С чего начать, боже мой, с чего же начать…

Это утро началось с принятой мною радиограммы – чуть помятый листок с бессмысленным набором букв лег на стол перед старшим помощником. Обшарпанный стальной шкафчик, запертый на ключ, стоял по правую руку от него на столе; отперев его и достав шифровальную машину, он, глядя в листок, быстро набрал на клавиатуре первые два десятка букв, машинка заурчала, буквы из радиограммы она подменяла другими, соответствие между буквами менялось с каждой новой радиограммой по сложному псевдослучайному закону – синхронно в шифровальной машине, стоявшей перед старпомом, и шифратором центрального передатчика в главной базе флота в Полярном. Взглянув на то, что получилось, почти без паузы выключив машину и оборвав выползшую из нее бумажную ленту, тем же быстрым механическим движением старпом вернул машинку обратно в шкафчик, заперев его. На слегка свернувшейся ленте тесным неровным оттиском видны были мелкие, как-то по-готически остро отпечатавшиеся буквы.

«24 сентября 1942 г. Командиру корабля…»

Дальше расшифровывать было бессмысленно – в ответ на вводимые знаки машина выдала бы другую, но такую же хаотическую последовательность букв. Надпись «Командиру корабля» означала высший приоритет сообщения, расшифровать все дальнейшее мог только командир – с помощью другой, своей собственной шифровальной машины. Чуть повернувшись к штурману, тут же в тесноте центрального поста склонившемуся над картой, старпом на мгновенье встретился с ним взглядом, в следующий миг с чуть заметной усмешкой услышав то, что, кажется, и сам готов был сейчас произнести.

– На размагничивании.

На мгновенье прикрыв покрасневшие глаза и сдавив пальцами веки, он мельком взглянул на меня.

– Быстро за ним. С Пантелеевым.

Спрятав радиограмму в сейф в радиорубке, быстро поднявшись через боевую рубку на мостик и спустившись по заменявшим лестницу скобам, я спрыгнул на палубу лодки. Пантелеев вместе с двумя другими матросами возились у орудия; махнув ему, я прошел на корму. Надувная двухвесельная шлюпка покачивалась со стороны берега; забравшись в нее и отвязав фалинь, я дождался, пока Пантелеев, севший на весла, стал грести к берегу, туда, где в паре кабельтовых от нас у дощатого причала на деревянных сваях теснились лодки и рыболовные катера. Ветер набегал с моря, резкий и проворный, но без зла и холода, не такой, каким был лютый мертвящий ветер Мурманска и Полярного, а казавшийся лишь смутным предвестием дальней беды, быстрым дыханьем и продолжением рваных серых небес, низко, мутно накрывавших эту забытую богом и дьяволом рыбацкую деревушку среди изрезанных скал Северной Норвегии.

Причалив, по каменистой дорожке мы поднялись наверх, Пантелеев шел быстро и уверенно, подойдя к дощатому одноэтажному домику с двускатной крышей, неотличимому от десятка других, он остановился у двери, вытащив папиросу и с ухмылкой кивнув мне; потянув ручку – похоже, дверей здесь не запирали, – я сделал несколько шагов по коридору, «размагничиванием» называли увольнения личного состава на берег – в Полярном или в таких же маленьких деревушках, в бухточках против которых останавливались изредка подводные лодки, пережидая шторм, но запрет схода на берег в норвежских поселках был одним для всех – и нарушался – Вагасковым и, быть может, еще двумя-тремя командирами из числа наиболее отчаянных и наиболее удачливых, о чем, как говорили, начальство знало, хотя и не показывало этого.

Увидев чуть притворенную дверь, мгновенье поколебавшись, я открыл ее, белое плечо спящей девушки блеснуло навстречу мне в неподвижном утреннем свете, еще невидяще подняв голову, разглядев меня, Вагасков быстро сделал знак выйти, появившись спустя минуту, при слове «радиограмма» разом двинувшись к выходу, он зашагал впереди меня; с трудом поспевая за ним, мы спустились к причалу и сели в шлюпку. Достигнув лодки, вслед за Вагасковым я сошел в центральный пост и передал ему радиограмму; на минуту скрывшись в командирском закутке за занавеской, он вышел с листком расшифровки; услышав: «Боевая тревога. Корабль к походу приготовить», старпом и вахтенный пришли в движение – слабое предвестие того движения, которое должно было сейчас начаться по всей лодке – перед тем как вернуться в радиорубку, чтобы дать отбивку о получении приказа, я бросил взгляд на листок, белевший сейчас на откидном столике перед штурманом.

«В квадрате dX6W замечен эсминец типа 34. Направление: север. Скорость: 12 узлов. Немедленно самым полным ходом следуйте в квадрат qX14W, займите зону патрулирования от точки F2 до точки P2 – SF-HbU»

Меридианная линия 14W была границей разделения при охране конвоев, все, что к западу от нее, было зоной ответственности англичан, к востоку – нашей. Сообщение означало, что не менее суток назад из Нарвика вышел немецкий эсминец, скорее всего, на перехват конвоя, возможно, в дополнение к группе судов, выдвинувшихся раньше; двигаясь в надводном положении, выжимая все возможное из дизелей, его, вероятно, можно, еще можно было перехватить.

Передав сообщение на базу, слыша топот дизелистов, бросившихся из кубрика в машинное отделение, я знал и чувствовал все, что происходит сейчас на лодке – проверка масляных фильтров и редукторы, насосы охлаждения и топливная система, турбокомпрессоры и валопровод, проворачивание дизелей и пробный пуск через разобщительную муфту, а потом с прямой подачей на винт, наконец, услышав: «Левая машина – стоп! Правая машина – малый вперед! Руль круто на левый борт!» и ощутив мощную дрожь, разом прокатившуюся по лодке, я машинально взглянул на корабельные часы – медленно разворачиваясь и покидая залив, лодка выходила в море. Откинувшись к железной спинке стула, я закрыл глаза.

Идет война. Где-то там, среди каменного крошева и огненной пыли на улицах Сталинграда немецкая пехота рвется к Волге, где-то там, подобно французам и немцам, сражавшимся месяцами под Верденом за избушку лесника, наши и немцы сражаются неделями за развалины того, что было когда-то чьим-то жильем, школами и универмагами, там, именно там, как вторят друг другу газеты и радио, решается сейчас, куда качнутся страшные весы. Немцы помнят Верден, немцы разумны и просеивают все сквозь сито логики и аналитических схем, немцы методичны и не желают потерь и поэтому немцы не штурмуют городов, немцы окружают их и берут в кольцо, давая подрубленным деревьям рухнуть самим, и если Сталинград до сих пор не взят и вопреки всем правилам идут уличные бои, значит, что-то пошло не так, значит, искрошились и застопорились попытки обойти город с севера и с юга, но немцы настойчивы, немцы все доводят до конца, и, значит, именно там, к северу и к югу от города, среди приволжских степей и высот, где есть, где развернуться танкам и артиллерии, идут сейчас главные бои и жгут друг друга танковые корпуса, там схватились главные силы и там решается все.

Так, наверно, рассудил бы мой отец, и сейчас один, один на всем белом свете, я вспоминаю его, всегда серьезного, задумчивого человека, среди полок с подшивками «Русского инвалида» и «Военного вестника», с русскими и немецкими изданиями фон Рюстова, Шлихтинга и Михневича, готовящегося к лекциям, которых он уже никогда не прочитает, вспоминаю каменное месиво и пыль на месте нашего дома, куда я вернулся после того, как утром, на третий день бомбежек Минска, услышав на улице «Комаровку разбомбили», кинулся на улицу Куйбышева, в надежде узнать, что случилось с Ликой, и не нашел ничего, кроме пустоты и пожаров, которые никто не тушил. И когда гул раздался снова, и, словно отвечая ему, закричала какая-то невидимая женщина, и, не зная, кого и о чем спрашивать, слыша, что гул не приближается, что, словно осваивая новое для себя место, он обосновывается, настойчиво топчется и вгрызается в землю, перебиваемый нарастающим уханьем, где-то там, на окраине, я пошел назад, переходя на бег и, запыхавшись, снова на шаг, и в странной тишине, оставленной ненадолго улетевшими самолетами, вбежал на нашу улицу и увидел единственную устоявшую стену с приваленными к ней кучами расколотых дымящихся плит. Потрескивало, догорая, деревянное здание поликлиники рядом, и кто-то что-то говорил вокруг, хотя самих людей как будто и не было видно, и отец и мать, вероятно, были там, под плитами, и с этого момента в городе, где, казалось, всем и каждому до всего было дело, где все было дружно и весело, что-то невидимо распалось, и в новой страшной жизни каждый оказался сам по себе. Беженцы беспорядочными толпами шли на восток и, не так уж, наверно, важно, что было дальше и как в конце концов я оказался в Мурманске, где работал инженером в порту двоюродный брат отца, и как я узнал, что его уже месяц нет в городе, и как на набережной, не зная, куда и зачем теперь идти, встретил тогдашнего сигнальщика Божкова, который привел меня домой, накормил и утром отвел к Вагаскову, сразу все понявшему, без лишних расспросов определившему меня юнгой.

Юнги на подводном флоте не положены. Многое не положено. Не положено терять отца и мать в пятнадцать лет, не положено за четыре месяца отдавать половину страны врагу, которого двадцать лет назад, когда он был свежее, резче и сильнее, за четыре года не пустили дальше Риги, не положено подводным лодкам идти днем в надводном положении, что делали мы сейчас, потому что иначе невозможно было достигнуть вовремя расчетного квадрата, не положено было зачислять меня юнгой, но, наверно, тогда уже Вагаскову было позволено чуть больше, чем другим – через полгода меня отправили в школу радиотелеграфистов, и теперь здесь, в радиорубке, рядом с центральным постом и крошечной каморкой командира был мой мир и было мое место.

Лодку тряхануло, рев дизелей от глухого гула возвысился почти до визга, это значило, что, выйдя из бухты, лодка взлетела на первую высокую волну, так что выпускные отверстия обнажились, оказавшись в воздухе, дрожь и грохот прокатились по лодке, странно провисли на проводе, отклонившись от трансивера, воткнутые в него наушники; медленно и тяжело падая с волны, лодка вновь зарылась носом в водяную толщу, звук дизелей сорвался в грохот и рык, дизельная гарь достигла рубки; поднимаясь и приседая, ударяя, рушась носом в просевшую водную пустоту, лодка шла через море. Видя, как рубка закручивается вокруг меня, когда боковые волны били в лодку, как в бубен, слыша неритмично, неотступно сменявшие друг друга звуки: перестук – рокот – рев – вой – свист – перестук, – смешанные с потусторонней какафонией воды снаружи – удары, скрип, мяуканье, рыданья, хрип, шипенье, дыша выхлопами дизелей, держась за привинченную к полу аппаратурную стойку, наклоняясь, взлетая и опускаясь на металлическом стуле, подбираясь и обмякая, я сидел, то закрывая глаза, то глядя на мутно блестевшие индикаторы трансивера. Голова стала тяжелой от дизельных газов, ветер срывался со встречного на боковой – судя по тому, как раз за разом заваливалась набок лодка и кренилась вместе с ней рубка, пока рулевой не выправлял курс, уходя от бокового удара.

Радисты на лодке работают, сменяясь – как любой в экипаже; когда акустик сменил меня, я прошел, шатаясь, в носовое отделение, верхняя койка, которую я делил с одним из мотористов, была уже свободной, два гамака свисали рядом, запасные торпеды, ни одна из которых еще не была заряжена, громоздились на полу, занимая место одной из поднятых нижних коек, тяжелые крышки торпедных аппаратов зеленели в головах, электрический свет заливал каюту. Шесть часов сна – в дизельной гари, с минутными замутненными пробуждениями в стуке открывающегося и захлопывающегося люка, в дрожи и тряске, в непонятном шуме сменяющихся голосов и сбивчивом движении торопливо протискивавшихся мимо тел. Когда я вернулся в рубку, волнение в море чуть стихло, лодка мерно взлетала и приседала на волнах, прошло еще три или четыре часа, пока по командам, доносившимся с центрального поста, по быстрым переговорам не стало ясно, что мы наконец достигли расчетного квадрата и что горизонт чист, еще через час командир, кажется спустившись с мостика, скомандовал погружение. Сонар чувствительней глаза, сонар способен уловить шум машин и шум винтов на расстоянии, намного превышающем радиус прямой видимости на поверхности – сейчас, когда под скороговорку команд и трель звонков стопорились оба дизеля, перекрывались их выпускные трубы и воздухозаборники, ведущие валы гребных винтов переключались с дизелей на электродвигатели, и с грохотом рванулся воздух из цистерн плавучести, акустик становился главным человеком на корабле – лодка нырнула носом вниз, включился ровный гул электромоторов, глубинные рули, приподнявшись из положения круто вниз, скорректировали носовой дифферент; услышав с центрального поста: «Лодка удифферентована» и «Подняться на перископную глубину», я знал, что акустик в своей каморке, в ореоле наушников крутит сейчас ручку своего прибора, надеясь нащупать какой-то звук и точной настройкой уловить пеленг.

Тишина. Тишина в сонаре и глухое гуденье электромоторов в отсеках. Волны на глубине двадцать метров толкали лодку, спихивая ее с курса и совсем дурным при такой качке должен был быть сейчас обзор из перископа. И прошло еще два или три часа – два или три часа в переменчивом гуле двигателей и мутной болтанке, прежде чем неожиданной силы волна бросила лодку в сторону и потянула за собой и послышался голос высунувшегося из рубки акустика.

И тогда все началось.

– Четыре румба справа по борту – шум винтов!

– Докладывать пеленг раз в две минуты.

– …шум винтов на трехстах сорока градусах – удаляется!

– Рулевой, курс?

– Курс – двести девяносто.

– Круто право руля! Курс – тридцать пять. Продуть носовую цистерну. Рули – на всплытие!

След был взят – поняв, что корабль уходит, бросаясь за ним, желая визуального контакта, понимая, что при таких волнах скорее всего не заметит его вовремя в перископ, Вагасков поднимал лодку в позиционное положение – почти всплыв, под самой подошвой волн, так что над водой возвышалась только рубка, резко прибавив скорость, лодка буравила рванину волн, удар воздуха прокатился по отсекам – открыв люки, вахтенный взлетел на мостик, первый пласт воды, перелетев через ограду мостика, рухнул в центральный пост.

– Видна мачта судна. Расстояние – тридцать кабельтовых. Дыма не наблюдаю.

Кто-то из матросов, скрючившись из боевой рубки, повторял выкрики вахтенного на мостике, скорым усиливающимся эхом слова падали в центральный пост.

– Это не пароход!

– Виден силуэт судна. Эсминец типа «34» или «36».

– Всплытие!

Атака носовыми торпедными аппаратами – идя параллельно с целью, догнать ее, обогнать, развернуться к ней носом, мгновенно – расчетами или с помощью торпедного прицела решив «торпедный треугольник» – выискать точку впереди по курсу цели, в которую после залпа придут одновременно цель и торпеды – но сначала догнать – эсминец шел обычным ходом десять-двенадцать узлов, иначе мы б давно потеряли его, электромоторы уже не годились, даже на максимуме, на пределе они могли дать ровно столько же.

– Носовые рули – вверх до упора, задние – на пять градусов. Продуть балласт. Выровнять давление!

– Дизели – к запуску. Электродвигатели стоп! Переключить приводы. Дизели – полный вперед!

Выжать из дизелей все, что можно, догнать эсминец, идя на форсаже – пока эсминец не заметил нас, пока, имея максимальные тридцать восемь узлов, не развернулся и не уничтожил нас – артиллерией или глубинными бомбами, если мы уйдем под воду, вниз.

– Обе машины – самый полный вперед!

Двадцать узлов можно держать час-полтора, не больше, потом сгорят подшипники и рухнут машины – зная корабль, помня, что такое вахты в машинном отделении, я видел, как в заполненном парами масла отсеке, в дыму, разъедающем глаза, под грохот и звон, где штанги толкателей по бокам двигателей, бешено бьясь, сливались в размытые пятна, мотористы, мечась, подкладывают под дико стреляющие клапаны куски проволоки, отвертки и все, что попадалось под руку, чтобы машины не разнесли сами себя, как дым через клапаны заполнял отсек, скрывая людей и манометры с драно дергающимися стрелками, вибрация и шторм ломали лодку; высунувшись в проход, акустик кричал, что ничего не слышит.

Сорок минут погони, пятьдесят минут, час десять минут.

– Цель в двадцати кабельтовых, курсовой угол двести шестьдесят пять.

– Лево на борт!

Лодка развернута на девяносто градусов, дизеля заглушены, валы винтов вновь переведены на электромоторы, лодка в позиционном положении, нос притоплен, чтобы торпеды, вылетев, не шлепнулись на волну, электромоторам дан малый ход.

– Носовые аппараты – товсь!

Волны перебивают шум винтов, рулевые-горизонтальщики застыли, готовые мгновенно переложить рули в момент, когда лодка, выпустив торпеды и потеряв вес, всплывет с дифферентом на корму.

– Носовые – пли!

Лодка дернулась, словно матка, выбросившая плод, торпеды веером ушли в синеву, старпом и вахтенный на центральном посту, скачущие секундные стрелки хронометров.

– Сто секунд – нет попадания.

– Сто двадцать секунд – нет попадания.

– Сто сорок секунд – нет попадания.

– Цель сманеврировала!!

– Погружение!

– Перезарядить носовые!

– Следовать на перископной глубине!

– Курсовой угол цели?

– Цель не фиксируется.

– Панорамный осмотр.

– Цель не фиксируется.

– Какого черта?!

Смятение на центральном посту, прерывистое гудение мотора перископа. Невольно дернувшись, вытянув шею, я слышал, как Вагасков, метнувшись, оттеснив старпома, сам прильнул к окуляру перископа, вглядываясь в налетавшие клочья рваных водяных простынь, нетерпеливо давя педаль, поворачивающую колонну перископа, сжимая выдвигающую рукоятку, судорожно выискивая в разрывах волн изменчивый, дробящийся, пропавший силуэт эсминца.

Эсминец сманеврировал – значит, он видел нас, значит, видя торпедный след, он расчетливо и хладнокровно притормозил ход, пропуская торпеды перед собой, притормозил плавно и виртуозно, возможно начав маневр еще до пуска, предвидя его, выманив, обхитрив нас, заставив потратить торпеды, играя с нами как кошка с мышкой – его капитан – сам дьявол, искусный азартный игрок, способный рискнуть и поставить все на карту – обманчиво исчезнув и незримо присутствуя, он быстро и расчетливо подбирается к нам, отработанно группируясь, готовясь нанести удар.

– Где он, черт возьми, где он?

– Вот он!!

– Угол сто семьдесят!

Угол сто семьдесят – значит, эсминец позади нас, быстрым полукругом, прикрываясь штормом, как и мы раньше, он обошел нас, мгновенно он приближается – чтоб забросать нас глубинными бомбами, быть может, на миг потеряв нас из-за малого расстояния, точно не зная, где мы.

– Дистанция до цели – пять кабельтовых.

– Кормовые аппараты – товсь!

– Командир – близко, накроет!

– Рулевой – румб влево!

– Три кабельтовых.

– Командир – нельзя, накроет!

– К черту! Кормовые – пли!

Корма дико взлетела, неразбериха и голоса, крики, шум и судорожное движение на центральном посту.

– Пять секунд – нет попадания!

– Семь секунд – нет попадания!

– Десять се…

Удар, лодка отброшена в сторону, мрак, мигание, снова свет, свист откуда-то выносящегося воздуха, шипенье и скрежет.

– Вахтенный – глубина?

– Рули не регулируются!

Снова удар, звон разлетающихся стекол манометров, скрип и шипенье, лодку мотает как не мотало никогда раньше, вскрики, стук поваленных тел.

Вдруг резкое затишье, словно какая-то сила разом уравновесила лодку, больше нет болтанки – бросив рубку, я протиснулся на центральный пост.

Штурман, старпом и вахтенные, поднявшись, быстро оглядываясь, вокруг командира, ясный свет и неожиданная тишина, ровно светят лампы.

Оцепенение и неподвижность, Вагасков, неотрывно, примороженно прильнувший к окуляру перископа, со сгорбленными плечами, словно видя что-то дико ошеломляющее, обездвиживающее, заставляющее стыло-намертво прикипеть к перископу.

Смятенно, ошеломленно оборванное движение старпома к нему.

– Что там?

– Там ничего. Там – небо.

Отшатнувшийся от окуляра Вагасков, старпом у перископа, быстрые движения перископа вправо и влево, опустошенность, склонившийся к перископу штурман, замешательство, растерянные взгляды – видя перед собой брошенный бесхозный перископ, я подошел к нему, бездумно прильнув к окуляру.

Ярчайшая синева, свет и простор, пространство, воздушная беспредельность и беспредельное движение, лодка уже не плывет, а летит в бескрайнем небе, ощущение неудержимой высоты, парения, подъема, взлета – оттеснивший меня штурман вновь неотрывно приник к окуляру, ожидание, растерянно-нетерпеливые взгляды, направленные на него.

– Вода! Поверхность!

– Где?

– Сверху! Над нами!

Метнувшийся к перископу Вагасков, быстрый поворот, легкое сотрясение, скрип корпуса, странное ощущение медленного неудержимого движения.

– Всплываем!

Странный приглушенный рокот снаружи, мертвые неподвижные стрелки приборов, легкое, затем ясное ощущение всем телом, что лодка начала подниматься, нарастающая дрожь корпуса, толчок, легкое покачивание, затем тишина, быстро, страшно распрямившийся Вагасков, так же стремительно сменивший его штурман приник к окуляру.

– Боевая рубка чиста. Лодка на поверхности!

– Выровнять давление!

Вахтенный, взлетев в рубку, открывает люк, боль в глазах от мгновенно понизившегося давления, шум свежего воздуха, врывающегося в лодку, быстро поднимающийся через рубку на мостик Вагасков, секундная пауза, все остальные устремившиеся вслед за ним.

Свет и пространство ударили в глаза, несколько человек на мостике; поднявшись, стремительно оглянувшись, широко раскрытыми глазами смотрел я на ясную зелень берега и мутную громаду гор вдали, на желтевшую впритирку к борту лодки широкую волнистую отмель, бежавшую вдоль берега, который, уходя в обе стороны, изгибаясь, терялся в дымке, на неоглядную синь океана за спиной и набегавшие волны, на темно-серый наклонившийся корпус эсминца вдали у отмели – с зияющей огромной дырой в носовой части, и высокое, без птиц небо – ветер легко стлался над морем, люди небольшой темной группой стояли вдали на берегу.

Словно повинуясь какому-то несуществующему сигналу, люди, поднявшись на мостик, спускались на палубу лодки и оттуда, по борту – спрыгивая – на отмель; столпившись бесформенной черной массой, на мгновенье остановившись, они пошли за Вагасковым, медленно поднимавшимся по зеленому некрутому склону, туда, где стояли ожидающе несколько темных неподвижных фигур – стоявший на шаг впереди других статный морщинистый человек в длинной суконной куртке и мешковатых брюках, заправленных в кожаные сапоги, с грубым, некрасивой работы мечом у пояса мгновение ожидающе смотрел на остановившегося в нескольких шагах Вагаскова, словно что-то спокойно всезнающе читая в его лице, уверенно видя в поднятых на него пытливо смотрящих черных глазах.

– Хороший бой? – внезапно по-русски спросил он.

Мгновение Вагасков смотрел на него.

– Да.

– Идите за мной.

Вверх по склону нестройно мы двинулись за ним, человек шагал широко и уверенно, в тот миг, сначала, он показался мне каким-то старостой норвежских рыбаков, живущим, сохраняя традиционный порядок, по старинным обычаям, вдали от цивилизации – по какому-то странному волшебному наитию знающим русский язык – еще десяток шагов вверх по склону – ширь открывшейся равнины впереди, длинные, грубо сколоченные столы, поваленные лавки, костры, люди – в разных одеждах и в разных мундирах, грубых, выцветших и линялых, оружие – заботливо вычищенное и беспорядочно сваленное, непрестанное движение людей, грубое, почти веселое – среди туманной зелени и темных раскидистых деревьев, серые пологи шатров виднелись у чернеющей вдали рощи, дымы костров поднимались к небу.

Свободно бросив взгляд в сторону гульбища, человек резко, круто повернулся к нам.

– Идите к ним, там ваше место. Скоро стемнеет, решать и говорить не время. Завтра я все скажу вам, а вы – мне. Завтра для вас все закончится и все начнется.

Словно что-то заметив, он на мгновенье остановил взгляд на Вагаскове.

– Хотите что-то спросить?

– Да. Откуда вы знаете русский язык?

Отведя взгляд, человек мгновенье бесстрастно, холодно смотрел куда-то в сторону.

– Я не знаю русского языка. Здесь все понимают друг друга.

Повернувшись, он пошел прочь. Повсюду, вокруг, медленно матросы команды в тихом оцепенении шагали туда, к кострам, их спины чернели – вниз, по откосу; мгновенье напряженно глядя им вслед, остановившись, опустив глаза, словно что-то быстро уяснив для себя, Вагасков вдруг коротко обернулся, глядя в землю, не глядя на стоявших рядом.

– Все, кто слышит меня. Что бы ни случилось – сейчас и ночью, завтра с рассветом всем собраться – там, у лодки. Все поняли меня?

– Есть, командир.

Как все, с остальными я сошел на равнину, люди в поношенной, грубой одежде – кругом, за дощатыми столами, шум, крики и что-то грубое, перемешанное на столах; увидев рядом с собой пустое место за столом, я опустился на скамью, седой массивный человек напротив, отложив нож, резко вскинув глаза, мгновенье держал меня под понимающе-тяжелым, казалось, все цепко схватывающим взглядом.

– Сражался на море?

– Да.

– Морского волчонка ни с кем не спутаешь. – Словно чем-то довольный, он поднял на меня глаза снова. – На железных кораблях или на деревянных?

– На железном.

Сидевший рядом, чуть заметно усмехнувшись, смутно посмотрел в сторону.

– Какая разница. Теперь все забудется.

– Какая разница, да… – человек усмехнулся, – те, кто пришел с железных кораблей, все равно сражаются здесь нашим оружием – они не хотят видеть своего. Как-то мне пришлось грести два дня, не сменяясь, а потом сразу махать топором на берегу – и у меня пропал сон. Я ходил, ел, потом наши привели каких-то девок – я помню, как одна сидела на мне и ее груди толкались мне в лицо – я сказал ей, что не сплю три дня, и она засмеялась – теперь ты точно заснешь – но я не заснул – я ходил, ел, рубил для костра сучья, светило солнце, все было как обычно, только всего было как-то много и хотелось, чтобы все это, наконец, исчезло или исчез я сам. А потом я вдруг понял, что то, что только что было со мной, не могло быть, что это был сон, и тогда я успокоился, повернулся на другой бок и уснул по-настоящему. Здесь есть все, что пожелаешь, но с каких-то пор я стал чувствовать, что мне чего-то не хватает. Сначала я думал, что не хватает солнца, но это чушь, мне плевать на него. А потом я понял – мне не хватает настоящей смерти. Чьей-то – а может быть, моей собственной. Так устроен человек – даже когда получит все, что хочет, ему будет чего-то не хватать, и, возможно, именно того, что разрушило и убило бы его. Запомни это, волчонок, и не радуйся слишком тому, что увидишь, потому что рано или поздно это случится с тобой.

Человек рядом, морщась и скучая, отвернулся.

– Брось, далеко не с каждым это случается. Иные машут мечами в свое удовольствие и всем довольны.

– Всем довольны, да. Есть и такие, что довольны. – Человек быстро, пристально посмотрел на меня. – Но не этот. – Он тяжело, хищно прищурившись, усмехнулся. – Этот будет, как я.

– Не верь ему, не верь никому, они лукавы, они пугают тем, что любят, а сами только рады ухватиться за кусок, который им кинули – за эту возможность жить вечно.

– Локи! Локи на камне!

Возгласы усилились, перекрикивая гомон; о чем-то спорившие за моей спиной, так, что крики раздавались над ухом, умолкли, ропот стих; обернувшись туда, куда были устремлены взгляды всех сидевших за столом и всех, кто был вокруг, я подался вперед, вглядываясь сквозь дымку – над дымом костров, в грязно-красных бликах угасающих огней все тот же статный морщинистый человек с грубым мечом у пояса, стоя на нависавшем над равниной черном сколотом камне, поднял руку, словно собираясь сказать что-то, голоса оборвались, в рухнувшей тишине, сквозь сип ветра стали слышны его слова.

– Вечер. Вечер души вашей наступил навеки. Знайте, что он будет тяжким, но не бойтесь этой тяжести, потому что все лучшее, что было в вашей жизни – и еще лучшее – открыто вам. Многое и черное осталось позади, многое перемешано, но все было так, как предначертано, таков закон, куда – в какую жизнь – ни бросишь взор, везде он, везде одно – мечи, мечи, мечи. Все мы рождены убивать – кто не убивал, тот не жил, этот мир не остановится никогда, от убийства до убийства живет человек, лишь один выбор дарован ему – подставить шею, склониться в ничтожестве – или убивать. Обращая во прах, мы избегаем праха, лишь сражаясь, живет человек, низко и презренно все, приносящее радость – вино и богатство, и ласки дев – хоть хороши и они – наверно, наверно хороши. Презренны двуличие, жадность и ложь, так сражайся, ибо меч прямодушен, сражайся, ибо меч не скупится, сражайся, ибо меч не солжет. Нет другого выхода, нет другого способа смыть и низвергнуть пороки, уйти от черного сна жизни, так сражайся и убивай, ибо другого пути нет и не будет. Так смотрите же вперед прямо, ибо вы достигли того единственного, что можно достичь, единственной правды, единственного в мире доступного счастья, посев сжат, ход открыт, вы – гости богов, порог мечей, крест снов, предел света, Валхалла. Вы те, кому дано право вечно сражаться и вечно убивать – ибо в мире, что создан для людей, не может быть ничего лучше – и другим он не будет – так славьте богов и принесите им жатву – сегодня, завтра и всегда, принесите им себя – как боги, погибнув когда-нибудь, принесут себя вам, дайте им свет, дайте им крови, кровь – наш дар, других денег мы не знаем, так пролейте ее щедро и не жалейте ни о чем, что было и будет в этот вечный вечер – в вечер, что на миг дольше вечности, что в день страшной битвы на заре мира исторгнут из сердца богов и навсегда, в тяжкой жалости, в темный пир и черное утешение, навсегда дарован вам.

Разноголосые крики и шум соединились с последними словами, небо было уже совсем черным, и, опустив глаза, я уже никого не увидел на камне, ветер с моря колебал дым от костров, треск перевернутых столов и звон падающей утвари, взвизг вынимаемых из ножен мечей слышались отовсюду. На приближающийся звук вместе со всеми я оглянулся – темная масса людей с мечами и топорами, опрокидывая скамьи и котлы над потухшими кострами, двигалась с другого конца равнины, люди с мечами, одетые и голые по пояс, перепрыгивая через столы, побежали им навстречу, первые звуки – заполошный вой, хрипы и визги зарезанных донеслись из тьмы, в один миг свалка достигла поляны и ближних столов, косматый великан в разодранной пополам рубахе, схватившись с седым человеком, только что говорившим со мной, отбив занесенный меч, взмахом щита рассек ему горло, потные тела вокруг – одни, другие, в тесной свалке воя и крича, высоко задирая взмах, кого-то рубили топорами, в темноте что-то трещало, под ударами копья кто-то ужом извивался на траве.

Люди с мечами, без кольчуг и шлемов, кинулись на деревянные щиты, кто-то колол их в бока ножами и копьями, веснушчатый паренек со шрамом во всю щеку, упав на землю, под штопающими ударами пик, изгибаясь, вытянутой рукой, концом меча, зажатого в ней, пытался достать напоследок кого-то из добивавших; могучий пожилой боец, увидев спрыгнувшего со стола такого же опытного ветерана, изготовился было сразиться с ним, с мгновенно отрубленной кем-то рукой он завалился набок, другие с заполошными криками бросились вперед вместо него, несколько могучих людей с огромными топорами, перепрыгнув через столы, бросились рубить всех, кто кинулся на них, словно боясь чего-то не успеть – двое из них, внезапно заметив друг друга, на секунду остановившись в замешательстве, тут же, повернувшись, зачем-то ринулись друг на друга.

В бычьем мычании и мальчишеских визгах, с закатанными в торжестве и в беспамятстве глазами, вспарывая насквозь друг друга, старые и молодые бились на просеянном искрами огромном пространстве, ветер разносил искры по полю, вздымая костры факелами, красными бликами освещая снующие и бьющиеся мечи и перекошенные лица, запрокинутые с разрезанными кадыками головы, сидящих на земле людей, красными ладонями зажимавших разрезанные животы, придерживая вываливавшиеся внутренности, изрубленные топорами спины павших ничком, топчущиеся со всех сторон, истово упирающиеся в разъезжающуюся глину ноги навалившихся, нажимающих, режущих, бьющих, кромсающих друг друга людей.

В штопаном бушлате и с пустыми руками, не зная, на что смотреть и куда поворачиваться, я стоял посреди бойни, не понимая, почему никто не нападает на меня.

Бой казался скоротечен, уже последние, с размаху нагибаясь, мечами добивали лежащих на земле, что-то необычное, странное происходило одновременно – вдруг, словно уловив странный звук неслышимых труб, еще повсюду видя убиение, я вдруг увидел, как распластанные, поверженные, тут и там рассеянные по полю, вдруг заново начинали шевелиться; упавшие навзничь, открывая глаза и глядя в черное небо, лежа, раскинув руки, словно что-то получая от окружающей черноты, сперва неправильно, с трудом, а затем вдруг легко и быстро поднимались с земли – порой схватывая протянутые им кем-то руки и лишь несколько первых шагов пройдя в обнимку, затем так же распрямляясь и уже отчетливо, не шатаясь, легко и в полный рост шли к столам, валясь на скамьи, крича и обнимаясь с сидевшими там, загораясь и оживая глазами, что-то упоенно быстро говоря среди таких же неестественно искривленных, оживленных, освященных сиянием лиц.

Сам собой пир завязался снова, снова вспыхнули огни и закипела снедь в котлах, снято и отброшено было оружие, все перемешалось, скоро ни убитых, ни раненых не было на земле, люди, только что рубившие и кромсавшие друг друга, в тесноте, зажмурясь, привалясь к плечу плечом, жадно драли с костей мясо, слепо смеясь, вместе пели, уткнув головы в чан с хмельным – обернувшись, я увидел, как человек, расспрашивавший меня, и великан, разрубивший ему горло, крепко обнявшись, то ли смеялись, то ли плакали над столом, человек с отвердевшим шрамом у кадыка, торопясь, задыхаясь, что-то рассказывал великану, быстрые, крупные слезы с его щек падали в хлебные корки на столе, лилось в кружки и мимо кружек вино.

Странное ощущение горького счастья было разлито в воздухе; зная, что еще ничего не сделал, но отчего-то чувствуя себя единым целым с этим темным, безнадежным, жалким, навеки неприкаянным братством, зачем-то подобрав с земли нож, я нашел свободное место на скамье; сев и опрокинув кружку с чем-то терпким и не почувствовав вкуса, подняв голову, я смотрел на колышущееся вокруг человеческое море, на темно бьющих себя в груди и что-то кричащих людей, на не слушающих их, большеруких обветренных людей с изрезанными лицами, словно запертых навек в собственном горе, на скромно смотрящих, выглядящих почти застенчивыми молчаливых тихих людей с насмерть врезанными страшными татуировками на руках, на изрубленных юношей с дешевыми браслетами и цепями, на простые, безыскусные лица, полные отрешенности и веселья.

Новым светом вспыхнули костры, легкие силуэты дев показались между столами, свободно сплетаясь с сидящими и садясь на колени, соединяясь – брови с бровями, щеки с щеками, колени с коленями; тяжелый гул похоти покатил над суматошливым ристалищем, густой мрак Вакха, словно слетевший, памятный по тяжелым, пахнущим пылью альбомам репродукций из отцовской библиотеки, накатив, накрыл меня; уже видя, что кипело и пылало на скамьях, на столах, под столами и вокруг, понимая и принимая все это, но так же пронзительно, обреченно, безошибочно понимая, насколько это не принимает и отторгает меня, резко встав и развернувшись, я быстро пошел к берегу; уже дойдя до раскидистого черного дерева, я вдруг услышал, как кто-то окликнул меня; стараясь как можно быстрее оказаться там, на берегу, у брошенной лодки, нехотя я обернулся – высокая черноволосая девушка в длинном плаще и грубой воинской одежде, казалось, только что сошедшая с коня, легкой тенью метнувшегося куда-то в сторону, быстрым торопливым шагом шла ко мне – почти пробежав последние несколько шагов, встав и загородив мне путь к морю, каким-то легким неодолимым движением развернув меня к себе, придвинувшись ко мне, взяв меня за плечи, она приложила свой лоб к моему лбу – оттуда, из нее в меня потекли легкие, горячие, озаренные слова.

– Если хочешь уходить – уходи, но тебе незачем уходить. Я знаю тебя – до последнего удара сердца, до последней дрожи страха, до последней жилки стыда, до последней капли того, что ты прячешь от всех и что так много значит для тебя, а на самом деле ничего, ничего не значит.

Я смотрю в твои глаза – в глаза воина и в этих глазах вижу глаза тысяч других воинов, но для меня есть ты один – от этого мига и до последнего вздоха, которого не будет, – не бойся держать меня, не бойся трогать меня, не бойся раздеть меня и взять меня, я сама возьму тебя, я примирю твои тело и душу, я дам последнее, что тебе не достает – чтобы чувствовать себя мужчиной – хоть ты давно мужчина, – я пойму твою похоть и утолю эту похоть, я утолю твою любовь, если она будет, а когда я увижу, что мое тело и мои ласки тебе наскучат, я сама найду новых и жгучих девушек для тебя, а когда наскучат эти, найду новых.

От кончиков пальцев на ногах до последнего движения сердца я буду твоей.

Под любым гнетом и любой угрозой я буду говорить правду для тебя, не побоюсь гнева, а если он настигнет – вынесу его и не попрекну тебя ни словом, а потом, если время пройдет и горькие часы и горькие времена настанут, едва ты оглянешься – ты увидишь меня.

Никогда, нигде ни одного плохого слова о себе ты не услышишь от меня, даже если небо упадет на землю и солнце перестанет светить – все равно я буду любить тебя, мы все несчастны, мы все недолюбленные, но я долюблю тебя за всех.

Если ты полюбишь меня – я научу тебя летать, как умею летать сама, если нет – стоя за твоим плечом, я буду оберегать тебя – я твои глаза и твой меч.

Я разгадаю любой гнусный замысел, направленный против тебя, посмеюсь в глаза тому, кто посмеет говорить со мной о ревности, в вечности и в бесконечности я буду беречь тебя и любить тебя – беречь и любить, как умеют только дочери Севера – верь мне, иди ко мне, люби меня, бери меня, пожалуйста, останься, останься, останься со мной.

Ее руки раздевали меня, а мои руки раздевали ее, и в этот миг я почувствовал, что все страшное, невыносимое, стыдное, терзающее, что было во мне, быстрыми обильными слезами, единым быстрым чистым потоком покинуло меня, и когда я вошел в нее и единым неразрывным объятием мы соединились с ней и как бы взяв меня за руку, жгучим лучистым, тягучим путем легко и несуетно она повела меня, я почувствовал, что ничего от мира, пытавшего и мучившего меня, не осталось во мне, а был лишь другой мир, неведомый и манящий, в котором, ничего не зная о нем, забыв обо всем, я хотел в этот миг остаться навсегда.

Жесткий ветер с моря и пустая песчаная береговая полоса.

Утро словно нехотя вставало над островом, небо без птиц было мутным и светло-серым, смутный полушебутной лагерь то ли спал, то ли дошумливал – еле слышно – где-то там, за скосом холма, на равнине – невидимый и словно не ощущаемый отсюда – в свете ясного дня неожиданно четкими казались горы, вершины которых терялись где-то в небесном тумане, и скрипел под сапогами песок.

Не было девушки, которая вчера любила меня, и не было дерева, под которым она меня остановила – оглянувшись, я увидел лишь черный сгоревший остов, – смутно помня, как ночью дерево вдруг вспыхнуло над нами, утром, проснувшись – один, я увидел лишь черные головешки у себя на груди и на форме, валявшейся поодаль – теплые и безопасные, таившие искры лишь глубоко внутри, они не сделали ни прорех на ткани, ни ран на коже.

Мимо все так же тершегося о берег длинного черного корпуса лодки я шел – то по сухому, то по влажному песку – к похожему на огромную наковальню носовому отсеку лодки – туда, где темной мелкой группой стояло несколько человек.

Сразу было видно, что стояли они давно, и сразу было видно, что больше они никого не ждут – мое приближение было замечено несколькими брошенными издали взглядами и почти не осознано – как некая неожиданная мелочь, странное необязательное прибавление к чему-то, что было уже давно ясно понято и до предела осмыслено.

Семь человек, подчинившихся приказу – из сорока двух членов экипажа, семь человек, зачем-то пришедших с рассветом в условленное место, как приказал Вагасков, – и тридцать пять других – для которых уже не существовало никаких приказов, которых мир, полуспавший сейчас за срезом холма, принял, отогрел, отмыл от всех тягот, приласкал, успокоил и оставил частью себя навсегда.

Сухой песок под ногами, резкий ветер, высокое небо, неясность и, наверно, бессмысленность нашего присутствия тут – и десяток человек в черной форме гитлеровских кригсмарине – чуть поодаль в смутной серой дымке, у покосившегося остова эсминца с пробитым носом.

Статный седой Локи шел по песку властно и по-хозяйски неторопливо – словно не видя перед собой ничего кроме бескрайнего серого моря, он остановился в полуста шагах от нас – небрежно, но твердо сделав знак одновременно приблизиться и нам, и немцам – ожидая, пока мы подойдем, он бросил взгляд в небо, где чугунно-серые тучи чуть расступились, дав место между собой мутно-переливчатому светло-серому пятну, дававшему чуть больше света, чем зажимавшие его со всех сторон твердо-серые массы.

Увидев, как, подойдя, мы остановились молча – кто глядя вдаль, в сторону моря, кто – ковыряя носком сапога серый песок – все теми же двумя группами, не смешиваясь, по разные стороны от него, – он сухо перевел взгляд с Вагаскова на офицера, возглавлявшего немецкий отряд, и обратно.

– В сущности мне мало что осталось, – произнес он, – ваши люди уже там и им не нужно никаких речей. И, признаться, я не понимаю, зачем вы взяли сюда этих. От вас требуется лишь то, что положено вождям от века – пожать друг другу руки, обняться и тем подтвердить слияние с братством. Это ни у кого не занимало много времени. Сделайте это и больше от вас ничего не будет нужно.

Легкий ветерок пробежал по песку – пролетев неожиданно низко, он чуть шевельнул сухую ветку, лежавшую к нему боком, и забросил несколько песчинок мне на сапог.

Мельком взглянув на немецкого офицера, словно вовсе не собираясь рассматривать его, а лишь машинально проверяя его присутствие, Вагасков, с легким удивлением посмотрев на Локи, пожал плечами и снова уткнулся взглядом в песок.

– Обняться с ним? Это невозможно.

Мгновенье без выражения Локи смотрел на него.

– Почему?

– Это будет комедией, по крайней мере, для меня. Мы не можем быть в одном братстве.

– Вы, воин, принесший высшую жертву, с другим воином, также принесшим высшую жертву, не желаете быть в одном братстве?

– Нет, хоть дело и не в моем желании. Это невозможно.

На секунду задумавшись и словно отложив на будущее какой-то вопрос, Локи повернулся к германскому офицеру.

– Что скажете вы?

С руками, заложенными за спину, немец мельком взглянул на Вагаскова.

– В каком вы звании?

– Капитан-лейтенант.

– Капитан-лейтенант прав. Примирение, а тем более объятия вряд ли возможны.

– И вы также не станете объяснять почему?

– Боюсь, это утомит вас, да и вообще уведет слишком далеко. Как бы то ни было, все, что делается между нами, – это не вопрос дележа имущества и не ради демонстрации доблести королей. Боюсь, эта война из тех, где воюющих разделяет слишком многое.

Мгновенье Локи смотрел на слегка волнующееся море.

– Вы мне все объяснили.

– Я рад.

– Вряд ли у вас есть повод радоваться. – Локи чуть обернулся к Вагаскову. – И у вас. – Он обвел взглядом всех стоявших полукругом вблизи него. – И у вас у всех. – Он внезапно усмехнулся. – Я не думал вчера, что окажусь так прав. И так быстро прав. Для вас действительно слишком многое и слишком быстро кончится и слишком многое начнется. И совсем не то, о чем я думал вчера. – Он мельком кивнул в сторону тихо шумящего за холмами гульбища. – Все это, разумеется, больше ничего не значит для вас. Я не буду вас томить, я объясню все сразу. Вожди, отказавшиеся от примирения – здесь, на берегу этого моря – тем самым приравнивают себя к богам. Ибо только богам дозволено решать, как и чьей победой кончится война. И обоюдно и твердо отказавшись от примирения – если только вы не пересмотрите своего решения, – вы заявили о своем праве решить исход этой войны самостоятельно, здесь, на берегу – той большой войны, что идет там, внизу, и идет так долго.

Казалось, и Вагаскова, и немецкого офицера на мгновенье охватило какое-то движение – среагировав первым, немец невольно чуть подался вперед, глаза его, казалось, без всякого трепета увлеченно-жестко блеснули.

– Решить поединком?

Почти презрительно Локи усмехнулся.

– Я вовсе не говорил, что вам будет дозволено что-то решить поединком, я сказал лишь, что вы заявили свое право самим решить исход этой войны. – Он посмотрел на бегущие по водной глади серо-черные буруны. – Разумеется поединком. Но правила этого поединка и его оружие выбирать не вам. Да и будет ли сам поединок, решать не вам.

– А что же нам? – неожиданно резко, нетерпеливо спросил Вагасков.

Локи на мгновенье задержал спокойный взгляд на нем.

– А вам доказать свое право на этот поединок. Вам пройти весь тот путь, который ведет к силе, что способна все даровать и все отбирать, к тому единственному, кто может что-то решить и что-то дать из того, что вы попросите – или не дать ничего, или просто не заметить вас – если такова будет его прихоть или его воля.

Немец быстро-сообразительно вскинул глаза на Локи.

– То есть?..

Локи почти скучающе покачал головой.

– Да. Да. К нему. К престолу Вотана.

– К престолу Вотана… – немец с, казалось, раздражавшим его самого замешательством обвел взглядом побережье и короткую цепь гор. – И где же он?

Почти усмехаясь, Локи слегка кивнул в сторону дымчатой гряды.

– Если посмотреть отсюда, то получится, что на вершине горы – той, что скрыта туманом. А если посмотреть с другого места – то совсем в другой стороне. Все это не важно.

– Так как же…

Локи, отворачиваясь, чуть устало поморщился.

– Все это было – раз в тысячи лет и едва ли кто-то помнит, с каким итогом. Но известно главное – место начала пути. Это у подножья вон той горы – там, где чуть виден лесочек. Дойти туда не так трудно. Там находится устье реки, текущей вверх – река течет в гору, как ни странно это звучит. Но пускаться вплавь вам не придется – на берегу валяется старый плот – достаточно ветхий, но еще пригодный для такого путешествия. На нем вы подниметесь на плато, за которым начинаются Поля Безумия – нет смысла сейчас объяснять, что это такое, но главное, что с этого момента никто и ничто вам не даст никакого совета и не укажет пути. Понять что-то или не понять, догадаться или не догадаться, найти путь к престолу Вотана или навсегда потеряться, сойти с ума и погибнуть – это будет зависеть только от вас. И даже если с самого начала вам повезет и вы о чем-то догадаетесь, путь будет долгим – мы в большом краю и вы видите лишь часть его. Но догадываться и прозревать вам придется раз за разом и продвигаться вам придется шаг за шагом, много раз – нет смысла сейчас объяснять, как вы будете приближаться к Вотану – вам будет казаться, что вы идете по равнине, но на самом деле вы будете идти вверх. Но это лишние сведения. Буду честен – я не вижу в вас качеств, способных помочь решить эту задачу, и сомнительно, чтобы вам удалось правильно сориентироваться даже на самом первом шагу. И еще: должен огорчить вас – вы смертны – так же как были там, внизу. Вас легко и свободно можно зарезать или убить. И вряд ли даже лучшие из вас дойдут хотя бы до начала пути живыми.

