Пирамида поднималась из глубокого снега.

Вокруг нее простиралась египетская пустыня, укрытая саваном нового оледенения. Песчаные холмы застыли, дюны исчезли под сугробами. Гейзеры превратились в глыбы сверкающего льда, смерчи, возникавшие над равниной, обессиленно утихли.

Мерле скорчилась в снегу на одной из верхних ступеней пирамиды. Голова Юнипы покоилась у нее на коленях. Юнипа закрыла глаза, и только ее веки вздрагивали, словно за ними копошились жучки, тщетно пытающиеся выбраться наружу. В ресницах и бровях Юнипы застряли льдинки, и от этого они стали совсем светлыми. Белокожая, светловолосая, она и всегда-то была похожа на фарфоровую куклу, а теперь обеих девочек постепенно покрывал иней, и она выглядела хрупкой и немного печальной, как будто все время думала о какой-то трагической утрате.

Мерле продрогла до костей, руки и ноги окоченели, пальцы дрожали, казалось, она вдыхает не воздух, а стеклянную пыль. Голова болела то ли от холода, то ли от всего, что случилось во время побега из Ада.

И она угодила сюда.

В Египет. В пустыню, где впервые после последнего ледникового периода песок и дюны были погребены под метровым слоем снега.

Юнипа что-то пробормотала, наморщила лоб, но по-прежнему не открывала своих зеркальных глаз. Мерле не знала, что произойдет, когда Юнипа проснется. С тех пор как в Аду сердце подруги подменили осколком Каменного Света, Юнипа перестала быть самой собой. Она даже попыталась выдать Мерле врагам. Каменный Свет, непостижимая сила Ада, крепко держал Юнипу в своей власти.

Сейчас она была без сознания, но когда очнется… Мерле не хотелось об этом думать. Ей уже пришлось однажды вступить в борьбу со своей подругой, и больше она этого не сделает. У нее не было сил. Она уже не хотела бороться ни против Юнипы, ни против лилимов там, в Аду, ни против палачей Египетской Империи Фараона здесь, наверху. Мужество и решимость Мерле иссякли, она хотела только спать. Лечь на спину и расслабиться, пусть морозный ветер погрузит ее в ледяную дрему.

— Нет!

Королева Флюирия вырвала Мерле из забытья. Ее голос был близким и в то же время бесконечно чужим. Чужим, как само это существо, поселившееся внутри ее и сопровождавшее с тех пор каждую ее мысль, каждый шаг.

Мерле встряхнулась и собрала последние силы. Она должна выжить!

Подняв голову, она посмотрела на небо.

Там, наверху, еще бушевала ожесточенная битва.

Ее спутник Фермитракс, крылатый каменный лев, отчаянно бился с солнечной лодкой Империи Фараона. С тех пор как Фермитракс окунулся в Каменный Свет, черный обсидиан его тела раскалился, словно лава. И сейчас он, подобно падающей звезде, оставлял в небе светящиеся следы.

Мерле увидела, как Фермитракс в очередной раз спикировал на верткую серповидную солнечную лодку, крепко вцепился в нее и уже не отпускал. Он сидел в лодке, сложив крылья вдоль корпуса, который был почти в три раза длиннее венецианской гондолы. Под весом льва лодка стала быстро терять высоту и стремительно понеслась вниз, на пирамиду. На Мерле и Юнипу.

Мерле окончательно вышла из оцепенения. Как будто в один миг разорвала ледяной панцирь холода. Она вскочила, подхватила под мышки бесчувственную Юнипу и потащила ее по снегу, засыпавшему ступени.

Они находились в верхней части пирамиды. Если удар солнечной лодки раздробит камень, они погибнут. Лавина обломков увлечет их за собой в полое нутро пирамиды.

Фермитракс наконец увидел, куда летит. Расправив крылья, он попытался свернуть в сторону. В воздухе раздался резкий скрежет, но лодка была слишком тяжела, и лев не справлялся с управлением. Он несся вниз, прямо на ступени пирамиды.

Фермитракс прорычал имя Мерле, но она не смотрела вверх. Она тащила Юнипу вдоль каменной ступени. Увязая в снегу, сознавая, что больше не встанет, если оступится и упадет, она боялась споткнуться. Ее силы были на исходе. Солнечная лодка приближалась, оглушая Мерле диким ревом. Стрела судьбы, нацеленная на девочку, вряд ли промахнется.

— Юнипа, — крикнула она, задыхаясь, — очнись, помоги мне!

Но Юнипа не двигалась. Только за ее закрытыми веками что-то трепетало и вздрагивало. Если бы не этот признак жизни, Мерле с таким же успехом могла бы тащить по снегу мертвеца: грудь Юнипы не поднималась и не опускалась, там больше не было бьющегося сердца. Только камень.

— Мерле! — снова прорычал Фермитракс. — Стой на месте!

Она услышала его, но не обратила внимания, сделала еще два шага, прежде чем уловила смысл его слов.

Оставаться на месте? Какого черта…

Она оглянулась, увидела лодку — так близко! — увидела на ней Фермитракса с расправленными крыльями, чуть ли не загибающимися назад от встречного ветра, и поняла, что Фермитракс заметил на мгновение раньше.

Раскачиваясь все сильнее, солнечная лодка изменила угол падения и неслась теперь на противоположный край пирамиды, туда, где Мерле хотела спрятаться вместе с Юнипой. Поворачивать назад не имело смысла. Вместо этого Мерле опустила Юнипу в снег, упала на нее, закрыла лицо руками и стала ждать удара.

Она ждала — две секунды, три, — и тут грохнуло. Как будто рядом с Мерле ударили в огромный гонг. Каменные глыбы сотряслись так сильно, что Мерле поняла: пирамида вот-вот обрушится.

Камни задрожали снова, когда Фермитракс приземлился, вернее, упал рядом с ними, схватил обеих девочек и поднялся в воздух. Несмотря на жар, излучаемый львом, тело его было прохладным.

Однако эти меры предосторожности оказались излишними. Пирамида устояла. Только с ее краев сорвались снежные глыбы, скатились на одну, две ступени вниз и, рассыпавшись на сверкающие облака, на миг окутали склон ледяным туманом. Лавина сошла, и Мерле увидела, что случилось с лодкой.

Золотой серп лежал на одной из верхних ступеней, чуть выше того места, где несколькими секундами раньше прятались Мерле и Юнипа. Лодка получила лишь незначительные повреждения. С воздуха Мерле смогла разглядеть небольшую дыру, проделанную Фермитраксом в верхней части корпуса.

— Ссади нас, — сказала льву Мерле, едва переводя дух.

Она уже чувствовала, как к ней возвращаются силы.

— Слишком опасно.

Дыхание хищника рисовало в ледяном воздухе белые облачка пара.

— Не бойся. Разве ты знаешь, что внутри лодки?

— Не знаю и знать не хочу!

— Воины-мумии, — сказала вдруг Королева Флюирия в голове Мерле, неслышно для льва и Юнипы. — Целый отряд. И жрец. Он удерживал лодку в воздухе с помощью колдовства.

Мерле бросила взгляд на Юнипу. Та все еще висела на второй передней лапе Фермитракса. Ее губы шевелились.

— Юнипа?

— В чем дело? — спросил Фермитракс.

Я думаю, что к ней возвращается сознание.

— И как всегда, вовремя, — ехидно заметила Королева. — Почему такие вещи происходят как раз тогда, когда от них нет никакого проку?

Мерле проигнорировала ее замечание. Что бы ни означало это пробуждение, пусть даже лишнюю заботу для всех, она была рада, что Юнипа снова приходит в себя. В конце концов, ведь Мерле сама ударила Юнипу, так что та потеряла сознание, и мысль об этом все еще не давала ей покоя. Но подруга не оставила ей выбора.

— Если только она еще твоя подруга.

Королева Флюирия не в первый раз читала ее мысли; это уже превратилось в дурную привычку.

— Конечно, подруга!

— Ты ее видела. И слышала, что она тебе сказала. Друзья так не поступают.

— Это все Каменный Свет. Юнипа не виновата.

— Это не меняет дела. Возможно, она попытается тебе навредить.

Мерле не ответила. Они парили в воздухе на добрых десять метров выше ступени пирамиды. Ей стало больно от крепкой хватки Фермитракса.

— Ссади нас, — попросила она еще раз.

— По крайней мере, пирамида кажется надежной, — признал лев.

— Значит, мы осмотрим лодку?

— Этого я не сказал.

— Но там, внизу, все тихо. Если там и есть мумии, то они…

— Мертвы? — ехидно спросила Королева.

— Ну да. Был же бой.

Может быть, мертвы, А может быть, и нет.

— Очень дельные соображения, съязвила Мерле.

Пирамиды — очень прочные сооружения. Они существуют четыре тысячи лет и ведут в преисподнюю. Фермитракс принял решение. Плавно взмахивая крыльями, он опустил девочек на твердую каменную ступень. Первой встала на ноги Мерле и осторожно приняла Юнипу из лап Фермитракса. Губы Юнипы еще шевелились. Мерле показалось, что подруга приоткрыла глаза и сквозь веки блеснуло зеркало. Она осторожно опустила бесчувственное тело на снег. Ей не терпелось пойти к лодке, но сначала нужно позаботиться о Юнипе.

Она легонько похлопала девочку по щекам. Когда ее замерзшие пальцы дотронулись до кожи Юнипы, казалось, что лед соприкоснулся со льдом. Скоро появятся первые признаки обморожения, подумала Мерле.

— Юнипа, — прошептала она. — Ты очнулась?

Уголком глаза она видела, как напряглось пылающее тело Фермитракса. Его мощные мускулы перекатывались под обсидианом, как шары. Лев готовился отразить атаку. И его подозрения касались не только солнечной лодки. После предательства Юнипы он стал таким же недоверчивым, как и Королева, только показывал он это не так открыто. Веки девочки затрепетали, а потом нерешительно открылись. Мерле увидела свое собственное лицо, отраженное в двух осколках зеркала, служивших Юнипе вместо глаз. Она едва смогла узнать себя. Как будто ей показали изображение снежного человека с заиндевевшими волосами и синевато-белой кожей.

Нам необходимо тепло, тревожно подумала она. Здесь, снаружи, мы умрем.

— Мерле, — слабо шевельнулись потрескавшиеся губы Юнипы. — Я… с тобой…

Потом она снова умолкла, сильно закашлялась и уцепилась за подол платья Мерле.

— Так холодно. Где… где мы?

— В Египте.

Мерле сама произнесла эту фразу, но она показалась ей такой абсурдной, как если бы она сказала: «На луне».

Юнипа уставилась на Мерле своими зеркальными глазами, но блестящие осколки не выражали ее мыслей. Их вставил зеркальных дел мастер волшебник Арчимбольдо, чтобы вернуть девочке зрение. Однако взгляд Юнипы всегда был холоден, и это мучило Мерле, особенно теперь, в новую ледниковую эпоху.

— Египет…

Голос Юнипы звучал хрипло, но уже не так равнодушно, как внутри пирамиды, когда она хотела уговорить Мерле остаться в Аду. В Мерле зародилось что-то похожее на надежду. А может, здесь, наверху, Каменный Свет потерял свою власть над Юнипой?

Рядом с лодкой раздался металлический звук, сопровождаемый скрежетом. Фермитракс испустил угрожающий рык и закружил на месте. И снова содрогнулась каменная поверхность ступени под его лапами.

В борту перевернутой вверх дном лодки откинулся наружу кусок золотой обшивки и встал вертикально, дрожа, как крыло огромного насекомого.

Фермитракс выступил вперед, защищая девочек. При этом он закрыл Мерле обзор, и она едва не свернула шею, чтобы увидеть хоть что-нибудь сквозь его лапы.

Что-то вылезло из отверстия. Не мумия-воин. И не жрец.

— Сфинкс, — прошептала Королева Флюирия.

Существо до бедер имело мужское тело, а ниже бедер — львиное, с шерстью песочного цвета, четырьмя мускулистыми ногами и острыми как нож когтями. Казалось, что оно не замечает Фермитракса и девочек, так сильно ослабило его падение. Из множества ран на шкуру стекала кровь, особенно глубоким был порез на голове. Сфинкс с трудом выбрался из люка, но потерял равновесие, сорвался с корпуса лодки и упал вниз. Ступенькой ниже он издал низкий протяжный вопль, похожий на мычание взрослого буйвола, и, окропив кровью снег, остался лежать.

— Он умер? — спросила Мерле.

Фермитракс, тяжело ступая по снегу, подошел к лодке и посмотрел сверху на неподвижно лежащего сфинкса.

— Похоже на то.

— Ты думаешь, там, внутри, могут быть еще?

— Я посмотрю. — С этими словами он приблизился к лодке, настороженно прижимаясь к земле. Его грива встала дыбом.

— Если лодка была только разведчиком, что тогда делал на борту сфинкс? — спросила Королева. — Такие поручения обычно выполняет жрец.

Мерле не очень хорошо разбиралась в иерархии Империи Фараона, но знала, что сфинксы обычно занимают самые важные должности. Только высшие жрецы Хоруса стоят между ними и фараоном Аменофисом.

Фермитракс взобрался на лодку с ловкостью котенка. Лишь тихое царапание когтей по металлу выдавало его присутствие. Но если внутри и был кто-то живой, он все равно уже слышал голоса снаружи.

Почему сфинкс? — спросила Королева еще раз.

— Откуда мне знать?

Рука Юнипы коснулась руки Мерле. Их пальцы переплелись и сомкнулись. Несмотря на напряжение, Мерле чувствовала себя легко. Казалось, что по крайней мере хоть на несколько мгновений Каменный Свет потерял власть над Юнипой. Или потерял к ней интерес.

Фермитракс сделал еще два-три осторожных шага и подобрался вплотную к открытому люку, Он положил свою громадную переднюю лапу на край отверстия, вытянул шею и заглянул внутрь.

Нападения, которого они все ожидали, не последовало.

Фермитракс обследовал таким же образом ту часть люка, которая не была заслонена открытой крышкой. Он заглянул внутрь со всех сторон.

— Я жутко замерзла!

Голос Юнипы прозвучал так, будто девочка в своих мыслях была далека от реальности и ее разум еще не воспринял того, что случилось.

Притянув Юнипу поближе к себе, Мерле продолжала наблюдать за Фермитраксом.

— Он же туда не пройдет, — сказала Королева.

«О чем мы спорим?» — подумала Мерле.

Неожиданно обсидиановый лев прыгнул. Его могучее тело прошло как раз сквозь отверстие. И едва его сияющий силуэт исчез внутри, все вокруг тотчас потеряло цвет и посерело. Теперь Мерле поняла, насколько сильно жар, излучаемый львом, освещал лед.

Она ожидала звуков борьбы, криков, рычания и глухих ударов о корпус лодки. Но было тихо, так тихо, что она начала серьезно беспокоиться за Фермитракса.

— Ты думаешь, с ним что-нибудь случилось? — спросила Мерле Королеву и тут же увидела, как Юнипа устало пожала плечами, ведь Мерле задала вопрос вслух.

Конечно же, Юнипа не знала ничего о том, что произошло с Мерле! До их встречи в Аду они виделись в последний раз в Венеции, их родном городе. Тогда Королева Флюирия была для Мерле только легендой, непостижимой силой, о которой благоговейно шептали венецианцы. Ей никогда бы не пришло на ум, что однажды — всего несколько часов спустя — Королева поселится в ее сознании.

С тех пор произошло столько событий! Мерле так хотелось рассказать Юнипе о своих приключениях, о путешествии по Аду, где она искала союзников в борьбе против могущественной Империи. Но вместо этого в недрах земли ее ожидали только беды, опасность и Каменный Свет. И Юнипу тоже. Мерле не терпелось услышать ее историю. Тогда они успокоятся и наговорятся всласть.

Изнутри лодки донесся звон металла. Как будто кто-то ударил в гонг.

— Фермитракс?

Лев не отозвался.

Мерле посмотрела на Юнипу.

— Встать можешь?

Сумрачная тень промелькнула в зеркальных глазах. Прошло несколько секунд, прежде чем Мерле осознала, что это было только отражение хищной птицы, пролетевшей над их головами.

— Попытаюсь, — сказала Юнипа, но ее голос прозвучал так слабо, что у Мерле возникли серьезные сомнения.

Все же Юнипа приподнялась. Бог знает, откуда у нее взялись силы. Потом, однако, Мерле вспомнила, как обломок Каменного Света в груди Юнипы в одно мгновение залечил ее раны.

Юнипа встала на ноги, и они вместе с Мерле подкрались поближе к лодке.

— Ты хочешь залезть внутрь, вслед за ним? — тревожно спросила Королева.

«Кто-то же должен посмотреть», — подумала Мерле.

Втайне Королева не меньше Мерле боялась за Фермитракса и даже не слишком пыталась это скрыть. Мерле ощущала беспокойство Королевы почти так же, как свое.

Приблизившись к носу лодки, Мерле посмотрела вниз. Неподвижное тело сфинкса лежало в снегу двумя метрами ниже. Он потерял много крови, и лучи красной звезды неправильной формы на снегу указывали во все стороны света. Как роза ветров. На холоде кровь уже начала замерзать.

Мерле снова посмотрела вверх, но корпус лодки был слишком высок, и они подошли слишком близко, чтобы видеть отверстие люка. Не так-то легко карабкаться по гладкой поверхности.

Оглушительный треск заставил их вздрогнуть и тотчас облегченно вздохнуть.

В отверстии люка показался Фермитракс. Одним прыжком он катапультировался на ступень пирамиды и уставился на девочек кроткими львиными глазами.

— Пусто, — сказал он.

— Пусто?

— Ни человека, ни мумии, ни жреца.

— Это невозможно, — сказала Королева в голове Мерле. — Жрецы Хоруса не отправили бы патруль из одних сфинксов. Сфинксы и жрецы до смерти ненавидят друг друга.

«А ты знаешь о них уйму разных вещей», — подумала Мерле.

— Я так долго защищала Венецию от Империи. Немудрено, что кое-что о них мне известно.

Фермитракс расправил крыло и поднял сначала Мерле, а потом, после некоторого колебания, и Юнипу на золотой корпус лодки.

— Забирайтесь внутрь. Там теплее. По крайней мере, не замерзнете, — сказал он, указывая на люк.

Но не успел он окончить фразу, как рядом с лодкой поднялось что-то гигантское, массивное и с тупым звуком приземлилось на ее корпус позади девочек. Не успела Мерле оглянуться, как рука Юнипы выскользнула из ее руки.

Она обернулась. Перед ней стоял раненый сфинкс и держал девочку в огромных лапах. Юнипа выглядела сейчас еще более хрупкой, чем раньше, игрушкой в когтях хищника.

Она не кричала, а только шептала имя Мерле, а потом и вовсе замолчала.

Фермитракс хотел отодвинуть Мерле в сторону, чтобы напасть на сфинкса с лодки. Но тот помотал головой с таким усилием, как будто каждое движение причиняло ему дикую боль. Кровь из раны на его голове канала на волосы Юнипы и замерзала.

— Я разорву ее на куски, — медленно произнес он на языке Мерле с таким акцентом, словно у него распух язык. Возможно, так оно и было.

— Не говори ничего. — Голос Королевы звучал умоляюще. — Пусть Фермитракс сам разберется.

«А как же Юнипа?»

— Он знает, что делать.

Мерле не сводила глаз с искаженного страхом лица подруги. Только зеркальные глаза оставались холодными и безучастными.

— Не подходи, — сказал сфинкс. — Она умрет.

Львиный хвост Фермитракса медленно вильнул из стороны в сторону, туда и Обратно, снова и снова. Раздался пронзительный скрежет, когда он выпустил когти и провел ими по обшивке лодки.

Положение сфинкса было безвыходным. Он ничего не мог противопоставить Фермитраксу. И все же он придумал, как уберечься от льва: сфинкс держал Юнипу перед собой, как щит. Ее ноги болтались в полуметре над лодкой.

Мерле заметила, что сфинкс едва стоит на ногах. Он так сильно согнул в колене правую переднюю лапу, что ее подушечки уже не касались снега. Ему было больно, и он был в отчаянии. Как раз это делало его непредсказуемым.

Мерле забыла про холод, про ледяной ветер, даже про свой страх.

— С тобой ничего не случится, — говорила она Юнипе, не уверенная, слышит ли ее подруга.

Юнипа с каждым вдохом все больше и больше уходила в себя.

Фермитракс шагнул к сфинксу. Тот отступил, не выпуская из рук заложницу.

— Стой, — глухо произнес сфинкс.

Жар, исходящий от обсидианового льва, отражался в его глазах. Он не понимал, кто или что перед ним: могучий крылатый лев, сияющий, как кусок раскаленного железа. Никогда прежде не видел сфинкс такого существа.

На этот раз Фермитракс подчинился.

— Как тебя зовут, сфинкс? — прорычал он.

— Симфатер.

— Хорошо. Так вот, Симфатер, имей в виду. Если хоть один волос упадет с головы девочки, я тебя убью. Ты знаешь, это я умею. Могу быстро, так что ты и не почувствуешь. Но могу и медленно, если ты меня сильно разозлишь.

Симфатер заморгал. Кровь попала ему в левый глаз, но он не мог ее стереть, его руки были заняты.

— Стой на месте!

— Это ты уже говорил.

Мерле увидела, как напряглись мускулы и жилы на руках сфинкса. Он поменял хватку и держал сейчас Юнипу в воздухе, обхватив ее за плечи.

Он разорвет ее, в панике подумала Мерле. Он просто разорвет ее пополам…

— Нет, — сказала Королева без должной силы убеждения.

«Он убьет ее. Боль сводит его с ума».

Сфинксы не чета вам, людям. Они намного выносливее.

Фермитракс, казалось, излучал бесконечное терпение.

— Симфатер, ты воин, и я не буду пытаться лгать тебе. Ты знаешь, что я не дам тебе убежать, Но я и не заинтересован в твоей смерти. Ты можешь управлять лодкой, а мы хотим улететь подальше отсюда. Это очень кстати, ты не находишь?

— При чем тут лодка? — сказал сфинкс раздраженно. — Мы оба сражались там, наверху. Ты можешь летать. Я тебе не нужен.

— Не мне — девочкам. Полет на моей спине по такому холоду тут же убьет их.

Симфатер окинул мутным взором Мерле и льва, а затем сияющую белизну бесконечных снежных полей.

— Это ваша работа?

Фермитракс поднял бровь.

— Что?

— Лед. Снег. В этой пустыне никогда не идет снег… не шел.

Нет, не наша, — сказал Фермитракс. — Но мы знаем, кто это сделал. Наш могущественный друг.

Сфинкс снова заморгал. Казалось, он взвешивает, соврал ему Фермитракс или нет. Может, лев хотел сбить его с толку? Хвост сфинкса заходил туда-сюда, на лбу, несмотря на лютый холод, выступил пот.

Мерле едва дышала от страха. Внезапно Симфатер почти незаметно кивнул и осторожно опустил Юнипу на корпус лодки. И только когда ее ноги коснулись золотой поверхности, она осознала, что с ней случилось. Спотыкаясь, она бросилась к Мерле, Они обнялись, но Мерле не стала спускаться в люк. Она не хотела выпускать из виду сфинкса.

Фермитракс не сдвинулся с места. Лев и сфинкс пристально смотрели друг на друга.

— Ты сдержишь свое слово? — спросил сфинкс чуть ли не удивленно.

— Разумеется. Если ты увезешь нас отсюда.

— И чтобы никаких колдовских трюков, — добавила Мерле, точнее Королева, говорившая ее голосом. — Я знакома с магией сфинксов, и меня не проведешь.

Симфатер ошарашенно уставился на Мерле. Видно, он недооценил эту девочку, стоявшую рядом со львом.

Никто не удивился словам Мерле больше, чем она сама, но она не пыталась препятствовать Королеве, хотя теперь уже знала, что может это сделать.

— Никакого колдовства, — повторила Королева устами Мерле.

И затем добавила несколько слов, но не на языке Мерле и вообще не на человеческом языке. Она произнесла их на языке сфинксов.

На Симфатера слова произвели огромное впечатление. Он еще раз недоверчиво, с опаской оглядел Мерле, а потом его колебания уступили место почтению. Он опустил голову и смиренно поклонился.

— Я сделаю все, что вы прикажете, — сказал он.

Юнипа смотрела на Мерле с изумлением:

— Где ты научилась таким вещам?

Но Мерле не стала объяснять. Сейчас не было времени для ответа.

Фермитракс, напротив, знал, кто говорил устами Мерле. Лучше, чем любой человек, он чувствовал присутствие Королевы, и Мерле не раз спрашивала себя, что связывает это живущее в ее сознании призрачное существо со львом из обсидиана.

— Для начала забирайся-ка внутрь, — сказал лев Симфатеру, указывая на люк.

Сфинкс кивнул. Его лапы оставляли красные следы на снегу.

И тут над ледяной равниной прокатился пронзительный звук, такой громкий, что Мерле и Юнипа закрыли руками уши. Он пронесся над всей землей до далеких снежных пирамид на горизонте. Ледяная корка треснула, и с краев ступеней под лодкой и над лодкой попадали сосульки и вонзились глубоко в снег.

Мерле узнала крик сокола.

Симфатер оцепенел.

На горизонте, высоко над пирамидами, появилось очертание огромной хищной птицы с золотым оперением и с такими большими крыльями, как будто сокол хотел охватить ими весь мир. Стоило ему расправить крылья, как поднялась снежная буря.

Мерле видела, как на равнине всколыхнулись ледяные массы, как белой стеной ринулись на них облака. Только недалеко от пирамиды они потеряли силу и осели на землю. Исполинский сокол раскрыл клюв и снова издал пронзительный крик, еще громче предыдущего. От него закружился снег вокруг, все задрожало, как при землетрясении. Юнипа вцепилась в Мерле, а та — в длинную гриву Фермитракса.

Симфатер впал в страшную панику, отшатнулся с широко вытаращенными глазами, потерял равновесие на гладкой поверхности солнечной лодки и соскользнул по краю в пустоту, его падение было еще стремительней, чем прежде. Он не удержался на следующей ступени пирамиды, с шумом покатился дальше вниз, его длинные ноги подвернулись, он ударился несколько раз головой о лед и камни и остался лежать у подножия пирамиды. Судя по неестественной позе, он был мертв.

Сокол прокричал в последний раз, закрыл крыльями туловище, как маг закрывается плащом после удачного фокуса, и скрылся из виду.

Мгновение спустя горизонт снова очистился, и все было как прежде, не считая Симфатера, неподвижно лежащего далеко внизу.

— Быстро в лодку! — крикнул Фермитракс. — Пора…

— Уносить ноги? — спросил кто-то над ними.

Ступенькой выше стоял мужчина, нагой, несмотря на холод. На мгновение Мерле показалось, что она увидела на его теле тонкое оперение, но оно тотчас поблекло. Быть может, померещилось? Его кожу, видимо, когда-то разрисовали золотой краской, но сейчас на ней были видны только смазанные полосы. Лысую голову украшала тонкая золотая сетка. Словно узор шахматной доски, она покрывала весь затылок, а спереди доходила почти до бровей.

Они все снова узнали его: Сет, верховный жрец Египта, личный доверенный Фараона и второй человек в Империи.

В образе сокола он бежал из подземного мира после неудачного покушения на Лорда Света, владыку Ада. Следуя за ним, Фермитракс и все они нашли выход из пирамиды и вернулись на поверхность земли.

— Без меня вы никуда не полетите, — сказал Сет. Но это прозвучало далеко не так угрожающе, как того желал жрец.

Вид покрытой льдами пустыни вселил в него неуверенность, как и во всех остальных. Но он, по крайней мере, не мерз: Мерле видела, что снег под его ногами растаял. Недаром Сет считался самым могущественным магом среди всех подданных Фараона.

— В лодку, — прошептал Фермитракс девочкам. — Поторопитесь!

Мерле и Юнипа поспешили к люку, но Сет остановил их:

— Я не хочу борьбы. Не сейчас. И уж точно не здесь.

— А чего хотите? — Голос Мерле слегка дрожал.

Казалось, Сет обдумывал что-то.

— Призвать к ответу. — Его рука простерлась над ледяной пустыней. — Того, кто это сделал.

— Мы ничего об этом не знаем, — сказал Фермитракс.

— Прежде вы утверждали обратное. Или вы солгали бедному Симфатеру в последние минуты его жизни? Ты сказал, что знаешь кого-то, кто в ответе за все это, и что он ваш друг.

— Нам тоже не хочется спорить с тобой, жрец, — сказал Фермитракс. — Но мы и не твои рабы.

Жрец был не обычный враг, не такой, как другие, и не в обычае Фермитракса было недооценивать противника.

Сет недобро усмехнулся.

— Ты Фермитракс, не так ли? Тот, кого венецианцы называют Проклятым Предателем. Ты давным-давно оставил племя говорящих львов, обитавшее в Африке, чтобы вести войну против Венеции. Не смотри на меня так удивленно, лев, — да, я знаю тебя. А что касается рабства, то такой раб, как ты, мне не нужен. Существа, подобные тебе, слишком опасны и непредсказуемы. А то, что мы вынуждены были сделать с остатком твоего народа, слишком неприятно. По приказу Империи их трупы были перемолоты на мельницах Гелиополиса в песок, развеянный потом по берегам Нила.

Даже если бы Мерле хотела, она не могла бы пошевелиться. Ее руки и ноги онемели от холода, казалось, даже сердце остановилось. Она неотрывно смотрела на Фермитракса и видела ярость, ненависть, отчаяние в его огненных глазах. Сколько она его знала, в нем всегда жила надежда когда-нибудь вернуться к своему народу.

— Ты лжешь, жрец, — глухо сказал лев.

— Может быть. Возможно, я лгу. А возможно, и нет.

Фермитракс приготовился к прыжку, но Королева снова закричала голосом Мерле:

— Нет! Если он умрет, мы никогда не уйдем отсюда живыми!

Казалось, нет ничего, что могло бы удержать Фермитракса. Сет даже отступил назад. Но лев, готовый прыгнуть в любой момент, все-таки овладел собой.

Я выясню, говоришь ли ты правду, жрец. И если да, я найду тебя. Тебя и всех, кто в ответе за это.

Сет снова усмехнулся.

— Значит ли это, что сейчас мы можем забыть о личных чувствах и перейти к нашей сделке? Вы рассказываете мне, что случилось в Египте, — а я увожу вас в лодке прочь отсюда.

Фермитракс молчал, но Мерле медленно произнесла:

— Договорились.

Сет подмигнул ей, затем снова посмотрел на льва.

— Даешь мне слово, Фермитракс?

Обсидиановый лев провел когтями по обшивке лодки. На золотом корпусе остались четыре борозды глубиной с указательный палец Мерле. Лев кивнул только раз и с большой неохотой.

«Перемолоть в песок, — отозвалось у Мерле в мыслях. — Целый народ. Неужели это правда?»

— Да, — сказала Королева, — это Империя. Сет — Империя.

«Может быть, он лжет», — подумала Мерле.

— Кто знает.

«Но ты в это не веришь?»

— Когда-нибудь Фермитракс выяснит правду. Не обо мне речь.

Мерле хотелось подойти к Фермитраксу и обнять его мощную шею, утешить его и поплакать вместе с ним. Но лев, казалось, превратился в лед.

Мерле сделала знак Юнипе и вслед за ней забралась внутрь лодки.

Серафин и Унка последовали за русалками в глубины океана.

На обоих были надеты подводные шлемы, прозрачные шары, завязанные на шее кожаным ремешком. Шары — не стеклянные, а из затвердевшей воды — достались русалкам в наследство от Субокеанской империи, рухнувшей много тысяч лет назад. Серафин не сразу решился доверить свою жизнь хрупкому шару, но Унка объяснила ему, что Мерле спаслась от воздушных стражей Империи, нырнув под воду венецианских каналов в таком же точно шлеме.

Прежде чем нахлобучить шлем, Серафин сделал несколько глубоких вдохов и сразу убедился, что это было ни к чему. Шар позволял свободно дышать. Он даже не запотел изнутри. Преодолев панику, Серафин привык к нему на удивление быстро.

Пожав руки всем своим спутникам, даже Лалапее (она хоть и была сфинксом, но предпочла сохранить человеческий облик), они спустились в воду к русалкам. Одежда Серафина тут же промокла насквозь, но сквозь кожаный ремешок на шее не просочилось ни капли воды. Он был убежден, что шлемы волшебные, а если их действительно изготовили по древней технологии, то она давно утеряна.

Он представлял себе спуск в Царство морской ведьмы как фантастическое путешествие сквозь глубины океана, где полным-полно восхитительных коралловых рифов, причудливо переплетенных водорослей и неизвестных существ, где снуют миллионные косяки немыслимо красивых, пестрых рыб, отливающих всеми цветами радуги…

Вместо этого их ожидала тьма.

Свет пропал уже на глубине нескольких метров. Окружающий мир окрасился сначала в темно-зеленый, а потом в черный цвет. Серафин больше не видел ни Унки, ни русалок, тащивших его за руки дальше вниз. Давление воды причиняло боль, но казалось, не очень ему вредило, что противоречило всем теориям о погружениях. Собственно говоря, было нелепо и наивно приписывать это действию шлема, но, в конце концов, ему не оставалось другого выбора.

Их окружала сплошная чернота, Серафин даже не мог видеть свои руки. Он парил в темноте, не ощущая собственного тела. Возможно, подумал он, при входе в Русалочье царство все сдают свое тело в гардероб, как сдают в гардероб шляпы и пальто. Он был сбит с толку, а если честно, то даже испуган, потому что не мог видеть ни Унку, ни русалок, хотя все еще чувствовал их руки. А что, если это только мираж? Что, если он давным-давно в одиночестве спускается в холодную и темную пучину, населенную бог знает какими тварями?

Не думай об этом. Не сходи с ума. Все в порядке, все будет хорошо.

Он вспомнил лицо Мерле, ее улыбку, смелый взгляд сияющих глаз, решительный абрис губ и непослушные волосы. Он просто должен увидеть ее снова. Ради этого он пойдет даже на встречу с морской ведьмой.

Под ним… перед ним?.. над ним?.. появились в черноте неясные огни. По мере приближения они становились похожими… да, похожими на факелы.

Скоро Серафин узнал, что его предположение было недалеко от истины. В морской пучине на большом расстоянии друг от друга качались шары — не твердые, как его шлем, а мерцающие и изменяющие форму воздушные шары. В них горел огонь.

Огонь на глубине десятков, сотен метров!

В их сиянии он смог снова увидеть своих спутниц, подобных бледным теням, с длинными волосами, с бедрами, переходящими в гибкие чешуйчатые хвосты. За занавесом планктона и водорослей угадывались их лица, безупречно совершенные, если бы не рты до ушей, нашпигованные несметным количеством острых зубов. Но не акульи пасти русалок привлекали его взгляд, а их удивительно красивые глаза.

Воздушные шары, внутри которых полыхало пламя, встречались все чаще. Вскоре он увидел их и на каменистом морском дне. На причудливых гребнях подводных хребтов возникали огненные шары, пробуждаемые к жизни невидимыми течениями, а глубокие расселины и пропасти терялись в темноте. Скоро Серафин смог разглядеть морское дно и склоны подводных гор, покрытые руинами каких-то сооружений, стен, зданий, улиц и дорог. Может, это место когда-то находилось над водой? Или его населяли жители-рыбы? Ясно было одно: этот город покинули много лет назад.

Если город был когда-то частью Субокеанской империи, то это чуть приоткрывало завесу тайны, подумал Серафин. Те, кто жил здесь, не могли сильно отличаться от обычных людей, ведь потребности были такими же: стены, чтобы спрятаться за ними; улицы, чтобы не сбиться с пути; укрытия из камня и железа.

Морская ведьма жила на утесе, высоко над затонувшей скальной грядой.

Она извивалась в темноте, подобная белому червю, окруженному светлячками, и все же загадочным образом лишенная их света, как будто бы ее кожа не желала отражать свет.

