В старых либеральных историях эпохи Реставрации, в частности тех, что написаны Волабелем и Дювержье де Ораном, встречаются мимолетные упоминания кое-каких политических банкетов в департаментах. Но более или менее подробного описания, сопровождающегося некоторыми комментариями, удостоились только два банкета, устроенные в Париже. Первый состоялся на двенадцать лет раньше банкета в «Бургундском винограднике», во вторник 5 мая 1818 года: это был обед (или собрание, или банкет; тогдашние тексты употребляют все эти термины в одном и том же значении) в заведении «Радуга» на Больничном бульваре. Второй, так называемый банкет на улице Горы Фавор, прошел чуть менее чем через два года, 5 февраля 1820 года. Оба имели одну и ту же особенность, которая шокировала часть современников, но на которую не обратил внимания ни один из историков эпохи Реставрации: за столом не было произнесено ни одного тоста, ни одной речи; гости вели только частные разговоры между собой. Это молчание, которое тогдашние роялистские газеты считали «нелепым», — любопытное начало для политической формы, которая впоследствии неизменно сопровождалась бурными потоками красноречия. Оно нуждается в комментариях, а для этого нам придется выяснить, при каких обстоятельствах весной 1820 года либералы наконец прервали свое молчание, но сначала придется ответить на другие вопросы, и прежде всего вот на какой: зачем собираться, чтобы ничего не сказать? Какой смысл имели эти политические собрания без речей?

Вот что писала на следующий день «Коммерческая газета», одна из двух ежедневных парижских газет, которая развивала идеи так называемых независимых — тогдашних крайне левых либералов:

В этой невинной заметке наводит на размышления только одно — место, отведенное ей в газете. Она помещена в самом конце четвертой полосы; следует, однако, уточнить, что остальные материалы этого ежедневного листка — как и все прочие, с весны 1818 года подлежавшего цензуре, — посвящены одной-единственной теме — заседанию в Альби апелляционного суда по делу убийц судьи Фюальдеса; этот эпизод судебной хроники живо интересовал современников из‐за своей предполагаемой политической подоплеки[46]. Итак, для либеральной ежедневной газеты обед, которому она отвела процитированные нами пятнадцать строк, представлял единственную новость дня, достойную внимания; отсюда нетрудно сделать вывод, что она выходила за рамки привычного. Правда, отчет, появившийся несколько дней спустя во «Французской Минерве», крупном либеральном полупериодическом издании первых лет эпохи Реставрации[47], которое цензуре не подвергалось, выглядит почти таким же невинным. Он сообщает, что гостей было четыре сотни, и прибавляет к списку депутатов, не сумевших присутствовать на обеде, еще несколько имен; отметим полемическую шпильку, призванную, по-видимому, оправдать организацию банкета. Этьенн пишет, что «господа парижские мэры и заместители мэров»[48] устроили несколько дней назад «большой обед в честь министров, префектов, председателей судов, генеральных прокуроров и большого числа государственных служащих», тогда как — иронически замечает журналист — депутатам-патриотам принесли дань уважения одни лишь простые «предприниматели, негоцианты, юристы и литераторы».

Отчего же это мирное собрание четырех сотен граждан могло представляться либералам событием важным, а их противникам — скандальным? Если верить следующему выпуску «Минервы», этот обед, устроенный в честь нескольких депутатов, «в последние несколько дней служил темой всех разговоров». Конечно, мы не обязаны верить «Минерве», но полемика разгорелась и на страницах газет. Две недели спустя, 19 мая, «Коммерческая газета» сочла своим долгом защитить «гражданский банкет» от нападок роялистских газет, прежде всего «Газеты прений» и «Ежедневной», и с этой целью поместила на первой странице в качестве передовицы большую статью о банкете, а рядом письмо одного из читателей, входивших в число организаторов собрания. В общей сложности обсуждение длилось около двух месяцев: Леон Тьессе, сотрудник «Нормандских писем», другого листка, близкого к независимым, 25 июня выражал надежду, что кладет ей конец[49]. Восстановить ход дискуссии не так просто, поскольку из‐за цензуры журналисты ежедневных газет использовали для выражения своих мыслей весьма причудливые формы: у представителей каждой точки зрения имелись свои посредники в британской прессе, которая поступала в Париж и активно там читалась[50]. Ультрароялисты высказывали то, чего не могли напечатать на родине, на страницах The Morning Chronicle, сторонники министерства — в The Courier, The Times или The Star, а либералы — в The Sun[51]. Тем не менее можно утверждать, что в центре дискуссии были два вопроса. Первый, к которому мы вернемся позже, касался того, что было сказано на обеде или, парадоксальным образом, того, что там сказано не было; второй был связан с самим собранием, с тем фактом, что оно состоялось.

В самом деле, обед в «Радуге» был новинкой. После нескольких лет Белого террора впервые случилось так, что несколько сотен людей, симпатизирующих либеральной оппозиции, собрались в публичном месте, чтобы отдать дань почтения «независимым» депутатам, тем, кого «Минерва» называет защитниками Хартии, а точнее сказать, тем, кто почти не скрывал, что питает очень мало уважения к династии Бурбонов. Те два десятка имен, которые приводят «Коммерческая газета», Этьенн в «Минерве» или Тьессе в «Нормандских письмах», сегодня совершенно забыты, многие неизвестны даже специалистам по этому периоду, между тем читатели 1818 года знали их очень хорошо. В этом перечне недоставало только банкира Лаффита — быть может потому, что его прошлогодняя речь в палате, восхваляющая английскую революцию 1688 года, снискала ему репутацию экстремиста[52]. Устраивая в честь этих депутатов обед по подписке, либеральные избиратели желали прежде всего выразить им благодарность за их поведение на подходившей к концу сессии парламента, поздравить их с тем, как они выступали и как голосовали, в частности, отстаивая свободу печати, и попросить действовать таким же образом и в дальнейшем. Но не менее важным было и влияние, оказанное этим собранием на самих его участников. Ибо, как напоминала «Минерва», еще двумя годами раньше «друг едва осмеливался <…> довериться другу, встреча трех человек считалась скоплением народа, а встреча с глазу на глаз казалась подозрительной, сегодня же четыре сотни человек сходятся на обеде и говорят друг с другом без боязни». Что же касается Волабеля, он, рассказывая об этом банкете тридцать лет спустя, подчеркивает удивительное впечатление, которое произвело на либеральных избирателей сознание, что их так много: «Хотя гости по большей части не были знакомы друг с другом, они знали, что имеют одни и те же убеждения; воодушевленные общением, ободренные своей многочисленностью, уверенные в своей мощи, они легко согласились с необходимостью объединить усилия ради общей цели — сопротивления тем, кто желает возродить старый порядок»[53]. Итак, этот гражданский и патриотический праздник был чрезвычайно важен сам по себе.

Именно поэтому роялисты так сильно стремились развенчать его в глазах общества. Собрание в «Радуге» не могло и не должно было восприниматься наравне с официальными банкетами, вроде того, который парижские мэры и их заместители, все сплошь верноподданные роялисты, устроили для высокопоставленных государственных служащих, дабы заручиться их поддержкой, на что иронически намекал в своей заметке Этьенн. Роялисты стремились показать, что это собрание родственно либо анархии революционных времен, когда граждане регулярно собирались без какого бы то ни было контроля властей, либо самым тревожным проявлениям современного британского радикализма — большим, шумным народным демонстрациям в парке Спа-Филдс, в которых полутора годами раньше приняли участие десятки тысяч лондонских ремесленников и рабочих, матросов и солдат и которые едва не вылились в восстание. В ответ либералы иронизировали над претензиями к банкету в «Радуге»: конечно, если среди участников «было немало миллионеров, а чернь прибывала туда в экипажах», такое собрание нельзя не назвать скопищем мятежников. Среди гостей, кроме нескольких пэров Франции, фигурировали «большинство людей, являющих собою украшение искусств и литературы, торговли и юриспруденции, банковского дела и армии», «множество выдающихся литераторов и молодых писателей, обещающих принять активное участие в борьбе за независимость». Не только высокое положение участников, но также их внешний вид и безупречный порядок, в каком проходило собрание, доказали, что можно быть «другом свободы и равенства, не греша той грубостью нравов, тем дикарским поведением, какие слишком часто встречались в эпоху, когда революция выродилась в анархию гражданскую и нравственную».

Эта полемика о составе участников банкета впоследствии повторялась не однажды в течение эпохи Реставрации, да и позже — при Июльской монархии и даже при Второй республике, что доказывает, что она затрагивала нечто очень важное. Но главным для либералов, собравшихся в «Радуге», было то обстоятельство, что здесь впервые встретились несколько сотен человек, по большей части видевшие друг друга впервые в жизни и не знавшие прежде об общности своих убеждений — тех убеждений, которые в палате, единственном в ту пору публичном месте, где царила ничем не ограниченная свобода слова, высказывали редкие независимые депутаты. В первый раз сообщество до той поры невидимых парижских подписчиков, абонированных на полупериодические или ежедневные либеральные издания, в частности «Минерву», «Историческую библиотеку», «Нормандские письма», «Коммерческую газету», показывало себя на публике. Поэтому необходимо было, чтобы все прошло в полном порядке, чтобы — ввиду осенних частичных выборов — не был скомпрометирован политический образ «независимых» (одной из целей собрания было, как говорится в «Нормандских письмах», «выразить признательность депутатам и пожелать им успеха на ближайших выборах»[54]). Но поскольку гости до этого дня не были знакомы друг с другом, нельзя было гарантировать, что в число приглашенных не проникнут провокаторы: «Знаете ли вы, что ультраминистерские писатели ставят в вину либералам? Их спокойствие, их мудрость! Они ожидали беспорядков, они, возможно, и сами пытались их разжечь», — пишет Этьенн. Итак, молчание на банкете оказалось для его организаторов единственной гарантией успеха: «Мы предпочли молчать <…> и таким образом обезоружить всех профессиональных провокаторов, всех платных истолкователей чужих мыслей».

По какой причине мог разгореться скандал? После банкета наемные роялистские публицисты, те, кого либералы называли «платными истолкователями чужих мыслей», наверняка нашли бы в любом тосте, к чему придраться.

Совершенно очевидно, что ни один тост, произнесенный участниками банкета в «Радуге», не вызвал бы единодушного одобрения прессы. Но мне кажется, что Этьенн скрывает проблему еще более важную: даже среди участников банкета ни одному тосту не было гарантировано единодушное одобрение — во-первых, потому, что в число участников могли затесаться предатели, а во-вторых, потому, что гармонию грозил нарушить тот тост, который, по тогдашней традиции, должен был произноситься первым, — тост за короля. Независимые прекрасно знали, чего не хотят ни за что на свете, — возвращения Белого террора или Старого порядка, но относительно мер, которые нужно предпринять в ближайшем будущем, у них единодушия не было. Одни полагали, что можно поддерживать восстановленную династию, при условии что она выразит готовность уважать Хартию и волю нации; так писала — поскольку об этом можно было говорить, не боясь цензуры, — «Коммерческая газета». Другие, знавшие, что граф д’Артуа вот-вот может взойти на престол, не верили в осуществимость этого варианта и выступали за иные решения: за возведение на престол либо принца Оранского, либо герцога Орлеанского, на чей конституционный патриотизм они полагались; за умеренную республику под председательством Лафайета; за восстановление Империи на пока еще не определенных условиях. Можно ли было рассчитывать, что в такой многочисленной аудитории все пройдет без сучка без задоринки? Поэтому тосты отменили вовсе — в том числе и тост за короля. Впрочем, многие заметили, что отчет в «Коммерческой газете» пытается скрыть отсутствие тоста за здоровье короля, ведь все понимали, что это «нелепое молчание» само по себе выглядит крайне вызывающе. Роялистская пресса громко протестовала, но «независимые» считали, что эти протесты — наименьшее зло.

Важное последствие собрания в «Радуге» — из старых историков Реставрации на это обратил внимание только Дювержье де Оран — заключалось в продолжениях, которые оно очень быстро получило в провинции[57]. 3 июня письмо из полиции или из префектуры департамента Кот-д’Ор предупреждало полицейского комиссара города Бон: «У вас 10 числа сего месяца повторится обед в „Радуге“. Наши депутаты, которым здесь устраивают серенады, должны присутствовать на этом собрании, в котором, как говорят, примут участие восемьдесят человек, а пройдет оно у Буле»[58]. Затем, узнав, что депутат Вуайе д’Аржансон прибыл в собственное поместье «Вязы», неподалеку от Пуатье, «самые видные жители Пуатье» в воскресенье 21 июня устроили обед в его честь; в следующее воскресенье их примеру последовали восемьдесят нотаблей города Шательро. Назавтра в Ренне состоялся банкет на сто сорок персон в честь Шарля Дюнуайе, одного из сотрудников «Европейского цензора», другого крайне левого полупериодического издания; реннский суд накануне оправдал Дюнуайе от обвинений в клевете на одного дворянина из Витре. Прежде чем возвратиться в столицу, он, судя по всему, стал героем чествования в этом небольшом городе. Гренобльские либералы 6 июля собрались в пригородном трактире «Райское местечко», и этот банкет, кажется, доставил немало тревог местным властям; мы к нему еще вернемся. Затем в начале сентября, пока Вуайе д’Аржансона чествовали в Верхнем Эльзасе, нормандские депутаты Виньон и Дюпон из Эра стали героями двух банкетов; один, на сто персон, состоялся в Лез-Андели 10 сентября; второй, на триста персон, — неделю спустя в Руане. Наконец, 18 ноября «большое число избирателей дижонского округа, к которым присоединились многие жители города, собрались устроить банкет в честь господ депутатов из Кот-д’Ора перед их отъездом на сессию, и господа депутаты приняли приглашение». По такому случаю двести тридцать человек собрались в трактире «Красная шапочка». По словам сотрудника местного либерального листка, хотя трактир выбрали очень просторный, некоторым подписчикам, также желавшим выразить свое почтение трем независимым депутатам департамента — Комартену, Эрну́ и Шовлену, — пришлось отказать[59].

К этой полудюжине провинциальных банкетов можно было бы, вероятно, с помощью более тщательных разысканий добавить и еще несколько отдельных мероприятий сходного типа. Хотя, по правде говоря, мне это не кажется очень правдоподобным, так как география банкетов в точности совпадает с тем, что нам известно о распространении очагов либерализма в первые годы эпохи Реставрации. В общей сложности «патриотических», или «гражданских», банкетов насчитывается около десятка. Какую информацию мы можем из них извлечь, в каком отношении они могут считаться основанием традиции, пусть даже в следующем году их число, по-видимому, не слишком увеличилось?

Либеральным банкетам 1818 года присущи три главные характеристики политического банкета — характеристики, изучением которых обычно занимается не столько политическая наука, сколько антропология. Банкет — это прежде всего праздник, который устраивают нотабли того или иного города, чаще всего в честь одного или нескольких человек, как правило их депутата или депутатов, но нередко также для того, чтобы отметить какое-либо событие или его юбилей. К этому мы вернемся в следующей главе. Но — и второй критерий в данном случае следует признать решающим — такой праздник организуется по подписке. Определенное число граждан (несколько десятков или даже сотен в эпоху Реставрации) сдают заранее определенную сумму, одну и ту же для всех, нескольким участникам, обычно именуемым «комиссарами» банкета, которые берут на себя материальную организацию празднества. Напротив, те люди, в честь которых устраивается банкет, как правило, не принимают никакого участия в подготовке: банкет — дар, знак благодарности. Наконец, поскольку большая часть политических банкетов или по крайней мере те, что повторяются более или менее регулярно, устраиваются в честь парламентариев, их календарь очень тесно связан с парламентской сессией: банкеты в очень большой мере — предприятие сезонное. С этого последнего пункта и начнем.

При конституционной монархии, то есть до 1848 года, парламентская сессия длилась обычно от четырех до семи месяцев. Открывалась она в конце осени или в начале зимы с обсуждения адреса государю и голосования за него, а заканчивалась в начале лета после голосования за бюджет. Этот ритм более или менее совпадал с расписанием светской жизни: известно, что парижские нотабли покидали город и уезжали в свои замки, поместья или просто дома в провинции в конце весны, а возвращались только к осени[60]. Студенты из провинции, учившиеся в Париже, на лето возвращались к родителям. Поскольку город пустел, большие театры делали перерыв в представлениях, интеллектуальная и политическая жизнь затухала, и даже журналы с трудом отыскивали подписчиков и авторов. Поэтому совершенно логично, что избиратели и, как тогда говорили, простые граждане из департаментов выбирали этот период для того, чтобы устроить празднество в честь своего депутата, чаще всего сразу после его возращения домой или накануне его отъезда в Париж. Напротив, в Париже в этот парламентский мертвый сезон устраивать банкеты не имело смысла, разве что парижский депутат и его самые влиятельные избиратели остались бы на лето в столице, но такой случай был крайне маловероятен. По правде говоря, график парижских банкетов был еще более жестким, чем расписание банкетов провинциальных, так как считалось, что представитель нации должен действовать в парламенте свободно, полагаясь только на собственное разумение, и любой банкет, устроенный в его честь во время парламентской сессии, рисковал показаться косвенным давлением на его позицию, а следовательно, поставить под подозрение его порядочность. Пока сессия не подошла к концу, пока в палате еще обсуждались важные вопросы, не могло идти речи о том, чтобы чествовать депутатов: ведь они еще не полностью доказали верность своему мандату, да и не смогли бы принять приглашение на банкет в свою честь; именно поэтому банкет на улице Горы Фавор 5 февраля 1820 года прошел практически без участия либеральных депутатов. А между тем поводом для него послужила годовщина принятия закона Лене о выборах[61], который эти депутаты старались защитить в палате от министерства, решившегося его ограничить; тем не менее они сочли бы, что порочат свое членство в палате, если бы приняли приглашение на банкет, устроенный простыми гражданами[62]. А по окончании сессии времени для банкетов оставалось очень мало: Лафайет стремился как можно скорее вернуться в свое поместье Лагранж (в департаменте Сена и Марна), Казимир Перье — в свои земли в департаменте Об, Вуайе д’Аржансон — в свое поместье «Вязы» в департаменте Вьенна или на свой металлургический завод Обербрюк в Эльзасе… Поэтому нужно было торопиться, тем более что устроители банкета хотели чествовать не только столичных либеральных депутатов, но и некоторых представителей департаментов, испытывавших вполне законное желание поскорее возвратиться к своим семьям, друзьям и избирателям.

Банкеты в честь либеральных депутатов после сессии следовало считать выражением признательности. «Мы с вами трудимся безвозмездно. Единственной наградой нам служит выражение общественного мнения; но мы должны вести себя в этом отношении особенно щепетильно»[63], — утверждал Вуайе д’Аржансон в ответном письме к мэру Шательро, стремившемуся изобразить как нечто совершенно незначительное банкет, который жители подведомственного ему города, к его великому неудовольствию, устроили в честь либерального депутата. Так же как и мэр, но в гораздо большей степени, чем он, депутат бесплатно тратил силы, время, состояние; напомним, что до 1848 года парламентарии не получали никакого вознаграждения, а мандат обходился довольно дорого, поскольку депутату приходилось от пяти до семи месяцев проживать в Париже. Приличное жилье в столице стоило больших денег, а работа в палате практически полностью отнимала у депутата, особенно провинциала, возможность заниматься собственным делом. Это обстоятельство, между прочим, было одним из аргументов в пользу введения достаточно высокого ценза для избираемых, что в эпоху Реставрации сводило число потенциальных депутатов примерно до двадцати тысяч. Депутаты Вуайе д’Аржансон, Шовлен, Эрну, Биньон, Дюпон из Эра много сделали для королевской власти, но, будучи «независимыми», скорее всего, очень мало от нее получили: следовательно, вознаградить их своей признательностью предстояло избирателям. Между тем если люди первой половины XIX века это только предчувствовали, то мы, изучающие эти явления почти два века спустя, знаем это точно со времен Марселя Мосса: всякий дар обязывает и требует ответного дара.

Но и ответный дар обязывает в свой черед, и люди, которые его принимают, тоже превосходно это чувствуют. По этой причине в конце молчаливых банкетов в Руане и Лез-Андели в сентябре 1818 года почтенные депутаты Биньон и Дюпон из Эра все-таки ненадолго взяли слово, чтобы поблагодарить собравшихся и «уверить их в готовности ревностно защищать интересы отечества и требовать полного исполнения Конституционной хартии». Нетрудно вообразить продолжение: в следующем году в конце сессии Биньон и Дюпон, а также Эрну, Комартен и Шовлен, исполнившие пожелания нормандских или бургундских избирателей, получили право на новый праздник в свою честь, что в самом деле и произошло[64]. В конечном счете по окончании мандата депутаты, ревностно защищавшие интересы своих избирателей, были вправе ожидать от них награды в виде переизбрания. Напротив, члены верхней палаты, поскольку они назначались королем и от избирателей не зависели, почти никогда не становились адресатами банкетов; это касалось даже откровенно либеральных пэров, таких как герцог де Брой[65].

Поскольку Вуайе д’Аржансон был несравненно более богат, чем граждане, которые его чествовали, устроенный ими банкет мог восприниматься только как выражение признательности, а не как попытка подкупа. Но не все депутаты могли похвастать таким же состоянием и таким же бескорыстием, да и убеждения не у всех отличались той же твердостью. Если бы устройство банкетов в честь либеральных депутатов сделалось общераспространенным, они рисковали бы навлечь на себя обвинение — очень мало обоснованное, но губительное для их репутации — в том, что все они подкуплены своими избирателями. Риск был тем более велик, что за годы обучения парламентской политической жизни умножились случаи пиров, против которых либералы, вначале смотревшие на это безучастно[66], очень скоро начали решительно протестовать, ибо поняли, какой опасностью они грозят. Дело в том, что министры, и прежде всего глава кабинета Деказ, задавали обеды депутатам большинства, по преимуществу тем, кому политические убеждения отнюдь не мешали пользоваться щедротами власти; к таковым относились в первую очередь депутаты левого центра, чьи голоса могли оказаться решающими в этот период, когда каждые новые выборы усиливали лагерь «независимых», хотя и не слишком ослабляли лагерь ультрароялистов. Поэтому Деказ широко практиковал эту меру — не слишком элегантную, но безусловно эффективную, на что «Конституционная» жаловалась еще в феврале 1820 года: «Министры знают, как безгранична власть хорошей кухни»[67]. Обеды эти были роскошны, а готовивший их повар, служивший в доме сотрудника Деказа, принадлежал к числу лучших в Париже.

Именно этой ситуации мы обязаны одной из самых прославленных политических песен эпохи Реставрации, сочиненной Беранже. Она называется «Пузан, или Отчет г-на М*** о сессии 1818 года перед избирателями департамента…»:

Исследователь творчества Беранже истолковал эту песню как «яркий вклад в антологию примитивного антипарламентаризма», поскольку портрет, нарисованный поэтом, «мог относиться к любому депутату, независимо от его политических взглядов»[69]. С этим утверждением невозможно согласиться. Речь идет вовсе не обо всех депутатах, но об определенных депутатах с зыбкими убеждениями, поддерживавших кабинет министров во время сессий 1818 и 1819 годов, о тех людях, которые располагались в палате в самом центре, далеко от крайне правых ультрароялистов, но еще дальше от крайне левых либералов. Существует по крайней мере еще одна песня, вышедшая из другого лагеря и упрекающая этих депутатов в тех же прегрешениях. Сочинил ее некто Казенов; под названием «Оптимизм, министерская песня» она напечатана в феврале 1819 года в «Белом знамени»:

Что эти песни впоследствии могли быть поняты как выражение примитивного антипарламентаризма и использованы в этом смысле, не подлежит сомнению. Но первоначально они значили совсем иное; «пузан», который в другой песне Беранже («Пузан на выборах 1819 года») объясняет своим избирателям:

полная противоположность «верному депутату», любимцу независимых избирателей (и нет никаких оснований полагать, что Беранже, близкий друг Манюэля, думал иначе), который в палате произносит грозные речи против министерства и не боится давать отчет в своих действиях перед теми, кто его избрал. Или, вернее, ему незачем объяснять свои действия, потому что его избиратели уже читали в газетах его речи, произнесенные в течение сессии, одобрили его позицию и желают выразить ему свою признательность, давая в честь него банкет. Впрочем, ясно, что это не отменяло путаницы. В последние годы эпохи Реставрации, когда, как мы увидим, практика банкетов, устроенных в честь либеральных депутатов в департаментах, сделалась всеобщей, роялистские листки охотно намекали на то, что часть чествуемых депутатов — не землевладельцы, а адвокаты или публицисты — стремились таким образом получать стол и кров от провинциальных избирателей[72]. Некоторые либералы, хорошо знающие британские обычаи, кажется, почувствовали, чем все это грозит, и начали высказывать нешуточные опасения[73]. В самом деле, в Великобритании политические банкеты накануне выборов устраивались очень часто и представляли собой скрытую форму подкупа избирателей кандидатами, а поскольку порой могло случиться и так, что обед, напротив, давали избиратели в честь своего кандидата, отсюда было недалеко до полного смешения банкетов обоего типа и отождествления политического банкета с коррупцией. Любопытное — и гораздо более позднее — свидетельство этой настороженности по отношению к банкетам находим в одном из доводов, который выдвигал Альфонс де Ламартин в 1847 году, объясняя своим близким, почему после исключительно успешного банкета в Маконе он отказывался принять бесчисленные приглашения от организаторов реформистских банкетов: его, говорил он, вовсе не прельщает перспектива прослыть паразитом, питающимся от щедрот нации; возможно также, что он боялся ограничить свою свободу[74]. Однако нападки, судя по всему, не достигли цели, а опасения остались невысказанными: с одной стороны, в эпоху Реставрации во Франции коррумпированность политиков очень сильно уступала британской. Хотя отсутствие поименного голосования в палате депутатов (голосовали в ту пору белыми и черными шарами) позволяло министрам в сложных случаях тайно покупать голоса, голосование избирателей в округах тоже не было публичным, и легко могло оказаться, что деньги на подкуп потрачены впустую. С другой стороны, если еще можно вообразить подкуп министром одного или нескольких депутатов, то подкуп депутата избирателями представляется совершенно невероятным: ведь его роль в том и состоит, чтобы представлять в палате и защищать их интересы, которые, согласно политическим понятиям того времени, отождествлялись с интересами нации!

Таким образом, сравнение с британской политической жизнью не нанесло вреда практике банкетов — слишком уж разным был контекст в обеих странах, и проницательным наблюдателям это было хорошо известно[75]. Конечно, префекты и министерские кандидаты могли в преддверии выборов держать открытый стол, на что справедливо сетовала «Минерва»[76]; обеды у министров могли подкупать депутатов в течение сессии; но трудно понять, каким образом подписчики, цвет нации, могли подкупить своих «честных и порядочных» представителей, когда по окончании сессии устраивали обед в их честь. В противоположность тому, что утверждали в 1830 году то ли по неведению, то ли по злому умыслу сторонники Полиньяка, дело было не в том, за столом или не за столом делается политика; не в том, что «роялизм сохранил свои нравы, а демагогия — свои»; не в том, что «эта последняя всегда шумела, пела, а главное, пила»[77]: дело было в том, кто задумывал пир и кто его оплачивал — власть или граждане.

До банкета в «Бургундском винограднике» следы в историографии оставили два банкета; первый — уже описанный банкет в «Радуге»; что же касается второго, он прошел в заведении на улице Горы Фавор и, несмотря на общее сходство с той моделью политического банкета по подписке, которая наметилась в 1818 году в Париже и в департаментах, отличался от нее некоторыми весьма существенными чертами[92].

Этот банкет, состоявшийся за неделю до убийства герцога Беррийского, стал последним из больших молчаливых банкетов эпохи Реставрации. «Частные разговоры велись негромко, а публично не было произнесено ни слова». Поэтому полиция сделала вид, что не принимает это мероприятие всерьез: «Замечательным на этом банкете был только сам банкет, его мотив и умеренность, которую при таком многолюдстве можно считать показной». А также: «Пренебрежение по отношению к этим людям, которые лезут из кожи вон, чтобы показаться важными персонами и чтобы на них обратили внимание, было самым мудрым, что могла предпринять власть»[93]. Однако, хотя полиция отказалась предоставить в распоряжение организаторов банкета хотя бы нескольких полицейских, тайно были приняты все меры, чтобы «подавить любой беспорядок в случае, если участники этого собрания выйдут за рамки умеренности».

Между тем политический смысл собрания был совершенно ясен. Мы не знаем в точности, кто и как организовал этот банкет, но либеральные газеты объявили о нем заранее, да и выбранная дата говорила сама за себя. 5 февраля была третья годовщина принятия палатой закона Лене о выборах, и собраться в этот день означало публично и персонально высказаться в поддержку этого закона, в котором либералы видели гарантию просвещенного национального представительства, независимого от давления власти, о чем свидетельствовали повторяющиеся успехи либералов на выборах. С осени 1819 года, когда произошло «скандальное» избрание в Гренобле «цареубийцы» Грегуара, власти не скрывали своего желания изменить этот закон, который казался излишне демократичным и предоставлял слишком большие полномочия разбогатевшим коммерсантам и промышленникам. Чтобы сохранить закон в неприкосновенности, либералы начали обширную кампанию петиций во всех департаментах и за несколько недель собрали десятки тысяч подписей больше чем в половине из них; подписи под петицией ставили не только избиратели, но и те, кто не имел права голоса. Однако вождям либералов, по-видимому, показалось необходимым сопроводить эти петиции (о которых всегда можно было сказать, что они подписаны в той или иной мере под давлением общественного мнения) публичными демонстрациями приверженности общества к закону Лене. Несколько банкетов такого рода состоялось в Эльзасе[94], но главным должен был, конечно, стать банкет в Париже.

Для петиций (а право подавать таковые Хартия предоставляла всем французским гражданам) очень важным считалось число подписей: ведь чем больше людей присоединились к петиции, тем больше оснований считать, что она отвечает чаяниям большинства, а в данном случае — всей нации. Понятно, что устроители парижского банкета мечтали собрать большое число граждан. Главная проблема заключалась в том, как найти достаточно просторное помещение; это было нелегко, особенно в феврале. Если верить «Газете прений», впрочем откровенно враждебной по отношению к участникам банкета, организаторы сначала хотели снять новый конный цирк Франкони, который мог вместить полторы тысячи человек, но «поскольку господа Франкони отказались уступить свою конюшню, пришлось искать другое помещение и уменьшить число друзей с полутора тысяч до восьми сотен». В конце концов остановились на бывшем здании цирка на улице Горы Фавор; оно было чуть менее просторным, но собрание все равно вышло очень многолюдным. По разным данным, гостей было от восьми сотен до тысячи, и даже полиция называла цифру в 960 участников: так много народу на банкете не собиралось никогда, и до Июльской революции это число не удалось превзойти никому[95].

Кто были эти участники? «Тысяча голодранцев», по словам ультрароялистской прессы. На что «Конституционная» возражала, что, по подсчетам организаторов, у этой тысячи человек имелось собственности в общей сложности на двести с лишним миллионов! У нас чересчур мало данных, чтобы утверждать что-то наверняка, но можно предположить, что нет особого противоречия между наблюдениями полицейских, которые отметили, что помимо нескольких знаменитостей («господа Лафайет, д’Аржансон, Шовлен и Комартен») на банкете присутствовало «множество молодых людей, в особенности из Школы правоведения», и отзывами либералов, которые сообщали о нескольких почтенных старцах, присоединившихся к участникам банкета, невзирая на груз прожитых лет, а также утверждали, как это сделала газета «Молва», что «на этом банкете собрался цвет парижского общества, но не того общества, что состоит из легкомысленных салонных завсегдатаев, а общества, составленного из людей полезных, предприимчивых, просвещенных». На том же тридцать пять лет спустя настаивал и Дювержье де Оран: «Множество негоциантов, промышленников, банкиров, юрисконсультов без всяких беспорядков выразили свою твердую готовность выступать против каких бы то ни было изменений в Хартии и в законе о выборах». Впрочем, не все так просто: подобно тогдашним либеральным газетам, которые старались нарисовать — надо признать, не слишком греша против истины, — примирительную и конституционалистскую картину банкета на улице Горы Фавор, историк и политический деятель, писавший через много лет после события, обходит молчанием — по-видимому, не случайно — некоторые немаловажные детали. Он ничего не говорит об отсутствии (отмеченном роялистами) большинства независимых депутатов; не сообщает он и о том, что горстка депутатов, которые все-таки пришли на банкет, принадлежали к крайне левому флангу тогдашней либеральной партии. Это были именно те члены парламента, которые несколько месяцев спустя в ответ на политическую реакцию, последовавшую за убийством герцога Беррийского, приняли активное участие в августовском заговоре 1820 года, а в последующие годы примкнули к карбонариям. Дювержье де Оран не сообщает также, что журналист «Конституционной» заметил в зале «помимо большого числа парижан или провинциалов, имеющих право избирать или быть избранными, а также негоциантов, банкиров, художников, литераторов и адвокатов <…> толпу генералов и офицеров старой французской армии».

То был последний молчаливый банкет. Спустя неделю шорник Лувель зарезал герцога Беррийского у дверей Оперы. Вся пресса и все политики испустили вопль ужаса. Ультрароялисты и роялисты-конституционалисты — все были уверены, что династии нанесен смертельный удар; все, и Лувель в том числе, прекрасно знали, что только герцог Беррийский мог подарить наследника старшей ветви династии Бурбонов, поскольку брак его старшего брата герцога Ангулемского с «тампльской сиротой» Марией-Терезой остался бесплодным. Что же касается либералов, они не все поголовно оплакивали участь династии, но все поддерживали законное конституционное правление, между тем подобное убийство грозило вернуть Францию в те кровавые времена, с которыми, как им хотелось думать, страна простилась навсегда.

Лувель не имел сообщников, а его расчеты опровергло известие о беременности герцогини Беррийской и рождение в сентябре «посмертного ребенка» — герцога Бордоского. Однако политические последствия убийства оказались весьма значительными. Людовик XVIII не смог или не пожелал противостоять давлению ультрароялистов и королевского семейства, которые требовали от него отставки Деказа и окончательного отказа от терпимости по отношению к «независимым», а затем и голосования за исключительное законодательство и в конечном счете добились своего. В палате либеральные депутаты боролись яростно, но безуспешно против закона об индивидуальной безопасности, который означал для них возвращение к произволу времен Белого террора, затем против восстановления цензуры для прессы и, наконец, против так называемого закона о двойном голосовании, который министерство вынашивало с предыдущих осенних выборов, чрезвычайно удачных для либералов, и который был принят в самом конце сессии[96]. На улице возле Бурбонского дворца обстановка была такой накаленной, что столкновения между молодыми дворянами и королевскими гвардейцами, с одной стороны, и либералами, с другой, привели к смерти студента-правоведа Лаллемана 3 июня и двух рабочих несколько дней спустя. Но не следует думать, что провинция взирала на парижские события равнодушно: бурные манифестации состоялись, в частности, в Гренобле, Нанте и Ренне[97]. А самое главное, умножилось число банкетов в честь либеральных депутатов, особенно в Бретани, где, можно сказать, началась настоящая кампания банкетов. «Вскоре мне недостанет времени, чтобы описать вашему сиятельству все либеральные приемы, устроенные в честь бретонских депутатов», — писал 9 августа генеральный прокурор Ренна. Неделей раньше он счел необходимым уточнить, что «эти триумфы в департаментах выражают не столько интерес народа к чествуемым депутатам, сколько оппозиционные настроения и противостояние правительству». Как бы там ни было, если жители Сен-Бриё ограничились простой серенадой в честь депутата Карре, в Лорьяне почтили банкетом Вильмена, в Фужере — Трею де Монтьерри, в Динане — Бесле, в Морле готовились устроить банкет в честь Деборда-Борньи, в Ренне — Леграверана, а в Бресте, следом за Кемпером — Гийема. Так вот, на всех этих банкетах, насколько нам известно, произносились тосты и речи; прежде всего это относится к банкету в Бресте, бесспорно самому скандальному из всех, поскольку ему предшествовал «кошачий концерт», устроенный министерскому депутату, и триумфальный въезд в город депутата либерального. А генеральный прокурор и одновременно ультрароялистский депутат Бурдо был вынужден признать, что в зале, где проходил банкет, на почетном месте стоял бюст Его Величества, что первый тост был произнесен за короля и августейшее семейство и что Гийем, которого тот же Бурдо гневно именовал «брестским князем», произнес «очень чувствительную речь о Хартии и о короле».

Летом 1820 года молчать сделалось уже невозможно; недостаточно было просто выразить почтение либеральным депутатам, которых стало гораздо больше, чем два года назад, и которые не все успевали взять слово в палате. Требовалось мобилизовать общественное мнение, чтобы обеспечить переизбрание этих депутатов и постараться, чтобы выборы департаментских коллегий, предусмотренные законом о двойном голосовании, не закончились чересчур благоприятно для ультрароялистов. Для этого мало было пустить в ход условленные аллюзии, понятные только посвященным, тем более что толпы, собиравшиеся на улице, чтобы приветствовать депутата, и окружавшие дом, где проходил банкет, были гораздо менее управляемыми и оттуда в самом деле вполне могли раздаться какие-либо мятежные призывы. Итак, чтобы не прослыть сообщниками Лувеля, революционерами и террористами, либералам пришлось произносить внятные речи. Можно ли полагать, вослед разгневанным представителям властей, что либералы вели себя лицемерно? По отношению к некоторым гостям такой вывод вполне правдоподобен. Более чем вероятно, что юный Арман Мофра Дю Шателье, который, судя по всему, в Кемпере произнес тост за «храбрецов из луарской армии» (и который, между прочим, из‐за этого пострадал), не питал горячей любви к старшей ветви Бурбонов[98]; на улицах Ренна и Нанта в июне студенты громко кричали: «Да здравствует Республика!», а этот возглас, вне всякого сомнения, звучал мятежно. Однако говорить о лицемерии было бы неверно применительно к самим депутатам и к большей части гостей на банкетах, мирных буржуа, не желавших новой революции. Они выступали за короля и за Хартию, прежде всего, вероятно, за Хартию, и прекрасно знали, что ни один здравомыслящий человек, даже среди самых больших радикалов, не рискнет в создавшейся ситуации устроить скандал во время тоста за короля. Все слишком дорожили единством общественного мнения и не стали бы подвергать его опасности: именно поэтому до 13 февраля 1820 года все пировали молча, но теперь, после убийства герцога Беррийского, предпочитали заблаговременно принять меры и публично произнести тост за здоровье царствующего монарха. С другой стороны, видя, как власти лишают общество одной конституционной гарантии за другой, и опасаясь возвращения к Белому террору, некоторые радикалы уже подумывали о создании тайных организаций.

Следует признать, что либеральные банкеты первых лет эпохи Реставрации никогда не вызывали в ультрароялистской прессе взрывов негодования, сравнимых с теми, какие вызвал десяток лет спустя большой банкет в «Бургундском винограднике». В официальных корреспонденциях о некоторых их чертах говорилось с осуждением; в глубине души противники либералов подозревали, что на банкетах творится что-то политически неблагонадежное. Но ультрароялистская пресса расправлялась с «либеральными агапами»[99] лишь с помощью насмешек (в связи с банкетом на улице Горы Фавор ультрароялисты издевались над «конюшнями», над «кормушками Франкони») и, главное, пренебрежения. Больше того, никто не возмущался терпимостью властей по отношению к лицам, явно питающим антимонархические настроения: все понимали, что те, кто устраивает столь унылые празднества, никакой опасности не представляют. «Унылый, как обед в „Радуге“», — писало «Белое знамя» еще в марте 1820 года по поводу одного из либеральных мероприятий, а ведь оно состоялось во время карнавала[100]. Этот пренебрежительный тон невозможно объяснить только потребностями ежедневной полемики; ведь тогдашние журналисты были люди острого ума, они умели язвить и находили в этом удовольствие. Значит, пренебрежение показалось ультрароялистам самой эффективной тактикой; значит, они сочли, что либеральные банкеты не опасны, потому что смешны. Но если эти банкеты казались роялистам смешными, причина в том, что они нарушали негласные нормы тогдашней общежительности. Между тем эти нормы, именно в силу своей негласности, могут остаться для нас совсем непонятными, если мы не попытаемся реконструировать обстановку банкета той эпохи. Мы не сможем вынести суждение о важности этих банкетов, об их потенциальном влиянии на общественное мнение и в конечном счете об их собственном политическом значении, если не сумеем оценить, насколько они отклонялись от культурных норм своего времени.

Как это сделать? Современники тут нам не помощники, потому что, прекрасно зная, что они делают и какой смысл вкладывают в свои действия, не испытывали потребности это объяснять. Здесь требуется внешний наблюдатель, этнолог до рождения этнологии, который бы старательно описал обыкновения французов того времени или по крайней мере определенных французов, потому что они показались ему странными и завораживающими. Ведь ощущение экзотики — это главная пружина этнографического описания; однако, по-видимому оттого, что банкеты в ту пору устраивались повсюду в Западной Европе и во всех слоях французского общества, экзотическими они не казались ровно никому. Поэтому нам придется прибегнуть к косвенным методам. Для начала попытаемся выделить основные характеристики того, что современники называли банкетами «корпораций»: под корпорациями подразумевались не только старинные ремесленные организации в их старой или новой форме, но и другие более или менее определенные социальные группы: преподаватели и студенты одного и того же учебного заведения, национальные гвардейцы… Опираться мы будем на редкие свидетельства, касающиеся народной и ремесленнической общежительности эпохи Реставрации, а затем сопоставим их с крохами информации о других собраниях, проходивших в менее простонародной среде.

Что касается политических банкетов, совершенно ясно, что их описаний, сделанных наблюдателем беспристрастным или по крайней мере неангажированным, не существует, и это вполне предсказуемо. Нет и единого источника, который позволил бы составить список всех политических банкетов 1820‐х годов, как общенациональных, так и местных. Чтобы создать представление о том, что люди того времени назвали бы «физиологией» банкета эпохи Реставрации, нам придется опираться на фрагментарные указания, рассыпанные в нескольких десятках описаний политических банкетов; эти описания почерпнуты из административных архивов, из ежедневных газет и даже из литературы; с их помощью мы постараемся создать некое подобие этнологической модели банкета в период с 1818 по 1830 год. Благодаря этому легче будет объяснить некоторые уже отмеченные нами особенности либеральных агап, а затем и понять как вынужденную терпимость властей, так и надежды, которые возлагали либералы на эти своеобразные политические манифестации.

По каким поводам люди первой половины XIX века собирались на банкеты? Банкет, как нетрудно догадаться, не просто совместная трапеза; это прекрасно знали ученики лицеев и коллежей эпохи Реставрации, с огромным нетерпением ожидавшие банкета в День святого Карла Великого (на который, кстати, допускали далеко не всех), поскольку он разительно отличался от унылых будничных трапез. Банкет требовал некоторой торжественности, некоторой парадности, а значит, изысканности как в нарядах гостей, так и в оформлении залы, в выборе блюд и напитков. Банкет — трапеза праздничная. Что же могли праздновать посредством таких трапез?

Испокон веков с их помощью отмечали прежде всего — при наличии возможности и средств — значительные события в жизни индивида или семьи. Такие банкеты были самыми многочисленными, но описания их встречаются реже всего; вдобавок большая часть этих пиров, на которых собирались родственники и друзья по случаю какого-нибудь радостного события, чаще всего свадьбы или крестин, не связаны напрямую с нашей темой. Все эти праздники носят частный характер; семейные радости остаются делом сугубо личным и не затрагивают всего общества. Впрочем, можно назвать некоторые исключения: известно, например, что в конце сентября 1820 года рождение «посмертного ребенка» герцога Бордоского активно отмечали повсюду во Франции и, в частности, банкетами; эти празднества возобновились весной 1821 года в связи с его крестинами. Но поскольку король воспринимался всем обществом как отец большого семейства — французской нации, это считалось совершенно нормальным. Частные события из жизни королевского семейства становились по определению событиями публичными. Можно заметить, однако, что и некоторые частные лица, обладавшие очень большим богатством и влиянием в родном городе или департаменте, устраивали семейные празднества с таким размахом, что привлекали внимание властей: наиболее характерный пример — праздник, устроенный семейством Перье в замке Визиль в июле 1825 года. Правда, отмечали в этот день свадьбу племянницы Казимира Перье и молодого многообещающего либерала, чье имя еще не раз будет возникать на страницах этой книги, — Шарля де Ремюза; именно по этому случаю Казимир Перье вернулся в родное гнездо, где ему устроили триумфальную встречу[101]. Таким образом, на празднестве присутствовал весь цвет либерализма. Столы были накрыты не только в замке, но и в окружающем его парке; здесь разместились 1800 человек — не только жители города Визиль, но также и гренобльские рабочие… Для префекта департамента Изер, который докладывал об этом событии министру внутренних дел, было очевидно, что это празднество мыслилось как замена того «банкета федератов», который гренобльцы устраивали 6 июля с 1818 года и который уже два года как был запрещен[102].

Банкеты по случаю свадьбы и крестин и даже по случаю похорон представляли собой события, разумеется, важные, но по определению нерегулярные: их хронологию диктовали случайности существования индивидуального или семейного. Гораздо большей регулярностью отличались празднества религиозные, вписанные в традиционный календарь, повторявшиеся ежегодно в определенные дни и также порой сопровождавшиеся банкетами. У каждого городского или сельского прихода имелся свой покровитель, и его праздник отмечался колокольным звоном и стрельбой из мортирок, религиозной службой, раздачей милостыни бедным, играми во второй половине дня, вечерней иллюминацией и балом. Понятно, что между всеми этими эпизодами праздника люди успевали поесть, и, по всей вероятности, чуть лучше, чем обычно; однако нет сведений о том, что эти трапезы непременно совершались сообща. Но был праздник, который полагалось отмечать всем жителям королевства; это именины царствующего государя, которые играли роль национального торжества. При Империи праздновали тезоименитство в День святого Наполеона, отмечавшийся по воле императора 15 августа. После восстановления на французском престоле династии Бурбонов национальным праздником сделался День святого Людовика (25 августа); его отмечали с 1814 по 1824 год, а в следующие шесть лет вместо него праздновали День святого Карла (4 ноября). В эти дни помимо народных развлечений, игр, фейерверков и бесплатных театральных представлений происходила раздача еды бедным, а также устраивались официальные банкеты; на пир в честь государя получали приглашение и представители некоторых профессиональных корпораций, в чьей благонадежности можно было не сомневаться (в Париже таковыми считались угольщики и рыночные торговки). Ревностные роялисты стремились отпраздновать именины короля дружескими обедами. Вот, например, что писал ультрароялистский «Консерватор Реставрации» осенью 1829 года в статье под названием «Праздник короля»: «В день, когда празднуют именины отца семейства, все стороны забывают о разногласиях. Никто не показывает ни дурного расположения духа, ни недовольства, чтобы не омрачить всеобщую радость. <…> Либералы не любят короля, и им нет дела до Дня святого Карла. <…> Они все равно что бессердечный ребенок, который не любит своего родителя и злится оттого, что тот его любит»[103]. В самом деле, либералы в этот день были очень сдержанны в изъявлении своей радости, а порой даже не скрывали дурного настроения: «Вчера, 27 августа, четыре десятка роялистов собрались в дружеском литературном кругу, чтобы отпраздновать День святого Людовика, тезоименитство короля. Около восьми вечера в ответ на тосты за короля и возгласы „Да здравствует король!“ несколько молодых людей, собравшихся под окнами, принялись кричать „Да здравствует Хартия! Долой ультрароялистов!“, чем, кажется, вызвали великое негодование реннского населения еще прежде, чем их наконец разогнал полицейский патруль»[104]. Таким образом, сомнительно, что День святого Людовика или святого Карла имел для большинства жителей королевства такое же значение, как и праздник святого покровителя их деревни или прихода; но зато не подлежит сомнению, что он значил меньше, гораздо меньше, чем праздник той корпорации, членами которой они себя считали, — праздник, который они часто устраивали своими силами. Мы уже упоминали День святого Карла Великого; но нужно отдавать себе отчет, что помимо школьников почти все корпорации, а также и народные ассоциации — законные, как общества взаимопомощи, или полуподпольные, как общества «компаньонов»[105], — отмечали день своего святого покровителя совместной трапезой.

Свидетельства, которые позволили бы нам составить представление о проведении и значении банкетов в народной среде в первой половине XIX века, довольно редки, особенно если ограничиться эпохой Реставрации. В сущности, у нас есть два основных информатора, которые удачно дополняют один другого: столяр Агриколь Пердигье, 1805 года рождения, который обошел всю Францию в 1824–1828 годах, оставил свидетельство о сложном, жестко ритуализированном и полуподпольном мире компаньонажа, а парижский токарь Жак-Этьенн Беде, 1775 года рождения, в своих мемуарах, опубликованных только два десятка лет назад, описывает создание в 1819 году Общества взаимопомощи токарей по дереву и пильщиков города Парижа и их конфликт с мастерами, в котором он сам сыграл одну из главных ролей. По тексту Пердигье разбросаны отдельные замечания, справедливые для всей Франции и, возможно, для всех ремесел, представители которых объединялись в организации компаньонов; напротив, Беде пускается в очень пространные описания, и издатель его текста даже выражает опасение, что они могут утомить читателей. В самом деле, описание трех банкетов корпорации токарей 8 мая 1820, 1821 и 1822 годов занимает два десятка страниц из примерно двух сотен, посвященных достопамятным деяниям парижских токарей и пильщиков[106]. Беде, конечно, неловок и часто слишком словоохотлив, но его многословие — верный знак того, что эти банкеты представляли собой нечто важное, во всяком случае для него лично. Его свидетельство особенно ценно оттого, что, в отличие от Пердигье, которые создал свои «Записки компаньона» после переворота 2 декабря, когда оказался в изгнании в Швейцарии, Беде писал по свежим следам (Реми Госсе, издатель его записок, считает, что начаты они в 1821 году, когда автор сидел в тюрьме Сент-Пелажи, а закончены между 1826 и 1830 годами). Другое отличие Беде от Пердигье: если второй в своих мемуарах и в своей «Книге компаньонажа» описывает народные обычаи в расчете на более широкую и более образованную публику, первый пишет для таких же рабочих, как он сам. Описания его не критические, а наивно-апологетические; он не общался с интеллектуалами, не устанавливал никакой этнологической границы между собой и описываемым материалом и не стремился изменить рабочие обычаи — в отличие от Пердигье, который мечтал реформировать компаньонаж. Однако историк Уильям Сюэл, лучший знаток рабочих ассоциаций конца XVIII — первой половины XIX века, советует не преувеличивать различия, на первый взгляд столь значительные, между полуподпольным компаньонажем и обществами взаимопомощи, как правило не вызывавшими подозрений у властей[107]; поэтому основные сведения о том, как проходил банкет в народной среде в эпоху Реставрации, мы будем черпать из записок Беде.

Внимательное их чтение доказывает тесную связь между основанной Беде рабочей ассоциацией под названием «Общество взаимопомощи токарей по дереву и пильщиков города Парижа» и ее ежегодным банкетом. «Банкет проходил в „Радуге“ у Бельвильской заставы, в очень просторной зале; он не должен был состояться, потому что, если верить господам мастерам с улицы Клери, все рабочие должны были покинуть и праздник, и общество», — пишет Беде. После ареста Беде, обвиненного в создании рабочей коалиции, мастера надеялись покончить с рабочим сопротивлением; однако незадолго перед праздником власти помиловали Беде, а сам праздник состоялся и вышел блестящим, хотя и был подготовлен наспех. Неуспех праздника означал бы поражение общества, а тот факт, что он прошел успешно, свидетельствовал о добром согласии между членами общества и другими гостями, тоже токарями.

Это тем более замечательно, что в подробнейшем уставе общества, который Беде вместе с несколькими друзьями сочинили в 1819 году и после долгих споров между уполномоченным токарей и полицейским комиссаром его квартала представили наконец на одобрение властей, о подобном празднестве не говорилось ни слова. Это молчание может быть объяснено тем, что о таких вещах ничего не говорилось в том документе, который токари взяли за образец, — уставе Филантропического общества, патронируемого племянником короля герцогом Ангулемским: для благотворителей, которые ставили своей главной целью улучшение нравственности рабочего класса, организация корпоративного праздника была безусловно задачей не первостепенной. Что же касается рабочих, они, по всей вероятности, умолчали о празднике ради того, чтобы рассеять подозрения властей: во всяком случае, лишь только устав получил официальное одобрение, члены общества первым делом озаботились выбором даты для корпоративного праздника и устройством этого мероприятия. Было решено 8 мая, в праздник явления святого Михаила, устроить мессу и банкет. Однако эти два события оценивались не одинаково. Хотя у общества имелся капеллан (имя его до нас не дошло), религиозность токарей и их пожизненного уполномоченного носила, сколько можно судить, довольно поверхностный характер и во всяком случае не отличалась никакими сугубо католическими чертами: объясняя товарищам необходимость отслужить мессу, Беде говорит, что следует изъявить благодарность божеству примерно так, как делали греки и римляне[108]. Обществу взаимопомощи, в которое входили рабочие одной профессии, требовался свой престольный праздник, потому что такое общество, в сущности, представляло собой не что иное, как секуляризированное профессиональное товарищество, а закон Ле Шапелье по-прежнему оставался в силе[109]. Дата и личность святого покровителя выбирались исключительно по традиции. Из книги Пердигье мы знаем, что подмастерья плотников праздновали День святого Иосифа, плотники — День святой Анны, слесари — День святого Петра, кузнецы — День святого Элигия летнего, каретники — День святого Элигия зимнего… а токари по дереву — День явления архангела Михаила. Поэтому необходимо отслужить мессу, и общество должно во что бы то ни стало об этом позаботиться, даже если его уполномоченный сидит в тюрьме, однако очевидно, что успех банкета гораздо важнее. Описывая праздник архангела Михаила в 1820 году, Беде уделяет религиозной церемонии четыре строки; в следующем году он делает все необходимое для того, чтобы она состоялась, но о том, как она прошла, не говорит ни слова; в 1822 году он вообще не касается этой темы…

Зато банкету он посвящает много страниц! В 1821 году Беде очень тронуло желание товарищей отменить торжество в том случае, если его, Беде, к этому времени не освободят; тем не менее он настаивал на том, чтобы даже в его отсутствие праздник состоялся в положенный день[110]. Так и произошло; праздник, как и в предыдущем году, стал триумфом Беде, и он останавливается на нем очень подробно. Песни, сочиненные по этому поводу («приличествующие случаю», как выражались в ту эпоху) и исполненные в конце трапезы либо самими авторами, либо другими членами общества или даже их супругами, Беде переписывает полностью и сопровождает лаконичными комментариями, а между тем 8 мая 1821 года их исполнялось целых пять, причем некоторые были довольно длинные. Известно, что сочинение и исполнение песен — одна из важных особенностей народной общежительности той эпохи: в Париже эпохи Реставрации песенные собрания, погребки, кабачки и прочие сообщества пользовались чрезвычайной популярностью в рабочих кругах. Точно так же обстояло дело на праздниках компаньонов: ни один из них не проходил без песен, прославляющих сообщество подмастерьев, к которому принадлежали собравшиеся, и поносящих сообщества соперников. Кстати, именно это стало отправным пунктом реформы компаньонажа, задуманной Пердигье: шокированный музыкальными призывами к убийству, которые он слышал во время своих странствий, он сочинил свою первую песню, исключительно мирную, в отместку тем, кто утверждал, что ему не удастся их превзойти. На этом Пердигье не остановился: две брошюры для компаньонов, которые он выпустил прежде своей «Книги компаньонажа», и само это издание содержат большое число песен, сочиненных им самим или его друзьями в том же мирном духе; песни эти были призваны популяризировать предлагаемую Пердигье реформу компаньонажа; нет ничего удивительного в том, что одна из них носит название «Банкет». Она представляет такой большой интерес, что мы к ней еще вернемся; но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что песню, сочиненную прежде или специально по случаю, в конце банкета исполняли представители всех социальных слоев: банкеты нотаблей также заканчивались такой песней. Беранже, которого обожали и Ремюза, и Пердигье, был обязан всеобщей известностью, удивляющей современных исследователей, не только темам своих песен, но и их укорененности в общих культурных практиках: ни компаньоны, ни ремесленники, ни буржуа, ни аристократы не обходились на банкетах без песен. Этот факт не может быть опровергнут ссылкой на разнородность песенной продукции, хотя, конечно, богачам, как правило окончившим коллеж и хорошо знакомым с классическим наследием, а возможно, и вообще более чувствительным к поэзии, требовались песни с иными аллюзиями.