Немец презрительно улыбнулся.

– И значит?…

– Ничего не значит. Никто не собирается вас отговаривать, просто у вас есть еще несколько секунд на то, чтобы трезво оценить свои силы и все-таки пожать друг другу руки – никто не требует от вас вкладывать в это хоть толику сердечности или чувства – в конце концов, это просто формальное правило, установленное богами. И вот еще… – Локи неожиданно задумчиво посмотрел на нас. – Вот что действительно удивляет меня – эта ваша обоюдная решимость, с которой вы готовы взять на себя ответственность. Ответственность за миллионы жизней, за исход войны. Вы – вожди, но над вами есть другие вожди, над ними – еще вожди, а над всеми – главные, высшие вожди. Война идет долго и с переменным успехом – а значит, и те и другие вожди чего-то стоят. Надо ли перехватывать вожжи из рук тех, чья прямая обязанность – править и кто доказал способность выполнять эту обязанность по опыту и праву рождения – вот о чем я призываю вас подумать за те несколько мгновений, что еще могу дать вам.

Среди немцев произошло короткое движение, офицер, повернувшись, что-то сказал одному из подчиненных, тот что-то быстро горячо ответил, еще двое или трое обменялись быстрыми короткими фразами.

Сплюнув, старпом Снежко посмотрел куда-то в сторону.

– Завернул… – Подумав, он добавил к этому короткое матерное словцо.

Боцман Нырков и торпедист Легчаев, не сговариваясь, коротко выматерились оба.

Спокойно и чуть печально Вагасков смотрел в сторону моря.

– Помните Соцкова, что с Черноморского к нам попал? – спросил он. – Как он рассказывал, как Севастополь эвакуировали.

Старпом сплюнул снова. – Ага. Пятьдесят человек комсостава и партактива в подводную лодку набили – и в Новороссийск. И так еще несколькими лодками – и командарма тоже. А семьдесят тысяч народу – без патронов и снарядов – немцам на съедение.

– Вожди… А над ними – еще вожди, а над ними – еще вожди…

– Вот и я так думаю, – тихо откликнулся Вагасков. – Лучше уж мы сами. Раз уж так получилось.

– Итак, ваш ответ, – сказал Локи, – время вышло. Впрочем, достаточным будет одно слово.

Вагасков улыбнулся. – Вы знаете какое.

Локи повернулся к немцу.

– Вы?

Немец, чуть иронически сощурившись, жестко усмехнулся краешками губ.

– Даже два. Хайль Гитлер.

Задумчиво Локи взглянул на него.

– Вы славите своего вождя и при этом не доверяете ему?

Спокойно, став совсем серьезным, немецкий офицер смотрел куда-то в сторону.

– Я славлю своего вождя – по крайней мере в каком-то смысле. Но у меня есть основания полагать, что сам я все сделаю существенно лучше.

Мгновенье Локи смотрел в сторону моря.

– Пойдемте. Я все покажу вам.

Все так же – двумя группами по обе стороны от Локи, не смешиваясь, мы пошли по песку.

– Надеюсь, у вас хватит ума сообразить одно, – сказал Локи, – ноша, которую вы имели глупость на себя взвалить, настолько тяжела и сложна, что даже минимальный шанс хоть как-то с ней справиться у вас есть, только если вы будете действовать сообща. Вы отказались примириться и, разумеется, свободны перебить друг друга хоть сию минуту, но даже самые первые шаги вы в состоянии будете сделать, лишь всецело и постоянно подкрепляя друг друга, восполняя слабые стороны одних сильными сторонами других. Полагаю, это никак не унизит вас – по крайней мере, на первых порах.

Некоторое время все молчали.

– Спасибо, – сказал наконец немецкий офицер. – Этот специфический момент мы понимаем.

Деревья были цвета обгоревшей брони и почти не пропускали света. Протянув руку и сорвав листок, я мгновенье подержал его между пальцами – он был твердым и почти весь пронизан гранеными, ветвящимися, почти окаменелыми нитями. Вода, грохотавшая у ног, шагах в ста отсюда превращалась в широкую серую реку – сквозь просвет между деревьями был виден грязно-рыжий глинистый берег, россыпь черных валунов, фигуры людей – наших и немцев, нерешительно сбившихся в одну группу, и, кажется, еще кто-то, кого они загораживали своими спинами. Быстро перешагивая по торчащим из глины круглым камням, я вышел из-под полога деревьев; успев увидеть спину далеко ушедшего по песку Локи, я подошел к остальным, нерешительным молчаливым полукругом окаймлявшим девушку в длинном грубом плаще, сидевшую на камне и, казалось, не замечавшую ни нас, ни катившейся рядом реки. Услышав или почувствовав двоих из нас, подошедших последними, она подняла глаза, на лице ее блуждала слабая, какая-то устало-понимающая улыбка. Мгновенье терпеливо, хотя и без особого интереса она рассматривала нас.

– Итак, вы выбрали смерть.

Стоявший чуть впереди других немецкий офицер, секунду помедлив, казалось, сам забавляясь ролью галантно философствующего денди, примирительно-сдержанно повел рукой.

– Все мы выбрали смерть, раз когда-то удосужились родиться…

– Но вы-то как раз могли избежать этого. Впрочем, жалеть уже поздно. – Подбирая полу плаща, она опустила глаза. – Я – Сигрин, одна из девяти сестер, кто-то из вас, наверно, должен помнить такие вещи. Дело не в вежливости знакомства, просто в момент смерти каждый из вас должен будет назвать мое имя. Но не это главное. – Медленно подняв глаза, она обвела нас взглядом, кажется, на мгновение останавливаясь на ком-то из нас. – Я не буду сопровождать вас. Быть может, один или два раза я должна буду появиться, но… – губы ее тронула легкая усмешка, – для этого все вы должны будете сделать слишком много и дело должно будет зайти неимоверно далеко. Так что вряд ли мы увидимся снова. У меня нет власти помогать вам – хотя и имей я ее, не уверена, что знаю, как бы точно распорядилась ею. Но кое-что я скажу вам – ровно столько, сколько вы имеете право и обязаны знать. – На мгновенье умолкнув, словно слушая шум реки, она взглянула куда-то мимо нас и дальше нас. – В поход к престолу Вотана ходили несколько раз. Я, разумеется, помню их, это были особенные люди – они выглядели, как великие воины, говорили, как великие воины, поступали, как великие воины, – она на мгновенье усмехнулась, словно чему-то своему, – и, вероятно, они и были великими воинами. Не дошел никто. Закон богов позволяет решать исход войны поединком, дарованным Вотаном, но права на этот поединок не получал никто. Поля Безумия существовали всегда, но никто и ни разу не смог преодолеть Поля Безумия. Я смотрю на вас, все знаю о вас, и – не обижайтесь – вот что удивляет меня, когда я смотрю на вас – все вы самые обыкновенные люди. Вы ошеломляюще легко, не моргнув глазом, отказались от бессмертия – вы, вероятно, понимали, что вас ожидают страдания, но, возможно, вы полагали, что вас ожидает что-то романтическое, вроде похода Аргонавтов – но поход Аргонавтов – вымысел, а вас ожидают настоящие страдания. И при этом пропасть, разделяющая вас такова, что вы не нашли в себе сил обняться – пусть только напоказ – и отбросили вечную жизнь. У меня нет дара предсказывать будущее, но, надеюсь, у вас хватит ума понять, что единственная ваша сила и единственная ваша надежда – в вашей ненависти. Холите и лелейте вашу ненависть, всеми силами оберегайте ее – и, быть может, хотя бы в какой-то миг, хотя бы в какой-то раз ваша ненависть поможет вам. И еще вот что, – она что-то достала из складок плаща, – ваше время ограничено. Эта вещь не похожа на песочные часы, она красивее, чем песочные часы, но она так же безжалостна, как песочные часы. И не спускайте с нее глаз – что б вы ни делали, не пропустите тот миг, когда она начнет о чем-то предупреждать вас.

Быстрым движением она протянула что-то ближайшему из стоявших к ней немцев. Это была роза из стали с золотыми листками.

– Их семь. И они будут отпадать. И с каждым отпавшим листком время для вас будет нестись быстрее и быстрее. А когда отпадет последний, тот из вас, кто будет еще в живых, произнесет мое имя и исчезнет. – Она улыбнулась. – Эта игрушка мало поможет вам. Но она будет напоминанием. Здесь, на реке, пока вы будете плыть на плоту, можете забросить ее – здесь вам ничего не грозит, это будет просто путешествие. Но как только вы вступите в Поля Безумия – смотрите во все глаза на нее и цените выше жизни и золота каждую отпущенную вам секунду. Это все.

Быстро поднявшись, она сделала легкое движение рукой – рослый вороной конь, видневшийся где-то за валунами, почти в единый миг оказался рядом с ней. Взлетев в седло и уже позволив коню сделать несколько шагов прочь, она, чуть придержав его, казалось, мгновение поколебавшись, с неожиданно резким, жестким выражением лица на миг полуобернулась к нам.

– И вот что – в Полях Безумия, в первом месте, где увидите людей, спросите о Книге Вотана. Они не ответят вам – но спрашивайте еще и еще – и, может быть, что-то удастся спасти. Может быть…

Чуть тронув шпорами брюхо коня, быстро разгоняясь, уже мчась, она унеслась вдаль по песку. Не став провожать ее глазами, я подошел со спины к группе немцев – один из них держал в руке диковинную розу, остальные озадаченно рассматривали ее.

– Похоже на Мейсенскую работу.

– Только у той вряд ли бы что-то отпало.

Увидев подошедшего офицера, немец отдал розу ему. Повертев розу в руках, офицер слегка кивнул стоявшему чуть поодаль Вагаскову.

– Надеюсь, вы не претендуете на обладание этим?

Вагасков усмехнулся.

– Хотите, чтоб листы отпадали только для вас?

Сунув розу в карман, офицер повернулся к нему.

– Пожалуй, нам пора познакомиться, не находите? Как никак, похоже, придется сотрудничать.

– Да, пожалуйста. Александр Вагасков.

– Эвальд Эверинг, корветтен-капитан. – С оттенком легкой задиристости, а возможно чего-то ожидая, немец мельком чуть испытующе взглянул на Вагаскова. – Я старше вас по званию.

Почти весело Вагасков мгновенье смотрел на него.

– Мне плевать на это.

Секунду помедлив, словно услышав то, что и ожидал, и чему-то понимающе кивнув про себя, немец с любопытством повернулся к нему снова.

– Ваш отец был из рабочих?

– Нет. Капитан торгового флота.

Немец удивленно посмотрел на него.

– У России был торговый флот?

– Нет, он ходил под румынским флагом.

Немец усмехнулся.

– Румыны всегда на что-нибудь пригодятся.

Кажется уже не слишком внимательно слушая, Вагасков посмотрел в сторону реки.

– Надо проверить плот.

– Уже делается.

Наши и немцы возились у плота. Подойдя и присев, я потрогал поперечные скрепляющие бревна – старые и мертвенно сухие, они были стянуты с помощью таких же сухих лоз и толстых, мертвенно-твердых жил. Бревна треноги для крепления руля были врезаны в тело плота и укреплены черными металлическими скобами, сам руль – длинное весло с широкой лопастью, имел коротковатый валек и для поворота, скорее всего, требовал приложения сил двух или более человек. Сидевшие на корточках и проверившие стяжки бревен, немцы смотрели на медленно катившуюся мимо них стального цвета массу реки.

– Странные камни – со сколами. Как будто вода не шлифует их.

– Похоже на Стикс.

– Это и есть Стикс.

– Не дури, Дитер. Поменьше университетских штучек.

Худой сутулящийся парень с решительной ухмылкой выпрямился.

– Я знаю, что я сделаю с вашим Стиксом. Я выстираю в нем носки.

Кто-то прыснул.

– Швеллер лишит вас рыбалки. Он отравит воду на пять миль вверх.

– Хватит, Ганс. Доложи капитану.

Старпом что-то уже говорил Вагаскову.

Видя, как согласно кивнули Вагасков и немец, мы обступили плот и, навалившись, столкнули его в воду. Дав тем, кто был полегче, забраться на него, остальные, уже идя по пояс в воде, вывели его на середину реки; подхваченные течением, уже поспешно переступая по дну, они, кто легче, кто с трудом, сумели взобраться на него сами. Течение подхватило плот и понесло его, река расширилась; быстро приблизившись к горному массиву, казавшемуся сначала таким далеким, резко завернув, так что рулевым пришлось втроем навалиться на валек, чтобы плот не вынесло на берег, она плавно и свободно пошла вверх, огибая гору, несясь и поднимаясь по руслу, окаймляющему гору подобно широкой винтовой террасе.

Небо было темным и низким, вода кипела из-под бревен, время словно ускорилось, левый берег, примыкавший к бурой базальтовой горе, сплошной зеленой лентой несся мимо, правый, более широкий, медленно плыл, вращаясь вокруг нас, скрываясь в паре сотен шагов в белесой дымке тумана; несколько раз бурлящие, бьющие ключом струи, ответвляясь от реки, быстро уходили вправо, прыгая и катясь через берег и скрываясь в тумане, одинокие черные раскидистые деревья возвышались временами над нагромождениями камней и высокой травы, сгибавшейся под ветром, которого мы почему-то не чувствовали, один или два раза в пирамидах камней, остро подпиравших черные развесистые кроны, мне почудились рукотворные могильные холмы. Река замедлилась, правый берег расширился, высокие деревья исчезли, уступив место высокой сухой траве и пустошам с россыпями камней, уже не в одном, а в нескольких местах мы различали явно сложенные человеческими руками каменные цилиндры колодцев, серый туман то застилал пустое пространство, то рассеивался, в какой-то момент мне показалось, что вдали, у такого же нагромождения сухих серых камней я вижу покосившееся, надломленное мельничное колесо.

Туман рассеялся, тихо и медленно река тащила плот мимо пустынного, поросшего негустой серой травой берега. Подняв глаза, до того утомленные однообразием безмолвного пустого пейзажа, я вздрогнул – маленький мальчик лет пяти стоял молча шагах в двадцати от берега, держа что-то в руках и молча глядя на плот. В синих коротких штанишках, сандалиях и рубашечке, аккуратно одетый и причесанный, он внимательно смотрел на нас, словно что-то заботливо сберегая – то самое, что держал в руках – присмотревшись, я понял, что в руках перед собой он держал маленький радиоприемничек. Держа его двумя руками, как держат мячик, он то ли показывал его нам, то ли аккуратно прижимал его к себе – как единственное, что у него было, как единственное достояние и единственную игрушку, все, что досталось ему в этом мире – ни единого человека не было на берегу – серьезно и словно доверчиво чего-то ожидая, он держал перед собой радиоприемничек – в тишине и на отделявшем меня расстоянии я так и не смог уловить, молчал ли радиоприемничек или что-то чуть слышно бессмысленно бурчал, сжимаемый заботливыми ладонями ребенка.

Обернувшись, чтобы что-то сказать Вагаскову или рулевым, я почувствовал, что не могу сказать ни слова, река рванулась вперед, туман почти вплотную подошел к реке, скрывая и унося берег и мальчика; словно бешено вонзаясь в воду, плот несся по реке, беспорядочно и коротко рыская носом; туман внезапно сдернуло – от реки и до конца пространства, – в единый миг мы увидели себя на равнине, река внезапно так же резко замедлилась – увидев что-то массивное и беспорядочное впереди, мы почти тут же обнаружили себя внутри этого нагромождения, не сразу поняв, что это были развалины или недостроенные корпуса каких-то зданий; шлак, расколотые строительные блоки и металлический мусор врезались в берега разом сузившейся реки, что-то заскребло по дну плота, еще несколько мгновений спустя вода, разом обмелев, исчезла в трещинах каменистой, замусоренной поверхности, плот заскрипел о камни и все остановилось. Внезапно пошел дождь. Покинув плот, мы сошли на растреснутый битый асфальт.

Недостроенные или разгромленные корпуса каких-то зданий были справа и слева – в выбоинах треснувших стенных блоков и остриях выпавших стекол; над головой, кусками приоткрывая серое небо, была недомонтированная крыша дебаркадера. По битому кирпичу и обломкам арматуры мы шли узким коридором между изуродованными зданиями туда, где впереди был виден какой-то просвет; торчащий из асфальта рельсовый путь внезапно обнаружился под ногами; идя вдоль него, через пару сотен метров, когда здания справа и слева оборвались, мы вышли на странный, освещенный серыми небесами пустырь – полуразрушенные бетонные постройки отступили далеко в стороны, рельсовый путь брал чуть вверх, на возвышении, рядом с ярко освещенной внутренним электричеством двухэтажной кирпичной будкой стоял массивный черный паровоз с двумя прицепными платформами. Железнодорожный путь уходил вперед.

Увидев приоткрытую дверцу будки машиниста, двое немцев и кто-то из наших бросились к ней, увидев такую же приоткрытую дверь кирпичной будки, я зашел внутрь – конторский стол у окна с огромной раскрытой книгой с таблицами на непонятном языке, очки с треснувшим стеклом и примотанной дужкой, старая пепельница, на краю стола лежала детская игрушка – стеклянный аквариум с металлическими рыбками, вода давно высохла, рыбки грудой лежали на дне. Удочка для ловли рыбок с магнитной присоской на конце лески лежала рядом. Все лампы – под потолком и по углам комнаты, на штативах, ярко горели. Выйдя, я подошел к паровозу: оживленно спрыгнув с подножки один из немцев что-то взволнованно говорил своему офицеру и Вагаскову, спрыгнувший следом боцман взятым где-то лоскутом дерюги вытер руки от угольной пыли.

– Угольный ящик полон, зольник пустой, жаровые трубы вроде прочищены, так что хоть сейчас ехать, – сказал он. – Если куда-то нужно ехать, конечно.

– Нужно проверить буксы и рессорные балансиры, а также тормозные колодки, – произнес более хладнокровный немец, – но, по моему впечатлению, состав готов к использованию.

Вагасков оглянулся на тендер.

– Вода в емкости есть?

– Воды нет, – откликнулся немец, – но рядом водокачка со шлангом, заполнить тендер не составит проблемы.

Усмехнувшись, немецкий офицер достал из кармана стальную розу.

– Все выглядит так, как будто все уже решено за нас, – произнес он, – впрочем, иного средства двигаться вперед все равно нет. Радует по крайней мере то, что с этого изделия пока еще ничего не упало, хотя Поля Безумия, а может быть, и само безумие, уже определенно близко. – Он спрятал розу. – Разводите огонь в топке, качайте воду, а экипаж, я думаю, уже может размещаться на платформах.

Вернувшись в будку машиниста, немцы занялись топкой, кто-то из наших подтянул кишку водокачки и начал качать воду в тендер; забравшиеся на платформы, запахивая бушлаты, под моросящим дождем мы сидели молча, глядя на темнеющее небо и развалины зданий вокруг. Рельсовый путь через короткий каменный мост с покосившимся металлическим ограждением вел в глубину следующих кварталов, что было там, мешали разглядеть дождь, поднимавшийся с земли туман и просто расстояние. Прошло полчаса или около того и легкая дрожь и черное облако из паровыпускной трубы показали, что паровой котел запущен, тяговые дышла пришли в движение и вместе с совершавшими первый оборот огромными колесами состав двинулся с места. Сначала медленно, потом постепенно разгоняясь, в россыпи перестуков миновав каменный мост, состав въехал в пространство между окружающими зданиями и, то подергиваясь, то возвращая плавный ход, потянулся мимо них.

Подняв воротник бушлата, под тяжелым моросящим дождем я смотрел на открывающиеся мне странные картины. Дома – многоэтажные, растреснутые, жилые, но явно и давно необитаемые, тянулись одной сплошной стеной без просвета по обе стороны пути, не давая обзора и заключая дорогу в один глубокий, прорезаемый дождем коридор.

Кое-где отступая от пути, так, что становились видны развороченные и растоптанные клумбы, занесенные мусором извилистые гравиевые дорожки, переломанные рухнувшими сверху плитами деревья и детали двориков, в других местах они подползали к медленно движущемуся поезду почти вплотную, так, что становилось возможным разглядеть внутренности комнат через мутные и наполовину выбитые стекла – шкафы с книгами, обрушившиеся полки с посудой, широкие кровати с горками покосившихся подушек медленно протаскивались мимо; в одном месте лицевая панель была снесена целиком – в открытом кубе пространства были видны манекенная вешалка для одежды на чугунной фигурной треноге, столик с массивной черной швейной машинкой и большой четырехцветный чуть сморщенный от сдувшегося воздуха детский мячик.

Поезд ускорил ход, так, что мерный дробный перестук сменился подстегивающим грохочущим ритмом, фасады, сливаясь с дождем, понеслись перед глазами, внезапно стена их оборвалась, поезд резко замедлился, открылась площадь со старинными то ли вокзальными, то ли дворцовыми зданиями и люди на ней; резко дернувшись, паровоз остановился; спрыгнув с платформы, я увидел, что рельсы, изогнувшись обрубленно вверх, упираются в массивный бетонный куб, рядом, чуть поодаль, параллельно нашему пути и пересекая его, шли другие рельсы, кое-где видны были другие, так же застывшие паровозы.

Спрыгнув с платформ и не сговариваясь, Вагасков и немец повели людей за собой, непрекращающееся движение шло на площади, попадавшиеся по пути люди, с дергающимися лицами, с красными слезящимися глазами, обращенными куда-то внутрь себя, словно лихорадочно куда-то спешили, два или три раза кто-то из них, схватив кусок арматуры или вывороченный из мостовой булыжник, вдруг бросались на нас – тут же отброшенные, с разбитыми лицами, словно никуда не глядя, словно ничего не случилось, бросив свое ненужное оружие, они, как заведенные, продолжали свой стремительный, лихорадочный путь куда-то.

Большое здание с портиком и античными колоннами господствовало над площадью; подойдя к нему и поднявшись по ступеням, за колоннадой мы укрылись от дождя. Двери, ведущие внутрь, были распахнуты, но за ними не было ничего кроме темного пустого пространства. Группа людей с ломами и кольями сцепилась с другой такой же группой у самых ступеней здания, несколько немцев, не выдержав, бросились защищать тех, кто был малочисленней, но, возвращенные окриком офицера, возбужденные и ругаясь, тут же вновь заняли места за колоннадой; повалив и неряшливо связав поверженных, одни безумцы куда-то потащили других. Дождь усилился, люди на площади, сцепляясь и сталкиваясь, безостановочно продолжали свое слепое бесконечное движение; щурясь от дробящихся капель, стоя у колонны, надвигая фуражку на лоб, немецкий офицер мельком покосился на Вагаскова.

– Боюсь, здесь бессмысленно спрашивать кого-то о Книге Вотана.

Так же прислонясь к колонне, Вагасков неотрывно смотрел на площадь.

– Мы обязаны будем найти каких-то других.

Словно из последних сил, дождь рушился сплошным, все застилающим потоком, вдруг, словно по щелчку, он ослабел; оставив портик, сойдя на мостовую, под прежним моросящим дождем, скорее наугад, чем следуя за офицерами, мы обогнули здание – широкая, богато застроенная улица тянулась в перспективу, что-то массивное, непонятное, странное чернело над ней; подойдя ближе, еще не веря и сомневаясь, мы увидели, что это было, – длинный черный дирижабль, неестественно вытянувшись, висел низко над улицей, сплетением тонких веревочных лестниц, канатов и спутанных проволок, где-то волочившихся по асфальту, а где-то не достававших до земли, он был словно повязан с пустой проезжей частью и мостовой, непрерывное, беглое, черное движение нагружало канаты и лестницы – люди в черных прорезиненных комбинезонах и противогазах с круглыми стеклами, нагруженные какими-то узлами и ящиками, спешно спускались на улицу, оставляя там свою поклажу и тут же взбираясь наверх, другие, в обычной, бедной, растрепанной одежде, тоже навьюченные какими-то мешками и коробками, по канатам, веревочным и проволочным лестницам лихорадочно карабкались вверх, черному, судорожному, муравьиному движению не было конца.

Протискиваясь между стенами и спинами осаждавших гондолу, уже привычно и мгновенно отбиваясь от внезапно загоравшихся ненавистью и слепо необъяснимо бросавшихся на нас людей, мы миновали половину улицы, черная неестественно длинная слепая сигара, с неправдоподобной, нечеловеческой точностью висевшая над улицей, осталась позади, в обращенной к нам торцевой части видны были медленно вращающиеся гигантские пропеллеры.

Улица повернула в сторону, дождь пошел сильнее, все то же безумное, лихорадочное движение не прекращалось вокруг, вдоль и поперек улицы сложными пересекающимися путями люди шли мимо, с заломанными руками кого-то куда-то тащили, с гаечным ключом или выломанной палкой то и дело кто-то слепо, безнадежно наскакивал. Какая-то странная унылая упорядоченность была во всем этом, во всем, что происходило кругом, словно привычно, под стылым моросящим дождем город жил обычной, нормальной, кем-то давно установленной жизнью.

Еле слышные звуки музыки вдруг послышались откуда-то впереди; прибавив шагу и чуть свернув, у маленькой уютной площади мы остановились: на мокром асфальте, усыпанном павшими листьями, на складных стульях симфонический оркестр играл что-то барочное, музыка, похожая на Баха или Вивальди, равномерно разносилась по пространству; поглощенно, чуть сгорбленно, уткнувшись в тетради нот, по которым щелкали дождевые капли, музыканты прилежно, отрешенно, то ли весело, то ли печально, водили смычками. Быстро подойдя, вместе еще с кем-то из наших, проходя мимо рядов, втискиваясь между ними, почти толкая сидевших людей, наклоняясь, я заглядывал им в глаза, пытаясь понять, кто они, уловить какой-то отклик или искорку разума; не обращая внимания ни на меня, ни на других, они играли, руки и плечи размеренно двигались, в глазах была застылая пустота. Острая, сосредоточенная, цепляющая за самое сердце музыка разносилась над площадью. Не зная, что делать, снова без всякого приказа мы сгрудились у пустой витрины магазина; увидев висевший над дверью на цепочке резной деревянный калач, я, сам не зная зачем зашел туда.

В маленьком зальчике было пусто, на полках ничего не было, в углу, за загородочкой, за громоздкой механической кассой большая полная женщина, мерно стуча по клавишам и крутя ручку, выбивала чеки. Отрезанные аппаратом чеки падали в большую картонную коробку, в коробке, свернувшись калачиком, спала полузасыпанная чеками кошка. Подойдя, я наклонился – маленькие разноцветные котята в уютном пуховом коконе-домике спали в углу. Аккуратно притворив дверь, я вышел на улицу.

Быстро переговорив с Вагасковым, немецкий офицер пошел вперед, все двинулись за ним. Пройдя пару кварталов, несколько раз отбившись от наскакивавших на нас групп людей, мы зашли в какой-то скверик; куда-то устремленные, сосредоточенные, торопящиеся люди тащили через него какие-то искореженные металлические агрегаты, похожие на вырванные из трубной сети газовые плиты, сквозь скрежещущий звук металла по асфальту вновь пробивалась чуть слышная откуда-то издали музыка. Прибавив шагу, мы прошли вперед по скверу – на приподнятой, обсаженной деревьями дощатой эстраде маленький оркестрик играл «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Несколько рядов деревянных скамеек тянулись перед эстрадой; уставшие, не зная, куда идти дальше, мы расселись на них. Оркестрик играл быстро и слаженно; машинально рассматривая лица музыкантов, я неожиданно невольно вздрогнул: что-то необычное, не похожее на отрешенную маску, стягивавшую лица других людей, почудилось мне в одном из них. Быстрым нервным движением он перелистнул нотную страницу на пюпитре, взгляд его, на мгновенье застыв на нотах, опустился вниз. Вскочив, взлетев на эстраду, стараясь никого не толкать, протиснувшись между первыми рядами музыкантов, я присел на корточки перед человеком.

– Простите… Вы слышите меня?

Звук скрипки по инерции звучал еще несколько тактов, медленно опустив ее, человек остановившимся взглядом, испуганно мгновенье смотрел на меня.

– Да… Слышу.

– Вы понимаете меня?

Как-то растерянно, машинально теребя лежавший на коленях смычок, человек со странно потерянным видом рассматривал меня, словно пытаясь каким-то забытым навыком что-то разглядеть во мне.

– Да. Понимаю.

– Идемте. Идемте скорее отсюда.

Взяв за руку, я поднял его со стула; шагнув было за мной, секундно метнувшись обратно, чтобы взять прислоненную к стулу скрипку, человек покорно пошел за мной, так же как я стараясь не задевать сидевших на пути людей; протиснувшись между рядами, мы вышли и сошли со сцены, музыканты сосредоточенно продолжали играть «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Быстро подойдя к Вагаскову и немецкому офицеру, сидевшим рядом в первом ряду, я, выставляя вперед музыканта, невольно чуть подтолкнул его в спину.

– Вот. Это… Это – человек.

Быстро вскочив, невольно с двух сторон почти угрожающе надвинувшись на музыканта, оба несколько мгновений, словно завороженно, разглядывали его.

– Как вас зовут?

Растерянно хлопая ресницами, человек некоторое время переводил взгляд с одного на другого.

– Зовут… Зовут меня… Я… Нет, я не помню.

– Вы живете здесь?

Словно обрадовавшись, что может ответить на вопрос, человек быстро кивнул.

– Да. В квартире.

– Вы можете проводить нас туда? Это далеко?

– Это… Далеко? Нет, не далеко. Не очень далеко. Да, могу.

– Пожалуйста… – старательно пытаясь, чтобы голос звучал мягче, немецкий офицер невольно понизил его. – Пожалуйста, проводите нас туда. Нам очень нужно поговорить.

Еще раз быстро переведя взгляд с немецкого офицера на Вагаскова, так же быстро кивнув, человек, повернувшись, прошел по скверику, мы двинулись за ним. Выйдя из скверика, миновав несколько узких, бедно застроенных улиц, свернув в переулок, по захламленной лестнице обшарпанного, растрескавшегося дома мы поднялись на третий этаж, дрожащей рукой, не сразу попав в замочную скважину ключом, человек открыл дверь, вслед за ним мы вошли.

Крохотная квартирка и маленькая кухонька, стены комнаты сплошь были заставлены стеллажами и шкафами с книгами, невольно оставив без внимания Вагаскова, немецкого офицера и остальных, усевшихся с хозяином квартирки у батареи в углу, я подошел к книжным полкам. Плотно забитые, без щелей и просветов, они были заставлены книгами авторов с немецкими, английскими, итальянскими и русскими именами, но ничего не говорившими мне. Длинные, двадцатитомные собрания сочинений Рихарда Шумана, Эрве д’Эспре и Севастьяна Сцепова разом привлекли мое внимание; беря наугад том за томом, на первой попавшейся странице раскрывая их, я с первых строк ощущал, что вижу перед собой что-то поразительно интересное – захватывающие, цепляющие за сердце с первой фразы диалоги, восхитительно яркие, пленяющие своей живостью описания, головокружительно интересные события и мысли искрили, лились с каждой страницы, ощущая, что держу в руках целый мир – неизвестный, живой, потрясающе полнокровный и необъятный, понимая и чувствуя, что такой же мир или другие миры, продолжения этого мира скрытым сиянием таятся в других наполняющих полки книгах, на мгновение ощутив безумную мысль навсегда остаться в этой комнате и навсегда погрузиться в миры, населяющие ее, грубым, неприятным усилием воли преодолев, отбросив эту мысль, с пронзающим сердце сожалением закрыв и поставив на место книжный том, я подошел к остальным.

На низенькой полусломанной табуретке у наглухо зашторенного окна человек сидел в углу; полукругом усевшись на полу, наши и немцы окружали его, Вагасков и немецкий офицер, сидя ближе всего, напряженно склоняясь к нему, напряженными короткими вопросами попеременно словно невольно клевали его; поворачиваясь попеременно то к одному, то к другому, человек потерянно, покорно отвечал неуверенно-тихими, короткими фразами.

– Вы живете здесь давно?

– Здесь? Давно? Не помню… Всю жизнь…

– Здесь давно все сошли с ума?

– Давно… Не помню… Может быть, так было всегда. Может быть…

Чуть заметным жестом попридержав готовившегося задать вопрос немца, словно сделав усилие над собой, чуть помолчав, Вагасков участливо приблизил лицо к лицу человека.

– Вы ведь все время живете здесь?

– Да.

– Что вы делаете?

– Я… Читаю. Читаю книги. Я почти всегда читаю.

– Те, что на полках?

– Да. Я все время читаю их. Если я не буду читать их… Мне кажется, я сделаюсь таким же… Таким, как они.

– Но… вы живете давно, вы, наверно, уже все их прочитали?

– Я читаю по многу раз. Я забываю… Я… Может, оно и лучше, что я забываю… Я читаю заново – как в первый раз. Но я не только читаю – я ведь играю в оркестре.

– Каждый день?

– Да, каждый день, утром я читаю, а потом иду в летний театрик, в сквер, играть в оркестре.

– Никто не пристает к вам, не пытается скрутить, обидеть вас?

– Нет. Почему-то нет. Почему-то никто меня не трогает.

– Скажите, – не вытерпев расспросов Вагаскова, стараясь говорить деликатно, немецкий офицер напряженно слегка наклонился к человеку, – в этом городе есть еще книги? Есть место, где книг было бы много?

Мгновенье человек растерянно, заторможенно смотрел перед собой.

– Наверно, есть. Но я не могу вспомнить. Я смогу вспомнить – потом, когда будет буря.

– Буря?

– Да. Каждый день бывает буря. Когда бывает буря, я могу вспомнить, но не о книгах – не о тех, что у меня, а что-то другое… О городе, о разных местах в городе, о том, что было, о том, где какие находятся здания… Кажется, есть такое здание, но я не помню. Я смогу вспомнить…

Немецкий офицер почти ласково приблизил свои глаза к глазам человека.

– Нам нужна всего одна книга. Она называется Книга Вотана. Вы что-нибудь знаете о ней?

Губы человека беззвучно двигались.

– Книга Вотана… Да, там может быть такая книга. Там много таких книг. Почти таких… Но я не помню, как пройти в это здание. Но я вспомню – во время Бури.

Глаза офицера сверкнули.

– Когда будет буря?

Закрыв глаза, мгновенье человек шевелил губами.

– Скоро. Теперь, наверно, скоро. Все будет в дожде, начнется молния, будет гром. Те, что на улице, или уйдут с улиц, или совсем обезумеют. Но я вспомню… Наверно, вспомню.

– Вы сможете проводить нас туда?

– Смогу.

– Вы не будете бояться, – вдруг спросил Вагасков, – ну тех, обезумевших?

Человек помотал головой.

– Нет. Во время Бури они не трогают таких, как я. Может, не замечают… Они трогают только таких, как они.

– Сражаются?

– Да. Каждый день, во время Бури сражаются – друг с другом.

– А вы знаете еще таких, как вы?

Глаза человека словно подернулись поволокой.

– Знал… Раньше… Немного – двоих или троих… Но мы потеряли друг друга. Давно.

– Довольно. – Немецкий офицер, нахмурившись, вновь, стараясь чуть сдерживать себя, наклонился к человеку. – Итак, как только начнется буря, вы проводите нас к дому, где может храниться Книга Вотана. Мы правильно поняли вас?

Человек растерянно поморгал.

– Да, смогу.

– Прекрасно. – Немецкий офицер обвел взглядом комнатку. – Мы могли бы чем-то помочь вам?

– Нет, не надо. У меня все хорошо.

– Прекрасно. – Немецкий офицер встал. – Мы могли бы немного приоткрыть окно?

Человек растерянно посмотрел кругом. – Наверно… Только не здесь. На кухне…

Встав, Вагасков, немец, еще несколько человек прошли на кухню, я пошел за ними. Приоткрыв тяжелую штору, немец окинул взглядом кусочек улочки и угол маленького дворика, присыпанные моросящим дождем. Опустившись на пол, подтянув колени, человек сел спиной к окну, зябко обхватив себя, глаза его, помутнев, потухли; полузакрытые веками; губы чуть шевелились.

– Скоро… Скоро…

Поборов мгновенно накатившее желание вернуться в комнату, к стеллажам с книгами, я тоже сел на пол. Немецкий офицер неотрывно смотрел в щель, приоткрытую портьерой, немцы о чем-то тихо переговаривались, кто-то из наших, подойдя к нищему буфетному шкафчику, молча рассматривал давно остановившиеся тускло раскрашенные фарфоровые часы. Прошло полчаса или немногим меньше, когда легкое, неровное позвякиванье, словно что-то длинное и железное мелко билось о такое же тонкое и длинное железо, нарушило тишину, в комнате внезапно потемнело, немецкий офицер рывком откинул половину шторы, гремящая масса воды словно единым черным ударом рухнула на землю, зазмеилась беззвучная молния, где-то далеко прокатился гром. Молния ударила очень близко, шум дождя за окном почти мгновенно превратился в единый нарастающий рокот. Привстав, с оживлением окинув взглядом комнату, человек быстрым, сбивающимся шагом приблизился к прихожей и к выходной двери, мимоходом, отрешенно оглянувшись на нас.

– Кажется, оно… Будет… Сейчас будет…

Быстро следуя за ним, немец с беспокойством взглянул на него.

– Вам не следует надеть что-то поплотнее?

На вешалке у двери висели шарф и старая шляпа.

– Нет… Не сейчас… Сейчас не нужно.

Вслед за человеком, не запершим за собой двери, мы скатились по лестнице, с трудом, преодолевая внешнее усилие, раскрыв дверь, мы выбрались на улицу. Дождь, беспрерывно меняя направление, колотил землю, странные, очень низкие тучи почти не давали света, молния сверкала то привычно змеясь, то плоско-растреснуто, словно низкой горизонтальной паутиной подпирая небеса. Схватив за ворот человека, немец приблизил свое лицо к его лицу.

– Вы знаете? Знаете, куда идти?

Быстро оглядев дворик, словно удивляясь чему-то, человек неожиданно прямо взглянул в глаза офицеру.

– Да. Знаю. Идемте.

Сгибаясь под струями водяного ветра, мы двинулись за ним. Бьющиеся водяные потоки пронизывали улицы, пройдя несколько пустых улиц, лишь на следующей, в свалке и грязи недостроенного дома мы увидели черную массу людей – вооруженные ломами, кирками, выломанными кольями, какими-то искореженными сварными металлическими штативами, они били и рвали друг друга – ни следа отрешенной дневной заведенности не было в этом – беспорядочно сцепившись, лицом к лицу, конвульсивно и озверело, лихорадочно и наотмашь они били друг друга, чтобы убить. Все новые люди присоединялись к побоищу; словно не обращая внимания на них, не отворачивая, с неожиданным хладнокровием человек вел нас прямо через свалку, обходя сцепившиеся клубки бьющихся; точно так же никто из них, с искаженными слепыми лицами, не обращал внимания на нас.

Следующая улица вновь была пустынной, только в конце ее двое в длинной рваной одежде, пытаясь разбить друг друга об угол дома, толклись, сцепившись, у перекрестка, середина улицы была чем-то завалена, вылетевший из-за поворота мотоциклист, выжав газ, с разгону вонзился в наваленную рухлядь – подскочив и взмыв в воздух, перевернувшись по высокой петле, мотоцикл вместе с седоком рухнул на асфальт; вздрогнув, слепыми движениями, в несколько рваных, натужных толчков выбравшись из-под мотоцикла, с трудом встав, ковыляя на одной ноге, волоча другую, мотоциклист, держась за стену дома, двинулся к дерущимся, остановившись и подобрав с асфальта металлический прут, секунду отдохнув, он вновь продолжал вдоль стены двигаться к ним.

Свернув в переулок, спрыгнув по насыпи и перебравшись через невысокий бетонный забор, мы пошли по железнодорожным путям, черневшие кое-где железнодорожные составы заливала вода. Поднявшись по насыпи и вновь перескочив через заборчик, через несколько пустых, захламленных переулков, мы вышли на длинную, плотно застроенную улицу – рассеянные группки людей, бившихся арматурой и велосипедными цепями, виднелись кое-где у витрин; прижимаясь к домам, чтобы не попадать под самую толщу дождя, мы двигались вдоль улицы. Сумрак покрывал все, в небесах скакала молния, гром прокатывался в разные стороны, но в разгоне бури словно что-то уравновесилось – во вспышках и ударах, в густой ровной дроби дождя словно установилась какая-то тяжелая однообразная размеренность. Словно чьи-то лица померещились мне за стеклами в верхних этажах дома напротив; проходя мимо встроенной в длинный дом арки, мы остановились – стоя под аркой у открытой двери на пороге, девочка в коротком сером платьице, закрыв глаза и подняв одну руку, пела песню. Быстро оглянувшись, щурясь под потоками дождя, человек нервно нашел в массе идущих за ним людей лицо немецкого офицера.

– Скоро… Очень скоро…

Миновав улицу, мы свернули в другую, дождь хлестал вдоль пустых мостовых; невольно взглянув в сторону и наверх, выше крыш, сначала не поверив, решив, что мне что-то мерещится сквозь пелену дождя, я пригляделся – какой-то странный длинный навес, словно огромный, далеко тянущийся балкон, нависал над городом, покрывая едва ли не половину его отдаленной части – за ажурно-четкой гранитной оградой видны были горящие фонари, кроны деревьев и крыши каких-то удивительно красивых зданий. Вслед за мной увидев это, едва не остановившись, люди смотрели туда же; проследив за направлениями взглядов, человек поспешно оглянулся.

– Это Верхний город.

– Верхний город?

– Да, он над городом, на горе. Но туда никто не знает дорогу.

– Как это?

– Ну… так… Дорога идет в гору, наверх, но не ведет никуда. Никто не может по ней добраться. Идешь все время вверх, но в конце все равно оказываешься внизу, у подножья, в том же месте. Говорят туда есть другая дорога, но никто не знает где.

– А эти – ищут ее?

– Да, они искали, долго искали… Но они не могут… Никогда не смогут…

Свернув еще раз, мы вошли в темный, старинной застройки квартал, низкие приземистые дома с фигурными орнаментами вплотную примыкали друг к другу, нигде не было ни души, пусто и бессмысленно-давяще отсвечивали черные окна. Дорога шла слегка под уклон, по желобам вдоль мостовой бурлили водяные струи. Улица повернула еще раз; внезапно остановившись, человек кивнул в сторону черневшего вдали ничем не приметного, казалось, давно заброшенного дома.

– Это он… Да. Это он. – Немного помявшись, человек ищуще взглянул на немецкого офицера. – Наверно, дальше мне не стоит идти.

Посмотрев на дом, быстро повернувшись, немецкий офицер остро пронизывающе посмотрел на человека.

– Вы точно уверены?

– Как в каждой ноте Моцарта. – Губы человека чуть заметно дрогнули. – Если в данном случае уместно такое сравнение.

Мгновенье поколебавшись, кивнув человеку, немец пошел вперед. Поливаемые дождем, подойдя к дому, мы на мгновенье остановились. Сложенный из черных гранитных плит, с такой же черной колоннадой, он вряд ли имел более одного этажа, ни окон, ни каких-либо иных отверстий на фасаде не было, тяжелые двустворчатые двери с чугунным орнаментом чернели под аркой, одна из створок, висевшая чуть косо, была, казалось, когда-то наполовину сдернута с петель. Потянув ее и с трудом приоткрыв, немецкий офицер потянул другую. Вслед за ним мы вошли.

Небольшой тускло освещенный зал, носивший на себе черты явного и, кажется, давнего разгрома, сумрачно темнел перед нами. Опрокинутое живописное панно, когда-то, по-видимому, окаймлявшее зал, было наполовину обрушено, наполовину изрезано, выдранные куски холста с загнувшимися от времени краями в нескольких местах тяжело свисали до пола. Могучий седобородый человек с головой на фоне небесных звезд, держащий в ладони сломанного римского орла и политый кровью хлебный колос, был изображен на одной из уцелевших частей, пылающие странным, неестественным огнем корабли были на других.

Тяжелые тома в кожано-свинцовых переплетах, полураскрытые, сброшенные с полок, внахлест и горками валялись на полу, под нервным биением потревоженных светильников остро отсвечивали, переливаясь цветами, рукописные и печатные буквы. Торопливо нагнувшись и подтянув к себе тома, немецкий офицер, а вслед за ним и некоторые из нас, опустившись на колени, быстро листали тяжелые пыльные кодексы – изображения диковинных крепостей и осадных машин, невиданных небесных созвездий и чудовищных огромных рыб шли вперемешку с вырванными и испоганенными страницами, ударами ножа были искромсаны переплеты. Быстро попеременно подтягивая к себе тома, бегло просматривая длинные витиеватые названия на разворотах и титулах, немецкий офицер, бросив очередной том, быстро посмотрел на Вагаскова – просматривавший то же самое в книгах, удержавшихся на полках, тот медленно отрицательно покачал головой.

Распахнутые двери анфиладой вели вдаль и вниз, как бы на нижний этаж; переступая через книжные завалы, стараясь не наступить на разостланные, видимо, вырванные из книг развернутые карты, несшие на себе изображения каких-то странных, невиданных материков, один за другим мы спустились в следующий, нижний зал. Странно давящее, словно душащее пространство, такие же тусклые светильники на стенах, плотно упакованные на полках тома расчетов и чертежей, запыленные, никем не оскверненные и не потревоженные модели в стеклянных кубах на столах и ящиках – с трудом оторвавшись от модели невероятно грациозного, стремительно-хищного какого-то фантастического невиданного корабля, немецкий офицер подошел к расстеленному на столе чертежу, в котором, присмотревшись, я уловил схему какой-то новой, избирательно всплывающей магнитной мины; какое-то нарастающее чувство смертельной тоски и тревоги не давало смотреть на тщательно выполненное изображение, что-то щемящее, полное тяжести, полузабытых слез и дальнего, необоримого, прогорклого зова охватывало душу – отшатнувшись и оглянувшись на остальных, в растерянности и тревоге разбросанных по комнате, я перевел взгляд на немца и Вагаскова – отвернувшись от всего, что видели, уже спустившись вниз по нескольким следующим ступеням, они стояли перед закрытыми дверьми, ведущий вниз дальний угол зала был скудно освещен; достав фонарик и осветив замкнутые двери, немецкий офицер, на секунду замерев, не поворачиваясь к Вагаскову, выключил фонарик.

– Это здесь. Этот рисунок… Это руны Вотана.

Мгновение повисло в молчании. Еще секунду помедлив, внезапным пинком ноги распахнув двери, немец вошел, Вагасков шагнул следом, мы двинулись за ними.

Маленький, так же тускло освещенный зальчик был полузатоплен, мутная зеленая чуть плещущаяся вода наполовину скрывала квадратный гранитный постамент, на котором покоилась книга в переплете, который когда-то, наверно, был кожаным – наполовину съеденный кислотой и плесенью, он накрывал страницы рыхлой, расплывшейся массой. Попробовав перевернуть его, немец медленно отвел руку – намертво слипшиеся, насквозь проклеенные сыростью и гнилью страницы вместо букв были пропитаны размытыми, слившимися цветными разводами. Попробовав подцепить и перевернуть еще несколько страниц, немец открыл нашему взгляду то же самое. Мгновенье помолчав и сплюнув, он снял фуражку и вытер лоб.

– Проклятье, – сказал он, – тут не помогут даже друзья археологи.

– Нет, – внезапно сказал Вагасков, – не торопись. Это не все. Это не может быть все.

