбара, стуча палкой по углам, сел на бревнышко у двери — это бревнышко было высветлено им до блеска — и застыл до утра.

Мотя усмехнулся:

— Хранитель колхозного достояния! Ха!.. Его самого хоть в заморские земли уноси — не почует.

— Тише, — остановил его Павел.

Сторож, словно услышав голоса, встрепенулся, встал, опять обошел амбар, ударяя палкой по углам, и опять, покряхтев, сел.

Вдалеке прогрохотали, сопровождаемые лаем собаки, колеса запоздалой подводы. Павлу в первый момент показалось, что подвода движется прямо к амбару, и он привстал на колени, прислушиваясь. Но стук колес отдалился и умолк. В конюшне проржала, подзывая жеребенка, лошадь. Стало тихо. Над мельницей безостановочно неслись облака…

Глубина ночи была отмечена тяжкой немотой, стужей и теменью: месяц опрокинулся на свою горбатую спину и бесшумно скользнул за венец. Холод сводил губы, леденил ноги. Мотя, зевая, звучно, по-собачьи ляскнул зубами.

— Не могу больше, Павел, ноги отымаются, а за воротник будто льдину пустили, до хребта пробирает… Идем домой. Пожалей…

— Посидим чуть.

— Вот взбрело в голову — колом не вышибешь! — Мотя поднялся и, разогреваясь, обкружил веялку. — Зря мерзнем, не придут.

— Придут, Мотя, — упрямо твердил Павел. — Должны прийти. — Он тоже встал, двинулся за Мотей вокруг веялки, чутко прислушиваясь к ночным шорохам. Сторож, завернувшись в чапан, спал, чуть похрапывая. В третий раз на селе пели петухи. Начинался рассвет, несмелый, льдисто-синий. Павел сдался.

— Идем, — сказал он, не глядя на Мотю, и стремительно зашагал прочь, сильно досадуя: дежурство оказалось бесплодным. — На ночь опять придем сюда…

— Ох, связался я с тобой! — вскричал Мотя, едва поспевая за Павлом, заранее страдая от предстоящей бессонной и студеной ночи. — У тебя, парень, не иначе как с мозгами что-то стряслось, тебе к доктору надо податься, а не у веялки лежать…

Павел обернулся и, с трудом шевеля застывшими на холоде губами, сказал с фанатическим упорством:

— Ты понимаешь, Матвей, какую пользу мы принесем людям, если поймаем их? Понимаешь?

Мотя невольно мотнул увесистым подбородком и закашлялся.

Дома Павлу дверь отпер Константин Данилыч. В сенях, зябко переступая босыми ногами, дед спросил с сожалением:

— Впустую?

Павел молча прошел в избу. Мать слезла с печи.

— Иди погрейся, — ворчливо сказала она. — Кого задумали ловить… Так они вам и дались — берите нас, вяжите. Они не глупей вас, их голыми руками не возьмешь, проведут и выведут… Есть-то дать? — Мать стояла перед Павлом как живой укор, высокая и прямая, со скорбно сложенными губами, с сочувствующими и любящими глазами, — она исстрадалась и высохла от боли и обиды за сына. Ей до глубокой материнской тоски было жаль Павла, неудачливого и от этого несчастного; ее все чаще злило его упрямство, она не понимала, чего он добивается, почему не живет, как многие, — тихо, ни на кого не замахиваясь.

Дед Константин Данилыч сказал:

— Ты, Татьяна, на него не ворчи, веру в нем не шатай: вера — это колдовство, от нее много чудес на земле произошло…

Павел забрался на печь, согрелся и заснул.

Вечером он опять постучался в Мотино оконце. Через минуту хлопнула дверь сеней и послышался трубный и какой-то трескучий кашель, а вместо голоса до Павла долетело гусиное шипение.

— Нынче иди один, Павел, — прошипел Мотя, вплотную подступив к Павлу; шея его была замотана шерстяной шалью. — Видишь, шею не могу повернуть, хриплю, как старый пес, который всю ночь лаял. А кашляю так, что избенка шатается. Простыл, видать. А ты как? — спросил Мотя и тут же ответил: — Ну, ты закаленный. Гвардия… Все-таки пойдешь? — Павел молча кивнул, и Мотя прохрипел удивленно и с восторгом: — Ну, человек! Ай-яй! Мне бы такой напор… — Сухо, как в бочку, кашлянул, потом засмеялся сипло: — А мать обрадовалась, что я дома не ночевал, думает, что я к девкам ходил, значит, думает, женюсь скоро… И нынче опять посылает: что это, говорит, ты, Матвей, дома, али разонравился, али она не по душе пришлась? Веселая весь день ходила… А я женюсь, да не на той!..

Павел не стал слушать, что еще сказала Матвею мать, повернулся и ушел. Окольная тропа привела его опять к колхозной усадьбе, за старую веялку. Он продрог всю ночь, но к амбару, как и в прошлый раз, никто, кроме сторожа, не подходил и не подъезжал. В третий и четвертый раз Павел Мотю Тужеркина уже не приглашал: тот лежал на печи с закутанной шеей, кашлял и хрипел, едва отходя после первого дежурства.

В сумерки, шагая к амбару, Павел все яснее сознавал, что подкарауливание воров — затея глупая, несолидная, что если Мотя проболтается об этом, то его, Павла, подымут на селе на смех. Но самое горькое, самое отчаянное таилось в его дурацком упрямом нраве: не может теперь отступиться, ничего не достигнув. «Посижу эту ночь и еще одну, пятую, и хватит», — твердил он, прислушиваясь к мерному храпу сторожа.

После полуночи Павел уловил хруст шагов человека, идущего прямо к веялке. Павел отполз на другую сторону.

— Пашка, где ты? — услышал он осторожный хрип Моти Тужеркина. Мотя был весь закутан шалью, один нос торчал. — Жив? А я уж думал, тебя морозцем прихватило. Хотя нынче гораздо теплее, чем в тот раз. Я ведь тоже не спал эти ночи: не могу уснуть, да и шабаш! Лежу и чешусь — от совести, видно, чесотка напала. Горю весь. «Вот какой ты гвардеец, Матвей, — грызет совесть, — оставил товарища в беде одного… Вот какая твоя солидарность…» Не вытерпел. Принес горяченького, погрейся… — Мотя опустился на подстилку, вынул из-за пазухи бутылку, из кармана — кружку. — От свадьбы, когда сестру Любку замуж выдавали, осталась бутылочка. Первач. Мать припрятала. А нынче сама дала: горло, говорит, полечи. Полечимся? — Горлышко бутылки стукнулось о край кружки. И сразу же в ноздри вторгнулся терпкий, удушающе острый запах самогона. Павел с какой-то ожесточенной решимостью крупными глотками выпил, сильно запрокидывая голову, злую, горячую, отвратительную жидкость. Огонь, опаляя все внутри, хлынул к ногам, затем плеснулся к голове. Мотя тоже выпил, прохрипел, морщась:

— Ух, словно ежа проглотил — так дерет. Значит, на пользу пошло.

Сторож Фрол вдруг заворочался, отогнул воротник чапана: учуял знакомый запах, отчетливо ощутимый в предутренней свежести.

— Фу, пропасть! — сонно проворчал он. — Вишь отрава какая, даже во сне мерещится. Да как ясно…

Павел и Мотя рассмеялись.

— Вот старый козел! — Мотя откашлялся в кулак. — Воров бы не услыхал, а на самогонку быстро клюнул, куда сон девался.

Павел повеселел, он уже смирился со своим очередным поражением — сейчас они допьют Мотину бутылку и уйдут отсюда навсегда, будут вспоминать потом о дежурстве у старой веялки как о шутливой мальчишеской проделке.

— Кому понадобится это просо? — оживленно прохрипел захмелевший Мотя. — Нахапались они вдоволь… — Он держал в руках бутылку и кружку. — Здесь допьем или дома, на сон грядущий?

Павел встал.

— Наливай, Матвей…

Вдруг сердце его сдвоило, как в предчувствии большой тревоги, рука дернулась, и край кружки стукнулся о горлышко бутылки — он скорее уловил особым чутьем, чем услышал, гул колес на дороге. Павел выпрямился, напряженно насторожившись, ноздри затрепетали.

— Что ты? — недоуменно спросил Мотя.

— Слышишь? — Павел отставил кружку. — Спрячь бутылку. Едут.

Шум подвод приближался, теперь и Мотя явственно слышал его.

— И вправду едут, — прошептал он почему-то испуганно. — Но, может, не сюда…

— Сюда, — сказал Павел. — Замри. Не только кашлять — дышать не смей!

К амбару из зеленоватого рассветного сумрака подошли две подводы. Остановив лошадей, с передней подводы спрыгнул Кузьма Кокуздов, за ним — кладовщик Омутной. Со второй телеги торопливо и неловко сползла жена Кокуздова. Омутной, проходя к двери, легонько отстранил сторожа, проговорил нарочито громко, но беззлобно:

— Как тут, все в порядке? Храпишь, старый!

— Еще бы не храпеть, — подхватил Кокуздов так же громко. — Самогонки хватил…

— Какая тут самогонка, один дух если что, — проворчал Фрол, отодвигаясь в сторону. — Он, видимо, привык к таким ночным посещениям.

Омутной отпер замок, вошел в амбар и позвал Кокуздова. Вскоре они вышли с мешками на спинах — мешки, по-видимому, были заранее приготовлены. Маленький и толстенький Кокуздов кряхтел и покачивался под тяжестью клади.

Павел Назаров смотрел на погрузку колхозного проса с неумолимой настороженностью ловчей птицы, выжидающей удобного момента, чтобы кинуться на добычу; руки его больно ныли — так крепко были стиснуты кулаки. Мотя Тужеркин, замотав рот платком, хрипел, задыхаясь, — в горле что-то щекотно царапало, а Павел пригрозил: убью, если кашлянешь и спугнешь… Считая мешки, Мотя лишь качал головой, поражаясь прозорливости «неистового гвардейца».

Когда воз был нагружен, Кокуздов притронул лошадь и позвал жену:

— Клавдия, поди сюда. — Жена, оглядываясь, подошла. — Садись на эту подводу, отъезжай. За мостом сверни в сторонку, обожди меня. Поедем в Собачий, обдерем просо, а в ночь на воскресенье — в Пороцкое, на базар…

— Ох, Кузя! — простонала женщина, словно предчувствуя беду.

— Не вздыхай! — прикрикнул Кокуздов. — Делай, что велят! Отъезжай.

Омутной и Кокуздов начали грузить второй воз. Когда они скрылись в амбаре, Павел толкнул Тужеркина, приказал:

— За мной!

Он выметнулся из-за веялки и в несколько прыжков очутился у амбара. Из двери выступал нагруженный мешком Кокуздов, Павел толкнул его внутрь амбара, тот, вскрикнув, упал вместе с мешком на пол. Павел судорожным движением нащупал скобу, захлопнув дверь, с надсадой крикнул Моте Тужеркину:

— Замок! Живей!

Мотя подал. Лязгнула дужка замка, щелкнул, поворачиваясь в скважине, ключ. Затем наступила мертвая тишина. Павел почувствовал каменную усталость, сел на бревнышко, где недавно дремал Фрол, вытер рукавом горячий, обильно вспотевший лоб. Оглушенный случившимся, Мотя Тужеркин тяжело, с хрипом отдувался.

Чуть в отдалении раскрылился в своем чапане изумленный сторож: не мог понять, откуда появились эти два молодца и что произошло. Наконец, осознав, Фрол скрипуче захныкал:

— Что же это вы делаете, а? Что это вы задумали? Что это за баловство?..

— Вот так баловство! — проговорил Мотя и закашлялся; кашлял долго, трубно, до слез, сотрясаясь всем телом; отдышавшись, вытирая глаза, сердито сказал Фролу: — У тебя из-под носа добро тянут, а ты молчишь, как дохлый сазан…

— Да ведь хозяева… — оправдывался сторож. — Откуда ж вы взялись?..

— Мы целую неделю охраняем тебя, старик, чтобы, кой грех, тебя не уволокли…

Дверь амбара загремела под глухими ударами.

— Матвей! — закричал Кокуздов, наклоняясь к дыре у порога. — Отопри! Не озоруй, слышишь? Отопри сейчас же!..

Павел, поднявшись, наказал Моте:

— Не отходи ни на шаг! Никого не подпускай! Я скоро вернусь.

За дверью Кокуздов проговорил с испугом:

— И Назаров здесь!..

Павел пошел от амбара быстрыми шагами, затем побежал, торопился к Аребину.

На все просьбы Кокуздова открыть дверь Мотя Тужеркин, посмеиваясь, отвечал хрипло:

— Чудные, право… Как я вас выпущу, если ключ находится у Пашки Назарова, в надежных гвардейских руках! Но если бы ключ был у меня, то все равно не отпер бы: зря я мерз тут, поджидая вас, голубчиков, зря я простужался? Каково мне, взводному запевале, с таким голосом жить? И потом совесть не дозволяет давать вам амнистию. Понимаешь, Кузьма, я, моя мать и другие люди голосовали за тебя, как за честного, а на поверку выходит, ты жулик. Вот если бы ты, Кузька, ударил меня по морде, тебя бы назвали хулиганом, а я дал бы тебе ответный удар по тому же месту. Но если ты ударишь младенца, то ты уже подлец — младенец сдачи тебе не даст. А теленочек — тоже ведь младенец. Ты у него крадешь последнюю горсть пищи. Что ему остается делать? Ноги протянуть… Подлец ты, Кузька! Я не желаю с тобой разговаривать, совесть протестует…

— Ну, погоди, дурак, чужеум, — пригрозил клокочущим от ненависти басом Омутной, — мы твою гнилую хибару пеплом покроем!

Мотя опять усмехнулся над злобной неразумностью пленных.

— Подожжете? Эка угроза! Ее давно пора подпалить, не жалко.

Первым к амбару подбежал своей неугомонной трусцой дед Константин Данилыч; блестя стеклами профессорских очков, сокрушенно качал головой.

— Ах злодеи!.. Ах проходимцы!..

Появился-Аребин с Орешиным. Павел Назаров подъехал на подводе вместе с женой Кокуздова. Насмерть перепуганная баба пронзительно выла, тыкаясь лбом в мешок с просом:

— Простите, люди добрые!.. И-и, простите, люди добрые!..

Собравшаяся у амбара толпа недружелюбно гудела:

— Отпирай, Павел. Выпускай их!..

Павел отдал ключ Орешину. Тот долго отпирал замок: ключ дрожал в руке, не попадал в скважину.

— Выходите, — сказал Орешин.

Пленные не выходили, амбарная дверь зияла черно и немо.

Люди все прибывали, толпясь поодаль, шумели, выкрикивали:

— Затаились, крысы!

— Боятся света божьего!..

— Батюшки, неужто так и застали?..

— Запереть их до милиции…

Орешин заглянул в амбар.

— Выходите, говорю!

Толпа примолкла. Порог перешагнул Кокуздов, пунцовый от стыда, потный, жалко съежившийся. Омутной перевалился тяжело, остановился, исподлобья озирая людей. В тишине прозвучал голос Натальи Алгашовой:

— И это люди?.. Недоноски!

Расшвыривая толпу, к амбару подлетел Коптильников, бледный, с перекошенным от злости лицом. Он ударил Кокуздова в челюсть, тот сунулся носом в грязь.

— Вор! — брезгливо выругался Коптильников. — Бандит! В заместителях ходил!..

Жена Кокуздова заголосила еще сильнее:

— И-и, люди добрые!..

Павел повернулся и, ссутулившись, побрел прочь. История с выслеживанием и поимкой воров вдруг показалась ему до отвращения гнусной, а собственное поведение — мелким, недостойным звания гвардейца. Он заплакал от боли и стыда за людей, которые живут нехорошо, низко, подло обкрадывая своих близких…

— Заверял я вас, граждане, когда взбирался на свой высокий пост, отдать все свои силы для поднятия нашего общего дела, — глухо и как будто с натугой проговорил Коптильников, заканчивая отчетный доклад. — Но, как видно, сплоховал: силы-то отдал, а дела не поднял — не по коню воз. Виноват я перед вами. Если, случалось, крут был в обращении — извиняйте: ругался не ради красного словца, за брань хватался, как тонущий за соломинку. И вам скажу напрямки: вы тоже не херувимы с крылышками за плечами. Во многих из вас сидит рогатый черт! С какого боку ни подступись — на рога наткнешься. Выходит, как говорится, не сошлись мы с вами характерами. Еще раз извиняйте…

И Коптильников неловко, против воли своей поклонился, затем устало опустился на табурет. На душе было нехорошо, унизительно от признания своей слабости. Но ловчить и изворачиваться было бы еще унизительнее. И, возможно, в этом откровенном признании вины и заключалось сейчас его мужество. Быть может, это отметит и Наталья Алгашова — ее Коптильников стыдился почему-то больше всего; вон она стоит за спиной Павла Назарова; сквозь махорочный чад светятся ее зубы — значит, смеется над ним и, конечно, презрительно, с жалостью. А Павел уже когти наточил, словно ворон… И не только один Павел. Еще бы! Коптильникова свалили!.. Крик возмущения, обиды, ненависти рвался из горла; Коптильников задыхался. Припухлость под глазами побагровела, бледный лоб покрыл бородавчато-крупный пот, как после тяжкой, изнурительной работы.

Люди тесно набились в обе комнатки правления, толпились на улице у раскрытых окошек. Признание Коптильникова обезоружило их; предательски заныла в русской душе струна жалости: покорно склоненную голову рубить не пристало.

Мотя Тужеркин хрипло и с сочувствием произнес:

— Не тех пригревал возле своей груди, Гордей Федорович, вот и промахнулся.

Пастух Митька Просковьин крикнул задорно:

— Правая рука — Кокуздов, левая — Омутной, обе воровские!

Коптильников вздрогнул: вот они, когти, уже коснулись сердца! Он покосился на Прохорова, потом на Аребина, побледнел сильнее, до испитой синевы.

— У меня на глазах рентгеновских очков нет, — сдержанно сказал он, чуть приподнимаясь. — Я человека насквозь не проглядываю. У меня, как и у вас всех, глаза обыкновенные. Кокуздова и Омутного считали за честных…

— А во сколько обошелся колхозу серван, из столицы привезенный? — не унимался Митька Просковьин.

Правая щека Коптильникова нервно дернулась, он придавил ее кулаком, глаз недобро прищурился на Митьку, Орешин вытянул длинную шею, строго предупредил:

— Прошу задавать вопросы по существу. Будут такие?

— Пускай судья задает ему вопросы! — опять крикнул Митька. — Для вас он, может, не ясный. А для нас — как на ладони, незачем зря слова тратить. — Он обращался к Прохорову: — Вы его нам на шею повесили, вы и снимайте, пока он нас всех на дно не утянул. Нового показывайте! — Митька кивнул на Аребина. — Нового через те очки, через рентгеновские, проглядеть до самых тонкостей надо, чтобы он не извинялся после, как вот этот Коптильников. Мы такими извинениями насытились вдоволь, до тошноты.

Павел Назаров дернул Митьку за рукав.

— Помолчи! — Он шагнул вперед, заслоняя Митьку плечом, заговорил: — Вопросов у нас, товарищ Прохоров, накопилось много. Вопросами можем засыпать любого человека с головкой — не выберется, а такой, как бывший председатель, сразу дух отдаст.

Ему вдруг захотелось, чтобы Коптильников немедленно, сейчас же ответил за все: построил Анне Лариной новую избу за счет колхоза — отвечай; самолично, за взятку медом, разрешил чужому, из-за Суры, колхозу привезти и поставить на наших полях, на гречихе, пятьсот ульев, и чужие пчелы побили своих — отвечай; погноил силос, коровы перестали доиться, хозяйственные постройки рухнули — отвечай; за падеж молодняка — отвечай! Но Павел подавил в себе желание выложить все эти и еще многие обвинения: не до них.

— Если распутывать все узлы и петли, наплетенные Коптильниковым и его друзьями, то неделю заседай — мало! Заседать нам некогда. Коптильников — вчерашний день. Надо думать о завтрашнем. Главный вопрос: как дальше жить?

— Верно, сынок, — тихонько одобрил Константин Данилыч; он с гордостью оглядел соседей. «Башковитый парень Пашка мой», — хотелось ему добавить.

— Партия, товарищ Назаров, всегда заботилась о завтрашнем дне, — прозвучал резкий и властный голос Прохорова. В толпе произошло короткое и молчаливое движение. — Партия, это всем известно, зорко смотрит в будущее, не забывая, конечно, и сегодняшних дел! Один из актов внимания партии к нашей колхозной жизни — это посылка в село на руководящие должности коммунистов городских и промышленных районов. К нам в район прибыл товарищ Аребин Владимир Николаевич. Райком партии и райисполком рекомендуют его вам, в вожаки вашего колхоза…

Аребин не без горечи отметил: «Вот так и были „рекомендованы“, а в сущности, назначены те двадцать восемь „вожаков“, о которых говорил Павел; попадались и знакомые колхозникам люди, а чаще совершенно неизвестные; попирались права, нарушалось незыблемое — демократия…» Аребин и себя причислял к таким же, к назначаемым.

Тучными слоями висел, колыхаясь над головами, зеленый дым — непременный спутник людских сборищ и раздумий. В помещении становилось все более сумрачно и тесно. Сердце Аребина билось гулкими рывками, удары звонко отдавались в ушах. Заранее заготовленная речь, с которой он намеревался обратиться к собранию, четкая, стройная и весомая, вдруг смялась, слова померкли — эти люди за минувшие годы наслушались речей немало. И теперь ему захотелось завоевать их доверие, чтобы они увидели в нем своего…

Конюх Терентий Рыжов, прижмурив глаз от дыма цигарки, спросил скрипучим голоском, с намеком:

— Скажи, Владимир Николаевич, только по-свойски, по-простому, с охоткой ли ехал к нам, или так, поневоле?

В тишине было слышно, как потрескивал фитиль в лампе. Аребин помедлил, придумывая, как лучше ответить, ладонью провел по глазам, словно ярче хотел разглядеть старика с хитрым прищуром.

— Нет, — признался он, — большой охоты я не испытывал. Поймите меня хорошо, товарищи. Очень трудно в тридцать пять лет начинать строить жизнь заново… Но вопрос встал так: если это необходимо для нашего общего дела, буду строить ее заново. Другого решения нет и быть не может.

— Конечно, нелегко! — вздохнул кто-то с явным сочувствием. — А жена-то твоя, видать, по-другому рассудила?..

— По-другому, — неохотно согласился Аребин.

— А ты не горюй, — долетел из глубины, от двери, задорный со смешком голос. — У нас девок хватает. Женим!..

Кое-кто несмело, как бы стыдливо рассмеялся. А Орешин, Коптильников и даже Прохоров невольно взглянули на Алгашову. Обернулся к ней и Павел Назаров.

Наталья уже не играла балованной улыбкой; пристально, серьезно следила она за Аребиным, и что-то испуганное, обреченное стояло в ее потемневших глазах.

Говорившего одернули:

— Сурьезный вопрос решается, а ты глупость свою выставляешь!.. В Москве родился или пришлый?

— Земляки мы, — ответил Аребин. — С Суры я. Еще до войны ушел на учебу в Тимирязевскую академию. Война помешала. Пришлось заканчивать учение после войны… Работал в сельскохозяйственном издательстве редактором. — Он опять провел ладонью по глазам, скрывая усмешку: вспомнил, сколько положили стараний, хлопот, труда — и он сам, и жена, и тесть, — чтобы не услали на периферию, сколько было встреч с какими-то влиятельными людьми, просьб…

— Как ни огибал нас, а завернуть пришлось…

— Как видите, пришлось.

— Судьба, Владимир Николаевич! — крикнул кто-то, смеясь.

— Тише! — Митька Просковьин поднял руку. — Я прошу слова. Хочу допытаться вот о чем… Скажи мне, пожалуйста, Владимир Николаевич, водочку потребляешь, чай?

— Водочку не пью, — спокойно заявил Аребин.

Митька изумленно закрутил головой.

— Неужто так и не пьешь? Чудно! — Он засмеялся. — Так мы тебя научим!

— Нет, не научите. — Аребин подался к Просковьину. — И запомни, Дмитрий: в пьяном виде в общественном месте при мне никто не появится.

Митька растерянно приоткрыл рот. Ему впервые ставили такие жесткие условия, и это его озадачило.

— Ну, а что ты со мной можешь сделать, если появлюсь? Удалишь с собрания? Эка беда! Заплачу, гляди-ка!..

Вступать с Просковьиным в спор и давать разъяснения о вреде алкоголя было бесполезно да и неуместно.

— Мы для тебя, Дмитрий, вытрезвитель построим, — пообещал Терентий Рыжов.

Митька ахнул:

— Чего?!

— Оборудуем его по последнему слову техники, — разъяснил Рыжов. — Как напьешься — сейчас тебя в вытрезвитель и сунем. А там похуже, чем в аду: в одной стороне ледяной душ поливает, в другой — котлы кипят, выпаривают из таких, как ты, Дмитрий, пьяный кураж.

Митька весело ответил на шутку:

— Мы в семи котлах варены — не берет, дядя Терентий! У нас еще коровник не построен, а ты — вытрезвитель!..

— Коровник, может, потому и не построен, что вытрезвителя нет, — мимоходом заметил Аребин.

Люди, удивленные столь странным и, быть может, верным открытием, заулыбались.

— Вытрезвитель в нашей местности — дело новое, — проговорил Прохоров и тоже неожиданно улыбнулся. — Мы не против новшеств. — Он поддержал шутку Аребина. — Но пускай товарищ Аребин скажет, надолго ли к нам приехал и с чего думает начать свою деятельность.

— Мы тоже думаем про это, — подтвердил дед Константин Данилыч. — Москва, как магнит, так всех и тянет.

— А мы его не пустим, — прохрипел Мотя Тужеркин.

Аребин понял, что на такой вопрос отшутиться нельзя.

— Не знаю, — сказал он серьезно. — Как покажут дела… А дела у вас, как я нагляделся, такие, что надо бы хуже, да некуда. Но я не командовать вами приехал, не учить, а учиться у вас. Работать будем сообща. Без вашей помощи мне ничего не сделать. Наживаться, копить капиталы я не собираюсь. Угол и чашка щей всегда найдутся… А сумеем поставить на ноги колхоз — честь и хвала нам всем, не осилим — значит, я плох и вы не лучше. Если вы меня изберете и я останусь тут жить, то заранее заявляю: жуликам, бездельникам, пьяницам не будет от меня пощады. Меня в чем-нибудь уличите — мне не давайте пощады.

— Это хорошо, — одобрил Митька Просковьин. — Это ты толково говоришь. А смелости у тебя хватит возразить секретарю райкома или вот товарищу Прохорову?

Прохоров встрепенулся:

— Что такое? Что ты сказал?

— Это я к товарищу Аребину, — пролепетал Митька, отступая назад, упираясь лопатками в грудь Павлу.

— Не хватало еще слушать всякую болтовню! — Прохоров грозно взглянул на Орешина.

— Просковьин, замолчи! — Орешин возвысил голос. — Я попрошу тебя вывести!

— Когда чувствуешь свою правоту, — сказал Аребин, — особой смелости не нужно.

— Кто еще хочет говорить?

Павел Назаров крикнул, указывая на Аребина:

— Что вы пристали к нему? Отвяжитесь! Человек сердце раскрыл перед вами, идет к нам с чистой душой, а мы вопросами его залепили!..

Алена Волкова, тыча в спины острыми кулачками, протолкалась к Павлу, подергала его за рукав. Павел не знал, кто его теребит, и отмахнулся.

— Голосуйте скорее!

Алена дернула его уже настойчивей.

— Наклонись-ка ко мне! — с тревогой прошептала она.

Павел склонил голову. Старуха торопливо зашипела ему на ухо:

— К Шурке Осокиной приехал Коляй Фанасов. На грузовой машине. За картошкой. И ее, Шурку, забирает. Лукерья и вещи уже укладывает. Сейчас у нее за столом сидит, сама видела. — И вскрикнула тихонько и слезливо: — Ой, рученька моя! Сломал, пусти ради Христа!..

Павел отпустил руку Алены, с трудом разогнул спину, глаза видели лишь зеленые зыбкие круги возле лампы. Он только теперь понял, почему нет здесь Шуры: готовится к отъезду. Ослепленный, ничего не разбирая, он двинулся к выходу напролом. За ним поспешил встревоженный Мотя Тужеркин, за Мотей проскользнула Алена Волкова.

Аплодисменты настигли Павла уже на крыльце — Аребина избрали председателем колхоза.

— Куда ты, Пашка? — попытался остановить его Мотя Тужеркин.

Павел отмахнулся.

— Не задерживай ты его! — Алена, семеня за парнями, разъяснила: — Коляй за Шуркой приехал. Ты посмотри, Матвей, за ним, не взял бы он какую рогатину — беды не оберешься.

— Ладно, присмотрю, — пообещал Мотя, отмеривая саженные шаги. — Ты домой иди.

— Ишь какой! Так я и оставила вас одних! А вдруг подмога понадобится или сбегать куда, позвать кого?.. — И трусила, спотыкаясь в темноте, сбоку Моти Тужеркина.

Возле дома Осокиных Павел зажмурился: в глаза ударил свет окошек. Скаредная Лукерья не пожалела керосина и засветила лампу-«молнию» — рада была гостю. Край занавесочки в одном окне был отогнут, и в треугольничек Павел увидел Фанасова.

Коляй сидел за столом, чуть развалясь, широколицый, с литыми плечами борца; расстегнутый пиджак открывал полосатую рубашку и криво завязанный, съехавший немного набок галстук. Очистив яйцо, он сунул в рот и проглотил, словно бы и не прожевав; потом, облизнув губы, улыбаясь, взглянул, должно быть, на Шуру. Она сидела спиной к окну. Павлу видны были ее плечи, обтянутые белой шелковой кофточкой, и соломенные, чистые и пышные ее волосы, нежный, почти прозрачный завиток возле уха. Этот трогательный завиток всегда вызывал в Павле прилив нежности и какой-то бережной любви.

Хозяйский взгляд Коляя обжег Павла, оскорбил его чувство к Шуре.

Павел откинулся от окна; он был полон решимости предпринять что-то, пускай даже самое ужасное, — все равно конец! Но что именно, в этот момент не сознавал. Рядом в ожидании и готовности стоял Мотя Тужеркин, чуть поодаль торчала маленькая настороженная Алена, следила за Павлом необычайно живыми, светившимися в темноте глазками.

— А тебе что надо? — сердито проворчал Павел. — Пошла отсюда!..

Алена не испугалась:

— Не кидайся! Скажи спасибо, что известила, а то проголосовал бы Шурку-то! Увезет Коляй в Горький, тогда ищи-свищи… Иди скорее!

— Поддержка нужна? — спросил Мотя.

— Один справлюсь, — бросил Павел, в смятении направляясь в избу.

Мотя крикнул вдогонку:

— Я во втором эшелоне, не забывай!..

Недели две назад Коляй Фанасов известил Шуру, что приедет в село за картошкой, как только чуть просохнут пути, и просил ее готовиться в дорогу. Мать Шуры хранила это письмо у себя и при каждом удобном случае показывала его соседкам, немного хвастаясь:

— За такой девкой, как моя Санька, не то что из Горького — из самой Индии прикатят!..

Лукерья, нетерпеливо поджидая Коляя, собирала дочь к отъезду. Это чувство ожидания передалось и Шуре, только было оно тревожней и отчаянней: скорее бы Коляй приезжал и увозил ее, все равно личной жизни нет, молодость уходит…

Вместе с Коляем войдет в ее судьбу большая перемена, новизна. А за Павлом Назаровым чудилось что-то темное, страшноватое и непонятное, он вызывал в ней жалость и неприязнь…

После обеда Шура, отправляясь на собрание, вышла на крыльцо и, вздрогнув, замерла: грузовая машина, свернув с порядка, на большой скорости влетела в проулок и, заскрипев тормозами, встала у самого, что называется, порога. Из кабины выпрыгнул Коляй, запыленный, в распахнутой куртке, на лице блуждала утомленная и веселая улыбка человека, благополучно покрывшего большой и нелегкий путь. Широким жестом он стащил с головы кепку и ударил ею о коленку, стряхивая пыль.

— Ты что так удивленно глядишь на меня? Не ждали? — спросил он, двинувшись к Шуре.

Она радостно и вместе с тем смущенно улыбнулась:

— Нет, ждали. — И, словно боясь приближения Коляя, шагнула в сени, крикнула: — Мама, Коля приехал!

— Ах, батюшки! А у нас не прибрано! — с наигранной хлопотливостью запричитала Лукерья, хотя все у нее было в чистоте и порядке: к встрече готовились долго и тщательно. Она вышла навстречу гостю, вытирая о передник руки. — С приездом, Николай Афанасьевич! Растрясло, чай! Отдохни…

— Сейчас, — Коляй вернулся к машине и достал чемодан. — Умыться дайте…

— Иди вот сюда. — Лукерья проводила Фанасова на заднее крылечко, где висел рукомойник. — А хочешь, я тебе полью… Чемодан я отнесу в избу.

— Не надо, — остановил ее Коляй, — переодеться хочу.

— Саня, — крикнула Лукерья, — ставь самовар! Да в погреб спустись! — И тут же спохватилась: — Ладно уж, я сама, а ты приберись…

Шура надела белую, любимую свою кофточку, перетянула талию широким ремнем с блестящей пряжкой, причесала волосы, сердясь на озорную прядь, которая вздымалась над ухом, напоминая о беззаботной и отчаянной девической поре.

Через час Шура сидела за столом невестой, свежая, притихшая, стесненная пристальным, упрямым взглядом Коляя; румянец, словно легкое дуновение счастья, коснулся ее щек, одухотворял лицо. Но в мелком дрожании смущенно опущенных ресниц, в пальцах, бесцельно и беспокойно блуждающих по краю стола, замечалась печаль, как при расставании с чем-то дорогим и невозвратным.

— Мое слово крепко, Александра, — сказал Коляй, поддевая вилкой колесико соленого огурца. — Сказал, приеду — жди. И видишь, я здесь. — Очень ловко плеснув в рот водку из рюмки, он смешно перекосил лицо, огурец сочно хрустнул на его крепких зубах. — Что же ты… даже не пригубишь?

— Не пьет она, Коля, — ответила Лукерья за дочь. — Ко всему приучена, ко всякой работе, а к вину нет, бог с ним, с вином, не девичье это занятие. Давай-ка я с тобой выпью. Кто-кто, а я-то знала, что ты явишься непременно, сердце меня никогда не обманывало. Спасибо тебе, что не подвел…

— Мама, — тихо обронила Шура, не подымая глаз. Ей было неловко: мать благодарила Коляя за приезд.

— Ну, молчу, молчу! — быстро отозвалась Лукерья. — Слова сказать не даст!.. Яичницу-то ешь, Коля, остынет…

Коляй плеснул в рот еще одну рюмку, опять перекосился и захрустел огурцом. Взглянув на Шуру, усмехнулся:

— Все невесты, мать, скромницы, не пьют, пока женами не станут. — Лукерья льстиво хихикнула, а Шура недовольно нахмурила брови: нашла шутку не совсем умной. Коляй понял это и, распахнув полы нового пиджака, возвестил серьезно и по-деловому: — Я домишко построил, Шура, уже под крышу подвел. Осталось только внутри отделать. Приедешь — хозяйкой будешь, поможешь доделывать… Домишко — это сравнительно с городскими домами, а если поставить рядом с нашими избами, так это будет домище… Немного земли имею, весной огород разведешь — огурцы, морковь, горошек…

— Огород? — Шура робко и вопросительно взглянула на Коляя. — А я думала, на производство пойду, работать…

Шурино замечание оскорбило Коляя, он отодвинул от себя рюмку.

— Хм, работать!.. Боишься, не сумею прокормить? Ошибаешься! Что тебе, что матери — много ли вам надо? А Надюшка, сестренка, вообще ничего не жрет, худая как спичка… Нет, работать я тебе не разрешу! Хватит хлопот по дому; алебастр привезу для штукатурки, надо его перетаскать в сарай, чтоб не подмок, тес свалю — надо уложить; грядки вскопать, прополоть… Мать не работница, у сестренки уроки, да вечеринки, да подружки — всякая ерунда в голове. Какое тут производство! Нуждаться ты не будешь, это я могу заявить тебе при свидетелях… Зарплата у меня небольшая, не скрою. Но я подшибаю, помимо зарплаты, вдвое, а то и втрое больше. Пока ехал из Горького, знаете, сколько сюда положил? — Он коснулся рукой кармана. — Семьсот рубликов! — Лукерья восхищенно ахнула, а Коляй засмеялся. — В Княгинине одна женщина сует мне десятку. «Довези, — говорит, — до Сергача». — «Двадцать пять, — говорю, — известная цена». Говорит, нет больше. Врешь, думаю, жадничаешь… «Тогда, — говорю, — жди другую машину, а то шляпку, — говорю, — продай…» Не люблю, кто торгуется и жадничает… Будем создавать, Шура, семью крепкую, чтобы ни нам, ни детям не было ни в чем нужды… Помощника в своих делах хочу иметь, одними помыслами с тобой будем жить…

Шура слушала жениха и чувствовала себя маленькой и беспомощной, ее воля бессильно металась под натиском этого могучего и точно каменного человека с крепкой шеей и тяжелой, свинцовой челюстью. Он подавлял ее убежденностью в своей житейской, давно выверенной правоте. И возмущалась оттого, что покоряется его власти она, Шура, комсомолка, озорная, независимая, свободолюбивая! Значит, конец… Пришла пора проститься со свободой, притаиться под мужниным крылом… И от этой неизбежности, от неизбежности покориться, ей сделалось тяжко, из души рвался крик. Но она сдерживала себя… Так вот почему в голос плачут девушки, покидая родительский кров! Шура с изумлением наблюдала это каждую осень, когда справлялись свадьбы, — девушки прощались с собой, с юностью, со свободой… Где же любовь, где счастье? Она вздрогнула, испугавшись Коляевых рук, широких, сильных, беспощадных, с черными от мазута ободками на ногтях, — попадись в эти руки, не пожалеют, сомнут…

— В нашем поселке недавно открыли кинотеатр, — сказал Коляй и улыбнулся Шуре. — Совсем рядом с нами. По субботам будем смотреть картины. И магазин недалеко и рынок…

Подвыпившая, разрумянившаяся Лукерья, пододвинув к Коляю тарелку с вареной курицей, бочком присела на краешек лавки, дотронулась до его плеча осторожно и ласково.

— Может, поживете здесь недельку, Коленька? Больно с Санюшкой расставаться…

— Нет, мать, неделю нельзя, — озабоченно сказал Коляй. — Денек-другой погостюю в родном уголке, а неделю не могу. Дела! Да и дни без пользы проводить незачем, у шофера каждый день — деньги, хоть немного, а деньги. Семья-то прибавляется!.. Готовься, Шура!

— Готова, — быстро ответила Лукерья. — Давно готова!

— Картошки-то дадите, мамаша? Или у других искать?

Лукерья насторожилась, у нее даже лицо по-лисьи заострилось — проснулась жадность.

— Мешок-два дадим, как же, — небрежно проговорила она и ушла в чулан как бы за новой едой. — Непременно дадим, Николай Афанасьевич.

— Мешок-два? — с сожалением ответил Коляй. — Оставьте уж ее себе! Придется поискать завтра по селу.

— Не слушай ее, Коля, — сказала Шура. — Сколько надо, столько и возьмем…

— Я не настаиваю… — начал Коляй, отирая вдруг вспотевшее широкое лицо платком.

В это время на крыльце громыхнула щеколда. Гулко отдались в сенях стремительные шаги, шаркнула рука, отыскивая в темноте скобу, дверь рывком растворилась, и порог переступил Павел Назаров. Он остановился, держась за спинку кровати, распаленно глотнул воздух, откинул голову, словно был поражен Шуриной печальной, жертвенной чистотой.

В первый момент Шура обмерла, глаза погасли. Лукерья от внезапности онемела, не могла вымолвить слова… «Не заперла сени, старая дура! Теперь быть беде…»

— А, приехал! — сдавленно проговорил Павел, кивнув Коляю.

Фанасов застегнул пиджак, сел прямо; небольшие глаза углубились под брови.

— Здорово, Паша! Садись за компанию…

— Погоди. Мочи нет сидеть! — И Павел опять перевел взгляд на Шуру; он никогда не видел ее такой красивой, тихой и покорной; необычайная перемена в ней ужаснула Павла — значит, окончательно решилась…

Лукерья спохватилась, метнулась к Павлу, загораживая ему дорогу к столу.

— Уходи, Пашка! Эко вломился!.. Лось! Ничего ты здесь не забыл! Уходи, говорю!..

Павел легонько отстранил Лукерью.

— Зачем приехал, Коляй? — Он медленно придвинулся к столу, навис над Коляем. — За тобой, Саня?

— За мной! — отчетливо и с вызовом ответила Шура.

Коляй, мрачнея, как бы раздавался все шире, тучнел, наливаясь чугунной, несокрушимой силой; шея, уши побагровели до черноты.

— Какое твое право спрашивать ее? — Челюсти его едва разомкнулись. — Ты здесь кто? Пришел повидаться — садись, угощайся, а не то — вот бог, а вот порог.

— Погоди, не стращай! И на порог не указывай! — Волнение прерывало Павлу дыхание. — Ты за картошкой приехал? Бери, нагружай, я свежую яму разрыл. А Саню оставь, по-товарищески тебя прошу.

— С кем ей оставаться-то, уж не с тобой ли? — крикнула Лукерья.

— Со мной!

Лукерья наскочила на Павла, сунула ему в лицо остренькие кулачки, выкрикивая исступленно, визгливо:

— Фигу тебе вместо Сани, фигу! Фигу! Вот выкуси! Что ей делать с тобой, горе мыкать, во щах капустинки вылавливать да слезы считать?! Жених… В партейных ходишь, а толку что? Другие партейные вон как живут! От пирога лучшие куски режут!

— Какие же они партийные, если заботятся только о своем пироге? — негромко, сдержанно проговорил Павел, хотя выкрики Лукерьи глубоко задели его: во всем она ищет только выгоду. — Я в чужие карманы не залезал и не залезу. Я в партии состою для того, чтобы тебе, темной женщине, светлей жилось.

Послышался злой старушечий смех.

— Чем ты мне будешь светить? Прорехами на штанах? Светитель!..

— Хватит, тетка Лукерья, отойди! — Павел повернулся опять к Коляю Фанасову. — Шуру я тебе не отдам. Попытаешься увезти — машину твою взорву. Я жизнь за нее положу!

Коляй грузно поднялся, отодвигая от себя стол, кулаки повисли, как гири.

— Ты, Пашка, брось. По-доброму говорю. Я тоже не шутки шутить приехал. Я тоже могу за себя постоять, ты знаешь.

Лукерья всполошенно заголосила:

— Да что же это такое, батюшки! Скричать надо кого-либо!.. — Она торопливо накинула на голову шаль, собираясь выйти из избы. — Ах ирод, ах разбойник!..

В окно постучали. Лукерья отогнула занавеску. К стеклу, расплющив нос, приник Мотя Тужеркин, показывая Коляю кулак: смотри, мол, не начинай. Сбоку от Моти виднелось сухонькое личико Алены, негасимым любопытством светились ее пронзительные глаза.

Шура глубоко и словно болезненно вздохнула. Она встала из-за стола, решительно приблизилась к Павлу.

— Отойди!

Он взглянул на нее недоуменно и, казалось, с мольбой и послушно отодвинулся к кровати. Шура обернулась к Коляю.

— Прости меня, Коля… Зря побеспокоила тебя, не поеду я с тобой. — Коляй сел, словно Шура сильно толкнула его. — Не будет у нас с тобой жизни. Уехать я не могу. — Она через плечо взглянула на Павла: войдя в дом, он снял с нее гнет, к ней вернулось прежнее сознание независимости. — Да, ты, Коля, ошибся во мне. Тебе не жена нужна, не друг жизни, не товарищ, а работница. Чтобы она могла таскать кирпичи и цемент, рыть землю, торговать на базаре огурцами, чесноком, готовить тебе обеды и рожать детей. Тебе нужна рабочая лошадь. Я человек! Не будет у нас счастья. — Она передохнула. Ей стало горько, что судьба обошла ее счастьем. — Уходи, Коляй! — крикнула она сквозь слезы. — Уходи сейчас же!

Лукерья перекрестилась.

— Что ты делаешь, Санюшка? — прошептала она с материнской болью. — Опомнись!

— Пусти, мама! — Шура оттолкнула мать, резко обернулась к Павлу. — И ты уходи! Слышишь? Никого мне не нужно!.. Господи, мама, ну почему я такая несчастная!..

Мать увела ее в чулан, усадила там на лавку и вернулась к Коляю и Павлу.

— Видите, не в себе она. Довели девку…

Павел, очутившись на крыльце, сел на свое обычное место.

— Ну, что? — спросил Мотя Тужеркин, подбегая.

— Выгнала, Мотя.

— А поглядеть на тебя — словно она тебя поцеловала! — ухмыльнулся Мотя. — С чего это тебе так весело?

— Она и его выгнала, Мотя. «Не поеду, — говорит, — с тобой».

— Вот и хорошо! — проговорила Алена, довольная тем, что довела дело до конца. — Я пойду домой, Паша, ноги закоченели…

Через несколько минут мимо Павла и Моти метнулся Коляй Фанасов; подлетев к машине, швырнул в кабину чемодан, вскочил сам. Как назло, сел аккумулятор. Коляй вылез из кабины и загремел заводной ручкой, не попадая в отверстие.

Павел подошел к Фанасову.

— Не сердись, Коляй, что так получилось, — сказал он миролюбиво. — Мне без нее в жизни ходу нет… Если можешь, пойми. — Он взял из рук Коляя заводную ручку. — Садись за баранку, я крутану.

Коляй, отъезжая, бросил Павлу:

— Утром приеду за картошкой, приготовь!

Машина, разворачиваясь, фиолетово озарила избу светом фар, вышла на дорогу и укатила. В ночной свежести долго носился острый запах бензиновой гари. А за стеной девушка с соломенными волосами плакала о счастье.

Утром за Мотей Тужеркиным пришла сторожиха, полная сердитая баба, — концы платка, завязанного на лбу, торчали подобно рогам, — сказала, чтобы немедленно явился на правление.

Мотя встревожился:

— Не знаешь зачем?

Сторожиха взглянула на него косо, недружелюбно; рога были нацелены прямо в грудь.

— Мне не докладывали! Набедокурил, чай, что-нибудь…

Торопливо одеваясь, Мотя выискивал свои провинности, за какие ему могло влететь. Наверно, за машину — разутая стоит, без присмотра, без номера… А может, надумали взыскать за пшеницу: осенью, когда возили хлеб с поля, у него раскрылся кузов, и полмашины зерна осталось на дороге, грачам на потеху… Или птичница наябедничала новому председателю: Мотя стащил двух кур и вместе с приятелями сварил их в Козьем овраге на закуску под самогонку… Много всплывет грешков, если покопаться получше…

Встретив возле правления Павла Назарова, Мотя решил, что их требуют к ответу за вчерашний набег на дом Осокиных.

— Тебя тоже вызывают? — спросил он Павла. — Лукерья небось нажаловалась…

Павел мельком взглянул на Мотю.

— Испугался?

Мотя, ощутив в Павле надежную поддержку, приободрился.

— Мы боролись за правое дело, за общественное: полезного для колхоза человека хотели умануть — отстояли…

Бесхитростное лицо его выражало искреннюю веру в то, что он говорил. Концы бровей над переносьем Павла разомкнулись, губы дрогнули в едва приметной улыбке, он по-дружески толкнулся плечом в Мотино плечо.

— Все хрипишь, Матвей? Долго что-то… Полоскал бы чем-нибудь горло-то…

— Самое лучшее полоскание — водка. Да боюсь. Мне один солдат рассказывал, у него однажды дядя тоже, как и я, простыл: хрипит и хрипит. Стал он промывать горло водкой. А голос и вовсе сел: рот мужик разевает, а звуков никаких. Как сом. Дядя тогда к врачу. «Отслужило, — говорит врач, — твое горлышко, спалил ты его, — говорит, — водкой окончательно, проржавело оно, как старая самоварная труба, до дыр. Хочешь, — говорит, — я тебе другое горло вставлю?» И вставил ему гусиное. И солдатский дядя стал шипеть, шепотом разговаривать. А разгорячится — кричит гусаком. Правду говорил солдат или врал… Неужели человеку можно вставить горло гусака?

Павел улыбнулся.

— Медицина все может, Матвей!

— Да, в такое время живем… — согласился Мотя и, спохватившись, заглянул в окошко. — Зачем нас все-таки вызвали?

Заседание нового правления только началось. Куда ни обернешься, куда ни кинешь взгляд, всюду недоделки, гниль, всюду нужны средства, силы. Одно дело отодвигалось подальше — терпело еще, другое требовало безотлагательного вмешательства.

Лицо Аребина осунулось от забот. Ломило в висках, возбужденная дрожь сводила плечи. Как проникнуть в самую глубину жизни колхоза, осмыслить прошедшее и настоящее, чтобы смело и безошибочно идти в будущее? Главное, коренное заслонялось мелким, незначительным.

— Прежде всего, — сказал Аребин, — надо отыскать корень всех бед, поставить точный диагноз наших недомоганий… — Беспокойство высветлило до горячечного блеска его серые глаза, лоб покрыла тревожная белизна.

— К рулю встаешь, Владимир Николаевич, — заговорил Терентий Рыжов несколько торжественно: первое свое слово на первом заседании хотелось сказать умно, с толком. — Учти одно: народ все примечает, от его глаза никуда не скроешься. Ты только еще, может, подумал о чем-нибудь, а он уж и об этом знает… — Терентий передохнул, вопросительно кивнул Орешину: резонную ли ведет речь? Орешин одобряюще нагнул голову. — Непорядки нас одолели. Просто засосали по самую шейку! Тоска смертная — жить среди безобразий! А как их изничтожить, с чего начать — задача!

Доверчивая улыбка сузила глаза Аребина.

— Начнем сначала, Терентий. Надо поставить на ноги общественное производство, подобрать надежных, работящих людей, расставить их с умом.

— Людской вопрос самый сложный, — заметил Орешин и постучал в окно изнывавшему в тоске и в неизвестности Моте Тужеркину.

Мотя зачем-то снял кепку, от волнения оступился на крыльце и чуть было не растянулся. Он заранее горел от стыда перед Аребиным: остальные были свои, знали Мотю как облупленного. Аребину же Мотя желал казаться значительным, честным и стойким.

В помещении Мотя сел на табуретку у порога и замер в ожидании, теребя в руках кепочку. На него не обратили внимания, и он кашлянул, давая о себе знать.

— Посиди, Матвей, — промолвил Орешин и обернулся к председателю.

Аребин с покорностью развел руками.

— Для первого шага, товарищи, для начала придется поклониться государству, попросить у него взаймы, немного и на короткий срок. До осени.

Лысая, ушастая, на длинной шее голова Орешина мотнулась над счетами; кружочки издавали сухой стук кастаньет.

— Мешкотары четыреста штук по двенадцать рублей; горюче-смазочные материалы, ремонт транспортных средств — нужно купить не меньше пятидесяти станов колес, по сто двадцать рублей за стан; справить сбрую; поставить на колеса весь автопарк… — Кастаньеты отстукивали сотни, тысячи, десятки тысяч. Орешин заключил, поставив счеты на ребро: — Тысяч сто, не меньше.

— Взять легко, — со вздохом произнес Терентий Рыжов, — отдавать трудно! Чем платить будем? В долгах, как в перьях!

Кирилл Моросилов подтвердил:

— С МТС за работу прошлого года еще не расплатились: высосала нас эта МТС окончательно.

— Расплатимся, — сказал Аребин. — Цены на хлеб повысятся — будем с деньгами.

— Откуда это тебе известно? — Орешин вдруг заволновался, пальцы начали гонять костяшки счетов.

— Мне ничего не известно, я просто предполагаю. Изменения должны быть.

— Давно пришла пора, — сказал Кирилл Моросилов.

— Так что расплатимся со всеми, — продолжал Аребин. — Зерном, молоком, мясом.

— Где оно, молоко-то да мясо-то? — опять возразил Терентий. — От всех девяноста восьми коров — тридцать пять, двадцать шесть, двадцать литров молока в сутки надаиваем. С таким молоком из долгов не вылезешь.

— Павел Назаров не пришел? — спросил Аребин.

Мотя Тужеркин тотчас откликнулся:

— Здесь он, у крыльца. Позвать?

— Погоди.

Орешин, не понимая, взглянул на председателя: зачем понадобился Назаров? Аребин обвел всех членов правления строгим и озабоченным взглядом.

— Я предлагаю поставить Назарова на прежнее место — на МТФ. Парень энергичный. Если возьмется за дело всерьез — а он только так и может работать, — МТФ оправится и станет давать колхозу доход.

Орешин отодвинул от себя счеты, вышел из-за стола, худой, длинный, с вытянутым лицом.

— Так не пойдет, Владимир Николаевич! Мы его исключаем из партии, снимаем с должности именно за развал работы, а вы его на старое место! Как это воспримут люди? Я бы воздержался…

Аребин, выйдя из-за стола, обнял Орешина за плечи.

— Василий Тимофеевич, дорогой… вы ошиблись. Исключили не того, кого надо было. Разве из-за него погибло столько молодняка?

— Не только из-за него, — согласился Орешин. — Но и его нельзя отодвигать в сторонку, и он виноват.

— Согласен, — подтвердил Аребин.

Бригадир Кирилл Моросилов, великан с широченными седловатыми плечами и дымчатым ежиком волос, недовольно завозился на лавке; он курил толстую самокрутку, и дым из носа вылетал как бы под большим напором двумя тугими струями.

— Ты бы, Василий Тимофеевич, не горячился насчет Назарова: утопили парня. А теперь и руку помощи протянуть боимся… Дадим ему право исправить свои ошибки.

— Не знаю. — Орешин, сдаваясь, нерешительно взмахнул костлявой рукой. — Не я один тут… Как другие…

— Больно уж невоздержанный, черт! — с сокрушением промолвил Терентий. — Прямо кипяток! Чуть что не так сказал — берегись, того и гляди, огреет чем попадя…

— Вот это верно! — Кирилл Моросилов оживился. — Однажды я не подвез на ферму соломы — лошадей, что ли, не оказалось в наличии или праздник был, — одним словом, не привез. Так Пашка прибежал ко мне домой — я еще спал, — стащил с постели и вытолкал на мороз босого, в одних подштанниках. «На перине, — кричит, — валяешься у бабы под боком, а коровам подстелить нечего!» Едва дал одеться…

Мотя Тужеркин ринулся на защиту Назарова:

— А с вами только такой и сгодится! На тихих и покорных воду возят! Пашка никакой крепости не устрашится! Ручаюсь больше, чем за себя.

Члены правления развеселились:

— Матвей за дружка в огонь и в воду!

Аребин кивнул Моте, и тот, смекнув, быстро выбежал в сени.

Павел вошел в комнату, сел напротив стола, покрытого праздничным кумачом, расстегнул телогрейку.

Бухгалтер с важностью посмотрел на Павла.

— Владимир Николаевич Аребин предложил назначить тебя опять заведующим МТФ. Правление поддерживает…

Плотно сжатые губы Павла горьковато покривились от внутренней усмешки.

— Благодарю за доверие. Но я на эту должность не пойду.

— Это почему? — вырвалось у Орешина.

Неожиданный отказ Павла озадачил и Аребина.

— В чем дело, Павел?

— Не желаю больше ходить в дураках! — Сунув между колен ладони, сдавив их, Павел сидел, нахохлившись, замкнутый, сосредоточенный. — Я соглашусь взять на себя МТФ только в том случае, если правление примет мой ультиматум.

— Ого! — Наталье нравился прямой мужской разговор.

Орешин вытянул шею, как всегда, когда пытался казаться строгим.

— Какой такой ультиматум?

— Вот какой: вы потребуете больше молока? Да? И правильно! Иначе зачем держать на дворах столько коров. А где его взять? Половина коров старые, беззубые, ждать от них молока бесполезно. Их надо заменить. И не только коров! Свиньи у нас тоже старые, холостые, беспородные, поросят приносят мало… У доярок собственные коровы дают молока по двенадцати литров, а колхозные — по полтора. Свои ухожены, обласканы, а эти запущены, до этих им дела нет. Уговоры, угрозы, ругань — впустую.

— Кнутом их, шилохвостых! — сердито вскрикнул Терентий: он не любил женщин. — Сойдутся в круг и начинают сплетни вить, всех одной веревкой опутают!

— Что ты сказал? — Наталья с угрозой обернулась к Терентию. — Я вот скажу бабам, они тебе покажут — «кнутом»! Ты своих коней стегай кнутом, старый лошадник!

Голос Терентия сделался мягким, почти нежным.

— Я своих лошадок пальцем не трону: лошадки, Наташа, умные, покладистые, работящие. А что бабы? Может, перед ними колени преклонить? — Конюх кисло ухмыльнулся. — Стар я и хром, мне это трудненько…

— Зачем кнут, зачем колени?! — Мотя Тужеркин снялся с табуретки и подлетел к столу, оживленный, с шалой улыбкой во все лицо. — Ты покажи им рублик, дядя Терентий!

— Рублик? — Терентий в запальчивости потянулся к Моте через стол, чуть было не опрокинул чернильницу; черные усы ощетинились. — Я и сам, Матвей, до страсти рад поглядеть на него, на миленького. Тоскую по нем с самой юности. А он, рублик, в очи мне сверкнет, а в руки идет к другому.

«Презренный, ненавистный рубль! — подумал Аребин, слушая этот шутливый спор. — Ради рубля столько совершалось подлостей, преступлений! Какие низменные чувства будил он в человеке: алчность, подлоги, воровство!.. Теперь же этот рубль будет моим добрым и надежным помощником в работе — рубль честный, трудовой…»

В это время в комнату вошла Дарья Макарова.

Следом за ней перевалились через порог трое ее ребятишек; на младшем были ботинки — правый надет на левую ногу.

— Не ругайте меня, что без спросу пришла. Нужда пригнала.

Нужда, по всему видать, полюбила Дарью навсегда и следовала за ней как тень. Но женщина выносила ее мужественно, не жалуясь.

— К вам я. — Дарья пододвинулась к Аребину. — Коптильникова-то сняли, вот беда… Он посулил мне леску. Три венца подгнили совсем, избенка набок села. Что делать — ума не приложу…

— Кто посулил, тетка Дарья, с того и требуй! — неуклюже пошутил Мотя. — А избенка твоя если сейчас села, то жди: скоро ляжет.

— Ох, ляжет, Матвей! — подтвердила Дарья. — Придавит, кой грех!

Аребин взглянул на ребятишек; они стояли вдоль стены рядком, лузгали семечки. Он узнал от Павла, что муж Дарьи, Леонтий Макаров, в минувшую войну был ранен в грудь осколком; вернувшись домой, долго хворал и года два назад умер, оставив на руках жены пятерых детей.

— С избами прямо беда! — пробасил Кирилл Моросилов. — Не успеют справить избу, года два-три постоит — и, глядишь, низ уже подгнил.

— Дерево сырое, некрашеное, фундаментов нет, вот и сыплются бревна — труха… — Терентий сочувственно вздохнул: у самого дом тоже не новый.

Аребин знал, что в колхозе леса нет, но твердо заявил:

— Дадим, Дарья, лесу. И венцы подвести поможем.

И отметил про себя: «Кто еще поможет ей, если не мы? Надо съездить в райплан, узнать, сколько выделено для нас леса; с лесхозом завести отношения, леса много потребуется… Дворы, фермы, амбары, школа — все лес, лес… А здание правления? Этот дом когда-то принадлежал кулаку Оськину, еще тогда, в тридцатом году, перенесли его сюда; так он и стоит, скрипит весь, кряхтит, шатается, как старый дед…»

Павел Назаров, указывая на Дарью, сказал, как всегда, страстно, неспокойно:

— Ей за ее работу, за отношение к колхозной скотине не то что три венца — золотую избу возвести не жаль!

Лицо ее засветилось надеждой, помолодело и похорошело.

Аребину в эту минуту до невозможности сильно захотелось сделать эту женщину счастливой, счастливой навсегда.

Дарья не уходила, медлила, переминаясь посреди комнаты.

— Вы уж не сердитесь, Владимир Николаевич. — Она виновато понурилась, озираясь. — Не одна я к вам. Девки за мной погнались, прямо отбою нет… — И кивнула на дверь.

Аребин поспешно выбежал на улицу.

Через минуту комната наполнилась шумом, стало тесно. Доярки столпились у порога. Мотя исподтишка ущипнул Нюру Блинову; девушка взвизгнула тоненько, потом засмеялась, отбиваясь от его рук.

— Тише, ты! — шикнула на нее строгая и суховатая Анастасия. Она чуть выступила вперед. — Узнали, что вы тут заседаете, и вот пришли… — Она умолкла и оглянулась на подруг.

— Ну, ну, смелее! — Аребин тихонько притронулся к ее руке, теребившей концы платка.

— Чтобы про нас вы не забыли. Ведь без интересу работаем.

И сразу — словно прорвалась запруда — захлестнули Аребина выкрики; женщины плотно оцепили его.

— Рученьки обломали, а все зазря! — Молодая доярка поднесла к его лицу широкие, с негнущимися пальцами ладони.

Другая добавила с состраданием:

— Из жалости к скотине ходим!

— Совесть удерживает, а то бы давно забросили дворы!

Нюра Блинова заявила бойко и категорично, как отрезала:

— Больше я так, задарма, работать несогласная! Ищите другую дурочку!

Терентий Рыжов, оправившись от внезапного налета доярок, встал и притопнул хромой ногой.

— Замрите! Раскудахтались, курицы! Высказывайтесь по очереди. Сплетни вить пришли или решать важные проблемы? — Усмирив женщин, он сел.

— Спасибо, что пришли, — сказал Аребин.

— Да ведь мочи нет терпеть дольше! — мягко, словно бы оправдываясь, проговорила Дарья. — Ничего ведь не получаем, Владимир Николаевич. Коровы запущены, молока не дают…

— Я же говорил. — Павел отодвинулся от стола к женщинам, как бы подчеркнул этим, что он с ними заодно.

— Решайте что-нибудь, товарищ Аребин. — Доярки с надеждой смотрели на председателя.

— Уже решили, — сказал он и оглянулся на Орешина, на Моросилова. — Решили выплачивать вам по пятнадцать копеек за каждый надоенный литр молока.

Орешин удивленно привстал.

— Владимир Николаевич!..

Аребин приподнял руку, и Орешин опустился, достал платок и стал вытирать вспотевшую лысину.

Женщины переглянулись настороженно, с недоверием.

— Неужто правда, Павел? — шепотом спросила Дарья и оглянулась на ребятишек.

— Правда, — сказал Павел.

Мотя Тужеркин по-бабьи всплеснул руками, потешаясь.

— Теперь они, Владимир Николаевич, сами останутся голодными, доярки, а коров ублажат!

— А как же! — живо отозвалась Дарья. — На коровушек-то молиться будем: выручай, милая… — И неестественно, суматошно заторопилась: — Идите, бабоньки, не станем мешаться тут…

Нюра Блинова ввернула, смеясь:

— Идемте скорее, а то раздумают, урежут нашу зарплату!

После ухода женщин сразу стало как-то пустовато и тихо. Терентий Рыжов с недовольством пошевелил кисточками усов, кашлянул.

— Это ты, Владимир Николаевич, зря ляпнул, погорячился…

Орешин, быстро прикинув в уме заработок доярок, хмыкнул с сомнением:

— Да, пятнадцать копеек — многовато. Договорились ведь по двенадцати платить…

Наталья, обернувшись, сердито вырвала у него счеты.

— Для тебя, Орешин, каждая копейка — многовато. Хоть раз взгляни на дело не по-бухгалтерски, а по-человечески! Думаешь, легко обслужить десять — двенадцать коров? С зарей встань, с зарей ложись. Ты руки у доярок видел?..

— Наталья Ивановна права, — сказал Аребин. — Из-за копеек упрямиться неразумно. И я не погорячился, Терентий… — Неистовое волнение вдруг овладело им; он вместе с табуреткой придвинулся к Рыжову и Орешину. — Вы только подумайте, товарищи… Самое священное у человека — это его труд. Он был обесценен. В человеке оскорбили, унизили труженика, то есть совершилось противоестественное, страшное деяние против человека. Артель стала ему не матерью, а мачехой… Вы видели: они не опустили рук. Они добиваются. Наши люди вообще никогда не вешают головы. В радости или в горе они прибегают к единственному, неиссякаемому источнику жизни — к партии. Партия признала и исправила допущенные в сельском хозяйстве ошибки. Она сейчас стоит стеной за интересы крестьянина-труженика… — Аребин передохнул, удивляясь себе: никогда он не говорил таких громких, таких возвышенных речей, а сейчас до страстного нетерпения захотелось высказаться. — В стране совершались революции. В огне сражений сгорали люди. Ленин разработал величайший план колхозной жизни. Для кого? Для кого мы с таким упорством, с такой верой строим коммунизм? Для человека же! Чтобы ему, простому человеку, лучше жилось. Чтобы он был богат и духовно и материально. Быт его чтоб был светел и чист. У доярок нет другого пути для обогащения, для улучшения жизни, кроме труда в колхозе. Так надо этот труд ценить. И если мы с вами, дорогие товарищи, будем работать по старинке, народ нас не потерпит, он нас сбросит и поставит на наше место других руководителей.

— Верно, — промычал Павел сквозь сцепленные зубы: боялся закричать от распиравших его грудь чувств; он чиркнул ребром ладони поперек шеи. — Ух, вот так верно!..

— И ультиматум Назарова резонный! — все так же взволнованно продолжал Аребин. — Старую, захудалую скотину держать глупо, убыточно. Заменим. Не сразу, не в один день, даже не в год, а заменим. — Он подошел к сидящему Павлу сзади, обе руки легли ему на плечи. — Принимайся за работу, Павел, со всей решительностью, на какую только способен.

— Решительности ему не занимать! — не без гордости заявил Мотя Тужеркин, все более осваиваясь и смелея. — Зачем меня-то позвали? Терпенья нет ждать.

— Тебя? — Терентий прищурил глаз от едкого дыма цигарки; Мотя побаивался пристального взгляда старика и сейчас чуть попятился к порогу. — Обсудили мы гаражные ваши дела… Негодный человечишко машинами заведовал, выпивоха, хват, сам в новых щиблетах с калошами, а машины разуты-раздеты, ржавеют… Коптильников держал его из корысти. Мы завгара сняли. Я предложил на его место тебя, Матвей! Парень ты старательный, а к строгости привыкнешь…

Мотя сдержал возглас удивления, длинной ногой нащупал табуретку и сел; крапины веснушек побагровели.

— Что ты, дядя Терентий!.. Я не знаю… Вот если…

— Что если? — спросил Орешин насмешливо. — И у тебя ультиматум?

— Нет, что вы!.. — Мотя вдруг вспотел. — Не смогу я. Ну, куда мне… Восемь машин!.. — И замялся, испуганно озираясь.

Павел Назаров, чуть пригнув голову, мрачно наблюдал, как Мотя в волнении то приподымался, то опять садился. Затем резко обернулся, громко и отрывисто скомандовал:

— Встать!

Мотя, сорвавшись, вытянулся — руки по швам; в нем мгновенно проснулся ретивый ефрейтор: грудь вперед, глаза, устремленные на командира, выражали готовность «сложить голову, а победы достичь».

Павел отчетливо проговорил:

— Выполняйте, что вам приказывают: принимайте автопарк!

— Есть принять автопарк! — хрипло гаркнул Тужеркин и пристукнул каблуками ботинок.

Павел улыбнулся:

— То-то же!.. А то — «не знаю»…

— Вот, видать, как надо беседовать с тобой, Матвей! — крикнул Терентий, закашлявшись от смеха.

Мотя смущенно ухмыльнулся:

— Он меня врасплох взял. Рявкнул так, что мертвый встанет! А ультиматум у меня тоже будет, я тоже не дурак… — Но предъявить его Мотя не успел.

В комнате стало душно: накурили. Наталья Алгашова растворила окно.

— Ленька Кондаков идет, — известила она и оживилась, кивнула Аребину: — Теперь держитесь, Владимир Николаевич.

Аребин тоже повернулся к окошку.

Огибая пруд, к зданию правления сбитой, решительной группой приближались молодые парни.

— Кто такой Кондаков?

— Бригадир механизаторов. — Орешин с неприязнью поморщился. — Ленька наверняка сломает весь порядок заседания. Три года назад из армии вернулся…

— Дисциплина армии его не коснулась, — вставил Мотя Тужеркин и покосился на Павла, как бы ставя себя в пример: вот я впитал живительные соки армейской дисциплины.

— Что он за человек? — спросил Аребин.

— Человеком его назвать, пожалуй, не совсем впору. — Терентий Рыжов лукаво улыбнулся; видно было, что, несмотря на такой нелестный отзыв, Ленька ему нравился. — Он, Владимир Николаевич, больше к семейству сатаны сваливает. Дед его был бешеный. Возы, бывало, опрокидывал. Возьмется за ось, крякнет — и телега кувырк. Снопы ли, мешки ли — на дорогу. Стоит и смеется, помогает опять наваливать… Ленька в него выдался. Гляди, как вышагивает со своими чертями-трактористами, всех вышколил! Работать начнет — себя не щадит и бригаду не балует. На улицу выйдет — не становись поперек: сокрушит. Вооружен, как разбойник…

Трактористы, ввалившись в комнату, все такой же плотной группой сбились у порога. Ленька Кондаков, рослый парень с расстегнутым воротом рубахи, отделился от группы; на взлохмаченных кудрях — небрежно брошенная кепка; окруженные серебристо-белесыми ресницами, выпуклые глаза его, светлые, сквозного цвета, с дичинкой, смотрели нагловато; раздвоенный подбородок привздернут, верхняя, клином, губа упрямо давила на нижнюю.

— По какой нужде пожаловал, Леонид? — строго спросил Орешин.

Ленька вздернул левое плечо, и трактористы, повинуясь этому знаку, придвинулись к столу.

Ленька стоял, подбоченясь, выставив вперед ногу.

— Я об одном хочу поставить вас в известность: вы нас с колхозниками не равняйте. — Он опять покосился на трактористов. — Мы, Владимир Николаевич, сельскохозяйственные рабочие и за оплату, которую получают колхозники, работать не будем.

Кирилл Моросилов хлопнул себя по колену большой ладонью.

— Ну, гусь! Ты что же, нас, колхозников, ставишь ниже себя?

— Мы свой труд оцениваем по достоинству.

Мотя сказал с насмешкой:

— Гляди на него — высшая раса, князь-механизатор! Давно ли тележного скрипа боялся!..

Ленька чуть отступил.

— Тележного скрипа я не слышал, дед мой слышал. А вот как ревут моторы на пашне, могу объяснить.

Ленька опять шагнул к столу, на прежнее место, и опять, подбоченясь, выставил ногу.

— Ты хочешь получать по восемь рублей деньгами и по два кило хлеба в день, а колхозники в день — ну, скажем, по рублю и по одному килограмму. Ты считаешь это правильным? — спросил его Аребин.

Ленька с искренним удивлением оглянулся на трактористов.

— При чем тут колхозники, товарищ председатель? Мы в них не нуждаемся. Мы можем одни обработать поля, посеять и убрать. Вам остается только хлеб получить…

— Широко берешь, Ленька, рук не хватит! — крикнул Терентий Рыжов.

— Ничего, у нас рук много, и крепкие!

Аребин, подавшись вперед, навалился на стол.

— С чего вы взяли, что мы будем платить вам меньше?

Трактористы, сбившиеся в кучу позади Леньки Кондакова, оживленно зашептались.

— Дайте расписку! — с дерзкой наглинкой заявил Ленька.

Аребин, спокойный, выдержанный Аребин вдруг взорвался, ударил по столу кулаком и вскочил с перекошенным от гнева лицом.

— Наглец! — крикнул он. — Ты на базар пришел, к спекулянтам?! Расписку ему давай…

В светлых глазах Леньки мелькнуло замешательство, даже испуг: не ожидал такой вспышки.

— Вы отстаиваете свое, мы свое! — пролепетал он невнятно.

— Я не свое отстаиваю — народное! — Аребин, толкнув от себя стол, придвинулся к Леньке. — В том числе и твое, наглец! Ах какой наглец!.. Откуда в тебе столько жадности? Неужели, кроме восьми рублей в день, ничто тебе не дорого?..

Ленька, видимо, понял, что перехватил.

— Насчет того, что дорого, — иной вопрос… — Он примял кудри кепкой, повернулся и, растолкав друзей, вышел. Трактористы, надавливая друг на друга плечами, вытолкнулись из комнаты.

Аребин сел, крепко потер ладонью лицо.

Наталья все чаще — помимо своей воли — и все более пристально вглядывалась в Аребина. Она с недоумением, с досадой чувствовала, что теряет щит, которым заслонялась от всего и всех, — иронию. Аребина словно бы стесняли ее глаза, он встряхивал головой.

— Надо этого Кондакова ввести в правление… — вдруг сказал Аребин и от этой внезапно пришедшей мысли даже развеселился.

— Это ты ловко придумал, — похвалил Терентий Рыжов.

Члены правления разошлись в обед, утомленные, озабоченные и удовлетворенные: начали с малого, разглядели, какая прореха шире и что латать в первую очередь.

Кипенной белизны облака, поредев, взвились в весеннюю синеву и недвижно застыли, насквозь пронизанные солнцем, тихо тая. С полей несся чистый и тонкий аромат: там ходили, туманились фиолетовые клубы пара.

Аребину вспомнилось далекое босоногое детство, когда каждый солнечный день весны, казалось, был распахнут настежь и до краев налит беспричинной радостью и не хватало сил удержаться на месте, он мчался во весь дух по проталинам, по лужам, в звонких брызгах…

Он и сейчас рвался душой вслед за тем босоногим мальчишкой. Ему показалось вдруг, что неодолимых, невозможных дел нет, не существует вовсе. План предстоящих выездов складывался сам собой, задачи, крупные и мелкие, решались в уме успешно и незамедлительно. Он шел домой, щурясь от яркого света и улыбаясь… Уж если суждено ему прожить здесь два положенных года, то провести их надо с пользой для людей, чтобы потом, при воспоминании, не точила совесть за бесцельно проведенное время…

В Алене Волковой пробудилось материнское чувство к постояльцу. Выбежав на крылечко, она издали увидела Аребина и бросилась собирать на стол.

— Ох, и проголодался, чай! — Костлявые коричневые пальцы старухи проворно расстегивали его пальто. — Иди, я полью тебе, умойся. Они, заседания-то, речи-то, изнуряют пуще всякой работы. Небось напланировали, в мыслях-то хрустальные дворцы возвели… Садись, сейчас обрадую. — Рука ее нырнула под фартук, извлекла из складок сарафана скомканный конверт. — От Ольги, должно. Пахнет больно сладко.

Аребин схватил письмо, разорвал конверт.

Ольга скупо извещала: до Москвы добрались благополучно; на работе, к счастью, еще не успели подобрать на ее место нового человека — сотрудники были уверены, что она вернется; сын здоров; она извиняется перед ним, Володей: оставила одного в трудный час жизни…

От письма веяло скрытой обидой, холодком. Жена виделась Аребину бесконечно одинокой, грустной и несчастной. Он тосковал без сына, без его упорных вопросов «почему», без его неизменной «мужской» дружбы… Но тоску и сожаления прочь! Они незаметно могут подточить дух, характер, который уже лег в горн, — в трудностях, в буднях началась его закалка…

Выпадают на долю человека испытания, которые разрывают судьбу, казалось, навек скрепленную любовью: забота о счастье людей как бы зачеркивает заботу о счастье личном… В борьбе выстаивает не бесстрашный — людей без чувства страха нет, — но сильный духом, побеждающий в себе страх. Аребин не раз видел на войне: человек от страха белый как полотно, даже онемели губы, но стоит, все подчинив одному — воле к победе. Ему, Аребину, и сейчас, как и в ту мокрую ночь, страшновато от предстоящего, но с каждым днем он ощущает в себе все больше сил и воли выстоять. Ольга слабая, духом слабая, ее можно только пожалеть! А жалость убивает гордость за нее, спутницу жизни!..

Алена усадила Аребина к столу, сама села напротив, подперла кулачками подбородок.

— Что пишет-то? Про любовь, наверное, раз духов не пожалела. — И покивала ему с сочувствием. — Сказать про любовь легко, писать еще легче. Любить трудно — вот беда… Ешь больше! Ешь!

К окошкам на большой скорости подошла грузовая машина. Взвизгнули тормоза. Мотя Тужеркин шумно ввалился в избу. Дряхлые половицы запрыгали под его шагами, скрипнув тонко и жалобно.

— Старт дан, Владимир Николаевич!

Алена рассердилась.

— Человеку поесть надо!..

— Я тоже ничего не ел — терплю. — Мотя был воодушевленно бодр и напорист.

— Эко сравнил! Ты вроде верблюда: неделю проживешь не емши.

По-птичьи вскинув голову, она с любопытством заглянула в лицо Тужеркину, острой щепотью засверлила его плечо.

— Правда ли, Матвей, что тебя начальником сделали? — И мелко, по-старушечьи скрипуче засмеялась.

— Что это тебе так весело? Не похож я на начальника?

Алена сокрушенно качнула головой:

— Вот счастье-то привалило дурачку! Ты теперь, Матвей, озорство выкинь из головы, старайся!

— Мое старанье вот где! — Мотя поднес к сухонькому ее личику огромный кулак. — Если что не по-моему сделают, дам разик — и каюк!

— Ты на кулак не надейся! — Алена сердито отвела от себя Мотин кулачище. — Ты на голову надейся: без нее и кулак — дурак: махнет на кого и не надо. — Она опять ткнула его щепотью в плечо. — Машину-то дашь, чай, если что?

Мотя, важничая, задрал свой утиный нос.

— Подавай рапорт в письменной форме, наложу резолюцию.

— Экий ты бюрократ!.. — проворчала Алена беззлобно. — Я же неграмотная!

Мотя с сожалением развел руками.

— Ничем не могу помочь, гражданка. Увы! — И заржал.

— Ты, гляди, потише езжай, не завязни, лужи-то обкругляй! — наказала Алена.

Аребин, одеваясь, озабоченно взглянул на Мотю:

— Не застрянем, Матвей?

Тужеркин четко, по-солдатски крутанулся на каблуках.

— На скаты цепи надеты. Проберемся.

Алена с грустью постояла возле избы, глядя вслед машине, пока та не скрылась за поворотом.

Дорога уже подсыхала. Но машина ползла на третьей скорости, натужно гудела, а в лужицах жидкой грязи взвизгивала: колеса пробуксовывали.

В полях стояла томительная, как бы предгрозовая тишина, зелено пламенели озимые, над ними уже повисли жаворонки и несмело, словно осваиваясь, зазвенели, сплетая узоры песен. Скоро потонут эти песни в могучем реве моторов: двинется на поля сеятель, запахнет машинным чадом…

На Суре, в Кочках, в пункте Заготзерна Аребин получил первый удар — особенно тяжкий, потому что первый, неожиданный: пока тянули со снятием старого председателя и избранием нового, весь семенной фонд был роздан другим колхозам. Посылали за семенами на элеватор — за тридцать километров от села, на станцию. На пути лежало много непроезжих, трясинистых оврагов, машину засасывало — трактором не вытащишь.

Аребин растерялся. Сроки сева явно срывались. Прохоров мимо этого факта не пройдет: «Вас прислали затем, чтобы вы срывали нам график работ?»

Аребин с ненавистью подумал о Коптильникове: подхалим и очковтиратель! Осенью вывез из колхоза все семена, сдал в госзакуп, чтобы только стоять первым в районном списке почета. Теперь завози обратно. Лишняя, бестолковая работа, трата людской энергии, загрузка транспорта…

К кому обратиться за советом, за помощью? Директор совхоза работает в этих местах двадцать лет, он должен знать все ходы и выходы, подскажет…

— До совхоза доберемся, Матвей?

— Проедем, Владимир Николаевич, тут всего восемь километров. — Мотя одобрил выбор Аребина. — Директор там Тимофей Пугачев — сила!

Директора на месте не оказалось — обедал, и Аребин явился к нему на квартиру.

Навстречу вышел из-за стола массивный, грузный, уже немолодой человек с просторным животом, перетянутым узеньким кавказским ремешком с набором бляшек, с налитой короткой шеей и заплывшими, в щелочку, и от этого казавшимися хитрыми глазками.

— Тимофей Иваныч Пугачев, — отрывисто, но мягко, со смешком сказал он, опуская на плечо Аребина тяжелую руку. — Слыхал про вас… Как же, слыхал! Проходи, давай обедать.

Аребин сразу почуял, что с таким человеком надо говорить начистоту.

— Плохи мои дела, Тимофей Иваныч, — сознался он, вешая пальто. — Вчера избрали, а сегодня к тебе за помощью.

— За семенами, что ли? — Пугачев засмеялся; Аребин тоже усмехнулся.

— Откуда узнал?

— Не ты первый… Да, попал ты в переплет, москвич, сядешь в калошу с севом. Прохоров с тебя не слезет, разнесет на весь район… Маша! — крикнул Пугачев в другую комнату. — Налей гостю щей! Садись, Владимир Николаевич, заправься.

Аребин от обеда отказался.

— Спасибо, сыт. Выручи, Тимофей Иваныч… На несколько дней.

Пугачев безжалостно взглянул Аребину в глаза.

— Не могу, Владимир Николаевич, не обессудь. Зерна у меня нет. А было б — все равно не дал бы. Такая помощь называется разбазариванием государственного добра. И вкатят мне выговор. Пробивайся, друг, на элеватор. Еще день-два — и дороги откроются… — Пугачев проводил удрученного Аребина на улицу. — Жаль мне тебя, москвич, не хочется, чтобы ты купался в грязи, но ничего не могу поделать.

Мотя Тужеркин, подняв капот, возился в моторе.

Тимофей Пугачев, обойдя грузовик, притронулся носком сапога к баллону, и глазки его сузились в насмешливые щелочки.

— На такой жестянке поплаваешь… Хочешь, Аребин, дам тебе свою машину? Грузовики у меня мощные, как танки. С передними ведущими. Вездеходы!

Аребин поблагодарил: он пробьется на элеватор, сев начнет вовремя!

Пока Мотя Тужеркин, гремя ключами, рылся в моторе, Аребин и Пугачев прошлись немного в сторону совхозной усадьбы.

— Если в чем нужда скажется, — заговорил Пугачев, — милости прошу ко мне. Без стеснения. Доброты мне не занимать, Владимир Николаевич. Честно говорю…

Неподалеку от жилого дома, возле сарая, ржавели под открытым небом какие-то механизмы. Ни на одну сельскохозяйственную машину они не были похожи.

— Что это там лежит, Тимофей Иванович?

— Пресс для выделки кирпичей. — Пугачев отметил, что гость сильно заволновался.

Аребин вспомнил замечание Терентия Рыжова: «Фундаментов нет, сыплются бревна, как труха…»

— Семян ты мне не дал, Тимофей Иванович, — заговорил Аребин торопливо. — Ну, а пресс, что лежит и ржавеет, можешь дать, на время, конечно, за плату?

Пугачев был рад смягчить свой отказ в семенах.

— Бери. Только на черта он тебе сдался? — Тимофей Иванович с сомнением покачал головой. — Кирпичики — дело нелегкое. Но бери, дорогой. Пресс в исправности. Прочистишь, промажешь — заработает…

После обеда Павел Назаров заглянул к Алене Волковой. Старуха выметала из чулана сор.

— Уехал, Пашенька, по делам. С Матвеем Тужеркиным в Кочки подались…

— Знаю. Скоро должны вернуться. — Павел принес в кошелке, накрытой мешком, курицу. — Сваришь Владимиру Николаевичу.

Алена приподняла мешковину: из кошелки высунулась куриная с красной короной голова.

— Украл, чай, у кого-нибудь…

— Своя, — буркнул Павел.

Алена вытащила птицу и взвесила ее на руках.

— Тяжелая…

Курица, взмахнув крыльями, вырвалась и, роняя черные перья, с паническим криком метнулась в окно, разбила стекло, отлетела на стол, опрокинула солонину…

— Держи ее! — крикнула Алена. — Она мне все окошки побьет, чтоб она сгорела, окаянная! На грех навела!

Курица, обезумев от страха, орала что есть мочи, хлопала крыльями, увертываясь от двух пар рук. Павел, свирепея, бросался по избе, тянулся под кровать, под стул. Ударившись коленкой об лавку, взвыл от боли.

Курица схоронилась в углу, за ухватами.

— Хватай ее!

Павел схватил. Курица встрепенулась, и в руке Павла осталась горсть перьев — чуть не весь хвост. Павел яростно сплюнул и, прихватив ухват, двинулся на измученную, обессиленно раскрылившуюся птицу.

— Прижми ее ухватом! — командовала Алена, подкрадываясь к курице с осторожностью старой, опытной кошки. — А я схвачу.

Курица, собрав последние силы, взлетела еще раз, со всего маху ударилась в окно, продавила стекло и вывалилась наружу.

— Ах, сатана! — Алена всплеснула ладошками. — Живущая какая! Все перья оставила, голая ушла!

Павлу понравилось упорство, с каким курица билась за свою жизнь; он пообещал:

— Ладно, другую принесу.

Алена, подбирая по избе перья, проворчала:

— Не курицу принес — жеребца! Разве справится с ней старуха? Свою заколю. Ты мне окошко вставь!

Павел сел на лавку, уткнулся в разбитое окошечко, заслонив его плечами. Алена подсела рядышком — она уже забыла о курице, — острая щепоть ее застучала Павлу в лопатку.

— Слышь-ка, Павел — заговорила она доверительным шепотом. — Лукерья-то Осокина иссохла от злости. За ночь сделалась как вобла: не удалось сбыть дочь Коляю. И честит тебя почем зря! И разбойник-то ты, и зверь дикий, и аспид, на большую, говорит, дорогу тебе идти грабить, а не за честной девушкой ухаживать. И Шурка, говорят, жалеет Коляя, слезами исходит… Ты ее не видал, Шурку-то? А, Павел?

Павел озлобленно обернулся к Алене.

— Что ты лезешь ко мне в душу, старуха? Что тебе надо? Отвяжись!

Алена скользнула по лавке — от греха подальше.

— Ты на меня не ори! Я твой голос слыхала! Не больно я тебя испугалась! У меня теперь есть защита… Что я тебе, собачонка, что велишь мне отвязаться? И вправду аспид! «Отвяжись»! Я о твоем счастье пекусь, бестолковый ты мужчина! А ты за мою заботу платишь рыком!

— О Владимире Николаевиче пекись! — Павел обернулся к Алене. — Ты должна состоять при нем вроде адъютанта при генерале. Поняла?

Алена, прикрыв ладонью рот, польщенно рассыпалась мелким стыдливым смешком.

— Выдумщик ты, Пашка! Какой я дъютант? Толк я свой знаю. Видишь, в избе ни соринки, над кроватью полог повесила, ни одна муха не укусит… Щи мои хвалит!

В это время дверь растворилась от решительного рывка, вошла Наталья Алгашова. Остановившись у порога, она чуть надменно и почему-то насмешливо вскинула подбородок; луч заходящего солнца кинул пламя на щеку, на полураскрытые в улыбке губы.

— Председателя ждешь? — Она села посреди избы на поставленную Аленой табуретку, вытянула стройные и сильные ноги в хромовых сапожках. — Не сказал, когда вернется?

— Без дела не задержится, — кратко ответил Павел; он видел в Наталье родственную душу, уважал за определенность действий, за неустрашимость.

Алена, ухмыляясь, на цыпочках обошла вокруг Натальи. Женщина с любопытством наблюдала за старухой.

— Что ты меня оглядываешь, тетка?

— А и красивая ты, девонька… Диво! — Алена в восторге всплеснула ладошками. — Прежде ты и не заглядывала ко мне… Что тебе пользы от бабы? Теперь в моей избенке мужик завелся. И какой мужик, милые мои! Обходительный, с руганью не кидается, не рычит, вон как Пашка Назаров… Тихо, ласково: «Бабуся… Спасибо, дорогая… Отдохни, бабуся…» Прямо душа тает от такого обхождения! Но ты, девонька, глазки на него не жмурь! От жены письмо получил нынче.

Наталья с испугом покосилась на Павла; тот опять уткнулся в окошко, делая вид, что его этот разговор не касается.

— Что мне до его жены? Я пришла по делу.

— А ты не сердись. — Алена все с тем же восхищением смотрела на женщину, ворковала: — Ты одна, не к кому прислониться, и он один… Разве я не понимаю…

Наталья вдруг растерялась, словно ее уличили в чем-то постыдном.

— Что ты тут наговорила, тетка? Зачем? — И неловко, спиной двинулась к выходу.

Алена уцепилась за рукав ее кожаной курточки.

— Прости меня, милушка!.. Не уходи!

Наталья с немым укором покачала головой, ушла. Старуха протянула с подвывом:

— И старая же ты дура, Алена! Язык твой отрезать надо и выкинуть, чтоб не болтался попусту! Обидела женщину ни за что ни про что! Дай себе зарок, Алена, молчать!..

Павел изумленно смотрел на старуху: раскаивается! Что с ней стряслось?

Алена в тонкой улыбке поджала губы и, подойдя к Павлу, шепнула на ухо:

— Люблю разгадывать человека, Паша. Страсть! Разгадаешь — как сквозь стеклышко посмотришь… По делу, говорит, пришла. Врет!

Возле избы остановился грузовик. Аребин бодро выпрыгнул из кабины, приветственно махнул Павлу кепкой, а войдя в избу, сказал:

— Завтра надо ехать на станцию за семенами.

За ним вступил и Мотя Тужеркин.

— Хорошо бы и тебе, Павел. Подберите ребят покрепче — поездка предстоит тяжелая… Пугачев даст вездеход.

— Привезем, Владимир Николаевич. — Павел воспринял слова Аребина как приказ и встал. — Пробьемся.

Аребин разделся, снял резиновые сапоги и подсел к столу.

— И еще к одному делу надо готовиться: совхоз дает пресс для выделки кирпичей.

Впервые со всей беспощадной силой ощутил Коптильников томительную, изнуряющую тяжесть тоски. Она жгла под сердцем, вызывая тошноту, настойчиво и неустанно гнала с одного места на другое — он бесцельно мотался по дому, по двору, по саду, немой, замкнутый, — она не давала затишья и ночью, когтистой лапой царапала душу, вырывая из груди болезненный стон; жена испуганно вздрагивала и невнятно бормотала молитвы; Коптильников уже не засыпал до утра; темный потолок давил на глаза. Мучили раскаяния и сожаления, какие являются всегда после совершенного зла, он горел от ненависти, мысленно жестоко мстил Аребину, хотя и сознавал, что тот ни в чем не был повинен. Вставал обессиленный, измятый думами и бессонницей; мешки под глазами налились густой синью. Голубые глаза потемнели, жена обмирала от их неподвижного, каменного взгляда. Один раз она, чтобы смягчить и задобрить мужа, подала к обеду водку в хрустальном графине, которым хозяин дорожил. Коптильников, точно обезумев, схватил графин и хрястнул его об пол: водку не принимала душа. Он подолгу сидел один на «своей половине», в громадной комнате, среди дорогой мебели, сверкавшей стеклом и полировкой, разматывал клубок угрюмых дум…

Белым пятном в непроницаемой туче тускло, невнятно светилась надежда — Прохоров. Разгневан, не подступиться! Дверь не растворил, как раньше, но щелочку оставил, хоть и с трудом, с одышкой, а пролезть можно. Прохоров принял Коптильникова на квартире. В первую минуту возмущался, кипел, но потом остыл, к столу, правда, не пригласил, в прихожей поговорил, и на том спасибо. И на размышления натолкнул…

— Ты думаешь, я буду плясать от радости: помощь подоспела — Аребин? Экий деятель! Но раз прислали — должны принять. О чем это говорит? — Прохоров насупил брови и понизил голос: — Не справились, не умеете работать, подбирать и воспитывать кадры. Вот как это надо понимать. Вина за это на кого ложится? Не на Ершову — она у нас без году неделя. На меня!

Коптильников робко заметил:

— Неужели и в самом деле Аребин этот сильнее нас, местных?

— Не знаю. Не думаю. — Прохоров выпятил губы, задумался. — Каков он работник и человек — покажет время. Споткнется раза два — в руководстве ли хозяйством, в поведении ли, — дискредитирует себя, авторитет потеряет. А мы уж церемониться не станем… На это надо время, дорогой мой, время…

Коптильников оживился, расправил плечи, словно крылья перед полетом.

— Так ведь споткнуться-то ему можно помочь, Петр Маркелович, можно и ножку подставить…

Прохоров строго откинул голову.

— Это что еще такое! Пожалуйста, без глупостей!.. Нашел время для шуток… — А проницательные, умные глаза блеснули мстительно, брови взлетели и опустились как бы с одобрением; он подал Коптильникову руку на прощание. И Коптильников уловил в пожатии обещание: в беде не оставит, а сковырнется новый председатель колхоза — и Коптильникова позовут, сами колхозники позовут! Назад, на старое, на насиженное место. Такие случаи бывали в районе, и не раз. И тогда он…

Но все это случится не завтра, не через неделю, а много позже. А что теперь? Как ему, Коптильникову, деятельному, неукротимо-своевольному, сидеть и выжидать! Можно с ума сойти!.. Не у дел… Ох, Аребин, не к добру прибило тебя к нашему берегу!

Ситцевая в полинялых цветочках занавеска на двери в другую комнату все время шевелилась: детишки, отогнув краешек, пугливо следили за отцом; чем страшнее бывал он, тем сильнее тянуло их к нему. Чернявые, востроносенькие, глазастые — беспородные, в мать, — они не вызывали в нем нежности. Лишь иногда потеплеет в груди от жалости к ним — не виноваты ведь, — вынимал из кармана баночку с леденцами, подзывал дочек-двойняшек.

— Выползай, мышата! — протягивал им баночку. — Берите.

Девочки неслышно приближались, робко, двумя пальчиками брали по леденцу и опять ныряли за занавеску.

Коптильников все чаще с завистью и сожалением думал о Катькином сыне, смежив глаза, улыбался, таял от любви к нему. Вот кого не хватает — Сережки! Посадить бы его на колени и рассказать о своих печалях, он поймет: у мальчишки такие смышленые глаза — отцовские… Потянуло вдруг взглянуть на него, какой он стал. Желание было неодолимо; казалось в нем, в этом желании, таилось спасение от всех бед…

Коптильников почти выбежал из избы, нетерпеливо, на ходу надевая пальто. Солнце тихо клонилось к закату, свет его, жидкий и печальный, напоминал опадающие осенние листья. Коптильников поспешно спустился к речке Медянке и, озираясь по сторонам, направился берегом, у самой воды, к огороду Назаровых.

Над приютившимися вдоль Медянки убогими банями клубился, сползая в речку, пахучий субботний дым. И у Назаровых курилась баня, ее всегда топила Катька.

Коптильников поднялся по тропинке, отворил скрипучую калитку и затаился за углом бани. Подождав немного, выглянул. Сердце сделало рывок, забилось неистово и больно: от двора к колодцу шла Катька с двумя пустыми ведрами; за ней, чуть поотстав, плелся Сережка, лениво передвигал ногами в больших бабьих ботах. Коптильникову словно плеснули в глаза огнем, фигурка мальчика сразу расплылась и задрожала: мешали смотреть слезы. «Как вырос парнишка!» — удивленно подумал Коптильников, следя за сыном; едва не вырвался крик: «Не упади!» — когда Сережка, перевесившись через сруб, заглянул в колодезь.

Катька достала воды и, чуть качаясь от тяжести, понесла ведра к бане; Сережка все так же неторопливо поплелся за матерью. Встретив Коптильникова, Катька, испуганная и растерянная, проглотила крик. Она попятилась, как бы заслоняя ребенка от его жадно светившегося взгляда. Из ведра на ноги ей плеснулась вода.

— Не пугайся, Катя, — сдавленно проговорил Коптильников, — не за худым пришел. На сына поглядеть мочи нет как захотелось.

— Не сын он тебе. — Катька оглянулась: нет ли непрошеных свидетелей этой встречи, — поставила ведра и выпрямилась, ожидающая, встревоженная.

— Ты как хочешь считай, Катя, а для меня он сын, мой, единственный.

Мальчик с недоумением выглядывал из-за юбки матери; чужой человек вынул из кармана железную нарядную коробочку и, присев на корточки, позвал:

— Иди сюда, Сережа, подойди ко мне…

Большие исплаканные Катькины глаза не отрывались от его лица, осунувшегося, бледного, несчастного и по-прежнему красивого; к сердцу ее медленно подобралась и больно схватила жалость. С отчаянной мукой ощутила Катька, что любовь к этому человеку, горькая, несчастная ее любовь, не утихала и никогда не утихнет, Катька почти инстинктивно подтолкнула Сережку к отцу. Голубые, хрустальной, излучающей чистоты глаза мальчика смотрели, не мигая, серьезно и с любопытством. Но леденцов он не брал.

— Возьми, сынок! — прошептал Коптильников растроганно.

Мальчик вопросительно оглянулся на мать. «Боже мой, до чего же они схожи, как одно лицо!» — отметила она и, наклонившись, кивнула. Коптильников бережно взял сына за плечи, легонько сжал, потом, приподняв, прижал к груди, поцеловал в щеку, в глаза.

— Растешь, сын, сынок мой!.. Крепенький!.. Мужик!.. — приговаривал он и смеялся глухим, горловым, похожим на рыдание смехом.

— Дядя, пусти меня, — сказал Сережка; он решительно освободился от отцовских объятий и побрел ко двору, разглядывая разноцветные леденчики.

— Что это тебе вздумалось прийти? — Катька привалилась плечом к углу бани. — Недавно ты глядел сквозь меня, точно я пустое место…

— Тяжело мне, Катя, — сознался Коптильников. — А возле тебя легче… Боюсь, зверем сделаюсь. Довели.

— Ты сам себя довел! Жадность загрызла: глаза завидущие, руки загребущие!.. Вот и поплатился. — Катька показалась ему осуждающей и скорбной. — По ровной дорожке на «Победе» катался, никого за людей не считал. В яму угодил — взмолился, за что уцепиться, ищешь. Не подадут руки!

— Знаю. Столкнуть в яму у нас всегда готовы с охоткой. Вытащить — мимо пройдут, отвернутся. — Губы Коптильникова сомкнулись жестко, мстительно. — Сам выберусь! Сам встану на ноги — ученый на всю жизнь! И кое с кем поквитаюсь.

— За что квитаться тебе? За то, что разгадали тебя, правду в лицо сказали?

— О какой правде ты говоришь, Катя? — Коптильников крепко сжал кулак. — Вот она где, правда! В кулаке! Моя правда такая: кто сильней сдавит горло другому, у того и правда. У меня силы пока что не занимать — на троих хватит! Будет и на моей стороне правда. Твой брат, Пашка, думает, что свалил меня окончательно, вырвал с корнем? Нет! Ты ему скажи, что корни у меня крепкие, в землю ушли глубоко…

— Ведь так кулаки только скрипели зубами и грозили, то время ушло, не вернется… Как ты с Павлом обошелся — нет тебе никакого прощения. Ведь он тоже не из хрупких, брат-то мой, его тоже не сломаешь. — Катька горестно покачала головой. — И в самом деле, одичаешь ты один-то, Гордей. Не бережешь ты себя. Виски-то вон седые, в глазах никакого просвета не осталось… — Она глядела на него участливо, с материнской печалью. — Заходящее солнце, клонясь, окропило ее желтыми брызгами, слабый отсвет лег на горький изгиб губ, затеплил улыбку. — Измучил ты меня, Гордей, душу из меня вытянул.

— Прости, Катя. — Он бережно взял в ладони ее лицо. — Хорошая ты… Спасибо, что не гонишь. Никогда этого не забуду. В груди у меня сладко, сладко от слез. Не помню, когда плакал. Спасибо. — Он поцеловал ее. Она не отстранилась, только глубоко, с мукой вздохнула. Он поцеловал ее, слабую и доверчивую, еще раз, сильно, с жадностью, до боли…

Со двора донесся сердитый голос Павла:

— Сережка, где ты взял конфеты? Кто дал?

— Прощай, Катя! — прошептал Коптильников, отстраняя от себя женщину. — Век тебя не забуду. Сына береги, жалей…

Он, торопясь, вытащил из внутреннего кармана несколько сотенных бумажек.

— На, купи ему все, что нужно. Ботиночки купи…

Тоненько и жалобно скрипнула калитка; Коптильников сбежал к реке. Катька долго стояла возле изгороди, онемевшая от счастья, от горя и раскаяния. По щекам текли слезы. Услышав сзади шаги, она сунула деньги в рукав, нагнулась над ведрами, чтобы Павел не увидел ее лица.

— Кто здесь был? — Катька промолчала. — Кто дал Сергею конфеты?

Катька распрямилась.

— А тебе какое дело? — Она держалась независимо, даже гордо, точно в свидании с любимым человеком обрела устойчивую силу.

— Принимай его у себя, на своем огороде, а сюда чтоб не совался! Слышишь?

— Не ори! — Катька взяла ведра и внесла их в баню.

Павел пригвожденно стоял, онемелый и взбешенный: родная сестра встречается с его заклятым врагом!

— Дура! — коршуном набросился он на Катьку, когда она вышла из бани. — Соображаешь, что делаешь?! Мало тебе четверых ребят?

Катька безбоязненно прошла мимо него, усмехнулась и бросила небрежно:

— Родится еще, и того будешь нянчить! — И неспешно направилась к колодцу, помолодевшая, гордая своей любовью.

Павел поперхнулся от злости и бессилия: черт знает, что творится на свете!

По тропинке, двигая большими ботами, шел к Павлу Сережка с жестяной коробочкой в руках. Свирепый взгляд дяди, стиснутые до каменных бугров на щеках зубы не остановили его; мальчик привычно вложил свою руку в большую, шершавую дядину ладонь, настойчиво потянул Павла к дому…

Домой Коптильников вернулся размягченным, мятущуюся душу погладила ласковая женская рука, успокоила; окрепла решимость действовать. Он послал старшую девочку за Кокуздовым и Омутным — захотелось перекинуться словом с бывшими соратниками. Кокуздова и Омутного, после того как захватили их в амбаре с поличным, вызывали в район, следователь завел дело, но пока отпустил домой, взяв с них подписку о невыезде.

К Коптильникову они пришли с темнотой, долго вытирали ноги, прежде чем переступить порог, робко сели на принесенные хозяйкой табуретки — на стулья никому не разрешалось садиться; они ощущали неловкость от незнакомой, неприветливой мебели, покрытой ледком лакировки.

Приглашенные заметили в Коптильникове перемену: он сходил в баню, огненным веником долго и усердно выпаривал из себя ядовитые соки — как, смеясь, любил он выражаться — и сейчас сидел за столом возле большого, исходившего в пару самовара, распаренный докрасна, подобревший и оживленный; на шее, по старому обычаю, висело полотенце.