Выплюнув воздушный пузырь величиной с грузовой отсек торгового судна, она тонкими изящными руками поманила к себе Серафина и Унку. Длинные волосы на ее голове колыхались и извивались, как лес водорослей, не опускаясь на плечи.

Она была огромной, как башня, более огромной, чем труп ее соперницы, обнаруженный Серафином и остальными там, на поверхности. Ее облик сочетал в себе красоту русалки и безобразие огромной каракатицы.

Воздушный пузырь, покачиваясь, приближался к Серафину и Унке. Русалки отпустили их и, проворно двигая хвостами, отплыли в сторону. Серафин хотел увернуться, но пузырь уже коснулся его и затянул внутрь. Задыхаясь, Серафин соскользнул вниз по стенке и упал на дно шара. Через мгновение рядом появилась Унка. За спиной у нее все еще висел маленький рюкзак с зеркальной маской, с которым она не расставалась никогда и нигде. Ремни были затянуты так туго, что врезались ей в плечи.

Из темноты появилось лицо ведьмы. Сложив губы, как для поцелуя, она притягивала пузырь к себе. Ее гигантское лицо все приближалось и приближалось, пока не стало величиной с дом. Серафин попытался отклониться назад, но его руки и ноги не находили опоры на скользкой поверхности пузыря. Он мог только сидеть и ждать.

— Она засосет нас.

— Нет, не думаю. — Унка завороженно смотрела на могучее лицо, ужасное и прекрасное одновременно.

— Морские ведьмы едят людей, — настаивал он. — Это знает каждый ребенок.

— Они едят трупы, вот в чем разница. Они едят мертвых людей, не живых.

— А кто ей помешает мигом устранить этот маленький изъян?

— Если бы она хотела нас убить, она могла бы сделать это еще на земле. Но она только что победила другую морскую ведьму и завладела ее царством. Похоже, она в хорошем настроении… если можно так сказать о морских ведьмах.

До лица еще оставалось метров десять. Дюжина огненных шаров поднялась вверх, и они замерцали как корона вокруг ведьминой головы. Серафин смотрел только на ее губы, полные и темные, не то что широкая щель у русалок. Во рту блестели белые зубы, длинные и острые, как жерди забора.

Стена воздушного пузыря выгнулась и приняла очертания лица ведьмы, ее нос, рот и глаза оказались внутри, прямо напротив Серафина и Унки. Ведьма натянула пузырь на лицо, как маску. Вода стекала с ее бледной кожи широкими потоками, струившимися с крыльев носа к уголкам рта и подбородку.

У ведьмы было лицо юной девушки, увеличенное до абсурда, словно под лупой. Чтобы посмотреть ей в глаза, пришлось бы перемещать взгляд вправо и влево с такой скоростью, что начала бы кружиться голова. Уж очень велико было расстояние между ее глазами.

Унка отказалась от всяких попыток выпрямиться, Она осталась сидеть и приложила все усилия, чтобы изобразить поклон. Серафин решил, что от него требуется то же самое, и постарался, как мог.

Морская ведьма смотрела на них сверху вниз, стена изо рта, глаз и ужасных зубов.

— Приветствую вас в подводном мире.

Ее голос не был таким громким, как ожидал Серафин, но зловоние, исходившее из ее рта, придавило его к стенке пузыря, словно шквал ветра. Запах в пузыре напомнил Серафину скотобойню на улице Пинелли. Он проникал даже через подводный шлем.

— Что привело вас в мое царство?

— Бегство, — честно сказала Унка.

— От кого?

— Ты знаешь, в какое время мы живем, госпожа. И от кого люди спасаются бегством.

Ведьма чуть заметно кивнула, но это движение сотрясло воздушный пузырь и опрокинуло Серафина и Унку друг на друга. Один уголок гигантского рта насмешливо пополз вверх.

— Египтяне, значит. Но ты же не человек.

— Нет, но живу среди людей.

— У тебя рот русалки. Как же могут люди считать тебя за свою?

— Я была молодой, когда покинула воду. Я не знала, что делаю.

— Кто же лишил тебя хвоста?

— Ты должна почувствовать на мне ее запах.

Ведьма снова кивнула, и снова Серафин и Унка забарахтались внутри пузыря, как насекомые, которых поймал ребенок и посадил в стакан.

— Я убила ее. Она была старой и глупой и строила козни.

Серафин подумал о трупе ведьмы. И он удивился словам существа, находившегося перед ними. Он не мог себе представить, что морская ведьма могла знать, что такое вообще зло. Или хотела знать. Они едят падаль, сказала Унка. Но значит ли это, что они плохие? Люди тоже едят мясо убитых животных.

— Я никогда не была служанкой твоей соперницы, — сказала Унка ведьме. — Это была сделка. Она дала мне ноги взамен хвоста, и я должна была с ней расплатиться.

— Я хочу тебе верить. Когда она умерла, у нее не осталось слуг. Даже некоторые другие ведьмы боялись ее.

— Тогда хорошо, что ты ее победила.

В глубине, под Ункой и Серафином, ведьма сделала широкий жест большими, как деревья, руками.

— Ты знаешь, кто когда-то жил в этой империи?

Унка кивнула.

— Субокеанцы, Они были сильны в этих широтах подводного мира.

— Здесь еще много чего можно открыть. Остатки субокеанской культуры таят в себе много загадок, И я могла бы разгадать их на досуге. Но опасность со стороны египтян не оставляет на это времени.

— Неужто такое существо, как ты, боится Фараона?

Ведьма в первый раз позволила себе искренне улыбнуться.

— Не льсти мне, русалка с человеческими ногами. Ты права, я могущественна здесь, под водой. Но то, что дает силу египтянам, может стать для меня опасным. И я боюсь не за себя одну. Империя почти истребила русалок. Мы, морские ведьмы, рождены, чтобы властвовать, но над кем мы будем властвовать, если наших подданных становится все меньше? Когда не останется русалок, придет и наш черед. Море станет пустынным мертвым царством, населенным лишь одними неразумными рыбами.

— Значит, нас связывает ненависть к египтянам, — сказала Унка.

— Я не испытываю к ним ненависти. Я понимаю их необходимость в череде событий. Но это не значит, что я хочу с ними примириться. Они причинили мне слишком много горя.

Взгляд огромных ведьминых глаз, такой задумчивый и озабоченный, ушел в себя. Однако она быстро вернулась к действительности.

— Что вы намерены делать, если я вас отпущу?

Все это время Серафин молчал, и сейчас он тоже посчитал, что самое разумное — предоставить весь разговор Унке. Она наверняка знает, как нужно обходиться с такими существами.

— Люди, сопровождающие меня, умрут от жажды в открытом море, — сказала Унка. — Я не смогу одна продолжать путь. Скорее умру.

— Звучит красиво, — хмыкнула ведьма. — Ты это серьезно, не так ли?

Унка кивнула.

Какова ваша цель?

«Да, — подумал Серафин, — какова наша цель?»

— Египет, — сказала Унка.

Серафин уставился на нее. Ведьма это заметила.

— Твой спутник другого мнения?

Вопрос был задан так, словно она обращалась к Унке, но на самом деле ведьма смотрела сейчас на Серафина и ждала, что ответит он.

Нет, — сказал он неуверенно. Ни в коем случае.

Унка послала ему какое-то подобие улыбки. Повернувшись к ведьме, она сказала:

— У нас только два пути: прятаться или бороться. Я буду бороться. И мои друзья наверняка примут такое же решение.

— Вы хотите напасть на Египет? — спросила ведьма насмешливо. — Вы одни?

Серафин подумал о маленьком отряде, ждущем их на поверхности. Он полагал, что Дарио, Аристид и Тициан примкнут к ним. Но Лалапея? Она была сфинксом, хотя и приняла человеческий облик. Уже в Венеции она восстала против своего народа и тем самым против Империи, но поражение сломило ее. Была ли она готова продолжать борьбу? Ради чего?

Вообще, что значила эта борьба? Как ее вести? Ведьма права: в лучшем случае их шестеро против объединенных сил Фараона и сфинксов.

Ведьма задала Унке тот же вопрос.

Унка улыбнулась, но улыбка казалась горькой, горше, чем обычно. И ожесточенной.

— Мы найдем способы им навредить. Пусть даже по мелочи: где-то нападение, где-то убитый жрец, продырявленный корабль, мертвый сфинкс.

— Ничего из этого не дойдет до ушей Фараона, — сказала ведьма. — И уж тем более не обеспокоит его.

— Я не о том. Важен поступок, а не результат. Тебе ли не понять этого, госпожа? Разве ты не мечтаешь исследовать руины Субокеанских империй? Чего ты хочешь этим добиться? Империи больше не возродятся в своей былой славе. Тобою движет только желание что-то сделать. Как и нами.

— Ты говоришь об одержимости?

— Я бы назвала это самоотверженностью.

Ведьма замолчала, и чем больше проходило времени, тем больше Серафин убеждался в том, что Унка взяла правильный тон. Одновременно ему стало ясно, что русалка говорила серьезно от начала до конца. Это его немного испугало, но и удивило, пробудило интерес. Она права. Он пошел бы с ней, все равно куда.

— Как тебя зовут? — спросила ведьма.

— Унка. А это Серафин, самый ловкий вор Венеции. И друг русалок.

— Вы сумасшедшие, но у вас есть отвага. Это мне нравится. Ты сильная девушка, Унка. Опасная девушка для других и для себя. Смотри, чтобы весы не слишком сильно накренились в твою сторону.

Серафину никогда не приходило в голову, что морские ведьмы могут быть мудрыми. За пугающей внешностью скрывалось нечто большее, чем голод зверя, питающегося падалью.

— Значит, ты нас отпустишь? — Унка сказала это спокойно, без всякого пафоса.

— Не только отпущу. Я помогу вам.

Может, слова ведьмы и произвели впечатление на Серафина, но ему вовсе не хотелось, чтобы она сопровождала их. Нет, ни в коем случае.

Но ведьма думала о чем-то другом.

— Мои служанки доставят вас назад к вашим спутникам. Подождите там некоторое время. Потом поймете, что я имею в виду.

Лицо ведьмы отодвинулось и потонуло во мраке, огненные шары погасли, и титаническое существо слилось с темнотой.

Назад они вернулись тем же путем. Поднявшись на поверхность к дневному свету, Серафин благодарно вздохнул. Может, он и не был единственным человеком, оставшимся в живых после аудиенции у морской ведьмы, но уж точно одним из немногих. Слушая ее, он кое-чему научился и увидел мир более красочным, живым, многообразным. Спасибо ей за это.

Дарио и остальные мальчики помогли им выбраться из воды на дрейфующий труп старой морской ведьмы.

«Она строила козни», — вспомнилось Серафину, и теперь он еще больше боялся, когда наступал на мертвое тело ведьмы и прикасался к нему руками, взбираясь наверх.

На гребне чешуйчатого хвоста их поджидала Лалапея. Она не улыбалась, но ей, казалось, стало легче. Впервые с момента ее побега из Венеции на лице женщины-сфинкса читались какие-то другие чувства кроме горя и печали.

Они рассказали, что с ними произошло, и никто ни разу их не перебил. Даже когда Унка упомянула о цели, которую она назвала ведьме, никто не возразил.

Значит, Египет, думал Серафин. И каким-то непостижимым образом, как во сне, он почувствовал, что это правильно.

Спустя час или два вода забурлила и что-то огромное вынырнуло на поверхность.

Солнечная лодка низко летела над замерзшим Нилом вниз по течению. Время от времени ее трясло от зимнего ветра, но снега, из-за которого она и вовсе могла потерять высоту, к счастью, не было.

Мерле посмотрела в один из иллюминаторов. Внизу под ними простиралась ослепительно белая страна. Некогда зеленые берега Нила теперь почти не возвышались над пустыней, все было погребено под толстым слоем снега. Тут и там из сугробов торчали замерзшие пальмовые рощи, и иной раз были видны руины хижин и крыши, обрушившиеся под тяжестью снежной массы.

«Где же все люди?» — думала Мерле.

— Может быть, замерзли, — ответила Королева в ее мыслях.

«Может быть?»

— Если только Фараон не сделал из них мумий для своей армии.

«Ты думаешь, он истребил народ, чтобы увеличить численность армии?»

— Ты не должна думать о Фараоне как о египтянине. Он уже четыре тысячи лет назад был почти чертом, а с тех пор как жрецы Хоруса воскресили его, совсем потерял человеческий облик. Ему все равно, был ли народ, живший на берегах Нила, когда-то его народом. Возможно, он не делал различий между здешними жителями и жителями других завоеванных стран.

«Страна без людей? Но тогда для кого он ведет эту войну?»

— Уж точно не для народа Египта. Вероятно, даже не для себя самого. Не забывай о влиянии на него жрецов Хоруса.

Юнипа сидела рядом с Мерле, прислонившись к стене лодки, обхватив руками колени. Мерле чувствовала, что Юнипа наблюдает за ней, иногда открыто, иногда украдкой, будто ждала знаков присутствия Королевы Флюирия.

Сразу же после начала полета Сет впал в транс. Наверное, это было необходимо, чтобы управлять лодкой. Мерле какое-то время понаблюдала за ним, потом решила воспользоваться случаем и рассказала Юнипе о том, что произошло в Венеции. Сначала девочка с зеркальными глазами слушала рассказ Мерле равнодушно, потом все больше волнуясь. И хотя она ничего не сказала, ни о чем не спросила, Мерле чувствовала, что в мозгу Юнипы идет какая-то работа.

Взгляд Мерле упал на Сета. Жрец сидел на возвышении в носовой части лодки лицом к корме. На его лбу обозначилась набухшая вена, исчезавшая под золотой сеткой. Глаза были закрыты. И тем не менее Мерле казалось, что он ощупывает ее невидимыми щупальцами. Уже при их первой встрече она почувствовала, что его взгляд проникает внутрь ее сознания, что он видит, кто там спрятан.

«Интересно, что испытывает Королева?» — подумала Мерле, но на этот раз не получила ответа. Мысль о том, что даже Королева Флюирия может бояться верховного жреца бога Хоруса, пугала ее.

Сет управлял лодкой силой своих мыслей. Золотая лодка парила на высоте тридцати метров над замерзшим Нилом, она летела не слишком быстро, поскольку покрывало из тяжелых снежных облаков не пропускало солнечных лучей. Рассеянного дневного света хватало, чтобы удерживать лодку в воздухе, но его было недостаточно, чтобы набрать скорость.

Раньше Мерле думала, что внутри лодки имеются необычные приборы управления и что-то вроде консоли, как на пароходах, бороздивших венецианскую Лагуну. Ничего подобного. Кубрик пустой, железные стены — голые. Не было даже скамеек — отряды оживших мумий, для транспортировки которых предназначались такие лодки, не придавали значения удобству. Очаровательный воздушный корабль. Не хуже тюремной камеры.

Фермитракс, ощетинившись, стоял перед Сетом, не спуская глаз со жреца. Крылья льва были сложены, но когти все еще выпущены. Сияние его тела наполняло лодку ослепительным светом, отражавшимся от металлических стен. Золотой блеск жег Мерле глаза, проникал даже под веки. Она казалась себе мухой в янтаре.

Юнипа сидела рядом, прислонившись к стене лодки и закрыв глаза. Но Мерле знала, что Юнипа могла видеть сквозь веки. Она видела в темноте так же хорошо, как и при свете. И если профессор Барбридж сказал правду, она могла заглянуть даже в другие миры. Вот чего Мерле не могла себе представить. И не желала представлять.

Сообщить Сету правду о новой эпохе оледенения предстояло, разумеется, Мерле. Фермитракс скорее дал бы выдрать себе клыки, чем исполнить желание ненавистного жреца.

И Мерле рассказала о начале зимы, о загадочном альбиносе, которому она в Аду спасла жизнь. Он утверждал, что он — Зимний Холод, время года, принявшее человеческий облик, что он разыскивает свою пропавшую возлюбленную Летнюю Жару. Она исчезла много лет назад, сказал он, и с тех пор на земле нет больше настоящего лета, нет июльской жары, нет душного августовского зноя. Этот альбинос в Аду был обыкновенным человеком, но он рассказал Мерле, как принес с собой на землю лед и снег, который похоронил на ней все живое. К какому бы существу ни прикасался альбинос, оно мгновенно замерзало. Только его возлюбленная Летняя Жара противостояла этому проклятию. Она одна могла победить его своим благословенным теплом. Она одна могла заключить его в объятия и при этом не погибнуть. Только они принадлежали друг другу навеки.

Но теперь возлюбленная исчезла, и альбинос искал ее по всему свету.

Профессор Барбридж, то есть Лорд Свет, как называл себя владыка Ада, заманил Зимнего Холода сюда, в Египет, впервые за многие тысячелетия. В результате снежные бури уничтожили дюны, а лед заковал пустыню в смертоносный панцирь.

Здесь, несомненно, побывал Зимний Холод. Он покинул Ад через внутренность пирамиды. Но куда он ушел? Вероятно, на север. Сет ведь тоже направлял лодку на север, а снежному царству все еще не было конца.

Сет выслушал Мерле, не перебив ее ни разу. Для Мерле осталось загадкой, что во время ее рассказа происходило у него в мозгу. Но он сдержал слово: поднял лодку в воздух и этим спас им жизнь. Ему даже удалось подать внутрь корабля сухой теплый воздух, исходивший от золотого слоя на стенах.

— Он знает о зиме больше, чем говорит, — сказала Королева.

«С чего ты взяла?» — мысленно спросила Мерле. Ее способность беззвучно разговаривать с Королевой заметно улучшилась с тех пор, как они побывали в Аду. Конечно, гораздо удобней выговаривать слова еще и губами, но если сосредоточиться, получается неплохо.

Он второй человек в империи, заместитель Фараона, — сказала Королева. — Если египтяне причастны к исчезновению лета, он должен об этом знать.

«Лето — здесь?»

— Теперь в Египте царит Зимний Холод. И у него есть на то своя причина.

Мерле еще раз посмотрела на Сета. Может, потому, что его глаза были закрыты, а черты лица расслаблены, он частично утратил грозный вид. Тем не менее Мерле не ни на минуту не сомневалась, что Сет собирается убыть их всех по окончании путешествия. Ее жизнь будет зависеть от того, сможет ли Фермитракс первым убить Сета. Борьба между львом и жрецом была неизбежна.

Слова Сета ранили Фермитракса в самое сердце. Они посеяли в нем сомнение, грозя уничтожить крохотный проблеск надежды на лучшее будущее. Целью Фермитракса, конечной точкой его пути было возвращение к своему народу, давным-давно оставленному где-то в Африке. И теперь его терзал страх. Неужели слова Сета окажутся правдой? Неужели народ говорящих каменных львов истреблен Империей?

Мерле снова обратилась к Королеве Флюирии:

— Думаешь, это правда?

— Империя вполне на это способна.

— Но львы же так сильны…

— Другие народы тоже были сильны. И они были многочисленнее, чем последние свободные львы. Тем не менее каждый из них был уничтожен или порабощен.

Мерле посмотрела в окно. За кого они, собственно, бьются, если там снаружи никого больше не осталось. Каким-то абсурдным образом она связывала это с Фараоном. Они все вели борьбу, подлинную цель которой давно уже потеряли из виду.

Сет открыл глаза:

— Мы скоро будем на месте.

— Где? — спросила Мерле.

— У Железного Ока.

— Что это?

Мерле думала, что он доставит их в Гелиополис, столицу Фараона. А может быть, в Каир или Александрию.

— Железное Око — это крепость сфинксов. Оттуда они охраняют Египет.

Его тон был пренебрежительным, и Мерле впервые пришло в голову, что у Сета кроме стремления к абсолютной власти могут быть и другие побуждения.

— Железное Око находится в дельте Нила. Оно скоро покажется.

Мерле снова повернулась к смотровой щели. Если они находятся так далеко на севере, значит, они пролетели над Каиром. Почему же она ничего не заметила? Снег был глубоким, но не настолько, чтобы полностью покрыть город с многомиллионным населением.

Значит, кто-то сровнял Каир с землей. Не там ли зародилось сопротивление египетского народа, когда Фараон и жрецы Хоруса захватили власть? Мерле стало трудно дышать, когда она представила себе, что Каир со всеми жителями уничтожен.

Голос Юнипы вернул ее к действительности.

— Что вам надо у сфинксов? — спросила она жреца.

Одно мгновение Сет смотрел на Юнипу, не выдавая своих эмоций. Затем вдруг усмехнулся.

— Ты умный ребенок. Не удивительно, что зеркальные глаза вставили именно тебе. Твои друзья, вероятно, спрашивали себя, что они будут делать в Железном Оке. Но ты спросила, что там собираюсь делать я. Ведь все зависит от этого, не так ли?

Мерле не совсем поняла, о чем говорил Сет. Она посмотрела на подругу, но Юнипа не выдала себя ни единым движением. Интересно, к чему она клонит?

— Вы не любите сфинксов, — сказала Юнипа. — Это заметно.

Какое-то мгновение Сет казался удивленным. Но тут же овладел собой.

— Возможно.

Вы здесь не потому, что сфинксы ваши друзья. И вы не будете просить сфинксов, чтобы они помогли вам убить нас.

— Ты действительно думаешь, что для этого мне понадобится помощь?

— Да, — сказал Фермитракс. Это было его первое слово за несколько часов. — Я думаю, понадобится.

Оба противника обменялись пристальными взглядами, но никто не хотел обострять положение. Момент был неподходящий.

Юнипа снова разрядила обстановку. Ее мягкий, очень спокойный голос завладел вниманием Сета:

— Вы попытались убить Барбриджа, а когда вернулись из Ада, нашли страну, превратившуюся в ледяную пустыню. Почему вы не отправились сразу во дворец Фараона или в храм жрецов Хоруса? Почему прилетели в крепость сфинксов? Мне это кажется довольно странным.

— И что же это, по-твоему, значит, маленькая зеркальная девочка?

— Огонь в вашем сердце, — сказала она загадочно.

Мерле уставилась на Юнипу, потом поймала взгляд обсидианового льва. На мгновение холод в глазах Фермитракса сменился удивлением.

Сет наклонил голову.

— Огонь?

— Любовь. Или ненависть. — Зеркальные глаза Юнипы светились в золотом сиянии льва. — Скорее ненависть.

Жрец молчал, раздумывая.

Голос Юнипы продолжал атаковать:

— Я думаю, месть. Вы ненавидите сфинксов, и вы здесь, чтобы уничтожить их.

— О боги! — пробормотала Королева Флюирия в мыслях Мерле.

Фермитракс прислушивался все внимательнее, глядя то на Юнипу, то на Сета.

— Это правда?

Жрец Хоруса не удостоил льва ответом. Он теперь не обращал внимания даже на Мерле. Казалось, он находился в лодке наедине с Юнипой.

— Ты и впрямь удивительное создание, малышка.

— Меня зовут Юнипа.

— Юнипа, — медленно повторил жрец. — Удивительно.

— Вы больше не являетесь правой рукой Фараона, не так ли? Вы потеряли все, когда там, внизу, вам не удалось убить Лорда Света. — Юнипа задумчиво теребила пальцами прядь своих светлых волос. — Я знаю, что права. Иногда я вижу не только внешнюю сторону вещей, но и их суть.

Сет глубоко вздохнул.

— Фараон предал жрецов Хоруса. Он дал мне задание убить Лорда Света. Сфинксы предсказали Аменофису, что кто-то придет из Ада и уничтожит его. Поэтому он хотел, чтобы я убил Лорда Света, а еще лучше, чтобы и сам я при этом погиб. Аменофис приказал схватить всех моих жрецов и угрожал казнить их, если моя миссия не будет иметь успеха.

— Что ж, — злорадно сказал Фермитракс, — ты потерпел неудачу. Мои поздравления.

Сет бросил на льва яростный взгляд.

— Аменофис уже знает, что Лорд Свет жив, — продолжал он. Сет опустил глаза, и Мерле стало почти жаль его. — Мои жрецы убиты. Культа Хоруса больше не существует. Я единственный, кто еще остался. А сфинксы заняли наше место рядом с Фараоном. Они задумали это с самого начала. Мы должны были воскресить Аменофиса и основать Империю. А теперь сфинксы пожинают плоды наших трудов. Они держались в тени, а потом выбрали подходящий момент и перетянули Фараона на свою сторону. Они вынудили его предать нас. Сфинксы использовали Аменофиса и манипулировали нами. Хотя нет, это не так. Другие меня предупреждали, но я им не верил. Я не допускал мысли, что сфинксы ведут двойную игру с Империей. А ведь так было всегда: Империя завоевывает мир, а сфинксы завоевывают Империю. Они сделали нас своими подручными. А я был самым наивным и закрывал глаза на правду. Мои жрецы заплатили жизнью за мою ошибку.

И теперь вы прибыли к сфинксам, чтобы отомстить, — сказала Юнипа.

Сет кивнул.

— По крайней мере, это я умею.

— Ах, мне дурно, — язвительно заметила Королева.

Мерле не обратила на нее внимания.

— Как вы хотите уничтожить сфинксов?

Казалось, что Сет немного испугался собственной откровенности. Он, верховный жрец Хоруса, разрушитель многих стран и палач целых народов, открылся двум детям и ожесточенному каменному льву.

— Пока не знаю, — сказал он после некоторого раздумья. Но я найду способ.

Фермитракс презрительно фыркнул, но не так громко, как он фыркнул бы до признания Сета. Его тоже поразила и даже немного впечатлила откровенность жреца.

Но все же никто из них не считал Сета своим союзником. Если ему понадобится, он пожертвует всеми, не моргнув глазом. Этот человек одним взмахом руки уничтожал десятки тысяч людей. По его приказу сжигались города и осквернялись кладбища целых народов, чтобы из трупов наделать воинов-мумий.

Сет не был союзником.

Он был самим дьяволом.

— Занятная трагедия, — сказала Королева Флюирия. — Хорошо, что он не обвел всех вас вокруг пальца.

Мерле взяла Юнипу за руку.

— Что еще ты знаешь о нем? — спросила она, не обращая внимания на испепеляющий взгляд Сета.

Зеркальные глаза отражали золотое сияние Фермитракса так сильно, что копия Мерле горела в них, как насекомое в пламени свечи.

— Он злой человек, — сказала Юнипа. — Но сфинксы в тысячу раз страшнее Сета.

Сет отвесил иронический поклон.

— Хорошо бы написать это на твоем надгробии, — мрачно заметил Фермитракс.

— Я распоряжусь, чтобы его высекли из твоего бока, — парировал жрец.

Фермитракс поскреб когтями по палубе, но отказался от дальнейшего словесного поединка. Он предпочитал сражаться когтями, а не колкостями.

Мерле наблюдала за Юнипой с возрастающим беспокойством. Потом ее взгляд упал на смотровую щель. И она увидела… нечто жуткое, поднимавшееся изо льда, сковавшего дельту реки.

— Это и есть Железное Око?

Сет продолжал смотреть на Мерле. Никто не нуждался в его подтверждении, все и так знали ответ.

Юнипа тоже прижалась лицом к узкой щели иллюминатора. По его краям расцвели ледяные цветы, тонкие, длинные пальцы, нащупывающие их отражения.

Сначала это выглядело как гора, острый конус изо льда и снега, неестественная складка на равнинной поверхности, словно кто-то смял горизонт, как лист бумаги.

По мере приближения Мерле смогла рассмотреть подробности. Перед ними предстало строение пирамидальной формы, но с более крутыми гранями. Острый верх пирамиды был отсечен, как будто его срезали косой. На месте вершины из сугробов поднималось скопление башен, фронтонов, балконов, балюстрад и колоннад. Что бы ни пряталось внутри Железного Ока, там, наверху, находился настоящий глаз. Мерле он показался перископом гигантского корабля, который держит под наблюдением всю страну и, может быть, даже всю Империю. Корпус пирамиды — из стали, камня или железа показался Мерле сооружением строгим, практичным, рациональным, без единого архитектурного излишества. Зато строения наверху отличались изяществом: причудливые дома, хрупкие, тонкие мостики и красиво оформленные оконные рамы. Если было такое место, где сфинксы действительно жили, а не правили, то оно находилось там, на вершине Железного Ока.

Крепость была высокой, чуть ли не до неба, но тяжелое серое покрывало из облаков нависало над ней так же, как и над всем остальным. Железное Око было могущественным, но не сверхъестественным. Не небесным.

«Сфинксы в тысячу раз страшнее Сета», вспомнила Мерле слова Юнипы.

Лодка описала широкую дугу вокруг всего сооружения. Мерле не поняла зачем. Может, Сет хотел напоследок продемонстрировать им свою магическую силу? Или, наоборот, показать им могущество живущих в крепости сфинксов? Или предостеречь?

Наконец он направил лодку к горизонтальной щели на южной стороне Ока, на покрытой снегом, ослепительно белой стене. Там внутри одного из бесчисленных проемов Мерле разглядела целую эскадру солнечных лодок.

Дюжина лодок-разведчиков кружила вокруг крепости. Они контролировали замерзшую дельту реки. Но затянутое тучами небо лишило солнечные лодки их подвижности, и они еле двигались. Как будто хищные птицы превратились в тяжелых на подъем уток.

— Что вы теперь намерены делать? — спросила Мерле.

Сет снова закрыл глаза, сосредоточившись на посадке.

— Я должен посадить лодку в ангар.

— Но нас же заметят!

— Это не моя забота.

Фермитракс шагнул к Сету.

— Она может легко стать твоей.

Жрец открыл глаза, но посмотрел не на угрожающего ему льва, а на Юнипу.

— Я мог бы попытаться приземлиться наверху на платформе. Патрульные это заметят, но, если нам повезет, мы успеем скрыться за зданиями.

— Почему он рискует ради нас? — подозрительно спросила Королева.

— Это ловушка, — проворчал Фермитракс.

Сет пожал плечами, снова закрыв глаза.

— У вас есть другие предложения?

— Увези нас отсюда, — сказал лев.

— А где найдешь правду, которую ищешь? — усмехнулся Сет.

Фермитракс не ответил. Мерле и Юнипа тоже промолчали. У них был выбор: либо снова очутиться в снежной пустыне, либо спрятаться где-нибудь в Железном Оке, пока они не придумают подходящего плана дальнейших действий.

У ворот ангара лодка развернулась и стала подниматься вверх по спирали. Мерле попыталась не выпускать патрулей из виду, но ограниченный обзор позволял рассмотреть вдали только отдельные летающие серпы. Наконец она сдалась. Ничего не поделаешь. В данный момент их жизнь находилась в руках Сета.

Им потребовалось еще несколько минут, чтобы достичь цели. Мерле перешла на другую сторону лодки, чтобы лучше разглядеть постройки. На крышах, балконах и эркерах лежали сугробы, а незастроенный край платформы был занесен глубоким снегом. Смогут ли они вообще вылезти наружу? И как можно по такому снегу уйти от преследователей?

Сет совершил мягкую посадку. Лодка опустилась на снег, с хрустом проломив ледяную корку. Они находились примерно в двадцати метрах от первых зданий. Через окно Мерле увидела многочисленные крыши и башни, узкие улочки между домами, настоящий лабиринт улиц и переулков.

Мерле невольно подумала о Серафине. Вот кто сумел бы остаться незаметным в этом лабиринте. На то он и лучший вор Венеции! Где-то он теперь?

— Выходите! — Голос Сета заставил ее забыть о Серафине. — Быстрее, быстрее!

А потом она бежала. Держа за руку Юнипу. Иногда без нее. Потом снова вместе с ней. Спотыкаясь. Замерзая. Не смея посмотреть вверх из страха перед лодкой, летящей, может быть, прямо на них.

Только когда они все, один за другим, спрятались за стеной (даже Сет и Фермитракс почти миролюбиво стояли рядом), Мерле отважилась перевести дыхание.

— Что теперь? — Лев напряженно смотрел на край платформы, где сияющее снежное поле внезапно обрывалось и переходило в серую бездну облаков.

— Вы можете идти, куда хотите.

Сет искоса посмотрел сначала на Мерле, потом на Юнипу. От Мерле не ускользнуло то, как внимательно Сет изучал Юнипу, и тогда в лодке, и теперь здесь, снаружи, и ей это совсем не нравилось.

Сама Юнипа ничего этого не замечала. Она оперлась рукой о стену здания и тут же сдавленно застонала. Юнипа резко отдернула руку и посмотрела на ладонь — огненно-красную, с капельками крови на коже.

— Железо, — сказал Фермитракс. — Стены действительно из железа.

Мерле озабоченно склонилась над рукой Юнипы.

Сет усмехнулся.

Лев осторожно принюхался.

— Не прикасайтесь к стене! На таком морозе кожа приклеится! — Тут он вспомнил, что Юнипа уже совершила эту ошибку. — С тобой все в порядке? — спросил он ее.

Мерле промокнула кровь на руке Юнипы рукавом. Крови было немного, и она больше не сочилась. Юнипе повезло. Но в нескольких местах — там, где тонкий верхний слой кожи содрался, прилипнув к железной стене, образовались маленькие ранки. У обычного человека они зажили бы не скоро, но Юнипа носила в себе Каменный Свет.

— Уже проходит, — сказала она тихо.

Сет отодвинул Мерле в сторону, взял руку Юнипы, что-то прошептал и снова отпустил. После этого покраснения исчезли, а раны закрылись.

Мерле уставилась на руку Юнипы. «Почему он помогает нам?»

— Не нам, — сказала Королева Флюирия. Юнипе.

«Что ему нужно от нее?»

— Не знаю.

Мерле не слишком верила Королеве. Та вечно что-то скрывала, а стоило Мерле об этом задуматься, возникали новые загадки. Мерле и не пыталась утаить свои мысли от невидимой гостьи. Пусть знает, что Мерле ей не доверяет.

— Сет ведет двойную игру, — сказала Королева.

И снова в Мерле зародилось подозрение. А если Королева хочет отвлечь ее внимание от себя самой?

Тем временем жрец покинул маленькую группу и, согнувшись, поспешил по снегу к двери, ведущей внутрь какой-то высокой башни с плоской крышей. Поверхность здания была покрыта причудливым узором инея, но под ледяной корой скрывался блестящий металл.

— Подожди! — крикнул Фермитракс вслед жрецу, но Сет притворился, что не услышал.

Только у двери он обернулся.

— Мне не нужна свита из детей и животных. — В его словах звучал открытый вызов. — Делайте что хотите, но не бегите за мной.

Мерле и Юнипа переглянулись. Снаружи было слишком холодно, а ветер пронизывал до костей. Они должны попасть внутрь крепости, что бы ни думал об этом Сет.

В два прыжка Фермитракс нагнал жреца и, не церемонясь, отпихнул его в сторону. Обнаружив, что дверь заперта, он толкнул ее лапой. Мерле поняла, что замок сломан, а сама дверь сделана из дерева. Только ее поверхность была обита каким-то блестящим металлом. Из того же сплава были построены и стены. Значит, они не целиком из железа. И вообще, обычное железо не может отражать, как зеркало. Наверное, здесь использовался другой металл. Настоящее железо существовало только в названии крепости.

— Вот что значит оставаться незаметными, — заметил Сет язвительно и прошел мимо Фермитракса внутрь здания.

Там начинался небольшой коридор, ведущий на лестничную клетку.

Все было серебряным и стеклянным: стены, пол, потолок, Мерле и ее спутники ясно, практически без искажения увидели свои бесконечные отражения в стенах зеркального коридора. Этакая армия Мерле, Юнип, Сетов и обсидиановых львов.

Тело Фермитракса в многократном повторении сияло, как солнце, целая вереница солнц, и постоянное свечение, прежде так помогавшие им обходиться без фонарей и факелов, теперь предательски выдавало их присутствие. Лестница была шире, чем в обычных домах для людей. Ширина ступеней соответствовала четырем львиным лапам сфинкса, и высота их тоже была огромной. Такая непривычная величина подходила только Фермитраксу. Посадив Мерле и Юнипу к себе на спину, он с удовлетворением наблюдал, как Сет обливается лотом от напряжения.

