На московских рабочих окраинах уже недели три как никто ни в кого не стрелял. Что же касается улиц и площадей в центре города, густо выбеленного январским снегом, так здесь и вовсе не было никаких напоминаний o недавних беспорядках. Разве что из-за годовщины Кровавого воскресенья несколько чаще, чем в обыкновенные дни, попадались навстречу прохожему конные патрули.

Да еще вот, пожалуй, примета тревожного времени: городовые, старательно мерзнущие на перекрестках, вместо того чтобы сидеть себе где-нибудь в теплом месте и прихлебывать чай с баранками…

Впрочем, некий добропорядочный господин с аккуратной бородкой, только сегодня прибывший из Петербурга, делал все, чтобы не привлекать к себе внимания стражей порядка. От Николаевского вокзала до Никитских ворот он проехался на извозчике. А вот дальше, по соображениям конспирации, пришлось пойти пешком, проходными дворами — так что до квартиры в Мерзляковском переулке, которую занимал со своей семьей присяжный поверенный Жданов, господин из столицы добрался хоть и без происшествий, но с некоторым опозданием.

Совещание литературно-лекторской группы при Московском комитете РСДРП уже было в самом разгаре. Очаровательная супруга хозяина, Надежда Николаевна, позаботилась первым делом о том, чтобы горничная приняла у посетителя пальто и меховую шапку. После чего дала ему возможность привести себя в порядок и проводила в гостиную комнату.

— Добрый вечер, товарищи! — поздоровался гость, потирая озябшие ладони. Он заметно картавил — хотя и не до такой степени, чтобы речь его делалась вследствие этого неразборчивой.

— Господа, если кто-нибудь не знаком… — Присяжный поверенный Жданов первым протянул для пожатия руку.

— Ленин, — представился гость своим партийным псевдонимом, добавив к нему настоящие имя и отчество: — Владимир Ильич[6].

Многие из присутствующих уже встречались с этим человеком лично. Остальным он известен был как талантливый партийный журналист, популяризатор марксизма и умелый организатор фракционной борьбы в социал-демократическом движении.

Еще не прошло и трех месяцев, как Ульянов-Ленин тайком появился в Санкт-Петербурге, чтобы возглавить работу центрального и Петербургского комитетов большевиков. За это время, занимаясь непосредственной подготовкой вооруженного восстания, он успел не только наладить систематическое издание газеты «Новая жизнь», но и написал брошюру «Две тактики социал-демократии в демократической революции», которая вызвала, впрочем, далеко не однозначную реакцию в партийной среде.

— Владимир Ильич нелегально приехал из Петербурга в Москву, чтобы ознакомится с положением дел после декабрьского вооруженного восстания. Посетить места баррикадных боев, повстречаться с участниками событий…

Если не считать Надежду Николаевну, хозяйку дома, то нынешним вечером на квартире присяжного поверенного Жданова собрались одни мужчины, младшему из которых было всего двадцать восемь лет, а самому старшему еще не исполнилось и тридцати восьми. Белоснежные воротнички и манжеты, аккуратно расчесанные бороды и усы — или, наоборот, чисто выбритые подбородки. Запах хорошего табака и дорогой туалетной воды…

В сущности, эти люди являли собой цвет московской интеллигенции: врачи, передовые научные деятели, педагоги. Ульянов-Ленин обменялся поклонами с великолепным переводчиком и литературным критиком Шулятниковым, сестра которого Анна уже успела побывать в заточении в Петропавловской крепости. Потом поискал глазами историка Михаила Покровского, с которым летом прошлого года встречался в Женеве, однако почти сразу вспомнил, что тот арестован полицией после разгрома восстания.

— Владимир Ильич, вы позволите, я закончу свое сообщение? — произнес Жданов.

— Да, конечно же, сделайте одолжение…

Пожимая по пути протянутые руки, новый гость обошел вокруг стола и уселся на свободное место, между активным большевиком товарищем Курским и членом московского комитета РСДРП Николаем Рожковым.

— Угощайтесь пока, угощайтесь, пожалуйста, — любезно предложил хозяин, и обернулся к супруге. — Душа моя, ухаживай за гостем…

Стол, покрытый белоснежной парадной скатертью, оказался не бедным, не скудным и вовсе не постным: мясные закуски, какая-то рыба, нарезанная прозрачными ломтиками, соления разного рода, два пирога с подрумяненными боками. Среди блюд и приборов совершенно естественным образом дополняли друг друга наливка из вишни и северная рябиновая настойка в пузатых графинчиках — между которыми, разумеется, занимал свое место недорогой, но отменный коньяк производства товарищества «Н. Л. Шустов с сыновьями».

— Вы, может быть, голодны? Велеть, чтобы подали что-нибудь с кухни? — шепнула Надежда Николаевна, наклонившись к уху Владимира Ильича.

— Нет-нет, благодарю, — так же тихо, чтобы не мешать докладчику, ответил гость.

— Итак, — говорил между тем хозяин дома, — я уже имел честь напомнить, что слово «адвокат» имеет латинское происхождение, от «advocare» — призывать на помощь. В Древнем Риме, когда лицо задерживали или вызывали в суд, оно сообщало, чьим клиентом является, указывая на своего патрона, и таким образом сложилось общее понятие «advocati» — «призванный в защиту кого-либо на суд»…

Присяжный поверенный Владимир Анатольевич Жданов примкнул к социал-демократам совсем недавно и в качестве добровольной партийной нагрузки принял на себя издание и редактирование московской газеты «Свободное слово». Однако доклад его на сегодняшнем собрании литературно-лекторской группы был посвящен совершенно другой проблеме:

— Вместе с тем, как указывают в своих работах некоторые видные теоретики права, деятельность по защите интересов в суде не в отношении себя лично, а в отношении другого лица, впервые оформилась в публичную самостоятельную форму в Древних Афинах. Именно благодаря Древним Афинам, в отличие от Спарты, родился и получил развитие суд, доступ в который для свободных граждан был открыт в равной степени. Собственно, отсчет римской традиции европейского права следует вести с того момента, как легионами Суллы были взяты Афины и на месте большей части Греции образовалась очередная римская провинция Ахайя…

Владимир Анатольевич перевел дух и продолжил:

— Разумеется, Древний Рим был успешен не потому, что он просто заимствовал что-то от уходящих цивилизаций, а вследствие того, что умел эти заимствования развивать и применять. Так, например, в римском обществе занятие правом было делом коллегии жрецов-понтификов, откуда и происходит используемое до настоящего времени слово «коллегия». Это обеспечивало таинство власти и составляло дополнительный ресурс контроля над обществом и государством. Вместе с тем, предательство интересов службы неким Гнеем Флавием, который похитил у своего понтифика и обнародовал сборник юридических формул, которые тот использовал в судебных процессах — так называемые legis actiones, положило начало публичной юриспруденции. А спустя еще какое-то время действующий понтифик Тиберий Корунканий, плебей по происхождению, пошел еще дальше: он стал за плату открыто разбирать вопросы юриспруденции и высказывать свое мнение публично, вне процедуры судопроизводства. Именно вследствие этого правосудие окончательно сделалось доступным познавательной способности каждого свободного гражданина Рима…

Все, о чем рассказывал докладчик, было прекрасно известно юристу Ульянову-Ленину еще из университетского курса. Однако большинство присутствующих к вопросам теории и истории права отношения не имело, поэтому Жданова слушали с интересом. Кое-кто даже делал пометки и записи.

— В римском праве первоначально отсутствовала возможность замещения истца или ответчика на процессе. Однако Рим развивался прежде всего как империя, раскинувшаяся на огромные расстояния. А суд был уделом патрициев или состоятельных римлян, и зачастую лицо, привлекаемое к суду, было занято по делам государственной службы. А это давало повод к спору о приоритетности — например, в случае выбора между необходимостью далекого военного похода против варваров и судебного разбирательства в метрополии. Поэтому Римское государство сделало для своих служащих первое исключение — было разрешено представительство на суде для лиц, попавших в плен при военных походах или отсутствующих по делам государства. В дальнейшем круг представляемых распространился на малолетних, женщин и больных, а также на городские общины, которых, соответственно, представляли опекуны, агенты и синдики городских общин. Следующим шагом развития представительства явился допуск к участию в деле без согласия противной стороны, по одному поручению доверителя. Таких представителей называли прокураторами — procurator ad litem.

Присяжный поверенный старался не перегружать свое сообщение именами и датами:

— Знаменитые «Дигесты» или «Пандекты» Юстиниана, которые легли в основу правовых систем практически всех западноевропейских стран, состоят из тридцати восьми сочинений практикующих римских юристов. Таким образом, в западной цивилизации благодаря удивительнейшему стечению обстоятельств появилась та форма снятия социальных противоречий, которую сегодня мы называем правосудием. Очевидным является тот факт, что подобное развитие юриспруденции было бы невозможно без свободного доступа к правосудию граждан, которое обеспечивали профессиональные представители — адвокаты. Адвокатура в исторической смысле рождалась как форма индивидуального участия в коллективном публичном общем деле — res publica, и являлась формой равномерного нормативного влияния индивидуального начала на государственное. В качестве обратного примера вполне можно привести развитие права на Востоке, где основным источником права до сих является Коран, а отправление правосудия носит, по существу, религиозный характер…

Владимир Анатольевич перехватил взгляд потомственного востоковеда, знатока Священного писания Николая Никольского, и улыбнулся ему в ответ.

— А вот о некоторых особенностях и путях исторического развития нашего с вами российского правосудия мы побеседуем в следующий раз. Сейчас же, господа, я покорнейше благодарю всех присутствующих за внимание и хотел бы предоставить слово…

Окончание фразы Владимира Анатольевича утонуло в аплодисментах и одобрительных репликах по поводу сделанного доклада, из-за чего ему даже пришлось повторить:

— Слово для политического доклада предоставляется товарищу Ленину.

Прежде чем выйти из-за стола, чтобы предстать перед соратниками, Владимир Ильич отложил вилку, нож и промокнул салфеткой губы, блестевшие от янтарного балыка.

— Товарищи! Позвольте начать со слов искренней признательности за работу московской литературно-лекторской группы. После публикации Октябрьского манифеста[7] в России одно за другим начали возникать легальные объединения всевозможных политических направлений, которые создавали свои печатные органы. Необходимо было противопоставить им наши, также легальные большевистские газеты. Борьба между идеологиями различных партий в этих условиях приобрела ярко выраженные конкретные формы. Дискуссий и митингов, прокламаций и листовок в нынешних условиях явно недостаточно; газеты, издающиеся за границей, уже не могут обеспечить социал-демократическим содержанием арену политический борьбы. Московским комитетом РСДРП поставлены четкие вопросы, за что вести агитацию, что пропагандировать. И чтобы ответить на эти вопросы, необходимо понять, как оценивает партия текущее состояние революционной борьбы.

Ульянов-Ленин умел говорить так, чтобы его хотелось услышать:

— В последние годы в России созрели предпосылки народной революции — первой революции новой, империалистической эпохи. Противоречия, порожденные пореформенным развитием, достигли особой остроты. Экономический кризис потряс всю систему российского капитализма, он начался в легкой промышленности, но с наибольшей силой поразил новые отрасли тяжелой индустрии. Кризис сопровождался массовой безработицей, ухудшением условий труда рабочих, разорением множества мелких и средних предпринимателей. Одновременно усилилась концентрация производства, увеличилась мощь крупных и крупнейших предприятий, поддерживаемых банками — иностранными и русскими. Характерной чертой этого периода является возникновение монополистических объединений… в нефтяной промышленности, например, господствует всего несколько фирм — Нобеля, Ротшильда, Манташева, — связанных между собой, а также с другими международными монополиями соглашениями о разделе внутренних и внешних рынков. Как известно, еще на третьем съезде партии, в апреле прошлого года, было решено, что главная задача начавшейся революции — покончить с самодержавием и остатками крепостничества в России. Несмотря на буржуазный характер этой революции главной ее движущей силой должен был стать рабочий класс, как наиболее заинтересованный в победе, а естественным союзником рабочего класса — крестьянство. Исходя из этого съезд определил и тактику партии: организация стачек и демонстраций, подготовка вооруженного восстания… еще год назад мы предупреждали петербургских товарищей, что такой малой ценой, как одна петиция, хотя бы и поданная попом от имени рабочих, свободу не покупают. Свобода покупается кровью, свобода завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях. И действительно, тогда все закончилось расстрелом мирной демонстрации, тысячами убитых и раненых — хотя, с точки зрения исторического процесса, это были необходимые жертвы. Для рабочего класса события Кровавого воскресенья явились суровым уроком: революционное воспитание пролетариата за один день шагнуло вперед так, как оно не могло бы шагнуть в месяцы и годы серой, будничной, забитой жизни.

Руководитель центрального комитета партии большевиков с благодарностью принял из рук Владимира Анатольевича стакан с водой, сделал глоток и продолжил:

— Только в течение января прошлого года число бастующих составило более четырехсот тысяч человек — больше, чем за все предыдущее десятилетие. В некоторых крупных пролетарских центрах — Риге, Иваново-Вознесенске, Варшаве, Лодзи, Ревеле — стачки сопровождались многодневными кровопролитными схватками рабочих с войсками и полицией. Возобновились крестьянские выступления, начался массовый разгром и поджоги помещичьих усадеб. С каждым месяцем усиливалось недовольство в армии и особенно на флоте, рядовой состав которого включал в себя немало бывших рабочих, проникшихся революционными идеями. В июне восстали матросы на броненосце «Князь Потемкин Таврический», который так и остался непобежденной территорией революции. И какова бы ни была его дальнейшая судьба, перед нами налицо несомненный и знаменательнейший факт — попытка образования ядра революционной армии!

Владимир Ильич Ульянов-Ленин говорил, по обыкновению, страстно и громко. Небольшая картавость лишь придавала его словам дополнительную достоверность.