— Придвигайтесь ближе, — пригласил он гостей, налил им чаю в глубокие чашки, но тут же спохватился: — А может, водочки пропустите? Нет? Ну, пробавляйтесь чаем. Индийский…

Голубые, словно тщательно вымытые глаза его хитровато светились.

Кокуздов обдернул куцый пиджачок, пригладил ладонью реденькие волосики на розовом темени, подобрался к уголку стола и налил чай в блюдце, во всех его движениях сквозили испуг и ожидание опасностей, от каждого шороха, скрипа или шага он вздрагивал и озирался… Омутной же как будто и не изменился совсем, заключил в ладони горячую чашку, склонил над ней рябоватое, отяжелевшее лицо, угрюмо молчал: не до чая…

— Не у дел, герои? — заговорил Коптильников, веселея. — Не привычно, поди, под следствием-то жить?

Кокуздов зябко поежился.

— Под прокурорским оком ходить неловко. Словно в каждом ботинке по пять гвоздей вылезло, так и жалят пятки!

— Надо было думать, — осуждающе проговорил Коптильников. — Куда вас понесло? Мало вы хапнули добра? Вам еще и просо понадобилось. Позарились!..

Омутной, еще ниже склонив голову, сопел над чашкой.

— У меня есть накладные, — заметил он нелюдимо.

У Кокуздова плакуче дрогнули губы. Коптильников обнадежил:

— Думаю, до суда дело не дойдет. Не допустят. Прохоров не допустит — тень на район.

— Не допустит? — Кокуздов оживился. — А Аребин? Этот добьется. Ему бояться нечего.

Ненавистное имя Аребина словно жгло Коптильникова, он взметнулся, схватил, не помня себя, стакан, плеснул чаем в лицо Кокуздова; тот, увернувшись, отпрянул к порогу.

— Что ты, Гордей Федорович?

— А ты что суешь мне своего Аребина? — хрипло, с бешенством крикнул Коптильников. — Аребин! Аребин! Подумаешь, птица! Устрашил!..

Через минуту, осознав нелепость своей вспышки, устало сел, концом полотенца вытер лоб.

— Прости, Кузьма… Садись, не бойся. — Правая щека его вздрогнула, и он придавил ее кулаком. Посидев так, с перекошенным лицом, успокоившись, проговорил задумчиво: — И на солнце, говорят, есть пятна, не то что на человеке. Не может быть человека без пятен. К Аребину приглядеться надо, и пятнышки вылезут наружу. — Коптильников навалился на стол. — Алгашова. Вот где он споткнется!

Омутной с Кокуздовым переглянулись украдкой — они знали о тайном неистовом его влечении к Наталье.

— Подстеречь, застать на месте и ославить на весь район! Вот каких, мол, присылают, жену и сына в Москву отправил, а сам тут с бабами валандается… Сейчас за моральным поведением руководителя следят в подзорную трубу, так мне сказал один сведущий человек…

Кузьма Кокуздов мелко, совестливо усмехнулся.

— Неудобно как-то… ловить на этом.

— А воровать просо удобно? — Щека Коптильникова опять недобро дернулась.

Кокуздов предусмотрительно отступил подальше от стола: не то что стакан — и самовар может полететь.

— Я, Гордей Федорович, не возражаю. Я могу и подстеречь.

— Поймите, дурачье! — Коптильников вылез из-за стола, стремительно прошел к порогу; за спиной на концах полотенца махали красными крыльями петухи. — Не дать расцвести его авторитету. В этом ваше спасение. Авторитета нет — значит, веры нет! — Он вернулся к столу, сел. — Пейте чай.

Кокуздов пристроился к уголку стола, робко подал хозяину пустую чашку. Коптильников, наливая чай, позвал жену. Она вынырнула из-за цветистой занавески, черненькая и проворная. Коптильников кивнул на разлитый по столу чай.

— Вытри!

Как ни торопился Аребин, сев начали двумя днями позже колхозов района. Машинам, посланным за семенами, сильно досталось: они с неистовым напряжением прокладывали себе путь, штурмуя непролазные, залитые клейкой грязью овраги. Каждую машину сопровождали три грузчика. Они везли доски, бревна, лопаты и тросы и прежде чем рискнуть проскочить какую-нибудь трясинистую низину, устилали колеи «подсобными материалами», прорывали канавы, отводили воду. Потом хватались за крылья, за борта и, багровея от натуги, крича, проталкивали грузовик. А он, выбравшись на твердый грунт, «протягивал руку помощи» идущей следом машине.

От раскаленных, надсадно воющих моторов било жаром, в радиаторах клокотала вода, тросы лопались, как струны. Совхозная машина, завязнув «по уши», всем брюхом легла на дорогу.

— Все, — с безнадежностью сказал Шурей Килантев, шофер, нескладный парень с большими, растрепанными губами, и сел, обессиленный, на подножку, растер на щеке мазки грязи. — Не пробьемся. Ну, куда там! Назад надо тянуть, пока не потонули совсем…

— А семена? — Павел Назаров, не терявший самообладания, державший грузчиков и шоферов в кулаке, и сам встревожился: засели, кажется, на всю ночь.

— Что семена! — визгливо всхлипнул Шурей. — Подсохнут дороги — привезем. Не подыхать же тут!.. — Взглянув на Павла, с решимостью надвигающегося на него, в испуге откинулся, ударившись затылком о ручку дверцы, выставил локоть. Павел сильно, до хруста, сдавил ему плечо, но заговорил мирно:

— Ты устал, Шурей, посиди, отдохни. — И заставил себя улыбнуться.

— Вот еще! Не дома на печи сидеть. — Шурей вскочил, выдернул из колеи лопату и засуетился возле увязнувшего ската.

Павел подозвал Мотю Тужеркина.

— Что будем делать? — И взглядом показал на зарывающиеся в зыбке колеи колеса, на шоферов и грузчиков; они стояли возле передней машины и, тяжело отдуваясь, с жадностью курили.

На утомленном, в звездах засохшей грязи лице Моти расплылась неунывающая ухмылка; он приподнял руку и прислушался. Когда наступило затишье, из-за бугра донесся натруженный рокот мотора.

Мотя достал из-под сиденья что-то завернутое в газету и зашагал по полю напрямик, за бугор — на поклон.

Вскоре к дороге подполз гусеничный трактор, подцепил и выволок головной грузовик…

* * *

Невозмутимость председателя колхоза, казалось, выворачивала Леньку Кондакова наизнанку, он просто изнемогал от бессилия, от гнева.

— Какие дни уходят! — стонал он. — Ведь их не схватишь за подол, не остановишь, не вернешь… Ах, дурак я! Надо было самому сопровождать машины на тракторе. Тогда знал бы наверняка, что семена будут. А то сидят, чай, ребята где-нибудь в овраге, загорают — жди!

— Пробьются. — Видимо, самообладание давалось Аребину с большим трудом. — Каких орлов послал: Павел, Матвей Тужеркин! Пробьются!

— Легко сказать, пробьются, — проворчал Ленька. — Эх, Владимир Николаевич, сидеть бы вам в вашей столице, бумажки ворошить!

— И рад бы, Леня. — Аребин ничуть не обиделся или сделал вид, что не обиделся. — Да вот как получилось: говорят, надо выправлять положение в колхозе… Думаешь, тебе одному жалко этих дней?.. Другие колхозы сеют, а мы стоим. Потерпи еще немного, дружок.

Аребин ласково похлопал его по открытой груди.

— Ох, и силища в тебе, Леня!.. Богатырь! Но ты бы не выставлял ее, силу-то, напоказ, и так все знают. Застегнись. Все-таки бригадир.

Ленька досадливо вздернул плечо, сгреб ворот рубахи, прикрывая горло, отошел ворча: его натиск разбился о невозмутимость этого человека.

Когда же наконец привезли семена, трактористы ринулись наверстывать упущенное. Бригада сеяла «на рысях».

Голубые тающие дымки носились над полем. За плугами редкими стайками перелетали грачи.

К вечеру на бугор за Козьим оврагом приехала в рессорной качалке Наталья Алгашова. Прищурясь, она окинула взглядом участок, который обрабатывал Вася Патешонков, и, выпрыгнув из качалки, направилась к стоящему посреди поля трактору; из трубы его с осторожными хлопками вылетали, как бы нанизываясь на невидимую нитку, синеватые зыбкие кольца.

Находившийся тут Ленька Кондаков знал наверняка, что сейчас вспыхнет у него ссора с этой женщиной, все равно из-за чего: она возмущала его своей властностью; шевелилось в его душе глупое тщеславие: все ребята с опаской обходят его сторонкой, а девки и бабы бегут от одного взгляда. Это выделяло Леньку среди других. А Натальи Алгашовой он сам остерегался… Вот она решительно свернула прямо к нему.

— Я вашу работу не приму. — Наталья щелкнула плетью по голенищу хромового сапожка.

Ленька с вызовом откинул голову, выставив раздвоенный клинообразный подбородок.

— Все зерно наружу, не видите? Почему не прицепили бороны, волокуши? Норовите как бы полегче. Скорей, скорей!.. Совесть потеряли.

Ленька Кондаков развернул плечи. На лице, припорошенном темной пылью, белые зубы сверкнули ледяным блеском.

— Мы потеряли двое суток. Из-за вас. Хотите, чтобы мы торчали на этом клочке неделю? Извиняюсь! — И неприязненно поморщился: вспомнил, что за спиной того подрядчика, который стоял раньше, — МТС — уже нет, и теперь сам за все в ответе; защищает Ваську Патешонкова по старой привычке, из чувства протеста; чувство это засело в нем глубоко…

Наталья черенком плети коснулась Ленькиной груди, заставила отодвинуться.

— Ты отчаянный, Ленька. Об этом все говорят. Но ты к тому же наглый и глупый. Этого я не знала. Прости меня за такое заблуждение.

— Вы бы полегше…

— Придется переделать, ребята.

— Мы не жрали с утра! — крикнул Вася Патешонков. — Садись сама за рычаги и переделывай, если есть охота!

— Хорошо. — Наталья завязала волосы косынкой, повернулась и, подступив к машине, села за рычаги. Трактор, взревев, послушно выполз на край поля, где были оставлены бороны.

Ребята некоторое время озадаченно следили за Натальей.

— Гляди, как пошла! — Вася от удивления присел.

Ленька обозлился:

— Что мне глядеть! Сам гляди, ты чесал поле! — Он кинулся, спотыкаясь в бороздах, вслед за Натальей. Поравнявшись с машиной, Ленька вспрыгнул на ходу и схватился за рычаг. Трактор резко развернулся и встал.

— Слезайте, — приказал он Наталье. — Сами перепашем. По-хорошему сделаем.

Наталья, не оглядываясь, пошла к качалке. Не останови ее Ленька, она пахала бы всю ночь — из упрямства. И необходимо было убить грустные размышления о своей судьбе. Сегодня ей исполнилось двадцать восемь лет. С чем и с кем пришла она к этому дню, чего достигла? Одна. О семейной жизни вспоминать не только стыдно и горько — тошно. О счастье думала с усмешкой: не верилось, что оно вообще бывает, просто выдумали люди такое красивое, манящее слово и утешаются. Где оно, счастье, какие тропы ведут к нему? Она шла по многим и не нашла. Читала о нем в книгах, смотрела в кино, но какое оно — неизвестно…

Наталья вернулась к качалке. Молодая лошадка коснулась губами рукава ее кожаной курточки. Наталья дала ей квадратик сахара, погладила белую звезду между ее глаз, потом распутала вожжи и опустилась на обтянутое парусиной сиденье; лошадка неспешной рысцой побежала под изволок, к селу.

Дома Наталью ждала бутылка шампанского — утром посылала хозяйку в магазин: «Отмечу день рождения одна. Без шумных тостов, зато необычно…» Наталья, развеселившись, попросила у старухи горячей воды, вымылась, достала из чемодана вечернее платье, туфли — шесть лет назад она встречала в этом наряде Новый год. Белое платье лилось с плеч к полу и шуршало, как осыпающийся с дерева сухой искристый снег. Она села к зеркалу, тряхнула головой и ахнула от восторга: густые русые, чуть завитые на концах волосы касались открытых теплых плеч. «Боже мой, глаз не оторвать!.. — мысленно воскликнула она. — И вот… Никому моя красота не нужна, никого она не греет, не радует…» И вдруг вспыхнула от стыда — посмотрела на себя чужими, мужскими глазами; вырвался горловой смешок; но тут же она испуганно съежилась: представила возле себя Аребина; явственно услышала его дыхание возле своего уха, неспокойно обернулась — в избе никого не было. Но Аребин, как она ни старалась, не отходил от нее, безотвязно стоял рядом, ласково обнимал взглядом, добрый, стеснительный и от этого еще более обаятельный.

Наталья опять оживилась, забегала по комнате, накрывая на стол, взяла у хозяйки патефон и поставила пластинку с танцевальной музыкой. «Что же, не хочешь уходить, оставайся, — с задором озорной девчонки подумала она про Аребина и, положив руки на горло, засмеялась: влюблена. — Мы с тобой сейчас выпьем, Владимир Николаевич».

Пробка с шумом вылетела из горлышка, шампанское, вспенясь, полилось через край стакана. Наталья на мгновение замерла, склонив голову, словно прислушиваясь к чему-то, перед сощуренным взглядом как бы расступились стены избенки и раскинулись дали, ровная дорога, уходящая к розовому горизонту. «Наташа, любимая, единственная. Я пью за тебя, за твою красоту. Я счастлив оттого, что ты есть у меня». Наталья поставила стакан, не выпив, уголки губ грустно опустились: «Ну, говорят же, наверно, такие слова другим женщинам… А я не дождусь. Одиночество изнуряет хуже всякой работы. От работы есть отдых, от одиночества — нет…»

В это время в сенях хлопнула дверь. Человек, о котором думаешь часто, очень часто, является в самом деле, легок на помине. Наталья прижала руку к больно застучавшему сердцу, с тревожным ожиданием обернулась к двери.

Аребин, перешагнув порог, растерянно толкнулся назад, точно попал сюда по ошибке: ярко плеснувший свет, танцевальная музыка, шампанское на столе, Наталья в неожиданном убранстве — все это поразило его внезапностью, неправдоподобием. Наталья зашуршала платьем, приближаясь к нему, от нее веяло праздником, далеким и звонким, как юность; он улавливал тонкий, едва внятный, грустный запах духов.

Перед глазами Аребина в стремительном чередовании пронеслись картины прежней жизни: шорох автомобильных шин по мокрому асфальту, синие потоки холодного прожекторного сияния, густые толпы на Манежной площади, какие-то суматошные сборы на вечер, оживленный съезд гостей в зале, увешанном гирляндами разноцветных ламп, сладкий аромат женских волос, жаркий и волнующий шепот губ…

— Что все это значит? — едва вымолвил Аребин.

— Я знала, что вы придете, и вот… — солгала Наталья и, смеясь, пояснила: — Решила отметить день рождения, боялась провести вечер в одиночестве… Боже мой, как вы кстати, Владимир Николаевич!

Аребин посмотрел на свои руки, принужденно улыбнулся.

— Что же вы не сказали раньше? У меня и подарка нет…

— Для меня лучший подарок — вы сами. Снимайте куртку, идите, я вам полью на руки. Просто удивительно! Как это вас надоумило прийти…

— Я зашел спросить, что у вас произошло с трактористами… — Он все еще чувствовал себя стесненным. — Кондаков не обидел вас? От этого парня всего можно ожидать… — Он подставил руки под ковшик.

Наталья, сливая воду, небрежно бросила:

— Ничего особенного. Я просто показала им, как надо пахать. А Леньку Кондакова не бояться надо, а почаще говорить ему, что он хороший и добрый. На сильных и мужественных людей, даже если они и не очень умны, это действует благотворно. Я ему так именно и сказала. Он постарается теперь это доказать, до утра не уйдет с поля, а сделает все как надо…

— Вот уж не предполагал, что такие слова — «добрый» и «хороший» — вам знакомы. — Аребин вытирал руки полотенцем. — Как я заметил, обычно вы смотрите на людей вот так… — Он чопорно вздернул подбородок. — Во взгляде презрение, надменность, властность.

Наталья засмеялась.

— Если ты на них не будешь смотреть так, то они на тебя посмотрят именно так. Ненавижу неумных, жадных, жалких! Прошу к столу. — Усадив Аребина, Наталья переменила пластинку. В комнате загремели буйные и хрипящие звуки марша «Веселых ребят». — Эх, бокалов лет! — пожалела она, разливая шампанское.

Аребин приподнял граненый стакан.

— Наталья Ивановна, желаю вам счастья.

Женщина улыбнулась слабо и печально.

— Сколько раз мне желали счастья, сколько раз я за него пила, а счастья все нет и нет. Вот я и обозлилась. Что же, выпьем еще раз, а вдруг оно услышит мою мольбу и обернется ко мне? — Она выпила до дна. — Простите, иногда я чувствую себя маленькой, слабой, заброшенной, и мне хочется кому-то пожаловаться на свою судьбу.

— Жалуйтесь, — тихо сказал Аребин; он нагнулся над стаканом — боялся взглянуть на нее.

— Нет, не буду, — твердо проговорила она. — В такой день надо веселиться, а не жаловаться. — Оглушительно гремел марш, Леонид Утесов бодро выкрикивал слова: «И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!» — Вы слышите, что предлагают? Петь! Хм, петь… Мне плакать хочется, а не петь… Ой, я, кажется, захмелела…

Она встала и сняла с пластинки мембрану. Сразу стало тихо, точно оборвался шум водопада.

— Выпьем за вас, Владимир Николаевич, чтобы вам здесь, в этом селе, жилось тепло и безоблачно, как дома… Скажите, только честно, не лгите: вам тягостно здесь? В Москву тянет? Раскаиваетесь, что согласились поехать?

Она смотрела ему в лицо, не мигая.

— Не знаю. Просто некогда об этом думать, честное слово.

— А я все чаще ощущаю в себе приливы ярости. — Наталья нетерпеливо постукивала пустым стаканом по столу. — Порой меня подмывает желание бушевать, бить людей по голове, кричать: «Что вы делаете! Не так надо работать, не так надо жить, а вот так! Возьмитесь же за дело со всей душой, не ленитесь, счастье, красота жизни и достаток в вас самих, в ваших руках!»

Аребин улыбнулся снисходительно.

— Я вас понимаю, Наталья Ивановна, потому что и у меня частенько появляется такое желание. Но это все не от силы, а от бессилия, от отчаяния, и это очень, очень легко. Трудней заставить человека поверить в себя, в неизбежную перемену жизни, в лучшее завтра, ради которого надо воевать сегодня. Возбудить страсть к деятельности — в этом цель нашей с вами работы и, если хотите, наши страдания… Чуть больше участия, больше любви к людям, среди которых мы живем.

— Вы правы, — согласилась Наталья. — Наблюдаю за происходящим со стороны как зритель — не очень веселый спектакль… — И усмехнулась неохотно, с грустью. — Возможно, со временем я кое-что пойму…

Они выпили еще раз. У Аребина приятно закружилась голова. Странное ощущение нереальности не только не покидало его, но усилилось: затерянное в глухом углу российское село, скудное, небогатое, разваленный колхоз, изнурительные поездки за семенами, тяжкие заботы об устройстве хозяйства, едкая накипь в душе от неполадок, нехваток, неудобств, от споров с Прохоровым… И вдруг — праздничная комната, марш «Веселых ребят», шампанское и удивительная женщина в белом вечернем платье. Он впервые открыто, без стеснения взглянул ей в лицо.

Слабая улыбка раздвинула губы Натальи, нижняя губа чуть подергивалась; загнутые на концах пряди волос касались открытых плеч, в глазах стоял синий дым.

Во рту у Аребина стало сухо. Они подались друг к другу — глаза в глаза, — и обоим стало и боязно, и трепетно, и стыдно.

Наталья отшатнулась и, побледнев, поднесла руку к горлу.

За стеной что-то упало: вернулась домой хозяйка.

— Я пойду, Наталья Ивановна, — глухо проговорил Аребин и встал. — До свиданья. Спасибо.

Проводив Аребина, Наталья бросилась к патефону, и Утесов опять задорно и хрипло закричал: «Легко на сердце от песни веселой!» Ей действительно хотелось петь, и кружиться, и смеяться, и делать людям добро: счастье, к которому она обратилась с мольбой, ласково погладило ее по голове, тихонько притронулось к сердцу…

— И любят песню деревни и села, — подпевала она Утесову, стоя перед зеркалом и смеясь.

Хозяйка, приотворив дверь, просунула свою птичью, в белом платке голову, рот ее округлился от изумления. Наталья засмеялась громче, разбежавшись, повалилась на кровать, раскинула руки; с этого вечера, как ей казалось, началась новая полоса в ее жизни; какая это будет полоса, печальная или радостная, Наталья еще не знала. Знала одно — новая…

Послышался грубый топот. Наталья не успела сообразить, кто это мог быть, — дверь без стука распахнулась, и в избу ввалились Коптильников с Кузьмой Кокуздовым, а за ними худой, длинношеий Орешин. Они остановились посреди комнаты, подозрительно озираясь. Наталья медленно поднялась. Коптильников онемело смотрел на женщину в платье невесты, отчаянно смущенную непрошеным появлением мужчин, точно застали ее раздетой, и в округлившихся глазах его засветилось восхищение; невольно вырвалось приглушенное: «О!»

Кокуздов стыдливо хихикнул, а Орешин, потупившись, смущенно кашлянул.

— Вишь, разоделась, словно королева Марго, — заметил Кокуздов, нагибаясь над столом, принюхиваясь. — Пили. Вовсю! — он выпил из стакана остатки шампанского.

— Что вам надо? — спросила Наталья, взяла с лавки платок и прикрыла плечи.

Коптильников подтолкнул Орешина, и тот, поторопившись, спросил:

— Где Аребин, Наталья Ивановна?

— Куда ты его спрятала? — Кокуздов пытался развязностью своей прикрыть замешательство Коптильникова и Орешина. — Вытаскивай его! Гуляли, бражничали, теперь ответ держите. Пускай все видят, какие вы руководители…

Наталья все поняла. Белизна ее платья как бы плеснулась в лицо ей, побледнели даже губы, только зажглись, расширившись, зрачки.

— Я понимаю, Василий Тимофеевич, — заговорила она, подступив к Орешину, — эти два, — кивнула на Коптильникова и Кокуздова, — отъявленные мерзавцы. — Коптильников, туго зажмурившись, мгновенно побагровел, точно его хлестнули по лицу. — Они все могут… Но ты… Как же ты мог пойти на такую пакость?

— Попросили проводить, — пробурчал Орешин, не смея поднять на нее взгляда; его длинная шея ощипанного гусака казалась жалкой.

— Уходите… — Голос Натальи был налит глухой, тяжкой ненавистью.

Мужчины стояли, не зная, что делать.

— Убирайтесь! Слышите! — Голос Натальи сорвался на звенящий крик; она схватила со стены плеть. — Вон отсюда! — Кокуздов, испытав однажды силу этой плети, сунулся к двери. Плеть взвилась над Коптильниковым. Он, схватив руку Натальи, оборвал ее взмах.

— Наталья Ивановна, я вам не Кокуздов, стегать себя не дам! — Стиснув ей руку в запястье, отобрал плеть, швырнул на лавку. — Уйду так… — И тронулся к выходу тупым шагом пришибленного человека.

Опустив дверной крючок, Наталья погасила лампу, в темноте придвинулась к окошку, прислонилась лбом к стеклу.

На улице возле магазина одиноко, тускло горел фонарь. Рыжая маслянистая лужица света рябила на земле; на бочке недвижно торчал сторож в тулупе; плотной группой прошли парни, громко и издевательски распевая под гармошку непристойные частушки. Небо над темными, уснувшими избами слезилось мелкими ледяными каплями звезд, белые платки облаков, пролетая, стирали звездные слезы, а они все катились и катились, трепетали… Наталья трудно, прерывисто вздохнула: новая полоса жизни не обещала быть гладкой и легкой…

Почти весь следующий день Наталья провела в поле: следила за подвозом семян, проверяла работу трактористов, а то и просто, опуская поводья, давала коню свободу самому выбирать дорогу. Теплый ветер, пронизывая насквозь, как бы выдувал невеселые думы, облегчал душу; и Наталья вздрагивала, когда лошадь, кося глазом, внезапно и ломко ржала.

Ленька Кондаков, подойдя к качалке, поставил ногу на спицу колеса.

— Перепахали, Наталья Ивановна! — Нарочитой грубоватостью он пытался прикрыть свою покорность. — Не следите за нами. Сев закончим вовремя.

— Я так и думала, Леня. — Наталья, улыбаясь, перебирала в пальцах вожжи. — Это не ты нынче ночью пел песни на улице возле магазина? Нехорошие… — Наталья с гадливостью передернула плечами.

Ленька хмыкнул: он не прочь был хлестнуть по затихшей во сне улице частушкой с лихим бранным словом.

— У нас на это мастера! Но мы ночевали здесь. — Бессонная ночь оставила сумеречные тени вокруг Ленькиных глаз. — Можете к нам и не приезжать, если не захочется…

В полдень Наталья пересела из рессорной качалки в грузовик Моти Тужеркина: с пункта «Заготзерно» сообщили, что поступили семена кукурузы, и надо было их забрать. Вернулись из Кочек вечером.

В правлении Наталья застала Орешина. Лысая ушастая голова бухгалтера маячила над бумагами, испещренными колонками цифр, рука перебирала костяшки счетов.

— Хороши дела, Наталья Ивановна, — заговорил он с необычной для него оживленностью. — Денежки поступили… Теперь надо экономно, с умом расходовать их… А у тебя как? Посеемся? Про кукурузу не забыла? В других колхозах посадка идет полным ходом.

— Ничего, я подожду.

— Смотри… — Орешин покосился на девушку-счетовода, неловко вылез из-за стола, притронулся сухими горячими пальцами к руке Натальи, кивнул на дверь. На крыльце, вбирая голову в плечи, поежился от стыда. — Простить себе не могу за вчерашнее. Ты уж не говори ему, Наташа…

— Одумался?.. Ладно, не скажу.

Но молва поползла, запетляла по селу: «Новый-то председатель к агрономше ходит. Не успел со своей, с законной, расстаться, а уж в чужие ворота — стук-стук… Говорят, застали их Коптильников с Василием Орешиным на месте, вся изба бутылками завалена… Раз с бабами и с вином связался, не будет порядка в хозяйстве…»

Алена Волкова собрала Аребину поесть и, подсев к уголку стола, с беспокойным участием заглянула в глаза постояльцу.

— И проворны же на язык наши бабы — болтают, будто ты к агрономше Наталье ходишь. — Она подложила ему ломоть хлеба. — И то сказать — дураком надо быть, чтобы пройти мимо такой раскрасавицы…

Аребин родился в деревне, знал цену бабьим пересудам. Спокойными глазами он взглянул на Алену; годы накинули на ее лицо кружевные узоры морщинок.

— Вранье это. Был у нее всего один раз, по делу. А болтать про меня будут, не это, так другое отыщут.

Работа захватывала его все глубже. Уходил из дому на заре, возвращался затемно: ездил в лесхоз осматривать выделенную колхозу делянку строевого леса и дров для обжига кирпичей; вместе с Павлом Назаровым отбирали закупленных в соседнем колхозе племенных свиноматок; в животноводческой конторе в обмен на старых коров получали молодых, хорошей породы; определяли место постройки телятника, сушильных сараев; из открытого карьера в Козьем овраге возили на исследование глину; учителей и учащихся старших классов Аребин уговаривал взяться за озеленение села — лесопитомник обещал дать саженцы деревьев и кустарников; следил за ремонтом автомобилей в мастерской Моти Тужеркина…

Когда Мотя принял автопарк, из восьми машин на ходу были три. Остальные стояли без резины, без деталей. Новый завгар всех шоферов превратил в слесарей и механиков: занимайтесь ремонтом.

В Автотракторосбыте, в мастерских совхоза и бывшей МТС выпросил необходимые части и за короткое время поставил на колеса еще два грузовика. Теперь он возился над старой, военного времени трехосной машиной — она уже несколько лет ржавела без движения.

— Это не машина — мамонт! — Мотя от избытка сил взмахивал большими руками в мазуте, словно в черных перчатках. — Это будет флагман автоколонны, ей тогда грязь и заносы нипочем!

Вечером Аребин по дороге домой заглянул в мастерскую. Рассвирепевший завгар отталкивал от машины водителя Шурея Килантева — подвыпивший где-то, он назойливо лез помогать Моте.

— Ты думаешь, я не смогу? — Шурею очень хотелось подсобить Тужеркину. — Я все могу. Давай подержу… Доверь. — На нем был чистый пиджак, и Мотя, боясь прикасаться к нему замасленными руками, оттеснял Шурея грудью, коленками, рычал, едва сдерживая себя:

— Не лезь, говорю! Уходи. Ступай проспись. Добром прошу. Увижу, прикоснешься в таком виде к технике, — пеняй на себя!

— Ты что угрожаешь? — Шурею ударил в голову кураж. — Что ты мне на ноги наступаешь? Я тебе не девка — на ноги наступать! — Увидев Аребина, Шурей умолк, и Тужеркин, воспользовавшись минутным замешательством, вытолкнул пьяного за дверь, набросил крючок.

— Хороший слесарь, и шофер толковый, а как выпьет — связывай… Ох, доберусь я до него! Приласкаю…

— Ты, я вижу, на ласку щедрый, Матвей. — Аребин рассмеялся. — Поосторожней ласкай…

Мотя тоже рассмеялся.

— Как умею, Владимир Николаевич.

Они подошли к машине-мамонту. Два слесаря возились под ней, позвякивая ключами. Завгар впервые пожаловался:

— Боюсь, не подымем мы эти машины.

— Голыми руками и сам бог не подымет, — отозвался слесарь.

Аребин присел, разглядывая лежащего под машиной парня.

— Машины нужны позарез, ребята! Уборка начинается — хлеб возить надо, лес, дрова… — Он распрямился и неожиданно спросил: — До Москвы доберешься, Матвей?

— А чего ж не добраться? До Горького дорогу знаю, а там шоссе. — На чумазом, в пятнах мазута Мотином лице мелькнула неуверенная улыбка. — Одному мне ехать боязно, Владимир Николаевич. Здесь, в районе, я кое-что еще могу спроворить. А для столицы жидковат… Может, сами поедете? А если не сами, пошлите деда Константина Назарова. Этот все ходы и выходы знает, к Ленину ходоком посылали.

— Ладно, подумаем еще…

По дороге на конный двор Аребин зашел в магазин за конфетами для ребятишек Дарьи Макаровой: давно собирался навестить ее. Домишко у нее был старчески-жалобный и словно охромевший на один угол. Время как бы выгрызло бревна в стене под окнами; из них сыпалась желтая пыльца гнилушек. «Нужно подвести новые венцы, не дожидаясь холодов, — подумал Аребин, задерживаясь перед крылечком. — И вообще починить и утеплить избу…»

Аребин улыбнулся, впервые увидев Дарью в очках. Грузная, по-домашнему добрая, ласковая, она сидела на лавке, перед ней на столе целый ворох ребячьего белья, которое она чинила. При появлении Аребина Дарья сняла очки и сунула их под белье.

— Наконец-то выбрался к тебе, Дарья, — сказал Аребин. — Захотелось взглянуть на твое житье-бытье. Да ты не беспокойся, сиди, занимайся своим делом…

Возле Дарьи стоял ее меньшенький, пятилетний Саша. Аребин дал ему целую горсть конфет. Мальчик вскрикнул от изумления и тут же выскочил на улицу. Через несколько минут в избу ворвались двое других, постарше, запыхавшиеся, вихрастые. Аребин рассмеялся:

— Ух какие! За конфетами, что ли?

— Да, — бойко и как-то требовательно ответил первоклассник Мишка.

— Ну, получайте. Хотя погодите: мамку-то слушаетесь?

— Слушаемся, — без запинки сказал Федя и поддернул штанишки; ребятам так хотелось получить конфеты, что они готовы были на все.

— Слушаются они, как же. — Дарья глядела на сыновей с ласковым осуждением. — В школе по поведению тройки получили. С утра умчатся и пропадают до вечера. Прибегут, ломоть хлеба схватят и опять наутек, — не знаешь, где искать. Ну, бегите играйте.

Аребин остановился перед портретом человека в солдатской форме; черты лица расплывчаты, неясны, должно быть, портрет переснят с маленькой любительской карточки.

— Муж? — спросил Аребин.

— Да. Тяжелораненый был. Осколками легкие были повреждены. Два осколка вынули, а один в груди остался. Так с железом и в землю лег.

— Трудно без мужика-то?

— Ох, трудно было!.. Так худо, Владимир Николаевич, что белых дней не видела. Выйду на улицу, вроде светло кругом, а в глазах чернота сгустилась. — Дарья не жаловалась, она как бы оглядывалась назад и удивлялась самой себе: как перенесла все это, как выстояла. — Теперь уж полегче стало. Старшая дочка, Валя, подросла. Послала ее в стадо, на дойку вместо себя. Сама хочу по дому прибраться. Лида баню Назаровых топит, ребятишек помыть надо. — Она повернулась к столу, чтобы Аребин не видел ее лица, — просить ей, видимо, было неловко. — Вы не забыли про мою просьбу, Владимир Николаевич, насчет лесу?

— Не забыл, Дарья. Не тревожься. Плотники двор отремонтируют, к тебе придут. И венцы подведут, и все дыры в избенке залатают…

— Спасибо, — прошептала Дарья. — Вот ведь вы какой!.. Не сказали, что придете. Угостить вас нечем…

— В другой раз скажу! — засмеялся Аребин. — Впереди столько дней, Дарья, выберем один денек и на взаимные угощения… До свиданья.

Отойдя от избы, Аребин оглянулся: Дарья стояла на крылечке, провожала его взглядом. И опять потеплело в груди от сыновнего чувства к этой женщине: на таких простых, красивых, работящих людях стоит жизнь…

Аребин хотел заглянуть к Терентию Рыжову на минуточку, а засиделся допоздна: старик до страсти любил рассказать свежему человеку о своей жизни. Он угнездился в самом дальнем стойле, переделанном в сторожку, на топчане; реденькие и черные, монгольского склада, кисточками, усы его шевелились от усмешки.

— Ты небось думаешь, почему я бобыль? Потому что хромой. А почему хромой? Из-за лошадей. — Терентий настойчиво подергивал Аребина за рукав: сиди, мол, не вставай. — Ты примечай: в эту весну у всех конюхов лошадки на веревках повисли, а мои хоть и спали на тело, а выстояли на ногах, не шибко, не вскачь, а ползали, справляли свою службу. Жеребчики — те вовсе молодцы! Я ведь как: привезут сахар в лавочку, дают по полкило в руки, очередь, конечно, с версту. Я перед бабами чуть не на коленях ползаю, прошу: позвольте взять два-три раза. Бранятся — страсть! Тут ребятишкам, говорят, не хватает, а ты, старый дурень, жеребцов сахаром напарываешь! Однако пускают… Да…

Лошадей я полюбил с юности. Конокрадом меня называют, так это справедливо. Воровал лошадей. Дома я не жил, покажусь на денек к матери — и опять на сторону. Рыскал по округе, словно волк; украду коня, покатаюсь на нем и продам. — Жесткие кисточки усов Терентия опять зашевелились от улыбки.

— И до женщин я был невоздержанный. Ух, вспомнить боязно!.. Как увижу статную бабу, так меня в дрожь кидает! За сто верст за ней уйду… Попадись мне в молодости такая Наташа, агрономша наша, — не упустил бы! Ни за что! — Он на минуту умолк, прислушиваясь, как в стойлах похрустывал на зубах лошадей корм, глухо стучали о настил копыта. Терентий свертывал дрожащими загрубелыми пальцами папиросу.

— Так вот, Владимир Николаевич, попалась мне в молодости как раз такая женщина, вроде Наташи. Царица! Жила она в прислугах у богатеев Рогожиных, в сорока верстах отсюда, в большом торговом селе Нежном, на Суре. Рогожины лаптями торговали. По селам скупали — и в город… А как я узнал Маришу? Через отца. Отец мой служил у Рогожиных дворником, кучером, сторожем — одним словом, всякой дыре затычка. Встретились мы с ней, с Маришей, поглядели друг дружке в глаза — и крышка, искорка заронилась в сердце, огонек побежал по жилам, загорелась душа невозможным огнем, не потушить ничем! Сговорились мы уехать. Куда? А куда глаза глядят, только б вместе… Но прежде я решил у Рогожиных лошадей увести…

Терентий, затягиваясь горьким дымом, сокрушенно покачал головой.

— Нет, это были не лошади — птицы. Вороные птицы! Гляжу на них, глаз не могу оторвать, и всего трясет… Шеи лебединые, ноги хрупкие, беспокойные, по спине не шерсть — шелк переливается, от глаз жаром пышет… Украду! Жизнь положу, а украду! Прокачу свою суженую на вороных птицах!.. А тут еще беда нас с матерью постигла: птицы те, лошади, испугались чего-то и понесли отца — не мог справиться. На улице лежало бревно, кряж в три обхвата толщиной, кони перемахнули через него, а тарантас разнесли в щепки, отцу хребет переломило, он две недели поохал и помер… Тогда уж мне ничего не оставалось, как украсть тех коней в отместку Рогожиным — отца нет, руки развязаны…

Неделю кружил по ночам возле их двора, три круга колбасы купил, чтоб задобрить рогожинских кобелей. Сперва близко не подпускали, но потом привыкли, каждый вечер ждали меня с колбасой… Наступил решительный момент.

Терентий в волнении глотал дым, самокрутка, сгорев, жгла ему пальцы и губы. Черные задымленные усы встали торчком.

— Мариша к этому времени уехала вроде бы навестить тетку свою в семи верстах от Нежного… Я знал, где кони стоят, как отпираются ворота. Залез во двор, руки тряска бьет, никак не могу распутать узлы. Лошади, учуяв чужого человека, захрапели, забили копытами. Из дворницкой вышел сторож, собаки, как я их ни задабривал колбасой, завыли, залаяли… Одним словом, меня поймали, били нещадно: братья Рогожины — мужики дюжие, кулаки по пуду! Потом выбросили полумертвого за огород. Опамятовался я под утро, нога покалечена, ребра сломаны, дышать не могу. Однако жизнь брала свое — пополз… Уполз от смерти! Все лето провалялся, отходила мать. Когда выздоравливать стал, все просила: одумайся, говорит, Тереша, остепенись… Какое там степенить! В груди жжет — месть! Хоть и прихрамывать стал, а резвости не потерял. Осенью опять потянуло к дому Рогожиных. Темной ночью поджег дом. Занялся, как костер: я не пожалел керосинцу… И двор загорелся… Пока метались люди, спасали добро, я вороных тех вывел — и наутек! Заехал за своей Маришей, и в ту же ночь подались мы на Волгу, в Лысково…

Терентий замолчал, удрученный невеселыми воспоминаниями. Аребин чуть толкнул его в плечо.

— Где же твоя Мариша?

— Где? — Терентий хитровато взглянул черным молодым глазом. — На чужом, на ворованном к счастью не доскачешь, Владимир Николаевич… Не вышло у нас с ней жизни. Экономического базиса, как говорят теперь, не было для нашего счастья. Лошадей мы продали, прожили… Работать я не хотел: как это мне, лихому парню, да работать на кого-то! Ну, поглядела она на меня, помаялась да и вышла замуж за конторщика какого-то. И я поутих. Воровать лошадей отбило охоту. Только в революцию, когда громили помещика Мятлева, увел я пару золотисто-гнедых рысаков для сельсовета, возил начальство из комитета бедноты…

От исповеди Терентия веяло печалью, холодком неустроенности, тоской по счастью.

Аребин тихо, почти на ощупь шел домой, ногами отыскивая тропинку: темнота, глухая, шубная, навалилась на землю. Теплая дождевая пыль оседала бесшумно, тушила ночные шорохи, огоньки окошек тонули в туманной измороси. Ноги не скользили, а мягко тонули во взбухшей почве. «Для всходов хорошо, — подумал Аребин; он снял шляпу, и волосы, отсырев, похолодели, с бровей срывались капли. — „Не было экономического базиса для счастья“, — повторились горькие слова Терентия. — Да, счастье не носится в воздухе, как там ни взвивай под облака это слово, как ни поэтизируй. Счастье земное, у него должен быть крепкий фундамент, неколебимая основа — навек… Дано все: большие деньги, машины, плодородная черноземная земля… Надо только увлечь народ, сломить сопротивление людей косных, тунеядцев, а то и просто мерзавцев…»

С рассветом матово-сизый дым лег на землю. На огород прошли, отряхиваясь, куры с мокрыми отвислыми хвостами, оставили на траве ломаный влажный след. Грачиные гнезда отяжелели от сырости. Ветви ветел в кружеве молодой листвы казались холодноватыми и поблекшими. По улице с ревом промчались машины, с выгона донеслись одиночные выстрелы: Митька Просковьин хлопал кнутом; хозяйки выгоняли коров. На изволоке, за колхозным двором, распущенным павлиньим хвостом стояла заря; раскаленные докрасна лучи остро вонзались в небо, потом вдруг пали вниз — и сразу над землей заклубился пар, ударил в лицо застоялыми бродящими запахами. По сучкам ветел побежал живительный зеленый огонь, грачи встрепенулись, стряхивая с веток ледяные звенящие капли.

Аребин долго сидел на крыльце, размышляя.

Тяжелый колхозный воз, прочно застрявший, стронут, наконец, с места. Теперь его нужно толкать в гору, толкать и толкать, пока не выберется на вершину, на венец. Посеялись вовремя. Дворы очистились от навоза. Доярки навели порядок в коровниках. Катькины ребятишки не покидали избу Павла Назарова, сама Катька не вылезала со скотного двора: обхаживала коров. Надои молока заметно повысились. Шоферы начали возить из-за Суры лес. Аребина несколько озадачивало неохотное, как бы вынужденное согласие членов правления, когда встал вопрос о выделке кирпичей, — мало верили в успех этого начинания.

Аребин еще раз позвал к себе братьев Аршиновых. Цыганисто-черные, бородатые, смекалистые, мастера на все руки, они внушали уважение здравым своим рассудком и степенностью. Каменные дома их, сложенные, быть может, дедами, стоят, словно вытесанные из одного массива, время лишь немного вдавило их в землю.

Аршиновы шли по дороге неторопливым, тяжеловатым шагом — старший, Папий, впереди, младший, Еруслан, на полшага сзади, с левого плеча. Подойдя к крылечку, сняли фуражки, — седина как бы вспенила густые черные волосы. Поздоровались с Аребиным за руку. После приглашения сели. Аребин попросил Аршиновых разрешить его сомнения.

— Это все наша деревенская несознательность, Владимир Николаевич, — заговорил Папий; черные, по-молодому горячие глаза его глядели из-под карниза бровей сердито. — Будь наша власть, — он кивнул на брата, — мы заставили бы всех, все село делать кирпичи вручную, ручным прессом. Делай и клади избу, думай о потомстве. Деревянная изба — обуза, добровольная обуза. И рассадник для тараканов — щелей много, пазов. А дворы? Построишь, сколько лесу вгонишь, год, два, три минуло — и глядишь: переломилась хребтина, столбы повело, ставь подпорки.

— Брат верно говорит, Владимир Николаевич, — поддержал Еруслан; он сидел ступенькой ниже Папия и смотрел на Аребина снизу вверх. — Стой на своем. Мы этот пресс знаем. При толковой организации он может давать по пятнадцати тысяч штук в день.

— Организацию мы вам хотим подсказать такую, — перебил Еруслана Папий. — От карьера до пресса проложим рельсы — годов шесть назад их завезли для коровника, на подвесные склизы, но в дело не пошли и сейчас лежат возле кузницы; кузнецы потянули было немного, но я вовремя заметил и пресек. Старая вагонетка есть. Починим. Кузнецов заставим сделать платформу для подвоза сырых кирпичей к сушильным сараям и от сараев к печам. Вы за это не беспокойтесь. На постройку калильных печей надо тысяч тридцать кирпичей — кладите по рублю. Сложим мы сами, дадите в помощь людей. На это уйдет недели две…

— А управимся? — спросил Еруслан.

— Управимся. — На Аребина опять сверкнули из-под карниза бровей глаза Папия. — Уговор такой, Владимир Николаевич: не упускать летнее время… Завозите кирпич и дрова. Место для печей, сараев мы уже выбрали…

— Во сколько же нам обойдется кирпич? — Аребина больше всего тревожил этот вопрос.

Братья Аршиновы переглянулись; взгляды их спрашивали, отвечали, опять спрашивали; пошевеливание бровей отмечало сомнение, несогласие, а кивок седой головы утверждал.

— Двести пятьдесят рублей тысяча, — сказал Папий.

— Не может быть! — вырвалось у Аребина. — Вместо полутора рублей — двадцать пять копеек штука? Не ошиблись? Ну, а если не платить рабочим?

Аршиновы скромно усмехнулись: вопрос показался им скорее наивным, чем нелепым.

— Кто же задаром работает?..

— Не вы, конечно, — поправился Аребин. — Вы будете получать то, что положено.

— Не о нас речь. — Папий Аршинов встал, прикрыл пену седины фуражкой. — Решайте, Владимир Николаевич, дело верное…

Проводив Аршиновых, Аребин остался сидеть на крыльце, опять прикидывал, выверял… «Не круто ли беру? — с беспокойством думал он. — Не горячусь ли?.. Как бы не загрести руками больше того, чем смогу поднять! Надорвусь. Человек с надорванными силами не работник. Они, члены правления, тоже ведь не младенцы, у них опыта побольше моего. А, возможно, остерегаются из предосторожности: самостоятельность в них была задавлена, привыкли все делать по указке, с понуканием. Теперь этой указки нет, вот и озираются по сторонам, вот и страшатся: как бы чего не вышло, не получить бы нагоняя… Но, должно быть, в этом-то и заключается правда времени — круто порвать и отбросить путы, дать простор таланту человека. У любого дела, большого или малого, есть истоки. И от смелости, решительности вначале зависит успех всего дела. Братья Аршиновы не легкомысленные мальчишки, они ступают по земле твердо…» — Аребин с досадой, с невольным страхом отмечал, что жизнь села засасывает его все глубже, заслоняя весь свет вот этими кирпичами, коровниками, сеялками, вот этими мелкими заботами и хлопотами…

Прибежала рогатая сторожиха: председателю велели явиться в правление — прибыл Прохоров.

Аребин шел на свидание с Прохоровым с тяжелым чувством — споры с этим вспыльчивым человеком как-то опустошали.

— Затвори дверь! — приказал Прохоров, не подавая руки; он пересек комнату из угла в угол; повернулся рывком, седая прядь на темени приподнялась и тут же поникла, прихлопнутая неласковой ладонью.

— Попроси вызвать Алгашову.

Аребин послал сторожиху найти агронома.

— На штурм трудностей нам следовало бы идти сообща, единым строем, — заговорил Прохоров негромко, вкрадчиво. — А ты, товарищ Аребин, норовишь все наперекор, вразрез с нашими интересами…

Аребин улыбнулся невесело.

— Уж не за интересы ли буржуазии я стою, по-вашему?

— Шутки твои неуместны! — вспылил Прохоров. — Может быть, ты и смел. Но не всякая смелость коммунисту к лицу, иная смелость позор за собой тянет, выговоры да покаяния… — Облокотясь на стол, сидел, обиженно нахохлившись, брови наползли на глаза. — Мы выносим решения, идем на поблажки — на год отсрочили вам, как маломощным, покупку техники. Вы же на наших решениях ставите крест. Купили. Зачем? Что это за демонстрация, черт возьми! — И локтем ударил по столу. — Что за самоуправство!

— Это не самоуправство. — Аребин сдержал себя. — Мы не хотим весь век быть маломощными.

Прохоров возвысил голос.

— То есть как это не хотите? — И медленно до багровости покраснел, устыдясь своего нелепо вырвавшегося вопроса; замолчал в замешательстве, уронил взгляд на туго сплетенные пальцы рук. Выручила вошедшая Наталья Алгашова; она встала у порога.

— Вы звали, Владимир Николаевич?

— Да, звали, — тотчас отозвался Прохоров, нарушая неловкое молчание. — Не держитесь за скобу, проходите. Не съедим.

Наталья села на стул и бестрепетно посмотрела на Прохорова. Прохоров, нахмурившись, спросил Аребина:

— Чем будете платить за машины? В долгах сидите по самую шею…

— А не выкупим машины — потонем в долгах с головой.

— Ладно. К этому делу мы еще вернемся. — Прохоров кивнул Наталье. — Сядьте-ка сюда, поближе. И объясните мне, пожалуйста. Мы для вашего колхоза запланировали под кукурузу семьдесят гектаров. А вы засеяли сорок шесть. Почему? Вам известно, какое значение придается этой культуре? Факт этот, товарищ Аребин, я квалифицирую не иначе как политический саботаж.

Серые, затененные раздумьем глаза Аребина с долгим вниманием остановились на собеседнике, на его лице с крупным и выпуклым, сердито нависающим лбом и широкими жесткими скулами.

— Вы тоже, Петр Маркелович, мрачновато шутите.

— Я не шучу.

— Тем хуже. — От злости Аребин медленно, до ломоты в ногтях, сжал руку в кулак. — Я не хочу, чтобы у наших колхозников окончательно потерялась вера в эту до зарезу необходимую культуру, в кукурузу.

— Запланировать легко. — Наталья с любопытством и веселым осуждением оглядывала Прохорова. — Не только семьдесят, а все двести. Осуществить трудно: не обработаем, не уходим. Значит, не уродится. А сорок шесть вытянем. Колхозу нужен корм, а не соблюдение формальностей.

Прохоров привстал.

— То есть как это формальностей?

Аребин боялся, что Наталья наговорит лишнее, поспешно предупредил:

— Я поставил в известность Варвару Семеновну Ершову. Она согласилась с нашими доводами…

— Ах, Ершова! — Прохоров едко усмехнулся. — Ершова у нас человек новый, многих вопросов еще не изучила… — Он придвинулся к Аребину вплотную; левая бровь приподнялась. — Ну, а кирпичики лепить тоже Ершова разрешила?

— Сами надумали, — сказал Аребин. — У самих голова на плечах…

— Вот уж за это я спокоен! — Прохоров вдруг развеселился. — Как надумали, так и раздумаете. Многие начинали и бросали. И вы бросите. — Подтолкнул примолкшего председателя и рассмеялся. — Смотрите на меня и небось думаете: вот руководитель, старший товарищ, а от него вместо поддержки одни упреки да угрозы. Думаешь так?

— Да, думаю, — ответил Аребин.

Прохорову стало еще веселее.

— Видишь, угадал! Я же вас всех насквозь вижу! Я людей здешних знаю наперечет, знаю их возможности. Ты думаешь, легко делать кирпичи? Одних дров уйдет уйма, горючего, стройматериалов. Каждый кирпичик влетит вам не то что в копеечку, а в кругленький рублик, и с хвостиком. Кирпич отштампуешь — из кармана рубль.

— Колхозники покупают по полтора рубля за кирпич, — возразил Аребин. — И ездят за ним на поклон в другой колхоз, за тридцать километров. А наш кирпич обойдется в конечном итоге по двадцать пять копеек штука, а то и дешевле.

Прохоров чуть не подпрыгнул от изумления.

— Вот сморозил! Может, ты, как фокусник, из воздуха будешь их хватать? Я с тобой говорю всерьез.

Аребин подался к Прохорову.

— Скажите, Петр Маркелович, сколько на весь район потребуется леса, чтобы удовлетворить нужды колхозников? Полмиллиона кубометров, не меньше. Где вы возьмете столько древесины? Леса за Сурой вырубаются, их остается все меньше. А время не щадит колхозные постройки, крестьянские избы, они гниют. Пора подумать о жилищах для колхозников, об их быте всерьез. Пришла пора. Нужны межрайонные кирпичные заводы…

Прохоров приподнял руку.

— Постой, постой, передохни… Строить заводы нас не обязывали, Владимир Николаевич. Давать государству больше хлеба, молока, мяса — вот наша первоочередная обязанность. За это с нас спросится. А кирпичи… Хочешь, скажу тебе откровенно? Твои два года пролетят, оглянуться не успеешь. Укатишь назад в Москву. И лягут твои кирпичики мертвым грузом на шею колхознику; нас же и упрекнут: затеяли дело и только напортили… — Прохоров надел фуражку. — Одним словом, я своего согласия не даю.

Наталья Алгашова направилась к выходу, у порога задержалась.

— Я больше не нужна, Владимир Николаевич?

Аребин вопросительно взглянул на Прохорова, тот неопределенно пожал плечами. Наталья вышла. Прохоров понимающе улыбнулся и понизил голос.

— Человек ты в районе приметный… Поосторожней. — Он кивнул вслед ушедшей Наталье. — У нее глаза-то вон какие, так и тянут к себе, словно пропасти. Может, перевести ее в другое хозяйство?..

— Глаза работе не помеха, — сказал Аребин.

— Тебе виднее. Но имей в виду, если случится, всплывет такой щекотливый вопросец, — а они всплывают, товарищ Аребин, и нам частенько приходится возиться с ними, — знай, что я тебя по-дружески предупредил у самого, что называется, истока… — Прохоров толкнул плечом дверь и выскочил на улицу, по-мальчишески резво вспрыгнул в машину.

Аребин в волнении прошелся между столами, продолжая мысленно спорить и не соглашаться с Прохоровым. «Кирпичи делать мы будем!.. — повторял он про себя. — И за машины расплатимся. Если бы навели порядок в ценах на хлеб… Как бы мы воспрянули духом! А то столько валим хлеба, а денег все нет и нет… — Аребин улыбнулся. — Как вспыхнул Прохоров: слово „не хотим“ вызывает в нем немедленную, автоматическую реакцию… О Наталье вдруг заговорил…»

Он все тревожнее думал о Наталье. Когда Прохоров предложил перевести ее в другое хозяйство, в душе Аребина что-то дрогнуло. В тот момент его беспокоило только одно — не показать своего волнения, даже испуга; ладони его повлажнели.

Сумерки подгоняли Матвея Тужеркина, он «давил на всю железку», мчался, почти не тормозя на ухабах и рытвинах. Аребин, трясясь на сиденье с выпирающими пружинами, то и дело взлетал под самую крышу кабины, и от этих взлетов и ударов голова совсем вросла в плечи. При каждом особенно сильном встряхивании Мотя, не поворачивая лица, скупо ронял:

— Извиняюсь!..

Аребин, морщась от ушибов, все больше удивлялся неожиданной прыти водителя, обычно сдержанного, неходкого.

— Останови машину! — крикнул, наконец, Аребин. — Ну тебя к дьяволу! Исколотил всего. Куда ты рвешься?

— Темнота настигает, Владимир Николаевич, а у нас аккумулятор сел от старости. Извиняюсь! — обронил Мотя; жиденькие рыжие кружочки света не смогли пробить мглы, плотно залившей канаву, и машина норовисто подпрыгнула. — Шура Осокина велела прийти в читальню, дисциплина для меня — первейшая в жизни статья. Я не Ленька Кондаков какой-нибудь, который хочет — явится на собрание, хочет — мимо пройдет, лишь песню кинет в окошко. Комсомолец он, скажу вам, по названию только…

— А тракторист хороший, — заметил Аребин. — Я вот о чем думаю, Матвей: оставлять его бригадиром или другого подыскать, посолиднее? Уж больно необуздан, как бы в горячности не натворил чего… А без механизации работ нам зарез…

— Что вы, Владимир Николаевич, зачем его менять! В Леньке, это верно, бешеный домовой засел. И самомнения хоть отбавляй. Машина сломается — на азарте будет пахать, на самомнении. Да, да. Технику он знает, десятилетку окончил. Хоть и недолюбливаю его, но этого отнять у него не могу. Ох, извиняюсь!..

Взяв последний барьер, Тужеркин затормозил возле сельсовета, старого каменного здания, принадлежавшего когда-то кулаку Гришину. Внизу, в полуподвале, изба-читальня. В палисадничке желтыми лужицами зыбились жалобные отсветы окошек.

При появлении председателя парни и девушки, находившиеся в читальне, притихли. Шура Осокина встала навстречу вошедшим, пламенея от стыда за свой «культурный очаг», такой жалкий, неуютный: стены в тех местах, где обвалилась штукатурка, залеплены плакатами и репродукциями картин. От смущения Шура раздраженно приглаживала вьющуюся прядку на виске.

Кто-то пододвинул председателю табуретку, Аребин сел и огляделся.

От тусклой лампы и закопченного круга на потолке, от небеленых стен, от шкафов с неприкрывающимися дверцами, от запыленных стопок брошюр, от картины «Над вечным покоем» Левитана, столь неуместной, лишней здесь, повеяло на него неистребимой сиротской бедностью и тоской. «Радости здесь не почерпнешь, последнюю растеряешь, — мелькнула у Аребина мысль. — На первый случай надо отремонтировать эту комнату и выделить денег на книги. Тысячи три. Нет, полторы…» — Он ободряюще улыбнулся Шуре, усадил рядом с собой.

— Что приумолкли, ребята?

— Иной раз без начальства они, Владимир Николаевич, так распетушатся — спасу нет. — В голосе Моти Тужеркина прорывались покровительственные ноты старшего. — Кино, говорят, нет, спектаклей нет, книжных новинок нет… Какой, говорят, интерес для юношества жить здесь!.. Книжных новинок, видите ли, захотели!.. А брошюрки, как сажать картофель, как приучить курицу нести два яйца в день, как ухаживать за кожей лица, не желаете? Вот они, полный шкаф. Говорят, до войны валялись тут, и сейчас пылятся. Даже на курево не годятся, горьки.

Мотя засмеялся. Оживились и парни с девушками.

— Говорить нечего, и так все ясно. — Парень с ломающимся баском, Пандик Лизаров, тряхнул белыми, словно наклеенными кудрями. — Начальство на нас смотрит так: зачем вам клуб, все равно скоро в армию уйдете, а после армии в городе осядете. Если и возвернетесь, так женитесь — не до клуба. Вот и весь сказ… Начальству не до нас, молодежи.

— Лизаров! — одернула его Шура.

Парень осмелел.

— Видите, товарищ Аребин: чуть что не так выразился, секретарь наш, дерг тебя за полу — помалкивай. — Лизаров сердито повернулся к Шуре. — Если тебе любо сидеть в этой дыре, в читальне, ты и помалкивай!

Шура приподнялась — строгая наставница.

— Говори сколько хочешь! Только глупость свою не выставляй напоказ.

— И скажу. Вот уедем все в город, и рассыплется твоя комсомольская организация.

— Не беспокойся, — сдержанно сказала Шура. — Без таких бойких, как ты, комсомольская организация только крепче станет.

Аребин кивнул кудрявому парню.

— Погоди уезжать, дело для тебя есть…

Лизаров поспешно, словно школьник, встал.

На улице хлестко, отрывисто запели под гармошку мужские голоса. Песню обрубили у самых окон избы-читальни; гармошка, всхлипнув, смолкла. В сенях глухо затопали, зашумели и засмеялись. Скоба лязгнула от короткого и тяжкого удара.

Шура бросилась к двери и распахнула ее. Нюра Блинова, сидевшая ближе к порогу, прошептала с опаской и в то же время как будто с радостью:

— Ленька Кондаков… — Она пересела поближе к столу, замерла от страха и восторга, что видит его.

— Ты очумел? — крикнула Шура Кондакову.

Парни ввалились в читальню и оторопели: никак не ожидали встретить здесь Аребина.

Ленька быстро сунул что-то за спину.

— Что там прячешь, Кондаков? — спросил Аребин.

— Так… игрушка…

— Покажи.

Ленька, шагнув вперед, нерешительно застыл, выставив тугой, упрямый чуб; под бровями — крупные белки глаз.

— Не стоит.

— Покажи свое комсомольское лицо, Кондаков, — с издевкой сказала Шура Осокина. — Товарищу Аребину интересно посмотреть, какой ты есть человек, бригадир-механизатор…

— Мое лицо на виду, смотри. А как бригадира меня надо смотреть в поле.

Мотя Тужеркин сгреб Леньку за плечо.

— Клади на стол. — Железная хватка побагровевшего от гнева Матвея принудила Леньку покориться. Затевать скандал на глазах председателя он не осмелился.

— Могу и положить. Пожалуйста. — Ленька подступил к столу и положил перед Аребиным кистень: старинная двухфунтовая гиря на пружине, с деревянной, искусно выточенной рукояткой.

Аребин изумился. Ударом такой штуки можно свалить быка. Владимир Николаевич поднял на Леньку глаза: лицо парня, уши, шея потемнели от прихлынувшей крови, тяжкий стыд ссутулил его плечи, большие руки неловко повисли.

— Ты собрался кого-то убить? — Аребин с осторожностью повертывал в руках страшное оружие. Бледные Ленькины губы шевельнулись в невеселой и виноватой усмешке:

— Я курицу не могу зарезать — мать прошу…

— Зачем же тебе кистень?

Ленька промолчал.

— Он и финку носит, — сказала Шура.

— Друг перед другом глупостью своей выхваляются, кто чего пострашнее выдумает, тот и храбрее. — Мотя Тужеркин ухмыльнулся с презрением. — Кистенем этим фонарь у магазина разбил — вот и вся его храбрость…

— Не могу понять, ребята. Кончаете вы десятилетки, знакомитесь с величайшими научными достижениями, читаете Пушкина, Шекспира, великолепные работники, а, отправляясь гулять, берете с собой вот это оружие средневековья…

Мраморная бледность медленно расплылась по всему лицу Леньки: верхняя губа плотно придавила нижнюю.

— Мы сил на работе не жалеем, — сказал он, едва разжимая зубы. — Ну а после работы, после молотьбы, пыльной пашни, в зимние вечера что для нас есть? Может быть, в кино идем, в клуб повеселиться, в музыкальном кружке на трубе сыграть? Ничего подобного! Развлекайтесь, как умеете. Мы и развлекаемся… — Ленька передохнул, придвинулся ближе к Аребину. — Вы, Владимир Николаевич, пришли к нам сейчас с какой целью? Поговорить, как мы проводим молодое наше время, как веселимся? Нет ведь. Хотите склонить нас делать для колхоза кирпичи. Верно? Опять работать… — Он оглянулся на приятелей, кучкой стоявших у порога, как бы спрашивая у них, правильно ли он говорит. — Согласны. Станем прессовать кирпичи. Пускай колхозники чинят печи. А нам-то что от этих кирпичей? Какая радость? Лежать и греться на горячих печах? Мы не старики…

— Построим клуб… — начал Аребин, но Ленька, обрывая его, крикнул:

— Врете! — Ярость исказила его лицо, он схватил свой кистень и хрястнул им по столу; кто-то из девушек испуганно вскрикнул. — Врете! — повторил Ленька глуше и осторожно положил кистень на прежнее место. — Каждый председатель только и делал, что кормил нас обещаниями. Клубный сруб поставили двенадцать лет назад. Мой старший брат надеялся погулять в новом клубе. Не дождался. Второй брат мечтал повеселиться и потанцевать в клубе. Не дождался. Председатели в колхозе меняются, а сруб не меняется, как стоял, так и стоит возле пруда, сгниет скоро… — Ленька внезапно замолчал, его азарт, о котором говорил Мотя Тужеркин, погас, взгляд прояснился, и со всей отчетливостью Ленька увидел непроницаемо спокойное лицо Аребина.

— Я за других не отвечаю, Леня. — Аребин поднял на парня глаза. — Если будешь махать вот этой штукой, то думаешь, и клуб, и школа, и все, что нужно для молодежи, само по себе возникнет? Нет. На, убери свое оружие. — Аребин подвинул кистень на край стола. — Да, я пришел к вам за помощью. Но такой помощи, со злобой пополам, как твоя, Ленька, нам не нужно, с такой помощью ничего хорошего не создашь. Только покалечить можно, как вот этот стол…

Шура Осокина попробовала задержать Аребина:

— Не обижайтесь на него, он не думает, что делает, с кем говорит… — Толкнула Леньку в спину, властно приказала: — Извинись перед Владимиром Николаевичем.

Ленька непримиримо дернул плечом, Аребин грустно улыбнулся:

— Грубить, Шура, легко, а для извинений надо мужество. — Он взглянул на Леньку Кондакова, на его друзей, таких рослых, здоровых и наглых, и почувствовал, как его затрясло от возмущения.

— И почему вы все время требуете? — крикнул он, обращаясь к Кондакову. — Почему вам все должны приготовить, все построить, все дать — веселитесь, пожалуйста?! А вы сами, такие здоровенные, черт бы вас побрал, сделали что-нибудь для себя? Клуб для вас, вы его и стройте. Он бы давно готов был, если бы вы этого захотели!

Неожиданные и гневные слова Аребина озадачили ребят, а Ленька Кондаков, покраснев, зажмурился; на переносье блеснули капельки пота.

— Я прошу вас, ребята, — уже мягче закончил Аребин. — Помогите нам: научитесь делать кирпичи, научитесь класть стены, штукатурить — у вас будет и кино, и клуб, и школа. Я вам ручаюсь. Колхозу потребуется много квалифицированных рабочих…

Ленька Кондаков стоял у стола, понурив голову, нелепо держа в руках свой кистень, и тяжело, угрюмо молчал.

В полуночной мгле по неясной грани горизонта огромным медно-рыжим колесом прокатилась, как бы подпрыгивая на буграх, запоздалая луна; оторвавшись от вершины холма, она грузно повисла над венцом, кинула на поля багровую полосу, зыбко стекающую к Козьему оврагу. Обрызганные лунной краснотой, качались, тихо позванивая, колосья вызревающих хлебов. Тишина стояла глубокая, недвижный воздух изредка колебался от внезапных и неведомых толчков, и теплая волна, наплывая, окатывала Аребина с головы до ног, била в лицо горьковатым и грустным ароматом черноземных, нагретых на солнце комьев. Неслышно падала роса, и от прогалин и низинок, пронизывая духоту, тонко струилась свежесть.

Выйдя из читальни, Аребин медленно прошел по безмолвному проулку за село, в поле. Он не мог определить, правильно ли вел себя с Ленькой Кондаковым, не лучше ли было за его дикий порыв, за удар по столу осадить его, а заодно отобрать и отправить кистень майору милиции Бурлакову. Конечно, Ленька не кроткий ягненок, в нем сидит тот дьявольский, затопляющий душу русский азарт, который не позволил бы ему покориться… Какая действенная сила, стихийная, мятежная, скрыта в молодой душе! Тратится она чаще всего впустую… Кому же, как не им, молодым, браться за небывалое, за трудное… Бригадир механизаторов — и с кистенем. Невероятно! Надо что-то делать… Пусть поработает трактористом.

За селом, у мостика через овраг, Аребин остановился, услышав позади мелкие торопливые шаги — приближалась женщина в светлом платье. Аребина как будто кто-то легонько толкнул в грудь, он не узнал, а догадался: шла Наталья. Он чуть отступил и зажмурился, словно от внезапной боли или от предчувствия чего-то неизбежного — то ли беды, то ли большой радости.

— Думала, не догоню. — Наталья едва переводила дух, взволнованно, резкими рывками вздымалась ее грудь. — Я почти бежала…

Он смотрел на нее восторженно и вопросительно: не случилось ли чего-нибудь?

— Увидела в читальне свет, заглянула туда. Матвей Тужеркин сказал про вас. Я была уверена, что вы пошли по этой дороге. Сперва я решила сказать, что у меня к вам неотложное дело, чтобы вы, кой грех, не подумали, что я гоняюсь за вами…

— Наталья Ивановна, — с мягким упреком прервал ее Аребин.

— Смешно прятать голову под крыло, противно врать — вам, самой себе. Никакого дела, да еще и срочного, у меня нет, Просто тошно сидеть в такую ночь в душной избе. Потянуло к вам, сил нет… — С лихорадочной поспешностью выговорив все это, Наталья облегченно вздохнула; в опущенных руках, в слабом наклоне головы было что-то обреченное — отдавала себя на суд; упавшие пряди волос затенили ее лицо. Наступившее молчание показалось долгим и томительным. Обезоруженный ее признанием, Аребин не знал, что ответить, не смел заговорить.

— Как вы попали в это село? — спросил он, решив если не снять, то отдалить момент объяснения: надо было разобраться в своих ощущениях, в мыслях.

— Сама не знаю.

Они миновали мостик и свернули на затравевшую, еще не избитую колесами полевую дорогу, узкую и глухую. Колеи еще хранили дневное тепло. Луна подымалась и светлела, наливаясь чистым тончайшим звоном. Над рожью, застывшей в ночной тишине, серебристо-сизые, качались тени, то прилегая, то опять взлетая. Аребин страшился взглянуть на Наталью. Неровная дорога как бы нарочно сталкивала их, они то и дело касались друг друга плечами.

— Судьба не баловала меня своим вниманием и заботой, она как будто мстила мне за что-то: красивая, да еще и счастливая — это уж слишком!.. И швыряла меня, словно мячик, туда-сюда… — В приглушенном голосе Натальи сквозила давняя боль и жалоба. — Куда только меня не заносило!.. В войну мы с мамой были эвакуированы в Татарию. Я работала в колхозе и за себя и за маму: ей все время нездоровилось. Мне едва исполнилось четырнадцать лет, когда села на трактор, — мужчин в то время не хватало. Руки у меня были худенькие, слабые, и мотор заводили коллективно — четыре или пять девчонок возьмемся за ручку и крутим… Смешно ужасно. Трактор представлялся нам живым существом, и мы уговаривали его: «Ну, миленький, ну, не капризничай, заведись…» Пахала землю… В соседнем конзаводе старик наездник научил меня укрощать лошадей. Храбрая была, ловкая, цепкая, словно кошка… Однажды заезжий циркач увидел меня на лошади и взял к себе в цирк наездницей. Выучилась, выступала на манеже… Вышла за этого человека замуж. Он был старше меня на шестнадцать лет. Это был жестокий и беспощадный человек, как вспомню — стучит в висках от ужаса. Ревновал меня. Но как! Со слежкой, с допросами. Один раз потребовал у меня подписку: я не должна не только разговаривать с гимнастом — был такой молодой человек, — но и глядеть в его сторону. И когда я случайно остановилась возле этого молодого человека — он о чем-то спросил, — муж, рассвирепев, ударил меня хлыстом. Я позабыла себя. Выхватила у мужа хлыст и изо всей силы, со всей ненавистью, какая во мне накопилась за всю совместную с ним жизнь, начала хлестать. Мне хотелось убить его. Оттащили… Цирк пришлось бросить. Осталась одна на всем свете — отец погиб на войне, мать умерла… Узнала из газеты о новом наборе студентов в сельскохозяйственный техникум в Лыскове. Поехала туда, поступила, окончила…

— Почему вы не выйдете замуж? — осторожно спросил Аребин, когда она замолчала. Он все еще не смел взглянуть на нее.

Наталья усмехнулась невесело:

— Найти мужа легко. Товарища выбрать трудно. — Нечаянно коснулась плечом плеча Аребина, отстранилась. — Где бы я ни появилась, куда бы ни повернулась, натыкаюсь на мужские взгляды. Одни из мужчин смотрят без зазрения совести, выпучив глаза, другие — с прищуром, прицеливаясь. Я знаю, о чем они думают: эх, хорошо бы с этой бабочкой провести ночку!.. Извините за цинизм, но именно так они и думают… Потом начинается неизбежное ухаживание. От этого становится и тошно и смешно. Результат один и тот же — месть со стороны отвергнутого. Переменила три колхоза. Этот четвертый. Здесь — Коптильников. И тоже с ухаживанием. Наверное, и отсюда уехала бы, и без сожаления, без боли — что терять здесь, что искать в другом месте?.. Появились вы…

Склонив голову, она молча прошла несколько шагов, задевая рукой за рожь, процеживая колосья между пальцев.

— Когда увидела вас, помните, вы сидели с Коптильниковым у двора? В сердце вошла иголочка, остро, больно…

Аребин чувствовал, что вместе с ее голосом, со словами наплывает на него туман; на миг пробился и встал перед глазами точеный профиль Ольги, заставил вздрогнуть, и снова заволокло взгляд туманом, вязким и сладким; руки пронизывала дрожь, которую не в силах был унять, и он сплел пальцы на груди.

Наталья произнесла чуть слышно:

— Сперва я обрадовалась вам… Потом поняла: одному из нас придется все-таки уехать. Очевидно, мне.

— Да, Наталья Ивановна, вам придется уехать, — глухо, через силу выговорил Аребин и оступился. Скосив глаза, он никого не увидел возле себя, круто обернулся.

Наталья убито стояла на том месте, где слова Аребина остановили ее. В лунном сиянии волосы ее, рассыпавшись, светились, будто горели холодным огнем. Ему показалось, что она медленно тает и сейчас исчезнет, растворится в этом живом струящемся мерцании.

Вот она, выждав какой-то момент, вскинула голову, волосы, искрясь, осыпали плечи белыми, словно накаленными прядями, блеснули зубы в слабой улыбке; руки медленно протянулись к нему. Это вольное и властное движение как бы отодвинуло прочь все, что связывало и останавливало Аребина. Он подошел к Наталье и жадно поцеловал — зубы коснулись зубов. Чуть приподняв ее, он сошел с дороги. Рожь захлестывала ноги, мешая идти…

— Прости меня… — прошептала Наталья, держа на своих коленях его голову. — Я виновата перед тобой и…

— Не говори об этом. — Аребин взглянул на склоненное над ним лицо. — Ты предсказала мне будущее: буду пить, браниться… А вот про эту ночь не сказала…

— Я знала про эту ночь, знала, что она сведет нас. Но не сказала. Трудно тебе?

— Трудное впереди, Наташа.

— Идти бы нам с тобой вместе, Володя…

Предутренняя тишина охватила мир, окольцованный разгорающимися кострами зари. Легчайшее колебание воздуха вызывало шелест колосьев. Бледные рассветные тени все гуще пропитывались розоватыми зоревыми соками.

Наталья встала и незаметным стыдливым движением обдернула платье; заря кинула на щеки алый румянец. Они оба взглянули на примятые ржаные стебли, на кочки пашни и одновременно улыбнулись — не было постели мягче этой.

Уснуть не пришлось: прилег, сомкнул глаза, и тотчас совесть позвала к ответу. Сожаление и раскаяние были не в силах исправить случившегося, они лишь заставили трезво посмотреть на себя. Неизвестный стрелочник — Необходимость — перевел стрелки, и жизнь понеслась другой колеей. Не остановить, не свернуть. И иные спутники появились на новой дороге — одна цель, одни и те же невзгоды… Вспомнились дерзкие стихи, которые читал Ольге, забравшись на ее балкон по старому тополю:

Надеюсь, верую: вовеки не придет ко мне позорное благоразумие.

Теперь он, кажется, хотел и благоразумия и благополучия. Но прежнего покоя не вернуть…

Потом Аребин услышал, как Алена Волкова, ревниво охраняя его сон, переругивалась с кем-то, не пускала в дом.

— Ты на меня не напирай! — кричала она воинственно. — Может, для других ты демон, а для меня — петух неощипанный! Так я ощиплю. Выну из печи головешку и кудри твои подпалю, будешь помнить, как старухе угрожать.

— Мы же по делу, — объяснял кто-то ломающимся баском, просительно.

— Какие такие у вас сурьезные дела могут быть? Одна несуразица. Для вас что день, что ночь — одна мера, шатаетесь по селу, поете, голоса от усердия надломились, дребезжат, как чугунки с трещиной.

— Ты, божий мотылек, меня не зли, — пригрозил знакомый Аребину голос. — А то пустим тебя по воздуху — полетаешь…

— Не стращай!

Просительный басок вежливо предложил:

— Тетя Алена, вам, может, воды принести?..

Наступило молчание, затем звякнула дужка о край ведра. Алена заметно смягчилась.

— Сходи уж… Все-таки день не зазря проживешь… Сейчас доложу. — Пройдя в избу, Алена приподняла тюлевый полог над кроватью. — Владимир Николаевич, Ленька Кондаков с приятелями пришел. Ломятся — отбою нет…

— Пусть войдут.

Аребин поднялся с кровати и растворил окошко. Пригоршней ключевой воды плеснулся в лицо пахучий ветер; рассыпались в стороны солнечные брызги. Было рано, свежо.

Ленька Кондаков переступил порог. За его спиной остановились Вася Патешонков и Пандик Лизаров.

— Проходите, ребята.

— Извините меня, Владимир Николаевич, за вчерашнее. — Ленька опустил глаза: каяться было тяжело. — Я не спал всю ночь. Когда вы ушли, Шурка Осокина взялась меня пилить, живого места на мне не оставила. «Несознательный ты элемент, хулиган, а не комсомолец! Говоришь, тракторист, бригадир? Так тебе за это платят! А для людей что ты сделал?» Унижала при всех ребятах. С ней бы схлестнуться, да не мог: права она, Осокина.

— Наговаривает он на себя, Владимир Николаевич, — запротестовал Вася Патешонков. — Так она не пилила.

— Ничего похожего! — Пандик Лизаров удивленно оглядывал Кондакова.

— Раз говорю, значит, так пилила. — Ленька шумно, с хрипом выдохнул: — Ну, вот… До свидания.

Аребин догадывался, каких мучений стоила Леньке эта повинная. Теперь парень с облегчением двинулся к выходу: дешево отделался и нотаций, которые его всегда бесили, не услышал. Но уйти так запросто ему не удалось: в сенях задержала Шура Осокина.

— Извинился. Что еще надо?

— Подумаешь, подвиг какой — извинился! — Шура толкала Леньку назад, в избу. — Человека сняли с работы, оторвали от дома, разлучили с семьей, послали к нам, для нас стараться… Правильно я говорю, Владимир Николаевич? — Аребин кивнул. — К нам, молодежи, он обратился за помощью. А мы что?

— Вот и пришли… — скромно промолвил Пандик Лизаров.

Кондаков замахнулся на него локтем:

— Замолчи.

— Пришли… Сперва накочевряжились, кистенем намахались, а потом пришли…

— Что же мне теперь, на колени встать?.. Встану, если хотите. — Ленька подступил к Аребину. — Прошу меня от должности бригадира отстранить. Молод я еще для такого дела. Поищите другого человека, посолиднее. А я у него поучусь.

— Что ты, Ленька! — испугался Вася Патешонков. Ленькина просьба изумила, даже обидела Шуру: сдался парень.

— Трудностей забоялся, вот и бежишь.

— Ты сама норовишь улизнуть из села, подальше от трудностей, сама с Коляем Фанасовым переписку держишь…

Шура вспыхнула.

— Если бы хотела, так давно бы улизнула.

Аребин улыбнулся. Замечательные ребята стояли перед ним!

— Молодость — пора временная, повзрослеешь, — проговорил он. — Закалка всегда прочнее, когда человек на трудном деле.

— Скажите, что делать.

— Подводи один трактор к прессу.

— Он уже в Козьем овраге.

— Трактору твоя сила не нужна, — сказала Шура. — Завел его, он и стучит.

— Ну? — спросил Ленька, не понимая, чего от него все-таки хотят.

— Человек пятнадцать ребят можешь собрать? — спросил Аребин.

Ленька небрежно оглядел Васю и Пандика.

— Хоть тридцать. Ну?

— Вот и командуй ими. Братья Аршиновы вам покажут, что делать.

— Кирпичики! — весело пропел Вася Патешонков. — Знаем!..

— Сделаем, Владимир Николаевич, не беспокойтесь, — горячо заверил Пандик Лизаров.

Ленька лишь скосил на Пандика глаза, и парнишка сразу съежился, — по всему видно, Ленька не терпел ни замечаний, ни подсказок. Он бросил, уходя:

— Ладно, подумаем.

Аребин отошел к окошку. Как сказать о самом главном, щекотливом: работа не будет оплачиваться. Он окликнул Леньку, когда тот, спрыгнув с крыльца, проходил мимо:

— Ты можешь объяснить ребятам, Леня? Помощь ваша вроде шефской. Бесплатная. Это для первого случая, для начала… Ну, хотя бы первую неделю.

— Проработают и дольше, руки не отвалятся, — сказала Шура. — Хоть пользу колхозу принесут.

Ухватившись за наличник, Ленька просунул голову в избу.

— Пользу, пользу! Только и твердишь об одном. А мы хотим пользу и для себя выгадать. — Ленька кивнул Аребину. — Вчера про клуб говорили… Обещаете?

— Даю слово коммуниста.

— Ладно, — опять сказал Ленька и оттолкнулся от наличника. Вася Патешонков сообщил Аребину по секрету:

— Между прочим, чтобы вы знали, Владимир Николаевич, кистень тот вчера ночью Ленька кинул в колодезь. На дно.

Кондаков ушел. Шуру Аребин задержал. Девушка как будто испугалась: сейчас коснется ее больного места — отношений с Павлом. И приготовилась к отпору.

— Нехорошо ты себя ведешь, Шура, — начал Аребин. Девушка, волнуясь, перебила:

— А он хорошо? Я долго ждала, думала — переменится, утихнет. К нему подойти страшно, клокочет весь…

— А ты не бойся, подходи. Ласковое слово скажешь да поцелуешь — он и утихнет. Его все против шерсти гладили…

— Вы не знаете, Владимир Николаевич, что это за человек… — Шура страдальчески свела брови. — Не выйдет у нас с ним жизни…

Алена внесла в избу щепок на растопку печи, в чулане насторожилась, сгорая от любопытства: сейчас поймает какую-нибудь новость. Но Шура не оправдала ее надежды, ушла.

Алена бросила щепки у печи и с легкостью девчонки подбежала к Аребину:

— Спросили, чай, за кого Шурка-то наметила замуж выходить — за Коляя или за Пашку? Или в девках решила сохнуть?..

— Нет, не спрашивал, — ответил Аребин. — Вы ее сами спросите.

— Мне она ни в жизнь не скажет. Гордая. Вся в Лукерью…

Павла Назарова вызывали в райком.

Сборы были по-солдатски незамедлительны: поспешно оделся, выбежал на заднее крылечко к рукомойнику, опалил лицо ледяной, прямо из колодца, водой; вернулся в избу, присел к краешку стола.

Мать наложила в алюминиевую миску горячих с лопнувшей кожурой картошек, подала полкаравая хлеба и крынку молока. Павел взял картофелину и осторожно, точно воробья, сжал ее в руках, грея ладони; задумался; есть не хотелось…

Вошел со двора дед Константин Данилыч, у порога скинул с валенок калоши, высокие и оранжевые, склеенные из автомобильной камеры, протер очки чистой тряпицей и сел напротив внука, выбрал картошину и тоже зажал ее в ладонях.

— Любопытно знать, что тебе скажут на вашем бюро…

— Когда человек попадает в проработку, любопытного мало… — Павел швырнул картофелину в миску. — Ну есть же правда на земле, дед!.. Есть закон!

Константин Данилыч с усмешечкой качнул головой, глаза, увеличенные стеклами очков, ласково сощурились.

— Правда-то? — Дед разрезал ножом картофелину на четыре части, крест-накрест. — Есть, сынок. Только не больно почитают ее люди. А ей хочется жить непременно с людьми, без них ей каюк. Вот она и льнет к людям, хоть и знает, что ее недолюбливают, ходит по дворам, стучится в окошки. Где пустят, пригреют, а чаще отмахиваются — не мешай жить!.. И закон есть, Павличек. Закон всех законов — человек. Ты уразумей навсегда. Сколько люди живут на земле, сосчитай-ка! И все-то это время в душу человека сваливали всякую всячину. Много туда попадало и хорошего, потому что все-таки это душа человеческая. Но больше хлам валили — до самого горлышка. И религией ее травили, и загробной жизнью стращали, и страшным судом судили, и злобой трамбовали. И хорошее-то — скажем, любовь к ближнему, к другу-товарищу, к человеку — задавлено на самом дне. Надо почаще говорить людям: ты человек — царь жизни. Живи, люби, трудись, радуйся, царь земли!..

— Все утешаешь, старик… — Склонив голову, Павел как бы отстранил деда укоряющим взглядом из-под изломанной брови, отодвинул миску, намереваясь встать.

Константин Данилыч удержал его.

— Ешь, ешь. А то вон как щеки-то провалились, ими хоть щи черпай, да и живот втянулся, точно у коня после ста верст.

— Ешь! — проворчал Павел, со вздохом сводя лопатки. — Напустит в голову тумана, а потом утешает…

Дед Константин, захватив в горсть, обдоил бородку, разогнал усы, спугивая польщенную улыбку.

— Э, дурачок ты какой! Не обращай на меня внимания, мало ли что иной раз сболтну! Действуй по своей программе… У Варвары-то Ершовой, я знаю, дед был рассудительный, хоть и чудаковатый малость. Бывало, поедет на базар за хомутом или за кадушкой, а привезет полпуда кренделей, навешает связки на оглобли и подкатит прямо к крыльцу. А вот отца ее недолюбливали: умен был, честен. А ежели честный, то уже имеет право судить нечестного: его языка, насмешек пуще ножа боялись. Ровесники они были с Григорием, отцом твоим, гуляли, кажись, вместе… Ее я плохо знаю, видел раза два, еще когда учительницей была. Проворная такая, юркая и в веснушках вся, будто грачиное яйцо, — по материнской линии пошла… Как она тебя примет? В беде-то человек не больно люб…

Мать, выступив из чулана, высказалась коротко и недружелюбно:

— Чай, недалеко от него ушла, в школу-то вместе бегали. — И отодвинулась в полумрак чулана, к печи.

— Люди меняются, — заметил дед многозначительно.

Павел, наливая молоко в граненый стакан, думал о Варваре Ершовой. Когда-то они действительно бегали в школу, вернее — бегал только он. Варя, может быть, и побежала бы, да не могла: на тоненьких ногах у нее были огромные, с отцовской или дедовской ноги, пудовой тяжести подшитые валенки, голова закутана клетчатой шалью, так что виднелся только остренький носик, обрызганный веснушками, — эти веснушки не исчезали даже глубокой зимой; руками, засунутыми в рукава, она прижимала к груди учебники и тетради, завернутые в платок. Она никогда не жаловалась и не ругалась, если ребята, пробегая, мимоходом толкали ее в снег, молча подымалась и, не отряхиваясь, шла дальше, тоненькая, безмолвная и терпеливая.

И Павел один раз опрокинул ее в пухлый нанесенный за ночь сугроб; девочка выронила сверток, платок развязался, учебники и тетради рассыпались: зарябили в глазах фиолетовые цифры и крупно выведенные буквы, такие ослепительно четкие на белом снегу. Павел нарочно громко смеялся, а она лежала, и в голубых укоряющих глазах ее дрожали слезы. Эти фиолетовые строчки и слезы в голубых глазах оборвали его смех. Павел помог Варе подняться, отряхнул пальтишко и собрал тетради; ни слова не промолвив, она пошла к школе, с усилием переставляя ноги в громадных валенках.

Во время войны Варвара окончила в Горьком учительский институт, преподавала в соседнем районе; на партийной конференции была избрана вторым секретарем, а с минувшей осени она здесь…

В сенях послышались возня и топот, дверь несколько раз дернулась, затем как бы нехотя распахнулась настежь: через порог перелезли один за другим Катькины дети, первым Сережа, последней ученица Маша.

— А, явились… — Павел искоса наблюдал, как они выстраивались у порога, шмыгая носами. Сережа, не раздумывая, швырнул на кровать картузик и храбро побежал к дяде. Хотел взобраться на колени, но Павел в эту минуту встал.

— Не до тебя.

— Ты куда? — требовательно спросил Сережа, запрокидывая голову и заглядывая Павлу в лицо.

— На кудыкину гору.

— Где она? И я с тобой! — Мальчик сунул свою мягкую ручонку в его ладонь. У Павла едва заметно дрогнул уголок губ — шевельнулось что-то вроде нежности к этому маленькому доверчивому человечку. Он подхватил его под мышки, вскинул под потолок.

— Вот она где! — Мальчик захлебывался от восторга. Над головой Павла висел маленький Коптильников: и смех, и глаза, и нос — все его…

Руки Павла как бы надломились в локтях, он опустил Сережу на пол и легонько отодвинул от себя. Мальчик растерянно замигал синими глазами, не понимая, почему так изменился в лице дядя. Двое других у порога тоже тревожно примолкли.

Мать, чуть сгибаясь от ноши, вынесла из чулана большой закопченный чугун с картошкой.

— Раздевайтесь, воробьи! — Очки деда добродушно блеснули. — Окружайте чугунок.

«Воробьи» с опаской поглядывали на Павла, не решаясь стронуться с мест. Дед скомандовал:

— Марш к столу!

Сторонкой, обойдя молчаливо стоящего посреди избы дядю, Сережа и Люба пробрались вперед; руки их уже замелькали над чугунком. Маша осталась у порога, выжидающе поглядывая на чулан. Бабушка вынесла ей ломоть хлеба, густо посыпанный сахарным песком, — девочка собралась на работу в школьный сад.

— На-ка, в перерыве поешь.

Движение вокруг чугунка приостановилось на миг. Две пары глаз с нескрываемой завистью поглядели на лакомый кусок. Маша осторожно откусила хлеба, оставив в ломте полукруг, ногой отворила дверь, ушла — по всему было видно, что она не дождется перерыва, съест весь хлеб по дороге.

Мать и Павлу сунула в карман что-то завернутое в тряпицу.

— Там не накормят.

Константин Данилыч поправил очки и выразительно покашлял, что делал всегда перед тем, как серьезно высказаться.

— Слушай меня, Павличек: не хитри, выкладывай все без утайки, в таком деле скрывать — себя зарывать. И слушай, что скажут, одно полезное слово попадется, и то — твое, копи их… Ну, ступай!.. — Выглянул в окошко. — Вон и машина подошла.

Мотя Тужеркин громко топал каблуками.

— Едем, гвардеец, подставлю тебя под артиллерийский обстрел. Помни солдатскую заповедь: держись за землю, голову не подымай!.. — Он подхватил Павла под руку. — Пошли. Завернем за Владимиром Николаевичем и Орешиным — их тоже приказано доставить.

В приемной райкома перед пишущей машинкой сидела девушка с жиденькими косичками на затылке и, выдвинув ящик стола, пригнувшись, украдкой читала книжку, часто кивая головой, точно выклевывала буквы. За окном яблоня стряхивала поздний цвет; розоватый шелковистый лепесток, залетев в приемную, лег на столик. Девушка машинально взяла его и прилепила к нижней губе.

Из кабинета вышла Ершова, и секретарша мгновенно задвинула ящик, уставилась в окно отрешенным взглядом — должно быть, книга завела ее мысли куда-то очень далеко.

Варвара Семеновна поздоровалась с Аребиным и Орешиным, мельком, отчужденно взглянула на Павла. Он встал.

— Натворили черт знает чего, теперь цепляетесь, сваливаете один на другого. — И вышла из приемной.

Павел покраснел, будто к щекам его приложили горячие ладони. Дед был прав — люди меняются до неузнаваемости: нынче свой человек, по-дружески доступный, а завтра, глядишь, до него и рукой не дотянешься. И на вершине, куда он поднялся, сквозняки будто выдули теплоту из его глаз.

Ершова, возвращаясь в кабинет, бросила на ходу:

— Подождите немного…

Вслед за ней пробежал, скупо кивнув ожидающим, Прохоров, по горло занятый, суетливый, в руках растрепанная пачка бумаг, пиджак расстегнут, седая прядь на темени взвилась.

Аребин, проводив его почти враждебным взглядом, заметил со сдержанной неприязнью:

— Представляю, в каком духе он ее информировал…

Орешин неспокойно заворочался на черном, облитом, скользком дерматиновом диване — точила совесть.

Павел скомкал в кулаке фуражку и упрямо ударил ею по колену.

— В Москву напишу. До ЦК дойду.

С этой непреклонностью в душе Павел вступил в кабинет Ершовой.

За длинным столом, покрытым зеленым сукном, расположились знакомые Павлу люди: секретари райкома Сыроегин и Грачев; директор РТС Зуйков; тщедушный и хитроватый Лисин, председатель колхоза «Вешние воды»; директор совхоза Тимофей Иванович Пугачев; Прохоров…

Ершова выглядела усталой и какой-то неподступной, синие глаза отчужденно сухи и холодны, русые негустые волосы строго приглажены; лишь воротничок кофты, сахарно-белый, женственный, оживлял и смягчал лицо; рука ее блуждала по столу, бесцельно передвигая чернильный прибор, стакан с карандашами, мраморное пресс-папье, аляписто изображавшее льва.

— Садитесь, — сказала она вошедшим, остановила взгляд на Орешине и чуть-чуть шевельнула бровями: — Докладывайте…

Орешин, волнуясь, надел очки и развязал тощую папочку с бумагами. «Что тут докладывать? — недоумевал он. — Все ей доподлинно известно — вызывала четыре раза…» Он путано, с запинками говорил о плачевном состоянии колхозных дел до прихода нового председателя, о нехватке кормов и хозяйственных помещений, о падеже молодняка, о том, как Павел Назаров, находясь на посту заведующего МТФ, не сумел сберечь скот…

Орешин сел, будто скинул с плеч непосильную кладь, снова завязал тесемки на папочке и вытер голову платком.

— А своего теленочка Назаров наверняка сберег и растит, — негромко, с ядовитой иронией промолвил Сыроегин, тучный и медлительный, непробиваемый; волосы на крупной голове такие густые, что не могли лежать, стояли дыбом.

— Да, ращу, — подтвердил Павел, угрюмо глядя на Сыроегина.

Поспешно привстал Прохоров.

— Свой теленок пускай растет, — ответил он Сыроегину. — Выращивать скот никому не возбраняется. — Вертко обернулся к Ершовой. — Тяжкая вина Назарова заключается в том, Варвара Семеновна, что он игнорирует известные постановления партии и правительства, касающиеся поднятия животноводства в кратчайшие сроки. Он выступает против этих указаний…

— Врете! — крикнул Павел, порываясь встать; он был взвинчен до последней степени.

Аребин надавил рукой на его коленку, призывая к сдержанности.

Ершова с досадой постучала медной крышечкой от чернильницы по мраморной гриве льва.

— Назаров, ведите себя прилично. Продолжайте, Петр Маркелович.

Прохоров развел руками, как бы покоряясь неизбежности говорить начистоту.

— Вредны не факты, товарищи, не последствия, а умысел, который повлек за собой такие последствия. Вредна тенденция, так сказать. А тенденция Назарова, идущая вразрез интересам народа в вопросе животноводства, требует самого сурового осуждения. Как это ни прискорбно… — Из-под лохматой брови Прохорова сверкнул на Павла стремительный, как выстрел, взгляд. — Назаров, я знаю, будет уходить от ответа, от правды, перекладывать все на других…

— Буду, — подтвердил Павел, и опять Аребин, удерживая, надавил на его коленку.

— Не удастся, — заметил Сыроегин с привычной небрежностью.

Медная крышечка, чуть звеня, опять ударилась о львиную гриву — Ершову раздражало непокорное поведение Назарова.

— Вот видите… — Прохоров даже усмехнулся, с сожалением вздохнул. — Меня поражает одно, Варвара Семеновна: как могли человека с такими настроениями опять поставить на то же самое место в колхозе — на животноводство? Вашей самостоятельности, товарищ Аребин, никто, конечно, не оспаривает. Но вам, человеку новому, следовало бы по-серьезному вникнуть в существо дела… От таких опрометчивых действий, как назначение Назарова, а также производство кирпича, которое принесет вам убытки, да и еще кое-что, о чем мы в будущем поговорим и что обсудим, авторитет ваш не возрастет, а лишь пошатнется. А, как известно, руководитель без авторитета — все равно что всадник без коня…

— За меня, товарищ Прохоров, не болейте, — сдержанно отозвался Аребин. — Коня оставьте себе, если хотите. Я проживу без коня. Хуже, когда конь гуляет без всадника. — Аребин встал. — Варвара Семеновна, я не согласен с решением нашей партийной организации. Назарова обвинили ошибочно, если не сказать, умышленно. Те, кто его осуждал, сами оказались под судом. Кокуздова и Омутного Назаров захватил с поличным…

— Назаров выслеживает других, чтобы выгородить себя. — Сыроегин тряхнул своими стоячими, как водоросли, волосами. — Кокуздов и Омутной ответят за свои грехи, а Назаров поплатится за свои.

— Нет, не поплачусь! — выкрикнул Павел, порываясь к Сыроегину. — Не надейтесь!

Ершова отшвырнула крышечку чернильницы, мраморный лев скользнул на угол стола; она выпрямилась, намереваясь отчитать этого необузданного человека. Но ее опередил скромный и тихий Грачев.

— Послушаем Назарова, Варвара Семеновна…

Ершова устало мигнула, соглашаясь, и рука ее опять засновала по столу, бесцельно трогая предметы.

Павел поднялся принужденно, с натугой: вдруг оставили силы, во рту сделалось горько. Язык не повернуть. Угнетало сознание, что все его доводы бесполезны; лишь слабым огоньком теплилась в груди надежда на ЦК…

— Тяжело оправдываться, когда не знаешь за собой вины. — Павел комкал в руках край зеленого сукна, свисающего со стола. — Не враг я животноводства. Выдумки все это. — Он передохнул, в тоске окинул взглядом людей, склоненных над столом, чиркающих на листках бумаги ромбики и треугольнички, и к нему вернулась ярость, как откатившаяся и вновь нахлынувшая волна; эта ярость зажгла в его глазах темный огонь. — Если вы хотите видеть врага животноводства, вот он, перед вами. — И перегнулся через стол, словно хотел схватить Прохорова. Тот отодвинулся вместе со стулом, вскочил…

— Это уж черт знает… чингисханство какое-то!..

— Полегче, парень, — остерег Павла Сыроегин.

Лисин, потирая руки, ухмыльнулся:

— Говори, говори!..

Ершова следила за Павлом пристально, в недвижности ее таилась угроза.

— Я категорически возражал против покупки телят этой зимой, — сказал Павел. — Я заявлял об этом и Орешину и Коптильникову. Но приехал Прохоров и, угрожая привлечением к ответственности, заставил закупить молодняк…

— А мы и впредь будем привлекать к ответственности за невыполнение решений партии, — сказала Ершова раздраженно и с нетерпением. Павел, отвечая ей, невольно повысил голос:

— Не пугайте, товарищ Ершова! Для нас решения партии — закон.

Сыроегин, усмехнувшись, лениво обронил:

— Вот народ: прижмут к стене, а они одно твердят: «закон». А на деле творят беззакония…

— Во всяком деле следует искать смысл и пользу. — Павел выпрямился, он уже не чувствовал, как его с двух сторон предостерегающе дергали Аребин и Орешин: закусил удила. — Куда ставить телят, чем кормить, Прохорову на это наплевать! Лишь бы соблюсти формальности, лишь бы отрапортовать. А что из этого потом выйдет — тоже наплевать! Если хорошо — на коне, если плохо — можно списать на других. За других я отдуваться не хочу. Я протестую! — Голос Павла сорвался на крик. — Вы можете отобрать у меня партийный билет. Но душу не отберете! Я спаян с партией душой до последнего вздоха!

Сыроегин растревоженно отвалился на спинку стула. Лисин же с интересом подался к Павлу.

— Товарищ Назаров, — Ершова сильно хлопнула по столу ладонью. — Не забывайтесь! Вы не на базаре. — Они стояли, разделенные длинным столом. Взгляд ее выражал гнев и решимость. Павел, повинуясь, сраженно опустился на место, уронил голову, волосы медленно сдвинулись на лоб. Ершова тоже села и уже спокойнее спросила Орешина:

— Вас Назаров предупреждал, что молодняк не перенесет зимы?

— Да, Варвара Семеновна. — Орешин неуверенно привстал. — Он не раз говорил и мне и Коптильникову.

Лисин изумился.

— Зачем же вы его покупали, если знали, что некуда ставить, нечем кормить?

Орешин в затруднении завозился на стуле, помедлил, продумывая ответ. Прохоров, торопясь, налил из графина воды, выпил залпом полный стакан.

— Петр Маркелович настоял…

Ершова чуть-чуть повела глазами в сторону Прохорова, и тот опять схватился за графин, но воды на этот раз не налил.

— Недоставало еще, чтобы я им строил телятники, добывал корм!

— Колхоз сам должен был изыскать и помещения и корма и во что бы то ни стало спасти скот, — сказал Сыроегин.

Хитроватый Лисин вкрадчиво спросил, уточняя:

— Колхоз должен был спасти, товарищ Сыроегин, или Назаров?

Сыроегин тупо замигал. Взгляд Ершовой требовал ответа.

— Конечно, колхоз… Правление…

Лисин тоненько засмеялся:

— А все шишки полетели почему-то на одного Назарова. — Он уселся поудобнее, как бы готовясь к большой речи. — Животноводство — узелок крепкий, сложный, его ударом топора не разрубишь. Тут надобно действовать с умом, исподволь. А за товарищем Прохоровым — ты извини меня, Петр Маркелович, — такой грешок водится: прикатит, даст указание — выполняй!..

— Товарищ Аребин, — спросила Ершова, — почему вы доверили Назарову дело, которое он, если верить некоторым товарищам, провалил?

— Этим некоторым товарищам верить не надо, Варвара Семеновна. — Аребину страстно хотелось переубедить Ершову, сломить ее непреклонность; он был убежден, что она поймет его. — Назарова я знаю не так давно, но изучил хорошо. Он несдержан, горяч, даже груб. Рвачи и расхитители свили в колхозе теплое гнездо. Назаров не мог жить в этом гнезде. Он дрался с Коптильниковым, Омутным, Кокуздовым — закоренелыми паразитами колхозного дела. Он и против вас, товарищ Прохоров, пошел, потому что вы встали на сторону этих рвачей и расхитителей, я хорошо запомнил то собрание… Мне непонятно, почему Кокуздов и Омутной, уличенные в воровстве, до сих пор на свободе. И вообще… — Аребин помолчал, как бы собираясь с мыслями. — Вы, Петр Маркелович, часто навещаете наше хозяйство. Это хорошо. Только помощи от вас недостаточно. А вот палками, чтобы совать нам в колеса, вы запаслись в достатке…

Прохоров поправил шарф, поплотнее укрывая простуженное горло; ирония приподняла его кустистые брови.

— Это вы кирпичики имеете в виду?

— Да, хотя бы и кирпичики.

— Я и сейчас скажу: не за свое дело взялись! Это нами проверено на практике. И еще скажу вам, товарищ Аребин: не прыгайте выше головы…

Резкий стук по столу оборвал спор. Ершова взглянула на Павла, верхняя губа поднялась, открывая белые зубы со щелочкой спереди. Улыбка эта как бы перекинула мостик между ними: прежняя Варя вернулась с того, враждебного берега.

— Предлагаю отменить как неправильное решение партийной организации колхоза «Гром революции» об исключении из партии Назарова Павла Григорьевича. Предлагаю также отметить поведение коммуниста Назарова в разбираемом деле как глубоко партийное и принципиальное.

Павел приоткрыл рот: еще не верил тому, что она сказала. В нем проснулся воин. Он вытянулся, захотелось отчеканить по-боевому: «Служу Советскому Союзу!» Но жгучий комок перекатывался в горле, мешая говорить.