— Куда мы, собственно, идем? — спросила Мерле.

— Я бы тоже хотела это знать, — добавила Королева.

— Вниз, — ответил шедший впереди Сет. — Я не просил вас следовать за мной.

Фермитракс тронул его кончиком крыла за плечо.

— Куда? — спросил он настойчиво.

Жрец остановился, и несколько секунд в его глазах бушевала такая ярость, что Мерле почувствовала, как напряглись мускулы под шкурой Фермитракса. Она даже подумала, что это не гнев, а магия, черная, злая, смертельная магия.

Но Сет не стал произносить заклинаний. Вместо этого он пристально посмотрел на каменного льва, а потом тихо сказал:

— Здесь, наверху, скоро будет полным-полно сфинксов. Кто-нибудь мог видеть, как мы приземлялись на платформе. Поэтому я не хочу больше здесь оставаться. Внизу спрятаться проще. Или ты думаешь, что сфинксы настолько глупы, что не заметили тысячи львов, сияющих, как полная луна? И таких же умных?

И он указал на бесконечный ряд зеркальных отражений Фермитракса.

Прежде чем обсидиановый лев смог что-либо возразить, Сет уже продолжал путь. Фермитракс фыркнул и последовал за ним. Спускаясь вниз на мерно покачивающейся спине льва, Мерле видела в зеркалах себя и Юнипу. От этого у нее кружилась голова, но очарованию этой кажущейся бесконечности нельзя было противостоять.

Она снова вспомнила о магическом водяном зеркале и о заключенном в нем призраке. Мерле вытащила из кармана мерцающий овал и посмотрелась в него. Юнипа заглянула ей через плечо.

— Значит, оно все еще с тобой, — утвердительно сказала Юнипа.

— Конечно.

— Помнишь, как я заглянула в него?

Мерле кивнула.

— И как я не хотела тебе говорить о том, что там увидела?

А теперь расскажешь? — спросила Мерле.

Некоторое время они вдвоем смотрели на волнистую поверхность водяного зеркала и на собственные искаженные рябью лица.

— Сфинкса, — сказала Юнипа так тихо, чтобы Сет не смог их услышать. — По ту сторону зеркала был сфинкс. Женщина с телом льва.

Мерле опустила зеркало, и его прохладная оборотная сторона коснулась ее бедра.

— Ты серьезно?

— Я не шучу, — печально сказала Юнипа. — Уже давно.

— Но почему… — Мерле замолчала.

До сих пор она думала, что рука, протянутая ей с другой стороны зеркала, когда она погрузила в него пальцы, принадлежала ее матери. Матери, которой она никогда не знала. Но сфинкс?

— Может быть, это предостережение? — сказала она. — Своего рода взгляд в будущее?

— Может быть. — В голосе Юнипы послышалась неуверенность. — Женщина-сфинкс стояла в комнате с развевающимися желтыми занавесями. Она была очень красива. И у нее были темные волосы, совсем как у тебя.

— Что ты хочешь этим сказать?

Юнипа колебалась.

— Ничего… ничего.

— Нет, ты все же хочешь что-то сказать.

— Не знаю.

— Ты думаешь, что моей матерью действительно была женщина-сфинкс? — Мерле сглотнула и попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой. — Это все чепуха.

— Та, кого я там видела, в самом деле была сфинксом. Я не сказала, что это твоя мать. Или кто-то еще, кого ты можешь знать.

Мерле молча смотрела в зеркало, которое она всю жизнь берегла как зеницу ока. Оно лежало в ивовой корзине вместе с новорожденной Мерле, которую родители бросили в венецианский канал. Зеркало было единственным ключом к ее происхождению. Теперь же ей показалось, что оно потемнело и стало каким-то чужим.

— Зря я тебе рассказала, — огорчилась Юнипа.

— Нет, ты правильно сделала.

— Не хотелось тебя пугать.

— Я рада, что знаю это.

Но разве она что-то знала?

Юнипа покачала головой.

— Возможно, мне померещилось. Просто представилась какая-то картина. Мы обе не представляем, что она значит.

Мерле вздохнула и хотела снова спрятать зеркало, но внезапно вспомнила о заключенном в нем призраке, чья молочная тень металась по волнистой поверхности.

Она осторожно кончиками пальцев дотронулась до зеркала, стараясь не взбаламутить воду.

— Здесь кто-то есть, — сказала Королева Флюирия.

Но вокруг все было тихо.

— Они повсюду, — сказала Королева Флюирия, и в ее голосе слышалась паника. — И он… он здесь!

— Здесь? — прошептала Мерле.

Фермитракс услышал их шепот, склонил голову, но не обернулся, чтобы не привлекать к девочкам внимание Сета.

— Кто там? — прошептала Мерле.

Какое-то слово прозвучало у нее в мыслях, потом звук превратился в легкий свист и шипение.

— Это была ты? — спросила она Королеву, уже зная, каков будет ответ.

— Нет.

Она снова спросила, кто там, и снова не разобрала ответа. Голос был слишком нечеток, потому что ее пальцы то и дело попадали в воду зеркала. Во время спуска по лестнице невозможно было удержать его так, чтобы лишь чуть-чуть касаться поверхности. Как жаль, что она не может услышать голос призрака. Она разозлилась на себя за то, что не попыталась сделать это раньше. Но когда? Со времени бегства из Венеции у нее не было ни одной свободной минуты.

— Потом, — прошептала она, вынула из воды пальцы и положила зеркало в карман. — Здесь не получится, слишком большая тряска.

— Что-то не так, — внезапно сказал Сет.

Фермитракс замедлил шаг.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему нам никто еще не встретился?

— Значит, народ сфинксов не так уж многочислен, — сказала Мерле, пожимая плечами.

— Это правда, — сказал Сет. — Сотни две-три. Они больше не размножаются.

— И никогда не размножались, — добавила Королева.

— Откуда ты так много про них знаешь? — спросила Мерле.

— Слухами земля полнится. — Мерле впервые почувствовала, что Королева лжет.

— Но их достаточно, чтобы населить собственную крепость, — продолжал Сет.

— В последнее время каждой лодкой управляет только один сфинкс. Значит, их точно не хватает, — сказала Мерле.

— Даже если не считать тех, кто остался в Венеции или при дворе в Гелиополисе, в крепости их должно быть больше сотни. Странно, что как раз здесь, наверху, все как будто вымерло.

— Может, нам следует радоваться, а не корчить такие кислые мины, — предложил Фермитракс, который критиковал все, что бы ни сказал Сет.

Жрец понизил голос.

— Да, может быть.

— Но ведь снаружи были патрульные, — сказала Мерле. — Сфинксы наверняка где-то прячутся.

Сет кивнул и пошел дальше. Они уже спустились вниз метров на пятьдесят, но лестница все не кончалась. Пару раз Мерле удалось посмотреть за балюстраду, но снизу ей навстречу мерцали только зеркала. Где кончается лестница, понять было невозможно.

А потом, совершенно неожиданно, она кончилась.

Лестница вывела их в зал, облицованный зеркалами, как и все в крепости. Стены состояли из многочисленных зеркальных пластин, как фасетные глаза насекомого.

— Интересно, кто их тут чистит, — пробормотала Мерле, скрывая страх, который внушала ей вся обстановка.

Наверное, зал был круглым и пустым, но из-за тысячекратно отражавшихся друг в друге зеркал невозможно было установить его точные размеры. С таким же успехом он мог оказаться лабиринтом с узкими коридорами. Ослеплявшее их сияние Фермитракса полыхало со всех сторон, ничуть не помогая делу. Лишь Юнипе оно не доставляло беспокойства. Ее зеркальные глаза смотрели и видели сквозь яркий свет и иллюзию бесконечности.

Вдруг раздался страшный рев.

В первое мгновение Мерле подумала, что кричал Сет. Потом она увидела, что их окружает сотня сфинксов.

Потом оказалось, что ревел один-единственный сфинкс: темноволосый мужчина с львиным туловищем песочного цвета.

В плечах он был шире, чем любой портовый грузчик на набережной Венеции. В руке он держал длинное, в человеческий рост, меч-копье. Лезвие меча отражало сияние Фермитракса. Это было похоже на факел.

Сет выступил вперед и сказал что-то по-египетски. Потом, чтобы все поняли, добавил:

— Ты говоришь на языке моих., друзей?

Сфинкс кивнул, взвешивая в руках меч-копье. Он не опускал наконечника и не сводил опасливого взгляда с Фермитракса.

— Ты Сет? — спросил он жреца Хоруса на языке Мерле.

— Да. И я имею право здесь находиться. Только слово Фараона значит здесь больше, чем мое.

Сфинкс фыркнул.

— Слово Фараона! Фараон приказал схватить тебя при первой же возможности. Каждый знает, что ты предал Империю и сражаешься, — он запнулся, — на стороне наших врагов.

Его короткая заминка объяснялась тем, что он уже не мог себе представить, какие враги еще остались у Империи после войны, длившейся десятилетия.

Сет склонил голову. Но то, что показалось сфинксу смирением, на самом деле было приготовлением к… Вот именно, к чему? К магическому удару, который разорвет противника на куски?

Мерле не суждено было этого узнать, поскольку в этот самый момент к сфинксу подоспела помощь. За его спиной через почти незаметную щель между зеркалами появился отряд воинов-мумий. Их отражения тысячекратно разошлись по стенам, как гирлянда вырезанных из бумаги фигурок, растянутая невидимой рукой.

На мумиях были доспехи из кожи и стали, которые, однако, не могли скрыть, что бессмертные воины необыкновенно сильны. Несмотря на пепельно-серые лица и круги под глазами, они не выглядели такими изнуренными и наполовину истлевшими, как остальные мумии Империи. Вероятно, когда их вытащили из могил для будущей службы в армии Фараона, они еще не успели долго пролежать в земле.

Воины встали позади сфинкса. Зеркала не давали определить, сколько их было. Мерле насчитала четырех, но она могла ошибиться. Вокруг золотой сетки на затылке Сета замерцал, заискрился воздух. Такое марево иногда стоит над землей в жаркий летний день.

Магия Хоруса, сообразила Мерле. А вдруг жрец направит свои чары на них самих, а не на их врагов?

В то же мгновение старший воин поднял серповидный меч. Сфинкс обернулся к Фермитраксу и девочкам. Он не сразу понял, что жрец склонился перед ним вовсе не в знак почтения. Увидев над головой Сета кипящий воздух, сфинкс обнажил копье, чтобы броситься на жреца… И тут меч мумии вонзился ему в спину.

Воины подскочили к лежащему на полу сфинксу и зарубили его насмерть. Убедившись, что сфинкс мертв, предводитель мумий медленно обернулся. Его взгляд скользнул по Фермитраксу и девочкам, а затем остановился на Сете.

Золотая сетка на голове жреца раскалилась добела, а в руках появились огненные шары, сделанные, казалось, из лавы.

— Нет, — сказал воин. Его голос звучал на удивление живо. — Мы не из этих.

Сет колебался.

— Оставь их, Сет, — крикнула Мерле.

Она не рассчитывала, что жрец послушает ее, но тот почему-то не пускал в ход огненные шары.

— Они ненастоящие, — сказала Королева внутри Мерле.

— Мумии?

— Они тоже. Но я имею в виду шары. Они только иллюзия. Во лжи и обмане жрецы Хоруса разбираются лучше всех. И, разумеется, в алхимии и в воскрешении мертвых.

— Значит, он не сможет сжечь воинов?

— Только не с помощью этого дешевого фокуса.

Мерле глубоко вздохнула. Она видела, как старший воин-мумия поднес левую руку к лицу и потер его. Серый цвет исчез, темные круги под глазами смазались.

— Мы не более мертвы, чем вы, — сказал он. — Но прежде чем мы друг друга перебьем, может, стоит, по крайней мере, выяснить, не лучше ли нам поработать вместе?

Мужчина говорил с сильным акцентом, его «р» звучало странным образом резко и раскатисто.

Огненные шары Сета погасли. Воздух над его головой успокоился.

— Я, кажется, знаю, кто они такие, — сказала Королева. — Мерле, вспомни-ка, что ты нашла в покинутом палаточном лагере в самом пекле. Прежде чем появились лилимы и все разрушили.

Мерле понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, к чему клонит Королева.

— Куриные когти?

— Да. У тебя они с собой?

— В рюкзаке.

— Скажи Юнипе, пусть достанет.

Секундой позже Юнипа уже рылась в ее рюкзаке.

— Кто вы такие? — еще раз спросил Фермитракс и сделал угрожающий шаг им навстречу.

Сет из предосторожности отступил в сторону, вероятно понимая, что его фантомы уступают когтям и зубам льва.

— Шпионы, — сказал лже-мумия.

Юнипа выудила куриные когти на кожаном шнурке из рюкзака Мерле.

Воин сразу же узнал их, как будто Мерле сделала ему условный знак горящим факелом.

— Шпионы Царевой страны, — сказал он, улыбаясь.

Серафин стоял перед круглым иллюминатором и смотрел, как за стеклом проплывают чудеса морских глубин. Косяки рыб искрились в полумраке. Он видел причудливые подводные заросли и странных существ, полузверей-полурастения.

Подводная лодка, взявшая их на борт по приказу морской ведьмы, подобно скату, плыла в морской глубине, сопровождаемая десятками огненных пузырей. Полыхающие шары окружали лодку справа и слева, как стая комет, и покрывали морское дно орнаментом из темных и светлых пятен.

Дарио подошел к Серафину.

— Удивительно, да?

Серафину показалось, что его внезапно разбудили.

— Этот корабль? Да… да, точно.

— Похоже, ты не в восторге.

— Ты видел команду? И этого сумасшедшего, который называет себя капитаном?

Дарио усмехнулся. — А ты еще не понял?

— Чего я не понял?

— Это пираты.

— Пираты? — ахнул Серафин. — Откуда ты знаешь?

— Один из них мне рассказал, пока ты тут бездельничал и хандрил.

— Я думал о Мерле, — тихо сказал Серафин. — Настоящие пираты?

Дарио кивнул и ухмыльнулся еще шире. Интересно, подумал Серафин, чему он так радуется? Мы же попали в руки грабителей и убийц. Наслушался, наверное, романтических историй о благородных разбойниках, гордо бороздящих океанские просторы и не уважающих власть.

Впрочем, Серафин не слишком удивился. Сообщение Дарио вполне вписывалось в общую картину. Кого еще могла дать им в провожатые морская ведьма? Капитан Кальвино держал команду в ежовых рукавицах, его строгость граничила с жестокостью. А сами матросы? Мрачные лохматые парни, исполосованные шрамами, в грязных робах. Сразу видно, живодеры.

Великолепно! Просто замечательно! Из огня да в полымя.

— Ведьма их прикрывает, они расплачиваются с ней трупами, — мечтательно произнес Дарио.

Серафин разозлился.

— Мало мы видели трупов?

Дарио вздрогнул. Воспоминания о бегстве из Венеции и смерти Боро были еще свежи в его памяти. Серафин тоже пожалел о своем резком выпаде. Воодушевление, с каким Дарио говорил о пиратах, было только маской. На самом деле, как и все остальные, он тяжело переживал случившееся.

Серафин положил ему руку на плечо.

— Извини.

Дарио вымученно улыбнулся.

— Я сам виноват.

— Расскажи мне, что еще ты узнал, — сказал Серафин. И самокритично добавил: — Хорошо, хоть у тебя хватило ума расспросить о наших новых приятелях. Ты молодец, а я сидел и тупо пялился в окно.

Дарио кивнул, он больше не ухмылялся. Подойдя к иллюминатору, он тоже прижал нос к стеклу.

— Они собирают трупы своих жертв в каком-то помещении на корме. Честно говоря, я не уверен, остались ли еще корабли, которыми пираты могли бы поживиться, К боевым галерам египтян они, естественно, не рискуют подступиться, а торговля на Средиземном море с начала войны почти не ведется.

Серафин кивнул. Империя перекрыла все торговые пути. В опустевших портовых городах больше не было ни купцов, ни покупателей. Как и все прочие, купцы и команды их судов оказались рабами на фабриках по производству мумий.

Дарио внимательно оглядел тесную каюту. На стенах бронзового цвета был искусно смонтирован целый лабиринт труб в виде орнамента из металла и дерева. Он выглядел как роскошная лепнина во дворцах Венеции. Уже не первый раз Серафин спрашивал себя, у кого капитан отобрал это судно. Кальвино не производил впечатления человека, умеющего ценить красоту. А эта подводная лодка при всей своей практичности была настоящим шедевром, Тот, кто ее построил, ценил искусство и разбирался в нем.

Кроме двух мальчиков в кабине находились еще двое матросов. Один лежал на койке и притворялся спящим, но наблюдал за Серафином и Дарио. Второй мужчина, сидя на верхней койке, вырезал из куска дерева фигурку русалки. Стружки падали вниз на одну из пустых коек. В каюте было восемь свободных спальных мест, а на корабле было полно таких кают. В одной из них капитан разместил Серафина и Дарио, в другой — Тициана и Аристида. Унка и Лалапея занимали двухместную каюту в конце коридора, проходившего через всю лодку наподобие позвоночника. Она располагалась рядом с капитанской.

Большинство членов команды в это время несли службу где-то в лабиринтах подводного судна. Было ясно, что соседи по каюте следят за пассажирами, хоть и стараются делать это незаметно. Никто не мешал мальчикам свободно разгуливать по лодке, и все же за каждым их шагом наблюдали. Капитан Кальвино мог быть бессовестным живодером, но он не был глупцом. И хотя приказ морской ведьмы доставить гостей в Египет не допускал возражений, это не мешало Кальвино открыто выказывать недовольство.

Дарио шепотом продолжал рассказ.

— Морская ведьма охраняет лодку, пока капитан Кальвино обеспечивает ее трупами. Они уже много лет собирают для нее утопленников по всему Средиземному морю. Ныряют под поля морских сражений и сетью вылавливают мертвецов. Приятная работенка, не правда ли? Ну вот, во всяком случае, то, что они делают, не очень-то похоже на пиратство. Никто, даже этот сумасшедший Кальвино не хочет связываться с египтянами. А когда он не выуживает трупы, то выполняет другие поручения ведьмы. Например, доставляет нас в Египет.

— Ты знаешь, откуда у них эта лодка?

— Один матрос рассказал мне, что Кальвино выиграл ее в кости, вместе с командой. Может, он и соврал, этот чертов матрос. Ты видел, как он глазел на Лалапею?

Серафин улыбнулся.

— Честно говоря, за нее я спокоен. Пусть Кальвино только попробует пригласить Лалапею в свою каюту. Приятно было бы увидеть выражение его лица, когда сфинкс примет свой истинный облик и выпустит львиные когти.

— Ты говорил с Тицианом и Аристидом? — спросил Серафин.

— Да. Они где-то бродят и суют свой нос во все, что их не касается.

Серафина замучили угрызения совести. Все сразу же попытались разузнать, что к чему на этой лодке. Только он терял драгоценное время, предаваясь унылым мыслям. Он не знал, что стало с Мерле, и эта неизвестность с каждым часом все сильнее терзала его. Но это не давало ему права упускать из виду самое главное: они должны выйти из этой истории целыми и невредимыми.

— Серафин!

— Ты ни за кого здесь не несешь ответственность. Перестань казниться.

— А я и не казнюсь.

— Как бы не так. Ты надул нас, когда мы проникли во Дворец Дожей. Но это уже позади, Здесь мы все… — он криво усмехнулся, — в одной лодке.

Серафин вздохнул, потом сдержанно улыбнулся.

— Пойдем на капитанский мостик. По мне, лучше видеть Кальвино, чем сидеть здесь и не знать, что он замышляет. Может, он как раз сейчас отдает приказ перерезать нам всем глотки.

Как только они вдвоем подошли к двери, Серафин крикнул обоим соседям по каюте:

— Мы тут исчезнем на пару минут, машины барахлят.

Матрос с ножом озадаченно посмотрел на своего товарища. Тот притворно зевнул, изображая пробуждение от глубокого сна.

Серафин и Дарио быстро шли по коридорам, встречая везде одну и ту же картину. Трубки и паропроводы, искусно встроенные в причудливо изукрашенные стены и потолок, были изъедены зеленью; восточные ковры истерты грубыми сапогами; занавеси на иллюминаторах заплесневели от сырости; люстры лишились хрустальных подвесок. От прежнего великолепия лодки почти ничего не осталось. Деревянные панели изрезаны ножами, а местами выломаны. Стеклянные двери шкафов выбиты. Потолок и пол в пятнах от вина и рома. На некоторых развешанных по стенам портретах пираты зачернили зубы и пририсовали усы.

Капитанский мостик находился на носу подводной лодки, за двустворчатым иллюминатором-перископом, смотревшим, подобно глазу, в глубины океана. Капитан Кальвино в красно-буром сюртуке с золотым воротником расхаживал по мостику, заложив руки за спину, и в сильнейшем возбуждении спорил с кем-то, кто стоял за колонной, так что Дарио и Серафин его не видели. Шестеро матросов работали у колес и рычагов, сделанных из бронзы, как и почти все остальное на борту. Один из них, сидя на обитом тканью седле и обливаясь потом, крутил педали, приводившие в действие какой-то механизм.

Кальвино ни на секунду не прерывал своего яростного марша. Шрам, рассекавший его губу и доходивший до кадыка, вздулся и покраснел, Подойдя ближе, мальчики поняли, кто довел его до белого каления.

Унка тоже увидела мальчиков. Ее широкий русалочий рот не был, как обычно, скрыт под маской. Рюкзак, в котором она носила зеркальную маску Арчимбольдо, как всегда, висел у нее за спиной. Знакомая картина! Ведь Унка никогда не расставалась со своим сокровищем.

— Я знаю, что это за лодка, — говорила она, обращаясь к Кальвино. — И знаю, какая у нее скорость. Во всяком случае, больше, чем та, которую вы нам тут хотите продемонстрировать.

— Я говорил сто раз и повторяю в сто первый, — бушевал капитан. — Египтяне контролируют море, и они не довольствуются поиском жертв только на поверхности. Чтобы увеличить скорость, мы должны будем всплыть, а так рисковать я не могу. Морская ведьма приказала мне доставить вас и этих детей в Египет — чертовски глупо! — но она не сказала, что это срочно. Так что будьте добры, предоставьте мне решать, с какой скоростью нам идти!

— Вы упрямый старый осел, капитан, и я уже не удивляюсь тому, что вы сделали с этой лодкой. Вы испоганили настоящий шедевр! Нам очень повезет, если мы приплывем в Египет прежде, чем ваша замусоренная посудина развалится на куски.

Кальвино развернулся и с угрожающим видом почти вплотную приблизился к Унке. Серафин подумал, что он обдает ее запахом остатков пищи, застрявшей в его темной бороде.

— Вы — женщина! Пусть вы русалка или вообще черт знает кто, вы мне не указывайте, как управлять лодкой!

Унка оставалась невозмутимой, хотя и она наверняка заметила саблю, болтавшуюся за поясом капитана. Правой рукой Кальвино схватился за рукоять, но еще не обнажил клинка. Без сомнения, это случится, если Унка не уступит. Господи, что она делает? Не все ли равно, когда они приплывут в Египет: сегодня, завтра или только послезавтра?

Унка изобразила любезную улыбку, в свете газовых рожков сверкнули ее акульи зубы. Любезная улыбка русалки не намного симпатичнее, чем раскрытый клюв каракатицы.

— Вы дурак, капитан Кальвино, и я вам скажу почему.

Серафин заметил, что матросы на мостике еще больше втянули головы в плечи — видимо, предчувствуя, какая буря грозила обрушиться на них.

Но Кальвино молчал. Может, потому, что был слишком ошеломлен? Никто не осмеливался говорить с ним в таком тоне. Его нижняя губа подергивалась, как тушка электрического угря.

Унка оставалась невозмутимой.

— Эта лодка, капитан, еще до войны стоила целое состояние. Вам и вашим головорезам не могло бы присниться ничего подобного даже в самых смелых снах. Сегодня, когда уже нет морского судоходства, эта лодка представляет собой такую ценность, что перед ней меркнут все сокровища Субокеанских империй.

«Она перегибает палку», — подумал Серафин. Но Кальвино морщил лоб и внимательно слушал. Унке удалось заинтересовать его.

— Вы слишком давно на борту, капитан, — продолжала она свою тираду, а матросы между тем тоже навострили уши. — Вы забыли, что почем там, наверху. Вы и ваши люди запустили лодку. Вы бороздите морские просторы в поисках пропавших сокровищ, а ценнейшее сокровище здесь, под вашими ногами, и ваша команда день за днем превращает его в кучу железного лома. У вас под носом.

Кальвино еще ближе наклонился к Унке.

— Величайшее из сокровищ, говорите? — Его голос звучал сейчас тише и спокойнее.

— Совершенно верно — пока оно по вашей милости не сгниет, как обломок доски на берегу необитаемого острова.

Кальвино хмыкнул.

— Вы считаете меня… неряхой?

— Я считаю вас, — дружелюбно сказала Унка, — самым большим стервецом на земном шаре. Во всех отношениях. Тем тяжелее мне указывать на ваши очевидные ошибки.

«Господи боже! Что сейчас будет!» — подумал Серафин.

Дарио шумно выдохнул.

— Нет, она совсем спятила! — шепнул он своему другу.

Капитан Кальвино уставился на Унку. Его большой палец нервно полировал эфес сабли, а в голове, несомненно, проносились мысли об убийстве, о филе из русалочьего мяса и о пресс-папье из русалочьих челюстей.

— Капитан? — Унка наклонила голову и улыбнулась.

— Что? — Слово, громыхнув, вырвалось из глотки капитана, как клубы серного дыма вырываются из жерла вулкана.

— Я вас не оскорбила?

Двое слонявшихся без дела матросов не успели опомниться, как Кальвино выпустил в них такой залп ругательств, что даже у Серафина и Дарио, уличных мальчишек, покраснели уши.

— Это стоит записать, — прошептал Дарио.

Кальвино взвился от злости. Казалось, сейчас он обрушит всю свою ярость на мальчиков. Но он совладал с собой, проглотил ругательство и снова повернулся к Унке. Дарио перевел дух.

Выплеснув гнев, капитан немного успокоился и теперь снова мог смотреть в лицо Унке, не буравя ее немилосердным взглядом.

— Вы… нет у вас ни стыда, ни совести.

Унка подавила улыбку. И правильно сделала, потому что улыбка русалок — не слишком привлекательное зрелище.

— Эта лодка — сплошное позорное пятно, капитан. Она воняет, она ужасно грязная и запущенная. И я бы на вашем месте (слава всем водяным, что я не на вашем месте) позаботилась, чтобы мои матросы быстренько привел и ее в порядок. Каждую трубу, каждую картину, каждый ковер. А потом я бы сидела и наслаждалась мыслью, что я одна из богатейших людей на свете.

Серафин видел, как смысл слов постепенно доходит до Кальвино. Капитан уже воображал себя одним из богатейших людей на свете. Интересно, подумал Серафин, знает ли Унка, о чем говорит. С другой стороны, надо быть полным дураком, чтобы не понимать, какую ценность представляет собой эта лодка. В теперешние времена она бесценна. В буквальном смысле слова, поскольку не осталось никого, кто мог бы ее купить.

Но Кальвино, охваченный алчностью, об этом не думал. Вероятно, капитан не продал бы свою лодку ни за какие сокровища мира. Его больше воодушевляли ее ценность и внезапное осознание богатства. Он так давно был на борту, что забыл о ценности лодки, как это часто бывает, когда видишь что-то каждый день.

Он еще несколько секунд смотрел на Унку, затем повернулся на каблуках и обрушился на подчиненных.

— Навести чистоту и порядок! — загремел он, и его приказы, переданные по рупорам даже в самые укромные уголки лодки, немедленно заставили шевелиться всех матросов. — Вытереть пыль. Соскрести ржавчину и все отполировать. Надраить палубы и вымыть до блеска стекла.

И еще он приказал развесить по стенам и расставить в уцелевших витринах сокровища, годами лежавшие в одном из грузовых отсеков лодки. И горе тем, кто нарисует на них что-нибудь углем или нацарапает кончиком ножа!

Под конец Кальвино криво ухмыльнулся бывшей русалке.

— Как ваше имя?

— Унка.

Он галантно поклонился. В поклоне была некоторая нарочитость, но и желание продемонстрировать добрую волю.

— Ринальдо Бонифаций Сергий Ромул Кальвино, — представился он. — Рад приветствовать вас на борту.

Унка поблагодарила его, но не сумела сдержать ухмылки, несколько испугавшей капитана. Пожав ему руку, она подошла наконец к мальчикам. Серафин и Дарио до сих пор стояли с открытыми ртами и никак не могли осознать то, что только что случилось.

— Как ты это сделала? — тихо спросил Серафин, когда они, сопровождаемые благосклонным взглядом Кальвино, направленным на ноги и бедра Унки, покинули мостик.

Унка подмигнула Серафину.

— Он тоже всего лишь мужчина, — удовлетворенно заметила она, — а у меня пока еще русалочий взгляд.

Затем она поспешила вперед, чтобы понаблюдать за уборочными работами на лодке.

На следующий день они достигли Египта.

То, что они увидели, когда подводная лодка поднялась на поверхность, потрясло их.

В открытом море на расстоянии сотен метров от берега дрейфовали льдины. Чем ближе подходила лодка к белой береговой линии, тем яснее становилось, что в пустыне побывала зима. Никто не понимал, что случилось, и Кальвино приказал матросам три раза прочесть «Отче наш», чтобы защититься от морских чертей и чудовищ.

Серафин, Унка и остальные выглядели такими же растерянными, как капитан и его команда, и даже Лалапея, тихая, загадочная Лалапея поспешила объяснить, что не имеет ни малейшего понятия о том, что случилось в Египте. Без сомнения, такой зимы прежде никогда не было. Сугробы на пустынном побережье, поясняла сфинкс, зрелище не менее необычное, чем танцующие белые медведи на вершинах пирамид.

Капитан Кальвино отдал приказ измерить толщину льда у берега. Немногим больше метра, тотчас доложили ему. Кальвино что-то недовольно проворчал себе под нос и потом битый час на мостике совещался о чем-то с Ункой. Как всегда, капитан сначала кричал и сквернословил, но в результате снова уступил.

Сразу после этого Кальвино приказал опуститься на глубину, и лодка под слоем льда вошла в дельту Нила. Главное русло Нила и его рукава не были глубокими, от моряков требовалась особая сноровка, чтобы провести лодку между льдом и речным дном. Время от времени они слышали, как под корпусом скрипит песок, а сверху ластообразные крылья со скрежетом задевают лед. Будет чудо, ругался Кальвино, просто чертовски чудесное чудо, если при таком грохоте их никто не заметит.

Большую часть времени они двигались очень медленно, и Серафин начал спрашивать себя, куда они, собственно, плывут. Ведьма приказала высадить их на побережье, а теперь Кальвино по доброй воле плыл с ними в глубь страны, к тому же в условиях куда более скверных, чем они могли себе представить. Все-таки Унка удивительно на него влияла.

Внутреннее убранство лодки тем временем заметно преобразилось. Повсюду сновали матросы с тряпками, губками и кусками наждачной бумаги — красили и покрывали лаком деревянные панели, срывали старые ковры и заменяли их новыми, из грузовых отсеков. Много предметов пролежало там десятилетиями, их приобрел прежний владелец задолго до начала войны. Даже Кальвино был потрясен тем, что обнаружилось в трюмах, он уже давно не встречал столь прекрасных произведений искусства и изделий ручной работы.

— Капитан слишком долго жил в бронзовом мире подводной лодки и разучился ценить красоты земли, — сказала Унка Серафину.

Впрочем, это не мешало ему бушевать, орать на матросов и назначать драконовы наказания за пропущенное пятно ржавчины или полоску грязи.

Серафин смутно чувствовал, что капитан пиратов нравится Унке. Она не поклонялась ему, как Арчимбольдо, и все же… между ними что-то было, какое-то чувство, абсурдная любовь-ненависть, удивлявшая Серафина и одновременно вселявшая в него неуверенность. Возможно ли, чтобы два человека сблизились при таких обстоятельствах? А как было у него с Мерле? Они провели вместе меньше времени, чем Унка и Кальвино во время короткого плавания. Думает ли о нем Мерле так же часто, как он о ней? Скучает ли она? И вообще, значит ли он что-нибудь для нее? Серафина одолевали сомнения.

Ужасный хруст и треск оборвали его бесплодные раздумья. Вслед за этим из рупоров раздался рев Кальвино, с проклятиями оповещавший о том, что случилось.

Они застряли. Застряли во льдах Нила, не могли сдвинуться с места. Железные ласты лодки, как пилы, вгрызлись в толщу льда, прорезали в нем щель в несколько метров, а затем беспомощно перекосились.

Серафин испугался худшего и побежал к мостику. Там уже стояли Кальвино и Унка, хладнокровно глядя в иллюминатор на ледяной потолок в водах Нила. Огненные шары ведьмы остались в ее логове, но рассеянного света, проникавшего сквозь лед, хватало, чтобы рассмотреть все необходимое. Лодка как бы приклеилась к белому потолку какого-то зала. Сверху в поле зрения попадали осколки льда, толстые, как стволы деревьев.

Серафин напрасно опасался несдержанности капитана Кальвино. В столь бедственном положении он проявил полнейшее самообладание. Ему доложили обстановку, он посовещался с Ункой и отдал приказ открыть верхний люк лодки и высадить пассажиров.

«Высадить? — ужаснулся Серафин. Неужели это совет Унки? Просто взять и высадить нас посреди ледяной пустыни?»

Часом позже Унка и Лалапея, Серафин и Дарио, Тициан и Аристид, облаченные в самую толстую меховую одежду, которая только нашлась в трюме пиратского корабля, уже стояли у люка. Кальвино вспомнил, что эту одежду он добыл в начале войны, захватив севшую на мель шхуну и перебив ее экипаж. Шхуна направлялась в Гренландию, чтобы обменять там эту теплую одежду на бог знает что. Куртки, сапоги и штаны пришлись в пору не всем, худенькая Лалапея просто утопала в них. Напоследок каждый нахлобучил себе на голову бесформенную меховую шапку и сунул руки в толстые ватные варежки. Пираты снабдили их револьверами, патронами и ножами. Только Лалапея отказалась от оружия.

Кальвино со своими матросами остался охранять лодку. Они попытаются освободить ее из ледяного плена. Капитан полагал, что на это потребуется много часов или даже несколько дней работы. Он был сильно озабочен тем, что их могут обнаружить египетские солнечные лодки. Хотя Унка его не просила, он обещал, что будет три дня ждать от них сигнала и только потом поплывет обратно в море.

— Куда мы, собственно, направляемся? — Тициан угрюмо высказал то, о чем все спрашивали себя уже много раз.

Унка стояла внутри люка, ведущего на поверхность. Белый круг обрамлял ее голову, как замерзший нимб. Она внимательно смотрела на Лалапею, которая отнюдь не выглядела счастливой в слишком больших для нее меховых одеяниях. И Серафин, глядя на женщину-сфинкса, снова и снова спрашивал себя, что заставляло ее все еще сопровождать вконец отчаявшийся отряд. Неужели только ненависть к Империи? Или потеря мертвого бога сфинксов, который тысячелетия покоился под кладбищенским островом Сан-Мигеле и которого она напрасно пыталась защитить от Империи?

Нет, подумал Серафин, тут есть что-то еще, что-то невысказанное, о чем никто из них не подозревает. Он словно прочел это в глазах сфинкса.

— Лалапея, — сказала Унка. Ее слова звучали чуть ли не торжественно. — Я думаю, ты догадываешься, где мы находимся. Может быть, ты даже все время знала, что первая часть нашего путешествия окончится здесь.

Лалапея промолчала, и Серафин, как ни пытался, не нашел ответа в ее молчании. Оно ничего не подтверждало, но и ничего не отрицало.