— К концу осени прошлого года именно здесь, в Москве, революция достигла высшей точки своего развития. В первых рядах вооруженной борьбы выступил именно московский пролетариат, которым руководил комитет РСДРП. После того как забастовали рабочие мастерских Московско-Казанской железной дороги, стачка охватила большинство дорог Московского узла, а спустя пять дней — еще четырнадцать крупнейших железных дорог страны общим протяжением в тридцать с лишним тысяч верст! Почин железнодорожников подхватили рабочие фабрик и заводов, так что к началу зимы, по некоторым сведениям, по стране бастовало более полутора миллионов человек. К рабочим и служащим примкнули мелкие чиновники, демократическая интеллигенция, студенты… Несмотря на царский манифест и прочие уловки перепуганного самодержавия мы, большевики, призвали рабочий класс и весь народ продолжать решительную революционную борьбу, чтобы завоевать свободу не на словах, а на деле. Под нашим руководством пролетарии Петербурга и других промышленных центров стали явочным порядком вводить на фабриках и заводах восьмичасовой рабочий день, что, разумеется, приводило к массовым увольнениям и репрессиям со стороны властей. В результате большой агитационно-пропагандистской и организаторской работы большевиков в гарнизонах и на кораблях Кронштадта, Севастополя, Владивостока систематически вспыхивали восстания нижних чинов, которые также жестоко подавлялись. Достаточно вспомнить крейсер «Очаков» и погибших на нем моряков… Нам удалось расшевелить и деревню — к осени более половины губерний уже было охвачено крестьянскими восстаниями, в ходе которых было разгромлено и сожжено более двух тысяч помещичьих усадеб. Особенностью движения в Красноярске и Чите было объединение сил рабочих с революционно настроенными солдатами запасных частей Маньчжурской армии; вообще же многие города России пережили в те дни период образования местных маленьких «республик», в которых правительство было смещено, а Совет рабочих депутатов действительно функционировал в качестве новой государственной власти. К сожалению, эти периоды были слишком краткими, временные победы — слишком слабыми, слишком изолированными…

Ульянов-Ленин сделал еще один глоток воды и продолжал:

— Благодарю вас! Как известно, обстоятельства революционной борьбы сложились таким образом, что третьего декабря был арестован весь состав петербургского Совета. Этим царский режим бросил открытый вызов трудящимся, и руководство большевистской партии приняло решение о нанесении ответного удара не в столице империи, а здесь, в Москве. Невзирая на то, что выступления революционно настроенных солдат московского гарнизона уже были подавлены, через два дня московский Совет по предложению большевиков и при горячей поддержке рабочих принял решение об объявлении с седьмого декабря всеобщей политической стачки — с тем, чтобы в дальнейшем превратить ее в вооруженное восстание. Замоскворечье, Рогожская застава, Пресня и другие пролетарские районы покрылись баррикадами, из Иваново-Вознесенска прибыл вооруженный отряд рабочих во главе с товарищем Фрунзе. По постановлению московского Совета была прекращена работа всех типографий, выходил только орган Совета — газета «известия». исполнительный комитет взял под свой контроль работу водопровода и других жизненно необходимых предприятий, снабжение рабочих продовольствием, потребовал открытия бесплатных столовых и предоставления рабочим кредита в продовольственных лавках, а также запретил лавочникам повышать цены на продукты. Совет организовал и связь с крестьянами, которые доставляли из окрестных деревень в Москву продовольствие для рабочих. На Пресне был выбран рабочий суд, вынесший смертный приговор приставу и агентам охранки. Полицию разоружали, охрану порядка осуществляли вооруженные рабочие дружины…

Вообще-то рассказывать московским социал-демократам о событиях, которые они видели собственными глазами и в которых многие из них лично участвовали, было несколько странно. Однако сам по себе взгляд со стороны, с некоторого удаления, а также несомненные ораторские способности докладчика заставляли слушателей как-то по-новому оценивать случившееся.

— Царское правительство спешно стягивало к Москве преданные силы. Пользуясь тем, что движение на Николаевской железной дороге не было прекращено, власти перебросили из Петербурга в Москву гвардейские части. Семеновский полк осадил Пресню. Здесь было всего четыре сотни дружинников, однако они героически оборонялись. Не сумев взять рабочий район прямым штурмом, войска открыли по нему ураганный артиллерийский огонь. Шестнадцатого декабря штаб пресненских боевых дружин издал последний приказ. В нем говорилось: «весь мир смотрит на нас. Одни — с проклятием, другие — с глубоким сочувствием… враг боится Пресни. Но он нас ненавидит, окружает, поджигает и хочет раздавить… Кровь, насилие и смерть будут следовать по пятам нашим. Но это — ничего. Будущее — за рабочим классом. Поколение за поколением во всех странах на опыте Пресни будут учиться упорству», — процитировал по памяти Ульянов-Ленин. — Спустя еще три дня рабочий класс Москвы организованно прекратил борьбу. Оружие было спрятано. И лишь небольшой части дружинников удалось выехать из Москвы, чтобы спастись от зверств карателей…

— Владимир Ильич, я, конечно, прошу извинения, — не удержавшись, перебил докладчика Николай Рожков, который за участие в боях с царскими войсками был объявлен в розыск и находился теперь на нелегальном положении. — Все, что вы нам сейчас рассказали, весьма убедительно и логично. Однако вы не видели собственными глазами, что здесь происходило во время восстания. Москву буквально захлестнула волна насилия, политических и уголовных убийств, грабежей, экспроприаций и вымогательств…

— Да, действительно, — без промедления ответил Ленин. — В свете новых задач дня мы, большевики, просто вынуждены были прибегнуть к террору как к одному из методов революционной борьбы. И еще на этапе подготовки восстания нам пришлось, как вы знаете, создавать отряды всяких размеров, начиная с двух-трех человек, которые должны были вооружаться сами, кто чем может: ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога. Разумеется, они не способны были противостоять царской армии. Однако вполне подходили для того, чтобы совершать нападения на городовых и прочих государственных служащих, убивать квартальных и жандармов, черносотенцев и казаков, взрывать полицейские участки, обливать солдат кипятком, а служителей закона — серной кислотой. Знаете, товарищи, когда я вижу социал-демократов, горделиво и самодовольно заявляющих: «Мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы отвергаем партизанскую войну», — тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что они говорят? Между прочим, известно ли вам, что в Екатеринбурге, по некоторым свидетельствам, сторонники «черной сотни» уже несколько раз обращались в полицию с жалобами на то, что товарищи из боевого отряда Якова Свердлова постоянно терроризируют их и убивают при каждой возможности?

— Значит, большевики больше не осуждают тактику социалистов-революционеров и не возражают против политических убийств? — уточнил кто-то из присутствующих.

— Совершенно верно, товарищ! Однако индивидуальный террор должен сочетаться с массовыми движениями.

— А какова позиция Центрального комитета по вопросу экспроприаций? — поинтересовался присяжный поверенный Жданов.

— Это также вполне допустимое средство революционной борьбы.

— Любопытно… — покачал головой товарищ Курский, член Бутырского райкома РСДРП и активный участник вооруженного восстания.

— Владимир Ильич, насколько я понимаю, задача нашей революции заключается в ликвидации царизма и его главного оплота — помещичьего землевладения? Вы действительно полагаете, что эта задача все еще достижима в сложившейся после разгрома восстания политической ситуации? — задал очередной вопрос Николай Рожков.

— Нет. Я так не считаю.

— Значит, жертвы наши были напрасны? — продолжил Рожков. — Возможно, и вовсе не следовало браться за оружие?

— Товарищ, вы повторяете позицию Плеханова, меньшевиков и прочих господ оппортунистов! — возмущенно парировал Ульянов-Ленин. — Вы совершенно не учитываете того, что до вооруженного восстания народ в России оказывался не способным на массовую вооруженную борьбу с эксплуататорами. После декабря это уже совсем не тот народ! Он переродился. Он получил боевое крещение. Он закалился в восстании. Он подготовил ряды бойцов, которые непременно еще победят в будущих сражениях с самодержавием! А это, поверьте мне, стоило тех человеческих жертв, которые были принесены на алтарь революции. Несмотря на поражение декабрьского вооруженного восстания, именно мы, большевики, использовали все революционные возможности, мы первыми вступили на путь восстания — и последними покинули его, когда этот путь стал невозможен.

— Владимир Ильич, в чем видит партия причины нашей неудачи?

— Почему вообще революция не смогла победить?

Но и на эти вопросы у гостя из Петербурга имелся продуманный, емкий и складный ответ:

— Мы непременно победим. И если не получилось сейчас, то это произойдет в самом ближайшем будущем, можете даже не сомневаться! В этот же раз одной из коренных причин нашего поражения было отсутствие прочного союза пролетариата и крестьянства. Такой союз только складывается, среди крестьян все еще распространены иллюзии о возможности получить землю мирным путем — от царя или через Думу. Недостаточно наступательный, очень неровный характер носила также борьба рабочего класса, из рук вон плохо велась пропаганда в армии и на флоте. Подгадили, конечно, и господа меньшевики, со своими вечными поисками компромисса… — Он брезгливо поморщился при упоминании о недавних соратниках и продолжил. — А после победы над самодержавием от революции демократической мы сейчас же начнем переходить — как раз в меру нашей силы, силы сознательного и организованного пролетариата, — начнем переходить к социалистической революции. Мы стоим за непрерывную революцию. Мы не остановимся на полпути!

…Заседание литературно-лекторской группы московских большевиков Владимир Ильич покинул первым. Хозяин конспиративной квартиры, присяжный поверенный Жданов проводил его до площадки на лестнице, где передал с рук на руки двум похожим, как близнецы, молчаливым боевикам из «военно-технической группы», которые всюду сопровождали товарища Ленина и обеспечивали его безопасность в Москве.

* * *

Десятого мая 1906 года состоялось торжественное открытие Государственной думы Российской империи I созыва, призванной преобразовать Россию из самодержавной в парламентскую монархию.

Восемнадцатого июня прекратила свое существование Марковская республика — уникальное крестьянское самоуправление, установленное еще в октябре на территории Московской губернии. Репрессиям подверглись более трехсот крестьян, однако это не остановило пассивное сопротивление: распоряжения новых властей не выполнялись, назначенные чиновники игнорировались, а на помещичьих владениях подозрительно часто происходили пожары.

А спустя еще три недели государь назначил нового премьер-министра и распустил Думу, которая просуществовала лишь семьдесят два дня и успела провести всего одну сессию…

Первоначально правовой статус Государственной думы и ее место в системе органов власти определялись Манифестом императора Николая II «Об учреждении Государственной думы» и «Положением о выборах в Государственную думу». Согласно этим документам, создаваемому парламенту отводилась роль скорее не законодательного, а «законосовещательного» учреждения с декоративными правами и с весьма ограниченным кругом избирателей.

Однако под давлением многочисленных акций протеста и политических выступлений правительству пришлось существенно расширить полномочия Думы, что нашло свое отражение в историческом Манифесте от семнадцатого октября девятьсот пятого года.

«Установить как незыблемое правило, — провозгласил государь император, — чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность избирательного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей».

Выборы были непрямые, неравные и не всеобщие.

И все же это были выборы…

В общей сложности в Думе оказалось четыреста девяносто девять депутатов — в возрасте преимущественно от тридцати до пятидесяти лет. Почти половина из них имела высшее образование, каждый четвертый принадлежал к крестьянскому сословию, каждый шестой был чиновником, а девять депутатов проходили по всем документам как «лица неизвестных занятий»[8].

Большинство мест, сто семьдесят шесть, заняли кадеты — конституционные демократы; за ними следовали сто два представителя «трудового союза», сто беспартийных и двадцать три социалиста-революционера.

В первую очередь депутаты поставили вопросы об амнистии всех политических заключенных, отмене смертной казни, упразднении Государственного совета, установлении ответственности Совета министров перед Думой, а затем направили еще без малого четыреста запросов о незаконных действиях правительства. Кадеты и «трудовики» разработали и выдвинули свои законопроекты по земельному вопросу, фракция эсеров предложила немедленно национализировать все природные богатства и вообще отменить частную собственность на землю…

Дальнейшее развитие ситуации оказалось вполне закономерным. Государственная дума выразила недоверие правительству, после чего ряд министров стал бойкотировать ее заседания. В знак своего презрительного отношения к народным избранникам на обсуждение в Думу правительство вынесло законопроект об ассигновании сорока тысяч рублей на постройку пальмовой оранжереи и на сооружение прачечной при Юрьевском университете. Шестого июля председателем Совета министров был назначен решительный Петр Столыпин, сохранивший за собой и пост министра внутренних дел, а еще через два дня последовал роспуск парламента…

— Владимир Анатольевич, а вы прочитали Выборгское воззвание? — сорокалетний, с густыми усами и с гривой черных волос, уже немного тронутых сединой, присяжный поверенный Михаил Мандельштам выглядел старше и представительнее своего спутника.

— Да, имел удовольствие… — кивнул его коллега Жданов. Девятого июля депутаты, пришедшие на заседание, обнаружили запертые двери таврического дворца, а рядом был прикреплен Манифест государя о роспуске Думы. Часть депутатов, примерно двести человек, большинство из которых составили кадеты и «трудовики», с подобным оборотом событий не примирилась и организованно выехала в город Выборг, расположенный неподалеку от столицы, на территории Княжества Финляндского. Там депутаты приняли воззвание «Народу от народных представителей», в котором говорилось о том, что правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать с населения налоги, ни призывать это самое население на военную службу. И поэтому Выборгское воззвание призывало народ к гражданскому неповиновению: ни рубля в казну, ни единого рекрута в армию! Особого отклика в массах это воззвание, впрочем, не вызвало, зато все, кто его подписал, получили по три месяца заключения и пожизненное лишение избирательных прав.

— Простите, дорогой мой Михаил Львович, но никакого иного исхода этой затеи и не следовало ожидать, — по поводу выборов в первую Государственную думу присяжный поверенный Жданов стоял на позициях принципиального бойкота, которые занимали большевики. — План правительства и состоял как раз в том, чтобы опереться на либеральную буржуазию, а также на сравнительно многочисленное представительство от крестьян. А затем, используя монархические иллюзии крестьянства, направить его против пролетариата. В сущности, ваша Дума оказалась лишь попыткой свернуть Россию с революционного пути в сторону неких декоративных реформ, поэтому она изначально была обречена на поражение.

— Ах да, Владимир Анатольевич, совсем забыл! Вы же у нас теперь социал-демократ, последователь господина Ульянова… — снисходительно покачал головой Мандельштам.

— И что же в этом дурного, по-вашему?

— Пока ничего…

Сам-то Мандельштам еще с минувшего октября, с опубликования царского манифеста, без каких-либо внутренних колебаний вступил в конституционно-демократическую партию. И достаточно скоро, благодаря артистическому темпераменту и профессиональным навыкам судебного оратора, стал одним из членов ее центрального комитета.

— Чудесная погода, — заметил Владимир Анатольевич, желая переменить щекотливую тему.

Присяжные поверенные как раз в этот момент вышли из здания московских Судебных установлений, чтобы направиться к выходу из Кремля.

— Да, пожалуй, — с охотой отозвался его коллега.

Летний день и действительно выдался приятным, не жарким; солнечные лучи отражались от великолепного купола здания, украшенного короной и лаконичной надписью «Закон». К сожалению, спустя сорок лет после судебной реформы из учреждения, излюбленного властями, сосредоточившего на себе самые дорогие чаяния народа и общества, суд Российской империи перешел в разряд институтов скорее терпимых, чем обязательных…

— Ах, пустая голова! Чуть было не запамятовал… — присяжный поверенный Мандельштам остановился и сделал несколько шагов назад, к двери, возле которой вывешивались списки дел, назначенных на ближайшие даты. — У меня по кассационной инстанции жалобу подавали помощники, надо бы посмотреть…

— Да сделайте милость, Михаил Львович, — улыбнулся Жданов, раскланиваясь со знакомым секретарем судебного присутствия.

— Один момент, буквально! — Мандельштам поискал глазами нужную запись.

Во вторник для слушания в заседании по второму гражданскому департаменту было назначено несколько жалоб. По иску некоего А. Измайлова к Управлению железной дороги — о взыскании четырехсот рублей; по иску Московской городской управы — о сносе самовольных построек к домовладельцам М. Езупову, А. Пименову, А. Монастырской; по иску В. Шервуд и А. Топильской — о взыскании ста семнадцати рублей сорока двух копеек с Тверского акционерного управления.

— Нет, что-то не нахожу, — сокрушенно вздохнул Мандельштам.

— Ну, значит, не расписали еще, — успокоил Владимир Анатольевич коллегу.

Сам Жданов гражданских процессов не то чтобы не любил — если можно так выразиться, он их не «чувствовал» и от участия в подобных делах по возможности уклонялся. Тем более что в последние годы защита именно по уголовным делам обеспечивала Владимиру Анатольевичу известность в определенных кругах и вполне приличный уровень доходов.