— Разрешите выйти? — наконец с хрипом вымолвил он и, качаясь, толкнул обеими руками дверь.

Навалившись грудью на кабину, Павел стоял в кузове мчащейся машины. Навстречу неслись облака. Клубясь, упруго выгибая бока, они сталкивались и расходились в небе, налитые белым сиянием. И ветер, с размаху бьющий в лицо, тоже представлялся белым; он как бы раздвигал губы Павла, невозможно было сдержать улыбку. Тяжкая ноша гнула Павла к земле — и ее сняли; душа снова расправляла крылья. Все в мире неузнаваемо изменилось: поля пламенели зеленее, чище, сочнее, солнце расшвыривало свое звонкое золото щедрее, деревни казались краше, уютнее. В груди Павла разлилась живая, непривычная теплота. Не терпелось повидать Шуру; торжества своего он ей, конечно, не покажет, известит о случившемся небрежно: ведь он был убежден в справедливом исходе…

Сзади, нагоняя машину, скользила облачная тень; она уже зацепилась за борт и влеклась по дороге, казалось замедляя ход грузовика, а Павел почему-то боялся, что тень, налетев, захлестнет и погасит свет. Эта тень напомнила ему Прохорова: он еще долго будет гнаться за ним, как эта тень, будет цепляться и замедлять ход его жизни.

Мотя Тужеркин, как назло, притормаживал перед каждой канавкой, точно вез больных. Перевесившись через борт, Павел, торопя, стукнул Тужеркина в плечо.

— Пересаживайся на телегу, если не можешь управлять техникой! Гони быстрее! Прямо на Козий овраг держи!..

— Учи своих доярок коров доить! — саркастически заметил Мотя, на секунду обернувшись. — У тебя душа под облаками парит, так и я должен за ней тянуться? Закажи себе вертолет…

Но газу прибавил.

Аребин, сидевший в кабине между Мотей и Орешиным, подмигнул Павлу: понимал его состояние.

Грузовик подкатил к Козьему оврагу, Павел выпрыгнул из кузова почти на ходу. Оглядевшись вокруг, он ахнул от изумления: правый берег трудно было узнать.

Выстроились недавно сколоченные сараи для просушки сырого кирпича, невысокие столбы подпирали соломенную кровлю. Рядом с ними темнел пресс; гусеничный трактор Леньки Кондакова мерно подрагивал от рокота мотора, по натянутому, стремительно скользящему приводному ремню пробегала зыбь. За сараями выкладывали врытые в берег две калильные печи; старым, опытным печникам помогали молодые ребята — ученики. Парни и девушки копошились и в открытом карьере лопатами наваливали глину в вагонетку и по узеньким рельсам везли к прессу, вываливали ее возле транспортера. Огромный винт, подобно мясорубке, мял, перемешивал и вдавливал глину в узкую четырехугольную, в форме кирпича, горловину. Пандик Лизаров время от времени опускал на сплошную глиняную ленту счетверенный нож: после каждого взмаха на стол ложились четыре синеватых сырых кирпича. Их относили под навес и укладывали штабелем, в елочку, на ветерок.

К машине, возле которой стояли Аребин, Орешин и Мотя Тужеркин, неторопко приблизился старший Аршинов, Папий, в фартуке, заляпанном глиной, с засученными рукавами, в рукавицах, — он клал печь; волосы его повязаны платочком, черная борода присыпана сизой пыльцой.

— Хорошо помогают ребятишки, Владимир Николаевич. Просто не нарадуюсь. Надолго ли хватит у них пороху, не знаю.

Бросив на полдороге вагонетку с глиной, подбежал Ленька Кондаков, без рубашки, в кепочке на кудрях; солнце уже успело горячо лизнуть его: лопатки, грудь, плечи заалели.

— Пороху у нас хватит. — Он надежно защищал своих. — Но надолго не рассчитывайте. Сто тысяч кирпичей отштампуем, и хватит. На клуб перейдем. Я хорошо понял вас, Владимир Николаевич: спасение утопающих — дело рук самих утопающих…

— Не совсем точно, но и за это спасибо, Леня. — Аребин ласково оглядывал сердитого парня. — Надень рубашку, а то сгоришь.

Мотя Тужеркин, словно коня, похлопал Леньку по упругой, бугристой спине.

— Нет такого огня, на котором сгорел бы Ленька Кондаков!

Папий Аршинов всей грудью повернулся к печам.

— Денька через четыре закончим кладку. Возите дрова, Матвей Романович. Пускай подсыхают…

Услышав такое уважительное обращение, Мотя приосанился.

— Дрова, дядя Папий, можете считать, что на берегу.

Павел Назаров немного постоял, оглядывая кирпичное производство, затем кинулся к прессу, отодвинул Пандика Лизарова и, схватившись за ножи, с силой надавил на глиняный «поток». Четыре кирпича послушно легли на стол. Павел бережно, будто новорожденного, взял в руки кирпич, мягкий, с влажными синеватыми гранями, и подошел к Аребину.

— Видали? — Он словно бы не доверял своим глазам. «В таком колхозе да свой кирпич — это же чудо!» — говорил жаркий его взгляд.

Смущенно, робко Павел попросил Тужеркина:

— Будь другом, съезди за Шурой Осокиной.

— До двора сто шагов, буду я машину заводить!..

— Тогда сходи. Пожалуйста…

— Не пойдет она к тебе.

— Уговори.

Тужеркин невнятно проворчал, наморщив утиный нос:

— Вот еще дело!.. — Но отказать не смог: взгляд гвардейца и грозил и умолял, — и нехотя поплелся в сторону дворов.

Павел ждал неподалеку от грузовика, позади размеренно сотрясался и скрежетал пресс, выдавливая и выкладывая на стол все новые и новые кирпичи. Безотрывно Павел следил за Тужеркиным.

Вот Мотя достиг скотного двора, возвышавшегося на взгорье вблизи Козьего оврага, сунулся в темный проем двери. Через какую-нибудь минуту вывернулся из-за угла уже вместе с Шурой. Синий сатиновый халатик на ней был распахнут, шелковая косыночка сползла на плечи, и теплый ветер мягко расчесывал ее соломенные волосы. Порой она бежала, не поспевая за размашистыми Мотиными шагами.

Подойдя ближе к оврагу и увидев Павла с глиной в руках, девушка выставила вперед руки, словно перед ней была стена.

— А сказал, из райкома комсомола вызывают. Ну и балда ты, Матвей, на удивленье! — И повернула назад.

— Погоди. — Мотя, обхватив ее, легонько приподнял и понес.

Возмущенная таким нахальством, Шура ударила его каблуком по ноге. Поставив девушку перед Павлом, Мотя закричал, страдальчески морщась:

— Ты, Шурка, очумела совсем! Ноги мне отбила! От коленных чашек небось одни осколки остались!

Она растирала руки выше локтей.

— Словно клещами сдавил, за месяц синяки не сойдут!

— Получишь приказ — раздумывать нечего. Выполняй!

Девчонки, работавшие в карьере, побросали лопаты и вылезли на бугорок поглазеть. Громко смеяться они не смели: в разыгравшейся сцене участвовала секретарь комсомольской организации. Девчонки смущенно хихикали, переглядываясь. Ленька, оттолкнувшись от вагонетки, запустил в них горстью глины. Девчонки с визгом попрыгали в карьер.

Шура обернулась к Павлу, заносчиво прищурилась:

— Что тебе надо от меня? Долго будешь мучить? Я терпела, ждала — одумаешься. Но всякому терпенью приходит конец.

Павел как будто не понимал, даже не слышал, что она говорила.

— Гляди, королева Солома, что начали делать, — протянул ей бесформенный ком глины, в неистовом порыве смятый его пальцами. — Ты только подумай, Саня: свой кирпич! Мы наделаем кирпичей много, очень много, вот увидишь! Будем класть дома… Сперва для вдов — жен и детишек павших воинов. Сам буду класть, своими руками. Не сумею — научусь… Все село у нас будет каменное, белое… На, подержи в руках… — Он сунул Шуре ком глины.

Она с испугом глядела на Павла и тоскливо, с жалостью думала: «Он не в себе…» Взяла увесистый глиняный ком, подержала немного, глядя на глубокие оттиски пальцев, потом уронила к ногам, отошла к сараю, где стоял Аребин.

— Поговорите с ним строго, Владимир Николаевич, — попросила она жалобно. — Сил моих нет! Опять пойдут пересуды по селу, скажут: Шурке Осокиной Пашка Назаров преподнес ком глины из Козьего оврага… Ребятам в глаза смотреть стыдно…

Аребин следил, как под крышей сарая ряд за рядом укладывались в штабель кирпичи для просушки.

— Ты ведешь себя неразумно, Шура, — сказал Аребин. — Самой горько, и ему несладко… Что это за жизнь!

Девушка с укором взглянула в его холодноватые глаза. «И у него не нашла поддержки». Она безмолвно пошла на бугор, ко двору, и белый — из-под облаков — ветер расчесывал ее соломенные волосы.

Дед Константин Данилыч уезжал с Мотей Тужеркиным в Москву по делам колхоза; дожидаясь машины, он присел на крылечке, по-стариковски опрятный, чистенький. Катька собрала его в дальнюю дорогу старательно: новый черный костюм в мелкую полоску, белая рубашка, подпоясанная узеньким ремешком, парусиновые полуботинки с кожаными носами; седой клинышек бородки и массивные роговые очки придавали деду ученый вид.

— Я надеюсь на вас, Константин Данилыч, — сказал Аребин озабоченно. — Начнется уборка — машины нас зарежут. Резина просто горит…

Константин Данилыч, сняв очки, долго и без надобности протирал стекла.

— В позапрошлом году посылали меня в Москву за кардолентой для шерстобойни. Не было такой малости ни здесь, ни в Горьком. Да и в Москве могли выдать только по приказанию министра. А до министра, мне говорят, высоконько вам будет, старик… Ничего, говорю, меня Ленин принимал. Примет и министр… Достал я кардоленту, привез… Авось и для машин все, что нужно, привезем…

Снаряжая машину в Москву, Аребин надеялся, что Мотя Тужеркин привезет Ольгу и сына, что она одумалась — времени для этого прошло достаточно — и останется здесь жить. Но вчера пришло от нее письмо, коротенькое, отчужденное. Дома было явно неблагополучно. Ольга, видимо, покорилась судьбе, внутренне отдалась на ее волю. Она извещала, что приехать не может, отпуска у нее не будет: истратила его на весеннюю поездку в Соловцово; что Нюша уехала насовсем в Ардатов, к сестре; что Гришу постарается устроить в лесную школу; что папа прихварывает…

Аребин не упрекал Ольгу. Супружеские обязательства и права — это еще не те узы, которые бесповоротно соединяют людей; жена не хвост и не нитка вопреки пословице: «Куда иголка, туда и нитка». Единство взглядов, убеждений, жизненных целей — вот что спаивает нерасторжимо, вот что по-настоящему надежно. Аребин вздохнул. Было одиноко, тоска по сыну делала его несчастным. Ольга уходила все дальше и дальше. Не остановить, не вернуть…

На огороде, в лунках, пышно раскинулись жирные огуречные плети; бледно-желтые цветочки проглядывали сквозь густую листву; кое-где намечались молодые огурчики.

К грядкам воровато подступил петух, остановился, выпятив золотистую грудь, и, тряхнув рубиновым гребнем, поведя на Аребина круглым и каким-то накаленным, дерзким глазом, строго произнес свое петушиное: «Ко-ко-ко!» И сейчас же на этот призыв подбежали две курочки, суетливые и бестолковые. Петух широким и щедрым взмахом ноги со шпорой отшвырнул плеть и открыл для них огурец.

Аребин улыбнулся, припомнив, как в детстве мать посылала его:

— Володька, поди выгонь с огорода кур. Все огурцы выклюют…

Вот и сейчас он неожиданно хлопнул в ладоши, крикнул, и куры с наигранным испугом, скандально крича, метнулись в сторону, хотя в этом не было необходимости; петух же, кося накаленным глазом, покинул огород неторопливо и с достоинством, он как будто был шокирован шумом, поднятым глупыми курами из-за пустяков…

Отворив калиточку, Аребин вошел в огород и присел возле лунок. Руки нащупали под шершавыми листьями два тугих, в острых пупырышках огурца. Обтер их подсолнечным лопухом и тут же, на грядках, съел. От огурцов повеяло свежестью ранней весны.

Мотя Тужеркин, подкатив на машине к самому крыльцу, выпрыгнул из кабины. Волнение перед предстоящей дорогой он попытался прикрыть показным громким оживлением.

— Готов, путешественник? — крикнул он Константину Данилычу. — Оторвемся мы с тобой, дед, от гнезда, и ищи-свищи нас: заживем, никому не подвластные, сами себе хозяева!

На крыльцо вышли и мать, и Катька, и ее ребятишки. Павел заботливо застегнул пуговицу на рубашке деда.

— Смотри, чтобы тебя не продуло, — наказывал он. — Мотя, оба окошка не открывай, чтобы ветер насквозь не гулял… И на улицах там оглядывайся. — Павел нырнул к Моте в кабину, откинул сиденье и вытащил из сумки бутылку.

— Что это такое? — с угрозой стал наступать он на Мотю.

Тужеркин изумленно развел руками.

— Вот нюх — прямо собачий! Прихватил, чтобы с устатку глотнуть. — И умолк, увидя гневно вспыхнувшие глаза гвардейца.

Павел с размаху швырнул бутылку, разбил об угол избы; в стороны полетели брызги и осколки.

— Если узнаю, что выпил в дороге, несдобровать тебе, Матвей. Учти, я тебя предупредил. Дед мне доложит.

— Ни капли! Подписку дам.

С огорода вышел Аребин.

— Надежно собрался?

— Вроде ничего не забыл, Владимир Николаевич. — Мотя часто заморгал, припоминая, не упустил ли он чего-нибудь. — Три запасных колеса взяли, десять штук камер, сам все заплаты на них проверил. Аккредитив в кармане, документы тоже…

— Заезжайте прямо к моим, — сказал Аребин. — Машину поставьте ночевать в переулке. Вот письмо, передашь его Ольге Сергеевне.

Мотя спрятал письмо в бумажник.

— Прощайся, дед, — сказал он. — Засветло надо добраться до Горького.

Дед Константин поцеловался с домашними, и Павел подсадил его в кабину, плотно прикрыл дверцу. Машина тронулась…

Катька собирала осколки бутылки, чтобы ребятишки не порезали ноги.

С утра Наталья ушла в поле, пробиралась целиной среди желтых лужиц поспевающих хлебов, определяя участки для выборочной косовицы, и теперь, усталая, возвращалась в село. На мостике через Медянку она задержалась, охваченная тревожным раздумьем, облокотилась на жиденькие перильца; она часто останавливалась вдруг в самом, казалось, неподходящем месте, чутко прислушивалась к чему-то и улыбалась, словно заглядывала внутрь себя.

После той ночи во ржи она заметно переменилась; лицо стало тоньше и строже, тревога смахнула с губ беспечную, чуть брезгливую усмешку, дерзкая лукавинка и надменность в глазах сменились беспокойством.

Внизу, сквозь узкую горловину в запруде, с дремотным бормотаньем переливалась зеленоватая вода. Полосатая лягушка высунула рогатую морду и что-то по-старушечьи скрипуче и брюзгливо проурчала. С берега булькнули в воду комья земли. Лягушка не устрашилась, не нырнула, лишь отодвинулась подальше, укоризненно блеснув крупными горошинами глаз: нигде ей, старой, нет покоя… Наталья подняла голову.

На мостик сбежала Маня Фетисова, запыхавшаяся и растрепанная; на пыльных щеках — светлые продольные полоски. Девушка, видимо, плакала.

— Как хорошо, что я вас увидала, Наталья Ивановна! — заговорила она всполошенно. — Бабы разбежались!

Наталья не поняла.

— Какие бабы? Откуда?

— С кукурузы. С прополки. По домам. Разбежались — и все. Не хотим, говорят, задаром спину гнуть — и все! И ушли…

Наталья растерялась, на переносье обозначились мелкие веснушки; ее качнуло, и перила, скрипнув, пошатнулись.

Год назад к «Грому революции» был присоединен маломощный колхоз деревни Березки. На его площадях была посажена кукуруза, и вопреки указаниям из района посажена поздно: Наталья ждала, когда почва хорошо прогреется и удобрится. Взошла кукуруза дружно, свежая и сочная, и теперь требовала тщательного присмотра. Уход пропольщиц с полей грозил бедой: сорняк заглушит, сожрет кукурузу, как и в прошлый и в позапрошлый годы. И в случае неурожая Наталье припомнят ослушание.

Наталья чуть оттолкнулась от перил и, свернув с мостика, побежала по тропинке вдоль берега. До Березок всего три километра, искать машину или подводу — только время тратить.

— И что с ними стряслось, с этими бабами, ума не приложу! — прерывисто проговорила Маня Фетисова. — Словно их ветром всех сдуло, снялись и упорхнули!.. Ох, Наталья Ивановна, задохнулась!..

За селом на дороге, среди хлебов, в тишине, Наталья как-то сразу успокоилась. «Раньше при таком известии и не охнула бы, — подумала она с улыбкой. — Ну, ушли и ушли, ничего такого отчаянного в этом нет… А теперь как рванулась, будто на пожар!..» Земля, по которой ступал любимый человек, становилась ближе, роднее.

— Подожди, Маня, — сказала она девушке. — Отдохнем.

Маня сразу же села сбоку дороги, примяв стебли пшеницы.

— Когда не надо, машины проходу не дают, пылью замучают, — обиженно проворчала она. — А сейчас, как нарочно, ни одной живой души.

Пшеница, окропленная звоном жаворонков, текучей рябью спадала от дороги к речушке; второе крыло занесла к самому небу. Солнце все гуще присыпало колосья золотистой пыльцой. Остаток пути до Березок Наталья и Маня Фетисова прошли не спеша.

В деревне на пруду стояла по колени в воде женщина с подоткнутым подолом юбки. На деревянных мостках кучкой лежало белье. Женщина с размаху била вальком по мокрой, свернутой в жгут рубахе.

Маня Фетисова указала на нее.

— Глядите, Дунява Гагонова! Белье полощет как ни в чем не бывало! До чего же непостоянная женщина! Работать примется — не угонишься. Ввяжется ругаться — считай, пропал, десятерых за пояс запихнет. С кукурузы первая ринулась — никакая сила не остановит… Видишь, как хлещет!

Наталья спустилась на прогибающиеся под ногами мостки. Дунява распрямилась, поспешно обдернула юбку, прикрывая колени, и смущенно улыбнулась, крупная, полногрудая, полыхающая здоровьем; глаза серые, с дымком, на алых щеках ямки, один зуб спереди чуть с косинкой, и этот косой зубик и ямки на щеках придавали лицу девичью чистоту и обаяние. Такие лица изображать бы на полотне, как символ плодородия, изобилия, довольства и счастья!

— Белья накопился целый ворох, — как бы оправдываясь, заговорила Дунява певучим, обвораживающим голосом, и улыбка раздвинула ее вишневые губы. — Суббота придет — не то что самим, мальчишке переменить нечего…

— Ты, Дунява, за белье не прячься! — крикнула ей Маня Фетисова. — Не оно погнало тебя с кукурузы!

Наталья пристально, с оценкой разглядывала женщину.

— Неужели у тебя сердце не болит: бросила работу, сбежала домой?

Ямки на тугих щеках Дунявы углубились.

— Если оно начнет болеть по любому случаю, то, пожалуй, зачахнет прежде времени!

Маня косилась на Дуняву осуждающе, враждебно.

— Есть ли у нее сердце-то, это еще надо узнать. Зато язык болит, за это могу поручиться: мозоли набила от пересудов.

Дунява швырнула валек в воду, окатив себя и Наталью брызгами, прищурила свои дымные глаза и пошла на Маню Фетисову.

— А тебе что за интерес мои болезни считать? — В груди ее словно лопнула певучая струна; скандально-визгливый голос сверлил слух. — Ты что, лекарь? Все боли, какие есть, мои! За кукурузу страдаешь, звеньевая! Смотри, высохнешь от усердия, замуж не возьмут! — Дунява обернулась к Наталье. — Работать на даровщину не согласная!.. Когда мы были одни, без вас, все знали, кому что заплатится. Нас в поле за подол не тянули. Сами шли. Теперь мы, березовские, в вашем колхозе пасынки! Для нас — крошки с вашего стола. Крошками сыт не будешь!

— Остановись! — крикнула Наталья. — Подумай, что болтаешь! Кто вбил тебе в голову такую дурь?

— Сами не маленькие, видим.

Наталья с осуждением покачала головой.

— Красивая женщина, молодая, а так распускаешь себя, смотреть противно!

— А коли противно, так отвернись! — Дунява рывком запихнула под платок пряди волос, сбежала в воду, замочив края юбки, и с ожесточением стала хлестать вальком по мокрому белью.

— Зачем послали ко мне березовских? — Маня взглянула на Алгашову с упреком и обидой. — Теперь Шура Осокина вызовет, выговаривать начнет: скажет, не смогла организовать прополку… А как такую бабу организуешь! Разве что Тужеркин ее организует…

Неподалеку от пруда на крылечке избы сидела старуха с маленьким на коленях. Она подозвала Наталью и Маню.

— Пробрали бы вы ее хорошенько, толстобокую, — заговорила она ворчливо и кивнула на Дуняву: мать с дочерью жили не в ладах. — Ишь повадку взяла: чуть что, и с поля долой! Такая много домой не принесет, на другое надеется… А все Коптильников подбивает…

— Коптильников? — вырвалось у Натальи.

— Он. Вы, говорит, бабочки, зря стараетесь. Кукуруза эта — пустая трата сил, говорит. Когда, говорит, я был хозяином, я о вас заботился. А чужому человеку какой до вас интерес? Он, говорит, рад выслужиться перед начальством. А выслужится — поминай, как звали… Эти дуры-бабы уши и развесили.

Дунява прошла в избу, неся на коромысле сырое белье, опять улыбающаяся, на щеках переливались ямки, словно солнечные зайчики на стене.

— Жалуется, что ли? — небрежно, с добродушной усмешкой спросила она. — Вы только начните ее слушать, она вам наврет через край. — И боком, чтобы не задеть коромыслом за косяки, прошла в сени.

Наталья и Маня Фетисова побывали еще в четырех домах, встречались с женщинами. Эти не высказывались грубо и откровенно, как Дунява Гагонова, а, извиняясь, отводя взгляд, ссылались на то, что по дому хлопот полон рот; да ведь и то знаем, что вся наша работа впустую пойдет: не уродится кукуруза, как и в прошлом годе, не получим ничего, климат наш для нее неподходящий… Местность свою мы знаем доподлинно.

— Ну Коптильников, ну и волчище! — Ноздри Натальи задрожали от сдерживаемой ярости.

Маня Фетисова, взглянув на нее, забеспокоилась:

— Так он может и уборку сорвать.

— Уборку? — Глаза Натальи мстительно сузились. — Ты наговоришь! На то, чтоб уборку сорвать, силенок не хватит, хребет надломит. Плохо, что у него сторонников много и здесь, в Березках, и в Соловцове. Все, кому дисциплина против шерсти, за него. Кокуздова с Омутным забрали, этот остался. Ну, погоди!..

Попутная машина довезла их до села, подкатила к самому крыльцу дома Коптильникова. Наталья застала хозяина на огороде, он устраивал дочкам качели. Это безвинное занятие придавало ему по-домашнему добрый, простецкий вид. Девочки ждали, когда отец привяжет к перекладине вторую веревку.

— Наталья Ивановна! — Коптильников от волнения выронил из рук веревку. — Вот не ожидал!.. — Он легко спрыгнул на землю, усмехнулся смущенно. — Совсем недавно я на этом турнике упражнялся для бодрости, по сорок раз на руках подтягивался, а теперь вот для качелей ребятишкам пригодился… Прошу в дом, взгляните, как живу… — Он хотел взять Наталью под руку, но она, уклонившись, прошла в избу. — Когда председателем был, вы так и не выкроили время навестить нас… Спасибо, что хоть сейчас пришли. Живу отчужденно, одиноко, словно пенсионер…

Мебель в избе была прикрыта газетами и придавала комнате нежилой вид.

— Пыль садится, — объяснил Коптильников, — и мух на блестящее тянет. Не успеваю вытирать. И все сам, никому не доверяю, царапин наделают. В горке хрусталю и фарфору положено быть. Но не имеем. Так я книги ставлю — выписываю. Вот, например, Жюль Верн. В детстве бы надо его читать. Не пришлось. Так теперь изучаю. Уведет он тебя в такую даль — возвращаться на нашу грешную землю неохота. И в Индии побывал, и в Америке, и в океанах, даже на Луну слетал… — Излишней суетливостью он старался скрыть свое смятение, все время напряженно улыбался, а голубые глаза оставались серьезными, в них стоял вопрос: зачем она вздумала приехать? — Садитесь, Наталья Ивановна. — Он сбросил газету со стула и подвинул его Наталье. — Хотите чаю? Сейчас самовар поставлю…

— Спасибо, — произнесла она скупо, все время наблюдая за Коптильниковым. — Я пришла спросить: зачем вы мешаете нам работать, а людям жить? Чего вы добиваетесь?

Коптильников насторожился.

— Что случилось, Наталья Ивановна?

— Вы отлично знаете сами. — Наталья нетерпеливо пошевелила пальцами правой руки, будто сжимала рукоятку плети. — К прежнему, к вашему, возврата не будет. Никогда.

Из-за ситцевой занавески выглянула обеспокоенная жена. Коптильников дернул плечом, она испуганно укрылась.

— Объясните толком, что произошло. — Отечности под глазами Коптильникова багровели, набухая.

— Зачем вы подбили женщин бросить прополку?

— Я их не подбивал.

— Врете!

— Наталья Ивановна, выражайтесь полегче. Не забывайте, что вы у меня в доме. Березовским женщинам только слово кинь, они сейчас же, как стая ворон, разлетятся…

— Зачем же вы кидаете эти слова? Неужели не понимаете, что это для вас, мужчин, непристойно, гнусно! Вы ищете лазейки, чтобы ославить Аребина, помешать ему. Не выйдет! Здоровый человек — вместо того чтобы мух с мебели сгонять, шли бы в колхоз!

— В колхоз? — спросил Коптильников со злой насмешкой. — Сперва вытурили из колхоза, а теперь зовете в колхоз! Это на какую же должность приглашаете, не бригадиром ли?

— Много чести! Вы сначала поваляйтесь у колхозников в ногах, прощенья попросите за тот вред, какой вы им причинили! Вы должны потом и кровью заслужить честное звание рядового колхозника…

Коптильников шагнул к Наталье, правая щека его дернулась, он придавил ее кулаком.

— Рядового? — спросил он, весь наполняясь гневом. — Не дождетесь! Сами у меня в ногах поваляетесь! А ты дьявол! Не женщина ты! Показать тебе на порог, что ли? — крикнул он.

Пальцы Натальи сжались в кулак. Она взглянула в потемневшие от ненависти глаза Коптильникова.

— Пощадила вас, детей ваших пожалела. — Она шагнула к двери, повернулась и бросила напоследок: — В другой раз не пощадим. Мы вас обезвредим. Поняли? А завтра вы пойдете в Березки и заставите женщин вернуться на кукурузу. Не сделаете добровольно, я привезу вас туда с милицией и заставлю во всем им признаться.

Уходя, Наталья услышала, как в комнате что-то грохнуло и зазвенело, затем раздался испуганный женский вскрик — должно быть, Коптильников в приступе бешенства разнес горку или еще что-нибудь.

Над созревающими хлебами, замыкая круг за кругом, одиноко, неприкаянно ходил ястреб.

Перед самой жатвой сквозную небесную чистоту словно разбавили молоком, она замутилась, потускнела. За облаками металось солнце и, отыскав прорехи, швыряло на землю — то в низину, то на бугор, то на огороды — жаркие, ломившие глаза пятна. Ночью ветер лизнул мокрым языком пшеницу на взгорье, оставив длинные глянцевито-темные полосы поникших колосьев.

Наталья нашла Аребина возле Козьего оврага.

Дым от калильных печей, напитанный дождиком, отяжелевший, тек понизу, налил овраг до краев: Аребин вместо дыма увидел на миг воду, розоватую от утренней зари, и на ней белой пеной гусиные стаи. Хорошо бы перегородить ручей прочной плотиной, тогда ставь насос и гони воду на дворы, в свинарник, пей вдоволь… Но это потом, потом… а сейчас все силы на главное. Он опасался, что непогода, затянувшись, задержит уборку урожая, доставит много лишних хлопот. Его тревожили также Мотя Тужеркин и Константин Данилыч — машина ушла в Москву, казалось, очень давно. Эта поездка как бы связывала Аребина, хоть и ненадежно, с прошлым, в душе еще горела надежда на лучший исход.

— Как вы изменились, Владимир Николаевич! — с удивлением заговорила Наталья, подойдя к нему. — Я просто не узнаю вас.

Аребин улыбнулся с грустью; он и сам знал, что от него, прежнего, иронически-беззлобного, ничего не осталось; он окреп и внутренне возмужал; ветер и зной желто загрунтовали лицо, взгляд серых глаз стал жестче, непреклоннее.

С венца, незаметные, скользили в лощину сумерки, серые и теплые. Наталья тихо ступала по влажной траве.

— Изменились вообще, — прибавила она, — и ко мне в частности… — Сделав несколько шагов впереди него, она рассерженно обернулась. — Ну, что это за жизнь, Володя! Встречайся украдкой, при людях взглянуть не смей, улыбнуться не смей! Никогда не подойдешь, словечка не шепнешь!.. Как будто ты избегаешь меня, как будто даже раскаиваешься в чем-то. Не хочу так!..

— Не сердись, Наташа. — Аребин легонько коснулся рукой ее локтя. — Дай подумать…

Наталья с вызовом запрокинула голову, блеснула полоска зубов.

— Все равно вам от меня не уйти, сударь, сколько ни раздумывайте! — этим наигранным восклицанием она пыталась прикрыть свою беспомощность, печаль, обиду на уклончивый его ответ, нерешительность. — Жену ждешь? Не приедет она к тебе! Если и нужен ты ей, так только там, в Москве. Здесь — нет. Это я верно знаю. А мне ты нужен везде. И шагать нам по жизненной дорожечке вместе.

Аребин с испугом отступил от нее.

— Что ты наговорила! Думаешь, восемь лет совместной жизни легко сбросить с плеч?

— Нет, нелегко. А придется. Без опоры идти в жизни еще тяжелее. Не так?

— Так, — согласился он. — Но погоди, не станем предрешать. Все это сложно, трудно — и не до того пока… Всюду, куда ни взглянешь, нужны руки, усилия, средства. Уборка хлебов наступает, а тут дождь зарядил на каждый день… Воду в бочках возим, не напасешься, а она рядом течет, только протяни руку…

Наталья поняла, что он уходил от настойчивого ее вопроса.

— Хлеб в поле не оставим, уберем. А с водой… — Она пытливо взглянула ему в лицо. — Самое трудное — решить, Володя. Ты задумал поставить плотину в Козьем овраге — и поставишь. Я ни минуты не сомневаюсь в этом.

— Наташа, дружище, спасибо! За поддержку. — Он положил руки ей на плечи. — А ты стоящая женщина. С толком.

— Хорошо, что хоть это признал. А то ведь горько чувствовать себя бестолковой. — Она склонила голову набок, вздохнула: опять разговор начистоту не получался, опять он свернул в сторону. Но решимость, с какой она шла к нему, не ослабевала, накал не остывал. Она встряхнула плечами, сталкивая его руки.

— Володя, я прошу тебя ответить мне, — потребовала Наталья. — Кто я для тебя? Нужна я тебе? Нет, не так, как ты думаешь! Как человек, как друг, жена нужна? Или я необходима тебе только для забавы, для встреч в темноте, в овражке? — Ее грудной голос перешел на отчаянный крик. — Тогда я скроюсь отсюда! Завтра же уеду!

Аребин, рванувшись, зажал ей рот.

— Тише. С ума сошла! Услышат!

— Пускай слышат, я не боюсь, — глухо произнесла она.

— Никуда ты не уедешь. Даже думать об этом не смей…

Аребин невольно и все сильней сжимал ее плечи. И опять, как и тогда, во ржи, все отодвинулось, ушло, лишь стояли перед ним ее глаза, сияющие от слез, полураскрытый в слабой улыбке рот, влажно белевшие зубы — нет сил оторваться!.. Она, клонясь к нему, беззвучно, одними губами, прошептала что-то, должно быть, нежное, что произносят в минуту близости…

В это время на дороге возник глуховатый гул спускающегося с венца грузовика. Машина перебралась по узенькому мостику через овраг и, густо загудев, выползла на пригорок.

По дороге, погромыхивая на жестких кочках, прошел Мотин грузовик. В редких сумерках Аребин различил трех человек в кабине и в кузове женщину с повязанной головой; ему показалось, что он видит строгий и скорбный ее профиль…

Наталья медленно сняла руку с его плеча.

— Иди встречай, — сказала она тихо.

Аребин взглянул на Наталью растерянно, с испугом, — именно теперь, когда нужно расстаться с ней навсегда, он осознал, что всерьез и крепко к ней привязан. Он замялся. Наталья легонько подтолкнула его:

— Иди. Ничего… — И когда он сперва неуверенно, а затем все решительней и быстрее стал удаляться от нее, она проговорила:

— Вот и ответ на мои требования. Вот и конец. Уезжать! Сразу же! Немедленно!..

Над головой все плотнее смыкались сумерки. Озноб, поднявшись от промокших ног, охватил плечи. Наталья побрела в село, бесприютная, заброшенная, одинокая во всем мире, тяжело неся свою тоску, свою боль. Она явственно представила себе встречу Аребина с семьей: порывистые объятия, звучные поцелуи, светившиеся счастьем взгляды. Ей стало жутко, холодно — хоть беги и грейся у чужой радости…

С бугра Аребин уже бежал. Его волнение походило на недоброе предчувствие.

За углом избы Алены Волковой он остановился передохнуть и усмирить дрожь. Перед освещенными окошками стоял грузовик. Старуха ворчливо выговаривала Тужеркину:

— Непутевый ты мужчина, Матвей! Как женишься, хлебнет горя с тобой жена. Эко закатился! Тут человек, ожидаючи вас, исстрадался вконец. А вам хоть бы хны, погуливают в столицах. Небось этот грамотей-то, Костянтин, везде свой нос совал, светил очками во все щели…

— Отвяжись, старуха! — с глухим раздражением откликнулся Мотя. — Без тебя тошно. — Он возился в кузове, прикрывая брезентом груз.

Сердитое ворчание Алены сменилось певучим заботливым воркованием.

— Вот и опять ты тут, Гриша. Иди-ка в избу, сынок. Папка твой скоро придет, узнает, что ты здесь, и прибежит.

Услышав имя сына, Аребин рывком оттолкнулся от угла. Алена обрадованно воскликнула:

— Вот он и явился! Вот и свиделись отец с сыночком…

— Папа? — с изумлением прошептал мальчик; он как будто не верил, что перед ним действительно отец. — Папа! — уже радостно повторил он и протянул руки. Аребин подхватил его и так судорожно сдавил, что мальчишка жалобно пискнул.

— Мальчик мой, сынок! — пробормотал он прерывисто; затем ищущим взглядом обвел крылечко, окна избы, кабину грузовика. Алена вытирала передником навернувшиеся слезы: была растрогана встречей. Мотя Тужеркин сидел на борту кузова, мрачно молчал, точно виноват был в том, что Ольга не приехала.

— А где мама? — спросил Аребин сына.

— Мама в Москве осталась, — бойко ответил мальчик. — Она тебе письмо прислала…

У Аребина вдруг ослабели руки. Это закутанного Гришу он принял за Ольгу. Он чуть было не уронил мальчика.

— Как же она отпустила тебя одного?

— Я не один. Со мной приехали дедушка и дядя Матвей. Вот он…

Мотя поспешно полез в карман и вынул письмо.

— Не поехала, Владимир Николаевич, — сказал он. — Уговаривал. На работе у нее нелады. А мальчишку доставили в целости и сохранности. Держал себя молодцом… — Подавая Аребину письмо, он доложил скромно: — Почти все достали, Владимир Николаевич, привезли…

Алена не удержалась:

— С кем поехал-то — с Костянтином Назаровым! Он кого хошь заговорит, что твой адвокат!..

— Это верно, со стариком можно за дело браться. — Мотя мотнул головой и усмехнулся. — Если, говорит, я слягу и умру, то ты, говорит, Матвей, будешь за все в ответе. Я, говорит, в трех войнах уцелел, ты же обязательно доконаешь меня своей ездой, а я, говорит, человек полезный для общества. Мучитель, говорит, ты!..

Не дослушав Тужеркина, Аребин прошел в избу; приблизился к лампе и разорвал конверт. В записке Ольга сообщала о том, что ее огорчают сложившиеся в доме обстоятельства: работницу подыскать не может, другой Нюши не найти, да в Москве и не прописывают никого; Гришу в лесную школу устроить не удалось, и для мальчика лучше всего провести лето в деревне рядом с отцом; расставаться с сыном ей тяжело и горько, но дед Константин и Матвей — очень хорошие люди, и с ними ей отпускать Гришу не страшно. «Пускай будут прокляты все, кто разбил нашу с тобой жизнь, а что жизнь наша разбита, я поняла окончательно — ее теперь не склеить…»

Аребин осторожно положил письмо на краешек стола и застыл в оцепенении, глядя на огонь. Вот и развязка всему. Этого и следовало ожидать. Возможно, все это к лучшему…

Чуть запрокинув голову, Гриша с недоумением смотрел в лицо отцу.

Из-за борта машины вывернулся Павел Назаров.

— С приездом, Матвей! Расплачивайся за деда, он кости пересчитывает, целы ли…

Алена предостерегающе подергала его за рукав.

— Не шуми, у Владимира Николаевича горе.

— Подумаешь, горе! — буркнул Павел жестко. — Такая жена тяжелее камня на шее.

— Эх, герой! На чужое-то горе легко махнуть рукой — чужое. В таком разе каждый храбрец. Но тебе, Пашка, это не к лицу. Ты какой год с горем в обнимку живешь?

— Пятый пошел, — подсказал Мотя, хмыкнув.

— Вот то-то и оно. Отыми у тебя это горе — и осиротеешь.

Алена дотронулась до самого больного места Павла.

— Ты моего горя не знаешь — и не лезь! Разговорилась!

— Я молчу, Паша, — с неискренней кротостью промолвила Алена. — Но и ты о чужом горе помалкивай, если сердце твое не способно его понять…

— Я знаю, что говорю.

Мотя Тужеркин выпрыгнул из кузова и тихонько приоткрыл окно.

Аребин все так же недвижно стоял у стола, рука теребила волосы сына.

— Владимир Николаевич, я поеду, — сказал Мотя. — Машину с добром загоню к себе во двор, лягу в ней спать, так спокойней..

— Хорошо, Матвей, — отозвался Аребин, очнувшись, и торопливо спрятал письмо жены в карман. — Завтра разберемся. — Он сел на лавку и притянул к себе Гришу. — Что же, старина, начнем вместе жить…

— Начнем, папа, — охотно ответил мальчик и погладил отца по щекам.

Алена опять всхлипнула. Подергав Павла за рукав, она прошептала, словно клятву:

— Слышь, Паша, великое горе падет на мою голову, если я кину их без присмотра… Милые вы мои!..

Мотя завел мотор. Павел вспрыгнул к нему в кабину. Машина тихо взбиралась на бугор. В свете фар трава казалась белой. Павел толкнулся коленом в колено Моти.

— Ты с ней говорил, с Ольгой?

— Говорил.

— Ну и что она?

— По-моему, с ней дело гиблое. Она и нас ненавидит, и все наше село. Уверена, что мы по темноте нашей, по неразумности и неумению натворили здесь безобразий, а ее мужу и вообще городским приходится наставлять нас на путь истинный… — Мотя хмыкнул. — Поглядел я на нее: красивая баба, как на работу идти, перед зеркалом охорашивается, духами одно ушко смочит, другое, нос попудрит, сережки нацепит — и пошла. Не пыльна работенка!.. Ничего, поскучает немного да прислонится к другому… — Мотя казался усталым и раздраженным. — А как у тебя с Шуркой, без перемен?

— А что может перемениться? — ответил Павел угрюмо. — В ней точно бес засел. Да и Коляй Фанасов письмами ее засыпает…

— Коляй? Настаивает на своем, значит? Неужели она, Шурка, унаследовала Лукерьин характер, неужели она просто дрянь и может так, ни за что ни про что, измываться над человеком?

— Она не дрянь, — сказал Павел решительно.

На улице путь машине преградила женщина. По платью, по струящимся в свете волосам Мотя узнал Наталью Алгашову. Он затормозил. Наталья подошла к кабине.

— Привез? — спросила она.

— Сына привезли, а жена не поехала.

Наталья, будто в испуге, отшатнулась, глаза ее расширились.

— Не поехала! Я так и знала!.. — Затем повернулась и медленно побрела прочь от машины, в темноту. И трудно было определить, рада она этому или огорчена.

— Вот тоже бездомная душа, — сказал Павел с сочувствием. — Как беспорядочно, нелюбовно сортирует, сближает и разъединяет людей жизнь!..

— Дрянь она, Пашка, или не дрянь — это я про Шурку, — я выясню у нее сам, — сказал Мотя, подъезжая к своему двору. — Зайдем ко мне, поужинаем. Я из Москвы кое-что привез…

В избе было тихо и полутемно: Алена завесила окошки дерюгой и байковым одеялом. Она подкрадывалась на цыпочках к раскладушке, на которой спал Гриша, и, всплескивая ладошками, отгоняла мух.

— Липнут и липнут к парнишке, отбою нет! — шептала она в сердцах. — Вот сошью и повешу полог, тогда ни в одну щелочку не пролезете…

Разбуженный ее шепотом, мальчик открыл глаза и некоторое время смотрел на темный, в сучках, потолок, припоминая, где находится. Алена пропела с ласковым изумлением, врастяжку:

— Проснулся… — Голос ее напоминал скрип медленно отворяемой двери. — Поваляйся еще немного, потянись. Кто из всей силы тянется, тот быстро растет…

Гриша встал, отогнул край дерюги, глаза сладко смежились от света.

— Папа уже ушел?

— Еще затемно. В район поехал. Уборка началась, сынок, ты к нему не приставай… Беги умывайся, а я приберу твою постель.

— Я сам.

Алена умиленно следила, как он ловко и деловито свертывал простыню, матрасик, складывал кровать; затем достал из чемодана свежее полотенце, завязал его вокруг поясницы, как это делал отец, и в трусиках выскочил на крылечко, к жестяному умывальнику. Алена со старческой расторопностью потрусила за ним.

— Я тебе сварила манную кашу, яичницу с луком поджарила, вынула из погреба молоко — холодное. Тебя раскормить придется, худой ты больно — ребрышки пересчитать можно. И бледный. Что будешь есть?

— Картошку, — сказал Гриша, возвращаясь в избу. — Картошку сварили?

Алена рассмеялась.

— Этого добра у нас вволю. Да разве для тебя еда — картошка? Вот она, целый чугун! Кожуру-то лупить можешь? Ешь. Соль бери… — Она присела на лавку рядом с Гришей. — Теперь, сынок, мы связаны с тобой одной веревочкой — куда я, туда и ты. Неразлучные будем… Сейчас пойдем в огород, нарвем огурцов, отец твой малосольные огурчики любит. Морковки надергаем…

— Не хочу я в огород, — сердито проговорил Гриша и отодвинул от себя картофелину. — С вами мне совсем неинтересно.

Алена даже откачнулась от него, чуть было не перекрестилась.

— Неужто? С кем же тебе интересно?

— С дядей Матвеем.

— Этот тебе наврет с три короба, только слушай! — Алена обидчиво поджала губы. — А отец не заругает, что отпустила тебя в чужие руки?

— Он мне разрешил.

— Ой ли! — Старуха недоверчиво прищурилась. Гриша заявил авторитетно:

— Вы не можете мне не верить, бабушка, я никогда не лгу.

— Ладно. На первый случай поверю. Идем, провожу…

— Я сам.

— Что ты все сам да сам! Еще заплутаешься, греха не оберешься.

— В Москве я ходил в булочную, в кино, за молоком, ни разу не заблудился. — Мальчик нечаянно задел Аленину патриотическую струну.

— В Москве своя жизнь, свои для человека помехи, здесь — свои. Шофера глаза водкой нальют и мчатся что есть духу, как угорелые, слепым ходом. Всех кур и собак передавили. Того и гляди угол у избы отхватят… Наелся ли? Ну, идем, укажу, как Матвея найти… — Алена вывела Гришу на крылечко. — На улице держись ближе к домам. Немножко пройдешь, увидишь колодезь с журавлем, тут и есть поворот в проулок; проулком немного пройдешь — и сразу колхозный двор встанет. Там и гараж. Рубаху за трусишки заправь…

Мальчик, словно вырвавшись из плена привязчивой старухи, спрыгнул с крыльца и припустил на горку; на улице остановился оглядываясь.

— Туда ступай, туда! — Алена заплескала руками, посылая его налево.

В это время из-за угла магазина вымахнул на крупной рыси золотисто-рыжий жеребец, запряженный в рессорную мягкую качалку, и Алена заголосила еще пронзительней:

— Отбеги с дороги! Задавят!

Поравнявшись с Гришей, жеребец оборвал рысь, шумно фыркнул, рассерженно поводя горячим глазом; вожжи натянулись как струны.

— Ну вот, наехала! — с тревогой прошептала Алена.

Властно осадив коня, Наталья Алгашова поставила ногу на крыло качалки, чуть свесившись вниз, обняла Гришу взглядом.

— Ты чей, мальчик? Как тебя зовут?

Гриша суховато ответил. Наталья и так узнала его по серым, ключевой чистоты, аребинским глазам.

— А вы кто?

— Я Наталья Ивановна, агроном. Хочешь поехать в поле? Папу твоего разыщем.

— Папе некогда заниматься со мной. У него уборка. Я иду в гараж к дяде Матвею.

— Хочешь прокатиться на Урагане? Садись.

Алена неотрывно следила своими маленькими, нестерпимо светившимися глазками за Натальей и Гришей и стонала от горести: не слышала, о чем они говорят. «Ведь Наталья, как ни кидай, не чужая ему, хотя мальчишка об этом и не догадывается». Алена уже спустилась с крылечка и, жадная до новостей, мелкими суетливыми шажками побежала на бугор.

Но Наталья протянула Грише руку, помогла ему сесть в качалку и тронула жеребца шагом. Алена остановилась бранясь: неутоленное любопытство саднило душу.

— Ты приехал сюда надолго? — Наталья обняла мальчика за плечи и чуть-чуть прижала к себе. Гриша осторожно отодвинулся от нее на прежнее место.

— Не знаю. Как скажет папа. — Он не сводил взгляда с прядающих ушей лошади под дугой. Ураган норовисто мотал головой, требуя свободы вожжей. Наталья придерживала его.

Она провела ночь в тяжелых раздумьях, в тревоге; над ней будто шли грозовые облака, и в лицо то щедро плескался радостный свет, то снова ложилась тень. Она была счастлива тем, что приехал Гриша: Аребин тосковал по сыну. Еще одна ниточка, связывавшая его с Москвой, оборвалась. Но за мальчишкой может припожаловать и Ольга, и тогда, это вполне вероятно, останется здесь навсегда…

— А мама твоя за тобой не приедет?

— Нет. Ее с работы не пускают. Да и дедушка болеет. Я один езжу. Папа в поезд посадит, и я поеду. А может быть, я и совсем не поеду; мы с папой еще не решили…

— Правильно, Гриша, не уезжай. — Наталья опять обняла его за плечики, прижала к своему боку. — Я тебя сведу со здешними мальчишками, будешь с ними по грачиным гнездам лазать… — Она провела пальцами по мягким льняным волосам Гриши от лба к затылку; ветерок зашевелил его вихры.

Чем было вызвано ласковое внимание этой незнакомой женщины, Гриша не понимал. Он украдкой покосился на нее.

Закатное золото загара лежало на ее щеках, желтой пылью осело на ресницах; сквозь камышовую густоту их просвечивала, переливаясь, голубизна глаз: нижняя губа своенравно отогнута книзу; правая рука крепкой, мужской хваткой держала вожжи. Женщина показалась ему красивой, красивее мамы, и это почему-то обидело его.

— Вот он, колодезь! — крикнул Гриша. — Мне в этот переулок. Я тут сам дойду. — Он выпрыгнул из качалки и побежал мимо колодца в проулок.

Возле гаража, дощатого сарая с распахнутыми настежь воротами, шофер Шурей Килантев осматривал перед выездом в поле грузовик, ударял по баллонам заводной ручкой; вырвавшись из рук, ключ отлетел к ногам неуверенно приблизившегося мальчишки.

— По коленке не попал? — спросил Шурей и, обернувшись к воротам, крикнул: — Мотя, аребинский сынок пришел, к тебе наверно!

Тотчас выступил из сарая Тужеркин в пятнистой от мазутных жирных мазков рубахе, в плоской, блином, кепчонке, насунутой на левую бровь, надвинулся на Гришу, откинув в сторону длинную, как весло, руку, по-приятельски толкнул боком.

— Сам пришел?

— На Урагане приехал.

— На Урагане? — переспросил Мотя.

Шурей Килантев сказал напрямик:

— С агрономшей. Хитра баба, с тыла подбирается, метит прямо в цель.

Мотя выпрямился, большим пальцем ткнул в козырек кепчонки, она скользнула и задержалась на затылке, придав Моте облик задиристого кочета.

— У тебя все готово? Кузов проверил, зерно не потечет, как из решета?

— Все дырки залепил, — торопливо отозвался Шурей и, опустив взгляд, без нужды начал отряхивать пиджак, брюки на коленках. — Так я поеду, Матвей…

— Погоди.

Мотя заглянул через борт. В кузове в самый угол был втиснут сверток. Пристав на баллон, Мотя достал его, развернул — два порожних мешка.

— Как тут очутились мешки? — Он легким рывком дернул Шурея за плечо. Шурей держался за открытую дверцу, одна ступня стояла на подножке.

— А кто их знает, чьи это, — буркнул Килантев и с досадой сбросил с плеча Мотину ладонь. — Валяются и валяются…

Мотя мотнул тяжелым своим подбородком.

— Дурачком прикидываешься? Не годишься ты в артисты, Шурей, талантов в тебе таких нет. А вот шкодливая твоя натура на лице узорами проступает, все видно. Я тебя по дружбе предупреждаю…

Шурей Килантев вскочил в кабину, толстые губы его как бы налились гневом.

— Что ты мне все грозишь: «Предупреждаю, гляди!..» Сам-то ты в прошлом году без мешков не выезжал из гаража!

Он завел мотор, со скрежетом включил скорость и рванул машину с места. Она с ожесточением вычертила крутую дугу и канула в проулок, взрывая клубы пыли; куры в ужасе махали крыльями, спасаясь от колес.

Мальчик с восхищением посмотрел вслед Шурею.

— Эх, как понесся!

В сарае Мотя нырнул в яму, облицованную досками, под грузовик с разобранным карданным валом. Ловкие и проворные пальцы отвинчивали и отнимали выкупанные в масле, увесистые, в зубцах и дырках части, — он торопился наладить машину до прихода Аребина. Гриша присел на корточки с краю ямы.

— Давай по-быстрому наладим нашу колымагу. Подай мне разводной ключ. На верстаке он, тяжелый, с длинной ручкой. Заодно и сальник возьми, в бумаге, круглый такой…

Гриша ринулся исполнять просьбу, хватал инструменты, не боясь испачкаться: ему нравились руки дяди Матвея, неотмываемо-смоляные и какие-то бесстрашные.

Перед обедом Аребин, заглянув мимоходом в гараж, нашел сына под машиной, в яме, — мальчик старательно светил переносной лампой, пока Мотя подгонял болты и шплинтовал гайки. На щеке и на лбу у него появились следы усердной работы — жирные мазки, а на рубашку, навсегда въедаясь в материю, легли первые дегтярно-черные пятна.

— Как идут дела, мастера?

— Хорошо, папа! — звонко откликнулся Гриша, едва сдерживая радость. Он даже не посмотрел на отца, так был занят.

Аребин заслонил ладонью невольную усмешку: как неописуемо всполошилась бы Ольга, увидев сына в этой яме и в таком виде!.. «Пускай приучается к делу, — решил он. — А рубашечка-то пропала. Как бы все на себе не перепачкал. Не отстираешь. Да и стирать некому… Вечером скажу, чтоб поаккуратнее обращался с вещами. А сюда пусть ходит только в этой рубашонке…»

— Что случилось, Матвей?

— Сальник хвостовика поизносился, смазку из дифера гонит. Хорошо, что в Москве сальниками разжились, а то бы беда…

— А я только что от Леньки Кондакова, — сказал Аребин, приседая на корточки и заглядывая под машину.

— Небось кипит как самовар?

— Страшно подойти! — Аребин засмеялся. — Кричит, шум мотора перекрывает. «Машин в колхозе много, а зерно от комбайна возить не на чем! Это все интриги против меня Мотьки Тужеркина!»

— Послал к нему Шурея Килантева, — прохрипел Тужеркин, с силой налегая на ключ.

— Теперь успокоится…

— Для него, Владимир Николаевич, хоть целую колонну снаряди — не успокоится. От другого чего заведется.

— Придумали, говорит, раздельную уборку, всех приличных лошадей пристегнули к соро́кам — это он жнейки презрительно именует сороками за их сорочье стрекотание. А нам, говорит, захудалых клячонок сунули, спотыкаются на каждом шагу, душа в них последние минуты доживает!..

Мотя вылез из ямы; за ним выпрыгнул Гриша, взглянул на отца независимо и так же, как Матвей, стал вытирать руки влажной от масла тряпкой.

— Все в порядке, — сказал Гриша с солидностью взрослого. — Теперь можем ехать.

— Куда? — Аребин хотел платком стереть с лица сына мазут. Но мальчик отстранился. Никакой опеки!

Мотя подмигнул Грише, нагнулся.

— Стаскивай с меня рубаху. — Гриша с усилием стянул. — Теперь тащи керосин. Сперва керосином ополоснемся, потом умоемся. И покатим. Владимир Николаевич, пускай он поездит со мной: больно надежный помощник попался.

— Отпущу с одним условием. — Аребин строго взглянул на сына. — Будешь слушаться дядю Матвея с одного слова и не полезешь, куда не надо: подкосят, как перепелку, и не заметишь… Гоните скорее к Сергачеву, этот тоже кипит вроде Леньки Кондакова.

— Комбайн запорол, а теперь кипит! — буркнул Мотя.

— Починил. Начнет наверстывать упущенное. Так что не задерживайтесь, ребята… А мне вот приказано явиться на заседание правления. — Аребин усмехнулся невесело. — Знаю, о чем пойдет речь. Зря это все затеяли Назаров с Орешиным.

Мотя керосином смывал с рук мазутную грязь.

— Соглашайтесь, Владимир Николаевич. Если, конечно, не задумали повернуть оглобли назад. Такие случаи — один на всю жизнь.

— Повернуть, Мотя, трудно, а не повернуть — еще труднее. — Аребин в задумчивости погладил вихор сынишки.

Утром он позвонил Ершовой и напросился на прием. Он встретил ее на крыльце среди учащихся местной школы: они принесли показать ей два снопа со своего опытного поля. Чтобы дотянуться до колосьев, Ершова чуть приподымалась на носки.

— Такие бы урожаи да на колхозных полях, Владимир Николаевич! Тогда хлебом завались. Глядите, какой колос, сантиметров пятнадцать в длину, не меньше. Ах молодцы ребята!..

Аребин взял у Ершовой колос — действительно, очень длинный и словно налитый дробью, зерна упруго распирали его.

— Придет время, Варвара Семеновна, и на нашей земле встанет такая пшеница.

Ершова мельком взглянула Аребину в лицо.

— Вы чем-то встревожены? — Она улыбнулась. — Впрочем, догадываюсь чем.

— Да что они в самом деле, с ума сошли! — несдержанно воскликнул Аребин и покосился на примолкнувших пионеров. — Не успел приехать, еще не обгляделся как следует, а они сразу мне — дом!

Ершова удивилась.

— Чем же вы недовольны, Владимир Николаевич? Люди вам от доброго сердца… Выходит, полюбились вы им.

— Нехорошо это…

Ершову позвали к телефону — звонили из области.

— Погодите немного, — сказала она Аребину. — Я сейчас вернусь, обсудим…

При появлении Аребина братья Аршиновы, Папий и Еруслан, почтительно встали и поклонились. Наталья Алгашова, слегка побледневшая, настороженная, отвернулась, дала понять: во всем, что здесь будет происходить, она не участница; жеребец потянулся к хозяйке через окно, коснулся ее локтя мягкими, как бы выскобленными добела губами. Орешин, Терентий Рыжов и Павел Назаров обеспокоенно переглянулись.

— Вы меня изумляете, товарищи, — шутливо заговорил Аребин, проходя к столу и садясь на свое обычное место. — Страдная пора за горло хватает, а вас на заседания потянуло.

— Одно другому не помеха, Владимир Николаевич, — живо откликнулся Терентий Рыжов. — Ты к шапочному разбору пожаловал. Мы уже отзаседались. Закругляемся.

Аребин усмехнулся невесело.

— Ну, и чем вы обрадуете человечество?

Кирилл Моросилов отобрал у Орешина счеты: хватит гонять костяшки по спицам, приступай к делу! Орешин неловко вытянул шею, растерянно замигал, как всегда в минуту умственного усилия: надо было говорить, а слова пугливо разбежались, не собрать.

— Ты, Владимир Николаевич, пришелся нам, как у нас на селе говорят, в аккурат. Люди это давно учуяли и оценили. Но вот беда: человек ты ненадежный, то есть непостоянный, я хочу сказать, временный. Это нас всех беспокоит и, прямо скажу, огорчает. — Он неожиданно и весело хмыкнул. — Мы твердо решили привязать тебя к нашей земле собственностью, хоть мы с тобой и боремся всеми силами с этим проклятым капиталистическим пережитком.

— Зачислили меня в собственники и довольны! — воскликнул Аребин в тон Орешину.

Бухгалтер встал, приосанился, отмечая значительность момента.

— Партийное бюро и правление колхоза договорились вот о чем: построим тебе дом. Вот… К тебе сын прибыл, ты, как мы полагаем, от себя его не отпустишь. А потом и подруга жизни появится… — Он замолк, ушастая голова повернулась в сторону Натальи.

Кисточки усов Терентия Рыжова вздрогнули: на лице его появилась тонкая улыбочка.

Никогда не терявшаяся Наталья вдруг смутилась. Она проклинала Орешина за медлительность: уставился на нее и молчит. Прямо сводник какой-то!..

— Зачем тебе по чужим углам мотаться? — заговорил наконец Орешин. — Папий Фомич и Еруслан Фомич докладывают, что кирпича у них скопилось около двухсот тысяч, весь Козий овраг завалили. Надо пускать его в дело.

Аребин перебил Орешина:

— В хозяйстве столько дыр, миллион кирпича давай — в обрез. Дворы пошатнулись, силосных башен нет, свинарника стоящего нет, помещение, где мы имеем счастье находиться сейчас, вот-вот рухнет и погребет нас под своими обломками. На починку печей сколько уйдет, ребятам на клуб надо выделить. А вы — дом!..

— Контора наша постоит пока, ее и трактором не своротишь, — возразил Терентий Рыжов, обводя оценивающим взглядом углы и потолок помещения. — Щели законопатим, чтобы поменьше дров палить в зиму. А ребята и без клуба обходятся. Для них все село — клуб, поют до хрипоты. Я, грешным делом, люблю, когда на улице шум, гармошки, песни. А клуб выстроим — ребята в него забьются, и заглохнут улицы…

— Мелешь ты, Терентий, какую-то чепуху! — Павел Назаров не мог усидеть на месте, перекочевал от Рыжова к двери, подальше от греха. — Слушать противно, старый ты сыч!

— А ты не слушай, коль противно. — Рыжов ничуть не обиделся на Павла.

— Ты, Терентий Федосеевич, не в ту дудку дунул, — скромно заметил Папий Аршинов и опять привстал. — Позвольте мне, Владимир Николаевич. — Аребин кивнул. — Подводить комсомольцев нам ни в коем разе нельзя. Они нам перестанут верить…

— А такой, как Ленька Кондаков, восстание подымет, бунт, — вмешался Еруслан Аршинов.

— Они тебе, дядя Терентий, и вторую ногу подобьют, будешь жить ползком!.. — крикнул Павел.

Папий тряхнул клубами седых волос.

— Комсомольцы свою обещанную долю получат. Они первейшие наши деятели. Без них мы ничего бы не достигли… Вот вы, Владимир Николаевич, сказали насчет дворов… Неразумно строить их из кирпича. Довольно будет и каменных столбов. А между ними забрать половняк. Простоят тридцать лет, а то и боле. И на силосные башни хватит, и на печи… Новая партия поспевает. Мы скоро продавать начнем — по рублю кирпичик. Помяните мое слово. Так что на ваш дом можно выделить смело тысяч двадцать восемь без большого ущерба… А вы уж тут решайте, как быть.

Все находящиеся в комнате повернулись к Аребину: по его ответу будет понятно, осядет он здесь или побоится пускать корни в эту землю.

Аребин оторвался от листочка бумаги, на котором вычерчивал карандашом жирные линии и круги, поглядел в окно.

В небе вился, пошевеливая мочальным хвостом, бумажный змей, запущенный под облака ловкой ребячьей рукой. Сразу вспомнил себя мальчишкой. Торопливо разматывалась тугая суровая нитка, змей, как живое существо, нетерпеливыми рывками просился все выше, к мохнатой грозовой туче; он уже коснулся ее белого, набитого влагой края; в это время башенной высоты вихрь, приплясывая и свистя, слетел с венца, полый, как труба; вершиной своей он коснулся змея, скрутил его и, поглотив, унес. В руках у мальчишки осталась катушка и обрывок вялой, поникшей нитки. В отчаянии и обиде мальчишка побежал вслед за вихрем; танцующий столб вернулся, обкружив полсела, с размаху ударил в грудь, свалил мальчика на землю, обдав пылью…

— Что вы молчите? — спросил Павел сердито. — Согласны вы с нами или все наши намерения отвергаете?

— За вашу заботу о моей семье спасибо, товарищи. — Аребин крепко потер лоб. — Я согласен. — Он повернулся к Аршиновым. — Сколько потребуется времени, чтобы сложить такой дом?

Папий привстал.

— При людском достатке, с матерьялами за месяц управимся на первый случай.

— Пожалуй, меньше, — поправил брата Еруслан. — Хватит и трех недель. Работников в достатке: и плотники, и каменщики, и подвозчики…

В душе Аребина, согревая и ободряя, шевельнулась радость. Наступление шло широким фронтом, но поля по-прежнему были пустынны. Лишь комбайны одиноко врубались в густые, стоявшие стеной, щедро, до звона напитанные зноем хлебные массивы. По дорогам пылили грузовики с кузовами, до краев налитыми золотом. Кое-где стрекотали жнейки, осторожно клали колос, разлиновывая поле длинными валками, да медлительно в сравнении с машинами тащились конные упряжки, управляемые подростками. На токах работали женщины и девушки. Машина освободила мужские руки для других нужд.

— Цемент пойдет лишь на фундамент, — докладывал Папий. — Кладку поведем на простом известковом растворе. Песок рядом, на Суре. Камень-известняк подальше, но тоже не за горами. Так что выбирайте место, Владимир Николаевич…

— И давайте нам плант, — прибавил Еруслан, — как и что возводить.

День казался пестрым, сотканным из солнечных вспышек и протяженных, веющих холодком теней. Облака шли низко и гуртисто, ленивые и сухие. Бежали по полю вперемежку радостно-звонкие и темно-мохнатые волны, и колосья пшеницы то оживленно встряхивались, воинственно выставляя сверкающие пики усиков, то тяжко никли, захлестнутые тенью. Изредка нежный стебель, до хрупкости иссушенный зноем, ломался с тончайшим и печальным хрустом, и колос повисал неживой.

Мотя Тужеркин устремился в поле в четвертый раз. Сергачев был доволен: комбайн обслуживает сам завгар, никакой заминки не получится. Притормаживая перед знакомой и уже ставшей ненавистной канавой, Мотя стиснул зубы, чтобы не выругаться вслух, но тут же ухмыльнулся, подумав: если бы его ругательства и проклятья обрели, скажем, осязаемо-сыпучую вещественность, то они заполнили бы все рытвины и выбоины и сделали дорогу идеальной — кати во весь дух!

— Держись! — предостерег он Гришу.

Мальчик схватился за дверцу.

— Я уже запомнил эту яму. Первый раз стукнулся головой так, что шишка вскочила.

Миновав канаву, Мотя переключил скорость.

— Кому от нового урожая пироги и пышки, а нам с тобой, выходит, синяки да шишки. Что ж ты молчал? Я бы тебе примочку сделал.

— Какую примочку?

— Глину приложил бы, шишка в глине и застряла бы, осталась бы там навсегда.

— А если к носу приложить, нос тоже в глину уйдет?

— И нос уйдет.

Гриша захлопал в ладоши.

— Вот и неправда ваша! Я про нос спросил нарочно: узнать, правду вы говорите или выдумываете. И вышло — обманщик вы. Нос глиной не отдерешь.

— К сожалению, это так, Гриша, — неохотно и с огорчением согласился Мотя. — Нос будет торчать на лице всю жизнь, и никакими средствами его не переделать, как ни старайся. Остается одно: каков бы он ни был, носить его с гордостью!.. Давай-ка съедим по огурчику… — Тужеркин пошарил по сиденью рукой, достал из фуражки огурец. — На, хрусти.

С каждым рейсом полевая дорога меняла свой рисунок — ветвилась новыми поворотами, изгибами. Часа два назад пшеница за овражком изобильно полыхала в лицо желтым текучим огнем, и машина огибала ее стороной. Теперь же на этом месте пусто — лишь пухлые охапки теплой соломы на сердитой щетине жнивья.

Грузовик, оставляя свежий след, мчался по кочкам напрямик.

На участок Леньки Кондакова проползла линейка, груженная светлыми жестяными бидонами для молока. Шура Осокина по пути к стаду решила проверить, как у Леньки идут дела, а стройную и хорошенькую, словно курочка-молодка, Нюру Блинову потянуло взглянуть на «свое горе» — она Леньку обожала и до смерти боялась.

Мотя столкнулся с девушками возле вороха зерна, ссыпанного прямо на стерню.

Шура с недоумением обкружила ворох.

Тужеркин пристально разглядывал девушку в синем халатике, перетянутом пояском, точно хотел окончательно выяснить, что она за человек, и вынести приговор. Он живо вспомнил вчерашний глухой от отчаяния голос Павла, его исстрадавшийся, жалобный взгляд, и в душе Моти рождалась неприязнь к Шуре. Ну что прилепился к ней Павел, что в ней отыскал такого неповторимого? Девка как девка, каких полно в селе, малость перезрелая. Нет, безусловно что-то не в порядке у него с мозгами, с сердцем. Пора ему произвести передислокацию и раскинуть боевую палатку у других окошек…

Но вот Шура тряхнула волосами, ответила Моте взглядом независимым и дерзким — глаза цвета зеленого бархата горделиво округлились, руки уперлись в бока, пальцы почти обхватили талию, до того она была тонка и упруга, и Мотя с безнадежностью крякнул. «Отступления не жди, — подумал он о Павле. — Будет штурмовать крепость вплоть до победы или геройски падет на поле брани за любовь! В такой борьбе без резервов не обойтись». И Мотя усмехнулся с тайным умыслом. Шура свела брови.

— Что ты сияешь, как ясный месяц? Что ты нашел забавного тут?

— Уж больно ты строга, Шурка, прямо мороз по коже пробегает от такой твоей строгости.

Шура еще раз обошла ворох.

— Зачем он сюда ссыпает зерно, чумовой?

— Не знаю, — буркнул Мотя; в его сердце закрадывалась нехорошая догадка, вспомнились мешки в кузове машины Шурея Килантева. Он глянул вдоль участка.

Ленька на большой скорости приближался с дальнего конца. Режущий аппарат вонзался в сухую, с треском ломающуюся густоту стеблей, колосья покорно и печально падали, подсеченные ножами, с лихорадочной поспешностью скользили по транспортерной ленте и исчезали в грохочущей барабанами и решетами машине. Позади метельно бушевали полова и пыль, а из рукава, ручьисто шелестя, лилось в бункер зерно.

Ленька Кондаков стоял на площадке под зонтом, прожженным солнцем, до дыр пробитым ветрами. Негодование его не поддавалось никаким измерениям. Он измучился, даже осунулся весь от гнева. Лицо и открытая грудь были припудрены пыльцой, выпуклые глаза щурились, в небритой щетине застряли колючие пшеничные остья. Приметив возле вороха подводу с бидонами и машину, он насунул кепчонку на брови, и верхняя губа его приподнялась в злорадной усмешке.

На середине участка Ленька развернул комбайн вправо. Шура побежала ему навстречу.

— Что ты делаешь?! — крикнула она, указывая на ворох.

Ленька, рванувшись, перевесился через поручни — вот-вот свалится.

— А куда прикажешь ссыпать? В карманы, в шапку? — Он сорвал с себя кепчонку, кудри вздыбились упругими стружками. Осадив комбайн, он коршуном слетел к Шуре. — С потерями боремся: «Ни зернышка не оставим в поле!» Какое зернышко — вороха! Тут один ворох да на другом конце такой же. Дождь грянет — заварит кашу, пшеничную кашу! Кто будет держать ответ?

Шура попятилась, растерянно хмурясь.

— Объясни толком…

Ленька повернулся к Моте Тужеркину спиной, выказывая этим свое полное презрение к нему, лишь выразительно дернул плечом.

— У него спрашивай, его козни. Лошадей забрали — машину отрядили. А где она, я спрашиваю? — Ленька круто повернулся к Моте. — Ты нарочно подсунул мне этого идиота Килантева? Подкоп под меня ведешь, как бы я за уборочную кампанию вперед всех не забежал? Зависть гложет? Вот что подстраивают твои активисты, товарищ Осокина!

— Остынь, дуралей! Экий зверь, как распалился!.. — Мотя укоряюще покачал головой, кивнул на Нюру Блинову, сжатую бидонами на линейке.

Ленька кинул на девушку косой взгляд, от которого ей захотелось сжаться в горошину.

— У девчоночки, глядючи на тебя, такого зверя, сердце небось в пятки закатилось! Небось зареклась подходить к тебе, тигру, не то что строить совместную с тобой семейную жизнь.

Ленька опять покосился на Нюру, произнес отчетливо, с запалом:

— Пускай знает заранее: цветы под ноги кидать не стану.

— Тебе, Леня, позарез надо поднимать гражданское самосознание на более высокий уровень, — продолжал Мотя примиряющим тоном наставника. — Ты должен постигнуть диалектику человеческой души. А диалектика эта по-солдатски проста и ясна: не теряться ни при каких обстоятельствах, глядеть опасности прямо в очи…

Ленька огрызнулся:

— Иди ты со своей диалектикой! — Обернулся к Васе Патешонкову: — Ссыпай!

Мотя остановил:

— Сыпь в наш кузов, мигом отомчим.

— Вот это по-товарищески! — весело одобрил Вася Патешонков.

Но Ленька опять норовисто дернул плечом.

— Сергачев не хуже меня. Мое зерно пойдет на ток, а его ляжет в поле?..

— Ленька прав, — вмешалась Шура Осокина. — Ты, Матвей, объясни лучше, куда пропал Шурей Килантев?

— Не знаю, — обронил Мотя. — На току не появлялся.

— Может быть, с машиной что случилось?

— На дороге не попадался. Вечером узнаем. Ох, Шурей!.. — выдохнул Мотя и направился к кабине; вспомнив что-то, вернулся, отвел Леньку за комбайн для секретного разговора. Пошептавшись немного, они подошли к подводе.

— Как только выпадет свободный вечерок, Шура, собери комсомольское бюро, — попросил Мотя.

У Шуры вожжи выскользнули из рук.

— О Килантеве хотите поговорить?

Ленька Кондаков произнес, едва размыкая зубы:

— И о нем, и еще кое о ком. Пора прояснить это дело и поставить точку.

— Ведь мы не собирались с начала года, — напомнил Мотя.

Шура недоумевала: раньше она с трудом зазывала их на бюро или на собрание, теперь требуют сами. Что взбрело им в голову?

— Хорошо, я не возражаю. — И покраснела, словно была виновата в чем-то. — Но я не подготовила ни одного вопроса — такая пора…

— У тебя есть время подумать, — жестко бросил Ленька.

Как дождь из водосточной трубы, лилось в ворох зерно.

— Ты обязан перевезти эту пшеницу, — наказала Шура Тужеркину, снова берясь за вожжи. — Хоть всю ночь возить придется.

— Будет исполнено! — заверил Мотя. — Здесь не оставим. — Он вскочил в кабину. — Помчались, Гриша!..

Машина выбралась с участка и побежала по накатанной дороге. Гриша завозился на сиденье, усаживаясь попрочнее, все время он с опаской следил за Ленькой Кондаковым, боясь выйти из кабины, и теперь вздохнул облегченно.

— Дядя Матвей, почему этот Ленька такой страшный, колючий весь? Мне жаль ту девушку. Она хорошая, Нюра, а он плохой. Он на нее смотрел ужасно.

— Не бойся за нее, Гриша. Она сгорает от счастья, когда Ленька на нее смотрит. И потом он врет, будто цветы не кинет ей под ноги. Кинет. Как миленький. Каждую тропку устилать станет. Видишь, какая она, чертовочка эта, беленькая, да мягонькая, да ласковая. Она его лаской опутает с головы до ног — не трепыхнется… Одержимый он малость. Силы льются через край. Мне такие парни по душе. Если бы он, Гриша, работал на своем огороде и так бушевал, я бы первый сказал ему: «Подлец ты, Ленька, лютый собственник!» А тут — другое. В этом, брат, ценность человечья скрыта…

Возвращаясь с грузом в село, Мотя Тужеркин и Гриша по выезде из Березок увидели далеко впереди себя машину. Пренебрегая дорожными изъянами, совершая неожиданные зигзаги и выверты, она неслась на предельной скорости. Мотя отвернул с проезжей части и замедлил ход. Встречная с ревом пронеслась мимо, чуть не зацепила бортом, и Мотя на миг увидел в кабине Шурея Килантева, грудью навалившегося на баранку. Всклубившаяся пыль заволокла смотровое стекло.

Гриша схватил Мотю за плечо.

— Это тот самый, Шурей!

— Он, Гриша.

Тужеркин развернул свою машину и, налегая на газ, погнал за Килантевым. Гриша весь подался вперед, дух захватило от восторга — такие погони показывают только в кино.

Они настигли Шурея в Березках. Боясь приблизиться вплотную — Килантев мог нарочно подставить свою машину — Мотя сигналил.

Шурей взглянул в заднее окошечко, догадался, что его преследуют, и прибавил ходу. Быстро оторвавшись, он нырнул под гору, в овраг, разделявший деревню.

Узенький мостик через горловину оврага шоферы всегда переезжали на куриной скорости, осторожно перебирая бревнышки. Шурей же проскочил его с ходу, вздыбил и расшвырял позади себя эти бревнышки, чудом не врезался в воду слева или не сорвался направо, в обрыв. Вымахнув на гору, он не успел взять руля на крутом повороте, проскочил прямо, свалил сруб над колодцем, влетел в проулок; ганочная изгородь затрещала, грузовик вломился в огород, раза два подпрыгнул на грядках и встал среди огуречных лунок.

Две девочки, игравшие в проулке, словно курицы, выпорхнули из-под колес, прижались к воротам, онемевшие от страха. На крылечке стояла старуха и крестилась. Пятнистая собака отпрянула в сторону; она взвилась на дыбы — шерсть вдоль хребта встала свирепой щетиной — и метнулась на огород.

Шурей Килантев кое-как отворил дверцу, вывалился из кабины на огуречные плети и пополз, глядя перед собой невидящими, очумелыми глазами. Руки подламывались, и он часто тыкался носом в грядки. Попробовал встать на ноги. Собака, хрипя от ярости, налетела и опрокинула его; на клыках ее остался лоскут штанов Шурея.

— Караул! — закричал он. — Помогите! — Голос потонул в собачьем лае, от возмущения переходящем то в хрип, то в визг. Штаны Шурея быстро превращались в лапшу… Нащупав огурец, он замахнулся им на собаку и вдруг увидел перед самыми своими глазами львиных размеров трепещущую псиную морду с оскаленной пастью, отчаянно завыл от ужаса и ничком сунулся в лунку. — Жри меня, зверь, рви, сволочь, на куски! Все равно человеку пропадать!..

Мотя Тужеркин, подойдя, отогнал осатаневшего пса и носком ботинка брезгливо толкнул Килантева во вскинутый зад. Шурей, не отрывая лица от шершавых листьев, безвольно взмахнул рукой.

— Разрывай на части, проклятая! Нет мне жизни на земле!

— Вставай! — сказал Мотя рокочущим от гнева голосом и еще раз, уже сильнее, пихнул Шурея в бок. — Вставай, подлюга!..

Шурей неожиданно и проворно вскинулся.

— Это кто подлюга? Я? Ты какое имеешь право оскорблять? — по-пьяному глупо, куражливо промямлил он и, чтобы не упасть, схватился за Мотин рукав. — Кто ты такой будешь, чтобы меня оскорблять? Пшел вон отсюдова! Собака ты, Мотька! Вот ты кто! Нет, ты хуже собаки, она только лает, штаны рвет, а ты оскорбляешь!.. Ты какое имеешь право гонять за мной? — Большие и вялые губы его едва шевелились.

Мотя поморщился — омерзительный сивушный дух наотмашь бил в лицо, — слегка отодвинул его от себя. Килантев пошатнулся и завопил:

— Ты какое имеешь право меня толкать?! Я тебе покажу, как толкаться! Думаешь, ты начальник, так тебе можно и толкаться?! Тьфу! Вот какой ты для меня начальник!

Мотя ударил его кулаком в челюсть. Шурей отлетел на морковную грядку, дважды перевернувшись. Вскочил и, как бы сразу отрезвев, ринулся на Мотю. Тужеркин новым ударом отшвырнул его.

— Вставай! А то излуплю до полусмерти!

Шурей тоскливо оглядел развороченную изгородь, машину с помятыми крыльями, с расколотыми фарами и захныкал, размазывая по губам кровь:

— Прости меня, Матвей!

— У кого напился?

— Не помню.

— Врешь!

— Ей-богу, не помню!

— Говори, а не то душу вытрясу!

— У твоей, у… — Килантев проглотил имя. Матвей сильно его встряхнул.

— Сколько оставил хлеба?

— Три мешка. Честное благородное слово!

Мотя чуть приподняв, с отвращением отбросил Шурея от себя. Шурей упал и для безопасности не поднимался — лежачего бить не станут.

— Разве ты человек? Червь! Навоз! — Мотя сплюнул. — Машину искорежил, гад! Поднимешься, починишь, зерно с участка Кондакова перевезешь все, до последней горсти. А не то тебе не жить!.. Убью! И судить не станут — скажут: освободил землю от лишнего гада! — Он с состраданием взглянул на помятый грузовик с темными, ввалившимися глазницами фар, тяжко вздохнул, прикинув, сколько придется повозиться с ним, досадливо мотнул тяжелым подбородком и, перешагнув через лежащего Килантева, удалился с огорода, провожаемый исступленным хрипом собаки и руганью хозяйки — от них Шурею достанется похлеще, чем от Моти.

Саженными шагами обколесив прудик, Тужеркин вышел прямо к крыльцу Дунявы Гагоновой. Старуха, едва передвигаясь, несла от колодца ведро с водой.

— Рученьку оттянула, мочи нет, — пожаловалась она слезливо; Мотя принял у нее ведро. — Ты ее пробери хорошенько, Матвей, а то побей, не шибко, а побей, для острастки. Ишь моду взяла…

Пригнув голову, чтобы не удариться о косяк, Мотя вступил в избу, в чулане поставил на лавку ведро. Дунява спустилась в подпол сложить собранные с гнезд яйца. Из зияющей дыры тянуло прохладой, запахом прелой земли и плесени. Мотя присел возле щели на корточки.

— Дунява, — позвал он. — Эй, Дуня, выползай на свет божий!

Внизу, в черноте, послышался кротовый шорох, затем показалась голова Дунявы.

— Ты, Матвей? Как напугал! — На тугих, налитых зоревой свежестью щеках ее заиграли, заулыбались ямки; радостным оживлением и напускной обидой она пыталась прикрыть свою растерянность, даже испуг; тревожный взгляд ее скользнул за спину Моти, к двери — не привел ли кого с собой? — Ну тебя, Матвей! Сколько дней не показывался… Не стыдно тебе?.. Я уж и не знала, что и подумать…

— Не до гуляний сейчас. — Мотя нахохлился. — Ты вот что, Евдокия…

— Погоди, — остановила его Дунява. — Подай-ка мне крышку с яйцами, я спущу их…

Мотя молча пододвинул крышку. Женщина утонула в темноте подпола и вскоре вынырнула перед Мотей. Опять дразнились веселые ямочки на щеках. Рыжие Мотины брови сердито взъерошились: не до заигрываний.

— Шурей Килантев машину разбил. Из-за тебя. Зачем напоила? Зачем пшеницу от него приняла?

Дунява с кошачьей ловкостью выпрыгнула из подпола.

— Я твоего Шурея и в глаза не видала! — Сощурясь, крикливо выпаливая слова, она наступала на Мотю, выпуклая, тугая грудь ее касалась его груди. — Нужна мне ваша пшеница! У меня своей с позапрошлого года три сусека по самое горло засыпаны! Взгляни, если хочешь! Работаю так, что пятеро не угонятся! Ты это знаешь. И чем я его буду поить? Помоями? Для этого телку держу. Водки и в помине нет. Ни капли.

— Нету? — с угрозой спросил Мотя.

— Хоть обыщи.

Он легонько отстранил ее и спрыгнул в подпол. Дунява от внезапности охнула, замерла.

Мотя чиркнул спичкой, и сейчас же внизу качнулся слабый отблеск. Вслед за тем донесся мокрый, хлюпающий звук, зазвенели осколки разбитой стеклянной посуды. Дунява зажмурилась, словно он не бутылки разбивал, а хлестал ее по щекам. Из ямы пахнуло удушающе крепким водочным духом. Дунява заплакала.

— Вот тебе, чтоб не врала! — кричал Мотя, с остервенением разбивая бутылки о край ящика. — Чтоб не спаивала!.. Не мутила ребятам мозги!.. Окаянная баба!.. — Уничтожив все запасы зелья, он вылез, тяжело отдуваясь, забрызганный вонючей жидкостью; из порезанной руки текла кровь. Дунява рыдала.

— Бессердечный ты, Матвей, словно злодей какой!..

— Врешь! — Мотя приподнял повыше головы руку, чтобы приостановить кровь. — Я очень сердечный, даже слишком… Я, если ты хочешь знать, гуманист законченный. Мне бы на вас дело завести, устроить над вами открытый общерайонный процесс. А я… Ну-ка, перевяжи. — Мотя хмыкнул. — Получил боец ранение в борьбе с алкоголизмом… Чай, разит от меня, как от пивного ларька…

Дунява, всхлипывая, перевязывала ему ладонь белой тряпицей. Мотина свирепость утихла, он успокоился, сожалеюще причмокнул губами.

— Может, не надо было мне разбивать бутылки-то, Дуня? — В молчании женщины он уловил укор. — Ведь там было этой радости рублей на четыреста!.. Да, зверь я, когда разойдусь, никакая сила не остановит… С другой стороны, не разбей я бутылки, уважение к себе потопил бы в ней, в этой водке. Ведь пьющему человеку разбить бутылку с водкой — это черт знает какое мужество надо иметь! За это я себя ценю… Гляди, как у тебя пальцы работают, настоящая сестра милосердия!

— Когда придешь? — тихо спросила Дунява, завязывая последний узелок.

Наступило молчание. Он провел рукой по ее теплому и пышному плечу, притронулся к нежной шее, к влажной щеке. В голову, оглушая, ударила кровь, голос от волнения осекся.

— Нынче приду. Только попозже. Ты дверь не запирай.

— Двором пройдешь.

— Ладно. — Он двинулся к выходу, на пороге приостановился. — Приду, поговорим. Надо подымать твое гражданское самосознание…

Дунява застенчиво улыбнулась. В избу все настойчивее вторгался, просачиваясь сквозь щели в полу, пряный, бьющий в лицо запах спирта. Женщина торопливо растворила все окна, распахнула дверь.

Но Дунява зря прождала всю ночь своего возлюбленного, взбалмошного, нескладного и такого доброго и щедрого в ласках, зря металась на постели до утра, пылая от нетерпения, — не пришел Мотя Тужеркин. Вспомнила звон разбиваемых бутылок, ей стало еще горше, она всплакнула от одиночества, от неутоленного желания и досады. «Погоди, я тебя приму, — шептала она, глотая слезы. — Я тебе покажу…»

Мотя явился к ней только недели через две. Он хотел прокрасться бесшумно, незаметно, но до непроглядности спрессованная темень, словно мстя за оскорбление хозяйки, выставляла на пути углы, высовывала концы жердей, о которые он больно ударялся боками, упирала в грудь острые коровьи рога, под ноги подсовывала пустые ведра — они откатывались, гремя, вызванивая дужками. А над головой, как бы издевательски аплодируя ему, захлопал крыльями и заголосил петух; сразу же заблеяли две овцы.

— Ну, что ты за наказанье! — услышал он сердитый шепот; Дунява стояла в двери в длинной белой рубахе. — Весь дом взбулгачил. Когда ждешь, тебя с ищейками надо искать. А в полночь незваный притащился. Зачем? Уходи!.. — А сама долбила кулаками по его лопаткам, толкая в духоту сеней.

Мотя ощупью отыскал кровать, приподнял полог и сел, нагнулся, чтобы расшнуровать ботинки. Дунява скользнула мимо него, закатилась к стене, умолкла, таясь и ожидая.

— Не ругай меня, Дуня, — произнес Мотя шепотом, переходящим в рокот. — Меня хвалить надо за мою деятельность, за радение, а не ругать. Не мог я прийти к тебе, Дуня, разрываюсь на части.

— Ложись скорее! — сердито отозвалась Дунява. — Басит, как в бочку!

— Сейчас лягу, только покурю.

— Начадишь теперь — не продохнуть…

— Шел я к тебе и думал в ночной тиши: в колхозе есть у нас два человека, на ком держится вся жизнь: Владимир Николаевич Аребин и я. Ну, Пашка Назаров еще, у этого тоже чертячья хватка… — Он вздул спичку, быстро прикурил и тут же, помахав ею, загасил. — Владимир Николаевич без меня ни шагу — я у него правая рука…

— Ну, расхвастался, хвальбишка! — Дунява усмехнулась. — Ложись, говорю!

— Я не хвалюсь, Дуня. Без машины людям жизни нет. А машинами командую я. Когда их мало, а сделать полагается много, приходится изворачиваться, искать выходы, одним словом, маневрировать. И я маневрирую. Мои машины поспевают везде. Хлеб возить надо? Надо. Возим. По хлебосдаче на втором месте стоим, как всем известно из районной печати. Братьям Аршиновым парочку грузовичков выделить необходимо? Обязательно необходимо. Известку возят, песок, кирпичи к объектам доставляют. Ах, молодцы Аршиновы, какую домину возводят. Зодчие!

— Что ты радуешься, не для тебя ведь его возводят, — тихо и с издевкой заметила Дунява.

— Это ничего, Дуня, все равно в нашем селе стоять будет. Придет время, и нам, может, построят. Я подожду, я терпеливый. Зато Владимир Николаевич заживет в нем без ущерба в своих интересах. В таком доме хоть на краю света жить — радость!.. Так я про машины… В город, в район, в Заготскот. Жениху за невестой, за приданым в другую деревню подкатить — все нужны машины. Рвут меня на части. Другой бы на моем месте проклял и себя и тот час, когда согласился заступить на этот суматошный пост. А меня, Дуня, ликование берет, что нужен я позарез людям, что они без меня никак не обходятся…

Дунява нетерпеливо подергала за рубаху не ко времени разговорившегося возлюбленного.

— Ты будто на собрание пришел. Скоро светать станет…

Папироса, вспыхнув, в последний раз озарила Мотин подбородок и губы; он притушил окурок об пол. Жалобно затрещала шаткая деревянная кровать, когда он завалился, опрокидываясь на спину. Ораторский пыл его еще не погас.

— Я вот замечаю, Дуня, как во всех газетах, в докладах, по радио твердят о коммунизме. Но ведь никто не объяснил толком: что это такое, как он будет выглядеть в приложении к человеку? И каждый думает: а шут его знает, какой он и с чем его едят! А я даю объяснение. Коммунизм, если его брать в разрезе человека, — это прежде всего деятельность. И честность на всю катушку. Все остальное — каменные дома, ванные, белые штаны из чесучи, книги, путешествия в другие державы и прочие прелести — приложится как итог человеческого старания. Деятельность меня захлестнула с головкой, я плыву саженками, смело режу волну. А вот честность… Пышного расцвета ее в своей душе я пока не наблюдаю. Разве что маленькие росточки проклюнулись, и только. Взять хотя бы тебя. Ты ведь, Дуня, говорю по совести, шинкарка…

Дунява толкнула Мотю в бок.

— Какая же я шинкарка, дурень?!

— Шинкарка, это точно, — повторил он наставительным тоном. — Мне бы надо идти на тебя врукопашную, разить насмерть, как врага колхозной жизни. А я тебя обнимаю. Красивая ты очень, Дуня! Сердце захлебывается от восторга, когда я на тебя гляжу. Выходит, твоя красота подрубила мою честность под самый комель. — Мотя, затрещав кроватью, повернулся лицом к Дуняве, подсунул руку ей под шею, обнял, сильно сдавив, прижал к себе, теплую, ласковую, прошептал в ухо: — Дорогая моя, хорошая… Побуду с тобой, будто в родниковой воде искупаюсь…

— Поберегись! Убери руки! — Дунява уперлась локтями ему в грудь, отодвинула от себя. — Слушай, что я тебе скажу: нынче последний раз мы с тобой видаемся. Больше так не будет.

— Что ты, Дуня! — вырвалось у Моти.

— Ты мне о честности шептал… А пробираться к женщине, к любовнице, в полночь, дворами, украдкой, тишьмя — честно?

— К любовницам, Дуня, только так и ходят, — утешил он.

— А честно это?

— Я же сказал, что честность у меня только первые листочки пустила.

— Вот и подожди со своими листочками. Когда она вырастет и расцветет, тогда и милости прошу, через парадную дверь, при всем честном народе. А сейчас убирайся.

Дунява застигла Мотю врасплох. Ловко и сильно выгнувшись, выставив кулаки и колени, она столкнула не подозревавшего такого подвоха Мотю с кровати. Он грохнулся на пол, сотрясая сени, с громом опрокидывая что-то.

Внезапность натиска на миг парализовала его.

— Ты с ума спятила! — вскрикнул он, оправившись. — Пихнула, словно бревно! Что с тобой стряслось?

— Пробирайся к другой по ночам! Читай ей про свою деятельность!

— Дуня, подумай, что ты говоришь! — примирительно зашептал он, отыскивая ее в темноте. — Жестокая ты женщина!..

— Иди, иди…

Дунява выпроводила Мотю со двора.

На огороде он перелез через изгородь и берегом речки Медянки подался в Соловцово, ничуть не расстроившись случившимся: «Женщина — огонь! Ничего, сменит гнев на милость, сама позовет…»

На все четыре стороны распростерлась томительная, в росяной свежести, в зорях, чуткая к шорохам и звонам тишина. На краю неба, стекая к земле, тонкой льдинкой таял на пламени зари синий полумесяц. Мотя неутоленно пил ключевую утреннюю свежесть, каждый мускул был налит орлиной легкостью и силой; и словно кто-то невидимый вдруг толкнул его в спину; он рванулся и припустил, подпрыгивая, по скошенному лугу, напрямик, разбрызгивая капли росы, — один в пустынном поле. Он торопился в гараж, чтобы шоферы и слесари знали: ворота отперты самим хозяином, чтобы Павел Назаров, следуя на свои дворы, задержался у него на минуточку перекинуться двумя словами по «текущим вопросам» и чтобы Аребин, если заглянет, нашел его на боевом посту…

К Аребину Мотя испытывал сыновнее чувство преданности. Ведь это он, Аребин, разбудил в нем человека, разжег ненасытную жажду работы, молчаливым кивком головы, улыбкой поддерживал в нем уверенность, волю к преодолению нерешенного.

В селе повеяло свежим, будоражащим ветерком. Многих людей теперь не узнать…

Аребин и сам замечал происходящую в людях перемену; ледок сомнений в глазах, прикрытый усмешливым прищуром, постепенно таял; все чаще читался во взглядах живой отклик, доверие. Хозяйство сдвинулось с мертвой точки.

Кончался август, сына необходимо было определять в школу, и Аребин каждый день собирался в Москву — выяснить свои отношения с женой. Но всякий раз откладывал: боялся семейных драм. Гришу он решил от себя не отпускать. Да и дела наваливались на плечи все тяжелей — стоит устранить одно, как немедленно возникает другое.

В селе впервые в истории колхоза была создана строительная бригада.

Братья Аршиновы разделились. Еруслан со своими каменщиками и плотниками выкладывал силосные башни, ставил каменные столбы для телятника, распиливал бревна на половняк, заготавливал материалы к другим хозяйственным постройкам.

Папий же, как более опытный, взял на себя отделку председательского дома и клуба.

Под клуб заложили фундамент, два плотника ставили сруб, им подсобляли комсомольцы Шуры Осокиной и старшеклассники.

Папий неотлучно держался «строительной площадки жилого дома», как он со значением выражался. Он будто сбросил с плеч добрый десяток лет и по-молодому распрямился, шаг стал размашистей и легче, черные крупные глаза его отсвечивали влажным фиолетовым блеском, как у разгоряченной лошади. Какое счастье привалило к концу жизни! «Самого меня на свете не станет, — раздумывал он, ранним утром направляясь на объект, — а особняк этот будет стоять, может, десятки лет, украшать село, и, глядя на него, вспомнят люди Папия Аршинова… Памятник!..» И Папий Фомич, сам прораб, сам бригадир, снабженец и каменщик, старался вовсю, влезал во все детали, торопил строителей, то и дело заглядывая в потрепанные листки проекта.

Аребина также волновала судьба этого дома: какой он будет с виду, первенец, не похожий на здешние избы?

Папий Аршинов встречал Аребина обрадованно:

— Через неделю, Владимир Николаевич, начнем крыть. Все материалы заготовлены, кроме крыши. Железо, как вы распорядились, отдаем на клуб. Шиферу бы достать сюда… К Прохорову разве обратиться? Может, выделит для такого случая. Или к Ершовой? А то так в Горький сгонять…

— Покроем руберойдом, — сказал Аребин. — Лет пять простоит, а там посмотрим.

— Тоже резонно, — поспешно согласился Папий. — Хотя руберойд красоты той не даст: чернота, мрак… Столярные работы заканчиваем: четыре двери, шесть оконных блоков, дерево сухое, выдержанное… Плотники вяжут стропила и сколачивают лестницу для верхнего этажа… Теперь вопрос к вам, Владимир Николаевич: стены будем штукатурить или оставим так, кирпичные?

— Штукатурить обязательно. Для теплоты. Дров меньше пойдет в зиму…

— Совершенно верно.

— И покрасить, Папий Фомич. — Аребин оглядел стены с пустыми оконными проемами; наверху сочно стучали топорами плотники, устанавливая стропила. — Окраска должна быть живой, теплой, ну, скажем, желтой. Наличники, рамы, карнизы — белые. Желтое с белым…

— Будет сделано, Владимир Николаевич. Желтая краска у меня есть. Своя…

Аребин ушел, как всегда немного взволнованный, воодушевленный: впереди столько было несделанного, нерешенного, не продуманного до конца — и мелкого и крупного, — но первый камень уже заложен.

Аребин вдруг решил, что в Москву выяснять отношения с женой он вообще не поедет. И так все ясно. Ольга на письма не отвечает: очевидно, смирилась с тем, что Гриша будет жить с отцом. Тем лучше… Сама она выйдет замуж, появятся дети… И от этой холодной мысли у Аребина впервые не дрогнуло сердце…

Возле магазина, у фонаря, он приостановился: увидел Павла Назарова.

Засунув руки в карманы, чуть клонясь вперед, Павел сосредоточенно измерял знакомую, тысячу раз измеренную тропу, ведущую на скотный двор. Переломленный и скрепленный стежками суровой нитки козырек военной фуражки, рыжей, насквозь прожженной зноем, прикрывал брови и глаза, блестевшие сухо и устало; губы сомкнуты, на скулах вздулись бугры. «Молодец парень! — с любовью подумал Аребин, следя за его приближением. — Хорошо, когда человек, в которого поверишь, не подводит… На ферме теперь порядок. Молока получено в три раза больше, чем в прошлые годы, — самая доходная статья. Крепко держит и доярок, и скотников, и телятниц. Впрочем, честная оценка труда дисциплинирует человека лучше любого понуждения… В одном у Павла беда — с зоотехником никак не сладит…»

— Что такой мрачный, Павел? Плохо спал? — Аребин дружелюбно протянул ему руку.

Павел не принял ее: не до рукопожатий! С усилием он разомкнул рот.

— Когда все это кончится, Владимир Николаевич? — с озлоблением бросил он, словно Аребин был виноват в неспокойной его судьбе. — Что им от меня надо? Чего они меня таскают?

Аребин отступил, опешив.

— Кто?

— Райком. Опять вызывают.

— Когда?

— Нынче, к пяти часам.

— Ну и чего ты испугался? Самое страшное уже позади.

— А того, что Прохоров никогда не отступится, будет кусать за пятки до тех пор, пока не свалит. Капает на меня Ершовой каждый день, каждый час. Не то что мозги — гранит продолбит.

Аребин с сочувствием отметил новую, проделанную шилом дырку на ремне Павла — похудел, исстрадался, а до успокоения ему еще далеко. И эта Осокина прибавляет ему забот! Аребин взял его под руку.

— Возьми у Тужеркина машину.

Павел отстранился.

— Пешком пойду. Подумать надо, приготовиться к отпору. Мало ли что они выдвинут против нас!.. — И пошел, не проронив ни слова до самой усадьбы…

В Теплый Стан Павел начал собираться с обеда. Мать, убирая посуду со стола, двигалась по избе напряженно, рывками — так бывает с человеком, когда в нем назревает необычное и рискованное решение. Выпроводив Катькиных ребятишек, она подступила к Павлу.

— Возьми меня с собой, сынок. Я выложу ей, Варьке Ершовой, все начистоту, по-бабьи, прямиком. Что же это такое делается?! Парень про сон забыл, праздники забыл, все двору отдает, за колхоз костьми ляжет, а ему вздохнуть не дают! Никакой проталины в жизни нет! — Она неожиданно по-мужски ударила кулаком по столу. — Безобразие это! Произвол! Вот что я ей скажу. — Нижняя губа матери дернулась, глаза наполнились слезами.

Павел никогда не видел мать такой: должно быть, терпение ее иссякло. Он только сейчас осознал, что ее материнскому сердцу во время его мытарств было намного больней, чем его собственному. Его охватило давно забытое, оставленное в далеком детстве сладкое чувство сыновней привязанности к матери; он обнял ее, всхлипывающую, за усталые плечи, бережно усадил на лавку, а сам выбежал вон. Оставаться в избе было невыносимо.

Дед Константин Данилыч, поспевая за внуком мелкой стариковской трусцой, наставлял:

— Ты скажи ей так, Павличек: можешь ли ты, Варвара, руководить, если не умеешь отличить живую человеческую душу от подделки? Сколько будете давить на мое терпение — лопнет ведь! Да, да, так и заяви. В ЦК, мол, пойду, — не прежние времена!.. Тебе трепетать перед ней не след. — Старик остановился: здесь, у огородов, они всегда расставались. — За твоей спиной ферма, которую ты поставил на ноги. Так что голову неси повыше!

От петушиной ли воинственности деда, от его ли поучений или от сознания того, что все наскоки Прохорова будут отражены фактами, Павел немного успокоился.

До самого вечера он маялся в приемной райкома — Ершова выехала в колхоз по срочному вызову — и злился на секретаршу, которая, выдвинув ящик стола, уткнула нос в книгу. Тоска гнала его на улицу, он не мог видеть затылка секретарши с жиденькими растрепанными косицами, глухих, обитых черной клеенкой дверей и этого радостного света, играющего на изгибах графина. Но тоска не отпускала и на улице; потоптавшись у крыльца, Павел возвращался назад, опускался на покрытый черным дерматином скользкий диван. Раза два заглядывал Прохоров, справлялся, не приехала ли Варвара Семеновна, и снова исчезал; Павла он как будто и не видел…

Ершова появилась часов в восемь, когда окошки осветил закат цвета жидкого чая. Секретарша, встрепенувшись, с шумом задвинула ящик, насторожилась прилежно, хотя по блуждающим глазам было заметно, что она еще не вернулась из того мира, куда завела ее книга.

Павел поспешно встал и стащил с головы фуражку. Ершова прошла в кабинет, наклоном головы приглашая Павла за собой.

— Извини, что заставила ждать. Садись. — Она кинула на стул плащ, ладонями пригладила волосы. — Как идут дела?

Заметно было, что думает она о чем-то более важном, а спросила так, между прочим. Он уловил в ее голосе, в ласковости тайный умысел, и брови его сошлись над переносицей: все выспросит, выведает, потом голубые глаза потемнеют, как небо от грозовой тучи…

— Ничего, — выдавил он с натугой и тут же брезгливо поморщился от отвращения к себе: до гнусности мнителен стал.

Из двери вынырнул Прохоров, шея опять замотана шарфом — выпил после бани кружку ледяного, из погреба, пива, — седая прядь на темени приподнялась и снова очень осторожно легла. Ершова рассмеялась.

— Скромничаешь?.. — Она кивнула Павлу. — А вот Петр Маркелович не верит вам: просит все ваши показатели «проанализировать»…

Прохоров крутнулся на каблуках.

— Не прошу, а настаиваю, Варвара Семеновна. — Резким актерским движением он закинул конец шарфа за спину. — Я не только не верю, как ты мягко выразилась, а утверждаю, что они втирают нам очки. — Он подался вперед, неумолимо нависая над Павлом. — Сводки ваши по молоку, товарищ Назаров, — надувательство. — Павел опустил кулаки на стол, намереваясь встать, но Прохоров осадил его: — Сиди. У нас есть опыт: в прошлом году в одном колхозе председатель вписывал в сводки молоко, которое он якобы спаивал поросятам, а на самом деле того молочка поросята и не нюхали. Поди проверь — подписи свинарок в получении молока стоят на месте. Не подкопаешься. Расталкивает всех локтями, прет на первое место… — Он откинулся, умные глаза из-под заросших бровей сверкнули возбужденно и проницательно. — Но мы докопались…

Павел скомкал в кулаке край зеленого настольного сукна.