Низко склонившись над книгой, вынув из кармана перочинный ножик, острым лезвием пытаясь отделить, отслоить страницу за страницей, срываясь и начиная все заново, он прорезал, срывал и вновь, прорезая, перелистывал склейку за склейкой, слой за слоем, спина его каменела, руки подрагивали, бумага тянулась и рвалась, один за другим глазам открывались лишь слои все с теми же слипшимися разводами. Распрямившись, закрыв нож, Вагасков сунул его в карман.

– Ты прав, – сказал он, – наверно, это действительно все.

– Чертова девка, – сказал немец, – ладно, обойдемся своими силами.

Несколько мгновений прошло в молчании. Чуть слышно вода плескалась у постамента.

Нагнувшись, скорее устало-машинально, чем имея в виду что-то конкретное, Вагасков перевернул толстую спайку страниц, до конца книги, на правой стороне разворота оставалось совсем немного. Мгновенье, нависнув над страницей, он стоял согнувшись.

– Включи фонарик, – внезапно сказал он.

Быстро достав фонарик, немец нажал на кнопку. Вагасков распрямился. Молча, держа в овале света почти долистанную книгу, они смотрели на раскрытые страницы.

Черные, в бахроме тления, среди все тех же пятен и разводов, чуть искаженные, но отчетливые, из страниц прорастали буквы.

…уничтожьте, отключите, погасите болотный огонек разума, этот бессильный ложный свет, слушайтесь лишь страстей своих и не бойтесь того, к чему они вас приведут…

…доверься зову, и он приведет тебя туда, куда не досягнет ни слово, ни мысль…

…оказавшись в Полях Безумия, вы не узнаете, в какую сторону идти. И никто не подскажет вам. Лишь голос сердец прошепчет то, что, быть может, будет услышано. И если нет, то в полях этих вы будете блуждать до избавления, которым будет смерть.

…лишь на дальнем краю Полей Безумия забрезжит свет престола Вотана…

Твердь

Клоака

Бесшумно шевеля губами, раз за разом шепча, словно заучивая надпись наизусть, немец стоял над книгой. Наконец, словно решившись, быстро нагнувшись, он перелистнул страницу. Следующий разворот был чистым и абсолютно сухим. Лишь три надписи твердо и отчетливо проступали на нем.

Вечер безумия

Ночь истины

Утро истребления

Словно чем-то обескураженный, немец, казалось, чуть невольно повернулся к Вагаскову.

– Что это?

Мгновенье Вагасков сухо смотрел на надпись.

– Я думаю, это то, что нам предстоит.

Мерно падали капли с изгибов изъеденных стен, плескалась вода.

Словно не в силах додумать какую-то мысль, неожиданно и резко решившись на что-то, немец быстро повернулся к Вагаскову.

– Что ты чувствуешь?

Подняв глаза от книги, невидяще Вагасков смотрел на изъязвленную сыростью, растекающуюся черную стену.

– Я чувствую несчастье людей. И я не знаю, как им помочь, и от этого их несчастье становится и моим.

Лицо немца прорезала горькая усмешка.

– Глупый, чувствительный, слепой славянин. Я чувствую, как мокрая, ничтожная, никчемная мерзость пытается застить мой взор и заступить мне путь. И я чувствую силу, чтобы низвергнуть ее.

Словно исцеляясь от какой-то напасти, он передернул плечами.

– Довольно. Ненависть к ничтожеству будет нашим компасом. Идемте. Этот путь наш, и мы проложим его. Девка была права. Больше нам нечего здесь делать. Идемте отсюда.

Быстро повернувшись, он вышел из комнаты, за ним потянулись другие. Нагнувшись, Вагасков быстро перелистал книгу. Оставшиеся страницы были пустыми. Закрыв ее, он вышел, я последовал за ним.

Быстро пройдя через нижний и разгромленный залы, мы вышли на улицу, буря, казалось, утихла – лишь в отдалении грохотал гром, дальним отсветом полыхнула молния, дождь падал на землю серым, нудным, равномерным потоком. Пустая улица была перед нами; услышав неожиданный грохот, я повернул голову – из-за угла, звеня стеклами и мелко сотрясаясь на рельсах, медленно к нам ехал старый, обшарпанный пустой трамвай – никого не было в будке водителя; присмотревшись, лишь сейчас, когда бурлящая вода ушла с мостовой, я заметил врезанные в асфальт рельсы. Монотонно и равномерно, как во сне, поравнявшись с нами, он остановился, двери были открыты. Заторможенно и изумленно глядя на него, как и все мы, немец, лишь мгновенье поколебавшись, быстро поднялся по ступенькам, остальные последовали за ним.

Мелким толчком трамвай тронулся с места, постепенно ускоряясь, тряся стеклами, почти не сворачивая, он пронесся через несколько залитых водой улиц, дома оборвались, потянулись бетонные заборы, пустыри и заброшенные, с выбитыми стеклами строения промзоны; словно не обращая внимания на страшное, чуждое, не нуждающееся в трамвайной сети окружение, трамвай несся вперед; мимо каких-то бетонных будок, упавших столбов, брошенных котельных, резко заскрежетав тормозами, он вынесся на черный заболоченный пустырь; все те же люди с дергающимися лицами и глазами, обращенными внутрь себя, скученно, массой, в мгновенье подбежав, наполнили трамвай; не обращая внимания на первый отпор, словно не заметив его, по пятеро, по шестеро навалившись на каждого, скрутив запястья цепями и проволокой, они вытащили нас наружу; спотыкаясь в грязи, невидяще волоча куда-то, они вытолкнули нас на вязкое, заваленное хламом, замусоренное поле, какие-то странные люди в нелепых диких брезентовых нарядах, вооруженные словно взятым из разгромленного исторического музея оружием, темной массой двинулись к нам; мгновенно развязав нам руки и так же в миг, словно исчезнув, конвоиры что-то бросили под ноги стоявшим впереди немцам, быстро нагнувшись и развернув брезентовый сверток, один из немцев быстро ошеломленно повернулся к остальным – под каплями дождя, тускло отсвечивая сталью, в драном брезенте лежала груда тонких, отточенных средневековых мечей.

Подняв голову, я огляделся – наваленная ярусами груда ящиков, коробок, каких-то ломаных разбитых металлических агрегатов круглым амфитеатром окружала нас, кое-где, на нечеловеческих искореженных сиденьях люди с дергающимися лицами неподвижно сквозь дождь смотрели на нас. Быстро расхватав мечи, немцы и наши, полукругом, увязая в черной жиже, сгрудились, ожидая удара – беспорядочно наскочив, действуя копьями, палашами и мечами, нападавшие кажется кого-то ранили, рубанув кого-то по руке, увидев кровь, с каким-то странным болезненным подъемом, чувствуя плечо кого-то из немцев и нашего торпедиста с другой стороны, подняв меч, я ждал нового наскока – нападавших было в несколько раз больше, но сразу, по тому как они двигались, по тому, как обращались с оружием, видно было, что это были те же безумцы, что сидели на трибунах; полуобернувшись, видя как медленно, волочась, спотыкаясь, нападающие с двух сторон пытаются обойти нас, Вагасков дернул за рукав немца.

– Это комедия! Сбиваемся в круг и отходим к выходу – пока они не окружили нас.

Закрыв глаза, со струями дождя, текущими по лицу, беззвучно шевеля губами, словно в молитве, внезапно раскрыв глаза и сверкнув болезненными, расширенными зрачками, сбросив руку Вагаскова, на мгновенье застыв, оскаленными клыками сверкнув в дернувшейся улыбке, немец, сделав несколько быстрых шагов, вскинутым мечом ткнул вперед.

– Нет! Туда! Туда, где их больше, где они неистовей! Это – путь. Я знаю.

С сомнением бросив взгляд на него, мгновенье помедлив, быстро посмотрев кругом и нехорошо улыбнувшись, Вагасков, сплюнув, острием меча коротко указал в сторону надвигавшейся черной массы.

– Североморцы! – За мной.

Единой массой, подняв мечи, мы бросились вперед; увязая в грязи, с разбегу врезавшись в брезентовых людей, больше массой, чем ударами клинков, мы сбросили передние ряды на землю; вслепую ткнув кого-то клинком, получив удар откуда-то сбоку, споткнувшись, я оказался на земле, чьи-то ноги и тела замелькали надо мной; поднимаясь, снова получив удар сбоку, искупав меч в грязи, опрокинутый на спину, в на мгновенье открывшемся просвете к небесам, вверх, сквозь на миг словно расступившиеся потоки дождя, я увидел, как на нависавшем над нами в воздушной выси обрамленном фигурным гранитом балконе одетые в полупрозрачные, летучих материй платья грациозные женщины, легко опершись на ограду, смотрят на нас.

Перевернувшись и вскочив, я кинулся вдогонку пробивавшимся, Вагасков и немец, вырвавшись вперед, в тесноте пытаясь рубить наотмашь, кулаками, в которых были зажаты эфесы, разбивая зубы, тараном двигались, прокладывая путь остальным; полуобернувшись и отмахиваясь клинками, задние несколько человек на расстоянии клинка держали преследующих; наступая на чьи-то тела – поваленных или убитых, порываясь вперед, несколько раз ткнув наугад в сливающуюся мешанину брезентовых туловищ, на мгновенье подняв глаза, я увидел взлетающую вверх грязную щебневую дорожку, переваливая через борт амфитеатра, она вела куда-то дальше; явно тоже видя ее, немец с Вагасковым и державшиеся к ним к плечу плечо старпом и кто-то из немцев, раня и отпихивая противостоящих, врезаясь в их груду, на мгновенье заставили ее расступиться; ринувшись в просвет, уже не обращая внимания на удары в спины, увязая в расплывающемся щебне, мы выкарабкались наверх – плохо видное в усилившемся дожде нагромождение каких-то бетонных будок и трубопроводов чернело впереди.

Несясь по захламленной земле, свернув за угол какой-то недостроенной конструкции, на мгновенье мы сгрудились, оглядываясь в дожде, некоторые попадали – железнодорожные пути были под ногами. Сделав несколько шагов вперед, отчего-то очень уверенно глядя в какую-то сторону, немец быстрым тычком меча указал путь; бросившись за ним, сквозь дождь, пронесясь шагов сто, взлетев по размытой гравиевой насыпи, мы оказались на растреснутой бетонной площадке – старый приземистый паровоз с платформой и вагоном стоял под заржавленным просевшим навесом; едва не сорвав дверь будки машиниста, боцман исчез внутри, кто-то из немцев кинулся за ним, подбежав и заглянув через болтающуюся дверцу, я увидел, как зажженный факел боцман бросил его в открытую шуровочными дверцами топку, немец лихорадочно крутил вентиль форсунки, топка озарилась оранжевым всполохом; встав цепью вокруг состава, подняв мечи, ожидая нападения догонявших, с поднятыми мечами мы стояли под дождем, дождь лил, закручиваясь под ветром, усиливаясь, никого не видно было в пелене воды, ничьи головы не поднимались над краем площадки; услышав за спиной медленное чуханье, опустив меч, я забрался на платформу, извалянные в грязи и кое-где окровавленные, остальные полезли следом, то ли издевательски, то ли в припадке лихачества кто-то из находившихся в будке дал гудок; усмехнувшись, немец, еще стоящий с опущенным мечом на площадке, забрался на платформу, стоявший чуть поодаль Вагасков – в эпической позе клинком в землю, сложив руки на эфесе, – устало оглянувшись, залез следом, чуханье ускорилось, поезд тронулся с места. Черные постройки города поплыли мимо. Опрокинувшись на спину, положив рядом с собой меч, чувствуя лицом вертикально рушащиеся капли, я закрыл глаза.

Паровоз шел вперед, мерно стучали колеса. Поняв, что на какое-то время забылся сном, подняв голову, зачем-то машинально нашарив лежавший рядом меч, я огляделся. Ровное серое пространство сквозь спины сидевших рядом проплывало мимо. Потянувшись, я придвинулся к краю несущейся платформы – ровная, плоская, до горизонта пустынная местность текла кругом, ни деревьев, ни ростков зелени, грязно-желтая растрескавшаяся земля, изборожденная ветвящимися, бесконечно переходящими друг в друга изломами и расколами трещин, неслась у края платформы и бесконечной мертвенной плоскостью стояла вдали, сушь и неожиданные мгновенные наплывы то вязко-теплого, то просто горячего воздуха овевали лицо, дождя не было, низкие серые облака плыли вровень с платформой, казалось, не отставая, куда-то двигаясь вместе с ней; паровоз ускорил ход, мгновенно вспыхнувшая серо-черным частоколом какого-то мертвого кустарника короткая поросль чего-то растительного пронеслась мимо, крик несуществующей птицы, на самом деле бывший каким-то шумовым трюком летящего вперед и навстречу воздуха, сшибающихся над нами горячих воздушных масс, на мгновенье ударил в уши, вновь поплыло мертвенно-желтое пространство, темными переливами серого и грязного, закопченно-золотого понеслась, заиграла плоскость.

– Река, – сказал кто-то из немцев.

Взглянув вперед, я увидел узко тянущийся, тонкой каменной лентой устремленный вперед мост наподобие виадука, несколько мгновений спустя голубая полоса воды заблестела поперек пути, паровоз чуть сбросил ход, по узкой одноколейке моста без ограждений мы неслись вперерез широкой реки, многочисленные старые, проржавевшие корабли, теснясь, никуда не двигаясь, перегораживали русло, стоя почти впритык, грязно отсвечивая закопченной кривизной труб, ржавой шершавостью палуб, они шатко продвигались под нами, какие-то люди копошились кое-где среди нагроможденного, умирающего железа, сгорбленный, изможденный парень в запятнанной грязью тельняшке, подойдя к гнилому ограждению палубы, вылил ведро воды за борт, грузный на костылях моряк, мгновенье спустя, на палубе другого парохода, задрав голову, смотрел на нас снизу вверх.

Река оборвалась, мост слился с плоскостью, вновь потянулись мертвые, выжженные поля, ненадолго вновь опустившись на теплое железо платформы, видя над собой низко сгустившиеся, придвинувшиеся тучи, потревоженный каким-то движением, я вновь поднял голову – широким охватом, неровной, черно-зубчатой лентой что-то поднималось на горизонте; прикрывая глаза от пыли, сидевшие рядом всматривались в приближающиеся плотно-неровные нагромождения, вытащив откуда-то бинокль, один из немцев, щурясь, несколько мгновений смотрел в сдвинутые окуляры.

– Город, – сказал он.

Приподнявшись, все смотрели вперед.

Ударом хлыста острый прямой путь рассекал равнину, тяжело, стремительно сквозь летящий то теплый, то горячий воздух приближались постройки; грузно-расшатывающе, вписавшись в какой-то ускоряющийся ритм, завибрировала платформа, поезд наращивал ход, промелькнули мимо высохшие русла речушек, какие-то мелкие, покосившиеся постройки – рваные следы обиталища человека, грязными, прерывистыми лентами вдоль полотна потянулись сбитые, полуасфальтированные дороги, первые дома пронеслись мимо; чуть сбавив ход, паровоз тащил платформу мимо стеснившихся, невзрачных, густо насаженных зданий, люди согнуто, не обращая внимания на поезд, брели по улицам, едва различимый запах странной жирной гари исподволь, понемногу наполнял воздух.

Круто завернув по изогнувшейся рельсовой ленте, быстро протиснувшись между массивных черных пяти- или шестиэтажных построек, внезапно оказавшись на открытом пространстве, со скрежетом замедляя ход, поезд остановился посередине площади, никаких других рельсовых путей не было рядом, ни вокзальных, ни иных громоздких зданий не возвышалось вокруг, обычные старые, ветхие трех-четырехэтажные жилые здания виднелись по окружности, какие-то странные деревянные конструкции, так же по периметру пространства, с суетящимися рядом людьми виднелись вокруг; спрыгнув с платформы, разминаясь, оставив на ней ненужные мечи, на несколько мгновений мы столпились возле платформы; кто-то что-то прокричал, покрывая шум, на незнакомом языке, что-то разом зазмеилось дробящимся красным у деревянных сооружений, возрос всеобщий странный круговой человеческий шум, что-то завизжало и затрещало – мгновенье и страшными столбами искрящих, дымящихся, рвано взвихренных огненных жаровен запылало пространство вокруг, побледнев, с мертвенно полураскрытым ртом один из немцев сквозь круглые очки смотрел на пылающие, дергано бьющиеся кострища.

– Да ведь это…

На расстоянии броска стрелы, повсюду, вокруг нас, в широко разложенных, высоко, густо сваленных дровяных развалах горели люди. Примотанные к столбам, с локтями, заломанными за поперечины, кое-где уже целиком скрытые бьющим вверх пламенем, где-то еще видные по пояс, так, что можно было сквозь рвущиеся вверх языки пламени различить толстые ободы веревок вокруг туловищ, они как-то неотчетливо мелко шевелились вдали, казалось, чуть подергиваясь, как подергивается рыба, выброшенная из корзины рыбака на широкий дощатый стол или на землю, крики, какие-то странные, разрозненные, словно беспорядочно перекликающиеся крики, почти тонущие в ровном, спокойном шуме толпы, казалось, не от костров, а откуда-то из нездешнего пространства, из воздуха, как бы случайно и неуместно доносились до нас, на мгновенье чей-то необычно звонкий, сильный голос выделился и зазмеился над площадью, резко оборвавшись, он уступил место обычному, беспорядочно прореживаемому дальними ровными кликами ропоту.

С побелевшим лицом Вагасков сделал несколько быстрых шагов к, казалось, ближайшему из кострищ, словно спохватившись, метнувшись назад и схватив меч, он побежал к нему, немецкий офицер, с самого начала выхвативший меч, кинулся за ним; похватав с платформы мечи, мы помчались за ними следом. Мгновенье, еще мгновенье, отделяющее нас от глазевшей толпы, расталкивая людей в спины, людей, стоявших сначала рассеянно, затем густо, затем еще гуще, удары мечами в спины глазеющих, толпа, вздрогнув, что-то ощутив, подавшись в стороны, раздвинулась – огромный помост из дров, большая часть которых еще даже не была пущена в ход, огненный столб в черном, закручивающемся обрамлении густеющего, рвущегося дыма, уже ничего не видно было в самом верху, ни головы, ни плеч не проступало через бьющую вверх черно-красную завесу, не обращая внимания на нас, человек в длинной сутане, подвязанной веревкой и засученными рукавами, размеренно, двузубыми вилами подбрасывал поленья в кострище.

Ударив его мечом поперек плеча, подлетев к пламени, отшатнувшись, кто-то из немцев, добежавший первым, с растерянно мечущимися глазами обернулся, костры горели кругом; подбежав и сгрудившись, так же бессильно оглядываясь, мы стояли возле пожарища. Костры горели кругом, уже никаких криков не было слышно, только все так же заторможенно, словно с привычной дисциплинированной выучкой и терпением, смотрели на все люди, казалось, даже с привычной ленцой, как на прошедшее пик своей завлекательности зрелище, кое-кто уже потянулся прочь, вокруг было словно исчерпавшее себя, ровно довершавшееся представление, сквозь редеющую толпу были видны чьи-то неспешно удалявшиеся спины. Монахи по одному и группами возились у ровно и безмолвно пылающих факелов, кто-то, словно спохватившись, иногда подбрасывал в убывающее, как ему, возможно, казалось, пламя еще дров.

– Девушки, – вдруг прошептал кто-то из наших, разгромленно глядя кругом, – там только девушки.

Заторможенно я оглянулся – белая кучка тонких женских рубашек, похожих на девичьи ночнушки, неряшливо разбросанная, светлела сквозь стелющийся дым чуть поодаль от линии костров; посмотрев на ближайшее пылающее, такое же длинной полудугой бьющее дымом сооружение, я, как мне показалось, увидел там такую же стопку белеющего, рассеянно брошенного, оставленного белья.

Рванувшись к ближайшему из стоявших рядом монахов, кто-то из наших, тряся его за ворот сутаны, что-то надрывно крича, спрашивал его; бьясь щеками, беспорядочно пытаясь вырваться, тот что-то бормотал на незнакомом языке. Ударив мечами еще нескольких, повалив, немцы пытались чего-то добиться от них; крутясь на асфальте, что-то так же неразборчиво, непонятно вереща, по-детски отбиваясь, те беспорядочно вертелись под ударами.

– Смотрите, – бледнея, сказал Вагасков, – это везде.

Резко повернувшись, в просвете между пылающими длинными дугами, в белизне уходящего вдаль широкого проспекта, сквозь рассеянные фигурки людей я увидел вдали утопающее в дыму, такое же пламенеющее сооружение, черной зерновой икрой люди, чуть различимо шевелясь, копились у него.

Осунувшийся лицом, уткнув меч в асфальт, немецкий офицер, отрешенно-мертвенно щурясь, бегло посмотрел кругом.

– Это не может быть просто так, – сказал он, – это не бывает, не происходит просто так. Этим кто-то руководит. Этим откуда-то кто-то какая-то мразь руководит.

Вздрогнув, каменея лицом, каким-то быстрым рваным жестом он что-то показал своим; кинувшись, схватив какого-то из все так же бессмысленно толпившихся рядом монахов, двое немцев с заломанными руками подвели его к нему.

– Кто твой начальник, – спазменно, неотрывно прямо глядя ему в лицо, спросил немец. – Кто у вас главный. Назови, кто у вас главный, скажи место и имя, назови, кто руководит мероприятием.

Растерянно пуча глаза, беспорядочно глядя по сторонам, монах что-то быстро бормотал на незнакомом языке.

– Не хочешь говорить? – мгновенье заторможенно, казалось бы, даже с интересом немец смотрел на монаха. – Я понимаю. Ганс, воткни ему меч на дюйм в брюхо.

Не медля ни секунды, стоявший рядом немец ударил монаха острием меча в живот. Попик заверещал.

– Кто твой начальник, – мертвеющим ровным голосом повторил немецкий офицер. – Назови имя и место расположения. Кто руководит операцией.

Крича и вереща, бессильно вырываясь, монашек по-прежнему что-то лепетал на неизвестном странном языке.

– Не хочет отвечать, – сказал немец, – понятно. Ганс, еще на дюйм.

Быстрым коротким толчком Ганс вдавил еще чуть глубже меч в живот монаха.

– Это там! – с коротким визгом, сгибаясь, машинально хватаясь за воткнутый меч, режась и отдергивая руки, с ужасом увидев уже заметно закапавшую на асфальт кровь, закричал монашек. – Это там, там!

– Где?

– Там! Это там! В Храме!

– Ну понятно, – кривясь лицом, чуть заметно рвано улыбаясь, немец посмотрел в дымящийся переулок. – Там, где же еще это может быть. Конечно, в Храме. – Отворачиваясь, он коротко бросил взгляд на монашка, – поведешь, покажешь.

– Он может сдохнуть по пути, – ровно сказал Ганс.

– Ничего, дойдет, – еще на мгновенье бесстрастно немец обернулся к монашку, – пока не доведет, не отпустим.

Выдернув меч, рванув монашка к себе за ворот, Ганс толкнул его в спину; шатаясь, оставляя красный след, монашек побрел по асфальту, подняв мечи мы двинулись за ним. Подталкивая монашка в спину, чтобы шел быстрее, выбравшись с жирно чадящей площади, мы шли ветвящимися переулками, пустота и бедность, протянутые поперек улочек веревки, серо-черные сгустки сушащегося белья застилали небо, черные зияющие пустоты дверей и подворотен, стершийся булыжник, неровный, заставляющий спотыкаться, бледные, безжизненные лица в окнах невысоких этажей и мансард, чадящий, блеклый, бедно выбивающийся дым готовящейся скудной горько неприятной пищи.

Свернув в какую-то новую улочку, пройдя половину, что-то увидев впереди, мы ускорили шаг – уже не следуя за ним, а волоча за собой монашка, спотыкаясь, мы почти выскочили на перекресток – в двух шагах от скрещения улиц и поваленных лавок зеленщиков, на обсаженной чахлыми деревцами маленькой площади, вокруг высоко возведенного струганного креста, все те же мелкие суетливые монашки, торопясь, возводили нагромождение из хвороста и толстых обсушенных поленьев, в вышине, высоко и страшно привязанная к кресту, с заломанными за поперечину локтями и связанными руками, с ногами, намертво прикрученными к перекладине, бледная худенькая девушка с черными, чужой, грубой рукой затянутыми в узел волосами, с криво насаженным на голову грубо размалеванным колпаком, извиваясь, дергаясь, что-то прося и крича, дергала головой, рвясь, поворачиваясь то вбок, то к небу; огонь растопки чуть поодаль от почти возведенной у подножья креста поленницы поигрывал в черном ржавом ведре; сгибаясь и двигаясь равнодушноразмеренно, монашки обкладывали дровяной постамент хворостом.

Дернувшись вперед, сбив ближайшего, стоявшего согнуто спиной монашка с ног, вслепую рубанув следующего, с выпрыгивающим из груди, ноющим сердцем я кинулся к дровяному постаменту; попробовав приподнять наваленную груду снизу, бессильно рубанув ее мечом, откинув меч, лихорадочно сгибаясь и разгибаясь, подхватывая поленья, я откидывал их в стороны; побросав мечи, раскидывая хворост, выдергивая и разбрасывая поленья, несколько человек присоединились ко мне; подойдя, по разъезжающимся поленьям карабкаясь вверх к примотанным веревкам, срываясь и взлезая снова, Вагасков, поднявшись, наконец, наверх, рубанул точно отмеренным ударом по сгустку веревок, освобожденные от пут худые ноги девушки повисли в воздухе; вцепившись в столб, ногами обхватив его, кто-то из немцев, вытянув руку, на пределе усилий двигая ею вперед-назад, острием меча перепилил веревки, стягивающие руки; сорвавшись с вывернутой рукой, мгновенье повисев на недопиленной веревке, своим весом порвав ее, девушка рухнула в нагроможденье хвороста и дров, подбежав и оттащив ее, наши и немцы, придерживая ее, пытались дать ей пить из фляг, запрокинув голову, девушка, что-то беспрестанно произнося, плача, дергала шеей.

Быстро оглянувшись, увидев невольно дернувшихся к ней мужчину и женщину, почти силой подтащив их, старпом и кто-то из немцев, глядя как эти двое, подхватив девушку, то ли потащили, то ли повели ее прочь от креста, с поднятыми мечами двигаясь следом и оглядываясь на сгрудившихся и тупо-обеспокоенно провожавших их взглядами монашков, довели всех троих до переулка, постояв там некоторое время, глядя тем троим вслед и увидев, кажется, как они скрылись где-то в переулочной тесноте, они вернулись к нам, боцман и Ганс, перевернув ведро с растопкой, топтали сапогами тлеющие веревки и прутья. Отыскав и подняв свой меч, я оглянулся – проводник-монашек, раскинув руки и глядя в небо, бессмысленно хлопая глазами, лежал на спине, слепо глядя на него немецкий офицер, опираясь о эфес воткнутого в пыль меча, стоял рядом. Подойдя к какому-то из монашков, кто-то из немцев размахнулся и зарубил его. Рванувшись вперед, он вытащил за ворот стоявшего рядом.

– Не поведешь нас к храму, – срывающимся голосом сказал он, – будешь следующим.

С измятым, дергающимся лицом монах посмотрел на него.

– Да-да, – сказал он, – конечно.

Путь, снова путь через изломанные, вихляющие, ныряющие в подмостные рытвины, черные, смердящие улочки, пройдя через запесоченный, засаженный ломкими бледными деревцами скверик, выбравшись на длинную, запруженную дергающимися, пугливыми людьми торговую улицу, мимо нищих лотков и криво сколоченных прилавков с пыльной снедью и бедным бесцветным хламом, ускорив шаг, на шершавой грубо вымощенной площади разогнав толпу монашков, только начинавших сооружать изогнутую сложную конструкцию со сваленными громоздкой грудой свежесколоченными крестами, и освободив стайку примотанных цепями к тележке трясущихся в белых застиранных полотняных рубашках девушек, выйдя на прямой, без деревьев, продуваемый пыльными ветрами проспект, вдалеке, в окружении грубых, массивных, казалось, сложенных из плохо отесанных камней зданий мы увидели Храм.

Черный, трехглавый, с нагромождением вырастающих в эти три обращенных к небу острия скосов, фасадных розеток и башенок, с тремя вороньи торчащими распяленными крестами, грубо и грязно он нависал над площадью. Поднявшись по волнистым, местами выщербленным ступеням, в высоком шумном зале растолкав толпящихся монахов, вслед за поводырем поднявшись на третий этаж, через обшитую красным с золотом бархатом галерею мы подошли к высоким, в два человеческих роста дверям. Внезапно взвизгнув и метнувшись куда-то в сторону, так, что никто за край сутаны не успел схватить его, монашек, задрав руками полы сутаны, бросился к лестнице и в мгновенье ока скатился по ней; секунду помедлив перед дверями, навалившись, помогая себе тычками сапог, мы распахнули их; оставив их за собой распахнутыми, мы вошли. Огромный кабинет был впереди, в дальнем конце его за таким же огромным столом низенький пузатый человечек в сутане, отороченной золотом, сидел и что-то писал. Быстро подойдя к столу, с поднятыми мечами мы окружили его; подтащив массивное золоченое кресло, немецкий офицер сел в него и, сложив руки на столе, несколько мгновений обдумывающе-пристально смотрел на человека.

– Значит, сжигаешь женщин, – бесцветно сказал он.

Не обращая внимания ни на него, ни на нас, человек, мерно макая перо в чернильницу, все так же писал.

– Так хочет бог, – так же бесцветно, не поднимая головы, произнес он.

– Я – твой бог, – сказал немец. – От этой секунды и до твоего смертного часа. И вот тебе моя божья воля. Ты сейчас же подписываешь приказ своим мерзавцам о прекращении казней, а я, твой бог, решаю – умрешь ты после этого в мучениях или быстро и безболезненно. И решай быстрее, чтобы я не выбрал вариант, который меньше всего тебе понравится. Ты хорошо понимаешь меня, ублюдок?

Бесстрастно дописав строку и отложив перо, человек, так же невозмутимо, сложив ручки на животе, откинулся в кресле.

– А вы ведь не за этим пришли, – спокойно сказал он. – Я знаю, кто вы такие и куда идете. Прекратить казни? Прекрасно. Я сейчас же подписываю приказ о прекращении казней – отныне и впредь, а вы остаетесь здесь навсегда. Устраивает такой вариант? Есть другой – мы оставляем все, как есть, а я указываю вам, как и куда двигаться дальше. Точнее, даю вам шанс. И какой вам больше нравится?

Глядя на потемневшее лицо немца, человек улыбнулся.

– Подумайте, подумайте. Нет, «подумайте» – неправильное слово. Как там написано в книге, что вы прочитали: «Погасите болотный огонек разума, прислушивайтесь к своему сердцу». Ну и что ваше сердце подсказывает вам?

– Мое сердце подсказывает, – быстро сказал Вагасков, – зарубить тебя сейчас же.

– Вот видите, – сказал человек. Он вздохнул. – Нежное, чувствительное сердце славянина. Он повернулся к немцу. – А что подсказывает ваше? Вы готовы все сделать по подсказке его сердца?

Окаменев лицом, несколько мгновений сидя неподвижно, немец тяжело поднял глаза на человека.

– Нет, – сказал он, – не готов. Извини, Александр.

– Вот видите, – удовлетворенно сказал человек. – Страстное, но хладнокровное сердце арийца подсказывает несколько иное решение. Видите, как все непросто. А точнее, почему непросто? Вот весы. Я сделал движение – положил гирьку на чашу весов. Я сказал – а где ваша гирька? – уравновесьте. Вы прислушались к себе и положили свою гирьку. Все просто.

– Зачем ты сжигаешь женщин, – не глядя на него, сказал немец.

Человек пожал плечами. – А это вообще не мой выбор. «Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во мне, тот приносит много плода; ибо без меня не можете делать ничего. Кто не пребудет во мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет – а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» – учили в школе, пока ваш фюрер не запретил религию и церковь? Каждый делает свое дело на своем месте, и каждый идет своим путем, как вы сейчас. Или вы больше не хотите идти своим путем?

– Чего ты хочешь, – все так же не глядя на него, спросил немец.

– Так как же девушки? – доброжелательно поинтересовался монах. – Пусть сгорают?

– Чего ты хочешь, – повторил немец.

Человек покрутил пальцами. – Не важно, чего я хочу, да и не ваше дело, чего я хочу. Вы же, наверно, поняли – это испытание. А чего требует испытание от вас – ну, вероятно, жертвы. Хочешь достичь цели или, по крайней мере, двигаться к ней дальше – принеси жертву. Опять-таки все просто. Вопрос только в том, способны ли вы принести жертву.

– Какую жертву? – спросил немец.

– А я не знаю, – спокойно сказал человек. Черты лица его внезапно огрубели, несколько мгновений он презрительно-отрешенно изучал нас, переводя взгляд с одного на другого. – Но мы сейчас узнаем. Идемте.

Резко он встал; гремя связкой ключей, выйдя из-за стола, быстро отперев неразличимую с первого взгляда дверь в стене, не оглядываясь, он пошел по коридорчику и узкой витой лестнице за ним, ведущей вниз; двинувшись вслед, несколько минут, горбясь и сжимаясь на тесной, узко завинченной лестнице, мы шли гуськом за ним, почти на ощупь различая под ногами неровные, разной высоты ступени; оборвавшись, ступени привели к узкому, плохо освещенному коридорчику, подойдя к еще одной тяжелой стальной, почти бункерной двери, человек с усилием откатил ее, вслед за ним мы вошли в сводчатый, освещенный факелами зал. Спины монахов были впереди, расступившись по окрику человека, стоявшие поспешно отошли к стенам – длинноволосая и белокурая женщина ослепительной красоты обнаженная была цепями прикована к косому X-образному кресту, ноги ее с фигурно закругленными, мелкой лепки пальчиками чуть не доставали пола. Опустившись на колени, низко согнувшись, человек поцеловал ее пальцы.

– Встаньте, – глухо сказал он, не оборачиваясь.

Быстро подбежавшие монахи, не грубо, но настойчиво подталкивая, поспешно выстроили нас в линию перед распятой.

Весело смеясь, женщина, поверх спины сгорбленно согнувшегося человека смотрела на нас. Глаза ее, беспечно и отрешенно сияющие, вспыхнули новым светом; несколько раз резко дернув головой и что-то прокричав на незнакомом языке, она, лихорадочно напрягаясь и безотчетно дергаясь и сотрясаясь всем телом, бешено забилась, словно желая вырваться из пут, короткая фраза сменилась длинным, рвано сбивающимся многословным выкриком, несколько раз надсадно повторив последние несколько слов, обмякнув телом, провиснув на цепях, уронив голову на грудь, она закрыла глаза.

Размеренно встав, человек небрежно вскинул руку.

– Этот, – отрешенно произнес он, указывая на одного из немцев, стоявшего в дальнем от меня конце линии, кажется, самого моложавого.

– И этот, – вяло передвинувшись, рука его с вытянутым пальцем указала на меня.

– Возьмите у них мечи, – полуобернувшись к немцу, бесцветно сказал человек, – и не мешайте нам поступать, как положено.

В мгновенье ока подскочившие ко мне и к молоденькому немцу монахи, твердо зажав, подвели нас к человеку.

– Там, где ты окажешься, – отрешенно, словно обращаясь одновременно к нам обоим, произнес человек, – ты волен будешь поступать, как тебе заблагорассудится. Захочешь, останешься там и будешь жить так, как тебе покажется верным и оправданным жить, захочешь – вернешься. Решать тебе. Это все.

– Как их отправлять туда? – спросил кто-то из монахов.

Человек пожал плечами. – Как, как… Через вертушку.

Плотно прижимая меня с обеих сторон, монахи повели меня из зала, долго, спотыкаясь и пригибая голову под низким, сочащимся влагой потолком, они вели меня по темному ветвящемуся коридору; выйдя, наконец, на квадратную каменную площадку, в дальнем конце которой, в высоком, от пола до потолка, кубическом вырезе стены медленно и со скрежетом двигались сверху вниз, монотонно сменяя друг друга, толстые ржавые металлические пластины, они, отпустив меня, разошлись в разные стороны.

– Захочешь вернуться, – пусто произнес кто-то из них, – придешь туда же, откуда выпадешь.

Ровно скрежеща, сверху вниз двигались пластины.

– Ну, чего ждешь, – произнес монах, – давай.

Шагнув к механизму, подгадав, пока медленно дребезжащая пластина окажется у ног, пригнувшись, я шагнул на нее. Расстояние между пластинами было меньше моего роста; обернувшись и видя, как уходит вверх пол со стоявшими на нем монахами, заменяясь вырастающей перед глазами глухой темной каменной стеной, я проводил глазами последнюю полоску света наверху и остался в полной темноте.

Мерно, со скрипом двигались пластины. Один, запертый в темной низкой, чуть подрагивавшей в движении железно-каменной клетке, я сел на пол, ожидая каких-то перемен и окончания движения, ничего не происходило, минуту, может быть, час, два часа, несколько часов, день, неделю, вечность в абсолютной тьме, мерно и дребезжаще двигались пластины; ничего не видя, так и не начав хоть что-то различать в темноте, на ощупь поняв, что стена по правую руку от меня была неподвижной и железной, а по левую – движущейся и каменной, так же как стены сзади и спереди, поняв это еще в самом начале, изверившийся в каком-либо окончании движения, ощутив животный страх и ощущение приближающейся смерти, жуткий, давящий ужас заживо похороненного, сменившийся онемением и полным равнодушием, бессмысленно и пусто, как животное, я опускался в своем узилище. Постепенно, может быть, через день, а может быть, через год ощутив, что пол подо мной начинает накреняться, а сам я постепенно начинаю сползать к правой неподвижной стене, остатками зависшего в бесконечности сознания я понял, что нахожусь внутри гигантского колеса. Отрешенно, то ли наяву, то ли заснув, то ли умерев, бесчувственно, без снов и видений, дни, годы, тысячелетия безжизненно и пусто я двигался в своей клетке, внезапно, разом выдернув меня из потустороннего полусмертно-смутного состояния, что-то в стене, привалившись к которой скрюченно я сидел, с разрывающим уши скрежетом провернулась, стена, дернувшись вбок, исчезла; рухнув в пустоту и пролетев мгновенно короткое расстояние, я упал на спину на что-то рыхлое и съеживающееся, глаза с резкой болью внезапно ощутили свет, ошеломленный, чем-то ударенный, с тяжело и мгновенно-ясно вспыхнувшим сознанием, я увидел, что лежу на куче грязных, полусгнивших ящиков и коробок.

Гигантская, кирпичная, в несколько метров толщиной, чуть изгибающаяся в вышине стена торцом была рядом со мной, уходя в высоте, казалось, прямо в небеса, в низко висящие темно-серые тучи, казавшиеся мне сейчас ослепительно яркими, так же бесконечно и тяжело, надвое деля пространство, она уходила вбок, теряясь в каком-то низком и мутном, болотно-черном тумане; с другой стороны, в отдалении, сквозь летучую, прозрачную дымку виднелось что-то смутное и вещное. Переползая, увязая в тянущемся, гнусно-влажном картоне, съезжая, скатываясь и спрыгивая, я упал, наконец, с кучи, поднявшись и ощутив под ногами вязкую, топко пружинящую почву. Чахлый, засаженный низким, умирающим кустарником пустырь тянулся прочь от стены, за ним, ближе, чем мне показалось сначала, видны были какие-то развалины, низкие, приземистые строения и тускло светящиеся редкие окошки маленьких одноэтажных домиков. С трудом выпрямившись, немного постояв, отряхнувшись и счистив, насколько это было возможно, мусор и грязь с бушлата, медленно, затекшими, плохо слушающимися ногами я побрел через пустырь, туда, дальше, к темному, тускло мерцавшему, непонятному жилью.

Мертвая земля пустыря перешла незаметно в растрескавшийся асфальт, маленькие одноэтажные и двухэтажные домики были впереди, кое-где, рассыпано и тускло светились электрические окошки, узкая, чуть извилистая улочка вела куда-то дальше в тепловатый полумрак, редкие, так же тускловатые фонарики слабо светились вдоль нее, вдали, где-то на перекрестке, у выхода из чуть выступавшего из темноты здания чуть выше других, может быть, не в два, а в три этажа, почти с изумлением я увидел выходящего из дверей пожилого, чуть сгорбленного человека. Ничего особенного вроде бы не было в нем, лишь мгновенье спустя, глядя на его неспешную, чуть сбивающуюся походку и что-то продолговатое, похожее на стопку газет, зажатое подмышкой, я понял, что так поразило меня – это был самый обыкновенный человек – не робот, не монах, не безумец, не жаждущий сражения полубезумный отчаявшийся воин – обычный, усталый, может быть, не очень здоровый человек медленно, чуть наклоняя голову, переходил через улицу. Пройдя улочкой и выйдя на тот самый перекресток, наугад свернув, я пошел между небольшими двух-трехэтажными домиками, редкие окошки все так же светили с верхних и чуть-чуть с нижних этажей, где-то, сначала вдали, потом невдалеке, почти в полуста шагах от меня через улицу перешли две чуть торопившиеся куда-то женщины.

Маленький скверик лежал справа и впереди, мельком взглянув в его сторону, не сразу осознав, что вижу, чуть приблизившись, я с изумлением смотрел на что-то непонятное, невероятное, как в детском спутанном сне открывшееся мне – неторопливо, мелко семеня, выйдя из кустиков скверика, дорогу, чуть помедлив, словно на секунду о чем-то задумавшись, переходила маленькая свинка. Дружески-овальная, со вздернутым пятачком и закрученным хвостиком, с коротенькими, быстро движущимися ножками, имевшая какой-то любознательный, доброжелательно задумчивый вид, она, разок поехав копытцем в выщерблине асфальта, тут же поправившись, перейдя улицу, на мгновенье остановилась, словно поколебавшись, куда дальше идти; вышедшая из переулка, куда-то чуть спешащая молодая женщина, увидев ее, кажется, ничуть не удивившись, проходя мимо, торопливо нагнувшись, с чуть мелькнувшей быстрой улыбкой походя потрепала по загривку и погладила ее. Помотав головой, словно отряхиваясь, свинка побежала дальше. Тускло освещаемый фонариком путь лежал впереди, пройдя сотню шагов, на подходе к все такому же двухэтажному, чуть светящему окошками дому, я чуть замедлил шаг – наискосок от подъезда, на скамеечке под легким фанерным, явно самодельно сооруженным навесом с лампочкой, подвешенной на проводе, один пожилой человек, раскрыв книжку, что-то читал другому. Сидя напротив скамейки на стульчике, тот, в потертом стареньком костюме, чуть наклонив голову, еле заметно подавшись к чтецу, как-то ожидающе положив ладони на колени, внимательно слушал. Пройдя мимо них, с каким-то странным, облегчающим чувством, словно что-то отлегло от сердца, поняв, что разбираю их речь, увидев впереди чуть покосившуюся тускловатую вывеску «Магазин», чуть поколебавшись, я вошел туда. В слабо освещенном помещении были видны прилавок и стоявшая за ним женщина, какие-то полки с чем-то трудно различимым тянулись у нее за спиной; легко подняв голову при звуке колокольчика, звякнувшего над дверью, женщина спокойно, ожидающе просто посмотрела на меня.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Что-то хотите купить?

Растерянно стоя перед прилавком, невидяще пробежав глазами по полкам, с помимо воли всплывшей откуда-то со дна души виноватой неловкостью я улыбнулся ей.

– Купить? Не знаю… Может быть, и хотел бы… Я так давно ничего не покупал… Но… Просто у меня нет денег.

– Денег? – словно бы удивившись, женщина с чуть заметной улыбкой, с на миг мелькнувшим интересом, словно чем-то невольно развлеченная, быстро взглянула на меня. – Денег не надо. Я просто вас запишу, и… А что вы хотите?

– Хочу… Не знаю… А что у вас есть?

– Есть крупа… Есть сушеный хлеб. Сахар тоже есть, но – извините, – она смущенно взглянула на меня, – сегодня по десять кубиков в одни руки. Соль…

Мгновенье, поколебавшись, не зная, что делать, я стоял перед прилавком.

– Может быть, сушеный хлеб… И сахар – если можно.

– Хорошо, – она кивнула, – я вас запишу. Как вас записать?

– Игорь.

– Игорь, – аккуратно водя карандашом в клетчатой, с чуть загнутыми от замусоленности краями тетрадке, она, записав, обернулась к полкам. – Вам завернуть?

– Да… Если можно… Заверните. – Подождав, взяв из ее рук кулек, помешкав, не зная, куда его девать, как-то пристроив его подмышкой, я невольно-растерянно взглянул на нее. – Простите… А зачем вы записываете?

– Зачем? – словно удивившись, сама в растерянности она пожала плечами. – Не знаю… Полагается записывать. – Она улыбнулась мне. – Вы еще будете заходить?

– Я?… Не знаю… Может быть… Не знаю, может быть, буду.

– Я оставлю вам муки – если будет. Может быть, будет завтра. Но вы заходите. Хорошо?

– Хорошо. – Неловко переступая с кульком под мышкой, не зная, что делать и что говорить, я улыбнулся ей. – До свидания.

– До свидания.

Зажав рукой неудобный кулек, я вышел из магазина.

Cтранное, какое-то нездешнее, давно позабытое ощущение нормальной жизни охватило меня – вот я, как все, как обычный человек иду по улице, делаю покупки, захожу в магазин – перейдя улицу, я увидел еще один маленький скверик, несколько женщин, разговаривая, сидели на скамеечке, двое стояли, около одной была детская коляска. Пройдя еще несколько переулочков, на здании на другой стороне улицы я увидел вывеску «Почта». Мгновенье поколебавшись, сам не зная зачем, я зашел туда. Полумрак, тусклый свет, стойки и окошечки, несколько женщин и пожилой мужчина около разных окошечек, расписываясь, получали какие-то свертки, что-то необычное, непонятное, такое, чего не должно и не могло быть здесь, почудилось мне в стоявшей в дальнем углу спиной ко мне женщине – нагнув голову, словно чем-то озабоченно занятая, она что-то с трудом пыталась разместить в своей сумке. Стоя, невольно замерев, глядя и понимая, что этого не может быть, и не в состоянии, не в силах уйти, я смотрел на ее плечи, на чуть согнутую спину, вопреки разуму уже что-то предчувствуя сердцем, не способный, не в силах поверить, я стоял, ожидая, когда, закончив, она повернется лицом – быстро набросив на плечо ремень сумочки, что-то держа в руке, легко она обернулась – прорезанный насквозь до сердца, чувствуя, как словно обручем сдавило горло, что-то силясь сказать, наугад, неверно я сделал несколько шагов к ней.

– Лика!..

Удивленно подняв голову, глазами не сразу найдя меня, увидев, вздрогнув, с мгновенно заблестевшими на глазах быстрыми слезами, невидяще, сжав губы, она рванулась ко мне.

– Лика!

Столкнувшись, сшибясь на полпути, сжав друг друга, прижимаясь друг к другу плечами, щеками, подбородками вжимаясь в спины друг друга, короткие секунды мы стояли, дрожа, посреди зала.

Оторвавшись, быстро глядя на меня, смахивая слезы с лица, тряхнув головой, как-то не отсюда – словно мгновенно вернувшись к другой, к той жизни, – улыбаясь, она, на мгновенье зажмурившись, словно быстро выдавливая последние слезы, светло взглянула на меня.

– Я знала, что ты меня здесь найдешь.

– Я… Да, да, я здесь…

– Пойдем, – быстро тронув меня рукой, вжавшись пальцами в мою руку, она быстро повела, почти весело повела меня к выходу, к дверям, – стоим как два дурака…

Выйдя, поспешно оглянувшись, словно не зная, куда идти, она быстро повернулась ко мне. – Пошли, я хотела… Ладно, пошли, пошли ко мне.

Быстро идя рядом, мимо смутных светящихся домиков, мимо редко и кучками стоявших маленьких деревьев с листьями и кустов, крепко держа друг друга, словно, сами не зная зачем, несясь куда-то, мы быстро, суматошно смотрели друг на друга.

– Ты давно живешь здесь?

– Давно, с тех пор как… – на глазах ее вновь на мгновенье показались слезы, – только без мамы и папы, я не знаю, где они.