— Ладно, пойдемте. Потом пришлю кого-нибудь из молодых, пускай посмотрят в канцелярии… — Михаил Львович переложил портфель в правую руку, левой рукой подхватил под локоть Жданова, и коллеги направились дальше.

Народу навстречу им попадалось довольно много, причем публика была очень разнообразная. Большую часть ее составляли, конечно же, провинциалы, пришедшие поглазеть на достопримечательности, отставные чиновники и военные, с дамами или без дам, — проход на территорию Московского Кремля был свободным для всех. Император с семьей не слишком баловал посещениями свою московскую резиденцию, поэтому, взяв бесплатный билет в дворцовой конторе, благонамеренный посетитель имел право пройтись также и по всем кремлевским дворцам.

И тут Владимир Анатольевич высказал мысль, которой ему хотелось поделиться сразу после окончания слушаний:

— Дорогой коллега, вы сегодня блестяще выступили. Особенно по поводу свободы совести и ненасильственных методов управления государством.

С точки зрения уголовного права, Московская судебная палата являлась апелляционной инстанцией для дел, рассмотренных окружными судами без участия присяжных. По первой ступени она принимала дела о государственных и должностных преступлениях, а также, в распорядительных заседаниях, прошения об изменении обвиняемым меры пресечения.

К примеру, вот только что Жданов и Мандельштам покинули утреннее заседание, на котором рассматривалось прошение их подзащитного, содержащегося в Московской губернской тюрьме, об изменении принятой против него меры пресечения.

— Шутить изволите-с? — недоверчиво сдвинул густые брови Михаил Львович.

— Отнюдь нет! — Жданов процитировал по памяти, с переменным успехом пытаясь воспроизвести не только интонации, но и мимику своего спутника: «Пожелаете ли вы опять усиленной репрессией выбросить реку из ее берегов? Взгляните на Волгу. Как мирно катит она свои могучие волны! Но попробуйте запрудить ее. Река вырвется из своего естественного русла…»

— Ах, да толку-то что из того, сударь мой? — тяжело вздохнул присяжный поверенный Михаил Мандельштам, от громогласных и негодующих речей которого, как неоднократно писали судебные репортеры, дрожала не только его собственная фигура, но даже скамейки и стены в судах. — Все у них заранее решено было, как бы мы ни старались…

Палата сегодня действительно после недолгого совещания определила: прошение обвиняемого оставить без последствий. И как раз в этом-то не было ничего необычного. Исключением из правила скорее следовало считать те политические дела и процессы, в которых адвокатам удавалось, хотя бы в некоторой степени, облегчить судьбу своих подзащитных или смягчить судебный приговор.

— Да, но как же дело Ременниковой, например? — напомнил Владимир Анатольевич своему коллеге как раз о таком исключительном случае.

Немногим более двух лет назад на процессе по делу Боевой организации эсеров в Петербургском военно-окружном суде присяжный поверенный Мандельштам столь убедительно опроверг обвинение своей подзащитной, построенное лишь на провокации и оговоре, что добился для нее редкого по мягкости приговора: три месяца ареста. В то время как всем остальным подсудимым приговоры были вынесены либо смертные, либо каторжные.

— Во всяком случае, — в очередной раз вздохнул Михаил Львович, — исполнить всегда удается значительно меньше, чем нам бы хотелось… — он немного посторонился возле Спасских ворот, пропуская карету тюремного ведомства, которую сопровождала пара конных жандармов. — Кстати, Владимир Анатольевич, я хотел бы поблагодарить вас за сегодняшнее выступление. После проделанного вами анализа документов, представленных товарищем прокурора, у него было такое выражение физиономии, будто черти ему в панталоны горячих угольев насыпали! Порядочный человек на месте этого господина непременно бы застрелился.

— Ну, где же вы теперь среди них порядочных-то увидите…

На Красной площади коллеги распрощались. Жданову надо было зачем-то пораньше домой, а Михаил Львович собирался сегодня же вечером ехать в столицу, на очередную премьеру к своей знаменитой супруге, драматической актрисе Ольге Голубевой.

— Передавайте от всех нас поклон очаровательной Ольге Александровне! — попросил Жданов.

— Непременно, с большим удовольствием, — улыбнулся в ответ Мандельштам, пожимая протянутую на прощание руку. — И вы тоже кланяйтесь Надежде Николаевне, наши самые искренние пожелания всему вашему дружному семейству!

— Они с детьми сейчас выехали на дачу.

— Ох, завидую… вы, конечно же, к ним на выходные собираетесь?

— Вы забыли, наверное? У меня ведь процесс начинается в Севастополе.

— Ах, ну да… Ладно-ладно, всего наилучшего!

…Порядочный человек никогда не отказывается помочь старинному приятелю, если тот оказался в беде. Даже если их политические воззрения и методы революционной борьбы имеют с некоторых пор принципиальные различия.

— Владимир Анатольевич?

— Что вам угодно?

Возвратившись домой из Московской судебной палаты, присяжный поверенный Жданов отпустил прислугу и теперь сам должен был открывать дверь в квартиру. Впрочем, сделал он это не сразу — с тех пор как минувшей весной черносотенцы совершили подряд сразу несколько нападений на журналистов и адвокатов, людям демократических взглядов следовало соблюдать определенные меры предосторожности.

— Меня просили передать привет из Крыма, от Бориса Викторовича.

— С кем имею честь?

Сосредоточенный юноша, переодетый приказчиком, назвал Жданову какое-то придуманное имя и произнес пароль.

— Проходите… — пригласил хозяин дома.

Владимир Анатольевич познакомился с Борисом Савинковым несколько лет назад, еще во время вологодской ссылки — когда тот числился секретарем консультации присяжных поверенных при Вологодском окружном суде. Отец Бориса был когда-то уволен из прокуратуры за либеральные взгляды и умер в психиатрической лечебнице; старший брат Александр, социал-демократ, попал в ссылку в Сибирь, где покончил с собой.

Сам Борис Савинков учился в варшавской гимназии в одно время с легендарным Иваном Каляевым. Затем поступил в Петербургский университет, из которого был исключен за участие в студенческих беспорядках. Некоторое время повышал образование в Германии, а уже в девяносто седьмом впервые попал под арест за революционную деятельность. Спустя два года Савинков был опять схвачен по делу социал-демократических групп «Социалист» и «Рабочее знамя», но вскоре освобожден. Женился на Вере Глебовне Успенской, дочери знаменитого писателя, завел двоих детей, однако от подпольной работы не отошел. Печатался в газете «Рабочая мысль», сотрудничал с группой пропагандистов в «Петербургском союзе борьбы за освобождение рабочего класса», за что снова был арестован — и на этот раз по суду выслан в Вологду.

В июне тысяча девятьсот третьего года, уже после того как у Владимира Анатольевича окончился срок ссылки, Борис Савинков бежал в Женеву, где не просто вступил в партию социалистов-революционеров, но и вошел в состав ее Боевой организации.

За короткое время он успел принять участие в подготовке и осуществлении самых громких террористических актов на территории России. Таких, как убийство министра внутренних дел Плеве, убийство великого князя Сергея Александровича, неудавшиеся покушения на министра внутренних дел Дурново и на московского генерал-губернатора Дубасова… В двадцать семь лет Борис Викторович Савинков уже становится правой рукой Азефа, руководителя Боевой организации, а после разоблачения последнего как провокатора — руководителем эсеровских боевиков. В конце концов сотрудникам царской охранки все же удалось арестовать Савинкова и предъявить ему обвинение в покушении на коменданта Севастопольской крепости генерал-лейтенанта Неплюева, а также в подготовке убийства командующего Черноморским флотом адмирала Чухнина. Перед новым лидером эсеровских боевиков вполне отчетливо замаячила перспектива примерить на себя «столыпинский галстук»…

Защиту отчаянного террориста Савинкова в суде принял на себя присяжный поверенный Жданов. Уговаривать Владимира Анатольевича не пришлось. Мало того, что процесс этот неминуемо должен был оказаться в самом центре внимания читающей русской публики, — чего уж тут скрывать, участие в нем адвокатов очень щедро оплачивалось социалистами-революционерами из их партийной кассы.

— Когда вы возвращаетесь в Севастополь?

— Завтра утром, на поезде.

От еды и от чая переодетый приказчиком юноша отказался. В комнаты проходить он тоже не стал и предпочел сесть на кухне, напротив холодной печи.

— Затяните начало процесса хотя бы до середины июля. Заявите какие-нибудь ходатайства, что-то придумайте, чтобы дело оказалось отложено…

— Зачем? — позволил себе поинтересоваться хозяин квартиры.

— Нам нужно время на подкуп тюремщиков и подготовку побега.

— Вот даже как?

— Борис Викторович полагается на вас больше, чем на остальных адвокатов, — сообщил гость многозначительно и торжественно. — Вы ведь уже не один раз оказывали нашей боевой организации услуги в Москве.

— Очень лестно. Такое доверие…

Не услышать глубокой иронии в голосе Жданова было почти невозможно. Однако, судя по всему, сосредоточенному юноше это удалось.

— Да, и вот еще что. — Он достал откуда-то из-под жилетки обычную ученическую тетрадь, завернутую в кусок полотна. — Тут два новых рассказа Бориса Викторовича. Он написал их в тюрьме и просил через вас разместить их в каком-нибудь прогрессивном журнале…

— Разумеется, под псевдонимом?

— Да, на ваше усмотрение.

Вообще-то Владимир Анатольевич не был в восторге от литературного творчества Бориса Савинкова. Помнится, года три назад ему довелось прочитать небольшую новеллу «В сумерках», главным героем которой являлся некий революционер, испытывающий глубокое отвращение к своей деятельности и ощущающий греховность убийства. Новелла тогда не произвела на Жданова особого впечатления, однако отказать человеку, ожидающему смертного приговора, было бы неприлично:

— Хорошо. Я попытаюсь.

Уже собираясь покинуть квартиру, в прихожей, гость поинтересовался:

— Вы слышали про Дору Бриллиант?

Имя верной соратницы Савинкова было знакомо Владимиру Анатольевичу.

Встречаться лично им не приходилось, однако присяжный поверенный многое знал об участии Доры в убийствах министра внутренних дел и великого князя. Если верить словам самого руководителя Боевой организации социалистов-революционеров, она всегда была молчаливой, скромной и даже застенчивой девушкой, которая редко улыбалась и жила лишь своей всеобъемлющей верой в террор.

Перед каждым очередным покушением она просила отвести ей роль метальщицы «адской машины» — потому что, по мнению все того же Савинкова, террор для нее окрашивался в первую очередь жертвой, которую приносит террорист.

— Писали, что она арестована этой зимой в Петербурге, прямо в химической лаборатории, — ответил Жданов гостю.

— Это правда, — кивнул молодой человек. — После суда ее содержат в изоляции, в каземате Петропавловской крепости. И имеются сведения, что состояние рассудка товарища Бриллиант оставляет желать лучшего…

Далеко в стране Иркутской,

Между скал и крутых гор,

Обнесен стеной высокой

Чисто выметенный двор.

На переднем на фасаде

Большая вывеска висит,

А на ней орел двуглавый

Позолоченный блестит…

На этот раз Владимир Анатольевич проснулся далеко не в лучшей форме — с несвежей головой и привкусом какой-то ржавой проволоки во рту. А ведь вчера они, казалось бы, не так уж долго и просидели с Павлом Щеголевым, старинным приятелем по вологодской ссылке…

Если быть до конца откровенным, в квартире Ждановых прошлым вечером гостей не ждали. Сам Владимир Анатольевич едва закончил править текст сегодняшнего выступления на процессе; его жена занималась детьми, которых подрастало уже четверо, а крестьянская девушка Пелагея, проживавшая в их семье на правах, как теперь говорили, «домашней работницы», готовила ужин.

Жарким летом восемнадцатого года простым обывателям новой советской столицы[12], конечно же, было чего опасаться. Разгул революционной стихии мог запросто и в любой момент обернуться для них вороненым стволом револьвера, нацеленным между глаз, или проломленным черепом, или внезапными самочинными обысками. Поэтому на звонки и на стук в дверь теперь москвичи отзывались не всякому и не сразу. Однако, услышав за дверью знакомый голос, Владимир Анатольевич тут же отодвинул засов и повернул ключ в замке:

— Павел! Здравствуй, какими судьбами? Проходи, проходи давай.

— Да вот как-то так получилось… — улыбнулся Павел Елисеевич Щеголев, переступая порог. Выглядел он лет на десять моложе хозяина, был полноват и давно уже начал носить очки, придававшие ему некоторое сходство с писателем Грибоедовым. — Не прогоните?

— Ну о чем же ты говоришь, как не стыдно!

— Надежда Николаевна, голубушка, простите, что без предупреждения. — Гость поцеловал руку супруге хозяина, появившейся в этот момент в прихожей, после чего протянул Ждановой довольно большой, упакованный в газеты сверток: — Это все к столу… осторожнее, бога ради!

— Право, Павел, не стоило, — покачала головой Надежда Николаевна, принимая подарок. — Ох, тяжелый какой…

— Осторожнее только, прошу вас! — напомнил Щеголев. — Там хороший чай от Елисеева, крупа, сахара полголовы, леденцы для детей — настоящий «Ландрин»…

— Откуда ж такое роскошество? — принимая от гостя увесистый сверток, поинтересовалась Надежда Николаевна. — Право слово, не стоило…

Разумеется, вслух супруга хозяина ничего больше не произнесла. Но во взгляде ее, мимолетом скользнувшем по мужу, Владимир Анатольевич безошибочно прочитал: «Вот, милый мой, полюбуйся — умеют же люди устраиваться».

В ответ на этот невысказанный, но несомненный упрек Жданов смог только виновато пожать плечами. С его собственным пайком все еще было как-то неопределенно, про гонорары за участие в процессах речь пока что вообще не шла. В сущности Владимир Анатольевич толком даже не представлял себе, каким образом при их нынешнем положении, в полуголодной и полувоенной Москве, его жена вообще ухитрялась вести хозяйство так, чтобы обеспечивать детей и мужа хотя бы самым необходимым. Кажется, время от времени она вместе с домашней работницей Пелагеей носила на рынок и продавала какие-то книги и вещи…

Слава богу — и благодаря грозной охранной бумаге за подписью самого председателя Совнаркома товарища Ульянова (Ленина), — семейство бывшего царского каторжанина пока не уплотнили, хотя пару раз какие-то шумные, грязно одетые типы уже заявлялись к ним в квартиру подселяться.

Вода в Москве была, с дровами тоже как-то все решилось. Одним словом, первую зиму после октябрьского переворота Ждановы пережили, а значит, и самое тяжкое время осталось теперь позади. Во всяком случае Владимиру Анатольевичу отчаянно хотелось в это верить…

— Там бутылочка еще! К ней особое уважение проявите, прошу вас, голубушка…

— С чем бутылочка-то?

— С категорическим нарушением сухого закона! — торжественно и громко провозгласил Павел Щеголев, не обращая никакого внимания на дверь за спиной, которая все еще оставалось наполовину открытой.

— Тише ты, черт! — одернул гостя осторожный Жданов.