— Вы проверяйте нас не по сводкам, а по деньгам. — Голос Павла упал. — За молоко, выпитое поросятами, денег не платят. А мы за машины расплачиваемся молоком.

— Проверим, проверим, товарищ Назаров. Обязательно проверим! — Прохоров стремительными шажками измерил кабинет от угла к углу. — А уж кирпичи по двадцать копеек штука — чепуха сущая, вранье! — Он засмеялся заразительно, заглядывая Ершовой в глаза, приглашая и ее присоединиться к его обличительному веселью. — Кто вам поверит? Разве что младенцы, для которых любая выдумка в пору. И если вы записали именно по двадцать копеек, то для того лишь, Варвара Семеновна, чтобы дом, который они строят, подешевле обошелся их председателю Аребину. Это с первого взгляда он сама скромность и простота. «Кроме свежевымытой сорочки, мне ничего не надо», — как сказано у поэта Маяковского. А на самом деле он себе на уме. И начал, как все, — собственный дом в первую очередь. — Слова Прохорова ложились точно в цель, без промаха, и Павел не в силах был их отразить: первый дом строился для Аребина.

— Он не просил, — сказал Павел. — Мы построили дом против его воли. Не таскаться же ему по чужим углам!..

— Конечно! Аребин не такой дурак, чтобы просить. У него достаточно послушных и преданных ему людей…

— И Варвара Семеновна одобрила наше решение. — Павел вопросительно взглянул на Ершову, прося подтвердить.

Она промолчала, лишь улыбнулась едва приметно и как будто смущенно.

— Ничего, приедем — все проверим, — пообещал Прохоров.

Павел вскипел.

— Не пугайте! Раньше вы из нашего колхоза не вылезали, а сейчас за три версты огибаете. Приезжайте, может, даст бог, лопнете от досады: прогнозы ваши провалились.

Прохоров сухо поджал губы. Ввязываться в споры с этим отъявленным, хулиганского склада человеком было небезопасно.

— Я зайду попозже, Варвара Семеновна. — Прохоров ринулся к двери, на ходу закидывая за плечо конец шарфа.

— Подлец! — прошептал Павел, бледнея. — Ах какой мерзавец! Пускай приезжает…

— Успокойся, Павел, — сказала Ершова, подходя. — Не приедет. Есть решение отправить его на учебу.

— Его? На учебу? Как легко у нас получается: проштрафился человек или показал на работе свою полную непригодность, его бы скотником на двор, так нет — на учебу! Чему его учить?

Ершова не ответила. Открывая форточку, она произнесла как бы между прочим:

— Парторганизация ваша, Павел, малочисленна и слабовата. Орешин за своими бухгалтерскими заботами забывает о партийной работе. А ее надо повышать. Постановления партии по сельскому хозяйству требуют больших усилий прежде всего от коммунистов. Вы должны укреплять и расширять свои ряды за счет работящих, а главное, честных, преданных колхозу людей. — Она пристально взглянула в лицо Павлу. — Возьми парторганизацию на себя, Павел. — Он сглотнул слюну, хотя во рту было до горечи сухо. — Колхозники знают твою справедливость, напористость. Я тоже верю в твои силы. Согласишься?

Павел провел ладонью по зеленому сукну.

— Все так неожиданно… — Замолчав, он до боли потер щеку. — Моего согласия мало, Варвара Семеновна. Что скажут коммунисты…

— Лучшего секретаря им не найти.

Павел взглянул на Ершову и, мотнув головой, вдруг рассмеялся облегченно.

— Вот жизнь какие выкидывает коленца, черт бы ее побрал! — Он хлопнул козырьком фуражки по колену. — Говорят, много в ней прямых и гладких дорог. Врут! На каждом шагу она ловко ставит людям подножки: идешь, идешь — и кувырк! Споткнулся.

— Выходит, ты сейчас подножку получил? — с насмешкой спросила Ершова.

— Я вообще говорю… Ждешь одного, получаешь другое. — Павел запустил пятерню в жесткие свои волосы, взлохматил их. — Пойду домой, Варвара Семеновна, подумаю, посоветуюсь с Аребиным, с Орешиным… Как они…

— Именно они и настаивают на твоей кандидатуре.

Павел стиснул ее худенькую ладонь.

— Спасибо, Варвара Семеновна. За поддержку. Давно хотел тебе это сказать, да случай не подвертывался. — Он широко улыбнулся, глядя ей в лицо, и словно бы притронулся к детству: — А помнишь, как я тебя однажды в сугроб толкнул? Тетрадки, учебники — в стороны. Фиолетовые строчки на морозном снегу…

— Помню, Павел. И как за косички дергал, помню. А сейчас дочку мою дергают за косы озорники… Ты не женился еще? — Павел грустно и как-то жалобно склонил упрямый лоб. — Что так? Не идет, что ли?

— Девичья душа — глухая, непроходимая тайга, заблудишься и не заметишь как…

Уходя из кабинета Ершовой, Павел подумал о Шуре с обидой и болью: вот кто рассчитанно ставит ему подножки, то и дело спотыкаешься. Пора подвести итоговую черту под их горькими и нелегкими отношениями…

В село входил при огнях. Огибая пруд, Павел решительно направился к дому Осокиных: сейчас он вызовет Шуру в последний раз, потребует от нее определенного и окончательного ответа. Довольно тянуть канитель, быть посмешищем для всего села, он найдет в себе силы, чтобы вычеркнуть Шуру из своей судьбы…

Окна были темны и глухи. Стук в стекло не потревожил нелюдимой тишины. Даже форточка, высыпавшая на его голову столько ругательств, онемело молчала. Павел взбежал на крыльцо, толкнул дверь в сени, вошел в избу. Темно и тихо; устоявшаяся теплота была насыщена запахом перепрелых щей и нафталина. Мягко спрыгнул со стола кот. Павел нашарил в печурке коробок спичек, чиркнул одной. При слабой вспышке света различил раскрытый сундук посреди избы, всё в нем было взбито, стояло торчком, а вокруг, по полу, раскиданы вещи; на кровати — скомканная постель, словно кто-то, торопясь, хватал наугад что попадется под руку. У Павла шевельнулись волосы на затылке от страшной догадки: был здесь Коляй Фанасов, и Шура, боясь Павла, собралась с отчаянной поспешностью и укатила в Горький.

Он бросился из избы в проулок, зажег спичку. Так и есть: автомобильные шины оставили на земле свежий след.

Догоревшая спичка обожгла пальцы, вывела из оцепенения. Павел побрел домой, расслабленный, точно неживой; по-всякому могло повернуться, но такого унизительного конца он не ожидал. Для кого теперь стараться, для кого жить, бороться?.. Все равно что кричать в пустоту: никто не услышит и не отзовется.

На бугре, невидимая в темноте, подкатилась Алена Волкова. Проворная щепоть ее забарабанила Павлу в грудь.

— Пришла, Пашенька, сама пришла!

— Кто пришла?

Старуха, захлебываясь, дрожа, зашептала:

— Шурка Осокина пришла к тебе. Со всем скарбом привез ее Мотька Тужеркин. Прямо жить к вам приехала. Вся в Лукерью, бесстыжая! Без спроса ввалилась в чужой дом и разложилась, как хозяйка. И Лукерья с ней. Ждут тебя. И не ведают, наверно, дуры, того, как ты на это дело, на агрессию ихнюю, взглянешь: не шуганешь ли ты их за все их измывательства над тобой? Шугани их, Пашка, для острастки, непременно шугани. И ногой притопни погрознее.

Павел глядел, ошалелый, на празднично-яркие окна своей избы и терялся в догадках: что же произошло?

А произошло следующее.

Шура Осокина по настоянию Моти Тужеркина и Леньки Кондакова собрала в этот день комсомольский актив. Она явилась в избу-читальню с решимостью сурово наказать Шурея Килантева за пьянку во время уборки хлебов, влепить кое-кому выговоры за нерадивое отношение к стройке клуба, осудить Матвея Тужеркина: его драмколлектив придет к годовщине Октября с пустыми руками. Сведя брови, она села за стол и раскрыла папочку с листками бумаги, на которые заносила свои мысли, призывы, вопросы.

— Что ж, начнем…

Ленька Кондаков, Пандик Лизаров, Вася Патешонков, Нюра Блинова, Мотя Тужеркин молча переглянулись, задвигались в щекотливой неловкости. Мотя подмигнул Леньке.

— Шура, позволь мне вести это заседание! — потребовал Ленька.

— Что?! — Замешательство овладело Шурой. — Тебе? Почему?.. Впрочем, конечно… Пожалуйста… — На щеках ее проступили красные пятна; она поспешно вылезла из-за стола, машинально захлопнув папочку с вопросами; Шурей Килантев уступил ей табуретку.

Кондаков занял место Шуры, отодвинул от себя папку.

— Предлагаю изменить повестку дня, — заговорил Ленька. — Предлагаю обсудить поведение нашего секретаря Александры Осокиной, а именно, уточняю: ее отношение к нашему старшему товарищу Павлу Григорьевичу Назарову.

Шура как-то смешно подпрыгнула на табуретке и долго не могла вымолвить ни единого слова: сперло дух от возмущения.

— Вы не имеете права!.. Это не ваше дело!..

— Нет, Осокина, это наше дело, — выговорил Ленька, возвысив голос. — Вот когда ты расстанешься с комсомольской совестью, а заодно и с билетом, тогда иной вопрос. А пока…

Мотя Тужеркин попробовал сгладить резкость Леньки Кондакова.

— Нам, Шурочка, до тошноты осточертела ваша с Пашкой любовная игра в жмурки. У Пашки, нашего товарища и соратника, любовь вроде повязки на глазах, он как слепой: ловит тебя, а ты все увертываешься. Ты ж как собака на сене: сама не ешь и другим не даешь. Или он как собака на сене…

— Им лучше знать, кто из них собака! — смеясь, крикнул Вася Патешонков.

Пандик Лизаров подхватил:

— Разберутся! Наш долг — соединить их навечно.

— Вот именно! — крикнул Мотя. — Соединить хотим. Разве это так уж плохо, Шура?

Шура привстала, бледная, ладони накрепко спаяны, не разорвать.

— Мало ли что вы захотите! Выходит так: кого вы пожелаете, с тем я и должна соединяться?

Мотя укоряюще покачал головой.

— Ты, Шура, своими словами нанесла нам всем обиду. На языке интеллигентных и гуманных людей это называется пошлость. Разве она тебе к лицу? — Он наморщил утиный, в лиловых накрапах нос. — Мы же не толкаем тебя в объятия хромого лошадника Терентия Рыжова или вот, скажем, к этому недоноску и пьянчужке Шурею Килантеву.

Шурей отодвинулся в тень, прошептал растрепанными губами:

— Что ты меня кусаешь? Ведь не пью уж!

— Со вчерашнего дня, — вставил Вася, потешаясь.

Шурей буркнул, сердито надувшись:

— Не со вчерашнего, а еще с того случая, когда Матвей на огороде меня… пристыдил.

— Матвей пристыдит — не встанешь! — весело воскликнул Пандик.

— Тише вы! — прикрикнул Ленька Кондаков, пристукнув ладонью по столу, и строго обернулся к Шуре: — Если ты имеешь недоверие к нам, усматриваешь подвох, так ты глубоко просчиталась. Мы ставим перед тобой вопрос, ответь на него прямо и категорично. А вопрос такой: любишь ты Павла Назарова или нет?

— Ох! — выдохнула Шура, мучаясь, и спрятала лицо в ладони.

— Ох! — с сочувствием повторила Нюра Блинова, глядя на Леньку немигающими глазами. — Отчаянный какой!

— Ты не закрывайся, Шура. — Мотя ласково погладил склоненный затылок девушки, вспушил льняные завитки на ее шее. — Стыдно признаваться в воровстве, в подлости… В любви человек высок и горд. Твоя любовь для Павла вроде переменной погоды: то вьюжно, то знойно, то дождь хлещет. От этого и настроение Павла неустойчивое. Его настроения влияют на работу МТФ, а жизнь МТФ завязана в один узел со всей жизнью колхоза, отсюда — и с нашей общей жизнью. Выходит, куда ни кинь, твое чувство любви к Павлу рикошетом бьет и по нас. Понимаешь, Саня, какое оно, чувство твое, обширное! — И хохотнул, раскрыв большой рот.

— Шутки потом, Матвей! — одернул его Ленька Кондаков. — Я прошу Осокину ответить: любит она Назарова или нет? Если любишь, так выходи за него замуж. А ты с Фанасовым переписываешься, тому обещаешь и этого водишь за нос. На два фронта работаешь, вожак! Стало быть, мы ждем ответа, Осокина!

Шура молчала, спрятав лицо в ладони. Казалось, она плачет. Но вот Шура вскинула голову, глаза ее блестели сухо, непокорно.

— Не дождетесь! — Шура вскочила, оглянулась вокруг. — Люблю или нет — мое личное дело! И вы в мою любовь не суйтесь, ничего у вас не выйдет! — И выбежала, распахнув дверь.

— Вот вылетела, как ракета, — тихонько проговорил Вася Патешонков.

— Надо немедленно обсудить ее поведение, — подсказал Пандик Лизаров.

— Погодите. — Мотя Тужеркин угрюмо глядел в черный проем двери. — Так ты, Шурочка, от нас не уйдешь. Посидите, я сейчас приведу ее обратно. — Мотя вышел из читальни. Через минуту за окном заработал мотор грузовика.

Шура вбежала в дом, когда Мотя, опередив ее, уже сидел у стола. Она рывком выдвинула из-под кровати сундук, откинула крышку, с каким-то неотвратимым ожесточением выхватывала из него свои наряды, комом сваливала в кучу.

Прибежала запыхавшаяся, перепуганная Лукерья: из соседской избы увидела подкатившую машину: больно кольнуло недоброе предчувствие.

— Что ты делаешь, дочка?

— Приданое собираю, — спокойно бросила Шура. — К мужу ухожу.

Лукерья подкошенно рухнула на порог, простонала:

— Господь с тобой, к какому мужу?

— Муж у меня один — Павел. Комсомольцы говорят, в девках засиделась, приказали замуж идти.

— А какое они имеют право приказывать? — К Лукерье вернулись силы.

— Видно, имеют, мама, раз приказывают.

Лукерья бочком, сорочьим скоком налетела на Мотю, заплясали перед его лицом жилистые ее кулаки.

— Ты, аспид, девичью ангельскую душу смутил! Куда ты ее толкаешь, верблюд, к кому? В темницу? В заточение?

Мотя спокойно отвел от себя ее суетливые кулаки.

— Ты на меня не наскакивай, не к себе увожу. — Он деловито упаковывал на кровати Шурины вещи. — Серая ты, необразованная женщина, тетка Лукерья. Ничего ты не смыслишь в диалектике. Природа выпустила на свет людей для парного их сочетания. Жить одному — стало быть, переть против течения, наперекор природе. Вот ты, например, злая и шипучая отчего? Одна живешь. Хочешь, чтобы и дочь злостью изошлась от сиротского одиночества? Нет, не позволим! Другой кто прошел бы мимо бедственного состояния твоей дочери, даже усмехнулся бы над чужой бедой. А я вот беру ее за ручку и веду к счастью. Вот какой я человек, мать! А ты меня поносишь.

Лукерья привскочила от злости.

— К счастью? Слезы горошинка к горошинке скатывать — счастье?

— Мама! — нетерпеливо оборвала ее Шура. Она собиралась с какой-то лихорадочной торопливостью, очертя голову, боясь остановиться: опять охватят мучительные сомнения, неуверенность, опасения. Грубовато толкнула Мотю плечом. — Разболтался! Выноси узлы!

Большой сверток с постелью Мотя взвалил на плечо, второй, полегче, подхватил под мышку и двинулся к выходу, сопровождаемый стонами и проклятиями Лукерьи.

В сенях он столкнулся с матерью Павла Назарова. Перешагнув порог, она остановилась возле кровати, в полумраке, негромко и как-то боязливо поздоровалась. Весь день она думала о Павле, о его несчастной любви, выискивала пути, как бы ему помочь, и вот пустилась на такой шаг.

— Здорово живете…

Лукерья, как задиристая курица, метнулась к ней, сунулась носом в самое ее лицо.

— Кто это? Ты, Татьяна? Зачем пришла?

— Мама! — сквозь зубы выдавила Шура.

— Не сердись, Лукерья. Мать я ему. С поклоном пришла к тебе и к Санюшке.

Лукерья смекнула, что дочь решилась окончательно и свершившегося не отвратить.

— Ни к чему эти твои поклоны, — проворчала она примирительно. — Сама гоню дочь из дому.

— Господи, куда же?

— К мужу. Насиделась в девках, пора семью сколачивать. Лучше Павла твоего ей не найти. Заартачилась сперва, да ведь я приструнила.

Вернувшийся от машины Мотя оглушительно захохотал. Лукерья даже вздрогнула.

— Опять ты тут! Эко заржал, леший! Мать от сердца с кровью дочь отрывает, а ему смешно. Ну не верблюд ты после этого, Матвей?..

— Это я так выражаю свое одобрение тебе: правильная ты женщина, тетка Лукерья, первейший дипломат!

Лукерья загремела спичками, зажигая висячую лампу. Татьяна подошла к Шуре, еще недоверчивая, обеспокоенная.

— Неужто правда, Саня?

— Видите, собираюсь. — Девушка разглядывала белую блузку, которую собиралась надеть. — Не прогоните?

Татьяна испуганно всплеснула руками.

— Что ты, доченька! Разве мы враги своему сыну? Не спит, не ест, высох весь, никакие успехи на работе не веселят. Уж и надежду на тебя потерял! Радость-то какая ему будет, боже ты мой! Едем скорее, милая!

Лукерья принаряживалась в чулане, собиралась провожать дочь.

— Радость, говоришь? — донеслось ее неукротимое шипение. — Дружка и мать за невестой послал, а сам и глаз не кажет! Вот так радость! Что это за женитьба? Без сватов, без свадьбы, свилась-собралась и упорхнула. Словно бесприданница или сирота круглая. — Лукерья всплакнула.

Татьяна прошла к ней в чулан: в молодости они были подружками и частенько шептались в чуланах.

— В райком вызвали его, по делу.. — И жгучее Лукерьино бормотание слилось с просительным шепотом Татьяны. Женщины укоряли друг друга в чем-то, заверяли, спорили…

Не стесняясь Моти Тужеркина, Шура сбросила старую кофточку и надела белую, праздничную, причесала волосы и потерянно замерла посреди избы, уронила руки.

— Вот и все. — Она с надеждой посмотрела на Мотю. — Удастся жизнь, буду благодарить тебя, Матвей. А если…

Мотя перебил ее:

— Что «если»? Ругать будешь? — Он глубокомысленно помолчал, потирая подбородок. — Думаю, не придется. Да я тут и ни при чем. Вы все равно поженились бы, это неизбежно. Мы только ускорили созревание вашего взаимного интереса. О счастье ты сказала… Научной формулы счастья нет. Каждый составляет для себя свою формулу в зависимости от маневра в жизни, от состояния ума. Вот, к примеру, Шурей Килантев: стащил три мешка пшеницы, напился до бессмысленности в глазах — и счастлив. А я составил для себя другую формулу счастья…

Шура резковато оборвала его:

— После доскажешь о своей формуле! Поехали! — Повернулась к чулану. — Мама, тетя Таня, поехали!

— Идем, идем, — отозвалась Лукерья. — Видишь, из родительского-то дома не чает вырваться, прямо горит от нетерпения.

Павел, погруженный в свои мысли, очнулся от того, что Алена Волкова долбила его сухонькими косточками пальцев в грудь. Он легко, как пушинку, отмахнул ее от себя. С бугра бросился к дому. Возле крыльца ударился плечом о ствол ветлы, в сенях споткнулся, дверь распахнул рывком, на всю ширину. Встал, омытый волной света, страшась перешагнуть порог, сжимая в дрожи запрыгавшие пальцы; дыхание как будто оборвалось…

— Чего стоишь? — Мотя Тужеркин, как хозяин и устроитель этого знаменательного торжества, расхаживал по избе, самодовольно ухмыляясь. — По ту сторону порога ты холостой, по эту сторону — женатый. Прыгай скорее через барьер; каждый из нас совершает одну и ту же глупость, отважно преодолевая этот барьер.

Остальные молчали. Константин Данилыч, поблескивая очками, посмеивался в бородку. Мать радостно обернулась к сыну, комкая в руках посудное полотенце. Катькины ребятишки попятились назад, сбиваясь возле матери. Тонкие губы Лукерьи покривила скупая снисходительная усмешка.

— Где это видано, чтобы мать дочь свою, невесту, к жениху в дом приводила! А я привела и на стыд не поглядела. Вот какая я злая-то… — И притворно всхлипнула: — Не обижай ее, Паша, она беззащитная, как голубица, вся в меня…

Павел подошел к Шуре, опустился, уронил голову ей в колени; плечи его дернулись то ли от вздоха, то ли от стона. Шура осторожно коснулась пальцами его волос.

Председательский дом был отстроен. Непривычный для глаза, с высоко поднятой кровлей, под которой врезана была летняя комнатка-мансарда, горделиво красовался он на улице Сердовинка, желтый, как бы излучающий сияние. На виду его избы словно робко съежились и поблекли, посерели. Стаи ребятишек вились тут с утра до ночи, и на углы уже легли нацарапанные углем или мелом их каракули. Гриша Аребин отталкивал ребятишек:

— Уходи! Не смей писать! Это наш дом!

Прохожие невольно задерживались возле нового строения и с нескрываемым изумлением подолгу озирали его со всех боков.

— Конечно, он городской человек и должен жить по-городскому, — замечал один уважительно к хозяину этого дома.

Второй вздыхал не без зависти:

— Ничего не скажешь, культура. Поживем — увидим, авось и мы себе поставим такие, когда разбогатеем. И мы, может, пошикуем напоследок жизни.

— Дожидайся! — скептически усмехался третий. — Завтра перед тобой двери настежь — входи, шикуй!

— Эх, не зажировал бы наш вожак в таких-то хоромах!

— Владимир Николаевич вроде не из таких. Не настаивал, сами приневолили. Пускай живет. А зажирует, так конец простой: вот бог, а вон порог, катись к чертовой бабушке! Власть свою проявить сумеем.

Мотя Тужеркин, Терентий Рыжов, Орешин и даже Алена Волкова, считавшие себя закадычными приятелями Аребина, со дня на день ждали приглашения на новоселье. До смерти хотелось поглядеть, не зашатаются ли стены и не обвалится ли потолок от веселья, от буйной пляски; но все они знали, что случится такое событие не раньше, как судьбы Аребина и Натальи Алгашовой окончательно совьются в одну веревочку.

В середине сентября Аребин, проводив сына в школу, отправился на заседание правления колхоза, назначенное на десять часов. По дороге он вспомнил весь свой разговор с Гришей.

— Кого ты думаешь пригласить сегодня на свой день рождения? — поинтересовался он. Мальчику исполнилось семь лет.

Гриша, не задумываясь, заученно перечислил:

— Федю Зайцева, Сашу Етуткова, Ромашку, Любу Осину… — Помолчал озадаченно, потом с разочарованием спросил: — А разве не в новый дом пригласим гостей?

— Там же голые стены, ни стола, ни стула. Надо хоть обставиться немного, тогда и приглашать.

Мальчик обвел взглядом тесную Аленину избенку.

— А здесь не повернуться… — И вдруг, запрокинув голову, радостно просветлев, посмотрел в лицо отцу. — Папа, а можно, я приглашу тетю Наташу? Знаешь, я, пожалуй, буду ходить к ней готовить уроки. У нее и другие ребята собираются. Она для нас патефон заводит, книжки читает… И вообще пусть она провожает меня в школу. А то бабка Алена все крестит меня, когда я ухожу, десять раз скажет, чтобы я старался, чтоб серпики приносил — так она пятерки называет, — чтоб не озорничал.

— Бабке хочется, чтобы ты хорошо учился, хорошо себя вел. Что же в этом плохого?

Гриша насупился, повторил упрямо:

— Пусть лучше тетя Наташа…

Аребин, шагая вдоль улицы, растроганно улыбался, поражаясь детскому безобманчивому чутью. «Надо зайти за Натальей, — подумал он. — Передать ей Гришину просьбу. Скрывать связь, о которой все уже знают, таиться нет никакого смысла: это лишь вызовет иронические усмешки».

Завернув к избе, где жила Наталья, он постучал по наличнику.

— Эй, хозяйка, долго спите!

Наталья толкнула створки рамы. Аребин как бы ослепленно мигнул. Наталья выглядела по-утреннему свежей, немного застенчивой, как молодое солнце. В густых ресницах еще пряталась дремота.

— Подожди немножко, я сейчас, — сказала Наталья и, отодвинувшись к зеркалу, заученным жестом поправила волосы, прикрыла их легкой косынкой, завязала концы под подбородком. Через минуту она сбежала с крылечка, спросила со счастливым смешком:

— На новоселье пригласишь?

— Обязательно, Наташа, — поспешно отозвался Аребин. — Только сперва проверить надо, во сколько мне станет этот домик.

Они пошли не торопясь вдоль улицы. В блеклом стынущем небе над селом, галдя и ссорясь, тянулись растрепанным караваном грачино-галочьи стаи. Молоденькие топольки, посаженные школьниками, теряли последние листочки, становясь еще более жалкими, беззащитными. По воздуху, колеблясь и изгибаясь, неся холодноватый блеск лезвия, плыли вязкие тенета. Тихо, на носочках, кралась по земле осень.

— Видишь, а ты боялся, — заговорила Наталья, поймав паутинку и наматывая ее на пальцы. — Не справимся, не уберемся, отстанем от других… Не отстали!

Члены правления были уже в сборе. Терентий Рыжов, Моросилов, Орешин, Павел Назаров, которого ввели в правление как секретаря партийной организации. Тут же, на правах активиста, находился Мотя Тужеркин, а также братья Аршиновы, как всегда аккуратные, деловитые, сохраняющие достоинство.

Аребин взглянул Папию в глаза, крупные и черные, с воспаленным блеском и красными жилками на белках, ободряюще кивнул, улыбаясь:

— Ну, прораб, подводи итоги: во сколько копеечек влетел нам председательский домик?

Папий, торопясь, развязал тесемочки папки. Оба брата, сдерживая волнение, заглянули в исписанный лист. Они были похожи на учеников, вызванных на экзамен.

— Копеечки такие, Владимир Николаевич, — с важностью начал старший Аршинов, прокашлявшись. — Кирпича ушло 22 тысячи, клади по 20 копеек за штуку — это, конечно, благодаря комсомольским воскресникам и субботникам или как они там называют свое шефство, — выходит 4400 рублей. Цемента ушло две с половиной тонны — 900 рублей, лесоматериалов — на 4630 рублей. Столярные работы — 1112 рублей. Подвозка песку и известки, краска, белила, стекло, скобяные товары… Итого 14 878 рублей. Я не считаю трудодней каменщикам и плотникам и всем, кто был занят на стройке. Работа исполнена за сорок два дня. Это при большом нашем старании. — Папий положил перед Аребиным листок со всеми подсчетами и отодвинулся на свое место, ожидая, что скажут члены правления.

— А ты не врешь, Папий? — грубовато спросил Терентий Рыжов. — Не загнул ли малость, не продешевил? Деревянный домишко обходится вдвое дороже…

— Это верно? — быстро спросил Аребин.

— В зависимости от дома, Владимир Николаевич, — подумав, ответил Папий.

Еруслан опередил его:

— Двадцать шесть тысяч, двадцать, восемнадцать, есть и двенадцать, но это крохотные…

Орешин обронил как будто с сожалением, с досадой:

— Мне в прошлом году обошелся в двадцать две тысячи. — Длинный нос его уныло свесился. — А он, домишко, уже окнами своими в карман мне заглядывает: как бы на ремонт вытянуть.

— Теперь на каменный дом денежки сберегай, — подсказал Мотя Тужеркин. — Считать ты умеешь. Только за шеей следи: сейчас она у тебя длинновата, а тогда от забот сделается вытяжение, как у гусака.

Аребин постучал ладонью по столу, обрывая Мотино остроумие.

— Выходит, каменные дома и дешевле, и прочнее, и просторнее.

— Совершенно верно, — отозвались братья Аршиновы; в них обнаружилось такое рвение, такая жажда деятельности, что казалось: мигни только — и они ринутся перестраивать на свой лад все село.

— Это мы и сами знаем, Владимир Николаевич, — сказал Терентий Рыжов. — Ты носом нас не тычь. Носу нашему, может, в рюмочку заглянуть не терпится. Каждый угол твоей избы должен быть обмыт, иначе по швам расползется. Это я заранее предсказываю.

— Старый лошадник! — воскликнула Наталья. — Тебе бы только в рюмочку заглядывать!

— А что мне остается, Наташа? Прежде я на молодых женщин заглядывался, теперь на рюмочку потянуло. — Он опять толкнул Аребина в бок. — Когда въезжаешь-то?

— Мне, Терентий, въехать недолго, — засмеялся Аребин. — Добра еще не накопил. В одну руку постель, в другую — сына, вот и все имущество. — Мельком взглянул на Наталью: та опустила голову. Глаза его пытливо останавливались на лицах присутствующих, рука без нужды разглаживала красную материю на столе. — Невысокого вы обо мне мнения, друзья, — сказал он негромко и с грустью. — Неужели вы всерьез подумали, что я и в самом деле въеду в этот дом?.. А вы подумали о том, с каким чувством входил бы я в него всякий раз, с какими глазами показывался бы перед людьми: приехал, отгрохал себе особняк и зажил, на всех поплевывая… Ведь так бы сказали? — Он принужденно усмехнулся. — И вы хороши! Замыслили привязать меня собственностью! В Москве у меня живет приятель, научный работник, все у него есть: отдельная квартира из трех комнат, за городом двухэтажная дача, собственная «Волга» — все есть! А жена от него ушла. Не удержала ее собственность, достаток… Так что спасибо за вашу заботу обо мне. Но в дом я не въеду, товарищи. Нам с сыном и у Алены Волковой хорошо. Мы вселим в этот дом Дарью Макарову с ребятишками.

В комнате, настороженная, повисла тишина. На Аребина смотрели с испуганным недоверием: шутит или, может, с ума спятил? Терентий Рыжов, втягивая сквозь зубы воздух, всхлипнул:

— Обмыли!..

И сразу взвихрились восклицания, возмущенные, разочарованные, восторженные. Наталья рассмеялась, как над забавной мальчишеской проделкой. Орешин, вставая, опрокинул табуретку, бросил обескураженно:

— Ну, знаешь!..

Павел, отшвырнув стол, сдавил Аребина в объятиях, отрывисто поцеловал.

— Свалил ты меня под корень! Спасибо! Ну, человек!.. Теперь я твой со всеми потрохами! — В неистовом возбуждении обернулся к Моте Тужеркину. — Позови Дарью! Нет, сам приведу!.. — И выбежал из помещения.

Терентий Рыжов в безнадежности махнул рукой.

— Зачем же ты врал нам, водил за нос?

Наталья опять засмеялась, дразня конюха:

— Прощай, рюмочка, дядя Терентий! Не судьба.

Аребин развеселился.

— Если бы я вам сказал начистоту, то, боюсь, не стоял бы дом на улице Сердовинке: ты бы, Терентий, первый сказал: ничего, жила в своей избенке и еще проживет, два венца подвести — и довольно. Так ведь? Вот мы с Варварой Семеновной Ершовой и уговорились взять грех на душу, скрыли от вас. Пускай колхозники знают, как уважает и ценит колхоз честных работников.

Братья Аршиновы только крякнули при таком нежданном обороте дела:

— Н-да, дела… — И переглянулись озадаченно.

Мотя Тужеркин весело предостерег:

— Теперь, Владимир Николаевич, греха не оберетесь: Дарья-то от такой оказии рехнется, честное слово, я здешних женщин наизусть знаю. Или ноги отымутся — на скотный двор под коровье вымя на колясочке возить придется.

Павел Назаров ввел в комнату Дарью. Сбитая с толку натиском Павла, она растерянно озиралась, поджимая прыгавшие губы.

— Дарья Петровна, — сказал Аребин, подходя к ней. — Вы работали в колхозе с первых дней его организации, работали честно. Колхоз благодарит вас и подносит вам, вашей семье новый дом. Половину его стоимости колхоз берет на себя, на вторую половину предоставляет рассрочку на десять лет. Переезжайте и живите счастливо… Павел и ты, Мотя, помогите с переездом…

— Ох! — простонала Дарья. — Да как же это, да за что же?.. — И все прижимала пальцами прыгавшие губы.

От гаража, направляясь к старой Дарьиной избенке, прогремел грузовик Моти Тужеркина. Ловко огибая канавы, вырытые на поворотах в проулки, Мотя с тайной насмешкой покашивал на Павла глаза.

— Что ты ко мне приглядываешься? — спросил Павел, хмурясь. — Давно не видел?

Мотя с напускной озабоченностью взъерошил рыжие брови.

— Изменился ты, Паша. Если не вглядеться вплотную, не узнаешь: другой человек. Отчего это, а? — Павел завозился на сиденье, промолчал. — Ах да, понял! — обрадованно воскликнул Мотя. — Шурка Осокина свою печать приложила к твоей личности, любовное тавро выжгла! Безжалостная женщина! Не щадит тебя ни на каплю: гляди, скулы выперли, под глазами сиреневые кусты расцвели… Изъездила!.. — И заржал, запрокидывая голову. Внезапный и оглушительный удар в плечо оторвал его руку от баранки, машина вильнула и чуть было не снесла баню Терентия Рыжова.

— Ты очумел! — ошалело заорал Мотя, выравнивая машину. — Руку отбил напрочь, гляди, пальцы не маячат. Вот черт!

— В другой раз язык отобью! — пообещал Павел. — Не болтай всякую пошлость!

— Подумаешь, недотроги! Подцепили друг друга и воображают, будто на седьмое небо взлетели, отделились от людей. Стараешься для них, а они в благодарность за старания синяками угощают.

— Извини, Мотя, — сказал Павел с нежностью. И Мотя тут же смягчился, вздохнул.

— Да, Паша, разлучили нас женщины, чтоб сгинуть им с лица земли!

Дарьины ребятишки торчали возле завалинки. Завидев издали машину, они бросились, сбивая друг друга, в избу.

— Мама, машина пришла! Вставай же, погляди!

Дарья грузно сидела на лавке, недвижная, какая-то отрешенная, обессиленно уронив на колени большие руки с разбухшими от работы пальцами. Она все еще не верила в свою судьбу, все еще метались в глазах, окруженных тяжелыми, наплывистыми складками, испуг и беспокойное ожидание чего-то. Старшая девочка, Валя, тронула ее за плечо.

— Очнись, мама! Машина у крыльца, а у нас ничего не собрано…

— Ох, дочка! — простонала Дарья, со страхом озираясь по сторонам. Ребятишки, забавляясь, с азартом, с криками сдвигали с устоявшихся мест лавки, стол, комодик.

Мотя Тужеркин, вступив в избенку, загрохал железными каблуками по перекосившимся половицам, скрипучим, в ямах и шишках от частой скоблежки. Он обнял Дарью и легонько столкнул с лавки.

— В новой избе помечтаешь, а сейчас командуй!..

— Икону сымите сперва, — попросила она, сразу засуетившись.

Мотины глаза округлились.

— О чем ты меня просишь, тетка Дарья? Я же законченный атеист, проще сказать, безбожник; икона — неизжитый осколок темного прошлого, а ты хочешь, чтобы я пестовал ее на своих трудовых комсомольских руках? Не-ет!..

Дарья перекрестилась.

— Что ты городишь, Матвей! Как это я въеду без иконы?..

— С песнями, с танцами! — подсказал Мотя и осклабился.

Павел снял с переднего угла покрытую копотью икону — поблекший от времени, знакомый с детства лик святого со скорбным взглядом студеных, неживых глаз, подал Вале.

— Выноси! Мотя, бери стол, грузи!

Когда Тужеркин, взвалив на горб стол и задевая ножками и углами за косяки, выломился из избы, Дарья подергала Павла за гимнастерку, спросила, до шепота понизив голос:

— Как это он, Владимир Николаевич-то, отказался от своего, отдал чужой бабе?.. Приневолили аль сам?

— Дом не его, колхозный, — сказал Павел, с шумом отодвигая деревянную кровать. — Строился дом для тебя, Дарья. Пришло время позаботиться и о людском жилье. С весны заложим еще пять-шесть таких же домов. Все село обновим, вот увидишь…

Мотя вернулся в избу.

— Какую мебель выносить прикажете?

— Берись, вытащим кровать! — сказал Павел.

— Осиротеют теперь тараканы без хозяев. К соседям подадутся, пока тепло. Да и в новый дом обязательно попадет парочка для развода.

Грузили больше часа; хоть и скудное имущество, а набрался полный кузов с верхом: лавки, кадки, лохань, самовар, горшки с геранью и фуксией… Чугун с горячей картошкой Мотя доставил к машине прямо на ухвате. Ребятишки, веселясь, кидали через борт одежонку, подшитые валенки, холщовые сумки с тетрадками и учебниками; младшенький обнимал спеленатого шалью кота…

Перед тем как оставить родной, выбитый каблуками порог и прибиться к новому пристанищу, Дарья, словно слепая, на ощупь обошла голые углы избы, ласково прикасаясь пальцами к обмазанным глиной пазам, к подоконникам, к печуркам. Сколько было прожито здесь, сколько испытано горя, сколько перемолото нелегких дум, как часто стучалась в эти утлые окошечки нужда и как робко входили скромные, мимолетные радости! Безмолвные теплые слезы ползли по бугристым ее щекам.

— Хватит, Дарья! — сказал Павел. — Ехать пора! Придешь еще не раз, не за тысячу верст увозим!

— Дочка, — обратилась она к Вале, — останься тут, а то корова придет, никого не застанет, испугается…

— Корова придет только вечером, прибегу за ней, пригоню на новый двор.

— А, ну-ну…

Разрезая толпу, беспрерывно сигналя, Мотя подрулил к самому крыльцу нового дома и со скрежетом затормозил. Павел, выпрыгнув из кузова, поснимал ребятишек, затем отворил дверцу кабины и помог Дарье вылезть.

Собравшиеся здесь односельчане примолкли и чуть подались вперед, плотно обступая грузовик. Дарьины ребятишки беззаботно стучали ногами, взбегая на крыльцо. Дарья двинулась было за ними, но, дойдя до первой ступеньки, вернулась, взглядом обвела притихшую толпу, с давних пор знакомые, родные лица и, касаясь натруженными пальцами земли, склонила голову в земном благодарном поклоне — поклонилась направо и налево.

— Спасибо вам, люди!

И толпа дрогнула в ответном порыве.

— Желаем тебе добра!

Женщины вытирали концами платков навернувшиеся слезы. Нет ничего выше и слаще сделанного человеку добра!

Дарья распрямилась и, торжественная, праздничная в своем счастье, в своей гордости за людей, пошла в дом, поддерживаемая Павлом Назаровым.

Аребин, стиснутый со всех сторон плечами, тоже стоял в толпе; спазмы сдавили его горло, и он прошептал:

— Будь счастлива, Дарья!..

И воля, которая неистребимо жила в нем и не позволяла смиряться с новой жизнью в селе, то и дело толкая назад, в прошлое, в Москву, сейчас окончательно надломилась: отныне его судьба связана накрепко с судьбой этих простых работящих людей.

Наталья Алгашова, как бы угадав его мысли, отыскала его руку и сильно, преданно сжала ее, переплетая свои пальцы с его пальцами.

Когда люди, выгрузив из кузова скарб, двинулись вслед за Дарьей в дом, Аребин и Наталья, все так же держась за руки, незаметно отделились от толпы и не спеша пошли вдоль улицы.

Зеленоватый край неба заволакивался мглистыми тучами, от них по земле поползли холодноватые сумеречные тени. Плечи Натальи ознобно передернулись.

Аребин прижал к себе ее локоть.

— Холодно?

— Мне хорошо. Очень, — сказала Наталья, и опять дрожь всколыхнула ее плечи. — Это от волнения, должно быть. Зайдем ко мне, я переоденусь. У мальчика праздник, надо принарядиться.

«А Ольга даже телеграмму не прислала, закружилась в московской суете», — подумал Аребин.

В избе Алены Волковой пылали две большие лампы — Наталья позаботилась о них заранее. На столе, окруженный тарелками с пирогами, со снедью, высился медный самовар, блестя старческими боками, протертыми кирпичной крошкой, он дребезжаще пел и испускал струи пара, словно бы утверждая: «Есть еще порох в пороховницах!» Старуха оттесняла к порогу Гришиных друзей, чтобы они раньше времени не растаскали конфеты.

Аребин пропустил Наталью вперед.

Гриша схватил ее за руку и потянул к столу. Все расселись. Аребин откупорил бутылку, взрослым налил шампанского, малышам — сладкую черносмородиновую настойку. Наталья приподняла стакан.

— Гриша, ты меня любишь? — спросила она полусерьезно-полунасмешливо.

Гриша взглянул на отца и ответил:

— Люблю.

— И я тебя люблю. Будь счастлив, мальчик! — Она выпила вино до дна.

Алена восторженно сложила свои ладошки.

— Господи, хорошо-то как!..

В это время к избе с шумом подошла машина, и Алена уже рассерженно воскликнула:

— Матвея принесло! Не может пропустить такого случая, по духу чует!

И Тужеркин и Павел Назаров знали, что у Гриши день рождения, и Аребину было приятно, что они заехали выпить за здоровье сынишки.

— Позовите их, — попросил он и толкнул створки рамы.

У окна стоял большой незнакомый грузовик. Из кабины не торопясь вылезла утомленная женщина. Это была Ольга.

На дворе начинался затяжной осенний дождь.

1960 г. Красная Пахра — Ялта.

РАССУДИТЕ НАС, ЛЮДИ <image l:href="#i_003.png"/> 1

АЛЕША: Меня всегда изумляли встречи. Живут в разных концах земли два человека, и вот они, подчиняясь непостижимому закону, движутся навстречу друг другу, неотвратимо, обреченно, и чужие, встретившись, становятся близкими на всю жизнь: одна река сливается с другой — страдания и удачи поровну.

Беспричинная и тревожная радость вдруг охватила меня: возможно, сейчас, в эту минуту, идет, шаг за шагом приближаясь ко мне, друг моей жизни, моя судьба. «Какая она? — подумал я. — Что заставило меня отстать от компании беспечных и шумных друзей? Что потянуло сюда одного? Не наступило ли время скреститься нашим тропам?..»

В голове у меня бродил легкий и веселый хмель.

Предвечерняя синь стояла в глубине аллей, осязаемо густая, теплая, как морская вода. Порой она словно бы вздрагивала от широких всплесков музыки…

Пройдя сквозь тяжелые ворота в парк, люди на секунду приостанавливались, как бы охваченные внезапным ощущением счастья.

Мимо прошли юноша и девушка. Они едва приметно улыбались. Рука его как бы невзначай коснулась ее пальцев, уловила их трепет и отпустила, чтобы тут же снова притронуться. Как они, эти двое, познакомились? Возможно, сели в первом классе за одну парту и — бывает так — все десять лет головы их смыкались над учебниками, над тетрадями. Потом институт, потом совместная работа…

А вот пересек площадь статный парень в узеньких парусиновых штанах, подчеркивающих кривизну ног. На штанах грубые и отчетливые строчки, кругом — карманы на «молниях». Парень вел тоненькую миловидную девушку в зеленых чулках. Держал ее за шею, как собачонку, чуть отстранив от себя, и озирал окружающее ленивым и презрительным взглядом мертвых глаз — долго, видно, корежил себя, чтобы выработать такой стиль поведения, который теперь стал его сущностью. А девушка, семенившая сбоку, не догадывалась, должно быть, что она в собачьей своей покорности смешна и жалка. Над такими обычно измываются…

Мне тут же вспомнились надругательства моего брата Семена над женой.

Совсем недавно Семен пришел домой навеселе, повалился на диван.

— Эй! — крикнул он жене. — Разуй меня!

Беременная женщина послушно присела у его ног. Один ботинок сняла, на втором шнурки затянулись в тугой узел. Семен, куражась, запустил в нее ботинком. Она едва успела заслонить локтями живот и отвернуть лицо, удар пришелся по плечу.

— Не можешь руками, развязывай зубами! На!.. — Семен выставил ногу.

Лиза, присев, уже коснулась губами ботинка…

Я вскочил.

— Не смей! Не смей этого делать! Никогда. Он подлец! Возьми ботинок и дай ему по мерзкой харе!

Семен рванул меня за плечо.

— Не лезь в чужую жизнь! — Он протрезвел. — Не хочешь, чтобы она меня разула, сделай ты, уважь брата…

Я опрокинул его на диван. Лиза позвала соседей на помощь.

Нас разнял отец…

Лиза осторожно дотронулась до ушибленного места на лице мужа.

— Больно, Сема? — спросила она с состраданием. Ей ни к чему было мое заступничество…

Семен по-хмельному примирительно улыбнулся и подергал меня за рукав.

— Не сердись, Алеша. Посиди со мной, солдат.

— Не хочу, — сказал я.

— Презираешь… — Семен обидчиво помотал головой. — Ладно, презирай. Только, знаешь, в чужую жизнь не вмешивайся. Не потерплю.

Отец с печалью смотрел на пьяного сына.

— Нехорошо ты живешь, Семен, — проговорил он. — Ох, нехорошо.

Семен куражливо вскинул лицо.

— Живу, как умею.

— Не умеешь ты жить. Совсем не умеешь.

— Где уж нам… Не учен. — Семен взмахнул рукой в мою сторону. — Вот он будет ученый. Пусть. Не препятствую. Каждому в жизни своя доля, отец. У одного эта доля во какая — руками не обхватишь, у другого она с ноготок. Вот такая! Пусть Алеша станет инженером, академиком. Кем хочет… А я буду баранку крутить. Надо же кому-то и за рулем сидеть, баранку крутить. Вот я и кручу. И подите вы все к чертовой бабушке! — Он трудно, со всхлипом вздохнул, и не то зависть звучала в его голосе, не то сожаление.

Отец, удивляясь своему горю, безмолвно развел руками и тихо вышел на свою половину.

Лиза подступила к мужу, несмело протянула руку, чтобы убрать прилипшую к потному лбу прядь волос. Семен с досадой вздернул плечом.

— Отстань ты от меня! — крикнул он.

Лиза испуганно отшатнулась от него, спряталась за мою спину.

Если бы женщины не выказывали так явно свою рабскую покорность, как возвеличилось бы гордое мужское племя и насколько поубавилось бы среди них скотов!.. Но, должно быть, я слишком строг, должно быть, пора для полного нравственного совершенства человека еще не наступила. Слишком много еще острых углов и гвоздей в дверях жизни, о которые бьются в кровь и человеческое достоинство, и самолюбие, и гордость…

Небо загустело до черноты. На площадях еще было светло, а под сенью деревьев уже сомкнулись сумеречные тени. Звуки музыки тонули и глохли в их вязкой духоте. Стало тихо, как в минуту томительного ожидания…

Я прошел по набережной, потом свернул на затененную аллею.

Дорожка привела к эстраде. На сцене расположился симфонический оркестр. Скрипки вызывали в душе щемящую и сладкую боль, и слушать их долго было невмоготу… Я направился к танцевальной площадке, — после возвращения из армии я еще ни разу не танцевал.

Взгляд скользнул по лицам молодых людей, группками толпившихся возле веранды. Задержался на девушке. Она стояла неподалеку от лесенки. В ее одиночестве, в ожидании было что-то смелое и застенчивое. Меня будто легонько подтолкнули, я сделал два шага к ней и остановился — ведь девушка ждала другого.

Молодые парни, подвыпившие «для храбрости», громко смеясь, задевали прохожих, отпускали остроты, примитивные и тяжелые, как кирпичи. Они тоже заметили одинокую девушку. Медлительный верзила с тяжелой головой в тугих кольцах медных волос отделился от группы и неловко наклонился к ней.

— Позвольте вас пригласить…

— Я не танцую, — сказала она.

— Ну, это ты врешь, у меня глаз снайперский… — Рыжий склонился еще ниже, взял ее под локоть. — Я научу.

Она нетерпеливо дернула локтем:

— Пошел вон!..

Рыжий сконфузился: как вести себя, что ответить на оскорбление? Застегивая пиджак, он оборвал пуговицу и швырнул ее в цветы. Приятели посмеивались над его поражением.

— Подумаешь, принцесса! Видали мы таких… — Он схватил ее за плечо.

Девушка опять отмахнулась от него:

— Отстань! Не пойду я с тобой.

— Не нравлюсь! Стилягу тебе подавай, с попугаями на рубахе? — Он потянул ее к лесенке.

Этот молодец своими повадками напомнил мне моего брата Семена. Надо поставить его на место. Я подошел к парню:

— Отпусти ее. Она идет танцевать со мной.

Я был уверен, что девушка ухватится за меня, как за спасителя. Но она с насмешливым любопытством скрестила на груди руки, в темных глазах — ни смущения, ни страха.

— Почему вы решили, что я пойду с вами танцевать? Уберите вашу руку.

Весь свой гнев рыжий обрушил на меня.

— Что тебе надо?

За моей спиной уже стояли стенкой его друзья, и я понял, что скандала, а то и драки не избежать.

Я с оскорбительной брезгливостью оглядел парней. Мне захотелось показать перед девушкой свое бесстрашие, свое превосходство.

— Убирайтесь отсюда, пока не поздно! И поживее! Слышите? Катитесь!..

— Что? — Рыжий задохнулся от такого неслыханного нахальства. — Тебе жить надоело, да? Жить надоело?! Ну, говори. Надоело жить?

Ребята обступили меня плотнее. Но в ту минуту мне все было нипочем. Я даже прочитал с вызовом строчку стихов.

— «Я с удовольствием справлюсь с двоими, а разозлить — и с тремя!..»

Их бесила моя веселая безбоязненность. Ко мне сунулся вертлявый остроносый паренек-провокатор.

— А ну, ударь, ударь! — Он наскакивал и тыкался плечом в мою грудь. — Ну, ударь, ну, бей!..

— Отойди! — Я оттолкнул его от себя, и он взвизгнул, будто его и в самом деле ударили.

Тогда рыжий кивнул невысокому толстощекому парню. Маленькая, остриженная под бокс голова его была крепко посажена на могучие литые плечи. Коротким ударом он сбил меня с ног.

Вокруг нас тотчас образовалась толпа.

Я приподнялся на локоть. Левое ухо было залито звоном, боль жгуче сверлила висок.

Испуг расширил глаза девушки. Она не ожидала таких стремительных и бурных действий.

Неистово заклокотала во мне ярость. Я не заметил, как очутился на ногах. Шагнул к толстощекому. В последнюю секунду, изменив направление, я качнулся к главарю, рыжему парню. Я наступил ногой на носок его ботинка, чтобы он не смог отшатнуться, отступить, и, опрокидываясь всем телом, нанес ему отрывистый удар в подбородок, — этому я научился в парашютных войсках. Рыжий рухнул там, где стоял. Вертлявый провокатор головой нацелился мне в живот, но я успел подставить колено. Потом я сцепился с толстощеким…

Толпа вокруг загудела, заверещали свистки комсомольского патруля, милиционера. Я услышал, как трезвый и властный голос приказал мне:

— Скрывайтесь!

Свистки оборвались. Наступившая тишина вызвала во мне мгновенную усталость и тошноту. Руки мои были скручены дружинниками, заломлены назад, — итог рыцарского порыва.

Милиционер расстегнул китель, вытер шею платком, — прибежал, видимо, издалека.

— Ну молодежь пошла!..

— Отпустите мои руки, — попросил я двух рослых дружинников. — Отпустите, ребята. Больно же…

Милиционер дал знак, и я вздохнул, освобожденный. Встретился глазами с девушкой, из-за которой вступил в бой с превосходящим по численности и мощи противником. Казалось, она смотрела на эту «трагедию», как на забаву. «Дурак ты, дурак, — сказал я себе с веселым осуждением, — из-за чего полез в драку?! Теперь выкручивайся, доказывай, что ты не верблюд…»

Как во всякой толпе, нашлись злорадные советчики и судьи.

— Влепить ему пятнадцать суток!

— Когда только избавимся от хулиганов!

— Вот, попался. Теперь не отвертится!

— Он вот к этой гражданке приставал!

Милиционер повернулся к девушке: что она скажет по этому поводу. Растолкав людей, девушка подступила ко мне вплотную.

— Ко мне приставал? — она рассмеялась. — Я его, миленького, ищу весь день. Закатился с утра — и нет его! Это мой муж. — Толкнула меня в грудь и заговорила еще более крикливо: — И долго я буду бегать за тобой, караулить! — Пожаловалась милиционеру, да так искренне, с горячностью: — Чуть отпусти, он тут же к приятелям, к собутыльникам!

«Актриса», — пронеслось у меня.

— Я тебе покажу приятелей!.. Я тебе покажу собутыльников!..

Она замахнулась на меня. Я перехватил ее руку.

— Вы что?.. С ума сошли?!

В толпе одобрительно засмеялись.

— Так его! Приласкай разочек!

— Вихры надери!

— Не беспокойтесь, надеру и вихры! — Девушка стала выталкивать меня из толпы.

Никогда еще знакомство не начиналось с пощечин и тумаков по лопаткам.

Мы отодвинулись в сумрак аллеи. Только здесь девушка перестала долбить мою спину — роль сыграна до конца.

Некоторое время мы молчали. На веранде, завывая, гремела музыка — так и не удалось потанцевать.

Я спросил девушку:

— Как это вы отважились на такой героический шаг?

Она приняла мой иронический тон: по-другому в такую минуту не заговоришь.

— Исключительно из чувства гуманности: вам наверняка влепили бы те пятнадцать суток.

Она подняла лицо. У нее был нежный, чуть вздрагивающий подбородок и очень нежная высокая шея. А в глаза просто боязно смотреть, как с кручи в пропасть.

— В ушах звенит! — сказал я. — Точно били не ласковой девичьей ручкой, а поленом.

— Жалею, что не оказалось под рукой полена. Ненавижу пьяных…

— Я тоже. Приставалы с пьяными рылами выводят меня из равновесия…

— Успокойтесь. Вы не лучше их: напились и — в парк, на публику, демонстрировать свое свинство.

«Она, кажется, слишком вольна в выражениях», — мелькнуло у меня. Но возразить было нечего.

— Завтра друзья уезжают в Сибирь, на стройку, — пробормотал я. — Надо было проводить.

— Проводить надо, но в драку лезть не обязательно.

— Я защищал женщину!

— Она могла сама постоять за себя. И уж конечно, не от девичьей руки у вас такой фонарь.

Я притронулся к глазу. Он так пылал, что, казалось, рассыпал искры.

— Вы правы, фонарь яркий, повешен добросовестно и на почетном месте. А вам не кажется странным положение мужа, который не знает, как зовут его жену?..

Девушка рассмеялась.

— Меня зовут Женя. А вас?

— Алексей Токарев. И не рискованно ли бросить жену в парке в поздний час одну?

Она опять рассмеялась.

— Ладно уж, идемте вместе… — В ее ответе послышалось снисхождение.

Она, должно быть, отлично знала, что находиться рядом с ней приятно каждому, и взяла меня под руку.

Мы прошли по дорожке в дальний конец парка, вернулись на набережную и врезались в людское веселое скопище. Женя вложила в мою ладонь свои пальцы.

— Держите меня, а то потеряемся! — крикнула она.

— Как же вы очутились тут одна?

— Я не одна. Он отошел на минутку, а когда возвращался, то, я думаю, милицейские свистки загородили ему дорогу. — И засмеялась с явной издевкой над тем человеком, который отошел на минутку, и что из этого получилось.

Людские волны бились в мои бока, швыряли из стороны в сторону. Но толчков я не чувствовал: ощущение узенькой теплой руки властно владело мной.

— Господи, не жмите мне так руку! — взмолилась Женя.

В этот момент с неба опрокинулся луч прожектора. Он с размаху хлестнул по толпе, заклубился фиолетовой рекой. Женя сощурилась, на ресницах вспыхнули голубые искры, белым призрачным огнем запылали волосы. А дальше, за ней, дрожали, танцевали в струящемся потоке фантастические смеющиеся маски с текучими, как бы дымящимися глазами. Вскоре луч, прыгая по головам, переместился вправо, на набережную, и люди, веселясь, хлынули вслед за ним…

— Да тут я, тут, не оглядывайтесь, — сказала Женя со скрытым смешком. — Никуда не денусь. Выводите меня скорее на свободу, а то без ног останусь — отдавили!

— На руках вынесу.

— Еще что!..

Я никогда не встречал такого свободного и обаятельного обхождения. Она, видно, совсем не заботилась о том, какое производит впечатление. Я для нее — случайный человек, и ей все равно, что я о ней думаю. Это немного задевало: можно стерпеть все, только не безразличие!

Мы пробились на открытую площадку. Женя взглянула на свои босоножки.

— Надела самые лучшие, дурочка, думала — танцевать буду. Натанцевалась! В пыли вся. Ну, погоди, я тебе покажу!.. — пригрозила она кому-то. — Ремешок лопнул… Да отпустите же руку!

Я все еще сжимал ее пальцы в своей ладони…

— Вам не хочется остаться здесь еще ненадолго?

— Хватит, сыта по горло и культурой и отдыхом! Исщипали всю.

— Что же вы не сказали?

— Решила, что одного фонаря для вас вполне достаточно.

Она вынула из сумочки зеркальце, тронула пальцами губы, брови.

— Идемте отсюда.

Мы поднялись на Крымский мост. Женя шла чуть впереди и, казалось, совсем забыла обо мне, размышляя о чем-то своем.

Слева над парком затрещали ракеты. Хвостатые, юркие, они словно играли вперегонки. Там, в вышине, натыкались на невидимую преграду и раскалывались, будто весело смеялись. Красноватые облачка дыма клонились к реке.

Женя обернулась.

— Хорошо, правда? — Взгляд ее следил, как зарево над парком то разгоралось, то никло. — Люблю всяческие заварушки: грозу с молниями, быструю езду, салюты, карнавалы…

Мы переждали, пока пронесутся машины, затем перешли улицу.

— Как это вы устояли против столь модного искушения и не помчались на целину, в Сибирь — за славой? У вас нет тщеславия? — спросила Женя.

— Не знаю. Не задумывался об этом. По-вашему, я должен уехать из своего города в Сибирь, а на мое место приедет и начнет разгуливать по моим улицам тот же сибиряк, пензенец или конотопец. Да, впрочем, улиц в Москве много, пусть разгуливают.

— В рубахах с попугаями и в узких брючках, — подсказала Женя с едва уловимой насмешкой.

— Каждый одевается и щеголяет согласно своему вкусу и, если хотите, своей глупости. Дурак не тот, кто признается, что он дурак, а тот, кто думает, что он чересчур умен. Навесит на грудь ярлык «я умен» и держится соответственно этому ярлыку. Смотреть на такого умника и смешно и тошно…

Мы медленно брели по Метростроевской. Улица все больше пустела. В переулках жизнь совсем замерла.

— Каждый человек, Женя, создает себя прежде всего сам в соответствии с задачами и целями, которые он перед собой поставил. И чем выше жизненные задачи, тем значительней поступки. Никто из моих родственников выше рабочего не поднимался. Так уж случилось. Отец надеялся на меня. Надежд его я не оправдал: после десятилетки провалился на экзаменах в институт. Взяли в армию. Вот вернулся. Хочу сделать еще одну попытку.

— Теперь вы на коне: производственный стаж или служба в армии сильнее всех баллов. — Я не мог уловить, осуждает это Женя или одобряет. — Ну и что? Поступите в институт, окончите. Ну, а дальше-то что, Алеша?

— Ничего. Просто будет больше возможностей для воплощения замыслов.

— А какие они, ваши замыслы, если не секрет? — спросила Женя.

— Не знаю. Я ничего не знаю. Время летит с такой сверхзвуковой скоростью, что едва успеваешь следить за ним. Время меняет облик Земли, облик мира, жизни. Сегодня мы одни, а завтра — совершенно другие, новые и более совершенные. Нужно не отстать от времени, нужно успеть что-то сделать. Возможно, я буду сменным мастером на стройке какой-нибудь колхозной птицефермы. Но может случиться, что стану и начальником строительства какого-то неведомого доныне города на земле. Города Солнца, о котором мечтал когда-то Фома Кампанелла. Не знаю, Женя. Но быть готовым ко всему необходимо.

Женя спросила:

— А в какой институт вы сдаете?

— В строительный.

Она приостановилась.

— Я там учусь.

— Вы? — Я оглядел ее с головы до ног: она годилась бы, ну, скажем, в стюардессы на международных авиалиниях; для строителя — слишком изящна.

— Представьте, — подтвердила Женя.

Я опять приблизился к пропасти — заглянул ей в глаза, темные и недвижные. Я осознал, что встреча наша не случайна.

Женя тронула меня за локоть и шагнула вперед.

— Сейчас поступают учиться туда, куда есть возможность попасть.

— У вас, должно быть, мощная была… возможность?

— Вот именно. Генеральская. — Мы рассмеялись, поняв друг друга.

— Как пойду на экзамен с таким синяком? Подумают, хулиган.

Женя бережно прикоснулась пальцами к моему глазу.

— Они так примитивно не подумают. Сейчас что-нибудь сообразим…

Через несколько минут она ввела меня в дежурную аптеку. В помещении было глухо и полутемно. За барьером одиноко сидел очень древний человек с выбеленными сединой, неживыми волосами и обрабатывал рецепты. Женя приблизилась к стеклянному окошечку.

Старичок молча и с сочувствием посмотрел на нее сквозь выпуклые очки.

— Нет ли у вас какой-нибудь примочки или мази?

— Где у вас боль? В пояснице, в коленках?

— Нам от ушибов что-нибудь, — сказала Женя тихо и покосилась на меня.

Аптекарь приподнял очки на лоб. Бледное, высушенное личико его оживилось понимающей улыбкой.

— У современных молодых людей кулаки намного крепче мыслей. К такому выводу пришел я к концу своей жизни. Практика… Одного не могу постигнуть: наука превосходит самое себя. Не кулаками же движется она, скажем, в космос. Очевидно, я допустил просчет в своих выкладках. Но возвращаться искать ошибку нет времени, не успею. Мой внук уверяет, что я отстал от жизни. Наверное, в этом есть логика. Он мальчик смышленый, талантливый. Между прочим, комсомолец. Аптечное окошечко, я вам скажу, не высокий пост для наблюдения жизни. Не с мечтой люди идут сюда, а с недугами, с ушибами. Я сейчас приготовлю компресс из бодяги.

Белый одуванчик головы его качнулся к двери. Старичок принес на блюдце серую пахучую массу.

— Поухаживайте, милая девушка, за своим кавалером. Наложите это на бинт, вот так, и — к ушибленному месту. Надеюсь, цвет лица изменится к лучшему…

Женя завязала мне глаз. Сразу стало легче, не столько от снадобья, сколько от ее пальцев, легко прикасавшихся к моему лицу, к волосам. Она отступила от меня на шаг и кивнула головой.

— Вы напоминаете адмирала Нельсона. Правда, доктор?

Белый пух на голове старичка шевельнулся, как от дуновения ветерка. Старичок тоже поддался обаянию девушки.

— От вас веет романтикой, Алеша.

— Бодягой, — поправил я и усмехнулся.

— Спасибо вам, доктор, — опять польстила старичку Женя. — До свидания…

— Будьте счастливы, дети. — Аптекарь маленькими шажками пробежал к выходу, провожая нас.

Мы двинулись вдоль бульвара.

— Какой милый старикашка! — сказала Женя. — Сидит, что-то там составляет… Он так похож на одуванчик, что мне хотелось подуть на него. — И вдруг засмеялась, запрокинув голову. — Бодяга! Ужасно глупо и смешно!..

Женя развеселилась. Она вскакивала на пустые скамейки, кружилась, убегала далеко вперед, звала меня за собой. Я невольно заразился ее дурачеством. Вот она остановилась возле памятника Гоголю, церемонно поклонилась.

— Здравствуйте, Николай Васильевич! Много же вы доставили нам горьких хлопот: не терпелось убежать погулять, а тут надо было читать вашу скучную книжку «Мертвые души». Почему это все книжки, которые надо читать по обязанности, кажутся скучными?.. Учились в школе — не могли дождаться, когда закончим. А пришел конец — испугались: впереди одни беспокойства, нужно устраивать свою судьбу, думать о себе всерьез. А в школе было весело. Изобретали всяческие проделки, устраивали спектакли…

Я тоже вспомнил свою школу.

— В последний раз мы ставили «Горе от ума».

— Вы играли Чацкого?

— Да.

— А я Софью.

Женя отбежала за скамейку и голосом слуги произнесла: «К вам Александр Андреевич Чацкий!»

Я подлетел к Софье.

— «Чуть свет — уж на ногах, и я у ваших ног!»

В этом месте во время репетиций мы, «Чацкие», целовали девчонок, игравших Софью, в губы — со встречей! — приводя их в смущение и вызывая веселье ребят. Я и сейчас, дурачась, хотел так сделать. Но я забыл, что здесь не школа и передо мной — не одноклассница. Женя отвернула лицо.

— Это жульничество, — сказала она суховато. — У Грибоедова ремарка: «С жаром целует руку».

— У нас, наверно, была другая редакция комедии.

— Я не хочу играть по другой редакции.

Мы пересекли Арбатскую площадь, непривычно пустынную в этот поздний час. Одинокий, как бы забавляясь сам с собой, озорничая от скуки, метался в светофоре огонек, — то в одно окошко заглянет, то в другое. Беспрепятственно проносились редкие автомобили…

Минуту назад такая простая, общительная, Женя — я это сразу почувствовал — отдалилась от меня, точно одумалась, и замкнулась в свой мир. Шагала рядом молчаливая, строгая и чужая. Я угадывал, что в ней происходила какая-то борьба, она чему-то сопротивлялась. Возможно, мою выходку с поцелуем нашла неуместной и даже нахальной.

«Идиот! — ругал я себя. — Более бездарной шутки нельзя было придумать!»

На Суворовском бульваре Женя чуть было не упала — споткнулась о камень или о корень. Села на скамейку и сняла босоножку.

— Ну что это такое! — воскликнула она плачущим голосом. — Стоит только надеть хорошие туфли — непременно каблук отлетит. Как назло!

Я рад был случаю снова завоевать ее доверие.

— Ничего страшного. Сейчас починим. — Я взял у нее туфлю, нашел осколок кирпича и отодвинулся к решетке. Укрепив туфлю на железном столбике, я ударил по каблуку, потом еще раз, посильнее, — и тоненький каблучок переломился пополам.

— Что вы там возитесь? — Женя прихромала ко мне. — Готово?

— Готово, — сказал я упавшим голосом.

— Да, сапожник…

Женя с грустью разглядывала изуродованную босоножку. Сначала она зашагала бодро, легко опираясь на носок. Потом хромота ее стала заметней. Усталая, она просто ковыляла, держась за мое плечо. На Малой Бронной Женя сбросила босоножки и пошла босиком.

— Тут уж недалеко, — сказала она.

Проходя мимо какого-то дома, мы услышали звуки рояля. Они вырывались из раскрытого окна на первом этаже, приглушенные и в то же время явственные, до осязаемости отчетливые. Нежная и медлительная мелодия стремительно переходила в тревожный рокот. «Баркаролла» Чайковского. Музыка не нарушала ночную тишину, а еще больше ее подчеркивала. Мы остановились и заглянули в окно, оно не было занавешено.

В дальнем углу огромной полутемной комнаты за роялем сидел старик с пышными седыми волосами, седой бородкой клинышком и впалыми морщинистыми щеками. Неяркий свет от лампы, стоявшей на черной плоскости рояля, падал на листки нот, на клавиши и на руки старика. Женя вздрогнула, зябко повела плечами и прислонилась к моему боку.

— Он так чисто играет, что каждый звук просто видишь. И если подставить подол, то они насыплются доверху, как хрустальные шарики.

Я оглянулся. Позади нас стоял дежурный милиционер и тоже слушал музыканта. Я подумал, что он сейчас запретит ему играть. Но милиционер лишь тихонько сказал Жене:

— Вы простудитесь, девушка, босиком-то… — Постояв немного, он неслышно, будто на цыпочках, пошел дальше.

Мы ушли уже далеко, а рокот рояля все еще гудел в сумрачном ущелье улицы, вызывая в душе смутную тревогу и торжество. Я взглянул в позеленевшее небо над темными громадами зданий и прочитал, сжимая руку Жени:

Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет, У которой суставы в запястьях хрустят, Той, что пальцы ломает и бросить не хочет, У которой гостят и гостят и грустят. Что от треска колод, от бравады Ракочи, От стекляшек в гостиной, от стекла и гостей По пианино в огне пробежится и вскочит — От розеток, костяшек, и роз, и костей.

— Это Пастернак, — быстро отозвалась она в ответ и пожала мою руку, как бы говоря при этом: как хорошо, что мы понимаем друг друга…

На Пионерских прудах перед новым домом Женя легонько подергала меня за рукав:

— Здесь…

Уличные фонари погасли. Чуткий предрассветный сумрак обнимал город, ворочался в тесных переулках, рождая гулкие шорохи.

— Мама не спит, — прошептала Женя, взглянув на освещенное окошко в третьем этаже. — Ох, достанется мне!.. — Она переступила на месте босыми ступнями. Лицо ее померкло, уголки губ утомленно и грустно поникли. — Ну, я пойду… Ноги озябли… — Она тихонько притронулась пальцами к моей повязке. — До свидания, Нельсон… — Отдалилась на несколько шагов, приостановилась, обернулась. — Что же вы стоите? Уходите. — И опять пошла через улицу. Плавно покачивался колокол ее юбки.

Я не удерживал ее: намеки или откровенные просьбы о новой встрече казались мне мелкими в этот миг. Я молча провожал ее взглядом, все сильнее ощущая в груди, возле сердца, холод и пустоту.

На середине мостовой Женя еще раз задержалась. Склонив голову, произнесла шепотом — я отчетливо услышал каждый звук:

— К 9-95-20. Запомните?..

Еще бы не запомнить! Это не Женя сказала мне — сама Судьба.

Проснувшийся голубь затоптался на карнизе, роняя приглушенный сердитый клекот.

ЖЕНЯ: Дубовая массивная дверь открылась с трудом — я очень устала. Эту проклятую дверь в детстве мы отворяли коллективно: навалимся всей толпой и высыплемся прямо на тротуар.

Я прошмыгнула мимо спящей лифтерши и по лестнице взбежала на свой этаж. Ключ в замке повернула очень осторожно, почти беззвучно — напрактиковалась! — и так же бесшумно протиснулась в узенькую щелочку. Шире открывать не надо: заскрипят петли.

В полутемной передней на полу лежала косая полоска света, падавшая из моей комнаты. Я прислушалась: было тихо, просто мама позабыла погасить лампу. Я уже приподнялась на носки, чтобы пройти к себе, и в эту секунду светлую полосу закрыла черная тень: передо мной стояла мама, неподвижная, как статуя, величественно задрапированная в длинный халат. Как знакома мне эта мраморная недоступность!..

— Что это значит? — спросила мама, зажигая в передней свет.

Застигнутая на месте, я держала в руках сумочку и босоножки.

— Каблучок сломался, — пожаловалась я.

— Ты шла босиком?

— Да.

— Хоть капля соображения осталась в твоей голове?! Пройди в ванную и поставь ноги в горячую воду. Ты, кажется, давно не валялась в постели!..

Я хорошо знала, что противиться ей в такую минуту по меньшей мере опрометчиво, и послушно проследовала в ванную: нужно было, чтобы гнев ее перешел в заботу обо мне. Я присела на скамеечку и опустила ноги в таз с горячей водой. Мама нависла над моей головой, как само Правосудие.

— Где ты была? — спросила она ледяным тоном.

— Гуляла.

— До четырех часов утра?

— Ну, мама…

— С кем ты была?

Я промолчала.

— Я спрашиваю, с кем ты гуляла и где? Вадим приходил два раза. Он сказал, что ты от него скрылась. С кем ты скрылась?..

— С одним… человеком.

— Что это за человек? Ты его давно знаешь?

— Раньше не знала, а теперь знаю. Сегодня познакомились.

— Докатилась!.. Начала знакомиться на улицах.

Мама, всегда такая выдержанная, вдруг испугалась. У нее даже голос осел: должно быть, чутьем матери уловила в этом знакомстве опасность для меня, а значит, и для себя.

— Не на улицах, а в парке, — поправила я ее.

— Все равно. Вы были до утра в парке?

— Мы ходили по улицам… Ну что ты в самом деле, мама! Я же не маленькая…

Чуть приоткрыв дверь, в ванную просунула голову Нюша, моя нянька, заспанная, ворчливая, с непокрытыми волосами. Заступилась — она всегда за меня заступалась.

— Что ты к ней пристала? Видишь, умаялась девчонка…

Мама резко обернулась к ней:

— Не вмешивайся, когда тебя не просят!

Нюша, конечно, не устрашилась.

— Да уж как же! Тебе только дай волю. А я не дам. Не дам насильничать над девчонкой. Не дам, и все! Она — мое дите.

— Поразительно, — сказала мама удивленно. — В своем доме нельзя слова сказать.

Нюша спросила меня участливо:

— Поесть-то принести?

— Ладно, — сказала мама. Она сорвала с крючка розовое мохнатое полотенце и бросила мне на колени. — Вытирай ноги и — в постель. После поговорим. Во всяком случае, для тебя будет установлен режим… Отныне без разрешения — ни шагу.

Жар от ног разлился по всему телу, в голове зашумело, как от вина, стало весело, и я опять могла бы кружить по всему городу — усталости как не бывало. Режим!.. Это мне-то режим!.. Милая, смешная мама!.. Я же ни в какие режимы не уложусь… Жаль, что она из-за меня не спала всю ночь. Это Вадим устроил переполох. Если бы не он, все обошлось бы по-хорошему: ушла и ушла. Вадим за меня отвечает… Сейчас, наверное, опять заявится: я заметила, как в сквере за деревьями мелькнула какая-то тень, — конечно, это был он. Караулил.

Едва я подумала об этом, как звякнул звонок над дверью, коротко, робко, будто столкнулись край о край два бокала — так нажимал кнопку только Вадим.

Я впустила его в переднюю, потом провела в свою комнату и чуть не вскрикнула от жалости: лицо его как бы стекло книзу, удлинилось, резко обозначив впадины на висках, тревога загасила голубые глаза — они стали совсем белыми и тусклыми; аккуратная, волосок к волоску, прическа непривычно спутана, рука, державшая пиджак на плече, дрожала, по открытой шее ходил, перекатываясь, жесткий комок, который мешал ему говорить. Вадим, казалось, находился на грани обморока…

Какая я легкомысленная, эгоистичная дрянь, — двум близким мне людям доставила столько беспокойства и боли! Пора подумать о себе серьезно, с замашками «черт побери все!» нужно прощаться.

Вадим смотрел на меня со страхом и осуждением и вызывал во мне невольную злость. Он уже вообразил бог знает что, это ясно… Вот оно: стоило совершить что-то несообразное его понятиям, как тут же появляется взыскательный взгляд судьи.

— У тебя такой вид, будто я должна перед тобой в чем-то покаяться. — Я пододвинула Вадиму стул. — Садись и успокойся. А пиджак повесь, а то он превратится в комок — не разгладишь.

Вадим повесил пиджак на спинку стула, но дрожащие пальцы его по-прежнему искали успокоения, и он запустил их в волосы — непривычный для Вадима жест, — локтями уперся в колени.

— Я чуть с ума не сошел, — проговорил он прерывисто, точно пересиливал подступившие рыдания. — Когда я прибежал туда, где ты осталась, там собралась толпа… свистки, крики. Дрались какие-то хулиганы — страшно подойти. Чего только я не передумал!.. Куда ты девалась? Разве так поступают?..

— Как? — Жалость к нему пропала, возникло мстительное чувство. — Если у тебя разболелась голова, то сиди дома и глотай порошки, а не ходи на танцы.

Вадим сильнее сдавил виски и глухо всхлипнул.

Я пожалела, что сказала так бесчеловечно, но удержаться уже не могла.

— Испугался, душа от свистков в пятки закатилась. Сбежал. Что со мной, тебе безразлично. Главное — скорее донести маме!

Вадим выпрямился, от обиды на глазах выступили слезы.

— Неправда. Я не испугался и не сбежал. Я искал тебя. Но разве в такой толпе найдешь человека? А маме я должен был сказать — она отпустила тебя со мной… — Вадим насильно улыбнулся и погладил мою руку выше локтя. — Теперь ты дома… Помолчал немного в нерешительности. — Женя, ты ведь не одна была… С кем? Кто тебя провожал?..

— Муж, — сказала я и удивилась: в этом коротеньком слове почудилась мне какая-то заманчивая и запретная новизна.

Вадим вскочил, подбородок его отвис, еще более удлинив лицо.

— За такие остроты следует отрезать язык! Отрезать и выбрасывать, чтобы он не молол вздора и не отравлял кровь хорошим людям! — Он сдавил мне локоть. — Где ты была? Отвечай!

— Пусти. Мне больно.

— А мне? Мне, думаешь, не больно?

Вадим казался невменяемым, сквозь сощуренные ресницы пробился жесткий взгляд. Потом он, оглянувшись на дверь, опомнился и взял себя в руки. Я придвинулась к нему вплотную.

— Какой ты жестокий, «хороший мой человек»! — Я обняла его, присмиревшего, полностью подвластного мне, и прислонилась щекой к его груди. — Если бы твой приговор привести в исполнение, сколько бы женщин ходило немыми!.. Что ты от меня хочешь? Ведь я с тобой.

Вадим по привычке положил руку на мои волосы. Но рука была какая-то неживая, словно каменная, и неуютная.

— Со мной и не со мной, — сказал он с грустью. — Ты меня измучила. Пора тебе бросить кокетство и легкомысленные выходки. Девичья красота — это такая приманка. А люди встречаются всякие… И потом скажи наконец: сколько времени мне еще ждать?

— Куда ты торопишься?

Щеки Вадима зарумянились, голубые глаза потеплели — ожил!

— Вадим, нам долго-долго жить вместе — соскучимся еще, устанем… Давай хоть погуляем на свободе, повеселимся.

Вадим насторожился.

— Странно! Такое впечатление, будто я собираюсь заточить тебя в темницу. Скука и усталость после свадьбы — перспектива не из веселых.

«Зачем я это сболтнула? — упрекнула я себя. — Что это взбрело мне в голову? В самом деле, сегодня это случится или через месяц, через год… Все решено, все выверено, приданое подготовлено, подарки тоже — замужество неотвратимо, как рок. Нет, нет-нет, еще немного свободы, нужно еще покружить по ночному городу, увидеться с тем парнем, Алешей…»

Алеша Токарев вдруг вырос перед глазами, на миг заслонив Вадима. Я испугалась и, чтобы отогнать навязчивое видение, обняла Вадима, поцеловала в губы.

— Все хорошо, мой дорогой, — торопливо проговорила я. — Просто я устала и болтаю всякую чепуху…

— У тебя нет никакой жалости ко мне. Ты знаешь, какое у меня сердце. Оно так болело, думал — вот-вот остановится…

Здоровый, крепкий Вадим любил жаловаться на мнимые болезни, тень инфаркта мерещилась ему: многочисленные тетушки с детства внушали, что он «предрасположен к заболеваниям, легко схватывает простуду, у него слабые легкие и прочее…». Ему хотелось, чтобы я пожалела его…

— Пусть оно утихнет, твое бедное измученное сердце…

Уловив иронию, Вадим отстранил меня:

— Не смейся, пожалуйста!..

Он снял со стула пиджак, перекинул его через плечо, распрямился, чуть выставив грудь, — прежний, всегда помнящий о мужской неотразимости и немножко смешной в своей напыщенности.

— Имей в виду: эта твоя выходка и эта ночь — последние. Если, конечно, ты дорожишь нашими отношениями, если ты думаешь о них всерьез, если готовишься стать моей женой.

Я потупилась, стало скучно от этих «если». Он воспользовался моей покорностью, чтобы показать свою власть: как правило, слабый человек проявляет власть и жестокость над покоренным.

— А ирония и насмешки тебе даром не пройдут. У меня будет время их припомнить…

Я вскинула голову и взглянула ему в глаза:

— Вадим, ты сказал что-то очень подлое. Возьми свои слова назад.

— Что?

— Возьми свои слова назад, — повторила я.

Он отступил к двери, плечи его сразу обвисли, внезапный страх опять выбелил глаза.

— И знай: случая припомнить у тебя не будет, не должно быть!

— А что я сказал? Что сказал?..

— Ты отлично знаешь что — не дурачок.

— Ну, прости, пожалуйста. От волнения я потерял над собой контроль… Если мои слова обижают тебя, я их беру назад.

— Спасибо. Теперь иди. Я хочу отдохнуть.

— Но ты не сердишься на меня, Жень-Шень?

— Уже не сержусь. Иди…

Проводив Вадима, я вернулась в комнату, села на кровать и уронила руки на колени. Мысленно заглянула немножко вперед, в будущее, и сразу стало грустно до слез: увезет он меня в свою огромную «академическую» квартиру, до отказа набитую старомосковской рухлядью красного дерева, почерневшей и потускневшей от древности, пыльной и расшатанной. И четыре тетушки Вадима, старые привередливые девы, будут неустанно следить за каждым моим шагом: петь нельзя, бегать нельзя — не девочка. Можно лишь осторожно дышать. А Вадим, я это теперь отлично понимаю, ни за что не даст мне воли: на этого не гляди, туда не ходи, начнет выслеживать да подкарауливать — такой уж у него характер…

Нюша приотворила дверь, бочком пронырнула в узенькую щелочку — она всегда так входила. Принесла горячего молока и два ванильных сухарика, поставила все это на стол, а сама присела на маленький стульчик возле кровати.

— Выпей молока, чтоб горло не заболело. — Она сокрушенно ударила ладонями себя по коленям. — Ну и отличилась ты нынче, девка. Ума не приложу, как теперь с тобой действовать. Такого за тобой еще не водилось…

— Что вы все причитаете надо мной, в самом деле! — воскликнула я возмущенно. — Подумаешь, преступление — поздно вернулась. Я же не ребенок.

— Ну и не больно выросла, чтобы в такой час являться. Видишь, уже светло… Кто такой этот человек, Женя? — строго спросила Нюша. — Отвечай как на духу.

— Хороший, — сказала я, наклоняясь над ней. — Ну, просто очень хороший. Неужели не веришь?

— Верю. — Нюша взяла меня за юбку, чтобы я от нее не отходила, и зашептала: — Они все поначалу хорошие. Все одну сторону показывают — лицевую. А как наизнанку-то вывернешь его, так и ахнешь. Ты слушай, чему я тебя учу.

— Слушаю, няня.

Взошло солнце. Лучи его пронизывали густые кроны деревьев на бульваре, и солнечные брызги радостно окропили стены моей комнаты; листья слегка шевелились, блики на стене дрожали, рябили в глазах и, казалось, нежно звенели.

— Ты, Женечка, и не заметишь, как подпадешь под его власть, — учила Нюша. — Силки расставит, слов ласковых накидает — вот и попалась птичка. Ты небось расхвасталась, из какого ты дома, кто твои отец и мать?

— Очень ему это интересно!

— Вот и зря так думаешь. Теперешние молодые люди только и зарятся на чужое добро, только и норовят, где бы пристроиться получше. Я их знаю, этих молодцов! А ты будь умненькой, не рассказывай ни про квартиру, ни про дачу…

Я вскочила:

— Нюша, ну как ты можешь говорить такую ерунду! Слушать стыдно.

— А ты слушай, не стыдись, — ответила Нюша спокойно. — Пригодится. И давай-ка, девонька, жить по-мирному, по-товарищески. — Она наставительно и серьезно подняла палец. — Куда пойдешь, когда придешь — доложись, с кем пойдешь — извести. Надо заботиться и о других. Любит она тебя сверх меры, Серафима, вот в чем дело-то, Женечка…

После сегодняшней ночи, я знаю, мама будет торопиться «соединить меня и Вадима брачными узами».

Я закрыла лицо ладонями и тихо заплакала от обиды на маму, от чувства своей обреченности — того, что должно произойти, не избежать.

— А если избежать, — сказала я вслух. Эта внезапная мысль словно подбросила меня. Я стала ходить по комнате, остужая щеки ладонями. — Что будет, если избежать? Что в этом такого ужасного, невозможного, а, Нюша?

— Про что это ты, господь с тобой? — встревоженно спросила она, приподымаясь. — Ты что это удумала?..

Мама рывком распахнула дверь.

— Секретничаете! Нашли время. Ложись в постель. Живо!

Я послушно легла, но долго, долго еще не могла заснуть, растревоженная какими-то неясными предчувствиями.

АЛЕША: Прошли два дня. Не прошли, а медленно, переваливаясь с минуты на минуту, проползли, бесконечные и изнуряющие. Я сам себе казался смешным. Перестал есть…

Мать обеспокоенно хлопотала вокруг меня:

— Не заболел ли ты, Алешенька? Не жар ли у тебя?..

— Любовный жар, мать. — Семен, должно быть, не раз испытывал такое состояние и теперь посмеивался надо мной. — Смотря какую любовь повстречаешь, мама. Иная похлеще болезни иссушит. Душа к ребрам присохнет…

Сидеть дома не хватало сил. И вообще я нигде не мог усидеть. Я все время ходил, чтобы унять не то боль, не то неспокойное чувство ожидания чего-то. Потерял покой… Вот когда я постиг смысл этих удивительно простых и человечных слов, казавшихся мне когда-то сентиментальными!..

Я шагал по улицам наугад, куда вынесут ноги. Прислушивался к своему чувству, нежданному и неотвратимому, как беда. Заходил в книжные магазины, бездумно перелистывал книги… Задерживался у телефонных будок… К 9-95-20. Эти цифры жгли мозг. Я звонил три раза, вызывал Женю. Один раз мне ответили, что ее нет дома. Ответ прозвучал твердо, отрывисто, чтобы отбить охоту задавать вопросы. Даже трубка похолодела от такого ледяного голоса. При вторичной попытке уточнили: на даче. В третий раз решили узнать, кто спрашивает.

— Токарев, — сказал я.

— Не знаю такого. Что вам нужно от моей дочери?

— Внимания, — подсказала мне моя не очень богатая сообразительность.

— Однако… — Женщина помедлила в затруднении: ее, видимо, раздражало, что на такое глупое, по ее мнению, желание ничего вразумительного ответить нельзя. — Ничем не могу помочь. Ее по-прежнему нет дома.

К вечеру я выбрался на Бульварное кольцо и направился в сторону Пионерских прудов. Вдоль всех бульваров! Я шел медленно, чтобы глубже и полнее воспринять ощущение, что я иду к ней, к ее дому. Я часто останавливался и разглядывал свою ладонь. На ней как бы хранился отпечаток Жениной руки.

Я пришел к тому месту в сквере, где мы прощались на рассвете, и посмотрел на ее окошко. В нем стояла глухая чернота.

В это время на бульваре появился высокий парень с пиджаком, перекинутым через плечо. Небрежно посвистывая, он взглянул на окна дома напротив. Постоял немного, размышляя, затем спросил:

— Огня нет?

— Я не курю, — сказал я и отвернулся: бывают минуты, когда никого не хочется видеть, кроме одного человека, который именно в эту минуту необходим.

Парень рассматривал меня с веселым любопытством. Я спросил его:

— Не скажете, который час?

Он, улыбаясь, согнул руку в локте:

— Половина восьмого.

— Спасибо.

— На здоровье. — И вдруг рассмеялся по-свойски: — Ну как, не идет?

Я с недоумением пожал плечами — не хватало еще откровенничать с первым встречным.

— Они такие, красивые-то. Намучаешься, наволнуешься вдоволь, прежде чем дождешься. Иной раз себя проклянешь за то, что назначил встречу. Да, да. А явится на час позже — слова не скажи, оскорбится, губы надует… Но вы не теряйте надежды, придет. Желаю удачи, дружище! — Он опять небрежно засвистел, пересек мостовую и скрылся за дубовой дверью. Я удивился: бывают же такие словоохотливые жизнерадостные эмбрионы!

Вскоре Женино окно осветилось, точно радостно улыбнулось мне, и сердце мое сделало бешеный рывок. Дома!..

На пруду крякали утки. Проплывали, тоскуя, среди чуждых каменных стен белые, как облачка, лебеди. Они выглядели здесь по-театральному неживыми. Один лебедь увел меня в дальний конец пруда. Качнув круто выписанной шеей, он развернулся у берега и заторопился назад, точно знал, что отлучаться мне нельзя — могу пропустить момент, когда выйдет Женя.

Я размышлял о том, что парень, который только что жаловался на свою участь, просто чудак, заурядный элемент. Он не понимал, должно быть, что человеческие взаимоотношения были бы мертвы, если бы не было в них страстных ожиданий, волнений, неожиданных встреч, загадочных недомолвок, едва уловимых прикосновений рук, немых, но всепоглощающих, проникающих в грудь взглядов. И как было бы скучно и бедно на земле, если бы все кругом было ясно и несложно — ни трагедий, ни разочарований, ни надежд. И выси и бездны — все должно быть в жизни человеческой…

В это время к подъезду, шелестя шинами, подкралась длинная машина. Из нее вышел военный, высокий, седой. Надел фуражку. Толкнул за спиной дверцу и направился в дом.

С другой стороны из машины выпрыгнула Женя.

— Алеша?.. — Она смотрела на меня долго и недоуменно, словно не узнавая или припоминая что-то. — Как вы сюда попали? Что вы тут делаете?

— Жду вас.

Она недоверчиво склонила голову, и сразу очень красиво обозначились крупные белки ее глаз.

— Это правда?

— Да. Я много раз звонил, но не заставал вас и вот пришел… Я уже третий раз прихожу…

Женя кивнула на мою повязку:

— Все еще болит?

— Немного. Привыкаю глядеть на мир одним глазом.

Второй занят разгадкой формулы: «Познай самого себя…»

— Я была уверена, что вы придете… Нельсон… — Улыбка получилась слабой и немножко печальной. — Подождите тут, я скоро выйду. Хорошо?

Я не робел перед ней, как вообще ни перед кем не робел. Но Судьба диктовала мне свою волю, и я слепо и послушно ей подчинялся.

— Смотрите никуда не уходите с этого места! — сказала Женя и побежала через улицу к подъезду.

Я мысленно начертил круг, как это делают мелом на асфальте девочки для своей игры, и в этот круг заключил себя, надежно отгородившись от мира. Громкими толчками билось в груди счастье: сейчас она выйдет, вложит свою руку в мою ладонь, и мы двинемся сквозь город, сквозь годы… Вместе!.. Круг как будто замкнул и приостановил время. Минуты обретали бескрайность вечности… Свет окошка на третьем этаже рождал во мне ликование и тепло. «Кто его зажег, если Жени не было дома? — мелькнуло у меня. — Наверное, мать…»

ЖЕНЯ: В моей комнате находился Вадим — мы сговорились провести вечер вместе. Он сидел прямо на полу, на ковре, прислонившись спиной к моей кровати и вытянув ноги с загнутыми носами ботинок, — излюбленная его поза.

— Давно ждешь? — спросила я, входя.

— С полчаса.

— Сиди, сиди. Я должна привести себя в порядок. Я быстро.

В ванной комнате мама подошла сзади и тихонько погладила мне шею, плечи.

— Куда мы так поспешно собираемся?

Я не могла сдержать усмешки:

— Спроси, пожалуйста, у Вадима.

В зеркало я увидела, как у мамы подозрительно сузились глаза.

— Отчего нам так весело?

— Просто весело — и все. — Я умолчала о том, что внизу, в сквере, ждет Алеша. — Когда прикажешь прийти домой?

— Да уж конечно, не в четыре утра!..

Я накинула халат и зашла в комнату, чтобы выбрать платье. Вадим по-прежнему сидел на ковре; на коленях — раскрытый журнал.

— Что ты читаешь?

— «Время больших ожиданий» Паустовского. — Вадим захлопнул журнал, переложив страницы указательным пальцем. — Неслыханное время! — воскликнул он в каком-то восхищенном изнеможении. — Одесса двадцатого года. Бестолковые обыватели, чудаковатые романтики, писатели, репортеры. Ловкие жулики. Безалаберщина. Интересно до чрезвычайности! Человек мог делать все, что ему взбредет в голову. Большое счастье жить в такое время! А тут?.. Человека как личность уничтожает дисциплина, грубый окрик. Прежде чем сделать шаг, я прислушиваюсь, не последует ли окрик: «Не сметь! Нельзя! Не туда!»

— А ты шагай именно туда, куда положено, — сказала я. — Иди с открытой душой. Тогда и окрика не будет.

Вадим застонал:

— Не хочу я, понимаешь, не хочу туда, куда положено!.. До возмущения не хочу!

— А куда ты хочешь, Вадим? — Я надеялась, что он выскажет мне свои заветные мысли. В этот момент мне вспомнились слова Алеши про Город Солнца.

Вопрос мой поставил Вадима в тупик. Он, как всегда в такую минуту, недоуменно замигал, пробормотав что-то о «бесконтрольности».

— Вот и не знаешь, что сказать. Некуда тебе идти. Именно таким, как ты, поводырь нужен, а если хочешь, то и окрик, даже подзатыльник. Иначе натворишь глупостей. Пропадешь… Наслушался у Аркашки Растворова всякого вздора и болтаешь о свободе личности!.. Болтун ты! Живешь без руля и без ветрил. Большое твое несчастье, что ты не знаешь настоящих ребят. Да, да. И может быть, ты был бы хорошим и толковым парнем, если бы не попал в подчинение к Аркадию.

Вадим медленно поднялся.

— Ты ли это, Женя?.. — прошептал он, недоуменно мигая. — Я тебя совершенно не узнаю, хоть убей! Это же чертовски нелепо и смешно, что ты тут наговорила! Каким ветром занесло тебе в голову такую чепуху?

Неожиданные и резкие рассуждения мои поразили меня не меньше, чем Вадима.

— Я сказала то, что есть, а ты подумай…

Вадим помрачнел.

— О чем мне думать? — спросил он. — И о ком? И кого ты считаешь настоящим? Уж не Бориса ли Берзера?

— И его, конечно.

Вадим вскочил и церемонно, по-театральному поклонился мне, коснувшись рукой пола.

— Благодарю покорно. Для тебя он, может быть, образец, для меня нет. Круглый отличник, шахматист в замшевой курточке на молниях, тихий и рассудительный парень, секретарь комсомольской организации — какое стечение благодетельных качеств! Все налицо, а лица нет. Правильный, как геометрический треугольник. И пресный. Время для пресного прошло. Сейчас любят, что поострее, с перчиком. Ты это, Женечка, знаешь не меньше моего. Ха! Нашла тоже — Берзер… — Вадим раздраженно заходил по комнате.

— Ты так накинулся на Берзера потому, что завидуешь ему, — заметила я. Мне нравилось дразнить его.

Вадим резко обернулся:

— Никогда никому не завидовал, поняла? Мне многие завидуют. Да, да! Идеалов нет. Властителей дум тоже нет! Так кому же завидовать? Каждый живет сам по себе.

— Почему ты так разнервничался, Вадим? — спросила я с ласковой наивностью, которая прозвучала уничтожающе. — Очевидно, потому, что ты не прав?.. — Вадим рассерженно фыркнул и повернулся к окну, спиной ко мне. — Знаешь, Вадим, у тебя, кажется, начал проявляться характер.

Он рванулся ко мне, крикнул несдержанно:

— Да, стал проявляться! Да, да! И жалею, что поздно. Тогда я, может быть, не ходил бы в дураках.

— В дураках ходить легче, — сказала я как можно спокойнее, не обращая внимания на его тон. — Умному жить хлопотно: осмысливать каждый прожитый день — нагрузка изнурительная. От этого, говорят, седеют. Тебе седина не пойдет. Так не лучше ли жить на земле не раздумывая? Тогда и не надо будет мечтать о подвигах во имя счастья человечества, которые, по твоим словам, заглушаются в тебе окриками…

Вадим пристально взглянул на меня своими выпуклыми глазами и неожиданно усмехнулся.

— Гляжу на тебя, Женя, и поражаюсь: откуда в таком хрупком создании столько зла и иронии? Ладно, твоя взяла. — Он опять заглянул в окно. — А тот чудак все еще стоит, ждет…

— Кто?

— Парень один. Девица-то его, видать, надула…

Я выбрала платье, захлопнула дверцы шкафа.

— Куда мы пойдем? — спросила я, не в силах сдержать улыбки.

— Не знаю. Встретим Кадю Растворова — решим…

АЛЕША: Окно на третьем этаже померкло. Через минуту Женя выбежала на улицу.

Сзади нее шел тот самый высокий парень с пиджаком через плечо, с которым я полчаса назад разговаривал. Теперь мне волей-неволей пришлось разглядеть его. Русые волосы кудрявились на его висках. Щеки округлые и тугие. Такие же тугие и румяные, с глянцем, губы маленького рта изогнуты обиженно. Ледяные выпуклые глаза прикрыты в прищуре. Женя представила:

— Вадим Каретин.

Он осмотрел меня, чуть откинув голову. Затем, словно осененный догадкой, перевел взгляд на Женю и два раза понимающе кивнул.

— Очень рад, — сказал Вадим с принужденной любезностью.

Рукопожатие его было цепким и отрывистым. Мое появление Вадим воспринимал как непрошеное вторжение в его «владения» и сейчас, я видел это, искал способа, чтобы отразить это вторжение, отстоять Женю. Оба мы испытывали неловкость. Приятельский тон, какой возникает при встрече двух ровесников, мы, не сговариваясь, отвергли.

Девушка наблюдала за нами. Озорное любопытство затаилось и дрожало в уголках ее губ.

— Алеша поступает в наш институт, — сказала Женя и подергала Вадима за пиджак — предлагала идти.

— Запаслись крепкими надеждами? — спросил Вадим с насмешливым намеком. — Глаз потеряли не в борьбе ли за место?

Я покосился на Женю.

— Так точно. Именно в борьбе за место.

Женя, смеясь, привстала на носки, точно шла по жердочке над кручей, — ее веселил наш словесный поединок. Вадим уловил в моем ответе некую тайну, связывающую меня с Женей, насупился, тугие, глянцевитые губы подобрались.

Мы вышли на Садовое кольцо. Простор улицы раскинулся перед нами.

— Куда же мы пойдем? Может быть, посидим в «Пекине»? Туда и Кадя Растворов с Еленой придут.

Вадим, как тот парень в парке, положил руку на шею Жене. Привычно, по-хозяйски. В этом жесте было что-то оскорбительное для Жени, и я готов был вступиться за ее достоинство и скинуть пятерню с теплой и нежной шеи. Женя поняла это и осторожно отвела руку Вадима.

— Мне в ресторан не хочется, — сказал я.

Вадим истолковал это по-своему:

— Финал ужина я беру на себя.

— Все равно. Не имею права.

— Вы хотите сказать: денег? Я это понял.

— Деньги еще не все. Нужно иметь, кроме того, и моральное право на посещение таких мест.

Вадим взглянул на меня своими выпуклыми глазами и ухмыльнулся:

— Ого!.. Это уж что-то идейное. На уровне статей «Комсомольской правды» о стилягах и прочее. Окрика боитесь? Ну, а на то, чтобы дышать воздухом, есть хлеб, смеяться, — тоже надо иметь право?

— Ресторан — не хлеб. Это расточительство времени и денег, и часто не своих. На такое расточительство обязательно надо иметь право, если вообще существует такое право.

Я не знал, на чьей стороне Женя. Черные, взрыхленные волосы ее с завитками на лбу чуть-чуть шевелились.

— По-вашему, Алеша, зайти в ресторан поужинать, даже выпить бокал вина, зазорно?

— Нисколько! — воскликнул я. — Каждый поступает так, как ему нравится. Просто я не выношу пьяных рож, багровых, распаренных, потных. Вы замечали, как водка деформирует человеческие лица?

Некоторое время мы молча двигались к площади Маяковского. Мимо проносились машины и пропадали в тоннеле, играя красными огоньками. Оттуда, из подземелья, вымахивали встречные. Посередине площади, развернув прямые плечи, расставив ноги, стоял на граните бронзовый поэт.

— Вы работаете? — заговорил Вадим, обращаясь ко мне.

— Он недавно из армии вернулся, — пояснила Женя.

— А-а!.. — протянул Вадим. — После десятилетки провалиться изволили?..

— Вы опять угадали, — согласился я.

— Но мысль о дипломе точит душу, как червь? — Вадим качнул головой и тут же прислонил ладонь к прическе, не отделился ли волосок от волоска. — Как будто все счастье в этом несчастном дипломе!

Я вопросительно посмотрел на него.

— Я понял ваш взгляд и отвечаю: не с великим энтузиазмом сражаюсь за диплом. Нет! С курса на курс переползаю с длинными хвостами…

— Вадим!..

— Я ничего не скрываю, Жень-Шень. Все мои родичи ученые. Они хотят сделать и меня ученым — создают династию Каретиных. И наверняка создадут. После института останусь в аспирантуре и так далее. Но если есть династии ученых, артистов, то должны быть и династии рабочих — скажем, столяров, сапожников… Но всех почему-то тянет в инженеры, в профессуру!..

Я не обиделся на него. Этот парень с лицом херувима показался мне забавным.

— В династиях я плохо разбираюсь: из династий знаю лишь одну — Романовых. И то слабо… Впрочем, могу вам сделать предложение, Вадим: возьмите на себя роль родоначальника династии, скажем, обувщиков. Не исключено, что это будет самая прославленная и почетная династия. Женщины будут вас превозносить за изящную обувь… Как вы на это посмотрите? Там и хвосты не станут беспокоить.

Вадим часто замигал.

— Обувщиков? Не гожусь я в родоначальники. Роль продолжателя рода едва тяну.

Мы остановились возле метро. Среди серых квадратных колонн на ступеньках и у входа в зал имени Чайковского толкались молодые люди. Одни поджидали своих подружек, другие искали «лишний билетик» в концерт, третьи заняли места для обычного вечернего времяпрепровождения и случайных знакомств.

— Живете вы, Вадим, сегодня, а мыслишки достаете из какого-то бабушкиного сундука, — сказал я, продолжая разговор. — Они давно слежались и заросли паутиной…

— У него четыре тетушки — старые девы, — не без удовольствия вставила Женя и отвернулась, чтобы утаить усмешку.

Вадим понял, что говорил неумно, и, прикрывая неловкость, с досадой оборвал Женю:

— Оставь моих тетушек в покое! — Он повернулся ко мне. — Я рассчитываю, что вы способны понимать юмор.