– Одна?

– А? Господи, одна, конечно одна.

– Здесь есть, где жить?

– Да, у меня квартира, в доме, сейчас ты увидишь, тут много домов, много квартир…

– Что… И что ты делаешь?

– Я? Да не знаю, как-то все делаю, тут соседи – в других квартирах, другие есть девчонки, как-то все вместе, всем помогаю, – на мгновенье остановившись, снова вдруг залившись слезами, быстро ладонями стерев их, она потрясла головой, – я сама не знаю, как я жила, я всегда почему-то знала, ждала, что ты найдешь меня.

Схватив меня за руку, она быстро пошла со мной дальше, пройдя, почти пробежав переулком, быстро свернув, мы пошли через маленький, чахло засаженный садик.

– Сейчас, вон там, сейчас будет мой дом…

Маленький чуть длинноватый двухэтажный дом стоял в переулке, рядом с такими же двухэтажными, потертыми, старовато-обветшавшими домами; уже звеня ключами, впереди, обогнав меня, она подходила к подъезду. – Здесь квартиры обычно не запирают, но я… Многие, как я, все равно запирают зачем-то.

Из маленькой с горевшей лампочкой площадки за дверями подъезда, торопясь, мы поднимались по лестнице наверх, на второй этаж, когда мы поднялись на второй этаж, лампочка на втором этаже зажглась, а на первом погасла.

– Это здесь так сделано, для экономии электроэнергии, – торопясь, звеня ключами, она мгновенье дергала ключом в замке; войдя, поспешно включив в прихожей свет, она быстро обернулась ко мне, – проходи, вот тут, проходи пожалуйста…

Маленькая прихожая, комната с креслом, шкафчиком с пустыми полками, стулом и диванчиком, за окном, почти вровень с окном, совсем недалеко от стекол и незадернутых штор, ярко светил уличный фонарь.

Быстро включая свет, она весело, легко кивнула на фонарь. – Удобно очень, часто свет отключают – во всем доме отключают, а на улице не отключают, можно тут, у окна все делать, и читать, все видно…

– А электричество отключают?

– Да, часто отключают, и воду, бывает, отключают, но потом опять включают, а несколько месяцев назад на несколько часов даже включили вдруг горячую воду, так обидно, я как раз у девчонки была, а пришла – уже все, уже отключили опять, и, говорят, еще раньше, когда еще меня не было, тоже включали раз или два горячую воду, так здорово, все до сих пор помнят, не поверишь…

Глядя на нее, не в силах оторвать глаз от нее, быстро опустившейся на диванчик, я опустился, сел быстро на краешек стула.

– Так что ты делаешь здесь?

– Я? Я – все, вот почту всем приношу, мы тут все друг другу помогаем, тут пожилых людей много, им уже трудно самим на почту ходить, ну я хожу, разношу – газеты, журналы…

– Газеты? Какие газеты?

– Разные. Каждый раз разные и разных лет газеты и журналы приходят, так странно, не угадаешь – один раз недавние – тридцатых годов, другой – двадцатых, иногда даже совсем старые – еще прошлого века приходят, разные, из разных стран, но почему-то все понятно, и всем разные приходят. Знаешь, как все читают.

– А письма?

– И письма, иногда приходят, но всегда не по адресу, каким-то другим людям, но все равно, беру и разношу – не только я, если письма приходят, обычно тоже их берут, хоть они и другие, чужие, но все равно берут, некоторые читают.

Она блеснула глазами.

– Тут рядом на этаже пожилые люди живут – профессор с женой. Сначала был один в квартире, очень скучал, а потом как-то раз – представляешь – приходит вечером домой – а там жена. Они такие счастливые теперь…

Она быстро откинула волосы с плеч.

– А на первом этаже в соседнем доме двое молодых с сыном – ему пять лет – живут, такой мальчишка классный, я чуть ни каждый день к ним захожу. Пацан такой – всем интересуется, рисует, книжки читает, расспрашивает меня и всех обо всем, наверно, уже все книжки, какие можно, прочитал. Но не растет.

– Как это?

– Ну так, они уже несколько лет здесь живут, он все новое узнает, читает, умным становится – но не растет. Не меняется ничего, все время ему пять лет. – Она покрутила головой. – Но они дни рождения все равно празднуют.

– И каждый раз поздравляют его с пятилетием?

– Не знаю, но празднуют, весело, продукты специально где-то достают, даже торт, я один раз была…

Она озабоченно покрутила головой.

– Иногда бомбят, но редко. Бомбоубежищ нет, просто сидим в скверике и ждем. Но если квартиру разбомбят, то ничего, всегда можно переселиться, незанятых квартир много, и в каждой какая-никакая обстановка есть, так что ничего, не сильно достает.

– Кто бомбит?

– Не знаю, просто прилетают самолеты и бомбят. Но редко.

Она тряханула головой снова.

– Тут дети есть, у них школы, конечно, нет, но старички собирают всех, рассказывают обо всем, об истории, кому интересно, математике учат.

– И дети не взрослеют?

– Нет. Но то, чему учат, знают, не забывают.

Она, блестя глазами, улыбнулась.

– И книги есть. Во многих квартирах есть книги – с самого начала стоят на полках, и библиотека есть, можно записаться. Там женщина выдает книги и всегда строго следит, чтобы вовремя отдавали. Даже на дом приходит.

– Книги те же, что там были?

– Те, что были, но есть и какие-то другие, не знаю, не пойму, из какой жизни, но все интересные такие, очень интересные. И кинотеатр есть, его, правда, наполовину разбомбили, и проекционный аппарат разбитый, его тут несколько человек все время чинят, но никак не могут починить, а вообще фильмы, коробки с фильмами есть, я знаю людей, которые когда-то еще тут в кино фильмы видели.

– Так и ты…

– Я… Я с девчонками – тут живут, недалеко – помогаю, газеты, продукты старичкам разношу. Иногда просто сидим, разговариваем – как вообще, что у кого было… Тут иногда сидим в скверике, или у них, или у меня. Они все разные, кто откуда – ты увидишь.

Она, быстро наклонившись, положила свои руки на мои руки, – ты же теперь всегда, все время здесь будешь?

– Да, конечно, да…

– А ты… – она быстро посмотрела на меня, – ты ведь тоже, с тобой же тоже что-то… ты воевал?

Сжимая ее руки своими руками, я кивнул.

– Да, воевал, но это… Не хочу об этом.

– Да-да, не надо, я не хочу, я не смогу слушать. – Она, просияв, вскочила. – Давай старичков, соседей в гости позовем – у меня печенье сухое есть, и даже чай есть – морковный…

Поняв, что до сих пор зажато держу подмышкой кулек, отмерев, я поспешно достал, вытащил его.

– А у меня сушеный хлеб и сахар – десять кусков.

Блеснув глазами, счастливая, она засмеялась. – Здорово, как здорово, здорово. – Словно не зная, что делать, она вновь быстро села на диванчик, – сейчас еще немного посидим – и позовем.

Глупые, молчащие, сжав руки друг друга, мы сидели, наклоняясь друг к другу.

Словно вдруг что-то вспомнив, она вскинула на меня разом заблестевшие глаза.

– Тут вороны есть – в сквере. Я как-то сидела, ну то есть мы с девчонками сидели, а потом девчонки ушли, а я осталась, чего-то захотелось мне одной посидеть – а они вдруг как закаркают – представляешь, я на скамейке сижу и смотрю – напротив меня, на дереве, на ветках – огромные черные вороны. Понимаешь – я одна – и вороны. – Она быстро покрутила головой – Это я сейчас успокоилась, раньше я думать, спать не могла, с ума сходила – как ты там, что с тобой, я сумасшедшая была, я не жила, я сама не знала, как я здесь живу, я…

Мгновенно залившись слезами, бросившись головой мне на колени, почти тут же подняв голову, вытерев слезы, она перекинула взгляд. – Тебе одежду отстирать надо, у меня мыла немного есть, – она подняла глаза, – я отстираю – потом, отстираю, честное слово.

На миг замолчав, уйдя в себя, она быстро оглянулась.

– Я потушу свет, тут все равно от фонаря светло будет.

Метнувшись к выключателю, вернувшись, на полпути столкнувшись со мной, ударившись об меня, прижавшись, она, как ребенок, обхватила меня. И руки искали руки, и лбы тыкались друг о друга, и прямо и просто, как биение общего пульса, произошло то, что не успело, не могло случиться в той, прежней жизни, произошло в этой комнате – в первый раз, как будто в тысячный раз.

Паровоз шел вперед, мерно стучали колеса. Подтянув колени к груди, обхватив их, Сигрин смотрела вперед, остальные сидели и лежали рядом с ней. Выпав из короткого больного сна, видя ее, их спины и несущуюся желтую равнину, я слушал, о чем они говорят.

– …не значит ничего, не имеет никакого значения, этого просто не было. Когда покажется Дворец, вы войдете туда. Там вы встретитесь с Девой Тьмы.

– Она твоя сестра? – спросил молоденький немчик.

Сигрин улыбнулась. – Нет, она не одна из Девяти сестер. Ее цель – вдохновлять людей на великое. Кто увидит ее и останется жив, у того есть шанс.

– То есть мы увидим ее и часть из нас умрет?

– Не сразу. – Сигрин улыбнулась снова. – Всему свое время. Вы увидите.

– И что будет?

– Вы прошли первое испытание. Двое из вас принесли жертву и расплатились за вас всех. Впрочем, для них это не облегчение и не оправдание, в дальнейших испытаниях они будут участвовать на равных. Но будет новое – Дева Тьмы назначит каждому свое. Которое он пройдет или не пройдет. После этого испытания вас станет меньше.

– Значит, кто-то из нас обязательно умрет?

– Может быть, кто-то, может быть, все. Не всякому под силу выполнить условие, поставленное Девой Тьмы. Но сколько вам останется жить, вы будете помнить ее. И любить.

– Значит, она примет нас и назначит отдельное испытание каждому?

– Она не примет вас. Оказываясь вблизи Девы Тьмы, мужчины начинают ревновать друг друга к ней, ревновать смертельно, воспылав к ней, они начинают ненавидеть друг друга, нападать, бросаться друг на друга и убивать. В вас и так есть ненависть, дополнительной не нужно. С Девой Тьмы вы будете разговаривать каждый по отдельности.

– По очереди?

– Не забивай себе голову, не важно, как и для кого течет здесь время. Каждый из вас увидит Деву Тьмы, но ждать никому не придется. Как только покажется Дворец и мы войдем, каждого из вас сразу проведут к ней.

– А скоро он покажется?

– Скоро. – Сигрин подняла голову. – Он уже показался. Вот он.

Приподнявшись, я посмотрел туда же, куда и все – остроконечные черные шпили проступили на горизонте. Задумчиво Сигрин смотрела на них.

– Странное чувство свободы, – вдруг произнесла она. – Не важно. Вы поймете.

Резко рванувшись вперед, поезд ускорил ход. Опустив затылок на чуть нагретую рифленую сталь, я закрыл глаза, мятущиеся под веками черно-желтые пятна заменяли сон. В полузабытьи, пронизанном тяжелой металлической дрожью, пронесясь через минуты, пробужденный скрежетом и визгом резко тормозящего поезда, приподнявшись, я поднял голову – замок черной громадой возвышался впереди. Спрыгнув с платформы, под тяжелым серо сияющим небом по ослепительно черному гравию мы пошли. Широкая черного мрамора лестница вела наверх, огромные высокие двери были открыты.

– Оставьте мечи, – сказала Сигрин, – здесь они вам не понадобятся. Просто положите на ступени.

С тихим звоном, словно перекликаясь, мечи легли на черный гранит. Поднявшись по ступеням, мы встали перед дверьми – летучий, неверный полумрак был виден в глубине здания за ними.

– Ну все, – сказала Сигрин, – больше я ничего сегодня не скажу вам. Идите. И не забудьте – перед смертью вы должны назвать мое имя.

Нестройно, слыша свои шаги, слабо отдающиеся под сводами, мы вошли, бледная линия чуть заметных чутких светильников дальним полукругом была вдали, быстрые, неуловимых черт девушки в черных туниках, возникнув из полутьмы, словно из ниоткуда почти мгновенно приблизились к нам; быстро подойдя, сделав мне знак, одна из них двинулась куда-то в полумрак, в сторону, по широкой винтовой лестнице с редкими алыми светильниками мы поднялись наверх, пройдя темной анфиладой небольших комнат, мы вошли в зал, летуче и неуловимо провожатая исчезла, высокая золотоволосая девушка в короткой тунике, босая, с единственным украшением – тяжелым черно-золотым браслетом на руке, мгновенье помедлив, повернулась ко мне. Кивком показав опуститься на ковер, быстрыми, тихими шагами, приблизившись, она села передо мной. Пронзительно, зелеными с поволокой глазами мгновенье она смотрела на меня.

– Потерял любимую женщину, причем дважды. Ты хочешь жить?

Мгновенье, обесчувствленный, я медлил.

– Я хотел бы сделать то, что должен сделать, и то, что поможет всем. Хочу ли я жить? Не очень.

– Ты пуст.

– Да, я пуст. Я сделаю то, что должен, но хочу ли я жить… Не знаю. Мне все равно.

– Ты долго жил без надежды. Потом, на миг вновь обрел надежду. Потом опять потерял надежду. Так бывает. Всюду, везде бывает. Так должно быть. Ты должен жить без надежды. Удел воина – жить без надежды. Нет доблести в том, чтобы жить с надеждой. Даже нижайшие твари и ничтожества живут, лелея надежду. Жить без надежды и сделать то, для чего был предназначен, добиться, совершить, и умереть с твердостью – вот твой путь. Ты хочешь меня?

Ее вытянутые босые ноги светлели передо мной.

– Да.

– Значит, ты еще жив. Я знаю, какое испытание назначить тебе.

Чуть уловимо, легко она вскинула руку, девушка в черной тунике безмолвно появилась у меня за спиной. Без слов что-то поняв, сделав мне знак, быстро она пошла к дверям; поднявшись я пошел за ней. Длинными нисходящими переходами, узкими коридорами с редкими светильниками, длинно, извилисто ведущими куда-то далеко вниз, мы сошли на высокий странным, ясным светом освещенный этаж, казалось, источник естественного света – простор и голубое небо были где-то совсем рядом, несмотря на глухие стены. Что-то громоздкое и массивное было видно в конце зала, человек в одежде, похожей на комбинезон пилота, стоял рядом. Сделав мне знак идти дальше, девушка так же летуче, неуловимо исчезла, бездумно я пошел вперед. Странный летательный аппарат, но с очень короткими крыльями, короче и массивнее, все яснее проступал в конце зала; поравнявшись с ним, с удивлением, непонимающе я смотрел вперед – странная, чуть колышущаяся черная стена было передо мной. Делающий какие-то записи в планшете пилот коротко поднял глаза на меня.

– Готов?

Невольно усмехнувшись, я пожал плечом.

– Наверно.

– Тогда чего ждешь? Залезай.

Овальная дверь, отодвинутая вбок, изогнутая под контур корпуса, была передо мной; бездумно, поднявшись по ступеньке, чуть пригнувшись, проникнув в фюзеляж, я сел в кресло; сделав последнюю пометку в блокноте, убрав планшет, пилот, быстро забравшись в кабину, привычно-ловко опустился в кресло. Закрыв дверцу, он оживил пульт.

– Перегрузки вытерпишь? Летал когда-нибудь?

– Плавал.

– Это не в счет. Ладно, пристегнись и терпи. Если потеряешь сознание, позже, когда будет до тебя, приведем в чувство. Готов?

– Да.

– Ну что ж, понеслись.

Быстро что-то нажав на пульте, взяв рукоятку на себя, так, что аппарат, словно пронзенный мгновенным импульсом, тяжело задрожал, чуть помедлив, слушая нарастающий гул и рычанье, с силой он принял рукоятку на себя; рванувшись с места, сходу пронзив колышущуюся черную стену, аппарат вынесся на ослепительно синее открытое пространство – бездонная высь и редкие барашки маленьких белых облаков были вокруг; почти не обратив внимания на вбивавшую в кресло тяжесть, почти не заметив секундной тьмы в глазах, натянув ремни, припав к иллюминатору, прижавшись бровью, виском к жгуче ледяному стеклу, я смотрел в сияющую синь. Набирая скорость, несясь над чем-то исчезающе белым, нестройным, невнятным внизу, аппарат, круто взмыв вверх, на несколько коротких минут оказавшись один в бескрайней выси, заложив вираж, развернувшись, так же круто пошел вниз; сначала что-то дробно-мелкое, едва различимое показалось внизу в разрывах рваных облаков, затем, вновь резко снизившись, проскочив сквозь облака, спрямляя линию, аппарат парящее завис над синей поверхностью, в которой скорее каким-то нездешним чувством, чем глазом, я узнал море, что-то отличное от синевы, чернеющее, похожее на рваную линию берега, показалось вдали. Еще снизившись, летя так, что массы воды уже не стояли, а чуть заметно двигались под нами, аппарат несся, взяв курс на темно распластавшуюся, широко громоздящуюся линию каких-то построек, быть может, городских массивов вдали, неслись внизу воды; уже отчетливо различая башни, какие-то переплетенные сложные конструкции, похожие на массивы доков, полосу отчуждения за ними и бело-красные, светло-розовые россыпи домиков вокруг, все так же перекошенно, натягивая твердые путы ремней, я сидел, прижавшись к стеклу.

Еще снизившись, аппарат, кажется, сбросил скорость; уже ясно видя приближающийся город, я на мгновенье вздрогнул от неслышно, незаметно навалившейся тени – огромный, странный, неосознаваемо сложный аппарат, в сотни раз больше нашего, похожий на колоссальный летающий эсминец или, больше того, линкор, тяжело и стремительно, чуть заметно обгоняя нас, затем чуть отстав, двигался параллельно с нами. Бесчисленные башенки, порты, трубы, какие-то замысловатые, разных форм отверстия, похожие на шахты торпедных аппаратов или дюзы, были рассыпаны по нему; приглядевшись, в светлой сини, далеко за ним я различил еще два или три таких же аппарата. Круто отвернув, не дав мне рассмотреть подробно летающее чудище, пилот вновь заложил вираж, как-то разом, внезапно впереди показались крыши каких-то построек и линии посадочной полосы; еще раз резко нырнув вниз, виртуозно пролетев между массивными черно-кубическими близко поставленными зданиями, пилот плавно отвел ручку от себя; плавно сбрасывая скорость, тормозя, уже в окружении каких-то кирпичных, затейливо громоздящихся построек аппарат, нырнув вниз, ударил, наконец, колесами о бетон полосы. Совсем немного пробежав по ней, так же плавно, лишь в конце немного резко затормозившись, он встал, чуть двинувшись юзом, в тесном тупике в выемке какого-то здания. Отключив пульт и скинув шлем, пилот, засовывая планшет в широкий карман комбинезона, отмыкая ремни и защелки, быстро оглянулся на меня.

– Жив? Вылезай.

Отстегнув ремни и откатив дверь, я спрыгнул на асфальт. Спрыгнув следом, почти не оглядываясь, пилот быстро пошел к полураскрытым дверям в нижнем этаже приземистого, темно-кирпичного здания. – Сейчас тебя до места доведу – и все. Не отставай.

Войдя, двинувшись через какие-то захламленные помещения, похожие на склады, выбравшись через еле заметную обшарпанную дверь, мы поднялись на второй этаж и пошли через низкий, тускло освещенный коридорчик; повернув по нему, пройдя чуть-чуть и потянув неприметную аккуратную, обитую каким-то металлом дверь, пилот на секунду заглянул туда; полуприкрыв дверь, еще поглядывая туда, нетерпеливо он обернулся ко мне.

– Тебе сюда. Заходи.

Посторонившись, он дал мне путь, я вошел, дверь захлопнулась за мной. Несколько рядов невзрачных обшарпанных стульев заполняли комнату, десятка полтора человек, глядя на человека, стоящего впереди на помосте у сооружения наподобие маленькой трибуны или профессорской кафедры, сидели на них. Уличный свет чуть проникал через полуоткрытое закопченное окно. Не зная, что делать, осторожно я приблизился и присел на один из свободных стульев. Что-то помечая в раскрытом журнале, похожем на учетную бухгалтерскую книгу, человек у кафедры, на мгновенье подняв взгляд, отложил журнал и присел на стул у края помоста.

– Ну что ж, ждать, наверно, больше некого. Начнем.

Тихо было в комнате, чуть слышно монотонно жужжали неяркие мутноватые потолочные лампы. Задумчиво, как-то чуть растерянно взглянув в пространство, человек поднял глаза.

– Я не знаю, кто и что привело каждого из вас сюда. У каждого свое предназначенье и свой путь. Своим путем и по своей воле каждый приходит в Братство Последней черты. Обманчива действительность, обманчивы и мир и покой этого города – идет война. Она давно идет, эта война, и некоторые, возможно, живя здесь, даже забыли о ней – ко всему привыкаешь, и, кажется, она была всегда, и почти не замечая ее, идет уже давно, своим ровным привычным чередом жизнь этого города. Быть может, так оно и должно быть, ведь говорил же когда-то какой-то великий государь, что нация даже не должна замечать, что армия сражается. Мы почти осуществили этот девиз, и вроде бы спокойно и мирно, солидно, мерно и неторопливо идет жизнь вокруг, но война… она тоже идет. И, делая все, что в ее силах, многолетне поддерживая покой, относя бои и сраженья далеко вглубь надводных пространств, в облака, подальше от берегов, армия все же нуждается в вас. Вы – избранные, выбрав этот путь, вы в силах будете сделать то, что не под силу обычным войскам. Вы совершите подвиг, и уже сейчас, решившись на это, все обдумав и решив для себя, вы можете гордиться собой. Больше мне нечего вам сказать. Выйдя из этого здания и пройдя в соседнее, в ангар, вы получите инструктаж.

Быстрый подвижный человечек поднялся из первого ряда, увлекая всех за собой, выйдя в коридор, он повел нас по нему и по лестнице вниз. Перебежав короткую бетонную площадку, войдя в двери невысокого, чуть просевшего металлического ангара, подведенные человечком к длинному ряду невысоких, словно приплюснутых, почти миниатюрных летательных аппаратов, мы встали возле них; махнув рукой, что-то неразборчиво кому-то прокричав, человечек убежал; высокий грузный мужчина в замасленной летной тужурке, появившись откуда-то из-за груды беспорядочно сваленных ящиков и запчастей, вытирая руки платком, подошел к нам.

– Новенькие? Хорошо. Ну что ж, рассиживаться нечего, давайте начнем. Теорий здесь не будет, практика сама покажет все. На конкретном примере, на конкретном аппарате я все сейчас расскажу вам. На каком – неважно, можно хотя бы и на этом. Не теряйтесь, подходите сюда.

Быстро нагнувшись, таким же быстрым движением откинув, подняв вверх полукруглую – под фюзеляж – дверцу аппарата, он маленьким, ярко светящим желтым фонариком подсветил ручки, рычаги и пульт управления открывшейся кабины.

– Простейший, вручную управляемый сверхлегкий истребительный модуль ИМ-5. Ручка газа, штурвал управления, приборное устройство – датчик топлива, дальномер, прицел, датчик высоты. Подсветка приборов, педаль ускорения. Все просто, разобраться несложно даже школьнику. Направляя модуль на выбранный объект, видя на дальномере сигнал разрешения атаки – с учетом остатка горючего и выбранной дистанции, нажимаете педаль ускорения и завершаете атаку на объект. Заряд – в тыльной части, активируется детонирующим путем. В общем-то больше мне нечего рассказать вам. Все.

– Тренировки будут? – спросил кто-то из задних рядов.

– По желанию – пожалуйста, если кому-то хочется, повторю, покажу, разъясню. Натурных тренировок, разумеется, не будет – да и зачем они – устройство не сложнее самоката. В местах размещения будете ждать приказа на полет. Если кому-то что-то неясно, оставайтесь, повторю. Такие есть?

Тишина была ответом ему.

– Хорошо. Тогда – все.

Вновь появившийся маленький человечек, быстро махнув рукой, поманил всех за собой.

– А теперь – размещение. Идемте, не задерживаемся.

Выйдя из ангара, мы пошли за ним. Пробежав до здания напротив, заведя нас в какую-то комнатку, озабоченный, он обернулся.

– Все живете поблизости, пусть каждый возьмет жетоны. Условия хорошие, набережная, дорогой, приличный район. Квартира у каждого светлая, комфортабельная, отдельная. Есть все необходимое для жизни, – запнувшись, словно сказал что-то не то, на мгновенье смешавшись, из какого-то шкафчика он вытащил пачку цветных продолговатых книжечек, – вот карты города, до места размещения вас довезут, место обозначено на каждой карте большим крестом, – снова смешавшись, мимолетно поморщившись, он положил на стол стопку – пожалуйста, разбирайте, если кому-то не достанется, скажите. На жетонах два ключа – побольше – от подъезда внизу, поменьше – от квартиры. Номер квартиры и номер дома указаны на жетоне. Улица у всех одна и та же, но дома территориально разбросаны – длинная улица – скучковавшись, жить не будете. Магазины, рестораны – все есть. Оплата – по предъявлении специальной гравированной карточки – их тоже сейчас раздам. Вопросы есть? Тогда разбирайте, машина ждет.

Чуть толкаясь, все разобрали жетоны и карты, погремев связкой ключей, из маленького сейфа в дальнем углу человечек достал и роздал карточки.

– Просто предъявляете – и все, любую сумму записывают на ваш счет. Точнее, не на ваш, а… В общем, не важно, все, что нужно приобрести и получить сможете. Готовы? Пошли.

Вслед за человечком, выйдя из комнатки и здания, мы прошли немного, плутая между темными кирпичными с закопченными окнами домами. Старенький приветливо раскрашенный автобус ждал на улице. Забравшись, мы расселись, человечек сел рядом с водителем впереди. Быстро взяв с места, выехав на пустую уютную улочку, промчавшись через несколько улиц и вынесясь на набережную, автобус некоторое время ехал вдоль нее. Оставив позади череду нарядных приветливых вывесок, автобус затормозил у какого-то дома.

– Жетон номер четырнадцать – пожалуйста сюда.

Взглянув на свой жетон, один из сидевших в салоне вышел. Проезжая по длинной, дугой изгибающейся набережной, останавливаясь и высаживая пассажиров вслед за объявлениями человечка, выкликающего номера, автобус проехал немалое расстояние; услышав номер своего жетона, я встал и вышел. Автобус уехал. Красивый солидный трехэтажный дом с украшенным бронзовыми виньетками подъездом был передо мной. Открыв прикрепленным к жетону ключом дверь парадной, я поднялся к двери своей квартиры, на третий этаж. Открыв дверь, я вошел. Маленькая с легкими серыми шторами квартирка, аккуратно застеленная, с толстым, расписанным какими-то восточными узорами, стеганым покрывалом кровать, старинный, на гнутых резных ножках, с темной глубокой полировкой шкафчик-бюро, уютная аккуратная кухонька, тихий белоснежный кафель ванной. Вернувшись в комнату, я подошел к окну – длинная, почти без людей набережная внизу – женщины в красивых платьях, с зонтиками и ведущие их под руку хорошо одетые мужчины в цилиндрах кое-где виднелись вдали, необъятное море лежало до горизонта под окнами. Отливая синим, плоское, почти безжизненное, вдали оно почти сливалось с небом, справа, у дальнего маяка, вблизи мыса стояли рядом, дымя, три огромных, высоких, темно-серых, похожих на утюги линкора.

Задернув штору, я сошел вниз. Медленно побрел я по улице. Высокие – в пять-шесть этажей, серого камня дома с двускатными крышами, маленькие мансарды и башенки, серые четырехугольники печных труб, фигурные окошки чердаков и легкие полосатые матерчатые навесы-козырьки над входами в магазинчики, высокие башенные часы в кирпичном простенке между двумя теснящимися рядом домами, серые граненые мостовые; вдали, по поперечной улице тихо проехал маленький, подсвеченный желтыми огоньками трамвайчик. Легкий туман налетал с моря, несмотря на ясный, безмолвный, лишь чуть затуманенный день, многие окошки светились тихим оранжевым светом. Затейливый, длинный, странно медленный воздушный корабль тихо пролетел над улицей. Темные, изящно-громоздкие, почти средневековые дома с редкими, неправильно разбросанными окошками теснились друг к другу, длинные, с бронзовыми фигурками и фонариками, тянулись вывески. Тускло-прозрачные блики лежали на мостовых. Странная, светлая, пронзительно смутная атмосфера затишья была кругом. Увидев вывеску, я зашел в кафе. Показав женщине за стойкой гравированную карточку, я сел за столик в дальнем углу у окна, принесли кофе, который был мне не нужен. Процокали копыта за стеклом – медленно проехала графично-черная, на высоких ажурных колесах пролетка. Откуда-то из полутьмы, из тишины с пустыми столиками чуть удлиненного зала кафе неуловимая в движениях темноволосая девушка в длинном платье подсела ко мне.

– Ты разрешишь?

– Да, конечно.

– Прости, что так просто, без повода, без приглашения.

– Ничего, ерунда, даже лучше. Заказать тебе кофе?

– Да.

Мгновенье мы смотрели друг на друга.

– Я всегда захожу сюда, почти каждый день. Я часто вижу здесь людей из Братства Последней черты.

– Узнала по карточке?

– Да.

– Кто ты?

– Я уличная художница. Рисую портреты – людей, всех, кто пожелает, работаю на торговой улице, в нескольких минутах отсюда. Захожу сюда отдохнуть – устают пальцы.

– И видишь здесь людей из Братства?

– Да, их селят неподалеку отсюда.

– Ты их рисуешь?

– Нет. Они не просят. А если бы и попросили, мне нечего делать с карточками, которые у них есть.

– А ты не можешь нарисовать их бесплатно?

– Могу, конечно могу. Но они не просят. Они просто рассказывают истории своей жизни. – Она грустно улыбнулась. – Я переполнена мужскими историями.

– Они интересные?

– Не важно. Есть интересные, есть не очень. Но я завидую им. Они взлетят, они вырвутся, они прорвутся из тишины.

– Они умрут.

– Я знаю, что они умрут. И ты умрешь. Разве это не счастье – умереть в полете? Я хотела бы научиться летать.

– В чем дело – записывайся в Братство Последней черты.

– А кто тебе сказал, что я не пробовала? – Она улыбнулась. – Туда пока еще не берут женщин.

– Тебе не повезло.

– Наверно.

Подошедшая женщина тихо поставила перед ней чашку кофе.

– Что ты делаешь – ну, когда не рисуешь портреты?

– Тут трудно что-то делать, этот город не для того, чтобы что-то делать. Я хожу на пристань, смотрю на корабли. Они сражаются где-то в дальних водах, я знаю их все. Некоторые не возвращаются назад.

– С кем идет война?

– Не знаю. Большие плавучие и летучие корабли приходят из-за горизонта. А что там – за горизонтом, никто не знает. Мне всегда хотелось заглянуть за горизонт.

– Ты живешь здесь?

– Да, в мансарде. Из окна видно море. Утром я встаю и долго смотрю на море. Потом иду рисовать. Ко мне часто приходят моряки. У них есть поверье – кого я нарисую, тот вернется из плавания.

– И возвращаются?

– Не все. Но все равно просят нарисовать. Я рисую, потом ухожу, брожу по городу, захожу в магазинчики, в кафе. В магазинчиках много красивых вещей, все можно купить. Можно гулять по городу, ездить в трамвайчиках, сидеть в кафе, дома из окна смотреть на корабли. Здесь есть все, здесь уютная, тихая, размеренная жизнь. Жизнь как сон. И можно жить в этом сне вечно. Но почему, почему мне так тягостно, так плохо в этом городе? Не знаю.

– А чего бы ты хотела?

– Я хотела бы проснуться. Но это ускользает от меня. И каждый день я вижу эти дома, эти окошки, эти башенки, эти корабли. И эти мостовые. Ты заметил – тут нет птиц. Они пролетают над бухтой, над городом, но никогда не садятся – ни на тротуарах, ни на крышах ни одной птицы. По-моему, они просто не видят города.

– Тут всегда так ясно и светло?

– Только когда нет туманов. Когда наступают туманы, не видно моря, не видно кораблей в бухте. Иногда туман окутывает улицу, на которой я рисую. Люди появляются из тумана, я рисую их, и они уходят в туман. Я рисую их и думаю, откуда они приходят и куда уходят. Странно…

– Ты здесь родилась?

Она с улыбкой, как взрослый на ребенка, посмотрела на меня.

– Я не знаю, где и когда родилась. Я не помню, когда родилась. Сколько я помню себя, я всегда жила в этом городе, жила в мансарде и рисовала картины. Здесь никто не рождается. Здесь просто живут. Ходят по улицам, заходят в кафе, смотрят на море – и живут.

Вдруг поняв, я быстро посмотрел на нее.

– И не умирают?

– Нет. Только летчики и моряки. Но они не умирают, они просто не возвращаются. Поэтому мне так хотелось всегда заглянуть за горизонт.

– Жаль, что мне не придется рассказать тебе, что там.

– Жаль, что мне самой не доведется взглянуть.

– Ты еще будешь приходить в это кафе?

– Не знаю. Может, да, может быть, нет.

– Прощай.

– Прощай.

Поднявшись, я вышел на улицу. Все те же аккуратные домики, все та же мостовая, все те же разноцветные шторки на окнах, все те же фонари. Мимо тихо блещущего моря, по набережной я пошел к своему дому. На площадке после подъездной двери, перед лестницей не замеченная мной раньше консьержка из своего закутка со столиком обратилась ко мне.

– Тут приезжали, искали вас, просили передать. Завтра, в восемь часов вас просят спуститься, за вами будет автобус.

– Спасибо.

По знакомой лестнице, к своей квартире я поднялся на третий этаж и лег спать.

Небо жгло глаза нестерпимо больно, руки были раскинуты, под ладонями, от шершавого металла я чувствовал тепло. Чуть приподняв голову, попробовав пошевелиться, я ощутил, что ноги слушаются меня. Уловив движение, сидевший спиной ко мне Вагасков обернулся.

– С возвращением.

Полумертвый, с ноющими, сверлящими болью суставами и словно чужими, ватными ногами, сделав усилие, опершись на локоть, я чуть приподнялся, стараясь, пробуя понять, что происходит вокруг.

– Я не погиб?

Сидевшая рядом с Вагасковым, подтянув колени в груди, Сигрин, отбросив волосы за плечи, чуть повернулась ко мне.

– Нет.

– Почему?

– Так было угодно богам. Никто не знает, что происходит. Значит, ты еще для чего-то нужен. Вотан отпустил тебя.

– А остальные?

Отвернувшись, глядя куда-то вдаль, Сигрин на мгновение сделала легкое, чуть уловимое движение к немецкому офицеру.

– Сколько ваших не вернулось?

– Трое.

Она повернулась к Вагаскову.

– А ваших?

– Двое.

Усмехнувшись чему-то и кивнув, она отвернулась.

– Я не помню всех.

Приподнявшись, подтянув ноги, я с усилием сел, оглядываясь, глядя вокруг. Черная, сияющая резко блещущим гравием пустыня, черный замок позади, рельсы, уходящие долгим изгибом вдаль, тендер паровоза впереди, в нескольких метрах от меня, прицепленные к нему две платформы, немецкий офицер со стальным цветком в руках, сидящие и лежащие на платформах остальные. Положив цветок на металл платформы, словно не желая видеть, устав от него, немецкий офицер повернулся к Сигрин.

– Еще один листок упал. Это предупреждение? Это плохо?

Не глядя на него Сигрин пожала плечами.

– Это так, как должно быть. Время идет. Никто не в силах остановить время. Вы что-то сделали. Достаточно ли этого, чтобы успеть? Успеете ли вы? Не знаю.

Темнея лицом, словно исподволь чем-то раздраженный, казалось, мгновенье поборовшись с собой и не выдержав, немецкий офицер повернулся к Сигрин.

– Они испытывают нас. Одно испытание следует за другим. Мы теряем людей, но большинство из нас выдержали испытание. И большинство их, – он кивнул на Вагаскова, – тоже. Разве это не значит что-то, разве это не зачтется?

Усмехнувшись, Сигрин не повернулась к нему.

– Вы не в школе на экзаменах. И вы не школьники. Не стоит напоминать о хорошо выученных уроках и клянчить пятерку за хорошее поведение. Боги убьют вас, когда захотят. И покончим на этом.

Теплея глазами, Вагасков неожиданно улыбнулся.

– Ты не разжалобишь ее. Никто не знает, что происходит, и она не знает. Нам надо двигаться. Как там твои?

Поднявшись, немецкий офицер спрыгнул с платформы.

– Сейчас узнаю.

Поспешно, по хрустящему гравию он пошел к паровозу. Черная пустыня смыкалась с небом у горизонта. Значит, путь нам предстоит снова, значит, мы еще живем, еще двигаемся. Светлое, серое небо. Словно что-то ощутив, оглянувшись, я увидел сваленные темной, чуть поблескивающей грудой в конце платформы мечи. Вернувшись, немецкий офицер залез на платформу.

– Все готово. Сейчас. Сейчас в путь.

Клуб дыма показался над паровозом. Толчком сотряслись платформы, дрогнув, тихо взяв с места, паровоз поехал. С неожиданной мягкостью Сигрин повернулась к лежавшему недалеко от него молодому немчику.

– Почему ты ничего не спрашиваешь?

Растирая голову руками, немчик виновато улыбнулся.

– Немного трудно. Очень болит голова и руки.

– Это пройдет. Впрочем, это не важно. Новое испытание скоро найдет вас.

– И снова надо будет умирать?

– Возможно. Не все так просто. Вы уже показали, что можете умирать. По разному людей пробуют на изгиб.

– Что же это будет?

– Увидишь. Все будет заново, ничто не повториться. Может быть, вас станет меньше, может, нет. Все придет в свое время. Доверься. Жди.

Сливая стук колес в единый грохочущий шум, разгоняясь, поезд несся по пустыне. Мельком посмотрев на немца и на Вагаскова, Сигрин улыбнулась.

– Я кое-что припасла для вас. Почему вы не спрашиваете, что свалено там, в тюках, в углу?

– И что это?

– Это плащи – из толстой воловьей кожи. Они помогут вам как-то справиться с холодом.

– Значит, там, куда мы едем, будет холодно? – мельком усмехнувшись, крутанув головой, немец кивнул Вагаскову. – Это по твоей части.

Вагасков улыбнулся.

– Я жил в Одессе.

Немец коротко взглянул на Сигрин.

– И скоро они наступят – эти холода?

– Скоро. Вы сами не заметите, как это произойдет.

Сверля воздух, поезд несся по пустыне. Опустившись, повалившись набок, подперев ладонью ноющую голову, я смотрел на пролетающую мимо черноту. Чуть тусклее стал гравий, веющим и прохладным стал воздух, потемнели, снизившись, тучи. Вдруг, как одним ударом, незаметно, стремительно приблизившись, потянулись с обеих сторон перепаханные бетонно-земляные поля с полуразрушенными постройками; быстрыми частоколами, перемежая их, проносились полоски острого чернеющего леса. Рухнувшие стены, брошенные в грязи стальные бочки, перекошенные шлагбаумы. Лес, густо, настойчиво, все больше и больше занимая пространство, вытесняя следы пребывания человека, уже лишь редко прерываясь одинокими разбитыми домиками, бетонно-каменными пустошами, тянулся с обеих сторон. Потом исчезли и они, сплошная стена деревьев тяжело двигалась справа и слева. Стало холодно. Потянувшись к тюкам в конце платформы, люди разобрали плащи. Долго, долго поезд несся через лес. Поднялся ветер. Злая, злая непогода. Внезапно чуть расступившись, уйдя в сторону, лес открыл остатки, развалины какого-то города, затем сомкнулся вновь, уже покрытый снегом стоял вокруг лес, паровоз сбавил ход, отступили с одной стороны заснеженные деревья, пустошь, покрытое снегом большое поле открылось, сдавленное лесами, длинный черный одноэтажный дом с двускатной крышей был виден у опушки вдали, из трубы дома, чуть заметный, шел дым. Сбросил ход, замедлился и остановился паровоз. Свет, тишина и неподвижность были кругом. Подняв голову, посмотрев в сторону дома, Сигрин коротко, тихо повернулась к немецкому офицеру и Вагаскову.

– Ступайте. Пришло время.

Приподнявшись, немецкий офицер смотрел в сторону дома.

– Что там?

– Неважно. Ступайте. Вас ждут.

Спрыгнув с платформы, в узел из-под плащей побросав мечи, потащив узел за собой, по снегу мы пошли через поле к дому. Безмолвно, безжизненно лес чернел с обеих сторон. Медленно, с непривычки неумело, плохо пробираясь сквозь снег, оставляя за собой натоптанный, рваный след, мы шли через поле. Дом приближался, с прошедшими минутами он стал совсем рядом, поле осталось позади. Ряд застекленных окон, что-то неразборчивое, маленькое мелькнуло за одним из них и исчезло, тяжелая, обитая изморозью, чуть просевшая дверь, странный, матерчатый, аккуратный половичок перед ней. Потянув дверь, немецкий офицер, взглянув в открывшийся полумрак, первым вошел в дом, мы последовали за ним. Узкий коридорчик, длинный зал направо и налево, плотное, словно сбитое, заботливо накопленное тепло. Длинный стол стоял в конце зала, четыре очень старых женщины сидели за ним. Смущенно, медленно мы подошли к ним. Какими-то маленькими деревянными поделками, похожими на игрушки, был заполнен стол, подслеповато вертя в руках деревянную поделку, маленьким коротким ножом что-то вырезая на ней, ближайшая из женщин подняла на нас глаза.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – сказал немецкий офицер. – Извините, мы сами не знаем, зачем, с каким делом мы пришли к вам.

Женщина, чуть вздрогнув, поспешно, быстро поднесла палец к губам.

– Тихо. Пожалуйста, тихо. Дети спят.

Сдавленно, смущенно мы стояли перед ними. Длинные деревянные лавки стояли вдоль стен, попятившись, кто-то из наших, сбросив плащи, уселся на них. Осторожно, медленно сели на скамейку рядом с женщинами Вагасков с немецким офицером.

– Вы воспитываете детей?

– Мы сберегаем детей.

– Чьи это дети?

– Мы не знаем, чьи это дети. Мы не знаем, откуда эти дети, мы не знаем, откуда мы. Мы очень, очень старые. Но наша жизнь в том, чтобы сберечь этих детей.

– Сберечь? Им кто-то угрожает?

– Многое, так многое, очень многое угрожает детям. Мы кормим их, одеваем, обогреваем, заботимся, чтобы они не загрустили. И выводим их гулять – в поле, каждый день, когда начинает падать снег.

– Почему только так – почему только когда начинает падать снег?

– Они бегают, радуются снегу, когда нет снега они становятся грустными, не играют. Поэтому мы всегда выводим их, когда идет снег. Они играют, если снег выпадает липкий, лепят из него снежных баб, разных зверушек. Мы охраняем их.

– От кого?

– Лес совсем рядом. Когда дети выходят гулять, выходят белые шакалы, стоят у деревьев, на опушке и смотрят на детей. Иногда просто смотрят, но иногда словно что-то чувствуют и нападают на детей. Мы защищаем их.

– Чем защищаете?

Женщина виновато улыбнулась.

– Мы очень старые. Защищаем – вот этим.

Несколько ссохшихся, неумело заостренных палок и загнутый кусок дерева, похожий на обломок табуретки, лежали вдоль стены.

– Мы защищаем их. Защищаем, отгоняем шакалов – как умеем.

– У вас всегда получается отогнать шакалов? Все дети живы?

Коротко отвернувшись, смахнув слезу, женщина повернулась к спросившему это немцу снова.

– Не надо… Не надо об этом говорить.

– Что будет с этими детьми? Здесь всегда зима? Дети вырастут?

– Мы не знаем. В древней книге написано, что однажды зима кончится, но не сказано когда. Там написано, что солнца не будет, но будет светлое небо, будет тихо и тепло. И тогда дети начнут расти и вырастут большими сильными мужами. Но для этого надо выдержать зиму.

– Что вы вырезаете из дерева? Это игрушки – для них?

– Да, для них. Надо все время мастерить новые игрушки, иначе дети заскучают и могут заболеть. У нас нет лекарств. У нас есть только игрушки. Эта болезнь – вечная грусть. И мы не знаем, как ее лечить. Мы все время делаем новые игрушки, потом раскрашиваем их. За лесом, в разрушенном городе есть место, где можно достать краски. И мы топим печь, чтобы детям было тепло. В лесу много старых, ссохшихся деревьев, мы пилим их – пилой – вдвоем, втроем, сколько хватит сил. Потом везем на санках сюда и снова пилим – чтобы получились дрова, чтобы можно было топить печь.

– У вас нет топора?

– Есть, но он большой, тяжелый, нам его не поднять. Весь день надо топить печь, останавливаться нельзя, иначе дети могут простудиться. Мы пилим деревья, что привозим из леса, вдвоем, втроем.

– Дети спят?

– Да, сейчас спят, у себя в комнатах. Еще есть время до того часа, когда пойдет снег. По вечерам за домом мы разводим большой костер, дети садятся вокруг и мы рассказываем им сказки. Мы знаем много сказок, но забываем, приходиться придумывать новые.

– Чем мы можем помочь вам?

– Вы взрослые, сильные, вы сможете управиться с топором. Если сможете – помогите нам нарубить дров.

– Мы сделаем это. И мы просим разрешить нам сопровождать вас, когда вы поведете детей гулять.

– Пойдемте.

Вагасков, немец и еще несколько человек, вслед за шаркающей, медленно идущей женщиной, поднявшись, вышли во двор. На утоптанной площадке позади дома были свалены спиленные деревья, старые, грубо сколоченные козлы были тут же. Увидев чуть скошенную полуоткрытую дверь, скорее по наитию, чем по подсказке открыв ее, я увидел старый, тяжелый, заиндевевший топор. Бросив кое-как очищенный от веток ствол на козлы, двое наших уже пилили его; откатив стволы из кучи, я начал обрубать у них ветки. По очереди, передавая пилу и топор друг другу, мы распилили деревья и нарубили дров. Снежинка упала мне на ладонь, бросив топор, я поднял голову – снежинки тихо обжигали веки и глаза, падали на спины и плечи трудившихся рядом, ложились на землю, на сложенные у стены дома поленья. Серебристым мягким потоком заструился снег. Обойдя дом, мы подошли ко входу – три или четыре десятка маленьких мальчиков и девочек, одетые в грубые, толстые, с толстыми воротниками пальто и вязаные шапочки, похожие в этой одежде на маленькие грибочки, тихо стояли у порога. Взявшись за руки, медленно, охраняемые четырьмя пожилыми женщинами, они пошли под сыплющимся снегом в поле; похватав из принесенного кем-то узла мечи, так же медленно, озираясь, мы пошли вслед за ними.

Снег шел сплошной пеленой, дети, смеясь и перекликаясь, разбежались по полю; встав с мечом у черты размытой, полузасыпанной снегом земли, на краю поля, смахнув снег с лица и оглядевшись, на границе леса и земли, меж старых, с запорошенными ветвями деревьев я увидел шакала. Огромный и странно неповоротливый, с странно несимметричной оскаленной мордой, чуть припав на передние лапы и выгнув спину, он пристально смотрел куда-то мимо меня, в снежную муть, где, играя и что-то лепя из снега, возились ребятишки. Качнув головой, словно примериваясь, заметно тяжело хромая, он двинулся коротким, неожиданно быстрым шагом через полосу земли, в сторону, мимо меня, к полю, словно выбрав себе где-то в быстром детском мельтешении цель и настойчиво и неотвратимо направляясь к ней.