— А что такое? Впрочем, в защиту свою перед лицом новой власти не премину заметить, — демонстративно перешел на театральный шепот гость, — что принес я тебе вовсе не буржуазный коньяк, и не какое-нибудь легкомысленное дворянское шампанское. Нет! Я принес самогон! Чистейший картофельный самогон — вот, по-моему, самое великое достижение победившего пролетариата и трудового крестьянства…

— Да ты уже, Павел, никак того. — Владимир Анатольевич запер дверь на лестницу и недвусмысленным жестом постучал себя по шее тыльной стороной ладони: — Никак причастился?

— Ну, не стану отрицать, — кивнул Щеголев. — Напиток требовал определенной дегустации.

— Ладно, ладно уж, проходи-ка в гостиную…

За семейным ужином гость повел себя очень прилично, так что мужчины выпили всего по паре стопок. Зато после того как Надежда Николаевна повела детей спать, а Пелагея отправилась с грязной посудой на кухню, приятели прихватили со стола графинчик, в который предусмотрительно был перелит самогон, пару крупно нарезанных луковиц, вяленой воблы — и перешли в кабинет.

Закурили, налили, расслабились…

Разумеется, как и заведено постоянно при встречах подобного рода, приятели начали разговор с воспоминаний об общих знакомых. Знаменитый вологодский черносотенец Брянчанинов, по слухам, недавно был все же расстрелян рабочими, а вот легендарный бомбист Борис Савинков, напротив, день ото дня становился все более заметной фигурой в лагере контрреволюции. Зато аристократ, философ Николай Бердяев вполне нашел себя при новой власти и даже основал какую-то «Вольную академию духовной культуры». А поддерживает его в этом начинании, как ни странно, сам бывший ссыльный Анатолий Васильевич Луначарский, который теперь стал министром или, по-новому, народным комиссаром просвещения. Да, кстати, вот и Богданов, который Малиновский, тоже после октябрьского переворота вдруг занялся вопросами воспитания пролетариата…

— Про Кудрявого Виктора Андреевича слышно что-нибудь?

— Нет. Я знаю только, что после Февраля он стал председателем Временного комитета в Вологде, а потом, кажется, губернским комиссаром… — Владимир Жданов взял хрустальный графинчик: — Павел, а ты помнишь Маньковского?

— Жандарма нашего? — не сразу сообразил, о ком идет речь, собеседник.

— Да, при нас он был начальником Вологодского жандармского управления… — кивнул Владимир Анатольевич. — Так вот, Павел, его расстреляли. Причем фактически, можно сказать, у меня на глазах.

— Ну и что? — пожал плечами Щеголев.

— Ничего. — Владимир Анатольевич наполнил рюмки тягучим, противно пахнущим самогоном.

Опять припомнилось: поздняя осень семнадцатого, пыль, ветер, мокрые листья, разлетающиеся из-под колес автомобиля… А на заднем сидении автомобиля он сам — тогда еще военный комиссар при командующем Западным фронтом, — и шофер по какой-то причине вдруг притормаживает возле солдат-конвоиров, ведущих по улице старика с некрасивым, разбитым до крови, но смутно знакомым лицом.

— Полковник Маньковский? Николай Петрович?

— Да, это я, — кивает арестант.

— В чем вас обвиняют?

— Меня ни в чем не обвиняют, милостивый государь. Меня просто ведут убивать.

— Это правда, товарищи? — сдвигает брови Жданов, обращаясь к старшему из конвоиров.

— Так что, он у нас числится как кровавый прислужник царизма, — отвечает солдат, безошибочно угадав в пассажире автомобиля большое начальство. — Забираем по общему списку, согласно постановлению городского Военно-революционного комитета.

— Знакомый ваш? — вмешивается в разговор его напарник. — Али, может быть, сродственник? Заменить кем-нибудь?

На мгновение военный комиссар Жданов встречается взглядом со стариком. Немного помедлив, качает головой:

— Нет. Не надо…

А спустя пару дней минский Военно-революционный комитет возьмет под стражу его самого.

— Ну, Володя, давай-ка выпьем теперь за здоровье твоей очаровательной супруги!

— С удовольствием. — Жданов чокнулся с гостем и решительно опрокинул в себя содержимое рюмки. — Ох, прости меня господи, что же за гадость!

Ничего не поделаешь — самогон, принесенный приятелем, приходилось употреблять только так: одним махом, зажмурившись и по возможности уберегая себя от пронзительного сивушного запаха.

— Знаешь, друг мой, ведь если бы не Надежда… — Владимир Анатольевич закусил кружком белого лука без соли, громко выдохнул и прослезился: — Знаешь, если бы не жена — поставили бы меня тогда к стеночке.

— За что?

— Какая разница! — поморщился Владимир Анатольевич. — За контрреволюционные действия. За саботаж, за агитацию против большевиков, за поддержку Керенского…

— Да уж, брат, за такое вполне могли шлепнуть.

— Повезло, что Надежда узнала про мой арест в тот же день, когда это произошло. И всех на ноги подняла! Луначарского разыскала в каком-то театре, потом дозвонилась до знаменитого Беренштама — того самого, который когда-то в суде Николая Баумана защищал. Даже в Смольный сумела пройти, чтобы с Лениным встретиться, представляешь? Ну вот, минские «товарищи» и отправили меня от греха подальше в столицу. В распоряжение Петроградского комитета… — уже несколько захмелевший хозяин квартиры пару раз помахал перед носом ладонью, чтобы разогнать устойчивый сивушный запах: — Ладно, хватит об этом. Не хочется вспоминать. Павел, сам-то ты как? Как работа в комиссии? Много ли раскопал интересного?

После Февральской революции Щеголев вошел в состав Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства и вместе с другими ее членами занимался разбором архивов Департамента полиции. Поговаривали, что Павел Елисеевич был принципиальным противником освобождения из-под стражи агентов охранки и полицейских чинов, объясняя свою позицию тем, что «пусть посидят, я же сидел».

— Так ведь, Владимир, расформировали нашу комиссию большевики.

— Неужели? — не то удивился, не то посочувствовал Жданов.

— Давно уже разогнали, сразу после октябрьского переворота. — Павел Щеголев взял с тарелки кусок пересушенный воблы и попытался занюхать им выпитый самогон. — Ну и ладно. Я теперь другими делами занимаюсь. Создаю принципиально новый, Историко-революционный архив! Сижу в помещении бывшего Сената, продуктовый паек получаю по высшей категории, ордера мне выписывают на вещевое довольствие, и все такое прочее…

— Молодец.

Сам-то бывший присяжный поверенный Владимир Анатольевич, как это выяснилось почти сразу же после его возвращения с фронта и переезда в Москву, оказался не слишком востребован советской властью. Большевики вообще поначалу считали профессиональных юристов чем-то вроде еще одного совершенно бессмысленного и обременительного наследия рухнувшего царизма.

Впрочем, некоторое понимание ими необходимости создания хоть какой-то модели осуществления правосудия можно было найти еще в Инструкции о революционных трибуналах, опубликованной примерно через месяц после октябрьского переворота. А уже в начале восемнадцатого года Комиссариат юстиции разработал существенные поправки и дополнения в Декрет «О суде»: «При Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов учреждается коллегия лиц, посвятивших себя правозаступничеству, как в форме общественного обвинения, так и в форме общественной защиты. В эти коллегии поступают лица, направленные Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Только эти лица имеют право выступать в суде за плату».

Декретом «О суде» № 2 предусматривалось также, что члены коллегий правозаступников избираются и отзываются Советами, при которых состояли коллегии. Каждый обвиняемый имел право сам приглашать себе защитника или просить суд о назначении правозаступника. Сохранялся порядок, согласно которому в судебных прениях могли выступить по одному обвинителю и защитнику из числа присутствовавших в зале заседания. При этом другим лицам, не являвшимся членами коллегии правозаступников, запрещалось оказание юридической помощи населению под угрозой штрафа или лишения свободы до одного года…

— Я в газетах читал, что ты принял на себя защиту командующего Балтийским флотом? — поинтересовался гость. — Это ведь первый твой судебный процесс при новой власти?

— Да, это мой первый процесс. И, кажется, последний, судя по всему, — покачал головой Владимир Анатольевич. — Знаешь, Павел, не хочется даже рассказывать.

…Состав суда, в котором слушалось дело по обвинению капитана первого ранга Алексея Михайловича Щастного, был образован специальным декретом «Об особом трибунале ВЦИК». Начался суд двадцатого июня — в том же здании и даже в том самом Митрофаньевском зале Кремля, где когда-то присяжный поверенный Жданов отчаянно защищал террориста Ивана Каляева. Основным обвинителем был назначен товарищ Крыленко. А вот одним из членов Революционного трибунала по иронии судьбы оказался рабочий Галкин, которого в свое время царская юстиция приговорила к смертной казни и которого спас от виселицы все тот же Владимир Анатольевич.

В сущности, драматическая история «красного адмирала» Щастного началась еще в те дни, когда большевики подписали позорные и унизительные условия Брестского мира. В их сепаратном договоре с немцами имелся пункт шестой, надолго засекреченный, по которому Советская Россия обязалась убрать боевые корабли из Ревеля и Гельсингфорса до первого марта. В то же время там было указано, что «…пока лед делает невозможным перевод военных судов в русские порты, на них должны быть оставлены лишь незначительные команды». Таким образом, с учетом исключительно тяжелой ледовой обстановки, сложившейся на Балтике в ту зиму, германское командование было уверено, что большевики не смогут выполнить свои обязательства и корабли легко достанутся наступающим на прибалтийские города частям германской имперской армии.

Однако русские моряки под руководством капитана первого ранга Щастного и других офицеров-патриотов все же вывели флот из Гельсингфорса, на окраинах которого уже появились передовые германские подразделения.

«Согласно полученным телеграммам от командующего морскими силами в Балтийском море, все боевые суда вышли из Гельсингфорса в Кронштадт, — сообщила двенадцатого февраля газета «Известия». — С последним отрядом, состоящим из 100 вымпелов, идет командующий».

А уже двадцать первого февраля Щастный докладывал о завершении операции.

Переход кораблей до Кронштадта, почти сразу же получивший название «Ледовый поход», продолжался, вместо обычных двадцати часов, девять дней и ночей. Сам Алексей Михайлович все это время был на штабном судне «Кречет», держал связь по радио, координировал действия ледоколов — да так, что в результате ни один корабль не утонул и не попал во вражеские руки!

Первый Всероссийский съезд моряков присвоил капитану первого ранга Щастному звание адмирала. В апреле восемнадцатого года декретом Совнаркома «красный адмирал» был утвержден на должность начальника морских сил Балтийского моря, однако уже двадцать седьмого мая арестован и отдан под суд. И вот теперь человека, который сумел сохранить для Республики флот, уведя по замерзающему морю военные корабли буквально из-под носа противника сначала в Кронштадт, а затем и на Ладогу, обвиняли в государственной измене! А заслуги его обернули против него же:

— Этот бывший царский офицер, совершая подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против Советской власти, — заявил на суде второй человек в большевистском правительстве Лев Давидович Троцкий. — Контрреволюционные цели этого ясны сами по себе…

По уголовному делу народный комиссар по военным и морским делам товарищ Троцкий выступал и в качестве свидетеля обвинения, и в качестве одного из государственных обвинителей. Более того, находясь в перерывах между заседаниями среди судей, он участвовал в обсуждении хода процесса, то есть нарушил тайну совещательной комнаты.

— Знаешь, Павел, по-настоящему все показания Троцкого вполне можно разделить на две части: на фактические данные, очень ценные для дела, и на выводы, основанные на предположениях. Например, среди материалов обвинения имеются личные записи моего подзащитного. Но ведь эти записи являются лишь изложением мыслей и взглядов автора! Их можно было бы поставить в вину подсудимому только в том случае, если бы имелись указания, что он пытался осуществить эти планы. А вот этому нет решительно никаких доказательств… — Владимир Анатольевич поднял вверх указательный палец. Его собеседник пожал плечами, но Жданов уверенно продолжил:

— Ты же слышал, наверное, фразу министра Фуше: «Дайте мне три строчки из любого письма, и я приведу всякого автора к эшафоту»? Так вот, во время подготовки к процессу Щастного я сумел разыскать материалы о том, что творилось в феврале семнадцатого на Балтике. Какое-то массовое безумие, какое-то бешенство крови… «Революционные» матросы в Кронштадте резали на куски командиров, пытали и жгли их на кострах, и никто ничего не мог с ними поделать! Даже по данным Петроградского Совета за несколько месяцев было без суда и следствия убито более тысячи адмиралов и офицеров. Но затем как-то все успокоилось. Нижние чины осознали, что без опытных, образованных командиров нести службу на боевых кораблях невозможно. Хотя до самого последнего времени никто из выживших на флоте офицеров не знал толком ни своих прав, ни обязанностей. И вот теперь обвинители говорят, что так называемое Положение о Балтийском флоте внесло ясность в эти отношения… — Жданов разгреб стопку бумаг на рабочем столе, достал нужную и придвинул ее собеседнику: — Но ты сам посмотри, прочитай, как один параграф здесь противоречит другому! При такой противоречивости у обвиняемого не оставалось другого выхода, как применять обычную морскую практику — даже больше того, он по всякому поводу обращается за советами к всевозможным органам новой власти!

Павел Щеголев без особого интереса пробежался глазами по строчкам очередного декрета:

— Так в чем, собственно, твоего моряка обвиняют-то?

— Алексея Михайловича обвиняют в том, что он якобы смешивал оперативные и политические функции. Но ведь за соблюдением этого разграничения должен следить комиссар Балтийского флота! Почему же не он сидит на скамье подсудимых? С другой стороны, Щастному предъявили обвинение, что он не принял мер к установлению демаркационной линии с германскими войсками. Но ведь переговоры об установлении такой линии как раз и лежат в области политической, а он обязан был только выполнять технические задачи, определенные этими переговорами. Так что все стрелы, пущенные Троцким в связи с этим вопросом в адрес подсудимого, должны быть направлены в их собственного комиссара! — Хозяин едва не задел локтем рюмку и отставил ее чуть подальше от края стола: — А еще моего подзащитного обвиняют в том, что он не принял надлежащих мер к аресту контрреволюционных офицеров. Но ведь это, прости меня, полный бред! В действительности существовал приказ об их увольнении, а не об их аресте. И я, представь себе, этот приказ откопал в канцелярии флотского штаба! Увольнение же офицеров, согласно правилам, могло последовать только по распоряжению Морской коллегии, но не по личному приказанию командира.

Не совсем правильно истолковав жест Владимира Анатольевича, гость наполнил самогоном сначала его рюмку, потом свою:

— Да ладно, не переживай ты так.

— Легко сказать! У этого Троцкого хватает наглости для обвинения моего подзащитного в непринятии мер к взрыву флота в случае необходимости. Но если вчитаться в его же собственную телеграмму, которая была представлена суду, — вот ее копия, кстати! — станет ясно, что мысль о необходимости ради сохранения флота увести корабли в Ладожское озеро была подана именно Щастным. Согласись, Павел, что укорять человека, первым заговорившего о спасении флота, в том, что он не принял должных мер к его защите от немцев, является, по меньшей мере, странным…

— Будем здоровы!