После банкета начинались танцы, во всяком случае, так это происходило у столичных токарей по дереву. Ясно, однако, что если бал ничему не может помешать, даже наоборот, он все-таки вторичен по отношению к пиршеству. Беде уточняет, что бал был включен в программу празднества не сразу: «После получения писем [в которых общество сообщало всем столичным токарям об учреждении корпоративного праздника с мессой и банкетом] <…> молодые люди высказали нам пожелание устроить следом за банкетом бал. Пожелание это было исполнено, и приглашены музыканты, составившие оркестр»[111]. Вообще говоря, бал создает для общества, желающего устроить праздник, немало трудностей. Первая из них — не что иное, как необходимость пригласить женщин и девиц; ведь в ту пору членами любого сообщества были только мужчины. В зажиточных слоях это правило не знало исключений; в слоях более простонародных исключения допускались: в сообществах бывших солдат непременной участницей праздника считалась повариха, у компаньонов — Мать[112]; и та и другая — подательницы пищи[113]. Однако одной женщины для бала недостаточно. Компаньоны — как правило, молодые холостяки, которые, женившись или заведя собственное дело, покидают общество; следовательно, единственный способ устроить бал — пригласить мастеров с женами, сыновьями и, главное, дочерями. Часто так и делалось; порой бал устраивали назавтра, после второго банкета, куда мастера в свою очередь приглашали подмастерьев-компаньонов. Для общества взаимопомощи ситуация была несколько проще, поскольку состоявшие в нем наемные рабочие вполне могли быть женаты. Тем не менее приходилось посылать супругам подписчиков отдельные приглашения на праздник (общество токарей именно так и поступило), а затем вести себя с повышенной сдержанностью. «Поскольку дамы суть прекраснейшее украшение общества, мы сделали все возможное для того, чтобы праздник доставил всем удовольствие и чтобы каждый вел себя прилично и уважительно по отношению к прекрасному полу», — напоминает Беде по окончании трапезы, после тостов[114].

Итак, главное — сам банкет. Требуется найти залу, что, разумеется, не так трудно, когда гости не отличаются утонченным вкусом; рабочие могут удовлетвориться обычным кабаком за заставой. Заметим, однако, что если в первый раз токари Беде выбрали «Гранатовый остров» в Пре-Сен-Жерве[115], то в 1821 году они собрались уже в «Радуге». Выбранную залу надо украсить, гостей рассадить в определенном порядке: Беде сообщает, что с помощью особых ярлычков каждому было отведено место в соответствии с его симпатиями и антипатиями[116]. Комиссары банкета, избранные из числа рабочих, следят за соблюдением этого порядка, а также за тем, чтобы ни за одним столом никто ни в чем не испытывал недостатка. Однако все эти детали, впрочем необходимые для гармонии праздника, подчинены его идее, выражающейся в общей композиции.

Как видим, здесь соблюдена иерархия: Беде как основатель общества и его пожизненный уполномоченный председательствует в собрании, другие администраторы (заместитель уполномоченного, казначей и его помощник, секретарь и его помощник) помещаются по обе стороны от него. Места за центральным столом тоже почетные: их занимают девять членов Совета, избранных генеральной ассамблеей, а также их друзья, не состоящие в обществе (возможно, впрочем, что это почетные члены, предусмотренные уставом; в любом случае на них падают отблески славы советников). Но никакой другой иерархии здесь не существует: общество пригласило на банкет токарей, не состоящих его членами (и все, кто сдал деньги по подписке, смогли принять участие в трапезе); более того, между членами общества и теми, кто в нем не состоит, не проводится никакой границы; все сидят вперемешку. Между тем это вовсе не само собой разумеется: правила компаньонажа не позволяют простым сочленам сидеть во время престольного праздника за одним столом с компаньонами, достигшими высших степеней; а в некоторых особенно консервативных и элитистских обществах кандидатов вообще отправляют в отдельную залу. Члены более открытых обществ, каковыми, по свидетельству Пердигье, были столяры из Общества свободы, исходили, однако, из того, что во время праздника внутренние иерархии следует упразднить и угощать подмастерьев всех степеней на равных условиях. Об этом мы располагаем лишь крохами информации, поскольку свидетельства из первых рук о формах народной общежительности XIX века, как уже было сказано, крайне редки. Но то немногое, что мы знаем, позволяет думать, что порядок банкета был вещью вовсе не бессмысленной и что он с очень большой точностью отражал иерархии и ценности каждого народного общества, равно как и его взаимоотношения с профессиональной средой. Как бы Беде это ни опровергал, совершенно ясно, что созданное им Общество взаимопомощи не стояло в стороне от социального конфликта с мастерами-токарями с улицы Клери, начавшегося сразу после первого праздника архангела Михаила, на который они не соблаговолили явиться: быть может, общество и не возглавляло борьбу с мастерами, но очевидно, что оно ее вдохновляло. Помилование Беде, объявленное накануне 8 мая 1821 года и отпразднованное на ежегодном банкете общества, стало частичной победой в этом противостоянии.

Таким образом, в низших слоях общества связь между формальной или неформальной группой и ежегодным устройством банкета в престольный праздник была очень прочной. Еще более прочной она, по всей вероятности, была в гораздо более современных обществах взаимопомощи: в отличие от компаньонов, эти общества имели мало других поводов продемонстрировать свое единство, а члены их были разобщены. Компаньоны, странствующие по Франции, на каждом этапе своего пути поселялись у Матери; они делили не только кров, но и стол и еженедельно вносили за себя плату. Таким образом, они общались между собой ежедневно, но это не мешало им регулярно демонстрировать единство своей группы во время таких церемоний, как прощание с уходящими (проводы), во время стычек с корпорациями соперников («ложные проводы») и во время похорон. Кроме того, они периодически торжественно отмечали это единство с помощью празднеств, включающих шествие по улицам города, мессу и банкет (на Рождество и в День святой Анны для столяров; впрочем, Пердигье сообщает, что в прежние времена ежегодных праздников было четыре); на это они тратили большие суммы. Самые радикальные реформаторы компаньонажа, Пьер Моро и Общество Союза, резко критиковали эти траты; им казалось, что это просто бросание денег на ветер. Пердигье возражал на это, что цена в самом деле завышена (порой она достигала десяти франков: половина шла на банкет, остальное — на прочие траты, прежде всего на мессу и бал), но не следует проявлять излишний ригоризм, а вдобавок у компаньонов, молодых квалифицированных работников, нет семей на иждивении, а у них самих потребности очень скромные[117]. Напротив, члены Общества взаимопомощи не общаются ежедневно; случается, что они проживают в одном квартале, но ничто их к этому не обязывает, а в таких больших городах, как Париж, это вообще большая редкость. Многие женаты; со своими работодателями они имеют дело помимо общества, которое вольны в любой момент покинуть, точно так же как вольны были в него не вступать. Понятно, что в такой ситуации есть только два случая публично продемонстрировать единство общества: похороны, которые имели огромное значение, но на которых мы здесь останавливаться не будем, и престольный праздник. А в центре этого последнего, как мы видели, оказывается банкет.

Существовала и другая разновидность формальной общежительности, в которой периодически устраиваемые банкеты играли важную роль. Когда в феврале 1820 года агенты парижской полиции сочиняли свой отчет о банкете на улице Горы Фавор, они без всяких оговорок назвали его банкетом «франкмасонов», и это не единственный подобный случай. В следующие годы смешение усугублялось тем фактом, что карбонарии не преминули воспользоваться прикрытием, которое опрометчиво предоставила некоторым их вентам, вообще-то не отличавшимся строгой религиозностью, ложа Великий Восток. Как бы там ни было, всем было известно, что франкмасоны регулярно собираются на совместные трапезы, на которые доступ открыт только самим братьям; известно было также, что при этом они используют живописный и, по всей вероятности, очень неудобный условный язык, на котором ложка именовалась мастерком, вилка — киркой, тарелка — черепицей, стакан — пушкой, вода — мелким порохом, алкогольные напитки — порохом гремучим и проч. Поскольку историки франкмасонства ограничиваются очень лаконичными упоминаниями об этой стороне дела, точные описания можно найти лишь в старых публикациях, впрочем в свое время весьма многочисленных и написанных самими масонами: у Базо, писавшего в конце Империи и в начале Реставрации, у Бега-Клавеля при Июльской монархии, а также у Пьера Ларусса, чья статья «Масонский банкет» в Большом универсальном словаре XIX века остается лучшим сводом материалов по вопросу[118].

Хотя масоны Второй империи выглядят гораздо более серьезными и степенными, чем их предшественники, чей безмятежный эпикуреизм в очередной раз напоминает о Беранже, их церемонии мало чем отличаются от тех, что были приняты у предыдущего поколения[119]. Масоны непременно устраивают в год два банкета: один в день летнего солнцестояния или около того, другой — в день солнцестояния зимнего; происходят они в одном и том же помещении и допускаются на них — во всяком случае, в середине века — даже ученики. Зала для банкета выбирается всегда прямоугольная; в ней стоит один-единственный стол в форме подковы. Во главе стола, на «востоке», сидит Досточтимый (Vénérable), или председатель; рядом с ним помещаются оратор, секретарь и другие офицеры. Впрочем, порой Досточтимый приглашает и помещает справа и слева от себя «братьев, не входящих в данную ложу, председателей или высших офицеров, которые вносят в атмосферу этого семейного собрания свою симпатическую ноту». Внутри круга сидят только церемониймейстер и главный эксперт; на западе концы стола заняты первым и вторым стражами, другие гости занимают места по собственному желанию. В начале трапезы присутствующие пускают кубок по кругу. В конце произносят тосты; шесть из них обязательные: первый за главу государства и его семейство (в эпоху Реставрации это тост «за короля и его августейшую фамилию»), остальные — за различных офицеров ордена, а последний, перед которым масоны образуют братскую цепь, — за всех масонов, рассеянных по лицу земли. Именно в этот момент гостям сообщают «слово полугодия», которое высшие масонские власти передают всем признаваемым ими ложам и знание которого есть знак принадлежности к масонству.

Экзотичность ритуала, на который современники смотрели кто с недоумением, кто с издевкой, а кто и с подозрением в сатанинских практиках[120], не должна заслонять того факта, что многие из характеристик, описанных Пьером Ларуссом, присущи также и обществам, лишенным какого бы то ни было мистического ореола, таким как Общество взаимопомощи, основанное Беде. Они также выбирают для банкета строго определенные даты, также не допускают на свои трапезы первых встречных, также рассаживают гостей (во всяком случае, некоторых из них) в зависимости от мест, занимаемых ими во внутренней иерархии общества; они также пьют вначале за здоровье государя, а в конце — за всех членов данной корпорации; наконец, братская цепь и сообщение «слова полугодия» всего лишь формализуют то, что характерно для всех корпоративных банкетов: с одной стороны, объявить о единстве группы, а с другой — отграничить ее от остального мира. Не случайно те лица, которые были знакомы с обыкновениями обоих миров — мира компаньонажа и народных обществ, наследовавших старинным братствам, и мира франкмасонства, решительно настаивали на их сходстве, и Пердигье, например, уверенно утверждает, что прообразом масонских ритуалов было не что иное, как ритуалы компаньонов, о чем свидетельствуют также многие их символы, в частности самые известные — компас и треугольник. Однако очень маловероятно, что в эпоху Реставрации многие люди это сознавали, поскольку пополнение масонских лож происходило только за счет лиц достаточно высокого социального уровня, во всяком случае тех, кто окончил коллеж. В ложи входили дворяне и буржуа, должностные лица, офицеры на действительной службе или отставные, служащие и домовладельцы, банкиры, негоцианты, порой врачи и капитаны судов; но мелкая буржуазия была там представлена очень скупо, а ремесленники и лавочники не вступали в ложи почти никогда.

Итак, хотя на первый взгляд это не вполне очевидно, сравнение между масонскими трапезами и банкетами компаньонов или народных обществ показывает, что между ними существовало глубокое сходство, которое невозможно объяснить ни сознательными заимствованиями, ни присутствием на этих банкетах одних и тех же лиц. А если обычаи и внешние признаки банкетов были схожи в социальных группах не только различных, но и, можно сказать, герметически закрытых, из этого можно вывести предположение, что инвариантом в данном случае выступала сама форма банкета, ее структурные особенности. Банкеты в различных социальных группах были не идентичны, но сходны в основном. При изучении либеральных банкетов эпохи Реставрации это следует иметь в виду.

Отчеты, опубликованные в прессе, особо подчеркивают сердечное согласие, царившее среди гостей; эта деталь заслуживает специального внимания, поскольку она всегда выдает скрытую тревогу и облегчение от того, что все прошло гладко. Со своей стороны, власти упорствуют в нежелании исполнить волю некоторых организаторов, которые хотели бы получить в свое распоряжение несколько полицейских агентов или пожарных, на тот случай, если потребуется удалить с банкета каких-нибудь смутьянов. Поддерживать мир и покой в зале, где собраны несколько десятков, а то и сотен персон, — дело не такое легкое. Конечно, принято считать, что во время праздника, в атмосфере всеобщего веселья, мелкие разногласия забываются и наступает всеобщее братание, но можно предположить и другой исход: хмель ударит в голову кому-то из гостей и они перестанут себя контролировать, начнутся непотребные выходки, а то и потасовки, а политические противники не преминут этим воспользоваться. Над праздником нависает призрак оргии[161].

На банкете следует пить и есть, но умеренно; кроме того, нужно уметь себя вести. Либералы были тем более заинтересованы в том, чтобы их не обвинили в обжорстве, что сами они охотно предъявляли аналогичное обвинение своим политическим противникам, министерским депутатам, которых Беранже заклеймил прозвищем «пузаны». Что же касается обвинения в пьянстве, к первым либеральным банкетам оно было вовсе не применимо, поскольку там не произносили никаких тостов, а значит, не пили шампанского. Из некоторых отрывочных данных можно сделать вывод, что число бутылок на одну персону вполне соответствовало тогдашним нормам: одна бутылка, не больше. Когда устроители, ввиду особой политической важности события, хотели быть абсолютно уверены, что все приглашенные сохранят достоинство и самообладание, они решали ограничиться одним-единственным сортом вина; так, например, сделали организаторы лионского банкета 1822 года. Кроме того, пришедшие должны были следить за своим внешним видом; нам удалось найти гневное протестующее письмо депутата от Монтобана, графа де Прессака, в честь которого избиратели устроили банкет весной 1830 года. Дело в том, что одна ультрароялистская тулузская газета осмелилась утверждать, что оратор и часть гостей к концу праздника остались в одних рубашках и, по-видимому, собирались пуститься во все тяжкие. Наконец, не могло быть и речи о присутствии женщин на банкете.

Банкет в честь Россини 16 ноября 1823 года, в котором приняли участие сто семьдесят подписчиков, представляет собой исключение только по видимости. В большой зале «Теленка-сосунка» «г-н Россини сидел между мадемуазель Марс и госпожой Паста. Напротив героя праздника помещался г-н Лесюёр; справа от него сидела г-жа Россини, а слева — мадемуазель Жорж. Затем располагались г-жи Грассини, Чинти и Демери». Иначе говоря, все присутствовавшие дамы были либо певицы, либо актрисы, то есть женщины, которые постоянно выступали на публике и которых никому бы не пришло в голову причислять к женщинам порядочным. Во Франции в это время, как показала Анна Мартен-Фюжье, Церковь по-прежнему считала актрис грешницами, не сильно отличающимися от публичных женщин, и отказывала им в церковном погребении. Какой бы славой они ни пользовались и какими бы талантами ни блистали, в хорошем обществе они приняты не были и общаться с порядочными женщинами права не имели. Таким образом, их присутствие на банкете в честь Россини не доказывает ничего иного, кроме исключительности артистического мира, где границы между мужским и женским были несколько смазаны. В обычной жизни женщины на банкет не допускались, поскольку и буржуазия, и аристократия ограничивали сферу действия женщин исключительно домашним кругом; публичное же пространство и публичные дебаты считались делом сугубо мужским. Впрочем, и сами трапезы после Революции приобрели по преимуществу мужской характер; известно, например, что Гримо де Ла Реньер не поощрял присутствия женщин на устраиваемых им гастрономических обедах[162]. Я нашел лишь одно исключение, да и то предположительное: в отчете о банкете в Труа в честь Казимира Перье говорится, что в конце трапезы супруги главных местных нотаблей получили возможность выразить свое почтение госпоже Перье, из чего, по-видимому, можно сделать вывод, что эта последняя, сопровождавшая мужа, была допущена к пиршественному столу; однако ее статус как супруги героя дня был совершенно исключительным[163]. Зато нередко случалось, что дам и девиц приглашали взглянуть на пиршественную залу уже после десерта и произнесения тостов. Как правило, именно они занимались сбором пожертвований, что соответствует одной из их традиционных социальных ролей — роли благотворительницы[164]. Однако, судя по документам, некоторые дамы и девицы питали нескрываемый интерес именно к политической стороне праздника, в котором участвовали их супруги или братья (невозможно вообразить, чтобы они были допущены туда, где не присутствовали их родные[165]); можно также предположить, что некоторые из гостей желали получить свидетельство о благонравном поведении и развеять подозрения, которые неминуемо возникли бы в маленьких городках и замкнутых обществах, если бы никто не мог удостоверить, что на этих собраниях в самом деле царит тот идеальный порядок, о каком сообщают местные газеты.

В конце трапезы, за десертом, наступало время тостов, когда сотрапезники поднимали бокалы, как правило наполненные шампанским, сначала за здоровье короля, затем за королевскую фамилию, а затем за героя или героев праздника. Но случалось, что тосты произносились также за Хартию, за палату пэров или депутатов, за национальную гвардию и даже за Торговлю, за Земледелие или за процветание города Ангулема. Тосты были призваны выразить цель, объединяющую гостей, их общие чаяния. По этой причине либералы, сочиняя пародию на банкет своих противников-клерикалов, могли вложить в их уста «тосты за пересмотр конституции, за взятие Франции в опеку, за презрение к шарам, за право двух ветвей власти навязывать свою волю третьей и за истребление всех тех, кто не принадлежит к числу иезуитов»[166]. По той же причине первый тост, как и на масонских банкетах, всегда произносился за здоровье короля; он мог оказаться и последним, однако обойтись без него было невозможно. «Французская газета», которая забыла или притворилась, что забыла в 1830 году о банкетах в «Радуге» и на улице Горы Фавор, возмущалась тостом, произнесенным в «Бургундском винограднике»:

Старинный и почти повсеместно распространенный обычай требовал, чтобы тосты произносились только за десертом[168]: древние греки сначала ели, а уж потом начинали пить. Одно из возможных объяснений этому обычаю дал Гримо де Ла Реньер при Империи, двадцатью годами раньше той эпохи, о которой говорим мы: во время десерта веселость гостей достигает верхней точки, все расслабляются и радуются, а поскольку все кушания уже съедены, можно наконец отослать слуг (которые могли бы оскорбиться слишком вольными речами или стали бы их пересказывать приятелям, а в самом худшем случае отправились бы с доносом в полицию)[169]. В этом контексте становится более понятно, почему такое шокирующее впечатление производили бессловесные либеральные банкеты 1818–1820 годов: вставал вопрос, может ли банкет без тостов считаться настоящим банкетом? Становится также понятно, почему роялисты не принимали эти банкеты всерьез: как получать удовольствие на праздниках, где гости так мало доверяют друг другу, что даже не произносят тостов? Как не соскучиться на них до смерти и как решиться поприсутствовать на них вторично? Что же касается обычных банкетов, на них тосты, а равно и речи, толкующие их смысл и отвечающие на них, были обычно достаточно многочисленны, но, хотя и готовились заранее, сравнительно коротки: поскольку самые подробные отчеты — в специально изданных брошюрах — посвящали тостам всего несколько строк, можно предположить, что в ту пору банкет не был поводом для речей. Единственными ораторами, которым порой приходилось импровизировать, становились герои праздника; они, как Люсьен де Рюбампре, были обязаны разом и поблагодарить за оказанную им честь, и произнести ответный тост.

Но обычно тостами дело не ограничивалось: праздник считался неудавшимся без нескольких стихов, а главное, без каких-нибудь куплетов «на случай», как выражались в ту пору. Местный поэт декламирует несколько строф своего сочинения в честь героя банкета или исполняет песню на злобу дня. Стихотворения и песни чаще всего не отличаются большим мастерством, но пренебрегать ими было бы серьезной ошибкой: во-первых, потому, что в ту пору в стихах можно было высказать то, чего нельзя сказать в прозе (или по крайней мере высказать иначе, чем в прозе)[170], а во-вторых, потому, что современники придавали этим стихам огромное значение: брошюры, о которых мы только что упомянули, воспроизводили эти сочинения полностью, какими бы пространными они ни были. Мы ничего не поймем в популярности Беранже в среде либеральной буржуазии, если забудем о значительном месте, которое песня занимала в ту пору в общественной жизни, даже в жизни элит: публика слушала песни внимательно и знала их очень хорошо. В число гостей всегда входило какое-то количество стихотворцев или сочинителей песен; конечно, все они занимались поэзией как любители, но сегодня перечень их изумляет. Действительно, поскольку обыкновение петь в конце парадного обеда в течение XIX века вышло из моды в хорошем обществе, мы склонны полагать, что обыкновение это всегда носило исключительно простонародный характер. Поэтому Жан Тушар с некоторым недоумением сообщает, впрочем не настаивая на этом, что в эпоху Реставрации самые известные политические деятели «не гнушались» сочинением куплетов на случай[171]. Мастером этого дела был, например, юный Шарль де Ремюза, лидер либеральной молодежи, получивший от природы самые разные дары (он, например, сочинил для своего свадебного банкета прелестную песенку под названием «Привидение» — намек на возвращение Казимира Перье в замок Визиль после нескольких лет отсутствия)[172]; но гораздо удивительнее другое: и Лене, министр внутренних дел в 1816–1817 годах, и Мартиньяк, председатель Совета министров в 1828–1829 годах, тоже не чуждались этого занятия! Во Франции, говорили тогда, «все кончается песнями». Это, конечно, неверно применительно к нашему времени, это, к великому сожалению баронессы Стафф, было неверно уже в конце XIX века, но это было вне всякого сомнения верно в эпоху Реставрации: сочинить песню и исполнить ее на большом банкете, как это сделал Беранже со «Священным союзом народов» в Лианкуре во время праздника, устроенного в честь освобождения французских земель, означало высказать свою политическую позицию, а для начинающего поэта или честолюбивого юноши — еще и привлечь внимание к собственной персоне или собственному таланту[173]. А если герой праздника был в состоянии немедленно или спустя недолгое время ответить в стихах на адресованные ему куплеты, как, например, сделал в Эдене в сентябре 1828 года депутат от Па-де-Кале Дегув де Нунк, это лишь умножало его славу.

Зная, какую важную роль играли тосты и песни на любом банкете, мы лучше поймем, какое шокирующее впечатление производили бессловесные банкеты первых лет Реставрации. Мог ли праздник считаться удавшимся без тостов и песен? Либералы отвечали на этот вопрос положительно, и у них были на то свои резоны, однако, как мы видели, уже весной 1820 года они очень охотно возвратились к старой системе: можно предположить, что их аргументация не вполне убеждала их самих, а главное, бессловесные банкеты мало годились для мобилизации общественного мнения, потому что информация, транслируемая датами, музыкой, убранством залы, была лишь подразумеваемой, а значит, нуждалась в дешифровке. За редчайшими исключениями, либеральные банкеты следующего периода сопровождались тостами, как правило весьма многочисленными, хотя обязательный первый тост за короля звучал на них не всегда. Чаще всего к тостам прибавлялись и песни. Таким образом, банкеты протекали как «настоящие семейные празднества»: респектабельность гостей, благопристойность их поведения позволяли всем забыть о разногласиях, слиться в едином порыве, проникнуться доверием друг к другу. Однако очевидно, что семью, как и общество в целом, либералы понимали не совсем так, как их противники-роялисты.

Старые истории Реставрации, написанные с либеральных или республиканских позиций, рассматривают начало 1820‐х годов под знаком карбонаризма. Это очевидно для всякого, кто читал рассказы о заговорах в Бельфоре и Сомюре или страницы, которые историки XIX века посвятили аресту, процессу и казни капитана Валле в Тулоне или судьбе четырех молодых сержантов из Ла-Рошели, не предавших своих товарищей и гильотинированных на Гревской площади. Рассказы эти полны потрясающих сцен, достойных внимания драматургов и кинематографистов: всадники, скачущие навстречу Лафайету, чтобы предупредить его о разоблачении бельфорского заговора и в последний момент направить его экипаж в другую сторону; позорный столб в Меце, усыпанный цветами и лавровыми ветками сразу после того, как палач привязал к нему карбонария, приговоренного к этому унизительному наказанию; народное поклонение капитану Валле: его тайно похоронили за кладбищенской оградой, но в 1830 году могилу удалось обнаружить, потому что во время погребения кто-то бросил в нее персиковую косточку и за восемь лет на этом месте выросло персиковое дерево… В романтичности и романичности карбонаризму не откажешь[174].

Вдобавок карбонаризм вызывает интерес, потому что окружен тайной. Его ритуалы, секретные собрания, устрашающий церемониал принятия в члены общества, характер даваемых клятв; его происхождение из Неаполя и, в более дальней перспективе, из Франш-Конте; его возможные связи с другими европейскими либеральными тайными обществами; его наследники, от реформированных карбонариев Буонарроти[175] до тайных обществ Бланки, — все это возбуждало романические умы и подпитывало фантазмы тех, кто свято верит в тайные пружины политической жизни, в зреющие под покровом ночи (а то и под покровительством Сатаны) заговоры, участники которых подают сигнал к революциям или даже стремятся затянуть в свои дьявольские сети все общество целиком. Понятно, какую выгоду может извлечь из этого видения мира историческая паралитература, продолжающая традиции давно прекратившего свое существование «Международного журнала тайных обществ». В недавнее время гораздо более серьезные исследователи осознали, какой огромный интерес представляет карбонаризм для исторической и политической науки: до Второй мировой войны и Сопротивления в истории Франции не существовало тайного движения подобного размаха, в котором, по всей вероятности, участвовали около пятидесяти тысяч человек, в том числе многие будущие видные государственные деятели Июльской монархии и большинство республиканских и социалистических политиков этого поколения. Так вот, глобальный переход к тайной деятельности, принятие иерархического тайного общества как главной (хотя и переходной) формы политической ассоциации ставят перед политологом множество вопросов об использовании тайны в политике. Одним словом, со всех точек зрения карбонаризм представляется явлением крайне увлекательным[176].

Тем не менее мне кажется, что увлекаться этой романической заговорщической стороной карбонаризма не стоит. Не стоит также издеваться над неловкостью заговорщиков, над лидерами карбонариев, якобы проявлявшими трусость или цинизм, над прискорбной неудачей всего движения, как уже давно поступали неумеренные поклонники эпохи Реставрации. Все это проанализировано, пересмотрено и объяснено в фундаментальном исследовании Алана Шпитцера. Нужно продолжать его исследования и рассматривать карбонаризм как тайную либеральную партию или как деятельное и не боящееся риска крыло либеральной партии, которая, что ни говори, в ту пору в самом деле представляла нацию. В противном случае невозможно будет понять, каким образом эта партия смогла так быстро оправиться после разгрома карбонаризма и как ее организация смогла пережить репрессии, внутренние раздоры, опалу, которой подверглись некоторые ее руководители. Заговорщики существовали не в изоляции, не в окружении враждебном или равнодушном, но скорее, как столетие спустя участники Сопротивления, чувствовали себя среди современников как рыба в воде. Чтобы понять, какие узы связывали либеральную партию с французским обществом, по каким причинами тысячи студентов, судебных приставов, негоциантов и адвокатов вступали в общества карбонариев, нам придется вернуться к изучению либеральной общежительности, и в частности к политическим банкетам и другим публичным манифестациям либеральной направленности, которые возникли раньше заговоров и не прекратили своего существования в то время, когда заговоры плелись, поскольку формы эти, хотя и не нравились властям, все-таки считались совершенно законными.

Префект Шоппен д’Арнувиль, который объяснял министру Деказу тот совершенно очевидный для него факт, что он не может запретить празднества, задуманные гренобльскими либералами летом 1818 года, был администратор умеренных взглядов, назначенный на должность конституционным роялистским правительством и не заинтересованный в том, чтобы идти наперекор господствующему в его департаменте общественному мнению. Но он не только убеждал министра, что запрещать банкет было бы непредусмотрительно, он говорил, что не имеет на это права. И то была не просто его личная точка зрения; в ту пору все, от министров и администраторов до нотаблей, взявших на себя устройство банкета, решали этот вопрос точно так же. Ни в Париже, ни в провинции запретить банкет, каков бы он ни был, не представлялось возможным: ни обед в «Радуге», ни банкет на улице Горы Фавор, политическая направленность которых не оставляла ни малейших сомнений, запрещены не были. И даже 1 апреля 1830 года самое реакционное (хотя отнюдь не самое ловкое) правительство эпохи Реставрации, то, от которого, как опасались либералы, больше чем от какого-либо другого можно было ожидать возвращения к актам насилия 1815 года и к законам Старого порядка, не запретило готовящийся банкет и, судя по всему, не обдумывало такой запрет. Почему же?

В законодательстве объяснения этому мы не найдем, поэтому следует искать другие причины. Первая заключается в том, что факт собрания известного числа людей на банкете сам по себе не может считаться потенциальным источником нарушения общественного порядка. Поскольку банкеты, как правило, проводятся в четырех стенах, то происходящее там не касается администрации. Ален Корбен прекрасно показал, анализируя волнения в провинциальных театрах в эпоху Реставрации, что префекты, супрефекты и комиссары полиции чрезвычайно снисходительно смотрели на все инциденты, которые там случались, если только смута не выплескивалась наружу, на улицу и на площади[177]. Они непременно желали знать, что там произошло на самом деле, но никаких последствий для участников тамошних столкновений это не имело. С банкетами дело обстояло примерно так же. Власти внимательно следили за тем, как участники банкета целой процессией направляются к месту, где он должен состояться; еще более внимательно они наблюдали, как участники банкета расходятся, не шумят ли при этом, покидают ли залу поодиночке, маленькими группами или, что тоже иногда случалось, целой процессией (так, граждане Гательро с факелами проводили Вуайе д’Аржансона до выезда из города, где ему предстояло сесть на лошадь или в экипаж, чтобы возвратиться в свое поместье «Вязы»; участники реннского банкета долгой молчаливой процессией сопровождали Дюнуайе до его гостиницы). Однако поскольку, в отличие от театральной залы, помещение, где происходит банкет, как правило, не принадлежит к числу публичных мест, а двери и зачастую даже окна там остаются закрытыми, представители местных властей не имеют никакого права проникнуть туда официально. Нет сомнения, что и в этом случае администрация желает получить информацию о том, какие речи звучат на банкете, но по закону ее представители там присутствовать не вправе. В противном случае их бы обвинили в покушении на неприкосновенность частного жилища, в возвращении к худшим дням полицейского произвола Фуше, к имперской тирании… или к временам Белого террора, о котором все предпочитали забыть.

Вторая причина снисходительного отношения власти к банкетам связана с концепцией общества, господствовавшей среди политической и административной элиты эпохи Реставрации. Концепция эта носила сугубо иерархический характер: есть люди, к которым следует прислушиваться, общество в собственном смысле слова, и есть народ, который рассматривался то как «добрый народ», то как чернь, но его мнение в любом случае не представляет никакого интереса. Все зависело от границ: аристократы, остававшиеся приверженцами Старого порядка, проводили их очень высоко и в глубине души отказывались брать в расчет даже разночинцев, но администраторы и префекты нередко считали иначе. Люди, возвысившиеся при Империи, особенно те из них, кто сочувствовал либеральным идеям, были гораздо более открыты, вне зависимости от своего собственного происхождения: они причисляли к нотаблям всех, кому Хартия предоставила право избирать депутатов, то есть всех, кто платил триста франков прямых налогов. Возможно, они даже считали, что многих провинциальных буржуа, образованных и достаточно состоятельных, также следует принимать в расчет, поскольку на местном уровне они могут сыграть немалую политическую роль; вспомним, например, «страшного господина Гойе», который наводил ужас на всех префектов Сарты, поскольку, сам не входя в число избирателей, оказывал влияние на результаты выборов в своем департаменте, причем неизменно поддерживал либералов. Но как бы там ни было, отношение к этим двум классам граждан не могло и не должно было быть одинаковым. С народом административные элиты обращались либо — в спокойные времена — с добродушным патернализмом, либо — при малейших беспорядках — с чрезвычайной жестокостью. Чуть ниже мы увидим проявления этого добродушия, которые многие историки Реставрации противопоставляют холодному бездушию элит Июльской монархии. Однако следует иметь в виду, что если люди из народа осмеливались предъявлять властям какие-либо требования или высказывать политические убеждения, этим дерзким смельчакам затыкали рот без всякой жалости.

Мы уже упоминали кровавое подавление восстания в Дофинé в мае 1816 года. Во время голода 1816–1817 годов чрезвычайные суды все чаще выносили смертные приговоры, чтобы восстановить порядок и запугать чернь: вспомним четыре казни в Сáнсе, о которых правительство Деказа объявляло повсеместно. Следует напомнить также о десятках приговоров, которые выносились бедным людям, в сущности, за их политические взгляды. Приведем два примера из тысячи: крестьянин из департамента Манш, укрывавший в своем доме бывшего члена Конвента «цареубийцу» Ле Карпантье, который тайно вернулся во Францию, был приговорен в 1819 году к восемнадцати годам тюремного заключения (тогда как сам Ле Карпантье получил срок на восемь лет меньший)[178]; в департаменте Эндр и Луара девица Кутюрье, двадцатиоднолетняя прачка, была приговорена за крамольные речи к шести месяцам тюрьмы и штрафу в 50 франков; между тем, чтобы заработать такую сумму, ей пришлось бы трудиться целых полтора месяца[179]. Зимой 1815–1816 годов несчастная имела неосторожность сказать: «Весной фиалки расцветут вновь». Еще в 1829–1830 годах людей из народа регулярно приговаривали к нескольким месяцам тюрьмы только за то, что в подпитии они начинали кричать: «Да здравствует император!» В результате режим не столько запугал население, сколько его озлобил.

Напротив, отношение к нотаблям, крупным или мелким, после окончания Белого террора существенно смягчилось. Стало невозможно проводить у них обыск без мандата, бросать их в тюрьму из‐за простых подозрений. За этим строго следили адвокаты и либеральная пресса, и обычные суды становились на их сторону. Исследователи, анализировавшие разные эпизоды истории карбонаризма, не раз удивлялись этой чрезвычайной снисходительности властей по отношению к людям, входившим в верховную Венту, таким как Лафайет, Вуайе д’Аржансон, Корсель, Манюэль, Жак Кёклен… Между тем, хотя обвиняемые, как, например, четыре сержанта из Ла-Рошели, даже под страхом смерти, невзирая на давление и посулы, их не выдавали, самые разнообразные признаки и свидетельства указывали на их причастность к деятельности карбонариев; однако, к великому негодованию некоторых ультрароялистов, власти не считали возможным отдать вождей карбонаризма под суд, даже если их участие в заговорах, имевших своей целью свержение монархии, было очевидным, а в случае Лафайета еще и подтверждалось его собственным признанием. Времена Ришелье и Сен-Мара остались в прошлом.

Как же можно было в этих условиях запретить банкет, устраиваемый в честь Лафайета и его единомышленников? Как можно было запретить почтенным гражданам, в большинстве своем избирателям, одним словом, нотаблям, выразить этим людям свою признательность? Если администрация и вздумала бы запретить банкет или по крайней мере проявила снисходительность по отношению к тем людям, которые хотели силой помешать его проведению, тогда правительство могло навлечь на себя обвинения в попрании священнейшего права, гарантированного Хартией, а именно личной свободы. Правительство, осмелившееся запретить банкет нотаблей, — правительство тиранов, нарушившее основополагающий общественный договор; против такого правительства подданные имеют право восстать.

Одно происшествие, описанное, в частности, в «Истории двух Реставраций» Волабеля, в этом отношении крайне показательно[180]. Мы уже упоминали выше, что в связи с карбонаризмом следует вести речь не об эзотерическом тайном обществе, включающем в себя несколько сотен фанатичных заговорщиков, а о «подпольной либеральной партии», насчитывающей, по всей вероятности, десятки тысяч членов. Известно также, и это прекрасно сознавали современники, что карбонаризм никогда не был движением народным, но пополнялся в основном за счет буржуазии, юристов и адвокатов, негоциантов и приказчиков, студентов и мелких чиновников, а также низших чинов армии (четыре сержанта из Ла-Рошели). Это правило знало лишь одно исключение — мощное тайное общество под названием «Рыцари Свободы», которое возникло независимо от парижских карбонариев и действовало в среднем и нижнем течении Луары. В него входили представители местной мелкой и средней буржуазии (зачастую те, кто приобрел во время и после Революции конфискованную собственность эмигрантов), а также отставные солдаты, виноделы и луарские лодочники — публика по-настоящему народная. Поскольку некоторые из их лидеров постоянно сносились с парижскими эмиссарами, желавшими насадить в здешних краях карбонаризм, «Рыцари Свободы» все вместе присоединились к общенациональной организации и оказались причастны к самым серьезным заговорам весны 1822 года, в частности к неудавшемуся походу генерала Бертона на Сомюр. Так вот, эта революционная организация возникла из‐за запрещения банкета, а точнее, из‐за попытки его запретить осенью 1820 года. Лафайет и Бенжамен Констан, депутаты от Сарты, приехали повидать своих избирателей, а те устроили в их честь банкет. Затем Лафайет вернулся в столицу, а Бенжамен Констан принял приглашение посетить Сомюр. Как и в большинстве городов региона, буржуазия и простой народ в Сомюре были душою «патриоты»; они свято чтили наследие Революции и тревожились за его сохранность в регионе. Вдобавок именно в этот район после Ватерлоо и вступления во Францию иностранных войск отступили последние отряды французской армии (роялисты любезно именовали их «луарскими бандитами»). Белый террор сопровождался здесь особенно жестокими карами: вспомним хотя бы беззаконные аресты и приговоры в Люине, городе в полусотне километров от Сомюра вверх по течению Луары, — те самые, которые отважно разоблачил Поль-Луи Курье. Но Сомюр отличался от других маленьких городков «синего» Запада тем, что в нем располагалась знаменитая Кавалерийская школа, а в 1820 году в ней учились специально отобранные молодые люди роялистских убеждений. «Шумные, вздорные, пылкие сторонники Бурбонов, учащиеся школы по первому же сигналу, при первой же стычке выступали единым фронтом против местного населения». В течение всего лета здесь, почти как в столице, постоянно случались какие-то происшествия. Вот что пишет Волабель:

Волабель заключает:

Бенжамен Констан в самом деле никогда не входил ни в какие тайные общества и, покидая город, выразил надежду, что страсти здесь утихнут, но тем не менее оставил за собой право сделать случившееся достоянием гласности. Между тем местные либералы были разочарованы: хотя некоторые из них смогли отобедать в обществе своего кумира, им пришлось отказаться от задуманного крупного мероприятия — обеда по подписке на 120 персон. В этом случае, с их точки зрения, городское начальство перешло предел дозволенного. Власть, которая весной того же года ограничила свободу печати и гарантии личной свободы граждан; власть, чьи адепты вознамерились помешать проведению банкета в честь такой почтенной особы, как Бенжамен Констан, — подобная власть сегодня безусловно неспособна защитить священнейшие права личности, а завтра, возможно, сделается деспотической. Легальных средств ей противостоять или по крайней мере выразить свое мнение больше не осталось; отныне переход к тайной и неузаконенной деятельности полностью оправдан.

Таким образом, ни один администратор не возьмет на себя смелость запретить банкет, если его задумали устроить нотабли любого города, большого или маленького. Он может лишь надеяться на то, что некоторые депутаты от оппозиции последуют примеру аббата де Прадта. Он, будучи в 1820 году проездом в Клермоне и выслушав серенаду, исполненную в его честь, «имел довольно ума, чтобы отказаться от банкета, который некая секта [самые пылкие либералы] желала устроить в его честь, и выехал в свое поместье близ Иссуара»[181]. Однако, как признавал в своем ответе префекту Изера министр внутренних дел: «Противиться устройству подобных банкетов значило бы навлечь на себя обвинения в произволе, а это, пожалуй, нежелательно; мудрая же политика состоит в следующем: отстранять от банкетов людей здравомыслящих и равнодушных, надзирать без шума, но пристально за ходом этих сборищ, узнавать в точности имена главных зачинщиков и пребывать в готовности ответить на происшествия более серьезные, которые могут напрямую нарушить общественное равновесие»[182]. Администратор может, а зачастую полагает даже, что обязан воздвигать как можно больше препятствий перед организаторами того, что рассматривается «как деяние если не враждебное государству, то во всяком случае оппозиционное по отношению к нему». Префект может помешать сдаче внаем театральной залы, если она находится в собственности города; если же она принадлежит частному лицу, можно намекнуть этому собственнику на все, чем тот рискует, сдав ее: многие влиятельные особы из местной элиты могут в отместку порвать с ним или выказать ему свое нерасположение. Префект может оказать давление на гостей, указав им на неприличие их поведения или на риск, которому они себя подвергают: ведь они попадут в весьма смешанное общество, окажутся рядом с особами куда более низкого состояния. Префект может также отказаться дать в распоряжение организаторов банкета нескольких жандармов или пожарных и предоставить комиссарам самостоятельно справляться со всеми проблемами. Наконец, он может рискнуть и, назначив прием в префектуре на тот же день, что и банкет, поставить нотаблей перед выбором: кто не с правительством, тот против него… Именно так поступил префект департамента Об осенью 1829 года; он пригласил гостей в префектуру в тот же вечер, когда местные либералы чествовали своего депутата Казимира Перье. Сколько можно судить, он был доволен успехом своей уловки, поскольку таким образом сумел отвратить от банкета оппозиции всех чиновников и даже, на что он поначалу не рассчитывал, основных членов суда и торговой палаты. Тем не менее банкет, как и в предыдущие годы, состоялся, причем в нем участвовали более ста шестидесяти подписчиков[183]. Как бы там ни было, очевидно, что если банкет, так же, например, как и серенаду, можно было запретить в публичном пространстве, то в случае, когда для банкета отводилось пространство частное, администрация не могла противиться его проведению; главное, чтобы нашлись нотабли независимые и решительные, готовые взять на себя инициативу и выполнить намеченное. Власти тем более не могли выступать против банкетов, что, напомним, и их участники, и их противники видели в банкетах прежде всего праздник. Но отнюдь не только праздник.

«Великие бедствия грядут неотвратимо» — название процитированного удивительного текста кажется вполне естественным[233]. Нетрудно и нарисовать портрет автора этой пророческой, заклинательной прозы, который прорицает вслух и выделяет голосом те слова, которые в печатном тексте выделены курсивом. Современники хорошо знали имя этого пророка, которого либеральные газеты время от времени с удовольствием цитировали, — отец Мерсье, редактор малотиражного ежеквартальника под названием «Апостолическая газета», выходившего с подзаголовком «Газета религиозная, церковная» и, как уточняла виньетка, «под эгидой католической ассоциации Сердца Христова». Иными словами, то был орган ультраправых католиков-ультрамонтанов, враждебных как Хартии, так и галликанству и готовых подписаться под фразой аббата Розана: всякая Конституция есть цареубийство. Единственное, что может поразить в приведенном образце пламенного красноречия, это дата его публикации, которая постфактум в самом деле сообщает ему пророческий характер: дело происходит в конце февраля 1830 года, за месяц до банкета в «Бургундском винограднике», через двенадцать дней после большого благотворительного бала в Опере в пользу неимущих, пострадавших от чрезвычайно суровой зимы, — бала, в котором принял участие «весь Париж» во главе с молодыми принцами Орлеанскими, но который благочестивый двор Карла Х намеренно проигнорировал[234].

В эпоху Реставрации раздающееся из уст или выходящее из-под пера проповедника осуждение танцев и оперы не выглядит неожиданным. Известно, что для миссионеров и части молодых священников, которые, подобно кюре из Ара[235], всерьез надеялись возвратить французов к католической вере, борьба с врагом рода человеческого предусматривала запрет танцев, занятия безнравственного, и осуждение театра — искусства, использующего дьявольскую иллюзию, — вкупе с театральными актерами. Известно также, что, поскольку жители и городов, и деревень страстно любили танцы и театр — главные коллективные развлечения той эпохи, пользу из этого весьма нерасчетливого ригоризма извлекала прежде всего антиклерикальная пропаганда; вспомним хотя бы «Челобитную за деревенских жителей, которым запрещают танцевать» Поля-Луи Курье, «Миссионеров» Беранже и огромный успех, с каким представляли в эпоху Реставрации мольеровского «Тартюфа». Более удивительным кажется осуждение пиров; чревоугодие испокон веков считалось смертным грехом, но введение пиршеств в число предвестий революционной катастрофы вызывает недоумение.

Все дело в том, что хотя слово «банкеты» наш пророк не употребляет, речь идет именно о них (и о политическом использовании банкетов либералами). Литтре замечает походя, что святоши XVII века не любили употреблять слово «банкет» (banquet) в профанном смысле; они прибегали к нему, только когда говорили о «духовном пире», «Святом Причастии», «пире избранных», «небесном блаженстве»; возможно, что сотрудники «Апостолической» исходили из тех же ограничений. Несколькими месяцами раньше та же газета писала: «Господин генерал де Лафайет, ветеран Революции, бывший командующий национальной гвардией, разъезжает по Дофине и Оверни, дабы показаться своему народу среди танцев и банкетов»[236].

Упомянутый генерал Лафайет в своих письмах подтверждает, что так называемые гражданские банкеты были для него повседневной рутиной: «Я отправился в Мо на собрание избирателей. Эти приемы с участием депутатов-конституционалистов входят в моду; это вещь хорошая, особенно если бы все избиратели умели, как люди из Мо, ясно и четко выражать свои патриотические пожелания. „Коммерческая газета“ привела все тосты и короткую речь, в которой я постарался подвести им итог в назидание всем»[237]. Поскольку до сих пор этот феномен остался почти незамеченным, стоит остановиться на нем поподробнее. Ведь то были, как очень точно почувствовали представители крайне правого духовенства, если не предвестия революции, то, во всяком случае, систематически повторяющиеся акции по мобилизации общественного мнения. «Знаменитый банкет в „Бургундском винограднике“» не только не представлял собой явление исключительное, но, напротив, прекрасно вписывался в то, что можно назвать первой кампанией банкетов.

Итак, какие бы должности ни занимали наблюдатели, какие бы убеждения ни исповедовали, к какому бы лагерю ни принадлежали, все они отмечали увеличение числа банкетов после падения «плачевного министерства» Виллеля, которое Карл Х был вынужден отправить в отставку после сокрушительного поражения министерских кандидатов на выборах осенью 1827 года. Мы не можем привести полный список этих банкетов, но сам факт не подлежит сомнению: летом 1829 года, незадолго до назначения министерства Полиньяка, молодые республиканцы из «Трибуны департаментов» отмечали, что «по крайней мере в этом году наши почтенные депутаты — и мы их с этим поздравляем — смогут не отвлекаться от сельского отдохновения ради оваций и банкетов. Надежды 1829 года не вдохновляют Францию так сильно, как обещания года 1828-го»[239]. Несколько месяцев спустя, ликуя по поводу спасительного ужаса, который новое министерство якобы наводит на либералов, ультрароялистское периодическое издание утверждало, что этим летом резко уменьшилось число «тех конституционных банкетов, которые шли густой чередой в прошлом году»[240]. Отчего же «в прошлом году» этих банкетов было так много?

Первые либеральные банкеты эпохи Реставрации были, как мы видели, устроены избирателями в честь их верных депутатов, их добрых и честных представителей. Происходили эти банкеты довольно редко, прежде всего, конечно, потому, что обычай этот еще не привился повсеместно, а также потому, что их считали оппозиционными, да и депутатов, достойных подобной чести, было немного. После поражения Виллеля на выборах в октябре 1827 года ситуация переменилась коренным образом. Если в «возвращенной палате» 1824 года от левых депутатов уцелела лишь горстка, то теперь их в парламенте заседало около ста семидесяти человек. Все «звезды» партии вернули себе мандаты, а к ним присоединилась когорта бойких новичков, стремящихся проявить себя на парламентской трибуне. Многие французские города обзавелись собственными депутатами, достойными банкетов, и жители этих городов, которые зачастую впервые сумели выбрать в палату депутата-либерала, с особой охотой такие банкеты устраивали: например, весной 1829 года, вскоре после марсельских частичных выборов, марсельцы почтили банкетом своего нового депутата Томá; незадолго до этого избиратели-патриоты из Нижней Луары, стараниями которых их департамент впервые начиная с 1820 года получил двух депутатов-либералов, братьев Сент-Эньян, собрались устроить банкет в их честь[241]. Многие из этих банкетов служили прежде всего выражением радости, облегчения от того, что «плачевное министерство» и его местные ставленники утратили власть; кроме того, они выражали и надежду на будущее.

В самом деле, в тот момент можно было надеяться, что будущее не обманет этой надежды. Карл Х расстался с Виллелем скрепя сердце, но все-таки сделал этот шаг, а во главе нового кабинета поставил почтенного бордоского адвоката Мартиньяка, который опирался в палате на большинство, включающее в себя депутатов правого центра, роялистов-конституционалистов, левых и даже крайне левых. Ультрароялисты оказались в оппозиции; впрочем, положение нового кабинета оставалось весьма непрочным. Самым слабым местом министерства было, конечно, весьма недоверчивое отношение к нему самого монарха, но не улучшала дела и пестрота поддерживающего его большинства: в нем депутаты правого центра, пылкие роялисты, многие из которых поддерживали предыдущий кабинет, соседствовали с людьми, преданными правящей династии, может быть, и искренне, но в любом случае с весьма недавних пор и, скорее всего, на определенных условиях; а иные из тех, кто входил в это большинство, вообще в прошлом принадлежали к числу карбонариев.

Так же обстояло дело во всей стране. Либералам стало гораздо легче устраивать банкеты начиная с лета 1828 года, потому что отныне участие в них не означало открытой враждебности правительству и даже династии. Большинство префектов уже не возражали против того, чтобы избиратели чествовали своих депутатов; участие должностных лиц, чиновников, мэров в этих празднествах само по себе не могло уже вызвать недоверие, порицание, отставку; власти начали предоставлять для банкетов муниципальные залы и даже здания государственных учреждений. Некоторые префекты довольствовались строгим нейтралитетом; например, именно так, строго нейтрально, префект Арденн, департамента прежде очень спокойного, докладывает о банкете, устроенном 16 августа 1828 года в честь Кюнена-Гридена нотаблями Седана[242]. Подчас, когда депутаты проявляли слишком откровенную приверженность либерализму, к отзывам префектов примешивалась нотка неодобрения: мы уже цитировали доклад префекта департамента Алье, посвященный банкету, который жители Мулена устроили в честь депутатов Траси и Ришмона; на этом банкете отсутствовали некоторые другие депутаты от Алье, зато в числе чествуемых фигурировал г-н де Шонен, владевший землями здесь же в Алье, но в парламенте представлявший департамент Сена и вдобавок принадлежавший к крайне левой. Зато некоторые служащие проявляли исключительную терпимость; например, префект Ардеша Обер, назначенный новым правительством на место благонамеренного ультрароялиста, писал министру в феврале 1829 года: «Политические обеды состоялись в Прива, Турноне и Анноннé. Я счел своим долгом принять приглашение, сделанное мне избирателями Прива, и рад, что принял такое решение. Моему взору предстало зрелище порядка и взаимного доверия, а до ушей моих доносились исключительно речи, благоприятствующие общественному спокойствию и лестные для правительства и его главных служителей»[243]. В течение тех полутора лет, когда у власти находился кабинет Мартиньяка, подобное приглашение, адресованное местным администраторам, вовсе не было чем-то исключительным: точно так же поступили либералы из Рошфора или из Эльбёфа[244]. Сходным образом избиратели Шаранты, устроившие 15 декабря 1828 года банкет в честь всех депутатов своего департамента и их коллеги Мартелля, депутата от Либурна, пожелали, чтобы префект председательствовал на этом празднике. Поскольку префект остался в Бордо из‐за болезни жены, приглашение принял советник префектуры, временно исполнявший его обязанности; впрочем, сначала он пожелал ознакомиться с текстом тостов и убедиться, что в них не содержится ничего враждебного государству[245]. Дело в том, что инициаторы этого собрания, как и большинство присутствовавших на нем, были либералами, но поскольку приглашение получили все депутаты, вне зависимости от их убеждений, банкет утратил характер политического высказывания. Чтобы уверить в этом министра, советник префектуры с удовлетворением отмечал, что «некоторые чиновники постарались ответить согласием, дабы разбавить характер этого собрания, имевшего совершенно определенную окраску» (быть может, он даже негласно их к этому подталкивал)[246]. Банкет прошел очень удачно, а когда «почтенный старец» барон Дюлембер произнес последний тост, заранее не предусмотренный, «За отсутствующих депутатов!», восторгу собравшихся не было предела. Этот тост, который прозвучал как призыв ко всеобщему согласию, был встречен громом аплодисментов и криками «Да здравствует король, да здравствует королевская фамилия!» Пожалуй, комментировал советник префектуры, «зачинщикам этого собрания не хватило такта, рождаемого опытностью, а между тем без него невозможно объединить под одним знаменем людей, чьи политические убеждения совпадают не полностью». В этой фразе смысл операции и сопутствующие ей трудности обозначены вполне ясно; можно предположить, что, подобно ангулемцам, устроители большей части банкетов 1828 года призывали к примирению и поддержке всех без исключения депутатов департамента и правительства короля. Либералы, поверившие в возможность компромисса, принимали сторону династии безоговорочно, банкет в Ангулеме начался с тоста за короля, затем последовал тост за здоровье дофина, королевской фамилии и герцога Бордоского, и только после этого прозвучали тосты за живые силы нации, иначе говоря за должностных лиц, за армии сухопутную и морскую, за сельское хозяйство, торговлю и промышленность[247]. Участники подобных банкетов надеялись, что в стране сохранится единодушие нотаблей и она будет мирно совершенствоваться, идя по конституционному пути. Как известно, надежды эти не сбылись.