С екнувшим сердцем, поспешно, в несколько секунд, пробежав по снегу, почти догнав, поравнявшись с ним, с поднятым мечом, след в след я шел за ним. Вдруг разом прыгнув в сторону, переменив направление, резко развернувшись, бросившись в другую сторону, он побежал в самую снежную пелену, куда-то, где среди крутившегося снежного водоворота чернел край детского пальтишка; кинувшись за ним, успев, застав тот момент, когда, присев на миг на задние лапы, грузно, оскаленно, он готов был совершить прыжок, с размаху я огрел его мечом по спине; почти без удивления оглянувшись, зарычав, медленно, словно примериваясь заново, он двинулся ко мне. Подняв меч, чуть согнувшись, я ждал прыжка; словно в последний миг передумав, шагнув в сторону, с потухшими глазами, опустив голову, быстрым шагом он побежал прочь в сторону леса, с облегчением я огляделся – по всему полю, сколько можно было различить в вихрях снега, наши и немцы, напрямую схватившись с огромными, рычащими, неуклюжими и одновременно неожиданно ловкими тварями, нанося удары или гоняясь за убегающими в снегу, бегали по границе поля и леса; сбившись в кружок, подняв головы в вязаных шапочках, смотрели на падающий снег детишки, согнуто, подняв заостренные палки, стояли на страже их пожилые женщины. Кто-то из наших, нагнав споткнувшегося в снегу, кажется, уже раненого зверя, зарубил его коротким быстрым ударом, повсюду, оттесняемые и отогнанные звери скрылись; вновь разбежались по снегу, крича и смеясь, детишки, в ровно падавших, медленных снежных потоках снова зачернели разбросанно их пальто и шапочки.

Через поле, медленно я подошел к убитому зверю. Убитый ударом в шею, вывернув голову и подобрав лапы, он лежал с открытыми глазами, видно было, что многие зубы в пасти были сломаны. Отвернувшись, я побрел прочь. Перестал падать снег, взявшись за руки, радостно, торжественно, широко открытыми глазами глядя в небо, словно прощаясь до завтра с только что падавшим, хорошим, добрым снегом, дети шли к дому. Завозившись у порога, оббивая и вытирая о половик обувь, я зашел в дом одним из последних, чернели в углу грудой сброшенные пальтишки, носились по дому, смеясь и играя, дети; сидели за столом двое старушек и Сигрин. Видимо уже о чем-то переговорив с ней, немецкий офицер, дав знак своим, которые, сбросив было плащи, снова одевались, сам отойдя в сторону, о чем-то с остановившимся лицом и чуть встревоженно разговаривал с двумя подошедшими к нему матросами; подойдя, кладя меч в узел вместе со всеми прочими, стоя за их спинами, я слышал, о чем они говорят.

– Простите, но мы не можем поступить иначе. Это должно быть сделано, и это окончательное решение. Простите нас, капитан.

– Не в моих правилах произносить громкие речи, но вы знаете, что сейчас на весах. И все же я снова спрашиваю вас – вы хорошо подумали?

– Мы знаем, что на весах. Но мы хорошо подумали. Наше место здесь. Силы старушек на исходе. Никто, кроме нас, не защитит и не поможет уберечь этих детей. Мы остаемся. Это тоже наш долг, капитан.

Не отвечая, немецкий офицер отошел в сторону. На середине комнаты, повернувшись, он столкнулся лицом к лицу с Вагасковым. Мгновенье, словно без слов все понимая, немец смотрел на него.

– У тебя?…

– Один.

Вздохнув, немецкий офицер посмотрел куда-то в сторону.

– Что ж, могло быть и хуже.

Сосредоточенно-притихший, отчего-то задумчивый Вагасков мельком взглянул на него.

– Ты думаешь, это хуже?

– Я думаю, это хуже. И ты тоже обязан так думать, если мы делаем одно дело.

Ничего не говоря, Вагасков пошел к двери. Обнявшись и попрощавшись навсегда с нашим дизелистом, который тоже оставался здесь, я последовал за ним. Под серым небом, стоя у порога, мы дождались вышедшую последней Сигрин, вместе с ней вышла одна из пожилых женщин.

– Спасибо, – сказала она. Сильные молодые мужчины, и целых трое. Теперь мы обязательно справимся.

– Не понимаю, – сказал немец, – как вы справлялись раньше. Как же вы, такие слабые, могли отбиваться от них.

– Не знаю, – сказала женщина, – если с детьми что-то случится, нам нет жизни. Может, это добавляет силы.

Тихо дул ветер, с верхушек деревьев вдали падали снежные хлопья.

– Идемте, – сказала Сигрин. – Не так уж много у нас осталось времени. Нас ждут.

По утоптанному снегу, прежним путем, мимо чернеющего леса, волоча за собой кожаный узел с мечами, мы пошли к ждавшему нас поезду.

Паровоз несся вперед, мерно стучали колеса. Приподнявшись на локте, полузаслоненный спинами сидевших рядом, все так же бездумно и мертвенно смотрел я на летящую мимо равнину. Снежные тучи и холод низкого зимнего неба остались позади, очистился и потеплел воздух, сброшенные воловьи плащи грудой валялись в конце платформы. Несущаяся мимо почва была желтой и глинистой, изредка, мелькнув, проносились рваные участки песчаной, выжженной земли; сомкнувшись, сплошной серой стеной нависали низкие облака.

– Скажите своим, чтобы добавили, – сказала немецкому офицеру Сигрин, – нужно больше скорости. В Черную узкость мы должны прийти вовремя.

– А что такое Черная узкость? – спросил молоденький немчик.

– Там ваши пути разойдутся – на время. Ваши люди, – она кивнула немецкому офицеру, – пойдут в одну сторону, а ваши, – она кивнула Вагаскову, – в другую.

– Как же можно пойти в разные стороны из узкости, – спросил немецкий офицер, – это же ущелье?

– Это короткий проход между стенами – стенами, которые никому не преодолеть – кроме вас. Но вас боги пропустят через них. Не спрашивайте, что будет за ними. Но, оказавшись там, каждый из вас опять пойдет своим путем. Общего усилия не будет.

– Снова испытание?

– Может быть, это можно назвать и испытанием. По разному видят человека Поля Безумия. Не готовьтесь и не думайте. Вы испытали многое.

– Потери будут большие?

– Дело не в потерях. Да и трудно предсказать потери. Никто не думал, что троих человек вы потеряете в Снежном доме. Загадывать не надо.

Отвернувшись, немецкий офицер кивнул кому-то из своих, поднявшись, тот перебрался на тендер, забравшись по нему, постучав по крыше паровозной кабины и дождавшись, пока кто-то из машинистов высунется через приоткрытую дверь, он что-то прокричал ему. Кивнув, тот исчез в будке. Участился, слился в единый ток перестук колес, поезд пошел быстрее. Уже на пределе скорости, черным длинным снарядом рассекая пространство, летел через несколько минут паровоз, что-то серое, бесформенное, двумя длинными клубящимися грядами возникло справа и слева на горизонте; все более темнея, чернея, уплотняясь, медленно, затем быстрее и быстрее придвигались к нам две темные, уже в высоту до небес массы, почти сомкнувшись, потянулись они; в узкий проход между двумя черными, непроницаемыми стенами, как в бутылочное горло, вели рельсы. Потемнело кругом, лишь узкая полоса серого неба, давая скудный свет, видна была над головой. Черные стены шагах в ста – справа и слева; словно исчерпав ход, исчерпав себя, замедлился и, наконец, встал паровоз; оглянувшись, словно пытаясь что-то разглядеть, увидеть в гладко-зеркальной черноте, немецкий офицер повернулся к Сигрин.

– Оружие брать?

– Мечи? – словно чему-то своему, чуть заметно улыбнулась Сигрин. – Там у вас будет другое оружие. Мечей не надо.

Вслед за немецким офицером и Вагасковым мы спрыгнули с платформы.

– Вам – в эту сторону, – сказала Сигрин немцу, – а вам, – она повернулась к Вагаскову, – в эту. Идите к стене, не бойтесь, она пропустит вас. Время пришло, здесь у каждого свой путь.

По твердой, неупругой, словно замороженной глинистой почве я пошел к черной стене. Невольно, не удержавшись, потрогав ее рукой и ничего не ощутив, уже с ходу, всем телом прошел я через нее. Яркий солнечный свет, железнодорожный узел, нагроможденье товарных составов, суетящиеся люди в мундирах путейцев, что-то огромное, громоздкое, танковых очертаний под брезентом на платформах, часовые, солдаты и командиры с петлицами РККА. Оглянувшись, я не увидел стены – кусочек пустых путей, семафор, водокачка; через пути, придерживая сумку-планшет и спотыкаясь, ко мне бежал одутловатый, толстый человек в мешком сидящей гимнастерке, подбежав, он вытянулся скособочено, козыряя и неловко прижимая сумку свободной рукой.

– Товарищ командир, разгрузка закончена. Какие будут приказания?

Отскакивая в сторону, давая путь спешно несшемуся, приближаясь, маневровому паровозу, я быстро оглянулся.

– Где?

– Идемте со мной, товарищ командир.

По кучам песка и щебенке, через насыпи и рельсовые пути, огибая застрявшие составы, выбираясь из железнодорожных пут, спотыкаясь и чертыхаясь, добрались мы к бетонированной площадке на задворках железнодорожного узла – пятнадцать танков разных типов, собранный в последние часы и спешно отправленный в отчаянное усиление танковый резерв, стояли неровным рядом под начинающим накрапывать дождичком, механики, башнеры, радисты и пулеметчики, перемешавшись, кто куря, кто высунувшись озабоченно из корпусных и башенных люков, тоже, похоже, поголовно были здесь. Озабоченно я повернулся к посыльному.

– Все завелись?

– Все. На одном Т-26 заминка была – маслопроводный шланг, но, слава богу, наладили уже.

Светлая идея – направить танковую группу не собственным ходом, а – несмотря на сравнительно малое расстояние – поездом, спасла от неизбежных поломок в пути и срыва развертывания десяток или более машин. Не прорыв укрепленных линий врага, не бой с чужими танками в чистом поле – главный враг танкиста, а поломки на марше. Забитые воздухоочистители, полетевшие поршни и цилиндры, срезанные зубья шестеренок коробок передач, сгоревшие фрикционы – вечная причина срыва гениально задуманных операций, вечная главная причина потерь, во сто крат труднее готовой и в исправности доставить технику к месту сражения, чем победить в бою. Разгруженные с платформ танки, оторванные, впрочем, от ремонтных мастерских, выдержат, быть может, километров двадцать формированного марша, но дальше любая поломка, более серьезная, чем разрыв траков, будет фатальной. Черт с ним, авось пронесет. На спешное дребезжанье мотоцикла я оглянулся; соскочивший с него лейтенант уже бежал с пакетом в руках.

– Из штаба бригады, товарищ командир.

Расписавшись в планшете, я вскрыл конверт: отбросив предполагаемый заслон противника в Збышково-Сленске, форсировать Дривицу и выйти на соединение с союзными немецкими войсками. Может быть, и реализуемо – если мост через Дривицу до сих пор не взорван и если «заслон» в Збышково таков, что вообще по зубам пусть и усиленной, танковой роте. Главные силы только на подходе, главные силы группируются, замысел командования понятен – с ходу, нахрапом, наудачу захватить мост и расчистить путь для главных сил, только каково будет, если хотя бы половина из наспех собранных разномастных танков встанет на размытой, раздолбанной дороге, если в чертовом Збышкове будет заслон силами хотя бы до танкового батальона, если поселок не начинен под завязку противотанковыми орудиями, в которых у противника, на его счастье, нет недостатка – как и ни в чем другом, с того момента, как Англия и Франция – с самого начала войны – начали массированные переброски техники на театр военных действий. Не старые чешские танки с клепаной броней, а вполне солидные и надежные «Виккесы», «Матильды», «Валентайны» и «Сомуа» противостоят сейчас немцам, и не будет ничего удивительного, если в забытом богом поселке вдруг окажутся и два, и три, и четыре десятка новеньких, с полным боекомплектом машин из тех двух или трех тысяч, которые, по слухам, союзники уже успели благополучно своему драгоценному союзнику поставить. К черту. Если двигатели пока дышат, пора выступать. Первыми – легкие Т-26, за ними – более тяжелые Т-28 и лишь за ними пять Т-35 – монструозных 50-тонных пятибашенных гигантов, в том числе и командирская машина, иначе, двинувшись первыми, эти слоны превратят дорогу в развороченное каменно-грязевое месиво, в котором застрянут остальные.

Собрав командиров машин и указав порядок следования, занимаю место в своем Т-35. Не дело командиру быть в хвосте колонны, но плевать и на это. Взревел 500-сильный двигатель, тяжело, медленно разворачиваясь, танки один за другим, неспешно, натужно выезжая с площадки на ведущий к западу тракт, выстраивались в растянутую на плохо мощеной каменистой дороге колонну. Идем на максимальной скорости, мелко секущий дождик прибивает пыль. Три, пять, шесть километров, подъем в гору, на обратном скате возвышенности пресловутая Збышково-Сленске.

Не доходя до гребня горы – головная машина в сотне метров от него, – даю по радио команду остановиться колонне. Несколько минут молчания в эфире – высланные разведчики, успев заползти на срез возвышенности, в бинокли рассматривают деревню. Доклад командира машины – в деревне до роты пехоты, на краю, между хатами, замечены шесть «Валентайнов», в сторону дороги развернуты несколько противотанковых орудий. Идти на деревню в лоб – погубить попусту как минимум половину машин. Спрыгнув с танка, иду ко взгорью сам, подползаю к гребню, рассматриваю чертову деревню в бинокль. Справа от нее – чистое поле, слева – редкий лесок, за ней речушка и лощина, есть возможность пройти в обход, ворваться в деревню с незащищенной стороны – лишь бы танки не забуксовали в лощине и не завязли в топком, возможно, дне речушки. К черту, выбора нет, придется рисковать. Быстро, не доверяя радио, боясь перехвата, собираю на склоне командиров машин – четырем Т-28, периодически въезжая на гребень, начать обстрел деревни и артиллерийскую дуэль с «Валентайнами» – въезжая каждый раз с разных мест, чтобы создать иллюзию массовости. Остальные – в обход. Влево, по обратному склону горы, к лощине – к счастью лесок расположен так, что из деревни маневр не будет виден. По раскисшей от дождя земле – лишь бы двигатели выдержали.

Один за другим, в прежнем порядке – легкие танки впереди – втягиваемся в лощину, пройдя по ней, уже повернув, параллельным строем поднимаемся по склону – слава богу, вроде бы не съезжая, не увязая в земельной массе гусеницами 50-тонная машина медленно, но уверенно поднимается по восходящей, берет склон. Наиболее легкие Т-26 без задержек взлетают первыми, Т-28 с заметным, но допустимым временным лагом успевают за ними. Тяжело, последним усилием выползают на ровное пространство все пятеро Т-35. Развернутой линией – вперед. С ходу проскочить речушку – если кто-то завязнет в илистом дне, ждать уже не будет возможности. На полной скорости врезаемся в речушку, слышен треск и скрежетанье гусениц – слава богу, дно каменистое, а не илистое, с фонтанами брызг вылетаем на простор. До деревни – пятьсот метров. Проскочить за минуту – полторы – чтобы противотанковый расчет – если он там есть – не успел толком подготовиться.

Линией, с ревом приминая высокую траву, танки мчатся через поле. Видно, как в деревне засуетились и забегали. Разрыв справа по ходу одного из Т-28 – по уходящей вверх дымке становится заметным один из укрывшихся между домами «Валентайнов». С ходу, из пяти или шести машин – залп по нему – видно, как обрушилась стена дома, мчимся вперед – «Валентайн» то ли подбит, то ли отошел. Все, крайние дома, врываемся в село – несколько стоящих кормой и боком «Валентайнов» и «Викерсов» – бронебойным: огонь! Срывает башню с легкого шеститонного «Виккерса», «Валентайны» с белыми орлами на башнях горят. Через деревню, давя разбегающихся пехотинцев, к восточной окраине – не успевшие развернуться «Валентайны» расстреливаются в упор, тяжелые Т-35 давят также не успевшие развернуться и переменить позицию орудия, из пулеметов расстреливают разбегающиеся расчеты. Прочесываем деревню в поисках недобитых «Викерсов» и «Валентайнов», найдены и сожжены еще два, теперь – прочь из пылающей деревни и на запад – к Древице. Вновь, прежним походным порядком, по все так же плохо мощеной, раскисшей от дождя дороге – к мосту. Два километра, три – мост уже виден в бинокль. На полном ходу приблизиться, проскочить мост с ходу – вот он уже в пятистах метрах, в четырехстах метрах, даже если мост заминирован, раздумывать уже поздно, потеря нескольких танков ничего не изменит, если же мост удастся взять под контроль – дорога главным силам обеспечена.

С ходу передовые Т-26, за ними Т-28 заезжают на мост, переезжают его. По радио даю приказ остановиться, обследовать мост. Несколько человек осматривают полотно и пролетные строения, промежуточные и концевые опоры, обратную сторону полотна, места сопряжения с грунтом. Проводов и закладок взрывчатки не выявлено. Оставив два Т-28 и два тяжелых Т-35 для охраны моста, оставшимися силами движемся вперед, оставленного заслона должно хватить – одни только Т-35 своими пятью башнями способны создать целую стену огня. Километр, пять километров, шесть километров – удары орудий становятся слышны вдали, идем на звук, канонада ширится – это танковые орудия. Идет бой. Поворот дороги, поле, видны становятся развернутые в линию «Валентайны» и «Самоа», часть полувкопана, спрятана за земляными укреплениями, оттуда ведут они огонь по медленно ползущим вдалеке по полю T-III. Развертываемся в линию, с ходу с дистанции семисот метров – бронебойными – по «Валентайнам», подкалиберными – по тяжелым, неуклюжим «Самоа». Несколько залпов уходят на пристрелку, дистанция сокращается, прямой наводкой летят снаряды, загорается один «Валентайн», другой; попытавшись развернуться, на развороте два «Самоа» получают снаряды 76-миллимитровых орудий от Т-35 в бортовую часть корпуса. В несколько минут подбиты и сожжены все танки с белыми орлами на башнях. Сбавляем ход, вдалеке – медленно ползущие, сближающиеся с нами T-III. Останавливаемся, даю приказ стрелку-радисту выйти в эфир на открытой волне.

– Внимание, внимание. Я командир передового отряда танковых сил РККА. Вызываю на связь старшего офицера танковой группы германских вооруженных сил.

Треск и шум в эфире. Повторяю вызов второй и третий раз. Шум и треск, повторяю снова и снова. Только через несколько минут – уверенно покрывающий шум и треск ровный, размеренный голос.

– Внимание, внимание. Я – командир ударной танковой группы германских вооруженных сил, полковник Риттер фон Тецлаф. Прошу для связи перейти на волну шестнадцать-тридцать пять.

– Понял вас, перехожу на волну шестнадцать-тридцать пять.

Шум в эфире, потрескиванье, шипенье.

– Внимание, я полковник Риттер фон Тецлаф. Боеспособных танков противника перед собой не наблюдаю. Предлагаю встретиться для уточнения обстановки и дальнейших совместных действий. Ориентир – сломанное дерево на краю поля. Туда направляю командирский танк. Как поняли меня, прием.

– Понял вас, сломанное дерево на краю поля. Двигаюсь к ориентиру на командирском танке.

Одиноко у края поля, на опушке леса, вынесенное далеко в пространство, в траву, вдали от своих собратьев стоит сломанное дерево. Почти одновременно с разных сторон подъезжают к нему быстрый компактный T-III и массивный, мамонтоподобный Т-35. Немецкие танки вдали остановились, видно, как частично повылезли, спрыгнув на траву размять ноги, танкисты, слышны звуки губной гармоники. Сухой, поджарый с пергаментным лицом пятидесятилетний полковник, легко спрыгнув, сняв фуражку и пригладив волосы, вновь надев фуражку, не спеша, размеренно шагая и идеально ровно держа спину, приближается ко мне. Поправив ремень, стараясь соответствовать выправкой, делаю несколько шагов навстречу, взаимные приветствия и рукопожатие, перед которым немец ровно и аккуратно стягивает с руки лайковую перчатку. Подошедшие следом за ним два офицера приветствуют и становятся в шаге позади него. Несколько шагов к моему танку, на широком надгусеничном листе раскладываются карты, сверяем обстановку. Значительные танковые силы противника сконцентрированы к северо-востоку, но в результате соединения германских частей с основной группой танковых сил РККА, которые по захваченному нами мосту должны подойти к концу дня, потенциально опасная группировка противника будет полностью отрезана от главных сил. Последние несколько дней временами заставляли понервничать, но с завершением данного маневра победа, по сути, уже одержана. Несколько T-III по взаимной договоренности присоединятся к оставленным мною танкам для охраны моста.

– Соединение сил дает победу, – говорит полковник. Он доверительно понижает голос. – Признаться, кое-кого в Берлине заставили поволноваться уклончивые заявления ваших лидеров, когда, после первоначальных успехов и массированной помощи, оказанной противнику версальскими режимами, мы вынужденно столкнулись с некоторыми проблемами. Английские танки имеют свои недостатки, как и эти французские мастодонты, но в какие-то моменты их оказалось как-то слишком много. Счастье, что они, в большинстве своем, так дурно управляются. Но все мы рады, что ваши вожди приняли в итоге верное решение. Теперь будущая победа – наша общая победа. Я и мои подчиненные готовы сердечно приветствовать товарищей по оружию. Опыт столетий свидетельствует – вместе Германия и Россия непобедимы, в мире нет и не будет силы, способной ни сокрушить, ни даже поколебать этот губительный для всех злонамеренных сил союз. Сегодня, слава богу, он так же крепок, как во времена Кульма. – Полковник улыбается. – Надеюсь, по этому поводу вы вместе с вашими офицерами не откажетесь отведать в нашем кругу хороший глоток шнапса.

Я улыбаюсь ему.

– Я люблю Германию, – говорю я. – Гете и Шиллер были моими проводниками с детства. Дельбрюк и фон Рюстов научили меня понимать войну. Спросите любого русского, и он подтвердит вам, что, несмотря на все различия между нами, именно немецкий народ нам понятней и, в итоге, ближе, чем любой другой. Это серьезный, трудолюбивый и надежный народ. И именно с немцами мы более всего хотели бы дружить. Мы уважаем вас, в зеркале ваших достоинств мы, быть может, яснее всего видим свои недостатки. У вас есть чему поучиться. Но и без нас в этом мире вам не выстоять.

– Так говорил Бисмарк, – солидно кивает полковник. – Быть может, несколько иными словами, но суть одна. Так будем же следовать советам тех, кто жил раньше нас и до сих пор видит дальше нас. Дружно и смело будем действовать сообща и через короткое время выпьем вместе за победу.

– За победу, – говорю я. И в это мгновенье стоящий за спиной полковника неприметный, с идеальной выправкой молодой офицер, быстро и аккуратно подняв парабеллум, стреляет мне в лоб.

Мчался вперед паровоз, мерно стучали колеса. Распластанный, распростертый на чуть нагретом металле платформы, я открыл глаза. Непривычно светлое, все еще серое, но с чуть уловимым оттенком голубизны небо было надо мной, ясный свет почти не резал глаза. Приподнявшись на локте, пробудившимися чувствами улавливая, что на этот раз не саднят, пронзая болью, суставы, не болит голова и вообще, кажется, ничего не болит, я оглянулся. Некоторые из окружавших меня сидели, тихо разговаривая, на платформе, другие, раскинувшись и запрокинув головы, лежали, похоже, без чувств. Заметив мое пробуждение, Сигрин проследила за моим взглядом.

– Они очнутся. Они живы. Их убили – так же, как тебя, но они живы, они отпущены Вотаном. Нужно только время.

Казалось, впервые обратив на меня внимание, она чуть повернулась ко мне.

– Ты мужаешь. Прошлый раз ты очнулся последним.

Еще все же в легком тумане, отстраненно, пусто и холодно смотрел я несколько мгновений на спины людей и несущуюся близ платформы, сливающуюся в один неразрывный мутный поток поверхность.

– Не знаю, что мне больше надоело – жить или умирать.

– Ты будешь жить столько, сколько будет необходимо богам – чтобы определить, что делать со всеми вами. Твои чувства не имеют значения.

Еще чуть приподнявшись, я оглядел платформу.

– Потерь много?

Уже не глядя на меня, Сигрин чуть заметно усмехнулась.

– На этот раз никаких – все вернулись. – Казалось на секунду задумавшись, она улыбнулась, как-то уже по-другому. – Несмотря на всю разницу между вами, в чем-то все вы, на удивление, похожи.

– Когда будем умирать в следующий раз?

– Будете, когда придет срок – если успеете. Уже третий листок упал со Стальной розы.

– Мы опаздываем?

– Отчасти. Все определят встречи, которые вам предстоят.

Вновь опускаясь на локте, я на мгновенье прикрыл глаза.

– Не буду спрашивать, когда они предстоят.

– Все случится в свой срок, не надо спрашивать, когда и что предстоит. – Не глядя на меня, Сигрин вновь чуть заметно усмехнулась. – Я правильно поняла – ты мужаешь.

Чем-то неосознанно смущенный, я пригляделся – не совсем обычная, не привычная в этих краях местность плыла кругом – гнущаяся зеленая трава, осколочно пролетающие мимо блюдца, запятые и кляксы открытой воды, микроозерца среди глинистых и травянистых кочек, остро посверкивающая через траву вода в других местах, тихие медленные заводи и местами даже камыши – ровно, чуть заметно замедлив ход, поезд несся через заболоченную местность. Все более ровной становилась травянистая почва, меньше стало воды и не заполненных кустами прогалин, обычная почва, местами заросшая травой, плотная и жирная, похожая на чернозем, неслась и плыла мимо, внезапно все вокруг словно вспыхнуло золотом – по обе стороны от дороги заколосились хлеба; внезапно оживившиеся, вспыхнувшие интересом наши и немцы – быть может, как я понял сейчас, бывшие крестьяне, поглощенно всматриваясь и цокая языками, о чем-то быстро, увлеченно переговаривались между собой; словно для того, чтобы дать им возможность разглядеть все получше, поезд еще немного сбавил ход. Подняв голову, Сигрин рассматривала что-то на горизонте.

– Вон там, – сказала она немецкому офицеру, – видишь, там, впереди, справа. Когда поравняемся с ними – останови.

Повернувшись, офицер что-то сказал одному из своих; кивнув, тот полез на паровоз через тендер. Какие-то светлые аккуратные здания становились видны справа по ходу поезда; уже видя, спустя минуту, что это дома с двускатными крышами, я пригляделся – что-то более высокое и массивное можно было разглядеть за уже отчетливо видневшимися несколькими домами – более темное и неровных, с башенками очертаний, более всего это напоминало средневековый замок. Поравнявшись с дальними домиками, поезд встал.

Глядя так же, как и все, в сторону поселения, Сигрин слегка кивнула немецкому офицеру и Вагаскову.

– Идите туда. Не знаю, насколько вас ждут, но – идите. Так нужно, пришел срок.

Поднимаясь, немецкий офицер оглянулся на сваленные в конце платформы мечи.

– Оружие брать?

Казалось, мгновенье Сигрин о чем-то размышляла.

– Берите. Может, и напрасно, но – берите. Это не будет лишним.

Разобрав мечи, мы спрыгнули с платформы. Лежавшая почти точно напротив поезда узкая межа вела вглубь поля. Растянувшись цепочкой, с мечами в руках мы шли по меже. Высокие, в человеческий рост хлеба высились с обеих сторон, почти голубым было высокое небо, временами над нашими головами, тяжело жужжа, вились шмели. Хлеба оборвались, ало-голубое цветочное поле расстилалось впереди, далеко за полем уже достаточно хорошо видны были дома. Нестройно, сапогами приминая цветы, мы шли через поле, легкий, почти летний воздух овевал нас. Силуэт девушки в таком же легком светлом платье стал виден в паре сотен шагов от нас, неспешно плывя над травами, временами наклоняясь, собирая цветы, медленно она приближалась к нам. Приблизившись, наконец, с букетом лучащихся полевых цветов в руках, в туго сплетенном венке таких же полевых цветов в ниспадавших до плеч светлых волосах, она свободно, без всякого страха смотрела на нас.

– Вы идете на мызу?

– Да, – ответил немецкий офицер, – по-видимому, да.

Так же свободно и просто девушка повернулась, легким жестом призывая за собою нас.

– Идемте. Отец и братья будут очень рады.

Так же нестройно, молча мы пошли за ней. Справа вдалеке вновь показались поля, какие-то согнутые люди в черных одеждах, припадая к земле, во множестве копошились там. Идя рядом с девушкой, немецкий офицер учтиво склонился к ней.

– Вы не боитесь, фрейлен, так далеко заходить одна?

Казалось развеселенная вопросом, девушка небрежно пожала плечом.

– Кого же мне бояться? – с любопытством проследив за взглядом офицера в сторону копошащихся черных людей, она улыбнулась.

– Траллсы? Нет никаких причин бояться траллсов. Это всего лишь орудия. Они знают свое место.

Огромное стадо коров, пересекавшее поле по широкой натоптанной тропе, на несколько минут преградило нам путь; сопровождая стадо, шли несколько худощавых пареньков в черных робах с пастушескими кнутами в руках; поравнявшись с нами, они тщательно отводили в сторону глаза. Переждав стадо, стараясь не наступать в оставленные им россыпи коровьих лепешек, мы вновь двинулись за девушкой, красивый большой двухэтажный дом с двускатной красной крышей уже ясно виден был невдалеке; поднявшись чуть в гору, выйдя на ухоженную зеленую поляну, по аккуратной гравиевой дорожке мы двинулись к нему. Сидевший на террасе человек, склонившийся, кажется, над какой-то счетной тетрадью или конторской книгой, подняв глаза и присмотревшись, быстро поднялся и с широкой улыбкой сошел по ступеням навстречу нам. Подойдя к шедшему впереди рядом с девушкой немецкому офицеру, он свободным открытым движением протянул ему широкую ладонь.

– Сердечно рад! Приветствую соплеменников-арийцев.

Пожимая ему руку, немец с любопытством бросил взгляд на него.

– Почему вы так уверены, что мы арийцы?

Хозяин рассмеялся.

– Ну кто же еще осмелится ходить с оружием в этих землях. – Он с интересом взглянул на немецкого офицера. – Следуете с какой-то миссией?

Мгновенье помешкав, немецкий офицер чуть отчужденно кивнул.

– Мы идем по воле Вотана.

– Паломничество к Вотану… – мгновенно став серьезным, хозяин, секунду помедлив, повернулся к девушке. – Марта, распорядись, чтобы накрыли на стол. Все самое лучшее гостям. – Он вновь повернулся к нам. – Мы здесь не забываем традиции, наши дети читают «Песнь о Нибелунгах», Старшую и Младшую Эдду, «Круг Земной» Снорри Стурлусона – хотя времени мало, все время отнимают работы по хозяйству. Ну что же вы – садитесь, пожалуйста.

Прислонив к лавкам мечи, мы расселись вокруг широкого стола.

– Значит, это ваши владения? – спросил немецкий офицер.

Откидываясь в широком плетеном кресле, хозяин почти беззаботно, каким-то летящим взглядом смотрел на нас.

– Сто пятьдесят гектаров пашни, три тысячи голов скота. Поля под картофель, репу, ямс. Шесть тракторов, две тысячи траллсов – пока хватает, но, возможно, придется прикупить еще. Но к технике мы их, разумеется, не допускаем, на тракторах работают только мои сыновья.

– Немало, – немецкий офицер кивнул, – это вы завели здесь хозяйство?

Хозяин как-то неожиданно мягко, мечтательно улыбнулся. – Нет, я только наследник мызы, ее основал и обустроил мой дед, который под началом господина Барона завоевал эти места. Говорят, это было не просто, в книгах записано, что траллсы упорно сопротивлялись. – Он улыбнулся. – Но это все в прошлом, они уже давно не проявляют непокорность.

– А тогда, перед севом? – весело спросила девушка, вместе с двумя расторопными женщинами в белых передниках расставлявшая столовые приборы.

Хозяин отмахнулся. – А, ерунда. Вспышка первобытных эмоций. Один из траллсов должен был жениться – мы позволяем им размножаться – под контролем конечно, и захотел не ту женщину, что была назначена моей супругой. Она обычно следит за этими вещами. Проявил секундную непокорность, оттолкнул распорядителя. Но с этим в тот же миг было покончено. – Он улыбнулся. – Все это скорее развеселило, так что эта раса давно знает свое место. – Он с интересом взглянул на офицера. – Вы, видимо, идете на разведку новых земель, я правильно догадался?

Офицер, не глядя на него, кивнул. – Да, можно сказать и так. Что-то вроде этого.

– Хвала Вотану, что все так произошло. – Хозяин, неожиданно посерьезнев, почти расчувствовавшись, поднял чуть заблестевшие глаза. – Вы не можете себе представить, в какой нужде мы жили когда-то – еще ребенком, при жизни деда я застал эти времена, я все помню. У нас был жалкий кусочек земли, один старенький трактор, купленный вскладчину с соседом, – он был совсем старый и все время ломался, я помню, как дед то и дело чинил его. Денег хватало еле на одежду и на самые скромные подарки к Рождеству, я и мои братья все время были так заняты, что не имели времени ходить в школу. Как-то мать упросила господина учителя пустить меня в класс на несколько уроков в межсезонье – все-таки отец кое-как выучил меня с братьями читать и писать, – но меня почти тут же выгнали, потому что сосед по парте пожаловался – у меня в волосах нашли вшей – дело было как раз после скирдования, сосед по парте сказал, что они перелезают на него и что от меня дурно пахнет – и учитель попросил меня больше не приходить. Какое счастье, что свершилось Завоевание и все это позади, и моим детям и внукам не придется познать это! Хвала богам и господину Барону – пусть боги позволят ему жить как можно дольше.

– Значит, сейчас вы всем довольны? – спросил немец.

Каким-то светлым, трепетно-робким взглядом смотрел хозяин куда-то вдаль.

– Как светлый сон пронеслась моя жизнь, – неожиданно дрогнувшим голосом произнес он. – Пусть я еще не так стар, но сколько света и тепла, сколько чудесных, волшебных воспоминаний вместилось в нее. Шумит осока у реки, и тихие вечера, в сумраке у брошенной кирхи, и стрекозы над водой, над теплой неподвижной водой в краткие минуты заката. С девушками, с чудесными, светлыми, нежными и тихими девушками, садились мы в лодки и плыли к островку на реке. Светло и тихо, как будто только мы одни есть на белом свете, только один плеск весел слышен в полумгле. И скромные, неловкие объятия на острове, и негромкие, неумелые, но правдивые, всегда правдивые и честные слова. И губы, неловко прижавшиеся к губам, и обещания верности на всю жизнь, до гроба, которые так легко, и радостно, и сладко потом исполнить. С нежными, светлыми, чистыми девушками ездили мы на лодках на острова, и сами не замечали, как такими же светлыми вечерами оказывались у алтаря в сводах, увитых цветами, и как такими же теплыми тихими вечерами начинали кричать наши дети в люльках под теплыми крышами, за веселыми, тихими, белыми стенами. А жизнь идет, и все так же лучисто течет река, и наши дети ездят с девушками на лодках на тот же остров, и дети, свои чудесные дети рождаются у них, и вечерами, под тихим ветром чуть слышно звучит вдали колокол, и так же ясно, неярко светит небо, и не будет этому конца.

За столом на несколько мгновений воцарилось молчание.

– Ездить с девушкой на остров – это ваш обычай? – спросил немецкий офицер.

– Да, на этот остров ездят на лодках влюбленные, считается, что если съездил на остров с девушкой, значит, почти все равно, что обручен. Они ездят со своими девушками на остров и сами не замечают, как взрослеют. А мы смотрим, вспоминаем, и чувствуем, как счастливы, и думаем о них.

Женщины принесли и расставили на столе кувшины с сидром и еду.

– Где же ваша супруга? – воспитанно поинтересовался немецкий офицер.

Жестом подозвав дочь, хозяин выслушал что-то быстро на ухо нашептанное ею.

– Жена сейчас будет, – кивнув, сказал он. – К жене пришел траллс с просьбой разрешить ему приобрести новую обувь. Сейчас она решает этот вопрос, надо же понять, действительно ли так необратимо пришла в негодность и не подлежит ремонту старая. Она будет вот-вот.

Дочери хозяина – та, что мы встретили, и еще двое, помладше, расселись на лавках между нами.

– По вечерам девушки и молодые люди с разных мыз водят хороводы, – сказал хозяин, – и украшают лентами деревянную фигуру богини у реки. Несколько раз в год, в День урожая они вместе купаются в реке, в свете огней, бывает, что так кто-то тоже может найти свою суженую. Мои дочери могут вам подробней рассказать об этом. Жаль, что нет сыновей, но за ними нет смысла посылать, слишком они далеко – в поле.

– На каких условиях работают траллсы? – спросил немец. – У них есть свои участки земли, или вы что-то платите им?

Хозяин недоуменно пожал плечами.

– Траллсам ничего не платят и, разумеется, они не имеют земли. Зачем, все прекрасно устроено и так. Траллсы работают за еду.

– Не воруют?

– У нас введено старинное правило – воровство карается отрубанием руки – так что они не слишком торопятся нарушать правила.

– А если все-таки что-то случится – что, действительно отрубаете?

– Такое случается крайне редко, но если случается, разумеется, отрубаем, закон есть закон. Но, разумеется, предварительно сделав анестезирующий укол, под наркозом.

Белокурая со смелыми глазами девочка, сидевшая, прижавшись ко мне бедром, возле меня, тихонько наклонилась ко мне.

– На самом деле сильно провинившихся траллсов вешают. – Словно остро тая что-то, она чуть возбужденно хихикнула. – Это так весело – вешать. Мы всегда смотрим на это. – Она заговорщицки, заблестевшими глазами быстро взглянула на меня. – Я уже вешала.

Быстро присоединившаяся к застолью жена хозяина, села рядом с ним за стол. Повлажневшими, чуть поблескивающими глазами, не касаясь вилки и ножа, она тихо смотрела на нас.

– Герта такая сентиментальная, – заметив это, сказал хозяин. – Я и сам порой не кремень, но что уж сказать про нее. Что ты так расчувствовалась, милая?

Жена хозяина быстро смахнула слезу с глаз.

– Я просто думаю, – сказала она, – сколько чудесных, сильных, порядочных мужчин ломает свою судьбу и теряет свое счастье из-за чувства долга. Вы все такие храбрые, и по вашим лицам я вижу, сколько вы вынесли. Здесь у нас и на соседних мызах так много чистых, красивых, порядочных, ласковых девушек, чье счастье вы могли бы составить. И которые могли бы дать вам счастье. Дать домашний очаг, и тепло, дать заботу и ласку, от которых вы давно, так давно отвыкли. Дать вам детей – ваше продолжение в этой жизни. Неужели никто из вас не сделает, наконец, послабленье себе, не разрешит себе быть счастливым? Как самого близкого человека, как родного сына мы приняли бы любого из вас.

– В самом деле, – горячо сказал хозяин, – неужели дело Вотана окажется под угрозой, если вы подарите нам хотя бы кого-то из ваших людей? – он повернулся к немецкому офицеру, – Скажите.

Опустив глаза, немецкий офицер преувеличенно прямо сидел за столом.

– Надеюсь, вы простите нас, – сказал он, – но долг в самом деле превыше всего.

Долго, до коротких сумерек, мы сидели за столом, ели и пили сидр.

– Сейчас у молодежи начнутся вечерние игры, – сказал хозяин, – я думаю, сыновья уже вернулись с поля и сейчас моются. А хотите, и мы позовем хор из траллсов и они исполнят вам радостные песни? Они сами аккомпанируют себе на разных инструментах.

– Спасибо, – сказал немецкий офицер, – наверно, нам пора идти.

Улыбками и поклонами ответив на уговоры хозяина, Вагасков и мы – трое оставшихся русских, попрощавшись с хозяином, его женой и дочерьми, спустились с террасы вниз. Немецкий офицер, попрощавшись и спустившись следом, остановился со своими людьми чуть поодаль, на полпути к нам. С минуту оживленно, моментами на повышенных тонах они о чем-то торопливо разговаривали. Безучастный, но уже догадываясь, что у них произошло, невольно усмехнувшись, я двинулся было к ним; опередив меня, немецкий офицер с группой своих, резко отвернувшись, пошел прочь, по направлению к нам; поравнявшись с Вагасковым, невольно встретившись с ним глазами и отвечая на немой вопрос, играя желваками, он отвернулся.

– Двое. Они рассказали им, что две соседние мызы стоят пустые. – Твердо сжав губы, он посмотрел куда-то в сторону. – Порой мне кажется, что вдали от корабля мой авторитет офицера становится не так высок, как хотелось бы.

Невнимательно слушая его, Вагасков тоже смотрел куда-то в сторону.

– Именно благодаря твоему авторитету их всего двое, могло быть куда хуже. Брось. И идем, у нас мало времени. Нас ждут.

Снова через поле и царство колосящейся пшеницы мы вышли к железной дороге. Подойдя к спокойно сидящей на краю платформы Сигрин, немецкий офицер, мгновенье поколебавшись, сухо поджав губы и явно сдерживаясь, коротко взглянул на нее.

– Это было обязательно, накануне решающих событий подвергать моих людей такому соблазну? На это тоже была специальная воля богов?

Все так же сидя, упираясь ногой в буфер, Сигрин не повернулась к нему.

– Ты не понимаешь. Ты ничего не понял. Ты же читал Книгу. Вечер безумия кончился. Наступила Ночь истины. И тебе не на что жаловаться теперь.

– Значит, так они хотят установить истину?

Сигрин усмехнулась.

– Они ее установят. Взгляни – упал еще один листок с цветка. И распорядись, чтоб разводили пары. Мы едем дальше.

Тихо, размеренно паровоз шел через равнину. Море серо-желтых, с прозеленью трав двигалось мимо, местами перебиваясь ровными желтыми пятнами песчаника и взгорбленной комковатой бурой земли, оно занимало все пространство вокруг. Ощущение теплой, безветренной, безмолвной осени, осени, которой никогда не увенчаться зимой, осени, навек застывшей и вечной, странным образом было разлито вокруг. Иногда среди проносившихся редких кустарников, приглядевшись, можно было разглядеть изжелта-красные и даже багряные листья. Край, которому к лицу осень, – никогда в жизни и нигде, и даже в этом странном безумном краю, мне не приходилось еще видеть такого. Вдали зазмеилась синим излучина реки, глядя в ее сторону в бинокль, немецкий офицер подкрутил окуляры.

– Город, – сказал он.

Присмотревшись, по обе стороны реки, дальше, где спрямлялось русло, я разглядел, хотя и не сразу, тесное скопление белых, каких-то архитектурно сложных, на дальний взгляд, казалось, каких-то неуловимо готических зданий.

Глядя туда же, Сигрин на миг повернулась к немецкому офицеру.

– Там мы сделаем остановку – ненадолго. Оружия с собой брать не надо. – Она чуть заметно усмехнулась. – Уж там-то опасность вам точно не грозит – ни с какой стороны, можете быть спокойны.

Офицер с подозрением посмотрел на нее.

– Кроме возможности в очередной раз потерять безвозвратно нескольких людей.

Равнодушно Сигрин пожала плечом.

– Вряд ли. Ни соблазнительных гетер, ни лишающих разума земных богатств вы во всяком случае там не встретите.

Поезд повернул к реке, город, обрисовываясь отчетливее, чуть заметно, слегка разрастаясь, неспешно приближался.

– Остановка прямо в центре города, на вокзале, – сказала Сигрин. – Впрочем, что за вокзал – вокзальчик. И не ходите там все вместе – глупо и незачем. Когда остановимся, пусть каждый побродит в одиночку, просто походит по улочкам – город не так велик. Часок, другой, не больше. Ни для кого не составит проблемы найти дорогу назад.

Сбавив ход, приблизившись к городской окраине со старинными, казалось, еще средних веков домами, протащившись через несколько кварталов такой же тихой, аккуратной, почти средневековой застройки, поезд остановился, наконец, на маленькой, тенистой, мощеной мелким камнем площади, под скромным, ажурно-бронзовым навесом, каменные, старинные, потемневшие от времени и, как казалось, никем не заселенные дома были вокруг, деревья с листьями росли у домов, упавшими листьями тут и там была усыпана мостовая. Спрыгнув с платформы, увидев такую же мощеную, ведущую куда-то вниз, как мне показалось, возможно, к реке, улочку, я, не оглядываясь, не глядя, куда пошли другие, стал спускаться по ней, улочка шла уступами вниз, как длинные ступени бесконечной лестницы, раз или два люди попадались мне навстречу, в окошках домиков, обступавших путь, тоже раза два или три я замечал, как мне казалось, какое-то движение, деревья, обступавшие улочку, стали гуще, превратив ее в подобие аллеи, под их золотисто-зеленым пологом я шел узкой улочкой вперед.

У маленького прудика дорога раздваивалась, обрамляя его двумя полукругами с обеих сторон, на пологом склоне, ведущем к воде, на раскладном стульчике сидел человек с мольбертом, холст, стоявший перед ним на подрамнике, был заметно больше этюдного, неслышно подойдя, посмотрев на начатое, с недоумением, вместо картин окружающего пейзажа я увидел на нем сложную многофигурную композицию. Ощутив мое присутствие, быстро обернувшись и так же быстро оглядев меня, отследив направление моего взгляда – на холст, отвернувшись, секунду человек молчал, опустив руку с кистью.

– Доменико Гирландайо, – как-то в пустоту, словно ни к кому в отдельности не обращаясь, тихо произнес он, – «Поклонение волхвов».

Чуть приблизившись, я присмотрелся – подспудное, лишь отчасти прикрытое, смазанное статичной композицией и классическими позами ощущение тревоги и какой-то вечной смертельной тоски было разлито на полотне, о чем-то совсем другом, гораздо более тяжком, пронзительном и ранящем, чем пришествие младенца Христа, говорило оно. Мгновение глядя на него, я чуть повернулся к художнику.

– Копируете?

Чуть заметно вздрогнув, не глядя на меня, еще секунду помолчав, он тихо помотал головой.

– Воссоздаю.

Еще раз все-таки обернувшись, видя и не видя меня, он на миг замер, глядя куда-то мимо меня, в сторону.

– Погибла несколько месяцев назад, во время английской бомбардировки Любека. Погибла городская картинная галерея. «Огненный шторм». Сгорели все картины, и эта тоже.

– … и что теперь?

– Теперь воссоздаем. Все картины. Я – эту, другие художники – остальные.

Еще не вполне все понимая, машинально я поискал глазами на стоявшем рядом табурете репродукцию или хоть что-то, несущее на себе следы оригинала воссоздаваемой картины.

– Без репродукции?

Художник безразлично помотал головой.

– Все было. Редко какая картина исчезает бесследно, остаются репродукции, фотографии – все нужно. Но воссоздать картину можно, лишь когда видишь ее в малейших деталях внутренним зрением. Написать копию картины по репродукции можно, воссоздать – нельзя.

– Значит, здесь живут художники?

Чуть заметно он вздохнул.

– Здесь живут только художники. Это то, чем занят, для чего существует этот город – мы воссоздаем картины, погибшие на войне.

– И здесь живут все умершие художники?

– Только те, кто погиб на войне. Или по вине войны – во время бомбежек или, например, в торпедированных кораблях.

– И вы…

Художник усмехнулся.

– Битва при Изонцо, март шестнадцатого. Нас много погибло там.

Вдруг почувствовав себя бесконечно усталым, без разрешения взяв жестяную коробочку, лежавшую на табурете, и сев на него, держа коробочку на коленях, я повернулся к художнику. Мгновенье мы смотрели друг на друга.

– В последние годы у вас должно быть много работы.

Он усмехнулся.

– Хватало и раньше. В Первую мировую не было бомбежек, но погибло много частных собраний – из-за артиллерийских обстрелов и пожаров.

– Но с тем, что сейчас, не сравнить.

– Не сравнить.

Несколько мгновений подумав, я поднял на него глаза.

– Наверно, вам можно позавидовать – редко кто из находящихся здесь занят чем-то столь благородным.

Почти без боли, смертельно устало он встретил мой взгляд.

– Мы воссоздаем картину и отправляем ее в хранилище, где ее никто и никогда больше не увидит. Что здесь благородного? Мы – могильщики, мы создаем кладбище картин.