— Непременно! — Владимир Жданов выпил, поморщился и продолжил: — Мой подзащитный не занимался политикой. Он просто хорошо и честно делал свое дело. Вот, к примеру, если внимательно просмотреть дневниковые записи Алексея Михайловича, станет ясно, что особенно важным для него являлся вопрос о проходе кораблей под петербургскими мостами. Это касалось его репутации как моряка. И для Щастного было бы слишком оскорбительно, если брошенное ему обвинение в непринятии мер к уничтожению флота основывалось на фактах. Но смотри сам — телеграмма Троцкого по этому вопросу не давала Щастному необходимых указаний, начало ее противоречит концу! — Владимир Анатольевич вновь схватил со стола документы: — Да, Алексей Михайлович тогда активно воспротивился тому, чтобы матросам были обещаны и выданы награды за уничтожение кораблей. А фразу: «Наш моряк продаваться не будет», которую теперь использует обвинение, сказал вовсе не Щастный, а комиссар Балтийского флота. Это и сам комиссар подтвердил в показаниях на суде. Подтвердил точно так же, как и то, что у него нет и не было никаких оснований считать, будто мой подзащитный вел контрреволюционную агитацию или вообще выступал против Совета народных комиссаров!

— Так чего ж ты тогда опасаешься? — пожал плечами Щеголев. — Если стороной обвинения не представлено никаких доказательств вины подсудимого…

— Ох, не знаю я, Павел. Не знаю. Посмотрим.

Профессиональный и жизненный опыт подсказывали Жданову, что не стоит особо надеяться на справедливость судебной системы. В конце концов суды — всего лишь часть государственного аппарата, который, согласно марксистской теории, предназначен функционировать исключительно в интересах господствующего класса. Вон, к примеру, народоволец Александр Ульянов, старший брат нынешнего председателя Совнаркома, на основании слабых и крайне сомнительных доказательств был приговорен к повешению и казнен, невзирая на титанические усилия лучших защитников.

И напротив, в тех случаях, когда дело касалось верных приверженцев правящего режима, судебная система проявляла по отношению к ним исключительную снисходительность.

Коллега Владимира Анатольевича, знаменитый присяжный поверенный Владимир Беренштам, когда-то защищал на процессе революционера Баумана и добился освобождения своего подзащитного из-под стражи. Большевик-агитатор Николай Бауман, председатель Московского городского комитета РСДРП(б), который провел в крепостной одиночке почти полтора года, вышел на свободу, однако спустя всего несколько дней был убит.

«Восемнадцатого октября, во время демонстрации в Москве, — сообщалось в докладе министра юстиции Щегловитова, — во главе ее появился Бауман; выхватив из рук одного участника красный флаг, он сел в извозчичью пролетку и, держа флаг, быстро поехал в направлении Покровки. В это время крестьянин Михальчук Николай Федотович, Тамбовской губ., стоящий на тротуаре, замахнулся на него железной палкой, но последний успел соскочить с пролетки и бросился бежать. Михальчук настиг его посредине улицы и ударил по голове, а когда тот упал, ударил его еще несколько раз, раздробив ему череп. Бауман в тот же день скончался. Михальчук тут же явился в полицейский участок…»

На суде Михальчук открыто заявил, что лишил жизни Баумана из ненависти ко всем, кто ходит с красными флагами, и он намерен таких людей и в дальнейшем убивать. Михальчук показал также, что он потребовал у Баумана убрать флаг, а тот в ответ выстрелил в него из револьвера, и тогда Михальчук ударил Баумана.

Двадцать второго октября газеты сообщили, что толпа верноподданных манифестантов осадила окружной суд и потребовала у прокурора Судебной палаты отпустить Михальчука. Прокурор согласился и отдал распоряжение о немедленном освобождении арестованного. Манифестанты отправились в тюрьму и торжественно вывели оттуда убийцу, устроив ему овацию.

В конце концов Михальчук все-таки был приговорен Окружным судом «за убийство в состоянии раздражения» и — по совокупности — за кражу какого-то самовара на один год и шесть месяцев исправительного арестантского отделения…

В общем, отношения между судебной властью и адвокатурой в Российской империи никак нельзя было назвать безоблачными. И без того напряженные, они ухудшились еще больше после событий девятьсот пятого года — в основном из-за активной позиции присяжных поверенных в известных политических процессах. Главным и едва ли не единственным оружием в руках самодержавия против нарастающей революционной активности населения было уголовное преследование, а независимые адвокаты ему противодействовали. В качестве ответной меры царское правительство всячески препятствовало формированию и развитию объединений присяжных поверенных. Полиция довольно часто не разрешала им проводить общие собрания, а в Санкт-Петербурге за год до начала Великой войны городской прокурор даже опубликовал распоряжение о том, что на таких собраниях разрешено только обсуждать годовой отчет совета и выбирать его новый состав. А однажды все до одного члены Иркутского совета присяжных поверенных оказались под арестом, а функции этого органа были возложены… на окружной суд!

В общем, каких-то особенных оснований для оптимизма по поводу справедливого приговора у Жданова не было. Успокаивала Владимира Анатольевича, пожалуй, только спасительная уверенность в том, что его подзащитного в любом случае не расстреляют — смертная казнь в революционной России была отменена II Съездом Советов.

— Сколько времени? — прервал размышления Жданова гость.

— Половина второго.

— Ого, засиделись! — Павел Щеголев чуть раздвинул полотнища занавески и посмотрел за окно. — Да, рассвет уже скоро.

— Давай-ка укладываться! А то утром мне раньше из дома приходится выходить. Извозчиков-то в Москве теперь нет, лошади все большевиками отмобилизованы. Вот и шагаю пешком до Кремля…

Ночевать гость остался в квартире Ждановых, на диванчике в кабинете. Нет, конечно же, встречи с вооруженными патрулями рабоче-крестьянской милиции Павел Елисеевич не опасался: для свободного передвижения по столице в любое время суток у него при себе был мандат — не то за подписью самого председателя ВЦИК товарища Свердлова, не то с круглой печатью Всероссийской Чрезвычайной комиссии. Но вот уголовники разных мастей — или, как теперь говорили, несознательный преступный элемент, — относились к подобным бумажкам без всякого уважения, то есть запросто могли убить, покалечить или раздеть до исподнего любого, даже самого уполномоченного представителя власти. В сущности, с позднего вечера и до утра большевики не чувствовали себя хозяевами в Москве: налетчики громили магазины и винные склады, врывались в квартиры, насиловали, грабили, убивали. Случалось, они совершали кровавые вооруженные нападения даже на районные комиссариаты милиции и государственные учреждения[13]…

* * *

Двадцать второго июня тысяча девятьсот восемнадцатого года суд приговорил «красного адмирала» Алексея Михайловича Щастного к расстрелу.

«…Революционный трибунал при ВЦИК Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, заслушав в открытых судебных заседаниях своих 20 и 21 июня 1918 года и рассмотрев дело по обвинению бывшего начальника морских сил Балтийского флота гражданина Алексея Михайловича Щастного, 37 лет, признал доказанным, что он (Щастный) сознательно и явно подготавливал условия для контрреволюционного переворота, стремясь своей деятельностью восстановить матросов флота и их организации против постановлений и распоряжений, утвержденных Советом Народных Комиссаров и ВЦИК. В связи с возможной необходимостью в интересах страны уничтожения флота и кронштадтских крепостей вел контрреволюционную агитацию в Совете Комиссаров флота по документам об имеющемся якобы у Советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или сдаче его немцам. То лживо внушал, что советская власть безучастно относится к спасению флота и жертвам контрреволюционного террора, то разглашал секретные документы относительно срочной подготовки на случай уничтожения флота, то ссылался на якобы антидемократичность утвержденного СНК и ЦК положения об управлении флотом…

Трибунал постановил, считая его виновным во всем вышеизложенном, — расстрелять. Приговор привести в исполнение в течение 24 часов».

— Да как вы смеете? — не удержался Жданов. — Смертная казнь отменена!

— Чего же вы волнуетесь, гражданин? — с нехорошей улыбкой ответил обвинитель Крыленко. — Подзащитный ваш приговорен не к смерти, а к расстрелу… а это не одно и то же.

Жданов безотлагательно направил в Президиум ВЦИК заявление об отмене несправедливого и незаконного приговора. Вслед за ним соответствующее ходатайство подали и левые эсеры, которые тогда еще входили в состав ВЦИК. А любимец балтийских матросов Дыбенко поместил в газете «Анархия» письмо следующего содержания: «Неужели нет ни одного честного большевика, который публично бы заявил протест против восстановления смертной казни? Жалкие трусы! Они боятся открыто подать свой голос — голос протеста. Но если есть хоть один честный социалист, он обязан заявить протест перед мировым пролетариатом…

Мы не повинны в позорном акте восстановления смертной казни и в знак протеста выходим из рядов правительственной партии. Пусть правительственные коммунисты после нашего заявления-протеста ведут нас, тех, кто боролся и борется против смертной казни, на эшафот, пусть будут и нашими гильотинщиками и палачами».

Двадцать третьего июня, в два часа пополуночи Президиум ВЦИК под председательством Якова Свердлова рассмотрел и отклонил все ходатайства в защиту осужденного. Объяснить это даже с точки зрения революционного права и логики было невозможно. Летом восемнадцатого года ЦИК отпускал на свободу и куда более серьезных преступников — например, в скором времени были помилованы все члены Центрального комитета левых эсеров, а затем даже Блюмкин, непосредственный исполнитель убийства немецкого посла Мирбаха.

В знак протеста против несправедливого осуждения Щастного левые эсеры демонстративно вышли из состава Революционного трибунала, однако это не помешало большевикам в ту же ночь привести приговор в исполнение.

Казнили Алексея Михайловича Щастного во дворе Александровского училища — соблюдая при этом все меры секретности, чтобы сторонники не перехватили его или потом не вырыли труп.

— Адмирал! — обратился начальник расстрельной команды к приговоренному моряку. — У меня маузер. Видите — инструмент надежный. Хотите, я застрелю вас сам?

Прежде чем ответить, Алексей Михайлович снял фуражку и отер лоб платком:

— Нет, благодарю! Ваша рука может дрогнуть, и вы только раните меня. Лучше пусть расстреливают китайцы. А так как тут темно, я буду держать фуражку у сердца, чтобы целились в нее.

— Ну, это как пожелаете…

Китайцы, из которых состояла команда, зарядили винтовки. Подошли поближе.

Адмирал Щастный прижал фуражку к сердцу — так, что видна была только его тень да белоснежное пятно на груди.

Грянул залп. Алексей Михайлович взмахнул руками, пробитая фуражка отлетела, и моряк тяжело рухнул на землю…

Китайцы засунули его тело в мешок, а начальник расстрельной команды послал в Кремль помощника — за дальнейшими указаниями по поводу трупа. «Зарыть в училище, но так, чтобы невозможно было найти», — распорядилось начальство. Пока выбирали подходящее место, послышался шум автомобиля, и во двор Александровского училища въехал лимузин с потушенными фарами, на котором к месту казни прибыл лично товарищ Лев Троцкий.

Нужно было спешить — начинало светать…

Вошли внутрь здания, пустовавшего со времен прошлогодних боев между революционными отрядами и юнкерами. В какой-то классной комнате, где стоял один-единственный стол, решено было остановиться и закопать тело прямо здесь, если под полом нет подвала. Оказалось, что подвал отсутствует. Китайцы раздобыли откуда-то плотничьи инструменты, вскрыли паркет, вырыли яму, опустили мешок, закопали, опять все закрыли паркетом…

Защитнику Жданову так никогда и не удалось выяснить местонахождение захоронения адмирала.

Зато спустя всего пару месяцев после казни, в конце августа восемнадцатого, за столом в кабинете председателя ВЧК Дзержинского состоялась беседа, определившая дальнейшую судьбу уже самого Владимира Анатольевича. — Представляете, как я его припечатал? «Да чего ж вы волнуетесь, — говорю, — гражданин адвокат… Мы же ведь вашего подопечного не к смертной казни приговорили, а к расстрелу!» — Председатель Революционного трибунала, член коллегии Наркомата юстиции РСФСР Николай Крыленко совершенно искренне, по-солдатски, расхохотался и даже хлопнул себя по колену от удовольствия. — Нет, каково?

Специального юридического образования Крыленко не имел.

Зато он отличался абсолютным классовым чутьем и пониманием партийной дисциплины, что на новом посту в большевистском правительстве оказалось несоизмеримо важнее.

— В этом деле необходимо было показать всем, что суд Верховного Ревтрибунала нужен не для установления чьей-то вины или невиновности. Прежде всего он является орудием классовой диктатуры и самообороны пролетариата против его врагов! Отсюда и вытекает неограниченное господство принципа полной свободы судебной совести. Потому что по-настоящему народный суд есть явление политическое… — товарищ Крыленко расстегнул одну пуговицу на вороте военной гимнастерки. В тридцать три года это был статный, красивый мужчина с расчесанными на пробор волосами и аккуратной бородкой, которая делала его отдаленно похожим на тезку — отрекшегося от престола российского императора. — Если выбор для нашего трибунала опять встанет между законом и революционной целесообразностью, колебаться не следует ни минуты! И расстрел этого самого Щастного продемонстрировал всему миру, как беспощадно советская власть покарает любые поползновения против интересов пролетариата…

Годы каторжных тюрем и тесные камеры предварительного заключения приучили Дзержинского терпеливо выслушивать собеседников. Однако он был прежде всего человеком дела, поэтому посчитал, что настала пора ограничить поток красноречия Николая Крыленко:

— Какие сведения поступают из Петрограда? Как матросы Балтийского флота отреагировали на приговор?

Основания для беспокойства у новых хозяев России, конечно, имелись.

Еще в конце мая сообщение об аресте чекистами «красного адмирала» вызвало глухой ропот на кораблях и в береговых частях. Большевикам пришлось даже организовать подряд несколько митингов и собраний, чтобы любой ценой успокоить балтийцев, многие из которых о героическом и профессиональном поведении своего командира знали не понаслышке. Агитаторы-ленинцы тогда едва сумели удержать моряков от очередной «бузы», клятвенно пообещав им, что разбирательство в отношении Щастного будет открытым и справедливым.

— Могло быть и хуже, — немного подумав, ответил Крыленко. — Разумеется, нашлись товарищи, недовольные приговором. Особенно среди левых эсеров и анархистов. Но мы полностью контролируем ситуацию, Феликс!

Сразу задать очередной вопрос Дзержинскому помешал приступ кашля.

— А как ведут себя военспецы?

— Военспецы? — таким новым коротким словечком после формирования первых частей Красной армии стали называть адмиралов, генералов и офицеров, поступивших на службу к большевикам. И в устах бывшего прапорщика Крыленко это название прозвучало презрительно, почти как нецензурная брань. — Они, конечно, подавлены и запуганы. Ожидают дальнейших репрессий.

Еще в марте Совет народных комиссаров принял постановление о широком привлечении в новую армию царских военных специалистов, а приказ Реввоенсовета об отмене выборного начала в войсках открыл им доступ к любым командным должностям. Впрочем, к середине лета восемнадцатого года под красное знамя пришло добровольно всего несколько тысяч человек — и это никак не могло удовлетворить возрастающую потребность большевиков в опытных кадрах. Поэтому Совнарком вынужден был издать очередной декрет, согласно которому вводилась поголовная мобилизация бывших офицеров и чиновников. И уже ранней осенью в ряды Красной армии оказалось зачислено до сорока тысяч профессиональных военных и медиков.

— Вот и правильно делают, что боятся, — улыбнулся Дзержинский одними губами. — Надо будет арестовать на днях еще несколько офицеров из штаба Балтийского флота. А то какой же получится заговор из одного человека?