Рост числа банкетов в этот период свидетельствует также о том, как динамично развивались cообщества провинциальных либералов. Впервые это стало очевидным предыдущим летом благодаря неутомимой и в конце концов увенчавшейся успехом деятельности абсолютно новой политической ассоциации, ядром которой стали молодые сотрудники влиятельного интеллектуального издания конца эпохи Реставрации, газеты «Земной шар». Весьма необычным названием, под которым она и вошла в историю («Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут»), эта ассоциация, судя по всему, была обязана Гизо, который ей покровительствовал. Все историки французских политических партий сходятся на том, что и по целям, абсолютно законным, и по методам она стала первой крупной политической ассоциацией современного типа. Цель состояла в том, чтобы влиять на выборы, помогая вносить в списки избирателей имена тех граждан, которые платили налог, достаточный для участия в выборах, но которых префекты более или менее сознательно в эти списки включить забывали. Между тем сами эти люди, даже если желали отдать свой голос за того или иного либерального кандидата, не знали толком ни что предпринять, ни когда именно. Поэтому ассоциация учредила парижское бюро из двух десятков человек, которые не собирались в заранее определенные дни, чтобы не нарушать закон; они вооружились старыми списками, оставшимися, вероятно, еще со времен карбонаризма, и разослали своим местным корреспондентам необходимые материалы, прежде всего учебник избирателя, отпечатанный тиражом в сто тысяч экземпляров, по числу избирателей[248]. По всей стране распространялось также огромное количество книжечек и брошюр, призванных укрепить молодое поколение либералов, которые еще не имели права голосовать, в их убеждениях; одно из самых знаменитых таких сочинений называлось «Письмо юного пэра Франции к французам-сверстникам»; написал его будущий министр Луи-Филиппа, причем министр более чем заметный, Монталиве[249]. Насколько мне известно, ни в одной из этих брошюр, равно как и в тех, которые ассоциация опубликовала в течение последующих полутора лет, не содержится прямого призыва устраивать банкеты в честь достойных представителей нации. Но уже в сентябре 1827 года подозрительный префект департамента Мёрт обличает в письме к министру пламенные восхваления подписки на банкеты как способ обойти закон об ассоциациях[250]. А чуть позже мы увидим, что двум молодым сотрудникам «Земного шара», Просперу Дювержье де Орану и Танги Дюшателю, основателям «Помоги себе сам», по-видимому, принадлежала инициатива организации банкетов в честь их отцов-депутатов[251].

По правде говоря, организацией политических банкетов в департаментах активно занимались, по-видимому, отнюдь не только различные сторонники левых. Быть может, самые молодые и самые динамичные предавались этому занятию с наибольшим пылом, однако, наученные горьким опытом выборов 1824 года, даже такие политические деятели, как Казимир Перье, свято верившие в собственную значимость и наделенные в высшей степени авторитарным темпераментом, тоже регулярно принимали участие в банкетах. Зимой 1827 года Дюпен, депутат весьма умеренный, согласился присутствовать на банкете, устроенном в его честь избирателями Сарты; впрочем, уже дав согласие, он известил их, что решил представлять в парламенте не их, а Ньевр… Дело в том, что совершенно определенные политические цели организаторов этих банкетов совпадали с целями их либеральных избранников; об этом свидетельствует отрывок из брошюры с описанием банкета, устроенного в честь депутата Дегува де Нунка в Эдене (Па-де-Кале) в сентябре 1828 года:

Иными словами, избиратели из числа роялистов-конституционалистов, как они себя определяли, пользуются возможностью сообщить своему депутату свои чаяния в перерыве между двумя сессиями. Это тем более желательно, что политическая ситуация по сравнению с предыдущим годом изменилась и возникает нужда определить свое отношение к новым проблемам. Между тем закон о семилетнем сроке выборов остается по-прежнему в силе, а частичные выборы слишком редки, чтобы дать властям или депутатам ясное понятие о состоянии общественного мнения. Так вот, для избирателей банкеты становятся еще одним средством уравновесить развращающее действие власти, поскольку министерство, распоряжающееся назначениями на должности и другими средствами влияния, не внушает либералам полного доверия: Мартиньяк, бывший министр Виллеля, мог быть заподозрен в том, что создает собственную клиентелу, дабы при молчаливом согласии монарха переменить политический расклад. Со своей стороны, депутат с помощью банкета может составить себе впечатление об эволюции общественного мнения, во всяком случае мнения нотаблей в его избирательном округе. Он заинтересован в том, чтобы ничем их не оскорбить, если рассчитывает на переизбрание; это хорошо понял Казимир Перье, когда принял приглашение на банкет в свою честь от избирателей департамента Об в 1826 году, а затем, судя по всему, принимал его и все следующие годы, по крайней мере вплоть до 1829 года, причем всякий раз банкеты эти становились все более многолюдными.

Последние годы эпохи Реставрации отмечены еще одним феноменом, на сей раз парижским. В эту пору поколение ветеранов великой Революции с тревогой чувствует, что уступает пальму первенства новым поколениям, а все вообще политики тревожатся о колебаниях электората, выявленных в великой книге Шарля Дюпена «Производительные и торговые силы Франции», которая вышла в свет летом 1827 года и основные выводы которой сделались всеобщим достоянием благодаря газете «Земной шар»[253]: этим объясняется увеличение числа банкетов, которые проходят в столице с участием провинциалов, с очевидной целью постепенного укрепления полезных связей столичных либералов с единомышленниками из департаментов. Уже много лет в Париже проходили банкеты, на которых весной или в начале лета собирались несколько десятков студентов, приехавших из одного и того же региона[254]. Один из них с самого начала царствования Карла Х приобрел особенно большое значение. Поначалу ежегодный банкет пяти бретонских департаментов продолжал собрания масонской ложи «Друзья Арморики». В героическую эпоху карбонаризма эта ложа в самом деле представляла собой священный батальон, в который входили молодые бретонские студенты, выпускники лицеев Ренна и Нанта, сыновья, братья и кузены бретонских федератов 1815 года и участников манифестаций лета 1820-го. Некоторые из них впоследствии прославились, и мы еще не раз встретимся с ними в нашем повествовании; это прежде всего сооснователи «Земного шара» университетский профессор Поль-Франсуа Дюбуа[255] и фактор[256] в типографии Лашевардьера Пьер Леру, примкнувший к бретонцам, а также доктор Гепен, один из главных деятелей левой направленности в Нанте в XIX веке, и лидер студентов Робен Морери…

На заре движения бретонский банкет представлял собой своего рода точку пересечения, «где каждый год подле Лафайета, который утверждал, что принадлежит к бретонцам по матери или бабушке, собирались все наши политические, литературные и художественные знаменитости. Старый Гойе, братья Дюваль, Кератри и другие левые депутаты, Бруссе, Эллевью, да мало ли кто еще, одним словом все, кто так или иначе поклонялся революции». «Зала масонской ложи» (согласно полицейскому определению) на улице Гренельской-Сент-Оноре, где устраивался бретонский банкет, была достаточно просторной, и начиная с 1827 года сюда приходили две сотни сотрапезников. Очень рано, возможно в том же самом 1827 году, параллельно с бретонским банкетом стал проходить под предводительством Манюэля банкет вандейский, о котором сохранилось свидетельство Огюста Шамболя, другого «синего» с запада Франции, будущего журналиста и депутата династической левой при Июльской монархии[257]. Затем настал черед других банкетов: Лафайета мы, естественно, встречаем на овернском банкете, описанном в заметке префектуры полиции в марте 1827 года; в банкете этом, который повторялся и в следующие годы, участвовала целая сотня подписчиков. В июле 1827 года состоялся лимузенский банкет, на который собралась сотня уроженцев департаментов Крез и Верхняя Вьенна, дабы воздать должное депутату Бурдо, окончательно отрекшемуся от своих ультраправых взглядов 1820 года. С благословения братьев Перье 21 июля 1828 года на банкете уроженцев Дофинé была отпразднована сороковая годовщина Визильской ассамблеи[258]; в следующем году банкет повторился[259]. Банкет уроженцев Франш-Конте состоялся впервые в 1829 году под председательством де Граммона, свойственника Лафайета[260]; несколько недель спустя на банкет под председательством адвоката и депутата по фамилии Дево собрались молодые люди из Берри. В том же году Бенжамену Констану, депутату от Нижнего Рейна, устроили банкет эльзасские студенты, а в «Конституционной» мы находим упоминание о банкете, устроенном уроженцами Вогезов[261]. Еще несколько банкетов такого рода повторятся весной 1830 года.

Для всех этих банкетов характерно, во-первых, то, что в них участвуют не только студенты, но также и «торговые» (если употребить тогдашнее выражение) молодые люди, некоторые их товарищи чуть постарше, а главное, люди зрелого возраста, нотабли местного или национального значения. В ту пору в Париже еще не существовало тех ассоциаций земляков, которые во множестве появились здесь во второй половине XIX века[262]. Самое первое благотворительное общество для помощи уроженцам одной местности было, по-видимому, основано в 1825 году трагической актрисой Дюшенуа при участии великого трагика Тальма и поэтессы Марселины Деборд-Вальмор; входили в него, вероятно, в основном театральные деятели, а целью была помощь детям из северных департаментов. В течение двух следующих десятилетий в подобных обществах, по-видимому, нуждались только мигранты-савояры. Таким образом, провинциальные банкеты конца эпохи Реставрации, судя по всему, устраивались не столько ради взаимопомощи, сколько для общения — однако общение это носило откровенно либеральный характер. Сказанное относится к бретонскому банкету, где в 1827 году первый тост был произнесен за национальную гвардию (распущенную за противостояние правительству), и Кератри потребовалось употребить весь свой авторитет, чтобы следом все-таки прозвучал тост за короля, а уж затем сотрапезники поднимали бы бокалы за падение министерства и изгнание иезуитов… Относится это и к банкетам вандейцев или овернцев, да и к банкету уроженцов Дофинé, которые в июле 1829 года объявили подписку на приобретение бюстов Барнава и Мунье для гренобльской библиотеки[263]. Что же до банкета уроженцев Франш-Конте, если, с нашей точки зрения, его главным украшением был Виктор Гюго, который, впрочем, произнес там тост довольно бесцветный, современников гораздо больше интересовала его политическая окраска, на которую указывала личность председателя, старого либерала, имевшего репутацию крайне левого, а также тосты памяти Жобеза — его собрата из департамента Юра, и присутствие Бенжамена Констана (отец которого некоторое время жил в Доле), а также других видных либералов, Греа, Лаббе де Помпьера, Баву и даже молодого адвоката Даллоза, прежде защищавшего карбонариев. Банкет уроженцев провинции Берри был устроен в честь депутатов-конституционалистов, от самых радикальных, Дево и Дюри-Дюфрена, до самых умеренных, Гаэтана де Ларошфуко (сына недавно скончавшегося Ларошфуко-Лианкура, память которого почтили тостом) и де Бонди. Там присутствовали также отец и сын Лафайеты, генерал Ламарк, Бенжамен Констан, Кератри, Дюпон из Эра, Евсевий Сальверт, Лаббе де Помпьер, Корсель… — одним словом, вся либеральная элита. А о духе этих собраний самое точное представление дает тост, произнесенный Бенжаменом Констаном на банкете уроженцев Франш-Конте и вызвавший, как нетрудно догадаться, восторг собравшихся:

6 августа 1829 года, через неделю после окончания парламентской сессии и голосования за бюджет, Карл Х распустил кабинет Мартиньяка, который он с трудом терпел на протяжении полутора лет, и наконец обзавелся министерством своей мечты. 8 августа «Монитёр» известил французов, что министром иностранных дел назначен Жюль де Полиньяк, личный друг государя, несколькими неделями раньше призванный в Париж из Лондона, где он занимал должность французского посла; что военным министром сделан граф де Бурмон, а министром внутренних дел — граф де Лабурдонне. Страна была потрясена: если недавно воскрешенная газета «Белое знамя» ликовала, если остальная ультрароялистская пресса восприняла эти известия с удовлетворением, как знак того, что с уступками покончено, остальные газеты осыпали новый кабинет сарказмами. «Кобленц, Ватерлоо, 1815 год» — формула, которой суждено было войти в историю и которая выразила отношение общества к новому кабинету, увидела свет не в газетах «Конституционная» или «Французский курьер», но в крайне умеренной и неизменно законопослушной «Газете прений». Назначение такого кабинета явно выглядело как объявление войны. Однако в течение полугода ничего ужасного он не предпринял.

Сторонники нового министерства, безусловно, были готовы к гневной реакции прессы на его назначение, и она их ничуть не удивила. По правде говоря, хотя некоторые из статей, появившихся в оппозиционных газетах, послужили основанием для судебных процессов — впрочем, малоудачных (поскольку суды не горели желанием выносить по таким делам обвинительные приговоры)[265], власти не обращали на них почти никакого внимания; они полагали, что все это не более чем искусственная шумиха и что полемики такого рода интересуют только маленький мирок парижских журналистов, а всей стране до них дела нет[266]. Роялистская пресса утверждала, что Франция любит своего короля, а он, назначив министерство по своему собственному выбору, полностью возвратил себе престиж и власть. Однако начиная с августа появились признаки, указывающие, что все обстоит противоположным образом; либералы прекрасно их уловили и сумели использовать для того, чтобы приуготовить общественное мнение к конфликту отложенному, но, как понимали все без исключения, неизбежному.

Как во времена карбонаризма, неприятие обществом нового министерства выразилось прежде всего в изменении отношения к принцессам из королевской фамилии: герцогиням Ангулемской и Беррийской, которые в то время путешествовали по стране, а главное, в овациях, которыми французы встречали тех, кого считали самыми непримиримыми оппозиционерами, Лафайета и Бенжамена Констана.

Все истории Реставрации уделяют особое внимание триумфальной поездке Лафайета по Оверни, Дофинé и Лионнé летом 1829 года. «Генерал Лафайет выехал из Парижа и узнал о назначении кабинета 8 августа, находясь в Пюи. Тотчас вожди либеральной оппозиции сообща устроили в его честь банкет: вечером город был иллюминован, а путешествие его с этих пор приобрело политический характер», — пишет старый историк Реставрации[267]. На самом деле «герой двух миров», пожелавший после двенадцатилетнего отсутствия посетить родную Овернь, двинулся в путь в середине июля, задолго до назначения нового министерства, и ему уже был оказан восторженный прием в Клермон-Ферране 18 июля, а в Иссуаре 29-го. В обоих этих городах патриотическая буржуазия устроила в его честь банкет, в Клермоне с участием полутора сотен, а в Иссуаре — сотни подписчиков. Но старый историк прав в том, что продолжение Лафайетова путешествия было совершенно триумфальным: даже в самых маленьких городках, через которые он проезжал, его встречали почетными эскортами и приветственными криками, в его честь возводили триумфальные арки, а именитые горожане считали своим долгом устроить в его честь банкет. Из Пюи, расположенного неподалеку от его родового имения, он отправился в Иссенго и Аннонне, потом посетил Вьенну, Вуарон и наконец добрался до Гренобля, у ворот которого ветеран революционных событий, первый выборный чиновник города, увенчал его серебряной короной с дубовыми листьями. Остановился он в доме Огюстена Перье, депутата от Изера, и под окнами в его честь исполнили серенаду; затем настал черед «банкета, на котором присутствовали две сотни нотаблей, среди которых господа Мерийю и Созе, в ту пору лионский адвокат[268]; в зале были также замечены господа Фор и Огюстен Перье, депутаты от Изера. На этом банкете г-н Камиль Тессер произнес тост за генерала Лафайета, а тот в своем ответе напомнил, что именно в Дофинé раздались первые голоса в защиту здравого смысла и были сделаны шаги в сторону политического равенства. „Здесь развевалось, сказал он в заключение, первое знамя свободы, здесь показались первые признаки политического равенства, здесь отыщется при необходимости якорь спасения“». Наконец, когда 5 сентября Лафайет приехал в Лион, восторги населения достигли совершенно невообразимого размаха. Десятки тысяч человек высыпали на улицу, чтобы увидеть Лафайета и составить ему почетный эскорт; назавтра в великолепной зале Гайе в его честь устроили банкет на пятьсот персон, на котором присутствовали самые видные представители лионской торговли и адвокатуры. До этого времени власти наблюдали за триумфами генерала без удовольствия, но им не препятствовали; но тут чаша терпения переполнилась и, судя по всему, администрация начала подумывать о том, чтобы положить подобным манифестациям конец. Парижские крайне правые журналисты, кстати, удивлялись тому, что это не было сделано раньше[269]. Лафайет мудро сослался на необходимость повидаться с родственниками, чтобы уклониться от приемов, которые собирались устроить ему либералы из долины Соны и из Дижона и которые придали бы его возвращению в Иль-де-Франс нежелательное сходство с возвращением Наполеона с Эльбы четырнадцатью годами раньше. Поэтому в конце сентября он без всякой огласки вернулся в свое поместье Лагранж в департаменте Сена и Марна[270].

Это триумфальное путешествие — достойный ответ на то, которое король совершил в прошлом году по востоку Франции, — было щедро использовано либеральной пропагандой: брошюры, отпечатанные десятками тысяч экземпляров, повествовали о приеме, оказанном «человеку, который служит самым верным и самым чистым воплощением всего самого славного, что есть в нашей революции», как выспренно восклицал клермонский «Друг Хартии». Прием этот воспринимался также как протест против контрреволюционных планов, приписываемых министерству. Конечно, можно сослаться на то, что Лафайет объехал лишь области, которые были известны своими патриотическими и «неблагонадежными» настроениями, от Оверни, где антидворянские предрассудки были на редкость сильны, до таких старых очагов непокорности, как Виварé, Дофинé и Лионнé. Но важно подчеркнуть, что в большей части Франции банкеты и другие либеральные выступления, начавшиеся в конце июля, не прекратились ни осенью, ни зимой. Прервавшись на время очень короткой парламентской сессии, во время которой депутаты проголосовали за адрес двухсот двадцати одного, они вновь возобновились после роспуска палаты и продолжались до начала избирательной кампании, то есть до середины мая. Наконец, в начале лета последовали один за другим банкеты в честь избранных или переизбранных депутатов. Таким образом, и до, и после банкета в «Бургундском винограднике» во Франции развернулась настоящая общенациональная кампания банкетов, во многих отношениях сравнимая с кампанией 1847 года, однако историки не обратили на нее никакого внимания, и вот уже более столетия никто о ней не вспоминает[271].

Либеральные избиратели Люневиля 2 августа 1829 года отметили обедом проезд через их город Бенжамена Констана, которого они хотели чествовать еще годом раньше. 13 и 20 августа избиратели Пембёфа и Нанта устроили обеды в честь братьев Сент-Эньян[272]. Как и в предыдущем году, банкет на сто персон был дан в честь депутата от Арденн Кюнена-Гридена в Седане 25 августа[273]; в тот же день пятьдесят пять избирателей чествовали в Гавре Дювержье де Орана-старшего[274]; Маршаля ждала восторженная встреча в Нанси, за которой 27 августа, естественно, последовал банкет[275]. Граф Дюшатель впервые согласился участвовать в банкете в свою честь, который состоялся 7 сентября стараниями его избирателей из Сен-Жени (департамент Нижняя Шаранта)[276]; Дюпен-старший стал героем двух банкетов в департаменте Ньевр: в Коне 8 сентября и в Кламси несколькими днями позже[277]; Буасси д’Англа чествовали избиратели Верну (Ардеш) 18 сентября, а де Ласкура — избиратели Нима примерно в то же время[278]; Жиро из Эна, впервые приехавшего в округ, от которого он был избран двумя годами раньше, почтили двумя банкетами, в Лоше и Шиноне 30 сентября и 4 октября[279]; депутаты от департамента Дё-Севр, к великому возмущению роялистов, приняли приглашение участвовать в банкете в Ниоре 6 октября; а депутатов от Вьенны чествовали в Пуатье[280]. Затем последовали банкеты в честь Бенжамена Констана в Страсбурге 10 октября[281], в честь Ларибуазьера в Витре 24-го[282], в честь Казимира Перье в Жуаньи 27 октября и, конечно, в Труа 30 ноября[283], в честь Лафайета и его коллег из департамента Сена и Марна в Провене 31 октября[284], в честь генерала Тиара 21 ноября в Сен-Пьере (департамент Сона и Луара)[285], в честь Дегува де Нунка, по всей вероятности, в Лилле и наверняка в Кале 23 декабря и в Аррасе 5 января[286]… а также в честь мэров Визиля и Диня, уволенных новым министром внутренних дел[287].

В общей сложности, с учетом тех банкетов, которые были устроены в честь Лафайета, — около тридцати празднеств (карта 1). Пусть даже мы не смогли собрать сведения о количестве участников каждого из этих мероприятий, понятно, что в целом подписчиков набралось несколько тысяч: на приличном банкете не могло быть меньше сорока гостей (впрочем, если верить префекту Ардеша, банкет в Верну, совсем маленьком городке, собрал всего тридцать семь человек; а на банкет в Па-де-Кале гостей пришло тридцать восемь). Это минимум, а максимум — это, конечно, пять сотен лионцев, явившихся чествовать Лафайета. «Герой двух миров» легко собрал две сотни человек в Гренобле, от ста до ста пятидесяти в Клермоне, Пюи и Иссуаре; отдать дань Казимиру Перье и Бенжамену Констану в их избирательных округах пришли по полторы сотни человек, зато братьев Сент-Эньян на банкете в Нанте ожидали три сотни сотрапезников, депутатов от Вьенны на банкете в Пуатье — две сотни, а депутатов от департамента Дё-Севр на банкете в Ниоре — сто семьдесят человек. В остальных банкетах участвовало примерно по сотне человек. Итак, можно считать, что таково и было среднее число гостей. Мы располагаем точными цифрами для двух десятков банкетов (из тридцати); общее число их участников приближается к трем тысячам. Предположив, что в десятке оставшихся банкетов принимали участие примерно по сотне человек (в основном дело происходило в маленьких городках, но, например, банкеты в Лилле и Бордо наверняка собрали больше народу[288]), мы можем сделать вывод, что осенняя кампания банкетов прошла при участии примерно четырех тысяч человек.

Карта 1. Банкеты при министерстве Полиньяка (август 1829 — июнь 1830 года).

Белые кружки — банкеты в честь Лафайета (август — сентябрь 1829 года).

Серые кружки — банкеты в честь других либеральных депутатов до открытия сессии.

Черные кружки — банкеты в честь двухсот двадцати одного депутата.

Как ни странно, банкет в «Бургундском винограднике» сохранился в памяти следующих поколений благодаря спору, который в конечном счете остался без последствий. Во время подготовительного собрания произошла размолвка между руководителями общества «Помоги себе сам». Республиканское меньшинство с Годфруа Кавеньяком во главе с негодованием отвергло предложенный тост. «Чтобы мы отдавали дань почтения королевской власти! Никогда в жизни! Если мы не сумеем воспротивиться подобной низости, то встанем и разобьем свои стаканы в знак протеста; это решено». Одилон Барро, председательствовавший на собрании, сумел посредством рациональных политических аргументов, смешанных с внятными угрозами, спасти банкет и единство либеральной оппозиции в противостоянии с министерством. Кавеньяк и несколько его друзей обиделись, но скандал устраивать не стали. Все прошло спокойно[332]. Тем не менее эпизод этот очень скоро сделался легендой среди республиканцев, которые даже стали считать его символическим рождением своей партии. И вслед за Луи Бланом все историки республиканского направления вплоть до Жоржа Вейля и Себастьена Шарлети рассказывают о нем, недооценивая при этом, как мне кажется, истинное значение банкета в честь двухсот двадцати одного депутата[333].

Вспоминать только об этой размолвке и настаивать на том, что тост за короля в самом деле был произнесен и это якобы свидетельствовало о трусости организаторов, — значит не придавать никакого значения ярости монархических журналистов, которые, как и все их современники, были чрезвычайно чувствительны к символам или к их отсутствию. Сам по себе банкет в «Бургундском винограднике» в той форме, в какой он в конце концов состоялся, выглядел не менее скандально, чем торжественная встреча Лафайета в Пюи, Гренобле и Лионе. Но чтобы это понять, нужно восстановить цепочки подразумеваемых значений, систему символических оппозиций, которые могут ускользнуть от невнимательного истолкователя, потому что современники, из осторожности или из сдержанности, не распространялись на эти темы, а через несколько месяцев после Июльской революции вообще перестали о них говорить. И если мы понимаем, какое сильное впечатление произвели бы республиканцы, разбивающие стаканы во время тоста за короля, если мы догадываемся, каким досадным оказался бы этот жест для организаторов этого гражданского праздника и какую радость доставил защитникам Трона и Алтаря, нужно еще уметь вообразить, что это пиршество могло повлечь за собой последствия куда худшие, короче говоря, нужно осознать все политические риски, какими весной 1830 года грозил сам факт организации банкета в честь двухсот двадцати одного депутата.

Предоставим слово безымянному монархическому журналисту, который вскоре после банкета в «Бургундском винограднике» опубликовал его сатирическое описание, причем изобразил банкет в виде жалкого театрального представления, «гастрономической трилогии в одном действии и трех подачах», под названием «Цена адреса (слова господ Одилона Барро, Дюма и Руссо; музыка любителя, соратника г-на Жакото; постановка господ Какелара, Бовизажа, Буасселя и Поселье; декорации и аксессуары господ Шарлье и К^о)»[334].

Итак, в зале чего-то недоставало, и все читатели того времени прекрасно знали, чего именно. Там не было ни бюста, ни портрета короля. Его место за спиной председателя занимала Хартия, одна только Хартия; и по той бесцеремонности, с какой отзывается о ней ультрароялистский публицист, ясно, что она для него значит очень мало. Отныне необходимо было выбирать между верностью королевской династии и верностью Хартии; и либералы, точно так же как и их противники, сделали свой выбор.

Однако в детальных описаниях либеральных банкетов, проводившихся в царствование Карла Х, как правило, всегда фигурирует изображение короля. Оно было почти обязательным дополнением к тосту за короля, «который поклялся в верности Хартии». Вот, например, с чего начинается отчет о банкете в Пембёфе, который 15 августа 1829 года (через неделю после назначения кабинета Полиньяка) опубликовала нантская газета «Друг Хартии»: «Зала, украшенная с изысканным вкусом, была драпирована белыми и алыми сукнами; первым в глаза бросался портрет короля — того августейшего монарха, к которому смятенная Франция простирает ныне руки с мольбой»[335]. На банкете в Ниоре, который вызвал ярость «Белого знамени», в зале стояли «бюсты бессмертного автора Хартии и того, кто поклялся ее соблюдать»[336]. Префекты, наименее доброжелательные по отношению к гостям, отмечали как самое криминальное проявление заранее обдуманной дерзости тот факт, что председатель и почетные гости сидели спиной к бюсту или портрету монарха; однако, по правде говоря, могли ли они поступить иначе? Ведь не помещать же изображение государя среди музыкантов или на противоположном краю стола? Еще весной 1830 года тост за короля сопровождает ссылку на Хартию во время большей части провинциальных банкетов, а присутствие бюста Карла Х на булонском банкете в апреле удостаивается специального упоминания: «Бюст короля был поставлен во главе стола, на возвышении»[337]. Так же обстояло дело в Сен-Кантене в конце июня во время банкета в честь Лаббе де Помпьера, который был вновь избран депутатом от департамента Эна, а вдобавок приходился дедом жене Одилона Барро[338]. Если же в каких-то исключительных случаях оказывалось, что бюста короля в ресторане нет, в прошлые годы либералы считали своим долгом запросить его у властей: генеральный секретарь вандейской префектуры в октябре 1828 года объяснял своим начальникам в министерстве, что не счел возможным отказать комиссарам банкета в честь либерального депутата Керати, устроенного в Бурбон-Вандее, в их просьбе предоставить на вечер бюст Его Величества[339].

Разумеется, мы не можем утверждать наверняка, что в главной зале «Бургундского виноградника» бюст короля отсутствовал, ибо роялисты, описывавшие праздник, пристрастны, а возможно, и плохо информированы, либеральные же листки, даже самые радикальные, никогда не стали бы подчеркивать отсутствие такого бюста. Подобные вещи не ускользают от внимания гостей, все их замечают, но никто о них не говорит, потому что в политике подразумеваемое имеет свою цену. Зато почетное место, какое отвели на банкете тексту Хартии, было отмечено газетчиками всех направлений, равно как и двести двадцать одна гражданская корона, хотя в первых отчетах либеральной прессы эта тема освещена очень слабо[340]; например, статья в «Земном шаре», появившаяся на следующий день после банкета и сочиненная, по-видимому, Шарлем де Ремюза, не говорит об этом ни слова. Факт тем более удивительный, что это одна из редких деталей, касающихся знаменитого собрания, о которой Ремюза вспомнил тридцать лет спустя, когда сочинял свои «Мемуары». «Парижская газета» от 3 апреля 1830 года дополняет статью, опубликованную накануне, следующей фразой: «Среди прочих украшений в зале были заметны висевшие над головой председателя лавровые венки, общим числом двести двадцать один, а еще выше — герб с надписью „Слава двумстам двадцати одному“. Ниже виднелась эмблема Хартии». Подчеркнем, что если в описаниях роялистских памфлетистов вышеупомянутые венки, или короны, качаются на сквозняке между колоннами, либеральный печатный орган отводит им место почетное и надежное.

В этом случае символ также имеет огромное значение. Гражданская корона была главным элементом украшения, который использовали либералы во время своих собраний в эпоху Реставрации, и его политическое значение было для всех абсолютно понятно: роялистская пресса именовала эти короны «республиканскими венками»[341]. Мы помним, что на банкете в Страсбурге и Мюлузе во времена карбонаризма места, отведенные генералу Фуа и его либеральным единомышленникам, были отмечены гражданскими коронами. В 1823 году представители Гренобля и Лиона преподнесли такие короны Манюэлю после его изгнания из палаты депутатов; гражданская корона фигурировала и на его похоронах[342]. Волабель сообщает также о фармацевте из Меца, который в тот день, когда сообщники подполковника Карона подверглись гражданской казни, сумел взобраться на эшафот и увенчать голову одного из приговоренных, прикованного железным ошейником к позорному столбу, короной из дубовых листьев[343]. Весной 1829 года на банкете в честь только что избранного адвоката Томá, первого либерального депутата от Марселя за долгий период, «лавровые венки были развешаны по стенам залы и в центре каждого из них помещалось имя депутата от оппозиции. Впрочем, два венка остались пустыми; в одном должно было находиться имя Лафайета, но марсельские либералы не осмелились на такой шаг; другой предназначался депутату Тома, но вместо имени там значилась фраза „он ждет тебя“» — так вспоминал очевидец десяток лет спустя[344]. Наконец, во время триумфального въезда Лафайета в Гренобль в сентябре 1829 года его встретил «г-н Россе-Брессон, старец семидесяти четырех лет от роду, первый избранный мэр города, и при большом стечении народа преподнес ему серебряную корону, увитую дубовыми листьями»[345]. Лафайет был чрезвычайно тронут этой честью, и гренобльская корона хранилась в замке Лагранж на почетном месте.

Корона перестала быть священной, она больше не атрибут королевской власти, ею венчают тех, кто, как объявил Карл Х в ответе на адрес двухсот двадцати одного, не пожелал понять намерения монарха и пошел против королевской воли, выраженной между тем совершенно ясно[346]. Королевская власть в тосте, произнесенном в «Бургундском винограднике», упомянута, но наравне с двумя другими конституционными органами власти: палатой депутатов и палатой пэров; тост за здоровье царствующего монарха не прозвучал, не пили также ни за здоровье его августейшей фамилии, ни за наследника престола[347]. Бюст короля больше не царит в зале. Итак, политический смысл происходящего совершенно ясен: для парижских избирателей, собравшихся в зале ресторана в предместье Тампля, особа короля более не священна, если когда-нибудь таковой и была. Об этом можно было догадаться уже после похорон генерала Фуа — парижского ответа на коронование в Реймсе (что очень точно почувствовал Луи Блан[348]), в ходе которого Нация короновала сама себя: достойные сыны Революции, либералы отрицали сакральность королевской власти и либо выворачивали наизнанку ее эмблемы, либо вовсе ими пренебрегали. И если многих роялистов охватывала при виде этого бессильная злоба, причина в том, что банкет в «Бургундском винограднике» не просто покусился на эмблемы королевской власти, но поставил под вопрос самую сущность реставрированной монархии, во всяком случае в том смысле, в каком понимали ее в своей мистической экзальтации Карл Х, Полиньяк и немалая часть ультрароялистской знати.

В самом деле, читая парижские газеты, вышедшие осенью 1830 года, поражаешься числу столичных банкетов. Как сказал Матье Дюма на банкете в «Бургундском винограднике» и как думали либералы той эпохи, деспотизм разделяет, а свобода объединяет. Итак, пиршественная общежительность после июля расцвела. Банкеты уроженцев того или иного департамента, такие же, как весной предыдущего года (наш врач упоминает банкет перигорцев, а 30 сентября, например, состоялся банкет эльзасцев[387]), банкеты гражданские или профессиональные, а главное, банкеты национальных гвардейцев. Парижская национальная гвардия, срочно реорганизованная после Июльской революции, насчитывала в ту пору около шестидесяти тысяч человек, то есть в нее входил каждый тринадцатый житель Парижа; возникло намерение открыть доступ в гвардию для части рабочего населения, и в начале сентября состоялся банкет, целью которого был сбор денег на вооружение и обмундирование национальных гвардейцев из числа рабочих, за которыми последовали банкеты для сбора вспомоществований бельгийцам или полякам. Национальная гвардия служила моральным оправданием режима; говорили, что Луи-Филипп так отозвался о ее первом генеральном смотре, прошедшем 29 августа: «для меня это лучше коронации в Реймсе». «Вообще национальная гвардия привлекает внимание, — пишет недавняя исследовательница этой институции. — О ней идет речь едва ли не в каждом номере „Монитёра“. Журналисты в подробностях описывают ее устройство и рассказывают даже о самых незначительных банкетах национальных гвардейцев», на которых безусловно звучал тост за короля; газеты также непременно сообщают об установке в той или иной кордегардии бюста нового монарха и о сопровождающих это событие возлияниях и празднествах[388].

Следует ли считать этот рост числа банкетов в первые месяцы Июльской монархии феноменом сугубо парижским? Вряд ли, хотя исследованы эти провинциальные банкеты куда хуже, чем те бесконечные братские банкеты, которые весной 1848 года следовали за посадкой деревьев свободы. Достаточно взять пример, выбранный почти наугад, а именно департамент Сона и Луара, имевший репутацию патриотического, но обычно очень мирный и тихий, и просмотреть газеты за осень 1830 года, чтобы убедиться, какое множество праздничных церемоний происходило в это время в городах и деревнях. Между тем историки об этом почти ничего не пишут, настолько мы привыкли преуменьшать значение Июльской революции и то ощущение радости, чтобы не сказать освобождения, которое испытали французы от падения старшей ветви Бурбонов и возвращения трехцветного знамени[389]. После банкета в Маконе 4 августа, к которому мы еще вернемся, «Газета Соны и Луары», орган префектуры, немедленно принявший сторону новой власти, сообщает еще о банкете 27 августа на триста персон в Сен-Жангу, устроенном в честь восшествия Луи-Филиппа на престол, о другом банкете, который 3 сентября сто сорок нотаблей устроили в честь нового супрефекта Луана, и о третьем, устроенном в честь нового мэра в коммуне Сен-Лоран де л’Эн, на берегу Соны напротив Макона. Затем последовали: 27 сентября в Кюизри банкет на 72 персоны (потому что больше не вмещалось в залу); 22 октября малые банкеты каждой роты, состоявшиеся после большого смотра 1300 шалонских национальных гвардейцев; 31 октября общий банкет более шести сотен гвардейцев в парадных мундирах, проведенный по случаю вручения знамен гражданской милиции Макона; кроме того, многочисленные банкеты состоялись в мелких коммунах, а чуть позже последовал большой патриотический банкет, собравший национальных гвардейцев супрефектуры Отена 27 ноября… Июльский режим не только погиб от кампании банкетов, но, как мы уже показали, и родился из такой же кампании, и первые его месяцы также сопровождались празднествами и банкетами; если о них потом забыли, это дела не меняет.

Ясно, что в подобных условиях банкеты могли претендовать как минимум на такую же терпимость со стороны властей, какую проявляли по отношению к ним предыдущие правительства. Хотя в первые годы июльские власти столкнулись с серьезными трудностями: карлистскими мятежами на западе страны, республиканскими и рабочими восстаниями в Париже и в особенности в Лионе, многообразными волнениями во многих городах и регионах, — тем не менее они никогда не покушались всерьез на эту фундаментальную свободу. В первые годы июльское правительство было занято восстановлением порядка на улицах, для чего был принят закон о скоплениях людей (апрель 1831 года) и о публичных глашатаях (февраль 1834 года), затем потребовалось установить жесткий надзор за ассоциациями, постоянно возникавшими в рабочей среде (апрель 1834 года), и наконец после покушения Фиески настала пора прекратить публикации, посредством которых возмутители спокойствия уже четыре года с большим успехом подрывали моральные и политические основы режима (тогда и были приняты сентябрьские законы 1835 года). Однако при обсуждении закона об ассоциациях правительство совершенно четко объявило, что он не распространяется на собрания[390].

Таким образом, за восемнадцать лет правления Луи-Филиппа состоялось огромное множество публичных банкетов всякого рода, и почти все они были в той или иной степени политизированными. Исчерпывающее описание и даже перечисление их всех невозможно без полного просмотра провинциальной прессы и провинциальных архивов. Поэтому мы ограничимся изучением лишь нескольких из них — тех, которые обладали особенными, подчас совсем новыми свойствами, позволяющими понять политические функции банкетов в эту эпоху. Некоторые из этих банкетов уже неплохо описаны, и на них мы не будем останавливаться подробно; однако чрезвычайная гибкость этой формы политической манифестации приводила к тому, что ею пользовались люди самых разных убеждений: республиканцы и карлисты, защитники порядка и революционеры, Ламартин и Гизо, — а потому ее изучение сулит множество сюрпризов и способно поколебать множество стереотипных представлений о политической жизни этой эпохи.

До сих пор мы описывали банкеты только с точки зрения политической и социальной. Политической, даже если речь шла о сакральном и театральном аспекте политики; социальной, потому что мы исследовали тесную связь банкетов с формами общежительности начала XIX века. Но теперь, когда мы дошли в своем исследовании до 1830‐х годов, мы не можем игнорировать глубокую перемену, которая наметилась в конце этого десятилетия, начала зримо проявляться в политической злободневности 1840 года, а наибольший размах приобрела накануне года 1848-го: банкет в это время стал не просто средством выражения политической или социальной позиции, как сегодня публичные собрания или уличные выступления; за несколько лет он окружил себя собственной образной системой, сделался центром обсуждений и образов не только исторических, но также религиозных, экономических, даже культурных, которые сообщили этой политической форме потрясающую идеологическую силу, отсутствовавшую у нее во времена «Бургундского виноградника». Либералы 1830 года прекрасно знали, что делали, когда вместе садились за трапезу; они превосходно владели символическими и риторическими кодами и демонстрировали за столом определенный набор гражданских добродетелей. Но в самом факте совместного поглощения пищи они не видели прелюдии к решению социальных, экономических и политических проблем своего времени. Банкет не был для них моделью или метафорой будущего государства; между тем в 1848 году он сделался таковым для определенного числа мыслителей и даже шире, для большей части французских левых. Обо всем этом мы можем судить только по одному удивительному свидетельству; это текст, написанный Жюлем Мишле через несколько лет после падения Второй республики и крушения надежд людей сорок восьмого года — надежд, которые Мишле разделял. Книга эта — единственное из сочинений Мишле, оставшееся незаконченным, — до сих пор завораживает, но и приводит в недоумение его поклонников, тем более что долгое время она была известна лишь в недостоверном варианте, опубликованном вдовой писателя; называется эта книга, как известно, «Банкет». Текст великолепный, но не столько закладывающий традицию, сколько ее завершающий. В «Народе», который Мишле опубликовал в 1846 году, никаких рассуждений об общем столе, о банкете, или пире равных, мы не найдем; даже если Мишле очень рано почувствовал политическое и антропологическое значение этой темы, все-таки своей славой она обязана не ему, а людям, которым он позже мимоходом воздал честь, но которые до Февральской революции 1848 года были для него противниками: тем социалистам, которых до сих пор слишком часто именуют утопистами, и прежде всего первому и наименее известному из них, Пьеру Леру.

Специалисты по Мишле знают эти несколько поразительных строк, к которым в свое время привлек внимание Поль Вьялланекс[467]. Несмотря на эллиптический характер, отсутствие развернутых конструкций и аргументов, — что, впрочем, ничуть не удивительно, поскольку речь идет о заметках, сделанных слушателем «малых лекций» Мишле в Нормальной школе весной 1830 года, — в этом фрагменте легко опознать любимые темы великого историка и, главное, набросок «Банкета», написанного в 1854 году и оставшегося незаконченным. Но я не собираюсь здесь сравнивать этот параграф с тем, что Мишле сочинил четверть века спустя; меня больше интересует, как и почему, под чьим влиянием родились у него эти предвидения и что они нам говорят о восприятии людьми его времени идеи банкета.

По всей вероятности, не случайно — хотя доказать это невозможно — заметки эти Мишле набросал весной 1830 года, примерно тогда же, когда состоялся банкет в «Бургундском винограднике». Тем не менее он вовсе не занимается комментированием злободневной политической ситуации; он отвлекся от курса лекций о варварах и написал нечто с неопределенным статусом: «мысль очень высокая и очень глубокая», «мысль нечеткая, но верная». Попытаемся истолковать эти слова: мысль очень высокая — понятно почему: потому что касается божественного; очень глубокая — быть может, потому, что по видимости речь идет о вещах прозаических, и только сходство в указанном отношении всех народов заставляет искать «в этом» ключ к тайне. «Нечеткая, но верная»: нечеткая, потому что идея нигде и никем не сформулирована эксплицитно и, возможно, даже не осознана. И все же она настоящая: она рождает ощутимые общественные следствия, поскольку лежит в основе реальных церемоний и выражает их смысл.

Разумеется, нам хотелось бы знать более точно, что именно хотел сказать этой записью юный историк, но, с другой стороны, нужно заметить, что фрагментарый характер этого размышления, возможно, совсем не случаен. Мишле, по всей вероятности, дошел до границы того, что возможно было помыслить в ту эпоху: тогда еще не существовало ни религиозной антропологии, ни науки об обрядах и их значении, в частности из‐за отсутствия полных и точных описаний обрядов, распространенных в Античности или связанных с другими религиями и цивилизациями[468]. В эпоху Реставрации людей, воспитанных на философии Просвещения, очень мало интересовали детали древних суеверий; статья «Культ» в «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера характеризует эпоху патриархов следующим образом:

Культ и церемонии разъединяют человечество, тогда как необходимо его объединять. Статья «Церемонии» уточняла, что религиозные церемонии следует «разделить на два класса, церемонии благочестивые и священные и церемонии поверхностные и отвратительные». Благочестивый и священный — это «естественный культ, какому предавались первые люди на лоне природы», благочестивые и священные — «церемонии, какие Господу было угодно предписать еврейскому народу»[469], а также церемонии «христианской религии, какие заповедал ее божественный основатель, а ввели апостолы и их преемники». Что же до церемоний суеверных, их надлежит отдать «на рассмотрение Философии», поскольку они выражают лишь «дурно понятые лесть, преклонение, нежность, боязнь, надежду» и зависят от «корысти, прихотей и злобы священников-идолопоклонников». Вдобавок «Энциклопедия», задавшись вопросом, в самом ли деле религиозные церемонии необходимы, приходит к выводу, что для философов они совершенно излишни, нужны же они лишь «невеждам и народу, то есть большей части рода человеческого, поскольку им простых речей недостаточно». Одним словом, можно предположить, что для себя самих адепты философии Просвещения считали знание суеверий, обрядов и церемоний необходимым лишь постольку, поскольку оно способно помочь в понимании великих литературных или философских произведений классической древности, а для этой цели уже существовали превосходные подспорья, например «Путешествие юного Анахарсиса» аббата Бартелеми. Серьезно же исследовать этот клубок суеверий не намеревались даже люди из поколения, пережившего Революцию, люди, которые видели, как эти идеи Просвещения ставятся под сомнение самим бурным ходом событий, и научились принимать все связанное с религией всерьез; у них нашлись дела поважнее, чем погружаться в детали или трактовки древних церемоний, ведь в этом случае пришлось бы либо восстанавливать верования и их смысл, чем занимался, например, немецкий ученый Фридрих Крейцер, которого Гиньо еще в 1825 году начал переводить, адаптируя для французского читателя, либо попытаться, как это сделал Бенжамен Констан, изучать религиозное чувство как таковое, создавая при этом социологическую теорию религий и настаивая, в частности, на оппозиции между религиями клерикальными и теми, которые таковыми не являются.

Итак, сторонники Просвещения презирали религиозные обряды, отстаивать же глубинный смысл этих обрядов могли лишь люди, знавшие и чувствовавшие их изнутри, традиционалисты, защитники Религии с большой буквы, единственной, католической и апостолической; но их точка зрения могла быть только апологетической.

Мишле, по-видимому, вдохновился именно рассуждением такого мыслителя — Жозефа де Местра. Поль Вьялланекс, изучивший круг чтения молодого историка, полагает, что «малая лекция» в Нормальной школе была навеяна страницей из «Санкт-Петербургских вечеров», посвященной Евхаристии; поскольку текст этот сравнительно мало известен, а между тем он способен дать представление о разнообразии возможных интерпретаций совместной трапезы, приведу его полностью:

Понятно, что Мишле и Жозеф де Местр смотрят на вещи совсем по-разному. Местр в конце жизни стал одним из мистических глашатаев традиционализма и контрреволюции; в католической религии он видел завершение всей истории человечества, а единственным законным политическим режимом считал монархию — разумеется, основанную на принципе божественного права и желательно абсолютную. Нас в данном случае менее всего интересует мистическое и вполне традиционное истолкование Местром Евхаристии, символики колоса и грозди, хлеба и вина; он сам охотно признает, что она не оригинальна. Гораздо более новаторской кажется мне местровская интерпретация стола, совместной трапезы, хотя несомненно, что его видение общества и цивилизации носит откровенно иерархический характер; из дворца европейского монарха он призывает спуститься в хижину индейского вождя. Несомненно также, что стол для Местра — в первую очередь не место, где собираются равные, но инструмент социальной и политической дифференциации: государь приглашает к своему столу того, кого хочет, однако выбор его не совсем произволен, потому что в дело вступают в той или иной пропорции «обходительность, доброжелательность, этикет и политика». Всякая совместная трапеза — это дань почтения и знак дружеского отношения, говорит Местр: его система координат совсем не та, что у Мишле, для которого «всякий пир есть знак братства». Таким образом, можно констатировать вопиющую разницу между старым савойским аристократом-революционером и молодым историком, который был крещен довольно поздно и на которого традиционная католическая религия оказала влияние гораздо меньше, чем наследие парижских санкюлотов и эгалитарные ценности Революции.

Но нет сомнения, что Мишле не мог остаться равнодушен при чтении этого пассажа о священном столе, который «вознес простое соединение до степени единства», поскольку эта тема впоследствии стала ему очень дорога. А главное, он извлек из фрагмента «Санкт-Петербургских вечеров» нечто фундаментальное — то, что Местр, который, напомним, в прошлой жизни был франкмасоном и потому не мог не размышлять о значении ритуальных пиршеств, сделал совершенно очевидным: я имею в виду древность и универсальность совместных трапез и, следовательно, их первостепенную важность с точки зрения, которая на современном языке называется антропологической, а также убеждение, что эти трапезы представляют собой не только возможный объект изучения («теория, в которой есть свои законы, ритуалы, тонкости самые замечательные»), но и, возможно, один из ключей, позволяющих понять как внутреннюю организацию различных человеческих обществ (какова бы ни была степень их цивилизованности), так и их отношения с божеством.

Подведем итоги. Рассуждение Мишле о святости стола доказывает, что в конце эпохи Реставрации самые передовые мыслители, когда они обращались к избранной аудитории, могли позволить себе выдвигать смелые гипотезы относительно антропологического смысла банкета и важной роли, которую он может сыграть для понимания человеческой религиозности. Перед нами уже не просто элемент апологии христианства, плод поиска в религиозных установлениях древних следов первородного откровения. Но далее Мишле не пошел: его рассуждение — это, разумеется, блестящая гипотеза, но не общепринятая идея и в еще меньшей степени всеобщее верование, тем более что оно не было ни записано, ни опубликовано и его единственными слушателями остались посвященные, члены сенакля[471], как выражались в ту пору, или участники семинара, как сказали бы мы. А главное, в нем не звучало требование равенства. Появление этого требования — личная заслуга Пьера Леру.

Этот визионерский текст, входящий в написанную для «Новой энциклопедии» длинную статью «Равенство», — вовсе не просто ученый вклад в историю религий и происхождения христианства; на мой взгляд, текст этот совершенно точно указывает на момент, когда тема банкета прочно занимает место в образном фонде эпохи и вписывается в самую сердцевину той идеологии, которая была названа романтическим социализмом и о распространенности и притягательности которой для современников мы все еще знаем очень мало (эпитет «романтический» кажется мне гораздо более уместным, чем «утопический»). У этого текста, как и у многих других сочинений Леру, двусмысленный статус: мы склонны исходить из поздней даты, когда он в дополненном виде был напечатан отдельным изданием, и видеть в нем теоретическую основу для деятельности социал-демократов 1848 года. Нет сомнений, что он сохранял свою актуальность и в это время, однако написан был на десять лет раньше. И опубликовав его в одном из выпусков четвертого тома «Новой энциклопедии», по всей вероятности в начале 1839 года, Леру сделал важнейший политический шаг[472].

Чтобы оценить его в полной мере, следует сначала пояснить, где и как он впервые увидел свет. «Новая энциклопедия» была гигантским коллективным предприятием, однако, как мы увидим, у нее, в отличие от ее образца, имелись конкуренты, а главное, она осталась незавершенной — лишняя причина для того, чтобы это издание, на которое с большой похвалой ссылался Генрих Гейне, после переворота 2 декабря оказалось полностью забыто, так что для следующего поколения его место смог занять другой титанический труд — «Большой универсальный словарь XIX века» Пьера Ларусса. «Новую энциклопедию» задумали Жан Рено и Пьер Леру, два бывших сенсимониста, рано порвавших с учением Сен-Симона, поскольку его сторонники превратились в секту, поклонявшуюся исключительно Анфантену[473]. Рено был выпускник Политехнической школы, методичный и трудолюбивый; именно его стараниями энциклопедия в течение многих лет выходила в свет. Что же до Леру, который прежде, как известно, был основателем и одним из главных сотрудников газеты «Земной шар», он вносил в общую копилку свои огромные познания и свой интерес ко всему, что касается истории религий — науки, которая в то время очень бурно развивалась не только в Германии, но и во Франции, где ученые постоянно обнаруживали экзотические тексты и переводили священные книги с неведомых прежде языков. Вначале Рено и Леру собирались выпустить в самые короткие сроки «Энциклопедию» в восьми томах, с тем чтобы предоставить в распоряжение широкой образованной публики (как сказали бы мы сегодня) свод новых знаний, потребность в которых с каждым днем становилась все острее ввиду постоянного прогресса науки. Такую цель ставили перед собой не они одни; огромный успех «Газеты полезных знаний», которую Эмиль де Жирарден начал выпускать несколькими годами раньше и которая благодаря весьма умеренной цене немедленно привлекла десятки тысяч подписчиков, показал, что страна нуждается в познавательной литературе, прежде почти недоступной из‐за высокой цены на книги. Именно поэтому Рено и Леру вначале собирались выпускать «энциклопедию за два су»[474], а другие группы молодых французов, также желавшие послужить делу демократической популяризации, например юноши из круга Бюше, основывали конкурирующие предприятия, такие как «Энциклопедия XIX века»; именно поэтому республиканский издатель Паньер несколькими годами позже взялся за выпуск издания под названием «Политический словарь, энциклопедия политического языка и политической науки». А для того чтобы эти объемистые тома были доступны людям небогатым, их печатали отдельными выпусками, что позволяло читателям платить за книги в рассрочку, а издателям — готовить статьи постепенно. К несчастью для «Новой энциклопедии», такое издание нельзя было выпустить с наскоку; координировать работу сотни сотрудников вообще нелегко, но дело особенно осложнялось тем, что главный из них, Пьер Леру, был решительно неспособен ни соблюдать сроки, ни определить заранее, для какого именно тома будет предназначена его следующая статья; справляться со всеми этими трудностями помогали только терпение и энергия Жана Рено. Добавим, что в конце концов они с Пьером Леру все-таки поссорились, причем при обстоятельствах весьма колоритных: в процессе спора о загробной жизни и бессмертии души, к которому мы еще вернемся. По всем этим причинам предприятие, как нетрудно догадаться, потерпело крах.

Тем не менее в первые годы двум друзьям удалось сделать очень много: один Леру написал несколько десятков статей общим объемом до двух тысяч страниц. Причем речь шла отнюдь не о компиляциях: статьи эти освещали под совершенно новым углом зрения историю Церкви (например, статья «Вселенские соборы») и смысл догматов («Исповедь»), благодаря чему Леру очень быстро снискал уважение всех образованных людей своего времени. Он прежде всего теолог, причем самый могучий из ныне живущих, говорит о нем его друг доктор Гепен, неутомимый вождь левых республиканцев Нанта. В самом деле, католические богословы принимали его всерьез: например, аббат Маре, хотя и спорил с идеями Леру в своем труде о пантеизме, отзывался о нем с неподдельным уважением[475]. По свидетельству Ренана, в ту пору учившегося в семинарии, в 1842 году будущие священники парижской епархии обсуждали в первую очередь идеи Пьера Леру: «Мы восхищались г-ном Кузеном. Однако Пьер Леру с его проникновенным тоном и глубоким пониманием великих проблем потрясал нас еще сильнее». «Мы не умели разглядеть, — добавляет Ренан, писавший эти строки через тридцать пять лет, находясь на вершине славы, — недостаточность его познаний и ложное направление его ума»[476]. Влияние Леру и, шире, всей «Новой энциклопедии» на другие слои читателей, менее предубежденных, чем семинаристы, плохо документировано, но есть основания полагать, что оно было значительным: так, Арман Барбес, который был в гораздо большей степени человеком действия, нежели мыслителем, явственно ссылается на триаду Леру («ощущение, чувство, познание») в сочинении, которое он, приговоренный к смерти после восстания 1839 года, писал в камере в ожидании казни. А вот случай еще менее известный: безымянный лионский рабочий, задержанный полицией 10 августа 1843 года после собрания по поводу годовщины падения монархия, выказал удивительную осведомленность в том, что касается жертв инквизиции: Савонаролы, Яна Гуса и Иеронима Пражского; откуда мог он почерпнуть все эти сведения, как не из «Новой энциклопедии»?[477]

В чем же заключалась новизна идей Пьера Леру? Во-первых, он утверждал, что различные религии, составляющие культурную традицию Запада, связаны отношениями преемственности и совершенствования, — тезис смелый, хотя и не совсем неожиданный: в конечном счете это было не что иное, как секуляризированный или, точнее, детеологизированный вариант теорий Жозефа де Местра и других традиционалистов, защитников католической Церкви. Во-вторых, он отстаивал мысль, что преемственность зиждется полностью или хотя бы частично не на содержании верований и не на формулах молитв, не на идеях, воплощаемых в словах, но на ценностях, которые несет в себе сама форма церемоний, а именно форма общей трапезы. Пир, банкет — знак равенства, и так было всегда, начиная с греческих полисов — всех греческих полисов, о чем Леру мог узнать из книги Фридриха Крейцера «Символика и мифология древних народов», которую Гиньо перевел и адаптировал под названием «Религии древности»[478], — и кончая христианством и недавно открытой сектой ессеев, которую он описал в общем виде, но в конечном счете довольно точно. Мысль Леру заключалась в том, что, вопреки всему написанному прежде, дело, даже в случае Святого причастия, не в жертвоприношении и не в том, что именно верующие съедают (мясо жертвенных животных в Древней Греции, гостия в христианстве). Дело в том, что за общим столом присутствует определенное число сотрапезников и что по мере развития человечества число это постоянно расширяется. В греческих полисах на пир были допущены только свободные люди, имеющие статус граждан, что, впрочем, было уже прогрессом сравнительно с обычными семейными или племенными пиршествами; христианство раздвинуло рамки пира до всего человечества, уничтожив то, что Леру называет кастами соотечественников, и в этом заключалось его историческое свершение. Однако, писал Леру в первой части своей статьи, мы все еще живем в мире неравенства, поскольку, хотя касты знати уничтожены, в послереволюционной Франции еще остались касты собственников, которые Леру называет наследием феодализма; хотя равенство перед законом провозглашено и признано основополагающим принципом нашей цивилизации, богатые и бедные имеют разные права. Что же остается делать в этом случае? Леру не говорит этого прямо; ибо, как написала чуть позже его ученица Жорж Санд в большой пророческой речи, которую она вложила в уста своего героя Альберта в конце «Графини Рудольштадт»: «Теперь вы поняли прошлое и настоящее. Должен ли я помочь вам постичь также и будущее?»[479]

Вывод, который отсюда следует, прост и революционен: если до сих пор любой духовный прогресс человечества осуществлялся в форме общей трапезы, если эта общая трапеза в самом деле служила «и духовным, и земным основанием всех древних законодательств Запада», как Леру, по его мнению, сумел доказать, грядущее равенство будет установлено благодаря трапезе, будет зиждиться на трапезе (заметим в скобках, как блистательно Леру выходит из затруднения, которое на первый взгляд представляет еврейская Пасха; он показывает, как у иудеев пространственные категории превращаются во временны́е и происходит периодическое перераспределение богатств и установление равенства в каждую субботу, в каждый субботний год и в каждый год юбилейный). Другими словами, Леру основывает сравнение между различными периодами и различными цивилизациями на анализе (который можно было бы назвать предструктуралистским) социальных и политических взаимоотношений внутри круга или общей трапезы; в то же время он указывает на пир, банкет как на способ достичь полного и абсолютного равенства, которое и есть цель исторического развития общества.