Я подумал.

– Одному академику-филологу жаловались, что люди покупают книги просто так, как предмет престижа, а потом просто ставят на полку, набивают ими книжные шкафы и не читают. Он сказал – это ничего, если где-то, в одном месте, оказывается много книг, значит, образуется книгохранилище. А если есть книгохранилище, значит, рано или поздно найдется кто-то, кто обнаружит его и прочитает все.

Художник отчужденно помотал головой.

– Это на Земле. А здесь не бывает никого – кроме совсем случайных людей, раз в многие годы. – Он усмехнулся. – Что, пойдете смотреть галерею?

Я опустил голову.

– Нет, наверно нет.

– Ну то-то же.

Помедлив, не зная, что сказать, я поднял на него глаза.

– Может, покажете мне город?

На миг замерев, с кисточкой, застывшей в воздухе, казалось, в ту же секунду что-то решив, сунув кисточку в стакан вместе с остальными, вздохнув, он поднялся.

– Ладно, пойдемте. Я уже не могу здесь.

Обойдя пруд, под сводом тихо шелестящих желто-зеленых деревьев мы пошли по аллее.

Оглянувшись, я посмотрел на оставленные холст и мольберт.

– Не боитесь оставлять их здесь?

Безразлично он пожал плечами.

– Чего? Здесь только художники, и каждый знает, кто и над чем работает.

Выйдя из аллеи, мы пошли по улочке со старыми средневековыми домами.

– Как вы узнаете, что картина погибла?

– Их копии или фотографии появляются перед алтарем в Храме. Но иногда просто видим внутренним зрением то, что погибло, было уничтожено. Это очень сильные видения, они не позволяют думать ни о чем другом. Они заставляют сразу взяться за работу.

Он усмехнулся.

– Здесь есть художники, восстанавливавшие еще картины живописцев Древнего Рима, погибшие во время нашествия варваров. Но они живут в Старом городе и почти не показываются.

– А вы рисуете собственные картины?

– Некоторые пытаются. Но это трудно, очень трудно. Это то, чего, по сути, не может, не должно быть. Для того чтобы рисовать, вокруг должна быть какая-то жизнь. А ее нет, есть только этот город и художники, так же, как ты, воссоздающие картины. Ты напишешь картину, которая встанет в ряд с другими, воссозданными, с тысячами и тысячами других, которых никто и никогда не увидит. Это подсекает, подрезает жилы в самом начале, нужно какое-то особое состояние духа, наперекор всему, наперекор той могиле, в которой мы все стоим, так, что на какое-то краткое время ты словно перестаешь замечать ее. К этому невозможно подхлестнуть себя, это может появиться только само собой, но этого не бывает почти никогда.

– А пейзажи?

Он усмехнулся.

– Знали бы вы, как нам надоели эти пейзажи. Впрочем, кто-то пытается.

Он улыбнулся.

– Здесь есть квартал переписчиков. Раньше, когда какая-нибудь книга пропадала безвозвратно, не оставалось ни одного экземпляра, здесь ее переписывали. Но сейчас редко такое случается, с изобретением книгопечатания сложно стало уничтожить весь тираж. Здесь есть утраченные сочинения Тацита, Полибия, Тита Ливия. Не хотите почитать?

– Вряд ли. Сейчас некогда.

Незаметно свернув, мы вышли на набережную. Ряды обветшавших каменных лавчонок тянулись вдоль реки.

– Здесь не только картины, здесь же скульптуры и скульптурные миниатюры – есть даже Канова и Бенвенуто Челлини. И произведения прикладного искусства – всякие шкатулки, амфоры, геммы. Но все это некому воссоздавать – их слишком много, а может, скульпторы и ремесленники погибают на войне реже. Если хотите, посмотрите.

У открытой двери каменной лавчонки очень старый, высохший человек, сидя на таком же ветхом стульчике, то ли неслышно плакал, то ли спал. Войдя, при косом свете бокового оконца с минуту мы постояли среди нагромождения белоснежных, прикорнувших под чинарами нимф, увивающих высокие чаши виноградных гроздей и затейливо-переусложненных остроконечных ларцов.

– Копии так хороши, что поневоле думаешь, стоит ли воссоздавать оригиналы, – невольно усмехнувшись, сказал художник. – Впрочем, многие трудятся. Идемте. Здесь везде одно и то же.

Везде вдоль реки торчали крышами лавочки, по той стороне реки тянулась пустая и ровная, желтой увядающей травой покрытая земля.

– Странное чувство, – сказал художник, – когда нет войны и нечего восстанавливать, ты постепенно хиреешь и высыхаешь, пропадают мысли и желания, исчезают чувства, не хочется ничего, ты становишься как живой скелет, нет сил подняться с постели и выйти из дома. И лишь когда война уничтожает очередной шедевр, ты вновь мгновенно возрождаешься и можешь что-то чувствовать и вновь можешь держать кисть. Что это значит? Что лучше? Не знаю.

По старой мощеной дорожке с выбитыми камнями мы шли медленно вдоль реки.

– Когда вы восстанавливаете картины, вы вносите что-то новое, от себя?

– Без этого трудно обойтись, ведь поневоле она становится и твоей картиной. Иногда она наводит на мысли, и тут же, после восстановления старой картины, пишешь свою, идея которой навеяна старой, иногда совсем на нее не похожую. Но что делать с такими картинами? Обычно они остаются у тебя дома.

– Вы показываете их друг другу?

– Редко. И хотелось бы, и больно показывать. Показывать ее другому художнику все равно, что не показывать никому. Если б у нас была аудитория, зрители, мы соревновались бы друг с другом и, может быть, похвалялись бы своими картинами друг перед другом. Но аудитории, зрителей нет. А раз так, зачем похваляться?

Он печально усмехнулся.

– Иногда мы устраиваем большие выставки. Вывешиваем все картины в большой картинной галерее.

– Но никто же не посещает ее?

– Никто не посещает. Но картины все равно висят. Потом снимаем и раскладываем по местам.

– Вы беседуете об искусстве?

– Редко. Трудно беседовать о том, чего нет, что исчезло.

Он помолчал несколько мгновений.

– Как-то мне приснился сон, что на Земле исчезло все живое. Разом погибло, исчезло все человечество. Остались только картинные галереи и музеи. Такой сон снился многим. Кто-то верит, что когда такое случится, мы вернемся на Землю.

– Зачем?

– Не знаю. Но отчего-то я хотел бы пройтись по Прадо или Лувру – один, один на всем белом свете. Может быть, для того, чтобы попрощаться.

Навстречу нам шел старый, сгорбленный, с горлом, обмотаным клетчатым шарфом, человек. Поравнявшись, они поздоровались.

– Здравствуй, Джек.

– Здравствуй, Фабио.

– Что это у тебя?

Подмышкой человек с шарфом нес большой, в стеклянном футляре лист литографии.

Человек, приподняв, чуть показал лист.

– «Мадонна со святыми» Пинтуриккио. Разбомблена в Кельне.

– Когда начинаешь?

– Сегодня.

– Удачи.

Раскланявшись, они разошлись.

– Иногда я думаю, – сказал человек, – кто обрек меня на такую судьбу и, главное, зачем? Зачем это все – чтобы погибшие на Земле картины воссоздавались снова здесь и хранились вечно, в этом навеки мертвом городке, так, что их никогда и никто не увидит? Чем дальше, тем чаще я думал об этом. И постепенно я пришел к выводу – это был никто, и это было ни зачем. Ни зачем и никто. Как на Земле. И, откровенно говоря, когда я понял это, мне, вроде бы, даже стало немножко легче. Теперь я просто просыпаюсь утром, встаю и иду перерисовывать картины.

– Пойдемте обратно к вокзалу, – сказал я. – Меня попросили не задерживаться здесь.

– Пойдемте, – сказал художник. – Я поведу вас немного другим путем – вы увидите Хранилище и картинную галерею.

По таким же усеянным палыми листьями мощеным улицам мы прошли вдоль темных и увядших средневековых зданий все те же полгорода. Хранилище представляло собой большую круглую башню без окон с высокой островерхой крышей, галерея – обычное ренессансное здание с колоннами. Вдали показались домик и бронзовый навес вокзальчика.

– Не провожайте дальше, – сказал я, – дальше я сам знаю, как дойти. – Мгновенье я стоял перед ним. – И постарайтесь не отчаиваться. Я знаю, что надежды нет. Но одна очень умная женщина учила меня, что это и есть самое главное – научиться жить без надежды.

– Ну, это я и сам знаю, – сказал человек. – Он внезапно улыбнулся. – Но женщины мне такого не говорили.

Ухмыльнувшись, я пожал ему руку и пошел к поезду. Почти все были на месте. Немецкий офицер сидел на платформе, с хмурым выражением лица глядя куда-то в сторону. Вопросительно я посмотрел на Вагаскова.

– Дитер остался, – усмехнувшись, сказал Вагасков. – Пришел и сказал, что остается. Это тот, что учился в университете.

– Разве он художник?

– Искусствовед. Здесь, оказывается, есть такая специальная служба, что учитывает и описывает все картины. Типа архивариусов.

– Печально.

Немецкий офицер с силой потер ладонями лицо.

– Нам еще что-то мешает двигаться дальше? – спросил он Сигрин. – Кажется, все, кто мог, уже вернулись. И, честно говоря, очень хотелось бы знать, сколько еще будет продолжаться эта Ночь истины. Откровенно сказать, она меня уже изрядно утомила.

– Ехать можем хоть сейчас, – сказала Сигрин, – можешь сказать своим, чтоб занялись паровозом. А насчет Ночи истины не беспокойся, осталось совсем немного, она почти уже на исходе. Не волнуйся и не переживай. Утро истребления близко.

– Хоть это сердечно радует. – Повернувшись, немецкий офицер сделал знак своим, двое, вскочив, бросились в паровозную будку. Кинув последний взгляд на засыпанный листопадом город, отвернувшись и глухо подавив совсем не нужный сейчас вздох, я залез на платформу.

Паровоз шел вперед, мерно стучали колеса. Золото и зелень равнины сменилась ровным коричневым цветом сухой комковатой земли с клочковатыми прозеленями травы, мелкими рваными островками пробивавшейся через неровные пласты грунта, посвежело, серые облака словно снова спустились ниже. Прохладный ветер овевал платформу. Лежа на платформе и глядя на несшуюся мимо равнину, уже выпавший из сна, невольно и машинально я слушал спор сидевших за моей спиной немецкого офицера и Вагаскова. Первый на моей памяти разговор такого рода, он, казалось, шел по кругу, то угасая, то неожиданно вновь воспламеняясь, причем, казалось, каждый раз с одного и того же посыла, с той же самой точки, что и раньше

– Вы, славяне, – с чуть раздраженным напором говорил немецкий офицер, – не воспринимаете жизнь как великое путешествие, как путешествие, цель которого победа. Вы приземленно живете здесь и сейчас. Вам дали германскую идею марксизма, но вы недолго были верны ей, вы отбросили ее основополагающую идею изменения и покорения всего мира, переделки его на свой лад – идею мировой революции, вы почти сразу по-своему, по-славянски сузили и выхолостили ее, начав строить свой вожделенный социализм в одной стране, так же как ваши тупые крестьяне годами копошились на своем клочке земли, не желая знать, что происходит даже в соседнем селении за рекой. Вы низвели западную идею – не важно, правильную или ложную – к своей тупой ограниченной провинциальности, сами огородили себя и тем самым погубили и идею, и себя, сделав мусорным свое будущее. Германская идея вам не по зубам. Вы проиграете. Вы не чувствуете себя солью земли, потому что ей не являетесь. Вы не чувствуете своей исключительности, потому что ее у вас нет. У вас нет убеждения в том, что вы несете в мир свой факел знания и порядка, и поэтому мир должен быть переделан на ваш лад и по вашему образцу – потому что вы никуда не годный образец. Вы мусор истории и вам место на свалке. И там, несмотря ни на какие временные успехи, вы неизбежно окажетесь.

Невнимательно слушая его, Вагасков смотрел куда-то в сторону.

– У злобы – любой – всегда есть только одна единственная причина – тайное осознание собственной несостоятельности. Ты сейчас злой, и все вы сейчас злые. Вы такие только потому, что проиграли Первую мировую войну – вот и все. И это не первое поражение, которое вы терпите.

– Да, мы потерпели поражение. Но мы замахивались на великое, сражаясь против врагов, подлостью и хитростью завладевших большими ресурсами, чем наши, большими, чем они сами были в состоянии проглотить. А вас хватило только на то, чтобы быть на побегушках у французов, которые дали вам денег на закупку наших товаров и машин.

– Сейчас мы не такие.

– В глазах большинства мира вы сейчас орда взбунтовавшихся рабов, кое-как организованных с помощью теории, которую вы прочитали в наших книгах. Вы снова питаетесь отбросами с нашего стола.

– Мы сражаемся, чтобы вы нас не поработили.

– А вот это единственно верное, что ты сказал за это время. Но только один вопрос – представьте, что вы победили всех своих врагов и оказались во главе мира – что бы вы могли предложить миру?

Глядя на несущуюся мимо равнину, Вагасков молчал.

– Ну, – сказал немецкий офицер, – и почему же ты не говоришь о коммунистической теории, о самом великом и прогрессивном марксистском учении? Сказать тебе? Потому что ты просто забыл о нем. И некому сейчас тебе напомнить об этом. Кстати, у вас на лодке был комиссар?

– Был.

– И где же он?

– Он остался там, внизу.

– Что и требовалось доказать. Вы в своей пропаганде называете себя великим народом, но великий народ должен гордо нести свое имя, во всех схватках сохраняя свой нрав и обычаи, гордо и брезгливо отталкивая чуждое, а вы, русские, смешиваетесь с любой грязью, какую встречаете на пути. У вас нет ни своих идей, ни своих целей. Вы вечно подражаете и вечно догоняете. Вы не чувствуете себя центром мира и вам нечего предложить миру.

– А вы чувствуете себя центром мира?

– Мы и есть центр. Нами сделаны величайшие открытия, познаны глубочайшие законы природы, созданы важнейшие и полезнейшие для людей машины. А ваша славянская леность приводит к тому, что вы можете сделать что-то стоящее только в отместку или кому-нибудь назло. – Немец усмехнулся, – Ну, назови, какое полезное приспособление или устройство изобретено в России?

Вагасков, на секунду задумавшись, усмехнулся вслед ему.

– В России, кажется, в 1904 году был изобретен пенный огнетушитель. Нам об этом говорили на спецкурсах комсостава.

– Что ж, более чем символично. Вы можете только тушить огонь, а не зажигать его.

– А может, кое-что лучше и потушить?

– Хочешь казаться мудрым? Опять это вечное ваше славянское обыкновение переводить все в нравственную плоскость – как будто вам выдан патент на нравственную чистоту. Но все суждения о том, что хорошо, а что плохо, относительны. Абсолютным является только воля. Вы не видите человека в его реальной сущности. Вместо этого вы выдумываете сказки о нем. Нравственно то, что я назвал нравственным. И безнравственно то, что я назвал безнравственным.

– Может быть, вы просто не умеете чувствовать?

– А вы умеете. И в этом ваша слабость.

– Простите, что вмешиваюсь в вашу ученую беседу, – сказала Сигрин, – но на пути Ночи истины нам предстоит еще одна, всего лишь одна остановка. Посмотрите впереди, справа – это город. Мы будем там скоро. И, думается, в ваших интересах было бы, чтобы вы разумно и с максимальной пользой потратили время, отпущенное на него.

Взглянув в бинокль, немецкий офицер передал его Вагаскову. Светлое нагромождение каких-то ажурных, многоглавых построек проступало сквозь дымку. Прибавив ходу, по длинной дуге, стремительно поезд приближался к летучему золотисто-голубому скоплению. Дорога шла верхом, и очень скоро не на пути, не вокруг нас, а чуть под нами, в обширной, утопающей в зелени низине, показался город. Сбавив ход, паровоз встал. Неправдоподобно нарядное, сказочное, цветастое нагромождение деревянных рубленых палат, богатых, с резными коньками на крышах домов, солидных каменных лабазов, купеческих рядов и невероятно затейливых белоснежных, с красными и золотыми крышами каменных дворцов и храмов было под нами. На торговой площади вдоль рядов неспешно продвигался народ, высокие горделивого вида женщины с волосами, забранными в тугие золотые косы, длинными пальцами в лучащихся перстнях перебирали образцы тканей и шелков, неторопливо примеривали украшения, неподалеку пробовали пальцами острия мечей и боевых топоров широкоплечие статные люди в белых рубахах, подпоясанных красными кушаками, и степенные, с окладистыми бородами зрелые мужи в красных расшитых кафтанах; на середине площади, в окружении разноцветно разодетой толпы устраивали представление скоморохи. Изгиб реки вдалеке, в дальнем конце города был виден сверху, отсюда; между каменными строениями и громоздящимися пирамидами каких-то сваленных мешков можно было разглядеть спущенные паруса и высокие борта пришвартовавшихся у пристани кораблей. Удивительная, запредельно чарующая, потусторонняя картина, напоминающая фантазии художников о Гиперборее или празднично цветущий древний Новгород, была перед нами; увидев стремительно и свободно летящих над городом журавлей, я невольно долго следил за их полетом.

– У вас есть некоторое количество времени, – сказала Сигрин, – оружие в принципе можете с собой взять, но, учитывая обстановку в городе, на мой взгляд, не имеет смысла. Спуститься можно прямо здесь.

Длинная, многоступенчатая, с многократными поворотами, изгибами и площадками лестница, красиво отделанная чугунными, с бронзовыми кружевами и фигурками, бортиками и перилами, вела прямо вниз, к городу. Спрыгнув с платформы, минуту, другую, третью, молча стояли мы у квадратной, выложенной голубоватыми кругло обтесанными камнями площадки – тихого преддверия лестницы.

– Не знаю, – сказал, наконец, Вагасков, – не знаю, что я буду делать и что скажу им, если пойду туда.

– И я тоже, – неотрывно глядя на город, сказал старпом.

Боцман, взяв было у немецкого офицера бинокль, подержав его в руках, словно готовый и не готовый на что-то решиться, опустив голову и постояв немного, молча вернул бинокль немцу, так и не поднеся его к глазам.

– Ладно, – сказал он наконец, – в конце концов, хорошо, что где-то… – он видимо хотел сказать «на свете», но осекся, понимая, как, наверно, странно, непонятно, неправильно это могло прозвучать, – что где-то… есть такой город.

Ничего не говоря, с каким-то странным щемящим и вместе с этим отчего-то неуловимо тягостным чувством, скрытой основой и подпоркой которого было какое-то непонятное мне самому, но от этого не уходящее никуда, неотступное, остро и тихо ранящее неверие, я стоял, опершись на узорчатые, кованые чугунные перила.

Отвернувшись, наконец, Вагасков коротко бросил взгляд на Сигрин.

– Наверно, нет смысла спускаться сюда, – негромко произнес он. – Мало времени, да и… – он, запнувшись, помедлил немного, – да и нет особого смысла, как я сказал уже.

Сидя на платформе, Сигрин по очереди коротко оглядела каждого из нас.

– Все так думают?

Чуть помедлив, ничего не отвечая ей, старпом и боцман взобрались на платформу, я последовал их примеру. Залезший последним Вагасков мельком повернулся к немецкому офицеру.

– Как там листки, – спросил он, – держатся?

Достав из кармана Стальную розу, немец посмотрел на нее.

– Три, – сказал он, – как и раньше.

Вагасков вздохнул.

– Ну что ж, – сказал он, – будем считать, что, поступив таким образом, мы сэкономили, возможно, некий капитал.

Немецкий офицер быстро посмотрел на Сигрин.

– Значит, Ночь истины окончена?

Мгновенье Сигрин смотрела на него.

– Ночь истины закончена, – ровным голосом сказала она. – Истина выявлена.

– И дальше?…

– А дальше, – Сигрин усмехнулась, – дальше не волнуйтесь, все будет так, как записано в Книге. Истребление не заставит себя ждать.

Оборвавшиеся рельсы и остановившийся, казалось, чуть просевший под собственной тяжестью паровоз были позади, за спиной, в двадцати шагах от нас. Рельсы не упирались в бетонный куб, не заворачивались декоративно вверх на манер некой технической виньетки, они просто уходили, зарывались в песок и непонятно было, обрываются они там, под ним, или идут далее бесконечной песчаной толщей, бессмысленно прорезая ее и обрываясь, наконец, где-то там, под ней, в такой же бессмысленной глубине. Паровоз казался поблекшим и пожухшим. Двигаться больше было некуда, двигаться больше было невозможно. Вдевятером – четверо русских и пятеро немцев вместе с подошедшей к нам Сигрин мы стояли у края огромной, отсюда и до горизонта клокочущей, пускающей пузыри, тягучей, вспученной коричнево-зеленой массы, медленной, ленивой, шевелящейся, с островками черной взрыхленной, словно распаханной земли, с рваными островками зелени и кустарника, иглообразно торчащего из этой земли и кое-где из водяной жижи; издали, а иногда, казалось, и не из такой уж запредельной дали слышались потрескивание выстрелов и короткие пулеметные очереди, странные хлопки – то ли лопнувших газовых пузырей, то ли взрывов, – два или три раза пространство сдавливающе накрыли молотообразные, запредельно тяжелые удары, в которых безошибочно можно было различить разрывы снарядов наивысочайшего, возможно, корабельного калибра. Шипящая, всхлипывающая, тягуче бурлящая, стреляющая и взрывающаяся топь лежала отсюда и до пределов мира, даль горизонта была подернута туманом.

– Иногда, – сказала Сигрин, – когда боковые ветры относят испарения, отсюда там, вдали, на том конце можно различить контуры дворца Вотана. Сейчас вы вряд ли разглядите его.

– Значит, это оно, – сказал немецкий офицер.

– Точнее, «она». – Сигрин чуть заметно усмехнулась. – Это она. Клоака.

– Это живое болото?

– Это болото, оживленное безумием. Весь мусор человеческих душ, безумных замыслов, фантастических чертежей военных машин, отходы и уродливые зародыши, технические ублюдки не пошедших в серию вооружений, горячечный бред сумасшедших изобретателей боевой техники и устройств смертоубийства – да и просто люди – офицеры, солдаты, генералы и рядовые, сошедшие с ума на войне и погибшие в своем сумасшествии – все здесь. Здесь есть участки безнадежной, бездонной топи, есть относительно проходимые пути и тропы, кое-где, возможно, даже помеченные вешками тех, кто пытался когда-то проходить здесь, есть насыпные дамбы, неизвестно кем и когда возведенные, незаконченные и неизвестно куда ведущие, есть тысяча странных, неестественных и, в основном, непроходимых ловушек, есть очаги отравляющих газов, есть тайные дома и пещеры, даже дворцы, построенные кем-то, о ком не сохранилось ни имен, ни преданий, здесь есть все. И если вы до сих пор не расстались с мечтой предстать перед Вотаном, вы должны через это пройти.

– А через это когда-нибудь кто-нибудь проходил?

– Через это никогда и никто не проходил, кажется, когда-то я говорила вам об этом. Любопытнее и, быть может, забавнее другое, – Сигрин вновь чуть усмехнулась, – хотя до конца, до той стороны Клоаки не дошел никто, есть такие, что там выжили. Выжили и, можно сказать, поселились. Они существуют, что-то делают, живут там – если, конечно, слово жизнь вообще употребимо в этом случае. Они существуют там и уничтожают друг друга, – она усмехнулась снова, – а возможно, и себя.

– Это они там стреляют и палят из пушек?

– У них там не только пушки. У них там много чего есть. Впрочем, увидите сами, если только еще не передумали.

Немецкий офицер посмотрел куда-то в сторону.

– Не передумали, – сказал он, – а даже если и захотели бы, передумывать поздно. – Он оглянулся на одного из своих, держащего кожаный узел с мечами. – Это нам может там пригодиться?

– Там все может пригодиться, – сказала Сигрин, – на вашем месте я бы не разбрасывалась такими вещами. Тем более, что другого оружия у вас все равно пока нет.

– Спасибо, – сказал немецкий офицер. – Значит, мы их возьмем. – Неожиданно приобретая мелькнувшие когда-то в самом начале пути черты небрежно развлекающегося скучающе-воспитанного денди, он светски улыбнулся ей. – Еще какие-нибудь советы, фрейлейн?

Сигрин улыбнулась ему. – Спасибо за компанию, – сказала она, – спасибо вам всем. Больше мы не увидимся.

Повернувшись, она пошла прочь, удаляясь от нас, по ослепительно желтому песку.

– Простите пожалуйста, – словно вдруг вспомнив что-то, почти невольно кинувшись за ней, порывисто прокричал молоденький немчик, – а правило по-прежнему сохраняется, все по-прежнему? Перед смертью мы должны назвать твое имя?

Удалявшаяся Сигрин на мгновенье полуобернулась.

– Нет, – спокойно произнесла она, – не нужно. – Отворачиваясь и уходя, она, казалось, еще раз чуть заметно, еле различимо усмехнулась. – Здесь это уже не обязательно. Клоака не знает и не слышит имен.

Несколько мгновений мы стояли, разглядывая лежащий рядом, почти у самых ног топкий берег.

– У вас в России есть болота? – спросил немецкий офицер.

– Есть. – Вагасков подумал. – Особенно в Белоруссии. – Он неожиданно улыбнулся. – Сразу видно, что ты не пехотинец.

– И как по ним ходят?

Вагасков пожал плечами, – как-то ходят. Нужны длинные палки, чтобы прощупывать дно – так находят более или менее твердый путь. – Он оглянулся, – в кабине паровоза, кажется, есть палка, вроде флагштока – сгодится на первый раз. А дальше наломаем из кустарника.

Кинувшийся к паровозу по кивку своего офицера немец мигом принес не одну, а сразу две палки.

– Ну понятно, – бросив взгляд на паровоз, Вагасков улыбнулся, – втулок под флагштоки здесь ведь две – украшать флагами по торжественным случаям полагается ведь не с одной, а с двух сторон – у вас тоже, верно?

Немецкий офицер кивнул, – да, помнится, с двух. А посередине, – он усмехнулся, – портрет фюрера.

Задумчиво Вагасков повертел в руках палку. – Ну да, – негромко произнес он. – И у нас тоже. – Вздохнув, он мельком взглянул на офицера, – ну что, пошли?

– Пошли.

И мы пошли. Шедшие впереди Вагасков и немецкий офицер, осторожно прощупывая палками дно, такими же осторожными, постепенными шажками медленно двигались вперед, остальные, повинуясь резкой, почти сразу же прозвучавшей команде Вагаскова «в сторону ни шагу, идти след в след», так же тягуче-неторопливо, аккуратно вытягивая ноги из прогибающейся, пружинящей под ними почвы, стараясь наступать постепенно и не всей тяжестью ступни, медленно, гуськом шли за ними. Шедший в середине колонны, так же как все аккуратно вытягивая и погружая ноги, машинально я смотрел по сторонам. Зеленая, в лохмотьях каких-то вьющихся, бахромчатых трав и растений вода булькала быстрыми пузырями вблизи и поодаль, местами из воды торчали какие-то железные детали и обломки, рядом с одним из них, не сразу поняв, что это такое, я увидел торчащие почти вертикально, к небу, кость и неровно держащиеся на ней полуистлевшие куски плоти воздетой вверх человеческой руки с полуразжатой кистью. Стрельба, одиночными и очередями, по-прежнему то с одной, то с другой стороны доносилась издали, впереди видны были несколько пригорков с относительно твердой почвой, поросшей чахлым кустарником, чей-то сгнивший сапог и остов полуутонувшего мотоцикла.

– Вон, впереди слева островок с деревцами, – сказал, полуобернувшись, Вагасков, – не очень-то я разбираюсь в этом, но что-то вроде орешника. Проберемся туда, нарубим палок, чтобы у всех были.

Хлюпая и медленно продвигаясь по чавкающей топи, взяв чуть левее и обойдя торчащую из топкой гущи ржавую железнодорожную цистерну со следами пулеметных отметин, мы подобрались к островку. Вытащив мечи и нарубив длинных и, по возможности, прямых палок, все так же гуськом, но уже каждый самостоятельно палкой проверяя и подтверждая путь, мы двинулись дальше. Что-то угловатое и массивное зеленело впереди, частично прикрытое болотным кустарником, с тысячей предосторожностей, подобравшись к нему, мы остановились, заторможенно глядя. Перекошенный, почти наполовину ушедший в болотную топь, почти перевернувшийся огромный, судя по контурам, английский танк, покрытый ржавой чернотой, мхом и слизью, грузно выступал из мутной водяной глади, рядом на кочках и просто зависнув на плотной болотной воде, ничком и навзничь лежало несколько солдат в зеленых полуистлевших френчах.

– Англичане, – произнес негромко кто-то из немцев. – А танк, похоже, «Виккерс», шестнадцатитонный.

– Автоматы, – быстро сказал немецкий офицер, – надо забрать у них автоматы. – Словно поперхнувшись гнилым болотным воздухом, он резко сплюнул. – Если еще работают, конечно.

Приглядевшись, я увидел то, на что не обратил внимания сначала – на задравшейся боковой плоскости танка, за спиной на ремне у одного из англичан, в зажатом кулаке у другого, еще кое-где видны были несколько коротких, уродливых английских автоматов «Стэн». Предостерегающе одернув остальных, осторожно, медленно приблизившись в корпусу танка, потянувшись и подцепив палкой ремень автомата, Вагасков подтащил его к себе. Обтерев его о полу бушлата, передернув затвор и вертикально задрав ствол, он нажал на спусковой крючок. Скрипнув, застыв на мгновенье, автомат вдруг резко забился у него в руках, выпустив короткую очередь и брызнув вбок черными, кувыркающимися гильзами. Передав автомат кому-то из немцев, так же осторожно обойдя нескольких лежавших в топи англичан, Вагасков собрал автоматы и у них. Порывшись в сумках и карманах, он собрал и передал нам несколько коробчатых магазинов. Повертев изделия в руках и разобравшись с переводчиком огня, один за другим наши и немцы сделали несколько одиночных выстрелов, проверяя исправность оружия.

– Магазин на тридцать два патрона, – произнес немецкий офицер, – и патроны от «парабеллума». Чем примитивней конструкция, тем дольше сохраняется. – Он взглянул на полуутопленную башню танка. – Наверняка основной боезапас там, но сейчас наверно рисковать уже не стоит.

С шестью автоматами на девятерых, рассовав по карманам магазины, с палками в руках мы двинулись дальше. Наугад, без компаса, который, вдобавок, здесь скорее всего бы и не действовал, сверяя направление лишь оглядками на все труднее различимый позади берег, в хлюпающей воде, медленно мы двигались вперед. В какой-то миг, разом остановившись, застыв, глядя на открывшуюся нам картину как на какой-то безумный гротеск или галлюцинацию, лишь по четко различимому плеску воды ощущая реальность происходящего, несколько мгновений мы смотрели на кочковатое пространство впереди – неторопливо, осторожно переступая по ясной воде копытами, путь по кочкам перед нами перешла высокая, в противогазе, лошадь. Оглянувшись и посмотрев на нас через круглые стекла резиновой маски, махнув хвостом, она так же медленно скрылась в кустах орешника.

Неожиданный, разом заложивший уши грохот разорвавшегося рядом снаряда тут же отвлек нас от этого зрелища, почва под ногами завибрировала. Набежала приливная волна, что-то ухнуло, словно приседая и проваливаясь в воду за отдаленными кустами. Один, другой, за ними еще несколько, серией ударили снарядные разрывы, вода под ногами, вокруг ног заходила, как встряхнутый суп. Невольно ускорив ход, наскоро продвигаясь к зеленевшей впереди стене осоки, словно действие обстрела по какому-то странному закону не должно было распространяться на пространство за ней, мы, торопливо прощупывая путь палками, судорожно двигались вперед по бурлящей воде.

Осока приблизилась, проломившись сквозь нее, мы увидели кочковатое болотистое пространство, усыпанное желтыми круглыми вздыблинами как головками белых грибов, разрывы, ударив еще пару раз затихли, в зависшей на несколько мгновений тишине отчетливо стали слышны звуки издали, сверху, с неба, звуки стремительно приближавшихся на бреющем полете каких-то летательных аппаратов. Почти тут же, вынесясь из дальнего клочковатого тумана, они стремительно понеслись по прямой, прорезавшей пространство впереди, шагах в двухстах от нас; ударили, вскидывая водяные фонтаны, авиационные пулеметы; один странный, почти тарелкообразной формы самолет пронесся над трясиной, уже на подлете были несколько следующих, коричневые, под цвет почвы, колпаки на кочках вдруг один за другим скрипуче и тяжело откинулись, из спаренных и счетверенных пулеметов, смонтированных на турелях, кто-то, кого мы не могли видеть, сидевший в явно вмонтированных в кочки блиндажах, яростно поливал низко мчащиеся летательные аппараты потоками огня.

Мгновенно, из-за низкой высоты проносившиеся мимо аппараты легко ускользали из-под огня, один из них, вдруг явно задетый очередью, вспыхнув на ходу, завертевшись вокруг своей оси, как игрушечное кольцо-бумеранг, криво нырнув куда-то в сторону, в заросли, с оглушительным взрывом поднял на дыбы водное пространство; уперевшись в топкое дно, мы ждали приливной волны, готовясь устоять перед ней, полузахлестнутый ею, кто-то из немцев упал, чуть не потеряв палку, с помощью стоявших рядом с трудом ему удалось подняться. Летательные аппараты явно шли на новый заход, посыпались бомбы; быстро взяв курс к ближайшему островку, выбравшись на ненадежный пятачок суши, мы видели как вновь откидывающиеся люки в кочках ощетинивались многоствольными пулеметами; близко упавшая от одного из них бомба накрыла его огромной массой черной илистой грязи.

Странные неестественные в окружающем безумии звуки вдруг почудились мне – подобравшись к дальнему уголку островка и раздвинув кусты, я увидел шагах в двустах нечто вроде бетонной платформы, тесно стоя на которой десятка два монахов в черных сутанах с нотами в руках и монахом-дирижером перед ними отрешенно и ровно распевали хором какие-то католические псалмы. Внезапно дальний, какой-то необычно мощный звук огромного, скорее всего корабельного калибра, орудия докатился до заводи, несколькими секундами позже страшный тряский взрыв, заложив уши, содрогнул воду и землю вокруг; медленно, но отчетливо заметно бетонный куб под поющими монахами стал погружаться, уходить в воду. Вновь налетели визгливо и шумно летательные аппараты, задолбили в обе стороны пулеметы. От разрывов авиабомб затряслась земля и заходила массами ходуном вода – в перемешанных и сливающихся звуках бетонный куб под монахами тихо и равномерно уходил и уходил под воду, вот уже по колено в воде стояли они, продолжая петь, вот уже по пояс, по грудь, монахи, не меняя выражений окаменевших, отрешенных лиц все так же ровно и монотонно пели, дирижер дирижировал. Захлебнувшись и умолкнув, ушел под воду один рот, затем другой; слабея на один голос за другим, не меняя ни строя, ни интонаций, хор погружался в топь, наконец, на булькнувшей ноте последнего голоса он ушел под воду целиком, некоторое время на месте ушедшей на дно капеллы расходились по воде круги.

Отодвинувшись от кустов, шагая к остальным, скученной массой присевшим в середине островка, я вдруг отчетливо увидел приподнявшийся над водой в полусотне шагов от островка круглый, с такими же круглыми стеклянными окошками, шлем водолазного скафандра – классический шлем-«трехболтовку». Неизвестно зачем вскинув автомат, очевидно в нервной судороге, я машинально дал по нему очередь, к счастью, промахнувшись – пули непристрелянного «Стэна» подняли цепочку водяных фонтанчиков в стороне от шлема. Не глядя больше в его сторону, я взглянул вверх – еще один летательный аппарат, видимо задетый из пулемета, переваливаясь на лету, а затем уже беспорядочно кувыркаясь, стремительно уносился, теряя высоту, в дальний туман. Гулкий, не очень громкий разрыв ухнул чуть позже. Люки блиндажей на кочках позакрывались; подождав и послушав вновь упавшую тишину, по одному сойдя с островка, по топи, а затем по полосе все тех же, с уже захлопнутыми люками кочек, мы продолжили путь.

Несколько полусгнивших, видимо, давно державшихся здесь на плаву трупов в летных комбинезонах остались в стороне по ходу движения; неожиданно почва под ногами стала чуть более твердой и менее тряской, лишь слегка пружинящей, новая высокая стена осоки клубилась зеленью впереди, уже быстрее, уверенней приблизившись к ней и протиснувшись через нее, на мгновенье мы встали, пораженные новым, неожиданным, огромным сооружением, высившимся впереди.

Странная, фантасмагорическая и одновременно устрашающая с первого взгляда ясным, полностью очевидным смыслом картина расстилалась перед нами. Коричнево-зеленый треугольник топкой, но относительно надежной почвы, в основании которого мы стояли, сужаясь чем дальше от нас, тем больше, упирался в подножие гигантского, едва ли не стометровой высоты колеса, возвышавшегося над болотом. Похожее на колесо обозрения, какие ставят в парках, оно тоже медленно вращалось, но движущимися деталями в нем были не вагончики и не кресла для посетителей, а вращающиеся вокруг центральной оси огромные радиусы-пластины, имевшие форму ножей-лезвий, что делало все сооружение похожим на гигантский многолопастный вентилятор. Дальше за ним ясно видна была полоса, похоже, твердой почвы, кажется, даже поднимающаяся над гладью топи наподобие дамбы. Такая же ровная, без единой кочки и островка топь была и по обе стороны ведущего к вентилятору треугольника. То, что лопасти громадины вентилятора моментально рассекут пополам любого, попытавшегося, рискнувшего пролезть между махами соседних лопастей, как-то сразу и с безнадежной ясностью было видно при первом же взгляде на сооружение.

Медленно, по привычке ощупывая палками путь перед собой, мы двинулись к чудовищу. Уже сразу, даже на глаз было видно, что чем ближе мы подходили к устрашающе нависавшей конструкции, тем, словно отслеживая наше движение с помощью некого невидимого датчика, быстрее начинали вращаться огромные лезвия вентилятора. Остановившись в нескольких метрах от него, мы видели перед собой еще не сливающееся, но безнадежно быстрое, не оставляющее никаких шансов проскользнуть или пролететь между ними, туго, низким, натужным звуком жужжащее вращение лезвий. Подойдя к краю твердой земли, Вагасков и еще двое-трое из нас палками потыкали в воду – топь проваливалась под усилием в полуметре от поверхности, пузыри болотного газа плыли и лопались на глади загустевшей воды. Обойти колесо ни с одной, ни с другой стороны было невозможно. Бросив напряженно-брезгливый взгляд на деловито крутящееся сооружение, немецкий офицер сплюнул.

– Входные врата, – произнес он.

Что-то похожее на короткую ржавую трубу метрового диаметра валялось чуть поодаль у края суши. Подойдя, один из немцев едва удержался от приступа рвоты, заглянув вслед за ним в трубу, с так же предательски екнувшим желудком я отвернулся – в трубе было слегка подгнившее перерубленное пополам человеческое туловище. Поперечный, чуть скошенный срез трубы был блестящим и безупречно гладким, словно оставшаяся часть – вместе с оставшейся частью человеческого тела была отхвачена будто ударом бритвы – приглядевшись, другую часть трубы вместе с заполнявшей ее массой я увидел в полусотне шагов по ту сторону вращающихся лопастей. Очевидно было, что на чью-то попытку перелезть через линию режущих лезвий внутри стальной трубы система ответила бешеным взлетом скорости вращения и прошившим трубу с ее содержимым как масло ударом гигантской сверхострой и сверхпрочной секиры-лопасти.

Не зная, что делать, мы смотрели на огромное высящееся сооружение. Кто-то, подобрав с земли какую-то корягу, размахнувшись, метнул ее на проброс между лопастями гигантского вентилятора. В единый миг неимоверно, как по щелчку, ускорившись, лопасти-лезвия рассекли корягу пополам. Отвернувшись, шагах в двадцати, на краю треугольника, я увидел песчаный холм и участок перекопанной почвы; подойдя ближе, склонившись, я увидел тщательно утрамбованные земляные ступени и ведущий вниз, под землю, ход. Быстро подошедшие остальные, встав рядом, молча осматривали уходящую во тьму воронку.

– Подкоп под систему. – Присев на корточки, немецкий офицер, посветив фонариком вглубь уходившего вниз подземного хода, задумчиво повернулся к Вагаскову. – Кто бы ни был этот мыслитель, будем надеяться, ему повезло.

Подняв голову Вагасков посмотрел на линию земли по ту сторону колеса, но за клочковатыми кустами и нагромождением какого-то мусора разглядеть, есть ли там выход из прорытого подземного хода, не было возможности.

– Ну что ж, – произнес немец, – в конце концов, у нас есть лишь один способ проверить – пройти тем же путем.

– Чтобы ход был надежным, они должны были ставить по пути деревянные крепи, – озабоченно сказал Вагасков, – это же точно как в минных галереях или угольных шахтах.

– Пойдем по одному, очень осторожно, – сказал немецкий офицер. – Давай мы с тобой и еще несколько человек, на всякий случай.

Спустившись вниз по земляным ступенькам, Вагасков и немецкий офицер, включив фонарик, углубились в прорытый ход, кто-то из немцев двинулся за ними, я пошел последним. Затхлая атмосфера гнили и болотной воды ударила в ноздри, под ногами была расползающаяся черная жижа. Через пару метров после того, как ход стал горизонтальным, стены и потолок его и вправду, как говорил Вагасков, были укреплены несколькими сбитыми в жесткую конструкцию деревянными кольями, еще одна такая же конструкция последовала еще через пару метров. Прорытый ход давал возможность сначала идти, согнувшись в три погибели, а затем ползти на четвереньках, видно, однако, было, что к делу рывшие его относились серьезно и опасность быть заваленными на полпути понимали. Деревянные крепи шли друг за другом с обнадеживающей периодичностью; переползая очередной поворот, вдруг заметив забившийся в сапог довольно большой лист бумаги, видимо попавший в него еще при входе, я, окликнув немецкого офицера, передал лист ему; взяв, он осветил его фонариком, чуть протиснувшись вперед, вытянув голову, я смог под косым отсветом фонарика прочитать бегущие по листу крупные буквы.

«На этом месте, мы, Священная бригада Патриотов Италии, положившая целью и смыслом жизни отыскать и вновь представить миру “Кубок Могущества”, начинаем подземный путь под Вратами Лезвий вечности. Наша преданность делу и идее Великой Италии пусть будет залогом успеха нашего дела. Председатель и вождь ложи патриотов воссоздания и восстановления Римской империи «Джулио Чезаре» Джузеппе Мальдини – от имени всех дерзнувших и решившихся. Да здравствует Великая Италия!»

Скомкав лист, немец брезгливо откинул его куда-то во тьму.

– Дай бог мне ошибиться, – пробормотал он, – но когда за дело берутся итальяшки, ничего, кроме трезвона, не жди. Ладно, посмотрим.

Согнувшись, мы продолжили ползти. Внезапно пространство перед нами резко расширилось, сумев встать с четверенек почти в полный рост, мы оказались в укрепленном древесными кольями кубическом, довольно объемном помещении. Посветив фонариком по стенам, немец, казалось, чуть вздрогнул от неожиданности – на одной из стен, на большом деревянном – от пола до потолка – кресте был распят человек. Распятый и погибший очевидно очень давно, он висел, касаясь ногами земляного пола, полуразложившись и провиснув на массивных черных железнодорожных гвоздях-костылях, вроде тех, какими заколачивают шпалы. На облезшем, со следами волос черепе виден был съехавший венок из проволоки.

Секунду глядя на него, покрутив головой, немецкий офицер отвернулся. – Только этого не хватало.

Стараясь не глядеть на распятого, мы ползком, по вновь резко сжавшемуся коридору двинулись дальше. Ход вновь сузился, черная жижа под ногами и руками стала глубже и водянистей, деревянные крепи из кольев чем дальше, тем стали попадаться реже. В двух местах с трудом почти просверлившись сквозь узенькие оконца, в которые сжался проход, в других руками и найденными в песке и жиже осколками дерева вынужденные расширять ход, через довольно длительное время мы, наконец, выбрались на относительно широкий и почти сухой участок тоннеля. Ход чуть повернул; слыша впереди неожиданные короткие возгласы и ругательства, через несколько секунд я понял, в чем дело – на дне хода, наполовину погруженные в донную грязь один за другим лежали пять полусгнивших трупов, один из них, кажется, был женским. Миновав их и проползя еще какое-то расстояние, уже предчувствуя недоброе, мы добрались, наконец, до последнего отрезка подземного хода, ведущего вверх.

Ход снова расширился до воронки, сверху засветилось небо, по выдолбленным в глинистой почве полуразмазанным ступеням последним я вылез на поверхность. Колоссального сооружения вентилятора нигде не было видно, во всяком случае его точно не было у нас за спиной, лишь сообразив раздвинуть густые высокие кусты, растущие на краю клочка суши, на котором мы оказались, мы поняли, куда вывел нас ход. Уйдя далеко вбок от задуманного итальянцами плана, он не пересек линию колеса, а вышел на поверхность метрах в ста справа от него, так что выходное отверстие оказалось практически на одной плоскости с ним – с места, на котором мы находились, видна была боковая поверхность колеса, выглядевшая на первый взгляд как высоченный, чуть наклоненный вперед столб. Перед островком, на котором мы стояли, была все та же непроходимая пузырчатая топь, дна которой палками невозможно было нащупать, вбок от островка тянулись цепочкой прерываемые узкими участками воды еще несколько похожих островков. Оглядев все это, немецкий офицер, оборвав с куста пучок листьев и пытаясь отчистить сапоги, плюнул себе под ноги.

– Достойные потомки аббата Фариа, – сказал он. – Того квазилегионера очевидно и распяли за превосходное знание полевой геометрии.

Вагасков задумчиво оглядел тянущиеся островки и водное пространство вокруг.

– Тут не действуют компасы, – негромко произнес он, – чтобы выдержать под землей правильное направление нужны средства инерциальной навигации, которых у них, понятно, не было. Так что геометра, возможно, распяли зря.

– Что делать будем? – спросил боцман.

Вагасков мрачно-выдержанно посмотрел на возвышавшееся слева высоченным профилем колесо.

– Зря сапоги чистил, – сказал он немецкому офицеру, – сейчас обратно полезем.

Машинально взглянув на боковую поверхность огромного сооружения, присмотревшись к его фактуре, уколотый внезапной странной, почти бредовой мыслью, еще не до конца уверенный, правильно ли я все вижу, я подошел к немецкому офицеру.

– Прошу прощения, – сказал я, – не могли бы вы на минуту дать мне ваш бинокль?

Быстро взглянув на меня, но ничего не сказав, немец протянул мне бинокль.

Настроив его по глазам, несколько мгновений я внимательно рассматривал боковую поверхность колеса. Как и показалось мне сначала, она была не гладкой, а рифленой. И не просто рифленой – отличная цейсовская оптика четко позволяла различать тянущиеся по всему обращенному к нам профилем огромному полукругу ровные ряды аккуратно намотанных проводов.

– Что? – коротко спросил быстро подошедший и видимо уже что-то заподозривший Вагасков.

Взглянув в последний раз, я медленно отдал бинокль немцу.

– Это не просто боковая поверхность, – сказал я, – это провода обмоток электродвигателя. Это колесо – огромный электродвигатель. Обод колеса, вокруг которого намотаны провода – статор, а крутящиеся режущие лезвия – ротор. Если найти источник электропитания этой конструкции и отключить его или просто перебить, разорвать провода обмотки статора, двигатель остановится и лезвия перестанут вращаться. Совсем.

Схватив бинокль, немецкий офицер несколько мгновений рассматривал боковую поверхность колеса. Опустив бинокль, он мельком бросил взгляд на меня.

– Славянская сообразительность.

Быстро обернувшись, взглянув сначала в сторону подножья колеса, а затем на цепь островков, внимательно, метр за метром осматривая их, словно что-то выискивая, вдруг вздрогнув и замерев, уставившись в одну точку, тонко отвердев губами, он быстро передал бинокль Вагаскову.