— Недалеко отсюда, продолжала Унка, — в середине дельты Нила находится крепость сфинксов. Морские русалки не знают ее названия, но я думаю, что оно все же существует. Капитану это место известно, и если зима только намела здесь сугробы и сковала все льдом, но не натворила ничего худшего, то крепость должна быть расположена в двух-трех милях отсюда.

— Железное Око видит твою жизнь, твои устремления, твое увядание, — продекламировала Лалапея, и ее слова показались Серафину пословицей из далекого прошлого. Целое столетие женщина-сфинкс одиноко прожила в Венеции, но не забыла культуру своего народа. — Железное Око, вот имя, которое ты ищешь, Унка. Да, я чувствую близость других сфинксов, их много. Идти туда — самоубийство.

Однако ее слова звучали не как предостережение, а как подтверждение чего-то неизбежного.

— Зачем нам туда идти? — спросил Аристид.

— Это сердце Империи, — сказала Лалапея. — Если у Империи есть уязвимое место, то только там.

Она ничего не сказала о плане, вероятно, его не существовало. Крепость сфинксов была неприступна, в этом никто не сомневался.

Унка пожала плечами, и Серафин снова вспомнил, как она сказала морской ведьме: «Если вести борьбу с Империей, то нужно с чего-то начинать. И победу может принести даже мелочь».

Эти слова Унки не выходили у Серафина из головы.

Но если они все при этом погибнут? Зачем добровольно штурмовать глухую стену, заранее зная, что не оставишь на ней даже царапины?

Но он не успел высказать сомнения. Лалапея ласково коснулась его руки и прошептала на ухо:

— Мерле там.

Он смотрел на нее, не веря своим ушам.

Лалапея улыбалась.

Мерле? Он не решился произнести ее имя вслух. Не хотел, чтобы услышали Дарио и все остальные. Получится, что он согласился идти только потому, что хотел снова увидеть ее, а не потому, что верил в их высокую цель. Ну и пусть, подумал он, пусть они следуют своим возвышенным, священным идеалам, а я-то уж точно знаю, зачем во все это ввязался. Свои мотивы казались ему не менее важными, чем мотивы остальных. Ведь они рождались в него в душе.

Лалапея едва заметно кивнула.

Голос Унки заставил их поглядеть вверх. У Серафина было такое чувство, словно он видит все это во сне: корабль, речь Унки, присутствие остальных. Внезапно ему страстно захотелось выбраться наружу.

Мерле там, слышал он снова и снова голос Лалапеи, и слова кружились у него в голове, как рой мотыльков вокруг пламени свечи.

Унка не переставала говорить, давала указания, как идти по глубокому снегу, но Серафин почти не слушал ее.

Мерле там.

Наконец они отправились в путь.

— Я это чувствую. На каждом шагу. При каждом вдохе и выдохе. — Юнипа понизила голос, чтобы никто, кроме Мерле, ее не услышал. — Словно во мне что-то есть… здесь… в груди… Оно меня гложет. И тянет, как на веревке, а я упираюсь. — Ее зеркальные глаза были похожи на сигнал маяка: серебряный свет за стеклом. — Не знаю, сколько я еще выдержу.

— А ты можешь вспомнить все, что произошло в пирамиде?

Мерле держала Юнипу за руку и тихонько поглаживала ее пальцы. Они сидели в самом дальнем углу тайного убежища царских шпионов.

Юнипа всхлипнула.

— Помню, что пыталась задержать тебя. И что мы… что мы дрались. Она пристыжено опустила голову. — Прости.

— Ты не виновата. Это все Барбридж.

— Нет, — возразила Юнипа. — Это Каменный Свет. Профессор Барбридж, как и я, в его власти, во всяком случае пока он там, внизу. Там он больше не ученый, а только Лорд Свет.

— Здесь, наверху, тебе лучше?

Юнипа немного подумала, подбирая подходящие слова.

— Здесь слабее ощущаешь его влияние. Может быть, потому, что он — камень, а камень не может пробить земную кору. По крайней мере не полностью. Но он не исчез. Он все время здесь, со мной. И иногда причиняет мне боль.

После возвращения из Ада Мерле увидела на груди Юнипы шрам от разреза, куда Барбридж приказал вложить ей новое сердце — осколок Каменного Света. Теперь он покоился в грудной клетке Юнипы. Подобный сверкающему алмазу, холодный и неподвижный, он давал ей жизнь, как давало раньше ее настоящее сердце. Он мгновенно исцелял ее раны и восстанавливал силы. Но он всегда пытался подавить ее волю.

Говоря, что Свет причиняет ей боль, Юнипа имела в виду не операцию и не шрам, а страх предать Мерле еще раз, борьбу, которую она вела сама с собой, раздвоение собственной личности: с одной стороны, ее мягкий характер, а с другой — холодное как лед могущество Каменного Света.

И хотя Мерле претила сама эта мысль, она понимала, что с подругой надо быть всегда начеку. Возможно, Юнипа во второй раз попытается нанести им удар в спину.

Нет, не она, горько подумала Мерле. Каменный Свет, Утренняя звезда, упавшая с небес в сердце преисподней. Люцифер.

Некоторое время она колебалась, потом высказала то, над чем уже давно раздумывала;

— Помнишь, там, в пирамиде, ты сказала…

— Что Барбридж утверждает, будто он твой дед?

Мерле кивнула.

— Это правда?

— Во всяком случае, он так сказал.

Мерле опустила глаза. Она расстегнула карман на своем платье, вытащила водяное зеркало и провела кончиками пальцев по оправе. Другой рукой она нащупала куриную лапку, болтавшуюся у нее на шее, и задумчиво начала перебирать маленькие острые коготки.

— Еще супа? — спросил чей-то голос у них за спиной.

Девочки обернулись. Андрей, предводитель царского шпионского отряда, смыл с лица серую краску и снял большую часть оружия мумии. Это был жесткий, угрюмый человек, но присутствие девочек пробудило в нем дружелюбие, удивлявшее даже четырех его спутников.

Шпионы у противоположной стены низкого помещения все еще окружали Фермитракса. Каждый держал в руке деревянную плошку с супом, а свободной рукой пытался прикоснуться к пылающему телу обсидианового льва.

Они не знали, что лев прошел сквозь Каменный Свет, который имел власть над Юнипой, но не смог подчинить себе льва. Мерле удивляло, что они до сих пор ничего не заметили. Фермитракс стал еще сильнее, чем прежде, но нисколько не изменился, если не считать жара, исходившего от его тела. Теперь старый добродушный Фермитракс, несмотря на беспокойство о судьбе своего народа и ненависть к Сету, наслаждался необычайным вниманием со стороны царских подданных. Ему льстили их бесконечные вопросы, робкие касания и почтение, написанное у них на лицах. Все они слышали о каменных венецианских львах, в том числе о тех немногих, которые умели летать. Но этот лев умел говорить да еще излучал сияние, как икона у них на родине, вот что было для них в диковинку.

Юнипа отказалась от предложенного Андреем супа, но Мерле позволила наполнить свою миску. Три дня их кормили только жестким вяленым мясом, и теперь жидкая похлебка показалась ей лакомством.

— Вы не бойтесь. — Андрей ложно истолковал тот факт, что они уселись в углу, подальше от всех остальных. — Сфинксы нас не найдут. Мы здесь уже почти шесть месяцев, но они даже не заметили нашего присутствия.

— И вас это не удивляет? — спросила Мерле.

Андрей тихо рассмеялся.

— Мы тысячу раз спрашивали себя об этом. Сфинксы — очень древний народ, испокон веков их считают прозорливыми и мудрыми. Может, они наблюдают за нами. А может, просто терпят. Или подкидывают нам ложную информацию. Или им все равно. Ведь у нас нет никакой возможности передать наши сведения домой.

— Я думала, у вас есть почтовые голуби.

— Были. Но сколько голубей можно незаметно содержать в таком месте? Мы использовали птиц уже в первые недели, а раздобыть новых невозможно. Поэтому мы храним все в голове, а не на бумаге, ничего не записываем. Скоро нас отправят обратно на родину. Спасибо Бабе-Яге.

Он ободряюще улыбнулся девочкам и вернулся к остальным, понимая, что они хотят остаться вдвоем.

— Он удивительный, правда? — сказала Юнипа.

— Вежливый, — сказала Мерле.

— Да, но не только. Он понимающий, чуткий. Этого совсем не ожидаешь от человека, который тайно ездит по всему свету и полгода скрывается в крепости врага.

Мерле пожала плечами.

Может быть, его миссия помогает ему сохранять здравый смысл. Наверное, он видел страшные вещи. — Она кивком указала на остальных шпионов. — Как и все они.

Юнипа поглядела на Сета, сидящего у зеркальной стены недалеко от входа. В связанных руках жрец держал пустую чашу для питья. Ноги его тоже были связаны. Если бы Андрей знал, кто такой его пленник, то, наверное, не долго думая отрубил бы ему голову. Фермитракса это вполне устроило бы. Но Мерле думала иначе. Может, жрец и заслуживал такой казни, но она надеялась, что Сет еще может им пригодиться. И Королева Флюирия была с ней полностью согласна.

— Ты хочешь попробовать еще раз? — спросила Юнипа, увидев, что кончиками пальцев Мерле касается уже не ободка зеркала, а его поверхности.

Мерле кивнула и закрыла глаза.

Ее пальцы легонько касались тепловатой воды, не погружаясь в нее, как будто бы лежали на стекле. Призрачная тень молочного цвета, двигаясь по поверхности, задевала подушечки ее пальцев. Мерле не открывала глаз, но ощущала ее быстрые, лихорадочные метания на воде.

Она услышала шепот, искаженный и слишком далекий, чтобы разобрать слова. Нужно как-то притянуть к себе этого призрака. Притягивает же магнит кусочек железа.

— Слово, — прошептала она Юнипе. — Ты помнишь слово?

— Какое слово?

— Его открыл нам Арчимбольдо, когда мы ловили для него таких призраков в магические зеркала.

Тогда в Венеции их старый учитель открыл им ворота в одно из своих зеркал. Они проникли в волшебный мир Зазеркалья и встретили в нем призраков. Существа из другого мира, желавшие перейти в мир Мерле и Юнипы, обитали как бестелесные тени в колдовских зеркалах Арчимбольдо. В лабиринтах Зазеркалья они двигались почти незаметно, оставляя лишь легкую рябь на стекле, но возвращение в телесное бытие было закрыто для них навсегда. Девочки привораживали их с помощью магического слова и возвращали Мастеру, а тот отпускал их в отражения на воде венецианских каналов.

— Хм, слово, — задумчиво пробормотала Юнипа. — Начинается вроде на «интера…» или «интеро…»…

— Интрабилибус или что-то в этом роде.

— Да, похоже. Интерабилитапетрифакс…

— Детская чушь, — сердито фыркнула Королева Флюирия.

— Интрабалибуспустуленц, — сказала Мерле.

— Интеропетерусбилибикс.

— Интерумпетерфиксбилбулус.

— Инторапетерусбилирис.

Мерле вздохнула.

— Инторапети…

— Постой-ка, скажи еще раз!

— Что?

— То, что ты сказала последний раз.

Юнипа немного подумала.

— Инторапетерусбилирис.

Мерле ликовала.

— Почти! Сейчас я скажу точно: инторабилиуспетерус! — Она произнесла это так громко, что в другом конце комнаты на несколько секунд смолкла болтовня Фермитракса и царских шпионов.

— Сет смотрит на нас, — прошептала Юнипа.

Но Мерле не заботилась больше ни о жреце Хоруса, ни о предупреждении Юнипы. Она нетерпеливо повторила заклинание и сразу почувствовала жжение, поднимавшееся от кисти к локтю.

— Мерле! — В голосе Юнипы послышалась тревога.

Мерле подмигнула и посмотрела на зеркало. Призрак обволакивал ее пальцы, как полоска тумана.

— Сработало, — сказала Королева Флюирия. Однако в ее голосе звучало беспокойство, словно ей не понравилось, что Мерле установила контакт с призраком.

— Эй, ты там? — беззвучно спросила Мерле.

— Брбрлбрлбрлбрл, — пробормотал призрак.

— Привет!

— Пррр… привет.

От волнения сердце Мерле учащенно забилось.

— Ты слышишь меня?

— Конечно, — пробормотал призрак. Это ты меня не слышала. — Голос звучал с вызовом и совсем не призрачно.

— Он что-нибудь говорит? — спросила Юнипа, и Мерле поняла, что ее подруга не слышит призрака, как и все остальные.

Шпионы снова начали болтать, не обращая внимания на Мерле. И только Сет не спускал с нее глаз. У Мерле даже мурашки пробежали по спине.

— Ты ужасно долго тянула, — сказал призрак сквозь ее кончики пальцев.

Его слова в отличие от заявлений Королевы Флюирии звучали в голове Мерле все еще как бы издалека и немного неразборчиво, но теперь она его отлично понимала. Голос был молодой и наверняка мужской.

— Ты мне поможешь? — спросила она напрямик.

Для перебранок у нее не было времени. В любую секунду их мог позвать Андрей, чтобы обсудить ситуацию.

— Я давно уже спрашивал себя, когда же ты до этого додумаешься? — съязвил призрак.

— Ты мне поможешь?

Он вздохнул, как упрямый мальчишка. Может, он и был мальчишкой, прежде чем стать призраком.

— Ты хочешь знать, что там, за зеркалом, не так ли? — спросил он.

— Да.

— Твоя подруга была права. Если кого-то называют женщиной, а иногда женщиной с львиными ногами, а иногда сфинксом, значит, это сфинкс.

Мерле не поняла ни слова.

— Нельзя ли пояснить?

Призрак снова вздохнул.

— Женщина с другой стороны сфинкс. И она действительно твоя мать.

Мерле чуть не задохнулась. А он добавил:

— Во всяком случае, мне так кажется. Ну что, ты довольна?

— Что он там говорит? — возбужденно прошептала Юнипа. — Рассказывай!

Сердце Мерле бешено колотилось.

— Он говорит, что моя мать сфинкс.

— Он говорит, что моя мать сфинкс, — передразнил Мерле призрак. — Ты хочешь узнать еще что-нибудь?

— Он просто невежа и сопляк, — вмешалась Королева Флюирия.

Казалось, призрак не мог ее слышать, поскольку никак не ответил на ее слова.

— Да, — сказала Мерле дрожащим голосом. — Да, конечно. Где она сейчас? Ты можешь ее видеть?

— Нет. У нее ведь нет такого замечательного зеркала, в которое ты меня поймала.

— Поймала? Ты же сам сюда запрыгнул!

— Потому что иначе со мной произошло бы то же, что с другими.

— Ты ее знал?

— Они все были из моего мира. Но знал я только своего дядю. Он не хотел брать меня с собой, но однажды ночью я пробрался в его кабинет и прыгнул сквозь зеркало вслед за ним. Он выглядел довольно глупо, когда это заметил. — Призрак хихикнул. — Ну да, а потом глупо выглядел я, когда заметил, что из этого вышло.

— Глупости, — сказала Королева. — Дурацкая болтовня.

— Поговорим снова о моей матери, хорошо?

— Ладно, — сказал призрак. — Как угодно.

— Где она теперь?

— Последний раз я видел ее сидящей на мертвой ведьме посреди моря. — Он рассказывал об этом, как о чем-то обыденном, как будто застал ее за приготовлением обеда.

— В море? — спросила Мерле. — Ты уверен?

— Я знаю, как выглядит море, — съехидничал он.

— Да… да, конечно. Я хотела сказать, что она там делала?

— Держала руку в воде и сооружала магическое зеркало. Чтобы подержать тебя за руку. Вспоминаешь?

Мерле совсем запуталась.

— Значит, ты можешь видеть ее только тогда, когда она опускает руку в воду?

— Так же как и тебя.

— И ты ее слышишь?

— Вас обеих.

— Но тогда почему я не могу ее слышать?

— Можем поменяться местами в любой момент, — насмешливо сказал призрак.

Мерле задумалась.

— Расскажи мне, что она говорит. Она умеет с тобой разговаривать?

— Она довольно быстро сообразила, что за зеркалом кроме ее доченьки есть кое-кто еще. И она была так вежлива, что сначала спросила, как меня зовут.

— Ой… как же тебя зовут?

— Я забыл.

— Но как…

— Я сказал, что она спросила. Я не сказал, что смог ей ответить.

— Как можно вдруг забыть свое имя?

— А как можно внезапно превратиться в грязное пятно на зеркале? Не знаю. Единственное, о чем я могу вспомнить, так это о последних секундах в дядиной комнате. Все, что было раньше, забыл. Но чувствую, что постепенно все возвращается. Иногда вспоминаю разные мелочи, лица, даже мелодии. Может быть, просижу в твоем душном кармане еще пару лет, и тогда…

— Послушай, — прервала его Мерле. — Мне жаль, что с тобой такое случилось. Но я не виновата. Никто не вынуждал тебя следовать за дядей. Ну, так как, хочешь помочь мне или нет?

— Да, да, да, — протянул он.

— Если ты умеешь говорить с… — Мерле запнулась, — …с моей матерью, то сможешь передать ей, что я скажу. И наоборот.

— Что-то вроде перевода, так?

— Точно.

Наконец-то он понял, подумала она, и даже Королева с облегчением вздохнула где-то в глубине ее мыслей.

— Я думаю, у меня запросто получится, заявил призрак.

— Ты очень меня обяжешь.

— А ты будешь вынимать меня иногда из кармана?

— Если мы выберемся отсюда целыми и невредимыми, то, может быть, найдем способ вытащить тебя из этого зеркала.

— Не бросайся обещаниями, которые ты едва ли сможешь выполнить, — сказала Королева.

— Ничего не выйдет. — Голос призрака стал вдруг печальным. — Я не смогу обрести тело в твоем мире. Все это говорят.

— Может быть, не тело. Но зеркало побольше. Как насчет моря?

— Тогда я стану вроде как моряк?

— Ну да.

— Что ж, договорились. — И он, сильно фальшивя, затянул: — Пятнадцать человек на сундук мертвеца…

Какая дурацкая песня, подумала Мерле.

— Мы попытаемся, — сказала она торопливо, лишь бы прекратить его вопли. — Обещаю.

— Мерле… — Его голос стал снова серьезным.

— Да?

— Мерле…

Ее дыхание участилось.

— Ну, говори же!

— Она снова здесь. Твоя мать, Мерле… она здесь, у меня.

— Какого черта она там делает? — Дарио с мрачным видом переминался с ноги на ногу.

Снег скрипел под его сапогами, и Серафин подумал, что вскоре услышит точно такой же звук, когда Дарио заскрипит зубами от ярости, если Лалапея не встанет и они не двинутся дальше.

Сфинкс сидела скорчившись на берегу замерзшего Нила среди ледяных торосов. Мальчики укрылись неподалеку, в вымерзшей пальмовой роще. Верхушки пальм не выдержали веса снега и сломались, осталось только несколько искривленных стволов, торчавших как столбы посреди белой, заснеженной пустыни. С воздуха они представляли собой отличную мишень. Унка стояла внизу рядом со Лалапеей и озабоченно смотрела на нее.

Серафин не выдержал.

— Я иду к ним.

Он в последний раз взглянул на Железное Око, невообразимо высокое чудовище, вставшее перед ними серой стеной. Оно было бы похоже на высокую гору, если бы не было таким гладким и не выросло так внезапно из снежной равнины. Сумерки скрывали истинный облик крепости.

Где-то за снежными облаками заходило солнце. По крайней мере, теперь им не придется опасаться солнечных лодок. Но наверняка здесь, снаружи, у подножия Железного Ока, есть еще какая-то стража. Стража быстрая и смертоносная даже ночью.

Дарио что-то пробурчал, когда Серафин начал спускаться вниз, но не сделал попытки последовать за ним. Серафину это было на руку. Он хотел один поговорить с Ункой и сфинксом.

Но когда он заглянул Лалапее за плечо и увидел наконец, что она делала, все слова застряли у него в горле.

Во льду у берега зияла дыра. Казалось, ее раскопал когтями какой-то хищный зверь.

Здесь, совсем рядом с крепостью, лед был тоньше, чем там, где застряла подводная лодка. Тридцать сантиметров, не больше, подумал Серафин. Должно быть, от крепости исходило тепло. Жаль, что они его не чувствовали. Точно, стало теплее, но температура все равно еще была очень низкой.

Лалапея сидела на корточках в снегу, закатав рукав мехового плаща, наклонившись вперед и погрузив неподвижную руку по локоть в ледяную воду. Ее обнаженное предплечье постепенно приобретало синий цвет. Тем не менее она не пыталась вытащить руку из проруби. Только теперь Серафин заметил, что она что-то шепчет. Но слишком тихо. Он не мог разобрать слов.

Он растерянно посмотрел на Унку;

— Что она делает?

— Говорит кое с кем.

— Она отморозит себе руку.

— Наверное, уже отморозила.

— Но…

— Она знает, что делает.

— Нет, — сказал он гневно. — Похоже, что не знает! Как мы ее, полуживую, потащим за собой в крепость? — Он протянул было руку, чтобы взять Лалапею за плечо и увести прочь от воды.

Но Унка удержала его, прошипев так, что Серафин вздрогнул:

— Это важно, очень важно.

Серафин отпрянул.

— Она сошла с ума. Вы обе сошли с ума.

Он хотел повернуться и уйти к остальным.

Но Унка снова удержала его.

— Серафин, — сказала русалка с мольбой в голосе. Она разговаривает с Мерле.

Он ошеломленно уставился на нее:

— Откуда ты знаешь?

— Вода помогает ей.

Унка отвела Серафина в сторону, и там, на берегу замерзшего Нила, Серафин узнал, каким образом этот разговор связан с водяным зеркалом Мерле.

Он скрестил руки под меховым плащом и начал растирать себе плечи. Скорее от волнения, чем от холода.

— Неужели это правда? — спросил он, хмуря лоб. — Я хочу сказать, ты это серьезно?

Унка кивнула.

Серафин понизил голос:

— Но какое отношение к Лалапее имеет Мерле?

Русалка показала зубы. То есть улыбнулась.

— А ты не догадываешься?

— Нет, черт подери!

— Она — ее мать, Серафин. Лалапея — мать Мерле.

Ужасающая улыбка становилась все шире, только глаза оставались человеческими и прекрасными.

— Твоя подруга — дочь женщины-сфинкса.

Мерле сосредоточенно вслушивалась в слова призрака, изо всех сил пытаясь не погружать свои дрожащие пальцы слишком глубоко в воду зеркала. Сейчас ей нельзя терять с ним связь, она должна услышать, что скажет ей сфинкс — ее мать.

— Она говорит, что ты должна идти к Барбриджу, — продолжал призрак. — Иди к нему, только там ты будешь в безопасности. В общем, там не так опасно, как в Железном Оке.

— Но мы ведь убежали из Ада именно от Барбриджа! Скажи ей это.

Прошло некоторое время, затем призрак передал ответ:

— Она говорит, что вы должны встретиться с ним в его зеркальном кабинете. Ты и твоя подруга. Пусть она приведет тебя туда.

— Пусть Юнипа приведет меня в зеркальный кабинет?

— Да. Подожди, это не все… Сейчас. Пусть она приведет тебя к нему. Там вы будете в безопасности.

Мерле все еще не могла понять.

— В безопасности от кого? От сфинксов?

Призрак прислушивался некоторое время, потом перевел:

— Она говорит, от Сына Матери. Не знаю, что это значит.

Мерле рассердилась:

— Будь так добр, спроси ее об этом!

Пока призрак спрашивал, заговорила Королева:

— Я не знаю, хорошо ли это, Мерле. Может быть, тебе следует…

Нет, решительно подумала Мерле. Не вмешивайся. Это только мое дело.

Призрак передал ответ:

— Сын Матери. Кажется, так звали этого… да… этого предка сфинксов, вроде бы их праотца. Или бога. Она говорит, что он держит путь сюда или даже уже находится в крепости. Она точно не знает. И она говорит, что сфинксы попытаются воскресить его.

Мерле испугалась, потому что Королева испустила какой-то странный звук.

«Как много ты знаешь на самом деле?» — в который раз подумала она.

— Сын Матери, — прошептала Королева. — Значит, это правда. Я чуяла его, но думала, что это невозможно… Во имя всех святых, Мерле, ты не должна ее слушаться. Не вздумай отсюда уходить.

Раньше надо было предупреждать, с горечью подумала Мерле.

Призрак продолжал:

— Она все время говорит одно и то же. Что твоя подруга должна отвести тебя к Барбриджу, пока еще не поздно. Что вы должны идти в его зеркальный кабинет и, если понадобится, ждать его там. Она говорит, он смог бы рассказать тебе все: о тебе, о ней и о твоем отце.

— Спроси ее, кто был мой отец.

Пауза затянулась.

— Сын Барбриджа, — сказал наконец призрак. — Стивен.

Стивен Барбридж. Ее отец. Мысль показалась ей странной и пугающей.

— Как ее зовут?

— Лалапея, — сказал призрак.

Мерле почувствовала, что ее пальцы начинают дрожать. Она закусила губу и попыталась взять себя в руки. Все было так запутанно и невероятно… Ведь сфинксы испокон веков были их врагами. Разве не так? Разве не они были истинными властителями Империи? Если ее мать действительно сфинкс, значит, ее сородичи обрекли мир на гибель. Но Мерле не такая, как они, и, возможно, Лалапея тоже.

— Мерле! — Голос призрака прервал ход ее мыслей. — Твоя мать говорит, что только Юнипа сможет отвести тебя туда. Это очень важно. Только Юнипа сумеет применить Стеклянное Слово.

У Мерле так кружилась голова, словно она несколько часов вертелась волчком.

— Стеклянное Слово? Что это значит?

— Минутку.

Прошло время. Слишком много времени.

— Эй? Ты где? — не вытерпела Мерле.

— Она ушла.

— Что?

— Лалапея вытащила руку из воды: я ее больше не слышу.

— Но как же…

— Извини. Это не моя вина.

Мерле подняла голову и снова посмотрела на Юнипу, которая с озабоченным лицом сидела перед ней.

— Я должна тебя проводить? Так он сказал?

Мерле кивнула как будто в оцепенении после кошмара. Ей бы радоваться, ведь она узнала, кто ее родители. Но это почти ничего не меняло. Точнее говоря, совсем ничего. Это только еще больше запутало ее и испугало.

И она шепотом пересказала все Юнипе. Пока она говорила, Сет не спускал с них глаз. Поймав ее взгляд, он холодно усмехнулся. Мерле быстро отвернулась.

— Я знаю, что он имел в виду, — почти беззвучно прошептала Юнипа.

— Правда?

Юнипа учащенно дышала, ее голос звучал хрипло:

— Сквозь зеркало, Мерле. Мы должны пройти сквозь зеркало. — Она печально улыбнулась. — В конце концов, разве не для этого Арчимбольдо вставил мне такие глаза? Я могу не просто видеть. Мои глаза — ключ, по крайней мере часть ключа. Барбридж рассказал мне все. Рассказал, почему он поручил Арчимбольдо забрать меня из приюта и так далее. Я должна смотреть в другие миры, и я могу проникать в них.

— Даже обратно к Барбриджу? — ахнула Мерле. — Обратно к Лорду Свету?

Улыбка Юнипы стала еще печальней, но где-то в глубине ее глаз, в их блеске проступило совсем другое чувство: тихое, робкое торжество.

— Куда захочу, — сказала она.

— Но почему мы до сих пор не сделали этого? Все не так просто. Мне нужен ключ, которым Арчимбольдо открывал ворота в мир зеркал. Тогда в мастерской.

Перед глазами Мерле промелькнула забытая картина: Арчимбольдо склоняется перед зеркалом, а его губы беззвучно шевелятся. Он произносит какое-то слово…

— Стеклянное Слово, — проговорила Юнипа, смакуя каждый слог. — Я не знала, что его так называют.

— И ты не знаешь, как оно звучит?

— Нет, — ответила Юнипа. — Арчимбольдо убили, он не успел его сказать.

Боже мой, подумал Серафин, когда Лалапея вытащила из воды правую руку. До плеча она была серой, почти синей, и казалась сделанной из воска. Она висела как плеть. Безжизненная, отмершая рука.

Лицо сфинкса исказилось от боли, но огонь неукротимой силы все еще горел в ее светло-карих глазах.

— Унка, — позвала она, не обращая внимания на Серафина.

Унка быстро наклонилась, чтобы помочь Лалапее встать, но Лалапея просила не о помощи.

— Мерле нужно… Слово, — упрямо сказала она.

Унка покачала головой.

— Мы должны позаботиться о руке. Если мы где-нибудь добудем огня…

— Нет. — Лалапея с мольбой смотрела на Унку. — Сначала Слово.

— Что она хочет этим сказать? — спросил Серафин.

— Прошу тебя! — Голос сфинкса звучал умоляюще.

Серафин не спускал с Унки глаз:

— Какое слово?

— Стеклянное.

Избегая смотреть на Лалапею, Унка опустила глаза, как будто заметила что-то в снегу. Но там была только ее собственная тень, и она как будто просила у тени совета.

— Мерле и Юнипа должны идти к Барбриджу, — сказала Лалапея, — Юнипа владеет взглядом, она — проводница. Но чтобы открыть ворота, ворота из зеркального стекла, ей нужно Стеклянное Слово.

Здоровой левой рукой женщина-сфинкс прижимала к телу мертвую правую. У Серафина никогда еще не было обморожений, но он слышал, что они так же болезненны, как ожоги. И как только Лалапея еще не лишилась чувств!

— Я не знаю Слова, — осторожно сказала Унка.

— Ты нет. Но он знает.

Серафин ошеломленно смотрел на обеих женщин.

— Он?

И он вдруг понял: Арчимбольдо!

Лалапея не ответила, но Унка кивнула.

— Мерле имеет право знать правду. У меня не хватит сил рассказать ей все. Но Слово… его бы я могла сообщить ей. Здесь и сейчас, Унка! — заклинала сфинкс, глядя на свою мертвенно-бледную правую руку.

Унка все еще колебалась, и Серафин, чувствовавший себя ужасно беспомощным из-за своего незнания, чуть было не схватил ее за плечи и не начал трясти.

— Ну же! Сделай что-нибудь! Помоги ей!

Унка тяжело вздохнула и кивнула. Поспешно скинув с себя рюкзак, она достала оттуда зеркальную маску Арчимбольдо — совершенную копию его лица из серебряного зеркального стекла. Унка изготовила ее после смерти мастера, но Серафин подозревал, что это настоящее лицо Арчимбольдо, отделенное от тела и превращенное в стекло с помощью неизвестных заклинаний.

Унка протянула маску Лалапее.

— Он будет говорить со мной? — спросила сфинкс с сомнением в голосе.

— Со всяким, кто ее наденет.

Серафин смотрел то на одну, то на другую. Он не отваживался задавать вопросы.

Лалапея несколько секунд смотрела на морщинистое лицо, затем повернула маску и стала разглядывать изнанку. На мгновение в ее взгляде отразилась неуверенность, затем она левой рукой решительно прижала маску к лицу. Маска осталась на лице, даже когда она отпустила руку. Казалось, внутренняя поверхность маски точно соответствовала тонким чертам Лалапея.

Серафин смотрел, затаив дыхание, и ждал, что Лалапея вот-вот заговорит голосом Арчимбольдо. Представление ему не нравилось, что-то в нем было недостойное, напоминающее пошлый трюк чревовещателя.

На минуту все замерли. Даже те, кто оставался под пальмами, хотя они не могли видеть того, что происходит у реки. Серафин полагал, что мальчики все-таки чувствовали это, так же как и он сам. Магия проникала сквозь лед и холод, струилась во всех направлениях, возможно, даже вверх по течению реки, где под ее воздействием задвигались плавники окоченевших рыб. Руки Серафина покрылись гусиной кожей, и он почему-то ощутил легкое давление за глазными яблоками, как при сильной простуде. Но это ощущение прошло так же быстро, как появилось.

Лалапея, растопырив пальцы, схватилась здоровой рукой за маску и легко сдернула ее с лица, которое осталось таким, как прежде, и даже не покраснело. Унка облегченно вздохнула, когда сфинкс вернула ей стеклянный намордник.

— Только и всего? — спросил Серафин.

Унка сунула маску обратно в рюкзак.

— Ты бы не говорил так, если бы сам примерил ее.

Лалапея снова наклонилась над отверстием во льду.

— Не надо, — прошептал Серафин.

Но он не стал ее удерживать. Они все знали, что это был единственный выход.

Лалапея погрузила в воду здоровую левую руку. Серафину казалось, что холод крадется вверх по руке, унося кровь из предплечья, окрашивая кожу в белый цвет. Сфинксы — дети пустыни, и сильный холод губителен для них.

Снова проходили минуты, и все вокруг как будто застыло. Даже мороз задержал свое дыхание, и ледяной ветер улегся над равниной. Лицо Лалапеи становилось все бледней и бледней, а рука, опущенная в холод, постепенно отмирала. Но сфинкс не вытаскивала ее, а терпеливо ждала и искала в темноте подо льдом ответ на свои беззвучные призывы.

Потом уголки ее рта дрогнули, промелькнула тень улыбки. Ее веки закрылись, будто скованные глубоким, глубоким сном.

Она что-то шептала.

Из уголка глаза скатилась и превратилась в лед слеза.

— И какое же это слово? — сердился призрак.

— Заклинания всегда похожи на скороговорки, — объяснила Мерле. — То есть большинство из них. — Она говорила так убежденно, как будто за свою жизнь слышала сотни таких заклинаний.

Призрак продолжал возмущаться:

— Тоже мне, слово!

Лишь на шестой раз ему удалось произнести его правильно — так, как произносила его Лалапея по другую сторону зеркала.

Мерле все никак не могла его запомнить. По сравнению с ним заклинание для призраков было легким детским стишком.

Но Юнипа кивнула, и это было главное.

— Я могу произнести его. Это совсем легко, — сказала она и повторила Стеклянное Слово. И в ее устах оно и впрямь прозвучало превосходно.

Что бы ни значило это слово, восхищенно подумала слегка сконфуженная Мерле, Юнипа — настоящая проводница!

— Скажи моей матери… — начала она, но призрак перебил ее.

— Она снова ушла. — В голосе призрака впервые послышалось некоторое сочувствие к положению Мерле. — Не грусти, — сказал он мягко, — она вернется. Совершенно точно. Этот разговор был для нее довольно… довольно тяжелым.

— Что ты подразумеваешь под словом «тяжелый»?

— Не забивай себе голову. Все равно ты ей не поможешь.

Если призрак и намеревался успокоить Мерле, то ему это плохо удалось. Совсем наоборот.

— Что с ней? Она больна? Или ранена? — разволновалась Мерле.

Тогда призрак рассказал ей, что сделала Лалапея, чтобы установить контакт со своей дочерью, Наверное, из-за этого она потеряет обе руки.

Мерле выдернула пальцы из воды и опустила зеркало. Некоторое время она смотрела в пустоту.

Она уже больше не сомневалась, что сфинкс была ее матерью.

— Мерле, очнись! — с улыбкой окликнула ее Юнипа. — Давай попробуем. Прямо сейчас!

Мерле сделала глубокий вдох и посмотрела на остальных. Шпионы все еще стояли вокруг Фермитракса. Своим раскатистым, похожим на рык голосом он рассказывал им о приключениях в Аду. В других обстоятельствах и в другое время это встревожило бы Мерле. Он мог наговорить лишнего, тем более что Сет в своем углу тоже навострил уши. Но сейчас ее волновало совсем другое.

— Ты можешь это сделать? — спросила она Юнипу. — Здесь?

Юнипа кивнула. Мерле взглянула на зеркальную стену и увидела свое отражение — девочку, сидящую на полу и сжимающую в кулаке ручку водяного зеркала.