По приведенному выше замечанию Ренана очевидно, что потомки не поняли Леру. Он пал жертвой сначала антисоциалистической пропаганды времен Второй республики, которая охотно потешалась над ним, над его склонностью находить повсюду триады, над его шевелюрой — как говорили насмешники, такой же спутанной, как и его идеи. Наконец, годы изгнания после 2 декабря, проведенные на острове Джерси, шумная ссора с Гюго, последнее сочинение, «Побережье Самареза», философская и одновременно автобиографическая поэма в прозе, — все это мешало принять всерьез предшествующее творчество Леру, хотя подспудное его влияние, как показал Жак Виар, различимо во французском социализме вплоть до Первой мировой войны. Но если потомки долгое время пренебрегали его трудами и считали его мысли путаными, это не значит ни что его не понимали современники или во всяком случае их большая часть, ни что он был мыслителем-маргиналом, вовсе не оказавшим влияние на социальное движение его времени; нет, дело обстояло совсем не так.

Чтобы понять глубокую оригинальность Леру, небесполезно будет, полагаю, обратиться не к его интеллектуальной биографии, которой посвящено множество превосходных работ, но к истории его вхождения в интеллектуальные и политические круги; благодаря этому мы, возможно, поймем, каким образом он пришел к мысли приписать пиру, банкету основополагающее значение в становлении человечества.

Пьер Леру родился в 1797 году и, так же как Мишле, который был младше его на год, происходил из очень скромной семьи: отец его был лимонадчиком, мать — модисткой. Но, в отличие от будущего историка, этот блестящий ученик слишком рано потерял отца и смог окончить среднюю школу только благодаря стипендии имперского правительства. Шесть лет, с 1808 по 1814 год, он был пансионером в Реннском лицее; там он получил солидное классическое образование и завязал ценные дружеские связи, к которым мы еще вернемся. Но на этом все его обучение закончилось: ему пришлось отказаться от намерения поступить в Политехническую школу, потому что нужно было зарабатывать на жизнь и кормить семью. После короткого опыта службы у биржевого маклера (внушившей Леру сильное отвращение к финансам и финансистам) он сделался типографским рабочим. В ту эпоху для образованного и умного человека из народа такой выбор был вполне логичен. Так же поступил чуть позже его брат Жюль, но были и другие примеры: вспомним юного Прудона, который несколько лет спустя избрал тот же путь в Безансоне. Естественно предположить, что и юный Мишле, сын печатника, тоже стал бы типографским рабочим, не будь у него семейной поддержки, позволившей ему окончить обучение. Леру трудился в типографии в должности фактора, распоряжающегося всеми работами, в течение десятка лет.

Благодаря этим двойным корням, двойному опыту Леру в своем поколении — фигура уникальная. Он одновременно и наследник классической культуры, которую, впрочем, изучил не полностью и осмыслял критически, и пропагандист республиканских, а затем социалистических ценностей в весьма своеобразной среде — в кругу столичных типографских рабочих, которые ощущали и сознавали себя авангардом социального прогресса и рабочего класса.

Несмотря на преждевременное прекращение занятий и лакуны в высшем образовании, Леру, как все, кто учился в имперских лицеях, читал по-латыни, знал древнегреческий и, по всей вероятности, неплохо разбирался в немецком (разумеется, по нормам той эпохи, по правде говоря, не слишком требовательной: Эдгар Кине, несмотря на свое пребывание в Гейдельберге и брак с немкой, безусловно знал этот язык ненамного лучше, что не мешало ему, как и самому Леру, публиковать переводы-адаптации с немецкого). По всем этим причинам Леру, начиная с 1824 года, когда был основан «Земной шар», мог очень быстро и очень эффективно пользоваться рекомендациями других членов редакции, которые, например, советовали ему познакомиться с сочинением Бенжамена Констана о религии или с трудом Крейцера. Но, в отличие от других сотрудников «Земного шара», университетских профессоров и крупных буржуа, которые не общались с парижским простым народом, Леру многие годы разделял его жизнь и знал, что такое нищета; если Мишле, по рождению также принадлежавший к этому народу, по ходу своей карьеры от него отдалился, хотя и был до конца своих дней им заворожен, то Леру не порвал со средой типографов, «последователей Гутенберга», как они гордо именовали сами себя.

Типографские рабочие составляли в ту пору в Париже группу не слишком многочисленную (примерно три тысячи человек в 1822 году), но безусловно более значительную, чем в провинции[480]. В Лионе, в это время втором городе Франции по числу типографий, рабочих в этой области насчитывалось всего две или три сотни; во всех других сколько-нибудь значительных городах таких рабочих было самое большее сто — сто пятьдесят, а чаще всего только несколько десятков. Рабочие эти были высококвалифицированные: едва ли не единственные среди работников физического труда в начале XIX века, они почти все умели читать, писать и считать. Кроме того, многие из них умели набирать научные труды и книги на латыни и древнегреческом, а некоторые даже на древнееврейском. Они интересовались плодами технического прогресса (сам Леру попытался ввести в употребление автоматическую наборную машину, предшественницу линотипа), но главное, все они возлагали большие надежды на распространение образования, прессы и письменной культуры в целом. Чем образованней будет народ, чем свободнее и разнообразнее будет пресса, тем меньше будет свирепствовать цензура, тем легче рабочим будет продемонстрировать хозяевам свое мастерство и пристроить сыновей к тому же типографскому ремеслу — предмету своей гордости. Итак, все они вместе были естественными союзниками либералов, и отзыв так называемого закона «справедливости и любви» в 1827 году объяснялся во многом их протестами.

Платили типографским рабочим неплохо. Однако, в отличие от других высококвалифицированных рабочих (например, ювелиров, часовщиков или изготовителей музыкальных инструментов), они не имели шансов на индивидуальный карьерный рост, поскольку не могли открыть собственное дело. Для создания типографии требовалось купить у государства патент; между тем даже в эпоху Реставрации, когда суровые ограничения, введенные при Империи (те, что разорили отца Мишле), были немного смягчены, правительство не стремилось увеличивать число типографий. Итак, типографские рабочие могли рассчитывать только на коллективное продвижение, и потому начиная с первых лет Реставрации они стали создавать общества взаимопомощи. Таких обществ было много, и входили в них не только рабочие из типографий; этого власти бы не допустили, поскольку в этом случае подобные общества едва ли не официально превратились бы в центры сопротивления; однако эти рабочие были тесно связаны между собой, они имели даже собственный праздник и право на общее помещение[481]. Итак, можно предположить, что Пьер Леру, чей брат Жюль оставался типографским рабочим гораздо дольше него самого, мог ощутить на практике ценность и выгоды ассоциации; ведь ему случалось действовать вместе с рабочими; кроме того, он был лучше многих готов понять почти изнутри обычаи и символику компаньонажа — все то, о чем в конце 1830‐х годов писал Агриколь Пердигье. Приверженность к триадам, столь характерная для Леру, который неизменно мыслит отношения между понятиями, ценностями и элементами в виде треугольника[482], имеет параллель в церемонии уплаты долгов, принятой у компаньонов: прежде чем компаньон продолжит путешествие по Франции, он сам, хозяин, на которого он работал, и «наниматель», выполняющий роль посредника между этими двоими и служащий гарантом их экономических отношений, должны выстроиться треугольником и произвести взаимные расчеты. С другой стороны, компаньонам была так же хорошо известна эгалитарная символика круга. Осознание того, насколько важен обрядовый символизм рабочих сообществ и какую большую роль он играет в поддержании социального порядка, — вот один из возможных источников отношения Леру к пиру, банкету, отношения, которого не могли понять его друзья и соратники Жан Рено и Бартелеми Орео[483]. Зато людям из простонародья мысль Леру была гораздо ближе; она могла порождать романические продолжения, могла исподтишка будоражить воображение.

Как дошел Леру до того, чтобы придать общей трапезе то политическое значение, какое он ей приписывает в сочинении «О равенстве»? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно, я полагаю, вернуться к двум великим предприятиям, которые оказали глубокое влияние на его политическое становление, а именно к карбонаризму и сенсимонизму. Впоследствии он высказывался о карбонариях, к которым примкнул вместе со своими реннскими друзьями в ранней молодости, весьма критически: «Достаточно было побывать на одном или двух заседаниях карбонариев, чтобы увидеть все недостатки, которые погубили эту организацию. Прежде всего борьба принципов и амбиций; затем непостижимые легкомыслие и неосторожность». Чтобы спасти карбонаризм, следовало перейти от подготовки вооруженного восстания к мирным заговорам, «имеющим целью пропаганду либеральных идей». Именно с этой целью, говорят биографы, был основан «Земной шар» — великое интеллектуальное предприятие, в котором Леру играл роль гораздо более важную, чем принято было считать долгое время, и о котором благодаря диссертации Жан-Жака Гобло мы знаем все или почти все[484]. Однако, замечают некоторые биографы Леру походя и не соотнося этот факт с его журналистской работой, «продолжая заниматься газетой, Пьер Леру сумел объединить бретонцев, живущих в Париже, и устроить с их участием в период с 1824 по 1829 год несколько крупных демократических банкетов»[485]. Разумеется, мы не можем утверждать, что Леру, организовывавший бретонские банкеты, о важной роли которых уже шла речь, был политическим вдохновителем общества «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут», но у него имелись все возможности оценить, какую большую роль банкеты — фермент публичной либеральной общежительности и совершенно легальное средство пропаганды — могут сыграть в борьбе за свободу.

Вторым важнейшим эпизодом в жизни Леру стал переход в стан сенсимонистов, куда его, как и многих других, привлекло демонстрируемое соратниками покойного вождя сочувствие к классу «самому многочисленному и самому бедному». Сенсимонизм мыслил себя новой религией, призванной заменить католицизм. У него имелось свое духовенство, свои церемонии, костюмы и обряды, свои проповедники; одним из таких проповедников стал Леру, в чьем лице сенсимонисты обрели бесценного помощника, поскольку после того, как молодые доктринеры заняли руководящие посты в правительстве, он продолжал выпускать «Земной шар» и предоставил в распоряжение новых товарищей печатный орган — главное орудие для продвижения их идей. Вместо с Жаном Рено он основал сенсимонистскую ячейку в Лионе весной 1831 года. По возвращении в Париж осенью того же года Леру вместе с Рено и другими сенсимонистами, исповедовавшими республиканские или, шире, демократические убеждения, резко порвал с отцом Анфантеном, которого упрекал во многих прегрешениях: авторитарности и защите теократии, сознательном поощрении сексуального аморализма, а главное, во введении публичной исповеди, которую он, Леру, решительно отвергал и в которой мы, разбирающиеся в сектантской логике лучше, чем люди XIX века, видим, разумеется, орудие абсолютного контроля над умами и частной жизнью адептов. Леру простился с Анфантеном следующим образом: «Итак, я заявляю вам, что больше не признаю вашего авторитета, я покидаю ваш приход, я буду исследовать новые идеи самостоятельно». В 1832 году, заключает Брюно Виар, «Леру достигает политической зрелости, основанной на синтезе двух политических течений, к которым он принадлежал в прежние годы»[486].

Со своими друзьями Ипполитом Карно и Жаном Рено он посвятил себя избранному делу — исследовать и углублять новые идеи, выступая продолжателем не столько отца Анфантена и его приближенных, сколько самого Сен-Симона, а главное, распространять эти идеи: сначала он делал это в «Энциклопедическом обозрении», которое стало сенсимонистским осенью 1831 года, но над которым Леру, в отличие от «Земного шара», сумел сохранить контроль; однако этот журнал через два года пришел в упадок из‐за отсутствия публики. Затем пришла пора «Новой энциклопедии», на которую вначале тоже возлагались большие надежды, но и она, как мы уже знаем, в конце концов их не оправдала. Все это хорошо известно. Так вот, если сравнить два опыта, два в конце концов провалившихся предприятия, в которых участвовал Леру, можно предположить, что выводы, к которым он пришел в результате обоих, были примерно одинаковые. Чтобы радикально обновить старый либерализм, он с несколькими другими молодыми людьми из своего поколения основал «Земной шар» и в качестве бывшего ученика реннского лицея стал одним из главных организаторов бретонских банкетов, о значении которых шла речь выше. Чуть позже Леру стал искать способы порвать с сенсимонизмом или, вернее, с тем, во что его превратил Анфантен, и по-настоящему основать «новое христианство». Одним из таких способов он считал новую энциклопедию, призванную просветить народ. Но этот вариант был не единственным: Леру отныне не имел доступа к кругу нотаблей и не мог заниматься прямой пропагандой вместе с республиканской партией, поредевшей из‐за преследований со стороны властей и ставшей жертвой нового закона об ассоциациях, и все это, по-видимому, подталкивало его к размышлениям о полностью демократических возможностях, предоставляемых банкетом. И к созданию соответствующей теории, объясняющей его происхождение и историческую ценность, — задача, для решения которой Леру располагал достаточной культурой и эрудицией; все это может объяснить генезис сочинения «О равенстве».

Тема эта представляла особенный интерес еще и потому, что позволяла понять, отчего сенсимонизм потерпел неудачу, а секта, отпочковавшаяся непосредственно от католицизма, — Французская католическая церковь аббата Шателя, возникшая сразу после Июльской революции 1830 года, в 1835–1840 годах процветает по-прежнему. Современники охотно издевались над Шателем: ему ставили в вину новации, которые он ввел в культ, в частности мессу на французском языке (в этом Шатель продолжал традиции Конституционной церкви Грегуара в период, предшествовавший учреждению конкордата с Римом), и якобы аморальное поведение его духовенства. Тем не менее в трех десятках департаментов возникли более или менее долговечные общины этой Церкви, состоявшие из простонародных верующих, которые желали порвать не с религией, но с теми священниками, что горевали о Старом порядке. В Нанте, о положении дел в котором Леру мог знать благодаря своим старым связям с доктором Гепеном, секта обосновалась довольно поздно, в конце 1834 года, после окончательного провала сенсимонистов[487]. Поскольку последователи Шателя противостояли местному католическому духовенству, считавшемуся реакционным, они на первых порах пользовались открытой поддержкой типографа и редактора большой патриотической газеты «Друг Хартии» Виктора Манжена, а также доктора Гепена; вначале они имели большой успех, и нантские компаньоны, например, призывали их на праздники своих святых покровителей. Правда, довольно быстро — к концу 1838 года — Французская католическая церковь утратила политическую поддержку, но тем не менее она просуществовала в Нанте до начала 1840‐х годов. Между тем Шателевы священники не ограничивались крещением и отпеванием своих адептов (этим занимались также и сенсимонисты), но периодически совершали таинство евхаристии и, по крайней мере в Нанте, присутствовали на патриотических банкетах, чего, кажется, последователи Сен-Симона не делали никогда. У них, насколько мне известно, совместная трапеза была связана исключительно с общинным существованием сначала на улице Монсиньи, а затем в менильмонтанском приюте. О причащении там, судя по всему, речи не шло[488].

Все сказанное помогает лучше понять, почему банкет равных стал в последующие годы одной из любимых тем узкой, но влиятельной группы, сформировавшейся вокруг Пьера Леру, Жорж Санд и их «Независимого обозрения», основанного в 1841 году в противовес чересчур консервативному «Обозрению двух миров». Поставленный в центр республиканской и социалистической пропаганды, образ Причастия равных мог приобрести огромную силу, тем более что католическая Церковь в это время потеряла к нему интерес (хотя религиозная живопись первой половины века переживала расцвет, изображения Тайной вечери, созданные за этот период, можно пересчитать по пальцам одной руки[489], а в Париже до 1850 года они вообще неизвестны). Всякий читатель «Консуэло» и «Графини Рудольштадт» знает, чем кончается эта дилогия: героиня отыскала Ливерани — Альберта фон Рудольштадта, за которого вышла, не любя его, когда он был при смерти, и которого считала умершим; ее наконец принимают в орден Невидимых (описанный Жорж Санд по образцу масонской секты иллюминатов, основанной Адамом Вейсгауптом в Баварии в конце XVIII века), и теперь Консуэло и Альберт могут отпраздновать свое настоящее бракосочетание. Перечитаем эти строки из финала «Графини Рудольштадт», в котором влияние идей Леру чувствуется так сильно, что долгое время именно он считался (ошибочно) их автором:

Если учесть, что перед нами, в сущности, исторический роман, своего рода портрет XVIII века, написанный литератором века последующего, нетрудно понять, что описанная трапеза — еще не банкет Равенства. Но это уже братский банкет и это больше, чем банкет масонский. С точки зрения Санд и Леру, иллюминаты XVIII столетия, хотя и жили на два поколения раньше, уже двигались к Равенству. Иллюминаты еще очень далеко отстояли от цели, но на последних страницах романа Санд вкладывает в уста Альберта, странника и пророка, похвалу Французской революции:

Наши предки гуситы. Чтобы понять эту фразу, нынешние читатели, которые, скорее всего, разбираются в истории средневековой Богемии не лучше, чем современники Жорж Санд, должны припомнить предыдущие страницы романа. На протяжении всей первой части «Консуэло» странность поведения графа Альберта и его верного слуги Зденко, которая так завораживает и отталкивает героиню, проявляется в их особенном благоговении перед памятью гуситов. Французам 1841 года эти чешские патриоты XV века, в конце концов разгромленные германскими крестоносцами еще до того, как Богемия вошла в состав империи Габсбургов, казались братьями поляков, страдающих под игом Российской империи. Но кроме того, гуситы были — и именно это привлекло к ним внимание Пьера Леру и Жорж Санд — еретиками и мучениками. Санд посвятила им две небольшие книги, «Ян Жижка» и «Прокоп Великий» — плод исторических разысканий, которыми она занималась при написании «Консуэло» и «Графини Рудольштадт». Так вот, гуситы, которые за столетие до Лютера критиковали католическую Церковь за ее иерархический характер и пристрастие к роскоши, причащались под обоими видами, хлебом и вином, отчего их стали называть утраквистами (от латинского utraque specie — под обоими видами). А их лозунг, их боевой клич, который в эти годы переняли французские республиканцы крайне левых убеждений, особенно после их разрыва с Церковью, звучал так: «Чашу — народу!»

Жорж Санд ни в романе, ни в маленьких книжках о Жижке и Прокопе не скрывает, что гуситские войны отличались дикой жестокостью, что гуситы по приказу своих вождей учиняли резню в монастырях. Но она указывает и на одну особенность богемских крестьян, которая роднит их мятеж с великими милленаристскими утопиями позднего Средневековья, с «вечным Евангелием» Иоахима Флорского, а затем с восстанием немецких крестьян по призыву проповедника Томаса Мюнцера (жакерия, которую Лютер рекомендовал помещикам подавить без жалости): табориты, сторонники Яна Жижки и Прокопа Великого, в своей неприступной крепости Табор ввели общую трапезу, общий стол, за которым все сотрапезники были равны. Благодаря Санд гуситы и их девиз, до этого не известные никому во Франции (а возможно, и в Чехии), за несколько лет сделались почти знаменитыми. Как известно, одна из глав «Банкета», незаконченной книги Мишле, носит название «Чашу — народу!». Менее известно, что в «Истории Французской революции» Луи Блана, первый том которой вышел весной 1847 года, гуситам отведено почетное место: автор предваряет рассказ о событиях Революции своего рода генеалогией революционного духа в Европе Нового времени, от Реформации до века Просвещения. Поэтому первая книга первого тома называется «Протестантизм», а ее первая глава посвящена не Лютеру, а Яну Гусу и его соратникам. Тон Луи Блана эпический, однако автор старается цитировать источники и даже описывает подробнее, чем сама Санд, трапезу гуситов как предвестие грядущего общества:

Перед нами — цитата из еще одной энциклопедической статьи, впрочем не такой длинной, как у Леру, и написанной автором менее известным; речь идет о финале статьи «Банкет» республиканского публициста по фамилии Альтарош, вошедшей в «Политический словарь» Гарнье-Пажеса и Дюклера, толстый том, выпущенный республиканским издателем Паньером в 1842 году. Однако эта статья из энциклопедии была одновременно и репликой в публичной дискуссии, поскольку весной предшествующего года, как раз тогда, когда она впервые увидела свет в виде отдельного выпуска, идеей, которую провозглашали на банкетах и которой, как надеялись радикалы, предстояло очень скоро превратиться в закон, был проект избирательной реформы, демократизации выборов.

Совершенно очевидно, что в истории политической жизни при Июльской монархии нет эпизода, который был бы так прочно забыт и так мало изучен, как борьба за избирательную реформу в 1838–1841 годах. Это констатировал почти столетие назад автор первого исследования на эту тему, американский историк А. Гурвич[493]. Хорошо еще, что его исследование, насчитывающее в общей сложности более 200 страниц, оказалось столь обстоятельным, полным и точным; ведь никакого продолжения оно, по сути, не получило. В трудах по истории Июльской монархии для движения за избирательную реформу, по всей вероятности, не нашлось места по вине внешней политики, ведь его пик совпал с самым напряженным периодом международного кризиса: именно летом и осенью 1840 года, как известно, авантюры Тьера в Средиземноморье поставили Францию на грань войны против всей Европы. Интерес к борьбе за избирательную реформу стал пробуждаться вновь лишь в самые последние годы, в связи с обновлением политической истории и изучением интеллектуальных истоков всеобщего избирательного права для мужчин[494]. За неимением места мы не станем здесь ни рассказывать всю историю этого движения, ни перечислять все банкеты, устроенные в его рамках. Мы ограничимся тем, что напомним основные факты, исследованные Гурвичем, и поместим их в общий контекст, о котором нам теперь известно гораздо больше. Особое внимание мы сосредоточим на самых необычных и новых аспектах той кампании банкетов, которая состоялась летом и осенью 1840 года, в частности на той неожиданной проблеме, с которой столкнулись руководители движения за реформу, в ту пору почти сплошь республиканцы.

Новизна этого движения, как показал А. Гурвич, заключалась в том, что республиканская непарламентская оппозиция впервые вместо того, чтобы попытаться свергнуть режим без помощи парламента, предпочла продолжить традиции либерализма 1820‐х годов, сблизиться с династической левой в палате депутатов и адресовать в парламент петиции с требованиями избирательной реформы, то есть взять пример с британцев, которые в начале 1830‐х годов добились успеха, не прибегая к насилию. Контекст был для этого относительно благоприятный: после осенних выборов 1837 года, во время которых правительство щедро прибегало к административному давлению, король вторично назначил председателем кабинета графа Моле, и кабинет этот стал таким послушным исполнителем королевской воли, что в его действиях нетрудно было усмотреть нарушение духа и даже буквы представительного правления. Поэтому в палате образовалась большая «коалиция» оппозиционеров, в которую входили все сторонники подлинного парламентарима, от Гизо до Одилона Барро, включая Дюпена и Тьера. Впрочем, недовольство выплеснулось за стены парламента, назревал политический кризис, и весной 1839 года Моле был вынужден пойти на роспуск парламента и назначение внеочередных выборов, которые после очень оживленной избирательной кампании проиграл. Именно в этой обстановке неопределенности, порождавшей надежды на перемены, парижские национальные гвардейцы, близкие к династической оппозиции, подали в конце августа 1838 года первую петицию с требованием избирательной реформы. У петиции этой, опубликованной в левых газетах, таких как «Французский курьер», «Время», «Коммерческая газета», «Национальная» и, главное, «Век» (издание, сделавшееся через два года после возникновения одним из самых многотиражных во французской прессе), очень быстро появились сторонники во всей стране, а весенняя победа коалиции, по всей вероятности, укрепила отраженные в ней надежды: появились основания рассчитывать, что новое большинство (которое, впрочем, очень быстро распалось) сумеет расширить состав избирателей. Петиция требовала не всеобщего избирательного права, но лишь права быть избирателем для всякого национального гвардейца. Естественно, ее распространяли среди провинциальных национальных гвардейцев, порой в ходе банкета, который рядовые гвардейцы устраивали с согласия офицеров (чья должность, напомним, была выборной), а порой даже по их инициативе. Петиции имели разных адресатов: одни были обращены к тому или иному депутату, другие — в газеты, которые наиболее активно выступали в поддержку реформы, в частности в «Национальную». По сведениям этой газеты, петиции за реформу за один год подписали в общей сложности сто пятьдесят тысяч человек. Но парламентская сессия подошла к концу, а палата так и не приступила к обсуждению этого вопроса. Значит, все нужно было начинать сначала.

По правде говоря, депутаты династической оппозиции, не убежденные в необходимости слишком сильно расширять избирательный корпус (в самом ли деле можно было считать национальных гвардейцев, в частности с запада и юга Франции, людьми просвещенными?), смотрели на петиционную лихорадку без энтузиазма. Поэтому их проект реформы, опубликованный летом, предусматривал увеличение избирательного корпуса не более чем вдвое. Это было немало, но гораздо меньше того, на что надеялось большое число подписантов, требовавших права избирать для каждого национального гвардейца; в петициях, исходивших из больших городов, где в некоторых случаях национальная гвардия была распущена (например, из Лиона), содержалось требование предоставить избирательное право ее резерву (куда входили беднейшие граждане, не способные проходить действительную службу из‐за недостатка средств на покупку обмундирования), а это было практически тождественно всеобщему избирательному праву. В результате радикалам не составило труда возглавить движение национальных гвардейцев; осенью 1839 года они учредили комитет Лаффита, составленный из депутатов крайне левой; комитет был призван координировать действия сторонников петиции и по возможности распространить петиционное движение на всю территорию страны. В формуле «всякий национальный гвардеец должен быть избирателем» сохранялась намеренная неопределенность (идет ли речь только о гвардейцах на действительной службе или также и о резервистах?), но в любом случае реформа предлагалась гораздо более широкая, чем в проекте династической оппозиции. Неопределенность, присущая предложениям радикалов, позволяла при необходимости расширить число подписантов, включив в него граждан, которые не являются ни избирателями, ни национальными гвардейцами на действительной службе. Благодаря этому удалось заново собрать подписи в тех регионах, которые были очень активны в прошлом году, причем число подписантов увеличилось; 16 мая 1840 года, в день, когда предстояло обсуждение петиций в палате депутатов, «Национальная» с удовлетворением сообщала, что за избирательную реформу выступают двести сорок тысяч граждан, почти на сотню тысяч больше, чем в прошлом году. Конечно, по сравнению с британскими петициями чартистов того же времени этот результат может показаться скромным. Но во Франции и это было в новинку, а главное, петиционное движение позволило создать местные комитеты повсюду или почти повсюду в стране: петиции в палату поступили из 81 главного города департаментов, то есть почти из всех, и из 180 супрефектур, то есть примерно из половины.

Слушания в палате открылись 16 мая 1840 года, через два месяца после назначения министерства Тьера — Ремюза. Тьер, несмотря на темпераментное выступление радикального депутата от Восточных Пиренеев, астронома Франсуа Араго, которое тотчас снискало ему большую популярность повсюду в стране, решительно отказался от каких бы то ни было уступок движению за реформу. В самом деле, Араго, хотя и не потребовал открыто всеобщего избирательного права, все-таки назвал расширение избирательного корпуса единственным способом осуществить мирным и законным путем те социальные реформы, в которых нуждается страна, в частности, сказал он, повторив название недавно вышедшей брошюры Луи Блана, решить проблемы организации труда. Несколько дней спустя делегации парижских рабочих, в общей сложности от восьмисот до тысячи человек, явились в Обсерваторию приветствовать Араго. А затем реформистское движение продолжилось еще более активно, чем прежде, вначале в Париже, а затем и по всей стране; но на сей раз петиции отошли на второй план, уступив место банкетам.

Я не смог произвести систематический просмотр местной прессы и четкую классификацию банкетов, чтобы заполнить все лакуны в статье Гурвича. Вдобавок в нашем распоряжении очень редко оказываются два отчета, исходящих из двух противоположных партий — власти и организаторов, а без этого составить точное представление о масштабах движения невозможно. Однако не подлежит сомнению, что оно достигло большого размаха и что если на парижское общественное мнение оно подействовало не так сильно, как сентябрьские забастовки, для которых бесспорно послужило катализатором, в департаментах оно очень напугало нотаблей и стражей общественного порядка. Они никогда не видели ничего подобного.

Карта 2. Кампания банкетов летом и осенью 1840 года

Черные кружки — несколько банкетов.

Светлые кружки — один банкет.

Слово «банкет» (или «пир») имело в XIX веке переносное значение, которое с тех пор утратилось и которое, судя по всему, ставит в тупик современных лексикографов. Так, первое издание «Большого универсального словаря XIX века» цитирует фразу писательницы того времени, некой госпожи Ромьё: «Во Франции люди, жаждущие познаний, могут утолять свой аппетит на богатейшем пиру [banquet]». Смысл понятен, но сегодня мы бы употребили в данном случае не слово banquet, а скорее festin. Как бы там ни было, слово пир (банкет) отсылает здесь к идее изобилия, природного богатства, и Пьер Ларусс так комментирует это значение данного слова: «Совокупность ресурсов, способных удовлетворить потребность, доставить удовольствие, к которому влечет нас некий природный аппетит». Таким образом, рассуждать о банкете — значит не только говорить о его участниках и признать их равными в достоинстве и в правах, как это сделал Пьер Леру, а позже Мишле; это значит также задуматься о той части благ, на которую они могут претендовать. Ибо если можно было согласиться с богословами, утверждавшими, что потусторонние блага, к которым получат доступ праведники на своем пиру, бесконечны, нужно было также признать вслед за экономистами, что блага посюсторонние бесконечными не являются, во всяком случае на данный момент, и что, возможно, конечны даже ресурсы всей Земли. Итак, от вопроса о политическом равенстве, которого мы уже коснулись, французы переходили к вопросу о равенстве социальном — вопросу ничуть не менее острому, который в ту эпоху, когда перед всей Европой время от времени вырастал призрак голода, должен был неминуемо вызвать столкновения еще более резкие.

Архаические термины, употребляемые в этом споре, и постоянные отсылки к авторам и произведениям, ныне забытым, не должны заслонять ни его основополагающей роли внутри того течения, которое до сих пор именуют, и совершенно напрасно, утопическим социализмом, ни его важности для нашего времени. Но в полной мере осознать эту роль можно, только если в точности восстановить тогдашний интеллектуальный контекст, если очень внимательно вглядеться в хронологию спора между социалистами и либералами, поскольку он порожден особой политической и экономической обстановкой, и, наконец, если оценить степень знакомства с ним французского общества. Ибо речь идет отнюдь не о буре в стакане воды, не о столкновении между чистыми теоретиками политической экономии: если до середины 1840‐х годов мальтузианский образ великого пира природы, на котором стол накрыт отнюдь не для всех, был во Франции практически неизвестен, в несколько лет он сделался настолько популярен, что двадцатью годами позже Пьер Ларусс мог сослаться на него без комментариев. А демократы-социалисты 1849 года не знали лучшего способа оскорбить своих политических противников, чем назвать их мальтузианцами.

Когда весной 1845 года вышло в свет новое издание «Опыта о законе народонаселения», гораздо более удобное и доступное, чем прежние, немногие во Франции слышали о пасторе Томасе Роберте Мальтусе, умершем десятком лет раньше. Поэтому экономист Жозеф Гарнье счел уместным снабдить книгу предисловием и прибавить к ней «Заметку о жизни и трудах Мальтуса», которую Луи-Франсуа Конт, зять Жана-Батиста Сея, прочел вслух на публичном заседании Академии моральных и политических наук спустя некоторое время после смерти английского мыслителя. Но прошло всего четыре года, и эпитет «мальтузианский» стал употребляться во Франции повсеместно; например, участники избирательной кампании в департаменте Эн, желая скомпрометировать на выборах в законодательное собрание консервативного кандидата, обвинили его не в чем ином, как в верности идеям Мальтуса[516]; французские демократы и социалисты на поколение позже, чем их британские единомышленники, стали представлять Мальтуса в виде чудовищного символа злонамеренности экономистов и цинизма либералов[517]. В данном случае не так важно, что эта репутация по большей части ни на чем не основана, что она проистекает из почти полного незнакомства с трудами гораздо более богатыми и сложными, чем может показаться по вызванным ими протестам, и в сущности довольно далекими от либеральной экономической вульгаты XIX столетия. Важно, что в середине этого столетия Мальтус был известен преимущественно как автор того, что его старый противник Уильям Годвин назвал «самыми чудовищными строками, какие когда-либо пришлось набирать несчастному наборщику», а именно притчи, или аполога, о пире.

Этот скандальный фрагмент имеет запутанную историю, которую, однако, необходимо распутать, чтобы понять, отчего в два-три года, предшествующие революции 1848 года, он внезапно приобрел во Франции такую известность. Разные переводы на французский язык, более или менее верные и полные, «Опыта о законе народонаселения», равно как и их соотношение со сменявшими одно другое английскими изданиями, превосходно исследованы Жаклиной Эшт[518], и мы следуем за ее выводами. Прежде всего надо напомнить, что по-английски аполог о пире был опубликован всего один раз — во втором издании «Опыта», вышедшем в 1803 году в формате ин-фолио. Ни в одном из следующих изданий он повторен не был, по причинам, которые мы рассмотрим чуть ниже. И хотя аполог входил в число тех пространных отрывков из этого второго издания, которые перевел еще в 1805 году Пьер Прево, один из учителей юного Гизо, прочесть его могли только редкие читатели «Британской библиотеки» — женевского журнала, который старался познакомить публику с главными современными сочинениями, выходящими по ту сторону Ла-Манша. C согласия Мальтуса переводчик опубликовал в 1809 году перевод в трех томах — гораздо более полный, но сделанный по четвертому английскому изданию, откуда скандальный пассаж был исключен; наконец в 1823 году Прево с сыном выпустили полный перевод, выполненный по пятому британскому изданию. Именно этот вариант был переиздан в 1836 году, а затем, что особенно важно, — в 1845‐м. Но притча о пире отсутствовала и в нем.

Каким же образом она сделалась известна во Франции? Здесь нужно отдать должное Жозефу Гарнье, который, движимый энтузиазмом издателя и поклонника Мальтуса, не побоялся поместить в примечании краткое изложение притчи о пире в той довольно резкой форме, в какой я привел его в начале главы. Для этого требовалось немалое мужество, поскольку такой текст, как мы увидим, был способен скандализировать общественное мнение: по-видимому, именно поэтому Мальтус напечатал его всего один раз. Но во Франции те, кого называли «сектой экономистов» (а Гарнье — один из ее главных представителей[519]), полагали, что прежде всего обязаны отстаивать науку, истину, пусть даже она идет вразрез с общепринятыми убеждениями и шокирует публику. Вдобавок, возражая тому, что только что написал в «Независимом обозрении» Франсуа Видаль, юный экономист социалистических убеждений, издатель поспешил объяснить подлинный смысл притчи и настоять на том, что, вопреки утверждениям некоторых авторов, Мальтус вовсе не воспевает в ней кастрацию, убийство и голод как средства регулирования численности населения. По правде говоря, старания издателя действия не возымели: слишком многие читатели немедленно увидели в мальтусовской притче выражение чудовищного цинизма как со стороны английского пастора, так и со стороны его французского издателя, а некоторые даже бросились изучать сочинения противников Мальтуса[520]. Они обнаружили «Разыскания о народонаселении» Уильяма Годвина, выпущенные во французском переводе Ф. С. Констансио в 1821 году, и там, в последней, шестой книге под названием «О моральных и политических максимах, содержащихся в опыте о народонаселении» обнаружили полный текст притчи о пире. Вот он:

Как известно, Мальтус не изобрел образ великого пира природы, довольно широко распространенный в XVIII веке. Так, Пьер Ларусс в статье «Банкет» своего «Большого универсального словаря XIX века» цитирует слова Бюффона: «На этом великом пиру природы завтрашнее изобилие равняется вчерашним богатствам». Жаклина Эшт приводит еще два сходных примера: первый взят из сочинения графа Луи-Габриэля дю Бюа-Нансе «Начала политики, или Разыскания об истинных принципах социальной экономии» (1773; сочинено в 1765–1766 годах), второй, чуть более старый (1755), из «Кодекса природы, или Истинного духа ее законов» аббата Морелли, теоретика утопического коммунизма, который вдохновлял Бабёфа, а затем его продолжателей вплоть до середины XIX века[522]. Однако на полтора века раньше Мандевиль в «Басне о пчелах» писал, что «из частных пороков рождаются общественные добродетели»; примерно так же Мальтус вывернул наизнанку традиционный образ и напомнил, что мир не есть стол, за которым хватит еды всем гостям, и действовать нужно в соответствии с этим. Идея была настолько скандальной, что во Франции большинство противников Мальтуса вовсе не сочли необходимым продолжить чтение и посмотреть, какие рецепты он предлагает.

Отчего эта притча казалась такой ужасной? Думаю, что для ответа на этот вопрос нужно учитывать несколько вещей. Во-первых, идея Мальтуса шла наперекор всем общепринятым взглядам на народонаселение, особенно тем, что бытовали во Франции; но скандально выглядела сама формула притчи и, главное, ее теологические и идеологические предпосылки. Проще говоря, этот текст звучал святотатственно.

Уже само утверждение, что Земля не может прокормить население более значительное, чем то, которое на ней проживает, звучало как опровержение всего, во что верили раньше. Можно, конечно, возразить, напомнив, что французы XIX века первыми в Европе стали вести себя, как сказали бы мы сегодня, «по-мальтузиански», а именно ограничили рождаемость. Как уже давно показали специалисты по исторической демографии, во Франции контрацептивные практики распространились очень рано, еще во второй половине XVIII века. Но логику индивидуального и семейного поведения, которая заставляла не умножать число потенциальных наследников, особенно после того, как Французская революция уничтожила право первородства и узаконила деление имущества умершего отца поровну между прямыми наследниками, следует отличать от господствующих представлений о народонаселении, а в этом отношении французы до сих пор хранили верность меркантилистским и физиократическим теориям, которые связывали могущество государства с численностью его населения. Теории эти не были исключительным достоянием узкого кружка экономистов и любителей статистики, которые, быть может, служили правительственными экспертами, но не считали себя обязанными насаждать свои идеи среди широкого круга образованных людей или не имели для этого средств. Обучение политической экономии находилось тогда в зачаточном состоянии и практически ограничивалось двумя кафедрами: одной в Коллеж де Франс и другой в Национальной консерватории искусств и ремесел… Что же касается демографии, ей не обучали нигде. Таким образом, французы черпали свои представления об этих материях из других, очень древних источников. Люди из низов и женщины — из Библии и церковных проповедей («Плодитесь и размножайтесь…»); получившие среднее образование — из книги сегодня полностью забытой, да и трудночитаемой; я имею в виду «Приключения Телемака» Фенелона[523].

Как констатирует Жак Ле Брен, «на протяжении двух столетий, с 1699 по 1914 год, Фенелонов „Телемак“ был одним из самых часто переиздаваемых и одним из самых активно читаемых произведений французской литературы: число его изданий, роскошных или популярных, и переводов на самые разные языки, включая чрезвычайно экзотические, превышает тысячу, и полная их библиография до сих пор не создана». Попробуем охарактеризовать этот успех более точно на основе работы о лучших продажах изданий на французском языке в первой половине XIX века[524]: с 1811 по 1850 год появилось, по подсчетам исследователя, 251 издание «Телемака», но это минимальная цифра, которую, возможно, следует увеличить до 450, а то и 600. Что же до общего тиража, он равняется как минимум 258 000 экземплярам, но очень возможно, что их было 450 000 и даже 600 000. На современный взгляд такие тиражи могут показаться скромными, но издатели XIX века считали их колоссальными. В самом деле, какие цифры ни принимай за точку отсчета, нет никаких сомнений, что в рассматриваемый период «Телемака» превзошла одна-единственная книга, также входившая в школьную программу, — «Басни» Лафонтена, и в любом случае с 1811 по 1846 год как по тиражам, так и по числу изданий сочинение Фенелона всегда занимало одно из трех мест в самом верху списка. Только отдельные издания прославленных романов-фельетонов Александра Дюма и Эжена Сю[525] смогли потеснить Фенелона в сердцах публики… Другими словами, все читали «Телемака»: удивительная судьба для книги, которая изначально предназначалась для одного-единственного читателя — герцога Бургундского, внука Людовика XIV и воспитанника Фенелона.

Как люди XIX века читали эту книгу? Как ни трудно в это поверить, прежде всего, по-видимому, — как книгу учебную. Во-первых, она предоставляла начинающим латинистам и эллинистам компендиум сведений о классической культуре, о греко-римской мифологии и нравах и обычаях древних греков и римлян[526]. Во-вторых, «Телемак» был образцом риторической композиции; в книгу вошел целых ряд прекрасных речей (для современных читателей, не будем скрывать, смертельно скучных) на темы, похожие на те, которые школьные преподаватели регулярно предлагали ученикам для французских или латинских сочинений. Наконец, если изначально «Телемак» был своего рода зеркалом для князей[527], предназначенным для воспитания будущего государя, после того как книга была опубликована и стала знаменитой, среди прочего и потому, что в ней, как было всем известно, содержалась скрытая критика Короля-Солнца и, шире, любого абсолютного монарха, она сделалась своего рода учебником для любых правителей. В книгу входит утопическая часть, описывающая счастливый город Салент, основанный царем Крита Идоменеем, но затем преобразованный Ментором, воплощением Минервы, или божественной мудрости. Послушаем его; объяснив царю, как сделать плодородными унылые пустоши вокруг города, он заключает:

Насколько мне известно, о великом пире природы Фенелон нигде не пишет. Но если выражение отсутствует, идея представлена вполне отчетливо: хорошо управляемое государство способно прокормить бесчисленное население. Так же считали все экономисты до Мальтуса, и меркантилисты, и физиократы: если правильно вести сельское хозяйство, резюмировал Мирабо-отец, люди могут плодиться, как мыши в амбаре. Все мыслители эпохи Просвещения придерживались такого же мнения, а либеральные доктрины Адама Смита, экономические рассуждения, создававшие основу для критического взгляда на рост народонаселения и его возможные связи с социальным прогрессом, во Франции в эпоху Реставрации и при Июльской монархии были известны плохо, несмотря на усилия Жана-Батиста Сея и отдельных специалистов по политической экономии, опередивших свое время, таких как Конт и Дюнуайе, который, как мы видели, издавал крайне левое полупериодическое издание «Европейский цензор» еще в 1818 году. В отличие от Англии, во Франции первые переписи не показали чересчур быстрого прироста населения и не вызвали тревоги. Франция никому не казалась перенаселенной, и мало кто из французов ощущал необходимость эмигрировать в Америку; в Великобритании и Ирландии ситуация, как известно, была иная. Вдобавок все знали или по крайней мере предполагали, что революционная, а затем имперская Франция смогла в течение четверти века оказывать сопротивление объединенной Европе именно благодаря численности своего населения. Напомним, что в Европе более населенной была только Российская империя.

В этих условиях размышления Мальтуса в его «Опыте о законе народонаселения» оставались решительно неприемлемыми для большей части той горстки французов, которые интересовались этим вопросом. Французы не видели в перенаселении никакой проблемы[529], а о Мальтусе знали только, что он автор парадоксальных и даже скандальных теорий о благотворительности, которые в конце эпохи Реставрации подтолкнули столичных филантропов к спорам о том, несут ли бедняки ответственность за свое будущее, — вопрос, по которому разные филантропы, несмотря на общность словаря, занимали самые противоположные позиции. Мы к этому еще вернемся. Итак, Мальтуса, как правило, причисляли к пессимистам или к фаталистам (что было совсем неверно) и подозревали его (совершенно безосновательно) в том, что он уговаривает людей, действуя во вред интересам нации и даже рода человеческого, «обманывать природу» и использовать в браке примитивные противозачаточные средства, бывшие в употреблении в ту пору[530]. Не составляло также никакого труда изобразить его чудовищем, человеком, который смеется на кладбищах: казалось, будто автор «Опыта о законе народонаселения» восхваляет избиение младенцев — нищету и эпидемии, которые истребляли невинных людей в доиндустриальной Европе. Между тем в 1840 году, примерно через полвека после первой публикации Мальтусова «Опыта», у людей возникла надежда, и притом небезосновательная, что развитие цивилизации способно предохранить человечество от роковых катастроф. Большой европейской войны не было с 1815 года. Холера 1832 года оказалась испытанием очень страшным, но все-таки не бойней; никакого сравнения с большими чумными эпидемиями сравнительно недавнего прошлого: марсельской 1720 года или миланской 1630 года, которую Алессандро Мандзони описал в своем великом романе «Обрученные». После голода 1816–1817 годов продовольственные кризисы, казалось, пошли на спад, а смертность начала уменьшаться благодаря прогрессу сельского хозяйства и торговли, а также распространению вакцинации и основных правил гигиены. В этих условиях трактат Мальтуса выглядел не столько объяснением фактов, сколько апологией несправедливого социального порядка, искусственно поддерживающего нищету.

Впрочем, у большинства современников притча о пире вызывала такой гневный протест прежде всего потому, что звучала как настоящее святотатство. Между прочим, и сам Мальтус, по-видимому, так быстро исключил этот фрагмент из книги именно по этой причине. Даже в очень толерантной Англии некоторые идеи невозможно было высказать, не навлекши на себя проклятия теологов и верхушки англиканской Церкви, тем более если автор — пастор[531]. Например, даже в смягченной форме невозможно было представлять избиение младенцев плодом божественной мудрости. «Великая распорядительница пиршества» (природа) — так умы, которые порвали с традиционными религиозными верованиями, одобренными церковными иерархами, или по крайней мере отдалились от этих верований, называли божество. Deus sive natura [Бог, или природа], говорил Спиноза. Социальные реформаторы середины XIX века в глубине души оставались верующими, даже если Церковь обрушивала на них громы и молнии; мы видели это на примере Пьера Леру и Жорж Санд, которых католические теологи обвиняли в пантеизме. А вот первые строки «Коммунистического кредо» Этьенна Кабе, маленькой дешевой книжки, вышедшей из печати весной 1841 года. Он дает в них определение Природы и Счастья (курсив повсюду авторский; Кабе подчеркивает слова, поскольку, как мы уже упоминали, был прирожденным педагогом[532]):

Кабе был адвокатом; он, несмотря на свое простонародное происхождение, получил высшее образование. Но возьмем другой пример — безвестного сапожника по фамилии Вилли, одного из тех, кто произносил тосты на первом коммунистическом банкете; он поднял свой бокал «За истинное равенство, дар природы, заповеданный самой природой!», а закончил в мессианическом порыве следующим восклицанием: «Да настанет день, когда равенство сможет вознаградить пролетариев за все их прошлые страдания!»[533]

Мальтус же, как казалось многим, дерзнул отрицать божественное Провидение, дерзнул представить природу не только мудрой, но и жестокой… Для большинства современников не могло быть ничего более ужасного. Они считали Мальтуса форменным чудовищем.

В самом ли деле в последнее декабрьское воскресенье 1845 года отец Лакордер произнес с кафедры собора Парижской Богоматери именно эти слова? Или следует верить стенографам консервативной ежедневной газеты «Эпоха», которая распространила еще более резкую версию этой проповеди: «Если разделить землю между всеми, она не даст ничего никому. Пусть же большинство не обладает ничем, пусть не имеет ничего, кроме своих рук, чтобы зарабатывать ежедневное пропитание, в этом заключается для него самая великая удача»? Как бы там ни было, левые не замедлили возмутиться этими словами; 1 января следующего года «Мирная демократия», газета фурьеристов, комментировала в ужасе: «Мы не можем поверить, чтобы столь отвратительная клевета на Провидение прозвучала из уст священника». Притом священника, как известно, совсем не заурядного: Лакордер был в эту пору одной из самых видных персон во французской католической Церкви и бесспорно самым великим оратором. С тех пор как архиепископ Парижский поручил ему читать великопостные и рождественские проповеди, преобразователь доминиканского ордена во Франции воспринимался как глашатай всей Церкви и его «духовные беседы» в соборе Парижской Богоматери привлекали новую публику. Считалось, что Лакордер способствовал воскрешению церковного красноречия, и пусть даже успех его был отчасти светским, казалось, что благодаря ему католическая Церковь сможет вернуть в свое лоно правящие круги, приверженные либеральному вольтерьянству эпохи Реставрации.

Мы не знаем, что именно Лакордер сказал на самом деле. «Эпоха», несмотря на свои амбиции, такие же огромные, как и формат ее страниц, имела репутацию газеты скандальной, существующей на деньги из секретных фондов министерства, и нет ничего невозможного в предположении, что ее директор Адольф Гранье де Кассаньяк пересказал проповедь доминиканца в утрированной форме. На этом настаивали фурьеристы, опубликовавшие позже официальный вариант духовной беседы, исправленный Лакордером и напечатанный в газете «Религиозный мир», — тот, который выше процитировали мы; в нем, как нетрудно убедиться, теологическое оправдание нищенского существования пролетариата отсутствует. Журналисты-фурьеристы не стали придираться к проповеднику и предъявили упреки только конкурирующей газете. Напротив, Пьер Леру решил пойти до конца и напечатал в «Социальном обозрении» статью, полную яростных нападок на Лакордера и католическую Церковь; он обвинил их в приверженности мальтузианству, которое назвал официозной идеологией правящих классов и, следовательно, заклятым врагом новых социальных учений[534].

Пьер Леру уже год как поселился в Буссаке (департамент Крёз), где основал нечто вроде коммуны, куда входила его семья, а также некоторые ученики и друзья. Но поскольку Леру не был утопистом, он, разумеется, не собирался ограничиться созданием чего-то вроде собственной версии фаланстера. Он получил патент типографа и собирался распространять свои идеи, с тем чтобы способствовать мирному преобразованию общества не только на местном уровне (отсюда основание газеты «Эндрский разведчик»), но и во всей стране. Для этого ему требовался печатный орган, который мог бы влиять на общественное мнение и формулировать позиции его школы в полемике с газетой Кабе «Народная», а главное, с фурьеристской «Мирной демократией». С октября 1845 года он начал выпускать «Социальное обозрение»; журнал, подготовленный, набранный и отпечатанный в Буссаке, выходил в первое воскресенье каждого месяца.

Первые шаги оказались скорее неудачными. Жорж Санд, которая вообще горячо поддержала новое начинание Леру, писала, что второй номер не представляет никакого интереса, «за исключением нескольких страниц, написанных самим Леру, да и то двенадцать лет назад». Конечно, прибавляла Санд, Леру в октябре был болен, но «боюсь, что он не отдает этому предприятию столько же сил, сколько другим»[535]. Тем не менее Пьер Леру продолжал работу над журналом и, не отказываясь полностью от публикации текстов более или менее давних, взялся все-таки сформулировать свое понимание социализма и свое несогласие, во-первых, с теориями, главенствующими в обществе и в официальных кругах (этому посвящена первая серия статей под названием «О погоне за материальными благами, или Об индивидуализме и о социализме»), а затем и с теориями своих конкурентов — фурьеристов (этому посвящены «Письма о фурьеризме», в которых он исследует интеллектуальный генезис и идейные основания этого течения; заметим между прочим, что первое из этих писем, опубликованное в июне 1846 года, называется «Фенелон и его критик»; под критиком, естественно, подразумевается Фурье). Первые статьи были написаны старательно, но вряд ли способны привлечь внимание горстки интеллектуалов и рабочих, мечтающих о реформировании общества: подобно многим другим авторам своего времени — Луи Блану и даже Марксу — Леру не умел сформулировать логику капитализма и определить его дух иначе, чем рассуждая об «английском» или «еврейском» влиянии (Леру, впрочем, подчеркивал, что не имеет ничего против отдельных представителей иудейского вероисповедания, — это сближало его с «Мирной демократией» и четко отделяло от авторов антисемитских сочинений, таких, например, как Туссенель).

Так вот, Леру очень быстро понял, какой прекрасный предлог для оживления полемики предоставляет недавняя духовная беседа Лакордера. И напечатал в февральском номере «Социального обозрения» за 1846 год статью «Политическая экономия и Евангелие. По поводу духовной беселы Лакордера», где постарался доказать, что великий проповедник-доминиканец, быть может сам того не сознавая (ведь он «творец, он Виктор Гюго или Берлиоз церковного красноречия, а не реформатор»), разделяет безбожные идеи Мальтуса: «По правде говоря, сударь, вы рассуждаете о собственности как еврей, как эклектик, как экономист, как преподобный Мальтус или преподобный Чамберс или как их последователь г-н Дюшатель, наш нынешний министр внутренних дел». И в связи с этим Леру цитирует, впрочем с некоторыми искажениями, притчу о великом пире природы[536] и обличает в ней квинтэссенцию взглядов «секты экономистов».