— Заговор? — переспросил Крыленко.

— Пусть это будет, к примеру, секретная организация монархистов. Или группа шпионов германского Генерального штаба… давайте подумаем? — Феликс Эдмундович кашлянул пару раз и сделал пометку в раскрытом блокноте. — Необходимо, чтобы солдатские массы ни в коем случае не доверяли царским военным специалистам и относились к ним с высшей степенью подозрения. И чтобы ни у тех, ни у других никогда не возникло соблазна объединиться против интересов революции! — Дзержинский отложил ручку с дорогим стальным пером: — С юридическими формальностями и с буржуазной игрой в правосудие затягивать не следует. Я поручу это дело надежным товарищам из Петроградской Чека, они справятся.

— И безо всяких там правозаступников!

Крыленко было прекрасно известно, что Феликс Эдмундович главной функцией Всероссийской Чрезвычайной комиссии считал именно осуществление репрессий против врагов революции. Он категорически возражал против любого ограничения карательных полномочий своего ведомства. А многочисленные замечания и жалобы по поводу злоупотреблений со стороны чекистов неизменно оправдывал тем, что «там, где пролетариат применил массовый террор, там мы не встречаем предательства», и что «право расстрела для ЧК чрезвычайно важно, даже если меч ее при этом попадает случайно на головы невиновных».

Совсем недавно, седьмого июля, Дзержинского отправили в отставку с поста председателя ВЧК как свидетеля и возможного подозреваемого по делу об убийстве его подчиненными германского посла фон Мирбаха. Однако двадцать второго августа он вновь был назначен на эту должность и сразу вернулся в свой прежний кабинет.

— Да кому они вообще нужны… адвокаты? — пожимал плечами Дзержинский.

Еще в мартовской Декларации свергнутого большевиками Временного правительства провозглашалась полная и немедленная амнистия по всем политическим и религиозным делам; свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек; отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений. Подкомитет по законопроектам Временного правительства начал готовить новый закон об адвокатуре России; было разрешено заниматься юридической практикой женщинам.

Но уже в ноябре ситуация начала принимать совершенно иной оборот.

При кровавом режиме царизма почти все руководители молодого Советского государства были неоднократно судимы за политические или уголовные преступления. Поэтому, с одной стороны, те из них, кто получил когда-то суровые обвинительные приговоры и побывал на каторге или в ссылке, к институту присяжных поверенных относились без особого уважения, не видя в нем никакой целесообразности и пользы. Тем более что теоретические основы марксизма не рассматривали и не упоминали адвокатуру как механизм гражданского общества, предполагая в самой ближайшей исторической перспективе отмирание государства и «управление народом посредством самого народа». Да и кроме того, услуги хорошего адвоката в суде всегда стоили больших денег, что не соответствовало принципам поголовного равенства и социальной справедливости.

С другой же стороны, очень многие большевики благодаря юридическим знаниям и ораторскому мастерству своих защитников оказывались или вообще оправданы, или приговорены к гораздо менее строгому наказанию, чем то, на котором настаивало обвинение. Поэтому в глазах таких людей — одним из которых был, кстати, и сам Крыленко, — принцип состязательности сторон в процессе убедительно доказал свою опасную несовместимость с административным, политическим и прочим контролем над правосудием со стороны государства.

Именно эти недавние обвиняемые, кстати, и проявили себя самыми непримиримыми противниками возрождения профессиональной адвокатуры. В эпоху коренных революционных преобразований они просто не могли себе позволить подобной роскоши. Перехватившие власть в России большевики одним махом закрыли юридические факультеты университетов, упразднили судебные учреждения и органы следствия, остановили течение всех процессуальных сроков, отменили прокурорский надзор…

«Безусловной обязанностью пролетарской революции было не реформировать судебные учреждения, а совершенно уничтожить, смести до основания весь старый суд и его аппарат, — несколько позже припоминал Председатель Совнаркома Владимир Ульянов (Ленин). — Эту необходимую задачу Октябрьская революция выполнила, и выполнила успешно».

Следует отметить, что к российской адвокатуре Владимир Ильич всегда относился если и не с откровенной враждебностью, то уж во всяком случае негативно. И это несмотря на то, что он сам, получив довольно приличное юридическое образование, некоторое время проработал помощником присяжного поверенного — без особого, впрочем, успеха. Еще в январе девятьсот пятого года в письме товарищам, содержавшимся под арестом в Московской тюрьме, Ленин советовал: «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает. Брать адвокатов только умных, других не надо… Но все же лучше адвокатов бояться и не верить им»…

— Да, вот еще, кстати, по поводу Революционного трибунала! — Дзержинский потянул на себя верхний ящик письменного стола. — Прочитайте. Это было написано адмиралом в тюрьме, перед самым расстрелом. И адресовано послание вашему оппоненту, гражданину защитнику Жданову.

Николай Васильевич Крыленко взял протянутый собеседником лист бумаги: «Дорогой В. А., сегодня на суде я был до глубины души тронут Вашим искренним и настойчивым желанием спасти мне жизнь. Я видел, что Вы прилагаете усилия привести процесс к благополучному для меня результату, и душой болел за Ваши переживания. Пусть моя искренняя благодарность будет Вам некоторым утешением в столь безнадежном по переживаемому моменту процессе, каковым оказалось мое дело. Крепко и горячо жму Вашу руку. Сердечное русское Вам спасибо».

— Разумеется, мы не стали передавать это письмо адресату. Но на всякий случай оно будет приобщено к уголовному делу, — пояснил председатель Всероссийской Чрезвычайной комиссии, убирая листок назад, в стол.

— Вы теперь собираете материалы на самого адвоката? — догадался Крыленко.

Прежде чем дать ответ соратнику по партии, Феликс Дзержинский помедлил. Потом все-таки достал из того же ящика очередную бумагу:

— Нашим товарищам в аппарате Кремля удалось очень вовремя перехватить докладную записку, которую этот ваш Жданов сдал в приемную управляющего делами Совнаркома. Вот, вы только послушайте, как он рассуждает: «…деятельность Чрезвычайной комиссии необходимо будет являться сильнейшим дискредитированием Советской власти. Единственное средство уничтожить вредные стороны деятельности Комиссии — это лишить Комиссию права самостоятельно вершить суд, обязав ее каждое дело в определенный срок представлять в соответствующий трибунал для гласного разбирательства и допускать защиту к участию в дознаниях, производимых Комиссией…» — прервав чтение на полуслове, Феликс Эдмундович вновь зашелся тяжелым и долгим чахоточным кашлем. Справившись наконец с очередным приступом застарелой болезни, он внимательно посмотрел на Крыленко: — Ну, что скажете?

— И по форме, и по существу — документ явно контрреволюционный и клеветнический! Так писать может только враг трудового народа.

— А с врагами у нас может быть только один разговор, — напомнил Дзержинский. — Невзирая на прошлое и на былые заслуги перед социал-демократией.

Товарно-пассажирский состав из Москвы прибывал на Николаевский вокзал почти по расписанию. После долгих лет хаоса, беспорядка и повсеместной разрухи это не могло не вызывать приятного удивления — так же, впрочем, как и само по себе существование в поезде «классных» вагонов, в которые следовало покупать проездные билеты с плацкартами. По всему было видно, что жизнь в новой Советской России постепенно налаживается, а укрепление государственной власти приходит на смену кровавым кошмарам Гражданской войны.

— Ну конечно же, большевики провалились. Они думали осуществить новое коммунистическое общество по щучьему велению! Между тем это вопрос десятилетий и поколений… — экономист Рожков, сегодняшний попутчик и сосед Владимира Анатольевича, в очередной раз посмотрел в окно на проползающий вдоль полотна дороги сельский пейзаж. — И лишь для того, чтобы их партия не потеряла душу, веру и волю к борьбе, большевики должны изображать возврат к меновой экономике как некоторое временное отступление. Однако любой мало-мальски соображающий человек понимает, что попытка Ульянова-Ленина не удалась, что так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни нельзя! А если снова попробовать силой загнать народ в светлое будущее, то вопрос еще, сохранят ли большевики власть в очередной российской мясорубке…

— Николай Александрович! — укоризненно покачал головой Жданов, покосившись на дверь купе.

— А, наплевать! — отмахнулся профессор Рожков. — Совершенно же очевидно, что возрождение государственной промышленности при общей хозяйственной структуре нашей страны находится в теснейшей зависимости от развития сельского хозяйства! Необходимые оборотные средства должны образоваться в деревне в качестве избытка сельскохозяйственных продуктов над потреблением самой деревни, прежде чем промышленность сможет сделать решительный шаг вперед…

С Владимиром Анатольевичем они были почти ровесниками — обоим не так давно пошел шестой десяток, и знакомство их состоялось еще до первой русской революции, когда член подпольного Московского городского комитета РСДРП Николай Рожков встречался на конспиративной квартире присяжного поверенного Жданова с единомышленниками. С тех пор многое во взглядах Николая Александровича на экономику и политику переменилось до такой степени, что большевики весной прошлого года вынуждены были даже отправить его на какое-то время в Петропавловскую крепость.

— Но при этом принципиально важно для государственной промышленности не отставать от земледелия, иначе на основе последнего возникнет частная индустрия, которая в конце концов поглотит или рассосет государственную промышленность. А победоносной может оказаться только такая промышленность, которая дает больше, чем потребляет! Вы, надеюсь, меня понимаете? С точки зрения большевиков, промышленность, живущая за счет бюджета, то есть за счет сельского хозяйства, не может создать устойчивой и длительной опоры для пролетарской диктатуры. И, таким образом, вопрос о создании в государственной промышленности прибавочной стоимости есть вопрос о судьбе Советской власти, то есть о судьбе пролетариата.

Владимир Анатольевич никогда не считал себя большим специалистом в сфере политэкономии и в марксистской теории государственного управления. Однако даже ему было ясно, что новая экономическая политика большевиков, пришедшая всего полтора года назад на смену «военному коммунизму», почти сразу же стала приносить плоды. После замены продразверстки продналогом, который оказался почти вдвое ниже, начала восстанавливаться деревня — у крестьян появился стимул работать, производить и продавать излишки продовольствия.

Для инвестирования в промышленность были созданы банки и кредитные учреждения, возобновили работу первые шахты и рудники, постепенно оживали Донбасс, Бакинский нефтяной район, Урал, Сибирь… Так называемые тресты — объединения однородных или взаимосвязанных между собой предприятий, получившие полную хозяйственную и финансовую независимость, — теперь сами решали, что производить и где реализовывать продукцию. Законом предусматривалось, что «государственная казна за долги трестов не отвечает». Благодаря этому стали возникать синдикаты — добровольные объединения трестов на началах кооперации, занимавшиеся сбытом, снабжением, кредитованием, внешнеторговыми операциями. Реализация готовой продукции, закупка сырья, материалов, оборудования производилась на полноценном рынке по каналам оптовой торговли. Начала формироваться широкая сеть товарных бирж, ярмарок, торговых предприятий. Была восстановлена денежная оплата труда, введены тарифы, зарплаты, исключающие «уравниловку», сняты ограничения для роста заработков в зависимости от результатов труда. В промышленности и торговле появился частный сектор; некоторые государственные предприятия были денационализированы, другие сданы в аренду, разрешено было даже создание собственных промышленных предприятий частным лицам.

Бурно развивалась кооперация различных форм и видов, появилось кооперативное кредитование и кооперативное законодательство. Вслед за установлением разрешительного порядка открытия торговых заведений последовали отмена государственной монополии на различные виды продукции и денационализация мелких и кустарных предприятий. А весной тысяча девятьсот двадцать второго года ВЦИК даже издал специальный декрет «Об основных частных имущественных правах, признаваемых РСФСР, охраняемых ее законами и защищаемых судами РСФСР»…

В общем, временное отступление от коммунизма по направлению к свободному рынку и появление стимула свободного хозяйствования привели к очень быстрому и наглядному улучшению условий жизни. Крестьяне снова начали сеять, частная торговля и кустарничество принялись налаживать доставку на рынок давно исчезнувших товаров — страна понемногу оживала. А проводимая рабоче-крестьянским государством денежная реформа неминуемо должна была привести к замене обесценившихся бумажных «совзнаков» солидным и твердым червонным рублем.

В любом случае следовало признать, что на станциях и полустанках между советской столицей и Петроградом стало значительно чище. Деревянные здания с новыми вывесками, свежая краска на стенах, перила с явными следами плотницкой работы…

Вдоль состава неторопливо прохаживались милиционеры — в обмотках и в новеньком летнем обмундировании. Среди многочисленных провожающих и отъезжающих граждан то и дело сновали носильщики с медными бляхами, а торговки-лоточницы предлагали по сходной цене пассажирам картошку, свежие ягоды и дивно пахнущие пирожки. Даже беспризорников возле железной дороги, стараниями товарища Дзержинского и его Комиссии по улучшению жизни детей, за последние месяцы стало значительно меньше.

И, возможно, поэтому, разглядывая через окно поезда вот такую картину почти позабытого мирного существования и нарождающегося достатка, почти невозможно было поверить, что всего в нескольких часах езды отсюда советские люди вымирают от голода целыми деревнями…

— Неужели действительно все так ужасно, Николай Александрович?

— Все еще хуже, чем можно представить, милейший Владимир Анатольевич, — вздохнул профессор. — Конечно, свою роль во всем этом сыграла и жестокая засуха прошлого года, от которой погибло около четверти всех посевов. И разрушительные последствия Гражданской войны тоже нельзя не учитывать. Однако в первую очередь наступившая катастрофа стала результатом бездарной грабительской политики большевиков по отношению к деревне. В результате хлебной монополии и завышенных объемов продразверстки прошлых лет, из-за которой крестьяне лишились большой части посевных семян и необходимых продуктов питания, посевные площади сократились. Даже по официальным данным на Южном Урале, в Поволжье и еще в нескольких десятках губерний голодает около тридцати миллионов человек. В действительности вполне можно прибавить еще миллионов десять…

— Ну, это вы, батенька мой, хватили… — отказался поверить своим ушам Жданов.

— Ничего подобного! Я сумел раздобыть через своих знакомых в АРА[14] финансовые и статистические отчеты об оказании международной продовольственной помощи за прошлый год. Так вот, американцы умеют считать не только деньги. Чтобы распланировать снабжение и размещение своих благотворительных столовых и пунктов питания, они проводили подробный сбор данных, особенно в пострадавших районах. И я не думаю, что когда-нибудь власти Советской России разрешат публикацию этих сведений в открытой печати. — Николай Александрович опять невесело вздохнул и посмотрел в окно, за которым уже показались пригороды Петрограда: — Так что нынешний голод в Советской России, не считая военных потерь, есть крупнейшая в европейской истории катастрофа со времен Средневековья!

— Надеюсь, все-таки, что вы преувеличиваете.

— Даже и не надейтесь, дорогой мой Владимир Анатольевич! Думаете, отчего большевикам пришлось чуть ли не на коленях просить помощи у капиталистических стран? Да потому что за полтора года число погибших от голода составило более пяти миллионов человек! И вся эта затея с разграблением монастырей и храмов…

В декабре двадцать первого года ВЦИК издал декрет «О ценностях, находящихся в церквах и монастырях». Затем появились постановление «О ликвидации церковного имущества» и еще одно — об изъятии музейного имущества. И наконец, декретом ВЦИК «О порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих» местным органам Советской власти прямо предписывалось конфисковать из храмов все золотые, серебряные изделия и драгоценные камни для немедленной передачи их в Центральный фонд помощи голодающим[15]…

Несмотря на гуманитарную риторику большевиков, это вызвало настоящую волну народных возмущений. Власти вынуждены были повсеместно применять силу. И если в отдаленных уездах чекисты особо не церемонились с недовольными, проводя настоящие войсковые карательные операции с массовыми расстрелами и арестами, то в столицах властям пришлось соблюдать хотя бы видимость приличий.