— Зеркала… — прошептала она, сунула водяное зеркало в карман и коснулась рукой холодной как лед стены. — Все дело в них? Поэтому здесь сплошные зеркала. Сфинксы построили ворота. Они хотят с помощью этой крепости устранить преграду между мирами. Сначала они завоюют этот мир, потом следующий, потом еще один… — Она замолчала, сообразив, что такую же цель преследует Каменный Свет. Где связь? Между сфинксами и Каменным Светом должно быть связующее звено.

— Оставь это, — сказала Королева Флюирия. Мерле почти забыла о ней, молчавшей вот уже несколько часов. — Что, если тебе не понравится ответ?

Но у Мерле не оставалось времени раздумывать над словами Королевы. Юнипа встала и протянула ей руку.

— Идем, — пригласила она.

Мерле схватила ее за пальцы.

В другом углу комнаты Сет вопросительно поднял бровь.

— Я могла бы остановить тебя, — сказала Королева.

— Нет, — возразила Мерле, зная, что это правда.

Затем рука об руку с Юнипой она подошла к стене. Она видела отражения мужчин, видела, как все они сейчас повернулись к ним и удивленно на них смотрели.

Юнипа прошептала Стеклянное Слово.

Они вошли в зеркала и погрузились в серебряное море.

Зеркала, зеркала, зеркала. Целый мир зеркал.

Мир между зеркалами. Позади зеркал, среди зеркал, рядом с зеркалами. Дороги и туннели, все из серебра. Отражения отражений.

И среди них тысячи Мерле, тысячи Юнип.

— Как будто бы путешествуешь назад во времени, — сказала Мерле.

Юнипа не отпускала руку подруги, вела ее, как ребенка, сквозь чуждый ей мир.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Давно ли Арчимбольдо посылал нас ловить призраков?

— Не знаю. Мне кажется, что…

— Что с тех пор минуло много лет?

— Целая вечность.

— Вот это я и имела в виду, — сказала Мерле. — Если бы мы вернулись обратно в Венецию… Ведь когда-нибудь мы вернемся туда, правда? Так вот, если бы мы вернулись сейчас в Венецию, там было бы, наверное, многое по-другому. Совершенно по-другому. Но здесь — здесь совсем ничего не изменилось. Кругом одни только зеркала.

Юнипа медленно кивнула.

— Но нет призраков.

— Да, призраков нет, — согласилась Мерле.

— По крайней мере, здесь нет.

— А в самом деле, мир Зазеркалья, он существует? — спросила Мерле.

— Скорее, это место посреди всех других миров. Или что-то вроде оболочки, в которую заключено много миров. Как планеты заключены во Вселенную. Надо проникнуть сквозь оболочку, чтобы перейти в другой мир. Так говорил Арчимбольдо, а еще он сказал, что для постижения самой малой доли всего этого понадобится много лет. Намного больше, чем длится наша жизнь. Или несколько жизней. А Барбридж считает, что все это слишком необъятно. И недоступно для людского разума. Наш разум слишком мал, сказал он.

— Слишком мал, — повторила Королева в мыслях Мерле.

Была ли она того же мнения? Или видела все по-другому? Почему она в последнее время так часто отмалчивается?

Мерле подумала о Фермитраксе, которого они оставили по другую сторону зеркал. Обсидиановый лев, должно быть, страшно за них беспокоится. Нужно было все рассказать ему, посвятить его в наши планы, думала она. Но тогда о них узнали бы Сет и царские шпионы.

Бедный Фермитракс.

— Он знает тебя, — сказала Королева Флюирия. — Он знает, что ты как-нибудь пробьешься. Лучше подумай о себе, а не о нем.

Мерле хотела возразить, но Королева добавила:

— Хотя бы ради него. Фермитракс будет корить себя всю жизнь, если с вами что-нибудь случится.

Это подло, сердясь, думала девочка. И ужасно нечестно.

Но Королева снова впала в тягостное молчание.

Девочки шли все дальше и дальше по зеркальному лабиринту, постоянно петлявшему хитроумными зигзагами. Чем дольше они шли, тем больше расцветала Юнипа. Там, где Мерле думала найти вход или выход, на их пути, справа и слева, всегда вставала стена из стекла. Но Юнипа снова и снова находила узкую щель между зеркалами, лазейку, игольное ушко в этой сверкающей, искрящейся, переливчатой бесконечности.

— Должно быть, Сфинксы здесь бывали, — сказала Мерле.

— Ты и вправду так думаешь?

— Посмотри вокруг. Повсюду зеркала, отражающие сами себя. Железное Око — так сказать, отражение Зазеркалья, его копия. Только более чистая, более разумная. А здесь все кажется произвольным. Если я иду вправо, действительно ли я иду вправо? А лево — это действительно лево? Где тут потолок, а где пол, где верх, где низ, где вперед, а где назад?

Мерле хотела остановиться перед очередным тупиком, но Юнипа потянула ее за собой, и они прошли это место, не наткнувшись ни на какое препятствие. Казалось, для Юнипы найти путь не составляло труда, как будто зеркальные глаза ведут ее по невидимому следу. Для Мерле это было равносильно чуду.

Она наблюдала за подругой со стороны, смотрела на нежный профиль девочки, на ее молочно-белую кожу и на осколки зеркала в ее глазах.

— Что ты видишь? — спросила она. — Я хочу сказать, здесь… Как ты находишь дорогу?

Юнипа улыбнулась.

— Я просто вижу ее. Не знаю, как это объяснить. Как будто я уже однажды побывала здесь. Когда ты идешь по Венеции, ты без труда находишь дорогу, тебе не нужны никакие ориентиры. Ты просто идешь и рано или поздно оказываешься на месте. Это происходит само по себе. Так вот, здесь то же самое.

— Но ты никогда не бывала здесь.

— Я — нет. Но, может быть, мои глаза бывали…

Какое-то время они шли молча, а потом Мерле заговорила снова.

— Ты злишься на Арчимбольдо?

— Злюсь? — Юнипа звонко рассмеялась, ее смех звучал искренне. — Как я могу на него злиться? Я была слепой, а он вернул мне зрение.

— Но он сделал это по приказу Лорда Света.

— И да, и нет. Лорд Свет, Барбридж… он приказал Арчимбольдо забрать нас из приюта. И это дело с глазами тоже было его идеей. Но Арчимбольдо вернул мне зрение не только поэтому. Он хотел мне помочь. Нам обеим.

— Без него нас бы здесь не было.

— Без него Королева Флюирия была бы сейчас либо мертва, либо в плену у египтян. Так же как и мы, и все остальные жители Венеции. Можно ведь посмотреть на это дело с другой стороны, как ты считаешь?

Мерле считала, что она уже рассмотрела вопрос со всех возможных точек зрения. Конечно, они были на свободе только потому, что Арчимбольдо взял их к себе. Но чего стоила эта свобода? В сущности, они были пленниками, как и все остальные. Даже хуже. Они были пленниками судьбы, не оставившей им выбора пути. А как было бы приятно просто остановиться, расслабиться и сказать себе, что кто-то другой все решит и уладит. Как бы не так. Ответственность целиком лежала только на них.

Интересно, предвидел ли это Арчимбольдо? И не потому ли он вступил в сделку с Барбриджем?

— Скоро будем на месте, — сказала Юнипа.

— Так быстро?

— Ты не должна мерить здешние дороги нашей меркой. Каждая из них — своего рода сокращенный путь. Суть Зазеркалья в том, что можно быстро попасть из одного места в другое.

Мерле кивнула и тотчас почувствовала, что все, о чем ей рассказывала Юнипа, не так уж далеко. Чем более фантастично развивались события во время их путешествия, тем менее удивительными они казались Мерле. Она невольно спрашивала себя, с каких пор все это началось. Когда старый мир распался на составные части и превратился для них в нечто новое? Пусть не сразу с той минуты, когда Королева поселилась в ее мыслях, но именно в ту ночь. Когда Мерле вместе с Серафином покинула праздник. И вдруг, совершенно неожиданно, внутренне изменилась. Маленькая Мерле сказала «до свиданья» и открыла двери для новой Мерле. И она понемногу свыклась с мыслью, что скоро станет взрослой.

— Итак, — сказала Юнипа — это там, впереди.

Мерле заморгала, сначала увидела в зеркалах только себя и с горькой иронией подумала, что вот оно, совершенное отражение ее размышлений — только она сама, она сама и больше ничего.

— Твоя жалость к самой себе иногда бывает просто невыносима, — сказала Королева Флюирия. И помолчав, добавила: — Что, нечем крыть?

— Да, нечем.

Юнипа крепче сжала руку Мерле и указала на что-то в серебристой бесконечности:

— Это ворота.

— Правда?

— Значит, ты их не видишь?

— К ним забыли привинтить ручку.

Юнипа усмехнулась.

— Доверься мне.

— Я только это и делаю.

Юнипа остановилась и повернулась к подруге.

— Мерле…

— Что?

— Я рада, что ты рядом. Что мы вместе.

Мерле улыбнулась.

— Ты сейчас совсем другая. Не то что раньше, в Железном Оке. Сейчас ты гораздо больше похожа на саму себя.

— Здесь, в Зазеркалье, на меня не действует Каменный Свет, — сказала Юнипа. — Словно у меня обычное человеческое сердце. И я могу видеть. Лучше, чем ты, а может быть, и любой другой человек. Я думаю, мое место здесь.

Возможно, так оно и было. Возможно, Арчимбольдо действительно сделал ее глаза из стекла Зазеркалья. Юнипа — проводница, сказала Лалапея. А ведь проводники — это всегда местные жители. Аборигены. От этой мысли у Мерле мурашки побежали по спине, но ей удалось не выдать себя.

— Держись крепче за мою руку, — сказала Юнипа.

Она беззвучно прошептала Стеклянное Слово, и они вместе решительно шагнули вперед.

Они покинули мир Зазеркалья так же незаметно, как проникли в него. Прошли сквозь стекло, как сквозь теплый ветерок, и по другую сторону их ожидали…

— Зеркала? — спросила Мерле, прежде чем поняла, что это было вовсе не то место, откуда они начали путь.

— Зеркала? — спросила Королева Флюирия.

— Зеркальный кабинет Барбриджа, — пояснила Юнипа. — В точности как сказала твоя мать.

Позади них кто-то откашлялся:

— Я надеялся, что вы найдете сюда дорогу.

Мерле обернулась быстрее, чем Юнипа.

Профессор Барбридж, Лорд Свет, ее дед — три совершенно разные ипостаси в одном лице. Он шагнул к девочкам, но не приблизился, словно не хотел их пугать.

— Не бойтесь, — сказал он. — Здесь, внутри, только я сам. В зеркальном кабинете Свет не имеет надо мной власти. — Его голос звучал слабо, и сам он казался сгорбленным и старым, выглядел хуже, чем в Аду.

— Здесь я не Лорд Свет, — сказал он, печально улыбаясь. — Здесь я только Барбридж, старый дурак.

Зеркало, из которого они вышли, было лишь одним из многих, составлявших вместе широкий круг. Большинство зеркал были оправлены в склеенные деревянные рамы, в которые Арчимбольдо всегда вставлял магические зеркала, чтобы потом доставить их клиентам.

Все зеркала Арчимбольдо стояли рядами у стен. Их была сотня, может быть две. Некоторые лежали на полу, как лужи ртути, другие висели под потолком.

— Они не пропускают сюда Свет, — объяснил Барбридж.

Профессор был в сюртуке, очень похожем на тот, что был на нем во время их первой встречи. Его волосы были спутаны, и выглядел он неухоженным. Наверное, своим прежним опрятным видом он был обязан Каменному Свету, Здесь, внутри, все померкло. Его глаза глубоко запали, теперь под ними резче выделялись темные круги. На руках под тонкой пергаментной кожей вздулись и почернели вены. Кожа вся покрылась пятнами, словно тенями насекомых.

— Мы одни. — Он заметил, что Мерле из страха перед лилимами, созданиями Барбриджа, подозрительно оглядывает все вокруг. Похоже, он говорил правду.

— Меня прислала моя мать. — Внезапно ей стало очень легко произнести эти слова. Они звучали почти естественно: моя мать.

Барбридж удивленно поднял бровь.

— Лалапея? Как же я ненавидел ее тогда… И она меня тоже, без сомнения. А теперь она посылает тебя именно сюда?

— Она говорит, что вы могли бы мне все объяснить. Рассказать правду обо мне и моих родителях. О Лалапее и Стивене.

Барбридж стоял посередине комнаты, как будто ожидал прихода девочек.

— Это из-за зеркал, — сказала Королева. — Если зеркала его действительно защищают, тогда он сделал правильно, что встал в центре. Ему безопаснее всего там, где зеркала и они смотрят друг на друга.

Нечто подобное как-то сказал Мерле и Арчимбольдо: «Посмотри в зеркало, и оно посмотрит на тебя. Зеркала могут видеть».

— Барбридж, — продолжала Королева, — недаром назвал город в Аду Axis Mundi, Ось Земли. Город символично обозначает центр Ада. А этот кабинет для профессора — центр, ось существования. Здесь он остается самим собой, здесь он неподвластен влиянию Света. — После некоторого колебания она добавила: — Большинство людей всю жизнь ищут свой центр, ось своего мира, но очень немногие отдают себе в этом отчет.

Барбридж сделал еще два шага к девочкам. В его движениях не было ничего угрожающего.

«Неужели он и есть моя ось, мой центр?» — подумала Мерле.

Королева тихо рассмеялась.

— О нет! Но центр часто есть то, к чему мы стремимся, чего ищем, Ты искала своих родителей, и ты стараешься их найти. Возможно, семья — твой центр, Мерле. А Барбридж, как-никак, ее часть. Но когда-нибудь ты, вероятно, будешь искать другие вещи.

«Тогда центр — это что-то вроде счастья? Его всегда ищешь, но никогда не находишь?» — мысленно спросила Мерле.

— Может быть, счастье, а может быть, твоя гибель. Многие всю жизнь ищут только одного — смерти.

«По крайней мере, они могут быть уверены, что когда-нибудь найдут ее», — подумала Мерле.

— Не смейся. Посмотри на Барбриджа! Каменный Свет долгие годы не дает ему умереть. А ты не заметила, что он готов к смерти? Если он ее где-нибудь найдет, то только там, где Свет не сможет его достать. По крайней мере, еще не достал.

«Еще не достал?»

— Свет узнает о нашем присутствии. И он не будет просто наблюдать, он будет действовать.

«Тогда мы должны поторопиться».

— Хорошая мысль.

Мерле повернулась к Барбриджу.

— Я должна знать правду. Лалапея говорит, что это важно.

— Для нее или для тебя? — Старик казался веселым и одновременно глубоко опечаленным.

— Вы расскажете мне?

Его взгляд скользил по замкнутому кругу зеркал. Наследство Арчимбольдо.

— Ты, по всей видимости, очень мало знаешь о Лалапее, — сказал он. — Только то, что она сфинкс, не так ли?

Мерле кивнула.

— Лалапея тоже носит в себе частицу Каменного Света. Как и ты, Мерле, ведь ты ее дочь. Но я начну сначала. Давным-давно Лалапея получила приказ охранять могилу. Не простую, разумеется, а могилу прародителя всех сфинксов. Их родоначальника, а вовсе не бога, как все думают. Хотя он легко мог бы стать богом, если бы воскресла его прежняя власть. Они называют его Сын Матери. Он умер много тысяч лет тому назад, и сфинксы погребли его в том месте, которое потом стало венецианской лагуной. Тогда там ничего не было, только мрачные болотные топи. Сфинксы поставили стражей, которые по очереди должны были оберегать его вечный сон. Стражей было много, и последним была Лалапея. К тому времени, когда Лалапея заступила на стражу, в Лагуне уже поселились люди. Сначала они строили обыкновенные хижины и жили в них. Потом начали появляться дома. Так на протяжении столетий рос и развивался город.

— Венеция.

— Совершенно верно. Сфинксы обычно избегали людей, они их просто ненавидели, но Лалапея отличалась от остальных. Она решила предоставить людям полную свободу действий. Она удивлялась их силе воли и решимости превратить столь негостеприимную местность в родной дом.

Вот она, Ось, внезапно дошло до Мерле. Вот центр ее печального человеческого мира. И Королева сказала:

— Так и есть.

— Понадобилось не одно столетие, прежде чем Лагуна приняла знакомый тебе облик, и все это время Лалапея не покидала своего поста. Наконец она поселилась во дворце, в квартале Каннареджио. И там встретила моего сына, Стивена.

— Кто был матерью Стивена?

— Лилима. Конечно, не из тех, которых ты знаешь. Не какая-нибудь неуклюжая кикимора. Она была той, кого в вашем мире называют суккубами. Лилима в образе прекрасной женщины. И она была прекрасна, можешь мне поверить. Стивен унаследовал черты обоих родителей, что-то от меня, что-то от нее.

От этой мысли у Мерле закружилась голова. Ее мать сфинкс, а отец получеловек-полулилим. Кто же она сама?

— Когда Стивен был ребенком, я часто приводил его сюда, — сказал Барбридж. — Я рассказывал ему про Каменный Свет и про то, что Свет делает с нами, в кого он нас превращает. Уже тогда Стивен не хотел в это верить. А когда он стал старше, он просто ушел. Он никому об этом не сказал, даже мне. Он воспользовался потайным входом, кончавшимся в Лагуне, и почувствовал, как освободился от влияния Света. Должно быть, он верил, что заживет как обыкновенный человек. — Барбридж понизил голос. — Я сам уже давно потерял веру в это. Когда я еще мог бежать, то бежать не хотел. А сегодня я не могу. Свет не отпустит. Стив же был ему безразличен. Может быть, Свет даже радовался, что тот ушел. Если предположить, что Свет думает и чувствует, как мы, люди, в чем я лично сомневаюсь.

Итак, Стив бежал в Венецию, остался там и встретил Лалапею. Может быть, случайно. Но думаю, она чувствовала, кто были его родители. В городе он был чужаком, как она была чужаком среди своего народа. И на некоторое время они соединились.

— Почему же они не остались вместе?

— Случилось то, чего они оба не ожидали и не считали возможным. Лалапея забеременела и родила тебя, Мерле. Стивен… он ушел.

— Но почему?

— Он не выносит, когда его где-то удерживают, подчиняют, налагают… какие-то обязательства. Я не знаю, как иначе это объяснить. То же самое было в Аду. Он ненавидел Каменный Свет, поскольку тот контролировал нас и только изредка позволял мыслить самостоятельно. С Лалапеей и ребенком он снова почувствовал себя в плену. Кто-то снова ограничивал его свободу. И я думаю, что именно поэтому он улизнул.

Губы Мерле задрожали.

— Он просто трус!

Барбридж ответил не сразу.

— Да, может быть. Просто трус. Или бунтарь. Или роковая смесь того и другого. Но он мой сын и твой отец, и мы не должны так опрометчиво судить о нем.

Мерле была другого мнения, но держала его при себе. Она хотела, чтобы Барбридж рассказал ей все остальное.

— Лалапея была в отчаянии. Тогда она меня и возненавидела. Стивен рассказал ей о Свете и о моей роли в мире лилимов. Лалапея обвинила меня в исчезновении Стивена. В своей ярости и печали она не хотела больше иметь ничего общего со Стивом и с ребенком, в котором она видела только частицу моего сына.

Юнипа сжала руку Мерле.

— Поэтому она бросила меня?

Барбридж кивнул.

— Я думаю, она уже давно раскаялась в этом. Но ей недоставало сил признать себя ответственной за дочь. Она все еще была охранницей праотца всех сфинксов, Сына Матери.

Мерле подумала о водяном зеркале, о том, сколько раз она ощущала, что ее руки кто-то касается… И от касаний исходят нежность, тепло и дружелюбие. Нет, Барбридж не прав, Лалапея чувствовала себя ответственной за нее, хоть и немного странным, непонятным способом.

— Лалапея, конечно, знала, что ты живешь в приюте. Быть может, она наблюдала за каждым твоим шагом, — продолжал Барбридж. — Мне это было намного труднее. Прошли годы, и наконец Арчимбольдо по моему приказу разыскал тебя и взял к себе в мастерскую, — Барбридж нашел взглядом Юнипу, прятавшуюся за Мерле. — Как и тебя, Юнипа. Только по другим причинам.

Юнипа поморщилась.

— Вы превратили меня в рабыню. Чтобы я шпионила по другим мирам по приказу Каменного Света.

— Да, — сказал он печально. — И это тоже. Но не я, а Свет преследовал такую цель. Я же хотел кое-чего другого.

Мерле внезапно поняла, и ее голос стал ледяным.

— Он использовал тебя, Юнипа. Не для себя, а для меня. Он хотел, чтобы ты привела меня сюда. Вот цель, которую вы преследовали, не правда ли, профессор? Вы вставили ей такие глаза, чтобы она могла указать мне путь в зеркальный кабинет.

Барбридж снова кивнул. Он казался сильно смущенным.

— Я не мог увести тебя сюда от лилимов, это привлекло бы внимание Света. В конце концов, когда ты со львом добровольно сошла в Ад, ты была в царстве Света. И видела, как ничтожна моя власть, когда тебя схватили лилимы. Я хотел избавить тебя от всего этого. Юнипа должна была провести тебя сквозь зеркала, и она сделала это сегодня. В этом кабинете Свет вам больше не угрожает.

Он некоторое время колебался, вытирая пот со лба. Затем повернулся к Юнипе.

— То, что произошло с твоим сердцем… никогда не планировалось. Не я, а Свет распорядился сделать операцию. Я не мог ее предотвратить, поскольку к тому времени сам был в его власти. А чего мне стоило забрать у него Мерле… — Барбридж опечалено покачал головой и опустил глаза. — Он готов был меня убить. Но ведь он сам сделал меня властителем Ада. Лилимы меня боятся. Найти замену трудно. И понадобится немало времени, чтобы сделать моего преемника таким, каков я сейчас. — На его лице промелькнула тень горькой усмешки. — Но такова уж судьба черта, не правда ли? Его не уволишь, как генерального директора, не заставишь отречься от престола, как короля. Он то, что он есть, раз и навсегда.

Мерле смотрела на него во все глаза, не зная, что и думать. Она поймала себя на том, что пытается представить себе лицо своего отца как копию лица Барбриджа, только без морщин, без седых волос и усталости в глазах.

— Иногда я еще могу оставаться самим собой. И на том спасибо. Но таких минут становится все меньше, и скоро я просто стану марионеткой Света. И лишь тогда меня с полным правом назовут: Лорд Свет, — цинично сказал он.

Кажется, Барбридж ожидал от нее сочувствия. Мерле просто не понимала его. Она искала в себе ненависть и презрение, ведь он причинил столько горя и ей, и Юнипе, и, возможно, ее отцу. Но ей не удавалось это сделать.

— Я хотел увидеть тебя, Мерле, — сказал Барбридж. — С тех самых пор, когда ты была еще младенцем. И от всей души надеялся, что все сложится по-другому. Ты должна была сначала встретить меня, а не Лорда Света. А все произошло совсем наоборот. Я не жду, что ты меня простишь.

Мерле слышала его слова, понимала их смысл, но ей было все равно, что он говорит. Он оставался для нее чужим. Так же как ее отец.

— Что стало со Стивеном? — спросила она.

— Он ушел в мир Зазеркалья.

— Один?

Барбридж опустил глаза.

— Да.

— Но без проводника он превратится там…

— В призрака. Я знаю. И я не уверен, что он этого не знал. Но я никогда не терял надежды. Если бы заглянуть в другие миры и отыскать его там…

Юнипа пристально посмотрела на него зеркальными глазами.

— Это то, чего вы хотите? Чтобы я его нашла?

Барбридж потупил взгляд и ничего не сказал.

Мерле медленно кивнула. Части разом соединились в одно целое. Зеркальные глаза Юнипы, ее обучение в зеркальной мастерской у Арчимбольдо. Барбридж предопределил ее судьбу и жизненный путь с тех пор, как она покинула приют.

— Но зачем вы защищали Венецию от египтян? — спросила она.

— Я хотел защитить тебя. И Арчимбольдо. Ведь мне нужны были его зеркала.

— Тогда вся эта затея с пробами крови от каждого венецианца просто-напросто…

Вместо Барбриджа ответила Юнипа:

— Он хотел сохранить лицо. И представление людей об Аде. Он все еще Лорд Свет. У него есть обязательства. — Она произнесла эту фразу очень по-деловому.

— Это правда? — спросила профессора Мерле.

Барбридж глубоко вздохнул, потом кивнул.

— Вы можете этого не понять. Эта борьба между мной и Светом, сила его власти… то, как он навязывает свои мысли и изменяет все, что происходит в человеке. Никто не сможет этого понять.

— Мерле… — После долгого молчания Королева наконец-то заговорила, мягко, но в то же время настойчиво. — Мы должны уйти отсюда. Он прав, Каменный Свет неодолим. И у нас еще много дел.

Мерле снова повернулась к профессору.

— Помните, в пирамиде, когда мы убежали от вас… Вы тогда сказали, что знаете настоящее имя. Я не поняла, что вы имели в виду. Чье имя?

Барбридж подошел еще ближе, сейчас он мог бы коснуться ее рукой. Но он не отважился.

— Ее имя, Мерле. Имя Королевы.

— Это правда? — спросила она мысленно у Королевы.

Королева не ответила.

— Что изменилось бы, если бы я знала это имя?

— Дело не только в имени, — сказал он. — Дело в том, кто она на самом деле.

Мерле пристально посмотрела на него. Если это был какой-то фокус, то она не понимала, чего он хотел им добиться. Она попыталась вызвать на разговор Королеву, но та, казалось, выжидала.

— Секмет, — сказал Барбридж. — Ее зовут Секмет.

Мерле порылась в своих воспоминаниях, но не нашла ничего похожего на это имя.

— Секмет?

Барбридж улыбнулся.

— Древнеегипетская богиня-львица.

— Это правда?

— Да, — нерешительно сказала Королева.

— Но как же…

— На стенах древних храмов и на гробницах фараонов ее изображали в виде львицы. Спроси ее, Мерле! Спроси, была ли она львицей из камня.

— Я была богиней. Да, у меня было тело львицы. Тогда многие боги имели собственные тела и бродили по свету, как живые существа. И кто теперь знает, были ли мы действительно богами. Во всяком случае, мы этого не знали, но сама мысль нам нравилась. Мы поверили людской молве. — Королева сделала небольшую паузу. — В конце концов, мы убедили себя в нашем всемогуществе. Как раз то время люди начали охотиться на нас. Ведь изображения богов легко употребить во зло, для человеческих целей. У картин нет воли, нет желаний. Статуи служат только целям властителей. Так было всегда. Слово бога — всегда слово того, кто создал его статую.

Мерле и Юнипа переглянулись. Юнипа не могла слышать Королеву. В ее зеркальных глазах Мерле увидела собственное изможденное лицо и испугалась самой себя.

«Как давно это произошло?» — мысленно обратилась она к Королеве.

— Многие тысячелетия тому назад. Задолго до возникновения египетских племен. До них мне поклонялись другие народы, ныне давно позабытые.

— Что она сейчас рассказывает тебе? Легенду? — спросил Барбридж. — Если нет, это сделаю я. Секмет, великая, мудрая, всезнающая Секмет зачала от лунного луча и произвела на свет первого из сфинксов, родоначальника народа сфинксов.

«Сын Матери! — внезапно осенило Мерле. — Почему ты не рассказала мне этого?»

— Потому что тогда ты не сделала бы того, что сделала теперь. И что бы это, в конце концов, изменило? Опасности остались бы такими же. Я никогда не лгала тебе, Мерле. Я — Королева Флюирия. Я та, кто защитил Венецию от египтян. Какая разница, кем я была до этого?

«Большая. Возможно, огромная. В конце концов, ты же привела меня сюда. Ты знаешь, что замышляют сфинксы. И, скорее всего, знала всегда».

— Мы здесь, чтобы помешать их планам. Сын Матери не должен воскреснуть. А если он воскреснет, то я единственная, кто сможет противостоять ему. Поскольку я его мать и его возлюбленная. С ним я породила на свет народ сфинксов.

«С собственным сыном?»

— Он был сыном лунного луча. Это нечто иное.

«Вот как?»

— Секмет не могла ничего с этим поделать. — Барбридж пришел на помощь Королеве так неожиданно, как будто слышал, что она рассказывала Мерле. — То был луч Каменного Света, упавшего с небес на землю. Она приняла его за луч лунного света. Было ли это случайностью, не знаю. И почему именно Секмет? Вероятно, Свет предвидел, что падение погребет его глубоко под землей и ему будет трудно управлять существами на поверхности земли. Поэтому — это только моя теория — Свет намеренно избрал богиню-львицу. Он хотел создать собственную расу. Существ, которые бессознательно носили бы в себе частицу его самого. Такой народ можно поработить, сделать таким же послушным орудием на земле, как лилимы под землей. — Его хриплый голос звучал все слабее. Наконец старик устало замолчал.

«Ты слышала его», — сказала Мерле Королеве.

— Да.

«И что?»

Казалось, Королева колебалась, но потом Мерле снова услышала ее голос в своей голове:

— Это я убила Сына Матери. Я слишком поздно поняла, что он носит в себе Свет. Потому что народ сфинксов был уже рожден. Я смогла помешать тому, чтобы он стал владыкой сфинксов. Но добилась только отсрочки. Сфинксы все-таки подчинились Свету. Стали тем, чего я так боялась.

«Тогда ты пришла в Лагуну…»

— Чтобы охранять его. Так же как Лалапея и те, кто пришел с ней. Однако между нами была большая разница. Сфинксы поклонялись ему и поставили стражу, чтобы никто не осквернил могилу. Я же, напротив, охраняла его, чтобы не дать ему воскреснуть. Лалапея была первой, кто догадался, что в самом деле кроется за ним. У нее, конечно, не было доказательств, но она это почувствовала. Тем более когда узнала, что сфинксы владеют Империей Фараона и считают воскрешение Сына Матери своей главной целью.

Мерле поняла. Вот где была связь, которую она искала. Связь между сфинксами и Каменным Светом. Фараон, жрецы Хоруса — все они были лишь орудием в руках сфинксов. Война, покорение мира — неужели не это было главным? А главное — это Венеция и то, что там погребено?

— Замахнувшись на мировое господство, сфинксы подчинили себе жрецов Хоруса и Фараона. Но их главной целью всегда была Лагуна. И я единственная, кто мог удержать их подальше оттуда. — Королева запнулась, как будто потеряла власть над голосом. Потом добавила несколько спокойнее: — Я не справилась. Но я пришла в крепость сфинксов, чтобы исправить свою ошибку. Вместе с тобой, Мерле.

«Ты с самого начала стремилась туда?»

— Нет. Сначала я в самом деле думала, что нам удастся найти помощь в Аду. Я хотела втянуть лилимов в войну против Империи. Но я не подозревала тогда, как велика была власть Каменного Света над Барбриджем. Поэтому мы потеряли бесценное время. Сын Матери уже в Железном Оке, я могу чувствовать его. Лалапея тоже не смогла помешать этому. Поэтому она там.

«Что случится, если он воскреснет?»

— Он будет для Каменного Света на земле тем же, кто сейчас для него Барбридж здесь, под землей. Только гораздо более жестоким и свирепым. Он владеет магией сфинксов, как никто другой. У него не будет никаких сомнений и никакого зеркального кабинета, в котором можно скрыться от Каменного Света. Свет пропитает мир, как вода пропитывает губку. А после этого его уже никто не остановит.

Взгляд Мерле упал на Юнипу. Та все еще смотрела на подругу с любопытством и тревогой. Если Сын Матери получит власть и подчинит себе Империю, Юнипа снова окажется под властью Каменного Света. Так же как и всякий другой. Так же как и сама Мерле.

Барбридж и Юнипа знали, что сейчас происходит в голове Мерле. Они не могли слышать их разговора с Королевой, но внимательно наблюдали за Мерле, за выражением ее лица, за ее чувствами. Юнипа крепко держала Мерле за руку, стараясь хоть так помочь ей справиться со всем, что она услышала.

Признание Королевы слишком внезапно обрушилось на Мерле и потрясло ее. Но она нашла в себе силы сосредоточиться на самом главном. Главное — Королева, Юнипа и Сын Матери.

Еще оставался Барбридж, являвший собой жалкое зрелище. Старик, которого хотелось немедленно усадить на стул, потому что он едва стоял на ногах.

— Вам пора уходить, — сказал он. — Каменный Свет иногда терпит мои отлучки. Но я удаляюсь сюда не часто. И не так надолго, как сегодня.

Мерле отпустила руку Юнипы, без колебаний подошла к профессору и в первый раз протянула ему руку. Он пожал ее, и слезы навернулись ему на глаза.

— Что он сделает? — спросила она тихо. — С вами… с тобой?

— Я — Лорд Свет. И всегда им буду. Может быть, он разобьет эти зеркала. Но это не так уж страшно. Мы встретились, и мне они больше не нужны. Я сказал тебе то, что должен был сказать, или, по крайней мере, самое важное. Есть и другие вещи, о которых я думаю, и… Я больше не могу долго сопротивляться Свету. А он усиливает хватку.

Слезы покатились по щекам Барбриджа. Он замолчал, покачал головой и продолжил:

— Если мы снова, не дай бог, увидимся… я к тому времени уже окончательно стану тем, кого ты встретила в Аду. Человеком, допустившим, чтобы Юнипу лишили живого человеческого сердца. Правителем-деспотом народа лилимов. Тем, кто отдал свою свободную волю Каменному Свету.

Сердце Мерле болезненно сжалось.

— Ты мог бы пойти с нами.

— Я слишком стар, — сказал он, качая головой. — Без той силы, которую дает мне Свет, я умру.

«Но это же то, чего ты хочешь, не так ли?» — подумала Мерле. Но она не высказала свой вопрос вслух. Эта мысль причиняла ей боль, пусть даже ей не хотелось этого признавать. Она не хотела, чтобы он умирал. Но она и не хотела, чтобы он навеки стал тем, кого в нем давно видело все человечество: дьяволом, сатаной.

Казалось, он отгадал ее мысли.

— Свет похитил мою душу. Я слишком слаб, чтобы добровольно умереть. Для этого я слишком много выдержал, слишком долго боролся. Я мог бы попросить тебя убить меня, но это было бы жестоко и…

— Я не могу!

— Я знаю. — Он улыбнулся какой-то мудрой, всезнающей улыбкой. — Возможно, так оно и лучше. Каждому миру нужен свой черт, и этому тоже. Миру нужен дух зла, чтобы мир познал, почему так важно защищать добро. В каком-то смысле я выполняю свой долг… даже Каменный Свет выполняет свой. И когда-нибудь Ад снова будет для людей тем же, что и тысячи лет назад, — фантазией, плодом воображения. Останутся лишь страшные сказки, легенды и мифы, опровергнутые слухи, далекие от повседневной жизни людей.

— Но только если нам удастся остановить сфинксов, — сказала Юнипа.

— Да, это условие. — Барбридж притянул Мерле к себе и обнял ее. Она приняла ласку, не раздумывая. — Здесь, внизу, не твоя история, дитя мое. Ты героиня истории, которая происходит там, на земле. В Аду нет героев. Здесь только те, кто потерпел неудачу. Твой враг — не Свет. Твои враги наверху, это сфинксы и Сын Матери. Если тебе удастся их остановить, пройдет очень много времени, прежде чем Каменный Свет снова захватит власть на земле. Если там, наверху, его слуги будут уничтожены, то он тоже будет уничтожен. В вашей части мира. А эту часть вы лучше забудьте. На несколько сотен или тысяч лет. А у нас в Аду слишком много дел, чтобы еще заботиться о верхнем мире. — Он выпустил девочку из объятий. — Теперь это полностью ваша задача.

Лилимы не будут нападать на людей?

— Нет. Они никогда не нападали. Они — не армия, завоевывающая ваши страны. Были одиночки, которые пробивались наверх, это правда… но это всего лишь хищники. Войны между верхним и нижним мирами не будет.

— Но Свет и дальше будет жить в Аду!