– Третий отсюда, – негромко произнес он, – в кустах, за поваленным деревом.

Взяв бинокль, Вагасков некоторое время рассматривал указанный немцем участок.

– Если только там есть снаряды, – опуская бинокль сказал он.

Взяв у Вагаскова бинокль, я посмотрел туда же, куда они оба, – на отстоявшем от нас метров на пятьсот довольно массивном треугольном островке, за нагромождением перепутанных кустов и сломанного дерева ясно можно было разглядеть колесо и кусочек ствола полевого, скорее всего противотанкового орудия.

Взяв у меня бинокль, старпом тоже несколько секунд рассматривал находку.

– Скорее всего, сорокапятка.

– Не важно, – отрывисто сказал немецкий офицер. – Если орудие исправно и там есть хотя бы один снаряд, то…

Ничего не говоря, подхватив палку, Вагасков двинулся к оконечности островка, туда, где полоска пузырчатой воды отделяла его от следующего участка земли. Жестом попридержав нас всех, прощупывая дно палкой, погрузившись в мутную, тяжело колышущуюся жижу почти по пояс, несколько раз с усилием, осторожно и медленно вытянув ноги из засасывающей топи, выверенно и размеренно он выбрался, наконец, на сушу по ту сторону двухметрового болотного пролива.

– Только не торопиться, – негромко сказал он. – Проверяйте каждый шаг. Если что, кричите сразу и протягивайте палку – если дотянусь – вытяну.

Двое немцев и старпом перешли благополучно; увидев, что переходить готовится молоденький немчик, Вагасков, попридержав его и попросив бросить ему меч, подхватил его и, удалившись вглубь островка, вернулся со срубленной трехметровой веткой.

– Так надежнее будет.

Предсказание сработало – на середине пути, рухнув в трясину и провалившись почти по грудь, немчик ищуще протянул руки и схватил тут же протянутую ему ветку, совместными усилиями Вагасков и перелезшие трое, упираясь в разъезжающуюся под ногами глину, вытащили немчика на сушу.

Остальные переправились без приключений.

Еще около часа при помощи все тех же палок и еще нескольких срубленных веток мы добирались до третьего по счету островка. Оказавшись на нем, подбежав к кустам, к поваленному орудию, мы некоторое время рассматривали его. Шина на одном из колес лопнула, ствол ушел на полметра в грязь, но казенная часть, похоже, была в исправности. В валявшемся рядом раскрытом ящике лежало три снаряда. Гильзы остальных вместе с двумя давно разложившимися трупами валялись рядом.

– Любопытно, по кому они стреляли, – вполголоса заметил старпом. Судя по расположению орудия, огонь велся куда-то вглубь шедшей от колеса дамбы.

Засучивая рукава и пробуя висевшую в воздухе станину, боцман философски пожал плечами.

– Психи.

Довольно долго совместными усилиями, навалившись, мы переворачивали орудие, перетаскивали его в сторону от кустов, на позицию, откуда хорошо простреливалась боковая сторона колеса, палками, листьями и чьей-то разодранной рубашкой, намотанной на палку, чистили полузабитый грязью участок ствола. Под колесо с лопнувшей покрышкой, выравнивая орудие, подложили нарубленные мечом деревяшки и все камни, которые смогли найти.

Подняв бинокль, немецкий офицер еще раз взглянул на высившееся метрах в семистах огромное колесо.

– Один удачный выстрел – и дело сделано, – сказал он, – в конце концов, насколько я помню курс электромеханики, достаточно разорвать обмоточный провод в одном единственном месте. Ганс – приступай.

Старпом посмотрел на сооружение.

– Интересно, синхронный там двигатель или асинхронный, – сказал он.

– Не имеет значения. – Немецкий офицер вновь поднял бинокль, коротко глядя на колесо. – Ганс был на эсминце канониром, – сказал он. Он повернулся к Гансу, – справишься?

– Буду стараться, герр капитан.

Некоторое время, глядя в окуляр панорамы, Ганс подкручивал верньеры наводки. Подойдя к ящику, он осмотрел снаряды.

– Осколочные.

Боцман кивнул.

– Годится.

Перетащив ящик к орудию, Ганс заслал в казенник первый снаряд.

– Пристрелка все равно необходима, – сказал он.

Немецкий офицер с невозмутимо-аристократическим видом коротко взглянул на Ганса. Губы его чуть кривились в странной, еле заметной улыбке.

– Если можно – вторым.

Вновь припав к панораме, Ганс еще некоторое время юстировал наводку. Выпрямившись и отойдя на два шага, он дернул ремень. Подскочив и ударив нам в уши закладывающим перепонки грохотом, пушка, выстрелив, откатилась, зарывшись станинами в грязь; оторвавшись от бинокля, немецкий офицер повернулся к Гансу.

– Чиркнул по станине. Справа. Постарайся левее – самую малость.

Вновь приникнув к панораме, чуть подкрутив верньер, Ганс куда-то вытянул свободную руку.

– Попробую кнопкой, – вполголоса пробормотал он, – глазу конец, но от ремня не будет фальш-поправки.

Еще на какие-то доли угловой секунды поправив верньер, не отрывая глаза от панорамы, он нажал кнопку. Удар, подпрыгнувшее и отскочившее орудие, мгновенье – и высоко, в верхней трети боковой поверхности колеса ударила вспышка и облако разрыва, сквозь дым было видно, как какие-то длинные лохмотья, сорванные со станины, медленно валятся, изгибаясь, вниз, на землю.

С довольно змеящейся улыбкой немецкий офицер некоторое время рассматривал результат выстрела в бинокль.

– Отменно, Ганс, – ровным голосом произнес он, наконец. – И еще один, для верности.

Поднявшийся с колен Ганс осторожно ощупывал окологлазную впадину. Кожа вокруг глаза была красной и явно через короткое время готова была превратиться в колоссальный черный круговой синяк.

– Слушаюсь, герр капитан, – сказал он. – Но в этот раз, если позволите, с ремнем.

Немецкий офицер с благосклонным видом кивнул.

Заслав последний снаряд и заново тщательно прицелившись, Ганс встал и дернул ремень. Все тот же короткий разрыв ударил в боковину колеса, кажется, чуть выше первого, полетели ошметки.

Немецкий офицер спрятал бинокль.

– Ну что же, – бесстрастным голосом произнес он, – если все мы хоть что-то понимаем в электрике, то самое время – в обратный путь.

Примерно час, продвигаясь по болотной трясине от островка к островку и вновь, обратным ходом проползая по тоннелю, мы добирались до исходной точки своего расположения. Поднявшись все по тем же стершимся ступенькам подземного хода на поверхность, медленно, отряхиваясь и чистясь, насколько это было возможно, на ходу, мы пошли к нависавшему над болотом огромному колесу. От попавших в него сбоку двух снарядов оно, казалось, еще чуть заметно накренилось вперед, впрочем, это могло быть и иллюзией. Лопасти-лезвия замерли и стояли без всяких признаков движения. Подойдя вплотную к сооружению, мы некоторое время молча рассматривали его.

– Ну что, пойдем, – сказал немецкий офицер Вагаскову, – будем надеяться, что ничего непредвиденного не произойдет.

Подтянувшись и забравшись на фундамент станины колеса, неторопливо и размеренно, они переступили через бетонный порожек, прошли между неподвижно зависшими соседними лопастями-ножами и спрыгнули с той стороны.

Немецкий офицер с усмешкой повернулся к Вагаскову.

– Ну что ж. Спасибо Майклу Фарадею и вашему матросен-гефрайтеру. – Он повернулся к остальным. – Прошу за нами, господа.

Спотыкаясь и рвя брюки и бушлаты торчащими из бетона гнутыми проволоками, мы перебрались через порожек. Отряхнув бушлат от грязи и паутины, я взглянул вперед – высокая и достаточно широкая – метров пять или шесть в ширину – дамба долгой, почти прямой стрелой шла куда-то вдаль к плохо различимым отсюда деревьям и зарослям кустарника; с обеих сторон круто она обрывалась в стоячую, попеременно пускавшую пузыри топь. Нестройно, отряхиваясь и поправляя одежду, мы побрели по чуть пружинящей, почти твердой, хорошо утоптанной дорожке, пройденные неполные полсотни шагов разом и мгновенно положили конец недолгому благодушию – с правой стороны, взяв лишь самую малость ближе, чем нужно, гладкую приветливую дорожку взметнул фонтанчиками песка и расколотого гравия крупнокалиберный пулемет. Бросившись на землю, стараясь отодвинуться к дальнему концу дорожки, несколько мгновений переждав и не дождавшись новых очередей, мы поползли, вжимаясь в землю вперед; оказавшийся впереди немецкий офицер, вытянувшись, тронул за плечо ползшего в метре от него Вагаскова.

– Давай быстрей – добраться до зеленой полосы – там не увидят.

Впереди, метрах в двустах, начинались древесные посадки – и правая и левая стороны дамбы были засажены стоявшими почти впритык друг к другу деревьями. Вминаясь в грунт, стараясь не спешить и максимально сливаться с дорогой, как учили, вероятно, каждого в разные времена и в разных школах разные инструкторы, мы за показавшиеся очень долгими полчаса или более доползли до линии зеленых насаждений – два или три раза пулеметчик, очевидно находившийся ниже уровня дамбы, давал длинные очереди поверх наших голов наудачу. Оказавшись за стеной деревьев – переплетенные ветви сплошной зеленой вязью делали внутреннее пространство дамбы практически закрытым от наблюдения с обеих сторон болота, вновь распрямившись, мы побрели по дороге.

Идя крайним справа, в редкие бреши в зеленом занавесе видя уходящий откос и пузырчатую зеленую воду, на мгновенье я остановился, привлеченный чем-то странным, каким-то беспрерывным, по звуку отчаянным, бьющимся движением в воде у самого откоса – вода, перекатываясь, билась и плескалась там, к перемешанному звуку воды порой отчетливо добавлялся какой-то другой – надрывный, раненый, почти тоскливый; не выдержав, раздвинув кусты, машинально подождав секунду в ожидании выстрела или какого-то другого движения, которое могло показать, что я обнаружен неведомым наблюдателем с островков в глубине болотной глади, осторожно, придерживаясь за ветки и корни кустов, я сполз к воде по глинистому склону – страшное, неведомое – кричащий взгляд широко раскрытых слезящихся нечеловеческих глаз был ответом на мое робкое заглядывание.

Какое-то огромное живое существо с длинным массивным туловищем и ластами, похожее и одновременно не похожее на огромного дельфина, похожее скорее на какой-то странный, грубый, варварски слепленный гибрид дельфина и морского льва, барахталось, то уходя в глубину, то вновь, словно из последних сил взлетая над водой. Спустившись еще ниже и приблизившись, так, что брызги полетели мне в лицо, я увидел главное – к спине существа широкими кожаными ремнями в железной оплетке был прикреплен объемистый предмет, похожий на ранец, – имевший толстый, тянущийся резиновый чехол, внутри он явно содержал какую-то жесткую конструкцию, напоминавшую кассету, набитую газовыми баллонами. Какое-то устройство со штыревыми антеннами и толстыми витками проволоки, похожими на детали контактных взрывателей, торчало в верхней части ранца, ближе к голове существа. Войдя в воду и увидев все вблизи, я понял, что произошло – лопнувший продольный ремень, соединявший груз на спине существа с плотно надетой на его голову сетчатой прорезиненной шапочкой, дал грузу сползти вниз, так, что поперечные ремни перекрыли передние ласты – стреноженное спереди, существо не могло плыть.

Крикнув кому-то из свесившихся сверху и в нескольких словах дав понять, в чем дело, минуту я ждал, пока боцман и один из немцев, так же цепляясь за кусты, спустились ко мне. В руках у немца был кортик, боцман прихватил с собой меч. Подсунув меч под один из ремней, удерживающих ранец, потянув его вверх (взявшийся за меч со стороны острия, боцман обмотал клинок куском мешковины), мы дали возможность немцу, действовавшему кортиком, ведя клинком по натянутой мечом коже, надрезать и искромсать ремень, последней сдалась и разорвалась окантовывавшая ремень с боковых концов железная оплетка.

Разорвавшись, ремень отделил наполовину ранец от спины животного, позволив ему высвободить ласты; притихнув, почти с самого начала процедуры что-то уловив и по-умному лишь чуть содрогаясь, наполовину высвобожденный зверь радостно ударил ластами по воде, обдав нас водой с головы до ног, почти тут же, словно смутившись и округлившимися повлажневшими глазами извиняясь за то, что сделал, он подгреб ближе к берегу, чтобы нам было удобнее, подставляя спину; орудуя мечом и кортиком примерно так же, как и раньше, мы после некоторых усилий перерезали, наконец, второй ремень, тяжелый ранец соскользнул со спины существа, подхватив его, боцман вытащил его на берег. Осторожно сняв винтовые крепления, он отсоединил крышку ранца – в обрамлении отлично фабрично изготовленных приборов в ранец были встроены несколько контейнеров, явно содержащих какое-то мощное взрывчатое вещество – контактные провода уходили в модули навигационного блока, индикация устройства явно была в порядке и что-то показывала. Боцман быстро провернулся к немцу.

– Оттащи это наверх.

Кивнув, немец, взвалив ранец на спину, цепляясь за кусты, с натугой потащил изуверскую ношу наверх, на дамбу. Освобожденное от изделий рук человеческих, существо никуда не уплывало, легкими движениями ласт и хвоста извивчато держась на поверхности воды, оно все так же неотрывно, не мигая смотрело на нас.

– Боевой пловец, – сказал боцман, – нам на курсах рассказывали, что вроде бы итальянцы или японцы, а может, и сами немцы такими вещами баловались. То ли сам, натренированный, бедолага, к какому-нибудь пароходу плывет, то ли навигационная система какими-то импульсами, вроде электрошока, его заставляет. Доплыл, контактный заряд сработал, и все – дельфин-герой.

Протянув руку, я коснулся спины животного. Наспех, грубо сколоченный, слепленный, сживленный из двух разных частей, двух разных, отдельных половинок, он радостно шевелил плавниками, то ли не желая уходить, то ли не зная, куда можно было уйти теперь. Боцман вздохнул.

– Дать бы ему рыбки, – сказал он, – да только где ее достать теперь.

Глядя на полудельфина, на это странное, подлое творение подлых, мерзких, гадких людей, я думал о войне и я думал как-то сразу обо всем. Я думал о погибших родителях, о зарезанной Лике, об убитой свинке из тихого городка, о забившемся в темноту и тишь своей жалкой квартирки беспамятном музыканте, я думал об убитых старичках и не взрослеющих детях, о сожженных под равнодушными взглядами девушках, и мне было стыдно, что я человек. Глупо, горько, до судорог гадко и стыдно, что я человек.

– Ты чего? – спросил боцман.

Не глядя на него, я помотал головой. Стараясь не встречаться с ним взглядом, я снова посмотрел на полудельфина.

– Может, приспособится, должна же быть тут для него какая-то пища, может, приспособится как-нибудь.

– Конечно приспособится, – откликнулся боцман. – А как же – жил же он до этого, плавал, значит, питался чем-то. Приспособится, понятное дело, а теперь-то уж подавно, без поклажи чертовой этой.

Отчего-то успокоенный этим простым соображением, глядя в ясные, широко открытые глаза дельфина, я, как мог, погладил его по голове.

– Извини, – сказал я вслух, – прости нас всех, олухов, иродов. Такими, видно, уродились. Я и сам сейчас должен идти. Дела.

Боцман, протянув руку, тоже погладил дельфина. Поднявшись, цепляясь за торчавшие корни и ветки, мы стали подниматься. Пошлепывая ластами-плавниками и хвостом, не уплывая, задрав голову, животное смотрело нам вслед. По очереди мы выбрались на дамбу, кусты с шелестом замкнулись за нами. «Не умею я гладить дельфинов», – думал я. «И морских львов, и морских котиков не умею. И рыб всяких не умею, как они там называются. Ничего я не умею». Взяв вместе с немцем, стоявшим над взрывным устройством, мы оттащили этот самый ранец на другой конец дамбы, пробрались сквозь кусты, спустившись по склону немного вниз и несколько раз размахнувшись, сбросили устройство обратно в воду. Булькнув, трясина поглотила его. Отдирая с одежды репейник и колючки, мы вернулись на дамбу.

– Кавалеры ордена большого сердца, – сказал немецкий офицер. – Члены общества любителей животных. А если бы механизм сработал?

Вагасков, до того молча смотревший на нас, отвернувшись, махнул рукой.

– Еще сработают, – негромко сказал он. – Одним больше, одним меньше.

– Славянский фатализм. – Немецкий офицер вздохнул. – Ладно, пошли, и так потеряли много времени. – Он чуть похлопал по карману. – Удивительно, что он еще держится – пятый листок.

Все так же, не соблюдая особого строя, с полчаса или около того мы брели по удивительно тихой дамбе. Отдаленные автоматные очереди и уханье артиллерийских орудий доносились временами из-за стены зеленых деревьев, как из другого мира, низко нависало серое небо. Дамба чуть повернула, неожиданное зрелище открылось нам. На правой обочине, оставив позади себя длинную ленту разорванной гусеницы, стоял с открытым башенным люком громоздкий, темно-серого цвета двубашенный, неизвестной мне конструкции танк. Ни танкистов, ни каких-либо других людей вокруг не было видно; быстро забравшийся на броню и заглянувший через люк немец крикнул, что и внутри никого не было. Задумчиво поглядев на двубашенного нетопыря, немецкий офицер обернулся к кому-то из своих.

– Иоганн, – сказал он, – ты же у нас тракторист, похоже, это по твоей части.

Забравшись на броню и нырнув в люк, Иоганн несколько минут что-то делал и чем-то грохотал там, на секунду двигатель танка взревел, тут же, впрочем, остановившись; включились электромоторы, одна из башен сделала несколько коротких круговых движений в обе стороны. Вновь поднявшись над люком, Иоганн спрыгнул на землю.

– Нет боекомплекта, – сказал он, – снарядов – ни одного. Пулеметы, впрочем, работают.

– А гусеница? – спросил немецкий офицер.

Иоганн поморщился.

– Разрыв траков, – сказал он, – сейчас попробуем.

Подобрав распластанно вытянувшуюся позади танка гусеницу, мы завели ее поверх катков, натянув и зацепив за передний направляющий каток, единственный, имеющий зубцы. Подняв встречную часть гусеницы снизу, Иоганн, подперев ее ломом, попытался подвести траки от верхней и нижней частей гусеницы друг к другу, чтобы вставить в проушины траков, подлежащих соединению, «палец» – длинный, в ширину гусеницы стальной стержень. Соединяемые траки на несколько сантиметров не доставали друг до друга.

– Сейчас.

Забравшись в башню, Иоганн подал чуть вперед и остановил двигатель, верхний трак, продвинувшись вместе с верхней частью гусеницы вперед, свисал теперь вниз до середины высоты переднего катка. Подложив все тот же лом под нижнюю часть гусеницы, в то время как двое немцев изо всех сил тянули вниз верхний трак, мы сопрягли наконец проушины соединяемых траков, так что они образовали единую трубку, и все тот же Иоганн кувалдой начал забивать в проушины «палец». Палец сначала вбивался туго, через мгновенье, впрочем, наши и немцы, тянувшие траки навстречу друг другу, синхронно приложили последнее отчаянное усилие, и очередной удар кувалды вбил «палец» в проушины почти наполовину. Еще несколькими ударами по на удивление легко идущему теперь «пальцу» Иоганн вбил его до конца. Гусеница была восстановлена.

– Ганс, – сказал немецкий офицер, – разберись с пулеметами, помоги Иоганну в башне. Остальные – на броню. – Проследив, как Ганс исчез в люке, он усмехнулся. – На свежем воздухе всегда лучше.

Взобравшись на двубашенное чудище, мы разместились на броне, чуть дернувшись, танк неожиданно плавно и довольно быстро поехал. Понеслись мимо деревья, с обеих сторон, прикрывавшие дамбу, в отдалении гулко грохнул орудийный выстрел. Пулеметы, отдаленные и близкие, стучали попеременно справа и слева, несколько раз на дорогу перед нами шлепались срезанные очередями верхушки и ветки деревьев. Минут десять или чуть более танк двигался по дамбе, затем дорога, словно переломившись, пошла резко под уклон, зеленые стены деревьев справа и слева разом оборвались, пространство впереди резко расширилось, как будто раздвинули занавес, и что-то новое – дикое и странное – предстало в раскинувшейся впереди низине – привстав и привалившись к башне, широко раскрытыми глазами я смотрел на открывшуюся внизу картину.

Черная орда, прорва, скопище танков – разных размеров и конструкций – заполняли огромное овальное поле перед нами, развернутые в разные стороны, исправные и подбитые, заведенные и намертво въевшиеся гусеницами в землю, с экипажами, молча сидевшими или что-то оравшими, развалясь и стоя на броне, высовываясь из люков, в большинстве своем они были развернуты пушками и башнями в сторону рассекавшей поле надвое песчаной полосы – шириной метров двадцать, искореженная и изуродованная естественными и искусственными помехами и препятствиями – ямами, взгорьями, вбитыми в песок кольями и грудами кирпичей, она была продольно поделена на две части четырех-пятиметровой проволочной сеткой на врытых в песок металлических столбах – во многих местах пробитая и прорезанная – видимо, снарядами и пулеметными очередями, в других – продавленная и порванная, она тут и там свисала вниз вырезанными и вырванными сетчатыми лохмотьями. Два пустых помоста высились друг напротив друга по разные стороны от песчаной полосы в двух разделенных ею частях поля, оба они были пусты.

Кто-то пустил в дальнем конце полосы сигнальную ракету, тут же ей ответила взметнувшаяся цветная ракета с другого конца, люди на броне задергались и заорали, два разномастных, разных конструкций танка, ревя двигателями и пуская черные, жирные клубы выхлопного дыма, развернувшись, въехали с разных сторон на полосу.

Двигаясь по разным половинам полосы, разделенные металлической сеткой, с натугой переваливая через кучи песка, бревен и поломанных ящиков, проваливаясь в ямы и с ревом выбираясь из них, объезжая и огибая колья, они медленно сближались друг с другом, башни пришли в движение, башенные орудия, приподнимаясь и опускаясь, дергаясь вместе с неровно, перевальчато двигавшимися машинами, нашаривали и искали друг друга; выползя из очередной канавы на относительно ровное место, один из танков, резко затормозив для верности, чуть повернув башню, ловя встречный танк на опережение, чуть отъюстировав пушку по высоте, сделал с громким хлопком первый выстрел, столб песка и мусора взлетел метрах в двух перед движущимся навстречу танком, общий звериный крик взметнулся над полем, встречный танк почти тут же, не сбавляя хода, ответил, снаряд, посланный взлетевшим в этот миг танком намного выше, пронесся над целью и ударил в один из танков, теснившихся далеко в поле, сбив и наполовину сорвав с него башню, толпа захохотала и заревела.

Уже метрах в двухстах друг от друга, резко ускорившись, чтобы на максимальной скорости проскочить мимо друг друга, максимально затруднив прицеливание, и избежать попадания, оба танка пронеслись мимо друг друга, оба выстрелив и не попав; не спеша, сберегая двигатели и коробки передач, они доползли оба до концов полосы, развернулись и двинулись навстречу друг другу снова. Притихшие на мгновенья зрители на броне танков вновь заулюлюкали и заорали, кто-то из пистолетов и автоматов, вопя, палил в воздух.

Расстояние сокращалось, один из танков, заметив выгодное для него расположение неглубокой ямы и груды камней, неожиданно остановился на дне ямы, прикрывшись пирамидой камней, как щитом, и как бы засев таким образом в укрытии; уверенный в своей малой уязвимости, не торопясь, чуть поворачивая башню, он уверенно ловил в прицел валко приближавшегося противника.

С грохотом, содрогнувшись, он выпустил первый снаряд, камни и песок взметнулись почти под гусеницей противника, не причинив ему, однако, никакого вреда; поняв, в какую ловушку может попасть, встречный танк, ища и не находя похожего укрытия для себя, решив, видимо, так же на максимальной скорости проскочить опасный участок, выжал максимальную скорость – несясь и подпрыгивая на неровностях полосы, под выстрелами противника, летевшими выше или вспахивавшими землю впереди и позади корпуса, на полной скорости, не увернувшись от последнего, почти лобового выстрела, попавшего в задний каток и разорвавшего траки, проехал по инерции на длину обрывка гусеницы и дальше несколько метров юзом на одной исправной гусенице – оказавшись на несколько метров позади засевшего в укрытии танка, быстро развернув башню, с нескольких метров он всадил снаряд противнику в корму; не успевший куда-либо сдвинуться и сменить позицию танк разом вспыхнул. Вопль страсти и восторга потряс пространство – танкисты из горевшего танка через верхний и нижний люки, поспешно выбравшись, на ходу сбивая пламя с комбинезонов и обвалявшись в песке, побрели к высившемуся посередине ристалища помосту.

Выскочившие из выигравшего поединок танка командир, которого можно было различить по биноклю, висевшему на груди, и остальные члены экипажа, упруго и размеренно шагая, потянулись к противоположному помосту – присмотревшись, я заметил, что помост этот был не сплошным, а был составлен из примкнутых друг к другу высоких табуреток. Один за другим члены экипажа взобрались на них; толстые канатные петли на длинных металлических жердях, похожих на колодезные журавли, опустились мгновенно к головам каждого из них, деловито подбежавшие люди в комбинезонах и шлемах, поднявшись на те же табуреты, быстрыми отработанными движениями набросили петли каждому из танкистов на шеи и затянули их. Что-то необычное происходило у помоста – выскочившие из толпы несколько быстрых в движениях длинноволосых девушек, голых по пояс и в коротких юбках, подбежав к стоявшим с петлями на шеях танкистам, такими же точными, привычными движениями расстегнули им ремни и спустили до колен брюки – стоя так, что лица их были точно против животов танкистов, они сдернули с каждого нижнее белье и, припав к их животам, вытянув руки, стали быстро что-то делать с ними – головы девушек с развивающимися на ветру распущенными волосами не позволяли точно видеть происходящее. Потемневший лицом, нахмуренный Вагасков резко и молча вопросительно повернулся к стоявшему у башни рядом и наблюдавшему процедуру в бинокль немецкому офицеру. Неспешно тот опустил бинокль.

– Минет, – сказал он. Видя по лицу Вагаскова, что тот не понимает слова, он чуть усмехнулся, – или, как называют это итальянцы, – фелаццио. – Еще мгновенье он смотрел на Вагаскова. – Ну, в общем, отсасывают они им – и все дела. На спецкурсах комсостава такому не учили?

Что-то произошло с одним из танкистов: запрокинув голову, он содрогнулся и, казалось, застонал, девушка мгновенно отпрянула от него, в тот же миг длинная палка «журавля» резко дернулась вверх – взметнувшись ввысь, повиснув в воздухе, все еще дергаясь, то ли так же, то ли уже как-то по-другому, танкист, с голыми животом, пахом и бедрами, с застрявшими на голенях, повисшими бельем и брюками замер, наконец, со свернутой набок головой в петле, беснующаяся толпа взорвалась криками и улюлюканьем. Мгновеньем позже то же самое произошло с другим танкистом, потом с третьим и с остальными. Словно ожидавшие этого танкисты проигравшей стороны по очереди забрались на свой помост, оказавшийся просто открытым, без бортов, кузовом грузовика. Над головами их был толстый брус на двух боковых столбах; подбежавшие разом люди, забравшись в кузов, размотали намотанные на брус канаты с петлями, надели петли на шеи танкистов и затянули. Один за другим они спрыгнули с кузова, последний дал знак водителю, взревел мотор, грузовик отъехал. Лишившись опоры под ногами, все пятеро повисли, удавленные, на общем брусе и так же недолго подергавшись, замерли. Толпа, словно отходя, верещала и свистела.

Опустив бинокль, немецкий офицер, желчно кривясь лицом, посмотрел куда-то в сторону.

– Танковый декаданс, – негромко произнес он.

Взяв у него бинокль, Вагасков несколько мгновений разглядывал толпу.

– Не понимаю, – сказал он, – они в своем уме или безумны – как в том городе?

– В данной обстановке уже нет разницы. – Привалившись к башне, немецкий офицер вновь взглянул на толпу. – Вопрос, как нам выбираться отсюда.

Быстро поднесший бинокль к глазам Вагасков секунду рассматривал поле.

– Сию секунду, – сказал он, – немедленно.

Въехавшие на полосы тягачи уже оттаскивали оба танка за пределы полосы, следующая пара танков стояла чуть на отшибе, механики еще возились с каждым из них, экипажи курили рядом. Быстро проверив впечатление в бинокль, немецкий офицер резко повернулся к остальным. – Все в машину, внутрь. Быстро.

Через люки мы набились внутрь танка, двубашенный, массивный и громоздкий, он тем не менее вряд ли был рассчитан на экипаж из девяти человек.

– Иоганн – ходу!

Мотор взревел, сотрясаясь; сидя практически на плечах друг у друга, разбивая на подбрасывавшей танк дороге головы о внутренние конструкции, пушки и прицелы, ничего не видя, ощущая только нараставшее, тряское, стремительное движение, сквозь броню и закрытые люки мы слышали налетавший, словно отдаленный расстоянием шум толпы, спустя несколько мгновений он стал громким, танк затрясся и запрыгал, взлетая на ходу и ломая нам шеи – по бешеным подкидываниям и рывкам стало ясно, что мы уже движемся по ристалищной полосе. Что-то происходило снаружи, дробно ударили в оба борта пулеметные очереди, чуть позже несколько разрывов громыхнули впереди и где-то рядом; не выдержав, сидевший за пулеметом Ганс, до предела выворачивая вбок ствол, дал несколько очередей в ответ. Тряска, удары и калечащие подбросы продолжались, в какой-то миг на броне что-то громыхнуло – похоже, кто-то из толпы добросил до танка гранату.

На несколько мгновений завязнув в какой-то сыпучей низине, сдав чуть назад и выжав полный газ, Иоганн вытащил все же танк из липкой ловушки; взлетев, перелетая какую-то другую и всей массой грохнувшись вниз, почти не снижая скорости, танк несся уже по почти ровной плоскости; избитые, оглохшие и одуревшие, мы, как мешки, мотались внутри. Крики и свист толпы стихли где-то позади, минут десять или более того на максимальной скорости танк несся по относительно гладкой дороге, наконец, сбросив скорость и еще продвинувшись чуть вперед, он остановился.

– Вылезаем, – сказал немецкий офицер. – Иоганн, спасибо за образцовую вспашку.

Невидимый в темноте Иоганн, похоже, улыбнулся.

– Это не то, что у отца на поле.

Толкаясь и наступая на плечи и головы друг другу, один за другим мы выбрались из танка. Дорога была узкой и раскисшей, машина стояла посреди леса. Ни шума, ни пения птиц не было слышно. Немецкий офицер обернулся к Иоганну.

– Какой у тебя запас хода?

– Километров на двадцать, наверно, хватит, – ответил Иоганн, – но на максимальных скоростях горючку лучше не жечь.

– Садимся на броню, – сказал немецкий офицер. – Иоганн, давай вперед помалу.

С усилием двигаясь, потирая ушибленные места, мы расселись на броне, вздрогнув, танк поехал. Оглушительный, разрывающий воздух грохот раздался где-то впереди, что-то грандиозное, устрашающее происходило скрытое лесом, там; продвинувшись по лесной дороге километра на два, увидев вдруг, что лес редеет и расступается, выехав на равнину, во все глаза мы глядели кругом. Все тот же неширокий, метров двести шириной путь шел через болото, все те же кочки, взгорья и заросшие кустарником островки разбросаны были по обе стороны. Справа, впереди, на вытянутом длинном участке суши, который виден был лишь по краям, а в основной части был уже вбит, вдавлен в болото растянувшимся на нем огромным сооружением, возвышалось что-то длинное и невообразимое, по бокам сооружения бегали и копошились люди.

Приблизившись и поравнявшись с ним, мы увидели, что это было – огромная, невероятных размеров пушка, установленная на многоступенчатый, сложнейшей конструкции лафет, опиравшийся на многометровую систему железнодорожных платформ, нижние из которых, стоявшие на рельсах, имели по полтора десятка катков, приняв угол возвышения ствола градусов тридцать, готовилась к очередному выстрелу. То, что гигантская орудийная система стояла на рельсах, впрочем, уже только угадывалось – платформы, на которых покоился гигантский лафет, уже ушли в болотную жижу почти по верхние ободы колес. Система проминала собой четырехколейный рельсовый путь – счетверенные ряды рельсов были видны только у переднего и заднего краев вытянутого островка, там, где суша еще приподнималась из-под воды.

Огромный снаряд, подъехавший к конструкции на поднимавшей водяные буруны моторной тележке, поднятый в специальном крепеже вмонтированным в лафет подъемным краном и опущенный в желоб казенника, долго и тяжело, специальными механизмами досылался в ствол. Один из артиллеристов нажал кнопку, медленно, с чуть заметными рывками стал закрываться огромный цилиндрический затвор. Стоявшие рядом у электрического пульта артиллеристы внимательно следили за мигавшими лампочками. Чуть сбоку от конструкции и от рельсового пути человек в белом халате, увязший по колено в болотной жиже, что-то поглощенно чертил на стоявшем перед ним кульмане.

Затвор плавно закрылся, лампочки на пульте замигали, артиллеристы – все, кроме одного, – спрыгнув с лафета в воду и отбежав в стороны, заткнули пальцами уши, оставшийся у пульта один – в громоздком толстом прорезиненном шлеме, еще раз взглянув на пульт, нажал кнопку. Несколько мгновений ничего не происходило, затем немыслимой силы, колоссальный всеразрушающий удар сотряс пространство – к счастью для нас, догадавшихся тоже вовремя заткнуть уши – проникая все-таки еще не в самую сердцевину мозга; лафетная конструкция содрогнулась, ствол пушки на лафете диким ударным движением всей массой, отброшенно отъехал назад, что-то ухнуло под ним, в несколько мгновений вся колоссальная система еще на пару метров погрузилась в болотную топь. Уже ни колесных платформ, ни нижнего основания лафета не было видно – только верхняя его часть с орудием возвышались над водой. Чертежник перед кульманом погрузился в болотную жижу по пояс, продолжая рисовать; кульман ушел под воду вместе с ним. Минуту спустя откуда-то донесся долгий раскатистый взрыв; оторвав пальцы от ушей, ошеломленные, мы смотрели на утопающее в болотной грязи чудовище.

– Тридцать дюймов, – негромко сказал немецкий офицер, – не меньше.

Тишина громче выстрелов звенела в ушах.

– В кого они стреляют? – спросил, почти заметно заикаясь, молоденький немчик.

Вагасков улыбнулся ему.

– Ты еще не понял? Это не имеет значения.

Артиллеристы, выбираясь из грязи, вновь полезли на платформу, моторная тележка, двигаясь рывками и медленно, потащила к конструкции по невидимым под водой рельсам еще один снаряд. Человек в белом халате, поглощенно согнувшись, аккуратно прочертил на кульмане длинную горизонтальную линию.

– Вперед, Иоганн, – сказал немецкий офицер.

Миновав километра два открытой местности и услышав позади еще один сотрясающий пространство разрыв, мы вновь въехали в лес. Свободнее и негусто стояли деревья, отдаленная, какая-то суматошная, словно бы не злая стрельба слышалась приглушенно с обеих сторон. Что-то странное померещилось мне в разрыве деревьев; подъехав ближе и выбравшись на маленькую поляну, мы увидели, что это было – на поляне посереди леса, обсаженный кустиками и аккуратными с белым ограждением из ломаного кирпича клумбами, на которых, правда, вместо цветов росли какие-то маленькие кустики с разноцветными листочками, стоял двухэтажный с двускатной крышей красный кирпичный домик с высокими большими окнами. Вывеска над широкой с зеркальными стеклами, двустворчатой дверью гласила:

Кабаре «Лесная карусель»

Разложенная на надгусеничном листе танка большая карта, чуть изгибаясь, верхним краем слегка залезала на боковую броню, сверху, с закрывавшего небо раскидистого дерева, на нее упало несколько чешуек и мелких закрученных зеленых сережек. Полукольцом окружив ее, молча мы смотрели на густо теснившиеся на ней значки и обозначения.

Нетерпеливо оторвав взгляд от нее, боцман резко-ожидающе взглянул на немецкого офицера.

– Ну так и что – эта штука стоила времени на нее потраченного?

Достав из кармана складную лупу, немец щелкнул кнопкой, высвобождая из футляра откидное круглое увеличительное стекло. Наклонившись, быстро приложив его к какой-то детали на карте, так же быстро передвинув и еще несколько раз что-то рассмотрев и сложив, он сунул ее в карман.

– Потраченного времени она, безусловно, стоиа. Можно было бы усомниться в ее подлинности, но здесь детально и на удивление точно нанесены те места, через которые мы проходили, и то, где находимся в настоящий момент. – Чуть нагнувшись, он ткнул пальцем в карту. – Вот, кстати, то режущее колесо, обмотки которого мы разбили из пушки. Вот дамба, вот арена танковых боев, вернее, одна из них, судя по карте, здесь таких еще множество. Вот домик, около которого мы сейчас стоим. – Он усмехнулся. – Кстати, колесо, через которое мы проходили, здесь обозначено как «Ломтерезка». А вот главное – то, о чем толковала эта женщина – в паре километров отсюда, там, где кончается остров, на котором мы сейчас стоим, начинается многокилометровая бетонная полоса – дорога, которая ведет через болота и выводит практически к дальней оконечности Клоаки. Лежащая на двадцать-тридцать сантиметров ниже поверхности воды и сверху на глаз почти не различимая, она является, по сути, выходом из лабиринта, без этого плана, не зная этого тайного хода, мы наверняка застряли бы здесь навсегда. – Сухо поджав губы, играя скулами, он поморщился. – Настораживает другое – пройдя – кстати, довольно извилистым путем – через болота, она выводит не к цветущему проливу, о котором говорила женщина, а к неким двум объектам, обозначенным на карте как «Отмель единения» и «Лягушатник». Я говорил с женщиной. Она утверждает, что, сойдя с бетонной ленты вместе со своим спутником, каким-то шведом – который, кстати, после этого отчего-то мгновенно застрелился – так и не выполнив обещания впоследствии непременно жениться на ней, – немецкий офицер, казалось не скрывая какого-то странного удовлетворения, язвительно улыбнулся, – из-за чего ей пришлось в грусти возвращаться назад все на том же мотоцикле с коляской, – так вот, она утверждает, что, сойдя в воду, которая была ей по колено, и идя по песчаному дну, она прошла через толпу каких-то суетящихся мужчин, которые не обратили на нее никакого внимания, перешла через песчаный перешеек и оказалась в некой сказочной красоты голубой лагуне, правда, тоже очень мелкой, за которой был еще один поразительной чистоты песчаный берег, а за ним, наконец, пролив, по ту сторону которого отчетливо были видны громадные массы дворцовых зданий. Все это, конечно, очень романтично, но внушают такие же очень большие подозрения эти два объекта – «Отмель единения» и «Лягушатник» – сдается мне, а честно говоря, я таки практически уверен, что по отношению к нам эти объекты окажутся отнюдь не столь безобидными, особенно с учетом их названий и принимая во внимание весьма специфическое чувство юмора создателей этой карты. – Он, морщась, подумал. – Если это вообще юмор и вообще чувство. Бетонная полоса, которая выводит из Клоаки, здесь, кстати, называется «Тропа примирения». – Он усмехнулся. – Вот ходить тропой примирения мне до сих пор не приходилось. Но так или иначе другого пути у нас нет. Учитывая протяженность пути и запас горючего в танке, примерно до половины пути мы доедем, дальше, возможно, придется идти пешком, но некоторую надежду дает отмеченное как раз недалеко до середины пути место, обозначенное здесь как «Арсенал» – возможно, там мы найдем запасы горючего, хотя расположено оно пусть и близко от бетонной полосы, но все-таки не впритык, так что удастся ли добраться до него, неизвестно. – Он выпрямился. – Ну все. Если кто-то, конечно, не соблазнен увидеть вечернее представление кабаре с обновленными нарядами, то самое время садиться на броню и покидать сию обитель. Садиться на броню старайтесь равномерно – судя по тому, что бетонная полоса лежит под водой и лежит, по-видимому, много лет, поверхность ее наверняка обросла илом и является достаточно скользкой, так что лучше, чтобы танк был уравновешен. Ширина пути, кстати, всего четыре метра, так что, Иоганн, тебе придется глядеть в оба, иначе примирение рискует обернуться вечным, по крайней мере, для тебя и тех, кто будет в этот момент внутри танка. Ну, все готовы? Вопросов нет? Или кто-то что-то хочет сказать?

– Я оставил хозяйке заведения автомат с запасным магазином, – негромко сказал Вагасков. – Публика здесь опасная, так что мало ли что может случиться.

Утомленно поморщившись, словно чем-то доведенный до крайности, немецкий офицер покрутил головой.

– Славянская чувствительность, – произнес он. – Впрочем, я уже начинаю привыкать. А то, что эта женщина, явно предельно практичная, наверняка тут же забрала у застрелившегося шведа его пистолет, тебе не приходило в голову?

Вагасков пожал плечами.

– Ну, может, она уже пускала его в ход, и боезапаса больше нет.

– Или тот швед застрелился последним патроном, – встречно кивнув ему, сказал немец. – У вас, русских, всегда наготове масса аргументов, когда надо оправдать какую-нибудь глупость. Ладно, отбирать назад подарок в любом случае не по-джентльменски. Ну все, Иоганн – заводи мотор, Ганс – к пулеметам. Остальные – на броню. – Поднимаясь к башенному люку, он кивнул Вагаскову, – полезай за мной – есть о чем поговорить.

Бросив в башенный люк узел с мечами и еще какое-то барахло, мы забрались на броню. Взревев мотором, выбросив облако выхлопных газов, рывком взяв с места, выровняв ход, неспешно танк поехал. Обогнув дом, бережно сторонясь обрамляющих его деревьев и маленькой клумбы, оставив дом позади, не видя перед собой никакой дороги и вломившись в кустарник, метров сто или двести медленно он проминался сквозь него, непримятые, устоявшие по бокам шипастые ветки, отклоняясь и сорвавшись, кололи нас по лицу, полоса кустарника кончилась, по косогору книзу, вырывая гусеницами травы, танк съехал к казавшейся бескрайней, уходившей вправо и влево, куда-то в дальний туман водной дуге болота, порыскав в обе стороны и взад-вперед, он остановился; спрыгнув с брони, рассыпавшись по берегу, сползая к воде и раздвигая кусты, все вместе мы принялись искать начало обозначенного на карте в этом месте бетонного пути.

Непролазная бурлящая болотная топь была всюду, наконец, меч кого-то из немцев, сунутый в воду, заскрипел по бетону, подойдя и убедившись, что ясно видневшийся из-под относительно прозрачной воды бетонный массив действительно широкой полосой вел куда-то отсюда, мы сделали знак Иоганну; осторожно, короткими рывками приблизившись и несколько раз сманеврировав, выравнивая танк, чтобы точно и параллельно вкатиться на каменное ложе, он дал, наконец, решительно газ; подымая буруны воды, въехав на бетонную тропу, заехав на нее вперед на десяток метров, погрузив танк в воду по середины катков. Бредя в воде, прежде чем залезть на броню, я чуть пригнулся – темная скользкая почти прямоугольная масса, словно отлитая из монолитного бетона, когда-то обнесенного опалубкой, дробно извиваясь в воде под моими шагами, тяжело просвечивала сквозь прошитую воздушными пузырьками болотную муть; оттолкнувшись от нее, хватаясь за бортовые скобы, я забрался на броню танка. Относительно равномерно все расселись снова, дав газ, булькающими пузырями мощно вырвавшийся из-под воды, очень медленно танк поехал.

Вода бурунчиками вскипала у гусениц, временами слышен был скрежет траков по бетону. Через открытый передний люк, порой далеко высовываясь, сверхосторожно Иоганн вел машину. Со временем приноровившись, почувствовав фактуру дороги, он прибавил скорость, водные пространства, прораставшие местами одиноко стоящими на мелких островках деревьями, рваными сплетениями кустарника и какими-то трудно различимыми на воде предметами типа упавших сухих птичьих гнезд и осколков бревен, равномерно двигались мимо.

Пройдя под навесом сомкнувшихся деревьев меж двух маленьких островков, дорога вышла на широкую водную гладь; присмотревшись, метрах в полуста я увидел что-то необычное, быстрым, судорожным биением привлекавшее внимание – в мутной глади стоячей воды, приступами взрывая ее, пуская вокруг быстрые расходящиеся волны, раскинув широкие прозрачные крылья билась, то вскипая, то затихая, огромная двухметровая стрекоза. Длинные плотно-прозрачные крылья были утяжелены водой, огромное неровное тело в противоход им неровно содрогалось, голова силилась приподняться над водной поверхностью. Почувствовав приближение танка – чего-то темного и тяжелого, рваным, отчаянным усилием, собрав последние силы, бешено забившись, она на мгновенье вырвала крылья из воды, приподняв переднюю часть туловища над водой, на лихорадочных взмахах удерживаясь в воздухе, новым звериным предельным рывком вырвав хвост, взмыв, пролетев в воздухе несколько метров, с ходу она снова шлепнулась в воду, полежав пару мгновений на ней и словно набрав сил, новым окрепшим ударом крыльев снова взлетев и уже уверенно набрав высоту, медленно и тяжело она полетела куда-то прочь к дальним зарослям.

Долго, час или больше, ровным ходом, иногда из предосторожности замедляясь на подозрительно скользких участках, танк мерно шел по слегка изгибающейся местами илистой бетонной полосе, болото то разлеталось в обе стороны широко как море, то съеживалось, стесненное неровными берегами или россыпями островков, порой издалека, а пару раз и где-то совсем близко слышны были рваные хлопки автоматных очередей, более быстрые, слитно-торопливые удары пулеметов, откуда-то издали доносилось редкое уханье артиллерийских орудий. В какой-то момент мне показалось, что в дальних кустах блеснул окуляр оптического прицела снайпера; взметнувшись, я дал в сторону его очередь из автомата, которой последовали все остальные, сидевшие на моей стороне брони, полетели оторванные ветки и листки, ничего другого более не случилось.

Берег отодвинулся, через пару минут приблизился вновь, среди плавающей на поверхности болотной массы зеленой мелкоты и древесной рухляди я вдруг увидел качающийся на воде совсем близко по курсу перевернутый большой цветной зонтик с длинной торчащей вверх ручкой; приблизившись, в чаше зонтика, на полотняной поверхности и напружиненных спицах, удерживающих его купол, мы явственно увидели раскрытую книгу. До зонтика была пара метров; удерживаясь за бортовую скобу, вытянув меч, кто-то из немцев попробовал подцепить им книгу, но дотянуться не удалось; взревев, танк взял по полосе чуть левее, зонтик с книгой остался позади, следившие за попыткой немцы, посмеиваясь, провожали его взглядами.

– Соскучился по чтению, Генрих.

– Так мы теперь и не узнаем, как сложились судьбы героев.

Предпринявший неудачную попытку немец, положил меч обратно на броню.

Что-то неуловимо изменилось вокруг, пространство словно помрачнело, кусты справа и слева подошли совсем близко; чувствуя неровность и особую скользкость пути, Иоганн вел танк совсем медленно, редкие слева, почти сплошной колючей, перевито-ощетинившейся стеной кусты тянулись справа, огромными, пылающими густыми россыпями на них росли твердые, плотные огненно красные цветы. Вороны целыми стаями, тучами, нагоняя танк, спешно, цепляясь лапами за ветки кустов, садились на них и с ходу, лихорадочно, жадно клевали цветы, бешено, словно не насыщаясь, склевав одни, они тут же бросались на другие, срывая, глотали их, спустя несколько мгновений падали и тут же дохли. Тесные группы, скопления дрейфовавших в чуть проточной воде, сложивших крылья, затихших в судорогах птиц покрывали мутную болотную поверхность, количество прилетавших множилось, словно гроздьями, семьями, наклевавшись, мертвые, они падали в воду, почти сплошь заполняя ее, шумное, торопливое, какое-то стремительно хлопотливое движение, трепыханье и падение продолжалось; свернув влево, танк оставил кусты сзади, не позволив далее видеть это странное самоубийственное биение, болотная гладь вновь расширилась, внезапно, метров через тридцать, мощным толчком дернутый, я чуть не свалился с брони – словно заметив что-то неожиданное, Иоганн резко, неправильно, единым грубым рывком заглушив мотор, остановил танк.