Леру считает, что притча о пире полностью противоречит наставлениям религии: «А как же Библия? Как же завет Господень: плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю?» Между тем этот скандальный текст дал повод громко напомнить о факте, который был уже давно известен интеллектуалам, близким к филантропическим кругам эпохи Реставрации, но о котором, конечно, стоило сообщить новому поколению: я имею в виду враждебность официальных экономистов практике христианской благотворительности и их приверженность мальтузианским теориям народонаселения. Такие люди, как Росси, профессор кафедры политической экономии в Коллеж де Франс, Конт, Дюнуайе, Дюшатель, которые, с точки зрения их противников, занимались пустым разглагольствованием в Академии моральных и политических наук, восстановленной Июльским режимом, — все эти люди с важным видом объясняли беднякам, что если те прозябают в нищете, они сами виноваты: им следовало вести себя более предусмотрительно, открыть счет в сберегательной кассе и не рожать столько детей. Этому индивидуалистическому взгляду на вещи часть филантропов, которых не полностью удовлетворяла обычная благотворительность, противопоставила другой британский пример — практику friendly societies, братских обществ[537]. В этом случае предполагалось, что бедняки должны предохранять себя от индивидуальных рисков совместными усилиями, объединяясь в ассоциации и сдавая в общую кассу часть накопленных средств — иными словами, создавать общества взаимопомощи. Однако если в эпоху Реставрации официальные круги поощряли подобные общества, поскольку считали, что таким образом можно вернуть рабочие классы к религии и покорности власти, данной от Бога, то июльские власти очень скоро от такого поощрения отказались, потому что, напротив, различили в этих обществах опасные зародыши общественного неповиновения. Так вот, друзья Леру и, шире, все социалисты и большая часть республиканцев того времени, например Ипполит Карно, некогда сенсимонист, а позже радикальный депутат, но вовсе не революционер, — все они предлагали противопоставить индивидуалистической и конкурентной модели либералов не что иное, как ассоциацию. Понятно, что полемика, развернутая Пьером Леру, затрагивала вопросы более чем серьезные.

Переводя на современный лад ответ Годвина Мальтусу, Леру писал:

По этому фрагменту видно, как новый политический и социальный анализ, принимающий в расчет не только конкуренцию, но и всю капиталистическую систему и поддерживающие ее власти, может использовать очень старые понятия, внятные всем, и городским беднякам, и бедным крестьянам (захват, недостаток пропитания), и опираться на сильный образ. Ибо эгоистическому пиру мальтузианцев естественным противопоставлением служила картина большого общественного пира, или банкета, сделавшаяся актуальной начиная с 1840 года. Сапожник гражданин Вилли в своем тосте на первом коммунистическом банкете рассуждал следующим образом: «Чему равняется доля, которую благоволят оставлять нам наши добрые хозяева на общественном пиру? Нулю. Когда бы из солнца можно было извлекать выгоду, пролетарий бы не увидел ни единого его луча». Соратники Пьера Леру активно использовали этот образ, потому что понимали его важность и разрабатывали его всеми возможными способами: присяжный поэт «Социального обозрения», некто Эдмон Тиссье, написал в 1846 году пространную поэму под названием «Банкет равных», которая прилагалась к очень дешевой брошюре. Тема была многообещающая и стала пользоваться особым спросом после февраля 1848 года. Так, осенью этого года поэт и демократический активист из департамента Гар Пьер-Жермен Анконтр спел на банкете в честь Распая и других борцов за свободу песню своего сочинения, которую назвал «Банкет братства»[539].

Вернемся к притче о великом пире природы. Через два месяца после статьи Леру, весной 1846 года, она перешла со страниц скромного «Социального обозрения», известного всего нескольким сотням читателей, на первую страницу ежедневной газеты «Мирная демократия». Ее тираж был тоже невелик; фурьеристская газета имела в ту пору от силы две тысячи подписчиков, и, хотя собратья-журналисты относились к ней с уважением, читали ее только те не слишком многочисленные представители буржуазии, которых волновали новые проблемы индустриального общества. Но притча помещалась в самом центре рецензии Альфонса Туссенеля на только что вышедшую книгу Франсуа Видаля «О распределении богатств, или Распределительная справедливость в социальной экономии». Сегодня этот автор забыт, меж тем некогда он имел некоторую известность и даже получил в феврале 1848 года назначение на должность секретаря Люксембургской комиссии для рабочих, председателем которой был, как известно, Луи Блан[540]. Видаль не принадлежал ни к какой определенной школе, но уже несколько лет пытался разрабатывать идеи социалистической политической экономии и был уверен, что разгромил либеральных экономистов, последователей Адама Смита и Жана-Батиста Сея. «Независимое обозрение», где печатались друзья Жорж Санд, Пьера Леру и Луи Блана, интеллектуальный журнал крайне левых радикалов, сочувствующих социалистам, в 1844 году напечатал несколько его статей, которые затем в переработанном виде вошли в книгу[541]. В этом опровержении либеральных экономистов притча о пире, до той поры мало кому известная, занимала, естественно, почетное место и явно поразила Туссенеля, который почувствовал, что этот пассаж дает в руки грозное полемическое оружие, и потому счел своим долгом сначала привести пространную цитату, а потом ее прокомментировать[542]:

Ирония Видаля и Туссенеля звучала убийственно. И тем не менее, несмотря на успех книги первого, известность имени второго и даже авторитет «Мирной демократии», их мнение могла узнать лишь очень малая часть населения. По-настоящему популярной притча о пире стала благодаря Эжену Сю, одному из читателей журнала Леру и фурьеристской газеты; именно его стараниями она сделалась одним из великих политических мифов своего времени, а общественное мнение в конце концов привыкло к мысли, на тот момент довольно новой, что способы, которыми либералы предлагают решить проблему нищеты, бесчеловечны и что социальная и политическая реформы взаимосвязаны. Этому способствовала катастрофическая экономическая ситуация тех лет, но в не меньшей степени писательский гений романиста и его бойкое перо. Книгу Сю «Мартен-найденыш» довольно быстро забыли, однако пора понять, что это несправедливо[543].

Известно, какую огромную популярность неожиданно завоевал Эжен Сю благодаря своему роману «Парижские тайны», который начиная с июня 1842 года печатался с продолжением на страницах весьма консервативной «Газеты прений». Дирекция газеты, вынужденная соперничать с новыми дешевыми ежедневными изданиями, «Прессой» Эмиля де Жирардена и «Веком» Армана Дютака, готова была ради коммерческого успеха закрыть глаза на социальные теории автора, по правде говоря не слишком ортодоксальные. Вскоре после этого, желая вернуть былую популярность старой газете «Конституционная», которая в эпоху Реставрации пользовалась огромным успехом, а в 1840‐е годы опустилась до тиража в четыре тысячи экземпляров, если не меньше, ее владелец доктор Верон сумел сговориться с модным романистом, посулив ему огромный гонорар. И не прогадал: публикация с июня 1844-го по июль 1845 года на страницах «Конституционной» романа Сю «Вечный жид» и одновременно сильное снижение цены подписки позволили старой либеральной и антиклерикальной газете, политическое направление которой по-прежнему определял Тьер, вновь вызвать интерес публики и в пять раз увеличить тираж: в 1846 году «Конституционная» с ее тиражом около 25 000 экземпляров занимала второе место среди парижских газет, идя чуть позади «Века», но опережая «Прессу». Желая упрочить успех, Верон предложил Эжену Сю баснословную сумму в сто тысяч франков за написание десяти томов в год. Контракт был рассчитан на десять лет.

Писателю больше никогда не удалось достичь такой популярности, какую получили два его первых романа-фельетона, и следующие его произведения сегодня почти полностью забыты. Однако, разумеется, ни романист, пребывавший на вершине славы, ни доктор Верон, ни читатели «Конституционной» не могли предугадать этого летом 1846 года, когда началось печатание нового большого романа, на сей раз из деревенской жизни. Действие его разворачивалось в Солони, которую он хорошо знал и которую рисовал черными красками, совсем не так, как изображала в ту же эпоху Жорж Санд соседнюю область Берри. Сю колебался между разными вариантами названия: «Записки камердинера», «Мартен-найденыш» или «Злоключения найденышей»[544]. Кажется, ни одно название полностью его не удовлетворяло, а главное, не обладало той завлекательностью, какая отличала названия двух предыдущих романов, что, по-видимому, стало одной из причин позднейшего забвения. Впрочем, читатели «Конституционной», судя по всему, приняли новый роман-фельетон благосклонно; он печатался на страницах газеты в два приема, с конца июня по начало октября 1846 года, а затем, после двухмесячного перерыва, с декабря по начало марта 1847 года. К этому времени из печати уже вышли четыре первых тома книжного издания; остальные появились до конца мая и, сколько можно судить, хорошо расходились. Сю вдобавок сочинил по мотивам романа пьесу «Мартен и Бамбош, или Друзья детства», которая была поставлена в парижском театре «Гэте» («Веселье») в конце октября 1847 года и тоже имела успех[545].

Читатели «Злоключений найденышей» исчислялись, таким образом, по меньшей мере десятками, а то и сотнями тысяч; так вот, в этом романе притча о пире не просто упомянута, но занимает центральное место, так что самый невнимательный читатель не мог ее не заметить. Она, как тотчас поняли самые проницательные из консервативных критиков, была напрямую связана с политическим замыслом автора. Причем, что гораздо более важно, очень скоро в ней увидели предчувствие драматических событий зимы 1846–1847 годов.

Композиция романа достаточно странная, поскольку основная часть, автобиография главного героя — Мартена-найденыша, помещена внутрь исключительно жестокой сельской драмы; историку нетрудно заметить, что французские крестьяне, описанные в романе, живут примерно в таких же условиях, что и население нищей Ирландии в трагическую эпоху накануне большого голода. Первая часть, «Введение в записки Мартена», начинается со сцены травли: унтер-офицер Бокаде и четыре подчиненных ему жандарма с ожесточением преследуют браконьера по кличке Вонючка и теряют его след посреди поляны, на подступах к его убежищу. Там они встречают охотников на лис во главе с самым крупным местным землевладельцем, графом Дюриво; обследовав ту нору, которую они вначале приняли за логово зверя, но которая на самом деле оказалось приютом Вонючки, жандармы обнаруживают там труп младенца, по всей вероятности того самого, которого Пустошка, пасущая индюков, прижила от сына Дюриво, виконта Сципиона. Убедившись, что Вонючка окончательно ускользнул от преследования, Бокаде, неумолимый страж закона, решает задержать молодую женщину, подозреваемую в детоубийстве. После этого действие переносится на принадлежащий графу хутор Можжевеловый, где живет Пустошка.

Повседневное существование стареющих жителей хутора и их слуг поистине ужасающе. Эжен Сю, кажется, ставит своей целью убедить читателей, а возможно, и власти, что в некоторых сельских регионах царит чудовищная нищета, ничем не уступающая тем бедствиям, какие несет с собой индустриализация. Виллерме и некоторые другие авторы познакомили читателей с подвалами Лилля, пригородами Руана, трущобами Нанта; сам Сю показал читателям отвратительнейшие притоны столицы. Но хутор Можжевеловый представляет картину еще более безобразную. Домишки из битой глины вот-вот рухнут, а крыша кое-где уже обвалилась; а если издольщик не может заплатить долг землевладельцу, ему грозит выселение. В хлеве стонет человек, которого трясет лихорадка, столь обыкновенная в этом болотистом, нездоровом краю; между тем, замечает автор, достаточно было бы осушить болота на средства крупных землевладельцев, чтобы ситуация существенно улучшилась (заметим в скобках, что этот урок не был забыт; его учел автор брошюры 1844 года «Искоренение пауперизма», когда сделался императором Наполеоном III). Работники и работницы, живущие на хуторе, поедают зловонную пищу, погружая все вместе свои ложки в горшок, содержащий нечто не имеющее названия — холодную смесь сыворотки и гречневой крупы, и заключают безропотно («такая судьба», говорит одна из девушек[546]), что собаки графа Дюриво питаются гораздо лучше, потому что им дают потроха дичи, убитой на охоте. Все крестьяне с виду невежественные, грубые, наивно порочные, ненавидящие ближних, одним словом настолько отупленные нищетой, что кажутся скорее животными, чем людьми. Единственный луч света в этой мрачной картине — увенчанная цветами сирота Пустошка, которую охраняют два огромных индюка; все остальные смотрят на девушку с суеверным почтением; в ней видят целительницу, владеющую тайнами матери-земли и знающую, как увеличить плодородие почвы. Но при появлении Бокаде, явившегося, чтобы ее арестовать, девушка бросается в соседний пруд.

Перемена декораций. Теперь мы в замке Трамбле — резиденции графа Дюриво[547]. Поскольку граф вознамерился стать депутатом, он решил устроить для местных избирателей и их супруг («невежественные и себялюбивые, подобострастные и тщеславные буржуа, глупо чванящиеся своим участием в выборах», говорит о них автор) большой обед, который, как он уверен, непременно поможет ему снискать их симпатии. Сю подробно описывает роскошные залы, в особенности зимний сад, где гостям вскоре подадут кофе, а затем возвращается в столовую:

Нищета голодных бедняков противостоит богатству, роскоши и обильным трапезам богачей. Конечно, Эжен Сю описывает все это мастерски, но назвать тему особенно оригинальной невозможно. С очень давних пор, чтобы побудить богачей не пренебрегать благотворительностью, бесчисленные проповедники говорили об этом с церковной кафедры, и нет никаких оснований полагать, что традиция прервалась. Но проповедники были не одиноки; пятнадцатью годами раньше на банкете, где три сотни лионских ткачей собрались, чтобы отметить первую годовщину их газеты «Эхо фабрики», один из гостей, член комиссии по разбору споров между фабрикантами и рабочими и владелец мастерской, произнес тост «За освобождение промышленных классов!»: «Что за горькая насмешка — расхваливать нам благодеяния цивилизации! Что сделала эта цивилизация для рабочего класса и для того бедняка, что ценой долгого и тяжелого труда добывает корку хлеба, которую с неохотой швыряют ему от своих щедрот наши современные Лукуллы!»[548] А спустя несколько лет поэт-республиканец Альтарош опубликовал песню на ту же тему под названием «Праздник в Ратуше (19 июня 1837 года)», где роскошь официального приема с банкетом, концертом и балом — «всем тем, за что народ заплатит» — противопоставляется участи «тех пролетариев, что с голоду умрут», коммерсанту-банкроту, пускающему себе пулю в лоб, или нищему, который поет жалобную песню и вот-вот попадет в лапы полиции[549]. В 1844 году сапожник Савиньен Лапуант, один из тех многочисленных рабочих поэтов, которыми восхищались Жорж Санд и многие мыслители и художники ее времени, выпустил сборник стихотворений под названием «Голос снизу». Сам Эжен Сю написал к нему длинное хвалебное предисловие. В сборнике напечатано стихотворение «Антресоль и чердак», где описаны, с одной стороны, «лачуга рабочего, где он вместе с семьей страдает от холода и голода, а с другой — роскошное жилище, где богач задает большой обед; рабочий в отчаянии спускается к богатому соседу и жалуется ему на свое горестное положение»[550] («Мы, сударь, голодны! А вы обед едите!»). В конце концов он кричит гостям: «Вам голод отомстит, он вам ответит кровью». Но богачи остаются безучастны:

Оригинальность и сила Эжена Сю не в этом противопоставлении, а в том, что в середину рассказа об обеде, который граф Дюриво устроил для своих соседей, он вставил притчу о пире. Мирное течение трапезы нарушает непристойное поведение виконта Сципиона, повесы, который не находит ничего лучше, как попытаться соблазнить супругу одного из отцовских гостей.

И вот, подняв свой бокал, наполненный кипрским вином, нектаром «цвета жидкого топаза», граф говорит:

«Эти слова, — комментирует автор, — произнесенные голосом мужественным и звучным, были встречены одобрительными возгласами и звоном бокалов».

Все поднимаются из‐за стола, отправляются в зимний сад пить кофе, и тут граф принимается развивать перед своими основными избирателями (а также перед своим недавно нанятым камердинером Мартеном, героем романа и своим незаконным сыном, единокровным братом виконта Сципиона) собственные взгляды на социальный порядок. Как жестоко он ошибался, когда в юности, «полностью во власти сельской филантропии», решил пойти наперекор отцу, не знавшему жалости к своим арендаторам и вообще к беднякам! Не прошло и полугода, говорит он, «как оказалось, что замок мой вечно осаждает толпа пьяных оборванцев, фермеры не платят за аренду, убогие бедняки собирают мой урожай на корню и пасут своих коров на моих лугах». А потому, «возвратившись к здравому смыслу, к разуму, иначе говоря, к самому законному презрению, самому законному отвращению, какое следует питать к этой злобной, развращенной и тупой породе, я, насколько это было в моих силах, стал править ими железной рукой. И тотчас все пришло в порядок». Отсюда следует мораль: «Нам надобно пользоваться нашими законными правами. Нам, собственникам, надобно стоять прочно, крепить ряды. Никаких уступок: уступить — значит расписаться в том, что мы малодушно признаем деспотические и наглые притязания бедных, требующих помощи у богатых. Будем беспощадны, иначе нас сметут, а ведь, клянусь честью, лучше самим съесть волка, чем быть им съеденным!» Один из гостей почтительно замечает ему, что если богачи и не обязаны кормить бедных, в некоторых обстоятельствах им, быть может, стоило это делать из чистой предосторожности, но граф резко возражает: «Благотворительность не только не является обязанностью богача, но, хуже того, она есть вещь глупая, опасная и отвратительная!» — и продолжает развивать перед потрясенными слушателями свою мысль:

Посоветовав нотаблям, которые слушают его с изумлением, прочесть Мальтуса и обдумать его наставления («Я буду иметь честь завтра прислать вам полное собрание его сочинений, это превосходное чтение для собственников»), граф Дюриво продолжает еще некоторое время разглагольствовать и сыпать цитатами из Жана-Батиста Сея и Рикардо, а также приписывает некоему Маркусу, якобы ученику Мальтуса и Адама Смита, «мужественное» предложение душить детей бедняков… Но в тот момент, когда он собирался выпить со своими гостями за «безостановочное обуздание черни» — то, ради чего он и собрался в депутаты, он едва не погибает от выпущенной в него пули и остается жив лишь благодаря Мартену. Всеобщее смятение усугубляется тем, что один из гостей, встревоженный исчезновением своей супруги, в конце концов находит ее в объятиях виконта Сципиона.

Заметим, что это не последнее упоминание притчи о пире в романе Сю: чуть позже она возникает вновь в беседе на повышенных тонах между Мартеном и браконьером Вонючкой, его приемным отцом; именно он, спрятавшись в зимнем саду, стрелял в графа. Оба соглашаются, что народ существует в невыносимой нищете, но расходятся в определении способов, какими можно положить этому конец; браконьер (который, как уже понятно, персонаж вовсе не отрицательный) объясняет и оправдывает свой поступок тем отчаянием, в какое его погрузили рассуждения графа о пире:

Итак, повторим еще раз: притча о пире приобрела статус последнего аргумента, разом и доказательства, и краткого содержания основных положений либеральной политической экономии. Заметим походя, что наука эта подспудно отождествляется с новой верой, противоречащей вере старой (среди максим, над которыми издевается граф, — максим, «которые явно изобрел какой-то негодяй, у которого не было ни денег, ни дома, ни земли», — фигурирует следующая: «Будьте для малых детей, как Господь для малых птиц; после сбора урожая остается им еще пища»). Эжен Сю, еще несколько лет назад перешедший на социалистические, хотя довольно неопределенные, позиции, с помощью своего романического вымысла мог обратиться к аудитории несравненно более обширной, чем круг читателей «Мирной демократии», причем он усилил эффект, вложив притчу о пире в уста отвратительного персонажа, на которого вдобавок возложена большая доля ответственности за чудовищную нищету крестьян в Солони. Более того, банкет нотаблей, описанный романистом, и притча Мальтуса, на нем обсуждаемая, так хорошо гармонируют друг с другом, что становится ясно: средства, с помощью которых госпожа Природа приказывает лишним гостям не нарушать порядок празднества, могут в земном мире принять облик «двух великолепных и свирепых ньюфаундлендов», которыми граф заменил догов своего отца и которые «всегда отпугивают своими клыками дерзкую голодную сволочь». Меж тем Природа не виновата; нищету плодит не природа, а общество. Эжен Сю, сознававший себя, несомненно, не только романистом, но и наблюдателем общественных процессов, решил доказать это двумя способами. Прежде всего, разумеется, с помощью вымысла: несколькими месяцами и несколькими сотнями страниц позже, в финале романа выясняется, что стоило богатейшему графу Дюриво прислушаться к советам Мартена, незаконнорожденного сына, которого он наконец признал, и принять на вооружение принципы социальной экономии, как бесплодная Солонь превращается в фенелоновский Салент: для этого нужно было только соединить капитал графа с трудом крестьян и познаниями ученых (раньше здравые агрономические советы Пустошки, скрытые под видом народных рецептов, были неспособны избавить тружеников от нищеты, потому что излишки их продукции забирал себе землевладелец, теперь же они идут на пользу всем). В соответствии с фурьеристской формулой, ассоциация капитала, труда и таланта творит чудеса.

Но Эжен Сю счел необходимым, не дожидаясь финала, прокомментировать притчу немедленно, в подстрочном примечании. Романист еще в «Парижских тайнах» щедро прибегал к этой форме, когда желал сослаться на какое-либо сочинение, подтверждающее его слова, или подсказать какую-то важную реформу. Таким образом он способствовал распространению книги Парана-Дюшатле о проституции или Оноре-Антуана Фрежье об опасных классах в больших городах; таким же образом указал на изъяны в организации ломбарда[553], о которых до него писали Эскирос и Блез[554]. В «Мартене-найденыше» он уже использовал подстрочное примечание для перечисления агрономических преобразований, которые следовало бы осуществить, но комментарий к притче о пире носит гораздо более развернутый характер. Сю приводит ответ Годвина на этот «смертный приговор роду человеческому», а затем продолжает: «К славе Франции и человечества превосходные умы, глубокие мыслители протестуют всем сердцем и умом против безжалостных экономистов, которые мирятся со злом и объявляют его свершившимся фактом, фатальным бедствием, против которого люди бессильны». Затем следует перечисление имен и названий: упомянуты «О распределении богатств» Франсуа Видаля, статья Пьера Леру «О капитале и труде» в «Социальном обозрении», публикации в «Мирной демократии»… Читателям «Конституционной» большего не требовалось. Если позже Марксу и его эпигонам социализм Эжена Сю мог показаться сомнительным, ни у редакторов правительственной «Газеты прений», ни у представителей власти сомнений быть не могло.

Разумеется, проповедь социализма в романе, доступном десяткам тысяч читателей, не могла не вызвать скандала. Сю вовсе не был ни революционером, ни коммунистом, в чем нетрудно убедиться, читая его роман, но, с точки зрения консерваторов, нарисованная им картина народной нищеты и богатства нотаблей была опасна сама по себе, потому что разжигала классовую ненависть. Однако чтобы понять эмоции, вызванные публикацией «Мартена-найденыша», недостаточно ограничиться социальным прочтением первой части, той, которая кажется нам наиболее красноречивой. На читателей 1846 года самое сильное впечатление производило соединение социальной критики с критикой политической. Тем более что именно в этот момент фурьеристское движение, возглавляемое Виктором Консидераном, окончательно порвало с властью и объявило о своем союзе с борцами за реформу.

Из романа Сю вытекает, что политическое устройство страны столь же достойно критики, что и устройство социальное, поскольку право назначать законодателей вверено людям, подобным гостям графа Дюриво, тем самым, кого он, как мы уже упоминали, именует «невежественными и себялюбивыми, подобострастными и тщеславными буржуа, глупо чванящимися своим участием в выборах». Не подлежит сомнению, что, с точки зрения Эжена Сю, избиратели Июльской монархии, хотя и обладают состоянием, которого требует цензитарная система, не имеют достаточной культуры для того, чтобы участвовать в политической жизни. Недостает им и моральной независимости: ведь граф, устраивая для них банкет, очевидным образом их подкупает. Со времен Деказа и Беранже все знали, что вкусный обед может служить могущественным средством политического влияния; разница лишь в том, что при Луи-Филиппе объекты подкупа сделались еще многочисленнее. Теперь к числу «пузанов» можно было отнести не только депутатов центра, но и нерешительных избирателей, особенно из «гнилых местечек» — маленьких сельских избирательных округов Центральной и Южной Франции. Даже в Париже читатели оппозиционной прессы прекрасно знали в ту пору, что префекты с благословения министра внутренних дел накануне выборов устраивают множество приемов; отчего же крупный собственник граф Дюриво не мог действовать таким же образом в своих личных целях? Иначе говоря, сцена банкета в романе представляет собой негласный, но более чем внятный довод в пользу избирательной реформы — той, за которую выступала тогда вся оппозиция и которую депутаты отвергли весной следующего года, что и породило знаменитую кампанию реформистских банкетов осенью того же 1847 года.

Но роман звучал еще более скандально оттого, что читатели «Конституционной» или по крайней мере какая-то их часть прекрасно могли узнать в графе Дюриво видного политика графа Танги Дюшателя; сегодня о нем мало кто помнит, но в свое время французы ненавидели его почти так же сильно, как главу кабинета министров Гизо, при котором он с 1840 года занимал пост министра внутренних дел[555]. Само собой разумеется, что я основываю это предположение не на идентичности титула и сходстве фамилий и даже не на том факте, что через несколько глав после сцены банкета виконт Сципион в ходе бурного объяснения с отцом припоминает ему дружбу с Гизо. За неимением подробного жизнеописания Дюшателя, равно как и многих других либералов его времени, невозможно утверждать, что черты романного графа, его отношения с отвратительно алчным отцом и чересчур любимым и полностью сбившимся с пути сыном соответствовали известным «всему Парижу» фактам из биографии графа реального. Вообще говоря, это довольно сомнительно, учитывая, что Дюшатель женился поздно и Ремюза упоминает только его дочерей. Но важны не биографические подробности; важно то, что в конце эпохи Реставрации Танги Дюшатель прославился именно как глашатай мальтузианских идей. В двадцать два года он произвел сенсацию, опубликовав в первых номерах «Земного шара» статьи в защиту новейших достижений британской политической экономии, таких как теория земельной ренты Рикардо (которая оставляла желать лучшего в смысле ясности, но представляла несомненный интерес во Франции, как и в Англии, поскольку обличала паразитарный образ жизни крупных землевладельцев, иначе говоря аристократии) и, главное, суждения Мальтуса о помощи бедным, которую английский ученый считал контрпродуктивной и даже вредной[556]. Эти идеи, по всей вероятности, еще в ту пору вызвали несогласия внутри самой редакции; нетрудно вообразить, как должен был отреагировать Пьер Леру, отец нескольких детей, на рассуждения сына миллионера, который взялся объяснять бедным, что их нищета происходит прежде всего от их неспособности ограничить свое потомство. В 1829 году Дюшатель опубликовал целый том под названием «Рассуждение о благотворительности в ее отношениях с социальной экономией», который возмутил еще более широкую публику, поскольку автор доказывал не что иное, как вредоносность благотворительности. «Благотворительность пагубна, бесполезна и опасна». Эжен Сю вкладывает это утверждение в уста Дюриво, и оно изумляет его слушателей, хотя они и сами не отличаются особым великодушием; так вот, именно эту мораль вывели читатели из книги Танги Дюшателя. Сразу после Июльской революции Дюшатель сменил своего отца в палате депутатов, где тот представлял Шаранту. По-видимому, благодаря протекции Конта и Дюнуайе, с которыми он позже вместе состоял в Академии моральных и политических наук, он в 1834 году, едва достигнув тридцатилетия, сделался министром торговли и оставался на этом посту два года; затем в 1836–1837 годах он полгода пробыл министром финансов, а в 1839 году стал министром внутренних дел; в кабинете Тьера (март — октябрь 1840 года) его сменил Ремюза, а в кабинете 29 октября 1840 года, реальным главой которого был Гизо, Дюшатель вновь занял этот пост. Как министр внутренних дел он пользовался прочной — и, кажется, вполне справедливой — репутацией мастера манипуляций, связанных с выборами; так что победа правительственной партии на выборах летом 1846 года могла объясняться столько же его уловками, сколько «постоянно возрастающим благосостоянием», которое восхваляли королевские тронные речи и о котором по воле ехидного автора рассуждают в романе гости графа Дюриво.

Если взглянуть на большую политическую речь графа Дюриво с этой точки зрения, ее можно прочесть иначе. «Нам надобно пользоваться нашими законными правами»: это означает, что избирателями могут быть только собственники, а все остальные никакого политического значения не имеют; таково было до самого последнего момента убеждение Луи-Филиппа и Гизо, которые, как известно, считали себя непогрешимыми, поскольку, в отличие от Карла Х, не нарушали Хартии. «Никаких уступок»: эта максима, которую Эжен Сю приписывает графу Дюриво, звучала бы вполне естественно и в устах Танги Дюшателя. Но это и максима, которую либеральная оппозиция приписывала Карлу Х и Полиньяку, так что в этих словах различимо эхо «Бургундского виноградника». Возможно, Дюшатель вместе со многими другими редакторами «Земного шара» присутствовал на этом знаменитом банкете и слышал, как Барро клеймит «это министерство, политическая религия которого заключается в том, что мы живем, дышим, обладаем человеческим достоинством только потому, что нам сделали уступку, и которое прежде всего заявило: Никаких уступок!» Правда, шестнадцать лет спустя речь шла не о политических правах нации, а о правах обездоленных. Природа проблем решительно изменилась: неужели вы не понимаете, спрашивал у консерваторов Токвиль в своей великой речи 29 января 1848 года, что политические страсти сделались социальными? Именно из‐за неумения вовремя пойти на необходимые уступки, предупреждал Токвиль, Луи-Филипп, Гизо и Дюшатель рискуют быть сметены.

Газетная, а затем книжная публикация романа «Злоключения найденышей», центральное место, которое занимает в нем притча о пире, изображение роскоши и грубого цинизма правящих классов — все это, с точки зрения консерваторов, представляло собой тревожный симптом морального разложения. Но дело обстояло еще хуже: романный вымысел очень скоро стал подтверждаться самыми злободневыми новостями. Прежде всего вспоминаются разнообразные скандалы, героями которых стали министры Гизо в последние годы царствования Луи-Филиппа, например история герцога и пэра Франции Шуазеля-Пралена, зарезавшего свою жену. Но еще страшнее был экономический кризис, который в этот момент переживала Франция и который жестоко опровергал хвастливые речи Гизо и его приближенных о постоянно возрастающем благосостоянии французов; на этом фоне роман Сю мог показаться предостережением, а притча о пире, какой она предстала в книге, могла использоваться одновременно и как пугало, и — среди простого народа и мелкобуржуазного населения городов — как ключ к прочтению злободневных политических и социальных происшествий. За несколько месяцев роман Сю обрел статус пророческого и, осмелюсь утверждать, сделал для крушения Июльской монархии не меньше, чем другие публикации, обычно упоминаемые в этом контексте: «История жирондистов» Ламартина и первые тома «Историй Французской революции», выпущенных, с одной стороны, Луи Бланом, а с другой — Мишле.

Из всех происшествий и бунтов, связанных с нехваткой зерна в 1846–1847 годах, потомкам запомнились только события в Бюзансé, маленьком городке в департаменте Эндр, — запомнились из‐за размаха мятежа и жестокости его подавления, а также, возможно, оттого, что впоследствии эти события вдохновили Жюля Валлеса на сочинение романа «Блузы». Вот краткое изложение того, что произошло в Бюзансе[557]: толпа преградила дорогу телегам с зерном, народ потребовал продажи его по пониженной цене, местные власти сначала отказались выполнить требование, но затем, не устояв перед напором народа, пошли на уступки; город, несмотря на приезд префекта — впрочем, без усиленного военного сопровождения, — перешел во власть толпы; банды рабочих и крестьян врывались в дома богачей, чтобы проверить, не спрятаны ли там излишки, и потребовать вспомоществования… Обыск в доме нотабля, занимавшегося ростовщичеством, кончился трагедией: хозяин дома убил одного из непрошеных гостей и был тотчас растерзан толпой. Правительство решило жестоко подавить «жакерию» и, лишь только город перейдет под контроль властей, наказать виновников так, чтобы остальным было неповадно бунтовать. В результате искусно проведенного процесса суд присяжных вынес многочисленные приговоры, причем три — смертных. В Бюзансе привезли гильотину и установили на главной площади города, где приговор и был приведен в исполнение 16 апреля 1847 года на глазах у огромной безмолвной толпы.

Бюзансе находится не так далеко от Ноана, поэтому до нас дошла реакция Жорж Санд на эти трагические события: в одном из писем она убеждала своего адресата в необходимости восстановить истину и учесть, что крестьяне, доведенные до крайности нищетой и голодом, в основном относились уважительно и к людям, и к собственности. Как бы там ни было, можно представить себе эффект, который произвели эти события на ту часть общества, которая смотрела на них сквозь призму «Мартена-найденыша». Сю поместил замок графа Дюриво Трамбле неподалеку от Сальбри, то есть в восьмидесяти километрах от Бюзансе. Парижские ремесленники или мелкие буржуа не видели между Солонью и Берри практически никакой разницы. Таким образом, выходило, что крестьяне из Бюзансе, конечно, мятежники, но их можно понять и простить, поскольку им уже очень много лет не оказывали никакой помощи, а во время тяжелой зимы эгоизм богачей вкупе с экономическим догматизмом властей довели их нищету до предела.

Между тем бунт в Бюзансе был вовсе не единичным явлением: в 1846–1847 годах происшествия на рынках происходили сплошь и рядом, и в Парижском бассейне многие из них переросли в бунты; следует особо подчеркнуть, что города французского Севера, большие и средние, также не избежали подобной участи, хотя предыдущие большие зерновые кризисы их, как правило, не затрагивали[558]. В Париже обошлось без серьезных волнений, по всей вероятности потому, что парижский муниципальный совет, где оппозиция составляла большинство, в октябре 1846 года ограничил цену на хлеб 40 сантимами за килограмм, на что правительство, как ни странно, не стало возражать, поскольку интересы общественного порядка были важнее экономических догм, особенно после того, как в течение нескольких дней бурлило Сент-Антуанское предместье. Но в июне 1846 года разразился хлебный бунт в Нанси, а 30 октября — в Сент-Омере; в Булони 25 ноября 1846 года произошел «картофельный бунт»; в 1847 году за январскими бунтами в Ренне последовали аналогичные происшествия в Авéне, Камбре, Туркуэне; волнения произошли в Нанте, Ле-Мане, Туре, Невéре, Шатору… В Лилле 13 мая под вечер народная манифестация на главной площади переросла в разграбление булочных. Несколькими неделями позже «праздник булочников» (с пятью погибшими!) отметили в Мюлузе; аналогичные события, хотя и менее серьезные, произошли в августе в Труа. Во всех упомянутых случаях порядок очень быстро восстанавливали войска, а затем следовала чрезвычайно жестокая судебная расправа; но когда к усмирению привлекли национальную гвардию, выяснилось, что даже в Лизьё она для поддержания порядка не годится. Национальные гвардейцы в большинстве своем были недовольны той ролью, которая им отводилась, потому что видели перед собой не бастующих рабочих и не мятежных крестьян, а мужчин, женщин и детей, своих земляков, умирающих от голода[559]. Они понимали этих несчастных тем лучше, что сами были люди небогатые и также страдали из‐за высоких цен на проводольствие[560]; что же касается самых обеспеченных из национальных гвардейцев, зачастую имевших чин офицера или служивших в элитных подразделениях, они не могли не опасаться, что из‐за кризисного состояния экономики и беспомощности правительства, не способного исправить положение, обеднеют, станут платить меньше двухсот франков прямых налогов и утратят право быть избирателями. В конечном счете они все были привержены идее общественного договора о пропитании — идее, лежащей в основе того, что британский историк Эдвард Палмер Томпсон назвал «моральной экономикой толпы». Большинству из них казалась преступной мысль об исключительно рыночном регулировании, которую официально отстаивало правительство и разделяли префекты Июльской монархии, убежденные, что действуют разумно и что любое отступление от рыночных догматов лишь затормозит выход из кризиса. Национальные гвардейцы в массе своей полагали, что в трудные времена моральный долг местных элит, во всяком случае всех тех, кто не участвует в биржевых спекуляциях, заключается в том, чтобы помогать бедным… А не в том, чтобы защищать теории графа Дюриво и способствовать аресту и даже казни несчастных людей, оступившихся под влиянием страшной нищеты.

Между тем начиная с зимы 1846–1847 годов рост социальной напряженности вкупе с влиянием социалистической прессы вызвал радикализацию народных мнений, и это очень тревожило тех, кто был способен различать настораживающие симптомы. Например, как раз зимой 1846–1847 годов «Социальное обозрение» вновь вспоминает притчу о пире, правда, в связи с положением дел в Ирландии и Шотландии, и приводит трезвые размышления Роберта Пиля, находившегося под влиянием либеральных экономистов. Вспоминает журналист и о нищете фландрских крестьян, которые в буквальном смысле слова умирают с голода (а сопоставления с Францией читатели могли сделать сами), и цитирует статью из «Будущего нации»: «Картофеля не будет, каштанов тоже, гречки недостаточно. Что будут есть жители Солони?» Осудив современную организацию общества, «нынешнее существование, существование, можно сказать, в мире Капитала», жизнь обреченных под властью Рока, «Социальное обозрение» призывает людей к осознанным действиям:

Другое показательное обстоятельство, быть может еще более тревожное, поскольку в этом случае речь шла о газете Этьенна Кабе «Народная»: ее редакторы не меньше, чем редакторы «Социального обозрения», были заинтересованы в «мирном решении проблемы пролетариата», однако среди рабочих она уже пользовалась гораздо большим спросом. 30 января 1847 года газета Кабе впервые предложила своим читателям фельетон — рассказ, впрочем довольно посредственный, некоего Феликса Ламба (псевдоним романистки и деятельницы женского движения Женни д’Эрикур, 1809–1875). В кризисное время, особенно тяжелое из‐за холодной зимы, богатые и бедные находятся в совершенно разных условиях: «Гостиная, залитая светом, вся в цветах, где слышны гармонические звуки; стол, уставленный обильными и изысканными яствами; а рядом голая, холодная, темная мансарда, где слышны только рыдания». Больше того, речи, вложенные в уста богачей, всецело проникнуты убийственным мальтузианством; бесчеловечные богачи охотно ссылаются на притчу о пире и на теории мнимых последователей Мальтуса — Вейнхольда и «Маркуса». Эти речи — выражение классовой ненависти в химически чистом виде:

Как ни странно, этот материал не навлек на редакцию судебных преследований, тогда как за брошюру аналогичного содержания, но менее резкую, которую распространяли разносчики в Седане, типограф поплатился тысячей франков штрафа[562]. Но в любом случае понятно, что, как уже показал Кристофер Джонсон, решение Кабе отправиться в Икарию, объявленное в газете 9 мая, стало единственным мирным ответом, какой он мог дать на рост революционных настроений в рядах его приверженцев[563].

18 апреля 1847 года, через три месяца после публикации рассказа Ламба, большая передовица в «Народной» под названием «Социальное равенство» подтверждает, что притча о банкете сделалась общим достоянием всех социалистов и всех коммунистов, синонимом того мира, того общества и того политического режима, который они отвергают. Имя Мальтуса в статье не названо, но вся она построена на споре с его притчей:

За несколько месяцев большой пир природы, каким его изобразил Мальтус, сделался пугалом, антимифом. В политике играть с парадоксами бывает опасно: Мальтус, без сомнения, понял это очень быстро, а вот его французские последователи — очень поздно или даже, как Дюшатель, не поняли никогда.

Установление Республики в феврале 1848 года вселяло надежду на то, что отныне жизнь во Франции сделается мирной и гармоничной. Вот что говорил в марте этого года провинциал, ненадолго вышедший из безвестности, адвокат Жейсвейлер, в ту пору вице-президент временного муниципального совета коммуны Нюи-Сен-Жорж, сажая дерево свободы:

Однако все это, как известно, долго не продлилось. Не прошло и четырех месяцев, как гражданская война залила кровью столичные улицы, и Жорж Санд в отчаянии писала своей приятельнице Шарлотте Марлиани, что не верит в Республику, которая начинает с истребления пролетариев: «Странный способ решить проблему нищеты. Мальтус в чистом виде», — заключала она, перед тем как окончательно уйти в частную жизнь[565]. «Беднякам — молчать!» — так примерно в это же время подводил итоги происходящего Ламенне в последнем номере своей газеты «Народ-учредитель»; номер этот он отпечатал несколькими сотнями тысяч экземпляров, обведя страницы траурной рамкой. Однако даже в то трагическое лето находились люди, которые не теряли надежды на установление более справедливого порядка и не соглашались считать, что все потеряно. Прудон напечатал в своей газете «Представитель народа» статью, где выражал несогласие с претензиями обоих противоборствующих лагерей и безуспешно пытался занять беспристрастную позицию, не делая выбор ни в пользу цивилизации, ни в пользу варварства. Очень скоро, декретом правительства от 10 июля, издание газеты было приостановлено. Однако, веря в научную ценность своих идей, Прудон счел уместным изложить Учредительному собранию, куда он был избран 4 июня, суть своих экономических концепций и посвятить его в проект обменного банка, который будет способствовать мирному преобразованию общества и возрождению экономической активности за счет бесплатных кредитов. Он прекрасно сознавал, что момент выбран неудачно: речь его заглушали шиканье и смех, Тьер счел должным ответить ему и встать на защиту собственности, а предложение его было отвергнуто шестьюстами голосами против двух: его собственного и лионского ткача Греппо[566]. Если судить только по этому знаменитому эпизоду, нельзя не сделать вывод о полном отсутствии у Прудона политического чутья. Продолжение известно гораздо менее, хотя оно тогда же заложило основу большой «красной» партии Второй республики — партии социалистических демократов, новых монтаньяров; заключалось это продолжение в том, что сразу после выступления на собрании Прудон написал несколько страниц, которые опубликовал в своей газете, лишь только ее вновь разрешили, и которые немедленно получили оглушительный успех. Текст носил название «Мальтузианцы»[567].

Этот великолепный памфлет, датированный 10 августа, открывается, естественно, притчей о великом пире природы:

Читал ли Прудон Уильяма Коббета или нет, он, будучи мастером полемики, через тридцать лет после своего английского единомышленника затрагивает тот вопрос, какой был самым важным для его читателей: Мальтус и мальтузианцы желают отнять у пролетария то единственное, что у него еще осталось, семью и детей. Мальтузианцы — враги народа, того народа, «в котором еще жива вера в Провидение» и который «говорит, точно произносит пословицу: Всем жить надобно!»

Вот кто такие мальтузианцы. Мальтузианец — экономист, «ревностный защитник семьи и морали: однако он заодно с Мальтусом замечает, что на пире природы мест для всех не хватит». Мальтузианец — господин Тьер, который полагает, будто «если у работника нет работы, капитал тут ни при чем; на пиру кредита места для всех не хватит». Мальтузианцы — возглавляемые Леоном Фоше авторы недавнего закона о печати, который восстановил уплату залога: «На пиру прессы места для всех не хватит». Мальтузианцы — Лакордер и Церковь, которые полагают, что «бедняки необходимы для христианских благотворителей: на земном пиру места для всех не хватит». Мальтузианцы — паразиты, «цыгане от литературы, наемные убийцы от журнализма, клеветники по твердой цене, воспеватели всех пороков»: «Рожайте дочерей, они нам любы! — поют эти негодяи, пародируя поэта[568]. Но не вздумайте рожать сыновей: на пиру сладострастия места для всех не хватит». Мальтузианцы — те, кто противился устройству национальных мастерских, потому что не хотел, «чтобы революционная промышленность соперничала с промышленностью частной: на фабрике нации места для всех не хватит». И Прудон доводит свое рассуждение до логического конца:

А затем заключает:

По мнению Альфреда Даримона, который в это время сотрудничал с «Представителем народа», именно исключительным успехом этой статьи объясняется в большой мере тот факт, что тираж газеты, начавшей выходить вновь после приостановки, несколько раз арестовывали, а 21 августа издание опять приостановили.

Неологизм в самом деле оказался убийственным; демократы-социалисты распространяли его и летом 1848 года, и весной следующего года в ходе кампании перед выборами в Законодательное собрание: в это время памфлет Прудона, отпечатанный в виде брошюры, разошелся в десятках тысяч экземпляров. Время единодушия прошло, вновь наступало время партизанских стычек; противники демократов-социалистов уже были хорошо известны, помечены клеймом. Пир, банкет сделался метафорическим обозначением государства будущего, как хотел Пьер Леру, но еще и, как захотел Прудон, критерием, позволяющим отличить народ от его угнетателей, отличить тех, кому угрожает закон Мальтуса, — прежде всего, конечно, рабочих, но также (поскольку закон этот был изображен как оправдание концентрации капитала в руках крупных собственников) мелких промышленников, мелких коммерсантов и бедных крестьян, — от тех, кто находится у власти и наживается на экономическом кризисе. И, так же как до 1848 года, банкет, пир еще некоторое время оставался исключительно эффективным практическим способом мобилизации единомышленников, поскольку Февральская революция освятила его политическое использование и право собраний отныне было записано в Конституции. Революция же эта родилась, как мы знаем, из кампании банкетов; из чего следует, что они были вовсе не так смешны, как показалось Флоберу и Максиму Дюкану.

Приступая к рассказу о банкетах 1847 года, мы возвращаемся на территорию неплохо изученную. Нет ни одной истории Июльской монархии или Февральской революции, которая бы не рассказывала об этом более или менее подробно; можно опереться на две довольно старые, но очень добротные статьи, а также на несколько страниц в монументальной диссертации Андре-Жана Тюдеска[570]. Итак, основные факты установлены, события многократно описаны[571]. Всем известно, что кампания открылась 9 июля 1847 года большим парижским банкетом в заведении «Красный замок», где выступили с речами главные вожди реформистской коалиции: Дювержье де Оран от левого центра, Барро от династической левой, Мари и Паньер от радикалов. Известно также, что вскоре к кампании на свой манер присоединился Ламартин, предсказавший 18 июля в Маконе «революцию презрения», а затем в течение осени на всей территории Франции прошло от пятидесяти до семидесяти банкетов. Все окончилось в Руане 25 декабря тем смехотворным напыщенным банкетом, который описан у Флобера, а через три дня при открытии парламентской сессии король произнес тронную речь, в которой заклеймил эту кампанию как разжигающую «вражду и слепую ненависть».

Все это, повторю, хорошо известно, но штука в том, что на примере подобных эпизодов особенно хорошо видна ограниченность традиционной позитивистской истории, для которой достаточно установить факты и подробно о них рассказать (притом что рассказ этот в любом случае останется неполным, поскольку мы неспособны описать в деталях ни банкет в Данвиле, ни банкет в Сенте, ни даже тот, который состоялся в Лилле). Допустим, факты установлены, но как ими распорядиться? Какой вывод сделать? Как связана кампания банкетов с теми событиями, какие за ними последовали?

Историки второй половины ХХ века в своих общих оценках удивительно единодушны. Процитируем, например, Филиппа Вижье: «Около семи десятков банкетов, на которых присутствовали в общей сложности 17 000 гостей, в конечном счете, судя по всему, не оказали особенного влияния на общественное мнение: в таких альпийских областях, как Эр или Жиронда, „ничто ни в политической жизни, ни в общественных умонастроениях не предвещало близких волнений и серьезного переворота“ (А. Шарль)»[572]. А вот мнение Луи Жирара, чуть менее безапелляционное: «Трудно оценить влияние, оказанное этой кампанией. Банкет составлял и во времени, и в пространстве некий эпицентр волнения, которое распространялось отнюдь не только на его участников, тем более в провинции, в ту пору довольно летаргической. Можно предположить, что банкеты заинтересовали страну, но они ее безусловно не взбунтовали»[573]. Наконец, к тому же заключению приходит Андре-Жан Тюдеск: «Кампания, вопреки ожиданиям ее организаторов, не взволновала общественное мнение»[574]. При таком ходе мыслей нетрудно прийти к выводу, что в конечном счете все важное совершилось в Париже после опрометчиво спровоцированного властью конфликта по поводу банкета в двенадцатом округе.

Заметим, однако, что, несмотря на немалую осторожность в анализе общественных движений, историки предыдущих поколений отзывались о кампании банкетов с куда меньшим скептицизмом. Вот что писал Себастьен Шарлети в 1921 году:

Шарлети, конечно, был республиканцем, но Тюро-Данжен, который таковым безусловно не был, тридцатью годами раньше подробно рассказал о кампании в последнем томе своей «Истории Июльской монархии», назвал общее число банкетов (семьдесят) и подписчиков (семнадцать тысяч; подчеркнем, что это подписчики, а не реальные участники — разница, как мы увидим, существенная) и в результате анализа, который остается на сегодняшний день самым тонким и, возможно, основанным на самой полной информации, пришел к выводу, что «волнения, хотя и не являлись естественным и спонтанным плодом желаний и потребностей народа, были от этого ничуть не менее реальными»[576]. Повторяю еще раз, создается впечатление, что с течением времени суждения о событии, в данном случае о кампании банкетов, утратили точность или, скорее, взвешенность. Современники же этого события или те, кого отделяла от него не слишком большая хронологическая дистанция, чувствовали, что произошло нечто по-настоящему важное, хотя и не могли объяснить, что именно. Неужели то было лишь следствие еще не остывших политических страстей?[577] Я не претендую на то, чтобы разрешить все проблемы, связанные с кампанией 1847 года, но мне кажется любопытным вернуться к ее рассмотрению.

Исследователи сходятся на том, что банкетов было от пятидесяти до семидесяти, а подписчиков между семнадцатью и двадцатью двумя тысячами; много это или мало? Обычно вопрос так не ставится, потому что ответ кажется сам собой разумеющимся: в сущности, цифры эти совершенно незначительные. Однако, вместо того чтобы бессознательно становиться на точку зрения Дюшателя, Эбера и Гизо, следовало бы предварительно задуматься о некоторых очень конкретных вещах. Во-первых, о том, как была организована кампания и как проходила подготовка реформистского банкета в городе, большом или маленьком: с какими трудностями, помимо пресловутого равнодушия граждан, могли столкнуться реформистские комитеты? К каким способам они прибегали для мобилизации населения и для пропаганды реформистских идей? Когда и где, в каких помещениях собирали подписчиков? На каких ораторов рассчитывали для привлечения публики? Что предпринимали ради того, чтобы газеты помещали о банкетах правдивые и сочувственные отчеты? Множество вопросов, вовсе не таких простых, как кажется тем, кто ими не задается, и которые связаны с другими, более политическими. Какие в точности цели ставили перед собой организаторы кампании, не только республиканцы из «Национальной», но также Одилон Барро и депутаты династической левой и даже некоторые представители левого центра, такие как Дювержье де Оран? Каковы были стратегии различных групп, которые совместно приняли решение о кампании банкетов, а также тех партий и личностей, которые поначалу держались в стороне, с тем чтобы примкнуть к ней позже, как Ламартин и демократы из «Реформы», или, как Тьер, не участвовали в ней вовсе, с тем чтобы другие таскали для них каштаны из огня? И наконец, что именно те и другие считали успехом или поражением этой кампании? Нужно ли думать, что ее значение было минимальным потому, что осенью 1847 года банкеты состоялись не во всех супрефектурах, или потому, что на эти банкеты не стекались такие же толпы, как те, какие несколькими годами раньше являлись на митинги чартистов в Англии или приветствовали О’Коннела, освободителя Ирландии?

Так начинается стостраничная брошюра, выпущенная в конце января или в начале февраля 1848 года издателем Паньером, сочувствовавшим движению, и подписанная инициалами М. Р. Д. По свидетельству Максима Дюкана, который познакомился с автором гораздо позже, его звали Рене Дюбай. Он первым проанализировал итоги кампании, и впоследствии историки охотно обращались к его брошюре[578].

Так вот, Рене Дюбай изучил летние и осенние газеты и брошюры с отчетами о банкетах; он, по всей вероятности, знал лично некоторое число инициаторов движения, так что был хорошо информирован. Дюбай перечисляет пятьдесят три банкета, начиная, естественно, с банкета 9 июля в «Красном замке» на Монмартре и кончая не банкетом в Руане, прямо накануне открытия парламентской сессии, а банкетами в Тулузе и в Камбре, которые состоялись 9 января, ровно через полгода после первого. Он не приводит числа подписчиков для каждого из этих банкетов, зато счел необходимым привести перечень тостов, произнесенных в ходе этих собраний. Впрочем, в некоторых случаях информации Дюбаю явно не хватило: он ограничивается простым упоминанием банкета, состоявшегося в Лиль-Журдене (департамент Жер) в сентябре, сообщает крайне расплывчатые сведения о банкете в Витрé (департамент Иль и Вилен) в следующем месяце; что же до собраний в Мобёже и Романе в конце декабря и в Лиможе 2 января, недостаток деталей объясняется в первом случае тем фактом, что собрание просто не состоялось, а в двух других, как можно предположить, тем, что эти банкеты состоялись слишком поздно и автор не успел включить их в свой текст. Заполнить пропуски, оставленные Рене Дюбаем, нетрудно: немало брошюр с отчетами сохранилось в Национальной библиотеке; доступны и те, которые напечатаны в тогдашних газетах. Парижская пресса, за исключением «Монитёра» и «Газеты прений», настроенных очень враждебно, и «Прессы», весьма сдержанной, в основном сочувствовала движению; редакторы «Национальной», «Века», «Французского курьера», «Коммерческой газеты», «Мирной демократии» и даже «Конституционной» входили в число руководителей кампании; что же касается провинциальной прессы, она занимала самые разные позиции; многочисленные листки, выпускавшиеся префектурами, разумеется, с самого начала осуждали банкеты, а легитимистские журналисты, как отметил А.-Ж. Тюдеск, не замедлили ужаснуться тому, что произносилось на этих собраниях.

Если практически все современники называли цифру в пятьдесят собраний, отчего историки позже ее пересмотрели? Дело в том, что трудно ограничиться только теми банкетами, о которых говорит Рене Дюбай. Самым знаменитым из всех банкетов, которые состоялись в течение этих шести месяцев, был, что ни говори, банкет в Маконе 18 июля. Должны ли мы исключить его из рассмотрения, потому что он был устроен в честь Ламартина, автора «Истории жирондистов», и на нем не прозвучал тост за избирательную и парламентскую реформу? Кроме того, более точное изучение ситуации в некоторых регионах показывает, что там, в маленьких городках, либо в начале, либо в конце кампании также происходили банкеты, не учтенные в брошюре Дюбая. В письме к Одилону Барро, где идет речь о подготовке банкета в Ла-Шарите-сюр-Луар, Дювержье де Оран, депутат от Сансера, один из инициаторов движения, походя упоминает свою деятельность в предыдущие месяцы в Монлюсоне, Гере, Ла-Шатре и Сент-Аман-Монтроне. Так вот, в последнем из этих городков департамента Шер в самом деле состоялся банкет со 119 подписчиками[579], что же касается Ла-Шатра, у нас нет никаких оснований полагать, что тамошние борцы за реформу, очень активные в 1839–1840 годах, на сей раз остались бездеятельны. А из газеты «Альпийский патриот» можно узнать, что в январе 1848 года здесь, вослед большим собраниям во Вьенне, Гренобле и Ромáне, состоялись два банкета в маленьких городках: на 220 персон в Борепере 2 января и, по-видимому, такого же масштаба в Пон-де-Бовуазене три недели спустя[580]. Чуть севернее примерно в то же время банкет на шесть десятков персон прошел в Туассе (департамент Эн); по всей вероятности, другой такой же состоялся в Роанне (департамент Луара). Конечно, эти банкеты происходили далеко от столицы, причем раньше или позже основной массы, но во всем остальном они, пожалуй, ничем не отличаются от тех, какие упомянуты в брошюре Рене Дюбая, в частности от банкетов в Данвиле (департамент Эр) или в Форж-лез-О (департамент Нижняя Сена).

Карта 3. Последняя кампания банкетов (июль 1847 — январь 1848 года)

Черные кружки — банкеты в «Красном замке» и Маконе (июль 1847 года).