— Вполне. Моя мать, малограмотная женщина, с детства прививала мне и моим братьям простую заповедь: старайтесь делать людям добро, приносить пользу. Пользу! Образованный человек обязан приносить пользы больше. Пусть это замечание не покажется вам юмористическим…

Я умолчал об отце: старику до отчаяния хотелось, чтобы хоть один из его сыновей получил высшее образование. «Вам все дано, все дороги для вас открыты, только не плошайте…» Эта избитая фраза в его произношении была исполнена поэтического смысла и легкой горечи: Советскую власть он, рабочий, считал властью родной, и ему было горько, что мы, его сыновья, не пользовались в полную меру ее дарами. Когда я, любимец отца, не сдал после школы в институт, он постарел лет на пять…

— Все это ерунда, что вы говорите, — услышал я сзади себя уверенный и насмешливый голос.

К нам подошел Аркадий Растворов — Кадя, как его называли. Клокастая «кубинская» борода, ястребиный нос и умные, нагловатые глаза. Вместе с Кадей были Кирилл Сез, большой, жирный, с квадратным подбородком и широкими бедрами; казалось, брюки на этих бедрах вот-вот лопнут. И Мишка Меркулов, худой и длинный, с вставным глазом. Этот расширенный мертвый глаз придавал лицу загадочное и жутковатое выражение и наводил на мысль о сказочных циклопах.

— Ерунда, — повторил Аркадий, пожимая мне руку. — «Польза людям», «смысл жизни», «благо», «честь», «совесть» — все эти христианские понятия давно пора спустить в мусоропровод. Чтобы преуспевать в этом мире, нужно отбросить весь этот добродетельный хлам прочь. Необходимо выработать из себя подлеца. Не просто подлеца, а величайшего подлеца! Кто больше подлец, тот выше поднимается по служебной и прочей лестницам. Это закон. И если вы этот закон не постигнете, то ни черта не добьетесь. Могу сказать вам это заранее.

— И достигли успехов в этом направлении? — спросил я.

— Ничего, не жалуюсь.

— Ого!.. Кидаетесь такими словами, чтобы еще больше подчеркнуть свою оригинальность? — Я не раз встречал людей, которые старались ошарашить словом или поступком, чтобы выделиться.

— Никакой оригинальности в этом не вижу, кроме здравого смысла, — ответил Аркадий.

— Здравого смысла? — переспросил я, внимательно разглядывая Растворова. — Вы это всерьез?

Аркадий хитро улыбнулся.

— Я не поклонник серьезных вещей. В любой шутке больше истины и правды, чем в самом серьезном докладе или наставлении. А вы, — спросил он меня, — по всему видать, стоите на коленях перед пошлыми ветхозаветными проповедями «Ученье и труд — все перетрут» и все остальное в том же роде. Какая старина, какой маразм! — Аркадий кивнул Вадиму и рассмеялся. — Недавно мы были у Дины Верещагиной. Танцевали, веселились. И вот в самый разгар вечера неожиданно вторглась косматая старина — Динин дядя, профсоюзный деятель какой-то. И вот этот старикан начал к нам придираться и брюзжать. «Что носы повесили, молодежь, — начал он, — аль помешал? В песне вон поется „старикам везде почет“. Вранье. Для красного словца сказано. Старики теперь всем мешают. В электричке ехал вместе с молодежью, не чаял доехать. Нет того, чтобы газету вслух почитать, или дискуссию открыть по серьезному вопросу, или на международную тему поговорить. Куда там! Ни одного путного слова не услышал. Мелют какую-то чепуху, хохочут и на патефоне пластинки крутят. Вот какие ваши интересы. Не та пошла молодежь, ох, не та! Не так растим ее, не так воспитываем, хлебнем мы с ней горя, если час испытаний придет. Легко живете, ох, легко! Поете, танцуете, расплескиваете себя по пустякам, ничего не оставляете про запас, про черный день. О революционных традициях знаете понаслышке. Не интересуетесь, как мы завоевывали Советскую власть, как сидели на голодном пайке, как вшей кормили в окопах. Все кричим о воспитании, о гуманном обращении. А вас, молодчиков, стегать надо почаще, как стегали нас. Гайки надо потуже подкручивать… Ручки белые, ноготки лаком покрыты, в шелках — куда вы годитесь!..» Я не стерпел, конечно. «Надоели нам ваши проповеди до тошноты, говорю, не хотим голодать, не хотим, как вы, вшей кормить. И вообще, дядя, что вы к нам пристаете? Не повернись, не выпей, не засмейся! На одни трудности нет запрета. Сыты по горло вашими трудностями!..» Я думал, у него разрыв сердца будет — так он разъярился.

Мишка Меркулов захохотал, а его вставной глаз глядел на меня неподвижно и мрачно.

— Чему вы удивляетесь, — спросил Аркадий. — Может быть, не согласны с тем, что мы должны жить без поводырей?

— Не могу понять, — сказал я сдержанно, хотя в душе у меня тяжко закипал гнев. — Если вы живете по тому закону, который только что изложили, то я не могу понять, как вы так свободно разгуливаете по городу среди людей? Вы обязаны быть в зоопарке — в клетке. У вас звериные инстинкты.

Аркадий не ожидал, должно быть, такого моего высказывания. Он отступил на шаг и, сощурясь, оглядел меня с головы до ног. Затем перевел взгляд на Женю, на Вадима, как бы спрашивая, каким образом очутился я в их среде. Вадим смущенно топтался на месте, а Женя склонила голову, чтобы скрыть улыбку. Аркадий кивнул мне пренебрежительно:

— Вы, стало быть, из тех, кто улюлюкает нам вслед на всех перекрестках? Хорошо, что не скрываете своих взглядов, — это достойно. Так вы идете с нами?

— Нет, — сказал я.

Аркадий вопросительно взглянул на Вадима:

— Мы же сговаривались?

Вадим в нерешительности пожал плечами, украдкой покосился на Женю. Аркадий кивнул в сторону «Пекина».

— Мы будем там. Меня ждет Елена. — Он сбежал со ступенек, уводя за собой друзей. Но тут же вернулся и сказал мне шутливо и со злым намеком:

— И еще запомните один совсем не христианский закон: «Утопающего — толкни».

— Ладно, запомню, — сказал я и невольно поежился, точно за ворот мне опустили кусок льда.

— Рисуется, — заметила Женя Вадиму, когда ребята от нас отошли. — Он все время рисуется, Аркадий твой.

— Он не рисуется, — сказал я.

Вадим пояснил с досадой:

— Просто у него есть определенность, свои суждения обо всем.

Нас всех троих сковывала неловкость — непринужденной простоты отношений не получалось. Я видел, что Вадиму не терпелось избавиться от меня и побежать вслед за приятелями. И я уже готов был оставить их. Но Женя, точно разгадав мое намерение, положила руку на сгиб моей руки — оперлась, чтобы поправить ремешок на босоножке. Задержала.

— Куда же мы все-таки пойдем? — спросил Вадим раздраженно.

— Пойдемте в цирк, — сказал я. — Люблю смотреть на ученое зверье.

Тонкая и снисходительная улыбка заиграла на румяных губах Вадима:

— Что и говорить! Зрелище для детей, солдат и нянек. Из детского возраста я вышел, в солдатах не ходил.

— Часть цирковых номеров я могу показать и здесь, — предложил я. — Могу разбежаться и сделать двойное сальто. Могу пройти на руках отсюда и до поэта. Хотите?

— Вы это сделаете без меня. Терять вечер в отделении милиции — перспектива не из веселых.

Я взглянул на Вадима и подумал: «Сейчас я выдам тебе сполна! Всю твою спесь собью».

— Тогда в Парк культуры и отдыха. На танцы!

Пиджак свалился с плеча Вадима.

Женя простодушно рассмеялась.

— Что ты все время усмехаешься, как дурочка! — процедил Вадим сквозь зубы. — Что нашла тут смешного?

— Просто я согласна идти в парк на танцы. Вот и обрадовалась.

— Счастливого пути! — Вадим повернулся и пошел в сторону памятника Маяковскому.

— Стой! — крикнула Женя. — Сейчас же вернись!

Вадим, задержавшись, взглянул на нее через плечо.

— Иди сюда!

— Не пойду.

Женя подбежала к нему. Он вполголоса выговорил:

— Мне надоели твои насмешки, твои намеки. Ты ведешь себя недостойно. Откуда этот парень взялся? Пусть он уйдет!

— Он не уйдет, — сказала Женя.

— Тогда уйду я.

— И ты не уйдешь.

— Уйду.

— Не уйдешь.

Вадим вскинул плечо, поправляя пиджак, и решительно зашагал прочь. Женя постояла немного, глядя ему вслед, затем вернулась ко мне. Она дышала часто и прерывисто.

— Пройдемся немного, — сказала она, не поднимая глаз.

Мы повернули за угол и направились вдоль улицы Горького.

— Алеша, вы злой? — спросила Женя, она взяла меня под руку.

— Нет, — сказал я.

— Зачем же вы так зло сказали Аркадию? Он даже растерялся в первую минуту. А я еще ни разу не видела, чтобы он когда-нибудь растерялся.

— Вы его пожалели?

— Нет, что вы!

— Я сказал не зло, но верно. Разве не так, Женя?

Она внимательно взглянула на меня.

— Видимо, так… Пойдемте на Пушкинскую площадь, постоим у фонтана.

В последние дни чувства и нервы мои вышли из повиновения.

Я не мог сладить с собой — надвигалась беда. Сама беда не страшна. С ней, столкнувшейся с тобой лицом к лицу, можно побороться, выстоять. Изматывает душу ее неясное предчувствие, ее крадущаяся во тьме поступь.

На экзаменах по математике, по физике и по сочинению я схватил тройки: волнение — плохой помощник разуму… Ох, тошно ходить по земле с такими отметками, все время ощущаешь свою какую-то неполноценность, посредственность!..

Моей тревоге робко противостояла надежда: а вдруг пройду? Солдат ведь — не веское, но все же преимущество. А там уж постараюсь, наверстаю…

В тот день я проснулся рано. Долго лежал с закрытыми глазами, все время думал о Жене. Если суждено нам быть вместе, то я непременно буду учиться в институте…

Первой поднялась мать, зашуршала платьем, одеваясь. За перегородкой задребезжал будильник Семена. Лиза тяжело выступила со своей половины. Мать прошептала ей:

— Лежи, сама провожу. — И ушла готовить завтрак.

Вскоре вернулась, заплела косички Наде, дочке Ивана.

Семен затопал пудовыми ботинками. Из-за ширмы отец сказал ему:

— После работы никуда не заходи, прямо домой.

— Ладно.

— И ты, Иван. Слышишь? И ты, Татьяна.

— Куда же нам еще?

Иван с Татьяной, Надя и Семен вышли на кухню завтракать. Через некоторое время за ними захлопнулась входная дверь. Соседи тоже ушли на работу. Квартира опустела. Знакомый запах нагретых за ночь постелей держался в комнате. В тишине мерно отстукивали стенные часы. Отец заворочался: должно быть, сел, потирая грудь, закашлялся. Мать, зайдя за ширму, проворчала:

— Вот ведь наказание — не лежится ему! Загремел… Не успел глаза продрать — тут же за папиросу! Дай парню поспать. Ляг. А я в магазин отойду.

— Купи, что я тебе велел, — попросил отец. — Хотя, постой, сам куплю. Ты пирог испеки.

Отец работать начал с тринадцати лет, привык вставать рано, и теперь ему невмоготу лежать на кровати. И вообще — жить без дела.

Я задремал… Очнулся от прикосновения материнской руки.

— Алешенька, вставай, сынок, завтрак готов…

Мы с отцом сели пить чай. Сколько я себя помню, отец никогда не нежничал со мной, редко целовал, редко баловал и наказывал главным образом за ложь. Но всегда в его окруженных припухшими морщинами глазах, когда он на меня смотрел, светилось столько мужской и какой-то гордой ласки, что у меня сладко сжималось сердце. Я всегда находил в этих усталых глазах и понимание и поддержку. Он любил меня. Однажды я слышал, как он сказал матери.

— Хороший у нас парень Алешка. Статный такой, сильный и, знаешь, не глупый. И честный… Спасибо тебе, Дуня, за него.

Мать удивилась:

— С чего это ты вдруг?

— Так как-то… Сам не знаю. Хорошо мне делается, когда я гляжу на него.

Сейчас за столом мы больше молчали или обменивались незначительными словами. Провожая меня, он лишь ободряюще кивнул: все обойдется, мол. И мне сразу стало как-то легче, я успокоился…

В институт пришел я рано — дверей еще не отпирали. Во дворе — неспокойная толчея. Мучительное ожидание выбелило лица молодых людей и девушек. Оживленность и вспышки смеха казались неестественными.

Меня подергали за рукав. Обернулся — Женя. Я скорее испугался, чем обрадовался.

— Почему вы здесь?

— Захотелось узнать, прошли вы или нет. Почему вы не позвонили? — Женя смотрела на меня требовательно и с укором.

— Настроение неважное, — ответил я.

— Вы же обещали… — Вдруг она улыбнулась и чуть-чуть вскинула голову. — Волнуетесь?

— Немного.

— Мужчине это не к лицу. Постойте тут. Я пойду разузнаю кое-что. — Она прошла сквозь толпу и скрылась за углом.

Я отодвинулся за колонну. Сложное чувство торжества и страха испытывал я в тот момент. Мысли то неслись вперед, увлекая меня в какие-то незнакомые мне, заманчивые дали, и в этих далях я видел рядом с собой Женю — пришла же она сюда, значит, думала, значит, беспокоилась, значит, я ей небезразличен, — то голова моя вдруг делалась пустой, я чувствовал себя одиноким, растерянным…

— Я была уверена больше, чем вы сами, — сказала Женя, вернувшись ко мне. — Сейчас вывесят списки. Я узнала у секретаря: Токарев есть.

Радость перехватила дыхание. Я взял ее за хрупкие плечи. Если бы я смог что-либо произнести в тот момент, я сказал бы, что люблю ее до невозможности, всем моим существом.

— Идемте, — сказала Женя. — Делать здесь больше нечего. Идемте же!..

— Подождем немного.

Двери наконец открыли, и все, кто был во дворе, повалили в здание.

Плотная толпа обступила списки. Я не стал пробиваться к доске.

— Посмотрите-ка там: Токарев, — попросил я небрежно, точно не все мое будущее зависело от этого вопроса, а так, какое-нибудь первенство по шахматам.

— Токарев Андрей Иванович, — ответили мне. — Есть!

— Алексей Иванович, — поправил я.

Щупленький парнишка с цыплячьей грудью, в массивных очках на крохотном, с кулачок, личике недоуменно возразил мне:

— Почему же Алексей? Андрей Иванович. Это я. Все верно.

Я протолкался к спискам. Верно: Токарев Андрей Иванович. Щупленький, в очках парнишка, но не я.

Женя прижала ладони к щекам. Испуг и сожаление расширили ее глаза. Она чувствовала себя виноватой, точно нехорошо разыграла меня. Уничтоженный, я кинулся на улицу. Остановился, не зная, что предпринять, куда бежать от самого себя. В глазах сгустилась тьма. Женя очутилась рядом.

— Возьмите себя в руки, — сказала она строго.

— Вы… Вы лучше уйдите!..

— Не сходите с ума. Меня однажды не приняли в консерваторию. И, как видите, я не сошла с ума.

Я резко обернулся к ней, крикнул, точно все дело было в ней и в этом моем крике:

— Что вы сравниваете! Не попали в консерваторию, так попали в институт. Не приняли в институт, поступили бы в театральное училище!

Женя вскинула над головой руку, точно я на нее замахнулся:

— Алексей, как вам не стыдно!

Она повернулась, чтобы уйти.

Я задержал ее — тьма отступила, сознание прояснилось.

— Простите, Женя, я сам не знаю, что говорю…

Мы медленно двинулись вдоль улицы.

— Понимаете, не могу я показаться домой, на глаза отцу. У меня два брата: один фрезеровщик, второй шофер. Отец считает, что они ничего в жизни не достигли. Они меня ждут сейчас. Что я им скажу? Отец был так уверен!..

— Почему он был уверен?! — воскликнула Женя с возмущением. — Разве он не знает, как теперь трудно попасть в институт? Я пойду с вами. Я им все объясню!.. Если человек не прошел в институт, — значит, и жизнь кончена?! Ошибаетесь!.. — Она была какая-то совсем другая в этой своей воинственности.

Мое изумление притупило остроту несчастья.

…Так мы вместе и появились у нас дома.

Соседки как бы невзначай выглядывали из кухни, чтобы утолить жадное любопытство: впервые со мной пришла девушка.

Я страшился перешагнуть порог и своим известием нанести удар отцу. Быть может, впервые я по-настоящему осознал всю меру гордости родителей за детей: «Сам я малограмотный, дальше станка не ушел, а сын у меня — орел! Инженер, большими делами ворочает». Или кандидат наук! А еще выше: артист, музыкант!..

«Сколько ни утверждают, что все профессии в наше время хороши и почетны, — размышлял я, — а все-таки даже те, кто об этом твердит и пишет, всеми силами стараются пристроить своих детей получше. Если сынок или дочка умеет пиликать на скрипке, бренчать на рояле — обивают пороги музыкальных училищ; если сынок или дочка лепит из пластилина собачек и зайчиков, — в художественную школу; студента, окончившего институт, тянут в аспирантуру. Только бы подальше, дальше от повседневной „черной“ работы!»

Я пропустил Женю вперед. Она чуть съежилась и негромко сказала: «Здравствуйте…»

За столом, накрытым чистой скатертью, сидели отец и старший брат Иван. Из-за перегородки выбежала маленькая Надя с ручкой в перепачканных чернилами пальцах, уставилась на Женю. Отец, опираясь о стол, медленно приподнялся в нетерпеливом ожидании. Во взгляде — и вопрос, и мольба, и надежда, и тревога. В душе у меня что-то стронулось с места, словно оборвалось что-то.

— Все в порядке, отец, — сказал я бодрым, ненатуральным голосом. — Приняли! — И ужаснулся: как я мог так легко, так предательски выговорить ложь перед этими добрыми, умными, ласковыми глазами! Мужество изменило. Но сказанного уже не вернуть.

Женя со страхом и, казалось, с отвращением покосилась на меня, отступила на шаг в сторону.

Отец молодо распрямился, стал подгонять женщин — собирать на стол.

— Здравствуй, милая девушка! Как величать? Женя… Хорошее имя. Вместе с Алешей поступали?

— Я уже учусь, — прошептала Женя.

— Что же вы стоите у порога? Садитесь! Выпьем по такому случаю.

Мать и Татьяна, жена Ивана, быстро накрыли на стол — все было приготовлено заранее.

Мне казалось, что Женя неживая. Сидит рядом со мной, уронив взгляд на свои руки, лежащие на туго сдвинутых коленях, и не дышит.

— Мы за тебя рады, Алеша, — сказал Иван, приподняв рюмку с водкой. — Будь здоров!..

Отец, мельком взглянув на меня и на Женю, выпил молча. Осторожно поставил стаканчик. Я готов был заплакать от жгучего стыда. Я себя ненавидел.

— Что же вы не притронулись даже? — сказала мать. — Сынок, Женечка!..

Женя приподняла голову, крупные завитки волос с рожками на лбу чуть встряхнулись, черные, оттененные синеватыми белками глаза ее выражали озабоченность и испуг.

— Алеша очень устал, — проговорила она.

— Ну, как не устать! Сколько ночей не спал… Ешьте, ешьте.

— А я, сынок, в Крым не поеду, — сказал отец, постукивая пустым стаканчиком. — Мне и здесь неплохо. Посоветовались мы с матерью и надумали справить тебе костюм. Хороший. Ты теперь на людях… — И украдкой вскользь взглянул на Женю.

— Что ты выдумал, папа! Я никогда не надену тот костюм! Мне твое здоровье дороже…

— Ну, спасибо, — сказал отец тихо, чуть растроганно. — Наливай, Иван.

В это время, широко растворив дверь, в комнату шумно вдвинулась Лиза. Некрасивое, в бурых пятнах лицо ее было изломано гримасой плача — губы растянулись, глаза расплылись, в них дрожали слезы. Она рухнула перед отцом на колени.

— Папа, пожалей меня! Сил моих нет. Измучил! Измучил он меня вконец!.. Жизни нет! Поговорите с ним… Опять раскатывался в машине с этой…

Женя, сторонясь Лизы, непроизвольно отодвигала от себя тарелку. Она прижалась плечом к моему плечу.

Отец подхватил Лизу.

— Встань. Не реви. — Лиза поднялась. — Где он?

— Идет сейчас. Высадил ее у заправочной колонки, чтобы к дому с ней не подъезжать.

К Лизе подошла мать.

— Будет заливаться-то… При чужих-то людях…

Лиза обошла стол, направляясь за перегородку.

— Что мне чужие люди! Им дела нет до моего горя…

Голова отца поникла над столом. Он не знал, что предпринять. Иван молчал. Из-за перегородки доносились всхлипывания Лизы, утешения матери.

Возможно, сцена эта показалась Жене дикой, немыслимой, но она не смела встать и убежать, даже пошевелиться боялась.

Молчаливое ожидание момента, когда войдет Семен, было тягостным.

Он явился легкий, нетерпеливый и оживленный. Встал на пороге, изумляясь необычному торжеству, швырнул промасленную куртку в угол…

— По какому поводу праздник? — скользнул по Жене наметанным взглядом, уронил блудливый смешок. — Уж не свадьба ли?

Более глупой и неуместной шутки невозможно было придумать!

Руки Жени соскользнули со стола, она строго выпрямилась. Надменный, брезгливо-презрительный взгляд ее утихомирил, даже смутил Семена. Он переступил с ноги на ногу. Иван сказал ему:

— Алешу в институт приняли.

— А-а… — протянул Семен снисходительно-шутливо, а мне в этом «а» послышалось недосказанное, точно он о чем-то догадывался. — Поздравляю!..

Иван налил стопку водки:

— Выпей.

— Не могу. Мне работать еще полсмены. Закушу с удовольствием. Пойду умоюсь.

Отец остановил его:

— Погоди.

Семен насторожился.

Отец смотрел на свои руки, туго сцепленные, каменные.

— Долго ты будешь издеваться над женой? Не мила стала — оставь ее, уходи.

— Я не знаю, про что ты говоришь, отец. — Семен как будто и в самом деле ничего не понимал.

Отец рывком встал, лысина его побелела до синевы.

— Не знаешь? Врешь! Святым прикидываешься. Уходи куда хочешь! Но измываться и мучить женщину я тебе не позволю! Подлец! Хлыщ! — Он схватил тарелку и запустил ею в Семена.

Тот увернулся, и тарелка, ударившись о косяк двери, рассыпалась на куски.

Из-за перегородки показалась мать, за ней — Лиза. Отец грузно осел, на темени и на лбу выступил пот.

— Успокойся, отец… — Иван обнял его за плечи. — Разве ты не знаешь этого субчика…

— Мало ли что тебе наболтают, — оправдывался Семен, косясь на жену.

Лиза двинулась на него, всплескивая руками и крича:

— Наболтают! Кто из кабины выпорхнул у бензоколонки? Кладовщица! У, бесстыжий!..

— Подкарауливаешь… — Семен ненавидящим взглядом окинул жену, некрасивую, зареванную, с уродливой фигурой, и пошел умываться.

Лиза опять всхлипнула…

Семен позвал меня в ванную. Он стоял у крана, раздетый до пояса, с намыленным лицом.

— Зачем ты наврал, что тебя приняли?

Я вздрогнул, пойманный с поличным. Но он этого не заметил — глаза его были залеплены белой пузыристой пеной.

— Я заезжал в институт, смотрел списки. Токарев Андрей есть, а тебя нет.

— Имя перепутали, — сказал я.

Семен наклонил голову под кран, смывая пену. Распрямился — с волос скатывались на грудь капли. Он, улыбаясь, подмигнул.

— Надю можешь провести, меня — нет. Сказать отцу?

— Говори, если хочется, — проворчал я, уходя.

Семен мокрой рукой схватил меня за рукав.

— Не скажу. Выпутывайся сам.

Мы вернулись к столу вместе. Семен как ни в чем не бывало потер ладонью о ладонь.

— Пожалуй, выпью одну. Налей, Иван. — Он опять подмигнул мне. — Ну, держись, солдат…

Оставаться за столом дольше было невозможно.

— Отец, мне придется переехать в общежитие, — сказал я. — Там будет легче… заниматься.

— Что это ты, Алешенька! — Мать как будто задохнулась от тревоги и изумления.

Невеселый взгляд отца скользнул по комнате, по лицам сыновей и невесток.

— Тесновато у нас, это верно. И нерадостно, хотя и шумно. Шума хоть отбавляй. Делай, как тебе лучше… — И замолчал, отчужденный, задумался.

— Мне пора… — Женя казалась озабоченной и утомленной, точно получила непосильно тяжелый жизненный урок. — Спасибо…

Выходя, я услышал завистливое восклицание Семена:

— Где он подцепил такое чудо!

На шатком деревянном крылечке Женя обхватила столбик, поддерживавший навес, прижалась к нему щекой.

— Зачем ты так сделал? — глухо спросила она.

— Не знаю. Я люблю отца. — Меня душила злоба на себя, на свою слабость. — А себя ненавижу! Всех ненавижу!.. Пойду работать, поступлю в вечерний институт, тогда все расскажу.

— Нет. — Женя оттолкнулась от столбика. — Расскажи сейчас. У тебя такой хороший отец. Как ты мог ему солгать! Иди. А не пойдешь, сама пойду и расскажу.

Я повиновался — это был самый ясный и человечный выход.

Отца за столом уже не было. Синий дымок взвивался над ширмой. Отец, сгорбившись, сидел на кровати и курил. Я присел рядом.

— Папа, я обманул тебя. Прости меня, пожалуйста…

— Я догадался, сынок… — Он выдохнул едучий дым. — Служба в армии, выходит, не в счет… Не помогла.

— Таких, как я, солдат, много, папа.

— Понятно… Ну, ты не падай духом, веры в себя не теряй. Остальное все приложится… Ты к хорошему тянешься, это меня радует больше всего…

Глаза мои обожгли слезы: шел утешать, а получил поддержку. Я соскользнул с кровати, встал на колени, схватил руку отца, широкую, жесткую, с узлами на пальцах — в детстве она часто касалась вихрастой моей головы, — и прижал ее к своим губам. Затем выбежал на крыльцо.

Женя ждала. В полумраке глаза ее мерцали. Она была взволнована больше, чем я.

— Сказал?

Я молча кивнул.

Женя заговорила быстро, точно оправдывалась передо мной:

— Знаешь, из меня тоже ведь плохой строитель выйдет. Но мама хочет, чтобы у меня был диплом. А на самом деле она собирается сделать из меня певицу — голосишко у меня обнаружился… — Женя пыталась мне внушить, что и она от меня ушла недалеко.

Я же думал, что моя беда на много месяцев, а может быть, и лет сократила расстояние между нами. Она сблизила нас.

Мы посмотрели друг другу в глаза, долго, пристально, и взялись за руки, прежде чем начать путь по Москве…

ЖЕНЯ: Мама забеспокоилась всерьез: я опять вернулась домой перед рассветом.

От Таганской площади мы спустились к Яузе, прошли вдоль нее и через мост двинулись по набережной Москвы-реки. Невозможно сосчитать, сколько раз мы останавливались. Сделаем три шага и опять задержимся, облокотимся на гранитный парапет и смотрим вниз, на воду. В ней шевелились мохнатые желтые светляки — отражения фонарей.

По всей набережной, привороженно склонясь над парапетом, немо стояли пары. Другие отрешенно брели вдоль реки. Они, как тени, проплывали мимо нас, не вторгаясь в наше уединение. Нет ничего прекрасней одиночества двух. Мудрый и добрый бог выдумал его и подарил людям как счастье. Оно легко отрывает нас от земли и уносит куда-то в иные миры, к звездам…

Мы поднялись на Красную площадь. На Спасской башне пробили часы. Двенадцать. Раньше при этом звоне я летела бы вспугнутой птицей домой, к маме! Теперь же звон парил в воздухе, как незримая стая, ничуть не тревожа меня.

Возле гостиницы «Москва» мы по ступенькам сбежали в тоннель и выбрались на улицу Горького. На Пушкинской площади свернули на бульвар и долго шли по боковой затененной дорожке.

Потом мы стояли в сквере под нашим деревом. Казалось, мы провели вместе целую вечность, и все было мало. Я ни капельки не устала…

Мое окно светилось, мама не спала, ждала. Но я не торопилась, мне было все равно.

Я знала, что Алеше нелегко; но он не жаловался. За весь вечер лишь один раз вырвалось у него с веселым изумлением:

— Подумать только, Женя, иным все дается легко, без усилий! Опытные руки натаскивают с детства, как щенят, прививают чутье, правила обхождения: сладкую улыбку и наглость, подхалимство перед влиятельными и хамство с нижестоящими. Где не пролезет — протолкнут. Со скрипом, но протолкнут. Обязательно протолкнут! — Алеша вдруг улыбнулся простовато и широко. — Но я им не завидую, Женя. Нет, не завидую. Они — не пример для подражаний. Свои двери я открою сам, пройду в них честно, без скрипа. Я своего добьюсь, Женя. Я не сдамся!

От обиды он немножко преувеличивал, его никто не вынуждал сдаваться. Он был хорош в те минуты: в темных зрачках горели колкие искры. Губы плотно сжаты. Меня тянуло прижаться к ним губами, до испуга тянуло.

— Ну, я пойду, Алеша, — в третий раз прошептала я, оглядываясь на огонек в окне.

Алеша улыбнулся.

— Иди. — Он знал, что я не уйду. И я по-прежнему держалась за его руку выше локтя. Потом он, склонясь, бережно и властно поцеловал меня. На миг у меня оборвалось дыхание, и я ощутила на своей груди гулкие удары его сердца.

Он разомкнул объятия, и я тихо пошла через улицу к дому…

В дальнем конце сквера, прячась за деревьями, пробежал Вадим. Я его сразу узнала. Опять выслеживал, подстерегал и, конечно, все видел. Я представила его муку и ужаснулась, точно очутилась вдруг на краю бездны — еще одно неосторожное движение, и все кончено…

Я решительно направилась к нему. Вадим стоял, прислонившись плечом к дереву, как будто обессиленный.

— Дежуришь? — зло спросила я. — Зачем ты это делаешь, Вадим? Неужели не понимаешь, что это низко, недостойно.

— А достойно приходить в такой час? — Вадим вел себя довольно развязно — он, кажется, был в нетрезвом состоянии и этим еще больше раздражал. Я презирала его в эту минуту.

— Это тебя не касается, — сказала я и хотела уйти. Он задержал.

— Погоди, Жень-Шень, давай постоим немного. — Он тронул меня за локоть и заговорил, как всегда, длинно и бессвязно: — Каждый человек имеет право на ошибки. Без людских ошибок и заблуждений Шекспиру с его трагедиями и фарсами нечего было бы делать. Он просто не появился бы как драматург. Без ошибок и заблуждений жизнь была бы похожа на дистиллированную воду — чистая и мертвая. Ошибаются даже гении, кстати, чаще всего, не то, что мы, грешные. Но ошибку от ошибки отделяет пропасть. Ошибочное движение сапера, обезвреживающего мины, оставленные фашистами в подземелье. Ошибочно арестованный и приговоренный к смерти человек. Ошибка пьяницы, который в потемках выпил вместо водки уксус… Все это разные категории, и оценивать их надо по-разному. Солдат-сапер ошибается один раз, и навсегда. Девушка ошибается тоже один раз — учти. Я выслеживал тебя именно затем, чтобы сказать тебе все это. Предупредить…

— Ты все сказал? — Я смотрела ему в лицо. — Так вот запомни: я не совершаю никакой ошибки. Понял? И, пожалуйста, не следи за мной.

Я быстро ушла, чтобы он опять не заговорил так же длинно и скучно. Мне искренне было жаль его. Очень.

В моей комнате мама писала что-то за столиком и разговаривала сама с собой: она всегда разговаривала, когда готовилась к лекциям.

— Который час? — спросила она чужим голосом, не поворачиваясь.

— Без четверти три, — сказала я и сняла с вешалки халат.

— Что мы думаем делать дальше? — Мама наконец обернулась и постучала карандашом о коробку с моими безделушками. — Может быть, смутимся немножко, хотя бы для приличия?..

Я мельком взглянула на себя в зеркало: щеки отчаянно пылали, а с губ не сходила улыбка. Все это сердило маму, но я ничего не могла с собой поделать.

— Подойди, — сказала она низким, очень низким голосом: в нем уже чувствовалось приближение грозы, ее глухое рокотанье.

Я села на детский стульчик у ее колен и влюбленно заглянула в глаза — я всегда обезоруживала ее таким взглядом. Но она не запустила пальцы в мои волосы, как часто это делала, даже не коснулась головы.

— Евгения, что с тобой происходит? Где ты пропадаешь, с кем? Все это в один прекрасный день может плохо кончиться…

Я промолчала. Если бы она спросила меня, как подружка, что бывало прежде: «Ну, девчонка, поделись секретами…» — я бы ей все выложила: язык чесался рассказать обо всем. Допросы же, грубое вторжение всегда вызывают протест и сопротивление.

Мама взяла меня за подбородок и чуть вздернула мою голову.

— Очнись! Ты можешь ответить? Опять звонил Вадим. Мне стыдно перед ним за тебя…

Я поднялась рывком. Детский стульчик отлетел в угол.

— Он сам виноват.

— Вы поссорились? — Мама как будто испугалась. — В чем он виноват?

— Он ведет себя глупо… как надутый индюк.

— Вот как… С каких это пор он стал для тебя надутым индюком?..

— Все время был. Только я этого раньше не замечала.

— Не болтай вздора. Вадим порядочный человек, он к тебе хорошо относится. Нынешняя молодежь не слишком разборчива в этих вопросах.

— Подумаешь, хорошо относится! — сказала я как можно пренебрежительнее. — Для женщины не очень высокая честь, если к ней хорошо относится глупый человек. Это скорее унизительно. Следит, подкарауливает!.. Обыватель несчастный, чиновник! Я знаю, что он будет научным работником. Но это обязательно будет чиновник. Чиновники бывают всюду — и среди ученых, и среди преподавателей, и даже среди комсомольских работников. Чиновничество связано прежде всего с отсутствием полета мысли, творчества. Чиновники — враги всего живого и творческого!

И гроза грянула: мама выпрямилась и сразу подавила меня своей непреклонной волей. Ее огромные глаза стали еще больше и словно налились чернотой; этого ее взгляда побаивался даже папа. Книга, брошенная на стол, хлопнула оглушительно, подобно удару грома.

— Не смей так разговаривать со мной, дрянь! — крикнула мама. — Ты ничто и никто, чтобы судить о людях так плохо.

«Только бы не уступить ей сейчас, — мелькнуло у меня, — только бы не испугаться!»

— Я его невеста и могу думать и говорить о нем все, что захочу.

— Мне думается, ты понимаешь, что я не намерена выслушивать твои изречения. — Мама любила скрасить свой тон иронией. — Я не уверена, что услышу что-нибудь трезвое и путное. Иди позвони Вадиму. Он ждет. Пусть сейчас же придет.

— Мне он не нужен.

— Мне нужен.

— Я знаю, зачем он тебе нужен: хочешь поскорее сбыть меня с рук — в благополучную семью.

— Да, хочу. И именно поскорее. Ты, кажется, начинаешь проявлять дурной вкус: сегодня у тебя один, завтра другой, послезавтра — третий…

— Я не делаю ничего предосудительного.

— Мне известно больше, что ты делаешь, — сказала мама. — Позвони Вадиму.

— Не стану.

— Хорошо. Я позвоню сама. — Она повернулась к двери.

Я поспешно предупредила ее:

— И разговаривать будешь сама. Я к нему даже не выйду.

Мама чуть откачнулась от меня, грузно оперлась рукой о стол. Ее все больше изумляло мое поведение.

— Ты что — сумасшедшая или пьяная?

Я ощутила, как веки мои против воли сузились, ноздри напряглись, — это не к добру: в такие минуты я теряю над собой всякий контроль и могу сделать или наговорить такое, в чем после долго буду каяться и проклинать себя.

— Я в здравом уме и трезвой памяти. Я не выйду за него замуж. — Внутри у меня, подобно капле с сосульки, что-то оторвалось и полетело вниз, вызывая слабость в ногах. Рука моя легла на горло, словно хотела заглушить голос.

Этот панический жест не ускользнул от мамы, и, чтобы убедить ее, я повторила:

— Не выйду. Я не люблю его. Хорошая семья, обеспеченный дом!.. Думаешь, я стану прыгать от счастья? Это не дом, а монастырь!.. Ты еще не знаешь, какой Вадим! Тебе льстит, когда он вежливо улыбается. А что у него на душе, это тебя не касается.

— Замолчи! — крикнула мама. В глазах ее метался бешеный огонь.

В дверь просунула растрепанную голову Нюша, пробормотала сонно и сострадательно:

— Господи, опять терзает девчонку…

Мама нетерпеливо взмахнула рукой, и дверь захлопнулась.

— Ты не соображаешь, что говоришь, — сказала она мне. — У тебя дикие глаза… — и прошла мимо. Халат зацепился за детский стульчик, она отшвырнула его ногой и ушла, и у меня не было сил остановить ее.

Комната плавно качнулась. Я прислонилась спиной к стене, чтобы не упасть. Что я натворила!.. Хорошо, что ничего не слышал Вадим. Это означало бы конец. А может быть, лучше, если бы он услышал все? Нет, запальчивость — плохой советчик. Надо во всем разобраться спокойно…

Я задернула штору, погасила лампу и легла в постель. Ой как трудно отрывать от сердца то, с чем оно сжилось, что совсем недавно казалось нерасторжимым! Ребята считали наши отношения с Вадимом «окончательными и бесповоротными и пересмотру не подлежащими» и даже не пытались за мной ухаживать. Оказывается, эти отношения можно пересмотреть… Внезапно я ощутила возле себя Алешу, его дыхание на своем лице и в смятении откатилась к стене. Села в кровати. В комнате было тихо и полутемно. Вспомнила, как Алеша поцеловал меня, и опять задохнулась. Что со мной творится!.. Я зарылась лицом в подушку, я долго-долго ворочалась, прежде чем уснуть.

Проснулась рано. Сама. Долго и недвижно лежала, думала — о себе, о Вадиме и, конечно, об Алеше. Надвигалось что-то большое, и надо было в самом деле что-то решать. Неужели пришло серьезное, неизбежное? Посоветоваться было не с кем. Идти к папе неловко, я никогда к нему с такими вопросами и переживаниями не обращалась. Да и едва ли он примет это всерьез — он считает меня еще девочкой. Скажет, разбирайтесь во всем с мамой. А мама даже слушать меня не захочет после такого бурного объяснения. Поговорю-ка я с Еленой…

Вошла Нюша.

— Велела разбудить, — сказала она ворчливо. — Завтракать пора. Сердитая ушла. Приказала тебя не выпускать… Ты бы хоть и вправду передышку сделала, Женя, дома посидела бы, пока мать угомонится. Каждую ночь напролет — разве это хорошо для девушки?..

— Ладно, не ворчи, посижу. Принеси, пожалуйста, телефон.

Нюша внесла из передней телефонный аппарат на длинном шнуре. Я поставила его на колени и позвонила Елене Белой. Фамилия ее — Бороздина. Но в группе у нас была еще одна Елена, кудрявая толстуха Пономарева. И чтобы не путать их, ребята прозвали Елену Бороздину Белой за ее удивительные, цвета слоновой кости, волосы. Елена — единственная и верная моя подружка. Я была влюблена в нее, завидовала ее красоте: высокая, царственная в своей медлительности, она покоряла с первой улыбки. У нее был умный лоб, который мне всегда хотелось потрогать. Казалось, он излучал свет, доброту и тепло.

Я набрала номер.

— Куда ты запропала, Женька? — спросила меня Елена. — Я не видела тебя целую неделю!

— Лена, я под домашним арестом. Приезжай ко мне, все расскажу. Приезжай скорее! Мы с Нюшей в доме одни…

Я встала и прибрала комнату, Нюша подметала в передней пол. Я предупредила ее:

— Если позвонит Вадим, скажи, что я ушла. Скажи, к портнихе. Нет, лучше к учителю пения…

— К учителю… Так он и поверит: учитель всякий раз приезжает к нам, а нынче ты к нему? — Нюша, усмехаясь, покачала головой. — «Если…» Звонил уже трижды твой Вадим. Сказала — спишь. Сейчас опять забарабанит.

Телефон зазвонил. Нюша оттянула платок, прижала трубку к уху и с важностью подбоченилась.

— Слу-ушаю, — произнесла она врастяжку.

Нюша любила вести переговоры по делам папы, объясняла, куда уехал, когда обещал вернуться, спрашивала, кто «докладывает»; звания помнила, а фамилии обязательно перевирала или коверкала.

Сейчас она скупо поджала губы.

— Ну, чую, что Вадим. Опоздал малость — к учителю петь поехала. Проморгал, ищи теперь… — Бережно положила трубку. — Разорвал бы он меня на мелкие кусочки за такое известие! — Между Вадимом и Нюшей установилась давняя молчаливая вражда. — Хватит, девонька, — сказала она, берясь за веник. — Последний раз вру, грех кладу на душу. Хоть и не люблю я его, Вадима, а врать все равно нехорошо, да в мои-то годы! Когда пеленала тебя да таскала по садику, думала ли, что стану выгораживать, скрывать от женихов, кривить душой?

— Ну, няня, — промолвила я, подласкиваясь к ней.

И Нюша сдалась:

— Ладно уж, ладно. Не подведу.

Мне казалось, что Нюша, сколько я ее помню, ни капельки не изменилась: такая же сухонькая, расторопная, неунывающая и смешливая, какой была всегда. Она — душа нашей семьи. Папа называет ее начальником штаба. А я еще не разобралась, кто для меня роднее — мама или Нюша. Сколько было пролито — именно пролито! — на меня ласки, нежности и доброты из этих живых, запрятанных в тенета морщинок глаз. И эти неустанные, поблекшие, добрые ее руки… Сколько раз они гладили мои волосы, расправляли на них пышные банты, сколько раз купали меня в ванной, заплетали мои косички! Сколько раз я выплакивала в ее коленях все несправедливые обиды и горести! Нюша провожала меня в школу, встречала, кормила; когда я готовила уроки, она сидела сбоку и наблюдала; стихи и былины знала наизусть — заставляла повторять по десяти раз. Малограмотная, она наделена была простой житейской мудростью и необыкновенным чутьем: сейчас, когда я выполняю чертежи, она заглянет через мое плечо и, ничего не понимая, не разбираясь, точно определит — хорошо чертеж отработан или плохо. Она не прочь выпить, и частенько вечером, когда папа возвращается с работы усталый, их можно увидеть на кухне вдвоем за рюмкой водки, настоянной на смородинном листе. К маме Нюша относится восторженно. Провожая ее и папу в гости, в театр или на прием, поправляя складки на ее платье, она всплескивала ладошками:

— Ну и видная же ты, Серафима! Красавица писаная, королева. А сказать по-военному — маршал!..

— Не болтай глупости!

Но Нюша не страшилась маминой строгости и умела при случае постоять за себя, а чаще всего за меня.

В передней позвонили, и Нюша пошла отворять.

Вошла Елена Белая. Она была изумительно хороша: светлая юбка, светлая кофточка, громадные зеленые глаза, желтые волосы и прекрасный лоб, высокий и чистый, как зеркало.

— Я на десять минут, — сказала Елена. Она бросила в кресло тугой сверток, и мы обнялись. — Аркадий ждет.

Я выглянула в окно. По дорожке вдоль пруда прохаживался Аркадий Растворов.

— Зачем ты его взяла?

— Не брала. Вышла из дому, а он у подъезда. Разве отвяжешься! Попросил зайти в два места. — Она перевела взгляд на сверток. — Показать?

Отец Аркадия, работник по торговой части, жил за границей. Какие способности проявил он в своей торговой деятельности, нам неизвестно. Но мы точно знали, что личные посылки с вещами пересекали океан регулярно. В Москве они раскупались нарасхват. Их сбывал Аркадий.

Елена развязала пакет. В нем оказались четыре шерстяные вязаные кофты неописуемой прелести. Одна мне понравилась особенно: крупной вязки, легкая и мягкая, как пушинка, и такая белая, что ломило глаза от белизны. С ума можно сойти!

— Я нарочно принесла ее, — сказала Елена. — Тебе она пойдет. Но дорогая — пятьдесят рублей.

— Можешь оставить ее на день? — спросила я. — Вечером покажу маме. — Мне до слез жалко было расставаться с этой кофтой. — А эту, голубую, я возьму для мамы.

Елена согласилась:

— Ладно, оставляй. Всю ответственность беру на себя.

Я никогда не спрашивала Елену, даже думать об этом не смела, но сейчас нехорошая догадка закралась мне в душу: не втянул ли Аркадий и ее в свое нечистое торговое дело?..

— Ну как, предложил он тебе руку и сердце или все еще выжидает? — спросила я.

Елена горестно усмехнулась:

— Чего захотела! Все гораздо проще, Женя: предлагает жить с ним. И то с условием: никаких обязательств за последствия не несет… — Она всегда выражалась откровенно, даже грубо, часто приводя меня в замешательство. — Оттеснил от меня ребят — шагу не дает ступить. Сейчас нарочно оставила его в сквере, а то бы поговорить не смогли… И дома, Женька, тошно! Бабка с дедом причитают: в девках засиделась, никто не берет. Отец пьет, в пьяном виде обзывает такими словечками, что повеситься хочется. Даже мама… И у той скорбные вздохи… Знаешь, иногда мне кажется, что вокруг меня стена. Глухая стена. И с каждым днем она вырастает все выше и выше, заслоняет свет. Живу я нехорошо…

— Ну, а Боря Берзер? — сказала я. — Ведь он очень хороший парень.

— Хороший, — согласилась Елена. — Внимательный, умница. Но уж очень правильный. От его правильности прямо выть хочется. В шахматы играть учит, на лекции приглашает… Скука! С Аркадием хоть весело… А, ну их всех!.. — Елена ожесточенно махнула рукой, как-то встряхнулась вся. — Что будет, то и будет!.. Как ты попала в немилость, за какие провинности?

— Отказалась выходить за Вадима, — сказала я.

— Честное слово?! — Елена вскочила и принялась мерить комнату своими длинными стройными ногами. — Взбунтовалась! Ай-яй-яй!.. А я считала тебя кроткой овечкой. И завидовала: вот, думаю, подцепила парня и будет держаться за него до самой смерти.

— Я и сама так думала, — сказала я.

— Кого же ты обрадовала таким известием? Маму или Вадима? — Она подсела ко мне поближе. — Ты действительно так решила, Женя?

— Еще не могу разобраться сама… Кажется, да.

— А что произошло?

Я прошептала ей на ухо:

— Влюбилась.

Елена даже отодвинулась от меня — не ожидала.

— Это правда? Кто он?

— Простой парень. Алексей Токарев. Нет, он не простой, он настоящий. Недавно вернулся из армии. Сдавал в наш институт, провалился… Я уже была у него дома, познакомилась с родителями, с братьями. Случайно это вышло… Понимаешь, ночью с ним рассталась, а сейчас вот уже скучаю, хочу видеть. Резкий такой, даже злой, но, по-моему, очень честный и мужественный. — Я опять наклонилась к ее уху. — Мы уже целовались.

Елена воскликнула:

— Так это же черт знает как хорошо! Познакомь, пожалуйста, посмотрю, что за рыцарь!..

— Он и вправду рыцарь, — сказала я. — Знаешь, как мы встретились?..

В передней настойчиво зазвонили. Елена встрепенулась, заторопилась.

— Это Аркадий. Мне пора.

Настойчивый звонок Аркадия, его бесцеремонное вторжение возмутили меня:

— Да пошли ты его к черту!

— Невозможно. Разве ты его не знаешь? — Слова прозвучали бессильно. Елена как бы надломилась вся. — В другой раз наговоримся вдоволь. — Она придвинулась ко мне, теплые волосы ее скользнули по моей щеке. — Я тебе завидую, Женька! Ужасно завидую!..

Мы вышли в переднюю. Нюша, впуская Аркадия, проворчала с недовольством:

— Чего барабанишь? Не пожар.

— Не ворчи, старуха, — с веселой развязностью отозвался Аркадий.

— Вот огрею щеткой, тогда узнаешь, какая я старуха!

— Огрей, только не ворчи. — И продекламировал, обращаясь к Нюше:

Делай, что хочешь. Хочешь, четвертуй. Я сам себе, праведный, руки вымою. Только — слышишь! — убери проклятую ту, которую сделал моей любимою!

Нюша рассмеялась:

— Ну и скоморох ты, Аркашка… Бороду отрастил — чистый скоморох!..

Аркадий обернулся к Елене.

— Сказали, на десять минут, а пробыли целых сорок, сударыня. Неотложная проблема — косточки пересчитывать своим ближним!.. Здравствуй, Женя, не видел тебя полстолетия!

Он стиснул мою ладонь; его «кубинская» борода цвета меди отросла еще больше: начиналась от висков, опоясывала подбородок; на губе распушились усы, оттеняя белизну зубов; зубы чистые, без изъяна, украшали лицо, и Аркадий часто беспричинно выставлял их напоказ. У меня мелькнула мысль, что из внешнего облика далеких и пламенных кубинских революционеров люди ненастоящие, порой ничтожные сделали «моду».

— Не мешало бы устроить небольшой «сабантуй» перед началом занятий, — предложил Аркадий. — Отметим новый шаг на пути к высшему образованию. Можем собраться у меня или у Вадима. Скажи ему.

— Хорошо, скажу.

Аркадий потянул Елену за локоть:

— Пошли…

Елена слегка отшатнулась от него и крикнула, бледнея:

— Куда ты меня все тянешь? Чего ты за мной ходишь, точно конвоир? Вот привязался!..

— Так его, так, Леночка! — одобрила Нюша.

Аркадий ссутулился, руки повисли длинные и вялые — неумолимые в своей веревочной вялости: захлестнут, задушат.

— Тихо, — сказал он с каменным спокойствием. — Тихо. Ни звука больше…

Повернулся и так, ссутулившись, вышел на лестницу, и Елена с едва уловимой надломленностью двинулась за ним.

Я вернулась в свою чистую, тихую комнату. Сделалось вдруг тоскливо. Меня поразило в Елене, такой властно-красивой, подчинение чужой воле. Должно быть, глубоко сидит в нас, женщинах, и передается в потоке крови из поколения в поколение — не одну тысячу лет! — эта покорность, подчинение силе. Мы боимся остаться без опоры — крепка она или шатка, — страшимся незамужества.

Вот и меня охватило чувство одиночества. Оно налетело неожиданно, словно вывернулось из-за угла, и я растерялась от этого не испытанного ранее чувства.

Кажется, еще вчера я набрала бы привычный номер, и через десять минут Вадим был бы здесь. Теперь не могла, словно безотказно сработала какая-то деталь и память автоматически отключила Вадима. Я ждала звонка Алеши. Я прождала его весь день и весь вечер, ни на минуту не отлучаясь из дома. Раза два заглядывала ко мне мама, испытующе окидывала взглядом и молча уходила, озадаченная моим безмолвием. Я думала: мир полон больших событий — ученые создают межпланетные корабли, африканские народы рвут цепи колониального рабства, сталевары стоят у горячих печей и плавят сталь, кубинцы готовятся к защите революции — люди творят историю. А я, маленький человечек, стою у окошка, гляжу на ночную улицу и страдаю от тоски, от любви. И ничего выдающегося в этом нет… Но ведь любовь — неотступная и надежная спутница человека. Она с ним в горе и в минуты счастья, в годины бедствий и в праздники: без любви человечество, наверно, одичает…

Алеша не появлялся, не звонил. Я завороженно смотрела на телефонный аппарат, как на живое существо. «Ну, зазвони, ну, принеси мне его голос…» — умоляла я. Но аппарат невинно глядел на меня белыми окошечками цифр и беспокоил звонками чужими, ненужными…

На пятый день ожиданий меня вдруг поразила жуткая мысль: с Алешей случилось что-то недоброе — может быть, заболел, может быть, уехал куда… Один раз, приблизившись к окну, явственно увидела его в сквере на нашем месте. Я сперва закричала от радости и нетерпения, потом выбежала из квартиры, скатилась по лестнице, перелетела через улицу под носом мчащейся машины, за спиной взвизгнули тормоза. Алеши в сквере уже не было…

АЛЕША: Ощущение выбитой из-под ног твердой почвы обессиливало до тошноты. Меня как будто качало. Потрясенный случившимся, я не мог прийти в себя. Домашние относились ко мне с состраданием, как к неизлечимо больному. Сочувствие и укор стояли в глазах отца. Мать почему-то подсовывала мне лучшие куски еды. Это было невыносимо. Я уходил утром и подолгу сидел в сквере вместе с пенсионерами перед кинотеатром «Таганский». Надо было что-то делать с собой. Работы не боялся. Но я ничего не умел, а начинать с азов было страшновато.

Жене звонить не смел, запретил себе думать о ней. Лишь один раз, сам не знаю как, очутился на Пионерских прудах, задержался возле «нашего» дерева, взглянул на ее окошко и скрылся, чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Я для нее неудачник, и она, конечно, жалеет меня. Если бы я позвонил, она бы вышла ко мне, я был уверен в этом. Но только из жалости. А жалость я ненавижу: она умерщвляет любовь. И вообще человек, достойный жалости, по моим понятиям, неполноценный человек.

Однажды встретил на Таганке приятеля-одноклассника Толю Частухина. Он всегда отличался чисто женским любопытством и сейчас как бы лоснился от этого любопытства. И еще от самодовольства. Такие, как он, обожают вопрос: «Как живешь?» Не спросишь — сам похвастается успехами и благополучием. «Заканчиваю факультет журналистики, посылали от газеты на практику — „вторгаться в жизнь“. Уже напечатал четыре заметки…» Он вынул из кожаной папки вырезки, показал. Мне нечем было хвалиться. Расстались холодно — не люблю хвастливых и самодовольных. Подумаешь, четыре заметки!..

От Таганки я побрел в сторону Крестьянской заставы, к заводам. В тесном прокуренном помещении отдела найма и увольнений встал в очередь к одному из окошек. Подал заявление. Старомодные, стрелами, усы перегородили окошечко. На лице человека с отвислыми щеками лежала скука.

— Могу оформить табельщиком в кузовной цех. Ознакомишься, присмотришься, а там другое что-нибудь подыщут. Только общежития не будет…

Я взял заявление и сунул его в карман.

Домой вернулся поздно, тихо лег на свою раскладушку, но заснуть не мог. Расставаться с мыслью об институте и выступать перед людьми в роли табельщика или кладовщика было горько до слез. Табельщик… Ну, и высокое назначение, гордость человечества! Я даже рассмеялся: как он, тот усатый, мог предложить мне, здоровому парню, такую должность?!

Семен где-то шлялся и вернулся позже меня. Увидел, что не сплю, подсел.

— Страдаешь? — нетрезво ухмыляясь, заговорил он шепотом. — Проблемы строишь? Чепуха все это — проблемы!.. Утром вставай пораньше, я за тобой заеду. А лучше вместе пойдем. Я уже закинул камешек насчет тебя. И с начальником участка говорил, и с Петром Гордиенко, бригадиром. Не бригадир — стиляга, ну, куда там! Инженер позавидует. «Приводи, — сказал. — Одного в армию отчислили, другой из армии на замену пришел…» Слышишь, солдат? — Семен толкнул меня в коленку.

— Зачем я пойду? — Я сел на койке. — Мешать людям? Я ничего не умею. Строительства даже вблизи не видел.

Семен опять ухмыльнулся.

— Ну, чудак! Ты же у нас способный. Научат. Я разбужу тебя…

И ушел, ощупью отыскивая в потемках дорогу. Сейчас начнет врать Лизе, что на собрании задержался или на сверхурочной работе. Послышатся упреки и всхлипывания Лизы… Скорее бы уснуть!.. Вот у него, Семена, все просто и естественно и никаких проблем: собираешься стать строителем — иди на строительство. Против такой логики бессмысленно возражать…

Свирепая машина-бизон проползла по строительной площадке и, обогнув штабель железобетонных плит, внезапно оборвала свой рев. Семен открыл дверцу, встал на подножку и указал мне на возводимое здание:

— Тут найдешь Гордиенко. Иди. А мне пора, Алеша. Я и так провозился с тобой порядком…

Лестничные марши были завалены мусором. На площадке третьего этажа я увидел девушку. Она стояла ко мне спиной и, запрокинув голову, следила за краном. Крановщик опускал на тросе внутриквартирную перегородку — плоский серый квадрат с дверным проемом посредине. Перегородку относило ветром, и девушка взмахивала руками, показывая место разгрузки.

Я заглянул в бумажку.

— Где тут работает бригада Гордиенко?

— Мы бригада Гордиенко, — бойко ответила девушка и показала на рабочих. Их было на этаже человек пятнадцать, молодых парней и девчат. — И там — тоже наши… А вы к нам направлены? — Я молча кивнул. Девушка — курносое беспечное существо в брюках, заляпанных раствором, в майке-безрукавке, с ямочкой на подбородке — заулыбалась. Волосы ее были наглухо затянуты косынкой, отчего голова казалась крошечной. — Очень приятно познакомиться. — Она торопливо вытерла о майку ладошку и протянула мне. — Анка. А вас как звать?

— Алексей.

— Очень приятно, — повторила она с кокетливой непосредственностью. — А бригадира нет, пошел по начальству отстаивать наши интересы. А вообще у нас сейчас обед… Трифон! — крикнула Анка. — К нам новенького прислали!

Я повернулся направо и невольно отступил: на меня надвигался громадный рыжий парень, с которым мне пришлось драться в парке в тот памятный вечер. Я узнал его сразу.

Бывают лица — их не отнесешь ни к красивым, ни к уродливым, — они просто нелепы, как смешные и безобидные карикатуры: большая голова в тугих кольцах ржавого цвета; затасканная кепчонка на затылке; пухлые губы выдаются чуть дальше кончика носа, поставленного торчком; желтые глаза подобны каплям масла, плавающим на воде.

Я понимал, что здесь не парк и драки не произойдет. Но от беспощадной медлительности Трифона исходила неумолимая враждебность. Лучше быть ко всему готовым.

— Вот мы и встретились! — Трифон мрачно оглядел меня и свистнул: — Серега, Илья!

И тут же встали рядом с ним двое других. Этих я тоже запомнил: остроносый, с колкой улыбочкой, с мастерком в руке, и второй — толстощекий, с пудовыми плечами борца, в берете на круглой голове, крепко посаженной на плечи. След от его удара я долго скрывал под повязкой.

Трифон хмыкнул:

— Глядите, кто вылупился!

Остроносый Серега выхватил у меня бумажку. Прочитал. Передал Трифону.

Я оглянулся на Анку, точно искал у нее защиты.

— Съежился?.. Расплачиваться придется, — пропел Серега.

А толстощекий атлет Илья глухо проворчал:

— Не озирайся, здесь патрулей нет.

Анка ничего не понимала.

— Что это вы, ребята? Он к нам в бригаду прислан…

Трифона, видимо, озадачила моя военная форма: гимнастерка, сапоги, пилотка, строгая выправка.

Я не страшился их. В тот момент я их просто презирал. Я твердо знал, что помыслы и стремления этих парней не поднимаются выше первого этажа, хотя на работе и забираются они на десятый. Мы по-разному понимали и постигали смысл жизненного назначения человека. Казалось, нас разделяла пропасть.

Крановщик сверху крикнул:

— Надо по-честному. Через суд!

— Да, придется так, — согласился Трифон не совсем охотно.

Он мотнул медной кудлатой головой. Повинуясь этому знаку, подступили, тая ухмылочки, еще трое рабочих.

— Судите его, — приказал Трифон. — Что вы решите, то и будет исполнено…

Рабочие сели на опрокинутый ящик. Посуровели. Я опять оглянулся на Анку: что за чертовщина тут происходит, — какие-то люди, какой-то суд? Они, кажется, не лишены юмора!..

«Судья» постучал мастерком по ящику, произнес с важностью:

— Подсудимый, встаньте.

— Стою, — сказал я и подумал: «Посмотрим, что будет дальше. Захватить себя врасплох не дам».

— Потерпевший Трифон Будорагин, ваше слово, — сказал «судья».

— Сейчас объясню… — Верзила с дикими желтыми глазами вдруг неподдельно заволновался, с детской наивностью веря в происходящее, озираясь на Илью и Серегу, заговорил сбивчиво: — Был прекрасный летний вечер.

— Короче, — предупредил «судья».

— Мы стояли возле танцверанды… Играла музыка… Я пригласил одну девчонку…

— Короче, — опять сказал «судья».

Трифон вспылил:

— Что ты заладил: короче, короче! Ударил меня по скуле — куда еще короче!

— И хорошо сделал, молодец! — вмешалась Анка. — Не приглашай чужих девчонок.

«Судья» пригрозил ей:

— Еще одно замечание, гражданка, и я вынужден буду удалить вас.

— Он и меня ударил, — пожаловался Серега.

Илья подхватил хмуро:

— И меня тоже.

«Судья» повернулся сперва налево, потом направо к «заседателям».

— Суду все ясно. Подсудимый признает себя виновным?

— Да, признаю, — сказал я сдержанно. — Я действительно ударил этого рыжего. И этого, и этого… Но это случилось после того, как один из них ударил меня. А в армии меня научили отвечать на удар тройным ударом…

Я в упор посмотрел на «судей». Гм… Судьи… Сейчас я выскажу им все, что о них думаю, и маскарад кончится.

— Знаете, ребята, когда я встречал на улицах, в парках, в кинотеатрах таких вот парней, как вы, я всегда думал, что они — из шайки мелких и злых хулиганов. Честное слово! А вы, оказывается, рабочие… Выходит так: отработаете, уложите в стену положенную норму кирпичей, и на этом ваша сознательная деятельность заканчивается. Затем, нализавшись, отправляетесь гулять, оскорблять прохожих, приставать к незнакомым девушкам, затевать драки…

На мгновение настала тишина. «Судья» смотрел на меня, сощурив глаза, точно решал, какой построже изобрести приговор за мое непочтительное поведение, за оскорбительную речь.

Но вместо «судьи» заговорил другой. Этот голос я уже однажды слышал где-то.

— Похлопаем ему за поучительную лекцию!

Раздались нестройные хлопки.

Сбоку стоял человек в комбинезоне, перетянутом поясом; из кармана высовывался козырек кепки, расстегнутый ворот открывал сахарной белизны рубашку. Темные и жесткие волосы вздыблены дерзко и наступательно. Пытливый взгляд таил незлую насмешку. И вообще весь он, порывистый, врубался в память с первого взгляда.

Теперь я вспомнил: во время драки человек этот приказал мне бежать. Вскоре я узнал, что это и был бригадир Петр Гордиенко.

Аплодисменты утихли, и «судья» очнулся.

— Суду все ясно, — произнес он, затем приподнял руку и подмигнул. — Подсудимый приговаривается… — И в этот момент на голову мне опрокинулось что-то белое и удушливое. Шурша, потекло к ногам, затмевая свет. Перед глазами, подобно вязкому туману, клубилась цементная или алебастровая пыль. Затем раздался хохот, — подловили-таки, гады!

Пыль осела. Я стоял до нелепости смешной и недвижный, весь белый, как слепленное из гипса изваяние, и наблюдал за моими противниками. Они корчились от смеха… Я встряхнул плечом, и пыль опять взвилась. Конечно же, это смешно. Я сам невольно рассмеялся…

Непонятно отчего, но мне вдруг стало удивительно легко и просто. Как в ту ночь после первого прыжка с парашютом… А до этого были тяжкие минуты борьбы со своим почти паническим страхом. Мне казалось тогда, что я никогда не прыгну. Я мысленно обращался с мольбой к матери, чтобы она в последнюю секунду помогла мне переступить тот порог, перед которым от ужаса леденеет сердце… И вот поступила команда, четкая и беспощадная: «Пошел!» — и мои товарищи один за другим исчезали, вываливаясь в проем самолета. Тогда я испугался другого: как бы не отстать от них! И я нырнул в ревущую бездну. Последовал резкий рывок, словно меня навсегда выдернули из мохнатых и жестких лап страха. Затем наступила головокружительная тишина и одиночество. Надо мной, чуть белея в сумраке, трепетал парашют, я парил в вечности, под яркими звездами и торжествовал победу над самим собой…

…Строители еще посмеивались надо мной. Подошла Анка и ладошкой осторожно стала обметать меня.

— Не обижайся на них, Алеша. Они всех так встречают, даже нас, девчонок, не жалеют. — Анке помогали две другие девушки. — Такой уж они завели дурацкий обычай — посвящать в строители.

Девушки старались впустую — пыль въелась прочно, моя воинская форма превратилась в рабочую спецовку. В этом крылся некий смысл, знамение времени…

— Пошли обедать! — крикнул кто-то.

Рабочие столпились у лестницы. Петр Гордиенко задержал их:

— Не годится так, ребята. Солдат может совсем разобидеться, подумать о нас плохо.

— Он уже подумал, — сказал Трифон Будорагин пренебрежительно. — Шуток не понимает…

— Вот он сейчас схватит свою бумажку и — наутек! — крикнул Серега. — Такая работенка не для него.

Смешно: зачислили меня в белоручки, в неженки, чудаки!

— Не останешься у нас? — спросил Петр Гордиенко.

— Остаюсь, — бросил я сквозь зубы.

— Вот видите! — одобрительно воскликнул Петр, обращаясь к рабочим. — Я знал, что он выше обид. Вася, — позвал он «судью», — мы с интересом прослушали содержательную речь, — тут он заглянул в мою бумажку, — Алексея Токарева. Долг вежливости — ответить на нее. Пожалуйста, Вася…

Любой человеческий коллектив — собрание разных характеров, от трагических до веселых. Здесь в роли забавника, по всей видимости, выступал «судья» Вася. Он вскочил на ящик.

— Поглядите вокруг, дорогой товарищ! — Рука его плавно описала полукруг; я невольно следил за ней взглядом.

С трех сторон как бы надвигалась на меня сама жизнь: жилые массивы радостно, почти хвастливо, блестели на солнце свежей облицовкой и стеклами окон. Над крышами то близко, то далеко вздрагивали в синеве неба, будто схваченные в полете, стрелы башенных кранов.

— Во многих этих зданиях, — продолжал Вася, — кирпичики обласканы нашими руками. Прислушайся, дорогой товарищ, и ты услышишь, что стены поют и смеются, потому что мы вместе с кирпичами вложили в них и нашу песню, и наш смех! А раствор замешан на крутом рабочем слове, чтобы крепко стояли углы, не трескались. И во всем этом благословенном строительном царстве наша бригада занимает господствующую высоту. Чем мы завоевали такую участь? Старанием, прилежанием, соблюдением закона: «Один — за всех, все — за одного», — и чувством ответственности: свиваем для людей гнезда счастья!..

— А для себя вы что-нибудь свили? — спросил я веселого краснобая.

— Мы живем по правилу: людям побольше, себе поменьше.

— Железная койка в общежитии — вот наше гнездышко счастья, — подсказал Серега.

Я ухватился за это замечание.

— Для меня найдется такое счастье, ребята?

— За таким счастьем за тридевять земель или в Моссовет ходить не надо, — сказал Трифон Будорагин. — Комендантша железной койкой наградит — радуйся. Закрывай митинг, Вася, пообедать не успеем.

— Устроим, — сказал мне Петр. — Я поставлю тебя к Будорагину. Походишь пока в подсобных. Несколько дней. Потом посмотрим. Есть хочешь? Идем с нами. — Я заколебался, и Петр сразу догадался: — Я заплачу. Идем…

До конца смены я помогал Трифону Будорагину. Совковой лопатой я поддевал из железного бункера цементный раствор и тонким слоем разливал его перед каменщиком, верстал для него кирпичи. Он укладывал их точно и ровно, как машина, работающая в одном и том же ритме. Без слов, без улыбки, без лишних движений. Тяжелые пряди медных волос затянуты косынкой. Руки, казалось, не знали усталости. Мне стало мерещиться, что Трифон — заведенный, и завод этот бесконечный. Выложив ряд, остановится, ляжет щекой на кладку и, прищурив желтый глаз, взглянет вдоль шнура.

— Подчаливай выше. Так. Натяни покрепче. Закрепляй.

Я втыкал гвоздь в сырой шов — шнур трепетал, как струна. И опять выверенные и спорые движения. Кирпичи шли и шли через мои руки, красные и возмутительно одинаковые… Единственные, пожалуй, предметы на свете, которые не могут доставить человеку радости, — жесткие, румяные, бездушные кирпичи!.. Но, должно быть, это от усталости: я все острее ощущал боль в пояснице и в плечах. Даже армейская закалка не помогала. Неприлично. И мне тогда подумалось: «Затаилась сейчас где-то в сторонке моя Судьба, наблюдает за мной, и ухмылка ее полна иронии… Учился, читал умные книги, заучивал наизусть Байрона и Блока. Для чего? Для „культурного“ обхождения с кирпичами? Все эти парни и девушки работают так же, даже лучше, не зная книжных премудростей, — у них меньше разочарований…» Я взглянул на Анку. Ей, безусловно, легче — пять или шесть лет школы — больше не нужно, чтобы подавать каменщику раствор.

Когда Трифон объявил перекур, я со сладкой ломотой разогнул спину.

— «А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?» — спросил я Анку.

— Чего-чего?.. — Анка засмеялась изумленно. — Ты, Алеша, с непривычки заговариваться стал.

Трифон окликнул меня.

— Эй, приятель! — Он лениво кивнул на Анку, выдыхая из широченной груди дым папиросы. — Ты ей на мозги не капай! Соображаешь, про что я говорю?..

Петр Гордиенко отвел меня в сторону.

— Можно дать тебе несколько полезных советов? Трифон и Анка любят друг друга, на днях они поженятся. Трифон ревнив не меньше мавра, учти это… А вообще хорошенько присматривайся к работе Трифона, замечай, как действует этот великий мастер, — я не шучу. Это будет лучше, чем щеголять перед Анкой своей эрудицией. Она стихов этих не знает, и смущать ее ни к чему…

Трифон затоптал окурок и взял в руки мастерок. Я стал готовить для него кирпичи… Я представил на миг за спиной у себя Женю. С каким изумлением, с затаенным смешком следила бы она за моей работой. Строитель Города Солнца!.. Кирпич выпал у меня из рук, я смахнул со лба пот. Трифон сочувственно улыбался:

— Устал? Отдохни.

— Ничего. — Я подхватил и положил перед ним кирпичи. Потом сказал: — Слушай, Трифон. Ты действительно отличный мастер, позавидуешь. Но я должен скоро, очень скоро научиться, догнать тебя в твоем мастерстве, затем обогнать. И ты мне в этом деле поможешь. Мне это просто необходимо.

У Трифона отвалилась нижняя губа, как тогда, в парке, когда я заявил, что справлюсь с тремя такими, как он.

— Анка, — позвал он. — Послушай, что он говорит. Откуда, Токарев, у тебя столько нахальства? Ну, гусь!..

Я переселился в общежитие — в длинный приземистый барак с просевшей крышей. Мне все время казалось, что он долго полз по земле, как старый пес, и вот прилег на этом месте издыхать.

Каждое десятилетие оставляло во всех углах страны такие вот хлипкие, дощатые сооружения. И, думается, нет ничего живучее этих временных, сделанных на сезон, бараков! Особенно щедро посеяли их бурные тридцатые годы… Это я много раз слышал от старших. Сколько поколений прошло через темные и вместительные утробы бараков!.. Сколько юношеского энтузиазма видели они, сколько драм, как много хранят воспоминаний о чистой и пламенной любви! Сколько людей возмужало здесь, сколько их устремилось отсюда в высокий жизненный полет! У многих такой барак топором не вырубить из памяти.

Вот и моя очередь подошла. Возможно, люди моего поколения будут замыкающими в этой очереди. Наступит день, соберутся оркестры и грянут гимны всеобщего благоденствия: в этот день будет разломан и сметен с лица земли последний барак — символ нужды и нехваток…

Барак наш, как и многие другие, был поставлен на отшибе и считался загородным. Теперь на него охватывающим фронтом неумолимо наступали жилые кварталы. Барак долгое время был общим — на восемьдесят коек. Года три назад сами жильцы переоборудовали его, поставили дощатые перегородки и разбили на клетки-комнаты с длинным коридором посредине.

Петр Гордиенко и Трифон Будорагин взяли меня к себе.

Был вечер, когда я принес свои вещи в это холостяцкое пристанище. Гордиенко и Будорагин ушли на занятия. Я сел на койку и, закрыв глаза, улыбнулся устало и с упреком: эх, Судьба, не балуешь ты меня, вот отшвырнула с главной магистрали, сунула в эту утлую комнатенку — живи! А Женя, как мне казалось, осталась в том оживленном потоке, что весело катил по самой середине жизни. Придется все начинать сначала. Что ж, запасись терпением и — да здравствует это начало!

Без стука вошла тетя Даша, комендантша, полная женщина с угрюмым лицом, вскинутым немного вверх, — подпирал подбородок. После гибели мужа на войне она не могла найти друга по душе и жила одинокой. Частые стычки с молодыми подвыпившими жильцами закалили ее характер, а также и кулаки…

Она внесла и поставила футляр с аккордеоном.

— Это Трифона инструмент, — объяснила тетя Даша. — У себя храню, чтобы не украли, кой грех… — Она подсела ко мне. — Здесь у нас весело, Алеша. Ребятишки бесшабашные, но дружные. Бывает, схлестнутся так, что по бараку дрожь пробегает, окна с треском вылетают… Дерутся. Прибежишь, одному затрещину отвесишь, другому — и, глядишь, утихомирятся. Все из-за девчонок ссорятся — поделить не могут. У тебя-то девчонка есть?

— Нет, — сказал я.

— Что так? Ну, ничего, найдешь. Тут рядом девчоночий барак, выберешь. Только ищи незанятую, а то беды не оберешься…

У меня невольно дрогнул правый уголок губ.

— Ты не улыбайся, Алеша, а слушай, что говорю, — утешала тетя Даша. — Не ты первый… Я живу здесь двадцать восемь лет и вас всех вижу насквозь. Привыкнешь. Человек ко всему привыкает. — Тетя Даша положила руку мне на плечо. — Через этот барак прошло столько народу, Алеша, как через вокзал. Придет сюда тюфяк тюфяком, вымолвить слова не умеет, сморкается на пол — лапоть! А год прошел, глядишь, он уже и галстук нацепил, за книжку взялся, уже с речами на собраниях выступает. Да, да! И с толковыми речами! Пожил, пообтерся и исчез… После доходят слухи: один — инженер, другой — профессор, третий — на партийной работе. Маршал артиллерии Градов здесь жил. Вон как!.. Понял? А ты нос повесил. Жить надо, Алеша, легко! Иной, поглядишь, живет, словно тяжелый воз тащит: кряхтит, морщится, стонет. И всем-то он недоволен, ничто его не радует, всем завидует, на всех злой, а на себя еще пуще. Какая уж тут жизнь — страданье! А ты довольствуйся тем, что у тебя есть, малое или большое. И радуйся. Другое придет, лучшее — еще больше радуйся. С такой-то жизненной линией, глядишь, и в люди выйдешь.

Я рассмеялся.

— Тетя Даша, я — солдат. Три года солдатской жизни кое-что стоят для человека. Ваше общежитие для меня — ну просто райский уголок.

— Вот и ладно, коли райский. Здесь у нас и вправду хорошо… и весело.

Тетя Даша вдруг засуетилась. Она вытащила из футляра аккордеон, поставила его на колени и захлестнула себя ремнями, точно впряглась в него. Платок сполз на плечи, обнажив жиденькие приглаженные волосы с пробором. Хмурые черты подобрели от улыбки, наивной и счастливой, — она торопилась подтвердить слова «весело» и «хорошо».

— Петь умеешь?

— Нет.

— Научим. Мы каждый вечер поем…

Комендантша заиграла искусно и самозабвенно. Зазвучала знакомая мелодия, протяжная и грустная, — кажется, «Ивушка». Но запеть не успела…

Без стука вошли хозяева комнаты.

Трифон Будорагин, шумно ввалившись, нашарил выключатель. Тетя Даша сощурилась от света. Трифон сердито кивнул на нее:

— Утешает? Живи и радуйся? Сладкими звуками аккордеона усыпляет волю и бдительность? Орфей в подшитых валенках! Она всех утешает. Не соглашайся, старик! Своей участью бывает довольна лишь рабочая лошадь — она бессловесна. Мыслящий человек отличается от лошади своим правом быть недовольным жизнью, собой!.. Неудачник? — спросил он меня. — Не отвечай, вижу сам: удачливые и везучие сюда не попадают. Не то время… Барачная жизнь при высоких замыслах!..

Тетя Даша взглянула на Будорагина с материнским участием, с беспокойством.

— Что с тобой, Триша? Неужели с Анкой не поладил опять?

— Ну, не поладил! Ничего смертельного в этом не нахожу, не пугайся!

— Наказанье ты мое! — Тетя Даша поспешно поставила аккордеон в футляр. — Из-за чего поругались-то?

Трифон швырнул на койку пиджак, промолчал. За него ответил Петр:

— По литературе двойку схватил. Анка заявила ему, что если у него будут двойки, она не выйдет за него замуж — стыдно за двоечника выходить…

Трифон вскинулся.

— Это вы ее настроили, умники! — Он заметался по тесной комнатенке, ударяясь коленками и боками о спинки коек, об углы стола. — Зубы скалите над чужой бедой!.. Ну, Пушкин, ну, гений! А зубрить его слово в слово не обязательно. За лето я всю память растерял. Стихотворение четыре страницы — выучи! Да еще объясни, что он хотел этим сказать, что он думал, черт возьми! Откуда я знаю, что он при этом думал? Да и кто знает-то? Сто с лишним лет прошло! И не для того он писал стихи, чтобы разъединять людей.

— Тень Пушкина встала между Трифоном и Анкой, — промолвил Петр с иронией. — Отменный парадокс!..

— Ну и глупый же ты, Триша! — сказала тетя Даша. — Никогда еще Пушкин не разъединял влюбленных. Наоборот! Успокойся, пожалуйста. Улажу…

Петр с осуждением покачал головой:

— Ох, тетя Даша, сестра человеческая! Портите вы его…

— Что ты, Петя! Поговорить с ней мне ничего не стоит. А ему будет легче. Видишь, как перевернуло его всего, даже с лица спал.

Трифон был раздосадован опекой тети Даши. И неприятно, что ссора с Анкой «перевернула его всего», — это роняло мужское достоинство. Он остановился передо мной.

— Что улыбаешься? — спросил он придирчиво. — Осуждаешь: не могу сам справиться с девчонкой?.. Ну, не могу, ну и что?! — Резко обернулся к тете Даше. — На кухне она. Ступайте к ней, пока не ушла. — Он почти вытолкнул женщину из комнаты. — Идите же! Пожалуйста… — Чтобы сгладить резкость этой сцены и перевести разговор на другое, Трифон сказал мне: — Между прочим, тебя с новосельем! Не мешало бы отметить такое жизненное событие.

Петр Гордиенко одернул его.

— Отвяжись. Откуда у него деньги?

— Пусть займет.

— Ты дашь?

— Этого еще не хватало — деньгами его снабжать! — Трифон взглянул на меня желтыми глазами. — Ты думаешь, я шучу?

— Я далек от такого заблуждения, — сказал я.

— Ну и раскошеливайся! Даром мы за тебя пороги обивали, всех упрашивали? — Он повалился на койку, закинул руки за голову.

— Не терпится напиться? — Я вопросительно посмотрел на Петра: может быть, действительно нужно поставить угощение?

Гордиенко отмахнулся.

— Не обращай внимания. Перестань чудить, Трифон. Сходи-ка лучше за чаем, поужинаем.

Трифон проворно встал, схватил чайник и убежал на кухню.

— Этого парня ты не бойся, — сказал мне Петр. — Он только с виду страшный. А так — великовозрастный младенец. Ночью с кровати падает…

— С чего ты взял, что я его боюсь?

Я раскрыл чемодан и переложил в тумбочку рубашки, бритвенный прибор, зубную щетку с пастой.

Петр по-свойски подтолкнул меня плечом:

— В институт поступить не удалось?

Собранный, как пружина, с чеканными чертами лица и пытливой — в уголках губ — улыбкой, Петр Гордиенко вызывал во мне интерес. И он часто задерживал на мне взгляд, пытаясь отгадать, что я за человек…

— По конкурсу не прошел, — сказал я.

Петр рассмеялся ободряюще.

— Акт, вполне подходящий для закалки характера! Институт не убежит. Лишь бы желание учиться от тебя не убежало. Не грусти, Алеша. Хочешь, пойдем со мной в институт, а хочешь — с Анкой и Трифоном в вечернюю школу.

— Ты на каком курсе учишься? — спросил я.

— На третий перешел.

Я искренне позавидовал ему: на земле стоит прочно, обеими ногами, будущее прочерчено уверенной рукой, определенное и ясное. Счастливая и удачливая натура! От этого — от уверенности в будущем, от сознания своей жизненной правоты — такое спокойствие в нем. И я понял также, что на такого человека можно смело положиться — не предаст, душой не покривит.

— Петр, мне необходима твоя помощь, — сказал я. — Могу я обратиться к тебе с просьбой? Мне не до гордости сейчас. И глупо рисоваться перед тобой. Я потерпел катастрофу. В себя перестал верить, понимаешь?

Петр внимательно взглянул на меня черными и умными глазами.

— Понимаю, Алеша, такие вещи могут произойти с каждым человеком. — Он вдруг заволновался, поспешно закурил, затянулся дымом сигареты. — Какая тебе нужна помощь, в чем? — И улыбнулся с тонкой иронией. — Моральная или материальная?

Я тоже улыбнулся.

— Нет, гораздо проще — профессиональная. Я должен в срочном порядке научиться мастерству — хоть в этом деле буду чувствовать себя уверенным. А то я просто никто и ничто. Так получается…

Петр опять внимательно взглянул на меня, понял, должно быть, что я переживал драму и что в этой драме непременно замешана девушка, но ничего не спросил, и зачем мне такая срочность — тоже не спросил.

— Это можно, Алеша, — сказал он. — Это проще всего. Я уже сказал, что Трифон отличный мастер. Кроме того, я и сам займусь тобой. Когда-то был каменщиком-инструктором. И если я помогу тебе в такой трудный для тебя час — не только в том, чтобы научить класть кирпичи, а в том, что за этим стоит, — буду счастлив, поверь мне.

— Скажи, Петр, — спросил я, — у тебя был когда-нибудь в жизни такой критический момент, когда на этом моменте сосредоточивалось все прошлое, настоящее и будущее, короче — вся жизнь?

— Нет, Алеша, в том значении, о котором ты говоришь, не было. — Он опять затянулся дымом сигареты, подумал и сознался с легкой печалью: — Просто не выпадал на мою долю такой критический момент. А знаешь, хотелось бы. Времени, видно, маловато отпущено на это в моем распорядке: работа, учеба, всяческие общественные нагрузки, книги… Впрочем, лгу: настоящее приходит независимо от распорядка. Но — не пришло…

Из кухни Трифон вернулся уже другим, громким, бесшабашным — ярость его как бы осела на дно. С размахом поставил на стол чайник. За ним вбежала в комнату Анка.

— Ты уже переехал? — спросила она меня. — Как хорошо! У вас будет дружная комната. — Она захлопотала у стола. — Я простила ему двойку, Петр. Он ее исправит. Правда, Триша?

— Что за вопрос! — Трифон старался ей угодить. — Вот память отточу, тогда не только Пушкина… Пушкина легко заучить — стихи! Я выучу наизусть, ну скажем, Фридриха Энгельса. Например, «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

— Что касается происхождения семьи, то ты, пожалуй, выучишь, — заметил Петр с насмешкой. — Познаешь на практике. За остальные проблемы не ручаюсь.

— Ему Алеша поможет, — сказала Анка. — Ведь поможешь, Алеша? По литературе главным образом. Онегин, Печорин, Митрофанушка…

— Помогу, — сказал я.

Мы сели к столу. Анка разлила чай. Трифон подмигнул мне.

— Здорово ты врезал мне тогда. — Он потрогал левую щеку. — Неделю есть не мог этой стороной — зубы ломило.

— Я тоже с фонарем ходил…

— А где та девчонка, из-за которой мы столкнулись?

— Не знаю, — сказал я.

— Фонарь-то носил в память о ней? — Трифон захохотал. — Хороша память!.. Сама увильнула, а памятка осталась — носи да помни!.. Помнишь?

— Помню, — сознался я.

Петр с улыбкой кивнул на Трифона и Анку.

— Жениться собрались…

Про Анку, это необычайно живое, жизнерадостное существо с ямочкой на подбородке, с руками маленькими и аккуратными — ноготки на пальцах розовые, чистые, — никак не подумаешь, что она подсобный рабочий на стройке.

— Я бы подождала еще, а он, — Анка повела носом на Трифона, — не может. Пристал и пристал — проходу нет! — Она звонко и в то же время стыдливо засмеялась.

Трифон налился густой, свекольного цвета, краской — смутился. Верзила с дикими желтыми глазами смутился! Даже сказать ничего не мог. Только по-мальчишечьи шмыгнул носом.

— Когда свадьба? — спросил Петр.

— В ту субботу, — ответил Трифон глухо.

— Хорошо, — согласился Петр. — Устроим свадьбу.

— Алеша, тебе налить еще стаканчик? — Анка разливала чай. — Как только поженимся, из каменщиков уйду. Что за интерес: дома вместе, на работе вместе, дома обед подавай, на работе — кирпичи или раствор подавай… В штукатуры перейду или в крановщицы.

— Согласен, — сказал Петр.

Трифон тряхнул медными кольцами волос:

— А я не согласен!

Анка изумилась:

— Почему, Триша?

— Не хочу — и все. Оторвешься от нас, останешься без присмотра, и начнут около тебя увиваться всякие… Я тебя знаю…

— Какой ты глупый, Трифон!.. — Анка рассмеялась, взъерошила ему волосы. — Хотела бы я посмотреть, как они будут увиваться, если я на такую высоту заберусь — на кран! Подумай…

— Будешь состоять при мне, — буркнул Трифон.

— Конечно же, при тебе, при ком же еще… — Анка сразу как-то притихла, зябко повела плечами. — А на кране, должно быть, весело работать. Я это по Кате Пахомовой замечаю. Сидишь себе одна, выше всех, подаешь, кому что надо. За смену соскучишься, наверно, без людей — ужас! На землю спустишься — все такими милыми покажутся… Ну, разреши, Трифон.

Будорагин склонил голову над стаканом, шумно отхлебнул чай, промолчал.

Петр Гордиенко сказал задумчиво:

— Жениться, ребята, легко. Сохранить верность и уважение друг к другу трудно. Вот в чем беда! Верность, независимость и достоинство — вот основа семейной жизни. И вообще жизни!.. Построить жилой квартал легче, нежели воспитать в человеке достоинство…

Наблюдая за Трифоном, я опять вспомнил брата Семена, в котором хамство, как злокачественная опухоль, укоренилось прочно, раскинуло метастазы, убило все человеческое… С болью вспомнились слезы и унижения Лизы. И сейчас мне захотелось предостеречь от этих слез и унижений Анку, — я почему-то был уверен, что ей предстояло нелегкое будущее: и Трифон и Семен — ягода с одного поля.

— Слушай, Анка! — Голос мой сорвался от волнения. — Если он оскорбит твое достоинство, унизит честь — бей его наотмашь нещадно, не раздумывая, бей чем попадет — кастрюлей, половой тряпкой, утюгом, поленом, всем, что пригодно для нанесения удара! И ты сохранишь в себе человека, Анка. И его остановишь на пути к скотству. Культура начинается с уважения и, если хотите, с поклонения женщине.

Анка недоуменно замигала, даже подалась к Трифону, словно ему грозила опасность.

— Что это ты, Алеша? Зачем ты так?..

Трифон вскочил, руки вскинулись к голове, рыжие пряди потекли между пальцев.

— Черт вас знает, болтаете всякую ерунду, словно Анку не знаете! Она только с виду несерьезная — смешки да ужимки. На самом деле она вся в крючках и иголках — не подступишься! Вобьет в голову все, чему вы ее учите, — житья не будет… — Он подступил ко мне вплотную. Желтые глаза его свирепо метались. — Что тебе надо? — крикнул он хрипло. — Что ты суешься везде со своими проповедями? Тебя просят? Женись и жене своей читай лекции, как применять полено в семейной жизни! Мы в наставлениях не нуждаемся. Понял? И вообще — убирайся отсюда к чертовой матери! Не хочу я жить с тобой в одной комнате. Ненавижу!.. Да, да. Всех умников ненавижу!!! И работать с тобой не хочу, не буду! Еще учить его!..

— Трифон, не забывайся, — сказал Петр Гордиенко таким спокойным тоном, словно между нами ровным счетом ничего не происходило, — должно быть, привык к подобным вспышкам.

Трифона оттеснила от меня Анка.

— Еще одно слово — и я уйду, — сказала она звонко и раздельно; она отталкивала Трифона к стене, упираясь руками в его выпуклую грудь. — Уйду и никогда не вернусь.

— Оставайся, Анка, — сказал я. — Уйду я.

— Алеша! — крикнула Анка. — Разве ты его не знаешь! Трифон, извинись сейчас же. Скажи, что ты дурак.

Трифон, склонив голову, потоптался на месте.

— Я не дурак, — проворчал он мрачно. — Это они считают, что я дурак…

— Извинись, прошу тебя…

Трифона выручил прокатившийся по коридору глухой шум, топот ног, срывающийся крик тети Даши.

Мы выбежали из комнаты и протолкались в дальний конец коридора. Там, окруженная толпой парней, стояла комендантша. Ее лицо устрашало своей свирепостью. Мужской мертвой хваткой она держала за грудки парня с окровавленным носом.

— Ты куда полез? Налил глаза и не разбираешь, где что? Вот и получил. И поделом тебе!

Парень кривил губы, плакал по-пьяному глупо и безобразно, неразборчиво мямлил, грозя кому-то.

— Поделом! Я ему покажу!.. Я ему…

Тетя Даша теснила его в сторону комнаты, где он жил. Парень куражливо упирался, повторяя угрозы.

— Не трепыхайся, — пригрозила тетя Даша. — Дам разик — и ноги отнимутся! Стоишь, так ляжешь. — И скомандовала ребятам: — Уложите его на койку. Трепыхаться начнет — свяжите.

И несколько сильных рук стремительно сдавили парню локти. Он, как бы сразу протрезвев, сдался:

— Не надо, тетя Даша. Сам пойду. Лягу, честное слово, лягу…

Пьяного втолкнули в комнату, швырнули на кровать.

— Проспись, — сказала тетя Даша и, удаляясь, ударила ладонью о ладонь, как бы стряхивая с них пыль.

В красном уголке общежития буквой «П» были составлены столы, принесенные сюда изо всех комнат.

Свадьбу Анки и Трифона справляли в складчину. Они сидели в центре, растерянные, как бы застигнутые врасплох. Рядом с Трифоном сидела тетя Даша, рядом с Анкой — Петр Гордиенко.

Анка все-таки заставила Трифона извиниться передо мной. Большой, взлохмаченный, виновато выпятив губы, он пробурчал невнятно и смущенно:

— Ну что я тебе сказал такого обидного? Подумаешь, недотрога! Не сердись. Ну, ударь, если хочешь! Только пойдем. Без тебя Анка не сядет за стол, честно говорю. — Он втолкнул меня в красный уголок и усадил рядом с Петром.

Между мной и Петром втиснулся Валентин Дронов из треста, вертлявый и чрезмерно оживленный. Бодренькая улыбочка не сходила с его губ. Кончик тонкого носа разделен чуть заметной полоской.

Два года назад он приехал из деревни, где был в колхозе счетоводом, и поступил в бригаду Гордиенко. Но мастерством кладки кирпича он так и не овладел. Умел играть на баяне, петь песенки, веселить ребят и выступать на собраниях с громкими речами. Эти качества он использовал на все триста процентов. Его назначили в общежитие «культурником». Затем перевели в трест, а там, по нерадивости и в спешке, избрали секретарем комитета комсомола. Ребята знали его, по выражению Трифона, как облупленного, относились к нему несерьезно, с молчаливой издевкой: «А ну, отчубучь что-либо веселенькое…» Но он никогда этого не замечал. А не замечать, как относятся к тебе окружающие, — признак ограниченности.

Глухой гул наполнял помещение. Ребята и приглашенные из соседнего общежития девушки смиренно поглядывали на бутылки, на скромные блюда — терпеливо ждали.

Тетя Даша вздохнула с грустью:

— И я когда-то сидела невестой на этом месте. Давно…

Дронов подмигнул Гордиенко:

— Приступим? — И подал команду: — Наливайте!

И сразу над столом замелькали руки. В прозрачной влаге, льющейся из бутылок, запрыгали огненные зайчики.

Я попросил Петра:

— Скажи что-нибудь.

Дронов суетливо обернулся ко мне:

— Может быть, поначалу мне сказать слово — для ободрения, а?

— Ребята ждут Петра, он наш бригадир, старший товарищ…

Тонкий, с раздвоенным кончиком нос Дронова обидчиво наморщился.

Гордиенко медленным взглядом обвел вдруг примолкнувших ребят.

— У нас много пишут, говорят, подсчитывают, сколько приходится на душу населения чугуна, нефти, электроэнергии сейчас и сколько всего этого будет через пятнадцать лет. А вот сколько положено на душу населения счастья — умалчивают. А следовало бы наконец заняться этой весьма необходимой проблемой человеческой жизни… И я глубоко уверен, что скоро, очень скоро вопрос о счастье станет в нашем государстве главным вопросом, — пришла пора. Я не знаю, как велики в стране запасы этого счастья, и не знаю, сколько приходится на вашу долю, Анка и Трифон. Но то, что вам положено, вы должны получить сполна. Не больше — чтобы не обокрасть других, и никак не меньше — дабы другие, проворные и бессовестные, не воспользовались вашей доверчивостью и простотой. — Он мельком взглянул на Дронова. — Будьте бдительны! Стойте на страже вашего счастья. Оберегайте его от вторжения пошлости, от грязи!..

Дронов вскочил, вполголоса оборвал Петра:

— Что ты городишь? Кому нужна твоя философия? Хочешь размагнитить ребят? Хорош секретарь комсомольской организации!

Затем, повернувшись к столу, громко провозгласил:

— Товарищи, позвольте мне от лица управляющего и от своего лично поздравить новобрачных и пожелать им долгих лет совместной и согласной жизни и работы на благо, как говорится, нашей отчизны. Управляющий поручил мне преподнести новобрачным ценный подарок. — Дронов подбежал к столику в углу и откинул белую ткань, прикрывающую радиоприемник. Напрягаясь, приподнял его и передал Трифону.

Анка от восхищения подпрыгнула и захлопала в ладоши.

Трифон подержал на весу дорогой подарок:

— Вот это бандура!.. Куда ставить будем?

Кто-то подсказал, смеясь:

— Койку вынесешь, а его поставишь!

Дронов приподнял руку, требуя тишины и внимания.

— Управляющий поручил мне передать: как только отстроится новый дом, вы первые получите в нем квартиру! Ну, довольны?

— Спасибо, — прошептала Анка.

— Ну-ка, ребятишки, выпьем за молодых, — сказала тетя Даша. — Девочки, не отставайте! Дети: Аннушка, Триша! Живите дружно, любите друг друга, не обижайте друг друга. Милые вы мои!.. Благословляю вас. Давайте я вас поцелую. — И поцеловала троекратно Анку, затем Трифона. — Поцелуйтесь и вы… А мы выпьем!

И когда Анка, маленькая, чистенькая, в белом платьице, вскинула лицо, а медноволосая голова Трифона нависла над ним, все захлопали, зашумели, потянулись к ним чокаться…

Дронов строго распорядился:

— Токарев, ты следи за этой половиной стола. А ты, Петр, наблюдай за этой стороной. Чтоб все было тихо и мирно. Кто перехлестнет, того за шиворот и — вон! А то комсомольская свадьба черт знает во что может превратиться…

Я захмелел от первой же рюмки… «Каждому — долю счастья, — размышлял я, повторяя слова Петра. — А если не доля, а нечто огромное, целое и неделимое, из ряда вон выходящее — Женя? Как тогда?..» Я позавидовал Трифону: Анка, такая хорошенькая, будет без умолку щебетать, смеяться, хлопотать — всегда рядом с ним. Только бы этот дьявол не угасил в ней веселую искру…

Все текло мимо меня — время, возгласы «горько», смех, сверкание света в бутылках, лица людей, — как река, в вечность. Я сидел недвижно и молча. Было одиноко, тепло и грустно… Кто-то потрогал за плечо, я очнулся. Возле меня и Петра стояли, обнявшись, Трифон и Анка.

— Она хорошая, Анка, — проговорил Трифон, и глаза его увлажнились и позеленели, как весенняя молодая листва, — от вина, от нахлынувшего чувства любви. — Нам с ней, ребята, легко будет…

Анка сказала чуть заискивающе:

— Я вам буду завтраки готовить, комнату прибирать, в магазины ходить…

— Алеша, Петр, ну, скажите нам «горько», — просил Трифон.

— Ох, горько, ребята! — сказал я.

От мысли, что Анка будет жить в одной комнате с нами, я даже протрезвел. Но потом оттолкнул от себя эту мысль: какая разница, где они получат свою долю счастья!..

— Ладно, — согласился Петр Гордиенко. — Потеснимся.

Ребята расшумелись. Тете Даше поставили на колени аккордеон. Наметанным взглядом отыскала она тех, кто всегда поддерживал ее в песнях.

В дверь входили и выходили люди. От суматохи, от мелькания лиц заломило в глазах. Затем все слилось воедино, завихрилось, с грустной протяжной песней отодвигаясь все дальше и дальше — в какой-то туман, в небытие… И оттуда, из тумана, из небытия, выплыла и встала передо мной Женя, встревоженная и сияющая. Знакомые, похожие на рожки, завитки на лбу, по белому платью рассыпан красный горошек — как живая… Я слабо, по-хмельному улыбнулся прекрасному и сладкому видению. Сбоку почему-то возникло ухмыляющееся лицо брата Семена. Какое чудовищно нелепое сочетание, какая чушь! Я закрыл глаза и тряхнул головой: видение не исчезало, оно наплывало на меня. Я медленно поднялся.

— Женя, — прошептал я видению. — Это ты? Как ты здесь очутилась? — Я боялся дотронуться до нее.

Семен, проталкиваясь к новобрачным, ткнул меня кулаком под ребро.

— Радуйся, привез. Вот какой у тебя брат. Цени!..

Нам не дали обменяться даже двумя словами, не дали встретиться нашим рукам. Песня оборвалась. На какой-то миг наступила тишина, и эта тишина сосредоточилась на Жене.

Серега Климов сунулся к Будорагину.

— Гляди, кто заявился! К Алешке прикатила. А делала вид, что незнакома с ним. Помнишь, в парке? Шайка-лейка…

Трифон недоуменно хлопал глазами.

— К тебе? — спросил меня Петр Гордиенко.

— Да.

— Она?

— Да.

Кто-то крикнул с хмельным озорством:

— Судить ее!

Возглас подхватили:

— Судить, судить!

Тетя Даша приютила Женю рядом с собой.

— Не орите! Не за что ее судить. Садись, дочка. Ты — девушка Алеши? — Женя скромно кивнула. — А он говорил, что у него нет девушки. Значит, врал он?

— Врал, — сказала Женя и улыбнулась мне: — Зачем ты врал?

Ей налили почти полстакана вина.

— Выпей за новобрачных.

Трифон сидел какой-то распаренный и добрый, галстук приспущен, ворот рубахи под ним расстегнут.

— Это они из-за тебя подрались? — спросила Анка Женю.

— Да.

— Ах, лоботрясы!.. — Анка подтолкнула Трифона. — Подбери губы! У него неделю зубы ломило.

— А у Алеши глаз затек.

— Ну их! — Анка засмеялась, пьяненькая. — Давай с тобой выпьем!

Женя выпила вино. И пока она пила, хмель, метнувшись, завладел ею. Рука, возвращая стакан на стол, совершила уже нетрезвый взмах. Женя тронула пальцами рожки на лбу — «оп, оп!» — и засмеялась.

— Судить ее! — не унимался Серега Климов.

— Судить, судить!..

Илья и Серега подвели к ней подвыпившего «судью» и «заседателей».

— Подсудимая, встаньте, — пролепетал Вася.

Женя смеялась, ничего не понимая.

— Видишь ли, — пытался объяснить ей «судья», — если мы тебя не осудим и не вынесем приговора, то ты вроде бы не наша, чужая среди нас. Понимаешь? А если же мы тебя осудим и приговорим… то ты вроде уже наша, своя. Понимаешь?

— Я не знаю, за что вы собираетесь меня судить. Ну, все равно. К чему вы меня приговорите?

— К чему-нибудь. — Вася оглянулся на Илью и Серегу. — Например, пять раз поцеловать Трифона за то, что ты нанесла ему обиду.

— А я его и без суда поцелую. — Женя через Анку дотянулась до Трифона и поцеловала его.

Ребята, окружавшие ее, захлопали — оценили!

Петр сдавил мне плечо, прошептал:

— Что с тобой, Алеша? На тебе лица нет. Вам лучше уйти. Уходите. Я все понял.

Меня не нужно было уговаривать. Я решительно отодвинул от Жени ребят, точно имел на это право: вспомнил, как они превратили меня однажды в гипсовое изваяние; вкус белой пыли во рту я ощущал до сих пор.

— Уйдем отсюда.

Я взял Женю за руку и сразу обрел какую-то необыкновенную силу.

— Почему, Алеша? Здесь так хорошо…

— Уйдем, — повторил я настойчиво.

Мы протолкались сквозь толпу и вышли из красного уголка. Пробрались вдоль коридора. Женя шла за мной и восторгалась:

— Какие хорошие ребята, Алеша!..

Мы выбежали в темные сени, остановились за дверью и обнялись. Мы стояли так томительно долго, оглушенные, как бы парализованные чувством близости. Входная дверь, открываясь и закрываясь, скрипела на ржавых петлях.

— Ты меня измучил, Алеша, — прошептала Женя. — Скрылся… Не показывался, не звонил…

— Я не смел.

— Ой, какой дурак!..

— Как ты меня нашла? Где встретила Семена?

— Домой к вам ходила. Сил не стало ждать… Семен проводил. Я люблю тебя… Знаешь, Алеша, во мне произошел какой-то переворот, очень сильный. Мне даже страшно делается. Не могу сладить с собой. Обещай мне, что ты не скроешься больше!

— Обещаю, — прошептал я.

— Мы должны видеться каждый день.

— Да. Выйдем отсюда.

— Нет. Постоим еще немного. По-моему, уютней и прекрасней этого места на земле нет.

Горячая волна вдруг ударила меня, перехватила дыхание.

— Ты удивительная, Женя, — прошептал я. — Я не нахожу слов, чтобы выразить, какая ты удивительная!..