Восстановив равновесие и приподнявшись, невольно похолодев, я смотрел вперед – метрах в пяти от передних катков танка медленно, тягуче, долгим, бесконечным скользким движением что-то огромное, лентообразное, почти метровое в диаметре, черно неторопливо струясь поверх плоской илистой дороги, монотонно и размеренно переползало бетонную полосу. Круглое и бесконечное, оно все ползло и ползло, почти загипнотизированный этим движением, застывшим взглядом я смотрел на ровно текущее скольжение, через минуту или более, чуть утончившись, ползуче-текущее тело чуть заметно зазмеилось, заизвивалось из стороны в сторону, мелькнул, протащился по бетону длинный раздвоенный хвост, вода заметно булькнула слева от бетонной полосы. Минуту вытерпев, вероятно вытерев пот со лба, Иоганн вновь завел танк. Как-то с места в карьер, быстрее чем следовало, мы проехали, почти пронеслись следующую сотню-другую метров. Успокоившись и сбавив ход, Иоганн уже все так же ровно и уверенно вел танк по полосе.

Долго, час или более, среди то отбегающих, то приближающихся островков ничего не происходило, укачанный мерным движением, я почти уснул на броне, затем новый резкий толчок и остановка разбудили меня, Иоганн вновь заглушил мотор, привлеченная новой неожиданной картиной часть наших осторожно слезла с брони. Впереди, метрах в десяти от танка посередине дороги, встав чуть боком, полностью перекрывая ее, стоял большой зеленый армейский джип. Неподвижные головы в касках и одна в фуражке черно и облезло торчали из него. Медленно двигаясь по колено в воде, осторожно переступая по скользкому бетону, мы подошли к машине.

Четыре человека в английской военной форме, каждый с аккуратным пулевым отверстием во лбу или в виске, сидели на переднем и заднем сиденьях, валявшиеся тут же на полу машины три пистолета и револьвер явно говорили, что все четверо, скорее всего, одновременно покончили с собой. На груди сидевшего на переднем сиденье рядом с водителем человека в фуражке теснились несколько рядов крестов и медалей. Нижние, впрочем, свисали в пустоту – верхние части груди и животы всех четырех были размашисто и глубоко кем-то или чем-то выедены – зияющие, почти сквозные пустоты кругло ширились в телах. Сами тела и головы были давно съежены и высушены, черепа обтягивала пергаментная кожа. Спокойно подошедший немецкий офицер, подцепив ногтем ниже других висевшую медаль и с любопытством заглянув и посветив фонариком в зияющие провалы, задумчиво покосился на засушенное, мертво осклабившееся лицо сидевшего впереди офицера.

– Органическое. Кто-то когда-то солидно поужинал.

Подумав, он покосился на ближайшего из немцев.

– Подберите их пистолеты. И посмотрите, сколько патронов в обоймах. В любом случае пригодится.

Вагасков, выдержанно глядя на заполненный трупами джип, стоял чуть поодаль.

– У англичан, видимо, не бывает орденских колодок, – заметил, проходя мимо него, немецкий офицер. – От этого, наверно, на переднем орденов и побрякушек, как на елке. Иоганн, столкни этот монумент в воду. Только осторожно.

Собрав пистолеты и побросав их в люк, немцы расселись на броне, следуя им, я вновь взобрался на свое место. Осторожно подведя танк к джипу, чуть со сдвигом надавив на него, малыми толчками, чуть разворачивая, подбивая его в сторону, Иоганн сместил его к краю полосы; еще раз сдвинутый влево, закачавшись, уходя центром тяжести вниз, джип, перевернувшись, тяжело сполз в воду. Затряслось что-то в толще болотной топи, побежали наверх, лопаясь, пузыри. Развлеченный неожиданной мыслью, немецкий офицер усмехнулся.

– Много раз я отправлял англичан под воду. Но таким способом – впервые.

Поднявшись на броню, он вслед за Вагасковым исчез в люке.

– Ходу, Иоганн.

Дав газ, Иоганн вновь повел танк по полосе, берега вновь сдвинулись, то с одной, то с другой стороны накрывая нас длинными раскидистыми деревьями; пробираясь по чуть виляющей узкой бетонной полосе, поднимая буруны водной жижи у катков, мы ехали минут сорок или час, скорость резко снизилась, почти остановив танк, ползя на малой скорости, Иоганн высунулся из переднего люка, немецкий офицер, поднявшись над башенным люком, внимательно рассматривал черневший метрах в ста справа берег, острые переплетения кустов и пространство над ними. Что-то, наконец, приметив, он крикнул Иоганну остановить танк, в мутнеющей дали, над клочковатыми клубами и острыми выбросами кустов я заметил плоскую, чуть скошенную крышу какого-то строения. Сверившись с картой, немецкий офицер вновь сложил и спрятал ее.

– Если это не арсенал, то не знаю, что это такое.

– Кирха, – сказал кто-то из немцев.

– Я всегда высоко ценил твое чувство юмора, Генрих, – сказал немец. – И буду ценить еще больше, если ты или кто-то расскажут, как нам добраться туда и помолиться.

– В танке есть сложенная надувная лодка, – послышался голос Иоганна, – и баллон с газом для быстрого надува.

– Отлично, – сказал немецкий офицер, – выволакивай все это и приведи в действие. Англичане верны себе, как всегда – очередное надувательство. Сколько человек сможет выдержать лодка?

Поднявшийся через верхний люк Иоганн выволок за собой многократно сложенный и спрессованный оранжевый куб и баллон с газом. Спрыгнув на бетон, разложив пластиковый пододеяльник лодки на воде перед танком, подсоединив баллон и повозившись с предохранительными пломбами и вентилем, почти мгновенно, мощным выпуском газа в несколько секунд он превратил сплющенную оранжевую поверхность в задорно круглящуюся боками надувную лодку. Короткие деревянные весла были предусмотрительно пристегнуты ко дну.

– Человек на пять, – определил немецкий офицер, – все как обычно у англичан – четверо гребут, а пятый – офицер, за всем наблюдает и размышляет о судьбе империи. Ладно. Александр – побудешь за английского офицера, Иоганн и Ганс остаются, еще четверо – на весла. Все помнят, какого калибра нужны снаряды?

– Пятьдесят пять и тридцать семь миллиметров, – напомнил Иоганн. – И горючее – прежде всего.

Впятером мы сели в лодку. Весла были короткими, неудобными и без креплений в уключинах, но синхронно дело спорилось, и минут через пять под пологом острых нависавших кустов мы пристали к берегу. Привязав лодку к стволу дерева, закрывая лица, продравшись через кусты, мы выбрались на топкую поляну. Почерневшее от мха и старости одноэтажное кирпичное здание на расколотом глубокими трещинами бетонном фундаменте стояло на дальней стороне поляны, задней частью уходя в кусты; осторожно, взяв наизготовку автоматы, стараясь бесшумно ступать в воде, мы двинулись к нему – у раскрытых дверей, по обе стороны от входа сидели на ступеньках, уронив головы на груди, два огромных человека, каменно держа в зажатых ладонях цевья огромных винтовок со штыками.

Подойдя, вплотную приблизившись к одному из часовых, я осторожно тронул его за плечо, пока трое немцев держали его под прицелами; плечо было мягким и чуть теплым, потреся его и ткнув кулаком, я также ничего не добился, то же было и со вторым – по всем признакам живые, они спали каким-то странным, нездешним, беспробудным сном. Оставив одного из немцев караулить их, мы вошли в мутное, с низким потолком пыльное помещение. Сырое, с давно облетевшей штукатуркой, оно было беспорядочно набито коробками и ящиками с боеприпасами, в центре, повернутые в разные стороны, стояли с зачехленными стволами четыре «сорокапятки», рядом пылилось несколько станковых пулеметов, укладки ящиков и коробок уходили далеко в глубь зала.

Бензин и четыре ящика со снарядами пятьдесят пять миллиметров, бронебойными и осколочными, нашлись почти сразу, в поисках снарядов на тридцать семь миллиметров оба немца разошлись по дальним концам помещения. Увидев в глубине зала у груды каких-то массивных упаковок неподвижно стоявшего Вагаскова, невольно что-то почувствовав, я подошел к нему. Зеркально полированный прямоугольный чуть вытянутый ящичек с приятно закругленными краями лежал перед ним на большой, вполовину человеческого роста, чем-то набитой картонной коробке, аккуратные, четко гравированные буквы тянулись на верхней поверхности его. Темная, с бронзовым отливом, чуть потускневшая гравированная надпись гласила: «АБСОЛЮТНОЕ ОРУЖИЕ». Ящик светло переливался, кажется в полутемном затхлом помещении склада излучая свой особый, неяркий свет. Никаких защелок, замков, поворотных ручек на нем не было, по верхней поверхности параллельно и так же аккуратно шли два коротких ряда мелких сквозных отверстий; попытавшись заглянуть в них, я, впрочем, ничего не увидел. Стоя неподвижно, не имея сил ни что-то сказать, ни остаться, ни уйти, чувствуя, что какая-то ненавязчивая, почти дружелюбная, но неодолимая сила вкрадчиво исподволь овладевает мной, я ищуще взглянул на Вагаскова, взгляд его был так же напряжен и неподвижен. Чувствуя нежное, мягкое, почти ласковое притяжение ящичка, невольно я опустил руку на его поверхность, из одного из отверстий мгновенно выкарабкался и побежал по моей руке паучок. Вздрогнув, конвульсивным движением стряхнув его, тут же очнувшись, торопливо я сделал шаг от ящика, Вагасков еще секунду стоял неподвижно рядом с ним. Отойдя, проходя мимо меня, он на мгновенье повернулся, чуть наклонившись ко мне.

– Накрой чем-нибудь и стой, чтоб немцы не обнаружили.

Положив на ящичек коробку с патронами, еще несколько минут, испытывая какие-то приглушенные, мягко ласкающие ощущения, я стоял на том же месте, наконец, увидев, как Вагасков и немцы уволакивают баки с бензином, сделав над собой усилие, словно уйдя из каких-то проникающих, обволакивающих объятий, я поспешил за ними.

Баки сильно утяжелили лодку, опустив ее борта почти до уровня воды, перевозить их, а потом ящики со снарядами пришлось в четыре приема. Снарядов на тридцать семь миллиметров не нашлось. Подождав, пока Иоганн зальет горючее в баки и оставив на месте лодку, к которой все равно не было ни запасного баллона, ни насоса, средним ходом мы двинулись вперед по бетонной полосе, берега вновь далеко отступили, в светлом небе пересекались кем-то пущенные цветные осветительные ракеты, среди островов справа от нас, судя по частому глухому уханью орудий и треску автоматных очередей, шло большое сражение.

Снаряд, к счастью, небольшого калибра врезался на излете, нырнув, в боковую поверхность бетонной дороги; развернув башню вправо, Ганс отслеживал берег в панораму орудия, готовясь осколочным подавить возможно возникшую огневую точку, через некоторое время все стихло и звуки боев стали доноситься, наоборот, с левой стороны, где-то далеко, за разливом топи и зарослями кустарника на островах поднялось высоко вверх странное, похожее на гриб, облако огромного тяжелого взрыва, вздрогнула, едва не качнулась бетонная полоса под гусеницами, затем все затихло, в тишине, по почти выровненной дороге, под потемневшим небом, по бетонной трассе, поднявшейся вдруг из-под воды и ставшей более широкой и менее скользкой, мы почти мчались вперед; глядя вперед в бинокль и сверяясь с картой, высунувшийся из башенного люка немецкий офицер, сложив, наконец, карту, чуть наклонился, чтобы быть лучше услышанным Иоганном.

– Через километр дороге конец. Сбавляй ход, и максимум внимания.

Средним ходом, среди широко раскинувшихся вод, напоминавших уже скорее не болотную топь, а ровную темную морскую поверхность, оставив позади острова и леса, мы добрались, наконец, до места, где бетонная полоса упиралась в высокий вал сухого серого песка; выжав газ и взобравшись по склону, перевалив через него, увидев то же, что и все мы, Иоганн на обратном скате резко остановил машину; приподнявшись на броне, застывшие, силясь понять, что видим, мы смотрели на открывшуюся нам огромную картину.

На неоглядном сумеречном широком пространстве, на бурлящей водной поверхности, по колени в воде, с винтовками, автоматами, ручными пулеметами и кортиками, нелепо и яростно размахивая оружием, беспорядочно и озверело паля во все стороны, среди хаотически движущихся, буксующих, подбитых и горящих танков, тысячи людей шли, брели, падали на колени и поднимались, извиваясь и крича в разлитом по воде горящем бензине, уходя и выходя из чадящих огромных облаков пылающего горючего, стреляя наугад из утопающих в воде, зарывшихся колесами в песок пушек, из приминающих плечи дергающихся гранатометов, кидая вслепую на шум моторов связки гранат и бутылки с зажигательной смесью, нелепо и косо сталкиваясь друг с другом, размашисто шаря в воздухе ножами и кортиками, силясь с разлета найти, прорезать, рассечь и развалить тела друг друга.

Быстро перехватив у поднявшегося на броню немецкого офицера бинокль, Вагасков несколько мгновений неотрывно смотрел в него, резко переводя окуляры с места на место на бескрайнем водяном поле.

– Они же все слепые, – негромко произнес он, опуская и отдавая бинокль.

Немец, поднеся бинокль к глазам, проверил впечатление. Опустив его, глядя вперед, мгновенье он молчал, видимо колеблясь, не зная, какое отдавать приказание.

Огромная, рвано-кровавая, озверелая, вселенская битва всех против всех кипела на неоглядном пространстве, кромсая и дырявя, разрывая друг друга, слепцы, шлепая в воде и на танках, беспорядочно бродили и носились по водяному, подернутому черными дымами плещущемуся полю, словно дикий, изначальный, первобытный бульон войны варился на наших глазах на кипящей и горящей отмели, никогда не кончаясь и никогда, наверно, не начавшись, рожденный сам из себя и пущенный в вечность, на века. Вновь вскинув бинокль и остро всмотревшись, немецкий офицер снова передал его Вагаскову.

– Там, за дымами, песчаный вал, – быстро сказал он, – эта отмель длинная, но в ширину невелика. Сделать рывок и прорваться, резона чего-то ждать нам нет.

Быстро проверив его слова, Вагасков вернул бинокль снова.

– Танк оставить здесь, – сказал он, – они стреляют на шум двигателя, быстро промчаться не получится, в песке завязнем, один снаряд в борт и с полными баками сгорим, как спичка, те, что на броне, тоже не спасутся, на звук перебьют и их. Покинуть танк, всем рассредоточиться, тихо, спокойно перейти отмель, на пустую пальбу не отвечать, стрелять только в крайнем случае. И собираемся на гребне вала, на том берегу.

Секунду, медля, с явным сожалением наблюдая за происходящим, немецкий офицер спрыгнул с брони.

– Ты прав, – наконец сказал он. – Иоганн, Ганс, выбирайтесь, разворачиваемся в цепь и идем. И молча, не шумя, для них мы – привидения.

Спрыгнув с брони вслед за остальными, отбежав на десяток шагов в сторону, тихо, стараясь ступать мягче, я спустился по скату песчаного вала вниз и вошел в воду; медленно, стараясь плоскопараллельно, шаркающе двигать в воде ногами, как старик, без плеска, осторожно я стал продвигаться по мягкому песку, толпа стреляющих и режущих, почернев, сомкнулась вокруг меня, в страшном реве и грохоте, но на самом деле тихо, как во сне, как мимо клокочущего, звериного, кровавого сна я шел в воде, увиливая, протискиваясь, бесшумно проходя между мечущимися телами; в один миг положив конец этому лунатизму, огромный в драной окровавленной гимнастерке человек, невесть откуда возникший передо мной, почти в упор штыком ударил меня; в последний момент увернувшись, так что лезвие лишь слегка надсекло бок, упав на колено, одиночным выстрелом я повалил его; оглянувшись на звук, несколько человек беспорядочно пустили очереди в мою сторону; идя на коленях по пояс в воде, бесчувственно отмечая бурунчики пуль, веселящиеся вокруг, не выдержав, вскочив, автоматной очередью развалив черное, обгорелое тело, двинувшееся навстречу мне, пробежав, заткнув нос мокрым отворотом бушлата, меж двух чадящих на воде огненных факелов, выйдя из дыма и прополоснув водой глаза, отбежав на пару шагов, я быстро огляделся – половина пути была пройдена, где-то там, в драной густоте сцепившихся окровавленных тел, остальные очевидно двигались параллельно мне.

Полуразбитая, с прорехой в боковой броне колесная бронемашина, неслась, разворачиваясь, по направлению ко мне, охваченный каким-то столбняком, не в силах сделать ни шагу ни в одну, ни в другую сторону, способный только очередью, разнеся лобовое стекло, застрелить водителя, я упал на колени, в последний момент затормозившая машина, тяжело пустив волну в мою сторону, едва не ткнулась горячим бампером мне в лоб. Рядом с треском разорвался снаряд, на миг потеряв сознание, очнувшись под водой, наверху в колеблющейся путанице видя свет, полузахлебнувшись, сам не зная как, словно преодолевая чудовищную тяжесть, хотя до поверхности было полметра, поднявшись, сгорбленный, потеряв автомат, не обращая внимания на разрывы и выстрелы, по мелеющей отмели я добрел до берега; поднявшись, увязая в песке, на гребень вала, я упал на колени, долго меня рвало водой.

Двое уже были невдалеке, на скате, еще четверо проявились минутой позже, последними, видимо прикрывавшие остальных, из дыма показались немецкий офицер и Вагасков. Спустившись немного к воде и, чтобы возместить потерю оружия, подобрав чью-то винтовку, я вернулся к остальным, ушибленные, контуженные, порезанные и кое-где окровавленные, все были, в общем, целы.

Не говоря друг другу ни слова, нестройно поднявшись на гребень ската, сделав несколько шагов вниз, не сговариваясь, мы сели бессильно, освещенные ясным серым небом, на светлом желтом песке, словно какой-то другой мир был перед нами. Сияющая голубая лагуна, тихая, прозрачная вплоть до песка, была перед нами, крики и выстрелы с отмели за спиной, несмотря на небольшое расстояние, через песчаный вал ни единым звуком не доносились сюда, недвижимость и покой царствовали повсюду. Из красивого, затейливого, с пристроечками и башенками, какого-то сказочно-стеклянного здания красивые внимательные женщины выводили парами детей. Надев панамки, в трусиках и коротких юбочках, кое-кто в разноцветных надувных кругах вокруг пояса, дети радостно рассыпались в воде, шумя и плескаясь, появившиеся тут же такие же аккуратные мужчины в белых халатах и марлевых повязках, с подвернутыми до колен брючинами, цепью зайдя в голубую воду, из больших корзин, как сказочные сеятели, стали разбрасывать игрушки.

Радостно хватая разноцветных дельфинчиков и уточек, такие же цветные паровозики и кораблики, дети, смеясь и прыгая, увлеченно купали игрушки в воде, слышались перекликающиеся веселые голоса и смех. Вдруг что-то странное, непонятное произошло где-то сбоку, раздался хлопок, вскипел и потянулся дым, осколок чего-то цветного и детская панамка качались под дымом на воде. Вскочив, быстро оглядев лягушатник, еще ничего не понимая, увязая в блестящем желтом песке, я стоял на сыпучем склоне, яркая вспышка сверкнула с левой стороны; бросив винтовку, кинувшись в воду, не умом, спинным хребтом что-то понимая, я вырвал у ребенка мокрую цветную игрушку – безобидная пластмассовая рыбка, наполовину через дырочку заполненная водой, была у него в руках; кинув ее, я бросился к другому, быстро, со всех сторон внимательно осмотрев такой же безобидный пластмассовый кораблик, вырвав игрушку у третьего ребенка, чувствуя в руках подозрительную тяжесть, сдирая ногти, я рванул обшивку игрушечной черепашки – точно упакованное в непромокаемую оболочку, аккуратно подсоединенное к скрытому под днищем капсюлю, взрывное устройство было в ней; размахнувшись, изо всех сил я бросил его на берег, быстрый хлесткий взрыв разнес песок.

Кругом, так же все сообразив, наши, хватая детей, вырывая у них игрушки, лихорадочно осматривали их; один за другим три или четыре взрыва вовремя выдранных взрывных устройств громыхнули на песчаном склоне и где-то далеко в пустой воде, спины мужчин в белых халатах исчезли в дверях домика по ту сторону лагуны, напротив детского дворца; казалось, ничем не потревоженные, все такие же невозмутимые женщины собирали по парам детей, заканчивая купание, парами выводя их из воды. Дети, которых стало на двоих меньше, радостно болтая и в шутку вырываясь, брели по песку вместе с женщинами. Кинувшись к одной из них, стоявший ближе всех к ней боцман, схватив ее за отвороты халата, оскалившись и повалив на песок, навалившись, тряханул ее.

– Это… Это что? Что здесь деется? Что… Что вы делаете?

Заторможенно, словно насквозь просматривая его, женщина, приподнимаясь, пыталась поправить сбившуюся прическу.

– В чем дело? Что вы себе позволяете? Идут занятия по расписанию! Немедленно отпустите и прекратите хулиганство!

Задыхаясь, тряся ее за голову, кажется сам уже умирая, боцман бил ее головой об песок.

– По расписанию? Позволяю? Вы сумасшедшая? Это же… У вас… У вас дети гибнут!

Отбросив его и вскочив, женщина поспешно отряхивала халат и белую юбку.

– Отстаньте! Сумасшедший! Мы действуем по инструкции! Ежедневное купание происходит по установленному распорядку и в соответствии с инструкцией! Вон отсюда!

Отряхнув платье, схватив с любопытством наблюдавших эту схватку двоих детишек, она, стараясь идти ровно, повела их к стеклянному разноцветному зданию. Остальные или подтягивались к нему или уже были там. Пожилая в туго повязанном платочке нянечка не спеша подошла к поднимавшемуся боцману.

– Зря вы так, – ровно сказала она. – Детям здесь хорошо. А игрушки… Игрушки по инструкции должны быть разными. – Мгновенье помолчав, она коротко взглянула на него. – Это очень старое учреждение, не пытайтесь что-то объяснить им. Они все равно не поймут. – Уходя, она на мгновение полуобернулась. – А с мужчинами, что с корзинками, не связывайтесь. Все равно ничего им не сделаете.

Собравшись наконец все вместе, глупой, разбитой, бессмысленной кучей, у края лазурно плещущей прозрачной воды, мы стояли на песке.

– Какой-то ритуал, какая-то непонятная адская задумка, – сухо поиграв желваками, сказал немецкий офицер. – Подбрасывают детям игрушки, часть из них – мины, с какой-то неведомой целью. Я не могу этого объяснить.

– С неведомой целью? – боцман, набычившись, дрожа, кинул тяжелый лобовой взгляд на немецкого офицера. – С ведомой целью! Извести хотят. И заколдованные тетки кругом.

– Не надо кричать, – устало сказал немецкий офицер. – Я понимаю ваши чувства. – Он отвернулся, словно колеблясь, сказать или не сказать что-то. – Прошу поверить – понимаю. Просто я не кричу.

– Мин было пять или шесть, – сказал Ганс, – а всего игрушек – около сотни. Это какой-то отбор.

– Какой отбор, так они всех отберут.

– Она сказала – это старое учреждение. Значит, все время привозят новых.

Некоторое время, выскобленные и пустые, мы стояли молча.

– Вот он, – вдруг сказал немецкий офицер.

Проследив за его взглядом, впереди, в разрыве песчаного вала мы увидели высившийся на другом конце пролива высокий остроконечный замок. Большая деревянная лодка была вытащена на берег, какой-то человек, лицо которого было неразличимо на расстоянии, стоял рядом с ней.

– Мы дошли, – сказал немецкий офицер. – Я порядочный, во всяком случае приличный человек, я люблю детей. Но мы дошли.

Словно быстро ища что-то, он повернулся к Вагаскову.

– Александр, скажи им.

Потемнев лицом, Вагасков смотрел в дальний конец лагуны, где белел на воде обрывок детского платьица.

– Останешься здесь, – сказал он боцману. – Возьмешь все оружие. И проследишь, чтобы этого не было. – Он помедлил, глядя в песок. – Это приказ. Этого очень мало, надо бы не так, все не так, надо бы по-другому… Но мы действительно дошли. Больше я ничего не могу сделать сейчас.

– Я и без приказа останусь, – сказал боцман. – Я жизнь положу, чтобы этого не было.

– И я, – сказал вдруг один из немцев. – И я тоже. С боцманом может что-то случиться, точно предсказать нельзя. Я буду вместе с ним. Простите, герр капитан.

– Герхард, – сказал немецкий офицер, – но ты-то… Меньше всего ожидал от тебя. Эти – в белых халатах – ожившие манекены, боцман справится. У него будет достаточно оружия. А что ждет нас там, – он кивнул в сторону черневшего вдали замка, – еще не известно. Каждый человек будет на счету. Вспомни, что на весах, Герхард.

– У меня осталась невеста в Дюссельдорфе, – сказал Герхард. – Мы хотели повенчаться перед походом, но не успели. Через два месяца она должна родить. Я должен остаться, герр капитан. Это и мои дети. И… Если я этого не сделаю, боюсь, Господь мне не простит и… и что-то произойдет с моим ребенком. Я так чувствую. Простите, герр капитан.

Глядя куда-то в сторону, твердея скулами и снова становясь похожим сам на себя, немецкий офицер рваной улыбкой коротко скривился.

– Господь… Прав был Вольтер, когда говорил – «Раздавите гадину». Не послушались. Впрочем, это оказалось не по силам даже фюреру. – Он повернулся к Герхарду. – Ладно, оставайся. Считай, что делаешь это по моему приказу.

– Спасибо, герр капитан, – сказал Герхард. – Я… Я буду молиться, чтобы там у вас все получилось.

Коротко усмехнувшись, немец бросил быстрый взгляд на Герхарда.

– Кому молиться?..

Не дожидаясь ответа, он, повернувшись, пошел прочь от лагуны, к разрыву в песчаном вале.

– Все, кто верит в победу, – за мной.

По блестящему песку, нестройно мы пошли за ним. Лодка, стоявшая, чуть накренившись, на берегу, была большой и вместительной – при необходимости туда могло набиться и двадцать человек. Стоявший спиной к нам лодочник – человек в мешковатых брюках, заправленных в кожаные сапоги, и грубой суконной куртке, обернувшись, темным взглядом посмотрел на нас.

– Хотите туда?

Пусто, отрешенно глядя на него, немецкий офицер молча кивнул.

– Что платите за перевоз?

На мгновенье замерев, словно не сразу что-то сообразив, немецкий офицер, быстро пошарив в кармане, вытащил Стальную розу. Взяв ее, перевозчик повертел ее в руках.

– Ну что ж, – сказал он, – годится.

Посмотрев, я опустошенно, бесчувственно усмехнулся – на стебле Стальной розы остался один единственный золотой листок.

Один на веслах, широкими мощными гребками, грубо и остервенело перевозчик вел лодку через море, почти спокойной, лишь чуть вскипая бурунами, была вокруг вода, впервые чуть голубовато-серым было над нами небо. Быстро, не более получаса потратив на то, чтобы переплыть пролив, бросив весла, по колени в воду он соскочил, направляя к берегу лодку; спрыгнув следом, навалившись, мы вытолкнули ее на песок. Вытерев лицо от брызг, привязав лодку к столбу, торчавшему в песке, быстро взглянув в сторону замка, он обернулся к нам.

– Идемте за мной.

По тусклому желтому песку, затем по круглой серебристой гальке, глядя на возвышающуюся громаду замка, все так же нестройно мы шли за ним. Множество людей на открытом впереди пространстве было перед нами – высокие, белокурые и черноволосые женщины в короткой легкой одежде, босые, с горящими, широко раскрытыми и узкими, миндалевидными, с поволокой глазами, объезжали коней. Высокие, изборожденные ранами мужчины – кто со шрамом во все лицо, кто без руки, кто без глаза, останавливая на бегу и хватая коней под уздцы, рвя и напрягая мускулы, ломая и громя сопротивление, подводили упирающихся коней к закусившим губы девушкам; мгновенно перехватывая уздцы, легко и бездумно взлетая в седло, босые, без шпор и стремян, лишь хваткой и ударами светлых, вывалянных в песке ног, быстрым натягом рук, хватавших поводья, дерзким хватом и смеющейся злостью удерживаясь на конях, взметнувшихся на дыбы, падая и вновь вскакивая и взлетая на непокорные спины, девушки неотступно и зло подчиняли злобных и бунтующих зверей своей воле. Бесстрастно, не давая советов, не подхватывая вылетающих из седел, не успокаивая и не помогая, лишь подводя новых и новых коней, молча смотрели на них мужчины. Пройдя через толпу, вслед за перевозчиком мы подошли к крыльцу замка – высокая, со скрученными тугой короной золотыми косами женщина в длинном белом платье стояла на широких черных ступенях; подойдя, перевозчик отдал ей Стальную розу и ушел. Взглянув на единственный оставшийся золотой листок, спокойно и твердо она оглядела нас.

– Семь человек. Трое из семи и четверо из одиннадцати. Что ж, вы действительно дошли. Он ждет вас. Идемте. Это не займет много времени.

Вслед за ней, под высокими сводами замка, пройдя широким, скудно освещенным залом, поднявшись по лестнице, вновь оказавшись в гулком сводчатом зале, мы подошли к высоким дверям; распахнув их, подойдя к сидевшему в простом деревянном кресле с большой раскрытой книгой на коленях двадцатилетнему юноше с коротко стрижеными пепельными волосами, она отдала ему Стальную розу и ушла. Двери закрылись за ней. Не зная, что делать, и есть ли какой-то этикет в этом зале, все так же нестройно мы подошли и встали перед ним. Дочитав что-то в книге, закрыв и отложив ее, посмотрев на Стальную розу и бросив ее на пол, выпрямившись в кресле, короткое время твердыми серыми глазами он смотрел на нас.

– Семь человек, – сказал он. – Больше, чем верил Локи, и больше, чем ждала известная своей проницательностью Одна из девяти сестер. Ну что ж, вы завоевали свое право и вот вы здесь. И если вы что-то хотели мне сказать, то говорите. Время пришло. Но прежде, чем вы что-то попросите у меня, ответьте и на мой вопрос – совсем простой. Скажите мне одно – за что вы воюете и за что хотите драться.

Мгновенье стоявшие впереди всех Вагасков и немецкий офицер молчали.

– Я воюю за свой народ, – произнес Вагасков, – он в опасности. – Он помедлил мгновенье, темнея лицом, словно колеблясь, стоит ли добавить что-то. – В смертельной опасности.

– Я воюю за свой народ, – твердо и четко повторил за Вагасковым немецкий офицер. – Он достоин победы.

Пристально смотревший на них Вотан, подперев голову кулаком, короткое время молчал, словно о чем-то раздумывая, опустив глаза.

– Сейчас вы выдержали последнее испытание, – вновь подняв на них глаза, ровно сказал он. – Если б хоть кто-то из вас сказал, что воюет за правду и справедливость, я выкинул бы вас обоих вон.

Некоторое время помолчав, он поднял на них глаза снова.

– Людской род существует, пока существует война. В этом нет ни вашей заслуги, ни вашей вины – вы созданы так. Вы такие же звери, как и все, что населяют Землю, но вы единственные, вы так созданы, вы не можете не воевать. Волки могут, а вы нет. Тигры могут, а вы нет. Войны не опасны для человеческого рода, потому что воюют не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы побеждать. Победивший живет и наследует Землю. Есть лишь одна вещь, опасная для людского рода, та, что способна покончить с ним – идея о возможности вечного мира. Ее распространяют слабейшие – те, кто боится воевать и, главное, боится физической боли. Свою трусость они рядят в красивые одежды заботы о людях и говорят берущие за сердце слова. Если им достанется власть, они постараются объединить весь род людской в один народ, потому что знают, что воюют народы, но природа быстро посмеется над ними и они уйдут с позором. Но они смогут попробовать изменить самих людей. Кастрация всех мужчин создаст вечный мир, но можно ведь действовать и похитрее. Впрочем, довольно. Что вы поняли из моих слов?

– У человека нет ни вины, ни заслуг, – сказал немецкий офицер. – Лишь природа и случай.

– Это верно. – Вотан перевел взгляд на Вагаскова. – Ты?

Вагасков несколько мгновений молчал.

– Если мы звери, – сказал он, – то надо, по крайней мере, постараться быть такими зверьми, которые любят и оберегают друг друга.

Вотан задумчиво посмотрел на него.

– Тебе не так уж мало лет. Вспомни, так ли ты жил свою жизнь?

Миг помедлив, Вагасков опустил голову.

– Не всегда.

– Не всегда. Потому что это очень, очень трудно. Но я спрашивал тебя не об этом.

Никогда и нигде не видел я Вагаскова таким печальным. Сквозь светлое окно зала куда-то в даль, в пространство, в самый космос смотрел он. Словно что-то тайно услышав, получив оттуда, печально и твердо встретил он взгляд Вотана.

– Лишь Вечности известно, каково царство всеобщего счастья, и есть ли туда путь. Но пока мир несовершенен, нам остается лишь драться за Родину.

Несколько мгновений Вотан тяжело смотрел куда-то мимо него.

– Я уничтожил бы того, кто создал человеческий род, это вполне в моих силах, но я не знаю, кто это был, и был ли это кто-то вообще. Я дозволяю поединок. Я ухожу. Я не буду наблюдать его и мне безразличен его исход. Но если ваши намерения самим решить исход войны по-прежнему с вами, вы можете сразиться. Вы достойны. Оставайтесь здесь и ждите, пока вам принесут оружие. И прощайте.

Встав, он вышел из зала.

Стоя рядом, Вагасков и немец посмотрели друг на друга.

– Как-то мы с тобой недоговорили, – сказал немец, – жаль, теперь уже нет времени. А ведь о многом, так о многом стоило поговорить.

Мгновенье помолчав, Вагасков поднял на него глаза.

– Эвальд, – сказал он, – я узнал тебя, я тебя ценю и уважаю. Я уважаю твою смелость, твой ум, твою непреклонность, твое умение вести за собой людей. Но я убью тебя, как только получу оружие.

Словно бы рассеянно слушая его, слыша именно то, что ожидал услышать, немец посмотрел куда-то в сторону.

– В последнее время я много думал о некоторых вещах, – сказал он. – Мы, русские и немцы, оба – народы изгои. Мы слишком много думаем, вы слишком остро чувствуете. Мы – мозг этого мира, вы – его сердце. Новому миру не нужны ни сердце, ни мозги. Натравив нас друг на друга, он низведет и ослабит нас. Уничтожив и унизив нас, он возьмет частично наши мозги – так, чтобы обеспечивать себе ежедневное, возможно сытое существование, не больше, у вас… вы ему вообще не нужны. Мы – изгои мира, мы оба слишком хороши, чрезмерно, опасно хороши для него.

С шумом вновь распахнулись двери, показавшийся в них Локи, неся за плечами длинный, завязанный узлом кожаный узел, быстрыми шагами приблизился к нам. Две огромных серых собаки с внимательными черными глазами неспешно шли за ним.

Сдернув с плеча узел, Локи с грохотом бросил его на пол.

– Это мечи, – сказал он. – Вы оба дурно ими владеете, и это хорошо, значит, только ненависть и страсть определят все. – Мгновенье он смотрел на немца и Вагаскова. – Да, не чаял я увидеть вас здесь. Но что произошло, то произошло. Чего вы ждете? Разбирайте.

Нагнувшись и развязав узел, немец вытащил себе меч. Наклонившись, Вагасков вытянул оставшийся.

– Они совершенно одинаковые, – бросив взгляд на обоих, разглядывавших свои мечи, сказал Локи, – не беспокойтесь. – Немного подождав, он вновь ожидающе взглянул на них. – Правил нет никаких. Ну так что же вы? Чего вы ждете? Начинайте.

Примериваясь друг к другу, немец и Вагасков стали сходиться, послышался первый звон мечей. Приваленный чем-то необъяснимым, дальним, давящим и тяжелым, отвернувшись, слушая звон мечей за спиной, я подошел к окну. Ровная, чуть кипящая белыми бурунами синяя морская гладь была там – далеко и везде, до самого горизонта. Звон и вскрики были за моей спиной, неспособный, не в силах слушать их, долго, минуту, две, три, четыре, я слышал их. Раздался громкий звон – чей-то меч тяжело упал на гранитные плиты пола. Ничего не видя перед собой, я обернулся. Неподвижно, с мокрым черным пятном у сердца, раскинув руки, немец лежал на гранитном полу. Покачиваясь, с рассеченной шеей и чуть кровящим рукавом Вагасков стоял над ним. Полукругом, старпом и трое немцев, приблизившись, стояли и смотрели на них. Вдруг дрогнув, сорвавшись с места, обе собаки мгновенно, без звука бросились на распростертое тело и глубоко вгрызясь, тяня каждая на себя стали рвать его. Равнодушно, бесчувственно отметив их молчаливость, отсутствие лая, а лишь натужное сопенье, я понял, что это были не собаки, а волки. Деловито и остервенело, с невероятной быстротой разорвав тело на куски, выплевывая материю одежды, треща костями, молниеносно вгрызаясь и оставляя брызжущие пятна на полу, стремительно пережевывая и глотая, почти в минуту, на наших глазах они ничего не оставили от тела кроме костяной неразберихи объедков. Кровь, темнея и чуть сворачиваясь, затекала в щели между плитами.

Чуть приволакивая ногу и зажимая ладонью рану на шее, Вагасков подошел к Локи и отдал ему меч.

– И что, – с какой-то невольно выглядящей глуповатой растерянностью спросил он его, – что теперь будет?

Безразлично взяв у него меч, подобрав с пола другой, бросив оба в узел и завязав веревкой, Локи пожал плечами.

– Что… Все, как ты хотел. Вы выиграете войну.

– И… И скоро это будет?

Локи пожал плечами.

– Откуда я знаю. У войны свои законы. Но все теперь пойдет по другому пути. Когда все закончится? Не знаю. Слушай радио, читай газеты.

– Значит…

– Значит, – Локи забросил узел с мечами за спину, – значит, ты отправишься туда, откуда пришел, на свою лодку, одержавшую очередную победу – если захочешь конечно.

Быстро среагировав, словно почувствовав подвох, Вагасков остро стрельнул черными глазами в его сторону. – Что значит, если захочешь?

Выпрямившись, темный лицом, напружиненный и суровый, Локи мгновенье внимательно смотрел на него.

– Я доложен кое-что сказать тебе, – негромко произнес он, – ты, быть может, думаешь, что со случившимся все тревоги, все беды в твоей жизни прекратились, что тебя ждет радостная, легкая и счастливая жизнь. Я знаю, я провижу будущее, тебя ждет нечто совсем другое. Ты думаешь, ты вернешься к себе на базу героем, но ты не будешь героем, ты даже не будешь награжден. У тебя хватает недоброжелателей в штабе флота, и они позаботятся, чтобы даже одержав далее еще немало побед, ты ничего не получил. У тебя не будет геройской славы, не будет званий и орденов, а через пару лет после окончания войны тебя вышибут с флота. Ты будешь прозябать на гражданской службе, которую будешь ненавидеть, жить в заплесневелой комнате в коммуналке, пить по вечерам с тоски водку и умрешь – после нескольких неудачных операций, умирать ты будешь долго и мучительно – от тяжелой неизлечимой болезни. При этом в конце жизни ты будешь изрезан и искромсан так, что даже не сможешь нормально пить и есть. Вот такая судьба тебя ждет, так наградит тебя Родина. Поэтому я и говорю тебе – может, стоит подумать, еще есть такая возможность. Одно твое слово – и ты вновь окажешься там, откуда ты стартовал – у Вечного моря, среди таких же, как ты, моряков, в бухте вечной жизни, при этом, – Локи усмехнулся, – тебе даже обниматься с ними, – Локи кивнул на немцев, – не потребуется, я своей властью снимаю это условие, в Великое братство ты сможешь влиться и так. Еще есть время. Подумай – стоит ли оно всего того?

– Погоди, – перебил его Вагасков, – но ведь если я не соглашусь – ну на этот твой рай – все ведь останется, как раньше, как мы договаривались – война будет выиграна?

– Конечно, – равнодушно сказал Локи, – никто не собирается лукавить с тобой. Война будет выиграна.

– Ну так что тогда, – Вагасков пожал плечами, – чего ты передо мной картины разводишь. Договорились же, так делай как положено.

– Как скажешь, – ровно произнес Локи, – тогда сейчас ты окажешься на базе в Полярном, на лодке, вернувшейся из похода. И этих двоих, – он взглянул на меня и старпома, – тоже отправим обратно. – Он посмотрел на старпома. – Кстати, у вас есть возможности. Можем отправить в разные места. Высказывайте, если есть пожелания. Я знаю, вы боевой офицер, но, может, служба на лодке вам тяжела – можем отправить в сухопутные войска, не в тыл, на передовую, сможете проявить себя. Подумайте, у вас есть разные пути.

Старпом чуть улыбнулся.

– Спасибо за заботу, – сказал он, – но нет, не нужны мне другие места. Отправляйте туда, откуда взяли, там мое место, там самые важные места. И нужен я только там. Пока жив Северный флот, жива Россия.

Локи мельком взглянул на меня.

– Ну, с вами все ясно, вас не спрашиваю. – Он повернулся к немцам. – Ну а вас – в Киль, на базу переподготовки, как чудом спасшихся с торпедированного эсминца. Может, еще отпуск дадут, будете довольны. – Он еще раз оглядел всех. – Ну что, в путь?

– Подождите, – сказал вдруг Вагасков, – я понимаю, что на войне все происходит не в раз, нужно время, но… – он серьезно, почти просяще посмотрел на Локи, – но, может, вы позволите нам, может, покажете – хоть одним глазком посмотреть на то, как это будет, как все начнется?

Сухо глядя на него, Локи, казалось, на мгновенье задумался.

– Долго все это длится, – сказал он, – да и вряд ли вы сможете хотя бы в малой мере осознать, что увидели. Впрочем, вы правы, все уже началось. Скоро ли кончится, вот вопрос. Но показать я могу только то, что происходит сейчас, сию минуту. И, скорее всего, это ничего не скажет вам. Боюсь, вы слишком многого ждете от меня. Впрочем, – он пожал плечом, – мне не жалко, смотрите.

Странный, нездешний, серебристый свет появился перед нами, растекаясь, но резко обрываясь краями, уходя чуть в глубину. Видя все то же, что было в зале, одновременно мы видели и что-то другое – сухое и темное, с сумрачными контурами плохо освещенной комнаты, заставленной тяжелыми шкафами с книгами и папками, с полузадернутым окном, за которым была беспросветная ночь, и с массивным письменным столом, на краю которого стояла, давая короткий резкий свет, грубая лампа с зеленым абажуром. Тучный изможденный человек с курносым, нездорово гладким лицом сидел за столом, красными слезящимися глазами читая и изъязвляя пометками какие-то бумаги, стакан недопитого чая в серебряном подстаканнике стоял рядом с ним. Форточка была приоткрыта, изредка чуть скрепя, сухо поворачиваясь под наплывами набегавшего снаружи, из внешнего мира острого, холодного воздуха. Вошедший адъютант тихонько кашлянул, привлекая внимание.

– Что?

– Товарищ генерал-полковник, к вам генерал-майор Потапов.

– Не вызывал.

– Он говорит, что по важному вопросу. По вашему поручению.

Мгновенье воспаленными глазами хозяин кабинета смотрел на адъютанта.

– Хорошо, зови.

Вошедший невысокого роста, неприметной внешности человек, подойдя и быстро подсев к столу, короткими точными движениями разложил на нем четвертушку карты.

– Вы просили меня подумать над ситуацией, Александр Михайлович. В поисках каких-то свежих, нестандартных ходов.

– Ну…

– Я готов доложить.

Отодвинув бумаги и стакан с чаем, болезненно сопя, хозяин кабинета придвинул к себе принесенную карту; натужно, с трудом пытаясь переключиться на увиденное, чуть навалившись животом на стол, он навис над ней.

– Двумя группами на флангах, – коротко сказал сидевший напротив. – Северной группировкой – из районов Серафимовичей и Клетской. Южной – из района Сарпинских озер. Место соединения – Калач-Советский. Одновременно для создания внешнего фронта окружения вспомогательные удары из района Клетской – на юго-восток, из района Качалинской – на юг. Далее…

Хозяин кабинета быстро и тяжело поднял взгляд на говорившего.

– Ты в своем уме? – тихо сказал он. – Ты понимаешь, что говоришь? Шлиффена начитался? У нас городские бои. Центр города занят. Немцы вышли к Волге. По данным нашей разведки максимум через две недели начнется генеральное наступление на наши оставшиеся плацдармы. Уже сейчас вся река ими простреливается насквозь. И тут ты приходишь с планом двух операций на глубину километров на сто пятьдесят каждая. Какое численное превосходство нужно накопить для осуществления каждого из этих ударов?

– Как минимум трехкратное.

– Как минимум. А надо трех с половиной – четырехкратное, только тогда что-то получится, пусть даже там румыны. За какое время должны быть подготовлены удары?

– Максимум – месяц.

– Ты представляешь что это? За месяц найти и перебросить такое количество резервов, разместить, наладить снабжение, изыскать и накопить такое количество боеприпасов, перегруппировать войска, разработать и доставить в войска оперативно-тактические планы. И все это – под носом у противника, каким-то щучьим велением сохранив все в тайне – от аэроразведки, от радиоперехвата, от фронтовой разведки, наконец. Фикция, авантюра. Ты же ученый, грамотный человек, как ты можешь предлагать такое, ты что, не понимаешь, что это невозможно?

– Товарищ генерал-полковник, – тихо сказал пришедший. – Есть одно обстоятельство.

– Какое?

– Они тоже так думают.

На миг словно сбитый с толку, неподвижно зависнув над картой, остановившимся взглядом хозяин кабинета смотрел на аккуратно нарисованные стрелки. Слышно было, как мерно постукивают настенные часы. Словно очнувшись, грузно и насупленно, хозяин кабинета, поморщившись, выпрямился в кресле.

– Ладно, иди.

Пришедший послушно встал.

– Материалы забрать?

Мгновенье, глядя куда-то в одну точку, словно борясь с собой, хозяин кабинета тяжело дышал.

– Оставь.

– Слушаюсь.

Человек повернулся и вышел.

Изображение погасло.

– Ну что, – спросил Локи, – стало вам что-то яснее от этого?

Задумавшись, Вагасков смотрел куда-то сквозь него.

– Не знаю, – наконец, сказал он. – Яснее – нет, легче, может, и стало.

– Вам пора уходить, – жестко сказал Локи, – это место – не курорт, и смертным – а теперь вы снова все смертные, – не имея сверхважных дел, нельзя здесь находиться. – Он усмехнулся. – Все увиденное не сотрется из вашей памяти, может, в чем-то оно и поможет вам, поможет лучше понять себя, понять, как устроена жизнь, как устроен этот мир, с которым мы, не создававшие его, вынуждены как-то управляться. – Он устало посмотрел в окно. – Есть одна важная вещь и вряд ли вам стоит забывать ее. Разница между нами и богами, которым вы молитесь, состоит в том, что мы существуем. И чем дальше, тем труднее нам становится справляться с тем, что происходит. – Он снова повернулся к нам. – Но это уже не ваша забота. А теперь – прощайте.

Ослепительная вспышка ударила мне в глаза, и все вокруг исчезло.