Белые кружки — другие банкеты (август 1847 — январь 1848 года).

Какой стратегии придерживались эти две партии? Наиболее доступная информация на этот счет содержится в свидетельствах очевидцев и участников событий; назовем в первую очередь «Воспоминания» Токвиля, мемуары Одилона Барро, Шамболя, Ремюза, а также исторические труды, сочиненные несколько позже, «Историю восьми лет» Элиаса Реньо и «Историю революции 1848 года» Гарнье-Пажеса. Но все эти сочинения написаны не по свежим следам, а позже — при Второй империи или даже в первые годы Третьей республики. Речь не идет о том, чтобы ставить под сомнение искренность авторов, но их точка зрения была безусловно скорректирована позднейшими событиями и прежде всего Февральской революцией. Революция эта осуществила тайные чаяния республиканцев, даже самых умеренных из них, принадлежавших к кругу «Национальной», которых она в конечном счете и привела к власти, но в консервативных кругах ее не замедлили назвать катастрофой. Токвиль, впрочем человек вполне умеренный, использует в своих «Воспоминаниях» именно это слово; можно вообразить, с какой интонацией произносили его самые убежденные приверженцы партии Порядка, бывшие сторонники Гизо или еще более свирепые новоиспеченные угодники Луи-Наполеона, такие как Руэ или Кассаньяк. В этих обстоятельствах организаторы кампании банкетов, которых весенние события, а затем июньское восстание заставили перейти на сторону партии Порядка, чувствовали себя очень неуютно: их обвиняли как минимум в том, что они играли с огнем, а как максимум — что именно они разбудили революционную гидру и выпустили на свободу демонов социализма. Итак, они желали защитить себя, что было не так легко, и, сознательно или бессознательно, могли затушевать некоторые нюансы, порой весьма важные; кроме того, как тонко замечает Реньо, они предпочитали признать, что были обмануты республиканцами, лишь бы не допустить, что ошиблись сами. Что же касается республиканцев, они охотно объясняли свое участие в кампании предвидением грядущих событий; вот как двенадцать лет спустя Луи-Антуан Гарнье-Пажес описывал заключение союза между радикалами и династической оппозицией в июне 1847 года:

Анекдот эффектный, но совершенно непроверяемый. Поэтому следует попытаться прибегнуть к свидетельствам дореволюционным (я имею в виду период с лета 1847 года до открытия парламентской сессии). Насколько мне известно, такое свидетельство оставил только один из участников этой кампании, причем самый маргинальный, Альфонс де Ламартин, и вдобавок исследовано оно в старой и редко цитируемой статье[614]. Что же касается остальных, сторонников династической оппозиции Дювержье де Орана, Барро, Кремьё, республиканцев из круга «Национальной», Гарнье-Пажеса и Паньера, на котором держалась вся кампания, и поздно присоединившихся демократов Ледрю-Роллена и Луи Блана, для определения их стратегий следует использовать циркуляры, письма, речи, газетные статьи того времени; они могут рассказать о том, что произошло, гораздо лучше, чем позднейшие версии, зачастую исправленные задним числом. Нужно также задаться вопросом о тех образцах, на которые ориентировались те и другие, образцах не только французских, но также и иностранных, в частности британских.

Прежде всего должен сказать, что, на мой взгляд, не следует принимать на веру то, что известно от Гарнье-Пажеса и других республиканцев об организации кампании банкетов. Не подлежит сомнению, что Паньер, председатель Центрального комитета избирателей департамента Сена, основанного двумя годами раньше, был в этой кампании одним из главных действующих лиц и что на собрании, созванном Барро, именно он предложил распространить по стране петицию в пользу реформы, текст которой сам сочинил, и организовать параллельно с этим кампанию банкетов. Но так же несомненно, что сторонники династической оппозиции, тотчас принявшие предложение, и сами прежде обдумывали нечто подобное. Летом 1846 года Одилон Барро, Проспер Дювержье де Оран, Гюстав де Бомон, Леон де Мальвиль учредили Центральный комитет конституционной оппозиции по образцу общества «Помоги себе сам»; у комитета имелись корреспонденты во многих департаментах[615]. В течение парламентской сессии комитет должен был заниматься прежде всего координацией действий парламентской оппозиции, но у нас есть все основания предположить, что после провала двух проектов реформы его члены собрались для обсуждения сложившейся ситуации. Наиболее влиятелен в этом комитете был не Барро, основной оратор оппозиции после 1831 года, а Дювержье де Оран. Его деятельность была особенно заметной, потому что он очень долго поддерживал министерство и примкнул к борцам за реформу лишь недавно. И взялся за дело, так сказать, с пылом неофита. Современники отзывались об этом малоизученном персонаже[616] по преимуществу сурово; наиболее известно суждение Токвиля, связанное как раз с кампанией банкетов:

Не стоит и говорить, что в самих этих словах видна большая верность прошлому: ясно, что Токвиль видит в своем коллеге прежде всего наследника великого рода парламентариев-янсенистов (что, впрочем, вполне справедливо) и вольно или невольно подчиняет этому весь портрет. Главное, как мне кажется, заключено в словах: «которая занимается политикой из подражания иностранцам и из верности прошлому». Из подражания иностранцам: Проспер Дювержье де Оран уже много лет был во Франции одним из лучших знатоков британской политической жизни. Он знал английский и в 1826–1829 годах поставлял в «Земной шар» корреспонденции из Англии и Ирландии; во время своего пребывания там он убедился, что Англия — свободная страна, где о политике рассуждают не только в парламенте и на страницах газет, где политическая жизнь не замирает после выборов и где огромную роль играют петиции и митинги. Он, разумеется, входил в число основателей общества «Помоги себе сам», и мне кажется несомненным, что его британский опыт, изложенный в «Письмах об английских выборах», повлиял на конкретные формы либерального движения в конце эпохи Реставрации; я, в частности, не считаю чистой случайностью, что в честь отца Проспера Дювержье де Орана, депутата от департамента Нижняя Сена, полсотни гаврских избирателей устроили банкет в сентябре 1829 года, несмотря на то что местный либеральный листок высказывался о подобной практике с большим скептицизмом. Между тем нельзя не отметить, что, как ни странно, в 1846–1847 годах представители династической левой считали главенство консерваторов среди избирателей результатом деформации национального представительства и парламентских установлений, вполне сопоставимой с аналогичной деформацией во времена Виллеля. Вот что говорится в финале циркуляра Центрального комитета конституционной оппозиции от 3 июня 1847 года:

Способы исправления ситуации предлагались такие же старые и проверенные: с одной стороны, местные комитеты оппозиции должны наблюдать за составлением избирательных списков; с другой —

Как же действовать? Несомненно, с начала июня 1847 года сторонники династической оппозиции склонялись к тому, чтобы организовать кампанию банкетов и тем самым, создавая условия для обмена мнениями между депутатами и «добрыми гражданами», причем не только из числа избирателей, оживить политическую жизнь, вывести ее из душных стен парламента:

Все это не было самоочевидно; постоянные ссылки на 1827 год показывают, что всякий сознавал: подобная кампания может окончиться революцией. Конечно, лозунгом кампании должны были стать слова Барро «реформа, чтобы избежать революции», но тем не менее решение обратиться к стране посредством кампании банкетов с самого начала представляло собой, по мнению сторонников династической оппозиции, «выбор энергический, почти отчаянный». Ни среди политиков, ни, шире, среди всех тех жителей страны, кто интересовался политикой, не было никого, кто бы этого не понимал, потому что все помнили о кампании 1829–1830 годов; что же касается свидетельств Флобера и Максима Дюкана, то их, как в очередной раз подтверждается, можно принимать на веру лишь с большими оговорками, поскольку оба автора совершенно явно отстранялись в юности от любой политической деятельности. («Мы интересовались литературой, жили Гомером, Гёте, Шекспиром, Гюго, Мюссе, Ронсаром, готовились к задуманным путешествиям и не открывали ни одной политической газеты», — вспоминает второй из них[619].)

Перечтем то, что пишет об этой кампании Токвиль. Какими аргументами он оправдывал отказ принять в ней участие?

Токвиль, подобно Гарнье-Пажесу, задним числом хвалится своей проницательностью. Между тем невидимые собеседники, с которыми он спорит, — возможно, друг его юности Гюстав де Бомон, но также Барро и Дювержье де Оран, — не хуже него сознавали возможные риски, но рассуждали иначе и, пожалуй, были ближе к истине. Во-первых, они совершенно не собирались обращаться к народу и видели своим адресатом только средние классы. «Было условлено, — пишет Барро, — что мы станем приглашать на банкеты избирателей и нотаблей из каждого города, причем постараемся проводить эти собрания в частных заведениях, чтобы не нарушать закона, запрещающего публичные собрания, на которые не получено разрешения». Избиратели, нотабли и самые зажиточные из национальных гвардейцев, все те, кто платит сто франков прямых налогов и вошли бы в число избирателей в результате реформы, — все это вовсе не первые встречные; участники первого банкета, того, что проходил в «Красном замке», отдавали за подписку по десять франков. Участие в большей части банкетов, устраивавшихся сообща радикалами из «Национальной» и членами династической левой, обходилось подписчикам, насколько нам известно, в пять-шесть франков.

С другой стороны, пусть даже реформисты не говорили об этом напрямую, очень возможно, что они брали пример с одной из «свободных стран», причем не с Бельгии и не с Соединенных Штатов. В силу чрезвычайного распространения англофобии, особенно среди левых, лучше было не заострять на этом внимания, но сама ориентация на Англию не подлежит сомнению. Для кампании банкетов образцом служила борьба против таможенных пошлин на зерновые, которую уже много лет вела в Великобритании Лига против хлебных законов, основанная Ричардом Кобденом и Джоном Брайтом, и которая как раз в 1846 году закончилась ее победой. Премьер-министр Роберт Пиль, хотя и принадлежал к партии тори, начал годом раньше изменение таможенной системы, которая, конечно, защищала английское сельское хозяйство и обеспечивала землевладельцам немалый доход, но при этом ложилась тяжким грузом на британских потребителей, в особенности жителей городов, причем, как любые непрямые налоги, давила на всех, независимо от их имущественного положения. Если верить Фредерику Бастиа, одинокому пропагандисту свободной торговли во Франции, французская пресса очень мало писала о деятельности английской Лиги с ее основания в 1838 году и до победы, потому что видела в ее борьбе не более чем технический спор между экономистами, не имеющий политического значения, домашнее дело англичан:

По правде говоря, это отсутствие интереса объясняется, скорее всего, тем, что недвусмысленно вытекает из рассуждений Бастиа: социальные и политические последствия отмены британских хлебных законов не имели никакого отношения к французской ситуации; по сю сторону Ла-Манша земельная аристократия уже давно утратила свои привилегии, а национальная налоговая система основывалась на принципах чуть менее несправедливых, поскольку имущество, как движимое, так и недвижимое, широко облагалось налогами[622]. Как бы там ни было, Бастиа, который намеревался начать во Францию кампанию за свободную торговлю, прекрасно сознавал, когда приводил в пример Лигу, что уроки, которые можно извлечь из ее деятельности, гораздо шире того дела, за которое она боролась:

Примером для всех, кто, подобно Одилону Барро, публично оплакивал почти полное отсутствие во Франции любой общественной дискуссии, проводимой по инициативе граждан:

Слова, заслуживающие тем большего внимания, что Дюшатель во время обсуждения реформы, предложенной Дювержье де Ораном, усомнился в том, что страна в самом деле желает этой реформы. Однако следовать примеру Лиги чисто механически было невозможно, и это прекрасно сознавали те, кто внимательно наблюдал за политическим развитием соседней страны, например Леон Фоше, который двумя годами раньше выпустил сочинение о Великобритании, вызвавшее немалый интерес, и выступил организатором одного из первых крупных реформистских банкетов в своем реймсском избирательном округе: дело в том, что Лига представляла собой крупное политическое движение средних классов, точно так же как чартизм был движением британского пролетариата. В 1845–1846 годах движение чартистов явно пошло на спад, после того как две петиции за радикальную реформу и введение всеобщего избирательного права для мужчин, поданные в палату общин в 1839 и 1842 годах, были отклонены, хотя под ними стояли миллионы подписей. Народные волнения, столь мощные пять-десять лет назад, полностью утихли; участники движения разделились на последователей и противников О’Коннора, а он, со своей стороны, увлекся идеей переселения пролетариев в деревню и перестал воплощать в себе движение вперед. Напротив, Ричард Кобден, Джон Брайт и другие сторонники таможенной реформы неустанно выпускали листовки и брошюры, читали лекции, устраивали сотни митингов по всей стране и даже сумели заручиться поддержкой части рабочей аристократии, которую убедили в том, что отмена хлебных законов позволит снизить цену на хлеб и одновременно расширит британским фабрикам возможность экспортировать свои товары.

Барро и Дювержье де Оран, видевшиеся с Кобденом в Париже, где он был проездом летом 1846 года, хорошо усвоили этот урок. В экономическом плане Франция переживала тяжелые времена, и для того, чтобы спасти либеральные установления от нарастающего народного недовольства и увеличивающейся популярности различных социалистических школ, требовалось укрепить политический режим за счет расширения его социальной базы, например за счет понижения ценза до ста франков, отчего число избирателей выросло бы вдвое. К этому выводу пришел Барро в своей речи в палате весной 1847 года:

Поскольку власти оставались глухи к этим увещеваниям, приходилось взять инициативу на себя и мобилизовать средние классы; именно ради этого и была устроена кампания банкетов: организаторы кампании требовали провести политическую реформу, чтобы избежать социальной революции. Особенно ясно эта стратегия выражена в конце письма, которое написал Барро своему другу Шамболю, главному редактору газеты «Век», самой крупной тогдашней газеты, 1 ноября 1847 года, после банкета в Амьене:

Избранная стратегия была довольно рискованной, и династические зачинщики кампании банкетов прекрасно это сознавали[626]. В конце концов ее сторонники потерпели поражение, но были очень близки к победе. Помешали непредвиденные обстоятельства: стрельба на бульваре Капуцинок, «прогулка трупов»[627] и мундир национального гвардейца на одном из них — все то, что в ночь с 23 на 24 февраля разожгло восстание. Сама же по себе стратегия эта не была ни посредственной, ни смешной. Серьезность социального положения бросалась в глаза проницательным наблюдателям, всем тем, кто был способен оценить нынешнее состояние страны и помнил о причинах и ходе предшествующей революции: большая речь Токвиля в палате 24 января 1848 года не только очень похожа на первую парламентскую речь Гизо в ходе обсуждения адреса двухсот двадцати одного депутата, но и очень широко использует аргументы династических инициаторов кампании банкетов. Было бы совершенно неправильно смотреть на эту кампанию только глазами тех, кто, как Жирарден, в ней не участвовал («Мы не принадлежим к числу поклонников холодной телятины»[628]) или кто, как редакторы «Газеты прений», был заинтересован в ее высмеивании.

Так же неправильно, я полагаю, утверждать, что все дело было в личных амбициях и что «в действительности министерство не нравилось либеральным лидерам (оппозиции) только длительностью своего пребывания у власти»[629]. Разумеется, вожди династической оппозиции в основном разделяли взгляды Дюшателя и Гизо на экономическую и социальную политику, а также на поддержание общественного порядка. В этом нет ничего удивительного, поскольку и те и другие принадлежали к одной социальной среде, все были крупными нотаблями; именно поэтому представители династической оппозиции неустанно напоминали, что они приверженцы порядка, искренние и глубокие консерваторы. Но из этого отнюдь не следует, что от сторонников министерства их отделяли только личные амбиции и ревность; ведь политические расхождения могут касаться лишь выбора средств, но от этого быть не менее глубокими. Что же касается амбиций, то они в куда большей степени были свойственны Тьеру и именно они, а не политические убеждения в первую очередь отделяли его от Гизо; но Тьер старательно держался в стороне от кампании банкетов. Дювержье де Оран и Барро, внимательно наблюдавшие за тем, что происходило в Великобритании, по-видимому, смотрели на вещи шире, чем Тьер, который никогда не выступал за избирательную реформу; кроме того, оба они, как настоящие либералы, исходили из гораздо менее куцего понимания свободы слова. Они были убеждены, что «право собираться публично и публично выражать свое мнение, оставаясь в рамках закона, существует для всех, для ультрарадикалов и для радикалов умеренных, для представителей конституционной оппозиции, но также и для консерваторов, если они пожелают им воспользоваться»[630]; они считали, что именно свободные дебаты позволят просветить жителей страны и разоблачить с помощью публичных обсуждений «теории самые экстравагантные», положить конец тому беспорядку в мыслях, который возмущает пугливых консерваторов. Великая либеральная партия конца эпохи Реставрации, которую Дювержье, как ему казалось, воскресил в ходе кампании банкетов, очень высоко ценила свободу собраний и саму по себе, но также и потому, что видела в ней самую надежную гарантию разумного политического развития, быстрого, но не резкого, — такого развития, с каким могли бы согласиться и люди левых убеждений. Что же касается угрозы беспорядков, в ходе обсуждения в парламенте Дювержье напомнил, что подобные собрания в конечном счете проходят куда спокойнее, чем нынешние английские митинги; к тому же, согласно афоризму Руайе-Коллара, который Дювержье любил цитировать, свободные правительства предназначены вовсе не для того, чтобы убаюкивать граждан. Дювержье настаивал: противостоять «прогрессу коммунистических идей», пугавшему многих наблюдателей, только с помощью репрессий, как явно намеревался Дюшатель, — ошибочное решение, и британцы были совершенно правы, когда в борьбе против чартизма повели себя иначе.

Между прочим, хотя на первый взгляд это и не очевидно, но союзники династической оппозиции в этой кампании, маленькая фаланга социальных реформаторов из «Мирной демократии», возглавляемая Виктором Консидераном, и радикалы из круга «Национальной», чей политический вес был гораздо внушительнее, придерживались весьма близкой стратегии.

Название ежедневной газеты Консидерана не должно вводить в заблуждение: при Июльской монархии фаланстеристы, или фурьеристы, не были демократами, какими они сделались при Второй республике[631]. Виктор Консидеран, конечно, называл себя приверженцем демократии, но считал ее прекрасно совместимой с июльскими установлениями, с цензитарным принципом голосования и даже — довольно долго, до осени 1846 года — с избирательным законом 1831 года. Под демократией он понимал вовсе не режим, основанный на выборе представителей нации всеми гражданами, но режим, который управляет государством, соблюдая интересы не только привилегированного меньшинства, но и больших масс. Долгое время остававшийся близким к Бюжо, он защищал его от нападок республиканцев[632] и нередко критиковал «злобную, резкую, революционную» доктрину… «Национальной»! В разгар чартистских волнений в Великобритании он высказывал опасения, как бы в будущем «на смену революциям политическим не пришли революции куда более чудовищные, те революции, от которых гибнут государства, — революции социальные. <…> Во Франции и в Англии распространяются подрывные доктрины, направленные против собственности»[633]. Фурьеристы желали изменить функционирование общества за счет справедливого соединения капитала, труда и таланта, но ничуть не желали обрушить общественный порядок и не подвергали сомнению ни частную собственность, ни право наследования. Коммунисты-икарийцы, возмущавшиеся тем, что пролетариям при таком переустройстве достанутся лишь жалкие крохи, понимали это превосходно. Впрочем, фаланстеристы и не старались убедить пролетариев; они сознательно вербовали своих сторонников и вели пропаганду только в средних классах, среди талантливых буржуа: офицеров, инженеров, врачей — всех тех, кто, сознавая изъяны общественного устройства, желал исправить его и был готов использовать для этого свои технические умения. Поскольку эти буржуа пеклись о собственной респектабельности, фурьеристы, стремившиеся привлечь их на свою сторону, предусмотрительно обходили молчанием самые взрывоопасные мысли основоположника учения, прежде всего его подход к сексуальной морали. В результате орлеанистская буржуазия никогда не выказывала особой враждебности по отношению к движению, которое вписывалось в существующий социальный и политический порядок[634]; переход же фурьеристов в оппозицию и их активное участие в кампании банкетов можно было объяснить политическим разочарованием Консидерана. На самом деле эта тенденция выглядела куда тревожнее, поскольку отражала политическую слабость правительства, несомненную несмотря на триумфально окончившиеся выборы. Но как бы там ни было, очевидно, что фурьеристов и сторонников династической оппозиции объединял общий лозунг: «Реформа, чтобы избежать революции».

Что же касается радикалов из «Национальной» — таких людей, как Паньер, Мари, Гарнье-Пажес, — они чувствовали себя в реформистской кампании еще более комфортно, потому что, разделяя со своими союзниками из рядов династической оппозиции стремление к реформе, которая позволила бы улучшить систему представительства и за которую шла борьба еще в 1840 году, они даже не старались определить в точности новую величину избирательного ценза: им достаточно было объявить, что всякий национальный гвардеец достоин быть избирателем, а отсюда было уже недалеко и до всеобщего избирательного права. От него люди из круга «Национальной» ожидали приобщения народных масс к политике и выработки умеренного решения социальных проблем — скажем, такого, какое предлагала газета «Мастерская», которую они охотно приводили в доказательство политических способностей рабочего класса и противопоставляли «коммунистическому безрассудству». Вдобавок с редакторами этой газеты их связывали прекрасные личные отношения; люди из обеих групп с начала года не однажды собирались в квартире Мари, чтобы сопоставить свои взгляды и вместе отыскать самые надежные средства для эмансипации трудящихся. На этих собраниях, куда были приглашены Ледрю-Роллен и Луи Блан, а также некоторые рабочие делегаты от «объединенной промышленности»[635], «социалистическая» точка зрения Блана явно оставалась в меньшинстве: собравшиеся пришли к выводу о возможности финансирования рабочих промышленных ассоциаций, но без государственного контроля, без обязательства равного вознаграждения всех участников и без перспективы упразднения конкуренции. Программа реформистская, которая не покушалась на частную собственность и, предоставляя определенную независимость рабочей элите, сохраняла трудящихся под опекой просвещенных свободомыслящих финансистов, таких как банкир Гудшо, будущий министр временного правительства[636]. Иначе говоря, люди из круга «Национальной», которые, подобно представителям династической оппозиции, выступали за порядок и опасались коммунистов, были настроены более оптимистично, ибо верили в свою способность напрямую переубеждать рабочий класс.

Главное же, люди из «Национальной» чувствовали себя более комфортно, потому что не слишком заботились о сохранении июльских установлений; они считали, что если режим обнаружит способность к переменам, тем лучше для их союзников, но были убеждены, что рано или поздно этому режиму придет конец; сами же они не сомневались, что идут в ногу с историей и прогрессом и что благодаря свободе печати, которая наступит после отмены сентябрьских законов[637], благодаря свободе собраний и ассоциаций, которая наступит вследствие чаемой реформы, у них появятся новые возможности для политического воспитания пассивных масс, в частности крестьянских. Обо всем этом они говорили открыто. Если же режим в кризисе покажет себя неспособным к переменам (во что, впрочем, они не слишком верили), тем хуже для него; тогда положение, разумется, окажется более сложным, но людей из «Национальной» это не пугало; они верили в будущее. Поэтому они были убеждены, что им достаточно не терять контакта с демократами из «Реформы» и с рабочими элитами: этим они и занимались в последние недели кампании; в Руане, например, радикальные депутаты не явились на банкет (не устраивая, однако, скандала), потому что в этот момент они уже не решались произнести тост за июльские установления, хотя делали это несколько раз в начале движения. С конца ноября «Национальная» указывала, что, судя по статьям в проправительственных газетах, в частности в «Газете прений», дело идет к силовому столкновению; в этих условиях поднять тост за июльские установления означало себя скомпрометировать. До этого времени умеренные республиканцы рассчитывали, что для решения социальных проблем можно будет обойтись без социальной революции, и делали ставку на реформу; однако они были готовы, если понадобится, дойти до революции политической. Они ее не хотели, но уже не боялись.

А как относились к кампании банкетов демократы (в широком смысле этого слова)? Очевидно, что они не были ее инициаторами и поначалу откровенно ею пренебрегали. Но постепенно их отношение изменилось.

О первоначальной позиции «Реформы» дает представление ее реакция на банкет в «Красном замке» в июле 1847 года: демократы не желают иметь ничего общего с «тем жалким буржуазным движением, что хочет немного расширить круг лиц, наделенных привилегиями». Можно, конечно, объяснить такую реакцию особыми политическими соображениями, среди прочего обидой Ледрю-Роллена и его соратников на то, что в прошлом году, когда 20 сентября был запрещен банкет в Ле-Мане, они не получили поддержки. Но существуют и другие свидетельства в том же роде; так, Беранже всю осень ворчит по поводу бесчисленных приглашений на реформистские банкеты, которые получает от их организаторов:

Не менее суров Ламенне:

Анонимный лилльский корреспондент «Реформы» в начале декабря задает вопрос:

После чего спрашивает, собираются ли они, например, изменить налог на напитки, который увеличивает цену скверного народного вина куда сильнее, чем цену тонких аристократических вин, и взять на себя часть налогового бремени, которое до сей поры давило в основном на простой народ… Этот почти издевательский скептицизм сближается с критикой, содержащейся во враждебных банкетам крупных газетах, например в «Прессе».

Но постепенно скептицизм этот, хотя и не исчезает полностью, сменяется более позитивным ви´дением движения. Первые признаки этого смягчения появляются в «Реформе» уже в конце сентября, после большого банкета в Сен-Кантене:

Неделю спустя, после банкета в Орлеане, где Мари закончил свою речь республиканским лозунгом «Свобода, Равенство, Братство», «Реформа» восклицает: «Наконец-то! Вот одно из тех собраний, которые выходят за пределы династической и парламентской колеи, столь тяжко продавленной колесницей г-на Барро!»[643] Итак, демократы считали, что движение эволюционирует к защите дела Республики, а значит, возможно принять в нем участие. Вдобавок начиная с августа они могли убедиться, что реформистское движение выгодно им и в еще одном отношении: префектура департамента Сарта, в сентябре прошлого года так яростно препятствовавшая Ледрю-Роллену в его намерении устроить банкет, без особых затруднений позволила провести 10 августа 1847 года демократический банкет в Ле-Мане. Сходным образом 22 сентября демократы Л’ Иль-Журдена (департамент Жер) смогли отпраздновать очередную годовщину установления Республики…[644] Нет никаких сомнений, что правительство поступало так совершенно сознательно, ради того чтобы скомпрометировать чисто реформистское движение[645]. Но демократы сделали из этого вывод, что в течение всей реформистской кампании собрания их единомышленников (если, конечно, не считать мелких группок рабочих, стоящих на социалистических и коммунистических позициях) будут разрешены.

Осознав это, демократы попытались извлечь из реформистского движения как можно больше выгод; они принимали участие в подготовительных собраниях, куда, впрочем, вносили сумятицу, когда, как юный судья Фердинанд Гамбон в департаменте Ньевр, наотрез отказывались произносить тост за короля; когда вынудили Барро и династических реформистов и даже часть умеренных республиканцев покинуть залу банкета в Лилле, благодаря чему Ледрю-Роллен смог 7 ноября произнести свою речь, вызвавшую большой шум, а затем, судя по всему, повторили тот же маневр в Альби, хотя и с меньшим скандалом. Если же им не удавалось добиться своего, как, например, произошло в Эпинале, демократы шли на разрыв и устраивали отдельно свой собственный банкет с меньшим числом участников. Наконец, они совсем самостоятельно организовывали свои демократические банкеты: сначала в Дижоне 21 ноября, затем в Шалоне-сюр-Сон в конце декабря, а в начале января в Лиможе и Тулузе[646]. В этих банкетах принимали участие не одни радикалы: например, дижонский банкет прошел под председательством патриарха либерализма из департамента Кот-д’Ор, бывшего депутата Эрну; на банкете в Шалоне, как мы видели, присутствовал оратор-фурьерист, а председательствовал там «г-н Мате, депутат от города Шалона, революционер не слишком грозный и по характеру и повадкам способный скорее сам страшиться, нежели наводить страх на других»[647]. Однако здесь пьют за суверенитет народа (а не за суверенитет нации — как в первом тосте на банкете в «Красном замке», который, разумеется, устраивал династическую оппозицию и мог подойти даже легитимистам), здесь с восторгом вспоминают о славных свершениях Революции и Конвента, здесь рассуждают о будущем Франции под старым трехцветным знаменем дижонских волонтеров, а «трибуна, украшенная с изысканной элегантностью, воздвигнута на фоне картины, изображающей атрибуты всех тружеников: глобус, типографский станок, молотки, угольники, доски для печатания нот…»[648] Главные речи произносят демократы из круга «Реформы»: Бон, Флокон, Этьенн Араго и в особенности Ледрю-Роллен, взявший в Лилле реванш за все ле-манские злоключения и возвысивший голос в пользу несчастных, которых буржуазия именует варварами; наконец Луи Блан, который впервые выступил перед широкой публикой именно на банкете в Дижоне[649].

Гостей было очень много, поскольку цена подписки оказалась предсказуемо доступной: на дижонском банкете три-четыре сотни рабочих («которые своим поведением, спокойным и достойным, благородно опровергали все те клеветы, жертвами которых они так часто становятся») соседствовали с «многочисленными негоциантами, промышленниками и несколькими священниками»; общее число участников банкетов достигало тысячи ста человек. В Шалоне цена подписки равнялась трем франкам: к великому негодованию «Курьера Соны и Луары», который возмущался не меньше, чем «Ежедневная» газета восемнадцать лет назад, участников оказалось от полутора до двух тысяч, что, как заранее утверждал консервативный листок, не доказывало ровным счетом ничего:

Каждый утешает себя как умеет[650].

Между тем, судя по всему, именно после лилльского банкета, где о себе во весь голос заявили Ледрю-Роллен и демократы, кампания пошла полным ходом. Умеренные не могли смириться с поражением: три дня спустя прошел банкет в Авене, еще через день — в Валансьене. Сходным образом после того, как демократы подмяли под себя первый банкет, устроенный в департаменте Тарн, Леону де Мальвилю пришлось «брать в Кастре реванш за свою неудачу в Альби»[651]. Тут в дело вмешались оппозиционеры из окрестностей Лиона и из Дофине: в ноябре банкет в Лионе собрал тысячу шестьсот человек, затем в Гренобле собралась тысяча гостей, во Вьенне — несколько сотен и столько же в декабре в Ромáне, а в начале января кампания продолжилась в Изере… После того как Ледрю-Роллен выступил перед аудиторией из тысячи — тысячи двухсот человек, реформистам пришлось доказывать, что они вызывают не меньший интерес: на банкет в Сен-Дени, устроенный для национальных гвардейцев департамента Сена, пришли тысяча двести человек. А в Руане на последний большой банкет перед открытием парламентской сессии собрались от тысячи шестисот до тысячи восьмисот гостей. Мало того что кампания банкетов не кончилась неудачей, в последние недели она шла с беспрецедентной активностью: в течение декабря в банкетах приняли участие в общей сложности десять тысяч человек, на треть больше, чем в предыдущем месяце, и ведущую роль здесь сыграли именно демократы.

Банкет в Тулузе 9 января, который должен был стать центральным событием для участников реформистского движения на юге и который радикалы после своего разрыва с легитимистами устроили самостоятельно, затронул очень серьезные темы. Речь шла уже не только об избирательной реформе, но и о защите основных свобод. С начала января все, кто имел хоть какое-то отношение к реформистской кампании, понимали, что дело идет к столкновению. Власти, «которые не желают слышать наших справедливых требований и отвечает на них только бранью», — это совершенно ясный намек на тронную речь, произнесенную при открытии парламентской сессии. «В разгар волнений, разжигаемых страстями враждебными или слепыми, — сказал монарх, — одно лишь убеждение меня одушевляет и поддерживает; это убеждение в том, что конституционная монархия, объединяющая разные ветви государственной власти, дает нам верные средства преодолеть все препятствия и удовлетворить все материальные и моральные интересы нашего любезного отечества». В переводе это означало отказ удовлетворить петицию: реформы не будет. Но дело обстояло куда серьезнее: династическая оппозиция, которую обвинили в слепоте, сочла себя оскорбленной. Месяцем позже, во время обсуждения ответного адреса, Барро с горькой иронией напомнил эти слова. Впрочем, самое главное, возможно, состояло в другом, потому что эта обида не объясняет наиболее серьезного обвинения, высказанного председателем тулузского банкета в ту пору, когда он еще не знал, что префект парижской полиции по приказу министра внутренних дел запретит банкет в двенадцатом округе столицы. Луи-Филипп говорил о страстях и интересах. В моральных и политических науках того времени, как показал А. Хиршман, центральное место занимало их противопоставление: интересы рациональны и миролюбивы, и их необходимо удовлетворять; страсти иррациональны и воинственны, и их нужно сдерживать, а то и подавлять[652]. В декабре 1833 года, когда республиканское движение было в самом разгаре, король в тронной речи уже клеймил «безрассудные страсти» и «преступные интриги»; за речью последовали два репрессивных закона, один направленный против уличных глашатаев, а другой — против ассоциаций, и его следствием стало разрушение не только республиканских обществ, но и рабочих ассоциаций, например общества взаимопомощи лионских ткачей. Иначе говоря, сомнений относительно последствий очередной грозной речи не оставалось: опасность грозила свободе собраний.

Такую реакцию властей можно было предугадать и чуть раньше[653]; более того, подобное развитие событий реформисты предвидели с самого начала, о чем свидетельствуют частые упоминания о Виллеле, Полиньяке, ассоциации «Помоги себе сам» в речах оппозиционеров, как династических, так и радикальных, на летних и осенних банкетах. Но, пожалуй, единственный, кто принял эти угрозы по-настоящему всерьез и кто с начала декабря предупреждал о возможном революционном исходе, был малоизвестный персонаж, который, несмотря на свои прекрасные отношения с демократами из «Реформы», не колеблясь сразу встал на сторону «того жалкого буржуазного течения, что хочет немного расширить круг лиц, наделенных привилегиями»; я имею в виду Адриена Рекюра, вице-президента Центрального комитета оппозиционных избирателей округа Сена, который в этом качестве произнес на банкете в «Красном замке» тост за революцию 1830 года. Послушаем, что он сказал 14 декабря, когда все вожди реформистской оппозиции, и республиканской, династической: Барро, Мари, Гарнье-Пажес, Лербет, Вавен, Паньер — в последний раз собрались вместе; кампания близилась к концу, поскольку приближалось открытие парламентской сессии; дело происходило в Сен-Дени. Столичные национальные гвардейцы могли туда добраться без труда, но все-таки оппозионеры собрались в пригороде, и очень скоро Одилону Барро предстояло сделать это одной из центральных тем своей речи:

Итак, доктор Рекюр, не скрывавший своих республиканских взглядов, выступал перед аудиторией, поддерживающей реформу, но вовсе не желающей революции; речь его на собрании 14 декабря была предпоследней. Вот что он сказал:

Кажется, мы уже когда-то слышали нечто подобное. «Это министерство, которое оскорбляет и унижает наше национальное чувство и чувство чести и тем гордится, — говорил Одилон Барро семнадцатью годами раньше, — это министерство… внезапно оккупировавшее Францию». Но вернемся к речи Рекюра. Он продолжил разговором о формах союза между республиканской и династической оппозициями, которые, разумеется, преследовали разные цели. Члены династической оппозиции, добившись обширной реформы, на этом остановятся, радикалы же, к числу которых принадлежит и он сам, попытаются добиться введения всеобщего избирательного права. В заключение же своей речи Рекюр сказал:

Можно ли изъясняться более определенно? И можно ли, зная это, утверждать, что для членов династической оппозиции дальнейшее развитие событий оказалось полной неожиданностью? К сравнению с 1830 годом прибегает человек, который, точно так же как и Барро, прекрасно знаком с ходом прошлых событий; он перефразирует речь в «Бургундском винограднике». Доктор Рекюр, врач, пользующий бедняков в Сент-Антуанском предместье, капитан национальной гвардии, немного моложе Одилона Барро, но принадлежит к тому же поколению. В эпоху Реставрации он входил в число карбонариев и был замешан в нескольких заговорах; в Париже он жил с 1828 года и в июле 1830 года сражался на баррикадах. Он принадлежал к кругу «Национальной», но никогда не порывал связей и с людьми из круга «Реформы». Предлагаемая им стратегия была до такой степени очевидна, что ни «Век», ни «Национальная», ни «Реформа» не осмелились воспроизвести его речь[654]. Давление на власти должно привести к желаемому результату или заставить их нарушить закон. Пусть только они посмеют покуситься на свободу печати (предположение вполне обоснованное, поскольку газеты оппозиции все чаще подвергались преследованиям) или на одну из тех свобод, «какие у нас еще остаются», то есть прежде всего на право собраний, и им придется иметь дело с таким же противником, какой выступил против них в июле 1830 года, а именно с союзом национальной гвардии и пролетариата. Ведь Рекюр, лечащий больных в одном из рабочих предместий столицы и состоящий штатным врачом нескольких обществ взаимопомощи, знает лучше, чем кто бы то ни было, до какой степени простолюдины, равно как и национальные гвардейцы, дорожат правом собраний.

Под конец вернемся к Ламенне и к банкету в Тулузе. Мы уже видели, что поначалу автор «Книги народа» смотрел на банкеты с большим скептицизмом. Между тем в новом году тон его совершенно переменяется. 7 января 1848 года он пишет неизвестному корреспонденту:

А вот письмо, в котором Ламенне просит прощения у устроителей банкета в Тулузе за то, что не может принять их приглашение, ссылаясь, как и перед банкетом в Дижоне, на возраст и слабое здоровье; тон его суров и мрачен:

Комиссар полиции Сен-Жерменского предместья, оказавшийся во вторник 22 февраля 1848 года на площади Согласия, свидетельствует: «Тем не менее около десяти часов огромная толпа, которая до того молчала, внезапно двинулась с площади Мадлен к мосту Согласия; люди шли сплоченными рядами, распевая хор из „Жирондистов“ и крича „Да здравствует реформа!“»[657]. Казалось, настал момент принести жертву отечеству: именно об этом пели мирные демонстранты, не подозревавшие, что большинство вождей реформистской оппозиции уже предали их, убоявшись близких испытаний.

Разумеется, вопрос этот давно решен раз и навсегда. Все историки Революции знают и при всяком удобном случае повторяют то, что более полувека назад сказал Жорж Лефевр: «Нет решительно никаких оснований считать, что знаменитая трапеза приговоренных к смерти жирондистов имела место в действительности»[658]. Недавний всплеск интереса к Жиронде и жирондистам значительно расширил наши познания относительно их деятельности; но насчет последнего банкета жирондистов ничего нового не обнаружилось; мы по-прежнему можем быть уверены, что это не более чем легенда; вдобавок, по правде говоря, нам вообще не так важно знать, как именно провели последнюю ночь перед казнью два десятка жирондистов[659].

Но французы XIX века считали иначе: большинству из них, свято почитавших завоевания и наследие Революции, но при этом с ужасом вспоминавших о монтаньярском Терроре, этот эпизод, в наших глазах незначительный, казался центральным моментом их недавнего прошлого, главной сценой, благодаря которой история Революции поднялась до трагического величия древней или даже священной истории. По крайней мере одно или два поколения были убеждены в исторической достоверности этого последнего банкета жирондистов; он входил в число самых распространенных, самых известных эпизодов Революции, так что у скептиков не было никаких шансов встретить поддержку. Дело в том, что сам этот эпизод был краеугольным камнем той «легенды о жирондистах», которую первым начал изучать более века назад историк-монархист Эдмон Бире. Однако его книга, замечательно умная и тонкая, несмотря на свою пристрастность, остается, насколько мне известно, единственной работой на эту тему; вдобавок сегодня о ней мало кто помнит[660].

Именно поэтому мне показалось, что к легенде о последнем банкете жирондистов следует вернуться и рассмотреть ее по-новому. Как, когда, каким образом эта легенда сделалась частью образного фонда всех французов? В какие исторические и политические дебаты она могла вписаться и почему исчезла? С какими антропологическими и культурными структурами, обеспечившими ей такой огромный успех, она была связана? По правде сказать, в результате этого исследования, использующего историографию и политическую историю, историю театра, живописи и литературы, а также историю культурную и религиозную, мы, скорее всего, не узнаем ничего особенно интересного о последней ночи жирондистов, но зато, пожалуй, расширим наши знания о французах XIX века и об их отношении к истории и Революции.

Ламартин очень подробно описывает последние часы жизни жирондистов, с одиннадцати вечера 30 октября 1793 года, когда был вынесен приговор, до следующего утра, когда осужденные отправились на гильотину; на это отведено пять глав сорок седьмой книги, в общей сложности примерно восемь страниц, тогда как самой казни поэт-историк посвящает всего одну главу, чуть больше страницы. Более того, по такому случаю он оставляет позицию всеведущего рассказчика — что с ним случается крайне редко — и вводит фигуру свидетеля:

При такой преамбуле кто бы осмелился подвергнуть сомнению приведенные факты? Аббат Ламбер впоследствии вновь возникает в повествовании, вначале для того, чтобы подтвердить если не дословную точность, то хотя бы общую достоверность пространной речи, которую Ламартин вкладывает в уста Верньо, и усилить ее эмоциальную мощь, а затем, уже по окончании трапезы, сыграть роль более заметную и более подобающую его сану — утешить тех, кто скоро умрет, во всяком случае тех, кто не отказывается от его помощи. Никаких других свидетельств, ни письменных, ни устных, писатель не приводит, хотя, как мы видели, намекнул на их существование.

Фон обрисован так, чтобы произвести наибольшее впечатление волнующим контрастом между мрачностью места и великолепием последней трапезы. Дело за малым: объяснить, откуда взялось это великолепие, поскольку тонкие блюда и редкие вина не каждый день попадали в тюремную камеру даже в то время. Значит, нужен кто-то, кто устроил трапезу: на эту роль Ламартин назначает депутата-жирондиста Байёля, который в ту пору «был объявлен вне закона, как и остальные жирондисты, но сумел ускользнуть от ареста и скрывался в Париже». Банкет, по обычаям того времени, делится на две части: в течение первой, по видимости достаточно долгой, осужденные подкрепляют силы. «Если они с аппетитом, но умеренно. Из-за двери доносился стук приборов и звон бокалов, перемежавшийся короткими фразами: сотрапезники, утоляющие первый голод, обычно немногословны». Затем, «когда блюда с едой унесли и на столе остались только фрукты, фиалы и цветы, беседа сделалась внезапно оживленной, шумной и серьезной». Умело используя прием градации, Ламартин приводит сначала шутки юношей (названы пять имен: Менвьель, Антибуль, Дюшатель, Буайе-Фонфред, Дюко), на которые почти не реагируют зрелые мужи (Бриссо, погруженный в задумчивость во главе стола, Фоше, Лазурс, Силлери, Леарди, Карра, в общей сложности шесть человек); председательствует Верньо, сидящий в середине. Затем приходит время заговорить о политике и о бедствиях Республики; тут слово берут только двое, и оба — для проророчеств: сначала Бриссо, а потом Верньо (предсказывающий реставрацию монархии). Затем, после долгого молчания, сотрапезники переводят взор с земли на небо и принимаются рассуждать о бессмертии души и загробной жизни: некоторые, чьих имен Ламартин не называет, в нее не верят; но Буайе-Фонфред, Жансонне (до этого не упомянутый), Карра, Фоше, Бриссо в жизни за гробом не сомневаются. И, естественно, подвести итог выпадает Верньо: он произносит пространную речь, авторство которой принадлежит Ламартину (на что тот намекает, замечая: «примерно таковы были его слова, дошедшие до нас лишь в пересказе») и которая доказывает рассуждениями, в том числе с помощью упоминания Сократа, Цицерона и «всех убиенных праведников», существование Верховного существа и бессмертия души. Позиция спиритуалистическая, но менее банальная, чем кажется на первый взгляд, если вспомнить, что монтаньяры, в первую очередь Робеспьер, охотно обвиняли жирондистов в атеизме, и если учесть, что Верховное существо Верньо — это вовсе не бог христиан. Именно поэтому в ответ на рационалистические насмешки одного из молодых гостей, остающегося неназванным, трое других (Лазурс, о котором известно вдобавок, что он был пастором; Силлери, бывший маркиз, и Фоше, бывший епископ, принесший присягу на верность Гражданской конституции духовенства[665]) заявляют о своей вере в Христа; Ламартин счел необходимым упомянуть об этих исповеданиях веры, но не остановился на них надолго; последнее слово он оставил за Верньо: «Пожертвуем же свободе каждый кто что может: один — свои сомнения, другой свою веру и все — нашу кровь! Если человек сам принес себя в жертву Богу, может ли он свершить что-то большее?»

По всем процитированным строкам уже понятно, что текст Ламартина может быть проанализирован только как текст художественный, достоверность же его вызывает самые большие сомнения; не говоря уже об отсутствии ссылок на источники информации, слишком очевидно подражание сцене Тайной вечери: Верньо в окружении двенадцати сотрапезников сидит на месте Христа и готовится отдать жизнь ради свободы человечества… Однако несмотря на то, что «История жирондистов» вызвала у части критиков скептические замечания, а со стороны легитимистов последовали язвительные реплики насчет «промахов переплетчика г-на де Ламартина», иначе говоря, насчет явных ошибок, которые поэт допустил от торопливости, но в которых не имел мужества признаться, даже когда они были совершенно очевидны, — несмотря на все это, сцена банкета, насколько можно судить, ни у кого сомнений не вызывала. Доказательством этого могут служить труды двух историков из противоположных политических лагерей: «Критические этюды о жирондистах» легитимиста Альфреда Неттмана, которые вышли, к несчастью для автора, в январе 1848 года и тотчас были заслонены революционными событиями, и сочинение бесспорно гораздо большего размаха и лучше документированное, чем книга Ламартина, — «История Французской революции» Жюля Мишле.

Книга Неттмана содержит жесткую критику «Истории жирондистов» — критику тем более необходимую, что накануне публикации книги и сразу после выхода первых томов Ламартин пользовался расположением части легитимистов. Неттман старательно отмечает бесчисленные неточности, суждения, которые наследники контрреволюционеров не могли не счесть оскорбительными, а также переменчивость, непоследовательность и даже несерьезность поэта-историка. Логично было бы предположить, что прославленная сцена последнего банкета жирондистов тоже подвергнется критике. Ничего подобного; Неттман пишет только о двух других банкетах жирондистов (первый состоялся у госпожи Ролан в день провозглашения Республики, второй — в тот самый момент, когда жирондисты потеряли власть, между 31 мая и 2 июня 1793 года), но о предсмертном банкете не говорит ни слова. Язвительно отмечая неточность ламартиновских источников, он указывает на то, что речи, вложенные в уста Верньо в двух различных ситуациях, подозрительно похожи («Если бы в этом бокале вместо вина была моя кровь, я бы выпил ее за здравие Республики»)[666], но относительно реальности самой сцены последнего банкета у него сомнений нет. Отчего же это? Ответ следует, по всей вероятности, искать в трудах других тогдашних историков-роялистов, прежде всего в «Истории Французской революции» Жана-Жозефа-Франсуа Пужула, вышедшей у Мáма в 1848 году, а в дальнейшем неоднократно переиздававшейся. Вот как он описывает последнюю ночь жирондистов:

Католический историограф-роялист не счел уместным развеять легенду о последнем банкете, и тому имелись по крайней мере две причины. Во-первых, сам факт, что жирондисты провели последнюю ночь за столом, говорил против них; таким образом можно было намекнуть на то, о чем другие авторы-роялисты говорили без обиняков: «В ночь накануне казни Бриссо и некоторые другие напились допьяна»[668]. Во-вторых, следовало защитить от упреков один из главных устных источников этой историографии — воспоминания аббата Ламбера, последнего оставшегося в живых священника, имевшего доступ в Консьержери осенью 1793 года и потому незаменимого свидетеля, ценного не столько потому, что он присутствовал при последних моментах жирондистов (хотя в апологических целях было весьма полезно удостоверить, что все или почти все жирондисты, за исключением Бриссо, исповедались перед смертью), сколько потому, что он видел своими глазами смерть (поучительную) Марии-Антуанетты и гибель (удручающую) Филиппа Эгалите… По всем этим причинам роялисты полагали, что подвергать сомнению описание последнего банкета не следует; в конце концов не так важно, правда это или вымысел, а значит, нет большой беды в том, чтобы принять, за неимением лучшего, версию Ламартина.

Любопытно, что большинство республиканских историков этого поколения, в первую очередь Луи Блан и Эдгар Кине, рассуждали примерно так же. Тема эта, по всей вероятности, казалась им лишенной интереса, и они полагали, что есть множество причин не оспаривать версию Ламартина, тем более что ее подтвердил Мишле. А тот в самом деле довольно точно воспроизвел эту версию (хотя и без ссылок на Ламартина) в последней части своей «Истории Французской революции» (книга XIII, глава IX). Список источников для этого эпизода у него ненамного богаче ламартиновского: свидетельства «соузника жирондистов» (по-видимому, Риуффа, но имя его не названо) и священника, по всей вероятности аббата Ламбера (это второе немедленно поставлено под сомнение). У Мишле описание последнего банкета жирондистов гораздо более короткое (не более страницы) и сдержанное, но, по сути, он сообщает то же самое, что и Ламартин. «Для последней трапезы друг прислал им изысканные, деликатные блюда». Мишле решительно отказывается признать, что после ужина жирондисты говорили о религии, и утверждает, что «два священника желали их исповедать. Согласились только двое: епископ и маркиз, Фоше и Силлери».

Весь этот пассаж звучит фальшиво. Почему? Прежде всего потому, что кажется вымученным. Мишле этот сюжет не очень интересен, потому что он, в отличие от Ламартина и античных историков, служивших ему образцом, Фукидида или Тацита, не любил вкладывать в уста исторических персонажей пространные речи. Тем не менее Мишле чувствует себя обязанным включить этот эпизод в свою историю: иначе как объяснить это резкое вмешательство вымышленного читателя, чья реплика поставлена в кавычки? Насколько мне известно, в «Истории Французской революции» это случай уникальный, хотя вообще Мишле часто ведет подразумеваемый диалог с читателем, собственным двойником. Ответ, тоже единственный в своем роде, звучит поразительно грубо: автор обрывает читателя с величайшей бесцеремонностью. Читатели, по крайней мере те, которые способны задать такой вопрос, недостойны общества этих великих людей, своих отцов, которым они стольким обязаны. Мишле, знающий описываемую эпоху изнутри и гордящийся пониманием всех побуждений своих персонажей, знает ответ и милостиво его сообщает. Но поскольку в конечном счете никакими доказательствами своих слов он не располагает и исходит из догадок, а вернее, из логики своего понимания Жиронды и жирондистов (так, он единственный утверждает, что накануне смерти жирондисты могли радоваться победам французской армии), ему приходится компенсировать бездоказательность максимальной торжественностью: «Мы это утверждаем и при необходимости можем в этом поклясться». Мало того, что он в этом месте начинает именовать себя во множественном числе — что для него вообще нехарактерно[669], — он еще и объявляет самого себя свидетелем и гарантом: он готов поклясться. Этот прием тоже уникален для книги Мишле: как правило, если он даже не дает точных ссылок на источники (хотя вообще его круг чтения огромен, причем читал он гораздо более внимательно, чем Ламартин), он, как всякий историк, опирается на документы[670]. Насколько мне известно, формулу «можем в этом поклясться» он употребляет еще только один раз в весьма сходном контексте, когда впервые касается великого противостояния жирондистов и монтаньяров и пытается доказать, что и те и другие были превосходными республиканцами. Если он сохранил в книге описание последнего банкета жирондистов, значит, ему казалось, что эта сцена лучше, чем рассказ о суде над ними или об их казни, позволяет в последний раз заглянуть им в душу, так что финальные слова жирондистов об их предшествующих деяниях, судя по всему, совпадают с той оценкой, какую дает им Мишле:

Итак, в период между 1847 и 1853 годами, между публикациями «Истории жирондистов» Ламартина и «Истории Французской революции» Мишле, благодаря им, а равно и триумфу пьесы Дюма и Маке, последний банкет жирондистов сделался своего рода национальным революционным мифом, частью общего образного фонда. Таковым он и остался для одного-двух, быть может трех поколений, пока постепенно не забылся. Та же самая судьба, могут мне сказать, постигла и всю группу жирондистов. И да и нет. Дело в том, что история «легенды о жирондистах», если употребить название старой книги Эдмона Бире, не совпадает с историей последнего банкета: с одной стороны, политический миф о жирондистах возник раньше и, разумеется, более разветвлен и сложен; с другой стороны, как мы увидим, убежденные защитники памяти и политических традиций жирондистов восстали против того, что они считали вымыслом.

И «История жирондистов», и «История Французской революции» постоянно переиздавались при Второй империи и даже позже[671]. Бесспорные литературные достоинства обоих сочинений обеспечили им долговечный успех и позволили заслонить в сознании читателей конкурирующие истории Революции, которые не развивали миф о последнем банкете; а поскольку книги становились все дешевле и, следовательно, доступнее, а вдобавок начала создаваться сеть библиотек для народа, с трудами Ламартина и Мишле познакомилась публика еще более широкая, в том числе молодые поколения. Трагическая участь жирондистов по-прежнему вдохновляла если не поэтов, то по крайней мере версификаторов вроде некоего Теодора Вибера, который при Второй империи посвятил ей громадную национальную эпопею в двенадцати песнях и ни много ни мало одиннадцати тысячах стихов[672]; замечу, что это сочинение, в котором, разумеется, несколько сотен стихов посвящено последнему банкету жирондистов, с 1860 по 1866 года выдержало, несмотря на свою старомодность, три издания. Напротив, хотя, как мы видели, постановка пьесы «Шевалье де Мезон-Руж» сыграла решающую роль в кристаллизации мифа, театр в последующие годы ничего не сделал для его сохранения. В течение всего имперского периода пьеса Дюма и Маке наряду с «Ветошником» Феликса Пиа и «Парижскими тайнами» Эжена Сю служила примером произведения, которое ни одно последовательно консервативное правительство, как бы умеренно оно ни было, не может допустить на сцену, поскольку, как писал о ней бывший цензор Алле-Дабо, «в тот день, когда народ затянул на дымящихся остатках трона патриотический хор, почерпнутый из драмы, следовало наконец раскрыть глаза и понять, какая связь существует во Франции между бульварными театрами и духом масс»[673]. Вследствие чего новая постановка пьесы была разрешена только в 1869 году, накануне падения режима, который как раз сделался «либеральным»; впрочем, особого успеха она, кажется, не снискала.

Но если со сцены последний банкет жирондистов при Второй империи был изгнан, консолидации мифа это не помешало, потому что в ту же эпоху исключительной популярностью пользовалось полотно «Жирондисты, или Последняя перекличка в Консьержери», последняя работа художника, которого сегодня мало кто помнит, но который в свое время был знаменит почти так же, как Энгр или Делакруа, — Поля Делароша (1797–1856)[674]. Вот как в конце XIX века «Новый иллюстрированный словарь Ларусса» описывал это полотно: «„Жирондисты, или Последнее прощание жирондистов“ — полотно П. Делароша, написанное в 1856 году. Эта маленькая картина, которую некоторые критики считают лучшим творением художника, изображает легендарный банкет жирондистов. Она замечательна своей композицией, позами персонажей и выражением их лиц»[675].