Он могущественен здесь, внизу, но бессилен там, наверху. Без детей-сфинксов ему понадобятся тысячелетия, прежде чем он отважится нанести новый удар. А пока он только то, что проповедует церковь: искуситель, зло, падший ангел Люцифер, и для всех вас, по сути дела, так же безвреден, как гремящее цепями привидение. Если он превратится лишь в часть религии, в пустое понятие, то больше никому не причинит вреда.

— Он прав, — взволнованно подтвердила Королева Флюирия. — Кажется, он действительно прав.

— Уходите, — сказал Барбридж еще раз, на этот раз умоляюще. — Пока…

— Пока не поздно? — Мерле заставила себя улыбнуться. — Где-то я уже читала об этом.

Барбридж рассмеялся и снова обнял ее.

— Видишь, дитя мое? Только история. И ничего больше.

Он поцеловал ее в лоб, поцеловал и Юнипу, потом отступил назад.

Девочки в последний раз посмотрели на него, на Чарлза Барбриджа, на старика, а не на черта, которым он скоро станет опять.

Сквозь зеркала они покинули Ад лилимов и вступили в свой собственный.

— Наши исчезли, — сказала Юнипа.

— Что?

— В укрытии их больше нет. — Взгляд Юнипы пронзил серебряную завесу Зазеркалья и проник в Железное Око, в ту кладовую, где она оставила своих спутников. — Никого там больше нет, — сказала она печально.

— Куда же они делись?

— Не знаю. Буду искать.

Мерле было чертовски досадно, что она сама не может ничего рассмотреть через зеркало. Там, конечно, были размытые формы и краски, но никаких четких изображений.

В данный момент она не могла вообразить даже зеркала, за которым находился тайник.

— Там… там произошло сражение, — сказала Юнипа. — Эти сфинксы — они их обнаружили.

— О нет!

— Трое мужчин лежат на земле… три шпиона. Они мертвы. Остальные исчезли.

— А Фермитракс?

— Я его не вижу.

— Но его нельзя не заметить.

Юнипа повернула голову, и в ее голосе послышалось волнение — может быть, впервые за все время их с Мерле знакомства:

— Потерпи немного, хорошо? Мне нужно сосредоточиться.

Мерле замолчала, кусая губы. Колени у нее дрожали. Юнипа выпустила ее руку, оглянулась вокруг и завертелась между зеркалами.

— Железное Око такое большое. Здесь слишком много зеркал. Наши могут оказаться где угодно.

— Тогда отведи меня назад, в убежище.

— А ты не боишься? Вдруг там опасно?

— Хочу увидеть это своими глазами. И вообще, все такое… такое нереальное.

Юнипа кивнула.

— Держись рядом. На тот случай, если нам вдруг снова придется исчезнуть.

Она снова схватила Мерле за руку, прошептала Стеклянное Слово и прошла вместе с ней сквозь зеркало, как сквозь занавес из лунного света.

Дверь убежища была разбита на сотни зеркальных осколков. Они валялись на полу, как разбросанные повсюду бритвенные лезвия. И настенные зеркала пошли трещинами. Стена справа от девочек была полностью разрушена — значит, именно этим путем Фермитракс сбежал от сфинксов. Каменная кладка под остатками стекла напоминала открытый рот, в котором не хватало многих зубов.

— Должно быть, их было великое множество, — задумчиво произнесла Юнипа. — А то бы он не сбежал. Он ведь сильнее, чем они.

Мерле присела на корточки возле трех мертвых тел. Она сразу поняла, что этим людям царя уже ничем не поможешь. Андрея среди них не было. Мерле вспомнила, что был еще пятый шпион — рыжий детина, переодетый мумией. Его тоже не было среди мертвых.

— Мерле!

Она подняла глаза сначала на испуганно вскрикнувшую Юнипу, потом на дверь. На нее со страшной скоростью несся сфинкс, а она стояла, не в силах пошевельнуться, словно под гипнозом.

Но Юнипа уже подскочила к ней, схватила за руку, произнесла Стеклянное Слово и рванулась с ней сквозь первое попавшееся зеркало. Вслед им раздался вопль ярости и удивления, затем громкий скрежет и звон, когда огромный сфинкс врезался в стекло. Внутри Зазеркалья на какой-то миг появилась трещина, но тут же исчезла, как карандашная черта, стертая кем-то сверху вниз.

Мерле едва могла дышать. Только теперь она начинала понимать, как близка была к гибели. Сердце колотилось в груди тяжело и больно, как молот.

Зеркальные глаза Юнипы смотрели холодно, но, судя по выражению лица, она была в ярости.

— Говорила же я тебе, держись рядом! Мы чуть не погибли!

— Я думала, что смогу кому-нибудь помочь.

Юнипа хотела рассердиться, но потом прежнее мягкое выражение вдруг засияло на ее лице.

— Да. Конечно. — Она подняла глаза на Мерле. Во взгляде читалось ободрение. — Прости.

Они робко улыбнулись друг другу, потом Юнипа взяла Мерле за руку, и они побежали дальше.

Мерле сразу поняла, что не чувствует направления, и ей пришлось положиться на Юнипу, которая отлично ориентировалась в пространстве. Время от времени они останавливались, Юнипа осматривалась и вроде бы даже принюхивалась разок-другой, как хищный зверь, выслеживающий добычу, прикасалась к какому-нибудь зеркалу и снова устремлялась вперед.

— Здесь! — сказала она наконец, указывая на одно из зеркал.

Мерле показалось, что оно немного ярче, чем остальные, мерцает желто-красным, огненным светом.

— Это он! Это Фермитракс!

— Погоди. Позволь мне взглянуть.

Юнипа чуть ли не уткнулась в стекло кончиком носа. Она прошептала Слово, и поверхность зеркала запотела под ее губами. Просунув лицо ровно настолько, чтобы выглянуть на другую сторону, она проникла сквозь запотевшее от дыхания стекло, словно опустила голову в кувшин свежего молока. Мерле держала ее за руку и чувствовала, как леденеют пальцы Юнипы. А Юнипа так и застряла то ли в Зазеркалье, то ли в Железном Оке.

Мерле шепотом окликнула подругу.

По поверхности зеркала пробежала рябь. Юнипа вытащила лицо из зеркала.

— Они там. Все четверо.

— И Сет тоже?

— Да. Он сражается на стороне Андрея.

— Вот как? — Это было для Мерле полной неожиданностью.

Юнипа кивнула.

— Что будем делать?

Нам нужно к ним, подумала Мерле. Надо бы им помочь. Нельзя допустить, чтобы сфинксы осуществили свой план.

Но как это сделать? Хоть она и внучка дьявола и дочь львицы, но ведь ей всего четырнадцать лет. Любой сфинкс, не глядя, прихлопнет ее левой лапой, а она не хотела, чтобы что-то дурное случилось с Юнипой.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Юнипа.

Мерле глядела мимо нее, на зеркало и на свет за ним с той стороны, на мерцавшие в этом свете формы, слишком искаженные и неясные, чтобы различить в них фигуры. Она знала, что Фермитракс и его соратники сражаются там за ее жизнь, и все-таки ни единый звук не проникал за порог Зазеркалья: ни звон оружия, ни боевые кличи, ни предсмертные крики, ни горькие стоны. По ту сторону зеркала могло происходить что угодно, хоть конец света, но с этой стороны он показался бы всего лишь пестрым фейерверком красок и серебра.

— Что-то не так, как прежде, — сказала Юнипа.

— Что?

Юнипа присела на корточки, приложила руку к стеклу у самой земли, прошептала Слово и просунула руку сквозь зеркало. Когда она вытащила пальцы, они были сжаты в кулак. Разжав кулак, она показала Мерле то, что в нем оказалось.

Мерле осторожно прикоснулась к тому, что увидела.

— Лед, — выдохнула она шепотом.

— Снег, — сказала Юнипа. — Просто он затвердел, потому что я держала его в кулаке.

— Но это значит, что здесь зима! Зима здесь, в Железном Оке!

— И снег идет даже внутри строений? — Юнипа нахмурилась.

Мерле рассказывала ей про Зимнего Холода и про то, как он ищет свою возлюбленную, красавицу Летнюю Жару. Но ей все еще было трудно представить себе, что какое-то время года из плоти и крови шастает по переходам Ока.

Мерле приняла решение:

— Теперь я хочу попасть на ту сторону!

Юнипа бросила снег на землю, и он сразу же растаял. Тихо вздохнув, она кивнула:

— Ведь что-то же нужно сделать.

Подумав, она прибавила:

— Но не проходи сквозь зеркало целиком. Пока одна твоя рука или нога находятся еще с этой стороны, зеркало остается прозрачным. В случае чего мы просто прыгнем назад.

Мерле согласно кивнула, хотя почти не слышала, о чем говорила Юнипа. Она ужасно волновалась и плохо соображала.

Взявшись за руки, они прошли сквозь зеркало. Их встретила ослепительная белизна. От стен и потолка в бесконечность уходило снежное поле. Волна шума и ярости поднялась им навстречу. Ничего хуже Мерле не могла себе представить. Фермитракс, сцепившийся сразу с двумя сфинксами, рычал так, что все вокруг дрожало. Андрей и Сет дрались спина к спине. Рыжий шпион неподвижно лежал на спине, сраженный ударом серповидного меча. В здании было полно воинов-мумий. И еще Мерле насчитала трех сфинксов. Четвертый без признаков жизни лежал у входа.

— Мерле! — Заметив девочку, Фермитракс парировал одной голой лапой удар меча, а когтями другой процарапал грудь сфинкса.

Кровь пролилась на снег, и ее тут же скрыло свалившееся на землю тело сфинкса. Второй сфинкс решился предпринять новую атаку. Увидев, что его серповидный меч отскакивает от раскаленного обсидианового льва, как от стены, он отступил. Фермитракс сделал вслед ему несколько прыжков, но догонять не стал.

Андрей и Сет сражались вместе против третьего сфинкса и трех воинов-мумий, от которых, впрочем, сфинксу было не много пользы. Они только путались у него под ногами, мешая атаковать. Наконец и он, испустив яростный крик, выбежал через двор в высокие ворота, за которыми расстилалось еще больше снега.

Юнипа все еще стояла в зеркальной стене, лишь наполовину войдя в Зазеркалье.

Мерле тоже прислушалась к ее совету и пока что старалась не терять контакта с зеркалом.

Но, увидев, что сфинксы обратились в бегство, она была готова отпустить руку Юнипы и перебежать на ту сторону, к Фермитраксу.

Вдруг кто-то схватил ее, оторвал от Юнипы и швырнул в сторону. Она вскрикнула, налетела на какое-то зеркало и упала на колени. В ледяной влаге ее платье тут же промокло до нитки.

Подняв глаза, Мерле увидела Сета. Он схватил Юнипу за руку, оттолкнулся и втащил ее за собой в зеркальную стену. Ни одно стекло не разбилось, и Мерле знала почему. Пока Юнипа не отрывалась от зеркала, ворота были открыты. Стеклянное Слово продолжало действовать — для нее и для всех, кто к ней прикасался. Значит, и для Сета.

— Нет! — Мерле вскочила и, увязая в снегу, бросилась к зеркалу. Но она уже знала, что добежать не успеет.

Сет и Юнипа исчезли. Не помня себя, Мерле попыталась догнать их, разбить плечом стекло, зеркальная стена скрипнула, но не поддалась.

— Нет! — снова завопила она, колотя по стеклу ногой, барабаня по нему кулаками.

Но сколько ни вглядывалась она в зеркало, там не было видно ни ее подруги, ни верховного жреца. В нем отражалась только она сама, ее растрепанные, всклокоченные волосы, покрасневшие затуманенные глаза, залитые слезами щеки. Платье насквозь промокло, но она словно не чувствовала холода.

— Мерле! — спокойно произнес рядом с ней Фермитракс.

Не слушая его, она продолжала барабанить по зеркалу. Выдав финальную дробь, она опустилась на снег, привалившись спиной к стеклу. Она отчаянно терла глаза, но окружавшая ее снежная белизна слепила еще сильней. Отблески света кружились и скользили, как падающие звезды, все ясные формы расплывались.

Одной из них был Фермитракс, другой — Андрей, которого каменный лев притащил с собой и уложил на снегу. Где-то позади, среди серых фонтанов пыли, остались лежать воины-мумии.

— Он забрал ее, — сказал лев.

— Сама вижу, что забрал! Проклятый, противный, мерзкий жрец!

— Андрей умирает, Мерле.

— Я… — Она замолчала, взглянула на Фермитракса, потом на царева человека.

Лежа на земле, он протягивал к ней руку и что-то шептал на родном языке, явно принимая ее за кого-то другого.

Фермитракс кивнул ей.

— Возьми его за руку, — тихо подсказал он.

Мерле опустилась на колени и обеими руками сжала холодные пальцы Андрея. Ее мысли были все еще заняты Юнипой, которую она потеряла вот уже второй раз. Но она изо всех сил постаралась сосредоточить внимание на умирающем.

«Невероятно, — снова и снова грохотало в ее сознании. — Все так невероятно…»

Свободная рука Андрея больно схватила ее за плечо и потянула вперед. Его пальцы забегали по ее шее, Мерле хотела отшатнуться, но тут он схватил кожаный шнурок, на котором она носила куриную лапку. Этот знак Бабы-Яги. Монограмма его богини.

Мерле не смогла отнять у него своей руки, чтобы вытереть набежавшие на глаза слезы. Что бы ни творилось вокруг, Андрей имеет право спокойно умереть. Он его заслужил. Он был смелым человеком, как и его товарищи по оружию. Ради девочек и льва они пошли на риск саморазоблачения. Фермитракс и один одолел бы сфинкса, но все-таки Андрей убил его ради них. Может быть, потому, что после стольких месяцев в Железном Оке обрадовался при виде живых людей.

Андрей цеплялся за куриную лапку, висевшую у нее на шее, и бормотал по-русски какие-то слова, может молитву, а может, что-то совсем другое. Несколько раз он произнес женское имя.

«Жена? Подруга?» — подумала Мерле. И вдруг ее осенило: его дочь. Он упоминал о ней всего один раз, когда привел их троих в укрытие. Он оставил свою дочь далеко отсюда, на расстоянии многих тысяч километров.

Потом Андрей умер. Дрожащими руками она расцепила его пальцы, сжимавшие амулет.

Фермитракс тихо рычал.

— Нам пора! — сказал он наконец, и Мерле подумала, что эти слова как нельзя лучше описывают их путешествие.

Пора бежать из Венеции, пора бежать из Оси Земли, какой-то вечный побег. А цель, похоже, отодвигается все дальше и дальше.

— Сфинксы поднимут тревогу, — продолжал Фермитракс.

Мерле задумчиво кивнула. Сложила руки Андрея крестом на груди, хотя не знала, поймут ли этот жест у него на родине. Легко коснулась тыльной стороной ладони его щеки. Потом встала.

Фермитракс глядел на нее во все огромные львиные глаза.

— Ты очень смелая. Намного смелее, чем я думал.

Она всхлипнула и снова заплакала, но на этот раз быстро взяла себя в руки.

— Что с Юнипой?

— Мы не можем последовать за ней.

— Знаю. Но должны же мы что-то…

— Мы должны бежать отсюда. Исчезнуть! — раздался голос Королевы Флюирия.

В такие моменты Мерле иногда забывала, что она не одна в своих мыслях. Когда слово брала Королева, Мерле вздрагивала от неожиданности, словно кто-то вдруг вставал у нее за спиной и шептал что-то на ухо.

— Фермитракс прав, — продолжала Королева. — Мы должны помешать им. Не то они снова вызовут к жизни Сына Матери.

— И пусть! И наплевать. — От злости Мерле заорала так громко, что даже Фермитракс услышал ее и удивленно поднял бровь. — Сет похитил Юнипу, и сейчас это для меня важнее всех сфинксов, и богов, и их матерей!

Она надеялась, что Королева ее поймет, но та продолжала настаивать на своем. В настойчивости ей не было равных. В изматывающей, беспощадной настойчивости.

— Твой мир погибнет, Мерле. Он погибнет, если мы с тобой не помешаем этому. Нужно что-то предпринять.

— Мой мир уже погиб, — печально ответила девочка. — В тот миг, когда мы встретились.

В ее голосе не было ни сарказма, ни злости. В каждом слове звучала искренность.

Ее мир — новый, неожиданный, но ее собственный — открылся ей в мастерской Арчимбольдо со всеми его хорошими и плохими сторонами, с Дарио и остальными драчунами, но с Юнипой и Ункой и еще одним уголком, принадлежавшим ей одной. Появление Королевы всему положило конец.

Королева немного помолчала, но потом снова нарушила тупое молчание в черепе Мерле, похожее на тишину в сердце урагана.

— Не вини меня. После нападения египтян все стало бы не таким, как прежде.

Мерле понимала, что Королева не виновата.

— Извини, — сказала она, но обида не проходила.

Мерле не могла перепрыгнуть через собственную тень вот так сразу, здесь и сейчас, рядом с трупом Андрея и зеркалом, в котором, как в серебряной пасти, исчезла Юнипа. Она могла попросить прощения, но только из вежливости.

— Мерле, — взмолился Фермитракс, — прошу тебя! Нам пора!

Она вскочила ему на спину. Оставалось лишь бросить последний грустный взгляд на зеркало, через которое исчезли Юнипа и Сет, и вот оно уже превратилось в одно из многих, в одну грань многократно отшлифованной поверхности какого-то драгоценного камня.

Фермитракс пронес Мерле через зал, немного задержался за высокими дверьми и повернул направо.

— Где мы находимся? — спросила она.

В здании лежали сугробы высотой по колено, когтистые лапы сфинксов и сапоги воинов-мумий взрыхлили снег.

— Здесь намного глубже, чем в убежище шпионов.

Обсидиановый лев напряженно всматривался в даль.

— Почти все время мы сбегали вниз по лестницам. Андрей хорошо знал дорогу, да и его друзья, кажется, тоже. Но я не понимал, о чем они говорили.

— Андрей знал, вмешалась Королева. — Он знал, что Сын Матери находится здесь, в крепости.

Мерле передала ее слова Фермитраксу. Тот кивнул:

— Сет рассказал нам, пока вас тут не было.

— С чего бы это?

— Может быть, он хотел отвлечь наше внимание. А сам он тем временем думал, как подобраться к Юнипе.

Мерле стало совсем грустно.

— У Сета в голове только месть, — добавил лев.

— Почему бы и нет? — сказала Королева. — Раз это поможет нам против Сына Матери.

Мерле хотелось схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть, но ведь плечи Королевы были ее собственными, так что это выглядело бы довольно глупо.

— Хорошо, — сказала она, немного подумав. — Тогда посоветуй, что нам делать, если мы случайно наткнемся на него.

— Ты позволишь? — Королева была необычайно вежлива.

— Прошу покорно.

И Королева, немедленно завладев голосом Мерле, быстренько рассказала Фермитраксу, кто такой Сын Матери. И какую роль сыграла в этом деле она сама.

— Ты — мать этих сфинксов? — удивленно спросил Фермитракс. — Великая Секмет?

— Просто Секмет. Этого достаточно.

— Богиня-львица.

— Ну вот, и он туда же, — сказала Королева в мыслях Мерле, и на этот раз Мерле не смогла сдержать мимолетной усмешки.

— И это правда?

— Нет, я это придумала нарочно, чтобы мы не соскучились в этой проклятой крепости, — сказала Королева голосом Мерле.

— Прости.

— Не люблю лести.

— Секмет — богиня всех львов, — сказал Фермитракс. — В том числе моего народа.

— И не только, — прошептала Королева на ухо Мерле. А вслух сказала: — Думай как хочешь. Но я давно уже не богиня — если вообще когда-то была ею.

Фермитракс был совсем сбит с толку:

— Не понимаю.

— А ты веди себя в точности как раньше. Без этих богинь и великих Секмет. Согласен?

— Конечно, — смиренно проговорил лев.

— Не обращай на нее внимания, — сказала Мерле, когда снова овладела своим голосом. — Скоро привыкнешь.

— Немного смирения не повредило бы, — обиженно заметила Королева.

Фермитракс нес их вниз по ступеням, все ниже и ниже, и с каждым маршем лестницы сугробы становились выше, мороз — сильнее.

Мерле глядела в зеркала, в которых простиралась бесконечная белизна. Наконец она решилась:

— Мы должны найти Зимнего Холода.

— Мы должны… — попыталась возразить Королева, но Мерле не дала ей слова.

— Пока мы одни, у нас все равно нет шансов. Но вместе с Зимним Холодом… Кто знает.

— Он нам не поможет. Он думает лишь о том, как ему разыскать Летнюю Жару.

— Может, здесь есть связь? — Мерле холодно усмехнулась уголком рта.

— Но самый скорый путь…

— В настоящий момент лучше выбрать самый надежный. А ты что скажешь, Фермитракс?

— Все, что прикажет богиня.

— Моего льва не собьешь. У него принципы.

Мерле только вздохнула.

— Все равно. Мы найдем Зимнего Холода! Фермитракс, беги все время туда, где самые высокие сугробы.

— Ты замерзнешь, — предупредила Королева.

— Тогда и ты замерзнешь.

— Именно это я и пытаюсь предотвратить.

— Весьма любезно с твоей стороны.

Посреди одного из маршей, четвертого или пятого, считая вниз от парадного зала, Фермитракс вдруг встал как вкопанный, так что Мерле ткнулась лицом в его гриву. Впечатление было такое, словно она нырнула в чашу скользких водорослей.

— Что случилось?

Он зарычал и настороженно осмотрелся:

— Здесь что-то не так.

— Нас преследуют?

— Нет.

— За нами наблюдают?

— Вот именно. С тех пор как закончился бой, мы не видели ни сфинксов, ни мумий.

— И прекрасно.

— Перестань, Мерле. Не валяй дурака. Ты знаешь, что я имею в виду.

Конечно, она знала. Но все время старалась выбросить эти мысли из головы. Она бы и дальше постаралась об этом не думать. И к тому же ей хотелось со всеми спорить. С Королевой, даже с Фермитраксом. Мерле не понимала, что с ней творится, откуда у нее эта злость, эта обида на все и вся. В общем-то, Сет их предал и похитил Юнипу. Нет, не так! Да, он увел Юнипу. Но значит ли это, что он предатель? Он не сделал ничего, чтобы выдать Мерле и остальных сфинксам. Он все еще преследовал сугубо личную цель и, если рассуждать спокойно, просто использовал подвернувшуюся возможность. Юнипа должна была куда-то провести его, это понятно. Ведь она — ключ к быстрому, не требующему усилий перемещению. Но куда? В Гелиополис? Или в другое место здесь, в Оке?

— Эта проклятая крепость вдруг словно вымерла! — Фермитракс тоже разволновался. Своим широченным носом он со всех сторон обнюхал шахту лестницы, а его взгляд внимательно обшарил все вокруг. — Где-то кто-то должен быть…

— Может, все заняты в другом месте. Например, с Зимним Холодом, — мысленно добавила Мерле.

— Или с Сыном Матери, сказала Королева.

Мерле представила себе эту сцену: в огромном зале собрались сотни сфинксов. Все подозрительно уставились на лежащий на носилках труп. В воздухе звенят песнопения, слышится тихий шепот. Какой-то жрец или предводитель произносит речь. Включаются какие-то странные машины и аппараты. Между металлическими шарами и хитро закрученными спиралями пробегают электрические разряды. В стеклянных колбах кипят жидкости, клубы горячего пара рвутся из вентилей к потолку. И все это десятикратно отражено в высоченных стенных зеркалах из серебра.

И вдруг раздается клич, перебегающий, подобно пламени, от одного сфинкса к другому. Все старательно изображают восторг, широко раскрывают рты, таращат глаза, громко хохочут от радости, от облегчения, но почти не скрывают страха. Жрецы и ученые вьются вокруг Сына Матери, как мухи, слетевшиеся на падаль. Медленно приподнимается темное веко. Под ним — черное глазное яблоко, сухое и сморщенное, как чернослив. А в нем, как проклятие, запертое в душном склепе, все ярче тлеет искра дьявольского ума.

— Мерле! — Голос Фермитракса звучит все настойчивей. — Ты слышала?

Она вздрогнула.

— В чем дело?

— Прислушайся.

Мерле попыталась уловить, о чем говорил Фермитракс. А перед ее внутренним взором стояла картина, подброшенная воображением: древнее темное Око, а в нем пробуждающийся разум Сына Матери.

Теперь она услышала вой. Снова представила себе чудовищное собрание сфинксов. Весь этот шум, пение, звуки ритуала…

Но вой звучал иначе.

— Похоже на бурю, — проговорила Мерле.

И не успела она это сказать, как что-то ринулось на нее из глубины лестничной шахты. Фермитракс далеко перегнулся через перила. Мерле изо всех сил вцепилась в львиную гриву, чтобы не перелететь через его голову, не соскользнуть в пропасть.

Из зеркальной пасти прямо на нее поднималась белая стена.

Туман, подумала она.

Снег!

Казалось, из самого сердца Арктики принеслась снежная буря, обрушив на них непостижимой силы удар ледяного кулака.

Фермитракс взметнул крылья вверх и сложил их над Мерле, как две огромные ладони, крепко прижавшие ее к его спине. Оглушающий вой стал таким громким, что она воспринимала его уже не как шум, но как острое лезвие, кромсающее ее слух и разум. Словно она заживо превращалась в лед, как та мертвая чайка, которую она как-то зимой нашла на крыше сиротского приюта. Птица выглядела так, словно замерзла на лету с распростертыми крыльями и открытыми глазами. Мерле тогда поскользнулась на гладкой крыше, на миг потеряв равновесие, птица выскользнула из руки, и одно крыло обломилось, как фарфоровое.

Буря пронеслась мимо, как рой стонущих привидений. Ветер в шахте утих, слой снега на ступенях стал вдвое выше.

— Это и был Зимний Холод? — смущенно спросил Фермитракс.

Кристаллы льда поблескивали на его шкуре, странным образом контрастируя с жаром тела, которое не выдавало тепла и не могло растопить лед.

Мерле поудобнее устроилась на его спине, обеими руками пригладила волосы и отвела с лица мокрые пряди. Крошечные волоски у нее в носу заледенели, и некоторое время ей пришлось дышать через рот.

— Может быть, — произнесла она, запинаясь, — Зимний Холод был где-то в этой пурге и увидел нас. Не так-то просто было пробежать мимо. Или пролететь. Ну, в общем, промахнуться.

Девочка задумчиво отряхивала запорошенное снегом платье. Она промерзла до костей, и материя на коленях совсем задубела.

— Пора нам отправляться на поиски Летней Жары, сказала она.

— Нам? — встревожилась Королева.

Мерле кивнула.

— Без нее мы замерзнем, и теперь уже не играет роли, проснется твой сын или нет.

— Сфинксы, — сказал Фермитракс, — они ведь замерзли, правда? Потому-то здесь и нет никого. Холод их убил.

Мерле не думала, что все было так просто. Но иногда судьба любит подшутить. А почему ей на этот раз не подшутить над другой стороной?

Обсидиановый лев снова пришел в движение. Он пробирался сквозь высокий снег, но без труда находил ступени и бежал вперед вполне уверенно. Будь в крепости чуть более влажно, и зеркальные полы Железного Ока превратились бы в ледяные поля; поэтому сейчас снег даже был им на руку, ведь он позволял лапам льва пружинить, а не скользить по оледеневшему стеклянному полу.

— Бурю, во всяком случае, послал Зимний Холод, — сказала Мерле, немного подумав. — Хотя я не верю, что сам он находился где-то внутри. Но этот путь правильный. — И добавила: — Фермитракс, Андрей говорил, куда доставили Сына Матери?

— Если и говорил, то по-русски.

— А ты? — обратилась Мерле к Королеве. — Ты знаешь, где он?

— Нет.

— Может быть, он там же, где и Летняя Жара?

— С чего ты взяла… — Королева оборвала фразу и произнесла другую: — Ты и вправду думаешь, что за исчезновением Летней Жары стоит нечто большее?

Барбридж что-то сказал Зимнему Холоду, подумала Мерле. Поэтому Зимний Холод ищет ее в Железном Оке. А что, если Летняя Жара как-то связана с властью Империи?

Ты думаешь о солнечных лодках?

— Хотя бы. По и о мумиях. Обо всем, что можно объяснить только магией. Почему жрецы не пробудили Фараона уже сто лет назад? Или пятьсот? Может быть, потому, что раздобыли нужную для этого силу только благодаря Летней Жаре! Они называют это магией, но на самом деле это может быть нечто совсем другое. Неизвестные нам машины, приводимые в движение энергией, которую они каким-то образом… не знаю как, воруют у Летней Жары. Ты сама сказала, что Сет не слишком силен в магии. Владеет кое-какими иллюзиями, но настоящее волшебство? Он ученый, как и все прочие жрецы Хоруса. Как Барбридж. Только сфинксы понимают кое-что в колдовстве.

Королева задумалась.

— Летняя Жара что-то вроде живой печки? — спросила она.

— Вроде паровых печей на фабриках. На островах в Лагуне их полно, — сказала Мерле.

— Довольно бредовая идея.

— Такая же бредовая, как история о богине, породившей целый народ благодаря лунному лучу.

На этот раз она почувствовала, что Королева смеется. Тихо и подавленно смеется. Через некоторое время она сказала:

— Подводные царства океана владели такими машинами. Никто не знает точно, как они работали. С их помощью велась война против хозяев Глубины, предков лилимов.

Мерле видела, что кусочки мозаики постепенно складываются в нечто целостное. Может быть, жрецы Хоруса натолкнулись на остатки или письменные свидетельства субокеанических культур. Возможно, с их помощью им удалось пробудить Фараона или построить солнечные лодки. Она вдруг ощутила печальное удовлетворение при мысли, что города подводных царств еще тысячи веков назад превратились в руины на морском дне. Перспектива гибели Империи неожиданно стала намного ближе.

— Кто-то идет сюда! Фермитракс остановился.

Мерле испугалась.

— Снизу?

Львиная грива качнулась в знак согласия.

— Я их чую.

— Сфинксы?

— По крайней мере один.

— Можешь подойти поближе к перилам? Возможно, тогда мы увидим их.

— Или они — нас, — возразил лев, покачав головой. — Есть только одна возможность: пролететь мимо них.

До сих пор он отказывался лететь вниз, так как шахта в центре винтовой лестницы была очень узкой и он боялся обломать крылья, зацепившись за острые края ступеней. А раненый Фермитракс… Этого они не могли допустить.

И все же им пришлось рискнуть.

Они не стали терять времени. Мерле что было мочи вцепилась в гриву, Фермитракс оттолкнулся и прыгнул через перила в пропасть. Один раз они уже совершали такой прыжок, во время побега из Кампанилы в Венеции. Но здесь было хуже. У Мерле замерзло лицо, заледенело платье, снежинки запорошили глаза, сердце прыгало, словно хотело опередить ее в скачке с препятствиями. Она задыхалась.

Они миновали два витка лестницы, потом три, четыре, пять. На высоте шестого этажа Фермитракс так резко затормозил падение, что в первый момент Мерле подумала о столкновении с камнем или сталью, о каком-то невидимом зеркальном дне шахты. Но лев принял горизонтальное положение и, плавно взмахивая крыльями, стал спускаться по центральной части лестницы. Над ними и под ними простиралась одна пустота. Но перед ними…

Этого не может быть… — Мерле вдруг потеряла голос, она даже не была уверена, что произнесла это вслух. Может быть, только подумала.

Это могло быть почти ее зеркальным отражением: кто-то ехал верхом на спине полу человеческого существа на четырех лапах, поднимавшегося вверх по ступеням. Мальчишка чуть постарше Мерле, со спутанными лохматыми волосами, в плотной одежде из шкур. Существо, на котором он сидел, было женщиной-сфинксом. Ее руки до локтей были кое-как забинтованы. Четыре лапы казались неповрежденными, они уверенно несли всадника вверх по лестнице.

Несмотря на усталый, изможденный вид, сфинкс была красива, намного красивее, чем в представлении Мерле. Черные гладкие волосы скрывали спину вплоть до того места, где человек и зверь сливались в одно целое.

Мальчишка широко раскрыл глаза, его губы шевельнулись, но шорох львиных крыльев и шум далеких снежных бурь заглушили его слова.

Мерле прошептала сто имя.

И Фермитракс ринулся в атаку.

Сет давно перестал грозить ей мечом. Они оба знали, что это лишнее. Не подобает мужчине поднимать оружие на девчонку вроде Юнипы, в два раза ниже его ростом и совсем тощую.

Юнипа знала, что, пока она его слушается, он не причинит ей вреда. В сущности, думала она, она ему безразлична, как и Мерле, и другие, и целый свет. Сет построил Империю потом и кровью, терпя страшные лишения, а теперь он собственными руками разрушит ее, по крайней мере занесет молот для первого удара.

— В Венецию, — произнес он, толкнув ее обратно, в Зазеркалье. — Во дворец.

Как будто Юнипа была какой-то гондольеркой на Большом канале.

Она недоверчиво взглянула на него, и в его глазах мелькнула тень. Словно он на миг усомнился в ее способностях.

Но потом она сказала только: «Да». И отправилась в путь.

Он уже довольно долго шел за ней, не говоря ни слова. Только иногда меч у него на поясе задевал кончиком острия часть зеркала, и скрежет, как сигнал тревоги, разносился по стеклянному лабиринту Зазеркалья. Но там не было никого, кто мог бы его услышать; а если и был, то никто не появлялся, даже призраки.

Юнипа не спрашивала Сета, что он собирается делать. Во-первых, потому что догадывалась. Во-вторых, потому что он бы все равно не ответил.

Недавно, шагнув вместе с Мерле из зеркала в Железное Око, она снова ощутила хватку Каменного Света. Какая-то дьявольская боль вспыхнула у нее в груди, словно кто-то изнутри пытался раздвинуть ее ребра, разогнуть их, как прутья решетки. Осколок Каменного Света, который вставили ей в Аду, настойчиво напомнил о себе. Рано или поздно он снова возьмет власть над ней, если она покинет Зазеркалье, он застигнет ее врасплох, а может быть, она постепенно привыкнет и почувствует себя в безопасности. Камень в ее груди был одновременно и угрозой, и мрачным обещанием.

В Зазеркалье ей было легче, боль проходила, давление исчезало. Сердце из камня не билось, но удерживало ее в живых черт знает каким образом…

Вот именно черт и знает.

В ее положении угроза со стороны жреца Хоруса не так уж и пугала Юнипу. От Сета можно было убежать. Но бежать от Света было невозможно. Не стоило и пытаться. По крайней мере, в ее мире.

Свет мог на какое-то время потерять к ней интерес. Так было после ее побега из Ада. Но он никогда не оставлял Юнипу. Всегда был готов притягивать, влиять и натравливать ее на друзей.

Нет, все-таки хорошо, что она не осталась с Мерле в Железном Оке. Она начала привыкать к Зазеркалью. Все в этом лабиринте из серебряного стекла казалось ей знакомым. Глаза вели ее, позволяли видеть там, где не видел никто, и поэтому она понимала, насколько Сет доверился ей. Похоже, сам он не отдавал себе в этом отчета.

В Венецию, думала она. Да, она приведет его в Венецию, если ему так угодно.

Точно так же как и в Аду, в Зазеркалье не было разницы между днем и ночью. Лишь иногда на другой стороне некоторых зеркал вроде бы наступала тьма или брезжило утро; тогда изменялся блеск серебра, мерцание красок. Их свет падал и на Юнипу, и Сета и погружал их в тот или иной оттенок, от темной бирюзы до молочно-лимонной желтизны, Один раз Юнипа, оглянувшись на жреца, увидела, что из какого-то зеркала на его лицо упал отблеск красного пламени, усилив воинственное решительное выражение. Потом небесная лазурь снова смыла проступившую жесткость его черт.

В этом промежуточном пространстве между мирами было еще много чудес. Загадка красок и их воздействия была лишь одной из бесчисленных тайн.