Летом в Петрограде был организован масштабный судебный процесс над православным духовенством. На скамье подсудимых оказалось более восьмидесяти человек, которых обвинили в организации массовых беспорядков, произошедших во время изъятия ценностей из петроградских церквей.

Процесс проходил в зале бывшего Дворянского собрания, и, разумеется, приговор был предопределен заранее — он почти дословно воспроизвел доказательства обвинительного заключения, включая и те, ложность которых была неопровержимо доказана во время суда. Десять человек, включая митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина, архимандрита Сергия (Шеина), адвоката Ковшарова и профессора Новицкого, были приговорены к смертной казни за «распространение идей, направленных против проведения Советской властью декрета об изъятии церковных ценностей, с целью вызвать народные волнения для осуществления единого фронта с международной буржуазией против Советской власти». Остальные подсудимые получили различные сроки лишения свободы от одного месяца до пяти лет; двадцать шесть человек оказались оправданы.

Рассмотрев жалобы защиты, ВЦИК оставил в силе смертный приговор, заменив при этом шестерым осужденным расстрел на тюремное заключение. Остальных казнили в ночь с двенадцатого на тринадцатое августа…

Владимир Анатольевич Жданов в этом громком процессе участия не принимал.

С начала июня и до недавнего времени он был целиком поглощен другим делом — участием в так называемом процессе партии социалистов-революционеров, по которому показательно привлекались к суду двенадцать членов Центрального Комитета и еще десять эсеровских активистов.

Процесс продолжался больше двух месяцев и проходил все в том же Колонном зале Дома Союзов. Рассматривала дело высшая судебная инстанция — Верховный Революционный трибунал при ВЦИК, а в роли главного государственного обвинителя на этот раз опять выступал Николай Крыленко.

Все подсудимые условно подразделялись на две группы.

К первой группе следовало отнести так называемых непримиримых — в основном, это были известные социалисты-революционеры с многолетним стажем подпольной работы, повидавшие царские тюрьмы и каторгу, эмиграцию, ссылку и беспощадную правду Гражданской войны.

Во вторую же группу входили «раскаявшиеся» эсеры — как правило, бывшие члены партии, роль которых на следствии и в судебном процессе сводилась к поддержке позиции обвинения.

Основная статья обвинения, которое Верховный Революционный трибунал предъявил подсудимым из первой группы, была ст. 60 Уголовного кодекса рабоче-крестьянской республики, согласно которой участие в организации, созданной для совершения контрреволюционных действий, направленных на свержение Советской власти, для совершения вооруженных действий и для пособничества иностранным государствам, каралось смертной казнью. В частности, правых эсеров обвиняли в организации терактов против большевистских лидеров в восемнадцатом году — хотя мало у кого возникало сомнение в том, что правящая партия лишь сводит счеты с последней, все еще популярной оппозиционной партией, которая некогда выиграла у нее выборы в Учредительное собрание.

Небывало активная пропагандистская кампания по дискредитации подсудимых началась еще до начала судебного разбирательства — и продолжалась даже после вынесения приговора. Большевистские газеты — а других в Советской России к тому времени уже просто-напросто не оставалось, — постоянно печатали злобные карикатуры на подсудимых «первой группы», разоблачительные стихи соответствующего содержания, а также написанные по шаблону «письма трудящихся» с требованием скорой и беспощадной расправы. Не обошлось и без массовых шествий и демонстраций под лозунгами «Смерть предателям и врагам революции!».

Адвокатов, среди которых, помимо Жданова, были такие знаменитости, как председатель Политического Красного Креста Николай Муравьев или сам Александр Тагер, защищавший когда-то Бейлиса, травили, пожалуй, не меньше, чем их подзащитных. В ответ на очередной протест Владимира Анатольевича по поводу давления на сторону защиты и на суд, председательствующий заявил, что трибунал «одобряет демонстрации, исходя из революционного понимания пролетарского права».

С другой стороны, на поддержку известных в недалеком прошлом борцов против самодержавия поднялся не только Социалистический интернационал, но и многие западные интеллектуалы левых убеждений, собиравшие средства на передачи в тюрьму и на гонорар адвокатам. Против преследования большевиками представителей оппозиции протестовали легендарный анархист князь Кропоткин, писатель Короленко, Вера Фигнер.

К тому же, как вспомнил впоследствии очевидец процесса, «своими высокопрофессиональными действиями и мужественной гражданской позицией защитники, подкрепляя весьма сильные моральные и политические позиции обвиняемых эсеров грамотной юридической защитой, доставили немало хлопот сценаристам процесса». Поэтому достаточно скоро почти всех иностранных «правозащитников» и представителей прессы вынудили покинуть страну. А затем, в связи с грубыми нарушениями законодательства и открытой политизацией дела, с разрешения своих подзащитных сразу несколько адвокатов, включая Владимира Жданова, демонстративно отказались от дальнейшего участия в процессе.

Газета «Правда» моментально окрестила их «продажными профессионалами» и «прожженными судейскими крючками», а председатель ОГПУ товарищ Дзержинский в своей докладной записке ЦК РКП(б) попросил дать ему санкцию на высылку из Москвы «бывших защитников ЦК ПСР Муравьева, Тагера и др.».

«Непримиримым» социалистам-революционерам пришлось защищаться самим. Они отвергли предъявленные обвинения и постарались использовать свой публичный процесс как трибуну для обличения антинародной политики большевиков.

Разумеется, при таком поведении на оправдание подсудимым рассчитывать не приходилось.

Трибунал приговорил двенадцать из них к смертной казни, остальных — к тюремному заключению на различные сроки. И даже после того как против этого публично выступили виднейшие деятели европейской культуры — такие, как Анатоль Франс, Фритьоф Нансен, Максим Горький, — Президиум ВЦИК не отменил, а лишь «приостановил» исполнение приговора. Осужденных социалистов-революционеров следовало безотлагательно расстрелять, если их партия станет использовать вооруженные методы борьбы против Советской власти…

Вдоль коридора вагона один за другим по-хозяйски протопало несколько человек. Кто-то что-то задел на ходу, кто-то выругался в полный голос…

Владимир Анатольевич Жданов взглянул на серебряные карманные часы и в очередной раз порадовался тому, что к определенным слоям населения вновь возвращается напрочь забытая за последние годы привычка носить при себе такие вот предметы буржуазной роскоши.

— Опаздываем? — поинтересовался у него сосед.

— Не намного, — покачал головой Владимир Анатольевич.

Паровоз сбавил скорость, и железнодорожный состав неторопливо потянулся вдоль бесконечного однообразного каменного забора. В глаза Жданову бросилась выцветшая театральная афиша, приглашавшая на премьеру драматической поэмы Николая Гумилева с непонятным названием «Гондла»[16].

— Кстати, помните Луначарского?

— Да, конечно, — кивнул профессор Рожков. — Обаятельный умница, донжуан и красавец!

— Я ведь, знаете ли, с ним после ссылки впервые увиделся только на этом судебном процессе. Анатолий Васильевич выступал со стороны обвинения. Как и прежде, он был блистательно красноречив и весьма многословен. Причем слабость к прекрасному полу нисколько не помешала товарищу Луначарскому настаивать на смертном приговоре для двух обвиняемых женщин… — Владимир Анатольевич тяжело вздохнул и продолжил: — Большинство руководителей партии социалистов-революционеров вообще нельзя было привлекать к суду по обвинению в преступлениях, якобы совершенных ими четыре года назад!

— Отчего же?

— Да оттого, дорогой мой Николай Александрович, что почти все они — активные участники Гражданской войны. А Советская власть, если помните, не единожды объявляла амнистию всем ее участникам, включая даже белых офицеров, петлюровцев, шпионов и прочих противников большевизма.

Некоторое время соседи по купе молчали.

— Зачем вы вообще ввязались в это дело? — спросил наконец профессор экономики.

— Видите ли, после процесса над адмиралом Щастным мне какое-то время пришлось посидеть без работы… Большевики тогда как раз приняли Положение «О народном суде РСФСР», по которому для того, чтобы заниматься профессией, нужно было в обязательном порядке поступать в так называемую коллегию защитников, обвинителей и представителей сторон в гражданском процессе. А поступить туда мне никак не давали — тем более что члены этой коллегии фактически признавались должностными лицами и получали, между прочим, содержание в размере оклада, установленного для судей по смете Народного комиссариата юстиции!

— Ого! — понимающе поднял брови Рожков. — Нечто наподобие государственной юридической монополии?

— Ну, практически да, — улыбнулся одними губами Владимир Анатольевич. — Конечно, в разбирательствах по гражданским спорам представителями сторон в суде могли быть и близкие родные тяжущихся, как то: родители, дети, братья и сестры, супруги, а также юрисконсульты советских учреждений по уполномочию их руководящих органов. Обязательным участие члена коллегии в уголовном процессе было, однако, во всех случаях, когда дело рассматривал народный суд с участием шести народных заседателей. И еще, если в процессе выступает обвинитель — то есть по делам об убийстве, разбое, изнасиловании, спекуляции…

— Не обижайтесь, друг мой, однако звучит не слишком привлекательно.

— Да, согласен. Но ведь уголовное право, защита по уголовным делам — это именно то, чем я занимался всю жизнь, в чем я разбираюсь, что чувствую, что понимаю! — Разгорячившийся Жданов в сердцах махнул рукой, едва не задев собеседника. — А потом еще того глупее началось… Решено было упразднить даже эти коллегии, материально и дисциплинарно зависевшие от губернских отделов юстиции. Под тем предлогом, что в них якобы оказались «сильны элементы буржуазной адвокатуры». А уголовная защита начала осуществляться — только представьте себе! — в порядке трудовой повинности.

— Вы шутите?

— Нисколько! Соответствующие списки потенциальных «адвокатов» составлялись местными исполкомами. Было даже, если помните, издано в мае двадцатого года постановление Совнаркома «О регистрации лиц с высшим юридическим образованием», согласно которому в трехдневный срок после опубликования постановления указанные лица обязаны были зарегистрироваться в подотделах учета и распределения рабочей силы по месту жительства. Лица же, не зарегистрированные в указанный срок, считались дезертирами и карались судом…

Все, о чем рассказывал сейчас Владимир Анатольевич, было чистейшей правдой, хотя и напоминало больше скверный анекдот.

Жданов продолжил:

— Разумеется, подобные эксперименты не могли не привести к возрождению и распространению частной практики — так называемой подпольной адвокатуры. Обвиняемый — он ведь все равно пойдет за квалифицированной юридической помощью не к тому, у кого партийный стаж больше, а к тому, кто имеет уже определенную профессиональную репутацию, знания, опыт. Так что даже новые власти в конце концов сообразили, что у них мало что получается. Вы ведь, по-моему, должны помнить Дмитрия Курского?

— Ну да, как же, прекраснейшим образом помню! Мы же встречались у вас в Москве, на конспиративной квартире РСДРП. Если не ошибаюсь, в шестом году?

— Правильно. Он сейчас, между прочим, назначен народным комиссаром юстиции. Так вот, Курский так прямо и заявил: «Либо мы создадим организацию адвокатов, которая будет находиться под нашим контролем, либо возьмет верх частная практика». И поэтому в позапрошлом году большевики ввели все-таки в уголовно-процессуальный закон некое подобие профессионального ценза защитника — «способность исполнять эту обязанность». Ну а недавно совсем, в конце мая, на третьей сессии Всероссийского Исполнительного комитета родилось Постановление «Об адвокатуре», где нам позволили даже иметь свое самоуправление.

— Что вы говорите!

— Разумеется, новое государство адвокатов все равно из поля зрения не выпустит. Губернский исполком всегда имеет право отменить принятие в члены коллегии любого неугодного лица, исполком формирует и таксу по оплате труда. Опять же непременное партийное руководство! — развел руками Жданов. — Впрочем, как бы то ни было, я на днях тоже подал заявление о перерегистрации и зачислении в коллегию защитников Московской губернии, образованную по этому новому Постановлению ВЦИК…

— В общем, как заявил мне недавно один высокопоставленный большевик: «У нас несколько партий. Но, в отличие от заграницы, у нас одна партия у власти, а остальные — в тюрьме…» — невесело усмехнулся экономист Рожков и добавил: — Простите, Владимир Анатольевич, но мы, кажется, прибываем?

— Да, профессор, вот он, Петроград!

И действительно, за окном уже наплывало на поезд широкое здание Николаевского вокзала, украшенное портретами обоих революционных вождей — Льва Троцкого и Владимира Ленина.

* * *

Владимира Анатольевича арестовали семнадцатого августа, почти сразу по возвращении в Москву.

В те же дни, едва ли не одновременно, многочисленные обыски и аресты прошли не только в столице, но и в Казани, на Украине, в других городах и советских республиках. Забирали по спискам, составленным органами ГПУ: шестьдесят семь человек по Москве, пятьдесят один — по Петрограду, семьдесят семь человек на Украине…

Несколько позже выяснилось, что еще в середине мая сам товарищ Ленин обратился к Дзержинскому с предложением о поголовной высылке за границу «писателей и профессоров, помогающих контрреволюции», а также «активно выступающих против Советской власти» — в качестве замены им смертной казни. Идею Владимира Ильича целиком поддержал даже Троцкий, который заявил совершенно открыто: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».

Удивляться подобной реакции большевистской верхушки не следовало. На Всероссийских съездах агрономов, врачей, геологов, которые состоялись весной двадцать второго года, российские ученые открыто критиковали социально-экономическую политику новой власти — особенно в сфере сельскохозяйственного производства. Поэтому первыми из страны, еще в июне, были выдворены известные общественные деятели, бывшие руководители Всероссийского комитета помощи голодающим.

Спустя пару недель ГПУ произвело аресты участников Второго Всероссийского съезда врачебных секций. В отношении медиков затем был применен специальный декрет ВЦИК от 10 августа 1922 года «Об административной высылке», согласно которому без суда допускалась «высылка за границу или в определенные местности РСФСР лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям» — на срок до трех лет.

Арестовать удалось почти всех. В основном это оказались врачи, профессора, университетские педагоги, экономисты, кооператоры, агрономы, юристы, инженеры. Кроме них — двадцать два литератора, несколько политических и религиозных деятелей, да еще три десятка студентов, у которых оперативные уполномоченные сразу же отобрали подписку о невозвращении в РСФСР под угрозой смертной казни.

«Среди высылаемых почти нет крупных научных имен», — сообщала читателям большевистская «Правда». В это было, однако, достаточно трудно поверить любому, кто слышал хоть что-нибудь о работах историка Антония Флоровского, физиолога Бориса Бабкина, философов Николая Бердяева и Николая Лосского, профессора МВТУ Всеволода Ясинского, социолога Питирима Сорокина и полутора сотен других выдающихся представителей русской интеллигенции…

Как известно, в историю эта специальная операция ГПУ вошла под названием «Философский пароход». Хотя на самом деле пароходов для выдворения из страны нежелательных элементов использовалось, по меньшей мере, два — «Обербургомистр Хакен» и «Пруссия». Эти пассажирские суда доставили из Петрограда в немецкий порт Штеттин более ста шестидесяти человек. Кроме того, высылка производилась морским путем из Одессы и Севастополя, а также поездами из Москвы.