Что же на самом деле представляет собой эта картина, сегодня выставленная в музее Консьержери и так широко известная, что ее даже воспроизводят во многих трудах, посвященных Жиронде? Сам Деларош первоначально дал своей картине название «Последняя перекличка в Консьержери». Между тем, как мы уже видели, очень скоро картину стали называть иначе: «Последнее прощание жирондистов», что вполне объяснимо и подходит к сцене, изображенной на полотне. Интереснее другое: порой картине Делароша стали давать и название «Последний банкет жирондистов», хотя лишь несколько мелких деталей указывает на трапезу (стол и опрокинутые бокалы) и, как сразу же заметили некоторые наблюдатели, сюжетом картины избран вовсе не банкет. Это расхождение не может удивить тех, кто хоть немного знаком с творчеством Поля Делароша. Современники прекрасно знали, что этот художник считался мастером исторической живописи именно потому, что он всегда придумывал для избранных им эпизодов оригинальную мизансцену: он изображал на полотне не тот момент, который был самым предсказуемым, но тот, который позволял лучше раскрыть характеры персонажей. Так, для другого своего шедевра он, ко всеобщему восхищению, избрал сюжетом не убийство герцога де Гиза, но короля Генриха III над трупом герцога де Гиза. Тем не менее «Последняя перекличка в Консьержери» превратилась в «Последний банкет», и это вполне логично: миф победил историю.

Деларош был не первым художником, взявшимся за изображение последней ночи жирондистов: некто Жюльен-Леопольд Буайи выставил в Салоне в 1844 года картину «Последний банкет жирондистов», с которой впоследствии была, кажется, даже сделана гравюра. Американский историк искусства Норман Зифф показал, что другой художник, по фамилии Филиппото, изобразил ту же сцену на полотне, которое было выставлено в Лувре в 1850 году, а затем куплено марсельским музеем. Итак, сюжет носился в воздухе, и сам Деларош размышлял о нем уже много лет. Герцогиня Орлеанская приобрела у него рисунок на эту тему еще в 1838 году, а первые эскизы «Жирондистов» он набросал в последние годы Июльской монархии (по всей вероятности, в 1846 году). Но эту картину Деларош не закончил: во время революционных событий 1848–1849 годов он собирался эмигрировать, но затем решил защитить искусство и художников от демократической анархии и написал два больших исторических полотна, политический смысл которых был совершенно очевиден: «Мария-Антуанетта перед революционным трибуналом» и «Переход Наполеона через Альпы». По всей вероятности, Деларош, чьи орлеанистские симпатии не оставляют сомнений[676], в тот момент считал более важным проявить солидарность с другими сторонниками Порядка, а именно легитимистами и бонапартистами, тоскующими по временам Империи, чем браться за тему, связанную с полностью скомпрометированным именем Ламартина. Полагаю, впрочем, что Вторую империю он не принял. На это указывают многие признаки: во-первых, написанная в 1852 году картина «Наполеон на острове Святой Елены», на которой герой изображен на скале и имеет вид вовсе не победительный, а задумчивый и меланхолический[677]. Во-вторых, ни одно из полотен Делароша не было экспонировано на Всемирной выставке 1855 года, хотя он к этому времени уже имел мировую известность[678]. Наконец, последний портрет, написанный им уже при Империи, в 1856 году, изображает Адольфа Тьера, поднимающегося на трибуну; Тьер был старым знакомцем Делароша; в 1822 году он, в ту пору начинающий журналист, первым привлек внимание публики к картинам художника, выставленным в Салоне. Но при Второй империи он находился в оппозиции и доступа к парламентской трибуне как раз не имел.

Почему же в конце жизни Деларош возвратился к последним часам жирондистов? Бытовое объяснение гласит, что банкир Бенуа Фульд, пришедший в мастерскую художника с твердым намерением купить какое-нибудь полотно, но по конфессиональным соображениям не соблазнившийся христианской мученицей времен Диоклетиана, уговорил мастера закончить эскиз, пылившийся в углу[679]. Но это, разумеется, не единственная причина. Свою роль наверняка сыграли и биографические мотивы: с самого начала своей карьеры Поль Деларош старался найти средний путь между классицизмом Энгра и революционным художественным методом Делакруа, и потому современники часто называли его «жирондистом от живописи». Но у обращения к жирондистам имелся и отчетливый политический смысл: Тьер, который воспел их в своей «Истории Революции», а вместе с ним и вся французская либеральная буржуазия считали жирондистов всех вместе, как группу политиков не слишком именитых, но разнообразных, гораздо более достойными претендентами на роль основоположников новой и либеральной Франции, чем Мирабо, аристократ, погрязший в пороках и умерший слишком рано, и даже чем Бонапарт, просвещенный деспот, прославивший себя военными победами и утверждавший, что он завершил Революцию. Самое же главное, что, изображая на картине перекличку в Консьержери, художник напоминал о временах Террора (не случайно сверху на жирондистов взирает бюст Марата) и осуждал их, но в этом можно было усмотреть также осуждение всех режимов, при которых в тюрьме оказываются законные представители нации, такие как Тьер, Ремюза, Одилон Барро, Токвиль, Дювержье де Оран, — все они, несмотря на свои умеренные взгляды, в декабре 1851 года ненадолго попали в тюрьму Мазá. По слухам, Деларошу принадлежит афоризм: «Одна картина часто может сказать больше, чем десять томов»[680].

Деларош умер через несколько месяцев после создания картины, изображающей жирондистов. Она была показана на посмертной выставке работ художника, произвела большое впечатление и немедленно была признана шедевром. Затем, поскольку картина принадлежала семейству Фульд, на целое столетие она оказалась скрыта от широкой публики. Однако это не помешало ее популярности: Деларош всегда придавал огромное значение воспроизведению своих полотен в виде гравюр и сам выбирал для этого наилучших граверов. Благодаря этому обстоятельству и стараниям Гупилей, парижских издателей, специализировавшихся на тиражировании произведений искусства, картины Делароша, и в частности «Жирондисты», не только не забылись сразу после его смерти, но, напротив, наводнили дома средней и мелкой буржуазии и украшали их в течение полувека, а то и больше. Вплоть до начала XX века «Жирондисты» в виде гравюр или фотографий самых разных форматов и самой разной стоимости фигурировали в каталоге дома Гупиля[681]. Все иллюстрированные словари первой половины ХХ века содержат репродукцию этой картины, как правило крохотную. Пусть даже неверно понятая, она стала частью национального образного фонда: она сделала фигуры депутатов-жирондистов популярными и укрепила миф об их последнем банкете.

Между тем, несмотря на огромную и длительную популярность мифа, несмотря на престиж Ламартина, авторитет Мишле, славу картины Поля Делароша, жирондисты, скорее всего, ни в каком последнем банкете не участвовали. Однако, хотя среди историков всегда находились скептики, понадобилось очень много времени, чтобы достоверность этой сцены была подвергнута сомнению, а затем вовсе исчезла из коллективного образного фонда.

А ведь еще в 1860 году публике стали доступны основные факты, позволявшие предположить, что Ламартин почти все выдумал. В этом году вышла в свет «История жирондистов и сентябрьской резни» Адольфа Гранье де Кассаньяка, вторая книга которой называется, ни больше ни меньше, «Сказка о последнем банкете жирондистов»[682]. На протяжении четырех десятков страниц Кассаньяк с мстительным удовольствием доказывает, что версия Ламартина не имеет ничего общего с действительностью: сначала он сообщает, что трогательные надписи в тюрьме Кармелитского монастыря (о которых пишет также и Мишле) не могли быть сделаны жирондистами, поскольку ни один из них, как показывают списки заключенных, никогда там не находился. Тот же источник позволил Кассаньяку доказать, что жирондист Байёль, которого Ламартин называет устроителем банкета, вовсе не прятался в этот момент где-то в Париже, но тоже был заперт в тюрьме Консьержери и потому никак не мог доставить цветы, фрукты и редкие вина своим собратьям, которые вдобавок еще днем не могли знать, что приговор последует так скоро: в предыдущие дни казалось, к величайшему негодованию санкюлотов, что процесс будет тянуться вечно. Под конец Кассаньяк, мастер политической полемики, приберег еще один аргумент: осенью 1793 года Париж испытывал трудности с доставкой продовольствия, провизия стоила дорого, парижские простолюдины стояли на грани голода и подобный лукуллов пир не ускользнул бы от мстительного красноречия Эбера и его «Папаши Дюшена»[683]… Ламартин по своему обыкновению ответил на критику очень неуклюже. В «Защите „Жирондистов“», опубликованной несколько месяцев спустя, он не смог опровергнуть факты, приведенные Гранье де Кассаньяком, — что не удивительно; по правде говоря, он даже не попытался это сделать. Он твердит, что, когда писал «Жирондистов», по крайней мере дважды встречался с аббатом Ламбером, и ссылается на трех свидетелей, которые якобы присутствовали при последней беседе жирондистов и могут гарантировать правдивость его записи; к несчастью, имени первого свидетеля он не называет, второй — один из близких к нему людей, а показания третьего не менее сомнительны[684].

Почему же эта полемика нисколько не скомпрометировала легенду? Во-первых, как мы уже сказали в параграфе о картине Делароша, последний банкет был всего лишь составной частью общего политического мифа о жирондистах, который в ту пору переживал свой расцвет и объединял вокруг себя практически всех либеральных противников Империи: легитимистов, орлеанистов и умеренных республиканцев. Во-вторых, возражения хотя и были неопровержимы, но исходили от человека пусть умного, но служившего предметом ненависти для всех интеллектуалов своего времени, и недаром[685]. В течение двух предшествующих десятилетий Адольф Гранье де Кассаньяк, блестящий полемист, врожденный провокатор, становился на сторону всех самых непопулярных идей: начал он с защиты антильских плантаторов (что, заметим в скобках, привело к его первой стычке с Ламартином), потом поддержал Гизо (который из своих фондов финансировал основанную Кассаньяком скандальную ежедневную газету «Эпоха»), а затем сделался поклонником самого авторитарного бонапартизма. Поскольку его предыдущие исторические сочинения, несмотря на богатый и довольно редкий в ту эпоху критический аппарат (примечания и библиографические ссылки), никого не убедили в его способности быть историком; поскольку остальные его нападки на жирондистов казались гораздо менее обоснованными и поскольку сам он явно прежде всего стремился заставить всех говорить о себе, воздействие его книги оказалось ничтожным: все привыкли к тому, что Гранье де Кассаньяк ни в чем не знает меры, а противники Империи давно знали, что он заслуживает только одного — презрения. Лишь два десятка лет спустя другие историки, более умеренные и слывшие более объективными: Анри Валлон в своей «Истории Революционного трибунала», вышедшей в 1880 году, и Эдмон Бире в появившейся в том же году «Легенде о жирондистах», — вновь обратились к фактам и, за исключением нескольких деталей, подтвердили вывод Кассаньяка, а защитники памяти жирондистов согласились, что в рассказы о них вкралось много преувеличений[686].

Поскольку через два-три десятка лет после публикации «Истории жирондистов» было доказано, что последний банкет не более чем выдумка, потребовалось узнать, откуда она взялась и, если возможно, кто ее автор. Совершенно очевидно, что это не Ламартин, хотя он и намекал на обратное, когда, не ссылаясь на предшествующих историков Революции, утверждал, что пользовался свидетельствами очевидцев; дело в том, что несколько авторов уже сделали наброски этой сцены до 1847 года. Хотя Гранье де Кассаньяк и избрал Ламартина главной своей мишенью, он признавал, что поэт-историк лишь расцветил легенду, которую распространяли до него Тьер, автор «точный и подробный», но, к несчастью, «избегающий указывать, откуда он почерпнул приводимые подробности», а главное, Нодье, «человек, одаренный умом и воображением: его не могла не пленить поэтическая сцена, в которой жирондисты накануне смерти ведут красноречивые беседы, а потому он воспользовался описанием г-на Тьера и положил его в основу философского диалога в платоновском роде, которому дал название „Последний банкет жирондистов“»[687].

Кто же был первым: Адольф Тьер или Шарль Нодье? Приписывать выдумку Тьеру, чей сухой стиль и отсутствие романического воображения приводили в отчаяние самых первых критиков, а десятитомная история Революции считалась едва ли не самой точной из книг на эту тему, было затруднительно, а потому Пьер Ларусс, а затем Эдмон Бире утверждают решительно: «Последний банкет жирондистов выдуман Шарлем Нодье». Но и это утверждение не следует безоговорочно принимать на веру; конечно, плодовитый и изобретательный автор «Вопросов литературной законности» — книги о плагиате в литературе, и сказочной повести «Фея хлебных крошек» имел репутацию выдумщика, однако он, поставивший эпиграфом своего «Последнего банкета жирондистов» (1833) фразу из «Истории Революции» Тьера, выпущенной семью годами раньше, не только не изобрел эту легенду, но даже и не был единственным, кто разрабатывал ее в начале 1830‐х годов. А сочинение его, из которого позже так много позаимствовал Ламартин, это не простой «фрагмент вымышленной истории» или, во всяком случае, не только он: текст Нодье теснейшим образом связан с историческими, моральными и политическими дебатами конца эпохи Реставрации и начала Июльской монархии.

Такова была отправная точка легенды в книге Тьера. Правда, и Тьер не самым первым упомянул этот эпизод (тремя годами раньше были опубликованы «Мемуары» Бюзо[688]). Но именно благодаря Тьеру эпизод с последней трапезой жирондистов сделался частью канона, именно из пятого тома его «Истории Французской революции», опубликованного зимой 1825–1826 годов, широкая публика узнала об этой трапезе. Следует напомнить, что труд этот имел огромный успех, несмотря на высокую цену (75 франков за 10 томов, не продававшихся порознь), которая делала его недоступным для мелкой буржуазии и ограничивала читательский круг зажиточными семействами; впрочем, для людей более скромного достатка работали кабинеты для чтения. В 1828 году последовало второе издание, в 1832 году — третье, в 1834‐м — четвертое, иллюстрированное; весьма вероятно, что к 1836 году, когда начало выходить пятое издание, общий тираж превысил двенадцать тысяч экземпляров, а в течение следующих десяти лет книга переиздалась еще по крайней мере пять раз. Успех объяснялся тем, что — впервые после краткой истории, выпущенной его другом Минье в 1824 году, — в тот самый момент, когда после коронования Карла Х правительство Виллеля, казалось, твердо решило пересмотреть итоги Революции, Тьер представил публике ясный, полный и последовательно либеральный рассказ о революционных событиях; все, что случилось в 1793 году, он описывал, конечно, без монтаньярского восторга, но стараясь подчеркнуть роль внешних обстоятельств (война против объединенной Европы) и объяснить, в чем заключалась историческая неизбежность происходящего. Он одним из первых представил Революцию как целое, как нечто необходимое, нуждающееся в защите и спасении; отсюда, между прочим, осторожные упреки, которые он в первом издании предъявляет депутатам-жирондистам. Однако Тьер не отказывал этим славным жертвам необходимости в том, что они умерли героями, и потому между рассказом о процессе и описанием казни он поместил несколько строк, посвященных последнему банкету. Этот короткий рассказ был вскоре опровергнут: десяток лет спустя в «Парламентской истории Французской революции» Бюше и Ру, известные своей симпатией к Робеспьеру и его сторонникам, попытались доказать, что последний банкет не более чем литературный вымысел, который не находит никаких подтверждений в рассказах современников тех событий[689]. По их мнению, Тьер «выдумал сцену последнего ужина, чтобы объединить в одном месте и показать в одной сцене разные характеры жирондистов, которые Риуфф [автор книги „Мемуары заключенного, вклад в историю тирании Робеспьера“, вышедшей через несколько месяцев после термидорианского переворота] изображает в различных частях своих „Мемуаров“. И там и там мы находим одни и те же мысли и почти одни и те же слова». Сопоставление двух текстов, которое я не буду здесь приводить, показывает, во-первых, что вывод этот совершенно точен, а во-вторых, что Бюше и Ру, как позже историки-позитивисты, опирались только на свидетельства, современные описываемым событиям или чуть более поздние, оставленные очевидцами, и вовсе не принимали во внимание устные традиции. Можно предположить, что в реальности авторы «Парламентской истории» метили не в Тьера, а в Нодье, хотя и не называют его имени, а лишь упоминают «совершенно фантастический комментарий под названием „Последний банкет жирондистов“». Как бы там ни было, пассаж Тьера, несмотря на свою прозаичность и недоказанность, воспламенил умы: до Нодье, который опубликовал свой «Последний банкет жирондистов» весной 1833 года, по крайней мере два молодых автора использовали этот сюжет: Арман Мофра Дю Шателье в своей «Смерти жирондистов» (1829) и Огюст Бартелеми в восьмом из своих «Двенадцати дней Революции» (1832).

Сегодня мало кто помнит и этих авторов, и их произведения. Но они заслуживают отдельного разговора, поскольку их изображения последней ночи жирондистов помогают понять логику распространения мифа. И Дю Шателье, и Бартелеми, решительные противники реакционной политики, которую вели кабинеты Виллеля, а затем Полиньяка, принадлежали к тому же молодому либеральному поколению, что и Тьер, и, так же как и он, черпали в воспоминаниях прошлого гарантии и оправдания своего политического выбора. Однако после Минье и Тьера нужно было находить новые пути для описания или, вернее сказать, воскрешения событий и героев предшествующего поколения. Арман Дю Шателье избрал жанр «исторических сцен»: сначала он опубликовал «Смерть Людовика XVI», имевшую немалый успех, годом позже «Смерть жирондистов»; следом он намеревался выпустить «Смерть Дантона» и «Девятое термидора» и объединить все вместе под названием «Исторический театр Революции». Впрочем, театральными эти сочинения можно назвать лишь с большой оговоркой: если они так никогда и не были поставлены на сцене, то не только из‐за их сомнительных литературных достоинств и из‐за политических обстоятельств (цензура эпохи Реставрации никогда бы не разрешила поставить подобные пьесы на сцене), но и по причинам сугубам театральным: текст каждой пьесы слишком длинен, персонажи обрисованы дурно и вдобавок их слишком много (во второй пьесе выведены все депутаты-жирондисты, а также многие вожди монтаньяров, в том числе Робеспьер, Марат, Сен-Жюст, и десятки статистов: офицеры, национальные гвардейцы, санкюлоты, граждане, парижские женщины и парижские мальчишки). По сути дела, эти пьесы были во многих отношениях схожи с «историческими сценами» Людовика Вите, в особенности с первой, под названием «Баррикады» (1827), которая получила прекрасные отзывы критики и очень хорошо продавалась; для постановки она годилась столь же мало, но забылась не так скоро, поскольку автор входил в группу юных сотрудников газеты «Земной шар», а она, как известно, сыграла большую роль в становлении романтической драмы; для постановки же автор ее и не предназначал, он сочинил ее для чтения, индивидуального или коллективного. Что же касается Огюста Бартелеми, он находился в ту пору на вершине своей недолговечной славы благодаря сатирическим поэмам, написанным в соавторстве с Жозефом Мери: в 1826 году друзья напечатали «Виллелиаду», которая за один год выдержала 15 изданий, а после Июльской революции выпускали «Немезиду» — еженедельный памфлет, в котором без устали нападали на правительство Казимира Перье. Для «Двенадцати дней Революции» Бартелеми избрал форму благородную и явно более классическую, но, по правде говоря, не слишком жизнеспособную — эпическую поэму, написанную александрийским стихом… Как бы там ни было, в обоих случаях очевидно, что авторы стремились завоевать аудиторию более широкую, чем круг читателей Тьера: исторические сцены Дю Шателье, равно как и революционная эпопея Бартелеми, продавались по шесть франков за том. Следует добавить, что весной 1832 года популярность Бартелеми позволила издателю выпустить все двенадцать песен эпопеи отдельными выпусками по полтора франка каждый, а за такую цену их могли купить все или почти все[690].

Собирались ли оба автора просто-напросто сообщить публике в более доступной и живописной форме факты, установленные Тьером и Минье? Не совсем так. И Дю Шателье, и Бартелеми претендовали на звание настоящих историков. Последующее творчество первого из них доказывает, что именно в этом и состояло его призвание[691]; но уже в предисловии и в посвящении, предпосланных пьесе, он подчеркивает, что «отбирал факты строго и ответственно», и высказывает намерение защитить жирондистов не только от обвинений Буонарроти (которого называет по имени), но и от суровых упреков Тьера с его историческим фатализмом. Сам же Дю Шателье видит в жирондистах предшественников великих либеральных ораторов эпохи Реставрации[692]. Что же касается Бартелеми, политические убеждения которого были, кажется, весьма нестойкими, но который весной 1832 года был очень близок к республиканцам (сочувствуя участи жирондистов, он, однако, не осуждает монтаньяров), он стремится убедить читателей, что двенадцать песен поэмы — плод его собственных разысканий, что он основывается на старых газетах, которые изучал, пока отбывал заключение в тюрьме Сент-Пелажи, а не просто на исторических трудах. Если бы он ограничился только чтением историков, уверяет Бартелеми, «драматические описания, физические подробности, индивидуальные черты — все это бы от него ускользнуло». Следует также отметить наличие у эпопеи критического аппарата — предусмотрительность тем более замечательная, что тогдашние историки прибегали к ней далеко не всегда[693]: Бартелеми снабжает каждый из «дней» поэмы примечаниями, в которых дает отсылки к мемуарам, к газетам революционного времени, к просмотренным историческим трудам. Тем самым Бартелеми стремится подтвердить, что, как пишет он как раз относительно последней ночи жирондистов, «все детали поэмы строго историчны». Мы, разумеется, не обязаны принимать его слова на веру.

Зная о политических симпатиях двух авторов, мы не удивимся тому, что сцену последнего банкета они изображают по-разному, тем более что и жанровые условности в обоих случаях различны (Дю Шателье сочиняет псевдотеатральные исторические диалоги, Бартелеми — эпопею в стихах). У Дю Шателье банкету посвящена предпоследняя сцена, в которой читатель в последний раз слышит речи самих жирондистов: завершается пьеса сценой казни, которая описывается репликами очевидцев, наблюдающих за экзекуцией на площади Революции. Сцена банкета нарисована довольно неловко[694], портрет всей группы лишь набросан, поскольку за исключением Верньо, который показан как человек, не лишенный слабости и сомнений, автор дает слово только Буайе-Фонфреду и Дюко, трогательным своей юностью, присягнувшему епископу Фоше, пастору Лазурсу и, наконец, Жансонне, который произносит единственный тост («Граждане, за Республику и за департаменты! Пусть же наша кровь поможет французам проникнуться истинным чувством свободы! Все: Да здравствует Республика!»). Весь отрывок дышит очевидным историческим оптимизмом, как показывают последние слова, вложенные в уста Верньо: «Сейчас уже немало несчастных отдали жизнь за религиозную терпимость; другие пожертвуют собой ради терпимости и свободы политической. Нет, человеку не суждено прозябать в рабстве. <…> Счастливы народы, имеющие своих мучеников! Счастливы люди, чье имя станет символом свободы!» Со своей стороны, Бартелеми в полутора сотнях строк, посвященных последнему вечеру в Консьержери, дает на мгновение слово лишь одному Верньо; тот прославляет мужество жирондистов, которые «как праздник, смерть встречали» и которые были принесены в жертву, поскольку народ, как объясняет поэт в предисловии, «искал спасения любой ценой и в ослеплении своем видел выход в одном лишь терроре». Он сравнивает осужденных с героическими гладиаторами, которым народ, однако, отказывает в помиловании, а последний банкет уподобляет «свободной трапезе римских исповедников»; разумеется, он вкладывает в уста Верньо знаменитое сравнение с «детьми Сатурна», рифмует комиции с проскрипциями, толкует об окровавленном жертвенном алтаре и называет палача «жертвоприносителем». Весь пассаж, как видим, очень сильно насыщен античными реминисценциями, по преимуществу римскими (исключая сравнение Верньо с молодым Александром), и по этой причине Бартелеми счел необходимым в примечаниях указать читателям, что «люди этой ужасной эпохи» (то есть эпохи революционной) не только с удовольствием украшали свои речи мифологическими сравнениями и «поэтическими образами, заимствованными у древних греков», но также и «подражали древним в способах жить и умирать». Две тирады или, точнее, назидания, которые в поэме вложены в уста Верньо, напоминают, что революционный долг предписывал жирондистам готовность к самопожертвованию, что без жертв нельзя добиться свободы (ибо нынешние борцы «возводят на костях и кровью умащают» здание нового мира ради того, чтобы потомки, «узрев, какой ценой оплачена свобода, наследие отцов хранили всем народом»), наконец, что они обязаны до самой последней минуты оставаться твердыми и едиными, если не желают опорочить свое дело и свою жизнь.

Есть у двух авторов и общие черты, сближающие их с Тьером и значительно отдаляющие их описания от той картины, которая нарисована у Ламартина и Мишле: если смерть жирондистов и уподоблена жертве, в ней нет ничего христианского. Во-первых, оба автора не опускают и забавных оттенков этого последнего вечера: под пером Дю Шателье Дюко исполняет попурри из стихов, которые сочинил в тюрьме в предшествующие дни и в которых описан арест Байёля, а остальные жирондисты встречают их смехом. Со своей стороны, Бартелеми ссылается на «общее мнение», согласно которому «после окончания своего последнего банкета осужденные сыграли комедию „Схождение жирондистов в ад“». Во-вторых, ни Дю Шателье, ни Бартелеми не упоминают ни исповеди, ни раскаяния в содеянном[695], и у того и у другого отсутствует фигура священника, предлагающего осужденным исповедоваться и причаститься. Дю Шателье вкладывает в уста Фоше (как мы помним, присягнувшего епископа) очень ясный намек на Христа, но имени этого он не произносит; Жансонне отзывается о бессмертии души с осторожным скептицизмом, а Верньо поминает только безличного «Бога праведников и вечности», а в последнем монологе сравнивает себя с жертвами инквизиции и религиозного фанатизма (по-видимому, такими, как Галилей, Этьенн Доле или Мишель Серве). Что же касается Бартелеми, который предоставляет слово одному лишь Верньо, в его стихотворном монологе не упоминается никакое божество, кроме «святой богини» Свободы. Отметим также активное присутствие в обоих произведениях темы стоицизма и — в полном противоречии с христианством — самоубийства[696]: никто не осуждает Валазе, заколовшегося во время вынесения приговора, а если и Дю Шателье, и в особенности Бартелеми вслед за Тьером превозносят Верньо, который выбросил яд и готовится умереть вместе с друзьями, то поступок его они объясняют братской солидарностью: ведь яда не хватило бы на всех приговоренных; Бартелеми посвящает этому жесту Верньо несколько десятков строк.

Хотя сегодня произведение Шарля Нодье под названием «Последний банкет жирондистов» почти полностью забыто, оно отличается гораздо большим размахом, выдает гораздо более амбициозные намерения автора и, как мне кажется, представляет гораздо больший интерес, чем сочинения, описанные в предыдущем параграфе. Судьба этого произведения весьма своеобразна: знатоки творчества Нодье считают, что оно не лишено достоинств, его нельзя назвать редким и малодоступным, однако упоминают о нем нечасто и, насколько мне известно, ему посвящены лишь очень немногочисленные исследования[697]. Как это объяснить? Если совсем кратко, то дело вот в чем: историки очень рано сочли этот текст частью литературы, больше того, частью литературы фантастической, тогда как литературоведы, по всей вероятности, полагали, что речь идет о произведении по преимуществу историческом, таком же, как другие тексты Нодье, опубликованные под общим названием «Воспоминания и портреты из времен Революции и Империи» и представляющие для историков литературы интерес только в качестве источника для биографии их автора. Я полагаю, что те и другие неправы и что речь идет о вещах гораздо более интересных и более тонких во всех отношениях, чем то, что взял из этой сцены Ламартин, который ее, конечно, знал, но, по всей вероятности, прочел очень быстро и, возможно, не слишком хорошо понял. Поскольку генезис этого произведения Нодье не исследован, а биографы Нодье не уделяют достаточного внимания его месту в литературном поле в тот период, когда самые блестящие звезды (Гюго, Дюма, Виньи, Ламартин) покинули возглавляемый им сенакль Арсенала, на данный момент возможно только строить гипотезы на основании фактов, сообщенных самим автором, которого все современники считали выдумщиком с неистощимой фантазией и весьма зыбким ощущением реальности[698].

Прежде всего нужно определить, с каким текстом мы имеем дело, а это непросто. Что перед нами — безобидный пустячок, в чем автор хочет нас уверить в предисловии, или авторская неудача, на чем он же настаивает 25 апреля 1833 года в письме к своему лучшему другу, безансонскому библиотекарю Шарлю Вейссу?[699] Судя по многим признакам, ни то ни другое; начать хотя бы с того, что «Последний банкет жирондистов» был впервые опубликован в 1833 году в седьмом томе Полного собрания сочинений, выпущенного издателем Рандюэлем[700]. Это собрание сочинений хотя и называется полным, таковым вовсе не является, поскольку Нодье не включил в него бесчисленные литературно-критические, библиографические, этимологические и все прочие статьи, написанные им на все мыслимые и немыслимые темы, а значит, те сочинения, которые он там поместил, представляли для него особую ценность: он хотел, чтобы о них помнили, даже если в своих предисловиях утверждал обратное. Добавим, что публикация этого тома последовала за первой попыткой Нодье избраться во Французскую академию, — попыткой, которая не удалась, потому что по политическим причинам ему предпочли Сальванди, и которая лишь на несколько дней опередила вторичное голосование за его кандидатуру; на сей раз его удачливым соперником оказался Тьер[701]. До этого момента Нодье опубликовал только фантастические новеллы и романы (последним из них была «Фея хлебных крошек», которая еще целое столетие не позволяла имени Нодье исчезнуть из читательской памяти). Между тем чтобы быть принятым в Академию, нужно было предъявить что-либо помимо сочинений в жанрах, считавшихся если и не презренными, то, во всяком случае, второстепенными. Однако «Последний банкет» вовсе не был книгой-скороспелкой: в предисловии Нодье сообщает, что работал над рукописью более шести лет и неоднократно читал ее своим друзьям[702].

«Последний банкет жирондистов», который автор снабдил подзаголовком «Историческое исследование», — текст довольно длинный (почти сто сорок страниц ин-октаво в оригинальном издании); перед ним помещено пятнадцатистраничное авторское предуведомление, а после него — семьдесят страниц «Исторических примечаний». Кроме того, в седьмом томе Полного собрания сочинений следом за «Банкетом» Нодье, как бы желая представить материалы, на которые он опирался, поместил «Разыскания о революционном красноречии», которые уже были напечатаны двумя годами раньше в «Воспоминаниях и портретах из времен Революции и Империи»[703]. Иначе говоря, «Последний банкет жирондистов» — текст для автора центральный, и совершенно напрасно издатель Шарпантье в 1850 году запрятал его в центр «Воспоминаний и портретов» (композиция, которую издатели воспроизводят до сих пор). Впрочем, форма его обескураживает, в чем автор сам признается в предисловии и некоторых примечаниях, когда говорит о «не совсем законном союзе драмы и истории». Перед нами драма в одном акте, которую автор начинает со списка персонажей: двадцать один депутат-жирондист, слуга одного из них, привратник Консьержери; затем следует ремарка: «Действие начинается 30 октября 1793 года в десять часов вечера и заканчивается 31 октября в половине двенадцатого утра». Однако драму эту было так же трудно представить на сцене, как и «Баррикады» Людовика Вите, поскольку в начале Нодье подробно описывает возвращение жирондистов, приговоренных к смерти, с заседания трибунала в большую темницу Консьержери; это описание при постановке пришлось бы доверить либо актеру, исполняющему роль автора, либо безымянному наблюдателю. Само сочинение представляет собой диалог между осужденными, но их реплики и тирады перемежаются размышлениями автора, которые служат одновременно и сценическими ремарками, и рассказами о том или ином персонаже драмы; наконец, на последних страницах, описывающих окончание ночи и казнь, Нодье опять сам берет слово. Упомянем еще одну особенность, сообщающую этому тексту дополнительную глубину: как и Бартелеми, Нодье сопровождает свой «Последний банкет» очень тщательными «Историческими примечаниями», к которым отсылают расставленные в основном тексте римские цифры. Примечания эти, как правило, уточняют сведения об упомянутых персонажах либо указывают источник слов, взятых в кавычки, но порой Нодье помещает там рассуждения на злобу дня — об Июльской революции и ее последствиях[704]. Кроме того, он использует примечания, чтобы оправдать введение в текст той или иной темы композиционными соображениями или заботой об исторической достоверности[705]. Иначе говоря, примечания представляют собой пространный авторский комментарий к сочинению, лишенный, однако, непринужденной легкости предисловия.

Какими источниками пользовался Нодье? Первое имя, названное еще в обращении к читателю, — имя Байёля[706]. «Блестящий рассказ г-на Байёля, который я выслушал двадцать пять лет назад, будучи проездом в Амьене, способствовал медленному созреванию мысли, с которой мое воображение сроднилось еще прежде. Я увидел, как вырастает из него некая живая и сильная сцена, и я надеялся представить ее вниманию читателей в ту пору, когда возможность обращаться к ним откроется для писателей независимых». С именем Байёля мы уже встречались; его называли предположительным организатором банкета; поэтому стоит проверить: мог ли Нодье в самом деле встретиться с бывшим депутатом-жирондистом Жан-Шарлем Байёлем в Амьене при Империи? Двадцать пять лет назад, то есть в 1805–1806 годах, — безусловно нет, поскольку в это время он сам постоянно проживал во Франш-Конте. В Амьен он переехал в 1809–1810 годах, поскольку получил пост секретаря одного старого английского литератора, жившего в этом городе. Но вообще возможность увидеться с Байёлем в бытность того директором ведомства по сбору прямых налогов департамента Сомма (должность, которую Байёль занимал с 1804 по 1814 год) вполне вероятна, поскольку Нодье в Амьене был принят в доме префекта и председателя суда. Следующий вопрос: признавал ли Байёль свою причастность к устройству последнего банкета? Это не очень ясно: один из персонажей драмы, Дюко, говорит об этом, но сам Нодье в историческом примечании гораздо более осторожен: «Жирондисты, по рассказам их старых друзей, уговорились меж собой, что ускользнувшие от приговора устроят погребальную трапезу для осужденных, и г-н Байёль, единственный, кто уцелел, исполнил, как говорят, свое обещание. Я не мог обойти молчанием этот анекдот, столь лестный для г-на Байёля; опровергнуть его вправе только он один. Г‐н Байёль здравствует до сих пор». Иначе говоря, может быть, это сведение и ложное, но оно составляет славу последнего жирондиста, а Нодье не желает становиться иконоборцем. В либеральных кругах столицы Байёля хорошо знали еще с эпохи Реставрации, когда он вместе со своим братом Антуаном был одним из владельцев либеральной «Коммерческой газеты» (первоначальное название будущей «Конституционной»). Судя по всему, Минье и Тьер, дебютировавшие как журналисты именно в этой газете, расспрашивали Байёля, когда работали над своими историческими трудами, тем более что в 1818 году он опубликовал многословный, но очень интересный ответ на «Размышления о Французской революции» госпожи де Сталь, в котором, желая противостоять возвращению Франции к Старому порядку, встал на защиту Конвента, включая его монтаньярский период (что, признаться, звучало довольно неожиданно).

На какие еще источники ссылается Нодье? Для Ламартина, как мы помним, ключевым свидетелем был священник. Нодье приводит свидетельства даже двух священников, но не ламартиновского аббата Ламбера, а аббатов Эмери и Лотренже. Подробно автор «Последнего банкета» рассказывает только о первом из них, который умер в 1811 году и которого он якобы знал лично, о втором же не говорит практически ничего, хотя в эпоху написания «Последнего банкета» этот аббат, по всей вероятности, был жив, точно так же как и аббат Ламбер[707]. Быть может, Нодье сознательно заметает следы, чтобы защитить правдоподобие своего сочинения и скрыть его истинный источник — «рассказы старых друзей жирондистов», память их близких, «их детей, многие из которых сделались моими друзьями»? Впрочем, один из них, сын Буайе-Фонфреда, Анри, упомянут в тексте; можно назвать и племянника Гаде — того самого, что опубликован мемуары Бюзо. Следовал ли Нодье за этой устной традицией? Судя по всему, да. Об этом свидетельствует крайне хвалебный отчет о книге Нодье, который Анри Фонфред поместил в одном из бордоских периодических изданий[708]. Рецензент подчеркивает трудность предприятия («тем более рискованного, что, поскольку известна большая часть истины, требовалось согласовать с этой известной частью то, о чем можно только догадываться: ибо если бы автор хоть на минуту подменил историю романом, он тем самым запятнал бы ее и испортил»), но отмечает лишь некоторые отрывочные отступления от «исторической правды», а вернее сказать, неправильно выбранные интонации: он, например, сожалеет, что последние слова Верньо («На эшафоте Верньо, уже забрызганный кровью своих павших друзей, презрительно взглянул на палача и сказал ему своим серьезным и проникновенным тоном: „Раб! Снеси остаток чаши красавцу Критию!“») у Нодье превращены в тост на последнем банкете, отчего звучат менее торжественно (но, надо признать, ничуть не более понятно для современного читателя[709]). В конечном счете статья Фонфреда позволяет предположить, что Нодье верно передал «рассказы старых друзей жирондистов», на которые он ссылается, пусть даже он использовал их не целиком[710] и дополнил деталями, почерпнутыми из своих собственных бесед с людьми ушедшего времени (так, он пишет, что познакомился с сестрой Ле Арди[711]). А когда четверть века спустя племянник Гаде взялся защищать память жирондистов от нападок Кассаньяка и от «сочинителей романов», он адресовал Нодье и Ламартину упреки разной степени серьезности: первый, пишет Гаде, вложил в уста жирондистов, стоящих перед лицом смерти, «фальшивые речи», тогда как рассказ Ламартина куда более возмутителен, потому что расписывает последний банкет как лукуллов пир и порочит суровую добродетель его героев[712]. Ламартин, по мнению Гаде, исказил обстоятельства, тогда как Нодье всего лишь выдумал речи. Как бы там ни было, понятно, что историки-позитивисты, полагающиеся только на письменные источники и свидетельства (представители того поколения, предвестниками которого стали Бюше и Ру, а затем Гранье де Кассаньяк), видели во всем написанном как у Ламартина, так и у Нодье не более чем легенды.

Остается выяснить, как поступил Нодье с дошедшими до него устными преданиями, которые, конечно же, были известны также и Тьеру, и другим современникам. Нодье, по его собственным словам, намеревался написать историческое исследование, а не философический диалог в духе Платона. Правда, воспоминание о «Федоне», отсылка к последним минутам жизни Сократа в тексте очень заметны, начиная с самой первой реплики («Доктор, — отвечал Верньо, — пожертвуйте петуха Эскулапу, — считайте, что один из ваших больных уже выздоровел»[713]) и кончая комментарием, которым Нодье сопровождает переход жирондистов от серьезного диалога к шуткам и песням[714]. Однако Нодье прекрасно знал, что вкладывать в уста жирондистов рассуждения о бессмертии души и вечной жизни — дело, обреченное на неудачу, поскольку всякий образованный читатель сможет сравнить их с диалогами Платона и Мозеса Мендельсона, и сравнение выйдет не в пользу нового автора[715]. Зато Нодье, родившийся в 1780 году, мог использовать свои собственные воспоминания о революционной эпохе, а также свое великолепное знание великих сочинений и речей главных деятелей Французской революции — все, благодаря чему он гораздо лучше чувствовал эпоху и предсмертное состояние жирондистов, чем Тьер, не говоря уже о Дю Шателье или Бартелеми. «Последний банкет жирондистов» — головокружительный монтаж цитат, подлинных и стилизованных тирад, принадлежащих революционным ораторам, жирондистам и монтаньярам; конечно, сочинение Нодье не может сравниться с великой пьесой о смерти Дантона, которую вскоре сочинил гессенский якобинец Георг Бюхнер, но все-таки оно значительно превосходит то, что позже сделали из этой сцены другие французские писатели, прежде всего Ламартин, бессовестно ограбивший автора «Последнего банкета». Не следует слепо доверять образу, который услужливо распространяли друзья Нодье и охотно подхватывали его враги; Нодье — это не только хитроумный автор «Феи хлебных крошек» и «Истории Богемского короля», не только любитель природы и бабочек, не только опереточный заговорщик, не только блестящий говорун, чересчур изобретательный, непостоянный и скептичный для того, чтобы иметь политические убеждения, хотя во всем этом есть доля правды; не забудем о том, что в 1831 году именно Нодье стал первым публикатором «Фрагментов о республиканских установлениях» Сен-Жюста — и, возможно, это не было простым капризом библиофила и эрудита. В конечном счете я полагаю, что «Последний банкет жирондистов» можно прочесть не только как исторический, но и как большой политический текст: в то время эти два регистра не различались так четко, как стали различаться впоследствии благодаря эволюции исторических наук. Перед нами размышления о Терроре и Революции, которые из‐за требований жанра не могли найти себе места в такой истории Революции, какую выпустил Тьер; однако размышления эти обескураживали и современников, и последующих историков по причине своего диалогического характера и отказа от попытки раз и навсегда разрешить обнаруженные противоречия.

Перед лицом смерти жирондисты Нодье — прежде всего отдельные личности; они не составляют, вернее сказать, больше не составляют единой партии, если даже допустить, что они когда-то ее составляли, и хотя Верньо, кажется, обладает некоторым превосходством, поскольку именно он начинает и завершает беседу, а в репликах его содержатся важнейшие утверждения, однако он говорит не один и не все с ним соглашаются; не он подводит итог дебатам. Жирондисты различаются возрастом, социальным и географическим происхождением; у них разные характеры и профессии; наконец, у них различные религиозные верования, философские убеждения и даже политические симпатии. Среди них дворяне (маркиз де Силлери, Дюперре) и разночинцы; разумеется, адвокаты (Верньо, Буало, Жансонне), негоцианты (Буайе-Фонфред, Дюпра, Лаказ, Менвьель), литераторы (Бриссо, Карра, Дюко, Фоше), бывшие офицеры (Валазе, Виже), врач (Ле Арди) и два «землепашца»: Дюшатель и Дюперре. Нодье подчеркивает также, что жирондисты родились в разных частях Франции; особенно это очевидно на последних страницах, когда Жансонне во время предсмертного туалета замечает с гордостью, что «депутация Жиронды на своем посту» и что она «верно служила отечеству», Менвьель добавляет, что и депутация департамента Буш-дю-Рон вела себя так же благородно, а Виже в ответ говорит, что «вся Франция весьма достойным образом представлена здесь… головой и кровью», — представлена и парижская коммуна в лице палача… Упомянуто и разнообразие религиозных убеждений (Менвьель радуется тому, что «мы имеем счастье видеть в наших рядах представителей двух Церквей»[716]); вера в Христа, который, впрочем фигурирует в тексте только как «ваш учитель из Галилеи», мирно соседствует с деизмом Бриссо или с «системой материальной палингенезии и многочисленных воскресений благодаря взаимодействию и сочетанию однородных атомов», «темной доктриной», приписанной Карра[717]. Коротко упомянуто последнее Причастие, данное некоторым жирондистам аббатами Эмери и Лотренже, а также самим Фоше; также коротко упомянут и отказ Верньо от самоубийства.

Но автор прекрасно сознает, что множественность позиций в смертный час вышеперечисленным не исчерпывается: он говорит об этом еще в предисловии. Разумеется, Жиронда умирает, оставаясь республиканской, но трое из жирондистов на почти единодушный возглас «Да здравствует Республика!» отвечают: «Да здравствует Король!» Однако это «возвращение к старым доктринам» не ренегатство; прислушаемся к монологу Дюшателя, который солидаризируется с пессимизмом Верньо:

Опираясь на литературную условность, предполагающую, что герои на пороге смерти получают дар предвидения, Нодье делится с ними своим экстатическим видением и вкладывает в их уста предсказания конституционной монархии: Фоше говорит о «возвращении [Бурбонов] из Вавилонского пленения», а Ле Арди — о том, что «монархия возродится и Бурбоны возвратятся». Таким образом, эта монархия представляется некоторым из жирондистов одним из вариантов будущего — вариантом возможным и желанным; впрочем, еще более желанна военная диктатура, о которой Виже говорит без отвращения, а Менвьель и Дюпра, уроженец Франш-Конте, упоминающий «ужин в Бокере» в обществе молодого лейтенанта-корсиканца по имени Буонапарте, — с восторгом. Все дело в том, что центральный вопрос драмы — вопрос политический, и это тот великий вопрос, который волновал людей в эпоху, наступившую после Революции: что именно положить в основание свободы во Франции, если она вообще возможна в этой стране, жители которой, как говорит Буайе-Фонфред, «колеблются между cлабоумными аристократами, которые мечтают только о прошлом, и неистовыми демагогами, которые живут только разрушением, грабежом и убийствами»?[718]

Разумеется, Шарль Нодье, который, по мнению Шарля Вейсса, «не имел, пожалуй, никаких политических убеждений», ответа на этот вопрос не дает. Но он показывает разнообразных мыслителей, которые «обозревают все возможные формы общества» и смотрят в будущее как с надеждами (Бриссо: «Умом и сердцем я верю, что Революция победит»), так и с отчаянием (Верньо: «Ничего живого не вырастет из пепла. Отныне во Франции свобода будет чередоваться с деспотизмом»). Между тем перечисленные политические модели и условия их реализации, обсуждавшиеся еще во время Революции (в частности, об этом много говорил Бриссо), по-прежнему оставались предметом дебатов накануне Июльской революции и сразу после нее: если бонапартистский вариант либеральные элиты в основном отвергали, то спор между людьми, близкими к Лафайету, которые отстаивали республиканские установления по образцу американских, и единомышленниками Гизо и Тьера, которые выступали за парламентскую монархию по английскому образцу, оставался неразрешенным. «Да здравствует Республика, — говорит у Нодье Дюко, — и да будут уважены все убеждения! Нынче у нас есть основания считать их свободными от амбиций и корысти!» Весьма возможно, что Нодье, человек немолодой, не имел ясного и четкого ответа на центральный политический вопрос своего времени. Главное для него, по всей вероятности, заключалось в другом. Во-первых, он был убежден, что любое искреннее мнение достойно почтения, даже мнение Буало, мирового судьи из Аваллона, который под пером Нодье с большим достоинством отстаивает свои монтаньярские убеждения в темнице Консьержери. Самое большее, что Нодье себе позволяет, — вложить в уста Менвьеля ироническую реплику на счет Буало, но ни разу он не доходит до тех инсинуаций, какие мы видим у Ламартина («слабый человек, по случаю замешавшийся в ряды жирондистов и перед смертью заметивший свою ошибку, он с запоздалым раскаянием встал на сторону победителей и проповедовал безжалостный патриотизм Конвента»). Во-вторых же, Нодье подспудно исходил из другого, очень важного для него убеждения, которое, как известно, выросло из детской травмы ребенка, присутствовавшего при казнях во время Террора: довольно проливать кровь, смертная казнь за политические взгляды — величайшее преступление[719]. Это убеждение разделяли с Нодье Гизо и многие другие представители либеральной элиты его времени, но чтобы оно обрело статус закона, должна была произойти февральская революция 1848 года[720].

Таким образом, лишь когда после казни жирондистов прошло много лет и на свет появилось новое поколение, легенда об их смерти вышла за пределы круга их выживших близких и друзей и, стараниями Тьера и Нодье, вошла в образный фонд Революции. Этому, разумеется, способствовал исторический и политический контекст последних лет эпохи Реставрации и первых лет Июльской монархии, когда жирондисты, трагические герои либеральной буржуазии, напоминали одновременно и о необходимости отстаивать Революцию от сторонников возвращения к Старому порядку, и об опасностях, какими грозят умеренным политикам фанатичные демагоги-монтаньяры, подстрекатели черни. Однако легенда эта, несмотря на свой драматизм и богатство предоставляемых ею литературных возможностей, распространялась, по-видимому, только среди представителей образованной либеральной элиты: стиль Тьера был очень сух, стиль Дю Шателье и Бартелеми — очень бледен, что же касается Нодье, он был чересчур скептичен и чересчур виртуозен в искусстве стилизации, отсылок и аллюзий, чтобы вызвать нечто большее, чем простое уважение; возможно даже, что его использование истории прежде всего как предлога для размышлений о политике (в традиции «Диалогов мертвых» Фенелона) было уже непонятно большинству читателей. Широким распространением мифа мы обязаны Ламартину. Беспримерный успех вышедшей пятнадцатью годами позже «Истории жирондистов» — истории Революции, приспособленной к требованиям эпохи и к потребителям романов-фельетонов, книги, суммарный тираж которой за несколько месяцев сравнялся с тем, какого история Тьера достигла за десять лет, и которая продолжала оставаться популярной и в последующие десятилетия, убедил всех в том, что сцена последнего банкета — часть исторической реальности. Дюма использовал ее для создания фона в последней картине своей пьесы «Шевалье де Мезон-Руж», Мишле походя упомянул ее в «Истории Французской революции», а начиная с 1850 года умножились переиздания «Последнего банкета» Нодье[721].

За расширение круга читателей пришлось платить: Ламартин расцветил легенду, упростил ее и сделал гораздо более легковесной. Декорации сделались пышными до неправдоподобия: цветы, экзотические фрукты, благовония и факелы. Персонажи, менее многочисленные, чем у Нодье, превратились — за редким исключением — в карикатуры. Речи, вложенные в уста Верньо, не имеют ничего общего с Верньо, это просто блестящие риторические упражнения вроде тех, каким предавались тогдашние лицеисты… Наконец, изменилась общая тональность сцены: за образец взят не платоновский «Федон», рассказ о смерти Сократа, представляющий в конечном счете размышление об отношениях между справедливостью и демократией, но Тайная вечеря, причем Верньо играет роль Христа. У Ламартина жирондисты отдают жизнь за человечество и свободу, а у Мишле, который был не большим христианином, чем Ламартин, искупают свою вину и умирают, утешая себя верой в спасение отечества. Политика уступает место морали и даже метафизике, предметом обсуждения служит теперь почти исключительно бессмертие души. По всей вероятности, этот язык гораздо больше соответствовал романтической чувствительности середины века, когда различные эпизоды Евангелия (например, Христос в Гефсиманском саду) очень часто использовались в литературе. Сцена последнего банкета сделалась под пером Ламартина куда более доступной для широкой, в особенности женской, аудитории, не получившей классического образования, но бесспорно утратила правдоподобие: если в утверждении, что Верньо и его друзья в 1793 году берут за образец смерть Сократа, нет ничего невероятного, то представить, что они — все разом — отождествляли себя с Христом, решительно невозможно.

По этой причине историки получили возможность объявить последний банкет выдумкой. Во времена Нодье устные свидетельства и предания были еще достаточно многочисленны и разнообразны: выжившие священники, имевшие доступ в Консьержери, могли подтвердить рассказы людей, близких к жирондистским кругам, и опровергнуть скептические оценки, какие уже в то время высказывали Бюше и Ру. Но в середине века, после Ламартина, после смерти последних очевидцев, чьи свидетельства никто не успел ни толком записать, ни критически проанализировать, в исторических исследованиях начался новый период; историки стали строже подходить к свидетельствам и предпочитали иметь дело только с письменными источниками, современными описываемым событиям; теперь все, что имело сходство с романом или, шире, с изящной словесностью, вызывало решительное неприятие. В этом новом контексте для сцены последнего банкета не осталось места в истории; однако благодаря продолжительной славе картины Поля Делароша она могла сохранить место в образном фонде Революции. В самом деле, она получила своего рода отсрочку, которая длилась до тех пор, пока был жив политический миф о жирондистах — миф о возможности согласия между монархистами и умеренными республиканцами, в том случае если и те и другие поддерживают либеральные парламентские установления. А также до тех пор, пока образный фонд Революции строился главным образом на изящной словесности и не был полностью изменен стараниями Лависса и Олара, которые воспитывали молодое поколение на истории позитивистской и республиканской, а к жирондистам особой любви не питали. Наконец, можно предположить, что легенда потеряла свою выразительность в годы Первой мировой войны, когда смерть за родину перестала казаться привилегией избранных героев и сделалась трагической участью целого поколения. Но как бы там ни было, в 1848 году политический миф о жирондистах находился в зените свой славы, и участники парижских демонстраций и в феврале, и в июне распевали их гимн, показывая тем самым, что и они готовы, по примеру жирондистов, пожертвовать собой ради свободы.

Судя по всему, правительство без особых колебаний приняло в середине января решение запретить банкет, который национальные гвардейцы двенадцатого округа готовили уже несколько недель и для которого заручились поддержкой своего депутата. Между тем, как показали последующие события, то была грубейшая политическая ошибка: отныне любой компромисс между властью, с одной стороны, и реформистской оппозицией и парижской национальной гвардией, с другой, становился невозможен. Открывался путь к силовому противостоянию, которое сулило властям далеко не так много выгод, как они полагали; даже если бы это противостояние не привело к падению режима, чего можно было избежать, не произойди случайно или почти случайно стрельба на бульваре Капуцинок, оно непременно окончилось бы отставкой правительства Гизо и осуществлением политической реформы, к которой призывали Барро и его друзья и которую поддерживали самые проницательные из консерваторов.

Мы знаем, когда примерно было принято роковое решение запретить банкет: его организаторам, которые предупредили о своих намерениях еще в конце декабря, префект полиции Габриэль Делессер сообщил свой вердикт 14 января. Поэтому весьма вероятно, что правительство и министр внутренних дел сделали свой выбор несколькими днями раньше, быть может, после речи маркиза де Буасси, который вместе с Альтоном-Ше принадлежал к числу крайне левых пэров и который 10 января бросил правительству вызов; он усомнился в популярности правительства и в том, что оно дерзнуло бы устроить смотр национальной гвардии. Решение о запрете поставило два разных вопроса: главный, естественно, состоял в том, имеет ли вообще правительство право запрещать какой бы то ни было банкет; этот вопрос широко обсуждался в последующие пять недель. Но имелся и другой вопрос, поднимавшийся более редко: а могло ли правительство поступить иначе и не запрещать банкет двенадцатого округа административным путем?

Как заметил Ламартин в ходе парламентского обсуждения, такая возможность у правительства была. Оно могло взять пример с британцев и не предпринимать вовсе ничего: банкет состоялся бы в присутствии депутатов-реформистов, с участием многочисленных национальных гвардейцев в мундирах, возможно, ему бы даже предшествовала гигантская демонстрация на улицах столицы. В последующие недели состоялись бы другие реформистские банкеты, и тогда… В Лондоне происходили манифестации и более серьезные, но ничем дурным это не кончилось. Если же правительство решилось проявить твердость и более не терпеть выступлений такого рода, ему следовало внятно объявить о своем намерении и предложить соответствующий проект закона: парламент обсудил бы его, при необходимости внес поправки, и, если бы закон был принят большинством и утвержден, новые правила сделались бы обязательными для всех, кто желает оставаться в рамках законности, во всяком случае для всех ответственных политиков, принадлежащих к династической или радикальной оппозиции. Вместо этого правительство избрало путь произвола или по крайней мере путь, который показался таковым всем оппозиционерам, само же правительство сочло его путем наименьшего сопротивления. Гораздо разумнее было бы позволить реформистским манифестациям беспрепятственно пройти в столице, но это пробуждало грозные воспоминания о революционных днях, об этих, по выражению Мишле, «моральных восстаниях», которые не замедлили превратиться в восстания вполне материальные. Не думаю, чтобы Луи-Филипп или Гизо могли хладнокровно отнестись к подобной перспективе. Другое решение — поставить на обсуждение закон о публичных собраниях — было чревато для правительства и другими трудностями: во-первых, такое обсуждение могло начаться лишь после окончания предыдущей дискуссии — об адресе депутатов в ответ на тронную речь короля, то есть лишь во второй половине февраля, а что делать до этого? Во-вторых, обсуждение такого закона рисковало обнажить все более и более углублявшиеся противоречия между чистыми консерваторами, сторонниками статус-кво, и теми, кто считал необходимым немного ослабить пресс и всерьез подумать о парламентской реформе — впрочем, весьма ограниченной — и снижении избирательного ценза. В этом случае большинство палаты не удержалось бы на своих местах, а возможно, и правительство тоже. Поэтому, полагали представители власти, предпочтительнее проявить твердость и запретить банкет: если после запрещения вспыхнет бунт, долго он не продлится, а оппозицию дискредитирует и сплотит консервативное большинство вокруг правительства, стоящего на страже общества и общественного порядка.