— И не ищи, не говори. Обними меня. — Женя уткнулась носом мне в шею. — Мама со мной не разговаривает. Мы поссорились. Из-за Вадима. Нет, это из-за тебя. Мама хочет пригласить доктора, проверить, все ли у меня в порядке по части психики. — Женя усмехнулась. — Конечно, не в порядке — я ведь немного спятила… А мне от этого и весело, и тревожно, и я какая-то сама не своя. Это, наверно, оттого, что я счастлива, что люблю… Я сказала об этом Елене Белой, она так обрадовалась, захлопала в ладоши и поцеловала меня.

— Кто это Елена? — спросил я.

— Подруга моя. Я тебя познакомлю, только смотри не влюбись — она красивая, как волшебница.

— Не та ли, к которой Растворов спешил тогда в «Пекин», помнишь?

— Да. — Женя горестно вздохнула. — Мне ее очень жаль, Алеша, она так несчастна. Аркадий ей проходу не дает, куда она, туда и он. И она никак не может от него отвязаться. Когда Борис Берзер попытался за ней ухаживать — он тайно влюблен в нее, я это знаю, — то Аркадий остановил его в коридоре и заявил при мне и при Елене: «Слушай, секретарь, если я еще раз увижу тебя рядом с ней, то я еще точно не знаю, что с тобой сделаю, — но боюсь, что тебе не удастся получить высшее образование и первенство по шахматам унесешь с собой в вечность». И рассмеялся так издевательски.

— Ну и что он, Берзер ваш, согласился с этим? — спросил я.

— Он не очень нравится Елене, вот в чем дело-то. Но Аркадию он заявил, как всегда хладнокровно и с достоинством, что если ему нужно будет подойти к Лене, то его не спросится, потому что не боится… А Елена просто не чает, как от него, от Аркадия, отстать…

Из помещения вырывались песни, когда туда входили, и снова глохли, прихлопнутые дверью со скрипучими петлями. Казалось, люди протяжно и громко вздыхают.

Я проводил Женю до дому. Возвращался в поселок пешком — некуда было торопиться…

Возле барака посидел на скамеечке. За березовым лесом начинался рассвет. Редкая белесая дымка кралась к городу, тесня ночную мглу.

ЖЕНЯ: Раньше, совсем-совсем недавно, я была очень спокойной, до удивления спокойной. В душе стояло тихое и чистое озеро — ни один камешек не падал в него, не колебал…

Елена Белая, оглядывая меня зелеными глазами волшебницы, лишь разводила руками:

— Ты, Женя, проживешь сто лет: ни одно дуновение жизни не касается тебя. О бурях, вихрях, страстях я даже не заикаюсь! Все это — мимо. Мне бы такой характер!

— Такая уж я есть, — с огорчением отвечала я.

— Это же хорошо, дурочка: вихри и страсти, проносясь, оставляют в душе одни разрушения, хаос, а на лице пропахивают борозды, которые никогда не сглаживаются. А ты всегда как зорька ясная.

Я засмеялась:

— Не воображай, пожалуйста, Лена! Вихри, страсти, хаос… Тоже мне страсти — Кадя Растворов! Начиталась ты старых романов и воображаешь.

Я недоумевала: о чем тревожиться? Будущее мое предопределено. Оно выстраивалось само собой и как бы без моего участия: муж — Вадим Каретин; высшее образование, о котором больше заботится мама, чем я, обеспечено; из Москвы никуда не уеду — мама не отпустит, Вадим не уедет; о нужде и нехватках слышала только от других. Не виновата же я, что так сложилась моя жизнь.

Но вот и на мое озеро налетел если не вихрь, то ветер, погнал волны туда-сюда, — стройность будущего разрушилась. Радостная тревога теснила грудь…

«Свойства строительных материалов зависят от их строения, — читал преподаватель лекцию. — А строение материалов зависит от условий происхождения или от условий изготовления…»

Голос его как-то странно менялся — я все время слышала Алешу.

— Земля, должно быть, чрезвычайно счастливая оттого, что ты по ней ходишь, — сказал он мне вчера.

Я, конечно, высмеяла его за старомодный комплимент: это несовременно. Такие восторги могли изливать герои пьес Шекспира перед своими возлюбленными — пятьсот лет назад! Он рассмеялся застенчиво, соглашаясь со мной:

— Да, я, кажется, перехлестнул!..

Я не удержалась и поцеловала его прямо на улице, на глазах у прохожих. Я не сказала ему, что мне удивительно приятны были эти старомодные слова, я даже споткнулась на той самой земле, которая была «счастлива оттого, что я по ней хожу».

Елена Белая приложила ко рту ладонь — рупором в мою сторону.

— Отчего тебе так весело? Считаешь, что с улыбкой легче усваиваются лекции?

— Так, вспомнила кое-что…

Я вынула из портфеля маленькую книжечку, раскрыла ее и пододвинула Елене.

— Прочитай, — попросила я.

Елена пробежала глазами отчеркнутые мною строки: «На вершине горы находится открытая и просторная площадь, посредине которой возвышается храм, воздвигнутый с изумительным искусством. Храм прекрасен совершенно круглою формой. Он не обнесен стенами, а покоится на толстых и соразмерных колоннах. Огромный, с изумительным искусством воздвигнутый купол храма завершается посредине, или в зените, малым куполом с отверстием над самым алтарем. Этот единственный алтарь находится в центре храма и обнесен колоннами. Храм имеет в окружности свыше трехсот пятидесяти шагов. На капители колонн снаружи опираются арки, выступающие приблизительно на восемь шагов и поддерживаемые другим рядом колонн, покоящихся на широком и прочном парапете вышиною в три шага…»

— Что это? — спросила Елена.

— Город Солнца, — ответила я. — Автор Фома Кампанелла.

— Зачем ты мне это дала прочитать?

— Так просто. Интересно ведь… — Я придвинулась к ней поплотнее. — Вечером пойдем со мной, я познакомлю тебя с хорошими ребятами.

— А Аркадий? Разве он отпустит? Я обещала пойти с ним в один дом.

— Скажи, что не можешь. Скажи, нездоровится, или еще что-нибудь придумай. Ведь его сегодня в институте нет. Позвони и откажись.

— Он не поверит. — Елена сжала руки — хрустнули пальцы, на лоб набежала боязливая морщинка. — А звонить бесполезно, дома его нет. Но к концу занятий заявится непременно — опасается, как бы я не ушла с кем-нибудь другим. Ты знаешь его не хуже меня.

Я хорошо изучила Аркадия через Вадима. Их связывала неизменная и неравноправная дружба. И Вадим, натура более слабая, находился под влиянием и в подчинении у Аркадия. В прошлую зиму мы вместе справляли вечеринки. Аркадий веселился бурно, до изнеможения, пил больше всех и не пьянел, был неистощим на остроумные проделки, и вообще в компании без него становилось скучновато. Ребята считали его бесстрашным. Но мне казалось, что бравадой он прикрывал свою трусость. И, как всякий трусливый человек, он, должно быть, был жестокий. Этой его скрытой жестокости и побаивалась Елена. Она как-то сникала вся, когда он медленно прижмуривался, глядя на нее.

— Не понимаю, почему ты перед ним дрожишь! — возмутилась я. — Пошли его к черту!

Елена чуть отвела плечи и взглянула на меня с ласковым изумлением.

— Откуда у тебя такая отвага? Раньше я этого не замечала. Уж не от нового ли знакомства?

Елена определила верно. Алеша — я это теперь знала — пробудил во мне и активность, и беспокойство, и смелость. Хорошо жить, когда за спиной своей чувствуешь надежную опору!..

— Отделаться от Аркадия не так-то просто, — сказала Елена и глубоко-глубоко вздохнула. — Сказала «не люблю» — не поверил: считает, что я кокетничаю, «набиваю себе цену». Да он и не придает этому никакого значения. «Любовь, луна, стихи и всяческая дохлая лирика — мусор, все это — в мусоропровод! Я здоровый и красивый мужчина, ты здоровая и красивая женщина, мы физически подходим друг к другу и должны быть вместе…» Вот его взгляд на любовь. Ты это тоже знаешь… И убежать от него не могу — нагонит, найдет, устроит скандал… Как тут быть, что делать, не знаю, Женя…

Вадим сидел в другом углу и, должно быть, тоже не слушал лекцию, вертелся, ревниво наблюдая за нами.

И еще с одними глазами встречалась я, когда поворачивала голову направо, — с продолговатыми, бархатной мягкости глазами Бори Берзера. Я знала, что Боря влюблен был в Елену давно и, пожалуй, безуспешно и страдал от этого. Сам того не замечая, он смотрел на нее и украдкой и явно, тихо и грустно улыбаясь, — спокойный и начитанный парень в коричневой замшевой куртке с золоченой «молнией» посредине. Сейчас я кивнула ему, и он незаметным кивком ответил мне, как бы давая понять, что при любых обстоятельствах на него можно опереться — не подведет.

В перерыв Вадим протолкался к нам.

— Вы так горячо секретничали, что слышала вся аудитория. О чем шептались?

— Если слышала вся аудитория, — значит, слышал ты, — сказала Елена. — Зачем же спрашивать? Во всяком случае, не о тебе.

Какая-то жалкая ухмылка появилась на его губах.

— Конечно, я малоподходящий объект для секретов. — Вадим с принужденной развязностью взлохматил нам обеим волосы. — Ваши чувства иных категорий — они парят над облаками, им не до нас, грешных на грешной земле!

Это по моему адресу: какие-то категории, объекты… Зачем все это? Боже мой, каким бесконечно жалким и беспомощным становится человек, когда его разлюбят!.. Безвольные в таких случаях становятся заискивающе-угодливыми и, стараясь обратить на себя внимание, пытаются сделать или сказать что-то оригинальное, умное, а выходит натянуто, скучно и глупо. Волевые, с характером — мстительны и жестоки. И те и другие несчастны…

— Кадя придет? — спросил Вадим Елену.

— Не знаю. Должен прийти.

Мы вышли в коридор. Вадим, наблюдая за нами, шел следом. Ни в помещении, ни на улице Аркадия не было. Я сказала Елене:

— Иди позвони ему.

От волнения на щеках и на лбу ее расплылись багровые пятна. Как же она его боялась, бесстрашная моя Елена!..

Я позвала Берзера.

— Боря, внуши ей, что она свободный человек. Ей нечего и некого бояться.

— Не могу я с ней спокойно разговаривать. — Боря понял меня сразу. — Во мне все клокочет от возмущения. — Когда он волновался, то рука его скользила вдоль куртки, и «молния» взвизгивала, расстегиваясь. — Что у тебя общего с Растворовым? Ну что, скажи?!

Елена потупилась:

— Не знаю, Боря. Может быть, я его люблю.

— Неправда! Так не любят. И все это добром не кончится…

— Пойдем вместе позвоним ему, — попросила меня Лена и тут же передумала. — Не стану звонить, просто скроемся — и все. Ох, Женька, толкаешь ты меня на гильотину! Устроит он мне скандал, по его выражению, громче атомного взрыва. Но будь что будет!..

Боря пошутил:

— Атомные взрывы запрещены. Я вас провожу.

По окончании занятий мы вышли из аудитории последними и в коридоре затерялись в толпе. Аркадий не появился, Вадим куда-то исчез, и Елена порывисто обняла меня, подмигнула проказливо.

Мы торопились поскорее выскочить на улицу. Студенты шумно валили к выходу, и в дверях образовалась толчея. Я держала Елену под руку. Вдруг я ощутила встревоженный рывок ее локтя, плечи поднялись, вбирая голову, — она столкнулась лицом к лицу с Аркадием. «Кубинская» борода его встала торчком, как бы ощетинясь, взгляд остановился.

— Ты куда? — Он, видимо, сильно сдавил ей руку, потому что Елена болезненно поморщилась.

— Ухожу, — произнесла она едва слышно. — С Женей.

— С Женей? Куда?

— Нам нужно… По делу…

— По какому делу?

— Мало ли какое может быть дело… — По тому, как Елена тихо и растерянно стала оправдываться, я поняла, что она не уйдет со мной: решимость ее была сломлена. — Ты уж подумал бог знает что…

— Ты никуда не пойдешь. Слышишь, ты?! — Зло блеснули зубы…

От этого блеска даже у меня похолодело на сердце. На Елену же это презрительное «слышишь, ты?!» подействовало возбуждающе — в ней проснулся дух протеста и независимости.

— Пойду, — сказала она. — Отпусти мою руку.

— Не пойдешь.

— Отойди! — Она попыталась оттолкнуть его от себя. Он держал.

Боря Берзер, пробираясь вслед за нами, все это видел. Он заступился за Лену:

— Растворов, мне нужно серьезно с тобой поговорить. Отпусти ее.

Аркадий крикнул ему в лицо:

— Пошел ты к черту со своими разговорами! Нашел время…

Студенты, выходя, теснили нас, что-то кричали. Группа ребят, повстречав Аркадия, замкнула его и Берзера в кольцо и отодвинула в сторону.

Мы выскользнули на улицу и, опасаясь погони, забежали в первый попавшийся двор переждать. Мстительный огонек дрожал в глазах Елены, она выглядела бледной и осунувшейся.

— Идем, — сказала она. — Все равно уж теперь никакие укрытия не спасут.

Мы прошли к Красным воротам, в метро. Мы не разговаривали. Лишь на эскалаторе, съезжая вниз, я поцеловала Елену в щеку — одобрила ее поступок. Она горько улыбнулась.

— Боишься?

Она с грустью кивнула.

— Да.

— И сейчас?

— Сейчас еще больше. Гляди, у меня даже руки дрожат… — Длинные, с выпуклыми ногтями пальцы ее чуть вздрагивали. — Вот трусиха-то!.. Самой противно.

Мы поглядели друг на друга и рассмеялись: улизнули-таки!

На станции «Университет» мы вышли и сели в автобус, который довез нас до бараков. За бараками густели березовые рощи. За ними величественно, ступенчатым розовым утесом высилось облако. А в небе было столько синевы и радостного раздолья, что, кажется, опрокинься оно на землю, в нем потонули бы все горести, страхи и невзгоды человечества.

Алешу я увидела издали. Он возвращался с работы вместе с ребятами: Петром Гордиенко, Трифоном, Анкой, Серегой, Ильей, «судьей» Васей и другими. Алеша тоже увидел меня, но не побежал навстречу сломя голову, а приблизился не спеша, едва приметно кивнул головой — показывал свою выдержку и солидность, противный! Ребята обступили нас, и я стала знакомить их с Еленой. Шумные, они притихли.

Елена, сама того не желая, покоряла всех и сама же больше всех смущалась и краснела от этого.

Анка всплеснула ладошками.

— Где только родятся такие!.. — Она по-свойски подцепила Елену под руку.

Трифон сердито выпятил губы.

— Сразу в подружки лезет!..

Елена тоже по-свойски обняла Анку, и обе засмеялись. Смеясь, Елена окинула моего Алешу долгим и проницательным взглядом. Затем взгляд ее скользнул по лицам ребят, рассеянно и чуть свысока: сколько их в жизни промелькнуло и ушло, не отпечатавшись в памяти, и вот новые. И эти уйдут… Взгляд натолкнулся на Петра Гордиенко и задержался, как на чем-то непривычном, что необходимо разглядеть пристальней, и эта необходимость нанесла досадливую черточку между бровей Елены. Ресницы упали вниз. А Петр — тоже противный! — даже и не улыбнулся, строгость сковала его лицо. Очень хотелось, чтобы Елене было среди них так же хорошо и просто, как мне!..

Анка напомнила:

— Что же мы стоим на дворе! Алеша, Трифон, зовите гостей в дом. — Она повернулась к бараку и сделала величавый жест, точно приглашала во дворец. — Идемте, девочки.

— Вам не боязно входить в наш дом? — спросил Петр Елену. — Не поддержать для первого раза?

— От того, чтобы вы меня поддержали, не откажусь. — Елена оправилась от минутного замешательства, и теперь ей все было нипочем.

Анка пробежала вперед и отперла комнату. Петр пропустил нас вперед.

— Располагайтесь кому где нравится.

— Скорее захватывайте лучшие позиции, — прибавил Алеша.

Трифон хмуро мотнул головой.

— Самые лучшие позиции — у стола.

Петр снял с вешалки, задернутой простыней, выходной костюм, прихватил полотенце и вышел.

— Извините, я сейчас, — сказал он.

Я взглянула на Алешу. Он сидел на своей койке присмиревший, как будто сжавшийся от смущения. Ему, должно быть, неловко было принимать нас в такой обстановке. Еще более неловко было ему оттого — я это знала точно, — что никаких заслуг и успехов у него не было и нечего выставить напоказ. Жизненные запросы огромны, а возможности их осуществить почти ничтожны. Это надо понять. Но у него была прочная уверенность в будущем. «Зато есть у него я, — подумала я самонадеянно. — А это уже немало!..» Приятно наблюдать, когда мужественный человек — Алеша ведь очень мужественный — стесняется. Меня охватила нежность к нему — такая, что трудно выразить. «Хороший мой, скоро все изменится, скоро мы будем вместе, совсем-совсем близко!..» Мысль эта родилась неожиданно и поразила прямотой и рискованностью. Я даже зябко поежилась.

— Что ты? — спросила Елена.

— Так, ничего… — Я подсела к Алеше и положила руку на его спину.

Он мягко пошевелил лопатками, давая понять, что обниматься при людях неловко. Я поняла, улыбнулась, но руку не убрала.

В комнате было чисто, опрятно, насколько может быть чисто и опрятно там, где вместе живут трое мужчин. На тумбочках белые накидочки, на столе, в кувшине, — цветы. Койка Анки отгорожена ширмой, жиденькой и ветхой, обтянутой шелком с райскими птицами. Ее купил Трифон в комиссионном магазине. Он сейчас переодевался за ней. Анка куда-то исчезала, что-то приносила, расставляла, раскладывала, готовя чай, и все это проворно, ловко и весело.

— За ними все время нужен глаз да глаз — скороговоркой объясняла она, разрезая на ломти сразу три батона. — Они как младенцы! За хлебом, за маслом и сахаром не сбегай — голодными насидятся. Утром не разбуди — проспят. Трифона водой бужу. Плесну холодной водой — проснется, а так до него не доберешься. Одно хорошо — слушаются. Беспрекословно. Петр приказал им подчиняться мне. Подвигайтесь, девочки, ближе. Я так рада, так рада, что вы пришли, передать не могу! Хоть немного посидеть в своем, в женском обществе…

Я подумала: какие же это ребята, если жить в их обществе ей не в тягость? И еще я подумала: если бы меня назначили распределителем счастья, я наделила бы Анку всем, что есть в жизни самого хорошего, за ее неунывающий нрав, за отвагу, за проворные руки.

Трифон осторожно сложил легонькую ширму — райские птицы взмахнули крылышками и скрылись — и подсел к столу, сосредоточенный, причесанный, даже привлекательный.

Вернулся Петр. Он был в свежей белой рубашке с открытым воротом.

— Как вы себя чувствуете? — оживленно заговорил он, обращаясь к Елене. — Не задохнулись тут у нас, не одичали?

— Что вы прибедняетесь? «Задохнулись, одичали!..»

Я любила наблюдать за тем, как Елена переходила в наступление: рывком головы отбрасывала волосы, ресницы ее почти смыкались.

— Этакое кокетство: смотрите, какие мы храбрые, как стойко преодолеваем трудности — в каких условиях живем и не ноем, сохраняем комсомольский задор и все такое!..

— А чем мы плохо живем? — спросил Трифон Будорагин. Он смотрел на Петра, не понимая.

— Вот именно, — сказала Елена. — Я живу в таком же сарае, только более древнем, времен нашествия Наполеона — в огне не сгорел, проклятый! Одно преимущество — в центре города, на Волхонке. И сплю на бабушкином сундуке.

Анка перестала разливать чай, изумленно вскинула бровки:

— Честное слово? А глядя на вас, никак этого не подумаешь! Вам бы с вашей внешностью в кино играть, а вы на бабушкином сундуке спите. Чудно!..

— Бытовые условия мне не страшны, — проговорила Елена жестко. — Страшно другое: условия бывают хорошие, а человек дрянь — душа его дрянь, помыслы дрянь!..

Петр задержал на ней долгий немигающий взгляд.

В это время, широко растворив дверь, без стука вошел высокий человек с черными тяжелыми глазами. Глаза эти я ощутила сразу; они как-то придавливали взглядом, затяжным, огорченным. Голова клонилась, казалось, от груза волос — темные и взлохмаченные, они искрились свежей сединой.

— Садитесь сюда, Григорий Антонович. — Трифон отодвинулся от стола, и человек этот молча занял его место.

Огляделся, угрюмый, седой, страшноватый.

— О, какое общество! Здравствуйте, милые дамы! — Он улыбнулся и сразу как-то приветливо потеплел весь.

Алеша тихо сказал мне:

— Это начальник строительного управления Скворцов.

Анка подала Скворцову стакан с чаем.

— Спасибо, Аня, — сказал он глуховато. — Люблю, ребята, одаренных людей, — Скворцов обернулся к Елене. — Ваша красота, девушка, — это величайший дар природы, как голос певца, руки и слух пианиста. Разница лишь в одном: они — певец, пианист, балерина — извлекают из своей одаренности материальную выгоду. Вы же доставляете эстетическое наслаждение людям даром. Разница эта в вашу пользу. И боже вас упаси использовать ваш дар в корыстных целях!..

Елена резко подалась к Скворцову.

— Зачем он мне, этот дар! — выкрикнула она. — Он мне мешает жить. Некуда скрыться от липких, жадных и наглых взглядов! Вот вам и красота…

— Вам, должно быть, немало досталось от людей, — проговорил Скворцов негромко.

— Доставалось и достается. — Елена, возможно, вспомнила, как недавно в метро у нее дрожали руки от страха перед Аркадием. — Что смотрите? — с вызовом спросила она Петра. — Ну что?! Рассуждаю не по-современному: век покорения космоса, никаких запретов, никаких предрассудков! А верность и преданность — это ведь, по-вашему, предрассудки. Слыхали…

— Вы лучше, чем я о вас подумал в первую минуту, — сказал Петр и встал.

Поднялись и Анка с Трифоном. Я тоже встала.

— Куда вы, ребята?

— Я в институт, а они в школу, — ответил Петр просто. — Извините…

Елена вопросительно посмотрела на Петра. Она была несколько разочарована, даже задета.

— Ничего себе — хозяева! Бросают гостей и удаляются!..

— Не обижайтесь, девочки, — утешила Анка. — У нас ведь занятия.

— Можно и пропустить раз-то, ничего не случится, — подсказал Трифон с тайной надеждой: видно, шел, бедняга, повышать образование без излишнего энтузиазма.

Анка прикрикнула на мужа:

— Замолчи, лодырь ты этакий! На, неси портфель…

— Я бы пропустила. — Елена не сводила глаз с Петра.

— Не могу. — Он снял с гвоздя пиджак, перекинул через руку.

Скворцов задержал его:

— Прораб Иванихин от нас уходит. Я хочу предложить на его место тебя.

— Надо подумать, Григорий Антонович.

Анка испуганно прижала к груди ладошки.

— А как же мы без бригадира?

— Что ты, Аня! У вас столько отличных ребят. Любого ставь — потянет. Орлы! Вот хотя бы Токарев. Чем не бригадир? Молодой, задиристый, со смекалкой. — И спросил Алешу: — Сможешь?

— Он сможет, — вырвалось у меня. — Честное слово, сможет!

Алеша вскинулся, сбросив со спины мою руку. Трифон презрительно фыркнул.

— Он еще мастерок держать в руках не научился.

— Научится, — сказал Скворцов. — Ну как, Гордиенко?

Петр выжидательно стоял у двери и безотрывно смотрел на Елену.

— Что? — спросил он, словно очнувшись. — Разрешите нам подумать, Григорий Антонович. — Петр вышел, уводя с собой Анку и Трифона.

Тонкая понимающая усмешка сузила выпуклые глаза Скворцова: он заметил, как Петр смотрел на Елену и как от необходимости покинуть ее с досадой хлопнул дверью. Помолчав немного, он поднялся, собираясь уходить. Алеша удержал его:

— Посидите с нами еще немного, Григорий Антонович.

Скворцов остался.

— Вообще-то мне торопиться некуда… Токарев, сходи, пожалуйста, за мастером Бабуриным.

— Его нет, он учится вместе с Петром Гордиенко. — Алеша взглянул на заскучавшую Елену и заявил вдруг: — Между прочим, я бы занятия пропустил.

Я ревниво хлопнула его ладонью по лопаткам.

— Вот ты какой! Увидишь красивую девушку, все бросишь и к ней!

— Я — да, к ней, Женя. — Алеша придвинулся ко мне чуть плотнее. — Но Петр, как видишь, по-другому решил. Упорный, черт…

— Я люблю этого парня, — сказал Скворцов. Сумерки, сгущаясь, словно зацепились за его щетину на подбородке, черными тенями осели в глазницах, выделив крупные белки. — Кроме того что он упорный, он еще и умница. Поэтому я и уверен, что он скоро вернется: не состоятся занятия, преподаватель заболел или еще что-нибудь в этом роде…

Отодвинув от себя стакан с недопитым чаем, откинулся на спинку стула, сунул в угол губ сигарету.

— Мужество и упорство вырабатываются путем насилий над своими желаниями, — заговорил он, взмахивая тяжелой рукой. — А у наших желаний чаще всего бывает одно направление — на праздные удовольствия. Это не требует ни особых духовных качеств, ни высоких мыслей, ни больших чувств. Плыви себе по течению, поглядывай на зеленые бережки. Против течения способны грести только сильные характеры.

Елена положила локоть на стол, далеко отставив его от себя, подперла щеку.

— Все это слова.

Скворцов помедлил, раскуривая новую сигарету.

— Вы правы, — заговорил он; от дыма сигареты слова его казались дымными и горькими. — Рассуждать, давать оценки людям, поступкам, критиковать — легко, даже приятно. Труднее, конечно, создавать. Ох как это трудно — создавать!.. Ты не пьешь? — спросил он Алешу.

— Нет.

— И не надо. Когда жизнь нанесла мне нокаут — было такое время, — я растерялся. Я стал пить — от страха. Пил страшно, безудержно, до скотского состояния. Отовсюду выгоняли… Потом бросил — надоело. Надоело, и все!.. Перестал ощущать мир. В голове, в глазах, в сердце — дурман, муть и больше ничего. Перестал различать звуки, краски, запахи — мир исчез навсегда. Бросил пить, и все вернулось: звезды, запах сирени, лунный трепет на воде, звучание музыки. Шопен… Вы любите Шопена? Изумительный музыкант. А как смеются дети, Алеша?.. Все это я услышал и увидел недавно. А десяток лет был просто выброшен из жизни… Мне уже за сорок, а биография моя уместится на четвертушке листа бумаги. Светлых пятен в ней немного — время детства и война, годы великой встряски. Жестокие и пользительные годы!.. Я это говорю вам для того, ребята, чтобы вы ценили жизнь со всеми ее неурядицами, со всеми трудностями и цеплялись бы за каждый ее день, за каждый час — руками, зубами, всем своим существом… И за хороших людей надо держаться. Встретил хорошего человека и не упускай, держись за него…

Елена поморщилась и вздохнула, с упреком взглянула на меня, точно спрашивала, зачем я ее сюда привезла. Она тосковала оттого, что не могла отделаться от Аркадия, что ожидало ее бурное, мучительное объяснение с ним, что предстояло нести наказание за свой поступок, а какое это будет наказание — неизвестно. Действительно, зачем я ее притащила с собой? Это для меня здесь лучше, чем в родном доме, — здесь Алеша, вот он, рядом, я ощущала тепло его плеча. Елене все это чуждо. Я даже почувствовала свою вину перед ней…

— Лена, хочешь, пойдем куда-нибудь все вместе? В кино или в парк? Потанцуем…

— Я прошу вас подождать, — сказал Скворцов. — Скоро придет Петр.

— Кино надоело, — лениво проговорила Елена. — Все одно и то же: герои для вида поссорятся из-за пустяков, для вида помучаются, а потом обязательно обретут согласие, мир и счастье. И на танцах тошно. Молодые люди с прилизанными волосами танцуют с серьезными, даже скорбными лицами, точно выполняют какую-то важную обязанность. Мыслители со щепоткой мозгов в черепной коробке! А девчонки млеют под музыку. Смотреть на это со стороны, да еще в плохом настроении, ужасно…

Скворцов терпеливо завозился, громоздкий и какой-то мохнатый в сумерках.

— Скажите, Елена, — я хочу понять, — почему вам скучно? Молодая, красивая…

— Не знаю, — отозвалась Елена резко. — Добрых и сердечных людей мало, вот в чем наша трагедия. Зато мерзавцев хоть отбавляй. На каждом шагу. Если бы я могла, если бы мне дали такое право, то я душила бы их. Без всякой жалости! Удивительно: человечество совершило такой трудный путь к своему совершенству — через века! А подлецов не убавилось, они увеличиваются в геометрической прогрессии.

Я незаметно надавила ей колено, чтобы она не наговорила еще больших резкостей. Но она отшвырнула мою руку:

— Знаю, что говорю.

Скворцов произнес задумчиво:

— Добрых людей мало… Странно! А может быть, вы их не в той стороне ищете? Может быть, проходите мимо них, не умеете замечать?

— Может быть.

— Вот, например, Гордиенко. Присмотритесь-ка к нему. Это человек простой и в то же время сложный. Отличный строитель, учится на третьем курсе института… Не «работяга», по выражению некоторых чванливых молодых людей, а творец — извините за громкое слово — с большой задачей в жизни, с высокой целью. Прикажи пробиться к звездам, или в морскую глубь, или повести в атаку батальон — поведет, пробьется, приказ выполнит. А в остальном — чувство прекрасного, поэзия, музыка, — в этом он вам не уступит. И женщину чтит превыше всего на свете. Это я знаю точно…

— Что и говорить — идеал, — обронила Елена тихо, с издевкой.

— Если хотите, идеал, — согласился Скворцов. — Я это говорю только потому, что вы мне тоже нравитесь… А вообще, девушка, для собственного утешения думайте, что грусть и печаль — большое духовное богатство!..

— Такого богатства, печали и грусти, у меня девать некуда. Миллионерша! — Елена усмехнулась невесело. — Пойдем отсюда, Женя.

Рывком распахнув дверь, вбежал Петр Гордиенко, встревоженный и запыхавшийся. Увидев всех нас в сборе, он облегченно вздохнул, включил свет.

— Ух, жарко!.. Занятия не состоялись: преподаватель заболел.

Мы засмеялись. Скворцов мотнул лохматой седой головой:

— Мы так и думали…

Петр, должно быть, догадался, почему мы так думали, и отвернулся, чтобы скрыть смущение. Елена слабо улыбалась, опустив глаза. Петр сел на стул и бросил себе на колени пиджак.

— Боялся, не застану вас…

Елена с появлением Петра оживилась, даже преобразилась. Это хорошее предзнаменование!

Мы выбежали из общежития. Синева над головой загустела и отяжелела. Ветер нес от березовых рощ горьковатые запахи и темноту. Над городом еще не зажигались огни.

— Вы хорошо сделали, что вернулись, — сказала Елена Петру. — Скажите, почему вы вернулись? Только честно.

— Преподаватель заболел.

— Врете.

Петр взглянул ей в глаза:

— Из-за вас, Елена.

— Спасибо, Петр. — Она подхватила его под руку.

Возле университета мы разъединились.

— Давай улизнем от них, — шепнула я Алеше.

— Неудобно как-то. Обидятся.

— На что? Разве они не поймут, что нам хочется побыть наедине? Им тоже. Сейчас я у них спрошу. — Я приостановила Елену, Петра и объявила почти торжественно: — Мы вас покидаем, не сердитесь.

Елена живо отозвалась:

— Желаем весело провести время.

— Вам так же! — крикнула я и, убегая, схватила Алешу за рукав.

Мы побежали мимо шумных, играющих огнями, как бы пенящихся фонтанов, жадно вдыхая воздух, насыщенный водяной пылью. Мокрая пыль омывала лица. Безотчетный восторг охватил меня. Перед нами лежал простор. Внизу над Москвой вспыхнул свет. Красноватое зарево плеснулось ввысь, окатило берег, и у Алеши на кончиках волос, на бровях вспыхнули капельки воды. Он нетерпеливо пожал мне пальцы и посмотрел под гору. Я поняла. Мы слетели по лестнице вниз, на первой же затененной дорожке остановились и поцеловались. У меня было такое ощущение, будто земля качается, уплывая из-под ног.

— Не могу больше, — прошептала я, отрываясь от него. — Я, наверно, ужасная, совершенно безвольная. Я тебя люблю, Алеша. — Я приложила обе ладони к его груди. — Пусти меня сюда, навсегда…

— Ты давно здесь, Женя. — Шепот его был сдавлен волнением. — Моего тут ничего не осталось, все твое. Навсегда…

— Я начинаю побаиваться себя, Алеша. Надо что-то делать.

— Да. — Он был бледен, глаза прикрыты, точно ему было очень больно.

— Я не могу прожить без тебя и одного дня.

— Я тоже.

Мы опять обнялись — щека к щеке. Над головами шумело счастье, как весенняя роща. Мир распахнулся настежь, и перед нами открылось чудо — бесконечная голубая дорога в вечность.

— Я решилась, Алеша. Мы должны быть вместе, мы поженимся. Ты согласен?

— Да.

— Я все обдумала. Первое время мы будем жить у нас.

— У вас я жить не стану.

— Это же ненадолго, Алеша, не упрямься…

— Все равно не стану. Я буду…

Я закрыла ему рот ладонью.

— Замолчи. Я знаю, что ты скажешь: будешь чувствовать себя связанным, зависимым, несвободным и все такое. Понимаю. Но ведь это временно, Алеша. Ну, месяц, два, не больше. А там придумаем что-нибудь. Не понравится — уйдем, снимем комнату. Ты, пожалуйста, не думай, что мои очень строги или горды. Я немножко наговаривала тебе на них. На самом деле они очень простые. Мама сделает так, как захочу я. А папа сделает так, как захочет мама. Вот и все. Кроме того, я знаю, что ты в обиду себя не дашь! В воскресенье, послезавтра то есть, ты приедешь к нам — просить моей руки. Я тебе объясню, как проехать и найти нашу дачу.

Алеша рассмеялся, вздохнул.

— Ох, трудная это работа — просить руки!.. — Он взял мою руку и прижал к своей щеке, к губам. Глаза его неестественно блестели в темноте.

АЛЕША: Я всегда испытывал какой-то трепет перед свиданием с матерью после каждой отлучки. В детстве я возвращался из школы с таким ощущением, будто не виделся с ней страшно долго. В армии, неотступно преследуя, тревожила одна и та же картина. Вот я взбегаю по шаткой деревянной лесенке, вот отворяю дверь, в коридоре стоит мать, и я вижу ее глаза. Когда на глаза ее набегают слезы, то кажется, что они мерцают, как звезды, рождая лучики света. Она являлась перед моим взором всегда добрая и обеспокоенная. Эта обеспокоенность родилась в ней, должно быть, в тот момент, когда я сделал первый самостоятельный шаг, и не покидала ее до сих пор: не споткнулся бы, не упал бы… Казалось, тоска и нежность всех сыновей прошедших тысячелетий заполнили мое сердце.

Сердце мое тревожно вздрогнуло, когда я вошел в свою комнату и увидел мать. «Неужели случилось что?» — подумал я в первый момент. Она сидела на моей койке, худенькая, притихшая, кроткая — терпеливо ждала меня. Голова ее была повязана белым чистым платком — по-старушечьи.

За столом Анка и тетя Даша перебирали гречневую крупу. Втроем они вели тихую женскую беседу.

Я наклонился, и мать поцеловала меня в бровь.

— Давно ждешь? — спросил я.

— Вроде недолго, — ответила она.

Анка заметила с явным недовольством:

— Ничего себе — недолго! Пришли засветло, а сейчас поздний вечер. Распустились совсем. Скоро я за вас возьмусь!..

Мать ласково улыбнулась, глядя на нее:

— Да разве справишься ты с ними, такими верзилами. Маленькая-то ты какая…

— Справится, — сказала тетя Даша. — Я помогу, если что…

— Они у меня вот где все! — Анка показала матери крепко сжатый кулачок, и они все трое рассмеялись.

— А ребята где, Аня? — спросил я.

— Петр в институте. Трифона прогнала к Илье задачки решать.

Я сел рядом с матерью, взял ее шершавую, в морщинах, руку в свои.

— Совсем забыл ты нас, сынок, — упрекнула мать. Она не удержалась бы от упреков, если я отлучился бы даже на один день. — От Семена только и узнаем, что ты жив и здоров…

— Все некогда, мама, — сказал я невнятно. Анка взглянула на меня с тонкой улыбкой: она-то знала, кому принадлежало все мое время. — Как старик, мама? — спросил я.

— Отец тоскует без тебя, Алеша, — ответила мать. — Часто остановится посреди комнаты, вздохнет и скажет с обидой: «Не раз небось мимо дома проходил, а не заглянул. Что за люди пошли, не понимаю!..» Иван с Татьяной получили квартиру, в Измайлове теперь живут. Так отец один теперь весь день. И вечер тоже. Ну и… Зайди ты к нему, пожалуйста, покажись…

— Завтра зайду, мама, — сказал я, мне вдруг стало глубоко жаль отца. — Обязательно. Поговорить надо.

— Может, переехал бы назад, Алеша? — спросила мать несмело и просительно. — К нам?

Тетя Даша пристально взглянула на меня, ожидая, что я отвечу. Я замялся:

— Стоит ли, мама, я уж привык тут…

Тетя Даша как будто с облегчением вздохнула.

— Я знала, что он так скажет, — заметила она, обращаясь к матери. — Ох, и зараза — это общежитие! Засасывает, как болото. Неуютно у нас тут, шумно, как на базаре, да и не приспособлено для семейного гнезда. Об удобствах знаем понаслышке. А поди ж ты! Уезжать неохота. Я и сама тревожусь: как буду жить в новом доме, одна? Не представляю даже…

— Конечно, — сказала Анка, ссыпая крупу в кастрюлю. — Все время на людях, всегда вместе. Хотя и хочется все-таки пожить в отдельной квартире с чистой кухней, с ванной…

Мать озабоченно следила за мной, за Анкой.

— Думала, тебе здесь голодно, сынок. Теперь вижу, что ошибалась. С такой хозяйкой голодными не насидитесь. И до чего же ты хорошая, девушка, — сказала она Анке. — Веселая, все умеешь.

Анка засмеялась.

— Это я только с виду хорошая. А на самом деле я озорная!

— Да уж видно, какая ты озорная… — Мать поднялась и стала прощаться. Она поцеловалась с тетей Дашей, потом с Анкой, и мы с ней вышли.

Я проводил мать до метро. Расставаясь со мной, она напомнила еще раз:

— Зайди непременно. Да, забыла сказать: Лиза в родильном доме. Девочку родила. А с Семеном творится что-то неладное…

На другой день, перешагивая порог старого дома на Таганке, я думал об отце, о предстоящем мужском разговоре с ним.

В коридоре племянница Надя схватилась обеими руками за полу моего пиджака и потянула в комнату.

— Алеша приехал! — Она всегда радовалась, когда я появлялся. — Гляди, бабушка, Алеша!

— А ты почему здесь?

— Завтра же воскресенье, — объяснила девочка.

Мать вышла из кухни, печально улыбнулась всеми своими морщинками.

— К отцу-то поди скорее.

В комнате стоял крепкий табачный чад — отец беспрерывно курил. Он сильно изменился, как будто усох немного. Лысина совсем поблекла, над ушами торчали высушенные, как бы неживые пряди волос. Я обнял его костистые, клонившиеся книзу плечи. Потом мы сели к столу. Отец вынул из пачки папиросу, но курить не стал, закашлялся. Кашлял долго, держась за край стола.

— Ты бросил бы курить-то…

Усы его пошевелились от невеселой улыбки. Не только глаза, но борозды на лбу, даже руки, с поразительным покоем и усталостью лежавшие на столе, выражали стариковскую печаль.

— Работать бросил, выпивать нельзя, теперь на курево запрет накладывают. Что остается? Самое горькое в человеческой жизни, Алеша, пенсионная пора, пропади она пропадом! Просил отвести место для сарайчика во дворе, попилил бы, построгал. Не дают.

— А ты здесь, в комнате, — посоветовал я. — Отгороди уголок и строгай.

— Мать ворчать начнет… Ладно обо мне. Как ты, Алеша?

— Ничего, папа. Первое время плохо было, да и тяжеловато, а теперь ничего, привыкаю…

— С учебой, значит, ничего не вышло?

— Учиться я буду. В вечернем или в заочном. Это решено.

Я вдруг взволновался, пальцы забегали по столу, точно искали точку опоры, наткнулись на пачку папирос, вынули одну, поднесли ко рту. Отец удивился:

— Ты стал курить?

— Нет, это я так… — Я аккуратно положил папиросу в пачку. — Отец, я пришел поговорить с тобой. И с мамой… Мы решили пожениться.

Отец томительно долго молчал. Задумчивое облачко дыма дрожало над ним, розовое в луче заходящего солнца.

— Кто это мы? — спросил он.

— Я и Женя. Она приходила к нам один раз. Помнишь?

— Помню. И без тебя один раз была. — Отец опять замолчал, вздохнул. — Хороша больно. Такой легко можно под каблук попасть. И думается мне, избалована она немножко — семья-то генеральская, не забывай…

— Что ты, папа! Женя обыкновенная, простая! И потом, знаешь, неизвестно, что лучше, самому быть под каблуком или бросить под свой каблук жену, как это сделал Семен. По-моему, лучше жить, не применяя каблуков.

— Тоже верно. Ну, и где вы собираетесь жить?

— Пока у ее родителей, на Пионерских прудах. Квартира у них большая. — Отец с недовольством покосился на меня из-под нависшей брови, и я поспешно дополнил: — Временно, конечно…

— А может, тебе не надо к ним забираться? Переселяйтесь к нам. Иван выехал, его половина свободна.

— Нет, папа. Поживите вы с мамой попросторней. Хватит вам жаться по углам.

— Ну, гляди, — проговорил отец. — Я бы на твоем месте подождал немного, потверже на ноги встал. Создавать семью — не в игрушки играть. Обязанность эта серьезная, тут все надо глубоко продумать, сын, прежде чем совершать такой шаг. Вперед заглянуть надо, силы свои рассчитать. Горе берет, когда видишь, как женитьбу в комедию превращают. Сколько слез, сколько изломанных жизней! Очень много среди хороших людей вертопрахов разных, которые только и делают, что сходятся да расходятся да детей кидают. Где уж им думать о воспитании детей, если сами не воспитаны. Общество должно бороться с такими элементами, как со злом. Тебя это, конечно, не касается… — Он подумал, покурил немного и сказал, взглянув на меня с улыбкой: — А может быть, ты и прав, Алеша, начинать жизнь, добиваться цели вдвоем-то легче, да и повеселее. Женись.

— Спасибо, папа, — прошептал я.

Из комнаты Семена в приотворенную дверь донесся слабый и какой-то трескучий писк, словно нечаянно тронули дребезжащую струну. Я взглянул на отца.

— Лиза родила, — сказал он. — Недавно привезли из родильного дома. Мучается женщина — занемогла.

Я почувствовал неловкость: так поглощен своими интересами, что даже не справился о домашних. Неслышно, на цыпочках приблизился к двери, заглянул в комнату.

Лиза лежала в кровати, вытянувшаяся, плоская, точно бестелесная, и, если бы не запрокинутая голова со вздернутым подбородком и раскинутыми по подушке волосами, можно было подумать, что кровать пуста. У изголовья, склонившись над ней, сидел Семен. Он плакал. Неживые, досиня выжатые губы Лизы зашевелились.

— Зачем мне жить? — едва слышно прошептала она. — Опять маяться, унижаться? Сперва маялась одна, теперь будем маяться вдвоем с маленьким… Устала я, Сема. Жить с тобой устала… Не хочу больше. Умереть хочу…

Семен осторожно гладил прядку ее волос:

— Я больше не обижу тебя ни одним словом. Сейчас позову отца с матерью, соседей и при них клятву дам: не обижу. И пить брошу. Родная моя, хорошая… Я без тебя пропаду. — Он вдруг с ужасом схватил ее руку. — Ты не дышишь, Лиза! Лиза! Очнись, открой глаза!

Лиза повернула голову и вздохнула. Сквозь смеженные ресницы пробилась и повисла крупная горькая слеза.

— Не верю я тебе… Не верю. Господи, помоги мне!..

Семен ткнулся лбом в висок ей, утопил лицо в раскиданных ее волосах.

Глазам моим стало горячо от слез. Я вернулся к отцу.

Вошла мать. Из кастрюлечки, которую она несла, вырывался пар. Она скрылась за дверью, откуда опять послышался писк новорожденного. За ней пробежала Надя.

Мы сидели за столом, молчали. Я думал о Семене. Что-то во мне перевернулось, когда я увидел этого забулдыгу плачущим. Должно быть, в человеке проявляются самые высокие порывы духа в моменты защиты жизни. Семен отстаивал источник жизни — свою семью…

Он вышел к нам потерянный, страх согнал с лица живое, всегда беспечное выражение. Желтая кожа туго обтянула скулы.

— Врач не пришел? Мне послышался звонок. Здравствуй, Алеша. Видишь, как… — И побежал в коридор вызывать «Неотложную помощь».

В воскресенье я поехал за город просить руки Жени. Старомодное это выражение — «просить руки» — настраивало на веселую струну, и все, что должно было произойти, представлялось мне старинным водевилем. И сам себе я казался смешным, неумело играющим свою роль.

Ребята долго и тщательно снаряжали и наставляли меня, точно отправляли в далекое путешествие. Петр снял с вешалки свой новый костюм, светло-серый, сшитый по последней моде.

— Надень, — сказал он; мы были одного роста. — И рубашку надень. И ботинки.

— А галстук подвязать? — спросил я.

Анка оценивающе взглянула на меня и решила:

— Надо подвязать. Возьми мой платочек и сунь его вот в этот кармашек. Я у многих видела платочки в этих карманах. Так представительней.

Трифон презрительно фыркнул:

— Ха! Был парень как парень, а стал пижон какой-то, стиляга. Смотреть противно!

— Много ты понимаешь в одежде, — заметила ему Анка. — Чудо, как ты хорош, Алеша! Я бы за такого выпорхнула, не раздумывая.

— Поговори у меня, — проворчал Трифон. — Только и мечтаешь, как бы выпорхнуть…

Я повернулся к Петру. Он ободряюще подмигнул черным и насмешливым глазом:

— Картинка! Сойдет, солдат.

Петр проводил меня до остановки. В ожидании автобуса мы тихо прохаживались вдоль дороги.

— Самое главное, Алеша, держаться проще, естественнее. Ну, генерал! Не съест же он тебя… Они, военные, может быть, и не страдают излишней чувствительностью, но уважают храбрых. Так что не робей. Ты отстаиваешь свое, можно сказать, кровное. Наступай!..

С этим бесшабашным настроением «отстаивать свое, кровное, наступать» я и впрыгнул в автобус. Петр, подсаживая, похлопал меня по спине: желал удачи…

В автобусе я успокоился и взглянул на все это всерьез. Дорогой я думал о том, что мне сказал отец, о той ответственности, которую я на себя взваливал, о том, как вести себя с родителями Жени. Я должен с самого начала дать им понять одно и очень важное: я независимый. Никаких условий, которые унижали бы мое достоинство, подчиняли волю, — не приму. За то, что временно приютили, — спасибо. Все остальное касается нас двоих — мы знаем, как нам жить. И Женя должна с этим согласиться.

По плану, начертанному рукой Жени, я без труда нашел дачу генерала Каверина. Она была обнесена высокой ганочной изгородью. У калитки остановился и сразу почувствовал, что весь мой наступательный дух исчез. Три веточки гладиолусов, купленные у вокзала, как-то вдруг утеряли свежесть, сникли и выглядели нищенскими. Но цветы я не бросил. Для Жени они дороже любого пышного букета. Я позвонил…

ЖЕНЯ: Меня всегда тревожила тишина перед торжественным наступлением грозы, тишина затаенная, с легкими, как бы пробными рывками ветра, с глухим шелестом ветвей. В такую минуту душе становится как будто тесно в груди, она начинает испуганно метаться… Вот такая же тревожная тишина обступила меня в тот день, когда я готовилась, быть может, к самому знаменательному событию в моей жизни. Я ждала Алешу с утра, ждала мучительно, до утомления…

Мама приглядывалась ко мне с подозрением: отчего это я такая тихая и покладистая сегодня? Я помогала Нюше прибираться в доме, электрополотером натирала полы. Свою комнату наверху я просто вылизала, все лишнее выкинула, переменила занавески. На паркетном полу теплыми косыми квадратами улеглось солнце. Ветра не было, но листья березы перед окном шевелились, и желтые бархатные сережки на ней дрожали. Я представила себе, как поднимется сюда, в «нашу комнату», Алеша, близкий мне человек, как он выйдет на балкон, сощурясь, оглядится вокруг, посмотрит на острые вершины елей, улыбнется и скажет с мягкой иронией: «Неплохо устроилась буржуазия…» Я подойду и стану рядом. Много ли нужно людям для счастья? Чистый и теплый угол, ясный горизонт перед глазами и близость любимого человека…

Я ничего не хотела говорить маме заранее. Слишком хорошо знала, как она умеет разубеждать, как может поколебать уверенность, заставить перерешить решенное!.. Лучше поставить ее перед фактом…

Я спустилась в зал. Мама сидела возле камина за столиком и читала, отмечая что-то авторучкой. В очках она всегда выглядела доброй и озадаченной, в ней угадывалась — еще далеко-далеко, но уже угадывалась — бабушка. Подмывало желание сказать ей об этом, то есть о бабушке, но я промолчала, боясь обидеть: мама не соглашалась стареть. Я тихо приблизилась к ней, опустилась на корточки и подсунула голову под ее локоть.

— Не мешай! — вскрикнула она негромко. — Видишь, кляксу из-за тебя посадила…

— Мама, если тебя не знать… Я про других говорю… то по твоему виду можно подумать, что ты страшно сердитая. Но ты ведь не очень сердитая…

— Не очень? Но все-таки сердитая? — спросила мама, снимая очки.

Я потерлась носом о ее колено, как в детстве. Она запустила пальцы в мои волосы и чуть приподняла мое лицо, заглядывая в глаза.

— Что нам надо? Ну, щеночек?

— Ко мне придет один человек, очень-очень для меня дорогой. Будь с ним поласковее. Пожалуйста!..

— Что это за человек? Твой новый поклонник?

— Вроде этого.

— Почему я должна быть с ним ласкова? Он что, робок?

— Не совсем робок, но лучше, когда человека встречают приветливо.

— Я его знаю? Из какой он среды?

— Из среды людей, мама. — Меня всегда обижало, даже оскорбляло это ее деление людей на какие-то категории. Я встала, обиженная за Алешу. — Ты всегда вот так. Какое это имеет значение!

— Ну, хорошо, хорошо, постараюсь принять так, как тебе хочется… А ты иди оденься, сейчас приедет Сигизмунд Львович. Он жалуется: ты занимаешься с большой неохотой. Мне это не нравится, учти…

— Учту, мама, — послушно сказала я. — Только можно тебя спросить? — Она кивнула. — Я часто спрашиваю себя: почему у нас так мало хороших, больших музыкантов, певцов, художников, артистов?

Мама надела очки и пристально взглянула мне в глаза.

— Так почему?

— Наверно, потому, что все места в учебных заведениях, в театрах, в консерваториях должны принадлежать людям одаренным. На самом же деле они, эти места, занимаются людьми посредственными, даже совсем неспособными. Тут и знакомства сказываются, и передача профессии по наследству, хотя — и это чаще всего — наследники не имеют тех талантов, которые были у родителей, и, значит, занимают чужие места. Можно учиться музыке или рисованию, но совсем не обязательно из этого делать профессию, зарабатывать деньги…

— Это что же, такие веяния идут от нового твоего знакомства?

Я пожала плечами:

— Почему от знакомства? Разве я не могу думать сама?

Мама побарабанила пальцами по столику, точно придумывала, что мне ответить.

— Ладно, — сказала она. — Мы с тобой поговорим об этом после. — Мама придвинула к себе книгу. — Ты лучше подумай, не отвлекают ли тебя поклонники от дела. Иди.

— Тоже мне дело: надрывать голос, которого нет, — невнятно проворчала я, уходя, но мама не расслышала.

— Что ты там ворчишь, как древняя старуха? — Она всегда издевалась надо мной, когда я произносила что-нибудь невнятно. — Ступай приведи себя в порядок.

Я усмехнулась про себя: «Эх, мама, не папе нужно быть генералом, а тебе!..»

Сигизмунд Львович опоздал. Он позвонил так пронзительно и нетерпеливо, точно за ним гнались, и в дом вбежал с разлету. Дребезжащий, пронзительный голос его разнесся по всем углам:

— Извините, Серафима Петровна, но задержался не по своей воле. С нашим транспортом редко кому удается приехать вовремя. Здравствуйте!

Я слышала, как мама приказала Нюше:

— Позови Женю. Вы извините, Сигизмунд Львович, что мы не смогли прислать машину — муж уехал по делам.

Нюша поднялась ко мне наверх, обошла вокруг меня, расправляя складки на платье.

— Учитель прибежал. Ты не перечь ему, а то мать недовольная чем-то, выговаривать станет, если что не так…

— Няня, сядь, — попросила я ее с решимостью, — я хочу тебя спросить.

Нюша села в кресло, испуганно замигала своими маленькими глазками.

— Я стала тебя бояться, Женя. Ты меняешься на глазах, и я не могу угадать, что ты сделаешь через минуту. О чем ты меня хочешь спросить?

— Я хочу сказать папе, что мне не нужны уроки пения, что это пустая трата денег и времени, моего и учителя. Хотя ему все равно, он за это получает деньги.

Нюша замахала на меня рукой, заговорила всполошенно:

— Что ты, Женечка! И не думай. Ничего, кроме ссоры, из этого не выйдет, это я доподлинно знаю. Если Серафима так постановила, то так и будет, и никакой маршал приказ ее не отменит. В доме старше ее человека нет. Она глава и командир, и все ей подчиняются. Так уж заведено. Ты же это знаешь, Женя. И не начинай. Ты лучше постарайся петь как следует, не серди ее.

— Ладно, пойду петь, — сказала я, — хоть мне и тошно петь. Понимаешь, тошно, няня!..

Сигизмунд Львович забавлял меня своей чрезмерной старательностью. Похоже, он и в самом деле намеревался сделать из меня певицу. Наивный младенец! Это был щупленький, страшно нервный и вспыльчивый человек с небольшими усиками, похожий на Чарли Чаплина. Кроме музыки, Сигизмунд Львович, по-моему, ничего в жизни не знал и знать не желал. Подбежав к инструменту, он крутил винтовой стул, сперва вверх, потом вниз, садился, вскакивал и опять крутил. Нотные листы раскрывал, как волшебную книгу, а клавиши поглаживал, как пальцы любимой женщины. Повернув ко мне лицо, он шевелил усиками.

— Ну-с, девочка, приготовимся…

И начинались мои мучения!

Сегодня Сигизмунд Львович меня особенно раздражал: придирался, заставляя повторять одно и то же по нескольку раз, непоседливо крутился на стуле, кивал головой и тут же страдальчески морщился, как от зубной боли.

— Может быть, отложим сегодня? — Я заискивающе улыбнулась учителю.

Сигизмунд Львович вскочил, вспылив, глаза его округлились и как будто порозовели.

— Опять? Нет, сударыня, я не намерен совершать такие путешествия, чтобы услышать ваше очаровательное «отложим»! Извольте заниматься. — Он покосился на маму и недовольно пошевелил усиками.

Мама оторвалась от бумаг, взглянула на меня поверх очков и уронила сдержанным голосом:

— Евгения…

Я прекрасно знала, что может последовать за этим медленно произнесенным словом, и поспешно обратилась к учителю:

— Ну, пожалуйста, Сигизмунд Львович…

Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила…

И эта злосчастная урна, и мой голос, оплакивающий ее, надоели мне до чертиков!

Сигизмунд Львович резко оторвал пальцы от клавишей и опять вскочил.

— Что с вами? Вы совершенно не слышите, что поете! — Он в изнеможении сел и, ослабив узел галстука, расстегнул ворот рубашки.

Я виновато улыбнулась:

— Простите…

Мама строго, все так же пристально наблюдала за мной поверх очков, пыталась догадаться, что со мной происходит. Сигизмунд Львович повернулся к инструменту и попросил:

— Пожалуйста, Женя, повнимательнее…

В это время в зал вошел папа. На свете, наверное, нет человека более красивого, чем мой папа, добрый, застенчивый мой генерал с синими глазами и седой головой. Громадный, он очень осторожно, на цыпочках, чтобы не производить шума, направился к маме. Сигизмунд Львович, заметив его, встал и поклонился.

Воспользовавшись паузой, я подбежала к папе, закинула руки ему за шею и шепнула, поцеловав в щеку:

— Папа, ты меня любишь?

Он по-солдатски вытянулся, руки по швам, и отчеканил — он не был лишен юмора:

— Так точно, люблю! Зачем вам мое признание?

— Просто захотелось заручиться твоим расположением.

Мы рассмеялись. Мама с осуждением покачала головой:

— Как дети!..

Папа понял, что помешал занятиям, кивнул учителю:

— Извините, Сигизмунд Львович. Ухожу…

Мама вышла из зала следом за папой. Я вернулась к учителю и посмотрела на часы, стоявшие на камине. «Урну с водой уронив», — запела я. Вдруг голос мой дрогнул и оборвался — в прихожей зазвонили. Мама вернулась за бумагами.

— Кто пришел? — спросила я.

Мама равнодушно ответила:

— Молочница.

И ушла.

АЛЕША: После того как я позвонил, пришлось подождать. С крылечка сошла женщина и, шаркая по цементной дорожке огромными, не по ноге, ботинками, затрусила к калитке. Была она простоволосая, лицо в лукавых морщинках, взгляд острый, плутовской. «Должно быть, Нюша», — подумал я. Мне о ней часто рассказывала Женя.

Нюша отворила калитку настолько, чтобы я мог пролезть в нее боком, затем быстро захлопнула и повернула ключ. Заметив у меня цветы, она хмыкнула.

— Ну и букет у тебя, парень, — курам на смех! Кинь его, я нарву своих…

По обе стороны дорожки росли гладиолусы, флоксы, пышные, свежие, яркие. А дальше, на площадке перед самыми окнами дома, цвели розы…

— Не надо, — сказал я Нюше.

Она опять хмыкнула.

— Скажите пожалуйста, какой гордый! Иди, иди. Сейчас с тебя гордость-то сшибут… — И юркнула в дверь впереди меня.

В передней меня встретила мать Жени — Серафима Петровна, крупная женщина в темном костюме. Некоторое время мы смотрели друг на друга — я стесненно, с неловкостью, она проницательно и оценивающе. До сих пор мне не встречались лица такой силы и выразительности: огромные глаза, короткий, чуть широковатый, но ладный и энергичный нос и негритянского склада губы точных, красивых очертаний.

— Здравствуйте! — Она протянула мне руку и назвала свои имя и отчество. Я назвал себя. — Моя дочь ждет вас. Но она сейчас занята. Посидите немного здесь или в саду. Она скоро к вам выйдет.

От этой любезности, почти театральной, повеяло отчуждением. Не Женя, а именно, «моя дочь»… Я почувствовал, как спины моей коснулись колкие морозные иголочки, — это не к добру, так бывало со мной всякий раз, когда нужно было решиться на рискованный поступок или вызывающий ответ.

— Мы, ваша дочь Женя и я, решили пожениться, — сказал я раздельно. — Я пришел сообщить вам об этом.

Наступила пауза. Сквозь застекленные двери из глубины дома пробивался сюда слабый Женин голосок: «Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила…»

— Пожениться?.. — прошептала Серафима Петровна и в смятении оглянулась на дверь. — Вы?.. Да вы с ума сошли вместе с Женей!.. — Бледность омыла ее лоб, затем залила все лицо, выбелив даже губы.

Я поразился: до чего же она испугалась!

Серафима Петровна тяжело опустилась на стул и взмахнула рукой. Нюша, должно быть понимавшая все ее жесты, сунулась в боковой коридорчик. В переднюю поспешно вошел генерал-лейтенант, недоуменно взглянул на жену.

— Что случилось?

— Это ужасно! — сказала Серафима Петровна и опять взмахнула рукой. — Они хотят пожениться. Это ужасно!..

Генерал посмотрел на меня с суровым любопытством.

— Пожениться? Что за чертовщина!..

Он шагнул ко мне. От орденских планок, от Золотой Звезды Героя зарябило в глазах.

— Откуда вы? — спросил генерал. — Кто вы такой?

В первый момент я немного оробел: сказалось трехлетнее пребывание в армии. Вытянулся, вскинув подбородок.

— Алексей Токарев, — отчеканил я, потом добавил тихо и с достоинством: — А вообще — человек.

Генерал улыбнулся, приподняв брови.

— Ну, здравствуй, человек! — Он взял меня за плечи, повернул лицом к свету. — Дай хоть взглянуть на тебя. Сердитый!.. На кого сердитый-то? На себя? На нашу мужскую долю, на жизненную неизбежность — жениться? Как зовут-то, говоришь? Алеша! Очень хорошо! Ты ведь пришел не на чашку чая, а взять в жены нашу дочь. Вопрос немаловажный. Как ты считаешь? — Шутливо-снисходительный тон его раздражал: и без того было тошно. — Хотелось бы знать, что представляет собой будущий муж моей Женьки.

— Я каменщик, — сказал я так, как сказал бы: «Строитель межпланетного корабля!» — Работаю в Юго-западном районе на строительстве жилых домов. В институт не сдал. Буду учиться заочно.

— В армии служил?

— Так точно. Парашютист.

— Вижу по выправке. Значит, каменщик? Это, конечно, не густо… Но нас с тобой это не должно смущать. И генерал был солдатом, профессор — студентом, а начальник строительства — каменщиком. Все это в порядке вещей. Давно знаешь Женю?

— Полтора месяца.

— Считаешь, что срок достаточный для женитьбы?

Я пожал плечами:

— А вы считаете, что для этого нужно не меньше трех лет? Или пяти? Или, может быть, десяти?

— Нет, я так не считаю. — Генерал неожиданно подмигнул мне синим глазом, ободряюще кивнул и понизил голос: — Верю в любовь с первого взгляда. — От этого кивка у меня потеплело на душе. — Все это хорошо, Алеша. Но я посоветовал бы тебе подумать, прежде чем жениться. Не справишься ты с ней, характер у нее…

— У меня тоже характер, — быстро заверил я.

— Ну, гляди… Что же мы тут стоим! Пройдем ко мне, поговорим, обсудим положение дела. — Он подтолкнул меня к лесенке, ведущей наверх.

Серафима Петровна, оправившись от потрясения, встала порывисто. Плечом оттеснила мужа. Она, должно быть, боялась, как бы генерал не увел меня к себе, боялась, что вопрос решится в нашу с Женей пользу.

— Молодому человеку нечего делать у тебя, — приглушенно сказала она.

— В чем дело, Сима? — сказал генерал. — Успокойся. Дай познакомиться с парнем.

— Незачем тебе с ним знакомиться. Ты слишком просто смотришь на все. За судьбу дочери ответ несу я. — Серафима Петровна обернулась ко мне: — Ты понимаешь, какую берешь на себя ответственность? Разве ты подготовлен к семейной жизни? Что ты можешь? Жене пора устраивать свою судьбу. Она должна поступить в консерваторию. Семейная жизнь для нее сейчас — обуза. Ей еще рано. Да и ты не устроен. На что вы будете жить? Сколько ты получаешь? Гроши. А ей даже стипендию не дают.

— Семейное счастье не измеряется количеством денег, — процедил я сквозь зубы.

— Нет, к сожалению, измеряется. Нехватки и нужда глушат любовь, как сорняки.

— Сима!.. — Генерал осуждающе покачал головой. — Ну что ты говоришь? Подумай!..

Она нетерпеливо и сердито сказала:

— Ты лучше уйди. Прошу тебя, Гриша. Оставь нас. Я знаю, что делаю.

И он, нахмурившись, ушел: не хотел при мне затевать с женой спор. Да, возможно, и соглашался с ней.

— Не обижайся на меня. — Серафима Петровна приложила ладони к вискам. — Я мать. Я старше вас, и я лучше знаю, что нужно тебе и ей…

Я почувствовал, что стою на краю пропасти и Серафима Петровна с беспощадной настойчивостью сталкивает меня туда. Еще одно движение, и я полечу вниз головой, разобьюсь насмерть. Я шагнул к двери, откуда слышался Женин голос.

— Я хочу ее видеть. Пропустите меня.

Серафима Петровна загородила дорогу.

— Нельзя! — глаза у нее дико расширились. — Я прошу вас не появляться здесь. А дочери запрещу встречаться с вами! Уходите!

— Вы — изверг, — сказал я тихо и медленно. — Я ненавижу вас.

Ощупью отыскав дверь, я вышел. Молоденький солдат-шофер посторонился, пропуская меня.

Впереди, шаркая мужскими ботинками по дорожке, трусила Нюша.

— Ох, женщина! Ну, женщина!.. — приговаривала она, то ли осуждая, то ли восторгаясь. — Как сказала, так и будет. Железная! Ты уж не горюй! Мало ли на свете девчонок. Жених у нее есть, у Женечки, вот в чем дело-то, Алеша…

Я не мог выносить ее сочувствия.

— Не нуждаюсь я в ваших советах! — резко бросил я, растворяя калитку, и побежал прочь.

За поселком, в конце изгородей, ноги мои точно надломились. Меня качнуло с дороги в лес и швырнуло в траву. Силы иссякли, сердце остановилось, дыхание оборвалось…

Из-за облака, протянувшегося вдоль горизонта зеленоватой льдистой кромкой, вывалилось солнце. В лес хлынули бурные багровые потоки. Они подхватили и понесли меня по течению — во мглу, в забытье. Я плыл, кажется, бесконечно долго, пока сумерки и тишина не загасили огненные потоки. Тогда я пришел в себя. Сильно болел локоть от удара о пень… Вспомнились слова Нюши: «гордый»… Какая злая ирония!.. Какой я гордый — я уничтоженный. И на свете никому нет дела до моего горя. Пока на земле жив человек с живым сердцем, горе неотступно будет следовать за ним, подстерегать и хватать на каждом шагу, чтобы свалить, уничтожить…

Я только сейчас в полную меру осознал, какой я был глупец. Возвышенный, романтичный глупец! Во что-то искренне поверил, на что-то понадеялся, рисовал в воображении почти идиллические картины совместной жизни с любимым человеком. О каком-то достоинстве думал, о независимости. Смешной донкихот! На свете есть большая, преданная и бескорыстная любовь и есть пошлая мещанская выгода. Они идут рядом, уживаются вместе, как две стороны одной монеты. Можно возмущаться, неистовствовать, но этим ровным счетом ничего не изменишь: благополучие будет цепляться за свои права и привилегии с отвагой, достойной лучшего применения…

С темнотой к лесу подполз туман. Мокрые и тягучие пряди его, шурша в кустарниках, оплетали стволы, поднимались все выше, выше. Звезды, сверкавшие сквозь ветви, померкли. Волосы мои набухли влагой и отяжелели. Холодные капли на губах отдавали горьким дымком. Сырая белесая мгла давила, стесняя дыхание. Я поднялся и побрел по траве, выбираясь на шоссе. Два километра до автобусной остановки я шел томительно долго. Расплывшиеся в тумане огни встречных автомобилей возникали внезапно и проносились светящимися взрывными облачками.

Порог своей комнаты я перешагнул с трудом. Во всем теле была такая слабость, точно я перенес тяжелую болезнь и впервые встал на ноги. Мучила жажда. Ребята не спали, хотя был поздний час, — ждали меня. Завесив лампу, Петр склонился над чертежом. Трифон лежал на койке, просунув ступни длинных ног меж прутьев спинки, — не умещался на кровати. За ширмой, как всегда неслышно, притаилась Анка.

По тому, как я прошел к тумбочке, схватил графин и стал пить, ребята поняли, что меня постигла неудача. Петр следил за мной молча и угрюмо. Трифон отшвырнул учебник и сел на постели.

— Ну что? — спросил он. — А где Женя? Как тебя принял генерал?

— Генерал-то ничего. Но дело в том, Трифон, что главный генерал там другой, без звания, — мамаша. Выставила меня, ребята… — Я прислонился к стене спиной и затылком.

— Я так и знал! — воскликнул Трифон. — Я был уверен, что ты там не подойдешь. Не той кондиции. На черта тебе нужно было ехать, унижаться!

Из-за ширмы выпорхнула Анка в длинной, до пят, рубахе. Голова ее с бигуди на волосах была повязана косынкой.

— А Женя? Что она сказала, Алеша?

— Женя пела про деву, которая разбила об утес урну с водой, — сказал я с горькой усмешкой. — Меня даже не допустили к ней.

— Значит, сговорились, — определил Трифон мрачно.

Анка прижала ладошки к розовым щекам, зажмурилась.

— Ой, как нехорошо! Как стыдно!.. Никогда не подумала бы, что она так сделает.

— И на черта было связываться с ней! Я ее с первого взгляда разгадал, что это за птица. Поиграла с тобой — и упорхнула. Стилягу ей подавай! — Трифон расходился все больше. — Подумаешь, принцесса! Дрянь такая!.. Она еще попадется мне, я с ней расквитаюсь за все. Танцевать не пошла тогда, запрезирала… (Он отлично запомнил вечер в парке.) Хорошо, что так случилось сейчас, а не позже, не в день свадьбы. Такого добра везде много, с избытком! Найдешь…

— Да замолчи ты! — крикнул я ему. — Что ты смыслишь!

— Сядь, Трифон, — сказал Петр. Он скатал лист с чертежами в трубку и положил его на шкаф, чертежную доску поставил за кровать. — Расскажи, Алеша, подробно, как все было. Ты с отцом ее виделся?

— Да. Он мне понравился. У меня даже создалось впечатление, что он меня подбадривал: держись, мол, солдат… Все дело в матери. Ее дочь — и вдруг жена каменщика. Это неслыханно!.. Я сразу увидел пропасть, которую ни мне, ни Жене не перепрыгнуть…

Трифон воскликнул еще более сердито:

— А кричим: равенство, общность взглядов, устремлений! Ерунда все это. Люди расселились по этажам. Ты живешь в бараке, там и живи, там ищи себе подружку. А на десятый этаж не лезь, у нас тут своих женихов в избытке…

Петр Гордиенко с каким-то отчаянием произнес:

— Ну что это такое! Передовая, образованная женщина!.. Произносит речи о коммунистической морали, о социалистических отношениях между людьми. А сама до макушки набита мещанскими понятиями! — Петр метался по тесной комнатушке. Казалось, он страдал больше, чем я сам. — Я понимаю тебя, Алеша, и глубоко сочувствую: чем выше взлет, тем страшнее падение. Нет ничего больнее потери веры в человека. Обнаружить подлость в подлеце — это закономерно: на то он и подлец. Но подлость, обнаруженная в человеке, которого ты считал высоким и достойным, обезоруживает. Женя представлялась мне умной и незаурядной девушкой. Странно, что она так поступила…

— Ничего странного я в этом не вижу, — заявил Трифон. — Просто она дрянь. А мамашу ее я бы судил общественным судом. Да, да! Вызвал бы ее на наш суд и влепил бы по самой строгой статье. Я бы ей сказал все, что о ней думаю!

Анка одернула его:

— Ну, раскипятился! Остынь! Может, Женя совсем и не виновата. Может, ей пригрозили. У нее ведь жених был до тебя, Алеша. Женя мне сама говорила. Конечно, это предательство, ребята, со стороны Жени. Но я не верю, что она предательница. Вот не верю — и все! Не может она умышленно сделать человеку зло.

— Много ты понимаешь!.. — проворчал Трифон и легонько толкнул ее за ширму. — Надень халат. Совсем стыд потеряла…

— Да, история… — задумчиво произнес Петр. Он поставил ногу на табуретку, облокотился на колено. — Печальная это история. Вся беда в том, ребята, что родители, как правило, переоценивают своих детей. Они наделяют их талантами, которых нет и в помине. А однажды наделив, трудно уже от этого мифа отказаться — ведь об одаренности сына или дочери извещены знакомые, соседи, сослуживцы. И детям волей-неволей приходится носить башмаки не по ноге. Морщится, хромает, но, сукин сын, носит, даже гордится своей исключительностью. — Петр взглянул на меня. — У твоей Жени хороший голос, кажется?

— Да, — сказал я. — Мать решила во что бы то ни стало устроить ее в консерваторию. Один раз Женя уже пыталась, но не прошла.

— Вот видишь! — Петр оживился. — Этакая происходит метаморфоза, друзья! Отец, скажем, родился от неграмотной женщины, в деревне. Талант, самородок. Советская власть заметила, помогла выбиться в люди. Но жизнь он пропахал на большую глубину, черной работы не избегал. Прошел «огни и воды» — ФЗУ, погрузка вагонов, вечерняя школа, кружка сладкого кипятку с черным хлебом, тяжелый труд. И добился положения согласно своим достоинствам. Но своих детей по этой дороге не поведет, пожалеет. Я, мол, пахал, а они пусть легкий хлеб едят. Тогда и наводняют дом учителями разного рода благородных профессий… Хочешь, Алеша, я поеду к отцу Жени и поговорю с ним по душам? По-мужски, по-советски, как коммунист с коммунистом?

— Вот хорошо бы! — Анка выбежала из-за ширмы; она была в халате, голова затянута косынкой. — Петр, миленький, поезжай!

— Лишний раз унижаться, — буркнул Трифон. — Я против. По-моему, надо вызвать Женю и спросить ее начистоту. И сделать это завтра же. Послушаем, что она скажет. Такие дела оставлять без внимания нельзя.

— Так она к тебе и поедет, — возразила Анка. — Очень ты ей нужен.

— Силой привезу, — свирепо проговорил Трифон. — Обещала человеку, зазывала — держи ответ. Да, да. Алеша для нее не собачка, которую можно поманить — прибежит, прогнать — убежит. Он не хуже ее, а лучше. Он строитель, из него выйдет большой мастер. А из нее неизвестно еще что получится.

— Господи, сколько же в жизни неладного, несправедливого!.. — Казалось, Анка сейчас расплачется от отчаяния.

Трифон не унимался. Загребая пятерней рыжие свои космы, он выкрикивал гневные обличительные слова:

— Мы напишем ей длинное письмо. Коллективное. Мы ей скажем, что она своим поведением оскорбила не только Алешу, но и нас всех. Что она поколебала нашу веру в человека, в дружбу, в товарищество. Приходя к нам, она, выходит, надевала на себя фальшивую личину, играла в дружбу. Что так настоящие люди не поступают и что мы все, Алешины друзья, клеймим ее позором! Вот что мы напишем. А копию письма пошлем в комитет института, пусть разберутся…

Все, что они говорили, пролетало мимо, не затрагивая меня. Я чувствовал утомление, опустошенность, меня клонило ко сну, хотелось скорее лечь.

— Ничего этого делать не надо, — сказал я. — Бесполезно. Откровенно говоря, я не очень-то верил, что из этой затеи может что-нибудь получиться.

Петр приблизился ко мне вплотную.

— В таком случае, Алеша, пускай все случившееся будет горном, в котором закалится твой характер. Одним словом, мужайся, Алексей Токарев!..

Анка вдруг встрепенулась. Скорее чутьем, чем слухом, она уловила приближающиеся шаги. Подбежав к двери, растворила.

В комнату вошел солдат с чемоданом и сумкой в руках. За ним переступила порог Женя.

— Куда поставить? — спросил солдат, оглядываясь. Только теперь я узнал в нем шофера генерала Каверина.

— Вон туда, в угол, — указала Женя и расстегнула пальто.

Солдат поставил вещи на указанное место, выпрямился и сказал нам:

— Здравствуйте. — Затем озабоченно обернулся к Жене: — Я поеду. До свиданья.

— Спасибо, Володя, — сказала она, провожая его до двери.

Обернувшись, она обвела нас усталым взглядом, улыбнулась тихо и печально, бледная, немного смущенная.

— Что смотрите? Не ждали?..

ЖЕНЯ: Повернувшись к окну, я увидела мелькнувшую в просветах ветвей голову Алеши. Он чуть откинул ее назад, как бегун перед финишной лентой. Я узнала бы эту голову среди тысячной толпы. И поняла все, что произошло, и меня охватил ужас…

— Что с вами? — со сдержанным раздражением спросил Сигизмунд Львович. Я не заметила, как перестала петь. — Женя, вы что, онемели?

— Я не буду петь, — бросила я ему, лихорадочно соображая, что теперь будет и что мне предпринять.

Сигизмунд Львович подпрыгнул на стуле.

— То есть, как это не будете?!

— Не буду — и все! Не хочу. Отстаньте от меня!

Мне казалось, что именно он, Сигизмунд Львович, виноват во всем, и я не могла скрыть своей неприязни к нему. Я нагрубила ему с каким-то наслаждением за все надругательства над моим голосишком, за лицемерие: ведь он отлично знал, что из меня никогда не выйдет певицы, но упорно твердил о моем даровании — только бы не обидеть маму.

Я бросилась из зала. Но Сигизмунд Львович, проворно опередив меня, преградил дорогу. Усики его встали торчком.

— Может быть, мне вообще больше не приезжать к вам? Вы это хотели сказать?

— Именно это! Не приезжайте. Я буду счастлива.

Я не хочу слышать ваш голос, вашу музыку, не могу видеть вашу бабочку, ваши усики, ваши пальцы на клавишах!

Сигизмунд Львович взмахнул руками перед моим лицом.

— Я счастлив, что не буду больше видеть вас! — крикнул он, заливаясь краской. — Не буду слышать ваш голос. Он у меня вот где сидит, в горле! — Учитель схватился за бабочку. — У меня от него мурашки по телу идут. Певица!..

На крик вбежала мама.

— Сигизмунд Львович, что случилось? Успокойтесь. Пожалуйста, успокойтесь. Не сердитесь на нее.

Сигизмунд Львович кинулся в кресло и закачался, сжав голову ладонями.

— Бился, мучился, сил не жалел — и вот награда! Как после этого думать о справедливости? Есть она на свете? Ай-яй-яй!..

Мама взяла меня за плечи.

— Что ты опять натворила?

Я отстранилась от нее.

— Зачем ты сказала неправду? Приходил Алеша, а ты сказала, что это молочница. Как ты смогла так поступить?.. Это подлость! Ты знаешь, зачем он приходил?

Мама немного растерялась от моего натиска.

— Вы оба сошли с ума, — глухо сказала она.

Глаза мои сузились от злости.

— Я поражаюсь, как ты можешь читать студентам лекции о воспитании чувств, о красоте отношений, если сама своими руками разрушаешь все это!

Мама в замешательстве оглянулась на Сигизмунда Львовича.

— Что ты мелешь?

Я наступала:

— Почему ты не пустила его ко мне? Почему не позвала меня?

— Незачем!

— Выкинула за дверь, предварительно прочитав лекцию о благородстве! Доктор филологических наук! «Вам надо устраивать свою жизнь… Женя должна поступить в консерваторию». И так далее… Не пойду я в консерваторию, мне нечего там делать. А свою жизнь мы устроим сами. Я уйду из дома!

Мама приложила ладони к вискам, в изнеможении прикрыла глаза.

— Что же это такое, боже мой!.. Бред какой-то. Она совсем рехнулась. — Приотворила дверь, крикнула: — Гриша! Гриша, иди скорее сюда!

Папа встревоженно заглянул в зал. Мать показала на меня рукой, простонала:

— Послушай, какой бред она несет. Задумала бежать из дома. К тому парню…

— Что? — Папа, недоумевая, посмотрел на меня. — Бежать? Этого еще не хватало!..

Я рванулась к нему.

— Папа, послушай…

Но он отстранил меня.

— Марш наверх. Живо! Нюша, заприте ее и не выпускайте. Пусть опомнится. Ты слышала, что я сказал?..

Я поняла, что сражение проиграно. В серьезные моменты папа всегда вставал на сторону мамы. Я послушалась, но не покорилась. Нюша, добрый конвоир, проводила меня наверх, в мою комнату. В заточение.

— Посиди до вечера, а там спустишься к ужину. Лаской-то скорее возьмешь, чем угрозами. Вон ведь как намаялась, глаза ввалились… Ляг, усни — и все пройдет. Дверь запирать не буду. Эх, Женя!.. — Она покачала головой. — Вижу, уж не девочка ты…

Я долго кружила по комнате, толкалась из угла в угол, не зная, что предпринять. Я думаю, для человека нет ничего страшнее губительной формулы: «лишение свободы». Даже если это лишение продлится всего один день, один час. А если лишить свободы надолго, всерьез?..

Я представила себе Алешу, его глаза, в которых остановился ужас, его руки, обхватившие голову, потому что мысли жгли ему мозг, и содрогнулась от боли и стыда. Я любила его до отчаяния, до изнеможения. Я больше не любила ни папу, ни маму — был только он… И я должна быть рядом с ним, чего бы это мне ни стоило!

Стены, обступившие меня с четырех сторон, казались ненавистными. Брошенная в запале фраза «уйду из дома» приобрела действенный смысл.

Я выдвинула из-под кровати старый, потертый чемодан, вытряхнула всякое старье и накидала в него вещи, какие оказались под рукой. В сумку я сложила белье, учебники и тетради. Потом я увидела медведя, сделанного из мохнатой материи. Большой и добрый, он одиноко сидел за кроватью на стульчике, с грустью смотрел на меня стеклянными глазами, протягивая ко мне лапы, точно просил, чтобы я взяла его с собой. Этому медведю пятнадцать лет. Папа привез его из Германии в конце войны, когда я была еще девочкой. Медведь недовольно урчал, если его опрокидывали на спину. Он и сейчас заурчал — я нечаянно задела стульчик коленкой.

«Не плачь, зверь, не оставлю тебя, возьму с собой…» — утешила я его мысленно.

Мне вдруг сделалось грустно от того, что детство осталось далеко позади, наступила иная пора жизни и приходится совершать поступки, которых я и предвидеть не могла.

Нюша позвала ужинать. Я спросила:

— Володя еще не уехал?

— С машиной возится.

— Попроси его подойти к окну.

— Зачем он тебе? Что ты надумала, Женя? Не дури, слышишь? Звать его не стану, не хочу грех на душу брать… И вещи собрала!.. Уйду скорее от греха подальше — ничего не видела и не слышала. Господи, что же это творится!.. — Нюша перекрестилась и заспешила к выходу.

Я задержала ее.

— Скажи Володе, чтобы подошел. Ну, пожалуйста, няня, милая… Хочешь, на колени перед тобой встану?

Нюша уткнулась мне в шею и всхлипнула.

— Девочка моя несчастная! Что будет с матерью, с отцом? Подумай…

— Нюша!.. — прошептала я, нетерпеливо притопнув ногой.

— Ну, хорошо, хорошо, скажу. Только ты меня не выдавай! Я в твоем деле не участница. Ужинать-то пойдешь, или сюда принести?

— Не надо.

Через полчаса под окном тихонечко посвистели. Под березой стоял Володя. Он спросил шепотом:

— Тебе чего?

— Ты в город скоро поедешь?

— Запасное колесо смонтирую и поеду.

— Возьмешь меня с собой?

Шофер некоторое время молчал.

— Мне же влетит, — прошелестел из темноты его шепот.

— Ты испугался?

— Нет.

— Тогда лови мой чемодан.

Я выкинула чемодан, сумку и медведя. Он ловко поймал их.

— А когда будешь выезжать, свистни, я спущусь.

Окно мое выходило на крышу крыльца, а рядом с крыльцом росла старая ель, раскинув опахала ветвей. Девчонкой я частенько пользовалась этим путем. Сейчас он уводил меня в новую жизнь. Я даже не задумывалась, какая она будет, новая жизнь, легкая или тяжелая, богатая или бедная. Знала одно: счастливая.

АЛЕША: Появление Жени вызвало не то что замешательство, а какое-то неловкое, томительное молчание. Каждому необходимо было осмыслить случившееся. Женя, застенчиво улыбаясь, оглядывала нас, а мы напряженно и пытливо смотрели на нее. Не отходя от стены, я лишь повернул голову в ее сторону. Чувства мои как будто погасли, и все, что здесь происходило, казалось призрачным, непонятным, ничуть меня не касалось, — все душевные силы были истрачены. Я был точно пустой. Женя поняла мое состояние. Она подошла ко мне, прислонилась, как и я, спиной к стене, коснулась пальцами моей руки.

— Будет трудно, — сказал я.

— Знаю.

— Подумай.

— Я все продумала.

Первой встрепенулась Анка. Подлетев к Жене, она обняла ее и, беспорядочно целуя, заплакала.

— Женька, противная! — проворчала она. — Мы тут не знали, что и думать. Ругались из-за тебя. Я знала, что ты хорошая!.. — Не выпуская Женю из объятий, она с укором и торжеством поглядела на мужа.

Трифон откинул со лба рыжие кольца, шагнул к Жене, громадный, в трусах и в майке.

— Женя, я о тебе говорил плохо, извиняюсь. — Губы его растянула примирительная, шалая улыбка. — А ты, оказывается, стоящий парень. — Называя Женю парнем, он тем самым ставил ей самую высшую оценку.

— Молодчина, Женька, спасибо! — сказал Петр. Он оторвал ее от стены и, взяв на руки, вскинул под потолок. — Это черт знает как хорошо, что ты будешь жить у нас, здесь! — Я догадался, почему он был так радостно возбужден: Женю будет навещать Елена Белая. — Надо бы отметить такое событие, — предложил он. — Трифон, сбегай, купи бутылочку!

— Где ее возьмешь? Время двенадцатый час, а нынче воскресенье. Разве что по комнатам побегать, остатки собрать…

— Иди собирай, — сказала Анка. — Я закусить приготовлю…

Оживление, вызванное приходом Жени, было каким-то судорожным, неестественным, — ребята растерялись от неожиданности. Анка и Трифон убежали организовывать угощение. Мы остались втроем. Петр курил сигарету за сигаретой. Молчаливая и добрая улыбка светилась в его черных глазах.

— Интересно мы живем, ребята, — проговорил он. — Удивительно и неспокойно. Успокоение умерщвляет порывы, без порывов нет юности, без юности нет великих начинаний, нет революции!.. Да, да! Молодость не терпит рутины, она должна быть свободна, как ветер. Тогда она совершит невиданное! — Он приблизился к Жене. — Не предполагал, что у этого хрупкого и с виду робкого человечка такое смелое сердце. Я искренне завидую тебе, Алеша…

Как к перенесшему кризис больному медленно возвращаются силы и на лице, сменяя бледность, проступают живые краски, так и ко мне возвратились отхлынувшие было чувства. Невозможно было поверить, что Женя приехала ко мне, навсегда! И не верить нельзя: вот она стоит передо мной близкая, живая — протяни руку, и ты ощутишь ее плечо, шею, волосы. Я не знал, как выразить ей свою преданность…

Прибежала Анка. На большой сковороде в расплывшемся белке маленькими яркими подсолнухами цвели желтки.

— Я так рада, Женя, что ты приехала, до невозможности! — Анка расставляла тарелки. — Теперь совместно будем с мужиками воевать, теперь нас голыми руками не возьмешь, не накричишь — нас двое! Постоять за себя сумеем!..

Трифон обошел все комнаты, сходил в соседний барак, к женатым, и в конце концов принес две бутылки.

— Ругайте как хотите, а придется пить ерша. Тут и водка, и портвейн, и коньяк, и перцовка, и тархун, и еще что-то, ликер какой-то, позабыл. У кого что было, все забрал и слил. Какой получился букет, разбирайтесь сами…

Женя приподняла бутылку, разглядывая ее на свет.

— Молодец, Трифон, не растерялся! Разные вина пила, но такого — никогда. Пусть и в нашей жизни будет много всего — и горького и сладкого!..

Следом за Трифоном громоздко вдвинулась в комнату тетя Даша.

— Женечка! — заговорила она протяжным голосом, готовым перейти в плач. — Жить к нам переехала, насовсем? Не забоялась, девочка?

— А чего мне бояться, тетя Даша!

— Да, да… Ах ты, батюшки! А у нас и не прибрано, не готово… Но ты не робей. Это место счастливое. Сколько пар начинали здесь жизнь! И какие хорошие семьи получались!.. — Она смотрела на Женю по-матерински ласково и горестно. — И радость меня берет: любите, значит, друг дружку без оглядки, и сердце ноет от жалости — молоденькие-то вы какие, прямо дети! — Кончиком платка она смахнула с глаз набежавшие слезы, пальцами прижала задрожавшие губы. Потом обернулась к Анке: — Вот что, Анка, и ты, Трифон, сгребайте свои манатки и перебирайтесь ко мне. Негоже двум семьям в одном гнезде находиться.

Женя бросилась к комендантше.

— Зачем же вам стеснять себя, тетя Даша! Мы проживем и так. Скажи ей, Алеша…

— Теснотой меня не испугаешь, Женя. — Тетя Даша пошутила: — Кроме тесноты могилы, никакой другой тесноты не боюсь. Сколько у меня перебывало таких пар — не перечесть! Поживут, оперятся — и в большой полет. Счастливый путь! До весны проживем, недолго осталось, а там переселимся в новые дома. Очередь наша подошла, ребятишки!..

Петр кинул в угол рта сигарету — быть может, десятую. Вокруг лампы клубился дым. Тетя Даша рассердилась.

— Ты бросишь когда-нибудь дымить? Минуту не можешь чистым воздухом подышать!

Петр послушно загасил окурок и отодвинул от себя пачку с сигаретами.

Трифон привык к этому месту, и переселяться ему, видимо, не хотелось. Он вопросительно взглянул на Петра.

— Придется перейти, Трифон.

Должно быть, Петр и тетя Даша заранее договорились. Трифон пожал плечами.

— А я разве возражаю?

— Яичница давно остыла! — Анка подвинула сковородку к середине стола. — Садитесь, Женя и Алеша, вот здесь. Тетя Даша и Петр — заходите сюда. А мы тут пристроимся…

Мы с Женей сидели рядышком, плечом к плечу. Я все время молчал. Быстрота случившегося ошеломила меня. И поездка моя на дачу, и отказ, и огненные ручьи заходящего солнца, и друзья за столом, собравшиеся для того, чтобы отметить наше соединение с Женей, — все это, весь этот день с его событиями и волнениями выбил меня из обычной реальной жизни и положил начало какому-то сказочному будущему.

Трифон наполнил рюмки и стаканчики. Тетя Даша и Анка посмотрели на Петра.

— Говори, Петр, — попросила Анка. — Хорошо-хорошо говори…

— Что вам сказать, ребята? — Петр оглядел нас своими черными, горячими глазами. — Вот вы наконец вместе. Если вы вместе, вам ничего не страшно. Любовь подобна утесу, об нее ко всем чертям разобьются все жизненные невзгоды. В брызги, в осколки! Вот за это и выпьем. За единение сердец! — Опрокинув рюмку, он затряс головой. — Ух!.. Спасайте! Раскаленного ежа проглотил!

Трифон захохотал.

— Мое изобретение. Патент хочу получить.

Я тоже выпил.

— Да, не прошла, а с трудом проползла, царапаясь когтями…

Мы не разошлись, пока не выпили обе бутылки страшной трифоновской смеси. Говор не смолкал — задушевный, семейный.

Женя прошептала мне на ухо:

— Когда были у Анки на свадьбе, помнишь? Я и не подозревала, что сама скоро сяду за стол невестой…

— Ты не жалеешь, что у нас нет обычного свадебного шума, пышного стола, нарядных гостей, музыки, поцелуев, родительских наставлений?..

— Нет. Пускай тебя это не тревожит… Я знаю, на что иду. Я решилась всерьез. И, если хочешь знать, эта пирушка мне дороже любого пышного торжества. Ты рядом, со мной. Мне больше ничего не надо. Жалею только о том, что нет белого платья. Мне хотелось быть очень красивой сегодня.

— Красивей, чем ты сейчас, быть уже невозможно, — шепнул я.

Женя наклонилась ко мне, сказала в ухо:

— Ты меня любишь?

— Да…

— Я хочу, чтобы ты меня очень-очень любил! Всегда… Знаешь, мне ужасно нравятся эти люди, твои друзья. И Трифон с Анкой. Они так друг к другу подходят. И Петр. Ему нравится Елена Белая?

— По-моему, да. Только он скрытный.

— Тетя Даша — чудесная женщина. Просто прелесть!..

Петр Гордиенко обратился к комендантше:

— Придет время, тетя Даша, когда таких вот влюбленных новобрачных прямо из-под родительской кровли будут провожать под своды нового приюта, где будет приготовлено все необходимое для совместной жизни.

Тетя Даша засмеялась:

— Этак, с твоей щедростью, Петр, квартир, пожалуй, не напасешься. Все захотят жениться, кому надо и кому не надо. Поженятся, жилплощадь получат и разведутся — судись тогда с ними, выселяй…

— А честность! — воскликнул Гордиенко. — Вы забыли о честности. Честность будет возведена в культ. Эх, товарищи!.. Большое счастье — жить на земле честным человеком! Не по священным заповедям — «не укради, не убий», но честным по великой человеческой гордости… — Сокрушенно усмехаясь, он замотал головой. — Один мой знакомый купил себе автомобиль. И прежде, чем сесть в машину, оснастил ее замочными устройствами: на руле замок величиной вот с эту сковороду, на дверцах замки, под багажником болтается замок, колеса привинчены гайками особой конструкции, олень на радиаторе укреплен стержнями. Большой урон несет общество от отсутствия честности. Коммунизм, тетя Даша, — это прежде всего человеческая честность!..

— Хорошо ты говоришь, Петр. — Трифон с сожалением вздохнул. — Ни над тобой контролеров, ни ревизоров, ни чиновников, которых надо кормить, обувать, одевать, — ты сам себе и контролер и начальник. И следить за тобой не надо. Красота!..

— Ты гляди, как он рассуждает! — удивилась Анка. — Откуда только понятия такие заимел…

Трифон встал, расстроенный.

— А пока, в ожидании лучших времен, начнем перебираться под своды комнаты тети Даши…

Не прошло и десяти минут, как имущество Анки и Трифона было перенесено на новое место жительства. Петр уходил к Сереге с Ильей. Он бросил в чемоданчик зубную пасту со щеткой, полотенце, пижаму. Вырубленное лицо его выглядело суровым и печальным.

— Женя, если встретишь Елену, скажи, что я о ней все время думаю… Нет, ты ей вот что передай… — Он заволновался и побледнел. — Передай, что я люблю ее. Я это понял, как только увидел ее. Мы должны быть вместе. Я сказал бы ей это сам, но, возможно, не увижу ее так скоро, как ты. А сказать ей нужно немедленно. Такие встречи в жизни могут быть лишь один раз…

Подняв руку к горлу, Женя смотрела на него завороженно, испуганными глазами.

— Я ей передам, — прошептала она.

Он обнял нас обоих.

— Все будет хорошо, ребята… — Он поцеловал сперва меня, потом Женю и ушел.

Женя сказала со страхом:

— Елене будет плохо. Я это чувствую. Я за нее боюсь…

Глубокая ночь стояла за стенами барака. Тишина в комнате казалась гнетущей, точно поблизости кто-то притаился и прислушивается к нам. Оставшись наедине, мы испугались того, что должно между нами произойти. Не смели взглянуть друг другу в глаза. Женя отодвинулась к окну.

— Алеша, подойди ко мне. Только сперва свет выключи. Давай постоим немножко. Обними меня…

С наступлением темноты в окошке задрожало бледное сияние истлевающей луны. Зарождался рассвет, дымчатый, робкий и тихий. Женя повела плечами то ли от свежести, то ли от чувства неловкости, от застенчивости.

— Давай жить мирно, весело, без ссор, без скандалов… — прошептала она. — А?

— По-другому я и не мыслю, — сказал я. — Ты не жалеешь, что так поступила?

— Нет. Если идти у мамы на поводу, то, пожалуй, счастья никогда не увидишь. Я, наверно, очень плохо сделала… по отношению к ней. Но ведь и она плохо поступила со мной. Она сама толкнула меня на такой шаг… — Женя положила руки мне на плечи. — Знаешь, о чем я мечтаю?.. Об Италии. Давай накопим денег и поедем с тобой в Италию. Ужасно хочется побывать в Италии!

— Почему именно в Италии?

— Не знаю. Мне кажется, это самая красивая страна — море, горы, каналы, памятники старины… Ты читал сказки Горького об Италии?

— Читал.

— Мы обязательно поедем в Италию.

— Мы вообще будем путешествовать, пока молоды, пока ничем не связаны.

— А чем мы можем быть связаны, Алеша?

— Мало ли чем?..

Женя опять вздрогнула, чуть поведя плечами.

— Тебе холодно? — спросил я.

— Нет, мне не холодно. Мне даже жарко. Смотри, светает…

Лунный свет поблек, замутился серыми и вязкими тенями. Они, точно живые, все время двигались, перемещались — то взлетят ввысь и приоткроют далекую лесную кромку, то опять приникнут, повиснув на проводах, как тряпки.

Молчать ей, видимо, было страшновато, и она заговорила торопливо:

— Ты моего медведя видел? Правда, смешной и добрый? А ты слышал, как он рычит? Ужасно не любит, когда его опрокидывают. Я с ним делилась всеми новостями, радостями, обидами, плакала вместе с ним. В детстве обедали за одним столиком, вареньем его кормила — медведи ведь сладкоежки… — Она покосилась на ширму, оставленную нам Анкой, и опять вздрогнула. — Ты ведь меня пожалеешь, Алеша? — прошептала она мне на ухо. Я не понял, о чем она просит. Женя упрямо мотнула головой. — Не надо меня жалеть. Я ведь решилась. Как у тебя бьется сердце, Алеша, громко-громко! Словно кто-то сидит там, внутри, и стучит молоточком. — Некоторое время она молчала. Потом опять покосилась на ширму, за которой стояла кровать. — Стой тут, не двигайся и не оглядывайся.

Она как-то мягко выскользнула из-под моих рук, точно уплыла. За ширмой зашуршала платьем раздеваясь.

Я остался у окна. Я смотрел на занимающийся рассвет и с удивлением думал о происходящем. Как стремительно неслись события! Давно ли я защищал ее от «кавалера» Трифона Будорагина — незнакомую, чужую девушку! И вот теперь она здесь, в моей комнате. Только сейчас до меня дошел ее вопрос: «Ты ведь меня пожалеешь?» Она боялась взять на себя ответственность. Я боялся не меньше ее. Меня пугало не то, что должно произойти сейчас, а то, что будет потом. Будущее представлялось каким-то зыбким и неспокойным. Но тут же все прояснилось: я увидел дорогу, а на ней себя. Нет, не на резиновых шинах суждено мне мчаться к своему счастью. Нужно двигаться тяжким трудовым шагом, уверенно и прямо. Я увидел рядом с собой Женю, тоненькую, бесстрашную — она облегчала мой путь. А рядом, шагая со мной плечом к плечу, шумели и смеялись мои друзья. Их много, их не перечесть!..

— Алеша, иди ко мне, — услышал я шепот Жени.

Зайдя за ширму, в полусумраке я увидел на подушке черные ее волосы и две нестерпимо светившиеся точки — ее глаза. Склоняясь, я наткнулся на протянутые ко мне руки.

— Зову, зову тебя, а ты не идешь… — прошептала она.

Это был не сон, а мучительное забытье, потеря сознания. Очнувшись, я повернул голову и увидел Женины глаза, немигающие и строгие.

— Ты не спишь? — спросил я, поворачиваясь на бок. Горячей полосой прошла вдоль спины боль — впился острый край узенькой железной койки.

— Я немножко вздремнула и проснулась, — сказала Женя. — Я наблюдала за тобой, когда ты спал. Твои губы что-то шептали, я прислушивалась, но так и не разобрала ничего, а твоя рука под моей головой вздрагивала, дергалась. — Она ткнулась носом мне в шею. — Алеша, взгляни на меня получше. Я изменилась? Я стала другая?

Я приподнялся на локоть. Лицо ее как будто тихо остывало, излучая тепло и розовея. Губы лениво, сонно полураскрыты, между ними поблескивали кончики зубов.

— Почему ты должна быть другая? Ты такая же, только намного красивее.

Она опять уткнулась мне в шею.

— Ты собираешься вставать? Петр сказал, что ты можешь сегодня не выходить на работу.

— Пойду, Женя, — сказал я. — Кое-что надо выяснить.

— Тогда давай полежим немножко и встанем. Я в институт не пойду. Теперь, Алеша, мы с тобой связаны крепко-крепко, навек…

Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, не двигаясь. Мы находились как бы у истоков новой жизни. В какую сторону направит она свое течение, где пророет берега, глубокое будет у нее русло или мелкое, прямое или извилистое? И зависит ли наше счастье только от нас, от нашей любви? Не существуют ли законы, которые сильнее нас, и не продиктуют ли они нам свою волю?..

— Ты беги умываться, а я согрею чай.

Застегивая халат, Женя вышла из-за ширмы.

— Теперь я хозяйка, мне есть о ком заботиться. Посмотри, похожа я на хозяйку?

Я засмеялся, оглядывая ее: на тоненькой и высокой шее голова ее с завязанными платком волосами казалась по-детски крошечной, нос задорно вздернут.

— Нет, не очень. Куда уж тебе хозяйство вести! Так и быть, я стану о тебе заботиться…

— Если ты так говоришь, я назло тебе сделаюсь настоящей хозяйкой, стану пилить тебя каждый день, — пригрозила Женя, направляясь на кухню. Но в двери столкнулась с тетей Дашей. Она несла нам завтрак.

— Вот вам, ребятишки, котлеты с картошкой разогрела. И оладьи. Горяченькие. Только-только напекла. А в термосе кофей. — Она отобрала у Жени чайник. — Тебе, Женечка, с непривычки тяжеленько придется. Но ты не робей. На первых порах подсоблю.

Тете Даше доставляло удовольствие опекать нас. Должно быть, мы выглядели в ее глазах беспомощными. Платок соскользнул на плечи, обнажил жидкие, в тонкой паутине седины волосы. Чуть выпирающие скулы порозовели от огня плиты. Вокруг синих глаз собрались добрые складки. Меня всегда изумляла в простых пожилых женщинах душевная доброта. Годы как бы загасили чувства и страсти, а доброта осталась. И люди, как путники у очага, находят у нее, у доброй души, приют, тепло и утешение от обид, от невзгод.

— Научите Женю готовить завтраки, — попросил я шутливо. — Обедать будем в столовой. А ужинать — у знакомых, у родственников…

Женя поспешно возразила:

— Пожалуйста, не набивайся к тете Даше в нахлебники.

— Не обращай на него внимания. — Комендантша прошептала Жене на ухо: — Поваренную книгу имею. Читается, что тебе роман — слюнки текут…

Громко постучав, вошел Скворцов, и в комнате сразу стало как-то громоздко, тесно. Он положил свой тяжелый портфель на табуретку, обвел нас медленным взглядом мрачных и крупных глаз. Тучная и сизая прядь волос свисала на бровь.