Она не представляла, сколько прошло времени, прежде чем они достигли цели. Они не говорили об этом. Конечно, много часов. Но если за одним зеркалом мелькали мгновения, то за другим тянулись годы. Еще одна тайна, еще одна загадка, требующая разрешения.

Сет остановился рядом с ней, рассматривая выросшее перед ними зеркало.

— Это оно?

Интересно, подумала Юнипа, он и вправду такой свирепый или это возвышенная обстановка внушает ему некоторую робость, может быть даже неуверенность? Но Сет ничем не выдал себя. Он скрывал свою истинную суть за проявлением обиды и гнева. Его единственным желанием была месть.

— Да, — сказала девочка. — За ним лежит Венеция. Покои Фараона во Дворце Дожей.

Жрец коснулся ладонью зеркальной поверхности, словно надеялся проникнуть на ту сторону без Юнипы и Стеклянного Слова. Наклонившись, он дыхнул на стекло и кулаком стер след дыхания, словно грязное пятно. Но если там и было пятно, то только его ненависть, которую не так-то просто оказалось стереть.

Некоторое время Сет разглядывал свое отражение, словно не мог понять, что человек в стекле — он сам. Потом на миг зажмурился, глубоко вздохнул и вытащил из ножен серповидный меч.

— Вы готовы? — спросила Юнипа, заранее зная ответ.

Он кивнул.

— Я сначала загляну в комнату, сказала она. — Вы, конечно, хотите знать, один ли он в своих покоях.

К ее удивлению, он возразил:

— Не нужно.

— Но…

— Ты поняла, что я сказал?

— Там могут оказаться десять сфинксов, охраняющих Фараона! А может быть, сто!

— Может быть. Но я так не думаю. Я думаю, их там нет. Сфинксы возвращаются в Железное Око. Или уже возвратились. Они получили, что хотели. Венеция их больше не интересует. — Он холодно усмехнулся. — А тем более Аменофис.

— Сфинксы бросили его на произвол судьбы?

— Так же как он — жрецов Хоруса.

— Что с ними произошло? Со жрецами?

Сет немного подумал, стоит ли рассказывать ей об этом. Потом пожал плечами и взвесил меч на руке.

— Фараон поручил мне убить Лорда Света. Сказал, если я не справлюсь, он велит казнить всех жрецов Хоруса. Я не справился. И жрецы…

Юнипа слушала, не говоря ни слова. Но он вдруг замолчал. Предательство Фараона уязвило его глубже, чем сам он от себя ожидал. Этих двоих ничто не связывало, но Аменофис как заноза засел в сердце Сета. Как человек он был ему безразличен, даже вызывал презрение. Но жрец пробудил его к жизни, Фараон был его созданием и являл собой все, во что некогда верил Сет.

Теперь Сет собирался совершить нечто большее, чем убийство. Он готовился предать самого себя, свои цели, все возможности, которые некогда открыл ему сговор с Аменофисом. Он должен был подвести черту под собственными деяниями в течение многих десятилетии, миновавших с тех пор, как он задумал и осуществил воскрешение Фараона.

Так или иначе, это был конец.

Юнипа взяла его под руку, прошептала Стеклянное Слово и протащила сквозь зеркало.

И тут она снова ощутила стеснение в груди — Это Свет давил, теребил, причинял боль сердцу.

Зал за зеркалом был пуст. По крайней мере на первый взгляд. Но потом Юнипа обнаружила в полутьме на другой стороне зала ложе из шкур ягуара. В Венеции была ночь, и сюда, в зал, проникал лишь слабый свет из окна, выходившего на площадь Святого Марка. Факелы, подумала она. Свет мягко ложился на узоры резных панелей, на живописные полотна и фрески, на хрустальные люстры. На ложе что-то шевельнулось. Какой-то неясный силуэт на мрачном фоне звериных шкур.

Никто не говорил ни слова.

Юнипе казалось, что она не здесь, что наблюдает эту сцену откуда-то издалека, как во сне. Да, подумала она, долгий страшный сон. И я ничего не могу сделать, только смотреть. Не могу ни вмешаться, ни убежать, могу только смотреть.

За ее спиной раздался звон стекла, и каскад серебряных капель обрушился на пол. Сет разбил настенное зеркало, через которое они вошли в зал. Теперь путь к отступлению был закрыт. Юнипа быстро огляделась, но здесь не было других зеркал, а она сомневалась, что ей удастся достаточно далеко пробраться по коридорам дворца.

Аменофис поднялся с ложа из шкур ягуара — маленькая стройная фигура, словно придавленная ужасной тяжестью, свалившейся на ее плечи.

— Сет, — сказал он устало.

Юнипа спросила себя, не пьян ли он. Его голос звучал глухо и одновременно очень молодо.

Аменофис, возрожденный Фараон и правитель Империи, вступил в полусвет окон.

Это был еще ребенок. Всего лишь мальчик, которого размалевали золотой краской и помадой, превратив в нечто такое, чем он никогда не имел права становиться. Ему было лет двенадцать-тринадцать, во всяком случае меньше, чем Юнипе. И все-таки он уже четыре десятилетия повелевал своими армиями, захватившими мир.

Девочка застыла между осколками зеркала, усыпавшими темный паркет. Словно парила посреди звездного неба.

Сет, не взглянув на нее, подошел к Фараону. Если он и опасался нападения телохранителей, то не выдал себя ни единым движением. Он глядел прямо вперед, на невзрачного мальчика, ожидавшего его у ложа.

— Все ушли? — спросил он.

Аменофис не двинулся с места. Не сказал ничего.

— Они покинули тебя, не так ли? — В голосе Сета не было ни высокомерия, ни злорадства. Просто утверждение. — Сфинксы ушли. А без жрецов Хоруса… Да, что ты без нас, Аменофис?

— Мы — Фараон, — сказал мальчик. Худенький и невзрачный, он был ниже Юнипы ростом. Его голос звучал упрямо, но немного обреченно, как будто он втайне уже смирился со своей судьбой. И тут Юнипа поняла, что никакого эффектного финального поединка не будет. Никакого звона мечей, никаких смертельных схваток на столах и стульях, никаких дуэлянтов, раскачивающихся на люстрах и занавесях.

Это был конец, спокойный и бесшумный. Как исход тяжелой болезни, легкая смерть после долгой агонии.

— Все жрецы казнены? — спросил Сет.

— Ты это знаешь.

— Ты мог бы позволить им бежать.

Мы дали тебе наше слово. Если ты не справишься, они умрут.

— Ты уже однажды нарушил свое слово, когда предал жрецов Хоруса.

— Это не причина, чтобы нарушать его во второй раз. — Мальчик криво улыбнулся и прибавил: — Даже мы иногда учимся на наших ошибках.

— Не сегодня.

Аменофис сделал несколько вялых шагов направо, к большой чаше с водой рядом с ложем. Он погрузил в нее руки и задумчиво сполоснул их. Юнипа почти поверила, что он вытащит оружие и направит его на Сета. Но Аменофис только протер и встряхнул пальцы, так что капли брызнули во все стороны. Потом снова повернулся к жрецу.

— Наши армии непостижимо огромны. Миллионы и миллионы воинов. У нас самые сильные телохранители, борцы из Нубии и старого Самарканда. Но мы утомлены. Мы так устали.

— Почему ты не зовешь твоих стражей?

Они ушли, когда исчезли сфинксы. Жрецы были мертвы, и внезапно во дворце остались только ходячие трупы. — Его дребезжащий смех прозвучал не слишком искренне и совсем не весело. — Нубийцы поглядели на мумий, потом на нас и поняли, что они — единственные живые существа в этом здании.

Он приказал казнить совет, сообразила Юнипа. Весь городской совет Венеции.

— Спустя некоторое время они нас покинули, разумеется тайно. Впрочем, мы давно поняли, что происходит у них в головах.

Он приподнял плечи.

— Империя разрушает самое себя.

— Нет, — сказал Сет. — Ты ее разрушил. В тот день, когда приказал казнить моих жрецов.

— Ты никогда не любил нас.

— Но уважал. Мы, жрецы Гора, всегда были верны тебе и сохраняли бы верность, если бы ты не предпочел нам сфинксов.

— Сфинксы интересуются только собственными интригами, это верно.

— Поздно же ты это понял.

Впервые Аменофис заговорил о себе в единственном числе:

— Что я должен сказать?

Самый могущественный в мире мальчик улыбнулся, но лицо его при этом исказилось, как отражение на взбаламученной поверхности воды в чаше.

— Я проспал четыре тысячи лет и могу сделать это снова. Но мир меня не забудет, не правда ли? Это тоже некая форма бессмертия. Никто не сможет забыть, что я натворил в этом мире.

— И ты этим гордишься? — Это были первые слова Юнипы с момента их прибытия.

Аменофис не удостоил ее ответом или даже взглядом. Но ее вдруг поразила одна мысль: и Сет, и Фараон говорили по-египетски, а она их все-таки понимала. И одновременно ей припомнились слова Арчимбольдо: «Как проводник через Зеркало, ты овладеешь всеми голосами, всеми языками. Ибо зачем нужен проводник, если он не знает языка тех стран, через которые ведет других?»

В то время она не могла себе представить, что это значит. Даже сейчас ей было трудно постичь всю истину, заключенную в словах мастера. Неужели она и вправду понимает теперь любой из языков, на котором говорят в этих бесчисленных мирах? «Все голоса, все языки…» — звучало в сознании, и от изумления у нее кружилась голова.

Аменофис снова заговорил.

— Бессмертие лучше того, что дали мне вы, — сказал он Сету. — Всего несколько десятилетий. Может быть, мне удалось бы протянуть лет сто. Но ведь я тебе уже надоел, не так ли? Сколько еще времени ты стал бы меня терпеть? Ты хотел занять мое место… Бедный Сет, ты совсем заболел от зависти и тщеславия. И кто может поставить тебе это в вину? Ты разгадал загадку субокеанических царств. Ты создал мощь Империи. А теперь! Ты только погляди на себя. Всего лишь лысый человек с мечом в руке. Несколько дней назад ты бы даже не взглянул на меч. И уж тем более не взял бы его в руки.

Жрец Хоруса стоял спиной к Юнипе, но она видела, как он напрягся. Смерть сочилась у него из всех пор.

— Всё — обман, — сказал Аменофис. — Всё маскарад. Как золото на нашей коже. Он провел рукой по поблекшей золотой краске на лице и растер золотую пыль большим и указательным пальцами.

— Империя — не обман. Она реальна, сказал жрец.

— Неужели? Кто мне поручится, что это не одна из твоих иллюзий? Ты великий иллюзионист, Сет. Маски. Ловкость рук. Фокусы. Пусть кто-то и принимает их за волшебство, но я знаю правду. Как ученый ты исследовал наследие субокеанических культур. Но ученый превратился в шарлатана. Ты знаешь, как воздействовать на чувства людей, как их обманывать. Огромные соколы и чудовища, Сет, это детские игрушки, а не оружие. С их помощью нельзя управлять Империей. По крайней мере, в этом сфинксы были нравы.

Фараон снова опустился на ложе из шкур, вернулся назад, в тень. Его слабый голос парил во тьме, как птица с неподвижными крыльями.

— И все, что здесь есть, — это иллюзия? Скажи мне, Сет! Вы действительно вернули меня к жизни или я все еще лежу в своем саркофаге, в камере пирамиды Амон-Ка-Ра? Я действительно стал повелителем мира или это только сон, который навеял мне ты? Правда ли, что все слуги меня покинули и я остался совсем один во дворце, полном мумий, — хотя и сам я, наверное, мумия, никогда не покидавшая своего гроба? Скажи мне правду, жрец! Что есть иллюзия и что есть реальность?

Сет все еще не шевелился. Юнипа медленно двинулась вдоль стены. Она питала слабую надежду добраться до двери прежде, чем кто-то из них обратит на нее внимание.

— Ты и вправду так думаешь? — спросил Сет.

Юнипа остановилась. Но слова относились не к ней, а к Аменофису:

— Ты и вправду полагаешь, что события последних сорока лет не что иное, как иллюзия?

— Я знаю, на что ты способен, — сказал Фараон, пожимая плечами. — Ты не владеешь истинным волшебством сфинксов, но в разного рода обманах ты мастер. Возможно, что на самом деле я все еще погребен в одном из блоков моей пирамиды, а ты стоишь рядом, положив руку мне на лоб, — или что там надо сделать, чтобы засадить в мою голову эти все картинки. С каждым годом, с каждой минутой последних дней я все больше сознавал: во всем этом ничего истинного. Ничего реального. Ничего действительного, Сет! Я грежу! Мой дух заключен в одной-единственной великой иллюзии! Я принимал участие в игре, двигал фигуры на доске, и мне это нравилось. Почему бы и нет? На самом деле мне нечего было терять, нечего проигрывать.

Юнипа добралась до двери, медленно нажала на огромную латунную ручку. И высокая дубовая дверь поддалась!

Холодный сквозняк из коридора взъерошил ей волосы. Но она не бросилась бежать. Она должна была досмотреть до конца жуткую сцену последней встречи Фараона с его создателем.

Сет медленно двигался к ложу.

— Даже моя смерть — всего лишь иллюзия, — сказал Аменофис.

В устах двенадцатилетнего ребенка это прозвучало так же странно, как если бы он пролепетал сложнейшую математическую формулу. Юнипа снова напомнила себе, что Фараон намного старше, чем можно судить по его внешнему облику. Непредставимо старше.

— Всего лишь иллюзия, — еще раз прошептал он, словно его мысли витали где-то далеко, где царили тишина и темнота. В могиле, в сердце ступенчатой пирамиды.

— Если это то, что ты думаешь, — сказал Сет, поднял меч и опустил его на Фараона.

Фараон не сопротивлялся.

Он даже не вскрикнул.

Аменофис умер тихо и смиренно. Сет, подаривший ему жизнь, отобрал ее. «Всё — лишь сон, — думал Фараон, даже умирая, — всего лишь фокус жреца Хоруса».

Юнипа толкнула створку двери и проскользнула в щель. В коридоре она сделала четыре-пять шагов, прежде чем осознала наступившую тишину. Сет не преследовал ее. Она остановилась в нерешительности. Повернулась. И пошла назад.

Не делай этого, кричало ей что-то внутри. Беги прочь со всех ног!

Но вместо этого Юнипа подошла к открытой двери и еще раз заглянула в зал.

Сет лежал на полу перед трупом Фараона, повернув лицо к двери. Его левая рука была сжата в кулак, правая охватывала рукоять меча, серповидное лезвие глубоко вонзилось в тело. Он сам нанес себе смертельный удар.

— Он не прав, — с трудом произнес он, сплюнув кровь на паркет. — Все это… правда.

Преодолев ужас и отвращение, Юнипа вошла в зал и приблизилась к ложу и двум мужчинам, которые всего несколько дней назад вместе вершили судьбы самого великого и жестокого царства на свете, И вот они лежат перед ней, один, мертвый, — на ложе из ягуаровых шкур, другой, умирающий, — у его ног.

— Мне очень жаль, — едва слышно прошептал Сет. — Глупо было разбивать зеркало.

Опустившись рядом с ним на колени, Юнипа искала подходящие слова, чтобы смягчить его боль и разочарование. Но может быть, именно это он и сделал: смягчил свою боль. Умертвил хозяина, которого сам же и создал, убил одновременно и ребенка, и отца.

Так и должно быть, подумала она и почувствовала, что эта мысль улетает прочь, как пушинка. Как последняя иллюзия.

Молча протянув руку, она провела указательным пальцем по поперечным нитям золотой сетки, вросшей в кожу на голове Сета. Сетка была прохладной и вовсе не колдовской. Просто металл, вдавленный в плоть и причинивший при этом страшную боль. Так это и выглядело: сетка из золота, которая находилась не на своем месте.

Как и все мы, печально подумала она.

— Не ходи… через дворец. Воины-мумии везде. Больше нет никого, кто… контролирует их…

— И что они делают?

— Я… не знаю. Может быть, ничего. Или… — Он помолчал и добавил: — Не ходи. Слишком опасно.

— Я должна найти зеркало.

Сет попытался кивнуть, но у него не получилось. Вместо этого он указал на что-то дрожащим пальцем. Юнипа взглянула и поняла его.

Да, подумала она. Кажется, это выход.

— Прощай. Удачи тебе, — прохрипел Сет.

— В чем? Ты все разрушил, — промолвила она, поймав его взгляд.

Сет уже не мог ответить. Его глаза закатились, ресницы встрепенулись в последний раз. Потом легкая судорога пробежала по всему телу, и он перестал дышать.

Юнипа устало подошла к чаше с водой. Чаша была достаточно велика. Юнипа наклонилась, приблизила губы к поверхности и прошептала Стеклянное Слово. Потом забралась по мраморному сосуду наверх, перекинула ноги через край и опустилась в свое отражение.

Камень в груди потянул ее вниз.

Это было нелегко. Очень даже нелегко. Но Мерле все же как-то удалось удержать Фермитракса. Еще немного — и он с ревом перемахнул бы через перила и растерзал бы в клочья женщину-сфинкса и мальчишку.

И вот теперь обсидиановый лев стоял у подножия занесенной снегом лестницы и смотрел вверх на Лалапею. Запрокинув голову, закрыв глаза, она, казалось, принюхивалась к воздуху, как это иногда делал и Фермитракс, но при этом она выглядела не столь хищно. Даже это, подумала Мерле, выходит у нее изящно и красиво.

— Туда, — сказала она, и Фермитракс кивнул.

Он пришел к тому же выводу.

Мерле не знала, что им удалось уловить в воздухе. Только позже она поняла, что они почуяли снег, ведь многие звери инстинктивно предчувствуют наступление холодов и делают запасы на зиму. Со встречи на лестнице прошло некоторое время, и Мерле уже привыкла к мысли, что эта женщина-сфинкс, идущая рядом, — действительно ее мать. И что теперь позади нее, держась за ее талию, на спине Фермитракса сидит Серафин. Когда обсидиановый лев понял, что женщина-сфинкс на лестнице не враг, он ссадил Мерле на ступенях. И тут они с Серафином бросились друг другу на шею и долго стояли молча, крепко обнявшись.

Он чуть не поцеловал ее, но его губы лишь слегка коснулись ее волос, а Мерле при этом вспомнила, что не мыла голову вот уже несколько дней. С ума она сошла, что ли? Все они заключены в ловушку в этой проклятой крепости, а она думает о том, как давно не мыла голову! Неужели все влюбленные такие эгоисты? И она, значит, влюблена, если в горле как будто застрял ком, а в животе словно что-то дрожит. Неужели это и есть влюбленность?

Серафин прошептал ей на ухо:

— Мне тебя так не хватало.

Сердце Мерле колотилось как бешеное. Она была уверена, что он слышит, как стучат молоточки в ее ушах и как стремительно по всему телу несется кровь. А если он этого не слышит, значит, чувствует, как дрожат у нее ноги, дрожит вообще все.

Мерле сказала, что ей тоже не хватало его, но это вдруг прозвучало невыразительно и бледно, наверное потому, что он уже успел сказать это первым. И тогда она заговорила обо всем подряд, о разных вещах, о которых, слава богу, можно было забыть через две минуты. И почему-то показалась себе глупой и наивной.

Другое дело Лалапея.

Ведь с ней они увиделись впервые — по крайней мере, с точки зрения Мерле. Она не могла помнить ни голоса, ни облика своей матери. Она запомнила только ее руки, которые много часов удерживали ее внутри водяного зеркала. Но руки Лалапея были забинтованы, и Мерле не могла, прикоснувшись к ним, убедиться, что именно они были знакомы ей прежде.

Не то чтобы в этом была серьезная необходимость. Едва увидев Лалапею на лестнице, еще прежде, чем узнала Серафина на ее спине, она поняла, что это и есть ее мать. Она походила на нее разрезом глаз, овалом лица и длиной черных волос.

Но было и многое другое, что с первого взгляда связало Мерле с Лалапеей. Эта женщина-сфинкс обладала именно той безупречностью, той степенью совершенства, именно такой красотой, о которой Мерле мечтала. Может быть, она обретет ее, когда вырастет. Но пока ей всего четырнадцать. Ей надо повзрослеть, чтобы обрести тот лик, который она сейчас видит перед собой.

Она не могла обнять Лалапею, потому что, во-первых, боялась коснуться ее ран, а во-вторых, потому, что не знала, уместны ли нежные объятия при первой встрече. Так что они довольно сдержанно, но почти не скрывая радости, обменялись словами приветствия. Несмотря на боль, Лалапея сияла от счастья. Она явно испытала облегчение, ведь Мерле ни в чем ее не упрекала.

И за все это время Королева Флюирия не произнесла ни слова. Просто молчала, словно уже не была частью Мерле. Словно все ее мысли занимал предстоящий бой с Сыном Матери и ей не было дела до того, что происходит вокруг даже в такой момент. Мерле подумала: она что-то замышляет. Но потом сказала себе, что Королева, наверное, лучше их всех знает, что ждет впереди. Ей не до разговоров, и не надо на нее обижаться.

Фермитракс напомнил ей, что пора продолжать путь. После чего Мерле постаралась как можно короче изложить Лалапее и Серафину свой план. Припомнив, сколько всего произошло со времени их последней встречи, она хотела ограничиться только самыми необходимыми объяснениями. Но все-таки не раз ловила недоумевающие взгляды, и потребовалось немало времени, чтобы наконец рассказать, какую роль во всей истории сыграл Зимний Холод, кто он такой, кого ищет и почему они ищут его.

Они вместе начали спускаться вниз, и Серафин поведал, как они здесь очутились. Услышав, что Унка, Дарио и остальные находятся в Железном Оке, Мерле едва могла в это поверить. Особенно насчет Дарио! Надо же, ее злейший враг из зеркальной мастерской… Но он же всегда был противником Серафина! Сколько же всего должно было произойти, если они теперь стали друзьями. Ей не терпелось узнать подробности.

— Унка ранена, — сказал Серафин.

Он рассказал, как у подножия крепости они были вовлечены в бой со сфинксом-стражем. Унка сломала лодыжку, а Дарио и Аристид получили тяжелые резаные раны. Никому из них не угрожала смерть, и они попытались все вместе подняться по одной из лестниц в нижней части Ока. Но раненые отстали. С ними остался Тициан, а Лалапея и Серафин продолжили подъем.

— Я не хотел их покидать, — сказал он ей в заключение, — но что нам было делать?

— Если бы мы все вернулись к лодке, — сказала Лалапея, — тогда все было бы напрасно. Поэтому мы с Серафином решили идти дальше.

— Где они теперь? — спросила Мерле.

— В одной из библиотек, недалеко от входов, — сказал Серафин. — Там, внизу, огромные библиотеки, просто необъятные.

Мерле взглянула на него недоверчиво. До сих пор она не видела в Железном Оке ничего, кроме зеркал. Залы, холлы, комнаты из зеркал. Библиотека, даже несколько библиотек не вписывались в то представление, которое она составила о крепости. И она высказала свои мысли вслух.

Лалапея повернула голову и посмотрела на нее через плечо.

— Вы считаете сфинксов захватчиками, потому что так они вели себя в Венеции при Фараоне и здесь. Но сфинксы не только воины. Они — народ ученых. Среди них немало мудрецов, и в свое время они подарили миру великих философов, рассказчиков и драматургов. В древних городах пустыни имелись театральные арены, и мы собирались там не только для того, чтобы глядеть друг на друга. Мы дискутировали, и не все споры сфинксов решало оружие. Я вспоминаю, какие прекрасные произносились речи, какие умные велись диспуты в те времена, когда люди походили на зверей больше, чем сфинксы сейчас. Среди нас были великие умы и таланты… Старые песни и стихи сфинксов это поэзия, недоступная людям…

— Она говорит правду, — неожиданно вмешалась Королева Флюирия. — Но уже тогда люди были не настолько примитивны и глупы, как она утверждает.

— Еще бы! — ехидно подумала Мерле. — Ты так считаешь, потому что они сделали тебя богиней.

— Я здесь ни при чем. Люди так устроены, что не спрашивают на это позволения у тех, кому поклоняются. А боги, к сожалению, привыкают к поклонению.

Они уже прошли метров двести по широкому проходу с высоким купольным перекрытием, похожему на очень широкую импозантную улицу под крышей, как вдруг Фермитракс указал кивком на что-то впереди.

— Вон там! Видите?

Мерле вглядывалась в ослепительную белизну снежной равнины, простиравшейся благодаря зеркалам по обеим сторонам прохода. Свет был слишком ярок, чтобы можно было рассмотреть что-то вдали. Серафин и Лалапея тоже не видели того, что различил Фермитракс своим острым взглядом дикой кошки.

— Сфинксы, — сказал он. — Но они не двигаются.

— Стражи? — спросила Лалапея.

— Возможно. Хотя не думаю, что это еще имеет значение.

Лалапея взглянула на него с удивлением, а Мерле ласково почесала у него за ухом.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он коротко мурлыкнул то ли от удовольствия, то ли из вежливости.

— Они белые, — сказал он.

— Белые? — изумленно повторил Серафин.

Ему не нравилось сидеть на львиной спине и ждать, что будет. Ему не терпелось снова действовать. Мерле хорошо его понимала. Покорное ожидание было не в ее характере. Возможно, с момента встречи с Королевой она слишком послушно отдавалась течению событий, делала то, чего от нее ожидали, а не то, чего ей действительно хотелось. Правда, у нее никогда не было выбора. Ее путь был предначертан, и даже на перекрестках возможность свернуть с пути не обсуждалась. Не в первый раз Мерле показалось, что все обращаются с ней как с куклой. Нет, еще хуже: как с ребенком. А ведь ребенком она, в сущности, никогда и не была. В сиротском приюте у нее на это не было времени.

Они продолжали путь, и вскоре и Мерле, и другие увидели то, о чем говорил Фермитракс. Из вездесущей белизны сначала смутно, потом немного заметнее, наконец четко, как шлифованное стекло, проступили очертания целого леса статуй. В самом деле, эти сфинксы больше всего напоминали стекло. Все они превратились в лед.

Больше дюжины сфинксов застыли в позах страха и отступления. Некоторые пытались, видимо, избежать прикосновения Зимнего Холода; другие бились до конца: выражение их лиц говорило о настоящей панике. Выскользнувшее из их рук оружие — серповидные мечи валялось на земле, почти занесенное снегом. Один из сфинксов еще держал свой меч в руке, и Серафин хотел дотянуться до него со спины Фермитракса, но Мерле предостерегла его криком:

— Нет! Твои руки примерзнут!

— Что здесь произошло? — вымолвила Лалапея.

— Здесь побывал Зимний Холод, — сказала Мерле. Все, к чему он прикоснется, станет льдом. Он сам мне рассказывал. Любое живое существо, за одним-единственным исключением. Ее зовут Летняя Жара. Вот он и ищет ее. У них любовь.

Она услышала какой-то хруст. По ледяному телу стоявшего рядом сфинкса разбежались трещины, и через мгновение он со страшным шумом рассыпался на множество осколков с острыми краями. Они торчали в снегу, как забытые кем-то колышки для разметки дороги.

Все замерли на миг, словно сами превратились в лед. Никто не понимал, почему треснул и вдребезги рассыпался сфинкс. Но тут Серафин с проклятием указал на маленький дротик, застрявший в одном из осколков.

— Кто-то в нас стреляет!

Впереди, в одной из арок, зоркий взгляд Мерле обнаружил сфинкса, который снова целился в них из арбалета. И все же выстрел застал их врасплох. Лалапея вскрикнула: дротик задел ее плечо и, зазвенев, врезался в стоявшего за ней ледяного сфинкса. Тот с хрустом разбился вдребезги.

За спиной стрелка возникли другие сфинксы, но не все они были вооружены. Некоторые держали в руках зубила, молотки, а также стеклянные сосуды и кошели.

Они собираются обследовать мертвых, подумала Мерле. Отбить у них кусочки, чтобы выяснить природу и обнаружить слабое место своего врага.

К несчастью, отряд исследователей сопровождали воины. Большие и мускулистые создания с широкими львиными туловищами и мощными человеческими плечами совсем не походили на описанных Лалапеей философов и поэтов.

Фермитракс воспользовался своим преимуществом: взмахнув крыльями, он поднялся в воздух вместе с седоками, Лалапея осталась на земле, но обсидиановый лев не собирался бросать ее в беде. Он ринулся сверху на первого стрелявшего из арки сфинкса, выбил у него из рук арбалет и на лету задней лапой ударил его в затылок. Лапы сфинкса подогнулись, и он замертво рухнул в снег.

Остальные воины отреагировали быстро и эффективно. Они оттащили исследователей назад под арку, укрыв их от нападения льва с воздуха. Один из воинов выскочил вперед и, подняв меч, стал ожидать атаки Фермитракса. В это время второй попытался дотянуться до валявшегося на снегу арбалета. Было ясно, что у них нет другого оружия.

Фермитракс промчался мимо первого сфинкса и даже не вздрогнул, когда удар меча высек из его обсидианового тела целый фонтан искр; при этом оружие выпало из рук сфинкса. Лев ринулся на второго сфинкса, схватил его за руки, поднял вверх и с размаху, как обтрепанную куклу, швырнул в зеркальную стену. Стекло не выдержало удара. Сфинкс упал на землю с градом серебряных осколков и больше не двигался.

Один из исследователей воспользовался моментом, выскочил из-под арки и поднял арбалет. Он был неопытен в обращении с оружием; первый дротик просвистел в метре от Фермитракса и угодил в купол.

Тем временем Лалапея выбралась из снега и устремилась к единственному возможному выходу из западни — низкому коридору, который метров через тридцать пересекался с широкой зеркальной улицей. Она нырнула в этот заваленный высокими сугробами переход, как в огромную кучу муки. Снег, словно порох, образовал белую завесу, скрывшую Лалапею из виду.

Фермитракс описал узкую петлю под куполом. Привыкшая к подобным виражам Мерле крикнула Серафину, чтобы он держался крепче.

Он что было мочи напряг замерзшие пальцы, а она изо всех сил цеплялась за гриву раскаленного льва. Серафин был строен и худ, но все же он весил больше, чем легкая как пушинка Юнипа. Мерле не знала, как долго она сможет продержаться верхом на льве. Пальцы закоченели и ослабли. Она вообще едва ощущала свое тело. Густая грива защищала от пронизывающего ветра, но это было слабым утешением. Еще немного — и оба они кувырком скатятся со спины Фермитракса, а внизу либо переломают все кости, либо напорются на замерзшие тела сфинксов.

— Ты видела, сколько их? — крикнул ей в уши Серафин, перекрывая ветер и шум крыльев.

— Слишком много.

— Но недостаточно, правда?

— Ты о чем?

— Я знаю о чем, — сказала Королева. — И он прав.

Серафин еще теснее прижался к Мерле. Это было приятно даже здесь и в такие минуты. Его губы почти касались ее волос. В животе у Мерле все сжалось. И не только из-за новой атаки Фермитракса на сфинксов.

— Их слишком мало! — снова крикнул Серафин. — Эта крепость вообще самое надежное для них место; то, что произошло внизу, разрушило их мир. А они посылают жалкую горстку исследователей? И все? — Мерле почувствовала затылком, как он покачал головой. — Это бессмысленно.

— Разве что, сказала она, — больше никого не нашлось. Вот почему вам удалось так просто войти в крепость.

— Это было совсем не просто, — возразил он.

Мерле подумала о раненых, но все-таки продолжала стоять на своем:

— Будь все, как обычно, вас бы поджидали два десятка стражей, а не один. Неужели сфинксы оставили бы Железное Око без всякой охраны?

Фермитракс на лету убил сфинкса-воина с такой легкостью, словно сорвал со стебля цветок. Серповидные мечи врагов снова высекли искры на его обсидиановом туловище, но крошечные осколки камня ничуть его не ослабили.

— Их слишком мало, — сказал Серафин. — Это я и хотел сказать. Слишком мало стражей, а теперь и слишком мало исследователей разразившейся внизу катастрофы. Разве что…

— Разве что, — сказала Мерле, — это не единственное место, где произошло нечто подобное.

Конечно, Зимний Холод в поисках Летней Жары шастал по всей крепости, в точности так, как и в Аду. Если он столь же хаотично прокладывал свой путь по всему миру, то неудивительно, что времена года стали совсем ненадежны: в апреле мог ударить мороз, а мог и не ударить. И никогда нельзя было предсказать погоду на ближайшую неделю.

— Сфинксы со всего света устремились сюда, чтобы стать свидетелями воскрешения Сына Матери, — сказала Королева. — Никто не хотел пропустить это событие.

И Зимний Холод налетел на них, как штормовой ветер, подумала Мерле, представив себе огромные залы, заполненные ледяными сфинксами, словно мастерские безумного скульптора.

— Наверное, так оно и было, — подтвердила Королева.

— Так вот почему Барбридж рассказывал об этом Зимнему Холоду. Он хотел отомстить сфинксам и натравил на них Холода, — мысленно предположила Мерле.

— А Каменный Свет?

— Барбриджу каким-то образом удалось заманить Зимнего Холода в свой зеркальный кабинет.

— Весьма вероятно.

— Такое уже бывало, верно? — спросила Мерле.

Бывало. Но тогда это был не Зимний Холод. Возможно, что в последний раз Летняя Жара освободилась сама или что-то ей помогло.

— Гибель Субокеанических империй!

— И племен майя. И инков. И Атлантиды.

Мерле не знала ни одного из этих названий, но ей все равно стало страшно. Пока Фермитракс, отделавшись от сфинксов, бежал к проходу, куда скрылась Лалапея, Мерле, несмотря на встречный ветер, поделилась с Серафином своим предположением. И он с ней согласился.

Им пришлось пригнуть головы, потому что Фермитракс на бреющем полете влетел в низкую арку, взрыхлил когтями остатки снежного заноса и наконец приземлился на все четыре лапы. Проход был слишком узок, чтобы пролететь в нем большое расстояние. Кроме того, их ждала там Лалапея. Она была невредима, но явно чем-то встревожена.

— Сколько их? — спросила Мерле у Фермитракса.

— Осталось еще четверо. Может, немного больше.

— А должна была быть целая армия.

— В общем, да.

Мерле усмехнулась: все подумали о том, как легко удалось Фермитраксу справиться со сфинксами. За них постарался Зимний Холод.

Лев и Лалапея бежали по коридору, когда у них за спиной снова появились выскочившие из бокового прохода враги. Это возвратились исследователи. Два воина снова бросились в погоню. На зеркальной дороге несколько раз басом прозвучал сигнал тревоги. Сфинксы-исследователи трубили в рога, призывая на помощь другие отряды из необъятного Железного Ока.

— Ты знаешь здешние места? — спросил Фермитракс.

— Нет, — ответила Лалапея. — Когда я покинула свой народ, чтобы сторожить Лагуну, Железное Око еще не существовало. Сфинксы всегда обитали в пустынях и глубоких пещерах. Все это, — она обреченно покачала головой, — все это не имеет ничего общего с тем, что я когда-то знала.

Хотя в коридоре царил такой же холод, как и везде в Железном Оке, снежный покров с каждым шагом становился тоньше и наконец вовсе исчез. Навстречу им дул резкий ветер, но он уже не приносил с собой льда. Зеркальный пол был скользким от застывшей влаги, и ни Фермитракс, ни Лалапея не могли продвигаться вперед так быстро, как им хотелось. Обсидиановый лев мог сразиться с преследователями и, наверное, одолел бы их, но опасался, что за этими двумя вскоре последует большее число противников. А если он ввяжется в схватку, Мерле и Серафин останутся без защиты.

Справа их путь пересекал новый проход, откуда к ним приближались поднятые по тревоге отряды сфинксов. Фермитракс ускорил шаг. Сфинксы не могли не заметить отсветов сияния, испускаемого его раскаленным телом. Спрятаться некуда, везде только открытые арки, ведущие в огромные холлы и залы, бесконечно отраженные в бесконечных зеркалах, и никаких дверей.