Имело ли правительство юридические основания запретить банкет двенадцатого округа? Именно это стало предметом парламентских дебатов в начале февраля; министр внутренних дел Дюшатель и министр юстиции Эбер безапелляционно утверждали, что да, причем Эбер дошел даже до того, что объявил законными только права, перечисленные в Хартии, между тем в ней свобода собраний не упоминалась. На это оппозиция возражала, что право дышать там тоже не упомянуто, а Одилон Барро, выйдя из терпения, воскликнул, что так не рассуждали даже Полиньяк и Перонне. Я полагаю, однако, что решать этот вопрос в юридических рамках, как желали и династическая оппозиция, и правительство, было в конечном счете неверно. Вопрос носил не юридический, а скорее политический характер: если подходить с абстрактной правовой точки зрения, позиция правительства была вполне обоснованной. Но в той конкретной ситуации, в какой находился Париж в феврале 1848 года, она таковой не была. Более того, в глазах большей части парижан, рабочих или национальных гвардейцев, она не могла не выглядеть покушением (в глазах первых — очередным покушением) на фундаментальную свободу: в конце концов, именно это и предсказал двумя месяцами раньше, на банкете в Сен-Дени, республиканец Рекюр, врач из Сент-Антуанского предместья.

Отчего же юридическая аргументация правительства сделалась политически неверной? Для начала напомним, что право собраний было окружено некой юридической неопределенностью в гораздо большей степени, чем прочие формы участия граждан в политической жизни. Все выборы: национальные, департаментские, муниципальные и даже выборы офицеров национальной гвардии — были регламентированы законом. Закон также формально признавал свободу выражения граждан, в частности на страницах газет; свобода эта была ограничена сентябрьскими законами 1835 года, которые запрещали публично агитировать за изменение государственного строя, но все-таки она существовала, а спорные случаи подлежали судебному разбирательству. Свободу ассоциаций скрепя сердце признавал Уголовный кодекс, хотя с апреля 1834 года ее ограничивали чрезвычайно узкие рамки; даже чисто благотворительные ассоциации нуждались в одобрении правительства, если число их участников превышало два десятка человек. Наконец, согласно закону 1831 года о скоплениях народа, выражение своих мнений в публичном пространстве допускалось лишь до тех пор, пока власти не потребуют его прекращения; после этого участники манифестации были обязаны разойтись незамедлительно. Во всех этих случаях юридическое положение дел представлялось абсолютно ясным: некоторые из упомянутых прав были зафиксированы в Хартии, а для неупомянутых существовали специальные уточнения, выработанные конституционным путем. Французы могли желать отмены сентябрьских законов или статьи 291 Уголовного кодекса, но никто не оспаривал их законности.

С правом же собраний дело обстояло совсем иначе. Как мы видели, правительство, казалось бы, признало его в 1834 году, при обсуждении проекта закона об ассоциациях, поскольку объявило устно, что к праву собраний этот закон отношения не имеет. Впрочем, неясно, как оно могло поступить иначе: большинство ораторов, обсуждавших этот вопрос, в эпоху Реставрации сами участвовали в политических банкетах[722]. Но никакого юридического веса это признание не имело: просто-напросто на этот счет не существовало закона, и все зависело от правительства и судов. Что же касается тех законов, которые регламентировали право собраний, они были выработаны задолго до Июльской революции; существовал муниципальный закон 1790 года, который признавал за гражданами право собираться мирно и без оружия и который обладал, по причине даты принятия, серьезной моральной силой, так что Одилон Барро имел все основания ссылаться на него в споре с правительством. Однако принят он был в совершенно иных условиях, когда еще не было узаконено право петиций, когда еще не была признана свобода собраний во время избирательной кампании, и поэтому Дюшатель и Эбер могли упирать на то, что закон, одобренный Учредительным собранием полвека назад, утратил свою силу. Зато они, естественно, предпочитали не упоминать о том, что полицейский ордонанс, который позволял, по их мнению, запрещать всякое собрание, а особенно собрание парижское, если оно угрожает общественному порядку, был утвержден 12 мессидора VIII года: убежденные либералы могли считать этот ордонанс, изданный правительством бесспорно деспотическим[723], решением до какой-то степени правовым, но ни в малейшем степени не оправданным.

Итак, юридический спор на эту тему был практически неразрешим, и это прекрасно сознавал такой умеренный оппозиционер, как Ремюза, бывший министр внутренних дел[724]. Чтобы понять, почему правительство было совершенно уверено в законности своих действий и почему даже некоторые члены оппозиции были склонны негласно признавать его правоту, следует обратиться к историческому опыту действующих лиц и рассуждать по аналогии. Мы уже упоминали о запрете второго банкета, которым лионцы хотели почтить Гарнье-Пажеса в мае 1833 года, или о запрещении банкета с участием Ледрю-Роллена, который должен был состояться в Ле-Мане 20 сентября 1846 года; эта мера вызвала протесты, но не породила ни бунтов, ни бурных юридических возражений. Чтобы понять, каким образом либеральное правительство могло утверждать, что закон об ассоциациях не распространяется на простые собрания, и одновременно уверять, что оно вправе их запрещать, нужно вернуться к духу установлений. При Июльской монархии не только право избирать или быть избранным, но все, что в той или иной степени касалось политической сферы, должно было истолковываться в согласии с интеллектуальной доктиной правоспособности, выработанной, как известно, в первые годы эпохи Реставрации либералами во главе с Гизо. Применительно к праву избирать эта интеллектуальная конструкция, как прекрасно показал Пьер Розанваллон, не была лишена ни последовательности, ни философского смысла. Но следует подчеркнуть, что в своих конкретных применениях она основывалась прежде всего на социальной логике и видении мира, присущих высшим нотаблям. Известно, что согласно этой теории право участвовать в политических выборах отводилось элите — более или менее узкой в зависимости от сложности проблем, подлежащих рассмотрению: так, в муниципальных выборах в сельских коммунах могли принимать участие до двух третей взрослых мужчин; в городах, особенно крупных, их число было существенно меньше, а на уровне всей страны число избирателей не превышало двухсот шестидесяти тысяч — только они, согласно доктринерам-либералам, были способны на разумное политическое поведение. Из той же логики исходили законы о печати: издатели газеты были обязаны платить залог, чтобы гарантировать свою способность уплатить штраф, который газеты, особенно ежедневные, рисковали заработать в ходе политической полемики. Управляющий и владельцы газеты должны были доказать, что они люди ответственные в прямом и в переносном смысле слова: от людей, располагающих капиталом в сто тысяч франков, власти были вправе ожидать поведения разумного и умеренного и в политической, и, главное, в социальной сфере. Сходным образом гербовый сбор, который британские радикалы очень обоснованно называли «налогом на знание», был призван помешать появлению дешевой ежедневной прессы, доступной народным массам и грозящей воскресить жуткие призраки «Папаши Дюшена» и «Друга народа»[725]. Итак, имелись ограничения двойного порядка, касающиеся и журналистов, и публики: только особы почтенные и принадлежащие по меньшей мере к числу избирателей имели право руководить парижской политической ежедневной газетой и обращаться ко всей нации или, вернее, к самой обеспеченной ее части, поскольку подписку на газету могли себе позволить в основном представители крупной и средней буржуазии. Мелким буржуа и городским простолюдинам приходилось подписываться на газету в складчину и читать ее коллективно. Можно показать, что та же логика действовала и в театральной сфере: директора театральных заведений были обязаны платить большой залог, однако эмоциальное воздействие спектаклей было слишком сильным, а ограничить доступ в театры для определенных социальных категорий до Второй империи не представлялось возможным, поэтому консерваторы сочли необходимым ввести в сентябре 1835 года предварительную цензуру театральных пьес.

Законодательства относительно общественных собраний не существовало, но логика отбора в согласии с правоспособностью действовала и здесь, причем участники событий прекрасно это осознавали. Как мотивировал Ремюза свое решение разрешить реформистский банкет в июне 1840 года? «На первом из собраний такого рода будут председательствовать два депутата: Лаффит и Араго. Следовательно, тон манифестации не перейдет определенных рамок». Никому бы и в голову не пришло запрещать собрания, даже многочисленные, если аудитория и ораторы могли предоставить залоги своей респектабельности, выражавшейся среди прочего во владении достаточно просторным и роскошным частным помещением. Разумеется, Гизо имел полное право обращаться не только к избирателям Лизьё, но и к сотням и даже тысячам людей, не имеющим права участвовать в выборах; Ламартин тоже мог беспрепятственно говорить на банкетах со своими маконскими избирателями и более широкой публикой, потому что никто не посмел бы заподозрить его в проповедывании анархических доктрин. 10 февраля 1848 года, на следующий день после того, как Дюшатель и Эбер опровергли в палате депутатов существование права на собрания, Комитет помощи Ирландии и Комитет религиозной свободы устроили в соборе Парижской Богоматери церемонию памяти Даниела О’Коннела, причем отец Лакордер произнес по этому поводу проповедь, прославляющую свободу слова, а за этим последовал банкет в особняке Ламбера, на котором присутствовали сын освободителя Ирландии и генеральный викарий парижской епархии, заменявший Его Преосвященство парижского епископа Аффра, также господа де Ларошжаклен, де Карне, де Фаллу, де Керголе — славнейшие представители католической партии, — и все это совершенно не смутило членов правительства[726]. Напротив, Ледрю-Роллен, из которого, как опасались власти, мог вырасти настоящий народный трибун, уже давно находился под подозрением, и потому предоставлять ему возможность устно обращаться к толпе не следовало. Что же касается ораторов династической левой, они до начала кампании банкетов не вызывали особых опасений, поскольку брали слово только в стенах палаты депутатов.

Трудности начались именно в связи с этой кампанией, ведь она разрушила все демаркационные линии, в частности из‐за тактики правительства. Реформистской кампанией руководили почтенные нотабли; первоначальные ораторы — Одилон Барро, Проспер Дювержье де Оран, Гюстав де Бомон и даже Кремьё или Гарнье-Пажес — могли предоставить почти все необходимые гарантии. Вдобавок банкеты, на которых они выступали, проходили, как правило, в частных помещениях и не были открыты для широкой публики: назначая цену подписки в пять или шесть франков, устроители формально не исключали из числа участников народные массы, но при этом сознавали, что в основном аудитория будет буржуазной или мелкобуржуазной. Но правительство само спутало все карты: желая посеять рознь среди участников реформистского движения и скомпрометировать его, оно с самого начала разрешило проводить не только «династические», но и демократические банкеты, например банкет 10 августа в Ле-Мане, а также сообщило максимум гласности «коммунистической» речи уже упоминавшегося Улисса Пика на банкете в Отене. С того момента как демократы смогли собраться в большом количестве в Дижоне и Шалоне, с того момента как Ледрю-Роллен и Луи Блан получили возможность обращаться к толпе с благословения патриархов либерализма, таких как Эрну в Дижоне… — с этого момента подразумеваемый цензовый барьер был разрушен: все банкеты, все ораторы и все слушатели сделались единым целым. Так что когда в начале декабря Дювержье де Оран опубликовал третье издание своей брошюры «Об избирательной и парламентской реформе», которому предпослал новое предисловие, подводящее своего рода политический итог кампании, он, как мы видели, пришел к следующему выводу: «Право собираться публично и публично выражать свое мнение, оставаясь в рамках закона, существует для всех».

Более того, теперь восстановить барьер сделалось невозможно даже при всем желании. В самом деле, как отреагировали оппозиционные депутаты на известие о запрещении банкета в двенадцатом округе?[727] Они захотели одновременно защитить право собраний и занять самую выгодную для себя позицию, поскольку думали, что в любом случае дело будет слушаться в суде. Поэтому они постарались маргинализировать первых организаторов, национальных гвардейцев двенадцатого округа. Те, впрочем, не оценили оказанной им услуги, как свидетельствует один из членов организационной комиссии, «столяр» — а точнее, подрядчик столярных работ — Лепеллетье Руанвиль: они попросили у депутатов поддержки в противостоянии с правительством и получили его с условием, что делом будет заниматься комиссия, состоящая по преимуществу из депутатов и членов Центрального комитета избирателей департамента Сена, в общей сложности человек тридцать; из национальных гвардейцев двенадцатого округа туда включили только троих, в том числе Руанвиля — по всей вероятности, для того чтобы заниматься черной работой. Что же предлагал реформистский штаб с Паньером во главе? Ни больше ни меньше как перенести банкет на Елисейские Поля, в другой конец Парижа, увеличить в четыре раза цену подписки, доведя ее до двенадцати франков, и допускать к участию только избирателей, в том случае если они предоставят свои удостоверения. В дело вмешался д’Альтон-Ше, единственный пэр откровенно демократических убеждений, и сумел уговорить национальных гвардейцев пойти на компромисс на следующих условиях: цену подписки поднимут, но только до шести франков, а собрание будет по-прежнему называться банкетом двенадцатого округа, даже если состоится в другом месте. Зато депутаты добились исключения гвардейцев, не принадлежащих к числу избирателей, причем оставили за собой право сопоставить списки подписчиков со списками избирателей. Сказать, что национальные гвардейцы, которым комиссары сообщили о результатах встречи, пришли в ярость — значит ничего не сказать; а ведь впереди было самое трудное: поскольку девятьсот участников уже заплатили за подписку, предстояло либо вернуть им деньги, либо объявить новую подписку, в два раза дороже…

Таким образом, депутаты вели опасную игру. По свидетельству Лепеллетье Руанвиля, комиссара-кассира вовсе не радикальных убеждений, первые подписчики, исключенные из числа участников банкета, а именно шесть сотен национальных гвардейцев, принадлежавшие к мелкой буржуазии и ремесленникам, готовились в назначенный день высказать депутатам все, что они думают по этому поводу. Если в конце концов союз все-таки сохранился, то лишь потому, что, по всей вероятности по инициативе республиканцев, было принято решение ответить на упорство властей массовым выходом на улицу; предполагалось, что национальные гвардейцы, студенты и рабочие последуют за депутатами к месту проведения банкета. В этом случае национальная гвардия вновь могла принести пользу, а ее политическая деятельность обретала смысл.

По правде говоря, многие национальные гвардейцы уже давно страстно этого желали. Здесь нужно сказать несколько слов об истории парижской национальной гвардии при Июльской монархии — истории, которая в общих чертах уже много лет известна историкам, точно так же как она была известна современникам, но которая совершенно по-новому рассказана в работах Матильды Ларрер[728]. Все знают, что национальная гвардия Парижа и пригородов оставалась опорой режима в трудные дни 1832, 1834 и даже 1839 года. В каждой из этих критических ситуаций национальная гвардия, пусть даже существенно уступая в боевой мощи и наемной муниципальной гвардии, и армейским частям, играла решающую роль: она обеспечивала порядок в кварталах, где восстание не приняло открытую форму, а в тех, где восстание разгорелось в полную силу, оказывала солдатам моральную поддержку, служила своего рода гарантией того, что их дело правое, что они защищают добропорядочных граждан. Иными словами — и это признавалось в постановлении, выработанном в 1839 году на случай возможного вооруженного восстания в Париже, — не могло быть и речи о том, чтобы охранять порядок в столице без ее помощи. В первые годы июльского режима власти демонстрировали свою признательность гражданской милиции, отводя ей важную роль в официальных празднествах, тем более что, как всем было известно, гвардейцы не простили старшей ветви Бурбонов опрометчивый роспуск национальной гвардии в 1827 году. Поэтому, невзирая на грозившие ему опасности, Луи-Филипп регулярно устраивал смотры гвардии: именно во время одной из подобных церемоний Фиески, воспользовавшись тем, что маршрут короля был хорошо известен заранее, устроил взрыв своей «адской машины», который, казалось, скрепил кровью узы, связующие гвардию и монарха: ведь при этом покушении на короля погибли многие национальные гвардейцы.

Но начиная с конца 1830‐х годов ситуация стала меняться, поскольку многие национальные гвардейцы, в частности те, что служили в двенадцатом округе, принимали самое активное участие в реформистском движении. В июне 1840 года во время смотра несколько легионов выразили свое недовольство, и правительство, хотя и не стало повторять ошибку Виллеля и распускать национальную гвардию, как это было сделано при предыдущем режиме, сочло за лучшее больше не давать гвардейцам возможности критиковать власти. Между тем шестьдесят тысяч столичных национальных гвардейцев несли службу куда более тяжелую, нежели их собратья в провинциальных городах (тех, где гвардию не распустили), но лишь очень малая их часть, явно меньшая, чем в провинции, пользовалась политическими правами даже на муниципальном уровне, не говоря уже об уровне национальном. В 1842 году в Париже было чуть больше восемнадцати тысяч избирателей, плативших 200 франков прямых налогов, что составляло всего два процента от общего населения и явно меньше трети от всех национальных гвардейцев. Если же учесть, что на муниципальных выборах избирательный корпус увеличился всего на две тысячи пятьсот правоспособных избирателей (должностные лица, члены Института, адвокаты, нотариусы, отставные офицеры и даже врачи, если они служили в Париже не меньше десяти лет), а главное, что реформа торгово-промышленного налога (patente) сделала еще меньшим число парижан, имеющих право голоса на выборах национальных, сведя его к шестнадцати тысячам, — если учесть все это, можно понять, что у парижской буржуазии, включая даже избирателей, которые в течение последнего десятка лет упорно выбирали в палату представителей оппозиции, династической или радикальной, но в любом случае людей законопослушных и умеренных, сложилось ощущение, что власть не исполняет своих обещаний, что с каждым годом она все меньше считается с мнением парижан[729]. В этих условиях и несмотря на традиционно высокий процент воздержавшихся не могли не политизироваться выборы офицеров национальной гвардии, происходившие раз в три года, и после 1840 года гвардия, поддаваясь на уговоры радикалов и представителей династической оппозиции, медленно разочаровывалась в режиме, который доверял ей охрану повседневного порядка в столице, но ни в малейшей мере не прислушивался к ее мнению. Гвардейцы, конечно, не были революционерами: если верить Лепеллетье Руанвилю, даже в двенадцатом легионе, который правительство считало одним из самых ненадежных, республиканцы оставались в меньшинстве. Матильда Ларрер показала, что на выборах офицеров в парижской национальной гвардии республиканцы с каждым годом получали все больше голосов: если в 1840 году радикалов выбрали двадцать рот, в 1846 году их стало тридцать. Но оценивать нужно не абсолютный, а относительный характер этих цифр: двенадцать легионов состояли из двухсот восьмидесяти рот, таким образом, сомнительные роты представляли собой одну десятую часть, не больше. Даже в строптивом двенадцатом округе только три роты были откровенно республиканскими. К ним, конечно, нужно прибавить те роты, где офицерами избрали сторонников династической оппозиции; хотя точное число этих последних неизвестно, потому что они мало заботили власти, уверенные в их поддержке, можно предположить, что число их доходило до шести десятков. Все это было очень далеко от большинства.

Но когда правительство решило отказать гражданской милиции в праве высказать свое мнение, несмотря на то что оно разрешало парижской национальной гвардии проводить банкеты даже в 1840 году, в самый разгар реформистского движения, даже в сентябре 1846 года, когда оно же запретило банкет, который радикалы Ле-Мана собирались устроить в честь Ледрю-Роллена, — оно, конечно, превысило меру терпения гвардейцев. Из-за этой неосторожности то, о чем оппозиционеры мечтали уже много лет, — манифестация с участием десятков тысяч национальных гвардейцев в мундирах, представляющих все округа столицы, а также гвардейцев из пригородных легионов, а может быть, даже некоторых близлежащих городов, — сделалось грозной и почти неотвратимой перспективой. Но выйти на улицу в организованном порядке собирались не одни национальные гвардейцы; после некоторых колебаний Барро согласился на то, чтобы в манифестации участвовали рабочие корпорации[730].

Большую часть парижского населения толкало на улицу еще одно: право на собрания, которое правительство собиралось отменить или по крайней мере поставить в зависимость от решений административных властей, было важным не только для сторонников политической реформы, но и для рабочих корпораций. Лепеллетье Руанвиль, рассказывая о трудностях, с которыми столкнулись они с товарищами, когда искали помещение для своих нужд, упоминает походя о двух банкетах, которые правительство запретило и тем продемонстрировало свои недобрые намерения в этой сфере. Запрещение банкета студентов почти одновременно с приостановкой лекций Мишле и Кине в Коллеж де Франс, разумеется, привлекло студенческую молодежь к борьбе за реформу; между прочим, национальные гвардейцы двенадцатого округа из солидарности предоставили студентам места на своем банкете. Но еще большее влияние оказал, конечно, запрет банкета типографов предшествующей осенью, так что если большинство рабочих обществ столицы связались с республиканцами из «Национальной» и объявили им о своем намерении 20 февраля выйти на улицу и принять участие в мирной манифестации, то поступили они так потому, что дорожили правом собраний как основополагающей ценностью. Меж тем было понятно, что если после типографов власти запретили банкет национальным гвардейцам, которые раньше такие разрешения получали, и даже, под благовидным предлогом, депутатам от оппозиции, значит, ни одному рабочему обществу, формальному или неформальному, рассчитывать не на что.

Банкеты типографов начались в столице несколькими годами раньше. Речь шла не о традиционном профессиональном празднике, какой устраивали члены всех рабочих корпораций. Во Франции первыми (в 1833 году) основали типографское общество — настоящий профсоюз — типографы из Нанта; для своей генеральной ассамблеи и ежегодного банкета они избрали 6 мая — День святого Иоанна у Латинских ворот, святого покровителя рабочих-типографов. Впрочем, их банкеты, на которые они время от времени приглашали представителей аналогичного общества, основанного в Анже, проходили под сенью бюстов Гутенберга, Вольтера и Руссо, что доказывает не слишком ортодоксальный характер их благочестия, если тут вообще уместно говорить о благочестии[731]. Парижское типографское общество, основанное Жозефом Мере и несколькими другими в конце 1830‐х годов, также собиралось под бюстом Гутенберга, но с 1843 года оно перенесло праздник на сентябрь, чтобы увековечить другое судьбоносное событие — договоренность о тарифе. Первый банкет состоялся 3 сентября 1843 года в честь соглашения, которое было подписано несколькими неделями раньше между хозяевами типографий и типографскими рабочими в результате долгих переговоров и должно было вскоре вступить в действие. Соглашение это устанавливало общий тариф для всех типографских работ и для всех парижских типографий; оно предусматривало также образование арбитражной комиссии с паритетным участием патронов и рабочих, а также ежегодный пересмотр тарифа. Типографы видели в этом огромную победу, которая, впрочем, решительно противоречила всем догмам экономического либерализма и значение которой можно оценить, если вспомнить, что именно из‐за отказа властей признать и узаконить подобный тариф вышли на улицу лионские ткачи в ноябре 1831 года. Разумеется, правительство вовсе не собиралось признавать также и тариф типографов (Жозеф Мере, один из инициаторов его введения, описывает комическую сцену: когда один владелец типографии захотел показать тариф префекту полиции Габриэлю Делессеру, тот с негодованием оттолкнул бумагу[732]), но и не могло больше считать его несуществующим и несущественным. Бессилие это имело сразу несколько причин: во-первых, если в Лионе часть хозяев возражала против подписания соглашения, в данном случае все патроны были заодно с рабочими (а некоторых строптивцев рабочие очень быстро принудили пойти на попятный мерами аккуратными, но действенными); во-вторых, типографские рабочие, которые порой именовали себя «июльскими победителями»[733], стояли слишком близко к одному из символических источников Июльского режима — восстанию в защиту свободы печати и прессы, чтобы можно было беспрепятственно притеснять их всех разом, как корпорацию. Вдобавок такое соглашение, подписанное в результате свободного обсуждения и способствующее мирному урегулированию споров между патронами и рабочими, казалось большой части общества примером, достойным подражания, посколько выгодно контрастировало с беспорядками, периодически сотрясавшими столицу из‐за первых крупных трудовых конфликтов: все помнили забастовки 1840 года, когда потребовалось вмешательство национальной гвардии, а большая забастовка парижских плотников пять лет спустя освежила эти воспоминания[734].

Так вот, на первом типографском банкете у г-на Рагаша, близ Севрской заставы, собрались около двухсот гостей, патронов и рабочих[735]. Устроители банкета поместили на почетное место членов Комиссии по обсуждению тарифа. Тосты дышали верой в мирное будущее, причем произносили их и хозяева, и рабочие; последний тост был поднят «за великого Гутенберга, изобретателя книгопечатания»! В следующие годы типографский банкет проходил со все большим успехом: около пяти сотен гостей собрались 15 сентября 1844 года, правда, на сей раз без большей части патронов; 28 сентября 1845 года за теми же столами, в виду статуи Гутенберга, подаренной обществу скульптором Давидом д’Анже, братались уже восемь сотен человек, рабочих и патронов. Наблюдатели единодушно хвалили идеальный порядок, в каком проходило это собрание, и превосходный дух, на нем царивший, и удивлялись действиям полиции, которая впервые стала противиться устройству банкета, что отсрочило его проведение. В 1846 году участников оказалось несколько меньше, шестьсот двадцать пять, и власти хотели запретить какие бы то ни было упоминания тарифа во время собрания, однако у них ничего не вышло, потому что, как замечает Жозеф Мере, они не потребовали заранее представить им тосты…

Итак, в 1847 году типографские банкеты сделались уже почти традиционными, и участники других парижских корпораций готовились взять их за образец. Именно по этой причине префект полиции Габриэль Делессер и попытался, по-видимому, запретить очередной банкет. Он отказал устроителям под тем предлогом, что заявку подали только рабочие, а патроны, входившие в Комиссию по обсуждению тарифа, к ним присоединиться отказались. Посоветовавшись с адвокатом, устроители договорились с владельцем помещения на улице Дома Господня и наняли его на 19 сентября. Полиция об этом узнала, и накануне назначенного дня хозяин взял свое согласие назад. Пришлось спешно и в самом большом секрете искать другое помещение. Найти его помог один из патронов-типографов, более расположенный к рабочим, чем его собратья; ресторатору было приказано перенести туда припасы, самое же сложное заключалось в том, чтобы предупредить подписчиков; для этого на заставах поблизости от первоначально избранного места были расставлены добровольцы, предупреждавшие о перемене адреса. К несчастью, комиссар полиции обратил внимание на типографа, который дежурил на улице Дома Господня, поджидая опоздавших товарищей, и обнаружил у него в кармане бумагу с новым адресом. В результате силы охраны порядка — а в помощь полицейским отрядили пехотный батальон и эскадрон гусар — ворвались в залу, где проходил банкет, и разогнали всех участников, которые разбежались в панике, прихватив кто что мог: один птицу, другой баранью ногу, третий бутылку. Казалось, победа осталась за Законом.

Итак, несмотря на противодействие полицейских, некоторому количеству типографов, должно быть примерно трем сотням, удалось все-таки пообедать вместе. Они вышли победителями из сражения с жандармами и гордились этим, но чувствовали себя оскорбленными и пожелали сделать происшедшее предметом гласности: комиссары банкета опубликовали в оппозиционных газетах гневные протесты[737]. Как смела полиция вмешаться в то, что ее не касается? Неужели у нее двойная мораль и то, что позволено подписчикам реформистских банкетов, не позволено рабочим? Аргумент звучал убедительно: 25 сентября «Мирная демократия» посвятила свободе собраний большую статью, в которой напомнила о всех юридических нормах — тех самых, на которые несколько месяцев спустя станут ссылаться все реформистские газеты, — а в конце возмутилась «отказом, основывающимся на доводе странном и проникнутом духом Старого порядка: „Просьба исходила только от простых рабочих“! А рабочие, значит, не люди, не французы, не граждане? <…> Неужели даже за пределами мастерских они не свободны от надзора? Неужели во Франции существуют индийские касты или мы все-таки подчиняемся Хартии, которая провозгласила равенство всех граждан перед законом?» Есть много оснований полагать, что в феврале этот инцидент еще не забылся: лионские труженики в письме, опубликованном в «Реформе» 14 января 1848 года, возмущались тем, что префектура, которая в ноябре разрешила провести в Лионе большой реформистский банкет, им, рабочим, в праве собраться отказала. При этом полицейское давление на парижские рабочие общества не ослабло, как показывает запрещение в ноябре банкета, вовсе лишенного политического значения, «сугубо филантропического», который собиралось устроить парижское Общество закройщиков[738]. Кончилось тем, что, когда в парламенте обсуждали запрет банкета в двенадцатом округе, Дюшатель был вынужден ответить на запрос радикального депутата Гарнье-Пажеса, что все собрания в частных помещениях, даже простые балы, если они устроены по подписке, должны проходить под бдительным надзором администрации, и тем подтвердил худшие опасения рабочих активистов и демократов[739]: угроза нависла над социалистами всех сортов, ответственными за общества взаимопомощи или любые другие, над всеми, кто допускал возможность мирной эволюции режима, и даже над теми, кто никогда и не желал ничего иного. О том, чтобы смириться, не могло быть и речи, а способы мобилизации были уже подготовлены. Тайные революционные организации, это давно известно, были ослаблены, обезоружены, напичканы полицейскими осведомителями. Поэтому мобилизацией народа в поддержку возроптавшей национальной гвардии занимались не они, но, по всей вероятности, рабочие общества взаимопомощи, которые использовали каналы, практически неизвестные правительству: главные парижские рабочие корпорации уже пять лет как образовали нечто вроде тайного комитета для координации борьбы против уменьшения жалованья; если верить Мере, инициатива тут принадлежала именно рабочим типографам, а он был одним из двух делегатов от своей корпорации[740]. Разумеется, глупо было бы видеть в этом скромном комитете нечто вроде тайного дирижера, главный штаб революционной армии; но ничто не мешает нам высказать некоторые предположения относительно его роли в финальном кризисе, погубившем Июльскую монархию. Я полагаю, что, действуя заодно с некоторыми республиканцами, он сыграл решающую роль в мобилизации парижских рабочих в феврале.

Напомню, что рабочей прессы, которая могла бы эффективно играть эту роль, не существовало: из‐за необходимости вносить залог, который для ежедневных газет был особенно велик, рабочие листки, как правило, выходили раз в месяц. Тем, кто, подобно редакторам «Мастерской», пекся о политическом и культурном просвещении рабочего класса, такая периодичность была даже кстати, поскольку оставляла время для размышлений и обсуждений. Но тиражи у ежемесячников были ничтожные, а читала их в основном немногочисленная рабочая элита; таким образом, в кризисной ситуации рабочая пресса ничем помочь не могла. Что же касается прессы ежедневной, в большинстве своем выступавшей за реформу, можно предположить, что она способствовала мобилизации буржуазного общественного мнения и укрепила национальных гвардейцев в их враждебности по отношению к правительству. Но утверждать, что именно газеты разожгли пожар, невозможно, тем более что ввиду надвигающегося столкновения журналисты все чаще призывали к осторожности. Вдобавок не факт, что пресса вообще имела влияние на мнение простого народа: хотя в 1836 году цена подписки на ежедневные газеты уменьшилась вдвое, она все-таки оставалась слишком дорогой для рабочих, и их элита знакомилась с газетами в кабинетах для чтения или в крайнем случае в кафе. Заметим, что если к этому времени уже появилась возможность покупать газеты в розницу, сделать это было нелегко, особенно в простонародных кварталах: не существовало ни киосков, ни разносчиков, к тому же газеты не имели технических средств для того, чтобы при необходимости резко повысить тиражи, как это делается сейчас; даже если бы редакторы этого захотели, это повлекло бы за собой значительные финансовые риски, поскольку гербовым сбором, равнявшимся половине продажной цены, облагался любой напечатанный экземпляр, неважно, проданный или нет. «Реформа», единственная крайне левая ежедневная газета, доступная рабочей элите, имела слишком мало подписчиков (меньше двух тысяч во всей Франции) и находилась в слишком сложном финансовом положении, для того чтобы взять на себя такие риски.

Итак, информацию приходилось распространять по другим каналам, в основном устным. Повседневная жизнь рабочих в эту эпоху, как известно, протекала в двух сферах: в квартале и в мастерской. Одна с другой совпадали не полностью, но были связаны, поскольку в городах или предместьях существовали кварталы, где все жители занимались одним и тем же ремеслом (например, Сент-Антуанское предместье было предместьем мебельщиков), а рабочие, занимавшиеся одним и тем же ремеслом, не рассеивались по всей столице, но старались селиться в одном и том же квартале. После того как рабочие корпорации, вне зависимости от политических симпатий их членов, приняли решение мирно отстаивать свое право на существование, воплощенное в праве собираться на банкет, у людей хорошо информированных не осталось сомнений в том, что народное движение будет массовым. К этим информированным людям принадлежали в особенности те республиканцы, которые всегда находились в тесном контакте с рабочим людом, как, например, упомянутый выше Рекюр или Гинар, бывший председатель Общества прав человека, который тринадцать лет провел в изгнании в Англии, стране чартизма и рабочих обществ, и возвратился в Париж в середине 1847 года; такие люди ожидали всплеска народного негодования с радостью. Но те же чувства, по всей вероятности, испытывал и Барро. По его собственному рассказу, именно ему предоставили решение вопроса об участии рабочих в манифестации, после того как Гинар сообщил об их желании:

Быть может, он полагал также, что, удаляя банкет от народных кварталов, перенося его на вторник, он избежит участия населения по-настоящему опасного и ненадежного, не включенного в рамки рабочих корпораций.

«Революции происходят помимо воли революционеров. Событие свершается, но правительства в него не верят. А „средний революционер“ его не желает». Требовалась широта взглядов и огромная образованность Эрнеста Лабрусса, чтобы положить этот тезис в основу великолепного доклада, который он сделал на Международном конгрессе, посвященном столетию революции 1848 года. Через три года после окончания Второй мировой войны, во времена торжествующего ленинизма, подобное утверждение ставило под сомнение роль самопровозглашенного авангарда и обнаруживало безоговорочную веру в прогресс, осуществляющийся благодаря силе вещей, настоящий исторический оптимизм, который сегодня трудно разделить безоговорочно. По всей вероятности, именно поэтому Лабруссово истолкование революции 1848 года так глубоко подействовало на историков этого поколения, независимо от их политических симпатий: участники конгресса восприняли его с энтузиазмом, а замечания скептиков, прежде всего старика Даниэля Галеви, были чересчур неопределенны, чересчур многим обязаны предвоенному культурному национализму, чтобы быть услышанными. На фоне успеха школы «Анналов», расцвета социальной истории и главенства марксизма в послевоенном интеллектуальном климате идеи Лабрусса предоставляли удобную модель для понимания связей политики, экономики и социальной сферы и, казалось, могли помочь выйти из тупика событийной, узкополитической истории революций XIX века.

Хотя лабруссовская модель вызвала в последние годы немало критических замечаний со стороны историков, принадлежащих, между прочим, к наследникам школы «Анналов», я не собираюсь здесь ставить ее под сомнение. Еще меньше я собираюсь возвращаться к традиционной политической истории, но, пожалуй, полвека спустя имеет смысл вернуться к анализу, проведенному Лабруссом, углубить его и при необходимости дополнить. Как начинаются революции? Вопрос этот нимало не утратил интереса для исследователя, занимающегося историей XIX века, и если я не имею возможности разобрать здесь, как это сделал Лабрусс, первую и величайшую из революций, о двух других, в том числе и о той, которая случилась в 1830 году и, надо признать, долгое время очень мало интересовала историков, мы за прошедшие годы узнали много нового.

Что правительства не верили в неизбежность революции, это факт неопровержимый. Полиньяк и Карл Х, публикуя четыре ордонанса в июле 1830 года, ничуть не ожидали ответного восстания и никак к нему не подготовились; они, точно басенная стрекоза, не сомневались, что им под каждым кустом готов и стол, и дом, а вовсе не бунт. Мармон, командовавший столичным гарнизоном, в понедельник утром узнал о государственном перевороте, совершенном королем, из газеты «Монитёр», как и все прочие граждане; новость, как нетрудно догадаться, его удивила. Режим, ставший плодом июльских событий, казался в феврале 1848 года гораздо более прочным, и поддерживали его люди несравненно более компетентные; 21 февраля, узнав о том, что депутаты от династической оппозиции отказываются участвовать в банкете, Луи-Филипп и его окружение уверились, что одержали большую победу и что силы охраны порядка, многочисленные и превосходно подготовленные, без всякого труда справятся с бунтовщиками, если те выйдут на улицу. Ожидания эти, как известно, не сбылись. Лабрусс называл среди причин ослабления тех режимов, которым революция кладет конец, разлад среди господствующего класса, например постоянное уменьшение того подавляющего большинства, каким располагал Гизо на выборах летом 1846 года. Здесь добавить нечего.

Проблема в другом. «Средний революционер», сказал Лабрусс, не хочет революции. Но кто такой «средний революционер»? Ни в 1848‐м, ни тем более в 1830 году во Франции не существовало революционной партии в современном смысле слова — такой партии, которая ставила бы перед собой цель поднять массы на борьбу и была на это способна. Лабрусс это прекрасно знал: как и в 1789 году, говорил он, народ совершил революцию спонтанно, никем не руководимый. В таких условиях под средним революционером нельзя понимать члена одной из хилых революционных организаций: ни студентов — наследников карбонаризма 1820‐х годов, ни бывших участников «Общества времен года», после ареста Бланки продолжавших замышлять какие-то заговоры. Все они были слишком малочисленны, слишком маргинальны, чтобы удостоиться звания «средних революционеров». Значит, этот термин следует отнести скорее к той группе адвокатов, журналистов и депутатов, которых революция в результате привела к власти: Лаффиту, Тьеру, Одилону Барро, Лафайету и Гизо в 1830 году; Кремьё, Мари, Ламартину, Луи Блану или Ледрю-Роллену в 1848 году. Между тем многочисленные свидетельства показывают, что как в 1830‐м, так и в 1848 году все эти политические мужи смотрели на происходящее с изумлением, метались и колебались, поэтому применительно к каждому из них и ко всем им вместе взятым Лабрусс совершенно прав. А если для пущей надежности мы перелистаем газеты за несколько дней, предшествующих революции 1848 года, как это сделал Лабрусс, мы не найдем в них призыва к восстанию.

Ни команды, вынашивающей планы революции, ни боевой организации, воплощающей планы в жизнь. Что же в таком случае заставляло толпу воздвигать баррикады и низвергать монархии? Необходим был мотив достаточно могущественный, важный для всех, рождающий всеобщее недовольство и, лишь только представится повод, способный взбунтовать народные массы; Лабрусс, действовавший в рамках марксистской науки, превосходный знаток экономических обстоятельств и многообразия социальных реакций на экономические кризисы старого типа, без труда обнаружил этот мотив: все три раза революции произошли из‐за экономических трудностей, на время приостановивших экономический рост. Объяснение годилось, казалось бы, как для 1788–1789, так и для 1846–1848 годов; для того чтобы все сошлось, достаточно было обнаружить подобный, хотя и менее значительный кризис в 1828–1830 годах.

Но в таком виде это объяснение сегодня не может нас удовлетворить. Не то чтобы подобный подход не имел права на существование; не что чтобы сравнение между тремя революционными кризисами было безосновательным; более того, если мы рассмотрим кризисы вместе с ритмом и формами возвращения к норме, к прочному политическому режиму, мы гораздо лучше поймем французскую политическую жизнь XIX века. Но следует заметить, что всякий раз в своем анализе Лабрусс опускал промежуточный уровень, который до сих пор не изучен, но который представляется мне основополагающим. Лабрусс производил анализ революций на двух уровнях. Первый — короткий период политического кризиса: одна неделя в феврале 1848 года, три дня в июле 1830-го. Неудивительно, что этот короткий промежуток обнажает тщету политики как объясняющего фактора и отсутствие у действующих лиц ответственности за результат событий. Второй уровень казался Лабруссу несравненно более важным; это уровень экономических обстоятельств — два или три неурожайных года, из‐за которых взлетают вверх цены, растут безработица, нищета и недовольство. Повторю еще раз, все это в общем справедливо, особенно применительно к большому европейскому кризису 1845–1847 годов, но в рассуждении не хватает двух элементов, а их отсутствие делает уязвимой всю конструкцию. Здесь не описан рост политической напряженности изо дня в день, приводивший к тому, что революционный исход фигурировал как один из возможных, что политические руководители кампании банкетов брали его в расчет, что они все без исключения и с каждым днем все более ясно сознавали: дело, как и в 1830 году, идет к глобальному политическому кризису[742]. Были, конечно, такие простаки, как Флобер и Максим Дюкан, которые не подозревали ровно ничего, но другие молодые люди того времени, более политизированные, пребывали в тревожном ожидании новостей из Парижа; они уже примерно представляли себе, что станут делать сразу по прибытии курьеров из столицы.

Парадоксальным образом уровень анализа, отсутствующий у Лабрусса, это анализ общества, состояние которого не обязательно зависит напрямую от цен на хлеб или от количества безработных в столице. Конечно, модель Лабрусса хорошо подходит к революционным дням 1789 года — эпохе, которую ученый знал превосходно, но к двум первым революциям XIX века она подходит гораздо меньше. В феврале 1848 года, как и весной и летом 1830 года, напряжение, порожденное неурожаем и безработицей, скорее шло на спад: в 1847 году урожай был хорош и деловая жизнь начинала оживляться. Пик социального кризиса пришелся на период чуть более ранний: шесть-восемь месяцев назад в столице разразились волнения, не слишком серьезные, но встревожившие самых проницательных наблюдателей. В начале июля блестящий кортеж гостей герцога де Монпансье, направлявшийся в Венсен на открытие артиллерийского полигона, был освистан, когда проезжал через Сент-Антуанское предместье, а затем там состоялся импровизированный митинг: «Они забавляются, пока мы умираем с голоду». Между тем на вопрос Дювержье де Орана, имеют ли республиканцы какое-то отношение к этим событиям, доктор Рекюр ответил, что нет, не имеют и что его друзья-политики очень напуганы происшедшим: «Здесь есть опасность, которую мало кто осознает. Могу сказать одно: манифестация, о которой вы спрашиваете, была серьезнейшей из всех, какие мне довелось видеть. Если бы мы захотели, мы легко превратили бы ее в бунт, а то и в революцию»[743]. Урожайность необходимо принимать в расчет при анализе хлебных бунтов, но и в феврале 1848 года, и в июле 1830-го дело было совсем не в этом. Дело было в политике, в политических ритмах: как разрешить кризис, назревший в парламенте и, больше того, во всей стране, если реформисты избрали мирный, законный, но внепарламентский образ действий — организацию банкетов (ведь они полагали, это единственный мирный способ вывести страну из тупика)? И главное, как разрешить кризис, если правительство показало, что не желает обращать никакого внимания на протесты граждан?

Итак, для объяснения революционных событий нужно обратиться к политике, но политике не в старых, пусть даже более или менее модернизированных формах. Февральская революция не случайность и не результат божественного вмешательства (что бы ни писал Фредерик Озанам назавтра после провозглашения Республики); она и не плод республиканского заговора, искусно сплетенного под покровом тайны (журналистская версия, для которой до сих пор находятся издатели). Мобилизация парижан, которые, надо напомнить, рисковали жизнью[744], — это не просто прихоть Гавроша, жаждущего услышать свист пуль, или чулочника, недовольного англофильской политикой Гизо: за это жизнью не рискуют, вернее сказать, могут найтись горячие головы вроде Барбеса, которые рвутся в бой, но толпа при этом сохраняет спокойствие, как это случилось в 1839 году. На кону должно было стоять нечто большее, причем важное и для парижской буржуазии, и для рабочего класса. Главная ошибка правительства, прежде всего Дюшателя и Эбера, которые смотрели на кризис только с полицейской и политической точки зрения, заключалась в том, что они не поняли и, возможно, даже не подозревали, что запрещение банкета в двенадцатом округе для парижан и, шире, для многих французов стало точным эквивалентом государственного переворота, совершенного Карлом Х: французам отказали в основополагающей социальной свободе, в естественном праве, которое для наименее политизированных заключалось в том, чтобы, если дома тесно, повеселиться с друзьями или устроить бал в другом месте, не спрашивая разрешения у полиции. Для тех же, кто дорожил коллективным интеллектуальным и социальным прогрессом, это право заключалось в том, чтобы вместе думать, вместе просвещаться, вместе мечтать о будущем. Запретить банкет — это значило не просто сказать, что Одилону Барро или Тьеру не быть министрами (у первого это даже не вызвало бы негодования, а второй бы как-нибудь утешился), это значило заколотить двери в будущее для целого поколения.

Правы ли были демонстранты 24 февраля, когда приписывали правительству намерения покуситься на их свободу, или неправы (что вполне вероятно), это, по правде говоря, совершенно не важно. Наше дело — не судить их, а понимать; понять же их, как мне кажется, можно, только если рассматривать политические факторы в связи с социальными, а такая связь всегда имеет культурную природу и антропологическое измерение. Автор книги о лионском восстании 1834 года показал, что союз между республиканской партией, политическим движением мелкой буржуазии, и лионскими рабочими, объединявшимися в общества взаимопомощи для защиты своих коллективных интересов, сложился именно потому, что правительство угрожало отнять у граждан право создавать ассоциации[745]. С соответствующими изменениями в Париже во время февральского кризиса 1848 года сложился подобный союз между политиками-реформистами, буржуазной национальной гвардией, а затем и студенческой молодежью и, наконец, рабочими организациями: все они объединились для защиты права собраний, которого никто у них не оспаривал со времен Белого террора, да и то…

Но есть еще одна вещь, которая скрепляет всю конструкцию и с самого начала придает Февральской революции чисто социалистический характер. Дело в том, что покушение на право собраний, даже в невинной форме банкетов, означало для всех групп, которые надеялись осуществить мирное преобразование общества, включая самых умеренных, крушение всех надежд. Правда, самое многочисленное из движений, икарийские коммунисты, имевшие сторонников почти повсюду во Франции, уже за несколько месяцев до февраля полностью сменили тактику: их вождь, Кабе, отчаявшись в ближайшее время убедить французов в прелестях Икарии и опасаясь, как бы неминуемый социальный кризис не привел к кровавой революции, которой он не желал, или к жестокому подавлению, которое он предчувствовал, прошлым летом призвал своих адептов уплыть в Икарию, основать утопические сообщества по ту сторону Атлантики[746]. Вся верхушка икарийцев и немалое число активных участников движения были заняты приготовлениями к массовой эмиграции. Тем не менее икарийцы, которые очень долго под влиянием своего вождя, профессионального адвоката (не забудем об этом), смотрели на банкеты с большим недоверием, поскольку полагали, что они слишком открыты для полицейского надзора, теперь начинали постепенно менять свою позицию[747]. Некоторые рабочие-икарийцы устроили банкеты, в частности, в Реймсе и в Сен-Кантене, городах, затронутых реформистским движением[748]; вторым из этих банкетов Дюшатель даже воспользовался, чтобы начать судебное преследование Кабе (а ведь тот в банкете даже не участвовал). Хотя икарийцам опасность лишиться свободы собраний грозила не в первую очередь, они все же не могли оставаться к ней безучастными. Что же касается двух других социалистических школ, впрочем соперничающих: фурьеристов и сторонников Пьера Леру, — для них вопрос стоял куда более остро.

Фурьеристам запрещение банкетов грозило смертью всего движения, и потому они проявляли на этот счет величайшую бдительность и зорко следили за изменениями в законодательстве. Мы помним, что они протествовали против запрещения типографского банкета осенью 1847 года, но так же они поступили и годом раньше, когда министр внутренних дел и префект департамента Сарта запретили республиканцам провести 20 сентября 1846 года банкет в Ле-Мане, где должен был выступить Ледрю-Роллен. Свои идеи фурьеристы, как известно, распространяли двумя основными путями: во-первых, с помощью устной пропаганды (для этого главные ораторы движения, прежде всего Виктор Консидеран и Виктор Эннекен, разъезжали по Франции и Бельгии) и, во-вторых, благодаря неутомимой деятельности cвоего издательства, главным детищем которого служила ежедневная газета «Мирная демократия». Так вот, оба этих пути были тесно связаны с практикой банкетов: например, когда Эннекен весной 1847 года приехал проповедовать благую весть в департамент Изер, его выступления в Гренобле и Вьенне имели такой успех, что в его честь были устроены два импровизированных банкета. В Гренобле, пишет корреспондент «Мирной демократии»,

Нетрудно догадаться, что фурьеристский банкет, цель которого — соединить за одним столом более или менее старых адептов и простых сочувствующих, должен по природе своей постоянно расширять круг участников, смешивать людей разных званий и возрастов, происходить во множестве разных мест. После того как первые опыты устройства фаланстеров потерпели неудачу, Консидеран убедил большинство адептов, что надеяться на скорый результат бесполезно и нужно вначале завоевать общественное мнение. Между тем издательская деятельность стоила дорого, а фурьеристы тратили больше, чем зарабатывали: личное состояние нескольких учеников Фурье грозило истощиться. Отсюда инициатива фурьеристского штаба: призвать просвещенных людей доброй воли подписаться на «фаланстерскую ренту» или, как сказали бы мы сейчас, платить членские взносы: предполагалось, что сочувствующие движению будут регулярно вносить немаленькую сумму, а взамен получат подписку на газету или журнал. Сделать это можно было только с помощью сети местных групп, сложившихся в предыдущие годы, главная же публичная деятельность этих групп после смерти Фурье заключалась именно в устройстве банкета в день рождения учителя. Первые такие банкеты состоялись в Париже и Безансоне 7 апреля 1838 года. Поначалу в столице празднование, сколько можно судить, носило довольно светский характер, что ничуть не удивительно, если учесть, что адепты вербовались из буржуазной среды, а Консидеран хотел убедить хорошее общество в респектабельности движения; однако в последующие годы к этому банкету прибавился банкет рабочий, происходивший, как правило, в пригороде. Между тем прозелитизм фурьеристов был настолько мощен, что в 1847 году уже целых тридцать французских городов устроили свой банкет памяти Фурье, причем в тринадцати это мероприятие проходило впервые. «Мирная демократия» не опубликовала числа всех подписчиков, но мы знаем, что в Париже на фурьеристский банкет собралось около девяти сотен человек, в Лионе — сто тридцать, в Безансоне — сотня и от пяти до восьми десятков в Монпелье, Орлеане, Кольмаре, Каоре, Шалоне-сюр-Сон и Дижоне. В других местах участников было меньше, но все равно, как уверяли организаторы, значительно больше, чем в прошлые годы — в два, три раза больше, чем в 1846 году. В этом, равно как и в увеличении числа плательщиков фурьеристской ренты, подписавшихся на «Мирную демократию» и «Фалангу» (теоретический журнал движения), бесспорно можно было усмотреть знак здорового развития фурьеризма.

Но подобно тому, как издание ежедневной газеты — единственный способ повлиять на современников, по убеждению Консидерана, — в конце концов заставило фурьеристов вмешаться в политическую игру, можно предположить, что и эти открытые банкеты в залах, окрашенных в символические цвета, вынуждали фурьеризм к переменам. Во-первых, в ответ на нападки икарийцев, без устали обличавших распределение богатств, которое пропагандировали последователи Фурье (треть капиталу, четверть таланту и только пять двенадцатых труду) и при котором пролетарии могли рассчитывать только на крошки со стола буржуазии, cледовало, возможно, поубавить гедонистические претензии, унаследованные от учителя. На рабочем фурьеристском банкете в Шапель-Сен-Дени «после трапезы, вовсе не роскошной, но оживляемой взаимной симпатией всех участников, председатель, г-н Буасси, предоставил слово г-ну Полену, который превосходно объяснил, что цель этих скромных празднеств — пропаганда, а вовсе не эгоистическое наслаждение. Г-н Эжен Стурм произнес речь, обличающую ужасную нищету, которая царит в Ирландии»[750], где, как известно, люди той зимой умирали от голода в прямом, а не в переносном смысле слова. Во-вторых, хотя Консидеран решительно запретил доступ на первый банкет памяти Фурье Флоре Тристан по причине ее пола[751], главным событием десятого, юбилейного банкета в зале Валентино стало не открытие бюста Фурье, а присутствие женщин и детей, по инициативе первых. Более сотни женщин самого разного социального происхождения, принадлежащих к аристократии, буржуазии и народу, заняли места за столами на этих братских пиршествах. Итак, главное табу было прилюдно нарушено, и это стало еще одной чертой, роднившей фурьеристские банкеты с народными икарийскими празднествами или с банкетом на горе Монтоду. Буржуазная респектабельность трещала по швам.

Именно поэтому в последнюю неделю кризиса, спровоцированного запрещением банкета в двенадцатом округе, «Мирная демократия» безжалостно разобрала и обличила колебания династических левых, не решавшихся на участие в большой манифестации ради защиты права собраний — манифестации, которую фурьеристская газета горячо поддержала; хотя «Мирную демократию» никак нельзя было заподозрить в подрывной деятельности, в конечном счете она заняла позицию, близкую к позициям «Реформы»: «Национальные гвардейцы, завтра народ может выйти на улицу, чтобы вместе с вами защитить право собраний. Будьте же на посту, чтобы защитить ваших братьев, чтобы поддержать порядок в городе, чтобы предотвратить насилие, которое пойдет на пользу партии реакции!»[752] Сходным образом самому маленькому и тоже очень мирному сообществу парижских сторонников Пьера Леру во время кризиса также пришлось занять отчетливую политическую позицию, вместо того чтобы отойти в сторону и в гордом одиночестве ожидать окончательного триумфа своего дела, чего, судя по всему, хотел сам Пьер Леру, который уже в начале января не явился на большой банкет, устроенный его сторонниками в Лиможе. Хотя все прошло хорошо, присутствующие были слегка разочарованы. Официальной причиной отказа Леру назвал то обстоятельство, что банкет принял политический характер, вместо того чтобы оставаться социальным и религиозным; на самом же деле, насколько известно, он узнал от Жана Рено, что Дюшатель, уже начавший преследования икарийцев («Настала пора выступить против этих доктрин, — сказал он, по слухам, — иначе у нас скоро объявится двенадцать миллионов коммунистов»), собирается воспользоваться его присутствием на банкете, чтобы арестовать участников и представить последующий судебный процесс как окончательную победу над коммунизмом. Видя, в каком направлении развиваются события, Леру специально приехал в середине февраля из Буссака в столицу, чтобы принять участие в обсуждении коллективной позиции. На тайном собрании сочувственников он оказался в меньшинстве из‐за пылкой речи юного последователя, который в полумраке не узнал учителя: «Как же основывать ассоциации, если невозможно даже уговориться о выборе депутата, как вести пропаганду, если невозможно просвещать и поддерживать друг друга, если властям, дабы принудить народ к молчанию, довольно отменить право, освященное Хартией, и противопоставить мирному протесту грубую, вооруженную силу?»[753] Этот эпизод показывает то, чего еще не сознавали в полной мере ни Пьер Леру, ни социалисты. Сила банкета заключалась в том, что он был одновременно и элементарной формой фундаментальной социальной свободы, и средством политического действия, особенно ценным благодаря своему мирному характеру и воплощаемым им ценностям: братству и единению, — и, наконец, метафорой суверенитета народа и даже будущего общества. Запретить банкет — значит развязать революцию.