— От ребят узнал о таком важном событии и вот зашел, — сказал он и улыбнулся, потеплел весь. — Поздравляю. — Коснулся пальцами подбородка Жени, приподнял лицо. — Ну, отважная, не пугаешься пускаться в такое длительное плавание по бурному океану жизни?

Женя взглянула на меня и ответила:

— Нет.

— Оттолкнулась от берега и — в путь! Ты видала таких, Даша?

— Видала, — ответила тетя Даша почти равнодушно. — Я всяких, Гриша, видала… Хочешь, кофеем напою, садись.

— Спасибо, только что из-за стола. — Скворцов обратился ко мне: — Ну, Токарев, переходи на самостоятельную работу. Пора. А к Новому году или чуть позже поставлю тебя бригадиром. У такой молодой и хорошенькой женщины муж должен быть с положением. Правду я говорю, Женя?

— Мне он нравится и такой, какой есть, — ответила Женя. — Я не за положение выходила, а за человека.

— Молодец, девочка! — Скворцов громко засмеялся. — Будем издеваться над сытыми и самодовольными. Так?

Женя задорно подтвердила:

— Так, Григорий Антонович.

Скворцов протянул ей огромную свою ладонь.

— Желаю удачи в этом направлении. До свиданья!

Проводив Скворцова, тетя Даша сокрушенно и с любовью покачала головой.

— Сколько лет я его знаю, ребятишки, — страшно подумать. Пришел сюда совсем молоденьким, волосы как вороново крыло были. Теперь черно-бурые стали, хоть на воротник пускай вместо лисы. Отсюда на фронт вместе с мужем моим ушел. И сюда же вернулся. Тяжелая у него выдалась жизнь, думала, погибнет совсем. Нет, вывернулся, человеком стал… Столько всего перетерпел, а душа осталась такой же доброй — живет для людей…

Бригада возводила пятый этаж. Отсюда был отчетливо виден весь строящийся жилой район. Дома уходили вдоль шоссе, массивные, пустые, уродливые — без стекол и кровель. Краны, раскачивая стрелы, тонули в синеватой мгле. За кранами виднелся темный лес. Где-нибудь среди этих бесчисленных этажей зажжется теплым светом окошко. Оно будет нашим.

Ко мне подошел Петр Гордиенко. Из-под комбинезона, как всегда, сверкал воротничок рубашки, кепка — в кармане.

— У тебя занятий сегодня нет? — спросил я.

— Нет. Я тебе нужен?

— Да. Мы должны пойти в загс.

— Конечно, Алеша, пойдем.

К вечеру на объект заехал мой брат Семен. Он взбежал на этаж, отвел меня в сторону. Он выглядел таким же растерянным и обеспокоенным, каким я видел его в субботу, не улыбался, не рассыпал шуточки.

— Что с Лизой? — спросил я.

Семен обессиленно опустился на кирпичи.

— Лизу увезли в больницу. Понимаешь, она не сопротивляется. Она не хочет жить. Когда у человека нет воли к жизни — это конец.

— Довел женщину, — сказал я жестко. — Теперь поражаешься: нет воли к жизни!..

Семен вспылил:

— Сам знаю! Поглядим, как ты заживешь с генеральской дочкой! Поглядим, какой ты будешь образцовый муж! — Семен смолк, поняв, что говорит не то, улыбнулся жалко и просительно: — Извини. Не ссориться пришел — поговорить. Понимаешь, если она умрет, мне жизни нет. Я жил и ни черта не знал, ни ее, ни себя. Оказывается, я ее люблю больше всего на свете. Я это понял только сейчас, когда она стала от меня уходить, навсегда… А ты молодец, Алеша, Женя красивая девушка! Держись за нее. Никогда не приходи домой пьяным, даже подвыпившим. Большего горя для жены нет. И не кричи на нее. Если жена боится мужа, трепещет от одного его взгляда, то считай, что женщины в доме нет, — значит, и жизни нет. А в семье главное действующее лицо — женщина. У меня было по-другому, и все шло кувырком. Вот Лиза и не хочет жить. — Семен опять улыбнулся. — А дочку ты мою не видел? Маленькая, на ладони уместится. Ей еще и имя не придумали. Хочешь, назовем ее Женей?

— Хочу, — сказал я.

— Ну вот и придумали!.. — Он взглянул на часы и заторопился. — Поеду в больницу. Узнаю, как она там… — И побежал, огибая кучи мусора, к лестнице.

ЖЕНЯ: Раньше я любила одиночество. Я могла целый день просидеть в своей комнате одна, ни с кем не разговаривая, даже не подходя к телефону. Мама, взглянув на меня, замечала ворчливо:

— Опять нашло. Нюша, отнеси ей поесть…

Нюша приносила мне что-нибудь повкуснее. Я быстро выпроваживала ее, чтобы не лезла с расспросами.

Я читала стихи Гумилева, Марины Цветаевой. Стихи я обнаружила в маминой библиотеке и потихоньку перенесла в свой шкаф. Приятно прочитать что-нибудь такое, чего другие не знают. Мягкой щеточкой сметая с книг пыль, я негромко, для себя, напевала песенки, которые мне нравились. В сумерки зажигала настольную лампу. Зеленоватый свет ее сгущался в одном углу и как будто клубился. Музыка радиоприемника звучала приглушенно и томно, подчеркивая тишину. Покой одиночества был зыбким и мимолетным, как эти сумерки, а завтра опять шумные и озорные развлечения.

Теперь, оставшись одна, я растерялась. Только сейчас я разглядела неуютную обстановку комнатенки: стол, стулья, табуретка, железные кровати, жалкая занавесочка на окне. Издалека эта безрадостная конура казалась более привлекательной…

Мне все время чудилось: вот-вот откроется дверь и на пороге встанет мама, сердитая и непреклонная.

«Что ты тут делаешь? — спросит она. — Марш домой!»

Я села к столу и, облокотившись, положила подбородок на ладони. Вздохнула. Огляделась вокруг. Почему же «безрадостная», почему «чужая»? Все в мире относительно. Я приблизилась к зеркальцу, висевшему на оконном шпингалете — его позабыла Анка.

«Женя! — Я подмигнула своему отражению. — Ну-ка, выше голову!»

Я стянула волосы косынкой и засучила рукава халатика. Воля и бесстрашие женщин, веками создававших семейные гнезда, вливались в сердце.

Я распахнула окошко, сдвинула всю «мебель» к стене и принесла из кухни ведро с водой и таз. Окно было пыльное, засиженное мухами, солнце пробивалось сквозь него, как сквозь дымку, — Анка не в силах была за всем углядеть. Я обливала стекла теплой водой, до звонкого скрипа протирала бумагой. После мыльной пены на косяках и подоконнике проступила белизна. Я усердно скоблила ножом половицы, удивляясь и посмеиваясь над собой: никогда не держала в руках половую тряпку — и гляди ж ты!.. Странно, но мне нравилось то, что я затеяла. Алеша вернется с работы — и ахнет: окошко сверкает радостной чистотой, от пола исходит свежесть. Он, конечно, уверен, что я белоручка. Ошибается!..

К полудню я почувствовала усталость. Я поразилась тому, что мне стало вдруг хорошо здесь: очевидно, то, что создается своими руками, становится намного дороже и роднее сердцу. Карточку Сильваны Помпанини, любимой итальянской артистки Трифона, я приколола на прежнее место. На голой стене она выглядела грустной и одинокой…

Потом я прилегла на койку отдохнуть и уснула, совсем забыв про еду.

Сквозь дрему почудилось: растворилась дверь, кто-то вошел, остановился у кровати и пристально разглядывает меня. Очнуться не было сил. Вошедший сел у меня в ногах и осторожно коснулся моего колена. Я разлепила глаза и увидела Вадима. Он поспешно пересел с койки на табуретку и, придвинувшись, склонился над моим лицом.

— Зачем ты приехал? — спросила я.

— За тобой. Мама приказала мне привезти тебя домой живую или мертвую.

Я увидела посреди комнаты два чемодана, я их сразу узнала.

— Что это?

— Мама прислала тебе вещи.

— Зачем же ты врешь, что она приказала привезти меня, если прислала вещи? Ты, наверно, сам себе приказал.

Вадим сокрушенно качал головой.

— Женя, Женя, что ты натворила!.. У меня ноги отнялись, когда я узнал об этом.

Я поднялась.

— Что ты скулишь! «Я» да «у меня»… Ты маму видел?

— Да. Ей очень больно, Женя. Хотя она, как всегда, безукоризненно держится. Только под глазами и на висках появилась желтизна.

— А папу видел?

— Нет. У меня все это не укладывается в голове. Эх, Жень-Шень!.. Пожалеешь, да будет поздно… — Расслабленно сгорбившийся, он сидел, превозмогая душевную боль, бледные губы его едва шевелились. — Ты зашла очень далеко, Женя. Ты даже представить себе не можешь, как далеко ты зашла!.. Возврата уже не будет.

— Я и не думаю возвращаться.

Лицо его, когда-то очень близкое, почти родное, как будто изменило свои прежние черты, стало чужим, удлиненный подбородок придавал ему что-то отталкивающее.

— На то, что пожалею, не рассчитывай. Я догадываюсь, о чем ты думаешь: «Отвергла меня, цивилизованного, попыталась найти лучше и — ага! — просчиталась! Волей-неволей вернешься ко мне. Уж я тогда припомню. И еще неизвестно, приму тебя или отвергну». Так ведь думаешь? Ну, так знай: с повинной не приду.

Вадим вскинулся, точно ужаленный.

— Почему ты так себя ведешь?! — крикнул он. — Почему ты считаешь, что я подлец? Разве я давал тебе повод так думать обо мне?

Я усмехнулась невесело.

— Простите, я, кажется, затронула ваше мужское достоинство! А почему ты так обо мне думаешь? Почему осмелился приехать за мной?

Вадим вытер платком лоб.

— Я тебя не понимаю, Женя, просто не понимаю. Одно только знаю: как бы ни повернулась твоя судьба, я буду счастлив прийти на помощь, если позовешь! Я люблю тебя…

В ту минуту он забыл о своей рисовке. Я ему верила: он говорил правду.

— Спасибо за откровенность, Вадим. А теперь уходи, я устала.

Захлопнув за ним дверь, я опять подошла к зеркальцу, улыбнулась. В уголок губ закатилась и застряла там горькая слеза-горошинка… Ах как долго нет Алеши, как медленно и тоскливо тянется время! Третий час. Я вспомнила, что ничего нет на ужин, и побежала в палатку. На улице мне показалось, что все на меня смотрят, оглядываются, осуждают. Ну и наплевать! Ну и пусть! Не боюсь я этих взглядов!

Теперь, до возвращения Алеши, надо успеть разобрать присланные мамой вещи. Зимнее пальто я повесила на вешалку под простыню. Белье разложила по тумбочкам, но платья некуда было вешать, сложила пока на кровать. Я все время не могла отделаться от смущения: за каждым моим шагом будто следила мама. Я будто слышала ее шепот, такой укоряющий, такой жалостливый: «Женя, дочка, что ты наделала?!» На миг мне стало мучительно жаль и ее и себя. Я стояла на коленях перед раскрытыми чемоданами и, спрятав лицо в ладони, мысленно отвечала ей: «Прости меня, мама, ну, прости, пожалуйста…» Хотелось заплакать. Навзрыд.

Я вздрогнула от внезапного стука в дверь.

— Лена! — вскрикнула я, вскакивая. — Дорогая моя!.. Голубушка! Тебя-то мне сейчас и не хватает! — Я зацеловала ее. — Что там ни говори, а есть на свете кто-то высший, кто послал мне тебя в критическую минуту. Да проходи же! Ничему не удивляйся и не спрашивай.

Откинув полу плаща, Елена села на табуретку.

— Я и не спрашиваю ни о чем. И так все видно. — Женька, ты меня сразила. Наповал! Как ты осмелилась?..

— Не знаю. — Я присела возле нее. — Просто накатило что-то, захлестнуло с головой. И если бы этого не случилось, я бы, наверное, умерла. Я еще не могу опомниться от всего этого. Кажется, что это происходит не со мной, а с кем-то другим, а я наблюдаю за всем со стороны, как зритель. А если со мной, то не наяву. Вот проснусь, и все встанет на прежнее место.

— А ты хочешь прежнего места?

— Что ты, Лена!.. Вот нет Алеши, и мне кажется, что и жизни нет.

— Что ж, Женя, только так и надо! Я завидую тебе…

Елене было неспокойно и тяжко от житейской неустроенности.

— Как ты отвязалась от Аркадия? Опять сбежала?

— Отпустил на два часа. В шесть должна явиться на станцию метро «Спортивная». Пойдем на футбол. А после футбола нужно зайти в два-три места.

— С кофточками? — спросила я.

— Не только…

— А вот это, я уверена, добром не кончится.

— Ох, тошно, Женя!. Грозится убить, если что.

— Мерзавец! — крикнула я. — Позирует, любуется собой. Уверен, что ты его боишься, вот и угрожает.

— О, ты его мало знаешь!..

— И знать не хочу! У меня только что был Вадим. Тоже пытался припугнуть. Я его живо выставила! Слушай, Лена, — зашептала я, оглядываясь на дверь, точно нас кто-то подслушивал, — Петр велел передать, что он тебя любит.

Елена спросила тоже шепотом:

— Так прямо и сказал? Он тоже стоит у меня перед глазами. Я все время вижу его взгляд, пристальный, изучающий, с умной улыбкой, и все время слышу его голос… В тот вечер — помнишь? — когда вы от нас убежали, мы остались наедине. Мне показалось, что Петр смутился, даже растерялся. Шел рядом, смотрел на меня и молчал. Ну, думаю, ошалел парень! Захотелось позабавиться над ним. «Что же вы молчите? — спросила я. — Скажите хоть словечко. И за руку не возьмете? Я вам совсем не нравлюсь, да?» Он приостановился, окинул меня взглядом, улыбнулся и ответил: «Нравитесь. Но то, как вы меня спросили, не нравится. Жеманство и наигрыш вам совершенно чужды, это не соответствует вашему облику, да и сказано не к месту. Пожалуйста, не говорите больше со мной в таком тоне…» Я поняла свою глупость, и мне стало просто стыдно. Я замолчала, а он стал говорить. Говорил горячо и долго, с убежденностью в том, что говорит: о красоте и простоте отношений, о вере в человека, о любви… И я чувствовала, как он подчиняет и приручает меня к себе… — Елена всполошенно вздохнула. — Ох, Женя!.. Что мне теперь делать с Аркадием? Он меня из-под земли достанет! Лучше мне сюда не ходить.

Елена взглянула на часики и встала.

— Пора, Женя.

Мне хотелось удержать ее до прихода Алеши.

— Ты, как вихрь, — налетишь, закружишь и унесешься. Не умрет твой Аркадий!

— Не сердись, Женька. Я человек подневольный. Меня пожалеть надо… — Она поцеловала меня. — Завтра увидимся.

— Посиди еще капельку!

В этот момент вошел Алеша, и Елене волей-неволей пришлось задержаться. Он был усталый, мирный и ласковый.

— Ты уходишь? — спросил он Елену. — Не высокого ты о нас мнения, если думаешь, что мы тебя отпустим.

— Мне нужно, Алеша, — сказала Лена упавшим голосом, немного раздражаясь. Видно было, что уходить от нас ей до смерти не хотелось.

— На футбол торопится, — объяснила я.

— Постучи в стену, — сказал Алеша.

Я постучала: четыре частых удара — спешный вызов.

Алеша взглянул на раскиданные вокруг чемоданов вещи.

— Откуда это?

— Мама прислала. С Вадимом. Я потом тебе расскажу.

Только сейчас Алеша оглядел преображенное наше жилище.

— Кто это сделал? Ты?..

Я торжествующе улыбнулась.

— Сама? Одна?

Я молча кивнула.

— Прошу тебя, Женя, никогда не делай этого одна. Мы будем заниматься всем этим вдвоем. Обещаешь? — Он хотел поцеловать меня, но заметил, что Елена отвернулась, и отстранился. Настойчиво постучал в стену.

Через минуту вбежал Петр. Он замешкался на пороге — не ожидал встретить здесь Елену. Некоторое время они недвижно стояли, глядя друг другу в глаза. Елена отодвинула со лба светлую прядь и спросила:

— Петр, вы действительно сказали то, что передала мне Женя?

— Да…

— Что же мне теперь делать? Ох, большим несчастьем все это кончится!.. У меня какое-то нехорошее предчувствие. — Она сорвала с себя плащ и швырнула его на спинку кровати. — Будь что будет! — Зеленые глаза ее потемнели от внутреннего напряжения. — Имейте в виду, Петр: вы единственная моя защита…

Елена и Петр стояли у окна рядом — два сильных и красивых человека.

АЛЕША: Жизнь несла нас, как река, бурная в узких горловинах, плавная, тихая на перекатах, и сверкала на солнце, перебирая камешки, словно смеялась. Мы были неистощимо внимательны друг к другу. Я научился угадывать Женины мысли и желания и опережал ее во всем, не позволяя поднимать, переносить или передвигать что-либо тяжелое. За ужином или завтраком Женя подкладывала в мою тарелку лучший кусочек. Я возвращал его назад — для нее. Мы перекидывали этот несчастный кусок из тарелки в тарелку до тех пор, пока он не остывал. От такой настойчивой внимательности нам самим становилось смешно…

— Я удивляюсь, Алеша, — говорила Женя, пожимая плечами, — как это близкие люди могут ссориться между собой из-за пустяков. По-моему, лучше совсем не жить вместе, чем ссориться, потому что ссоры незаметно подтачивают любовь.

Я соглашался.

— Ссоры из-за пустяков, из-за мелочей — это, Женя, удел мещан. Между мужем и женой могут быть споры на принципиальной и, если хочешь, на идейной основе. Мелкие ссоры оскорбляют достоинство, идейные споры обогащают, даже украшают жизнь, углубляют мысли.

Женя поощрительно усмехалась.

— Спорить — это хорошо, а ссориться — плохо.

И, конечно, мы ссорились. Из-за ничего, из-за мелочей, стремительно и жарко. Она: «Не там поставил ботинки…», «Не то принес из магазина, что просила», «Когда вошел, не поцеловал, вообще перестал меня целовать, может быть, надоела?..». Я: «Пришла из института на час позже. Где была?», «Расшвыряла всюду свои чертежи…», «Взглянула на того-то и улыбнулась обещающе. Всем мужчинам так улыбаешься!..». И тому подобное…

После каждой такой вспышки мы сидели в разных концах комнаты, нахохлившись, упорно убеждая себя: лучше умру, чем заговорю первым! Хватали случайно попавшие под руку книги, раскрывали их и углублялись в долгое чтение, ни разу не перевернув страницу, — краем глаза следили друг за другом. Молчать становилось невмоготу, и я, отшвырнув книги, делал стойку на руках, и так, на руках, шел к ней с повинной. Женя вскакивала и кричала смеясь:

— Осторожно, сумасшедший! Упадешь, ребра переломаешь…

Или среди ночи она прокрадывалась ко мне под одеяло, сонная, теплая, тоненькая. Ткнется лицом мне в шею, почмокает губами и заснет.

Должно быть, ссоры и размолвки так же естественны, как внимательность, как нежность, — кто-то стоял над нами и регулировал нашу жизнь, чтобы не стала она ни приторной, ни пресной, ни слишком острой.

Наступили холода. Мороз, словно ставнями, заслонил окошко белым и колючим инеем. Он медленно подтаивал от тепла печки. На подоконнике расплывалась лужица, тонкой струйкой сбегая на пол, в консервную банку. В оттаявшие у переплетов прогалины виднелся угол соседнего барака, а за ним — заснеженное поле и лес. Угол комнаты, где во время дождей появлялась сырость, обледенел, и я утеплил его сухой штукатуркой и шлаковатой. В ненастье, в пургу и в мороз в нашей каморке было особенно радостно — мы радовались теплу и уединению. Я помогал Жене выполнять чертежи, готовить задания. Женя отметила, что я «понятливый», и она удивлялась, как могли не принять в институт такого «способного и мыслящего» человека.

В начале декабря в субботу я пришел домой раньше Жени. Я навел в комнате лоск, натер пол мастикой и, как всегда в день получки, по-праздничному накрыл на стол.

Шофер генерала привез Нюшу. Она внесла громоздкий узел с Жениными зимними вещами. Бросила узел на койку и, скупо поджав губы, огляделась.

— Из таких-то хором да в такую нору — это же курам на смех! — Скользнула взглядом по столу, покачала головой, закутанной в шерстяной платок. — Ишь ты, и вино у них!..

— У нас всегда вино, — сказал я небрежно.

— На какие шиши кутите? Воруешь, наверно. Гляди в участок не попади.

— Зарабатываю много.

— Гляди ты на него! Слезы, чай, а не заработок.

— На винишко хватает.

— Разве что на винишко. Только этим, видно, и голова забита. — Словно вспомнив о чем-то, Нюша сердито подскочила ко мне: — Халюган ты! Сманил девчонку из-под родительского крова!

— А я не сманивал. Сама пришла.

— Сама? А кто с цветами приходил? Что улыбаешься? Отнял у людей счастье — и рад. Халюган ты и есть халюган! Другого слова тебе нет. Грабитель! — Нюша рассерженно двинулась к выходу.

Я преградил ей путь: знал, как счастлива будет Женя увидеть ее.

— Подождите, сейчас Женя придет.

— Некогда мне ждать. Велено передать вещи и мигом назад. Пусти!

— Не пущу. — Я запер дверь на ключ. — С Женей повидаетесь, тогда амнистию получите. А пока сидите.

Нюша растерянно заморгала глазками, нос задорно заострился.

— Ты это что надумал? — голос ее взвинчивался спиралями, как полет полевого жаворонка. — Я тебе ровня, что ты со мной игру затеял? Или подневольная? Какой ответ дам хозяйке за позднее свое возвращение? Отворяй дверь живо! А то разнесу вашу каморку — куда что полетит! Может, ты и Женечку, как меня, запираешь?..

— Нюша, — сказал я примирительно. — Женя все время вспоминает вас — соскучилась…

Нюша села на табуретку, развязала платок, пригорюнилась.

— А кого же ей вспоминать, если не меня? Она ведь на руках моих выросла. Все ее проказы покрывала. — И попросила почти жалобно: — Не обижай ее, Алексей. Дите ведь еще… А обидишь — пеняй на себя, со мной будешь дело иметь. Я женщина рисковая, ни перед кем не задрожу, так и знай! — Она схватила меня за рукав, пригнула к себе, заглянула в глаза и повторила свою угрозу: — Сама погибну и тебя порешу…

Постучали. Скрывая усмешку, я быстро подошел к двери и повернул ключ.

— От кого это ты запираешься? — спросила Женя, входя. — Как у нас хорошо, Алеша!.. Тепло, чисто и скипидаром пахнет. — Увидела Нюшу. — Няня, миленькая моя!.. — Они обнялись, и обе заплакали.

— Небось замерзаешь в этаком-то пальтишке. Шубку привезла, кофты…

— А коньки?

— И коньки.

— Спасибо, няня! Алеша, завтра же пойдем на каток! Ах ты, моя дорогая!.. Раздевайся, посиди с нами.

Нюша вытерла глаза платочком.

— Не могу, Женечка, мать домой велела. Я бы давно уехала, если бы твой молодец не запер меня.

— Так бы и уехала?..

Нюша опять поднесла к глазам платочек.

— Да ведь что уж… Раз мать велела… Я думала, Женя, ты печальная. А ты вон веселая какая. Похорошела, не тужишь, видно. Только похудела чуть…

— А с чего мне быть печальной, Нюша?.. Расскажи, как дома?

Нюша вздохнула и стала повязывать платок.

— Дома глухо как-то, словно после похорон.

Женя помрачнела.

— Ты уж скажешь!.. Ну, как они вообще? Что говорят?..

— А ничего не говорят. Один раз только и подслушала, как мать выговаривала отцу: «Она — то есть ты, Женя, — словно чужая тебе, ничего не предпримешь, не узнаешь…» А генерал в ответ: «Не за границу сбежала, а к хорошему работящему парню. Все обойдется». Даже засмеялся: «Это, говорит, у нее наследственное — убегать из дому…» Мать твоя, Серафима-то, когда была молодая, тоже ушла из родительского дома к отцу твоему, тогда военному курсанту… На это он и намекал. Сима разобиделась. «С тобой, говорит, ничего серьезно обсуждать невозможно…» Вот только это я и слышала раз. Теперь отца нет. Уехал куда-то далеко. Мать больше молчит, книги читает… Ну, я пойду…

Женя не удерживала ее, сидела недвижно, грустно задумавшись.

— Ты к нам заходи, Нюша.

— Далеко больно живете, добираться до вас — полдня терять. Но приеду, подкормить вас надо…

— Маму за меня поцелуй, — прошептала Женя.

— Не больно она мои поцелуи принимает.

— А ты потихоньку подкрадись к ней и поцелуй. Без разрешения.

Нюша кивнула головой.

— Ладно уж, подкрадусь…

Проводив няньку, Женя быстро вернулась — вбежала, спасаясь от мороза, который, кажется, гнался за ней по пятам.

— Смешная, — заговорила она. — Спрашивала, не моришь ли ты меня голодом. Денег предлагала из своих сбережений. — В ее оживлении чувствовалась натянутость; посещение Нюши расстроило Женю — должно быть, глубоко соскучилась по матери. — Ты опять книг накупил? Ох, Алеша! Больше пяти рублей в месяц тратить на книги нельзя. Что тут? — Женя развязала пачку. — Чехов, пятый том. Хорошо. Франческо Петрарка. «Если б быть мне косноязычным, как Дант или Петрарка!..» — продекламировала она. — Помнишь, у Маяковского?

Я знал эти стихи и продолжил:

— «Душу к одной зажечь! Стихами велеть истлеть ей!..»

— Уже зажег, — вскользь заметила Женя. — О, «Швейк»! Будем читать по вечерам вслух. — Окинула взглядом комнату. — Куда ставить книги?

— Вот эту стену займем. Полки я сделаю сам.

— А дальше что? — спросила Женя едва слышно, как бы про себя.

Я не понял.

— Что «что дальше»?..

— Ничего. Это я так… Включи свет, пожалуйста.

Я повернул выключатель. Женя подвязала передничек, достала из тумбочки сковородку, накрытую тарелкой.

— Пойду разогрею котлеты, а ты открой консервы. Я быстро. И налей мне вина, полный стакан. — Женя рассмеялась, а глаза оставались грустными.

Вначале я пожалел, что задержал здесь Нюшу, встреча с ней обострила уже утихшую боль. Но тут же решил: пускай свыкается с тем, что есть. Значительное и настоящее без боли не достается…

…В горячей сковороде еще шипело и потрескивало масло.

— Я никогда не ел таких вкусных котлет, какие делаешь ты.

Мне и в самом деле казалось: все, что делалось Жениными руками, было самым лучшим, хотя я знал, что котлеты покупные. Женя просияла.

— Слушай, Алеша. У меня сердце сжимается от счастья, когда мы садимся за наш стол, когда все у нас есть, все чисто, уютно и я могу смотреть на тебя сколько хочу. — Женя выпила вина, глаза ее заблестели, щеки заалели.

Я знал, что она станет теперь нести всякую милую несуразицу.

— Думаю, не слишком большое удовольствие — смотреть на меня.

— Что ты!.. Если бы мне запретили видеть тебя хоть неделю, я бы, наверно, умерла. И если бы людям пришлось наказывать нас за что-нибудь, то самое страшное наказание было бы — разъединить нас. Для влюбленных страшнее разлуки ничего нет. Налей мне еще вина немножко. Только знаешь, Алеша, чего я хочу? Чтобы никогда у нас не было однообразия в жизни, чтобы она не походила на заведенный механизм: изо дня в день одно и то же. Утро, день, ночь… Завтрак, обед, ужин… Институт, работа, общежитие… Беспросветно, как глухая стена. Иные свыкаются с этим, даже находят в этом счастье.

— Я с тобой согласен, — сказал я великодушно. — Однообразен примитивный, лишенный взлетов человек — мещанин в быту, чиновник в своей деятельности: все размеренно, рассчитано, никаких отклонений от нормы, все спокойно, а главное, благополучно. Постоянного счастья нет. Есть постоянное благополучие. Счастье не в обладании счастьем, а в достижении счастья, в движении к нему. Мы с тобой, Женечка, в пути.

Женя потерла руки и засмеялась.

— Вот это верно, Алеша! Мне нравится быть в пути.

— Знаешь, Женя, — заговорил я негромко, — человечество не так уж бедно, если оно смогло создать столько удивительных умов и сердец, столько гениев. Аристотель, Кампанелла, Гомер, Лев Толстой, Линкольн, Циолковский, Эйнштейн, Пушкин… Не хватит вечера, чтобы перечислить всех лишь по именам. И вот, когда я остаюсь один или когда мне тяжело и горько, я незаметно подкрадываюсь в их общество и тихо слушаю. Они учат мудрости, доброте и жизнелюбию. Нет, не навязчивой назидательностью, а примером своей жизни, своей борьбы.

— В следующий раз, когда ты будешь прокрадываться в их общество, Алеша, возьми и меня с собой, — попросила Женя то ли в шутку, то ли всерьез. — Мне тоже бывает иногда и тяжко и горько.

— Ладно, возьму, — пообещал я. — За короткую жизнь они совершают столько всего, что поражаешься, как выдерживает простое человеческое существо! Иные испытали в жизни страшные лишения, муки, но все равно утверждали: «Жизнь прекрасна!» Иные горели на кострах, а провозглашали: «Правда восторжествует!» Двери в будущее, в невиданное открываются людьми настоящими, бесстрашными и, знаешь, беззаветными. Я уверен, что расхаживают по земле мои ровесники, они уже приглядываются, прищурясь, к звездам, уже прикидывают в уме, когда можно будет махнуть, скажем, на Венеру и за сколько времени можно покрыть это расстояние. И горючее для космических кораблей добывают — настоящие, и варят сталь, создают сплавы, которые не горят ни на каком огне, — настоящие, и преграждают путь рекам — настоящие!

— И строят дома — настоящие, — подсказала Женя.

— Да, и строят дома. Будущее-то за нами, трудовыми, Женечка. И главное — на какой лад себя настроить. Пессимисты, например, всем недовольны, все у них мрачно и беспросветно, все осуждают, как будто от этого им лучше жить. Я настроен на другую волну. Я ненавижу зло, корысть, подхалимство, зависимость, душевную бедность. Все это я отчетливо вижу. Но все равно жизнь прекрасна, Женя! Счастье вот оно, за углом…

— За каким углом-то, Алеша? — спросила Женя с мягкой иронией.

— За ближним, Женя. — Я сам был смущен своей беспорядочной речью.

Женя провела по моим волосам рукой.

— Мечтатель ты мой! Мой настоящий… Только ты способен, находясь в этой норе с единственным окошечком, видеть красоту мироздания и верить, что зло скоро исчезнет. Я согласна с тобой, Алеша: будущее за нами. Но пусть и сегодняшнее будет тоже нашим. Давай жить и наслаждаться сегодня и тем, что у нас есть. Алеша, обними меня крепко-крепко!.. Скорее!..

В это время по коридору, отдаваясь во всех углах, прокатился гул: с улицы ввалилась веселая толпа. Без стука распахнулась наша дверь.

— О, целуются! — воскликнул кто-то смеясь.

Другой прибавил великодушно:

— Пускай целуются. Вася, затвори дверь!

Женя рванулась от меня, отвернулась, поправляя волосы на висках, досадливо пожимая плечами.

— Наша комната на самом перекрестке, — проговорил я, оправдывая ребят.

— Я ничего, — сказала Женя. Она резко забарабанила в стену.

— Зачем ты так? Они подумают, что-то случилось.

— Ну и пусть! — Она опять застучала.

Вошел Петр.

— Я вам нужен, ребята? — спросил он, входя.

— Мы завтра собираемся на каток, — сказал я, — пойдешь?

Петр вопросительно взглянул на Женю. Она поняла значение этого взгляда и чуть кивнула:

— Я ей скажу. Она придет.

Петр увесисто хлопнул меня по спине, как бы вкладывая в этот удар всю вдруг нахлынувшую на него радость от предстоящей встречи с Еленой. Затем, потирая руки, ухмыляясь, обошел стол.

— Пировали? Одни. И не позвали… — Налил в стакан портвейна и выпил. — Женя, я за тобой хоть на край света!

— Если на том краю будет ждать Елена, — добавил я. — Удивительно! Даже умные, солидные и мужественные люди, влюбившись, делаются до нелепости смешны и сентиментальны. Стыдно смотреть!

— Гляди, Женя, как он заговорил! А давно ли сам сбросил с себя перья влюбленного?

Женя молча отвернулась к окну.

— Ты не в духе? — спросил ее Петр.

Она попросила смущенно, не оборачиваясь?

— Петр, скажи ребятам, чтобы не врывались к нам так…

— А… Понял. Скажу, Женя. Обязательно скажу! Это они по старой привычке. — Петр опустился на табуретку. — Сядь сюда, Алеша. Меня зачем-то вызывают в трест. — Резкие черты, затвердев, придали его лицу жестковатое выражение. — Кажется, они назначают меня прорабом. Ты заменишь меня в бригаде?

— Конечно, заменит, — отозвалась Женя, не задумываясь. Она остановилась сзади меня и положила руки мне на плечи.

— Погоди, Женя, не торопись. Надо подумать.

— Чего же тут думать, Алеша? — настаивала Женя. — Ты же справишься.

— Женя смелее тебя, — сказал Петр. — Конечно, справишься.

— С ребятами надо посоветоваться. С Трифоном, с монтажниками, со штукатурами…

— Тебя достаточно хорошо знают теперь. Мы к этому разговору еще вернемся. А ты пока подумай.

— Мы вместе подумаем, — сказала Женя. — Вот я схожу к вам на стройку, посмотрю, как он работает, Алеша мой, и тогда решим. Непременно приду!

ЖЕНЯ: Мое посещение стройки состоялось дня через два после этого разговора. Петр Гордиенко, по каким-то делам задержавшись дома, уходил на работу позже всех, и я упросила его взять меня с собой.

На Боровском шоссе я забежала в продовольственный магазин. Мне ужасно хотелось принести Алеше что-нибудь вкусное. Я долго стояла у прилавка и смотрела на ананасы, желтоватые и шершавые, похожие на огромные еловые шишки. Стоили они очень дорого. Но соблазн был настолько велик, что я невольно стала подсчитывать свои тощие ресурсы, оставшиеся до получки. Мысленно я урезала немножко от одного, немножко от другого, вычеркнула посещение кино и на выкроенные таким образом деньги купила ананас. И еще попросила продавца взвесить сто граммов «мишек». Алеша часто приносил мне «мишек», теперь я ему принесу.

Петр Гордиенко в лохматой заячьей шапке-ушанке, надвинутой на самые брови, стоял в сторонке и наблюдал за мной.

— У тебя так азартно блестят глаза, Женя, что приходит нелепая мысль: будь у тебя много денег, ты закупила бы, наверно, полмагазина и все это привезла своему Алеше.

— Ты только представь, Петр, — сказала я, — декабрь, снег, мороз, а тут ему — ананас!

— Да, в этом что-то есть, — согласился он снисходительно; мы вышли из магазина. — Игорь Северянин соединял ананасы с шампанским, а Алексей Токарев — с цементным раствором. Железный век рационализма!

Я воскликнула рассерженно:

— Ты совершенно лишен чувства поэзии!

— Время не поэтическое, Женя, — атомное.

Мы сели в трамвай и проехали несколько остановок. Потом мы долго шли по новой, недавно нанесенной на карту города улице. Здесь бурлила такая же суетливая и озабоченная жизнь, как и в центре: торопились люди, не замечая друг друга, мчались автобусы и машины, мигали промороженные светофоры, во дворах, катаясь с ледяных горок, звонко шумели дети, заиндевелые витрины магазинов раскинулись вдоль первых этажей. Точно улице этой не два года, а сто лет. И возникало впечатление, будто люди вжились тут мгновенно, с жадностью стосковавшихся по жилью, не оглядываясь по сторонам — некогда! Действительно, атомный стремительный век!

Мы свернули вправо, в переулок, и очутились на пустыре. Здесь, наверно, была свалка когда-то. Овраги и бугры сейчас присыпаны снегом. Дорога на этом снегу выглядела черной и маслянистой, снег на ней истолчен скатами машин.

Чудовищной мощи грузовики, гремя на рытвинах, с грохотом проносились мимо. Везли кирпич, железобетонные балки, лестничные марши, трубы, целые квартиры для будущих домов. От их неудержимого хода дрожала земля и по дороге прокатывался гул. А в отдалении возвышались, подобно сказочным утесам, жилые массивы. И над ними — краны, множество кранов!

Мы привыкли к слову «строительство», оно сопровождало и сопровождает каждое наше поколение и без зрительного ощущения самого строительства уже не волнует — слово обычное, повседневное. И только здесь, в строительном районе, постигаешь смысл и значение этого великого понятия. Как будто расширяются масштабы жизни.

Громадная машина надвинулась на нас и затормозила.

— Женя! — Меня окликнул брат Алеши Семен. — Ты куда? К Алеше? Здравствуй, Петр! Чего грязь месить, садитесь, подвезу. Прыгай сюда!

Сзади, требовательно сигналя, уже торопила другая такая же громадина, и мы поспешно влезли к Семену в кабину. Грузовик взревел и понесся к строящимся кварталам.

На будущем перекрестке Семен попридержал машину, открыл дверцу и встал одной ногой на подножку — излюбленная поза шофера.

— Вон тот дом в конце улицы видите? — Семен неопределенно махнул перчаткой в сторону возводимых зданий. — Там, пятый этаж закончили, на шестой полезли…

— Кому это ты объясняешь? — спросил Петр, выходя из кабины.

Семен засмеялся.

— Ах да! Забыл. Алеше привет передавай, Женя!

Пока мы, огибая штабеля перекрытий, оконных блоков и красные пирамиды кирпича, добирались до бригады, Петра Гордиенко то и дело останавливали знакомые прорабы, бригадиры и рабочие с других объектов, зазывали к себе — поговорить.

— Потом, ребята, загляну, — обещал он, не задерживаясь.

Наконец мы достигли цели. Петр завернул в прорабскую на первом этаже, а я по захламленной лестнице стала осторожно подниматься наверх.

На площадке четвертого этажа я приостановилась, чтобы усмирить непонятное и радостное волнение от предстоящей встречи с Алешей, точно мы не виделись с ним целый год. На следующий этаж я взошла не сразу — захотелось взглянуть на Алешу украдкой. Прижимая к груди сумочку с ананасом и конфетами, я шагнула на ступеньку, еще на одну, затем еще — и передо мной открылось пространство шестого этажа. Повернув голову вправо, я увидела сперва Анку, а потом уже Алешу — он выкладывал внутреннюю стену — и чуть было не окликнула его сгоряча. Но тут же зажала себе рот варежкой.

Я никогда не видала Алешу на работе, и он показался мне в первую минуту совсем не таким, как дома. В телогрейке, в солдатской шапке с опущенными наушниками — наверху сильно дуло, — в рукавицах, он выглядел каким-то каменным от чрезмерной сосредоточенности. Одна девушка разливала раствор, Анка верстала кирпичи. Он укладывал их точно, спокойным и рассчитанным движением. Правая рука держала мастерок уверенно, раствор швыряла небрежно и в то же время аккуратно, зачищала швы. Алеша ни разу не повернул головы, не оторвал взгляда от рук. Анка на минуту замешкалась, и он постучал мастерком, требуя кирпич, сперва легко, затем громче и требовательней. И опять — размеренные движения: кирпич за кирпичом… Сколько же нужно таких движений, чтобы возвести эту стену, этот дом, эту улицу, чтобы построить этот новый город!.. «Милый мой, — мысленно прошептала я Алеше, — дорогой мой! Ну, остановись, отдохни, устал ведь…»

Алеша не почувствовал моей безмолвной заботы. Он двигался вдоль стены — кирпич за кирпичом, кирпич за кирпичом — в мою сторону. Шарф размотался, шею между воротником и шапкой обжигал ветер. Я, кажется, ощущала эти студеные ожоги, и мне хотелось подышать и отогреть застуженную полоску на его шее.

Вот Алеша поравнялся с лестницей, где я затаилась. Движения его оборвались, рука сделала неверный взмах, и кирпич лег косо. Алеша прижмурил глаза и втянул воздух.

— Ты что? — спросила Анка.

Алеша пробормотал:

— Страшно знакомый запах откуда-то…

Я поняла, что он уловил запах моих духов.

Анка увидела меня и закричала:

— Женя! Гляди, Женя!.. Вон она. Откуда ты взялась?

Я взошла на этаж. Работа приостановилась, и девчонки, побросав свои места, окружили меня. Возможно, я своим появлением внесла небольшое разнообразие в их, в сущности, монотонную работу. Анка не утерпела, чтобы не сообщить новость своему мужу, работавшему на другой половине здания.

— Трифон, гляди, кто пришел!.. — крикнула она. — Иди сюда!

Алеша, улыбаясь, положил мастерок, снял рукавицы и перелез через стену на мою сторону. Он был немного растерян, смущен, обрадован.

— Как тебе пришло в голову приехать? — спросил Алеша. — Как ты нас нашла?

— Меня Петр привез.

— А где он?

— Там, в прорабской конторке.

Подошли Трифон с Серегой Климовым. Потом поднялся Петр.

— Ну, нравится у нас? — спросил он меня.

— Нравится, — сказала я. — Только очень ветрено, продувает насквозь.

— Ничего, — отозвался Трифон, нагибаясь над сложенными ковшом ладонями, чтобы прикурить. — С ветерком-то лучше работается, он дремать не дает. Только поворачивайся. Веселое дело!

— Строителю одна сласть, что зимой, что летом. — Серега Климов, как всегда, был недоволен своей работой, своей жизнью. — Силикатный кирпич, раствор, сырые стены — вот и все наши игрушки. Весело от таких игрушек — смейся. Мне не очень. — Он даже отвернулся. — Есть же такие счастливцы, которые сидят в теплых кабинетах. Эх, и хочется, ребята, посидеть в кабинете, просто беда!

Трифон разочаровал его:

— Не дорос ты до кабинета. Солидности в тебе нет, осанки, тебя за начальника никто не примет, а скажешь — не поверят.

— Я в начальники и не лезу. — Серега засмеялся. — Но в седьмые заместители подойду. Все равно в теплом кабинете сидеть. Сиди себе, перебирай бумажки и покуривай. Чистого воздуха захочется, форточку откроешь, подышишь. А тут от этого чертова ветра и скрыться некуда, везде настигнет… Нет, братцы, надо время от времени меняться местами.

— На твое место никто не позарится! — крикнули ему. — Приплачивать станешь, тогда, может, пойдут. Или взятку припасешь…

Я оглядела знакомые лица парней и девушек, обветренные, с растрескавшимися от стужи губами, густо припудренные пылью, и невольно подумала: «Неужели и меня через несколько лет ждет такая же участь и я, как Серега Климов, буду мечтать о теплом кабинете?» Мне вспомнились вдруг Вадим, Аркадий с друзьями. Они показались мне в этот миг мелкими, почти ничтожными с их чванливыми ухмылочками и скептическими словечками в адрес вот этих «работяг», за спиной которых высились жилые массивы без конца и края. Сколько же тепла, уюта и радости для людей создали они своими руками!..

Над головами проплыла на тросе бетонная лестница, и монтажники закричали нам:

— Берегись!..

Рабочие медленно разошлись из-под стрелы. Алеша увлек меня за собой.

— Спустимся пониже, там не так дует.

Петр Гордиенко крикнул вдогонку:

— Женя, про каток не забыла?

— Нет, пойдем обязательно!

Мы забежали в двухкомнатную квартиру на пятом этаже. Здесь было сравнительно чисто и безветренно. Ветер со свистом врывался лишь в разбитую половинку окна и взвихривал серую пыльцу.

— Что я принесла тебе, Алеша, — умрешь!.. — Я вынула из сумки ананас и подала ему. Он взял его в руки, взвесил и покачал головой с осуждением кормильца семьи, добытчика.

— Женька, расточительница!.. — Я заметила, как он проглотил слюну. Глаза его заблестели. — Молодец! — похвалил он и рассмеялся. — Ты просто чудо! Я сейчас сбегаю за ножом. — Как мальчишка, он метнулся наверх и буквально через минуту слетел вниз. — На, режь!

Я разрезала заморский плод на тоненькие кружочки, и мы стали их есть, медленно, протяжно, если так можно выразиться. Рот заливала сочная свежесть и удивительный пахучий аромат.

Алеша лакомился, причмокивая, как ребенок, даже глаза чуть смежились от удовольствия.

— Говорят, там, где растут эти ананасы, их едят походя, как у нас картошку, — проговорил Алеша, беря еще один ломтик. — По-моему, врут. Это же пища богов!.. Мы половину съедим, Женя, а половину оставим ребятам.

— Непременно оставим, — согласилась я. — Вот тебе еще один ломтик — и хватит.

Я удивлялась: мама часто приносила домой ананасы, но они никогда не казались мне такими необыкновенными, никогда я не ела их с таким наслаждением, как здесь, в неотстроенном доме, на холоде. Видно, свое, заработанное, приобретенное на собственные копейки, всегда в десять раз вкуснее.

— Хватит, Алеша, — сказала я и спрятала половину ананаса в сумку. — Остальное ребятам… — Я обвела взглядом комнату, где мы находились, небольшую, с двумя окнами и с балконом. — Нам бы с тобой такую квартирку, Алеша!..

— Я уж не раз думал об этом. — Он радостно оживился. — Она ведь совсем маленькая, одна комната шестнадцать метров, вторая — двенадцать. Посмотри…

Мы несколько раз обошли квартиру, заглянули на кухню, в ванную. Мы напоминали детей, с увлечением и верой играющих в «свой дом», и явственно представляли себе жизнь в этой квартире.

— Вот здесь мы поставим кровать, низкую и широкую-широкую, — сказала я, отводя для этой кровати почти половину комнаты. — И здесь же поставим шкаф для платья…

— А рядом с кроватью — радиоприемник, — подсказал Алеша, — чтобы можно было включать и выключать его, не вставая с постели.

— Видишь, какой ты лентяй, — упрекнула я смеясь. — Только бы не вставать! Ну, пускай будет тут, если ты хочешь. А вот здесь мы поставим маленькую кроватку…

Алеша строго взглянул мне в глаза и чуть смущенно и благодарно склонил голову. Он прибавил:

— А в кроватке — крошечная писклявая девочка с черными кудряшками. На кудряшках голубой бант, как радар. Глазки черные, как у тебя. — Глаза его вдруг увлажнились от нежности к той будущей писклявой девочке.

— У тебя тоже красивые глаза, Алеша, — сказала я. — Серые, мягкие.

— Нет, лучше, как у тебя…

— Она бы ходила за тобой, держась за брюки.

— Я бы таскал ее на руках. Я бы обеих вас таскал на руках.

Из спальни мы перешли в столовую. Определили место для стола, серванта, книжных полок. В кухне поставили холодильник.

— Представляешь, Женя, — оживленно заговорил Алеша. — Летом жара, пить до смерти хочется, а тут, пожалуйста, холодная вода, или квас, или вино. Друзья пришли — на столе холодное вино. Красота, Женька!.. — Он обхватил меня, закружил по столовой, потом вскинул под самый потолок.

Я едва отбилась от него.

— Тихо, бешеный! Надорвешься, силы на кирпичи не останется! Алеша, давай съедим еще по ломтику ананаса?

Он потер руки, предвкушая.

— Я сам хотел попросить тебя об этом, но постеснялся. Давай съедим.

Я отрезала еще по тоненькому колесику. Осталась совсем маленькая частица с зеленым пучочком на конце. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись — угощать таким жалким кусочком просто несолидно.

— Давай уж доедим все. — Алеша виновато улыбнулся и глубоко вздохнул. — А ребятам отдадим «мишки».

Из столовой мы вернулись в спальню, где должна стоять кроватка с черненькой писклявой девочкой. Я опять огляделась вокруг и, сама не знаю как, разрушила наш сложенный из кубиков домик.

— Может быть, мы уступим эту квартиру другой семье, Алеша? Может быть, у них трое детей, бабушка с дедушкой-пенсионером?

— И живут они в сыром полуподвальном помещении и ждут не дождутся вырваться оттуда, — подсказал Алеша с горечью. — Да, пусть они поселяются здесь.

— Нам ведь и в общежитии неплохо, правда, Алеша? Со временем ты построишь для нас другую квартиру, в другом доме, в другом месте. В той квартире и кроватку для писклявой девочки поставим… — Я не могла больше говорить. Я отвернулась к окну, чтобы Алеша не видел вдруг навернувшиеся слезы — мне до тоски стало жаль расставаться с этим «нашим домом», который мы обжили мгновенно и прочно и покидать который было тягостно.

Алеша безмолвно и печально смотрел на свои руки. Они немало потрудились для того, чтобы кто-то, незнакомый нам, войдя в эту квартиру, сказал, счастливый: «Ну, с новосельем вас, родные мои!»

— Уйдем отсюда, — сказал Алеша и обнял меня за плечи.

Мы тихо вышли из «нашего дома», где провели полчаса, быть может, самой счастливой жизни.

На лестничной площадке Алеша приостановился. Он задумчиво взглянул на рабочих, расхаживающих по шестому этажу, на полет стрелы крана, на контейнер с кирпичами на тросе, потом опять на свои руки.

— Неужели это и есть строительство коммунизма, Женя?

— Наверно, Алеша, — сказала я, поправляя на его шее шарф. — Сначала нужно много всего построить…

— Да, сначала нужно провести большую, очень большую, и трудную, и черную работу, — сказал он. — И вместе с тем необходимо в срочном порядке перестраивать человеческое сердце на коммунистический лад. Да, да, Женя! Чтобы сердце было горячим, богатым, честным и добрым. И нужно, чтобы таких сердец было много, очень много!.. Тогда на земле не останется ни обид, ни горя… Идем, я провожу тебя до первого этажа…

Я ушла от него взволнованная и грустная. Да, настоящим людям жить намного труднее, чем тем, ненастоящим, потому что настоящие создают, ищут, думают. А человеку, задумывающемуся о жизни и событиях, о будущем, всегда труднее живется. Они настоящие, ответственные перед людьми, перед обществом…

АЛЕША: Вечером в общежитии у порога нашей комнаты собралась толпа. Кроме Петра, Анки и Трифона тут были Серега Климов с Ильей Дурасовым, «судья» Вася со своими «заседателями», три девушки из соседнего барака.

Шумно топоча, мы вышли из жаркого и душного помещения. Вечер был безветренный, с легким морозцем. Редкие, почти одинокие, невесомо вились снежинки, голубыми искрами вспыхивая в свете фонарей. Женя выставила руку. Снежинка тихо легла ей на ладонь, тут же растаяла, и Женя слизнула капельку кончиком языка. В зимнем пальто, темном, с серым каракулевым воротничком и манжетами, в белом платке, обсыпанном черным горошком, с коньками под локтем, она походила на школьницу, нетерпеливую, беспечную и немножко кокетливую. Женя первой увидела подходивший автобус и побежала к остановке, увлекая остальных.

У входа в парк мы — Женя, Петр и я — задержались, чтобы подождать Елену Белую.

Она примчалась минут через двадцать после того, как ей позвонила Женя, в распахнутом пальто, с непокрытой головой, в одной руке — берет, в другой — коньки. При каждом шаге волосы, сваленные на один бок, взлетали и опускались.

— Совсем задохнулась — так бежала, — заговорила она, стремительно подходя. — Здравствуй, Алеша! — Затем шагнула к Петру.

Они стояли и немо смотрели друг другу в глаза. Петр приподнял руку и убрал со щеки ее прядь волос, белую, в блестках снежинок. И она прижала на миг его ладонь к своей щеке.

— Поедемте на другой каток, — вдруг попросила она. — Пожалуйста!..

Я запротестовал.

— Мы же не одни, Лена. Тут наших половина общежития.

— Ну, хорошо. Все равно уж теперь… — Елена порывистым шагом двинулась в парк. В воротах я услышал, как она сказала Жене: — Вадим знает, что мы здесь.

— Ну и пусть! Ты же не одна. — В голосе Жени прозвучало беспокойство.

Через несколько минут, выйдя из раздевалки на лед, я, на всякий случай, предупредил Петра:

— Будем держаться вместе.

— Понял, — сказал он. — Бегите впереди, мы — за вами.

Мимо неслись пестрые, разноликие людские толпы — бесконечная, неудержимая, веселая река, волна за волной. Над катками, над его площадями и дорожками, гремела музыка, то надсадно завывая, то бросаясь в бешеный галоп. Певец хрипло выговаривал на чужом языке непонятные слова песни. Музыка торопила, подхлестывала, гнала вперед, и невозможно было устоять на месте. Мы врезались в самую стремнину этой людской реки и помчались, не ощущая под ногами льда, словно поплыли.

Женя каталась легко, послушно. Она как бы невесомо висела на моей руке. На поворотах чуть отдалялась и снова мягко прислонялась ко мне. Красный свитер плотно облегал ее плечи, черные взрыхленные волосы были слегка запорошены снежной пылью. Я сильнее прижал ее к себе. Она живо отозвалась на это движение, чуть запрокинула голову и засмеялась.

— Тебе хорошо?

— Да…

— Мне тоже. Держи меня!.. — крикнула она, отдаляясь и совершая вираж.

Я оглянулся. Позади нас, не отставая, широкими и стремительными взмахами катились Петр и Елена.

— Что тебе сказала Елена? — спросил я Женю.

— Ничего серьезного.

— Ну все-таки?

— Вадим знает, что мы на катке. Он, конечно, передаст Аркадию. И тот приедет сюда.

— Ну и что?

— Будет скандал. Елена боится Аркадия.

— Размазня твоя Елена! Послала бы его к черту!

— Ого, какой храбрый!..

— Что он может ей сделать? — возмущенно крикнул я. — Что вы перед ним дрожите!

— Он что угодно может сделать. Подкараулит, затащит в подворотню — и все. Или бритвой лицо изрежет.

— За это, знаешь, что бывает?..

— Знаю. Елене-то не легче от того, что его засудят. Его тюрьмой не испугаешь. Даже если она замуж выйдет, он все равно не отступится, будет ее преследовать. Что ей делать?

— Нелепость какая-то… — пробормотал я.

Я ужаснулся при мысли, что сейчас, в наши дни, есть люди, которые живут под угрозой, и есть люди, которые эти угрозы могут осуществить.

Только сейчас для меня открылся смысл тех страшных слов, которые произнес Аркадий на площади Маяковского. «Чтобы преуспевать в этом мире, нужно выработать из себя подлеца. Чем больше подлец, тем выше он поднимается». И еще одно изречение: «Утопающего — толкни». Теперь я понял, что это была не шутка.

— Елена у Аркадия в плену, — сказал я Жене. — Этому надо положить конец.

— Конечно, надо, Алеша, — ответила Женя. — Она надеется на Петра. Она очень в него верит. К ней еще никто так по-человечески не относился, как он. Все видят в ней лишь красивую девушку, с которой приятно провести вечер, лестно показаться на людях, — и все. Петр увидел в ней человека…

Мы вырвались на набережную. Толпа тут была гуще, валила стеной, чуть клонясь вперед. От карусельного кружения лиц в глазах рябило.

— Давай передохнем немного, — попросила Женя. — Ноги устали.

Я подвел ее к краю ледяного поля.

— Ноги не озябли? А руки?

— Мне хорошо.

Подошли и Петр с Еленой. Она опиралась о его плечо.

Женя попросила:

— Постоим немножко, потом еще покатаемся и пойдем пить кофе.

— Согласен. — Петр предложил мне: — Поищем своих. — Он обратился к девушкам. — Мы два круга отсчитаем — и назад. Только вы отсюда ни на шаг!

Мы побежали, обгоняя катающихся, вдоль набережной. Вымахнули на дорожку, уводящую к прудам. Наших нигде не было.

— Под лед провалились, что ли! — Петр был несдержан, воодушевлен, задирист. — Подо льдом найдем! Эх, Алешка, хорошо жить на свете!.. Возмутительно хорошо!

Я вспомнил недавний разговор с Женей.

— Зря мы их оставили одних…

Петр некоторое время вопросительно смотрел на меня, точно расшифровывая значение моих слов, затем кинулся обратно. Я едва поспевал за ним. На середине дорожки, взвихрив лезвиями коньков ледяную пыльцу, Петр затормозил и обернулся ко мне.

— А в чем дело, Алеша?

— Елену надо спасать.

— От кого?

— Есть такой человек — Аркадий Растворов. Я с ним знаком. Это — волк. Он грозится ее убить.

— Убить?.. — Глаза Петра расширились. — Ты шутишь?!

— Нет, не шучу.

Петр привстал на носки коньков, пробежал несколько метров, чтобы придать телу инерцию. Я погнался за ним…

Еще издали мы увидели возле Жени и Елены незнакомых парней. Я одернул Петра.

— Спокойней…

Елена стояла одной ногой в сугробе и затравленно озиралась по сторонам, поджидая нас. Мы с Петром разорвали полукруг, смыкавшийся вокруг Елены, и встали возле нее справа и слева.

— Почему ты стоишь в снегу, ноги застудишь! — сказал Петр Елене, затем повернулся к парням: — Что вы хотите, ребята?

Их было пятеро, шестой — Вадим. Он разговаривал с Женей, отведя ее в сторонку. На какой-то миг ревность колким морозцем прошлась по сердцу. «Чего он к ней липнет? И чего она не отталкивает его? Улыбается…»

Среди чужих ребят выделялся рослый и статный парень в заграничном свитере, светло-сером, с красными продольными полосами по бокам — Аркадий. Я узнал его по клочковатой бороде. Он чуть подался к Петру.

— Чего хотим мы, это мы сами знаем. А чего добиваетесь вы, нам неизвестно.

Глаза его, оловянно-тяжелые, не мигали, под усами блеснули крупные белые зубы. В медлительности его крылось что-то затаенно-рискованное и стремительное, как в сжатой пружине.

— Я от нее ничего не добиваюсь, — сказал Петр сдержанно и сразу как-то спал с лица, побледнел. — Уходите отсюда, ребята.

— Ты бы полегче, дружок, — миролюбиво заговорил черноволосый парень с жирным обтянутым задом — Кирилл Сез. — К чему зарываться? Лучше решить все по-свойски.

— Что решить?

Аркадий прикоснулся перчаткой к локтю Петра.

— Хочу попросить тебя по-мужски, по-джентльменски: оставь ее. — Он кивнул на Елену. — Я штурмую эту крепость два года. Я хочу на ней жениться.

— На крепости?

— Нет, на Елене, — огрызнулся Аркадий. — И ты нам не мешай.

— Жениться? — удивленно спросила Елена.

— Да, жениться, — повторил Аркадий раздельно.

— Поздно, Аркадий, — заявила Елена. — Когда-то сама просила тебя об этом. Ты отмалчивался. Теперь просить не стану. Теперь уже поздно…

— Жениться никогда не поздно. — Аркадий лениво усмехнулся. — Подумай, Елена. Кто нам мешает? Этот? — Он повернулся к Петру и долго нагло измерял его взглядом. — А ты, приятель, не надейся: так, запросто, ее не получишь.

— Она не вещь, чтобы ее можно было отдавать или получать.

Аркадий все так же нагло оглядывал Петра.

— Впрочем, может случиться, что и получишь, но в разобранном виде, по частям. Прости, Лена, за такую грустную шутку.

Петр шагнул к Аркадию. Я встал с ним рядом. Женя тоже бросилась к Аркадию.

— Ребята, Аркадий, Кирилл, перестаньте дурить. А то я сейчас закричу. Слышите?

Петр приблизил лицо к лицу Аркадия — столкнулись два течения в жизни, два принципа, а может быть, и два мира.

— Не могу понять, с какой свалки вас сюда занесло, такую падаль!

Аркадий, ничуть не смутившись, опять притронулся перчаткой к локтю Петра.

— Еще одно слово, — с угрожающей учтивостью попросил он. — Пожалуйста, скажи одно только слово, и я ручаюсь: оно будет последним в твоей собачьей жизни. Ну, назови меня стилягой, тунеядцем или скажи еще какую-нибудь пошлость.

Петр не сводил с Аркадия глаз. Как и я, Петр утопил коньки в снегу возле кромки льда, чтобы твердо стоять на ногах и не поскользнуться, если нужно будет дать отпор. Он казался более спокойным, чем я. Меня била дрожь, в душе закипала ненависть.

— Слова тут излишни, — выговорил я, едва разжимая зубы. — А вот врезать по бородатой морде до зарезу необходимо.

Аркадий опять усмехнулся: он был невозмутим и поэтому чувствовал свое превосходство.

— И на драку согласен. Кто начнет первым? Ты? — спросил он меня. — Прошу. — Он покосился на приятелей.

Вадим затормошил его, пытаясь увести.

— Перестаньте, ребята, — с лихорадочной поспешностью убеждал Вадим; он привел сюда Аркадия и, должно быть, чувствовал себя виноватым перед Еленой и Женей. — Аркадий, прекрати! Нашел место для объяснений…

Женя поняла, что драка неминуема. А в драках на льду в ход пускают коньки, которые пострашнее ножей. Женя метнулась куда-то в проносящуюся мимо толпу конькобежцев.

— Аркадий, уйди! — крикнула Елена. — Уйди, говорю, если ты хоть немного уважаешь меня. Кирилл, уведи его.

Аркадий успокоил:

— Не бойся. Ничего страшного не произойдет. У нас с ним все впереди… И с тобой, Лена, тоже…

Глядя на его клочковатую, ощетинившуюся бороду, на сомкнутые губы и отяжелевшие от ненависти глаза, я поверил Елене. Такой человек может совершить любую жестокость: затащить в подворотню, изрезать лицо, — руки не дрогнут.

Женя привела наших ребят. Трифон Будорагин, не разобравшись, что к чему, с разлету наскочил на Аркадия — грудь в грудь.

— Ну, что надо?..

Аркадий чуть брезгливо отстранил его от себя.

— Не напирай, невежа. От моих нежных прикосновений лопаются барабанные перепонки. Заранее ставлю в известность.

Трифон нагнул голову, как бы выискивая, куда нанести первый удар. Петр остановил его.

— Не связывайся.

— Это фашист, — сказал глухо Трифон. — Самый отъявленный!..

Аркадий не ожидал такого страшного определения. Склонив голову, он несколько раз ударил пяткой конька о лед.

— Вы сделали неточную оценку. Я, как видите, разговариваю с вами вежливо и мирно. А фашисты давно поставили бы вас к стенке. Можете быть уверены. Впрочем, извините, нам надоело смотреть на ваши хари. — И скомандовал приятелям: — Пошли! — Задержался еще на секунду, чтобы сказать Елене: — Запомни, я тебя предупредил. Другого такого случая не будет. — Он удалился, лениво и небрежно раскачиваясь.

Елена рухнула в снег, уткнула голову в колени и заплакала злыми слезами.

Над катками гремела музыка, искрящаяся, как бы прорезанная голубым светом прожекторов, в блестках снежинок. И, подчиняясь ее широкому ритму, беззаботно стремились вперед веселые толпы катающихся.

— Встань, Лена. — Петр помог ей подняться.

Елена резко отвернулась, варежкой смахнула слезы со щек. Ей было стыдно, что из-за нее разгорелся скандал у всех на глазах, испортил всем настроение, стыдно за свои слезы.

Анка ладошкой сметала с нее налипший снег, утешала:

— Ну, встретил тебя с другим, ну, пригрозил, — подумаешь, беда какая! Не такое еще бывает. Стоит из-за этого слезы лить. Вон у тебя защитников сколько — стена!..

— Плач твой тут ни к чему, — подтвердил Трифон. — Мы найдем другие аргументы для беседы с ним. Мы с ним рассчитаемся за все. Ты на нас положись полностью.

— Вот что, ребята, — сказал Петр, — вы покатайтесь еще… Когда я вернусь в общежитие, обсудим, что и как…

Петр взял Елену под руку. Они пошли по краю ледяного поля, направляясь к раздевалкам.

ЖЕНЯ: Петр поехал проводить Елену. Мы с Алешей переходили через Крымский мост к станции метро. Я не переставала удивляться одной странной и непонятной перемене: кажется, оглянись назад, и перед тобой встанет наше первое знакомство в тот теплый августовский вечер. Тогда мы казались друг другу загадочными оттого, что были совершенно чужими. Каждый жест, взгляд, удачное слово и даже бессмысленная болтовня вызывали и восторг, и изумление, и смех. Будущее раскрывалось перед нами, как зеленый, залитый солнцем луг, в теплых травах которого можно затеряться. Оно влекло своей неизведанностью.

Теперь я держалась за локоть Алеши надежно и бестрепетно. Но горизонты впереди нас как будто сузились и луга потускнели, с них ушло солнце. Что-то во мне стронулось…

Как назло лезли в голову слова Вадима, сказанные им час назад на катке. Я попросила его утихомирить Аркадия. Он отказался.

— Драки не будет. Парень тот пусть знает, что уводить чужих девчонок — свинство. И даром ему это не пройдет, не на того нарвался. А Елена твоя — дура. Куда ее качнуло? Не видит, какая ее ждет участь, — твой пример перед глазами.

— Что? Что ты сказал? Какой пример?

— А такой… — Вадим на секунду замялся, затем выпалил с решимостью: — Твой эксперимент с замужеством затянулся. Ты доказала и своей маме, и всем нам, на что способна, проявляя свой характер. Мы оценили это по достоинству. Ну и хватит валять дурака. Возвращайся. Оттягивать горький час незачем. Он все равно наступит, хочешь ты этого или не хочешь, и убеждать себя в обратном бессмысленно — жизнь сильнее наших желаний. Эх, Жень-Шень, заблудшая твоя головушка!..

От спокойной убежденности Вадима меня бросило в дрожь. Я грубо оттолкнула его.

…Я мельком взглянула на Алешу. Он шагал молчаливый и озабоченный, вобрав голову в плечи. Ветер продувал насквозь его «семисезонное» пальтишко, как он сам шутливо выражался, и я подняла ему воротник и поправила на шее шарф.

— Ты о чем думаешь, Алеша?

— Все о том же, — сказал он резко. — Мрази много накопилось на земле. Делят девчонок, как свою добычу. Один захватил, успел — другие не подступись. Зверье!.. — Он взял мою руку и вместе со своей засунул себе в карман.

Я попробовала его успокоить.

— Не придавай ты этому серьезного значения! Аркадий всегда был таким — воображает сверх меры. «Получишь ее в разобранном виде, по частям…» Все это фразы, рисовка.

— Нет, не рисовка. Вот он, этот человек, и есть законченный стиляга. Стиляга не из-за узких брючек и замысловатого джемпера, а по своей сущности. По эгоистической, по волчьей сущности. «В мире есть только Я. Все остальное должно служить моим желаниям и прихотям. Что не дается добром, возьму подлостью, силой…» Вот философия стиляг. Ты сама сказала, что Аркадий этот может затащить в подворотню, изрезать лицо. И в карты проиграть может. Таких необходимо изолировать от общества. Это злокачественная опухоль на живом организме.

Алеша, наверно, был прав, у него глаз более верный, чем у меня. В этот вечер я, быть может, впервые разглядела Аркадия, такого, он как бы обнажился весь. Впервые увидела его глаза, выражавшие спокойную и холодную жестокость.

— А Елену я не понимаю, — сказал Алеша, косясь на меня через плечо. — Сама не знает, чего хочет. Оттуда не отстает и сюда прибиться не решается. А говоришь — верит!..

Когда Алеша бывал суровым, он становился особенно красивым и мужественным. И это мне очень нравилось.

— Не сердись на нее, Алеша. Она бы давно решилась, если бы не Аркадий. Ты теперь увидел сам, какой он. И потом, не каждая сделает так, как я, — бросит все и убежит.

— Может быть, ты жалеешь, что так сделала? Не стесняйся, скажи.

Я выдернула руку из его кармана.

— Как ты смеешь со мной так разговаривать?! Я дала тебе повод? Как тебе не стыдно!.. — И пошла впереди его, оскорбленная и неподступная.

Алеша примирительно положил мне на плечо руку.

— Не трогай меня! — крикнула я с непонятной для меня злостью и сама поразилась, откуда это у меня взялось. Я обернулась.

Алеша оторопело стоял на том месте, где я его оборвала. Я подбежала к нему.

— Прости, Алеша, не понимаю, что это на меня нашло… — Я обняла его, прижалась виском к его губам. — Прости, пожалуйста…

Мы тут же помирились. Но внезапная вспышка эта и мое озлобление насторожили нас обоих…

Мимо на большой скорости прошли три машины, до отказа заполненные людьми, промелькнули видневшиеся сквозь стекла смеющиеся лица ребят и девчонок. Одну из машин я сразу узнала — «Москвич» Вадима, двухцветный, оранжевый с бежевым, на нем я немало покаталась. Он мчался впереди, за ним — «Волга» Кирилла Сеза и еще один «Москвич». Вся эта компания, в которой участвовала когда-то и я, покатила куда-нибудь в кафе, в ресторан. Сейчас составят столы…

Мне вдруг захотелось очутиться за этими составленными столами, когда возбуждение, беспричинная радость, появляющиеся в такие моменты, пронизывают насквозь. Нет, не с ними. С этими людьми покончено навсегда, они становились для меня все более чужими, уходили все дальше в прошлое… Но как захотелось мне вот этого пронизывающего насквозь чувства веселья!

В общежитии местом всевозможных сборищ, штабом бригады, по наследству перешедшим от Петра Гордиенко, была наша комната. Едва мы успели сбросить пальто, как постучал Петр. Вместе с ним пришли Серега Климов и Илья Дурасов. Впорхнула Анка, присела на мою койку и затаилась, с живым любопытством ожидая, что сейчас произойдет. Следом за ней вступил Трифон Будорагин, на ходу доедая бутерброд. Мужчины расселись вокруг стола. Трифон задымил сигаретой. Петр судорожным движением, выдававшим внутреннюю взволнованность, провел ладонью по жестким взъерошенным волосам; лоб рассекла тяжелая морщина.

— Сегодняшний случай с Аркадием Растворовым я не намерен оставлять без последствий, — проговорил он отрывисто. — Это была не просто стычка ребят в людном месте. И Аркадий не тот человек, который станет бросать слова на ветер. Трифон определил точно: это фашист. Его надо обезвредить. И чем скорее, тем лучше…

— Каким образом? — спросил Алеша.

Илья Дурасов предложил убежденно:

— Надо написать про них в газету.

— А что, — поддержал Серега, — фельетончик сочиним такой — закачаешься!

— Можно и в газету, — согласился Петр и обернулся ко мне. — Женя, кто у вас секретарь комсомольской организации?

— Борис Берзер, — ответила я. — Очень хороший парень.

— Я пойду в институт к Берзеру и потребую обсуждения Растворова. Как у вас к нему относятся, к Растворову? Только честно, Женя, ничего не преувеличивая и не преуменьшая.

— По-разному, — ответила я, помедлив. — Одни считают его своим и держатся за него, как за вожака. Вадим, например. Ходят за ним толпой, подражают ему во всем. Другие сторонятся, как чуждого. Они уверены, что он зря занимает место, работать по своей специальности никогда не будет — устроился в институт благодаря связям и прочее. Это те, что постарше, они или работали на производстве, или служили в армии. А третьих Аркадий не замечает сам. Про тех, кто его не любит, он говорит, что они ему завидуют, потому что ему везет.

— В чем везет-то? — спросил Трифон.

— Ну, в жизни везет, — объяснила я. — Что легко живется, родился в обеспеченной семье, никогда не знал нужды, что он веселый и остроумный, пользуется вниманием девушек…

— Стиляга! — презрительно фыркнул Трифон. — Захребетник.

— Спасибо, Женя. Я приду на это собрание и помогу вашим комсомольцам распознать Растворова. Я знаю, что им сказать.

Я поразилась. Петр и Алеша, не сговариваясь, пришли к одному и тому же выводу: Аркадий — опасный для общества человек.

Петр взглянул на меня, жгучие зрачки его больно укололи: было ясно, что он объявляет Аркадию войну, и эта война захватит и меня. Если возьмутся за торговые махинации Аркадия и раскроют их, то мне придется худо. Мое имя может появиться рядом с его именем. Ведь я покупала у него многие вещи: отрезы на платье, туфли, кофточки, белье, эластичные чулки и многое другое. И мама покупала… Начнется расследование, а возможно, и процесс!..

Мне стало как-то не по себе: тревожно, неспокойно. Кровь вдруг отхлынула от головы, и лампа над столом тихо качнулась. Я, должно быть, сильно побледнела, потому что Алеша вполголоса спросил:

— Что с тобой?

— Так, ничего…

— Сядь сюда.

Я села на койку. Анка обняла меня.

— Устала с непривычки-то? — заговорила она. — У меня тоже ноги гудят. Станем почаще ходить кататься и привыкнем.

Петр обернулся ко мне. В пристальном взгляде его черных, точно накаленных глаз как будто промелькнуло подозрение.

— Предупреди Бориса Берзера, что я к нему приду. Хотя нет, не надо. Просто приду и поставлю его перед фактом.

Алеша, конечно, не мог отстать от него.

— Я пойду с тобой, Петр.

— Хорошо. Мы должны довести это дело до конца.

— А меня, стало быть, в сторону? — Трифон с горькой обидой мотнул головой. — Для дипломатических переговоров я не пригоден.

— Еще чего! — воскликнула Анка. — Тебя только там и не хватало! Начнешь рычать — разбегутся все.

— Три человека — это уже делегация, — пошутил Петр. — Не густо ли будет? — Он ободряюще похлопал Трифона по спине. — Мы оставляем тебя в резерве. — И опять обернулся ко мне. — Считаю, что медлить с этим делом не надо. Мы придем на этой неделе. Ты согласна, Женя?

— Когда хотите, — промолвила я тихо.

Ребята вскоре ушли. Они показались мне на этот раз какими-то чужими, неприветливыми. Я еще некоторое время посидела на койке безмолвно и недвижно. События этого вечера: встреча с Аркадием на катке, самоуверенные высказывания Вадима, задевшие меня за больное, внезапное мое озлобление и короткая размолвка с Алешей на мосту, моя причастность к делу, которое поднимал Петр, будущий едкий фельетон — его я как бы уже видела на страницах газеты, — беспокойство за маму и за папу, моя вина перед ними — ведь я ввела в дом Аркадия — все это сплелось в один клубок. Этот клубок тяжко лег мне на душу… Быть может, впервые так явственно я ощутила свою бесприютность здесь. И свою усталость.

Алеша встревоженно вглядывался в меня, точно хотел разгадать что-то такое, что от него ускользало, и я под этим взглядом чувствовала себя скованной и неловкой. Не закончив одного, я принималась за другое, и все валилось у меня из рук. Чтобы избавиться от его пытливых, настороженных взглядов, я легла в постель и позвала Алешу к себе.

— Ты меня любишь? — спросила я шепотом.

— Ты это знаешь, — ответил он сдержанно, не понимая, зачем я спрашиваю.

— Тогда держи меня крепче, Алеша, так крепко, чтобы дыхание захватило. Слышишь?..

— Слышу. Но зачем ты мне это говоришь? Тебе что-нибудь угрожает?

— Нет. Мне просто очень хорошо с тобой, — прошептала я, закрыв глаза, и вдруг показалась сама себе маленькой и действительно заблудшей. С отчаянной силой потянуло к маме, в мою чистую девичью комнату, к книгам, к камину, под надежную защиту папы, который спасет от всех бед и несчастий… Нет, нет! Я никогда не расстанусь с Алешей! Мне стало жаль его до слез. И жаль было себя. Я уткнулась лицом ему в плечо и заплакала навзрыд, сотрясаясь всем телом. Я благодарила Алешу за то, что он не лез ко мне с расспросами, с утешениями. Он дал мне выплакаться и утихнуть самой…

Неожиданное появление в институте Алеши и Петра — рабочего-строителя и студента, секретаря комсомольской организации стройуправления — взволновало Борю Берзера. Он внимательно слушал настоятельные требования Петра, и продолговатые, бархатной мягкости глаза его все более расширялись, а на щеках зажегся пятнистый румянец.

За окнами летел снег. Растрепанные хлопья ударялись в стекла и сухой пылью стекали вниз, насыпая на переплетах сугробики. Ветер то и дело сдувал их. Эти косо летящие хлопья создавали тревожное настроение.

— Вопрос этот для нас не новый, — заговорил Боря Берзер. — Правда, Женя? Я дважды предлагал обсудить поведение Растворова на бюро. Но мои попытки успеха не имели. У него много защитников-приятелей. От одного, Меркулова, мы избавились.

— Это тот, похожий на циклопа? — поинтересовался Алеша.

— Да, со вставным глазом. Но остались Кирилл Сез, Вадим Каретин и многие другие. Стоит только погладить их против шерсти, как сейчас же поднимается крик: «Не даете вздохнуть свободно! Заставляете ходить по струнке! Ангелов с крылышками хотите из нас сделать!» И так далее. Ребятам надоело возиться с ними… Но сейчас дело поворачивается другой стороной. Теперь я не отступлю, — с решимостью заявил Боря Петру и Алеше. — Можете быть в этом уверены! Хотелось бы, чтобы и вы пришли на заседание бюро.

— Мы придем, — заверил Алеша.

— К этому времени, возможно, появится в газете наше письмо. Нечто вроде фельетона, — сказал Петр. — В редакции нам обещали, что напечатают.

— Фельетон? — переспросил Боря. — Про Растворова? Это же огромная поддержка для нас!

Но Петр с сообщением о фельетоне поспешил. В тот же день об этом узнали члены бюро, а через них — многие студенты и сам Аркадий. Он, должно быть, сказал отцу, недавно вернувшемуся из-за границы. А тот, отлично понимая, какие последствия повлечет за собой фельетон, должно быть, приложил усилия: фельетон света не увидел. Но все материалы из газеты поступили в институт…

На заседании бюро Аркадий вел себя неумно, вызывающе, хотя некоторые и склонны были отнести это за счет излишней бравады, за счет желания выглядеть бесстрашным, оригинальным и непреклонным: «Погибаю, но не сдаюсь!» Он не раскаивался, не признавал своих ошибок, не просил о снисхождении или о смягчении наказания и выступавших слушал с невозмутимой и нагловатой усмешкой.

Боря Берзер заметно волновался. Рука его дважды резко скользнула вдоль куртки — «молния» жалобно взвизгивала. Но оглядывал Растворова спокойно и чуть брезгливо.

— Интересно наблюдать такое явление в жизни, — заговорил Боря сдержанно. — Если существуют на земле люди передовые, дерзновенные, энергичные, то, как закон, рядом с ними ютятся отсталые, пассивные, трусливые. Если есть честные, пламенные, добрые и работящие, то к ним обязательно прилипнут расчетливые бездельники и всяческие подлецы с холодными глазами и косматым сердцем! Этих последних не должно быть среди нас, людей, и со временем — я в это верю — не будет! Но сейчас они существуют в естественном, нет, скорее в неестественном единстве, как жизнь и смерть, как социализм и капитализм… Аркадий Растворов примыкает ко второй категории, хоть и незначительной, — к категории подлецов.

Аркадий вскочил.

— Кто? Я подлец?..

Кирилл Сез вразвалку придвинулся к столу и, нависая над Борей, произнес внушительно и с угрозой:

— Ты, Берзер, умеешь речи толкать. Мы это знаем. Можешь и дальше продолжать упражнения. Но по другим мотивам. А оскорблять личность не имеешь права. Не позволим! — И с достоинством вернулся на место: защитил дружка.

— Тоже мне личность! — Боря едва заметно улыбнулся. — Бородатая…

— И это не твое дело! — крикнул Вадим.

— Вы на меня не наскакивайте, — заявил Боря бестрепетно. — Вы — котята слепые, не видите, с кем водитесь, кого защищаете. Растворов — продукт враждебного нам мира, червь, подрывающий наше единство. Вот он что такое. Мне давно известны некоторые стороны его деятельности. Он полон презрения к людям…

Аркадий перебил ухмыляясь.

— Позволь, давай уточним: к каким людям? К этим? — Он с высокомерием вскинул бороду в сторону Алеши и Петра. — Это люди? Ты сделал для меня открытие. По-моему, это лишь строительные машины различных мощностей. Правда, одушевленные.

Кирилл Сез громко и отрывисто хохотнул, Вадим склонился, чтобы скрыть злорадную усмешку. Алеша побледнел. Он рванулся было ответить Аркадию, но Петр сдержал его:

— Сиди.

Ребята зашумели:

— Ничего себе — будущий инженер-строитель!

— Вот это комсомолец!

— За такие слова из комсомола вон!

Никогда я не испытывала такой злости к человеку, как в тот момент, — ужасно обидно было за Алешу и за Петра. Я подлетела к Растворову.

— Сам-то ты кто такой? — крикнула я. — Наглец — вот ты кто! Спекулянт несчастный!..

Кажется, только такое обвинение могло встревожить его. Ребята сразу притихли. Аркадий весь подобрался, ощетинился: не ожидал нападения с моей стороны. Зрачки от бешенства сузились и кололи, как острия иголок. Ноздри напряглись. Но спросил глухо и сдержанно:

— Я тебе — лично я и лично тебе — продавал что-нибудь?

— Да. Продавал.

— Докажи.

— Докажу, — сказала я настойчиво. Мне хотелось его уничтожить. — Из-за границы отец шлет посылки с вещами, а ты все это тут сбываешь.

— Клевета!

Я оглянулась на Берзера, — он должен меня поддержать.

— Это не клевета, — подтвердил Боря. — Нам всем известно, Растворов, что ты замешан в торговых махинациях.

Аркадий хлопнул ладонью по столу, прохрипел оскалясь:

— Прекратите безобразия! У вас нет доказательств! — Листки протокола, который вела одна из девушек, от удара слетели на пол, и Аркадий гневно отшвырнул их ногой под стол. — Вот ваши доказательства!..

Борис Берзер медленно поднялся, кровь отлила от его лица. Они стояли, разделенные столом, и смотрели в глаза друг другу.

— Подними, — проговорил Берзер. — Подними листки. Если забыл, где находишься, мы напомним.

— Я знаю, где нахожусь, и произвола не допущу!

— Подними листки, — повторил Берзер.

Аркадий принужденно нагнулся, подобрал бумаги и положил на край стола.

— Мы знаем и про кофточки, и про юбки, и про ковры, и всякое другое барахло, которым ты торговал, — сказал Боря, садясь на место.

— И доказательства есть, — подтвердила я; меня бил озноб от возбуждения, от запальчивости. — Попросите сюда Елену Белую…

Петр Гордиенко добавил, напоминая Аркадию:

— Которой ты угрожал расправой.

— Я не угрожал.

— За что же тебя назвали фашистом?

Аркадий проворчал что-то невнятное и отодвинулся к Сезу и Вадиму, сел между ними.

Берзер мигнул студенту, сидящему у двери:

— Володя, выйди, поищи Лену…

Как только Володя скрылся за дверью, в аудитории наступила тишина. Кирилл Сез опять подступил к столу и опять всей своей массивностью навис над Берзером:

— Я категорически против вызова Елены. Я против очных ставок и перекрестных допросов. Что это — заседание бюро или суд?

— Да, суд, — сказал Боря, — если тебе так хочется.

Я подумала: хорошо бы почаще устраивать такие суды над бесчестьем, над стяжательством, индивидуализмом, мошенничеством и выносить бы самые беспощадные приговоры, а не ждать, когда все это само по себе куда-то исчезнет!..

Вошла Елена Белая, остановилась у двери, бледная и поразительно красивая. На ней была бледно-голубая вязаная кофта, купленная у Аркадия, и темная плиссированная юбка.

Аркадий исподлобья, выжидательно взглянул на нее и отвернулся, мрачно теребя бороду.

Борис Берзер спросил:

— Лена, ты знаешь, зачем мы тебя пригласили?

— Да.

— Что ты скажешь по этому поводу?

— Ничего.

— То есть как?

— Не скажу — и все.

Кирилл Сез опять хохотнул. Я была озадачена.

— Лена, что с тобой?

— Ничего. — Она стояла, прислонившись спиной к двери, заложив руки назад. — Ребята, не спрашивайте меня об этом. Пожалуйста.

— Ты его боишься?

Елена взглянула на Аркадия. Зрачки его теперь то расширялись, то сужались, точно дышали жадно и нетерпеливо.

— Нет, не боюсь, — проговорила она и как будто с облегчением вздохнула. — Раньше боялась, теперь не боюсь. Занимается он спекуляцией или нет, это ведь не должно иметь решающего значения при разборе этого человека. Это лишь одна грань его существа. Он по духу своему, по убеждениям, по цели в жизни — дать людям поменьше, а урвать от них побольше — чужой для нас человек. Вот и все.

— Демагогия! — бросил Аркадий через плечо; он опять повеселел: обвинение в спекуляции не состоялось, а оно — главное.

Елена по-прежнему стояла у двери, не двигаясь, опустив голову.

Я позвала ее:

— Лена!..

— Если тут выступала Женя, — произнесла она с большим принуждением, — то она сказала правду.

— Мы в этом были уверены, — отметил Борис Берзер. — Ты еще что-то хочешь сказать, Лена?

— Да. — Она взглянула на Аркадия и потупилась.

— Говори, здесь все свои, — подбодрил ее Берзер.

Елена повернулась к Растворову:

— Ты мне говорил насчет замужества… Так вот знай: я никогда не выйду за тебя замуж. Я лучше умру, чем выйду за тебя. Ты не человек, ты самое омерзительное чудовище. Ты как зараженный чумой, тебя нужно изолировать от людей.

Аркадий подлетел к ней, схватил за плечо:

— Думай, что говоришь!

— Не прикасайся ко мне! — крикнула Елена. — Ты мне ненавистен. Если бы я могла, то уничтожила бы тебя без всякого сожаления. Как я счастлива, что могу тебе это сказать в лицо — нашла силы. Впервые.

Рот его разомкнулся, обнажив белый оскал. Он замахнулся на нее кулаком.

— Ну, ударь! — Она чуть вскинула лицо. — Единственно на что ты способен — это ударить женщину.

Петр Гордиенко подошел к Растворову и в упор посмотрел ему в глаза.

— Отойди, — сказал он.

Аркадий словно очнулся, тряхнул головой. Кулак его разжался, рука опустилась.

— Ладно, — бросил он Елене. — Это слишком ничтожная кара для тебя… — Повернулся и сел на место. Пальцы его дрожали.

Борис Берзер взглянул на Петра и объявил:

— Слово имеет секретарь комсомольской организации стройуправления товарищ Гордиенко, руководитель молодежной бригады.

Петр говорил, как всегда, сдержанно, но с внутренним напряжением: о высоком назначении человека, о долге перед народом, который нас учит, об ответственности молодого человека перед будущим и о той ничтожной кучке молодых людей — о так называемых стилягах, — которая «изрядно намозолила нам глаза…»

— Эта ничтожная кучка, — заявил Петр, — вредна главным образом тем, что, разлагаясь, смердит и смрадом своим заражает здоровую, но еще не окрепшую духом молодежь, сеет вокруг самые опасные микробы: барское презрение к труду, к человеку труда. «Пускай работают другие, трактор пускай работает, он железный, а я должен наслаждаться жизнью…» — вот их жизненные взгляды и убеждения. Сытость и павлинье оперение — вот их идеал. Стиляги — это одна из разновидностей мещанства, самая, пожалуй, реакционная, обладающая всеми свойствами паразитов. Дикие инстинкты их прикрыты модными и яркими одеждами, часто даже хорошими манерами. Но глаза ничем не прикроешь. А они выдают и пустую душу, и наглость, и цинизм. И если в душе нет ничего святого, то такие люди могут в любую минуту выдать, предать, продать. Максим Горький в свое время говорил, что от хулигана до фашиста — один шаг. А по-моему, от такого стиляги до фашиста тоже один шаг… Растворов — типичный представитель этой ничтожной кучки. — Петр повернулся к Аркадию, Сезу, Вадиму: — И как же вы надоели нам, бездельники. Уйдите с нашей дороги, не мешайте нам жить!..

Аркадий даже не смутился. Он нагло рассмеялся в лицо Петру:

— Вот бы не подумал, что простой работяга из Юго-западного района может произносить такие зажигательные речи. Ну, прямо оратор, Демосфен! — И вдруг, сорвавшись с места, подлетел к Петру. — Не меня нужно обсуждать, а тебя: ты увел у меня девушку! И ты же выступаешь с обвинительными речами. Эх вы, демагоги!

Петр спокойно отстранил его от себя.

— Отойди. В каждом твоем слове сквозят цинизм и пошлость. Вот вопль мещанина: «Как смеет уйти от меня девушка, если она мне нравится, если она мне нужна?!»

Обычная и всегда чуть насмешливая невозмутимость покинула Аркадия, он взмахнул перед лицом Петра кулаками и взвизгнул:

— Сволочь!.. Пошел отсюда!..

Даже друзья Аркадия, Вадим и Кирилл Сез, были озадачены внезапной вспышкой его ненависти.

— Отойди, — повторил ему Петр.

— Растворов, сядь на место. — Боря Берзер вышел из-за стола. — Ты ведешь себя так, точно совсем не дорожишь комсомолом, институтом.

Аркадий побледнел. Трясущейся рукой он схватился за свою бороду, крикнул:

— Я дорожу прежде всего своей личной свободой! Для меня свобода превыше всего! И если комсомол ограничивает свободу, то нам с ним не по пути. А из института я ухожу сам. Мне никогда не нравилось будущее строителя…

Он сам вынес себе приговор.

Борис Берзер сказал кратко:

— Я предлагаю: за аморальное поведение, не совместимое со званием комсомольца и унижающее человеческое достоинство, исключить Растворова из рядов комсомола. Предлагаю так же просить дирекцию об отчислении его из числа студентов нашего института.

Покидая аудиторию, мы все понимали, что разговор этим не закончится. Делом Аркадия займется прокуратура.

Возле двери я почувствовала, что кто-то положил на мое плечо руку. Я оглянулась. Аркадий, склонившись, коснулся бородой моего уха.

— Спасибо, Женя, — тихо проговорил он. — За услугу спасибо. И Елене скажи спасибо. Вы хорошо постарались. Просто и не знаю, как вас отблагодарить! Ну, да посчитаемся со временем… — От этого его глухого шепота по спине у меня пробежал колкий морозец.

У меня было такое чувство, будто туман, в котором я жила все эти месяцы, постепенно рассеялся, и жизнь предстала передо мной отчетливой и до жестокости строгой. Она не навязчиво, но настойчиво давала мне уроки. Мне самой было забавно: я научилась делать все. Необходимость, а вернее нужда — отличная учительница. Я ходила в магазины, стояла там в очередях вместе с домохозяйками и домработницами. Там я наслушалась всяких историй — и страшных, и нелепых, и смешных, — что, запиши я их, получилось бы целое собрание сочинений — вернее, «собрание сплетен и небылиц». Я научилась готовить обеды — мне помогали тетя Даша, Алешина мама и раза два приезжала Нюша. От стирки белья у меня ломило спину и болели руки, стирка — самая тяжкая повинность женщины! Алеша зарабатывал немного, и я очень скоро постигла подлинную цену копейки…

Вместе с приобретением всех этих знаний я чувствовала, что от меня безвозвратно уходит что-то дорогое, как будто утихает в душе веселый звон юности.

Я все более отчетливо понимала, что мне трудно так жить. Кто был виноват — я сама или мама, условия, в которых я выросла, — но я все чаще убеждалась, что к такой жизни не подготовлена. И что теперь делать, не знаю.

Первое время мы жили по расписанию. Оно составлялось и вывешивалось на стенку каждый понедельник: в какой день кино, в какой — театр, музей, каток, танцы. Но вот уже второй месяц листок висит позабытый, пожелтевший, — жизнь вышла из расписания.

Однажды в сумерки я стояла у окошка и в узенькую проталинку смотрела, как на улице, шипя и посвистывая, мела метель. Алеша, подступив ко мне, схватил за плечи, повернул к себе и сильно-сильно встряхнул:

— Очнись, Женька! — крикнул он. — Что с тобой происходит, расскажи! Ну, Женя, ну! Рассмейся же!.. — И опять встряхнул меня.

Я судорожно обхватила его шею руками.

— Страшно мне, Алеша. Мне очень страшно!..

— Отчего? Что тебя пугает?

— Не знаю. Сама не знаю! Мне кажется, будто во мне что-то отмирает.

— Что ты выдумываешь? Возьми себя в руки. Хочешь, пойдем в кино?

— Нет, Алеша, нет.

— Ну, поедем к моим. Семен сказал, что мама сегодня стряпала что-то и велела нам прийти.

Я отстранилась.

— Ехать далеко. На улице пурга. Посидим дома. Почитай лучше что-нибудь…

Но посидеть и почитать нам, конечно, не удалось: забегал или заглядывал то один, то другой, — просто так, перекинуться словом, спросить, как живем, одолжить «рубль до субботы». У меня часто создавалось такое впечатление, будто мы живем на пароходе, который идет по морю, и в борта его с грохотом бьются водяные валы — общежитие сотрясалось от топота, от гвалта и криков людей. Фанерные перегородки вибрировали, как мембраны, донося каждый звук. Этот прибойный, непрекращающийся шум не давал сосредоточиться, поминутно врываясь в наше уединение…

АЛЕША: Трепетное ожидание счастья, когда всем существом ощущаешь его приближение, несравнимо ни с чем. Оно появляется, как солнце из-за горизонта, озаряя все вокруг радостным и теплым сиянием. И нет ничего страшней и безнадежней, когда это счастье еще не ушло, но всем существом чувствуешь, что оно уйдет и его ничем не удержать, не остановить. Глухая, кромешная темень встает перед глазами, заслоняя и заглушая собой все.

Женя становилась все более замкнутой и печальной. Безвольная, неживая улыбка вот-вот готова была смениться слезами. Где, на каком шаге она сломилась, я не заметил. Но такой шаг, очевидно, был сделан, и она сломилась. У нее, избалованной, неподготовленной, не нашлось сил, чтобы выстоять против временных наших невзгод. За свой порыв она расплачивается теперь разочарованием. Запальчивое возбуждение постепенно остыло, — повеяло холодком.

«Что же, что произошло? — спрашивал я себя в сотый раз. — Неужели разлюбила?» Думы мои были горькие и изнуряющие. По всей вероятности, Женя потеряла в меня веру. Должно быть, Женя, натура увлекающаяся, романтичная, видела во мне что-то большее, чем оказалось на самом деле. Она была уверена, что любовь уведет нас подальше от нашей обычной грешной земли, от повседневных житейских забот в неизведанный край сказок. И я, человек в ее воображении необыкновенный, должен был достигнуть невозможных вершин и ее поднять туда же. На деле оказалось все проще и скучнее, и шестой этаж на новостройке — вершина не из самых высоких. Скорее всего она испугалась неустроенности нашей жизни. В тот вечер, когда Женя, сбежав из дому, появилась здесь и встала со мной плечом к плечу, мне следовало бы объяснить ей все, как есть: жизнь не праздник. Она нелегка, в ней множество подъемов и круч, резких поворотов, а иногда и падений. Подготовлена ли Женя к такой дороге?.. Но в тот момент мне было не до того. Любовь рождала не трезвые расчеты, а отвагу отстаивать ее… Ну, вот и проявляй отвагу, отстаивай!..

Раньше других трещинку в наших отношениях заметил Петр Гордиенко. Пытливый и проницательный, черт! Он как будто выжидательно и с беспокойством следил: расколет нас эта трещинка на две половины или с течением дней склеится, зарастет. Он приходил к нам каждый вечер, чтобы взбодрить дух, старался втянуть нас в споры, отвлечь от тяжких раздумий или заманить на хоккей, на выставку мексиканского искусства или еще куда-нибудь.

— Эх, ребята, не нравитесь вы мне! — проговорил Петр, войдя однажды в нашу комнату и застав меня одного. — Категорически не нравитесь!

— Знаешь, Петр, — сказал я, — теперь я если не оправдываю, то понимаю родителей, которые стремятся выдать свою дочь пусть не за принца крови, но за человека с уже определившейся судьбой, с положением в хорошем смысле этого слова, с достатком.

— Ты городишь чепуху, Алексей, противно слушать! Заведующий палаткой у Павелецкого вокзала обладает таким достатком, какой нам с тобой даже не мерещился. Но положению его, а тем более будущему я не завидую: по торгашу этому тоскует тюремная камера.

— Зачем ты берешь крайности? — возразил я. — Я говорю о тех, кто завоевал положение в обществе честно, благодаря своим способностям, таланту.

В это время в комнату вбежала Женя. Она швырнула на койку портфель, сбросила шубку, подкралась и сунула мне за ворот руку — точно опустила кусок льда. Я вздрогнул.

— Ага, испугался! — Женя рассмеялась. Руки отморозила, нос отморозила, даже глаза озябли.

— Подойди скорее к печке, погрейся. — Я подышал на ее пальцы, тонкие и слипшиеся от холода.

Она грустно улыбнулась и поцеловала меня в глаз.

Затянувшись дымком, Петр изучающе глядел на нас.

— У вас еще не все потеряно, ребята. За вас еще можно сражаться.

Женя прислонилась к печке, заложив руки за спину.

— Это ты про что, Петр?

— Про вас, Женя: про тебя и Алешу. Вы друг другу подходите и слишком хорошие людишки, чтобы допустить ваш разрыв.

— Какой разрыв? — Женя со страхом взглянула на Петра, затем перевела взгляд на меня — впервые мы услышали это страшное слово «разрыв». — И вы тут обсуждали этот нелепый вопрос? Вот сумасшедшие! И зачем ты об этом думаешь, Алеша, зачем даже говоришь?

— Я не думаю, — ответил я, сдерживая вздох. — Это ты думаешь.

— С чего ты взял? Выбрось все это из головы! — Она опять рассмеялась, немного принужденно. — Можешь быть уверен: пока ты живешь на свете, я от тебя не отвяжусь. Да и на том свете покоя не дам!

Петр вскочил.

— Женя, дружище, ты всегда изумляла меня прямотой суждений и поступков! И всегда завоевывала без особых усилий.

Женя польщенно улыбнулась и как-то странно — лукаво и виновато — подмигнула мне, точно разыгрывала нас обоих.

— Я принесла тебе подарок, Алеша. — Она вынула из пакетика и развернула рубашку. — Подойдя, приложила к моей груди. — Тебе к лицу белое. Купим еще несколько таких же, и ты станешь носить белые рубашки, как Петр. А то у тебя все клетчатые.

— Спасибо, Женя, — прошептал я.

— Ты наденешь ее на Новый год. Жаль, что нет черного костюма. Сошьем обязательно… А теперь давайте пить чай, ужас как есть хочу. Алешенька, сходи за чайником, а я немного погреюсь. Ты посидишь с нами, Петр?

На следующий день, в воскресенье, утром Женя прибежала из магазина растрепанная, нетерпеливая и какая-то взвинченная. Ее неестественное возбуждение и веселость граничили, кажется, с отчаянием. Я еще лежал в постели.

— Вставай, Алешка! — крикнула она, стаскивая с меня одеяло. — Живей, лежебока! Завтрак сможешь приготовить?

— Как всегда, яичницу с колбасой, — с готовностью отозвался я.

— Любимое свое блюдо! Ладно, иди жарь! — Она растормошила меня. Затем, вспомнив что-то, рывком села, лицо исказилось от вспыхнувшего гнева. — Ненавижу! Ненавижу толкотню, очередишки: за всякой мелочью надо постоять, потолкаться! Люди должны жить лицом друг к другу. А я все время вижу в очередях только спины и затылки. Ненавижу эти спины и затылки! И бабьи скандалы, пересуды! — Казалось, она сейчас расплачется.

Я почувствовал сразу, что причиной этой внезапной вспышки были не очереди. Они послужили лишь поводом. За этим скрывалось что-то другое, чего я не мог разгадать.

Я стремительно вскочил с кровати.

— Зачем ты стояла за этим мясом? — крикнул я. — Черт с ним! — И попытался перевести разговор на шутку. — Человек должен быть выше сытости!

Женя глубоко вздохнула и проворчала с обидой:

— Хорошо быть выше сытости, когда щеки вот такие! — Она смешно раздула щеки. — А у тебя они ввалились… — Она постояла у окошка, провела ногтем по морозным узорам на стекле. Затем круто обернулась ко мне. — Алеша, давай поговорим…

Я насторожился.

— О чем, Женя?

Она опустилась на койку.

— Сядь со мной. Поближе.

Я сел. Она взяла мою руку в свои. Заговорила, не поднимая глаз:

— Я хочу тебе кое-что сказать… Только ты сразу не возражай и не перебивай. Дай мне высказаться до конца… Ты не думай, что я трусиха, или страшусь трудной жизни, или еще что-нибудь… Пожалуйста, не думай так…

По вкрадчивому, какому-то просительному тону ее я уловил, что разговор предвещал недоброе.

— Не понимаю, чего ты хочешь… — От тревоги голос мой странно осел, во рту стало сухо.

Женя сдавила мне руку и подняла взгляд. В нем и мольба и желание убедить меня в чем-то, и — в глубине глаз — непреклонное решение.

— Мы поедем к моему папе.

— К папе? Зачем?

— Поговорим с ним. Он нас поймет. Он простит.

Я отнял у нее руку, отстранился.

— Нас не за что прощать.

Она в отчаянии хрустнула пальцами, покорно согласилась:

— Ну, хорошо, нас прощать не за что. Тогда скажи, пожалуйста: приличные жизненные условия, по твоему убеждению, для человека зазорны?

— Я этого не говорил и не скажу. Все делается для того, чтобы людям жилось как можно лучше.

— Тогда почему же мы ютимся в этой комнатушке, в этом бараке, который с утра до вечера ходит ходуном? Я не жалуюсь, я просто спрашиваю. Я могла бы жить тут сколько угодно, если бы рядом не было лучшего. Ведь там, у меня дома, пустые комнаты, пустая дача…

Я перебил ее:

— Твой дом здесь. Другого дома у нас с тобой пока нет. Дача построена для генерала Каверина, а не для нас, и квартира дана не нам.

Женя взяла мое лицо в ладони и повернула к себе.

— Алеша, я люблю тебя. Мне нравится твое упрямство, я всегда подчинялась тебе. Но не всякое упрямство — достоинство. Поедем к моим…

— Нет, Женя, не поеду, — сказал я жестко. — Один раз съездил — и хватит. Еще раз испытать такой позор не хочу.

— Ты не должен быть злопамятным, Алеша. Я уверена, что мама сейчас раскаивается… Но мы поедем к папе.

— Оставь, пожалуйста, — отмахнулся я. — И папа твой забыл, наверно, когда был простым и доступным человеком.

Женя отпрянула от меня, дико расширив глаза.

— Не смей! — Она захлебнулась криком. — Не смей так говорить о моем отце! Он хороший. Он честный. Его мать была неграмотной крестьянкой. Он сам всего достиг! Он любит людей. Он искалечен на войне. Он сражался за людей, за нас с тобой! И ты не смеешь говорить о нем плохо! Если ты не поедешь, то я поеду одна.