Они пересекли замерзшие открытые каналы, через которые были переброшены филигранные мосты, казавшиеся хрупкими, но даже не дрогнувшие под тяжестью обсидианового льва, хотя он и весил не меньше тонны. Миновав холмистый ландшафт, усеянный осколками зеркал, кучами лезвий и серебряной стружки высотою с дом, они снова побежали вниз по лестницам, снова по лестницам и опять по лестницам.

Преследователи шли по пятам, прячась за поворотами и углами. Об их присутствии говорили волны шума, топот львиных лап, яростное рычание, сумятица диких проклятий и приказаний.

Потом они снова пробирались по снегу, влажному, тяжелому и такому глубокому, что Фермитракс проваливался по брюхо, а Лалапея то и дело безнадежно увязала. Обсидиановый лев разгребал снег крыльями, но вскоре стало ясно, что он вряд ли сможет ей помочь.

— Фермитракс, — крикнула Лалапея, — ты сможешь выдержать еще одного всадника?

Хоть двоих или троих, только бы хватало места. Но разве это поможет?

— Посмотрим. — И не успела она договорить, как с ней произошло какое-то изменение.

Мерле смотрела на нее во все глаза, открыв рот от удивления. Серафин взял ее за руку и прошептал:

— Не бойся. Это с ней часто бывает.

Казалось, из отпечатков ее львиных лап на снегу вдруг забили желтые фонтаны песка. На секунду они скрыли ее из виду, как будто она вдруг растворилась, как будто ее тело взорвалось, превратившись в песчаную пыль. И так же быстро крошечные пылинки снова соединились, и из них вынырнула Лалапея. Ее тело до бедер осталось прежним, а ниже бедер она стала человеком. Женщиной с длинными стройными ногами, босыми, несмотря на холод. Меховая куртка, подаренная пиратами, прикрывала бедра, но ноги по колено увязали в снегу.

Серафин отпустил Мерле и немного отодвинулся назад.

— Быстро, сюда!

Лалапея выбралась из снега, и Мерле и Серафин усадили ее между собой верхом на льва. Она не могла пользоваться своими израненными руками, а если бы она еще немного простояла босиком в снегу, она отморозила бы и ноги. Серафин придвинулся к ней как можно ближе, обхватил ее плечи руками, дотянувшись до Мерле, и крикнул:

— Поехали!

Фермитракс встал с земли, стряхнул с лап снег и понесся надо льдом, всего в нескольких метрах от купола. Стены были тесноваты для его огромных крыльев, но ему как-то удалось не зацепиться, не застрять и благополучно пронести своих всадников над снегом. Преследователи отстали, увязнув в снегу уже после нескольких шагов.

С торжествующим ревом Фермитракс вырвался из туннеля. Они очутились в высоченном зале, где все еще шел снег. Под потолком клубился серый туман, откуда, как из настоящего зимнего облака, сыпались крупные снежные хлопья. Они мгновенно засыпали Фермитракса и его всадников, залепили им глаза. Жар, источаемый львом, создавал впечатление светового занавеса. На расстоянии нескольких метров ничего нельзя было различить.

— Я ничего не вижу! — Фермитракс заметался, теряя ориентацию, и чихнул так сильно, что Мерле чуть было не свалилась с его спины. Похоже, что купание в Каменном Свете не застраховало его от простуды.

Обсидиановый лев с трудом удерживал высоту. Буран слепил его, снег тяжелым грузом ложился на крылья.

Я должен приземлиться, — крикнул он наконец, но все и так уже давно поняли, что этого маневра не избежать.

Они спускались все ниже, но земля не приближалась. То, что они приняли за высокий холм, на деле оказалось огромной шахтой, бездонной пропастью.

— Там, впереди, мост! — крикнула Мерле с набитым снегом ртом.

Через бесконечную пустоту была перекинута узкая, как гитарная струна, полоска зеркального стекла, шириной не больше метра и без перил. Оба конца перекладины терялись в снежной круговерти.

Фермитракс устремился к ней. Он вполне доверял строительному искусству сфинксов. Перекладина слегка вздрогнула под его тяжестью, но устояла, С краев сорвались снежные канты пяти-шестиметровой длины и исчезли в белой глубине.

Фермитракс качнул крыльями, стряхивая с них слой наледи, мешавшей ему в полете, Серафин попытался прикрыть полами своего плаща голые бедра Лалапея, но та возразила:

— Я спущусь. Здесь я снова могу бежать. Все равно Фермитракс здесь не полетит.

— Но как ты спешишься? Перекладина слишком узкая, — сказал Серафин. — Если ты ступишь на нее сбоку от Фермитракс а, то сорвешься вниз.

— А если позади него?

Серафин и Мерле одновременно оглянулись. С обеих сторон от перекладины разверзалась жуткая пропасть. В Венеции, где он считался лучшим вором города, Серафин совершал чудеса ловкости, убегая по крышам. И никогда не думал об опасности. Но здесь все выглядело иначе. Если он оступится в липком снегу, если сорвется вниз, то его не спасет ни удача, ни ловкость.

— Я попробую, — сказал Серафин.

— Нет! — заупрямилась Мерле. — Даже не думай. Это нелепо.

Избегая смотреть на Лалапею, он взглянул на Мерле:

— Она отморозит ноги, если не совершит обратного превращения.

Мерле и сама это понимала. Но она боялась и за него, и за Лалапею. При этом мысль, что сфинкс на самом деле была ее матерью, после недавнего превращения показалась ей еще более невероятной, еще более абсурдной.

— He дрейфь, — сухо прокомментировала Королева Флюирия.

— Да остановись же! — крикнул Серафин Фермитраксу. Его голос звучал сдавленно.

Мерле затаила дыхание.

— Не беспокойся, ответил лев, замедляя шаг.

Казалось, даже его сердце перестало биться, а ведь Мерле все время ощущала его пульс своими икрами.

Серафин очень осторожно по бедрам Фермитракса заскользил назад. При этом он ухватился руками за хвост льва, что помогло ему удержать равновесие, когда подошвы его сапог коснулись рыхлого снега. Стараясь не глядеть ни направо, ни налево, в эту жуткую бездну, он дал знак Лалапее. Казалось, он едва держится на засыпанной снегом перекладине. Одно неверное движение — и он рухнет вниз вместе с огромной глыбой снега.

Он отпустил хвост, чтобы освободить дорогу Лалапее. Она осторожно соскользнула со льва назад. Мерле чуть не вывернула шею, следя за их акробатикой.

— Они справятся, сказала Королева.

— Тебе легко говорить, — подумала Мерле.

— Отступи еще на шаг, — попросила сфинкс Серафина. — Только осторожно.

Он очень осторожно отодвинулся назад, стараясь не заглядывать в пропасть.

— Хорошо, — сказала Лалапея. — А теперь сядь на мост. И подопри себя руками.

Серафин так и сделал. Ему было худо, голова кружилась. Воровских дел мастер, нечего сказать! Все-таки он кое-как уселся в снегу и перевел дух.

Лалапея превратилась в песчаный смерч, из которого стремительно сформировалось ее туловище, грива и кости. Сфинкс вернула себе прежний облик. И попросила Серафина залезть к ней на спину. Он подчинился. Его бледность исчезла, он немного успокоился. Ведь теперь Фермитракс и Лалапея снова стояли на четырех лапах, а это позволяло им уверенно сохранять равновесие. Им обоим была неведома боязнь высоты, и никогда они не делали неловких или лишних движений.

Мерле с облегчением перевела дух, снова увидев Серафина верхом на Лалапее. Она даже забыла на миг о ледяном холоде. Но мороз снова напомнил о себе. По-прежнему шел снег и дул жесткий ветер.

— Что теперь? — спросил Фермитракс.

— Идем по мосту, предложила Мерле. — У кого-нибудь есть идея лучше?

И восемь львиных лап зашагали вперед. Никто не знал, что ожидает их по ту сторону плотной снеговой завесы.

Но через несколько минут Фермитракс снова остановился. Мерле в тот же миг различила препятствие.

Кто-то сидел на мосту, скрестив ноги.

У человека были соломенного цвета волосы и очень светлая кожа. Человек казался вылепленным из снега. Голова откинута назад, закрытые глаза устремлены вверх. Костлявые руки сцеплены вокруг коленей, на руках явственно проступают синие жилы.

— Он медитирует, — поразилась Лалапея.

— Нет, — тихо сказала Мерле. — Он ищет.

Зимний Холод опустил голову и устало взглянул на них.

Казалось даже, что он их ждал.

— Мерле, — сказал он, это прозвучало ни радостно, ни сердито. — Она здесь. Летняя Жара здесь.

— Я знаю.

Фермитракс был в двух шагах от него.

— Не подходи ближе, — сказал Холод. — Вы все обледенеете, если прикоснетесь ко мне.

— Ты убил сфинксов, — сказала Мерле.

— Да.

— Сколько их еще осталось?

— Не знаю. Их недостаточно, чтобы противостоять мне.

— Ты знаешь, где они спрятали Летнюю Жару?

Холод кивнул и указал на пропасть.

— Там, внизу? — Мерле с трудом вытягивала из него каждое слово.

Еще один кивок. Только теперь она заметила, что плотный снег лежал вокруг него полукругом. В его волосах не застряла ни одна льдинка, к одежде не прилипли хлопья. И даже дыхание не выходило облачком изо рта. Получалось, что сам Зимний Холод вовсе не был частью того времени года, которое он воплощал.

— Я добрался до этого места, — сказал он, — но не в моей власти сделать последний шаг.

— Не понимаю.

— Летнюю Жару удерживают на дне этой шахты. Больше нет никаких входов. Я все обыскал.

— И что?

Холод криво и как-то жалко улыбнулся.

— Как туда попасть? Спрыгнуть вниз?

А она-то думала, что такое существо, как он, должно уметь летать. Если нужно. А он не умел. Он наслал на страну фараонов и на Железное Око новое оледенение, но до дна шахты добраться не мог.

— И давно ты здесь сидишь?

Холод кивнул:

— Слишком давно.

— Он жалкий плакса, фыркнула Королева Флюирия. — Только и знает, что устраивать вокруг себя весь этот грохот, шум и тарарам.

«Не будь такой вредной», — подумала Мерле.

— Плакса-плакса-плакса! — Будь у Королевы губы, она бы их скривила. — Сколько времени он здесь торчит? Он лишь незадолго до нас покинул Ад.

«Он… как бы это сказать? Ну да, чувствительный. Он преувеличивает».

— Чувствительный? Он лгун! Если он за такое короткое время добрался от пирамиды до дельты да еще успел обежать все Око и заморозить сотни сфинксов, то выходит, он очень даже расторопный, ты не находишь?

Мерле оглянулась через плечо на Фермитракса и Лалапею, Обоим не терпелось двинуться дальше, но странное существо, загородившее дорогу, чем-то их смущало.

Мерле снова повернулась к Зимнему Холоду.

— Ты и вправду не умеешь летать?

— Я не могу летать там, внизу. Я езжу верхом на ледяных ветрах и снежных бурях. Но здесь это не имеет значения.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он снова испустил глубокий вздох, а Королева демонстративно охнула.

— Я объясню это тебе и твоим друзьям, Мерле, если они захотят меня выслушать.

Серафин буркнул;

— А что нам остается?

— Летняя Жара находится на дне шахты. Ее сила, ее, если угодно, энергия, обычно поднимается по стволу шахты вверх. Ни один человек не смог бы спуститься на дно, он сгорел бы в одно мгновение.

Мерле нервно передвинулась на спине Фермитракса и глянула вниз. В глубине был только бело-серый хаос. И она все больше мерзла, просто ужасно.

— Мое присутствие здесь, в шахте, прерывает ток жары, — продолжил он. — Лед и пламя встречаются где-то на полдороге от меня к ней. Снег мгновенно тает, холод превращается в жару. Иногда, если они встречаются, бушуют грозы и бури. Я мог бы приказать ледяным ветрам снести меня вниз. Но Летняя Жара в плену и не владеет своей энергией. Она ослабела и не может остыть, как обычно, во время наших встреч. Ветры превратятся в легкую прохладу, лед растает, а сам я… Ну, представь себе снежок на раскаленной плите. — Он закрыл лицо костлявыми руками. — Теперь ясно?

Мерле печально кивнула.

— Значит, тебе понятна полная безнадежность моего положения? — спросил Холод.

— Это все вранье, — ехидно заметила Королева. — Дядя чуть не истребил целый народ, а теперь сидит и хнычет.

— Ты могла бы проявить хоть каплю сочувствия, — упрекнула ее Мерле.

— Терпеть его не могу!

— Тебя тоже все боги не так уж обожали.

— Спроси его, слышал ли он когда-нибудь о достойном поведении, — предложила Королева.

— И не подумаю.

— Я могла бы сделать это за тебя.

— Прекрати!

Мерле, — вмешался Серафин. — Что теперь? Не можем же мы торчать здесь целую вечность?

Конечно. Она продрогла до костей.

— Я знаю, что делать, заявил Фермитракс.

Все замолчали, только Королева неохотно проворчала:

— Будь что будет. Нам нужно торопиться. Времени нет. Сын Матери вот-вот проснется.

— Я мог бы слететь вниз и попробовать освободить Летнюю Жару, — сказал Фермитракс. — Я из камня, ни жара, ни мороз мне не страшны. По крайней мере, я так думаю. Кроме того, я выдержал купание в Каменном Свете, так что, может быть, справлюсь и с этим делом. Я освобожу Летнюю Жару, а потом отнесу к ней Зимнего Холода. Или наоборот.

Мерле что было мочи вцепилась в его гриву.

— Даже не думай! Об этом не может быть и речи!

— Это единственный выход!

Мерле чувствовала, что Королева хочет завладеть ее голосом, но она грубо отпихнула ее.

«Чтобы это было в последний раз», — мысленно отчитала она Королеву.

— Он ставит под удар всех нас. Без него нам отсюда не выбраться! — паниковала та.

— То есть если он не послушает тебя, так?

— Не в этом дело.

«Нет, как раз в этом, — мысленно настаивала Мерле. — Ты его использовала так же, как и меня. Ты с самого начала знала, что мы сюда попадем, что у нас нет выбора. Ты всегда увлекала нас туда, куда хотела. И теперь с этим покончено!» — Последние слова она произнесла вслух, и все с недоумением уставились на нее.

Она покраснела, и ей даже стало чуть теплее на морозе.

— Она этого не желает, — сказал Фермитракс.

Мерле обиженно покачала головой.

— Мало ли чего она не желает. Сейчас это не играет роли.

Лев повернулся к Зимнему Холоду.

— Что произойдет, если освободится Летняя Жара?

Альбинос сделал широкий театральный жест, словно призывая в свидетели все Железное Око.

— То же, что происходило всегда. Все это потеряет свою власть. В точности как прежде.

Мерле прислушалась.

— Как в подводных субокеанских царствах? — Это было предположение, но она угадала.

Альбинос кивнул.

— Они были не единственными, кто пытался это сделать, но их провал был самым эффектным. — Он немного подумал. — Как бы это объяснить? Они высасывают из нее силу солнца — так будет понятнее. Они знают об ошибках древних, но все-таки совершают их снова. Они так ужасно слабы, а считают себя всесильными.

Он покачал головой.

— Безумцы! Они не могут одержать победу. Рано или поздно они погубят себя, даже если мы не освободим Летнюю Жару.

— Но чего они хотят? — спросил Серафин. — Зачем они все это делают?

Ему ответила Лалапея:

— Они используют Летнюю Жару. Ее энергия приводит в движение их лодки. Фабрики и машины. Так они помогли Фараону захватить власть и подчинить себе мир. А ведь этот мир для них всего лишь игрушка. На самом деле им нужно нечто иное.

— Зеркала, — прошептала Мерле. — Они хотят с помощью Железного Ока снести барьеры между мирами. Их крепость служит для перехода из одного мира в другой и беспримерному завоеванию.

— Но для этого необходима магия сфинксов, — зарычал Фермитракс. — Ни один сфинкс не имеет столько магической силы.

— Сын Матери, — сказала Мерле. Перед ее внутренним взором, как игра света и тени в волшебном фонаре, пронеслись грядущие события. — Он — ключ ко всему, не так ли? Когда он проснется, всем завладеет Каменный Свет. И он будет двигать Железное Око по всему Зазеркалью, чтобы взламывать врата в другие миры.

Она представила себе, как огромная крепость возникает в лабиринте Зазеркалья и вдребезги разбивает тысячи и тысячи зеркальных ворот. Во всех мирах воцарится неописуемый хаос. И сфинксы, как захватчики и грабители, под командованием Света будут носиться по всем мирам, сея смерть и пагубу. Точно так же, как они делали это в ее мире. И точно так же они сами не станут марать руки и поставят у власти карьеристов вроде жрецов Хоруса и Аменофиса. Сами-то они сидят в своей крепости. Народ ученых и поэтов, так их назвала Лалапея. Да, они были художниками, учеными и философами, только очень уж высока была цена за их жизнь на высотах поэзии и философии. За нее приходилось расплачиваться целыми мирами.

— Мерле, — решительно приказал Фермитракс. — Иди к своей матери.

Она все еще медлила, хотя чувствовала, что решение непреклонно.

— Обещай, что вернешься, — попросила она.

— Разумеется, — мурлыкнул Фермитракс, как кошка.

— Обещай!

— Обещаю.

Это было слабым утешением, возможно пустыми словами. Но ей стало немного легче.

— Утешай себя, утешай, — съязвила Королева. В этом вы, люди, всегда были великие мастера.

Почему, подумала Мерле, Королева такая вредная? Может, потому, что план Фермитракса — освободить Летнюю Жару, отобрать у последних сфинксов власть и таким образом предотвратить воскрешение Сына Матери — лучше, чем ее собственный?

А какой план у Королевы? У нее наверняка есть свой план. Почему она не выдает его? В чем загвоздка?

— Я боюсь за него. — Это было сказано совсем другим тоном. Без сарказма, без горькой иронии. С искренней озабоченностью. — Ты позволишь мне поговорить с ним?

— Да, — сказала Мерле, — конечно.

Королева играла на ее чувствах, как на рояле, точно зная, какую клавишу и когда следует нажать. Мерле видела ее насквозь, но ничего не могла с этим поделать.

Фермитракс, — сказала Королева голосом Мерле. — Это я.

Серафин и Лалапея уставились на Мерле, и тут она вспомнила, что хоть они и знали ее историю, но впервые услышали, как Королева вещает устами Мерле. Фермитракс тоже насторожился.

— Я должна тебе кое-что рассказать.

Фермитракс с опаской взглянул на Зимнего Холода. Тот уже стоял на перекладине, широко расставив ноги, не шатаясь и даже не щурясь.

— Сейчас, Королева? А нельзя ли потом?

— Нет. Слушай же.

Так он и сделал, и все другие тоже. Даже Холод склонил голову набок, внимательно прислушиваясь к словам, слетавшим с губ Мерле, хотя это не были ее слова.

— Я Секмет, мать сфинксов, — продолжала Королева. — Это тебе известно.

Для Серафина и Лалапея это оказалось неожиданностью. Лалапея попыталась что-то сказать, но Королева перебила ее:

— Не теперь. Фермитракс прав, нужно спешить. То, что я хочу сказать, касается только его. Произведя на свет Сына Матери и тем самым народ сфинксов, я поняла, что произошло. Каменный Свет обманул меня. И использовал в своих интересах. Я родила ему послушных слуг. Я поняла это и решила что-то предпринять. Я не могла ни убить всех сфинксов, ни повернуть все вспять. Но я могла помешать Сыну Матери превратить их в рабов. Я боролась с ними, мать боролась с сыном и одержала победу. Я была единственной, кто имел на это право. Я убила его, и сфинксы погребли его в Лагуне. — Она помолчала. — Вы знаете, что было дальше? Но на этом моя история не кончается. И важно, чтобы все выслушали ее до конца. Особенно ты, Фермитракс.

Лев задумчиво кивнул, словно зная, что последует дальше.

— Я знала, что не смогу охранять Лагуну. Тогда я сотворила каменные статуи. Этих первых каменных львов люди воздвигали и в мою честь. Я творила их из магии и крови собственного сердца. Поэтому я считаю их детьми. Как и сфинксов.

Лев не мог заглянуть в глаза Мерле и Королеве, ведь они сидели у него на спине. Он только опустил голову и смиренно прошептал:

— Великая Секмет!

— Нет, — продолжала Королева. — Я не нуждаюсь в почитании. Я только хочу, чтобы ты знал правду о происхождении твоего народа. Никто уже не помнит, как каменные львы оказались в Лагуне. Поэтому я расскажу тебе. Лагуна — место, где родились каменные львы. Я похоронила там Сына Матери и сотворила вас как его стражей. Я сама стала бы охранять его, но мне нужны были помощники, мои руки, ноги и когти. Так возникли предки твоего народа. Только убедившись, что вы справитесь с заданием, я отказалась от собственного тела. Я стала Королевой Флюирией, Текучей Королевой. Я слилась с водой. Я больше не захотела жить богиней, так как покрыла себя позором. С одной стороны, это было верным решением, но с другой стороны — ошибкой, потому что я потеряла контроль над львами. Львы были сильными, но доверчивыми существами, они связались с людьми…

Она перевела дух и продолжила свой печальный рассказ:

— Вам известно, что было раньше. Люди предали львов, отняв у них крылья. Тем, кому удалось избежать этой участи, спаслись бегством. В конце концов Фермитракс попытался напасть на Венецию, чтобы отомстить за предков. Но ему это не удалось.

Обсидиановый лев молчал. Он только слушал, опустив голову. Значит, и он, и такие, как он, были детьми Секмет, каменными стражами Сына Матери.

Он решительно поднял голову.

— Значит, правильно, что я очутился здесь. Может быть, я смогу исправить ошибку моих предков, которым не удалось устеречь Сына Матери.

— Так же как я, — промолвила Лалапея.

— И я, — сказала Королева устами Мерле.

— Но судьба дала мне шанс, — проговорил Лев. — А быть может, нам всем. В этот раз у нас не вышло, но сейчас у нас есть возможность задержать Сына Матери. И если нам это не удастся, значит, я не лев. — Он испустил боевой рык: — Мерле, слезай!

Медленно, очень осторожно она слезла с его спины. Лалапея удержала ее израненными руками и прижала к себе. А Фермитракс приблизился к Зимнему Холоду. Альбинос потрогал его за нос, почесал шею. Мороз не действовал на его каменное тело.

— Удачи! — тихо сказала Мерле.

Серафин склонился на спине Лалапея и положил руку на плечо Мерле.

— Не беспокойся, — шепнул он. — У него получится.

Холод в последний раз кивнул Фермитраксу. Лев издал боевой рык и ринулся в глубину. Через несколько метров его крылья обрели равновесие, и раскаленный корпус скрылся за снежной завесой. Так пламя свечи тонет в белом воске.

— У него получится, — прошептала Королева.

А если нет, подумала Мерле, что тогда будет с нами?

Лалапея забинтованными руками еще крепче прижала к себе дочь. Мерле обернулась и увидела ее глаза. Мать и дочь долго стояли и не отрываясь глядели друг на друга. И никто не промолвил ни слова.

Это началось с какой-то солнечной лодки, упавшей с неба где-то над Средиземным морем. Она свалилась камнем, как птица, сбитая из засады выстрелом охотника. Золотой серп крутой спиралью ушел в глубину, и сфинкс на ее борту не смог предотвратить крушение. Лодка шмякнулась в море, подняв фонтан пены. Соленая вода со всех сторон хлынула в иллюминаторы и неплотные припои. Через несколько секунд лодка исчезла.

Над сушей происходило нечто подобное. Солнечные лодки, полные воинов-мумий, падали из туч и разбивались в горах, на обезлюдевших полях, в дремучих лесах. Некоторые падали на руины городов, иногда на крыши домов, жилых и необитаемых. Другие погибали в болотах и на пустошах, исчезали в джунглях и дюнах пустынь. Высоко в горах они срывались в крутые пропасти и разбивались о скалы.

При виде этих крушений люди ликовали, не подозревая, что причиной их была некая девочка и ее разношерстные спутники в далекой Империи Фараона.

Кое-кто скрывал радость из страха перед воинами, но потом и с мумиями стало что-то происходить.

Мумии во всем мире стали рассыпаться, превращаться в пыль и прах, в гнилые трупы и хлопающие костями скелеты. Кое-где целые народы в течение нескольких секунд освобождались от своих угнетателей. В других местах все мумии до единой падали трупами за несколько часов.

Сфинксы пытались угрожать рабочим на фабриках по изготовлению мумий. Но их было слишком мало. Большинство давно уже отправилось к Железному Оку. И уже не существовало жрецов Хоруса, которые могли бы предотвратить поражение. Их истребил сам Аменофис. А людей на службе Империи было слишком мало, их воля и энергия слишком ослабели, чтобы оказать серьезное сопротивление мятежу.

Империя создавалась десятилетиями, а погибла за несколько часов.

Защитники Царства Свободы, ожидавшие нападения на стенах и заграждениях, в окопах и на башнях одиноких крепостей в тундре, довольно скоро узнали о происходящем по ту сторону границы.

Они начали предпринимать вылазки, а потом и военные походы — против врага, которого вдруг не стало, против рассыпавшихся в прах мумий и развалившихся солнечных лодок.

То здесь, то там с неба падали мощные ладьи, флагманы Империи, еще недавно внушавшие страх и трепет. Некоторые обращались в ничтожную горстку золы над городами. Другие погребали под собой сотни рабов. Потом, по мановению судьбы, исчезли и они.

Несколько сфинксов, пустив в ход всю свою магию, попытались удержать в небе летательные аппараты. Их усилия оказались тщетными. Те, кому удалось выбраться живыми из-под искореженных, дымящихся обломков, были убиты рабами. Очень немногим удалось скрыться в лесах и пещерах без всякой надежды когда-нибудь без опаски выйти из убежища на дневной свет.

Мир изменялся. Не исподволь, не постепенно. Преображение было мгновенным, как гром с ясного неба, как молния в непроглядной тьме. То, что подавлялось и разрушалось десятилетиями, пробилось из пепла и камня, как цветок, выпустило побеги, распрямилось с новой силой, расцвело и утвердилось.

На всех континентах снова пробуждалась жизнь. В египетской пустыне таял снег.

Ее посадили на спину Фермитракса. Кто-то сидел позади и крепко держал ее. Серафин? Нет, не он. Должно быть, Унка. Ведь у нее сломана нога, и она не может ходить.

Юнипа вела их через Зазеркалье. Она шла впереди, за ней — Фермитракс, придерживая своих всадниц сложенными крыльями. Сердце у него колотилось, он едва дышал от изнеможения. Мерле показалось, что он хромает, но сама она настолько ослабела, что не смогла бы сказать этого со всей определенностью. Она устало обернулась назад. За львом шла Лалапея в обличье сфинкса. Арьергард составляли Дарио, Тициан и Аристид.

Лалапея несла на спине какой-то продолговатый сверток. Мерле не могла его рассмотреть, перед ее глазами все расплывалось, как во сне. С ней происходило что-то странное, ей не хватало чужого голоса внутри. Не хватало кого-то, кто вселил бы в нее мужество, кто внушил бы, что и в ослабевшем теле живы чувства. Кто держал бы ее в форме, поддразнивал и постоянно заводил.

Но теперь у нее осталась только она сама.

Даже Серафина не было.

И тут она поняла, что несет на спине Лалапея. Это не сверток.

Это тело. Труп Серафина.

Мерле вспомнила его прощальный поцелуй.

Венеция сияющим утром, Освобожденная Венеция.

Над остовами галер, полузатопленных у берегов Лагуны, кружились чайки. Галеры напоминали скелеты странных океанских чудищ из дерева, золота и железа. На многих дежурили городские гвардейцы, охраняя их от разграбления. Пройдет еще много дней, прежде чем будет закончена расчистка развалин в городе. Только после этого можно будет заняться руинами драгоценных кораблей.

Далеко от города, в северо-восточной части Лагуны, на одиноком островке, днем и ночью поднимался к небу черный столб дыма. Баржи доставляли сюда распавшихся воинов-мумий. Здесь их сжигали на кострах. Ветер уносил пепел в сторону моря.

Гвардейцы на молчаливых львах с широко расправленными крыльями кружили над крышами и башнями, охраняя город. Они внимательно следили за суетой узких улочек, стараясь не забыть мумию даже в самом далеком огороде или саду. Они подавали громкие команды с неба отрядам по расчистке, ремонтным бригадам и солдатам. А на земле шла дружная работа. Полицейские и нищие, рыбаки и торговцы расчищали улицы, убирали останки мумий из домов и с площадей и разбирали разрозненные баррикады, эти покрытые копотью свидетельства слабого сопротивления Империи.

В широком устье Большого канала собралось столько народу, сколько прежде собиралось только по праздникам. Десятки лодок и гондол сновали по воде, как муравьи у подножия своего муравейника, доставляя груз и пассажиров во всех направлениях. Повсюду слышались шум и крики. И даже иногда — наконец-то! — с кормы отремонтированной гондолы доносились звуки баркаролы.

Мерле, Юнипа и Лалапея стояли на набережной Дзаттере и махали вслед гребной лодке, доставившей их сюда, в устье канала. Тициан и Аристид налегали на весла, Дарио и Унка что-то кричали на прощание, протягивая руки к оставшимся на берегу. Морской ветер уносил их слова. Подводная лодка стояла на якоре далеко в море, по ту сторону кольца, образованного останками галер. Но никто из троих не отвернулся, пока маленькое суденышко не скрылось из виду. И даже после этого они еще долго стояли, глядя на море, где исчезли их друзья.

— Вы меня проводите? — спросила наконец Лалапея.

Мерле взглянула на Юнипу.

— Как ты себя чувствуешь?

Бледная девочка провела рукой по шраму на груди и кивнула.

— Сейчас я вообще ничего не чувствую, как будто Каменный Свет временно отступил. Может быть, он должен переварить поражение сфинксов.

Лалапея в облике хрупкой изящной женщины, одетой в платье песочного цвета (из пиратских запасов), вела их по лабиринту улиц и площадей.

— Может быть, Свет на некоторое время оставит тебя в покое. В конце концов, у него в запасе все время этого мира, — сказала она.

Они проходили по узким мостикам, пересекали тесные дворы, перебрались на лодке через Большой канал. Мерле только диву давалась при виде того, как быстро двигалась вперед работа по расчистке. Следы тридцати летней осады нельзя убрать в несколько дней, но все внешние признаки имперской власти были уже устранены из городского пейзажа. Интересно, думала Мерле, что сталось с трупом Фараона? Может, его вместе с мумиями сожгли на погребальном костре?

По дороге молодая разносчица воды поведала им, что управление снова перешло в руки городского совета. Многие советники были казнены Фараоном, в том числе и предатели, и теперь их преемники стараются вернуть доверие народа. Говорят, что они уже стали Городским советом при Королеве Флюирия, которая после падения Империи вернулась в Лагуну. Еще говорят, что решения на самом деле диктует она, а совет во всем послушен ее воле и страшно боится ее разгневать. Поэтому, дескать, в интересах народа — подчиняться всем указам и не ставить под вопрос власть советников.

Молодая женщина просто сияла от счастья. Пока Венецию охраняет Королева Флюирия, бояться нечего. Королева и ее советники позаботятся об общем благе.

Мерле, Юнипа и Лалапея вежливо кивнули, поблагодарили за сведения и ускорили шаг. Они спешили во дворец сфинксов. Никто не решился сказать молодой женщине правду о Королеве. Да и какой был в этом смысл? Никто бы им не поверил. Никто не захотел бы поверить.

Во дворце они нашли многих из тех мальчиков, которые исключили Серафина из числа заговорщиков, покушавшихся на жизнь Фараона. Увидев в дверях Лалапею, они закричали от радости. Ей не оставалось ничего другого, как позволить им и дальше жить во дворце. При условии, что они будут убирать весь квартал и содержать в чистоте все залы и помещения дворца. Мерле подумала, что общение с ними пойдет на пользу Лалапее, Она не будет чувствовать себя такой одинокой в этих старых стенах.

Вечером они вместе ужинали в большом зале. И Мерле, и Юнипа понимали, что это их последняя трапеза перед долгой разлукой в этом мире. Они были взволнованны и печальны.

Было уже поздно, когда Лалапея повела их по лабиринту развевающихся шелковых занавесей в свои покои с высоким зеркалом у стены. Серебряное стекло сверкало, как чистейший хрусталь. Резьба деревянной рамы представляла собой причудливый хоровод сказочных существ Востока, танец из «Тысячи и одной ночи».

Девочки уже надели рюкзаки, битком набитые продуктами и бутылками с водой.

— Еще одно расставание, — молвила Лалапея. — Надеюсь, последнее.

Мерле хотела что-то сказать, но мать приложила палец к ее губам.

— Не говори ничего, — прошептала она, качая головой. — Ты знаешь, где меня найти. В любой момент. Я отсюда не уйду. Я — страж Лагуны. Даже если я не понадоблюсь людям, я могу понадобиться русалкам.

Мерле долго смотрела на мать.

— Значит, это ты построила им кладбище? спросила она.

Лалапея кивнула.

— Оно расположено под дворцом. Кто-то должен сторожить его. Может быть, мне удастся внушить городским мальчишкам, что есть причины уважать русалок и даже дружить с ними. Я думаю, это было бы неплохим началом… — Она улыбнулась. — И к тому же… скоро придет лето. Венеция в солнечном свете — это так прекрасно!

— Лето! — воскликнула Мерле. Ну конечно! Как там они, Лето и Зима?

Лалапея рассмеялась.

— А что им сделается? Какими они были, такими и останутся. Будут странствовать по свету, как испокон веков. Судьбы человеков на них не влияют. Будут встречаться время от времени и делать вид, что и сами они — влюбленные друг в друга люди.

— А разве это не так? — спросила Юнипа. Разве они не влюблены друг в друга?

— Может быть. А может быть, у них нет иного выбора. Даже они не имеют полной свободы.

Юнипа задумалась над этими словами, а Лалапея уже повернулась к Мерле, чтобы задать вопрос, который давно не давал ей покоя. Мерле знала, что услышит его.

— Ведь ты разыщешь его, правда? Стивена. Своего отца.

— Да, может быть, — сказала Мерле. — Если он жив.

— Конечно жив, — убежденно произнесла Лалапея. — Разыщи его там, за зеркалами. Упорство и выдержку ты унаследовала не только от меня, но и от своего отца, Мерле. Особенно от него.

— Мы сможем искать его повсюду, — сказала Юнипа, и ее зеркальные глаза сверкнули решимостью. — Во всех мирах.

Лалапея ласково провела ладонью по щеке Юнипы.

— Да, вы сможете. Присматривай за Мерле, ладно? Она слишком много думает, когда остается одна. Это у нее от матери.

— Я не останусь одна. — Мерле улыбнулась Юнипе. — Никто из нас не останется. — И она обняла и поцеловала Лалапею. На прощание.

Юнипа коснулась поверхности зеркала и прошептала Стеклянное Слово.

Мерле последовала за ней через зеркальную стену, в лабиринт Зазеркалья, туда, где нужно было столько увидеть, столько узнать, столько всего найти. Отца. Другую Венецию — ту, что отражалась в каналах. И кто знает, может, там была и другая Мерле, и другая Юнипа.

И другой Серафин.

А Лалапея еще долго стояла и глядела им вслед, хотя зеркальные волны давно уже улеглись. Потом она повернулась, раздвинула забинтованными руками шелковые занавеси и прошлась по дому, куда снова вернулась жизнь.

Из кухни доносился запах корицы и меда, из-за стены — городской шум, пробуждение будущего. Ее чуткое ухо улавливало звуки, недоступные человеческому слуху: далеко в море тихо пели русалки, перекликались морские ведьмы, где-то в пустыне расцвел цветок, взмахнул крыльями огромный лев.

И совсем уж издалека едва слышно донеслись голоса двух девочек, вступавших в иной, незнакомый мир.