…Впрочем, даже речи о том, чтобы отправить за пределы Советской России правозащитников, «засветившихся» на процессе социалистов-революционеров, новые власти не заводили.

Одними из первых, по личному распоряжению начальника Следственного отдела ГПУ Самсонова, были арестованы адвокаты Жданов, Муравьев и Тагер. С Муравьева и Тагера тут же взяли письменное обязательство о прибытии к восьмому декабря в Казань, куда они ссылались на три года. Адвокат Гуревич, которого ГПУ уличило в передаче своему подзащитному стенограммы судебного заседания, был выслан в административном порядке в Нижний Новгород сроком на два года. А вот за адвоката Карякина, которого тоже забрали чекисты, успела вступиться фракция большевиков, приславшая выписку из протокола своего заседания. В протоколе содержалось ходатайство «оставить Карякина в Москве как лучшего защитника рабочих и крестьян на процессах во время царского правительства, причем фракцией одновременно с сим с Карякина взято обязательство о согласовании всех его публичных выступлений с мнением и решением фракции». И, несмотря на то, что по материалам Следственного отдела ГПУ Карякин проходил как «антисоветский деятель», это ходатайство было удовлетворено — адвоката передали на поруки трудового коллектива, а также первичной партийной организации[17].

— Стоять. Лицом к стене! Не двигаться…

Некоторое время Владимира Анатольевича заставили подождать в коридоре.

— Проходите. Присаживайтесь. — За столом в кабинете сидел молодой человек, похожий на студента. У него были умные глаза и хорошее, открытое лицо человека, добросовестно выполняющего свою работу. — Фамилия, имя, отчество?

— Жданов Владимир Анатольевич.

— Дата, год и место рождения?

— Четырнадцатое июля шестьдесят девятого года, деревня Ивицы Одоевского уезда Тульской губернии.

— Социальное происхождение?

— Из дворян. Отец — мировой посредник.

— Что это значит? — переспросил сотрудник ГПУ.

— В его обязанности входило содействие проведению крестьянской реформы. Проверка, утверждение и введение в действие Уставных грамот, рассмотрение жалоб крестьян на помещиков и разрешение споров, образование органов крестьянского общинного и волостного самоуправления…

— Понятно.

Далее последовало еще несколько непременных вопросов относительно образования, партийной принадлежности и стажа, семейного положения — здесь были упомянуты родные братья, сестры, жена Надежда Николаевна, урожденная Лебедева, и четверо детей: Наталья, Нина, Андрей, младший Григорий…

— Распишитесь! Здесь… да, и вот здесь.

— Вы позволите сначала прочитать?

— Да, конечно. Читайте, пожалуйста.

Согласно постановлению Комиссии по административным высылкам от 17 октября 1922 года, гражданин Жданов Владимир Анатольевич подлежал высылке в город Рыбинск сроком на два года.

— Имеются какие-нибудь заявления?

— Нет, — пожал плечами Жданов.

О чем-то спорить сейчас с представителем победившего пролетариата, что-то доказывать ему и чем-то возмущаться не имело ни малейшего смысла.

— У вас есть жалобы по поводу условий содержания под стражей?

Владимир Анатольевич отрицательно покачал головой:

— Нет. Тюрьма как тюрьма… бывало и похуже.

Молодой сотрудник Главного политического управления освежил перо лиловыми чернилами и сделал нужную отметку в протоколе.

— Сколько лет вы всего просидели при царском режиме?

— Вполне достаточно, чтобы иметь возможность сравнивать.

Сотрудник ГПУ внимательно и с интересом посмотрел на арестанта. Для своего отнюдь не юношеского возраста и нынешнего положения гражданин Жданов выглядел вполне прилично: немного седины в коротких волосах, чисто выбритое лицо, очки в дешевой металлической оправе, опрятный воротник сорочки…

Следовало признать, что очередное свое задержание и внесудебный арест Владимир Анатольевич переносил намного легче, чем большинство его теперешних товарищей по заключению — и с психологической точки зрения, и в бытовом отношении. С оперативниками, следователями и с тюремным начальством различного ранга он держался подчеркнуто вежливо, но с достоинством и без суеты, как и подобает бывалому каторжанину. Режим содержания арестованных, установленный большевиками, сам Жданов без необходимости не нарушал, помогал всем, чем мог, новичкам, оказавшимся за решеткой впервые, и даже подкармливал из своих передач тех, кто в этом нуждался.

Впрочем, некоторая нездоровая бледность все же указывала на недостаток свежего воздуха и двигательной активности в образе его жизни последних двух месяцев — но вот это как раз было вовсе не удивительно.

— Владимир Анатольевич, вы ведь не курите?

Обращение следователя по имени и отчеству не сулило арестованному ничего хорошего. Поэтому Жданов ответил на вопрос очень коротко и без подробностей:

— Бросил.

— Завидую, честное слово! Я вот тоже пытаюсь. Да все никак не получается… — неожиданно улыбнулся чекист. — Наверное, силы воли не хватает, как думаете?

Доверительный разговор был им начат вполне профессионально и грамотно. Владимиру Анатольевичу пришлось даже сделать над собой определенное усилие, чтобы не втянуться в обсуждение этой темы, которая не оставляет равнодушным никого из бывших или настоящих курильщиков:

— Не могу знать, гражданин начальник.

Но хозяин кабинета как будто вовсе и не замечал демонстративного поведения арестанта:

— Вы позволите? Все-таки я закурю. — он достал из жестяной коробки папиросу, размял ее пальцами, пару раз чиркнул колесиком зажигалки и выпустил под потолок струю дыма. Потом отодвинул на край стола папку с делом: — Чаю хотите?

— Я домой хочу, гражданин начальник, — не стал лукавить Жданов. И выразительно посмотрел на увесистый матерчатый баул, с которым его «подняли» из общей камеры.

— Да-да, конечно.

Разработанная властями процедура административной высылки была уже всем известна и считалась довольно гуманной. Арестованному выписывали сопроводительные документы, после чего отпускали домой, к жене и детям, предоставляя какое-то время на сборы, прощание с родственниками и друзьями, а также на улаживание разного рода необходимых формальностей.

— Владимир Анатольевич, у вас в распоряжении семь дней. Не так уж много, но вполне достаточно, чтобы прибыть на место и встать на учет в специальной комендатуре. Билеты на поезд до Рыбинска, правда, придется покупать за свои деньги — Советская Республика еще не настолько богата, чтобы оплачивать поездки по стране для врагов трудового народа.

— Послушайте, я не враг трудового народа! — сверкнул очками Жданов.

— Да неужели? — Сотрудник ГПУ откинулся на спинку стула и покачал головой: — Нам хорошо известны ваши прежние заслуги перед революцией. Но ведь теперь вы служите ее классовым, непримиримым врагам. Именно вы помогаете им уйти от карающего меча пролетарского правосудия! Именно вы, а не кто-то другой, используете в своих интересах любую ошибку, любую недоработку сотрудников нашего следствия и прокуроров… Вы пытаетесь защищать врагов мирового пролетариата при помощи разнообразных адвокатских уловок, при помощи буржуазного красноречия и политической демагогии! Разве это не значит, что и сами вы стали врагом революции? — не дожидаясь ответа, чекист посмотрел на часы, украшавшие кабинет еще со времен императора Николая II, и пододвинул к себе стопку с бланками пропусков. Окунул перо в чернильницу-непроливайку, поставил часы, минуты, и расписался. — Вы свободны, гражданин. Можете идти.

— Спасибо.

Владимир Анатольевич чуть замешкался, прежде чем протянуть руку за своими вещами, и это не укрылось от внимательного взгляда собеседника.

— Мне только хотелось бы задать вам один вопрос. Не для протокола.

— Спрашивайте, — неожиданно для самого себя кивнул Жданов.

— Почему? Почему это произошло? Почему вы, заслуженный революционер, социал-демократ, политический каторжанин и узник царизма — почему вы теперь оказались не с нами, а с ними?

Вообще-то еще с вологодской ссылки Владимир Жданов избегал, сколько это было возможно, задушевных бесед с представителями тюремных властей. Но на этот раз он решил изменить своим правилам:

— Видите ли, молодой человек… Я всю жизнь был защитником. Адвокатом, присяжным поверенным, членом коллегии правозаступников — в сущности тут название не так важно. Значительно важнее то, что, с моей точки зрения, защитник по уголовным делам — это несколько больше, чем просто профессия. Это некий особенный взгляд на людей, на события, на причины и следствия…

Хозяин кабинета не прерывал его, и Владимир Анатольевич продолжил:

— При исполнении обязанностей перед клиентом, который доверил ему свою судьбу, адвокат знает только одного человека в целом мире — этого клиента. И никого другого! Помогать своему подзащитному всеми доступными средствами, охранять его, не стесняясь возможными последствиями для всякого другого лица — в том числе, и для пострадавшего, и для самого себя, — именно в этом и есть высший долг адвоката. Адвокат не может и не должен отступать перед тревогой, страданиями, мучениями, гибелью, которые может принести другим. Отделяя даже свой долг перед высокими идеалами, перед товарищами по партии, от своего профессионального долга, адвокат просто обязан идти вперед — даже если, на его несчастье, судьба поставит интересы подзащитного в противоречие с благом всего человечества.

Сотрудник ГПУ приподнял брови:

— Цель, по-вашему, оправдывает средства?

— Нет. Но цель всегда определяет избранные средства. Поверьте мне, в адвокатском деле нет каких-либо чрезвычайных трудностей. Оно не требует гениальных способностей — нужно только иметь мозги немножко выше среднего уровня и привычку добросовестно выполнять свою работу! — Владимир Анатольевич указательным пальцем поправил очки: — Допустим, что ваш клиент занимает высокое положение в обществе. Он вполне может быть даже членом царствующей фамилии или, например, народным комиссаром — ваше дело не станет значительнее от этого, и обязательства ваши тут также не станут важнее. Область адвокатской деятельности есть высшая отрасль человеческой деятельности вообще, понимаете? Независимо от того, выступает ли адвокат в защиту требований отдельного лица или прав целой нации! Значение его труда не меняется и в зависимости от того, служит ли он богатому или бедному человеку. Вы можете перейти от одного клиента к другому; перейти от представительства интересов главы монархической организации, который готовит вооруженный переворот, к защите простого рабочего или крестьянина, укравшего на базаре отрез на пальто, — это никак не должно отражаться на отношении вашем к работе. Вы можете быть поверенным того и другого подзащитного перед законом и судом — однако первый не прибавит блеска вашему призванию, а второй ничего не отнимет от него.

— Слова, слова! Красивые слова. Неужели вы все это сами придумали?

— Нет, конечно. Один адвокат, англичанин… он умер уже больше века назад.

— И вы действительно рассуждаете так же, как он?

— Во всяком случае, именно таким образом я всегда поступаю, — неожиданно сухо ответил на вопрос собеседника Владимир Анатольевич. — И поэтому, между прочим, имею сейчас удовольствие беседовать с вами в ожидании высылки, без обвинения, следствия и суда.

— Вас это не устраивает, гражданин Жданов? Но ведь вы не можете не понимать, что позиция ваша — опасная для молодой Советской власти, классово вредная и совершенно негодная в текущем политическом моменте. Посмотрите, что делается вокруг, в буржуазной Европе… — Молодой чекист даже приподнялся со стула, чтобы очертить в воздухе воображаемую карту мира: — Германские милитаристы расстреливают на улицах голодных рабочих! По приговору эстонского военно-полевого суда убит товарищ Виктор Кингисепп, а на Дальнем Востоке все еще зверствуют недобитые белые банды. Государство рабочих и крестьян только-только поднимается на ноги, мы почти уже справились с голодом и с разрухой…

— Все равно, вряд ли следует подменять правосудие классовой целесообразностью.

— Не мы первые начали это делать! Припоминаете хотя бы рейды Палмера?

Фамилия генерального прокурора Североамериканских Соединенных Штатов Александра Митчелла Палмера была, конечно же, известна адвокату Жданову. Этот яростный борец с левыми политическими группировками, который сам дважды становился объектом террористических атак, организовал не так давно в своей стране целую серию погромных рейдов против известных радикалов, используя принятые Конгрессом законы о шпионаже и о подстрекательстве к мятежу. В результате видный анархист Луиджи Галлеани и восемь его сподвижников были во внесудебном порядке депортированы из страны. После этого агенты прокурора Палмера провели в офисах профсоюзов, коммунистических и социалистических организаций еще несколько внезапных обысков и арестов, на которые не было получено судебных ордеров. Еще какое-то время спустя полиция арестовала двести пятьдесят человек, включая известных радикальных активистов Эмму Голдман и Александра Беркмана. Их посадили на пароход «Бьюфорд» и отправили в Советскую Россию. Всего за пару лет жертвами так называемых «рейдов Палмера» стали примерно десять тысяч неблагонадежных граждан САСШ и иностранцев — в основном, это были члены союза «Индустриальные рабочие мира»…

— Ладно, ладно, оставим политику… — не дождавшись ответа, собеседник Владимира Анатольевича потянулся за следующей папиросой. — Я вот слышал, у вас в Петрограде, перед самым арестом, карманники часы срезали. Было дело?

— Да, было, — подтвердил с удивлением Жданов. — Неужели нашлись?

— Нет, не нашлись, — разочаровал его сотрудник ГПУ. — Дорогие часы, наверное? Золотые? Швейцарские?

— Да, швейцарские. Старой работы. Они достались мне давным-давно в наследство и были дороги как память об отце.

— А представьте себе, Владимир Анатольевич, что поймаем мы вашего вора-карманника. И отправим его за решетку. Но какой-нибудь дорогой адвокат-крючкотвор вроде вас возьмется интересы этого самого вора защищать со всей, так сказать, добросовестностью и талантом… и запутает суд, и добьется того, что преступника оправдают! Вам-то как, не обидно ли будет? Скажите, пожалуйста?

Жданов мог бы не отвечать, но, помедлив какое-то время, все же сказал:

— Да, конечно, обидно. По-человечески.

— Но при этом, вы завтра же, если представится случай, дадите согласие защищать на суде абсолютно такого же вора?

— Это мой профессиональный долг.

— Долг по отношению к убийцам, к вооруженным бандитам, к налетчикам?

— По отношению к обществу.

Хозяин кабинета пару раз энергично помахал перед собственным носом ладонью, чтобы разогнать густой табачный дым:

— Нет, простите великодушно, но я все-таки не понимаю! Не понимаю, как может порядочный человек защищать интересы того, о ком сам-то он с достоверностью знает, когда и кого тот ограбил, убил, изнасиловал?

— Видите ли, гражданин начальник, — бывший присяжный поверенный Жданов снял очки и устало потер переносицу, — что бы я вам сейчас ни сказал, вы меня все равно не поймете. Вы меня даже скорее всего не услышите. Только, может быть, спустя годы или даже десятилетия, если мы повстречаемся при иных обстоятельствах… — Владимир Анатольевич повертел в руке пропуск: — Вы не возражаете, если я пойду? А то жена еще, наверное, не знает ничего. Волнуется…