— Нет, не поедешь, — сказал я, сдерживая дрожь.

— Поеду!

— Тогда можешь сюда не возвращаться!

Она медленно, точно крадучись, приблизила ко мне свое лицо, глаза сузились — черные горячие полоски у самых моих ресниц.

— Ах, так?! Хорошо, я не вернусь.

— И не надо!

Мы внезапно смолкли, обрубив крик. Женя в ужасе вскинула руки — пальцами в волосы. Было такое ощущение, будто мчались мы вперегонки и вдруг под ногами открылась пропасть — еще шаг, и жизни конец. Женя обессиленно присела на уголок койки, облокотилась на колени, спрятала лицо в ладони. Плечи ее вздрогнули. Мне хотелось обнять эти плечи, унять дрожь. Но между нами выросла невидимая ледяная перегородка… Я только сказал глухо:

— Прости меня. Я не хотел тебя обидеть…

Женя распрямилась, смахнула со щек слезы.

— Ладно, — произнесла она чужим голосом, не глядя на меня. — Иди жарь яичницу. Я пока развешаю белье.

Она надела мою телогрейку, выдвинула из-под кровати круглый таз с выстиранным бельем, побросала туда деревянные защипки, другой рукой схватила табуретку. Нагруженная, медленно двинулась к выходу.

— Я помогу тебе, — предложил я.

— Не надо. Закрой за мной дверь.

Проводив ее, я долго стоял у косяка. Как уберечь Женю от всего этого? Как облегчить ее работу по дому? Как дальше жить? Как разрушить ледяную перегородку?

Как правило, люди ставят такие задачи тогда, когда решать их уже поздно…

Я подошел к окошку, в узенькую оттаявшую полоску заглянул на улицу.

Между двумя столбами, где летом висела волейбольная сетка, была натянута веревка. Женя стояла на табуретке и закидывала на веревку белье. Мокрое, оно тут же затвердевало на студеном ветру, как гипс. Вот Женя присела над тазом и стала дышать на пальцы, красные, окоченевшие от холода. В глазах ее опять появились слезы. Они словно капали мне в душу и нестерпимо жгли. Нет, задачи решать никогда не поздно!..

Я вырвал из тетради листок и торопливо написал: «Скоро вернусь». Оделся и выбежал из комнаты. Постучался к Будорагиным. Тетя Даша сидела у стола и, надев очки, раскладывала карты. Рядом Анка готовила уроки — за себя и за мужа.

— Где Трифон? — спросил я.

— Не знаю. Наверное, у Сереги Климова, у Петра. Что это ты прямо какой-то ненормальный, Алеша?

Серега жил с Ильей Дурасовым и еще двумя такелажниками — «заседателями». Там же поставили койку для Петра.

— За тобой кто-то гнался? — спросил меня Петр.

Я решительно шагнул к нему.

— У тебя есть деньги?

— Допустим, есть. На костюм берегу. Ты же знаешь.

— Выручи. — Я поднес руку к горлу. — Вот так нужны!

— Пятьдесят хватит?

— Мало, Петя. — Я повернулся к Сереге Климову. — А у тебя, Сергей?

— Откуда же у меня!..

Трифон мрачно покосился на него.

— Удавится, а не даст. На срочный вклад все загнал. Мы двадцать рублей дадим, больше нет.

— Я сейчас принесу, — сказала Анка. Она не могла пропустить «такой интересный случай» и проскользнула следом за мной.

Десять рублей выделил Илья Дурасов…

— Теперь объясни, в чем дело, — потребовал Петр, задерживая меня. — Зачем деньги и почему такая спешка?

— Потом узнаешь! — крикнул я, выбегая.

Часа через полтора я подъехал к общежитию в такси. Шофер помог мне выгрузить из машины большую коробку. В нее была упакована стиральная машина. Мы внесли ее в комнату. Жени дома не оказалось, и я, наспех распаковав машину, включил ее. Она торжественно загудела. Я намеревался поразить Женю такой покупкой. Механизация! Мне захотелось танцевать вокруг этой штуковины, которая наполняла помещение таким величественным звучанием. В голову полезли слова, которые я приспособил к мотиву «В лесу родилась елочка…»: «Стиральную машину купили мы с тобой. Волшебная машина нам принесет покой!..» Это был самый необыкновенный, самый неожиданный новогодний подарок Жене! «Мир, Женька!» — крикну я ей. «Мир! — ответит она, смеясь, и начнет отбиваться от меня, притворно сердясь: — Ну тебя, противный!..»

Женя не шла. Я уже собрался пуститься на поиски по общежитию. В это время взгляд мой упал на листок бумаги, на котором я написал, что скоро вернусь. Слова, набросанные прямым и беспорядочным почерком Жени, резанули по глазам, по сердцу:

«Алеша, я уехала к себе домой. Я должна решить, как нам быть дальше. Женя».

Боль в сердце была настолько внезапной и сильной, что потемнело в глазах, ноги подкосились. Падая, я ударился лбом об острый угол железной койки.

На крик прибежал Петр. За ним протиснулись тетя Даша, Анка и Трифон.

Из рассеченного над бровью лба текла кровь, набегая на глаз. Анка всхлипнула от страха и от жалости ко мне.

— Что с тобой? — спросил Петр, усаживая меня на кровать.

— Женя ушла… — прошептал я, слабо кивнув на записку.

— Ушла?.. — Петр удивленно приподнял брови: лишь вчера он, кажется, навсегда ликвидировал наши разногласия. — Как же так? Сказала, что никогда не отвяжется от тебя. Да… Жизнь…

— А ведь такая хорошая, такая хорошая… — проговорила Анка сквозь слезы.

Трифон оборвал ее:

— Много ты понимаешь в людях! Что в ней хорошего? — Ему обидно было так часто менять свою оценку. — Предательница! Я с первой встречи разгадал, что это за птица! Только молчал, потому что вы все восхищались ею. Стоит из-за такой кровь портить!

Петр отстранил его:

— Ладно, после выскажешься. — Он сел рядом со мной. — Уход жены еще не самое страшное в жизни. Выстоим. Анка, перевяжи ему голову.

— У меня в шкафчике возьми йод и бинт, — сказала тетя Даша. Она опечаленно смотрела на меня, вздыхала. — А ведь так радостно было глядеть на вас, ребятишки. Молодые, веселые, дружные, все со смехом, с шуткой да с песней. А гляди, как обернулось. На готовенькое-то легко приходить. Создавать-свивать трудно, не каждому под силу. Ах ты, Женечка, Женечка!..

Петр взял записку, прочитал, вопросительно взглянул на меня.

— Почему ты решил, что она ушла? Должно быть, она хочет помириться с родителями.

— И вещей своих не взяла, — подсказала Анка.

— Она ушла совсем, — сказал я.

Петр спросил:

— У вас был разговор?

Я кивнул.

Трифон Будорагин глубокомысленно поднял палец.

— Нам надо, ребята, вырабатывать в себе иммунитет к превратностям судьбы…

— Чего, чего? — Анка непонимающе уставилась на мужа.

— Иммунитет, — повторил он. — Такая хитрая штуковина: вот ты меня щиплешь, а мне не больно. Ушла жена, а мне наплевать…

Тетя Даша одернула его.

— Поехал на несмазанных колесах! Дайте человеку прийти в себя. Уйдем-ка отсюда… — Напоследок она сказала мне по-матерински заботливо и мягко: — Приляг, сынок, соберись с думами. Ничего, выживем…

Возле меня остался один Петр. Он все время молчал, и это его молчаливое присутствие в такую минуту облегчало боль.

— Глупо и бесполезно утешать тебя, а тем более сочувствовать, — сказал Петр негромко и хмуро. — Даже самые беспощадные обвинения ее в предательстве ничего не изменят. Дело сейчас не в ней. Дело в тебе самом. Главное — продержаться и пережить самый крутой момент. Он может толкнуть тебя на какое-нибудь безрассудство, а оно, как правило, ни к чему хорошему не приводит.

«Как жить, чем дышать?» — думал я.

Оглядываясь на прошедшее, я осознавал, что внутренне, хоть и несмело, не признаваясь себе самому, я был готов к такому концу. Но я надеялся на чудо — на перемену, на счастливый случай, который повернет наши отношения к лучшему. Я никак не предвидел такого ошеломляюще быстрого конца. Казалось, время остановилось. Мне не хватало воздуха. Я расстегнул ворот рубашки. Та кромешная темнота, что сплошной тучей стояла в отдалении, наплыла, придавила, и я уже не различал своей дороги — ее не было.

В комнате вдруг очутилась почему-то Елена Белая. Она встревоженно взглянула на нас обоих.

— Петр, почему ты не пришел? Я ждала тебя больше часа.

Петр встал ей навстречу.

— Извини, Лена. Такие уж обстоятельства… От Алеши ушла Женя. Я не мог оставить его одного.

— Ушла Женя?.. — с ужасом переспросила Елена. — Она сошла с ума!..

ЖЕНЯ: Решение пришло внезапно, запальчивое и непреклонное, — толчок дала записка Алеши. «Если не сделаю сейчас, — думала я, — то впоследствии, возможно, никогда не сделаю — не представится такой случай. Самой мне упорства Алеши не сломить, каждое мое предложение он воспринимает почти как оскорбление, и любой разговор об этом кончится такой же ссорой, какая только что была. У него нет терпения даже выслушать меня, не то что понять, как нам будет хорошо и спокойно в нормальных условиях. Никто не ворвется без спросу, никто не крикнет: „Ага, целуются!“ Сиди, занимайся, читай. Без уединений нет счастья. Одной мне с Алешей не справиться. Я призову на помощь папу. Я откроюсь ему начистоту, он поймет. И пусть они, мужчина с мужчиной, договорятся. Папа убедит его, и тогда Алеша переберется к нам…»

Я придвинула листок и торопливо, застывшими на морозе пальцами нацарапала неровные строчки. Затем оделась и вышла из общежития.

На Боровском шоссе взяла такси. От быстрого движения по мостам, по знакомым улицам города на сердце стало легче, я даже повеселела и поверила в лучший исход.

Шофер, лихой парень, раза два прицельно взглянул на меня.

— У вас, девушка, такой вид, будто вы от мужа к маме удираете.

— К папе, — уточнила я и воскликнула с наигранным удивлением, давая понять, что он глубоко заблуждается: — Как вам удалось так точно определить!..

— Я десять лет сижу за баранкой. Покатал стольких людей, такие на моих глазах разыгрывались сцены — и трагические и комические, что поневоле научился определять пассажиров с первого взгляда… Один раз так же вот взял на Красной Пресне молодую женщину с чемоданом и с узлом. Узел тот завязан был, видимо, наспех, наружу торчали рукава кофты, чулки, сорочки и прочее. Везу. Сидит она вот так же рядом, как вы, еле дышит, бледная, только торопит: «Скорей, скорей!..» Возле площади Восстания слышу, как сзади завизжали тормоза. В зеркало вижу: «Волга». Ну, думаю, загляделся шофер и чуть не врезался в мою машину. На улице Герцена женщина попросила свернуть направо. Свернул. Голубая «Волга» не отстает, идет впритык. В Трубниковском переулке она рывком обошла меня, резко свернула вправо, и моя «Победа» поцеловалась с ней крылышком. Пассажирка моя только охнула и закрыла руками лицо. Здоровенный детина вытащил ее из моей машины, втолкнул в свою «Волгу», кинул туда же вещички. Потом выхватил из кармана бумажник, отсчитал деньги и сунул мне. «Не будем подымать шума, приятель, — сказал он. — Жена, понимаешь, закапризничала…» И умчался. Вот как бывает…

У подъезда я вышла из машины и сразу почувствовала себя по-сиротски одинокой. Немного постояла, пригорюнясь, опустив руки, поглядела на свое окно. Я вздрагивала от студеного ветра, от бесприютности, от предстоящей встречи и объяснения с мамой. Я заранее трепетала перед ее молчаливым пронизывающим насквозь взглядом. А что, если она, нетерпимая, оскорбленная, не примет меня, скажет: «Ты отказалась от нас и убирайся туда, откуда пришла». Она все может… Я пожалела, что оторвалась от Алеши, от ребят, затеяла не совсем надежное предприятие… Прохожие, оборачиваясь, оглядывали меня то с подозрением, то соболезнующе. Хорошо, что знакомые не попадались…

Два молодых человека задержались, и один из них сказал:

— Какие грустные глазки! Кто вас обидел? Пожалуйтесь нам, мы ему зададим!

Второй заглянул мне в лицо смеясь.

— Идемте с нами, повеселимся!

Я неожиданно показала им язык и, рассерженная, провожаемая смешком молодых людей, вошла в подъезд. Ведь я приехала к папе, а он меня в обиду не даст. В лифте поднялась на свой этаж. Сохранившимся у меня ключом отперла дверь.

Квартира встретила меня затаенной тишиной, безлюдьем. Я забыла, что на воскресенье все наши уезжают на дачу и возвращаются только в понедельник утром. Сперва я обрадовалась: еще немного оттягивается минута встречи. Приду в себя, соберусь с духом… Но неизвестность и тишина пугали больше, чем мамин гнев. А желание увидеть маму сейчас же и получить полной мерой все, что заслужила, охватило настолько сильно, что я опрометью кинулась на улицу — скорее добраться до автобусной станции и уехать к маме! Никогда, я думаю, не рвался так человек навстречу каре…

За город приехала в сумерки. Я бежала, пересекая поле. От заснеженной равнины исходило голубоватое мерцание. Едва уловимые голубые тени, припадая и взлетая, текли к лесу и здесь сгущались в непроницаемую студеную темень. Я озябла, устала и хотела есть. У ворот дачи звонить не стала, перелезла через забор, как когда-то в детстве. Прокралась через гараж в дом.

Первой увидела меня Нюша. Она стояла в кухне возле плиты и что-то готовила к ужину.

— Батюшки, Женя! — Сдавленный шепот ее был и радостный и испуганный. — Как ты очутилась здесь, зачем? Где ты прошла? — И вдруг рот ее приоткрылся от догадки. — Неужели прогнал?.. — Она засуетилась, расстегивая пуговицы на моем пальто. — Замерзла. Я сейчас тебя накормлю.

— Мама дома? — спросила я вполголоса.

— В зале. Читает. Иди к ней: семь бед — один ответ! Я буду с тобой. Идем.

Я неслышно отворила дверь и робко стала у порога.

В камине пылали березовые дрова. Пламя весело и цепко хватало полено и словно бы тормошило его, встряхивало, выбивая из него искры. Красные блики огня играли на маминой щеке, бесновались в стеклышках очков. На столике перед мамой были разложены книга, листки бумаги с записями — она готовилась к лекции.

— «Совесть добрая — есть состояние сознания, — прочитала она вслух цитату из книги. — Злая — состояние без сознания. Первая уславливает наше счастье, даже и в случае потерь, страданий, горестей, потому что, лишаясь счастья внешнего, мы не лишаемся счастья внутреннего, происходящего от сознания и состоящего в спокойствии и гармонии духа». — Она отложила книгу и продолжала, глядя на огонь в камине:

— Эта глубокая мысль Белинского подчеркивает, что красота человека, его счастье определяются прежде всего духовной его красотой и духовным его счастьем…

Голос ее звучал неожиданно мягко, а взгляд был печальный. Да, она похудела и немного поблекла, моя мама… Я не знала, как она со мной обойдется — выгонит, побьет, откажется от меня совсем. Пускай делает все, что хочет! Я была безмерно счастлива оттого, что вижу ее.

— Мама, — позвала я негромко.

Она, очнувшись, выпрямила спину, подобралась вся, должно быть, не веря в то, что действительно слышит мой голос. Потом вскочила, сорвала с лица очки, отшвырнула их. Откинув голову, некоторое время смотрела на меня жадными, расширенными глазами. Рот ее словно свело судорогой. Она вскинула навстречу мне руки и закричала, срываясь:

— Женя!.. — Пальцы требовательно и резко сжимались и разжимались — звала меня. — Скорей ко мне, скорей!..

Я метнулась к ней.

— Мама…

Она прижала мою голову к себе крепко-крепко, до боли, и замерла не дыша.

— Девочка моя… Доченька! Господи, какое счастье! Прости меня, милая. Пожалуйста. За все! Выходи за кого хочешь, только не бросай меня, живи рядом со мной. Нет у меня света без тебя. Умру…

Я зло ругала себя за то, что маме приходится просить у меня прощения, когда я кругом виновата.

Растроганная встречей, Нюша смахивала слезы концом платка.

— А где папа? — спросила я, озираясь. Я все время ждала, когда на лестнице послышатся тяжеловатые его шаги. Не терпелось повиснуть у него на шее.

— Он скоро приедет. Дня через три-четыре, а то и раньше.

У меня перехватило дыхание. Огонь в камине стал как-то странно отдаляться и вскоре совсем погас — в глазах потемнело.

— Ой, мама!.. Что же будет…

Она встревожилась.

— Что-нибудь случилось?

— Да… Это ужасно!..

— Ладно, иди наверх, я к тебе сейчас поднимусь.

Комната показалась чужой, незнакомой, точно я рассталась с ней давным-давно. И вещи как будто стали другими и расставлены иначе, хотя все здесь оставалось по-прежнему. И запах показался мне грустным, нежилым. Дверь на балкон, откуда я бежала в тот памятный вечер, забита наглухо, заклеена бумагой — не распахнешь настежь. Что-то мешало чувствовать себя здесь по-домашнему просто и непринужденно — все теперь там, в общежитии, в конурке с промерзшими углами, с белым от инея оконцем. Я опять пожалела, что начала эту историю. План мой рушился. Возвращаться ни с чем домой нельзя, это несерьезно. Ждать, когда приедет папа, невозможно. Алеша решит, что это конец… Раскаяние, тревога и стыд сжимали сердце.

Нюша принесла ужин. Она улыбалась мне всеми морщинками своего иссушенного годами маленького лица.

— Ничего, Женя, все травой зарастет. Закуси-ка вот… Кто главная виновница, так это я. Бежать пособила, следы замела…

— Что ты, няня! — сказала я тихо. — Все равно я убежала бы тогда.

Нюша покачала головой, положила в тарелку еще одну сосиску.

— Ай-яй-яй!.. Ведь вот какая зараза полновластная эта любовь, никаким лекарствам, докторам не поддается, сама приходит, сама уходит. Ни дверей для нее, ни замков… Ешь, Женя, вон бледная какая стала. Отойдешь немного, оттаешь, тогда и подумаешь, как тебе дальше действовать…

Она говорила еще что-то утешительное, ласковое, а я в это время думала с тоской: «Если бы сейчас был здесь, рядом со мной Алеша — какое это было бы счастье!..»

Ко мне в комнату поднялась мама. Села в кресло.

Нюша составила на поднос посуду и вышла, плотно притворив дверь.

— Погаси верхнюю лампу, — попросила мама, озабоченно оглядывая меня.

В углу горел торшер. Слабый зеленоватый полусвет сближал, располагая к мирной и задушевной беседе.

— Отец очень обижен на тебя, — заговорила мама. — Ты должна его понять.

— Не говори так, мама. Я виновата перед ним и перед тобой. Я просто не могу сейчас придумать, чем и как искупить мне свою вину перед вами.

— Ну, не будем об этом. Все дело во мне: я не совсем верно себя вела в тот день — и вот… — Она опять пристально и с подозрением, со скрытой тревогой взглянула на меня. — Так что произошло, дочь? Ты его разлюбила? Скажи, только честно. Ничего в этом дурного или преступного нет.

Я рассказала ей все, как было.

— Алеша утешал меня: счастье вот оно, за углом. Нет, за углом его нет, я заглядывала. К нему, к полному счастью, нужно идти долго, быть может, многие годы. Нужно запастись терпением и упорством. А терпения и упорства у меня и не хватает, мама.

— Счастье тем и привлекательно, что его обязательно нужно завоевывать!

— Да, наверное, — согласилась я.

— К лучшему это или к худшему, не знаю, — сказала мама, — но ты повзрослела, девочка. Должно быть, к лучшему. Теперь об Алеше. А что, если я захочу исправить свою ошибку и сама поеду к нему?..

— Нет, мама, нет! — запротестовала я. — Лучше папа…

— Хорошо. Подождем папу. — Она потрепала меня по щеке и ушла, и я не могла понять, обидел ее мой протест или нет.

АЛЕША: Про иных говорят с жалостью, про иных с осуждением: «Он топит горе свое в вине». Возможно, иным это и помогает. Не пробовал. Для моего огромного горя нужно слишком много вина, чтобы его утопить. Я глушил свою боль работой. Никогда раньше не рвался я с такой охотой на строительную площадку и никогда с таким принуждением не возвращался домой. Работа настойчиво перемалывала время, час за часом, день за днем… Лишь иногда ни с того ни с сего ворвется в грудь темная лохматая жуть — дыхание останавливается. Тогда я забываю, что у меня в руках мастерок, кирпич вываливается, а взгляд падает с седьмого этажа вниз, влечет за собой: очертя голову кинуться бы туда, в неведомую пучину, откуда нет возврата.

Но голос Трифона, Анки или Петра вовремя выводит из страшного забытья:

— Замечтался! Пошел, пошел, не задерживайся!

И опять кирпич за кирпичом ложится в стену, покорно, точно…

О Жене не вспоминали, точно ее среди нас никогда и не было. Она исчезла из нашей жизни, как с небосклона, падая, исчезает звезда, — прочертила тающий пунктирный след и сгорела.

«Нет, дорогая, — в сотый раз убеждал я себя, мысленно споря с Женей. — На шею твоих родителей я не сяду. Никогда! И сытой, спокойной и уютной жизни за чужой счет не хочу. И за тобой, Женька, не приду. Не жди. Упрашивать о возвращении не стану».

И, может быть, впервые я подумал о себе, о своем месте в жизни всерьез, глубже заглянул в себя. Я думал о том, что нужно крепко встать на ноги, настолько крепко, чтобы никакие удары судьбы не могли выбить из колеи. Я верил также, что существует на земле великая Книга славы, куда занесены прилежной и мудрой рукой летописца подвиги моих соотечественников. Эта книга огромна, с бесконечным количеством страниц. Потребуются иные масштабы работы, иные объекты для приложения сил, чтобы одна из этих страниц была озаглавлена: «Алексей Токарев, его жизнь и деятельность на благо и счастье людей…» Я рассмеялся от этой странной и тщеславной мысли, которая вела к одному: «Желаю славы я, чтоб именем моим твой слух был поражен всечасно…» Оказывается, и Пушкина покидали, и перед ним от горя затмевался свет…

Внизу, на лестничных маршах, раздался голос Петра Гордиенко. Вместе с Петром поднялись на этаж Скворцов и еще один человек, немолодой, с усталыми глазами и величественными движениями — архитектор Юринов. На нем было пальто с серым каракулевым воротником. Воротник напоминал накинутый на шею хомут. Он остановился в сторонке и, поеживаясь от ветра, бесстрастно наблюдал за работой бригады. Скворцов объяснял ему что-то. Я услышал лишь восклицания: «Орлы! Один лучше другого!»

— И вам не жаль отпускать их? — спросил Юринов.

Скворцов пожал плечами.

— Необходимость заставляет. Посылать плохих — это переливать из пустого в порожнее. Их и так в избытке везде. Мы пошлем лучших. — Он кивнул в мою сторону. — Вот, например, Токарев. Совсем недавно пришел в бригаду, не знал, как держать в руках инструмент, а сейчас настоящий мастер, наравне с Будорагиным идет. — По прогибающемуся трапу они пододвинулись к нам с Анкой. — Как работается, Токарев? — спросил Скворцов.

Я горько пошутил:

— Без особого энтузиазма.

— Что так?

Я взглянул в бесстрастное лицо архитектора Юринова, в его скучные, давно потерявшие блеск глаза; под подбородком двумя вожжами отвисала кожа, гладко выбритая, розовая. Меня вдруг охватил гнев, точно он, этот человек, был виноват в нашей с Женей неустроенности.

— Я только сегодня осознал, какие клетушки я создаю. — Я обвел взглядом этаж, где наши ребята выкладывали стены и устанавливали перегородки. — Мне кажется, что человек, который мог выдумать такие квартиры, — не квартиры, а мышеловки какие-то! — безразличен к людям. Как они тут будут жить — все равно.

Юринов встряхнул серым каракулевым хомутом, проворчал, отворачиваясь:

— Не много ли вы на себя берете?..

— Да, много, — заявил я. — У меня такое ощущение, будто я причастен к какому-то нечестному делу…

Скворцов внимательно посмотрел на меня черными выпуклыми глазами с красными прожилками на белках, но ничего не сказал. Анка незаметно подергала меня за телогрейку, шепнула:

— Что ты, Алеша?.. Разве так можно!

— А люди, переселяясь из подвалов в эти, по вашему выражению, конурки, беспредельно счастливы, — заговорил Юринов, с пренебрежением оглядывая меня.

— Счастливы один день. А со второго дня начинают тихо проклинать и вас и нас: мебель не внести, не развернуться, гвоздя не вбить — все летит! — Я схватил молоток и ударил по тонкой перегородке — пробил ее насквозь. — А людям жить здесь, быть может, до конца дней! Другого переселения не будет.

Юринов зябко передернул плечами: продуло студеным ветерком.

— Я не хочу с вами вступать в спор. Это просто глупо. Вы совсем не осведомлены в вопросах строительства, не знаете подлинного положения вещей.

Скворцов объяснил мягко:

— Нам, Алеша, таких бы домов понастроить побольше…

Петр, подойдя, перебил его:

— Нет, Григорий Антонович, таких домов больше не надо. Со временем нам, строителям, будет стыдно за эти коробки.

Юринов, вскипев, взмахнул руками в серых замшевых перчатках, точно намеревался сбросить с себя каракулевый хомут. Лицо сделалось сизым.

— Нет, нам не стыдно! Мы гордимся, что за такой короткий срок мы воздвигли целые города! Вам стыдно, так вы и создавайте и стройте по своему вкусу. Если будет у вас такая объективная возможность.

— Да, мы будем строить по-другому, — сказал Петр.

Юринов, сердито ворча, направился к лестнице. Скворцов, провожая его, успокаивал:

— Молодые, горячие… Да, они по-своему правы, Сергей Владимирович, дома-то эти — от горькой нужды…

Анка кивнула вслед им.

— Не понравилось, — отметила она и засмеялась. — Как он фыркнул!..

Петр выглядел озабоченным, неспокойным. Я был уверен, что вызов в трест был связан с его назначением на место прораба. Тогда мне придется принимать бригаду.

Но я ошибся.

— Меня вызывали в комитет комсомола, — сказал Петр, отводя меня в сторону. — Знаешь, для чего? Собираются послать нас всей бригадой в Сибирь, на новостройку.

— Что ты ответил?

— Я сказал, что мы подумаем.

Петр по привычке смахнул с головы шапку, хотел засунуть ее в карман телогрейки, но ледяной ветер напомнил, что сейчас не лето, и шапка опять прикрыла всклокоченные волосы.

— Я сказал им, что вряд ли все ребята согласятся отрываться от Москвы. Мне указали, что это будет зависеть от моей работы с коллективом. «Надо агитнуть в полный голос», — посоветовал Дронов. Ты пока что не говори никому: может быть, все утрясется и вопрос сам по себе отпадет. Во всяком случае, своего отношения к этому не выказывай и не высказывай.

Просьба Петра меня удивила.

— А ты боишься моего к этому отношения?

Петр легонько подтолкнул меня плечом.

— Разве мой страх в глаза бросается? Трясусь весь, да? — Он показал в усмешке свои чистые ровные зубы. — Чудак ты, Алешка! Идем отсюда, замерз я. Ветер продувает меня насквозь, как решето. — Перевешиваясь через стену, он глянул вниз. — Ого, перегородки привезли! Братец твой разгружается. Давненько он у нас не появлялся. — И Петр помахал ему рукавицей.

Отогнав из-под крана грузовик, Семен выпрыгнул из кабины и пробежал в здание. Он нашел нас этажом ниже, в угловой однокомнатной квартире. Никогда я не видел брата таким собранным и приветливым.

— Алеха, — заговорил он, здороваясь с нами, — мать велела привезти тебя вечером к нам. На блины. Приходи обязательно, а то она обидится. И отец хочет повидаться с тобой. Сдает старик… Ну, и на Женьку взглянешь, на крестницу. Такая деваха растет! С утра до вечера только и знает что смеется или орет. И ты, Петро, приходи. — Он подмигнул. — Опрокинем по стопочке.

— Опять за старое берешься, — сказал я ворчливо. — Про клятву забыл.

— Не забыл, Алеша. Если и выпиваю, то только дома, с разрешения Лизы. Похорошела она, Алешка!.. В общем, приходите, ребята.

Домой мы явились вместе с Семеном, прямо с работы.

— А где мать, где Лиза? — спросил Семен.

— В кино ушли, — сердито отозвался отец.

Он держал на коленях завернутую в пеленку девочку, чуть покачивая ее. Он как будто немного усох и от этого казался по-стариковски юрким и суетливым. Лысина поблескивала колким серебристым пушком, сквозь нависшую седину бровей глаза сверкали задорно — точно девочка, родившись, заронила в них искру жизни.

— Вот, — проворчал отец, — записали в няньки. Сунут в руки эту игрушку, — забавляйся, а сами разбегутся. Изобретай всяческие фокусы, чтоб не плакала. Или к колясочке прикуют, как каторжника к тачке, и — в сквер, в садик — катай. Курить запретили… — Он поднялся и бережно передал спящую девочку Семену. — Положи в кроватку.

Мой приход взволновал отца. Избегая смотреть мне в глаза, он обошел стол, приглаживая скатерть, подступил к буфету, принялся без надобности передвигать чашки и тарелки, — видимо, искал повода для разговора. Тягостное молчание разделило нас, как глухая стена.

— Ты стал меньше кашлять, папа, как бросил курить, — заговорил я, чтобы разбить эту стену. — И выглядишь лучше…

— Да… Среди ночи иной раз перехватит дыхание — беда, — произнес он нехотя, не оборачиваясь. — И коленки ноют. Сырость чуют вернее барометра. Старая телега всегда со скрипом возит. — Резко захлопнул дверцы буфета и повернулся ко мне. — Ты мои болезни оставь! Они — при мне. Скажи лучше про свой конфуз с женитьбой. Какой позор!.. Кто тебя остерегал? Не связывайся, не товарищ она тебе, не опора. Не послушался. На своем поставил. Ну и что? Завалилось ваше сооружение от первого толчка!

Жена ушла от меня, а ему, отцу, было от этого больнее не меньше, чем мне самому. Лысина его порозовела, усы топорщились.

— Храбришься! — сказал он изменившимся голосом. — А душа-то небось корчится, как береста на огне. Пускай покорчится. Так тебе, дурачку, и надо!..

Из-за перегородки выбежал Семен.

— Тише, папа, Женьку разбудишь. Успокойся, пожалуйста. Люди сходятся и расходятся каждый день сотнями. Стоит из-за этого бить в колокола!

— Отойди, — крикнул ему отец. — Не лезь, раз не смыслишь в этих делах! Кто и как там расходится и сходится, мне наплевать. Если бы ушел от нее он, — отец выбросил в мою сторону обе руки, — я бы его вообще на порог не пустил. От него ушли — тоже он в ответе. Семейный стол украшается не только пирожными, чаще сухарями. Вот в ее горле и застрял сухарик!

Из всех услышанных мной советов, ободрений, сочувствий и поучений я сделал вывод: расправиться с чужим чувством, с чужим горем так же легко, как выпить стакан воды, — оно чужое и для самого тебя безболезненно.

Отец подошел ко мне вплотную.

— Ты мой сын. Я знаю, каков ты по характеру: гордости в тебе с воробьиный нос. Поэтому и говорю: обратного хода быть не должно. Это мой тебе приказ. Нарушишь его — значит, власти моей больше над тобой нет. — Точно обессилев сразу, он опустился на стул, облокотился на колени. Остро и жалко обозначились лопатки на его спине.

— Вот заварил кашу!.. — проворчал Семен, жалея отца. — Не женитьба — одно расстройство. Фитюлька с палец толщиной, а сколько из-за нее волнений! — Он уже расставлял посуду на столе. — Гляди, семь часов, а женским духом и не пахнет.

Я подошел сзади к отцу и положил руки на его плечи.

— Не сердись, папа. Ошибки — тоже наука. Обратного хода не будет. Возможно, в скором времени я уеду в Сибирь. Все останется позади…

Отец повернул голову, и я встретил косой его взгляд.

— В Сибирь? Зачем?

Семен опередил меня.

— Всей бригадой хотят махнуть. На строительство. Комсомольский энтузиазм покоя не дает.

— Это как же, временно или на постоянное местожительство? — спросил отец.

— Работать поедем. Помнишь, в прошлом году ребята наши уезжали? И мы так же…

За перегородкой проснулась и заплакала маленькая Женя — издала жалобный и возмущенный писк. Отец встрепенулся, сделал движение, чтобы встать и идти к ней. В это время в комнату вошли мать и Лиза.

— Неужели не слышишь, старик? — сердито, с напускной тревогой воскликнула мать. — Ребенок надрывается, а он сидит себе!

— Скажешь тоже — надрывается! — проворчал отец хмуро. — Только что голос подала. Есть хочет. Подойди к ней, Лиза.

Семен встал на защиту отца.

— Произвели старика в сиделки, а сами развлекаться подались. Да еще и обвиняют! Домовитые хозяйки, нечего сказать!

Семен старался торжественнее украсить стол. Огненная переливчатая жидкость в графине как бы радужно озаряла наступающий вечер — предстояли застольные хмельные беседы.

Сквозь приоткрытую дверь я заглянул в соседнюю комнату. Лиза отогревала дыханием руки, чтобы взять дочь и покормить ее. Копошащееся в кроватке крохотное существо и не подозревало, сколько оно принесло в дом покоя, тепла своим появлением на свет — связало всех одной веревочкой.

Семен — навсегда или на срок — остепенился, как любила выражаться мать.

Отец, я это уловил сразу, увидел в маленьком крикливом человечке смысл последних дней своей жизни — всходы и увядание слились в нерасторжимом единстве.

А Лиза…

Встречаются такие женщины: проходя мимо, они как бы оставляют след, незримый, но явственный, и долго и радостно живут потом в памяти: загадочный, без блеска, как сквозь туман, взгляд серых глаз, или едва внятный запах духов, или горловой приглушенный смешок в тени липовой аллеи, теплые косы на хрупких плечиках, или перехваченный широким ремнем сильный и нежный стан…

Перемена, произошедшая в Лизе, бросалась в глаза. Простоволосая и тяжелая когда-то, вечно заплаканная, обойденная судьбой, желавшая умереть, она вдруг, точно вобрав в себя соки земли и солнца, расцвела и похорошела. Румянец согнал с лица бурые болезненные пятна, лишь на переносье сохранился мелкий бисер девичьих веснушек, весенней синевой загустели глаза, в движениях — медлительность и важность.

Одна мать как будто не менялась: какой была — хлопотливо ласковой, всем угождающей, — такой и осталась. Только чуть заметнее клонилась под грузом лет, выгибалась спина да шаркающие шаги помельчали.

— Слышишь, мать, — окликнул ее отец. — Алешку в Сибирь отсылают.

Мать присела на уголок стула: подогнулись колени.

— За что же тебя, сынок? Или он шутит?

— За непочтение к родителям, мать, — отозвался развеселившийся Семен.

Я объяснил матери:

— Посылают как лучшую бригаду.

Она взглянула недоверчиво, пальцы беспокойно комкали передник. Казалось, она сейчас заплачет.

— Лучшую бригаду из Москвы не вышлют. Не обманывай. Набедокурили что-нибудь.

— Честное слово, мама, не обманываю. Семен подтвердит.

Брат, пританцовывая вокруг стола, бросил со смешком:

— Какая бригада! Не смог удержать жену, вот и надо вытурить его из столицы вон. Такие растяпы здесь не нужны.

Я рванул его за плечо.

— Шути, да знай меру. — А матери сказал: — Вопрос еще окончательно не решен.

Мать привстала на носки и, ухватившись за мой пиджак, понизив голос, заговорила мне в ухо:

— Откажись, Алешенька, не соглашайся. Закатишься в такую даль — пропадешь!

Добрая издевка просквозила в голосе отца:

— По-твоему, так, мать: пускай другие закатываются, а мой сын пусть держится за подол. Чуждая твоя философия.

Мать распрямилась и отчитала его со строгостью:

— Про других я ничего не знаю. У других свои матери есть. Мне за своими сыновьями глядеть — вот и вся моя философия. Тебе, может, чуждая, а мне совсем не чуждая.

— Ну, пошла!.. — Отец пожалел, что затронул ее. — Сейчас скажет, что детей своих я не жалею, готов раскидать их по всему свету.

— И скажу…

— Говори. Кто тебя станет слушать? Тебе бы только всех жалеть, даже если эта жалость во вред им пойдет. Дай папиросу, Семен. — Закурив, отец сказал мне: — Мое слово такое: порознь с тобой нам жить плохо, Алексей, и матери и мне — ты у нас младший. И если особой надобности в твоей поездке не будет, оставайся. Если же встанет вопрос так, что ехать в Сибирь необходимо, отказываться не смей, от бригады откалываться тоже не смей. Поезжай.

— Не слушай ты его, сынок, не ездий в эту проклятую Сибирь. — Мать заплакала, точно уезжал я в эту «проклятую Сибирь» завтра.

Я обнял ее и тихо вывел из комнаты.

— Не волнуйся, мама, никуда я не денусь.

Мать вытерла краем передника глаза.

— Ребеночка бы вам с Женей надо было! — проговорила она. — Ребеночек вяжет людей в один узел. Вон Семен пропащий был парень, а, глядишь, привязался к дому. Чудо какое-то совершилось…

Я вспомнил наши с Женей разговоры про черненькую писклявую девочку с бантом на волосах, похожим на радар. Женя беспрестанно мечтала о ней. И сейчас пожалел, что не согласился тогда с ее просьбой.

Вглядываясь в меня, мать только сейчас приметила продольную полоску-рубец над бровью.

— Что это, сынок? Раньше вроде тут чисто было. Уж не подрался ли с кем? — Она тихонько провела по шраму средним пальцем.

— На работе ушибся.

В кухню вошла Лиза в аккуратно подвязанном передничке.

— Постой тут немножко, Алеша, сказала она, доставая из шкафа сковородки. — Первый блин тебе…

Петр переселился опять на старое место. Тетя Даша заявила, что мы широко живем, и пообещала подселить нам еще двоих.

— Подберу покультурнее каких, — сказала она.

Мы лежали по койкам, погасив свет. Молчали.

Мои думы о Жене принимали форму бреда. Она преследовала меня, как наваждение, неотступное, изнуряющее. Тоска доводила до отчаяния. Мне все время казалось, что я взвинчиваюсь на какую-то самую высокую, кризисную точку. Перенесу кризис, — и тогда начнется спад, душевное облегчение. Кризис не наступал, а тоска, по определению Трифона, все подкручивала гайки.

Внезапно прозвучавший в темноте голос Петра заставил вздрогнуть.

— Завтра сюда приедет Дронов. Надо что-то решать, Алеша.

— Насчет Сибири?

— Да.

— Я об этом не перестаю думать…

Во тьме, сгустившейся над моей головой после ухода Жени, вдруг пробился и замаячил вдали робкий лучик света. Он настойчиво рассекал мрак, раздвигая его в стороны, все шире открывая передо мной горизонт. Он сиял как надежда на избавление от страданий. Он как бы звал меня в далекий полет, и мне подумалось, что именно там, за лесами, за горами, находится великая Книга славы.

— А как ты считаешь, Петр? — спросил я.

Он приподнялся на локте. Во мгле расплывчато белела рубашка. Потом Петр закурил. Пламя спички слабо осветило озабоченное, похудевшее лицо с черными, налитыми тьмой глазницами.

— Ах, если бы не Елена!.. — Петр трудно вздохнул.

На другой день вечером наша бригада собралась в красном уголке общежития — человек восемнадцать. Остальные работали во второй смене.

Неунывающим бодрячком, чуть пританцовывая, вошел Дронов.

— Здравствуйте, Григорий Антонович, — сказал он, увидев Скворцова. — Не забываете прежнего места жительства? И тетя Даша здесь? Ты вроде клушки возле цыплят…

За стол он сел домовито, по-начальнически растопырив локти. Пригласил сесть Петра Гордиенко и Скворцова.

— Как настроение, братцы? — заговорил Дронов. — Настроение бодрое — идем ко дну, да? — И рассмеялся. — Ничего, выгребем. Главное — выдержка, товарищи, огонек! Мне поручил побеседовать с вами управляющий трестом Лукашов Дмитрий Петрович. Это авторитетный товарищ, культурный, знающий. Пойди, говорит, поговори с молодежью, поддержи дух.

— О деле докладывай, — проворчал Трифон хмуро.

Дронов приосанился, голос, как бы выстуженный официальностью, задубенел на одном уровне, не снижаясь, не возвышаясь. Так обычно докладчики читают чужие слова и фразы, высушенные и потускневшие от бесчувственного к ним отношения.

— Как вам известно, в нашей стране в настоящее время развернулось крупное строительство во всех областях народнохозяйственной и культурной жизни. На наших глазах вырастают промышленные гиганты — такие, что приходится только ахать и удивляться, буквально, товарищи, удивляться и ахать! Это, товарищи, не просто строительство гигантов — это зримые черты нашего коммунистического завтра. И мы смело можем сказать, что с вами не просто строители, но мы строители коммунизма. И гордимся! — Он чуть склонился к Петру. — Правильно я говорю?

— Совершенно верно. — Тонкая ирония чуть сузила глаза Петра, затаилась в уголках губ. — Свежая и оригинальная мысль.

— Внимание партии и правительства, — продолжал Дронов, энергично взмахивая рукой, — в данный момент устремлено в космос. Мы вплотную занялись космосом, товарищи. Надо в конце концов понюхать, чем пахнет этот самый космос. А также наше внимание устремлено в Сибирь. Там такие делаются дела — уму непостижимо! Для таких делов там, в Сибири, нужны молодые энтузиасты, ударники, молодой задор. — Он достал платок и, словно после тяжелой работы, старательно вытер вспотевшую шею.

Я не сводил взгляда с Дронова и от ярости комкал край материи, покрывавшей стол. «Вот такие тупицы с чугунными лбами, — думал я, едва сдерживая злость, — оскверняют лучшие идеалы. И безнаказанно, даже самодовольно разгуливают по земле среди людей. О, ходячая бездушная формула!»

Дронов качнулся теперь к Скворцову и благосклонно положил руку ему на плечо.

— Мы подумали, посоветовались с народом и решили оказать честь вашей бригаде. Мы посылаем ее в Сибирь, на стройку коммунизма. Вы должны гордиться таким доверием. Сибирь, тайга, Енисей, трудности… Это же настоящая романтика и всякое такое… Правильно я говорю, Гордиенко?

— Совершенно правильно, — опять согласился Петр. — Кто хочет высказаться по такому важному, я бы сказал, жизненно важному вопросу, прошу. Что же вы молчите? — спросил Петр строго. — Будорагин, тебе, кажется, не терпится произнести речь.

Трифон поднялся и тряхнул рыжими кудрями. Он долго, на виду у всех наливал воду из графина в стакан. Наполнив его, высоко поднял, точно намеревался произнести тост.

— Ты, Дронов, плохо нас агитируешь. Мы не желаем твоей романтики с приложением «всякого такого». Что это за штука «всякое такое»? Объясни. Тогда уж и станем решать: ехать или не ехать.

Легкий смешок покрыл последние слова Трифона, Петр постучал карандашом по пузатому боку графина, Дронов смахнул платком с губ дежурную ухмылку.

— Не понимаю, что нашли тут смешного? И ты, Будорагин, к словам не придирайся. Так можно испохабить все, так сказать, важные мероприятия. Мы вам этого не позволим. — Он обернулся к Петру. — Мы не начнем работу, пока ты, товарищ Гордиенко, как секретарь комсомольской организации управления и бригадир не наведешь порядок.

Сдерживать себя я больше не мог и вплотную подступил к Дронову. Я всегда ненавидел умников с мертвыми глазами и кислой ухмылкой. А заодно с ними и жизнерадостных комсомольских бодрячков, которые мыслят штампованными формулами, примитивными и стертыми от беспрерывного употребления, и говорят, как заигранные граммофонные пластинки. И прилагают все усилия, чтобы и другие так же мыслили.

— Эх ты, секретарь! — сказал я Дронову. — Нахватался казенных слов и каркаешь, как ворона. Романтика! Что ты смыслишь в романтике? Такие, как ты, — гири на ногах у комсомола. Тебе за парту сесть надо, поучиться, книжки почитать, жизнь понюхать, а потом идти к молодежи разговаривать.

Дронов частыми рывками вдохнул в себя воздух, точно собирался чихнуть.

— Как ты себя ведешь, Токарев? — прошептал он бледными, неживыми губами. — От тебя я не ожидал. Ты был у нас на хорошем счету.

— Просчитался ты, Дронов, — сказал я. — Повторять лозунги просто и старо.

Дронов сразу как-то примолк, растерянно замигал, обескураженный. На помощь ему пришел Петр.

— Токарев, сядь на место. — Он строго оглядел всех нас. — Правильно ли выразил Дронов свою мысль или можно было выразить ее другими словами, посвежее и поумнее — существо проблемы от этого не изменилось. Мы обязаны решить: едем мы в Сибирь или отказываемся от этой самой «оказанной нам чести»?

— Вопрос-то очень важный, дорогие товарищи, — сказал Скворцов.

— А как вы думаете, Григорий Антонович, ехать нам или нет? — спросил Серега Климов испытующе.

— Как думаю я? — В черных глазах Скворцова заиграли насмешливые светлые точечки. Он встряхнул плечами, точно хотел сбросить нелегкий груз лет, мешавший ему встать вровень с нами. Поймите мои затруднения и огорчения, ребята. Вы самая лучшая бригада в нашем управлении. И мне жаль отпускать вас. Но только потому, что вы самая лучшая бригада, я и должен отпустить вас. А вы, потому что лучшая бригада, должны ехать. Я бы на вашем месте и раздумывать не стал.

Кризис, о котором я все время думал, наступил, кажется, именно в этот момент. Я мысленно перенесся на тысячи километров отсюда, в сибирскую тайгу, в дикие, необжитые места, в невероятно напряженную жизнь. Боль во мне постепенно утихала…

— Почему должны, Григорий Антонович? — спросил Трифон сердито. — Почему, черт возьми, должны?!

Анка одернула его:

— Трифон, опомнись!

Он отмахнулся.

— Отстань! — И выжидательно, недружелюбно посмотрел на Скворцова.

Серега Климов подбежал к столу, суетливый, испуганный, крикливый.

— Я работаю честно, — заговорил он, исступленно жестикулируя. — Сил не жалею! Горю одной надеждой: комнату получить. Жениться хочу!

— Он уж и денежки скопил на обстановку! — крикнул кто-то.

Серега резко обернулся.

— А тебе завидно? Так зачем мне ехать в Сибирь! Не поеду. Не хочу!

— За тысячу верст киселя хлебать, — поддержал его Илья Дурасов.

— Неволить никого не станем, — сказал Петр. — Можешь оставаться.

Я оглядел красный уголок с порыжевшими плакатами на стенах, с телевизором в деревянном чехле под замком, с жиденькими цветами на окнах, подумал вслух:

— Здесь живем в бараке. Туда уедем, и там для нас — барак.

Трифон подхватил:

— А ты думал, что хоромы? А в это время какой-нибудь Каретин или Растворов будет пользоваться здесь всеми благами жизни. И нас же, так называемых энтузиастов, будут обзывать работягами, идиотами!

Грустная, сочувственная улыбка Скворцова смахнула воинственность Трифона.

— Мне трудно тебе возражать, Трифон, потому что ты отчасти прав, — сказал Скворцов. — Вы действительно переедете из одного барака в другой. А они, плесень, будут жить удобно и беспечно. Это обидно и печально. Утверждать обратное было бы глупо и смешно…

Петр Гордиенко с горячностью перебил его:

— Да оглянитесь на Каретина и Растворова! Попробуйте жить так, как они, — и жизнь остановится на месте. Она превратится в стоячее болото, покрытое зеленой заразой. Не продохнуть!

Ребята примолкли, переглядываясь. Грозная взволнованность Петра, его убежденность покоряли.

— Но ты, Трифон, или ты, Алеша, — продолжал Скворцов, покачивая седой головой, — вы просто не смогли бы так жить, даже если бы вам предоставили такую возможность. И вы поедете в Сибирь. И будете жить в бараке, и будете вот так же, возмущаясь непорядками, нерадивостью бесталанных руководителей, рыть землю, класть кирпичи, возводить здания. На смерть пошлют — и на смерть пойдете. Они не пойдут, а вы пойдете! Жизнь не может останавливаться, ребята. Она должна двигаться вперед. Потому что во всех нас — другой дух, иная совесть, иное сердце.

— Григорий Антонович, миленький, правильно! — Анка вскочила и, вцепившись в плечо мужа, затрясла его. — Как хорошо вы говорите! Мы с Трифоном поедем. Хоть сейчас.

Трифон силой усадил ее на место.

— Замолчишь ты или нет?

Скворцов отыскал глазами Серегу, кивнул ему:

— И ты, Климов, поедешь.

— Не поеду! — крикнул Серега. — Ни за какие деньги!

Ребята развеселились.

— Вот за деньги-то ты и поедешь, — сказал «судья» Вася. — На деньги ты обязательно клюнешь!..

— Нет, не дождетесь! — Серега, демонстрируя свой протест, выбежал из красного уголка, но вскоре вернулся, — должно быть, испугался, оторвавшись от нас всех.

«Поедешь, — подумал я, поглядев на него. — И я поеду. Поеду туда, куда пошлют. — Я полностью соглашался со Скворцовым. — И на смерть пойду, если так встанет вопрос. На смерть во имя жизни. Нет ничего отвратительнее жизни для одного себя…»

— Я долго думал перед тем, как прийти на это наше совещание. — Волнение перехватило горло, и голос мой прерывался. — Нам надо расти, ребята. А строительство на Енисее даст нам для нашего роста, ну, просто невозможные возможности, если можно так выразиться! Новые условия жизни и работы, новые методы, новая техника и новые люди. Я еду, ребята. — Запнулся, как от внезапной боли, подумал: «Прощай, Женя…»

Я замолчал и некоторое время еще стоял у стола. Анка всплеснула ладошками.

— Алеша, миленький, как хорошо ты сказал!

Я обернулся к Дронову.

— Извини меня, Валя, — проговорил я. — Нагрубил тебе… Прости мою излишнюю горячность.

Дронов встал и пожал мне руку.

— Ну, чего там! — сказал он, краснея. — Наверно, ты был прав. Свои люди. Учтем, разберемся…

Скворцов, потирая ладони, улыбался, — должно быть, все, что здесь происходило, ему чрезвычайно нравилось.

— Я был уверен, ребята, что вы примете такое решение, — сказал он. — Я в это верил и верю.

— Хорошо вам верить! — крикнул Трифон с насмешкой. — Ваша жизнь от этого не изменится.

— В ваши годы, Трифон, ответил Скворцов, — мы шли в такие места, где было намного пострашнее. И многие оттуда не возвращались. Мы не оглядывались на каретиных и растворовых. А они и тогда были. Они на наших глазах уезжали в Алма-Ату, в Ташкент.

— Дай-ка мне слово сказать, Петя, — попросила тетя Даша.

Она молча сидела в уголке, рядом с телевизором, и сейчас придвинулась к столу. Она обвела стены и потолок печальным взглядом. Бугристые щеки ее обмякли.

— С виду этот красный уголок, ребятишки, серый, неприглядный. Старый, весь в трещинах, как в морщинах. Плакаты и лозунги пожелтели — висят от праздника до праздника. Но если взглянуть на него с другой стороны, ну, изнутри, что ли, из глубины, то он, ребята, и в самом деле красный. Стены его слышали столько споров, речей, и плача, и песен!.. Потому что стоит он на главной, на жизненной дороге. Живая жизнь тут шла. Отсюда уходили когда-то — давно это было — на Магнитку. Те комсомольцы теперь уж, наверно, седые старики… Отсюда, после горячих речей, уходили на фронт защищать от немцев Москву, — сама провожала. И на целину шли, и в шахты. И поодиночке отправляла, и группами. И видала краснобаев: ты иди, мол, штурмуй крепости, потому что, дескать, нет таких крепостей, которых комсомольцы не могли бы взять, а я останусь, я тут незаменимый. И дезертиров видала, и трусишек разных. Ну, и настоящих ребят видала. Настоящих больше… Кому, как не вам, ехать, ребятишки? Чего вам терять, чего бояться? Жиров не наели, имущества не накопили. Душа расцветает только на большом деле. На честном.

Трифон завозился на стуле, Анка зашептала что-то ему на ухо. Он рассерженно фыркнул:

— Погоди ты! Пусть бригадир скажет свое слово.

Ожидающие, настороженные взгляды остановились на Петре: за ним последнее слово.

— Мы поедем, ребята, — сказал он.

Встревоженный, изумленный вздох вырвался у кого-то, словно увидел человек перед собой угрюмые, темные сибирские места, услышал рев бурных таежных рек.

— Предупреждаю, — разъяснил Петр отчетливо, — принуждения не будет. У каждого из нас есть свои интересы, своя жизнь, и у каждого есть время подумать, чтобы в последнюю минуту не бить отбой.

После той беседы бригада как-то зашаталась, точно строй солдат, вдруг пошедший не в ногу. Окончательное согласие дали восемнадцать человек. Шесть человек отказались. Шестеро еще колебались.

Общежитие казалось нам чужим, угрюмым. Мы доживали в нем последние дни. Скорее бы вырваться на простор!..

Ребят изумляла выдержка Петра. Все свои невзгоды, надежды, боли он как будто упрятал глубоко внутрь, подальше от взоров других. На поверхности, на виду — оживленность, шутки, веселое внимание. Еще ярче била в глаза белизна рубашки, белизна зубов. Мы знали, он терял здесь все: вечерний институт, первое место в списке на получение квартиры. Здесь оставалась Елена. Взамен всего этого — дорога в неизвестность, где все чуждое и неизведанное, где можно найти все или ничего.

Елена пришла через несколько дней после собрания под вечер. Она сняла пальто и повесила на гвоздь в косяке. Нарядно одетая — яркая, колоколом, юбка, голубая вязаная кофта, высокие каблучки, — она выглядела «возмутительно красивой», как определил бы Скворцов. Улыбаясь, она смотрела на Петра молча и преданно, как бы спрашивая: «Ну как, хороша я?»

— Ты уходишь? — спросила Елена.

— Да. Я пропустил много лекций.

Елена понурила голову; упали, наползая на щеку, волосы.

— Опять я одна…

— Привыкай, Лена.

— Не хочу привыкать! — почти выкрикнула она сквозь слезы. — Хоть последние дни провести вместе. Не уходи! Слышишь? Алеша, скажи ему, чтобы он остался.

Я с сомнением пожал плечами.

— Бесполезно. Раз решил, то уйдет. Такой уж у него характер.

— Ужасный характер, — отметила Елена сердито. — Впрочем, лучше такой, чем никакой. — Она опустилась на койку и понурилась. — Какая тоска, ребята!..

Петр стоял у тумбочки и укладывал в портфель тетради и книги. Я спросил Елену безразличным тоном:

— Женю встречаешь?

— Нет. Она живет на даче. У нас ведь каникулы. Да мне и видеть ее не хочется. Некоторые вещи невозможно простить… — Елена покосилась на Петра. — Что же мне делать, Петр? Идти домой, на сундук, на глаза отцу, деду с бабкой?

Он растерянно развел руками, не зная, что ответить.

— Сходите с Алешей в кино…

— С Алешей… — Елена усмехнулась с горечью. — Я не узнаю себя, ребята. Просто поражаюсь, какая я дурочка. Бегаю за Петром, как собачонка. Жду чего-то. А зачем?

Петр долгим взглядом посмотрел ей в глаза.

— Потому и ждешь, что знаешь, я люблю тебя.

Она слабо улыбнулась. Он притянул к себе ее голову и губами коснулся бровей.

Елена вдруг обхватила его шею руками. Я отвернулся к окну.

— Возьми меня с собой!.. — услышал я ее шепот, почти мольбу. — Пожалуйста, возьми, Петр. Куда хочешь, поеду за тобой…

— Возьму, — прошептал он в ответ. Затем я услышал вздох Елены, такой глубокий, с легким стоном, точно она освободилась от душевного гнета. Я никогда не думал, что вздохом можно выразить счастье.

— Может быть, мне пропустить сегодня? — спросил Петр.

— Нет, — сказала Елена. — Ты и так много пропустил из-за меня. Иди. Я тебя провожу… До свидания, Алеша.

— До свидания, Лена, — ответил я.

Я остался один. Я вдруг ощутил какую-то неловкость — с некоторых пор я стал побаиваться одиночества. Меня выручили брат Семен и Лиза. Я немало удивился: никогда еще я не видел их нигде, кроме дома, вместе.

— Чем я обязан такому нежданному посещению? — сказал я, принимая от Лизы пальто; она разрумянилась, от нее исходила душистая морозная свежесть.

— А ты что, не рад? — спросил Семен, сбрасывая на кровать свой пиджак и поправляя галстук на чистой белой рубашке.

— Напротив, — объявил я немного торжественно, чтобы скрыть свою радость. — Думал, что одному придется коротать время. Выходит, судьба не забывает обо мне и не оставляет одного. Прошу садиться!

Семен вынул из кармана бутылку водки и широким щедрым жестом водрузил ее на стол. Я усмехнулся.

— Не расстаешься! Неизменная и единственная спутница жизни.

— Не надо так, Алеша. — Семен потер руки от предвкушения выпивки. — Скромные человеческие слабости следует или не замечать, или прощать. Мы ведь не ангелы. Нет, дорогой, все мы далеко не ангелы. Тем мы и хороши! Люди. Кроме того, если ты хочешь знать, меня принудили купить эту влагу. — Семен как-то победоносно взглянул на жену.

— Это я заставила его купить, — призналась Лиза, садясь к столу.

— Ты, конечно, страшно боролся против такого насилия? — Я подмигнул Семену.

Семен засмеялся.

— Можешь себе представить!.. Что у тебя есть закусить — выкладывай. Выпьем, братишка, может быть, в последний раз: закатишься в такую даль, что и свидеться, может, не придется, — будем чокаться мысленно, на расстоянии тысяч километров.

Я открыл банку рыбных консервов, нарезал колбасы, сходил к тете Даше за маринованными огурцами.

— Богатейший ужин получился! — воскликнул Семен, разливая водку. — Лиза, поддержи нас.

Лиза отставила от себя рюмку.

— Погодите, ребята, — сказала она. — Сперва поговорим немного. Сема, поставь пока свою стопку. Алеша, это я упросила его привезти меня к тебе. И отец тоже послал. Знаешь, после того вечера, старик всю ночь не спал, — крепко, видно, переживает. Он сказал нам: поезжайте, объясните ему, что я погорячился и наговорил лишнего, что так дело оставлять нельзя, что нельзя вам с Женей разъезжаться в разные стороны, чтобы ты приложил все старания, но Женю вернул. И мать просила. Мы с Семеном тоже так думаем, Алеша: пожалуйста, сделай так, чтобы у вас все наладилось… — Она взглянула на меня синими и чистыми своими глазами смущенно и просительно. Веснушки на переносице, те веснушки, которые когда-то казались бурыми пятнами, теперь словно расцвели — маленькие и частые, они придавали лицу обаяние и свежесть. Мне приятно было смотреть на нее. Она полной чашей хлебнула горечи из своего семейного разлада, измерила всю глубину женского отчаяния и безнадежности и сейчас, воскресшая, но не забывшая безрадостных своих дней, когда смерть была ей дороже жизни, стояла за то, чтобы такое горе никогда не входило в другие семьи. — Ты не должен допустить до разрыва, Алеша. Ты даже не представляешь, что это такое — разрыв в семье…

За стеной кто-то бренчал на гитаре, бесконечно и однообразно. Из дальнего конца барака доносились звуки гармошки и негромкая песня. Кто-то, тяжело топая каблуками, пробежал по коридору, и на столе у нас зазвенел стакан, мелко ударяясь о бутылку. Я молчал, думая об отце: старику было больно оттого, что и у меня, которого он любил больше всех и на которого надеялся, жизнь тоже пошла наперекос.

Семен вспомнил, что он старший, и попросил серьезным, как бы отеческим тоном.

— Сошлись вы оба — коса и камень, повздорили и разлетелись. Сходи ты к ней, Алеша, поговори, объясни. Вы же не чужие, поймете друг друга. Я бы сходил, честное слово…

— Не я от нее ушел, — сказал я кратко.

Лиза остановила меня.

— Почему ты решил, что она от тебя ушла? Соскучилась по родным, вот и уехала. А ты сразу надумал бог знает что…

— Уехала повидать родных и вот уже неделю не возвращается, — заметил я с горькой иронией. — Да если бы она мне сказала, что соскучилась по матери и хочет ее повидать, разве я стал бы ее удерживать? Я не изверг какой-нибудь. Пожалуйста, поезжай. Нет, она отправилась к отцу за поддержкой: генерал явится сюда к нам и заберет нас обоих, несчастненьких, бедненьких, обездоленных, к себе, под свое генеральское крылышко. Вот на что она надеялась.

Семен порывисто вскочил, чуть не разлил драгоценную влагу из своей стопки — так удивился.

— Неужели она за этим уехала, за поддержкой к отцу? — спросил он. — И ты обиделся? И в этом вся причина? Ну и дурак же ты, Алешка! Сроду не видел таких дураков. Я бы не то что обижаться да переживать, я бы на твоем месте стремительно собрал все свои манатки и одним мигом умчался бы отсюда. С великим моим стремлением! Только бы меня здесь и видели! Лишь бы приняли в семью…

Я промолчал. Кроме снисходительной улыбки, он у меня сейчас ничего не вызывал.

— Что ты теряешь здесь? — продолжал он убеждать меня. — Эту конуру с промерзшим окошечком? Этот барак с топотом, с шумом, с музыкой, которая не смолкает ни днем ни ночью? А там для тебя что? Тепло, светло и мухи не кусают. Сыт, прибран, ухожен. Что тебе еще надо? Живи и в ус не дуй. Нет, ты малость тронулся, Алеша, у тебя наверняка тут не все дома, честное слово. — Он постучал пальцем по моему лбу.

Я отвел его руку.

— Сядь. Давай лучше выпьем. Лиза, за тобой слово.

Лиза взяла рюмку, приподняла ее.

— Вроде и пить-то не за что. Радости-то немного…

— Мы за тебя выпьем, Лиза, — сказал я. — Потому что ты очень хорошая, славная, красивая и честная, в общем — замечательная.

От такого неожиданного тоста Лиза вдруг порозовела, легко коснулась ладонью виска — непроизвольный и девственный жест, выдавший ее смущение.

— Ты уж скажешь, Алеша…

Семен взглянул на меня недоуменно, вопрошающе развел руками.

— Что это ты, ни с того ни с сего?..

— Так вот: захотелось и сказал. Тебе не нравится?

— Почему же, нравится, — сказал он, как-то по-новому оглядывая жену.

— Вот и выпьем за нее, за ее здоровье. Побольше бы таких женщин!

— Спасибо, — прошептала Лиза и залпом выпила рюмку. — Ты, Алеша, хороший парень…

Семен усмехнулся, на крепких его зубах сочно хрустел огурец.

— Что называется — обменялись речами…

— Закуси, Алеша. — Лиза положила на мое блюдце несколько сардин.

— Так вот, Семен, — заговорил я, — насчет того, чтобы побежать туда, где тепло и светло. Ты бы, может быть, и побежал. Наверняка побежал бы под генеральский кров — подальше от забот, от хлопот. Разные люди бывают… Я не побегу.

Семен вдруг, обидевшись, страшно заволновался, оттолкнул от себя тарелку с консервами.

— Почему это ты так обо мне думаешь? Почему ты решил, что я побегу?

— Ты сам сказал.

— Я сказал, что побежал бы на твоем месте. Что касается меня, — нужны они мне, твои тесть и теща! Я знаю, что это такое — жить под неусыпным оком тещи. Врагу своему не пожелаю. Не зашуми, не повернись, ходи на цыпочках, за стол сел не так, ботинки поставил не там, с дочерью обращаешься неласково или еще что-нибудь в этом же роде. Нет, меня туда калачом и даже поллитром не заманишь. Из милости жить никогда не стану.

— Ну, разошелся, — сказала Лиза, с застенчивой улыбкой наблюдая за мужем. — Пришел уговаривать, а сам настраивает против. Хорош советчик.

Я обнял Семена за плечи.

— Вот ты сам ответил на вопрос, почему я не побежал за ней. И не побегу.

— Правильно делаешь, — горячо согласился Семен. — Одобряю.

— Семен, — опять предупредила его Лиза.

Он резко обернулся к ней.

— Что Семен!.. Мало ли что мы решим, а жить-то не нам, а ему. Мучайся, но живи!.. Так по-твоему? Не стану вмешиваться в чужую жизнь, пусть сами разбираются… Налей мне, Алеша, еще, — крикнул он, поднимая стопку. — Будь здоров, братишка! Вот так и поступай — наперекор всем!

Лиза немножко захмелела: слабо улыбаясь, она сказала, по-матерински нежно глядя на мужа и как бы извиняясь за него.

— Ты гляди, шальной какой… — Я видел, что ей было приятно сидеть с нами, осознавать, что самое страшное уже позади и что покой, который водворился в ее семье, надежен и прочен. Она едва заметным движением коснулась своей груди, тугой и щедрой, и сказала: — Пойдем, Сема, Женю пора кормить…

На какую-то долю секунды имя это, Женя — самое любимое из всех имен, — вызвало в груди острое и жгучее ощущение. Я даже зажмурился…

— Подождем еще немного, — сказал Семен. — Никогда не дашь поговорить по душам…

Вернулся Петр Гордиенко. Увидев гостей, он немного стушевался.

— Здравствуй, Семен. Здравствуйте, Лиза! Вот уж не ожидал вас здесь встретить.

Что-то непривычное, неспокойное было сегодня в нем. Должно быть, все жизненно важное между ним и Еленой в этот вечер окончательно решилось.

— Выпьешь, Петр? — спросил Семен.

— Конечно, с большой охотой. — Он быстро разделся, сел к столу и пододвинул Семену граненый стакан. — Я не знаю, за что вы здесь пили, если повторюсь — не страшно. — Он был настолько оживлен и шумен, что казался под хмельком. — Я выпью за наших женщин; ни на одной земле нашей планеты нет таких, как у нас, отважных, терпеливых, прекрасных и преданных. Хочется быть таким необыкновенным, таким бесстрашным и таким умным в их глазах. Пошли меня сейчас на самое страшное и невозможное — пойду, не оглядываясь, лишь бы она проводила меня и смотрела мне вслед: умру, но сделаю, выполню! Извините, что я говорю всегда немного возвышенно — по-другому не умею.

Лиза вдруг опустила лицо в ладони и тихо, молча заплакала. Мы трое переглянулись между собой, но не сказали ей ни слова, потому что плакала она не от горя. Мы выпили, и Семен тихонечко, точно забыв, что он не один, дотронулся до ее пробора.

Лиза приподняла голову. Глаза ее, словно промытые слезами, нестерпимо сияли. Синева их была теплая и глубокая. Она достала платочек и смахнула с ресниц слезы.

— А мы с Алешей поговорить приехали, — сказала она. — Но Сема все дело испортил…

Я невольно рассмеялся над таким наивным и забавным выводом.

— Успокойтесь, Лиза, — сказал Петр с мягкой осторожностью в голосе. — Я верю, что Женя и Алеша будут вместе. Быть может, путь к этому «вместе» будет очень длинным и очень нелегким, но он все равно завершится удачей. Два хороших человека не могут не понять друг друга и жить порознь. — Петр обнял меня. — Алеша держится молодцом. Хотя, может быть, я один знаю, как ему тяжко. Через несколько дней мы уедем в Сибирь. Могу заранее сказать вам, что это не самый легкий, но и не худший удел в нашей жизни. Давайте еще раз выпьем по этому случаю. Алеша, достань у меня в кармане бутылочку, — сегодня какой-то особенный, добрый день.

Я отыскал бутылку и поставил ее рядом с другой, уже наполовину порожней.

— Человеку необходимо помогать в жизни, — громко сказал я, стукнув стаканом о стол. — Это непреложная истина. Без помощи и участия он просто задохнется. Когда я буду сдавать в институт, то мне, я это знаю точно, Петр Гордиенко поможет готовиться к экзаменам. Трифон Будорагин помогает овладевать тайнами профессии. Я им благодарен. Эта помощь возвышает человека. Но когда иному помогают как бы легче прожить жизнь, то это уже не помощь, а обыкновенный разврат. Ни к чему культивировать иждивенческие инстинкты. Вот та правда, за которую я стою. И не станем об этом больше говорить.

— Глядите, Алеша-то у нас совсем захмелел, — сказала Лиза, она смотрела на меня с ласковым участием, — ничего, братишка, это тебе на пользу.

ЖЕНЯ: Какими словами рассказать мне о моем ужасном, ложном, отчаянном положении?.. Меня измучили одиночество и неясность. Я не знала, куда себя девать. Было такое ощущение, будто я впрыгнула в утлую лодчонку и оттолкнулась от берега. Все мои замыслы рушились. К Алеше вернуться я не могла: я была бы никчемным человечишком, если бы вернулась просто так, ни с чем. Он просто презирал бы меня. А папа все не ехал, и я изнывала от злости на него. А лодка все дальше и дальше отходила от берега, ее уносило на самую стремнину, и я готова была кричать о спасении.

Я буквально кидалась на каждый звонок телефона: надеялась, что позвонит Алеша. Если бы он позвонил и сказал бы слово, только одно слово — «вернись», я побежала бы, бросив все, не оглядываясь. Я уже начала ненавидеть свою просторную квартиру с ее порядком и тишиной, и наша каморка с промороженным оконцем казалась самым прекрасным уголком на земле. Раньше я думала: на свете нет ничего дороже свободы. Она возвышает человека, она опьяняет, как вино. Ни обязательств, ни забот, ни режима! Но оказывается, нельзя быть свободной самой по себе, нельзя быть свободным от прошлого, как бы ни был человек свободным. А прошлое, когда я оставалась одна, подступало вплотную, хватало за плечи и без стеснения поворачивало к себе лицом. И совесть моя как будто съеживалась под строгим, непрощающим взглядом человека, обиженного мною. Я пряталась от этого взгляда, отмахивалась, заслонялась книгами, отгораживалась стенами комнаты. Но он настойчиво преследовал меня, настигал и жег. Я бродила по квартире и повторяла один и тот же вопрос: «Ну почему он так долго не едет, папа!..»

Один раз за это время позвонила Елена. Мне сейчас страшно вспомнить встречу с ней.

От радости у меня на минуту пропал голос, я задохнулась, и на глаза невольно навернулись слезы: наконец-то вспомнила обо мне! Стула рядом не оказалось, и я села прямо на пол — подогнулись колени. Мама удивленно и осуждающе покачала головой.

Но радость моя была недолгой: голос Елены показался мне чужим, холодным и далеким.

— Ты одна? Впрочем, все равно. Я сейчас зайду.

Я услышала, как она швырнула трубку. Короткие и частые сигналы, которые затем последовали, словно вонзились в сердце. Я заплакала — сидела в передней на полу и плакала от обиды и несправедливости.

Мама, уходя на работу, остановилась передо мной, покачала головой сурово и сострадательно.

— Встань, — сказала она. — Как только не стыдно так себя вести! Совершенно раскисла — никакого характера. Смотреть противно! Возьми себя в руки… Положи трубку на место.

Я поднялась и положила трубку на рычажок.

— Пошли папе телеграмму, — попросила я. — Пусть срочно выезжает…

Глаза у мамы потеплели, она улыбнулась.

— Хорошо, пошлю. — Она вынула из сумочки платок и вытерла мне щеки. — Ну, какая ты жена, ты — ребенок! Приведи себя в порядок и выйди погуляй на воздухе, а то зачахнешь.

— Не пойду. Буду сидеть так, пока папа не приедет…

Мама вздохнула, но ничего не сказала, ушла.

Елена находилась, должно быть, недалеко от нашего дома: не прошло и десяти минут, как в передней раздался звонок, отрывистый и нетерпеливый.

— Что с тобой? — спросила Елена резко, увидев меня сидящей на полу.

Глазам моим стало горячо от подступивших слез.

— Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? — сказала я, поднимаясь.

Мы закрылись в моей комнате. Елена, не раздеваясь, лишь откинув полу пальто, села в кресло. На похудевшем лице глаза ее казались огромными. От гнева они стали совершенно зелеными.

— Как ты могла так поступить? — спросила она.

— Как?

— Вот так, подло? — Она никогда не стеснялась в выражениях.

Мне хотелось, чтобы она меня поняла.

— Послушай, Лена…

— Не хочу я тебя слушать, — прервала она. — У меня нет слов, чтобы выразить тебе все свое возмущение. Эх ты, генеральская дочка!.. Нет, я совсем другого человека знала. Ты — иная.

— Да послушай…

Елена рванулась из кресла.

— Не хочу, не хочу. Я тебе все сказала, что думала, теперь уйду.

Меня тоже прорвало, вся боль, которая накопилась во мне за это время, вдруг выплеснулась криком.

— А я хочу, чтобы ты меня выслушала! В чем моя подлость? В том, что не могу и не хочу жить в бараке? А в бараках никто не хочет жить, все ждут лишь счастливого случая, чтобы вырваться оттуда!..

Елена с презрением вскинула голову.

— Зачем же ты ушла из дому в тот самый барак? Знала, что не царский дворец.

— Знала. Но я любила Алешу. Я надеялась, что он рано или поздно переедет ко мне.

— Он к тебе не переедет, — с какой-то беспощадной определенностью заявила Елена.

— Переедет, — сказала я. — Вот увидишь. Вот только папа появится.

— И папа твой не поможет.

Своей категоричностью Елена вызывала во мне озлобление.

— А я в барак не вернусь, — выкрикнула я с горячностью, лишь бы не сдаваться. — Почему это я должна ему во всем уступать? Если он меня любит, то какая ему разница, где жить со мной. Я не предлагаю ничего ужасного, кроме приличных условий! Что в этом позорного?

Елена долго и с какой-то жалостью смотрела на меня.

— Ты говоришь чепуху, — сказала она глуховато и печально. — Вернись к нему. Он очень в тебе нуждается.

Я прислонилась спиной к стене — ноги вдруг ослабли.

Елена встала. Подойдя ко мне, она порывисто обняла меня, произнесла сдавленно:

— Прощай. — И вышла, не оглянувшись.

«Подожди! Милая, родная, не оставляй!..» — хотела я закричать, но не смогла.

…Я осталась в доме одна. Тишина давила, как, наверно, давит слой воды на большой глубине, — хотелось вынырнуть к солнцу, к людскому шуму, на простор… Я стала подметать пол, чтобы чем-то занять себя. В это время и зазвонил телефон лихорадочно и тревожно — так вызывает междугородная станция. Я схватила трубку. Папа! Он удивился, услышав мой голос.

— Женя? Ты дома?

— Папа! Папа, приезжай скорее. Пожалуйста. Я тебя очень, очень прошу… — Я опять расплакалась, не выдержала. Папа замолчал, и я поспешно позвала: — Папа, папа!..

— Ну-ка, без паники, — сказал он строго. — Спокойней. И вытри глаза. Вот так… А теперь объясни толком, что за трагедия разыгралась у вас?

— Расскажу, когда приедешь. Мне нужна твоя помощь. Просто невозможно, как нужна! Такое дело, папа… Ну, я не могу говорить по телефону…

— Мама дома?

— Нет, она ушла в институт.

Папа опять помолчал, должно быть раздумывая о чем-то.

— Я прилечу через два дня, — сказал он. — Дела твои уладим. Все будет хорошо! А ты держись храбро. Слышишь, Женька!

— Слышу, папа! — крикнула я.

Нас разъединили. Я постояла немного, прижимая к груди трубку, затем бережно положила.

Вернулась из магазина Нюша. Я взяла у нее сумку с продуктами, помогла раздеться.

— Оживела, — врастяжку произнесла Нюша с радостным изумлением.

— Папа через два дня прилетает, — выпалила я.

— И слава богу! А то закатился — и нет его. Дочь изнывает от горя, а ему и дела мало… Теперь все уладится. Ты теперь прибери себя да выйди-ка погуляй.

К вечеру ко мне пришел Боря Берзер. Разделся, два раза скользнул по замшевой курточке, расстегивая и застегивая «молнию». Я провела его в свою комнату.

— Как настроение, затворница? — Он был в курсе всех моих событий.

— Спасибо, Боря, немного лучше, — ответила я. — Папа скоро приезжает.

— Тогда все в порядке. — Боря сел в кресло, взглянул на меня своими черными мягкими и грустными глазами и покачал головой. — Ох, и характер у тебя, Женька!.. Мечется, страдает, раскаивается, но стоит на своем!

Я усмехнулась.

— Какой характер? Просто глупость и беспомощность и больше ничего. И упрямство. Ведь я однажды, после того как на меня накричала Елена, — помнишь я тебе говорила? — я не выдержала и побежала в общежитие. Пришла, а окно нашей комнаты темное, чужое, мертвое. И у ребят темно, и у тети Даши тоже. Обошла вокруг, заглянула в красный уголок. Они все были там. За столом Петр Гордиенко, Дронов и начальник управления Скворцов. Алеша стоял перед столом и что-то говорил. Дела какие-то обсуждали всей бригадой. Так хотелось постучать в окошко!.. Но не решилась. Понимаешь, Боря, не могу я к нему вернуться ни с чем. Он меня уважать перестанет. Ты чем-то взволнован, Боря?

— У меня сегодня был Вадим Каретин. Сам приехал. Долго мы с ним говорили. Знаешь, он, кажется, начинает прозревать. Ореол Аркадия Растворова начинает меркнуть в его глазах. Осуждает его за поведение на бюро. И себя осуждает. Это уже прогресс. Нам надо перетянуть его на нашу сторону, он же не такой плохой парень, когда с ним поговоришь, и неглупый. Приглашал меня на день рождения. Никогда не приглашал — и вдруг!.. Очень хочет, чтобы и ты пришла.

— Зачем я пойду, Боря, чего я там не видала? — спросила я. — Все те же лица, те же разговоры, те же тосты на грузинский манер, те же остроты… В прозрение Вадима я не верю. Не будет возле него Аркадия, будет кто-то другой, точно такой же. У него нет своей воли, вот в чем беда, он обязательно должен кому-то подчиняться.

— Так пускай лучше подчиняется нам, — ответил Боря. — Давай сходим поговорим…

— Ладно, пойдем, — согласилась я после долгого колебания, без особого энтузиазма.

Я прошла в ванную, к зеркалу, чтобы снять с волос бигуди. До бесшабашности веселое настроение вдруг овладело мной. Я не раз отмечала такие скачки в своем настроении. Веселость возникала из ничего, от ничтожных причин. Вот легли волосы так, как мне нравилось, как хотелось — крупными, крутыми завитками, похожими на стружки, черными-черными, с мерцающими бликами; брови по-озорному поднялись вверх и чуть надломились, а щеки порозовели и посвежели — и вот настроение подскочило. Я даже напевала. «Все будет хорошо!..» — повторяла слова папы.

Мы пришли последними. Дверь распахнул перед нами Вадим. Он был одет с изяществом иностранного дипломата: черный костюм, бантик на ослепительном воротничке рубашки, ниточка пробора в волосах, из кармашка выглядывал белый уголок платочка. Но встретил нас совсем не по дипломатическому протоколу:

— Где вы шляетесь? Дома говорят, что давно ушли, здесь вас нет!

— Не кричи, — сказал Боря. — Мы шли пешком.

— Нашли время для прогулок! — проворчал Вадим примирительно. — Раздевайтесь.

В следующую секунду мы услышали слаженный хор надтреснутых голосов:

— Добрый вечер, красавица!

В затененной передней вдоль стены выстроились тетушки Вадима: Аглая Степановна, Агния Степановна, Анатолия Степановна и Антуанетта Степановна — дед Степан не лишен был оригинальности. Все они очень высокие, очень худые и плоские, с удлиненными желтоватыми, как бы высушенными лицами и с выступающими вперед верхними зубами. И все — старые девы. Они передавали меня одна другой, как эстафету. Я пожимала их костлявые и холодные пальцы и чуть приседала, как благовоспитанная девица.

— Как давно вы у нас не показывались, — пели они вразнобой. — Вы расцвели, Женечка, совсем взрослой стали — настоящая женщина…

Я приняла это как намек, хотя Вадим не говорил им о моем замужестве, — так по крайней мере он меня уверял.

— Благодарю вас, — сказала я вежливо. — Всю жизнь ходить в девушках — скучно.

У Аглаи Степановны лицо вытянулось еще длиннее. Она обернулась к Агнии, как бы спрашивала, не ослышалась ли. Агния взглянула на Анатолию; та в свою очередь на Антуанетту. Но младшая сестра не слышала моих слов. Молитвенно сплетя на груди пальцы, она зачарованно смотрела на меня.

— Боже, как хороша!.. — прошептали ее сухие губы. В вырезе кружевной кофты болтался на цепочке золотой медальон: в нем, по словам Вадима, хранилась фотография молодого человека с загнутыми усиками, похожего на известного в ту пору киноактера Макса Линдера. Антуанетта рассталась с молодым человеком более сорока лет назад, но до сего дня считала себя его невестой.

Вернулся Вадим. Он бесцеремонно оттеснил от нас тетушек, приказав им:

— Девочки, убранству праздничного стола не хватает последнего штриха. Исполняйте ваши обязанности. А вы, Жень-Шень и Боря, пройдите пока ко мне. Все там.

И тетушки суетливо заторопились.

Из дальней комнаты доносилась приглушенная музыка. Мы пошли на ее звуки. В комнате Вадима — низкая полированная мебель, мягкие кресла, торшер над журнальным столиком, радиоприемник, магнитофон, мой портрет на письменном столе — знак постоянства. Ничего лишнего, загромождающего. Мне всегда нравилась эта изящная простота. Когда мы вошли, ребята встали. Лишь один парень, полулежа в кресле у журнального столика, окинул меня сощуренным, почти равнодушным взглядом и стряхнул с папиросы пепел в пепельницу, изображавшую раскрытую пасть бегемота. Знакомясь, он назвал себя Названовым. Друзья окликали просто Гриней.

Щупленький вертлявый юноша с такой же, как у Аркадия Растворова, клочковатой «кубинской» бородой, оторвался от магнитофона, возле которого он возился, заправляя новую ленту.

— Так это по вашей милости мы загораем, голодные и сирые! — Он сунул мне руку и резко бросил: — Феликс Панкратов! — И поморщился. Он так досадливо поморщился, наверно, оттого, что для его маленькой переносицы были слишком обременительны массивные роговые очки.

Боря Берзер усадил меня рядом с собой.

— Откуда все эти? — спросила я. — Ты их знаешь?

— Очкарик — из института иностранных языков, — сказал Боря вполголоса. — Вон тот, с непомерно развитыми плечами и маленькой головкой, по идее должен быть спортсменом.

— Это Саша Конский, штангист, я его знаю, — объяснила я.

— В углу, со скрещенными на груди руками, с перстнем на пальце — поэт Туманов. А этот, что в кресле, — Гриня Названов, научный работник. Остальных я и сам не знаю.

Названов казался взрослее и привлекательней всех находившихся здесь ребят и придерживался какого-то собственного стиля в поведении: он был из невозмутимых, молча курил и, казалось, никому не уделял внимания. Лишь ко мне присматривался сощуренным, не то смеющимся, не то прицеливающимся взглядом в упор.

— Что же вы замолчали? — спросила Дина, миловидная девушка с большим и так ярко накрашенным ртом, что он казался каким-то обнаженным, выставленным напоказ. — Вот вы явились, — обратилась она ко мне с упреком или с ревностью, — и ребята примолкли, точно онемели.

— Они, должно быть, говорили пошлости, если примолкли при появлении незнакомой женщины, — ответила я.

Чувственный рот Дины приоткрылся.

— Они не говорили пошлости, они спорили. — Она как-то ловко проскользнула к юноше, одиноко стоявшему в углу.

— Толя, почитай что-нибудь.

Поэт несколько жеманно повел плечом.

— Стоит ли?

Он обернулся ко мне, и я увидела его усталые, немолодые глаза, налитые черной тоской.

— Пожалуйста, почитайте, — попросила я, озадаченная: откуда у него, такого юного, эта загадочная тоска, не наигранная, а настоящая, человеческая? Какими рождена невзгодами, какими разочарованиями?

Толя выступил на середину комнаты и опустил руки на спинку стула, стройный и какой-то жидкий, точно хребет у него был перебит. Лицо бледное, руки с длинными пальцами, тоже бледные и нежные, вызывающие жалость. На среднем пальце — перстень.

Феликс прикрутил рычажок магнитофона, и музыка зазвучала глуше и печальней.

— Я прочитаю одно из моих последних, — произнес Толя, и губы его болезненно и жалобно дрогнули. Красивым, негромким голосом он стал читать, чуть подвывая — так, с подвывом, читают почти все поэты.

Ты мне не говори, Что любишь ты меня, Ведь знаю я, сказать ты все не можешь. Но если в сердце нет твоем огня, Слова твои не будут мне дороже…

Боря Берзер тронул меня локтем:

— Как запел!..

Этот жест не ускользнул от Толи. Поразительно черные брови его поползли вверх и образовали на лбу скорбный веночек.

Напрасен ласк твоих Тоскующий порыв. Напрасно ты ко мне прильнула телом. Любовь свою, от взоров жадных скрыв, От глаз моих лишь скрыть ты не сумела…

Толя, не мигая, все время заглядывал мне в глаза каким-то умоляющим, мученическим, закрадывающимся в душу взглядом.

Боря Берзер шепнул:

— Тоска и пошлость, сжатые до жидкого состояния, текут, как патока!

Дина резко обернулась и зашипела на него. Толя обидчиво сказал, отодвигаясь в тень угла:

— Мне не хочется больше читать.

— Пожалуйста, прочтите, Толя, — попросила я.

— Если вам не нравится, — выговорил он Борису, — все равно вы обязаны выслушать до конца из элементарного чувства уважения к человеку.

— А что я сказал? — Боря вспыхнул. — Что вы закапризничали, как девчонка!

Я одернула Бориса, чтобы не допустить шума и пререканий.

— Правильно, Толя, не читай больше, — одобрил Гриня Названов. — А еще умнее — не пиши. Игоря Северянина не переплюнешь.

Феликс Панкратов подкрутил рычажок, и музыка зазвучала отчетливей.

— Если бы ты, Анатолий, прославлял экскаваторы, целину или бригады коммунистического труда, они бы слушали, приостановив биение собственных сердец. Но твои стихи требуют культуры чувств.

— Или о гегемонии бы написал, — прибавил Саша Конский.

Это был добродушный парень с широченной спиной. На массивных литых плечах маленькая голова его, остриженная под бокс, казалась смешным шариком. Он часто выражал свои мысли невпопад.

— А что ты подразумеваешь под гегемонией? — придирчиво спросил Боря Берзер.

— Комсомол, конечно, — объяснил Феликс, поправляя очки, заслонявшие его желчное лицо.

Уголки губ у Толи чуть отвисли от снисходительной усмешки.

Саша Конский покрутил своей стриженой головкой и неожиданно высказался:

— Да, господа, нам нужен властитель дум, который бы всколыхнул душу до дна, вызвал бы порывы высокие, повел бы за собой!

— Порывы, Саша, высокие или там средние, — пошлость, — лениво отозвался Гриня Названов. Сквозь дымок сигареты он все время наблюдал за мной. — Храбрость, отвага — отрыжка лохматого столетия, дикости. Интеллектуально развитый человек никогда не пойдет, например, в штыковую атаку. Нет!

— Просто он интеллектуально развитый трус, — заметила я.

— Каждый человек в душе трус, — заявил Гриня убежденно. — И вы, смею вас уверить, не исключение. Только каждый прикрывает свою трусость красивыми фразами, даже поступками. И чем нарядней он накинет на нее одежду, тем храбрее выглядит в глазах окружающих. Даже герои, особенно на войне, совершают свои так называемые подвиги из трусости: боятся потерять жизнь.

— Да, с такими убеждениями легко можно превратиться в рабов или скотов, в предателей или садистов, — сказала я.

— Ого!.. — Невозмутимый Гриня швырнул сигарету мимо пепельницы и привстал. — Вы щедры на награды.

— Таких наград для трусов не жалко.

Сквозь напускное Гринино равнодушие пробилось какое-то чувство: не то обида, не то озлобленность.

Я вдруг поймала себя на мысли, что год назад мне и в голову не пришло бы возразить Грине. Наоборот, я восхищалась бы такой «самостоятельностью» суждений. Мне стало скучно здесь, точно я попала во вчерашний день, который я уже один раз прожила и заранее знала все, что будет дальше. Неразборчивые выкрики подвыпивших и от этого чрезмерно оживленных людей, умоляющий Толин шепот, заштампованные остроты и каламбуры, тосты на грузинский манер — все это было, все ушло в прошлое. Все это уже не трогало, а многое казалось просто пошлым, никчемным.

— Ребята! — Толя Туманов приподнял слабую руку с длинными и бледными пальцами. Сверкнул перстень. — Я прочитаю вам стихи. Не мои, к великому моему отчаянию, потому что они гениальны. Никогда еще в поэзии не было такого обнажения страсти, такого обнажения таинства двух…

— Не надо стихов, Толя, — сказал Гриня. — Поэзия — вещь хрупкая, нежная. Наше время не подходящая почва для ее пышного произрастания. Не цветы, а больше сорняки растут сейчас в изобилии. А люди сорняков не любят. Жизнью все больше управляет техника, наука.

Феликс Панкратов, перегибаясь через столик, взмахнул руками и взвизгнул:

— Нет, Гриня! Техникой меня не заманишь! Мой отец — инженер. Он восхищается новым цехом, новым станком, каким-нибудь приспособлением, как прекрасной поэмой. Меня это возмущает. Я не люблю ни цехов, ни станков, честно признаюсь. Не потому, что я белоручка или бездельник. Я просто не выношу однообразия. У меня, такого маленького очкарика, огромные запросы в жизни.

— Какие, если не секрет? — спросил Боря Берзер.

Феликс сбросил с носа очки, обнажив близорукие узенькие глаза на мальчишеском личике, и неожиданно рассмеялся.

— В том-то и вопрос, что я не знаю, чего мне больше всего хочется. Мчаться в автомобиле со скоростью сто пятьдесят километров в час или плыть на белом корабле. Куда, зачем? Честное слово, не знаю!

— Тебе пора жениться, — высказался Саша Конский, и все рассмеялись над таким нелепым выводом.

Феликс заслонил лицо очками, махнул на Конского рукой.

— Дурак!

Гриня поудобнее уселся в кресле и, не отрывая от меня взгляд, продолжал развивать свою мысль.

— Наука с каждым годом становится все более могущественным диктатором для человечества. Скоро она сотрет все границы, отбросит принципы, идеологии, объединит людей на чем-нибудь одном. А если люди станут сопротивляться, хвататься за свои принципы, за взгляды, за убеждения, она, я имею в виду науку, их уничтожит.

— В страхе перед наукой мы, по-твоему, должны отказаться от своих идей, целей и броситься в объятия капитализму? — спросил Боря Берзер. — Или покорно опуститься на колени перед твоей, именно твоей наукой, как перед чудовищем, и умолять: пощади! Дешевая твоя философия, твоя вера.

— Не знаю, — сказал Названов, — дешевая она или дорогая — не торговал. Но так будет. Так должно быть. Время такое. — Он обернулся и через плечо посмотрел на меня и на Борю. — А чем вы богаты? Верой в коммунизм? Примитивно и — не ваше. «Коммунизм заточает сознание и дух человека в железную клетку, низведя его до уровня, ужасающе близкого к положению социальных насекомых».

— Кто мог сказать такую чушь? — крикнула я.

— Не помню кто, кажется, Пристли, — ответил Гриня. — Да это и не важно. Важно, что напечатано, а мною прочитано.

— Слыхали, — зло и грубо отозвался Боря Берзер. — С того, любимого тобой берега голос подали, а ты подхватил!

— Мне не хочется вам возражать, — сказал Гриня с невозмутимой улыбкой. — Когда человек не находит, что ответить или возразить, он пускает в ход оскорбления, а то и кулаки.

— На это они мастера! — выкрикнул Феликс Панкратов. — Только дай ключ, моментально все разнесут. И человеческую личность превратят в кашу!

— А по-моему, — скромно сказала одиноко сидевшая в углу девушка, — без веры во что-нибудь невозможно жить.

Толя Туманов тихо промолвил:

— Надо верить в прекрасное, в самое высокое в человеке — в его дух.

— Надо верить прежде всего в себя, в свои силы, — сказал Гриня Названов и без стеснения потянулся в кресле. — Взгляните на опыт великих людей. Они пробивались к вершинам без опеки так называемого коллектива, а вопреки воле этого коллектива. Коллектив не терпит выдающихся.

Одинокая девушка вздохнула:

— Скучно среди вас, как на кладбище…

Только сейчас я почувствовала, как ненавистны мне эти так называемые «личности». И болтливый тщедушный Феликс с его ужимками, и сытый, красивый Названов с его наглой невозмутимостью, и Толя с налитыми тоской глазами.

— Болтуны вы все! — высказала я в лицо Названову. — Красивыми рассуждениями прикрываете вы свое ничтожество и душевную пустоту. Претендуете на какую-то значительность мысли, на самостоятельность, на оригинальность! А сами пустые эгоисты. Вся ваша забота — это чтобы вам было выгодно, весело и удобно жить. Наглухо закрыли окна и двери, как бы не просквозило свежим ветром! С вами можно задохнуться от скуки, от тоски!.. Ух, рассуждающие мещане, как от вас тошно! Жизни ни черта не знаете, выросли за папенькиной спиной, выучились на чужие деньги и теперь с высоты своей образованности обливаете всех презрением! «Свобода личности! Делать то, что мне хочется! Жить бесконтрольно!» Умники с мертвыми глазами!.. «Чтоб ты ко мне прильнула телом» — вот ваш идеал. И вера, и красота, и свобода личности — все в этом!..

У Феликса Панкратова слетели с пуговки носа очки и приоткрылся рот. Близоруко щурясь, он попятился от меня в угол, где Толя Туманов, застенчиво улыбаясь, хрустел тонкими и бледными пальцами рук, — я больно задела его, повторив строчку стихов. Дина, защищая Толю, крикнула мне:

— Сами-то вы кто такая? Подумаешь!..

Боря Берзер шепнул мне:

— Молодец, Женька!

Я встала. Вошел Вадим. Точно с разлету, наткнулся он на препятствие — обескураженно замигал, не в силах разобраться, что тут в его отсутствие произошло, почему у всех такие странные, такие возбужденные лица и почему установилось такое неловкое молчание.

— Эй, друзья, какая черная кошка пробежала между вами? Или вы с голода приуныли? Женя, куда ты?

— Я не хочу находиться здесь, — заявила я решительно. — Мне противно. Мертвецы какие-то. Не удерживай меня, Вадим. Прости.

Я пробежала мимо изумленных тетушек Вадима, в передней схватила пальто и ушла. На улице облегченно вздохнула. Морозный ветер остужал пылавшие щеки. В тот момент мне, быть может, острее, чем раньше, необходим был один человек — Алеша.

Едва я успела открыть дверь в квартиру, как Нюша, подбежав ко мне, нетерпеливо, ликующим голосом известила:

— Прилетел!

— Где он? — У меня вдруг затрепетали руки, и я никак не могла расстегнуть крючки на шубке.

Папа вышел в переднюю. Рядом с ним стояла мама, и взгляд ее как бы сдержал меня — я не кинулась, как мне хотелось, а молча подошла и поцеловала его. По вздрагивающим моим плечам он понял, как сильно я взволнована. Он снял с меня пальто, передал его Нюше, затем взял меня за руку, как девочку, и увел в мою комнату.

Мы сели — он в кресло, я на краешек тахты — и поглядели друг другу в глаза. Папа ободряюще кивнул седой головой.

— Ты прилетел из-за меня? — спросила я.

— Пожалуй, что да, из-за тебя. Ты довольна?

Я заговорила, захлебываясь от торопливости:

— Очень!.. Ты даже не представляешь, как хорошо ты сделал, что приехал!.. Я совсем извелась тут без тебя…

Синие глаза его чуть сузились от улыбки.

— Ну?..

Я не знала, с чего начать.

— Ну, говори, я слушаю.

— Папа, ты не станешь возражать, если мы с Алешей переедем сюда, к вам?

— Нет. Буду рад — мне недостает мужского общества. Только почему к нам? Вы переедете к себе. Вот ваша комната, да и вся квартира в конце концов будет ваша.

— Тогда ты должен к нему съездить и пригласить его сам. Тебе он подчинится.

Папа насторожился.

— Подчинится? А тебе? Тебе разве он не подчиняется? Разве вы не совместно приняли такое решение?

— Нет, — сказала я. — Алеша не соглашается сюда переезжать. Заладил одно и то же: «Дача построена не для нас, квартира дана не нам!..» Упрямый как осел!

— Выходит, вы крепко поссорились? — Я кивнула. — И ты пришла за моей помощью? — Я опять кивнула. — И давно ты здесь?

— Уже двенадцатый день. Я думала, ты дома…

Папа откинулся на спинку кресла.

— Я уже начинаю кое-что соображать…

— Я не могу больше так жить… — произнесла я упавшим голосом.

— Тяжело?

В этом вопросе просквозила вдруг веселая ирония, и меня охватило чувство возмущения: почему он так спрашивает? Неужели ему неизвестно, что не у всех жизнь легка и безоблачна. Меня учили музыке, пению… Лишь к главному не приучили — к жизни с ее трудностями и лишениями. Исполняли все мои капризы, ни на что не было запрета, получала все, что захочу. Я хотела заявить папе, что воспитывали меня неправильно. Но ничего этого я, конечно, не сказала, не посмела.

Папа развеселился.

— Слушай, Женя, да он молодчина, Алешка твой! Настоящий парень. С таким не пропадешь. А ты нос повесила. Как мы начинали жить? Спроси у матери. Солдатский паек надвое делили. Постоянного угла не знали. Она тоже училась. И не жаловалась, к родителям за поддержкой не бегала. Алеша все сам для себя хочет создать. И ты помоги ему в этом… — Папа погладил мне щеку. — Я понимаю, в каком затруднительном положении ты очутилась. Я поеду к нему. Не для того, чтобы привезти его сюда жить. Я хочу привезти тебя к нему, помирить вас. Навсегда.

Назавтра папа повез меня в общежитие к Алеше. Как мы встретимся после такого длительного перерыва, после моей глубокой вины, что произойдет после этой встречи, я точно не знала. Но меня мучила настоятельная потребность высказаться, вычерпать и выгрести из души все, что накопилось в ней хорошего и скверного за все это время, чтобы легче было жить, дышать. И я твердо знала, что мне смертельно необходимо видеть Алешу.

Папа сидел рядом и держал мою руку в своей, поглядывал на меня улыбаясь.

— Что примолкла? Опасаешься, наверно, что не примет он тебя? Гордый ведь… Примет. Вот за это я ручаюсь. Еще как обрадуется!..

Когда я вышла из машины и приблизилась к общежитию, то у меня вдруг перехватило дыхание, колени подогнулись, и я села прямо на кучу серого снега.

Общежитие наше было разгромлено, крыша рухнула, всюду запустение и прах. Я тут же вспомнила, как Алеша не раз говорил мне: «Когда будет сметен с лица земли последний барак, то будут торжественно греметь оркестры!..» Ничего этого не было. Просто два экскаватора не спеша растаскивали барак в разные стороны, и машины увозили на свалку гнилой тес, стропила и клочья толя. Значит, это еще не последний на земле барак, если не играли оркестры.

Вот экскаватор прополз вдоль барака и, добравшись до середины, приостановился, развернулся как раз перед нашим окошком. Стекла его я когда-то промывала теплой водой и в оттаявшие у переплетов полоски смотрела на улицу, на лунные тени на снегу. Зубастый ковш приподнялся и, выдавив раму, стукнулся о верхний косяк. Он встряхнул его, выдрал вместе со стеной и швырнул наземь. Мне показалось, что этот зубастый ковш поддел и выхватил из груди мое сердце. Оно застучало больно-больно… Мне было до слез жаль этот старый, трухлявый барак, где было свито мое первое семейное гнездо…

Из-за угла вывернулась и, осторожно перешагивая через наваленные кучами обломки, прошла к дорожке пожилая грузная женщина. Пальто ее было расстегнуто и платок сполз на затылок, открыв жиденькие седые волосы. Это была тетя Даша. Я ее узнала издали.

— Женечка! — Она подошла ко мне, прижимая к груди будильник. — Вот, нашла. Должно быть, Илюха Дурасов забыл. Старенькие, а ходят, стучат… Проститься пришла, Женя? — Я молча кивнула. Тетя Даша оглянулась на барак. — Я вот тоже почти каждый день прихожу. Комнату получила в новом доме, неподалеку отсюда, большую, светлую, с балконом. Прямо рай! А привыкнуть к ней не могу, тянет сюда — и все тут. Вот и заглядываю. Скоро уж ничего не останется. Сметут. Дом новый вырастет… Вся жизнь прошла здесь, ее не забыть.

— Мне тоже не забыть, — сказала я тихо. — Тетя Даша, а ребят куда расселили? Алеша где?

— Ребят не найдешь здесь, Женя, — проговорила она с грустью. — Пять дней прошло уж, как распрощалась с ними. В Сибирь они поехали, на стройку. Провожала их на вокзале, рукой помахала. Ничего, веселые были, песни пели. Куда бы ни уезжали они, молодые, все с песнями, с шуткой. Так уж заведено… А вещи твои у меня. И стиральная машина, которую Алеша купил в тот день, когда ты ушла, у меня. Можешь забрать.

Я заплакала. Слезы хлынули внезапно, обильные, горячие. Я плакала со всхлипыванием, хотела остановиться, но ничего не могла с собой поделать. Глядя на меня, тетя Даша тоже заплакала. Мы сидели на сером снегу и плакали, две женщины — старая и молодая, каждая о своем. Во мне что-то оборвалось. «Вот и все кончено, — подумала я. — Вот и конец всему. Доигралась!..»

Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой и покинутой, как сейчас.

Подошел папа, тихонько погладил меня по волосам, по щеке.

— Все будет хорошо, дочка. Положись на меня.

— Спасибо, папа, — прошептала я.

— Ты только руки не опускай. Поедем-ка домой.

— Посижу еще немного. Можно?

— Посиди. Я подожду.

Я просидела тут долго, следила, как растаскивали по частям первое пристанище нашей любви, чтобы воздвигнуть на этом месте новое здание, радостно сверкающее облицовкой и широкими стеклами окон на все четыре стороны света.

1962 г. Красная Пахра — Ялта.